Печать папоротника Том-1 Страж

ПРОЛОГ

182 полных Круга и 28 дней до предстоящих событий. (*1 круг равен 1 земному году)

Распид на мгновение замер перед распахнутыми дверями центрального дворца. Он пониже натянул на лоб чёрный капюшон и с неохотой переступил порог.

Просторный зал, залитый серебряным светом, отозвался движением: трое стражников, стоявших поодаль, одновременно обернулись в его сторону.

Глаза Распида были закрыты, а нижнюю часть лица скрывал плотный чёрный платок — но это не мешало ему чувствовать присутствие живых. Он улавливал, как под массивными кирасами гвардейцев испаряется солёная влага, как воздух с тихим свистом наполняет их лёгкие и вырывается наружу. Перестук сердец о рёбра бил в его сознании далёкими барабанами. Горячий ток крови по жилам ложился низким, вибрирующим гулом. Но сильнее всего в висках зудел рой чужих мыслей — навязчивый шум, набитый суетным человеческим сором, который Распид находил недостойным своего внимания.

Он дёрнулся вперёд, намереваясь пройти в тронный зал. Каблук грубо царапнул мрамор. Гвардейцы тут же перекрыли ему путь.

— Кто таков? — голос капитана был ровным, лишённым эмоций. — Или ты из тех безумцев, что путают дворцовые двери с рыночной площадью?

— Мор его дери, как он вообще пробрался сюда? — бросил другой гвардеец, брезгливо фыркнув.

Для них он был очередным оборванцем, каким-то чудом проскользнувшим мимо внешней охраны. Они смотрели на него и видели лишь рваную ткань. Смертные были милосердно слепы — природа лишила их чувств, чтобы они не сходили с ума от ужаса каждый раз, когда рядом проходит кто-то вроде него.

«Глупцы», — отрешенно подумал Распид.

Не проронив ни слова и не открывая глаз, он шагнул вперед, но холодное острие клинка ощутимо уперлось ему в живот, заставив остановиться.

На миг Распидом овладело неистовое желание повторить ту резню, что он устроил здесь пять дней назад. Его пальцы сжали эфес меча под рваным балахоном. Он уже представил, как одним выверенным взмахом сносит голову капитану, а затем вырезает остальных.

Но в тот момент, когда сталь должна была покинуть ножны, сквозь плотную ткань, закрывающую нос, пробился едва уловимый, знакомый аромат — нежный запах горной тлянки, цветка из его родных земель.

Свободной рукой Распид потянул за край платка и медленно стянул его, открывая лицо. Он широко распахнул глаза, всё ещё не веря собственному чутью.

Капитан судорожно втянул воздух, увидев, кто на самом деле скрывался под личиной бродяги. В этот миг вся гвардейская спесь мгновенно испарилась. Уверенность покинула воина, а кончик лезвия, всё ещё прижатый к животу, жалко задрожал.

— Хо... Холоднокровный? — едва слышно выдохнул офицер, бледнея на глазах.

Распид не удостоил его ответом — к чему подтверждать очевидное? Вместо слов он перехватил лезвие, переливающееся фиолетовым огнём, повернул корпус — и рывком дернул оружие на себя вместе с владельцем.

Капитан не удержал эфес, и ятаган остался в руке Распида. Необычно горячая сталь с легкостью вспорола кожу перчатки и вгрызлась в ладонь. Он ощутил, как на мрамор скатилось несколько капель его густой крови — синей, точно чернила. Но ни рана, ни короткая вспышка боли не заботили Распида. Он стальной хваткой вцепился в нагрудник капитана и вздернул его, с силой прижав к стене.

Гвардеец был на две головы ниже Распида и теперь казался ему лишь жалким, дрожащим насекомым.

Двое гвардейцев тут же рванулись вперед, но капитан, превозмогая сковавший его страх, вскинул руку.

— Назад! — хрипло выдохнул он, не сводя глаз с Распида. — Это... это Красный Страж Его Величества.

Стоило офицеру выдохнуть звание, как гвардейцы мгновенно замерли. В их мыслях ярость тут же сменилась оцепенелым ужасом.

Капитан, чьи ноги едва касались пола, низко склонил голову. Остальные стражники побросали оружие и рухнули на одно колено.

— Просим прощения, господин... — голос офицера дрожал. — Мы не знали... не были предупреждены о вашем визите.

Распид перевёл взгляд на ятаган в своей руке. Клинок, наделенный Волей, неистово вибрировал и горел фиолетовым огнем, подражая его ауре. Страж небрежно отбросил оружие. Меч с оглушительным лязгом ударился о стену и, крутясь, отлетел на мрамор, наполнив переход долгим, затихающим звоном. Освободившейся рукой Распид рванул с пояса капитана расшитый тканевый кисет и поднес к лицу.

Он до хруста сжал мешочек в кулаке, заставляя сухие соцветия отдать последний дух, и жадно втянул воздух. Запах горной тлянки — густой, дурманящий, с отчетливой нотой горького меда и терпкой ночной прохлады — ударил в ноздри, разливаясь по телу жаром.

Распид едва заметно качнулся, упиваясь этим ароматом, словно зверь, нашедший долгожданный покой. Но за тяжелым благоуханием он обнаружил другой, едва уловимый след: почти неразличимый запах человеческой кожи.

Этот шлейф чужого тепла пронзил сознание и одним рывком вернул Распида в почти забытое детство. Запах принадлежал единственному человеку, который семьдесят один Круг назад увидел в нем нечто большее, чем просто монстра. (*71 год назад)

— Вы можете забрать это себе... — голос капитана ворвался в сознание, окончательно рассеивая дурман. — Берите что угодно, господин, только не ешьте нас!

Офицер впился в Распида расширенными глазами. В их влажном блеске, точно в зеркале, он увидел собственное отражение: лицо, лишённое красок жизни, и пылающий алый взгляд с хищными вертикальными зрачками. Облик идеального убийцы, застывшего перед жертвой.

— Твой дед ещё... жив? — спросил Распид чуть слышно. Он едва шевелил губами, стараясь не открывать рта, чтобы лишний раз не пугать смертного видом своих зубов.

Но слов не потребовалось. В дрогнувшем взгляде офицера и в его оборвавшейся, полной боли мысли Страж уже прочитал ответ: «Нет».

— Значит, не успел…

Распид разжал пальцы, позволяя офицеру наконец глотнуть воздуха. Небрежным, почти брезгливым жестом он шлепнул кисетом по нагруднику кирасы — и пока смертный судорожно перехватывал благовония, натянул на лицо чёрный платок.

Он сомкнул веки, и зримый мир вновь перестал существовать, распадаясь на привычный поток запахов и вибраций.

Гвардейцы, что мгновение назад бряцали сталью, теперь в немом ужасе расступались, вжимаясь спинами в стену. Они сторонились Стража, как живого воплощения моровой язвы, боясь даже невзначай задеть ветхий, рваный балахон.

Распид вышел в длинный парадный пролет, ведущий к тронному залу. Здесь всё было пропитано напускным величием: стены тонули в алых драпировках, а с потолка свисали грузные стяги с изображением белой лилии — знаком клана Вульфхарт. Но это великолепие было лишь ширмой. Камень стен всё ещё хранил рваные шрамы от его недавнего визита — глубокие рубцы, оставленные клинком. Слуги так и не успели ни сгладить их, ни скрыть.

Он кожей ощущал память того дня. Казалось, пол снова сделался скользким от крови. Распид чуял ту жгучую смесь — чернильно-синюю кровь сородичей и ярко-алую человеческую. В тот день он разил каждого, не разбирая ни чинов, ни имен, выкашивая любого, кто имел несчастье оказаться на его пути.

Пока одна его рука сеяла смерть, другая до белых костяшек сжимала горловину холщового мешка. В нем покоилась голова единственного существа, которого он мог назвать другом. Жизнь, которую Распиду пришлось оборвать собственноручно по приказу Верховного хранителя.

На середине пути Распид остановился и снова распахнул глаза. Зрелище заставило его замереть: по обе стороны пролета, точно безмолвный караул, выстроились фигуры, скрытые под тяжелой красной тканью. Ровно сто изваяний — по пятьдесят у каждой стены — возвышались на своих постаментах, будто призрачные стражи, застывшие в вечном ожидании.

Распид осторожно двинулся вперед, осматривая каждого, пока не остановился у самого широкого постамента в ряду. Под плотной материей отчетливо угадывались контуры расправленных драконьих крыльев.

Он медленно поднял руку, и кожа перчатки замерла в волоске от алой ткани.

— Так вот что Ардни с вами сделал… — едва слышно проронил Распид, ещё раз окинул взглядом бесконечную шеренгу фигур.

Он коснулся камня там, где угадывался изгиб ноги Радхара. Зловещее мастерство: обратить плоть павших воинов в мрамор, превратив их в вечных пленников, обязанных пробудиться по первому зову хозяина.

Оставив позади шеренгу изваяний, Распид вошёл в тронный зал. Дойдя до середины, он до боли стиснул клыки и опустился на колени, низко склонив голову.

Он намеренно не размыкал век. Распид не желал видеть ни алых тяжелых знамен, ни холодного сияния белого мрамора — всё здесь казалось оскверненным — в том числе и существо, что восседало на троне перед ним.

Но чувства предательски работали на пределе. В полумраке зала он отчетливо слышал каждое движение и чуял исходящий от трона резкий запах псины. Свечи выжигали воздух, наполняя зал гарью и воском. Гладкий мрамор и тяжелые портьеры концентрировали шорохи, превращая далекое дыхание Хранителя в рокочущее эхо.

К горлу подступала ядовитая злость — Распида выворачивало от необходимости вдыхать этот звериный дух и склоняться перед тем, кто теперь был его хозяином.

— Рад, что ты пришел сам, — произнес Хранитель, и лязг его доспехов слился с коротким, повелительным жестом в сторону служанки.

Та кивнула и, метнув в сторону Стража взгляд, полный ядовитого презрения, поспешно покинула зал. Распид кожей впитывал её ненависть — знакомое, липкое зловоние, которое смертные неизменно источают рядом с его видом.

С каким хищным упоением он бы вырвал ей сердце прямо здесь на глазах у Хранителя, но невидимые нити держали крепче оков. Распиду оставалось лишь позорно склониться к полу, почти касаясь лбом камня.

Вскоре ровный треск свечей разрезал дробный перестук каблуков. Чуткий слух мгновенно вычленил в звуке три отдельных, торопливых ритма.

Служанки приблизились почти вплотную. Распид чувствовал исходящий от них живой жар, слышал их сбивчивое дыхание и шорох многослойной ткани платьев. Совсем рядом с ним они опустили на мрамор мягкие подушки и, отвесив безмолвный поклон Хранителю, скрылись так же стремительно, как и появились. В воздухе остался лишь легкий цветочный шлейф, который тут же был безжалостно задушен запахом горячего воска и навязчивым волчьим духом Ардни.

— Я приготовил награду за твои труды, — Хранитель произнес это с той безразличной снисходительностью, с какой хозяин обращается к гончему псу, вернувшемуся с удачной охоты. — Открывай.

«Труды»… — оскалился Распид.

Под этим коротким словом Хранитель подразумевал кровавую бойню и полное истребление клана Дессанини. Мерзкий приказ, превративший его в палача, теперь обернулся наградой.

Он медленно протянул руку, стягивая ткань. Но стоило пальцам замереть над подушкой, как Распид ощутил исходящую от неё колоссальную, почти первобытную мощь. Не веря собственному чутью, он забыл о недавнем обещании и изумленно распахнул глаза.

На алой подушке покоился камень их мира — крупный черный кристалл овальной формы. Его грани были темными и непроницаемыми, но в глубине мерцало холодное лазурное свечение. Камень был до краев переполнен свободной энергией; казалось, он едва сдерживает рвущуюся наружу Ра.

В тот же миг Ардни поднялся с трона. Гулкий лязг доспехов эхом прокатился под сводами, когда он начал спускаться с высокого пьедестала, с которого привык взирать на своих подданных.

Звон пластин становился всё отчетливее, пока Хранитель мерным шагом не сократил расстояние между ними.

Страж не поднимал головы и видел лишь массивные сапоги Хранителя: начищенная до зеркального блеска кожа с коваными носами, которые замерли в шаге от подушек.

— Не боитесь, что я уничтожу ваш любимый мир? — Распид вскинул голову, дерзко встречая взгляд Хранителя. Но вместо глаз увидел лишь пустые провалы волчьего черепа.

Перед ним возвышалось существо почти одного с ним двухметрового роста. Его статную фигуру облекали золотые доспехи, а за спиной тяжелыми складками ниспадал алый плащ. Но самым отвратительным был шлем: голову Хранителя венчала морда волка. Оскаленная пасть зверя служила своего рода забралом, в глубине которого виднелись лишь губы правителя. Ни глаз, ни лица — только мертвый, застывший оскал, из-под которого лился вкрадчивый голос.

— Нет, — безразлично ответил Ардни. — На тебе Линейная печать. Ты — лишь продолжение моей Воли — безвольный меч. Чего мне опасаться?

Он небрежно присел на корточки, подхватил бесценный кристалл латной перчаткой и, покрутив его в пальцах, точно дешевую безделушку, подбросил высоко вверх. Хранитель выпрямился и замер, наблюдая, как чёрный камень чертит в воздухе дугу, и не сделал ни единого движения, чтобы поймать его обратно.

В ту же секунду тело Распида пронзила огненная вспышка боли. Линейная печать вгрызлась в плоть, скручивая мышцы в яростной судороге и вышвыривая его с колен в резком, ломаном рывке вперед. Это было движение марионетки, которую с силой дернули за невидимые нити: он перехватил камень в считаных мгновениях от пола, всем телом распластавшись на мраморе.

— Вы призвали меня, чтобы издеваться? — прорычал Распид.

Превозмогая остаточный жар Печати, он с силой оттолкнулся от мрамора и медленно поднялся во весь свой внушительный рост. Одним движением он сорвал с лица платок, обнажая мертвенно-бледное лицо и хищный оскал, за которым блеснули острые клыки. Огненное жжение в татуировках постепенно сходило на нет, и Распид заставил скованные мышцы расслабиться, хотя внутри всё клокотало от унижения. Он и сам бы поймал этот камень — слишком многим на этой земле он дорожил, чтобы позволить миру сгинуть из-за чужой прихоти.

— Ты — моё оружие, — вкрадчиво напомнил Ардни, делая шаг навстречу. В его голосе зазвенело неприкрытое превосходство. — А оружие обязано подчиняться.

Он бесцеремонно ткнул его латным пальцем в грудь.

— Не важно, сколькими артефактами ты ещё завладеешь, — Ардни повернул волчьи глазницы в сторону меча Мора, скрытого под складками балахона Распида. — До тех пор, пока я знаю, как тобой управлять, их мощь не имеет значения. Оружие — ничто без руки воина. Открывай второй подарок, — добавил он, мотнув головой.

Распид шумно выдохнул, пытаясь усмирить клокочущую в груди ярость. Он заставил себя сделать шаг в сторону и вновь приблизился к подушкам.

Опустившись на одно колено, Распид коснулся пальцами края струящегося шелка. Но ещё до того, как ткань соскользнула вниз, его чувства вынесли беспощадный приговор. Он узнал этот запах — сухой, костяной, пропитанный тяжелой древней силой, которая когда-то пульсировала жизнью и теплом. Запах Радхара.

Одним рывком Распид сорвал платок и оцепенел. Под тканью лежал венец, от которого веяло мрачным, расчетливым глумлением: золотая диадема, в которую Ардни приказал вплавить мощные винтовые рога багряного цвета. Это было всё, что осталось от его друга — того, чью голову Распид собственноручно отсек по воле стоящего рядом монстра.

Он заставил свою дрожащую от злости руку коснуться артефакта. Это было безумное сочетание: изящная золотая чеканка, в виде перепончатых крыльев, россыпь рубинов и изумрудов, спорящих в блеске с бриллиантами, — и грубая мощь драконьих рогов. В самом центре диадемы чернело пустое гнездо — точно слепая глазница.

Всматриваясь в эту пустоту, Распид вновь ощутил на пальцах липкую, горячую кровь друга и услышал яростный скрежет металла. Тогда, после убийства Радхара, он собственноручно вырвал из диадемы рубин — сердце «Земли драконов».

Среди дымящихся руин он решился на неслыханную дерзость: спрятал камень, оставив его себе. Распид солгал Хранителю, будто великий артефакт, способный сотрясти основы мироздания, был навсегда уничтожен в хаосе битвы. Эта ложь стала его единственной победой над Ардни, хотя и ввергла того в неописуемое бешенство.

И всё же, даже изуродованное и лишенное своего сердца, эта диадема по-прежнему хранила пугающее величие, которому не было равных.

Пальцы Распида до боли впились в багряную кость рогов. И его захлестнула новая волна ярости — черная, маслянистая, она заполнила сознание, вытесняя остатки рассудка. Он представил, как в один прыжок преодолевает разделяющее их расстояние и коротким, выверенным движением вгоняет сталь в единственную щель между золотыми пластинами — прямо в горловину доспеха, с влажным хрустом разрывая плоть и кости Хранителя.

Но рывок оборвался, не успев начаться.

Линейная печать на его теле отозвалась ослепляющей вспышкой боли. Иссиня-черные полосы татуировок ядовито вспыхнули желтым — этот свет был настолько мощным, что отчетливо проступил сквозь слои плотной одежды, очерчивая его застывшую фигуру в полумраке зала.

Властная Воля Хранителя ледяными тисками сковала суставы. Кости внутри скрипели под невидимым гнетом, а татуировки на коже мелко вибрировали, выжигая его изнутри.

Распид издал низкий, едва слышный стон. Этот звук, больше похожий на сдавленный хрип, вырвался сквозь плотно сжатые зубы.

— Зачем… зачем вы отдаете их мне? — прохрипел он.

В его широко распахнутых алых глазах всё ещё полыхал непокоренный пожар, где плавилось бессилие и жгучая ненависть к тому, кто стоял напротив.

— Успокоился? — буднично спросил Хранитель.

Он повернулся к Распиду волчьим оскалом и принялся неспешно расхаживать вокруг, любуясь делом своих рук.

Распид чувствовал, как под кожей мелко и часто дрожит каждая мышца — тело отчаянно и тщетно пыталось разорвать путы Линейной печати, но её Воля была абсолютной. Он не мог напасть на Ардни ни при каких обстоятельствах.

— Мне не нужна эта безделушка, — бросил Хранитель, брезгливо кивнув на подушки. — Что бы я ни делал, мне не удалось приручить силу драконов. Я ведь теплокровный…

Ардни остановился и тяжело вздохнул, сложив руки на груди. Золоченые пластины глухо и тяжело лязгнули.

— Она не подчиняется мне, и теперь понятно почему. Согласно их писаниям, мощь Десанини переходит либо сыну, либо убийце. В тот день ты лишил их главу жизни — и артефакт выбрал тебя.

Хранитель небрежно вскинул руками, словно избавлялся от чего-то по-настоящему грязного.

— Знай я об этом раньше, я бы заставил тебя притащить Радхара сюда живым и лично прикончил бы его.

Оскаленная волчья морда на голове Ардни медленно склонилась к изувеченному венцу. Из темноты звериного зева донесся короткий, полный досады смешок. — Но теперь уже ничего не поделаешь.

— Книга Драконов написана их собственной кровью, — прохрипел Распид. Каждое слово давалось ему с мучительным трудом, буквально продираясь сквозь онемевшее горло. — Никто не в силах прочесть её, кроме самих Дессанини. Откуда вам знать правду?! Даже мы, Аспиды, ту же лишимся глаз, если посмеем взглянуть на её строки!

— Ах да, я же тебе не сказал… — Ардни качнул волчьей головой. В его голосе зазвучала открытая издевка. — В конце Книги есть пара страниц, которые не выжгут глаза даже смертному. А впрочем... — он сделал паузу. — Ты же у нас бессмертный. Если ослепнешь — отрастишь себе новые глаза, верно?

Хранитель выждал паузу, явно наслаждаясь тем, как бессильный гнев Распида тщетно бьется о невидимые преграды.

— А теперь — третий подарок… — коротко хмыкнул Ардни. — Ты сегодня на редкость агрессивен. Я трачу слишком много Ра, удерживая тебя на месте, и мне это порядком надоело.

Хранитель сделал едва заметный, властный жест рукой. Линейная печать тут же отозвалась резким, болезненным импульсом: она рванула Распида, заставляя его руку, непослушную и одеревеневшую, саму потянуться вперед.

Стоило ему коснуться шёлка, как раскаленные путы Печати начали стремительно остывать. Жгучая тяжесть в мышцах уходила вместе с угасающим жёлтым свечением татуировок.

Распид сорвал ткань и замер в негодовании. На алой подушечке лежала обыкновенная роза — хрупкая и нелепая. На её лепестках, точно роса, поблескивала свежая кровь. Сладкий, металлический аромат не оставлял сомнений: кровь была человеческой и принадлежала женщине. Этот запах, живой и теплый, казался пронзительно чужеродным в удушливом мареве воска, гари и пыльного запаха шерсти.

— И зачем мне это? — хмуро выдавил Распид, не сводя взгляда с окровавленного цветка. — Решили прикормить меня человечиной? Вы ведь знаете: я не ем их плоть и презираю само их племя.

Ардни ничего не ответил. Он лениво развернулся и медленно двинулся обратно к тронному пьедесталу. В неровном свете тысяч свечей его массивная фигура в литом золоте казалась монументальной и зловещей. Блики пламени плясали на доспехах, а плотный алый плащ с рисунком белой лилии волочился по мрамору, точно свежий кровавый след.

Остановившись у самых ступеней, Хранитель бросил через плечо:

— Эта женщина — ключ к тайне твоего происхождения. И к секрету твоего бессмертия.

Распид коротко и зло усмехнулся, приняв слова Ардни за очередную извращенную шутку. Он молча наблюдал, как массивная золотая фигура мерно преодолевает подъем. Ровно десять широких каменных ступеней, устланных ковром — с каждым шагом Хранитель возвышался над залом, превращаясь в недосягаемую и величественную глыбу.

— Откуда человеку знать подобное? — голос Распида вибрировал от искреннего оскорбления. — Или вы смеете намекать, что я — один из этих жалких созданий? Кто мои родители — мне неизвестно, но я — Аспид. Это очевидно любому, стоит лишь взглянуть на меня!

Вертикальные зрачки в алых глазах сузились до тонких щелей на его бледном лице.

— То, что ты Аспид — очевидно, — хмыкнул Ардни, шагая к трону. — Но на этой смертной лежит такая же печать, как и на тебе. Правда, она кажется сломана… Я смог убить её, и это было слишком легко.

— Я не собираюсь возиться с человеческим отродьем, — Распид брезгливо поморщился, отодвигая от себя подушечку с окровавленной розой.

— Тогда выбрось цветок. Выбрось — и больше никогда не получишь шанса разгадать эту тайну. Мне так даже лучше.

Ардни равнодушно взмахнул руками и опустился на престол — колоссальный монолит из литого золота, покрытый вязью наречий и узорами. По обе стороны от сиденья застыли две рослые фигуры золотых волков, чьи морды были искажены вечным, яростным оскалом.

Хранитель вальяжно откинулся на спинку, и золото престола приняло вес его лат с низким, торжественным гулом.

— Я бы и вовсе скрыл от тебя эту находку, но Лизард настоял. Он уверял меня, что у тебя всё равно нет шансов разгадать секрет печати. И я ему верю. Ведь ты нужен ему не меньше, чем мне. Он, пожалуй, даже более моего желает, чтобы ты навсегда остался бессмертным.

При упоминании своего великого визиря Ардни глухо и коротко рассмеялся. Этот звук, лишённый всякого веселья, неприятно резанул по ушам Распида. Он почувствовал, как по хребту пробежал неприятный холодок.

Если за этой игрой стоял Лизард — мастер интриг и самый опасный ум Вселенной, — значит, каждое слово Ардни было наживкой в капкане, который захлопнулся уже давно.

— Я бы не стал доверять Лизарду, — процедил Распид, аккуратно подняв цветок.

Он медленно покрутил хрупкий стебель в пальцах, тщетно пытаясь уловить скрытый ритм мыслей визиря. Чего добивался этот демон? Какую сеть он плел на этот раз? Распид вглядывался в кровавые капли на лепестках, но истина ускользала, оставляя лишь горький привкус неопределенности. Почти брезгливо вернув розу на подушку, он тяжелым взглядом обвел все три подношения.

Диадема с рогами его покойного друга, кристалл первобытной мощи и окровавленная роза. К чему все эти подачки? Ради того, чтобы сделать его самым опасным оружием во Вселенной?

«Смешно...» — отрешённо подумал Распид.

Он медленно поднялся с колен, выпрямился и перевёл гнетущий взгляд на Хранителя.

— Скажите. Зачем всё это? — голос Распида звучал твёрдо, отражаясь от сводчатого потолка. — Я убил Радхара. Я возвел вас на престол Вселенной. Ваша власть абсолютна. Так что ещё вам нужно? Зачем вам оружие такой сокрушительной мощи?

Распид сделал небрежный шаг в сторону трона, и в его голосе прорезалась опасная, вызывающая нотка:

— Вы хоть представляете, какой властью наделяете меня? И уверены ли вы... что сумеете меня контролировать?

— Мне нужно, чтобы ты нашел и убил Мора, — голос Ардни прозвучал глухо и весомо, гася на корню любую попытку дерзости.

Распид рассмеялся звонко и пугающе искренне.

— Вы всё-таки верите, что он существует? — выдохнул он, качая головой. — Радхар уничтожил его целую вечность назад. А вы моими руками убили самого Радхара, — горько добавил он. — Хранитель, вы охотитесь за призраком. За тенью в пустом коридоре.

— Я знаю, что он жив, — Ардни медленно подался вперед. Его пальцы с силой впились в резные гривы волков на подлокотниках трона. — Поэтому, как только ты обретешь полную силу, ты будешь искать Мора. Найдешь его, а затем сотрешь из самого бытия. Только тогда я стану величайшим во Вселенной, и никто больше не посмеет посягнуть на это место.

Хранитель замер, и в неровном свете свечей оскал волчьей маски показался Распиду ещё более свирепым.

— И приведи ко мне Лизарда, — презрительно добавил Ардни. — Он снова куда-то исчез… Верно, испугался каменных истуканов. А мне нужен его совет.

Слова о том, что лучшие воины клана Дессанини теперь обращены в безмолвный камень и выставлены в галерее как трофеи, полоснули Распида по живому. Горькое осознание того, что он сам приложил к этому руку, выжигало изнутри сильнее раскаленных татуировок. Но Страж пытался унять гнев, чтобы лишний раз не провоцировать Линейную печать.

Сдержанно поклонившись, он собрал с подушечек свои «дары» и быстрым размашистым шагом покинул тронный зал.

Теперь его путь лежал прочь из этих душных палат — домой, в Третью северную зону. Туда, где среди вечного холода, на самом краю головокружительного обрыва, высился его замок.

Распид ненавидел холод: от него синяя кровь становилась густой и ленивой, а на прогрев уходило слишком много Ра. Но сейчас он жаждал мороза. Он хотел, чтобы лёд вытравил из легких смрад центрального дворца, а пронизывающий ветер затушил пожар, бушующий в груди.

Он надел рогатую корону прямо поверх ветхого капюшона, а мерцающий кристалл спрятал в потайную складку балахона. В руках осталась лишь роза. Распид шёл и задумчиво вертел её в пальцах; тонкий аромат лепестков мешался с соблазнительной, металлической сладостью свежей крови.

Минуя ряды затянутых тканью изваяний, он снова замедлил шаг. Радхар пожертвовал собой, чтобы наделить его свирепой мощью драконов, но теперь всё казалось напрасным.

— Я так и остался пешкой в чужих руках, — едва слышно проронил он, и этот шепот бесследно утонул в холодном безмолвии дворцового перехода.

ПРОЛОГ 2

В трактире «Старое корыто» было не продохнуть от запаха табака и пролитого эля. Скрипач в углу терзал струны, выжимая из них бодрую плясовую, а гул голосов перекрывал треск камина. Орнис, Лейман и Бай пили так, будто судьба уже вычеркнула их из завтрашнего дня.

— Слышь, командир, — Бай с трудом ворочал языком, прижимаясь щекой к щербатому краю стола, — ты там что-то бубнил… про того жуткого Стража, которого мы встретили во дворце. И про предка своего…

Лейман потянулся к кружке, но его пальцы, привыкшие к тяжести стали, вдруг не послушались. Металлическая ручка звякнула о край, расплескав пену. Он быстро спрятал руку под стол, сжав кулак до боли.

Орнис, молодой парнишка, только заступивший на службу, сидел напротив Леймана и лишь вжимал голову в плечи. Весь день после встречи с чудовищем его преследовала затянувшаяся икота. И стоило Баю упомянуть о событиях утра, как парень снова громко икнул, едва не пролив пиво.

— А может… ик… и не надо? — пробормотал Орнис, прячась за кружкой. — Такие истории на ночь — только чертей к столу звать.

— Мы ведь сегодня почти сдохли, да, командир? — Бай, обычно такой шумный, теперь поднял со стола голову и уставился в одну точку. Его вечная ухмылка сползла, обнажив бледное, осунувшееся лицо. — Я когда его глаза увидел… алые, как угли… я ведь даже меч вытащить не успел. Рука будто к ножнам приросла.

— Как он прошёл мимо охраны? — прошептал Орнис, снова икнув. — Почему вырядился как слепой бродяга? Почему… ик… почему не пришёл в одежде Красного Стража? Это же почётное одеяние…

Лейман потёр шею, где под кожей всё ещё пульсировала тупая боль.

— Как прошёл? Он Высший, а они и не такое могут, — влез Бай, потирая руку под браслетом жизни. — Ему это даже носить не надо! — горько усмехнулся он, глядя на маленькие чёрные бусины. — А почему вырядился так? Да кто его знает. Наверное, искал повод нас прикончить…

— Но почему, почему не убил? — не унимался Орнис. — И что сегодня утром он хотел у тебя забрать? — он икнул и перевёл взгляд на командира. — Это же обычный мешочек с благовониями, разве нет?

Лейман долго смотрел на то, как в мутном стекле кружки отражается свет масляной лампы. Он не горел желанием ворошить старые кости, но когда Бай пообещал оплатить выпивку за всех и уже передал трактирщику бусину жизни, командир тяжело вздохнул и выпрямился.

— Я и сам знаю лишь обрывки, — начал Лейман, и его голос, обычно резкий, приобрёл хриплую, почти торжественную глубину. — Моего деда звали Аттикус пон Авитус. И эта история случилась ровно семьдесят один Круг назад. Тогда Вселенная была ещё более кровавой, чем сейчас.

Стоило Лейману заговорить о событиях во дворце, как музыка споткнулась. Скрипач, сидевший совсем рядом, опустил смычок, и вскоре над столами повисла тяжёлая тишина, какая бывает перед грозой. Слышно было лишь, как шипит эль, оседая пеной в кружках.

Лейман на мгновение замолк, собираясь с мыслями. Орнис и Бай подались вперёд, заворожённые переменой в его тоне. А хмельные гости повернули в их сторону головы, желая послушать трактирные байки.

— Отряд, в котором служил мой дед, занимался грязной работой — очищал миры от тварей из рода Аспидов. Сегодня вы видели одного из них, — горько хмыкнул Лейман, посильнее сжав кулаки под столом. Он любил травить байки, но сейчас даже хмель не мог выбить из него мандраж минувшего утра. — Мы, обычные люди, во всех мирах называем их вампирами… — шёпотом добавил он и перекрестился. — Но на самом деле они — порождение змеиных отродий…

— А говорят, в мире Ардни холоднокровных нет совсем… Может, это был мой тесть? — выкрикнул беззубый старик из угла под общий хохот. — Я давно его подозреваю. Он из меня кровь сосёт уже сорок Кругов, вот только клыки всё никак не вырастут!

— У твоего тестя вместо клыков — лишь перегар, старый ты дурень! — огрызнулся Лейман, и напряжение в воздухе немного спало. Он дождался, пока стихнет смех, и стукнул кружкой по столу. — Те существа, о которых я сейчас говорю, не чешут языками в кабаках. Они приходят тише тумана и уходят, не оставляя после себя даже кости… Так вот… В тот злополучный день моего деда отправили в самое пекло — на их землю. В мир Аспидов, где отряд, в котором он служил солдатом, должен был спасти и вывезти группу людей.

— Неужто их прямо так и отправили? Одних? — удивился Бай и отпил пива.

— Нет, конечно. С ними было ещё три Красных Стража нашего Величества. Кажется, они были из рода лис, если я не ошибаюсь… Я в родословной Высших не силён.

Командир криво усмехнулся.

— Когда их переправили в тот мир и они вступили в бой, дед быстро понял, что спасение людей для командования было лишь ширмой. На самом деле Красным Стражам поручили найти и прикончить некоего Мора, а на обычных смертных всем было наплевать — они служили приманкой… — Лейман понизил голос. — Кто этот Мор и как он выглядит — никто не знал. Но была одна зацепка… от которой у смертных воинов холодели затылки. Этот Мор был демоном с редкой фиолетовой аурой и обладал сильнейшей магией во Вселенной.

Лейман замолчал, и в трактире на мгновение стало шумно. Какой-то мужик подвинул тяжёлый стол ближе, чтобы вместе с друзьями тоже слышать рассказ. Люди стали подходить и присаживаться рядом.

— Шли дни, — продолжил Лейман, вздохнув. — Дед убивал Аспидов, не жалея ни сил, ни стали… Ему даже выдали меч — за особые заслуги. — Лейман запнулся, и его пальцы невольно сжали эфес у пояса. — Пока он не добил последнего израненного Аспида и не огляделся. Он был один — среди криков воронья, кружившего в небе, выжженной травы и трупов. Погибших людей были тысячи — целый полк. А этих тварей… не больше сотни…

Командир медленно поднял взгляд на друзей и подошедших зевак с кружками. В своём взгляде он попытался передать всю ту горечь, с какой дед рассказывал ему о битвах.

— Сильные эти твари, Мор их дери, — добавил Лейман, непроизвольно потирая шею. Под воротником всё ещё горела кожа — там, где сегодня утром его сжали стальные пальцы того красноглазого Стража. Синяки наверняка уже налились багровым.

— Качаясь от усталости и опираясь на меч, дед шёл через горы трупов. Повсюду воняло кровью и горелой плотью, пока среди этого кошмара он не увидел ребёнка. Совсем маленького, лет пяти. Худенького, с длинными белыми волосами, белой кожей и ярко-алыми глазами — отродье тех тварей. Тот самый Страж, которого мы встретили сегодня утром, — горько усмехнулся Лейман.

Кто-то поставил ему на стол новую объёмную кружку — лишь бы он продолжал говорить.

— Почему твой дед его не убил? Голову бы снёс — и всё! — искренне возмутился Орнис. От удивления он икнул так громко, что подскочил на месте. — Ик! Это же змеёныш!

— Ой, посмотрите на него! — Бай ехидно ткнул парня в бок. — Герой! Ты сегодня утром перед этим «змеёнышем» чуть в штаны не наложил, а теперь машешь кулаками после драки? Вот и снёс бы, а не стоял да дрожал.

— Я не наложил! — покраснел Орнис. — Я просто… ик! Просто… — он замолчал, уткнувшись в кружку, и трактир наполнился хохотом.

— Деду этот ребёнок приглянулся, — Лейман пожал плечами. Он тоже криво усмехнулся, хоть ему было совсем не весело вспоминать о Страже. — Знаешь, Орнис, ведь Аспиды так себя не ведут… Ты и сам его сегодня видел. Они либо убегают, если сильно ранены, либо вгрызаются в глотку. А этот ребёнок просто сидел на земле возле трупа сородича и сжимал в руках букет из вот этих цветов.

Он снял с пояса мешочек с благовониями, потянул за ниточки, раскрыл его и высыпал на ладонь высушенные мелкие голубые цветочки, показывая их присутствующим.

— Кажется, они нас сегодня спасли, — вздохнул Лейман, пряча кисет в карман.

— Дед аккуратно подкрался к ребёнку и осторожно погладил его по голове, всматриваясь в перепачканное лицо и яркие глаза. Он пытался понять — мальчик это или девочка. В этом возрасте их трудно различить: все на одно лицо, бледные, тонкие.

Лейман притих, словно сам пытался осознать странность того момента.

— Так вот, дед говорит ребёнку: «А ну, брысь домой, малявка! Не место тебе тут на смерть глазеть». А тот… знаете, что ответил? — он обвёл взглядом присутствующих, которые раскрыли рты и мотали головами. — «Нет, — говорит, — у меня дома». У деда так мурашки и побежали. Я бы и сам, честно скажу, испугался, — поёжился Лейман. — Где это видано, чтобы змеёныш не знал, где его логово? Они ведь хуже котов! Выкинь на другом конце земли — он всё равно дорогу к своим найдёт. А этот был один. Совсем один и уходить никуда не собирался.

Лейман замолчал и медленным, торжественным жестом отстегнул от пояса ножны. Тяжёлый старинный ятаган с глухим стуком лёг на щербатое дерево стола. Орнис, Бай и остальные с суеверным страхом уставились на оружие. Потёртая кожа рукояти и необычный изгиб лезвия выдавали в нём вещь древнюю и чужую.

— Меч моего деда, — гордо произнёс командир, обводя всех тяжёлым взглядом. — Именно им он убивал Аспидов все последующие годы, до самой своей смерти. Этот ятаган когда-то принадлежал одному из Красных Стражей. Он волшебный!

Бай скептически прищурился, разглядывая потемневший металл.

— И как же проявляется это твоё волшебство? Может, он сам эль наливает? Или, чего доброго, подмигивает симпатичным подавальщицам? — просмеялся Бай и протянул руку, чтобы потрогать рукоять, но Лейман резко хлопнул его по ладони.

— Не трожь, пальцы отсохнут! — рявкнул он, но тут же смягчился. — Меч показывает ауру Высших. Мы для него — простые смертные — серые тени. Но сегодня утром, когда я коснулся им Стража, он горел фиолетовым! А от его крови и вовсе задрожал.

— Фиолетовым, говоришь? — раздался голос трактирщика, который подошёл обновить эль. — Жаль. Был бы золотым — я бы тебе за него пол-трактира отвалил. А фиолетовый… это к покойникам или к большой пьянке. Второе мне нравится больше, так что за счёт заведения! — Он с грохотом поставил на стол новую порцию.

Лейман натянуто улыбнулся трактирщику, облокотившемуся на бар, отодвинул кружку и продолжил. Пить не хотелось.

— Так вот. Кое-как отдышавшись и утерев холодный пот, дед подхватил ребёнка на руки и медленно побрёл в лагерь, еле волоча ноги. И знаете, что в этом было самое жуткое? — Лейман сделал паузу, обводя слушателей мрачным взглядом. — Весь путь, пока дед брёл через лес, продираясь сквозь колючий кустарник, малыш сидел у него на руках не шелохнувшись. Не пискнул, не выдал ни единого звука. Он просто аккуратно обхватил его за шею своими тонкими ручонками и прижался щекой к плечу — доверчиво так, кротко, как самый обычный человеческий ребёнок после долгого плача. Дед чувствовал тепло его дыхания на своей коже, тяжесть маленького тела… Если бы не холодная, гладкая кожа да этот проклятый фиолетовый свет от меча, он бы и впрямь забыл, кого несёт.

— А может, это и не Аспид был вовсе? — Бай перебил его, постукивая пальцами по столу и бросая быстрые взгляды в тёмные углы зала. — Мало ли в те времена сирот по лесам бродило…

— Думаешь, мой дед змеиное отродье не признал бы? — с обидой отрезал Лейман. — Да и ты видел этого Стража сегодня. Хочешь сказать — не похож на Аспида?

Бай криво усмехнулся и неохотно кивнул:

— Похож. Хоть я их только на картинках видел… до сегодняшнего дня.

Орнис в очередной раз громко икнул, вжимаясь в стену.

— Дед думал, что нашёл достойный трофей, — продолжил Лейман, прикладываясь к кружке. — Хотел оставить ребёнка у себя, воспитать среди своих детей… Представляешь, какой бы воин вырос? Они ведь живут по триста Кругов, хвори их не берут, и раны затягиваются на глазах.

— Бр-р… — Орнис аж скукожился, инстинктивно подтягивая к себе кружку пива. — Это что же… он бы тебе вроде дядьки родного стал? Вампир на семейных праздниках?

— Он бы сожрал их всех в первую же ночь, — хмыкнул Бай. Он заметил, как у Орниса дрожат руки, и, бесцеремонно отобрав у него кружку, сделал большой глоток. — Ты глаза его видел? В них ни души! С такими «дядьками» долго не живут.

— Да помолчите! Желаниям деда не суждено было сбыться, — отрезал Лейман, обрывая спор товарищей строгим взглядом. Он не любил, когда его прерывали на самом важном. — Притащив ребёнка в казармы, дед, по глупости своей, решил похвалиться находкой.

Лейман на мгновение замолчал, крутя в пальцах кружку и расплескав пену.

— Красные Стражи, завидев сияние клинка, тут же всполошились. Подумали, что Аттикус поймал того самого Мора, за которым они охотились по всем лесам. Они попытались забрать малыша силой, но тот… — Лейман покачал головой. — Мальчишка вцепился в деда мёртвой хваткой. Маленькие пальцы сжались на старой кирасе так сильно, что даже четверо дюжих гвардейцев не смогли разорвать эту хватку. Зато, пока тянули, в клочья изорвали детскую одежонку.

Командир понизил голос, и все присутствующие невольно подались ближе.

— Тогда-то всё и выяснилось. Фиолетовую ауру давал не сам ребёнок, а татуировка на его спине. Дед говорил, это был рисунок дивной красоты и жути: цветок, вписанный в круг, а по его краю — непонятные знаки, шифры и узоры, смысла которых никто не знал, — странное какое-то наречие, даже наши Высшие разгадать не смогли. Они, осмотрев клеймо, быстро остыли. Решили, что мальчишка — обычный Аспид, просто помеченный каким-то их колдовством.

Лейман криво усмехнулся, вспоминая рассказы деда о высокомерии элиты.

— Решив, что ребёнок им больше не интересен, они позволили Аттикусу оставить его себе. Но с одним условием: он должен был немедленно убраться из лагеря на пару вёрст вниз по течению. «Когда Аспиды придут за своим, пусть они кромсают тебя, а не нас. А они придут, не сомневайся», — бросил тогда один из Красных Стражей. И чтобы деду жизнь мёдом не казалась, свой волшебный меч они отобрали назад, — Лейман взял со стола свой ятаган и слегка вытащил его из ножен, обнажая сталь. Все с любопытством посмотрели на его начищенный блеск. — Взамен те Стражи швырнули ему под ноги самый обычный солдатский клинок — зазубренный и тяжёлый.

— «Зачем покойнику такое оружие? Если всё равно станешь обедом, то и ржавой железки хватит», — смеялись они вслед. Но мой дед никого не слушал. Он молча собрал свои нехитрые пожитки, подхватил «змеёныша» и в тот же вечер ушёл из лагеря. Разбил палатку возле реки.

— Жуть какая, — громко протянула подавальщица, перебив Леймана.

Она, привычно пропустив мимо ушей сальный комментарий Бая насчёт её тяжёлых грудей, собрала пустые кружки и ушла к бару. Командир продолжил.

— Наутро дед проснулся, а мальчишки и след простыл, — он качнул головой, и в полумраке трактира глаза слушателей блеснули. — У деда внутри всё оборвалось. Он пулей — из палатки, клинок наголо, сердце в горле колотит… Огляделся и замер. Шагах в тридцати, на самом краю берега, сидела птица. Огромная, чёрная — то ли коршун-переросток, то ли орёл из древних легенд. А подле неё, прижавшись к крылу, сидел тот самый ребёнок.

Лейман сделал долгую паузу, давая слушателям представить эту картину.

— Птица деда увидела, глазами-плошками сверкнула и тут же в небо свечой ушла. А парнишку когтями прихватила, будто пушинку. Тот аж букет тлянки из рук выронил, — Лейман достал из кармана кисет и, немного сдавив его в руке, вдохнул приятный аромат. К элю примешался сладкий запах цветов.

— Что дальше-то? — зашевелились люди.

— Дед побежал за птицей, кричал, надрывая лёгкие… думал, она испугается и ребёнка отпустит. Бежал, пока не отстал. Разве по бурелому за тенью в небе угонишься? Они улетели к выжженным полям недавней битвы, а может, и дальше — в пустыни.

Дед стоял один среди тишины, пока не учуял запах. Сладковатый, тяжёлый дух гари. Посмотрел в сторону лагеря — а над лесом чёрные столбы дыма поднимаются, жирные, страшные. Вмиг он о ребёнке позабыл и помчался в лагерь!

— И что… что он там увидел? — Орнис вцепился в край стола так, что побелели костяшки. Он слушал, почти не дыша.

— Всех перебили, — Лейман махнул рукой, словно отгоняя назойливое видение.

— Кто? — выдохнул Бай, забыв про пиво. — Это Аспиды вернулись за тем ребёнком?

— Нет. Драконы…

По трактиру прошёл шепоток. Кто-то за соседним столом обернулся, испуганно крестясь.

— Это те, что в других мирах скотину в горах воруют? Крылатые ящеры?

— Нет, — Лейман тяжело посмотрел на спросившего мужика, и в этом взгляде не было и тени хмельного веселья. — Те, что носят человечьи лица, — отрезал Лейман. — Ныне павшие от руки нашего Величества. Говорят, в их жилах была не кровь, а расплавленное синее золото, — заворожённо прошептал он. — Один глоток такой крови исцеляет любого калеку и возвращает молодость. Вот только достать эту кровь можно лишь вместе с их сердцем.

— Послушайте, — Бай задумчиво поковырял в зубах. — Если у них кровь такая полезная, может, они поэтому такие злые? Представьте: каждый встречный норовит тебя укусить за задницу, чтобы подлечить ломоту в суставах или затянуть плешь на затылке. Эх, нам бы такой хоть каплю… — он криво усмехнулся и приподнял кружку, надеясь разрядить обстановку.

Но его никто не поддержал. В воздухе трактира, казалось, сгустился невидимый туман, пропитанный гарью из рассказа Леймана. Орнис сидел бледный, вжавшись в скамью, а кто-то из сидевших за соседним столом грубо толкнул Бая в плечо, призывая к тишине.

Лейман криво, невесело усмехнулся на шутку друга и продолжил:

— Дед шёл по пепелищу лагеря, едва переставляя ноги. Он искал хоть кого-то уцелевшего, хоть один живой стон среди этого безмолвия. Каждое обгоревшее тело, каждый застывший в ужасе взгляд товарища хлестали его сильнее плети. Дед ругал себя последними словами… Он был уверен, что это он притащил смерть в лагерь вместе с тем ребёнком. Он ведь тоже сначала подумал, что это Аспиды вернулись за своим… Только спустя время до него дошло, в чём он ошибся, — горько усмехнулся Лейман, судорожно водя пальцем по столу.

— Он ведь знал повадки холоднокровных — змеи никогда не оставили бы столько человеческой плоти. Они бы не дали ей гореть и гнить на земле — сожрали бы всё до последней косточки. А там… там была не охота…

Лейман глубоко вздохнул, и его голос стал почти неразличим за шумом камина.

— Но дед был так раздавлен, так ослеплён собственной виной, что не заметил, как из серого марева дыма, тише призрака, к нему кто-то подошёл со спины. Очнулся он только тогда, когда у самого его горла замерло острие тончайшей, неестественно длинной сабли. Холод металла был таким пронзительным, что дед перестал дышать. А затем за его плечом раздался голос. Чужой, резкий, на очень ломаном смертном наречии. Он приказал деду не двигаться, если тот ещё хочет увидеть закат.

Лейман пригубил пиво, чтобы смочить горло после долгого разговора, и его голос стал чище.

— Дед оказался бессилен. Да и что он мог сделать, когда из дыма и пепла, точно призраки, вынырнули остальные? Все одной породы: волосы красные, как свежая кровь, а глаза… ядовито-зелёные, сверкающие на фоне копоти. Это не были Аспиды. И кожа у них была не бледной — скорее наоборот, с лёгким золотистым загаром. Они обступили деда плотным кольцом.

— «Где Мор?» — спросил тот, кто стоял позади и держал у горла оружие.

— «А я почём знаю?» — огрызнулся дед, понимая, что терять ему уже нечего. — «Вы хоть скажите, как он выглядит-то, ваш Мор?»

Лейман усмехнулся, почесав голову, вспоминая дерзость и бесстрашие предка.

— Тогда-то существо чуть ослабило меч на шее, но так и не убрало его от горла деда. Обошло его и встало прямо перед лицом. Дед увидел, что тот, кто его схватил, был настоящим исполином, — Лейман обвёл пристальным взглядом трактир и остановился на Бае. — Вот ты, Бай, мужик рослый, выше всех тут. А то существо возвышалось над дедом, как скала. Метра два с лишним, не меньше — точь-в-точь как сегодняшний Страж во дворце. И, по всей видимости, он был их вожаком… Так как лишь у одного него из-за спины расходились огромные красные крылья, а голову венчали мощные винтовые рога багряного цвета, — капитан приставил два указательных пальца к вискам, показывая всем рога.

— Дед тогда уже со всеми простился, — махнул рукой Лейман. — Напоследок он подумал о том малыше с цветами. Глупо так… думал, будь у него самого такие крылья, он бы вмиг того орла догнал.

— И что, они его просто отпустили? — Бай недоверчиво хмыкнул, хотя в глазах его читалось напряжение.

— К удивлению деда, убивать его не стали, — кивнул Лейман. — Тот, крылатый, отдал приказ на своём языке, и драконы двинулись в сторону, куда улетел орёл, оставив моего предка стоять одного посреди дымящихся руин.

— Врёшь ты всё, — протянул трактирщик. — Почему они его не съели, раз драконы были? Они ж, поди, за версту человечину чуют.

Лейман дождался, пока по кабаку пройдёт волна недоверчивого гула, и заговорил — тихо, но так, что каждый в зале замер.

— Лишь спустя годы дед узнал правду, почему его тогда не тронули. Оказалось, что те Драконы не едят смертных. Мы им не интересны, как неинтересна льву полевая мышь! Они охотятся на Высших — на Хранителей и Красных Стражей. На тех, в ком течёт настоящая сила, — Лейман кивнул на свой ятаган. — От тех гвардейцев из рода Лис, что смеялись над моим дедом, остались лишь рожки да ножки, вперемешку с золой. Драконы выжгли их дотла, выпили их магию вместе с жизнью, оставив скелеты, обтянутые кожей.

Командир прикоснулся к рукояти меча, и его голос стал почти торжественным:

— Среди этого пепелища дед и нашёл свой волшебный ятаган. Он вытащил его из иссохшей, безжизненной руки Красного Стража и забрал меч вместе с букетом тлянки — на память.

Глава 1

Она резко распахнула глаза. Оцепенение сна сорвало как ветром. Девушка подскочила на локтях и, жадно ловя ртом холодный воздух, начала озираться — дико, затравленно, как попавший в капкан зверь. Сердце ухнуло куда-то в пустоту, а страх сдавил грудную клетку так, что дышать стало физически больно.

Девушка в панике откинула одеяло. Вскочив во весь рост, она тут же коротко вздрогнула, почувствовав, как слишком широкая, чужая сорочка опасно соскальзывает с плеча. Судорожно перехватив ворот у самой ключицы, она прижала холодную ткань к груди, а другой рукой в панике скомкала шёлк на бедре. Стоя на матрасе, дрожа всем телом, девушка чувствовала себя до тошноты беззащитной.

— Где я? — прошептала она. Губы тряслись и не слушались.

Она оказалась в тусклом каменном помещении. В углу темнел обшарпанный старый камин, где за кованой решёткой едва тлели угли. Единственное, что выбивалось из этой мрачной картины, — матрас, на котором она стояла: безупречно застеленный, с чистой накрахмаленной простынёй; ткань хрустела под пальцами, как в дорогом отеле.

Реальность накатывала тяжёлыми волнами. Это была не её квартира с мягким светом, плакатами на стенах и запахом кофе. Но самым жутким стало другое осознание — под тонкой тканью сорочки она была совершенно голая.

Девушка завопила:

— Какого…

Её пальцы скользнули к голове. Она пыталась вспомнить, что с ней произошло, но вместо привычной длины волос наткнулась на грубое неровное каре. Девушка судорожно оттянула прядь, краем глаза рассматривая её в тусклом отсвете, и оцепенела: цвет был совершенно не тот, что она видела в зеркале каждое утро. Это был натуральный мышино-коричневый оттенок, который она закрашивала уже лет пять.

Новый вскрик ужаса получился громче и отчаяннее.

Взгляд невольно упал на руки. Паника накрыла с головой. Плотный, дорогой акрил, за который она отвалила полторы сотни баксов в салоне всего неделю назад, исчез без следа. На их месте оказались абсолютно натуральные ногти. Девушке это показалось каким-то безумным, извращённым фильтром. Кто-то не просто похитил её из мира привычных удобств — экранов и вай-фая, а решил «откатить» внешность к базовым настройкам, лишая всего, что делало её собой. И это было самым жутким: её ногти выглядели так, как у человека, никогда не державшего в руках ни праймер, ни лампу. Здоровые, розовые, короткие. Будто кто-то стёр последние пять лет её жизни.

— Это сон… просто очень плохой, очень реалистичный сон, — забормотала она, пятясь назад, пока не упёрлась спиной в холодную, шершавую стену.

Камень обжег кожу через тонкую ткань сорочки, но холод был слишком настоящим для сна. Тишина этого странного места, нарушаемая лишь едва слышным потрескиванием углей, не имела ничего общего с привычным шумом города за окном.

Девушка тут же рванула к массивной двери и дёрнула ручку — заперто. Железо даже не шелохнулось.

Мозг лихорадочно зацепился за единственное рациональное объяснение: это какой-то тупой розыгрыш.

Она принялась щипать себя за предплечья, с силой хлопать ладонями по щекам, пытаясь выбить из глаз чудовищную картинку. Кожа горела, но декорации не менялись.

Тогда девушка снова рванула дверную ручку — уже с отчаянием, срываясь на истерику.

— Да ладно вам! Хватит! — крик ушёл под высокий каменный свод. Она задрала голову, вглядываясь в стыки камней в поисках крошечных линз камер. — Это что, пранк? Розыгрыш? Не смешно уже, выпускайте меня!

По ногам потянул резкий ледяной сквозняк из-под дверной щели. Пальцы мгновенно онемели от холода. Поджимая их, девушка прыгнула обратно на матрас — единственный островок безопасности в этом склепе. Хрустящая простыня, тяжёлое пуховое одеяло и огромная мягкая подушка казались здесь какими-то инородными предметами, будто их вырвали из пятизвёздочного отеля и бросили в сырой подвал.

— Достаточно! — завопила она в пустоту, кутаясь в одеяло. — Выпускайте меня! Здесь правда холодно!

Ответа не последовало. Тишина была такой плотной, что она слышала стук сердца в собственных ушах.

Вдруг её пронзила мысль — резкая, инстинктивная, как вспышка:

«Телефон».

Рука сама дернулась к тому месту, где обычно лежал гаджет — фантомное ощущение тяжести пластика в ладони было почти физическим.

Если это пранк, если она просто где-то «отключилась», мобильный должен быть рядом. Это было единственное, что могло связать её с реальностью, вызвать полицию или хотя бы подсветить этот каменный закуток.

Она начала судорожно перерывать матрас.

— Где он?! Где мой сотовый?! — выкрикивала она, сбрасывая подушку на пол, вытряхивая складки тяжёлого одеяла.

Пальцы в панике искали знакомый пластиковый корпус. Она обшаривала каждый дюйм простыни, даже заглянула под матрас. Но под рукой оказался только шершавый камень пола и чистая, пахнущая какой-то странной свежестью ткань. Ни гаджетов. Ни розеток. Ни единого провода.

Мир без экрана был для неё мёртвым. Там осталась вся её жизнь: контакты, фотографии из последнего отпуска в Майами, заметки с лекций, бесконечные чаты, которые теперь казались шумом из другой галактики. Она не знала даже, сколько сейчас времени — девять утра или четыре дня? Без цифр на дисплее время превратилось в густую, липкую патоку, которую невозможно было измерить.

— Логично, что его забрали… — пробормотала девушка.

В этот момент холод из-под двери окончательно победил. Помещение было ледяным — градусов тридцать, не больше. (*около нуля градусов по Цельсию) Та самая температура, при которой воздух кажется густым и сырым, а кожа под тонкой сорочкой мгновенно покрывалась колючими мурашками. Её начало колотить. Это была не просто дрожь страха, а настоящий озноб, от которого зубы стали выбивать мелкую чечётку.

Она быстро, по-птичьи, запрыгнула обратно в центр матраса и с головой укуталась в огромное пуховое одеяло, соорудив вокруг себя подобие кокона. Оставив лишь узкую щель для глаз, она замерла, пытаясь согреть пространство внутри своим дыханием.

— Пожалуйста… — прошептала она в темноту одеяла. — Кто-нибудь.

Девушка медленно подняла взгляд вверх, рассматривая высокий сводчатый потолок. Там, в глубокой тени между массивными камнями, не было ни датчиков дыма, ни скрытых камер, ни лампочек. Потолок уходил в тень, а под самым сводом виднелось узкое стеклянное окно с толстой решёткой. На улице был день, но свет казался блеклым и чужим.

Помещение действительно напоминало старую одиночную камеру, если бы не «удобства» в углу.

Напротив её лежбища, за невысокой деревянной перегородкой, больше похожей на пляжную раздевалку, скрывался крошечный закуток. Натянув одеяло на голову и осторожно семеня по холодным камням, девушка заглянула за перегородку. Там виднелась дыра в полу и нечто, отдалённо похожее на душ.

«Они что, серьёзно? Это нарушение санитарных норм штата!» — подумала она, уставившись на краны: массивные, литые, будто антиквариат, какой не встретишь ни в одном современном магазине сантехники.

— Меня... посадили? — она снова вцепилась пальцами в обрезанные волосы, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Да какая нафиг тюрьма, в кино всё выглядит по-другому. Там краска на стенах облезает, койки железные... а тут?

Сердце продолжало молотить где-то в горле. Адреналин вытеснял панику, заставляя голову работать на пределе. В памяти всплыл отрывок телепередачи, которую она смотрела всего неделю назад, когда решила прогулять классы в колледже и весь день валялась перед теликом.

— Черт! И как меня угораздило попасть на шоу Кристины Стюарт?

Она хлопнула ладонью себе по лбу. Колючий страх, до этого сковывавший тело, начал понемногу отступать, сменяясь глухим раздражением. Дрожа от холода, она поплотнее закуталась в одеяло и села на матрас, привалившись спиной к шершавой каменной стене, кое-где поросшей влажным мхом.

«Отвратительно... — подумала она, брезгливо уткнувшись носом в край одеяла. — Теперь из меня сделают грёбаное посмешище на всю страну».

Суть «Шоу Кристины Стюарт» знала каждая домохозяйка и каждый студент в Штатах. Чокнутая ведущая, помешанная на рейтингах, похищала случайных людей и выбрасывала их в самые нелепые и экстремальные условия. Кто-то просыпался на необитаемом острове в окружении липовых людоедов, а кому-то «везло» ещё больше.

Девушка вспомнила выпуск с парнем по имени Джо — бедолагу якобы похитили инопланетяне. Это был самый рейтинговый эпизод в истории шоу, собравший миллионы просмотров и тонны хайпа. Правда, вскоре после съемок Джо исчез по-настоящему, и вся слава досталась Кристине. Парня, конечно, не забыли, но искать почему-то быстро перестали…

— Да потому что он актер! — почти выкрикнула девушка, пытаясь убедить в этом саму себя. — Получил свой жирный гонорар и свалил куда-нибудь на острова пить коктейли! Но я-то не актриса… Так что готовься, Кристина. Я тебя засужу. Я тебя, суку, по миру пущу…

В сети ходили слухи, что бюджеты шоу Стюарт сопоставимы с бюджетами небольших стран, а её юристы способны отмазать её даже от обвинений в похищении, просто назвав это «социальным экспериментом».

Пленница злобно сощурилась, представляя лицо знаменитой ведущей: приторную блондинку с перекачанными губами и вечной фальшивой улыбкой. В мыслях она уже видела, как эта холёная, наманикюренная рука под вспышки фотокамер выписывает ей чек на несколько миллионов за моральный ущерб и незаконное удержание.

Пленница представила, как сейчас миллионы людей по ту сторону экрана обсуждают её испуганное лицо и это дурацкое каре. От этой мысли к горлу подступила желчь. «Завтра это будет во всех мемах», — пронеслось в голове. Ярость была единственным, что помогало ей не разрыдаться от холода.

— Миллионов десять, не меньше, — пробормотала она, пытаясь согреть дыханием пальцы. — За волосы — отдельный иск. И за ногти. Это же кастомный дизайн, дрянь ты крашеная…

«Интересно, как его сняли так ровно?» — она ещё раз посмотрела на ногтевые пластины. «Наверное, какой-то новый химический пилинг или японская технология, о которой я не слышала», — лихорадочно подумала она, стараясь не верить собственным глазам. — «Продюсеры этого дерьма явно не поскупились на бюджет».

Вдруг тишину разрезал резкий лязг засова и тяжелый скрип двери. Невольница вздрогнула и на инстинктах вжалась в стену, подтягивая одеяло до самого подбородка.

В комнату вошла молодая женщина. Она выглядела на удивление бойкой и даже улыбалась. На ней было старинное серое платье с белыми рюшами на груди, прикрытое плотной темно-синей накидкой. Незнакомка чертовски походила на молоденькую гувернантку из исторического кино с волевым взглядом строгого воспитателя. В руках она уверенно несла охапку дров.

Не говоря ни слова, незнакомка поставила зажжённую свечу на выступающий портал камина, отчего по стенам заплясали длинные, причудливые тени. Она подошла к очагу, с глухим стуком сбросила дрова на каменный пол и принялась ловко подкидывать поленья в тлеющие угли. Вскоре пламя жадно облизало сухую древесину, и по комнате разлился первый робкий поток тепла.

Невольница удивлённо рассматривала гостью, не понимая, как реагировать на такую будничность. Закончив с камином, женщина отряхнула ладони и бесцеремонно присела на самый край матраса. Её очень длинные, до бедер, пшеничные локоны на мгновение коснулись торчавшей из-под одеяла ноги пленницы, заставив ту брезгливо отпрянуть.

Девушка на мгновение представила, как вцепляется гостье в волосы и бросается к выходу, но тут же отбросила эту мысль. Во-первых, босая и почти раздетая — далеко не убежишь. Во-вторых… это выглядело бы слишком глупо для шоу. Продюсеры только этого и ждут — срыва, истерики и безобразной сцены.

«Нет. Этого они не получат, — подумала невольница. — Я буду выше этого… Я заставлю их признать поражение деньгами».

Заметив, что пленницу бьет крупная дрожь, незнакомка без лишних слов сняла свою накидку и набросила ей на плечи поверх одеяла.

— Держи, — настойчиво произнесла она. Голос был сильным, глубоким — таким тоном обычно отдают приказы, которые не обсуждаются.

«Английский акцент? — пронеслось в голове у пленницы. — Серьёзно? Они что, наняли актрису из Королевского Шекспировского театра, чтобы она носила мне дрова? Кристина, ты совсем чокнулась со своими рейтингами...».

Девушка инстинктивно вцепилась в ткань. Накидка ощущалась тяжелой и совершенно новой, ни единого пятнышка или запаха затхлости, словно её только что вынесли из элитного ателье. Даже для уровня шоу Стюарт такая детализация и качество казались слишком подозрительными.

Невольница на мгновение замолчала, прервав внутренний монолог. Сомнения начали грызть изнутри. Если бы она действительно была на проекте у Стюарт, то проснулась бы в вонючем хлеву под вопли местной доярки, облитая ледяной водой, а в худшем случае — помоями для пущего рейтинга.

Она с подозрением покосилась на гостью, которая продолжала сидеть рядом с совершенно невозмутимым видом. Женщина пялилась прямо ей в глаза своими большими голубыми, по-настоящему ангельскими глазами, словно пытаясь разглядеть что-то глубоко внутри, и при этом хранила пугающее молчание.

— Кто ты? — наконец выдавила пленница, стараясь, чтобы голос не слишком сильно дрожал. — Где здесь камеры? Хватит уже, я всё поняла, это шоу. Где Кристина? Зовите её, я готова обсуждать мой гонорар.

Незнакомка слегка наклонила голову набок. В её взгляде не было и тени узнавания таких слов, как «шоу» или «камера», словно пленница несла бред на забытом диалекте.

— Быть может, ты вспомнила что-то ещё? — мягко, но настойчиво спросила гостья. — Например, как тебя зовут?

— Конечно… — решительно начала пленница и… замерла с открытым ртом.

Она попыталась вытолкнуть имя, но наткнулась на глухую, чёрную стену. Она помнила Кристину Стюарт, помнила вкус остывшего латте, помнила, как прогуливала классы… Но её собственное «Я» словно стёрли ластиком. В голове билось только одно определение — Безымянная-пленница. Пустое место. Дырка в пространстве.

«Неужели меня чем-то опоили? — мысль ударила током, вызывая новый приступ тошноты. — Или… или они использовали какие-то препараты, чтобы я всё забыла ради сценария? — она принялась осматривать вены. — Нет, это слишком…»

Пальцы судорожно сжали края белоснежного одеяла. Пленница вцепилась в ткань так сильно, что руки затряслись, а тонкий хлопок жалобно затрещал.

«Ну же! Вспоминай! Это же так просто! Фамилия, имя… Как меня звали в колледже? Как мама звала меня на ужин? Черт возьми, вспоминай!!! Мама? А она-то у меня вообще есть? Ничего не помню…»

Вспомнить имя оказалось физической пыткой. В голове вспыхивали образы: неоновые вывески, шум метро, лицо профессора из колледжа… но всё это было как фотографии из чужого альбома. Она пыталась ухватиться хоть за одну букву, за звук собственного голоса, произносящего приветствие, но мозг выдавал лишь белый шум. Паника, до этого тлевшая на задворках сознания, вспыхнула с новой силой, превращаясь в неконтролируемый пожар.

Гостья ещё что-то говорила, её пухлые розовые губы шевелились, но звук больше не долетал до сознания пленницы. В ушах поднялся невыносимый, нарастающий гул, похожий на свист урагана. Стены камеры немного поплыли, потолок начал заваливаться вбок, а свет свечи растянулся в длинную, слепящую нить.

В сознании вспыхнул ледяной, парализующий вопрос: «Если это не шоу… Если меня больше нет в моей памяти… может, я мертва?».

Глаза затянуло вязким белым туманом. Последним, что почувствовала пленница, была ледяная дрожь, прошедшая сквозь всё тело, прежде чем сознание окончательно погасло, обрывая реальность на полуслове.

Глава 2

Когда пленница открыла глаза, в комнате стало чуть светлее. Сознание возвращалось неохотно, будто продираясь сквозь слой ваты. Чуда не случилось: она по-прежнему была заперта в каменной коробке, а не лежала у себя в спальне.

Девушка повернула голову.

На полу, у самого края лежбища, стоял тяжелый керамический кувшин. Она осторожно коснулась его бока и вздрогнула — сосуд был ощутимо теплым.

«Зачем? Чтобы я не загнулась от переохлаждения раньше финала? Чтобы "продукт" сохранял товарный вид для последнего кадра? — мелькнула подозрительная мысль».

Пить из кувшина пленница побоялась.

Она осторожно поднялась на ноги и, покачиваясь, побрела в «душевой закуток». Массивные краны поддались со скрипом, от которого заныли зубы. Из лейки ударила струя, но надежда на горячий душ рассыпалась в прах: вода оказалась ледяной. Настолько, что одного брызга хватило, чтобы кожу обожгло холодом.

— Ну конечно, — прошипела пленница, закручивая кран. — Теплая вода только в кувшине. А мыться будем как в окружной тюрьме? Нарушение на нарушении.

Она с подозрением покосилась на кувшин, от которого шёл едва заметный пар. В голове набатом била мысль: «А вдруг там снова какая-то дрянь? Снотворное или что-то похуже, чтобы я "выключилась", пока они перетаскивают декорации ради очередного дубля?»

Пытаясь перебороть жажду, девушка снова подставила ладони под ледяную струю из лейки и сделала пару глотков. Вода обожгла горло, словно жидкий азот. Тело тут же прошила яростная дрожь — такую, что зубы выбили чечётку. Ещё глоток — и она бы закоченела прямо здесь, на скользких камнях.

Проклиная всё на свете, пленница вернулась к матрасу и, зажмурившись, жадно приникла к горлышку кувшина.

— Плевать, если там препараты. Пить хочу умираю!

Вода оказалась живой и согревающей. На мгновение девушке показалось, что это самое вкусное, что она пила в жизни, хотя в глубине души всё еще ждала, когда стены снова начнут вращаться. Но этого не произошло. Вместо того чтобы «отключиться», пленница почувствовала, как внутри с теплом разгорается колючее, злое возбуждение. Эта подачка — вода в кувшине — унижала сильнее, чем ледяной душ.

«Они что, всерьёз думают, что меня можно задобрить, выставив порцию подогретого питья?» Пленница снова бросилась к двери и вцепилась в ручку, дёргая её так, что заныли плечи. Бесполезно.

Тогда она повернулась к стене. Высоко, под самым сводом, манило узкое окошко.

«Мне просто нужно увидеть, где я. Один взгляд на горизонт, и я пойму, в какой части штата этот чёртов павильон».

Она попыталась вскарабкаться по стене, цепляясь пальцами за небольшие щели между камнями. Ногти, лишенные привычного акрилового слоя, беспомощно скользили по холодному граниту, а голые ступни не находили опоры на гладкой поверхности.

Пленница сорвалась, больно ударившись бедром, но тут же упрямо полезла снова. На второй попытке палец глубоко застрял в узком стыке, и когда нога вновь соскользнула, она почувствовала резкий, ослепляющий рывок.

С глухим стоном девушка рухнула на пол. Один из ногтей был содран почти до самого мяса, из-под него быстро сочилась густая алая кровь. Шипя от едкой боли, она поднесла раненый палец к губам и принялась инстинктивно облизывать рану. Кровь была горячей и настоящей, с резким металлическим привкусом, от которого к горлу снова подступила тошнота. Боль в сорванном ногте пульсировала в такт испуганному сердцу. Она посмотрела на свои перепачканные руки, и почувствовала, как остатки боевого задора окончательно выветриваются. Больше она туда не полезет. Никогда.

«Мы под землёй, без вариантов, — подумала пленница, не сводя глаз с решётки. — Сейчас конец июня, в Калифорнии должно быть пекло, жарища, пыль... а я тут просто околеваю».

Голод, который сначала был просто неприятным сосанием под ложечкой, превратился в настоящего хищника, который грыз пленницу изнутри. Каждое движение отзывалось слабостью. В какой-то момент она просто перестала вылазить из-под одеяла.

Камин всё ещё горел, и это было единственным, что по-настоящему сбивало с толку. Девушка не знала точно, сколько времени провела в полузабытьи — часы или целые сутки, — но дрова в очаге никак не хотели превращаться в пепел. Они лишь медленно тлели, источая ровный, но слабый жар.

«Значит, она приходила, — думала пленница, глядя на танцующие блики. — Пока я была в отключке, эта блондинка тихо прокрадывалась и подкидывала дрова».

В первые время пленница еще боролась. Вспышки ярости, подогреваемые адреналином и надеждой на скорую развязку, заставляли её вскакивать и часами колотить в массивную дверь. Она кричала, звала на помощь, выкрикивала проклятия в адрес продюсеров-садистов и требовала немедленно выпустить её, пока ладони не превратились в один сплошной кровоподтёк. Невольница сорвала голос до хриплого, надрывного свиста, надеясь, что хоть кто-то из съёмочной группы дрогнет, услышав её отчаяние. Но ответом ей была лишь равнодушная тишина каменных сводов.

Потом пришла апатия. Пленница проваливалась в тяжелый, рваный сон, в котором ей виделись яркие неоновые витрины закусочных и привычный шум города, но каждый раз просыпалась от собственного дрожащего дыхания в ледяной тишине.

Когда она открыла глаза в очередной раз, прямоугольник света на стене был бледным и холодным. Был ли это второй день? Или уже третий? Она потеряла счет часам. Голод перестал быть просто чувством — он превратился в физическую пытку. Каждое движение теперь отзывалось тошнотворной слабостью. Мышцы превратились в бесполезный, рыхлый пунш, а кости ломило от сырости так, будто в них забивали гвозди.

Мысли о судебных исках и гонорарах померкли, отступив перед единственным, всепоглощающим желанием — просто почувствовать тепло и перестать слышать требовательное урчание желудка.

Резкий, протяжный скрип дверных петель ударил по ушам, словно хлыст.

Пленница дёрнулась. В полумраке возникла та самая «гувернантка» с золотыми локонами. На этот раз она вела себя странно: нервно озиралась, а под накидкой что-то прятала, прижимая локоть к боку. Подойдя ближе, она, не говоря ни слова, выложила на край матраса яблоко и горсть каких-то странных орехов, похожих на гигантские кедровые.

Не успела дама отстраниться, как пленница, собрав остатки сил в один отчаянный рывок, выбросила руку вперед. Её пальцы мертвой хваткой вцепились в подол серого платья.

— Умоляю, отпустите меня! — завопила девушка, с силой потянув тяжелую ткань на себя. — Пожалуйста! Я всё подпишу! Никаких исков, только выпустите меня отсюда!

Взволнованная дама охнула от неожиданности. Она начала лихорадочно вырываться, пятясь назад. В этой короткой, нелепой потасовке рука пленницы, в панике шарившая по воздуху, с размаху задела еду.

Яблоко покатилось по камням, а орехи разлетелись веером.

В какой-то момент «гувернантка» дернулась так резко, что ткань с треском выскользнула из ослабевших пальцев. Дама, не оглядываясь, выскочила за дверь, и тяжелый засов с лязгом встал на место.

Пленница даже не нашла в себе сил крикнуть ей вслед. Она накинулась на яблоко с животным остервенением. Раньше она брезгливо выбрасывала фрукты, если на них было хоть крошечное пятнышко, но сейчас съела всё до единой крошки. В ход пошли горькие коричневые семечки и даже жесткий деревянный хвостик — она перемалывала их зубами, боясь упустить хоть каплю питательного сока.

Следом в рот полетели орехи. Они были уже очищены — крупные, маслянистые. Она хватала их по одному, судорожно вдавливая пальцы в щели между камней, и не успокоилась, пока не подобрала всё до последней крошки.

Однако этот жалкий пир обернулся новой пыткой. Желудок, привыкший к звенящей пустоте, встретил твердую пищу резким, спазматическим протестом.

Едва последний орех был проглочен, внутренности скрутило тугим, горячим узлом. Девушку согнуло пополам. К горлу подкатила тяжелая, кислая волна тошноты, а во рту появился отчетливый привкус желчи. Давясь сухими спазмами, она на четвереньках переползла с холодного пола на постель и буквально рухнула на неё.

Пленница лежала на засаленном и сбитом матрасе, вцепившись пальцами в край и боясь даже пошевелиться. На лбу выступил холодный пот, а стены камеры на мгновение поплыли перед глазами. Казалось, тело, так отчаянно требовавшее еды, теперь решило её отвергнуть. Она лежала неподвижно, тяжело и часто дыша, пока резкая боль в животе не сменилась тупой, изматывающей тяжестью.

Через некоторое время дверь снова скрипнула. В комнату опять вошла дама с золотыми волосами. На этот раз в её руках не было еды, она двигалась тихо и осторожно. Присев на край матраса, она протянула руку и коснулась лба пленницы.

— Пойдем, я приведу тебя в порядок, — тихо произнесла она. — У тебя озноб. Тебе нельзя здесь больше оставаться, иначе ты умрешь.

Пленница попыталась приподняться. В голове тут же зашумело. Перед глазами мелькнули черные пятна.

Она хотела высказать всё: про похищение ради денег, про отсутствие богатых родственников, про то, что она готова подписать любые бумаги, лишь бы её отпустили и забыли об этом «эксперименте»... Но язык словно одеревенел. Вместо гневной речи из горла вырвался лишь жалкий, невнятный хрип.

Дама, заметив её тщетные попытки заговорить, приложила палец к своим губам.

— Тише... — прошептала она, наклонившись к уху девушки. В её голосе отчетливо слышался страх. — Я рискую жизнью, помогая тебе. Только из-за того, что господина сейчас нет в замке, я могу слегка облегчить твою участь.

— Гос...подин? — Пленница попыталась усмехнуться, но губы лишь болезненно дернулись. Она выталкивала слова по одному, ловя ртом воздух. — Надо же... официально. Значит... главный? Кто он... Продюсер? Или просто... богатый псих? Играет... в историю... за мой счет?

Она замолчала, задыхаясь. Даже эти короткие фразы стоили ей неимоверных усилий, горло саднило, а в груди горело от нехватки кислорода.

— Тише, умоляю тебя, тише... — прозвучало прямо над ухом. «Гувернантка» судорожно вцепилась в её плечо, и пленница почувствовала, как пальцы женщины дрожат мелкой, неукротимой дрожью, которая передавалась ей самой. — Никогда больше не называй его так. Ты даже не представляешь, на какой край ты сейчас встала.

Дама на мгновение замерла, бросая затравленный, безумный взгляд на дверь, будто та могла в любой момент распахнуться от одного только упоминания господина. А затем снова посмотрела на девушку.

Сквозь туман в глазах пленница видела этот взгляд — полный нескрываемой, ангельской жалости, будто она уже была мертва и дама просто оплакивала её, стоя над гробом.

— Здесь нет людей, — прошептала «гувернантка», и её голос сорвался. — За тебя некому заступиться. Ты одна, понимаешь? Пожалуйста... будь тихой. Я просто хочу, чтобы ты прожила ещё хотя бы день.

Она осторожно, почти бережно коснулась плеча пленницы, но её пальцы все равно дрожали.

— А теперь идем.

— На улицу? — этот вопрос вырвался из горла прежде, чем девушка успела осознать его смысл.

Эта надежда подействовала на неё как разряд тока. Превозмогая тошноту, она рванулась вперед, пытаясь приподняться на руках и вглядываясь в ангельское лицо женщины. Свет из оконца на мгновение мазнул по её лицу, выхватывая расширенные, безумные зрачки.

— Не совсем, — дама быстро отвела взгляд, и надежда в груди пленницы тут же начала осыпаться ледяным пеплом. — Я не хочу слишком сильно тебя шокировать… Но обещаю: я всё расскажу, если будешь вести себя тихо. А сейчас тебе необходимо помыться.

Она брезгливо, с явным отвращением посмотрела в сторону закутка с дырой в полу и ледяным краном.

— Это помещение... оно совсем не рассчитано на людей, — тихо добавила она, и в её голосе прозвучало нечто странное. — Мы идем в бани. Только умоляю: не издавай ни звука...

Девушка попыталась опереться на руки, чтобы сесть, но кости словно превратились в труху. Мир перед глазами не просто поплыл — он взорвался мириадами серых искр, а затем схлопнулся в узкую черную воронку. Желудок, пустой и измученный спазмами, ответил резким приступом сухой рвоты. Девушка захлебнулась воздухом, чувствуя, как по подбородку течет липкая слюна, а из глаз непроизвольно брызнули слезы.

— Давай же, — голос женщины доносился откуда-то издалека, словно через толщу воды.

Когда пленница всё же попыталась встать, опираясь на спутницу, её ноги просто не послушались. Колени подломились. Она чуть не рухнула на матрас, но «гувернантка» перехватила её под мышки.

— Я... не могу... — прошептала девушка. Каждый звук царапал горло. — Ноги... не идут.

Её синюшные ступни едва касались ледяных плит. Она не шла — её буквально волокли. Пленница висела на плече своей «гувернантки», едва передвигая конечностями, которые казались чужими, набитыми ватой и свинцом одновременно.

Выход в коридор стал новым кругом ада. Если в камере воздух был просто застоявшимся и холодным, то здесь гулял настоящий ледяной сквозняк. Он моментально прошил тонкую сорочку, впиваясь в кожу тысячами мелких игл. Пленницу затрясло так сильно, что её зубы начали выбивать дробь, от которой заломило челюсть — это была агония замерзающего заживо организма.

— Тише, тише, — шептала дама, почти таща её на себе.

Девушка невольно задрала голову. Своды потолка терялись в непроглядной тьме. Стены, покрытые скользким налетом конденсата, казались челюстями гигантского зверя, который медленно пережевывал её.

Этот путь растянулся в вечность. Несколько раз она окончательно теряла сознание прямо на ходу — голова бессильно падала на грудь, а веки смыкались под гранитной тяжестью. В эти моменты она чувствовала, как её босые пальцы бессмысленно шаркают по камню, оставляя на ледяных плитах невидимый след её полного бессилия.

«Это не шоу... — мелькнула в голове обрывочная, полубредовая мысль, когда они в очередной раз остановились, чтобы девушка могла отдышаться. — Никакие деньги... не стоят... этой боли».

Когда они наконец достигли тяжелой двери бани, пленница уже не соображала, где находится. Она просто чувствовала, как её тело, окончательно сдавшееся под натиском голода и мороза, медленно превращается в ледяной монолит. Если бы «гувернантка» отпустила её прямо сейчас, она бы просто упала и больше никогда не поднялась.

Когда дама толкнула дверь, в лицо ударил густой, приятный пар. Они вошли в комнату, окутанную теплым туманом. Дама зажгла еще несколько свечей, расставленных в нишах, и пленница наконец смогла оглядеться.

Теперь они находились в просторном помещении, которое больше всего напоминало потрепанную временем восточную баню. В памяти всплыли картинки из глянцевых журналов и спа-салонов: это был хаммам, но очень старый, аутентичный. Стены выложены потемневшим от влаги жёлтым мрамором, а в центре возвышался массивный каменный лежак. Вместо современных джакузи здесь находились глубокие, но пустые чаши бассейнов.

Тепло бани начало медленно проникать под кожу, заставляя измученное тело обмякнуть, но тревога никуда не исчезла. Пленница чувствовала себя Алисой, провалившейся в кроличью нору, только в этой версии сказки вместо чая предлагали ледяную камеру и сорванные ногти.

— Ложись на камень, а я принесу всё необходимое. И не смей никуда уходить, иначе ты навсегда потеряешь моё доверие.

Она уложила пленницу на теплый каменный лежак, а сама поспешно ушла, прикрыв за собой массивную дверь.

«Не нужно мне твое доверие», — вяло проскочило в голове у несчастной. Желание сбежать было колоссальным, почти физическим, но реальность оказалась жестокой: пленница не могла пошевелить и пальцем. Мышцы, превратившиеся в бесполезную массу, просто отказались подчиняться. Как давно она не чувствовала тепла, нежно переливающегося по коже. В бане пахло чем-то сладким, дурманящим, а горячий камень расслаблял настолько сильно, что невольница, вопреки страху, вскоре погрузилась в глубокий, тяжелый сон.

Её разбудили легкие, почти невесомые прикосновения к плечу. Пленница вздрогнула и резко открыла глаза, на мгновение потеряв ориентацию в пространстве.

— Это я, не пугайся. Нам необходимо спешить, — нежно прошептала дама.

Она уже стояла рядом, копаясь в плетеной корзине. Пленница наблюдала, как та выкладывает банные принадлежности, которые выглядели так, будто их достали из этнографического музея. Кусочек грубого квадратного мыла с выдавленной на нем эмблемой стилизованного солнца; овальная мочалка из натуральных волокон, размером и формой напоминающая крупный батат; целый ряд баночек из темного стекла, деревянные щетки и огромное, ослепительно белое полотенце. Рядом лежал сверток с новой сорочкой — на вид мягкой и дорогой.

«Никаких пластиковых флаконов, никакого узнаваемого бренда из супермаркета, — отметила девушка, чувствуя, как внутри снова ворочается подозрение. — Даже мыло кастомное. Боже, эта Стюарт — просто маньяк детализации».

— Вот, выпей это, оно придаст тебе сил, — дама прервала мысли пленницы, протягивая одну из стеклянных колб, плотно закупоренную пробкой.

В скудном свете свечей жидкость внутри казалась почти чёрной. Девушка посмотрела на баночку, потом на женщину. Сомнения жгли горло: очередное снотворное? Галлюциноген для нового этапа шоу?

Пленница аккуратно оттолкнула склянку подальше от своего лица. Пить непонятные напитки из рук незнакомки она точно не собиралась. После недолгих уговоров дама, потеряв терпение, жестко обхватила лицо девушки ладонью, сдавив щеки так, что рот невольно приоткрылся и насильно влила отвар.

Это был какой-то хвойный экстракт, настолько приторный и концентрированный, что у несчастной мгновенно свело скулы, а в нос ударил резкий запах смолы. Большую часть жидкости она успела выплюнуть на мрамор, но пару глотков всё же проскользнуло внутрь.

— Что это за отрава? — закашлялась она, в панике размахивая руками.

Раздался резкий звон. Ладонь задела колбу, и та отлетела на пол. Подняв сосуд, дама осмотрела его: на горлышке остался небольшой неровный скол.

— Это рисутовый отвар из покоев господина... Надеюсь, никто не заметит, — испуганно прошептала дама, пряча баночку обратно в корзину. — Успокоилась? — добавила она, одарив невольницу строгим, почти уничижительным взглядом.

Эффект от напитка наступил невероятно быстро. От желудка к рукам и ногам потекла странная, покалывающая волна жара. Мысли стали пугающе отчётливыми, а сознание — кристально чистым, но этот прилив был «пустым»: тело по-прежнему ощущалось ватным и чужим.

Не дождавшись ответа, дама резким движением принялась стягивать с пленницы сорочку.

— Не трогайте меня! — девушка дёрнулась, вцепившись в ворот мёртвой хваткой. Её пальцы дрожали от слабости, но она упрямо пыталась оттолкнуть руки женщины. — Я сама... Просто выйди!

Она сжалась, чувствуя, как лицо заливает краска от жгучей, унизительной неловкости.

— Выйти? — дама лишь коротко выдохнула, даже не замедлив движений. — Глупая девочка. У нас нет времени на твою стыдливость.

На мгновение они замерли в короткой, нелепой борьбе, пока пленница не отвернулась, всем своим видом демонстрируя глухое сопротивление. Женщина раздражённо закатила глаза, явно раздосадованная такой неуместной скромностью, но просьбу всё же выполнила и отступила к дверям.

— В корзине есть всё, что тебе может понадобиться. И умоляю — не задерживайся. Если кто-то узнает, что ты здесь, нам обеим несдобровать.

— Хорошо, спасибо, — неосознанно прошептала пленница вслед закрывшейся двери.

Оказавшись в одиночестве среди клубов пара, девушка замерла, прислушиваясь к гулкому стуку сердца. К чему было это «спасибо»? За то, что её насильно опоили лесной настойкой? Или за три дня в ледяном склепе?

«Стокгольмский синдром в действии, — горько подумала она. — Поздравляю, детка, ты официально поплыла».

Она лихорадочно принялась осматривать помещение.

— Где они прячут камеры? — прошептала девушка, оглядывая темные углы сводчатого потолка и ниши, где дрожало пламя свечей. — Чтобы подглядывать в таких банях ставят скрытые линзы в датчики дыма. Но тут даже вентиляции нет... просто камень.

Мысль о том, что прямо сейчас миллионы людей могут пялиться на её исхудавшее тело, обсуждать синяки и сорванный ноготь, вызывала тошнотворный спазм стыда. Ей казалось, что из каждой тени на неё смотрит невидимый глаз объектива. Страх оказаться героиней «голого» скандала под соусом «экстремального шоу» перевесил желание мыться с комфортом.

Глотая слезы унижения, пленница так и не решилась снять свою старую, грязную сорочку. Она начала мыться прямо через ткань. Это было неудобно, мокрая материя липла к телу тяжелым холодным коконом, но она упрямо терла кожу мочалкой, просовывая руку под ворот и за широкие рукава.

Девушка с остервенением терла правое бедро, там, где под тканью скрывалась небольшая татуировка. Она набила её на первом курсе, и всегда, даже с закрытыми глазами, могла нащупать кончиками пальцев тонкие линии контура, чуть выступающие над кожей.

Но сейчас пальцы скользили по мокрому бедру, как по шёлку. Линии исчезли. Рельеф, который она знала наизусть, просто стёрся.

Пленница замерла. Сердце пропустило удар, а затем пустилось в безумный, рваный галоп. Забыв о «зрителях», она дрожащими руками рванула вверх мокрую, тяжелую ткань сорочки, обнажая ногу до самого верха.

Кожа была чистой.

Ослепительно белой, гладкой и абсолютно пустой. Ни следа чернил. Ни единого намека на то, что здесь когда-то был рисунок. В панике она перевела взгляд ниже, на голень, где с десяти лет белел некрасивый кривой шрам от падения с велосипеда.

Его тоже не было.

Дыхание перехватило. Стены бани вдруг начали сжиматься, а пар стал невыносимо густым, удушающим. Она прижала ладони к лицу, чувствуя, как на лбу выступает холодный пот. Это не мог быть грим. Это было за пределами науки, за пределами любых пранков.

— Нет... нет-нет-нет, — зашептала она, сползая по стене на мокрый мрамор. — Это невозможно. Это же моё тело... Как они могли...

Она заставила себя сделать глубокий, судорожный вдох.

Разум, отчаянно пытающийся спастись от безумия, начал лихорадочно подкидывать оправдания. Это должен быть тот самый чёртов отвар. Галлюциноген. Наверняка та дама влила в неё какую-то мощную дурь, от которой зрение плыло, а мозг просто «замазывал» те детали, которые не хотел видеть.

Или же... Если у Стюарт были неограниченные бюджеты, она вполне могла приказать «почистить» кожу своей подопытной, пока та была в отключке. Лазерная шлифовка, современные технологии могли стереть что угодно, лишь бы «продукт» в кадре выглядел эстетично, без некрасивых шрамов и дешёвых татуировок.

Эта мысль была натянутой, как струна, но она была единственным спасением. Поверить в существование сверхдорогой пластической хирургии было в сотни раз проще, чем признать, что собственное тело стало чужим.

Ухватившись за эту теорию как за спасательный круг, пленница трясущимися руками снова опустила мокрую сорочку, пряча от себя эту пугающую безупречность.

Она поспешно промокнула тело полотенцем, от которого веяло свежестью, и дрожащими руками принялась облачаться в новую одежду. Ночная сорочка оказалась просторной, сшитой из тяжелого, качественного хлопка. Ослепительно белая ткань, мелкие рюши на вороте и пышные рукава с тонкими завязками на запястьях — всё это делало её похожей на юную леди из старых английских романов. Никаких молний или кнопок, только шнуровка и завязки, выдержанные по высшим стандартам «исторической достоверности».

Из-за приоткрывшейся двери вдруг послышался нетерпеливый, приглушенный стон: — Ты скоро?

— Да-да! Я уже оделась! — крикнула пленница, в спешке затягивая последний узел на сорочке.

Дама вошла, по-хозяйски отмахивая рукой клубы пара, и замерла, оглядывая свою подопечную.

— Смотрю, тебе лучше? — она улыбнулась, и в её улыбке впервые проскользнуло нечто похожее на искреннее облегчение. — Рисут творит чудеса. Но ты почти всё разлила, так что эффект будет недолгим. Тебе нельзя делать резких движений...

Пленница неловко кивнула. Ей действительно стало лучше, но она всё еще боялась, что этот сомнительный отвар — просто мощный стимулятор, за который позже придется платить двойную цену.

— Прекрасно, а теперь пошли обратно, пока не заметили моего отсутствия.

— В ту жуткую камеру?! — голос девушки сорвался на крик. — Но вы обещали! Вы обещали, что поможете выбраться отсюда! Я... я ни за что не вернусь в эту... в ту...

Паника, смешанная с действием отвара, ударила в голову.

«Сейчас или никогда», — вспыхнуло в мозгу.

Пленница, внезапно поверив в свои новые силы, резко рванулась в сторону двери, надеясь проскочить мимо женщины и раствориться в темноте коридора. Она успела сделать всего два коротких прыжка.

Но тело, изможденное голодом, не выдержало такого резкого выброса адреналина. Сердце, подстегнутое странной настойкой, заколотилось в груди так бешено, что в ушах заложило, а перед глазами расцвели огромные черные пятна. Колени подогнулись, а пол бани полетел ей навстречу.

Глава 3

Пленница очнулась в той же мрачной камере и, к своему разочарованию, уже не удивилась этому. Магии не случилось — она не проснулась в уютной квартире в Сан-Франциско под шум кофемашины. Холодный воздух, словно невидимый фантом, привычно лизнул кожу, возвращая её в реальность. Она лежала на матрасе, плотно укутанная в тяжёлое одеяло. На корне языка девушка всё ещё чувствовала, как горчит едкий, смолистый привкус того хвойного отвара.

«Рисут», — вспомнила она странное название.

Голова была пугающе ясной, но тело ощущалось чужим. Она непроизвольно провела ладонью по правому бедру. Кожа там была идеально гладкой. Мысль о том, что её татуировка исчезла вместе со шрамом на голени, вызывала тошнотворный липкий страх.

Прямо перед ней на полу стояла глубокая глиняная миска. От неё шёл ленивый пар, наполняя пространство густым ароматом варёного гороха. Желудок отозвался таким требовательным спазмом, что девушка, забыв о гордости, моментально притянула посуду к себе. Чашка оказалась шершавой и грубой, а ложка была узорчатой, серебряной и явно дорогой. Внутри оказалась густая серая каша — в Штатах такое не подали бы даже в самой паршивой ночлежке. Почти безвкусная, совершенно пресная, но она казалась пленнице божественной. Она ела медленно, стараясь подавить животное желание заглатывать всё сразу, и чувствовала, как с каждой ложкой по венам разливается живительное тепло.

«Значит, я всё ещё в игре, — думала она, тщательно облизывая ложку. — Кристина решила, что "продукт" не должен загнуться от истощения раньше времени. Интересно, мой обморок и этот нелепый побег — это был сценарий или импровизация?». Она посмотрела на руки: пальцы всё ещё подрагивали, но тяжесть еды в животе давала хрупкую, призрачную надежду.

Пока пленница доедала, в камеру вошла «гувернантка», едва заметно качнув золотыми локонами. Она одарила невольницу внимательным, почти материнским взглядом ярко-голубых глаз.

— Ты всё поела, — скорее с облегчением, чем с вопросом, произнесла она, забирая пустую тарелку.

В этот момент девушка заметила, что дверь за спиной дамы осталась приоткрытой. Узкая полоска коридорного мрака выглядела сейчас как портал на свободу.

«Интересно, если я рвану прямо сейчас, хватит ли у этой "гувернантки" сил меня скрутить?» — мелькнуло в голове. Женщина выглядела статной, высокой и крепкой, а пленница всё ещё чувствовала себя как выжатый лимон. — «Нет, глупо. Нужно сначала разговорить её. Выяснить, в какую чёртову дыру меня завезли и когда этот "социальный эксперимент" закончится».

— Извините, мэм. Как я могу к вам обращаться? — голос пленницы зазвучал мягче, она намеренно добавила в него те нотки «хорошей девочки», которые обычно срабатывали с преподавателями в колледже или копами на дорогах. Она слегка похлопала ладонью по краю матраса, приглашая женщину присесть.

Та замешкалась, глядя на приоткрытую дверь, но всё же опустилась на самый край, словно матрас был раскалённым.

— Ты можешь называть меня София, — тихо ответила она.

— Послушай, София... — Пленница подалась вперед, стараясь поймать взгляд женщины. — Помнишь, ты обещала что-то рассказать? Умоляю, сделай это сейчас. Я схожу с ума в этой коробке. Без новостей, без связи... я просто умираю от неопределенности.

София нервно поправила накидку, её пальцы мелко дрожали.

— Но если кто-то узнает, у нас обеих будут огромные проблемы… — она вновь покосилась на дверь и уже хотела встать, чтобы её прикрыть, но пленница схватила Софию за край рукава.

— Я никому ничего не скажу, клянусь, — быстро проговорила она, нацепив самую искреннюю маску, на которую была способна. А про себя добавила: «Разве что детективам из полиции, когда я выберусь из этого сумасшедшего дома и подам на вас в суд».

Гувернантка прислушалась к тишине в коридоре, затаив дыхание.

— Господин всё ещё не вернулся в замок. Думаю, ничего плохого не случится, если мы немного поболтаем.

— Господин? — Пленница зацепилась за слово, и в её мозгу тут же возник образ какого-нибудь поехавшего айти-миллиардера или продюсера с комплексом бога. — Это тот тип, который меня похитил? Тот, кто держит меня здесь в качестве подопытной крысы? Это его приказы ты исполняешь?

Лицо Софии мгновенно утратило остатки красок. Она испуганно прижала палец к губам.

— Лучше спроси о чём-то другом, — прервала она её севшим голосом. — Если наши жизни тебе хоть немного дороги, никогда не задавай таких вопросов.

Пленница замерла. Этот неподдельный, почти первобытный ужас в глазах «гувернантки» не был похож на плохую актёрскую игру. В Голливуде за такое дают «Оскар».

— Тебя тоже держат тут не по собственной воле? — искренне удивилась девушка. — София, послушай... если ты тоже жертва, давай сбежим вместе? Я вытащу нас, я найду помощь, обещаю. Просто скажи, где мы находимся? Это какая-то глушь в Монтане? Или мы в Канаде?

София посмотрела на неё с такой глубокой, ангельской жалостью, что у пленницы похолодело внутри.

— Не понимаю, о чём ты, но боюсь, отсюда невозможно сбежать, — София качнула головой, и её золотые локоны тускло блеснули в свете свечи. — Ты даже не представляешь, как бесконечно далеки мы от своих родных мест…

— Но должен же быть какой-то выход? — простонала девушка, чувствуя, как стены камеры снова начинают давить. — Любое здание имеет двери, любой павильон — чёртов запасной выход!

В ответ София лишь медленно и скорбно покачала головой, плотно сжав губы. В этой тишине, нарушаемой только треском углей в камине, этот жест выглядел как окончательный, не подлежащий обжалованию приговор.

«С её помощью или без, я выберусь из этой дыры! Главное — выудить побольше информации», — лихорадочно соображала пленница, стараясь сохранять внешнее спокойствие.

— София, если мне удастся бежать, я первым же делом доберусь до ближайшего телефона. Я вызову полицию, ФБР, кого угодно! Тебя освободят, вот увидишь. Нас наверняка уже ищут по всем штатам, — она попыталась вложить в голос как можно больше уверенности, которой сама не чувствовала.

Но София лишь печально, почти призрачно улыбнулась. Она отвела взгляд и подняла голову к высокому своду — пленнице показалось, что женщина пытается сдержать слезы, которые вот-вот прочертят дорожки на её идеальном, очень милом лице.

— Здесь другие законы, — тихо произнесла она. — Кажется, ты с Земли? А я… — София на секунду замолкла, её пальцы нервно затеребили кружевной подол серого платья. — Я с Тенды, — выдохнула она едва слышно.

Пленница на мгновение оцепенела. Её брови непроизвольно взметнулись вверх, а глаза расширились так, что стало больно векам. Она медленно, почти комично перевела взгляд с Софии на мерцающий огарок свечи, словно проверяя, не поплыли ли стены и не подсыпали ли ей в кашу одну из тех «цветных марок», о которых травили байки старые хиппи в Хайт-Эшбери, и от которых стены начинают „дышать“. Она даже приоткрыла рот, собираясь что-то возразить, но слова застряли в горле.

«Окей, всё очень плохо, — пульсировало в голове у девушки, пока она продолжала во все глаза пялиться на свечу. — Это или часть шоу, или я в логове маньяка-психопата, или какой-то поехавшей кучки фанатиков. Этот "Господин" явно мастерски промыл ей мозги. Если он вообще существует в реальности... Но если он только в её воображении — это уже клиника. Она несет бред про другие планеты с таким видом, будто это прогноз погоды на завтра в районе Залива».

Девушка нервно сглотнула и заставила себя закрыть рот, стараясь придать лицу хотя бы тень серьезности, хотя внутри всё вопило: «Беги!».

— Знаю, ты мне не веришь, — София словно прочитала её мысли, заметив этот ошарашенный взгляд. — В моём мире живут такие же смертные, как и ты. Я и не надеялась на понимание, когда решалась рассказать правду.

Женщина порывисто встала, намереваясь закончить разговор и уйти, но пленница, испугавшись, что единственный источник информации сейчас исчезнет за тяжелой дверью, мертвой хваткой вцепилась в её подол, утягивая обратно на край матраса.

— Постой! Я... я верю тебе, — безбожно врала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Расскажи подробнее об этом месте. Где, по-твоему, мы сейчас находимся? Какой это город? Или страна?

С явной неохотой София снова опустилась на постель. Она выглядела изможденной, будто сам этот рассказ причинял ей физическую боль.

— Мы на земле Ардни, — начала она, глядя куда-то сквозь стену. — Это один из самых больших и влиятельных миров во Вселенной. Про тебя я ничего не знаю, но мы с сестрой оказались в этом дворце около трёх долей назад. Нас… продали. Это стало ценой за безопасность нашего клана. Мы Высшие, а наши родители — Хранители мира Тенды.

Пленница слушала эту исповедь, невольно приоткрыв рот от изумления. В голове крутилось только одно: «Матерь божья, это же ролевые игры уровня "Хард". Высшие, Хранители, кланы, доли. Что за доли?». София лгала так искренне, так поэтично и детально, что мысли о массовом психозе или тяжелых препаратах уже не казались беспочвенными. Она смотрела на Софию и видела лишь красивую, сломленную женщину, которая полностью потеряла связь с реальностью, заменяя её какой-то дешевой фэнтези-сагой.

«Метод Станиславского в действии. Продюсеры этого шоу — просто маньяки», — подумала пленница, но вслух не произнесла ни слова, боясь спугнуть это странное откровение.

— Мы находимся во дворце Стража его Величества, — продолжала София, и её голос вибрировал от мрачного благоговения. — И если ты действительно надеешься когда-нибудь вернуться на Землю, то без воли Господина это физически невозможно.

— О, ну конечно. И что, у него во дворе припаркована летающая тарелка? — почти пропищала пленница, из последних сил подавляя истерический смешок. В голове закрутились кадры из дешевых научно-фантастических фильмов категории «Б».

— Летающая... что? — София нахмурилась. Она явно не поняла ни слова из этой нелепицы, но моментально считала едкую, пренебрежительную ухмылку на лице девушки. Взгляд «гувернантки» стал колючим. — Твои шутки здесь неуместны. Господин не терпит паяцев. Тебе стоит научиться держать язык за зубами, прежде чем он решит вырвать его за дерзость.

— А что такое паяцы? — поморщилась пленница.

— Шуты… — горько буркнула София.

— Извини, я не хотела тебя обидеть, — поспешно добавила девушка, хотя внутри всё клокотало от желания закатить глаза. — Просто... понимаешь, мне чертовски тяжело свыкнуться с мыслью, что всё это правда. Это звучит как сценарий, который завернули в HBO за излишнюю фантастичность.

«Боже, она действительно больная! — вопило всё естество пленницы. — У неё не просто промыты мозги, у неё там целая альтернативная вселенная вместо серого вещества. Клинический случай помешательства на почве стокгольмского синдрома».

— А что насчет этого Господина? — осторожно спросила пленница, стараясь прощупать почву. — Возможно, я смогу с ним просто поговорить? Ну, знаете, обсудить условия моего... пребывания здесь? Найти компромисс?

— Ни в коем… — София вскрикнула так резко, что девушка вздрогнула. Женщина испуганно обернулась на приоткрытую дверь, словно ожидая увидеть там карающую тень. — Ни в коем случае! — повторила она уже едва слышным, свистящим шепотом. — Ты можешь не верить ни единому моему слову, можешь считать меня сумасшедшей, но запомни одно: избегай хозяина этого замка любой ценой. Если жизнь Высшей для него — лишь разменная монета, то ты для него и вовсе пустое место. Пыль на его сапогах.

— Тогда какого… что я здесь делаю? — жалобно протянула невольница, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Какой смысл держать здесь «пыль» в отдельной камере и морить голодом?

София ничего не ответила. Она сидела, тяжело облокотившись на холодную каменную стену, и её плечи мелко подрагивали. Она тихо, почти беззвучно плакала, и этот вид окончательно выбил пленницу из колеи.

Девушка никогда не общалась с актрисами и не понимала, могут ли они так реалистично играть.

— И всё же я не понимаю, — вдруг выпалила пленница, подавшись вперед. — Окей, допустим, мы не в Калифорнии. Допустим, мы в другом... месте. Но почему бы нам просто не сбежать отсюда? Пусть мы не вернемся на Землю прямо сейчас, но мы будем свободны! Неужели в этом огромном мире нет мест, где можно просто спрятаться? Где можно жить как обычные люди, без всех этих Господ и дворцовых интриг?

София резко вытерла глаза ладонью и посмотрела на неё с какой-то пугающей, мертвой серьезностью.

— Успокойся и смирись со своим положением, — отрезала она. Весь её ласковый тон испарился, уступив место сухой горечи.

— Ты правда думаешь, что я могу это сделать? — голос пленницы окреп, в нём зазвенела сталь и то самое американское упрямство, которое не позволяло ей сдаваться даже в самых паршивых ситуациях. — Просто сесть и ждать конца, пока меня и тебя держат здесь против воли? Я не верю, что от какого-то... пусть даже очень влиятельного психа нельзя убежать! Всегда есть лазейка. Всегда! Слышишь?

Этот дерзкий, почти вызывающий тон подействовал на Софию как ледяной душ. Она медленно повернула голову, и её небесно-голубые глаза, ещё влажные от слез, вспыхнули недобрым, почти яростным огнем.

— Замолчи, глупая девчонка! — прошипела София, и в её голосе больше не было ни капли сочувствия, только ледяной, парализующий ужас. — Тот, кого ты так беспечно обозвала — не человек. Это абсолютное чудовище, и нам с тобой безмерно повезло, что сейчас оно нас не слышит! Иначе мы обе давно были бы мертвы. На этом всё, мне нужно идти!

Встав с матраса, София резким, нервным жестом одернула платье, стараясь вернуть себе остатки достоинства.

— Не следовало мне откровенничать с тобой, но тут уже ничего не попишешь. Просто забудь об этом разговоре, если хочешь прожить подольше, — она развернулась, чтобы уйти, но пленница не собиралась упускать свой единственный шанс.

«Больше выслушивать этот бред про монстров я не намерена. Пора сваливать из этого тематического отеля для психопатов!» — скомандовала она себе.

Адреналин, подстегнутый остатками хвойного отвара, ударил в голову. Пленница рванулась вперед и, прежде чем София успела среагировать, сбила её с ног. Женщина охнула, повалившись назад на матрас, а девушка, что есть мочи, рванула к дверному проему.

Она выскочила в коридор и, не оглядываясь, навалилась на тяжёлое дверное полотно. К её огромному облегчению, раздался сухой, металлический щелчок — сработал автоматический замок. Теперь «Высшая Тенды» сама оказалась заперта в той каменной коробке, которую так старательно охраняла.

«Сиди там, психопатка!» — злорадно подумала беглянка, бросаясь вглубь коридора.

Глаза пленницы окутала вязкая тьма. Бежать было невыносимо тяжело. Ледяной сквозняк моментально прошил тонкую хлопковую сорочку, превращая её в холодный саван. Голые ступни сбивались об острые края каменных плит, каждое движение отзывалось вспышкой боли в мышцах — они всё ещё напоминали вату. Несколько раз девушка спотыкалась, обдирая колени о шершавый гранит, но, скуля от боли и собирая последние крохи сил, продолжала двигаться вперед, перебирая руками по стенам.

Не успела она отбежать и на тридцать ярдов, как за спиной раздался мелодичный, тонкий звон, а следом — тяжёлый удар дверного полотна о стену. Пленница похолодела. Теперь всё происходящее действительно напоминало какой-то сюрреалистичный хоррор. У Софии, по всей видимости, был ключ, и теперь она преследовала её.

Очередное падение выбило из пленницы остатки воздуха. Она рухнула на четвереньки, чувствуя, как ладони скользят по влажному, покрытому холодным конденсатом камню. Дыхание вырывалось из груди хриплыми, свистящими толчками. В этой кромешной, почти осязаемой тьме она чувствовала себя слепым котёнком, брошенным в пасть к хищнику. Радовало лишь одно, судя по звукам вдалеке, София тоже пару раз споткнулась в темноте.

Перебирая руками по полу в поисках опоры, пленница вдруг наткнулась на резкий поворот стены, а потом на твердый выступ. Ступенька. А за ней — ещё одна.

— Неужели выход... — прохрипела невольница, и этот звук показался ей пугающе громким в мертвой тишине подземелья. — Господи, только бы ничего не сломать. Если я сейчас не смогу идти, Кристина может закрывать этот чертов проект — финала не будет и меня скорей всего тоже.

Она осторожно коснулась колена, которое пульсировало острой, режущей болью. Ткань новой сорочки в этом месте мгновенно пропиталась горячим и липким. Кровь. Её собственная кровь, пугающе тёплая на фоне ледяного гранита.

«Кость, кажется, цела. Вставай, детка. Это всего лишь лестница, — девушка уговаривала себя так, словно была своим собственным тренером по выживанию. — Наверху люди с камерами, софиты и выход из этого безумия. Скоро всё закончится, просто потерпи ещё чуть-чуть, милая».

Она попыталась нащупать перила, но пальцы натыкались лишь на холодную, шершавую кладку, поросшую чем-то склизким. Стены словно сдавливали её, высасывая последние крохи тепла. Подниматься вверх было пыткой: каждый шаг заставлял разодранное колено взрываться новыми вспышками боли.

Сделав пять шагов, она вдруг с размаху уткнулась во что-то массивное, твердое и абсолютно неподвижное. От неожиданного удара она едва не потеряла равновесие, готовая кубарем скатиться назад, в черную пасть коридора. Из груди вырвался протяжный, придушенный стон — смесь боли и отчаяния. София уже нагоняла её, шум платья и стук каблуков делался всё отчетливее.

Пленница замерла, вжимаясь ладонями в препятствие. Пальцы лихорадочно заскользили по поверхности, пытаясь распознать её на ощупь. Кованое железо? Холодный камень? Нет… под подушечками пальцев была ткань. Плотная, грубая, пропитанная могильным влажным холодом.

Кончики пальцев внезапно обожгло чем-то колючим и зернистым. Она провела ладонью выше и почувствовала, как под её кожей с едва слышным хрустом ломается тонкая ледяная корка. Ткань была усыпана жестким, колючим инеем, который начал таять от тепла её рук.

Пленница в ужасе отпрянула. Короткий, сдавленный вскрик сорвался с её губ и растворился в густой мгле коридора. Она стояла, тяжело дыша, и ждала, что сейчас это «нечто» бросится на неё, схватит за горло или оглушит. Но тишина оставалась неподвижной.

«Твою мать! — заколотилось в голове. — Там кто-то есть! Или… нет?»

Темнота была настолько плотной, что даже собственные ладони перед лицом казались призрачным маревом. Пленница тщетно напрягала глаза, но мир вокруг перестал существовать, схлопнувшись до этого пугающего барьера на пути к свободе. Сердце колотилось о ребра с такой силой, что, казалось, его стук эхом разносится по всему замку, выдавая её местоположение невидимому преследователю.

— Здесь же никого нет? — пробубнила она едва слышно. Собственный голос показался ей чужим и жалким.

С трудом она нашла в себе силы снова протянуть дрожащую руку вперед. Ей нужно было знать, что это, и как через это перелезть.

Пальцы снова коснулись ткани, но теперь она продвинулась дальше. Огромные, неестественно широкие плечи. Мощная шея. Пленница осторожно, затаив дыхание, коснулась того, что должно было быть лицом под капюшоном. Кожа… если это была кожа… ощущалась слишком гладкой, как полированный мрамор, и такой же безжизненно холодной. Ни тепла дыхания, ни биения пульса. Никаких признаков жизни. Если бы не мягкость, её можно было бы принять за камень.

Она вновь хотела вскрикнуть, но вовремя прижала ладонь к губам, чувствуя вкус собственной крови с разбитого колена.

«Это же манекен! — осенило её, и эта мысль принесла почти болезненное облегчение. — Просто кукла, сидящая на порожках для декорации. Господи, Кристина, ты просто сумасшедшая! Нарядить пластмассового истукана в тряпки, чтобы до смерти напугать подопытных… Очень в твоем стиле. Это не живой человек. Живые люди... они теплые. А это — кусок льда».

Нащупав узкий проход между массивной громадой и стеной, пленница глубоко вздохнула, готовясь протиснуться мимо. Она уже чувствовала кожей холод, исходящий от «изваяния», словно стояла рядом с открытым морозильником. Беглянка начала продвигаться вперед, стараясь не задеть куклу.

— Ты тут? — сзади у поворота стены раздался испуганный голос Софии.

Но пленница почти миновала массивное плечо, как вдруг тишину разорвал сухой, медленный шорох ткани.

«Кукла» плавно повернула голову в её сторону. В непроглядной тьме пленница не видела лица, но отчетливо почувствовала, как на неё обратился невидимый взгляд, от которого волосы на затылке зашевелились. Прежде чем она успела дернуться, массивная рука молниеносно взметнулась вверх, с глухим стуком преградила ей путь и уперлась в стену прямо перед её лицом. Беглянка застыла, а из-под капюшона раздался чуть слышный, мужской шепот:

— Тебе не следует этого делать…

Глава 4

Массивная рука, преградившая путь, казалась высеченной из цельного куска льда. Пленница замерла, боясь даже вздохнуть, а в голове набатом била одна-единственная мысль: «Он живой. Он настоящий». Шепот из-под капюшона — тихий, вибрирующий, пробирающий до костей — окончательно разрушил иллюзию манекена.

Животный испуг, лишенный всякой логики, выдернул её из оцепенения. Девушка начала пятиться назад, слепо шаря руками по воздуху. Она забыла, что стоит на узкой лестничной площадке. Забыла про коварные ступени.

Пятка соскользнула с предательски гладкого края.

Мир качнулся и резко провалился вниз. Пленница не успела даже вскрикнуть. Падение было коротким, но сокрушительным. Она пролетела единственную оставшуюся ступень и с глухим, костным стуком рухнула на спину, приложившись затылком о гранитный пол коридора.

Девушка застонала. Удар вышиб из лёгких остатки кислорода. Грудную клетку сдавило спазмом, превращая попытку вздохнуть в жалкий, прерывистый хрип. Перед глазами на мгновение расцвели багровые пятна, а в ушах зазвенело.

Паника, до этого лишь тлевшая под действием хвойного отвара, вспыхнула с новой силой, заставляя изломанное тело мелко, неуправляемо дрожать.

Но самым страшным было не падение.

Все внимание пленницы, несмотря на тупую боль в затылке, сосредоточилось на фигуре наверху. Тот голос… он не был похож на хриплый бас актера из дешевого хоррора. В нем не было театральности — только странная, давящая мощь, которая прошила её насквозь, заставив внутренности сжаться.

Она попыталась отползти, но в этот момент, задыхаясь, вылетела София. Она тут же налетела на лежащую девушку, едва не раздавив её.

— Вот ты где. Вставай! Чего ты тут разлеглась, глупая?! — зашипела «гувернантка», её голос дрожал от смеси ярости и неприкрытого трепета.

София вцепилась в плечо пленницы, рывком пытаясь привести её в вертикальное положение.

— Мне почти удалось договориться с Эммой, чтобы тебя перевели в комнаты наверху, а ты взяла и всё испортила! — продолжала лихорадочно причитать женщина, срываясь на свистящий шепот. — Если о твоей выходке узнают — нам обеим конец!

Пальцы Софии, до этого сжимавшие плечо девушки, переместились ниже, впиваясь в ткань сорочки на спине. Но прежде чем она успела потянуть девушку за собой, тишину разрезал сухой, резкий звук, похожий не то на кашель, не то на скрежет металла.

Рывок — и «гувернантка», не церемонясь, утянула пленницу вниз, вминая её лицо во влажный мох, покрывавший камни. Девушка хотела дёрнуться, но тяжелая рука Софии навалилась сверху, придавливая её к полу и лишая возможности шевельнуться.

В ту же секунду впереди вспыхнул свет. В нем не было мягкости софитов или направленного блеска прожектора. Неестественно фиолетовое сияние с треском распороло густую мглу коридора.

— Не смотри! — выдохнула София.

В её голосе звенела робость, заставив пленницу невольно вжаться в камни. Сама «Высшая» уже лежала рядом в глубоком, унизительном поклоне, уткнувшись лбом в холодный пол и вытянув дрожащие руки далеко вперед.

— Будто я могу... — прохрипела пленница, судорожно зажмурившись от нестерпимо ярких искр, пляшущих перед глазами. — У вас тут что... короткое замыкание в спецэффектах?

Она попыталась приподнять голову, инстинктивно прикрывая лицо ладонью. Сквозь пальцы она видела, как пульсирующий свет очерчивает массивную тёмную фигуру, которую несколько минут назад умудрилась принять за куклу.

Незнакомец сидел на ступенях, широко расставив согнутые в коленях ноги. Его фигуру окутывали чёрные, местами рваные ткани. В неверном свете они казались продолжением теней. На плечах и в складках грубого одеяния, вопреки всякой логике, белел свежий снег.

Длинной щепой, горевшей ярким фиолетовым пламенем, он неспешно зажег стоящий рядом тяжелый железный шандал. Резкий взмах руки — и огонь угас, оставив после себя лишь густой, едкий запах серы.

При ближайшем рассмотрении мужчина выглядел лет на тридцать, не больше, но его лицо казалось отлитым из полимера. Белая кожа была пугающе безупречной: ни единой родинки, ни морщинки в уголках глаз, ни малейшего изъяна. Идеально ровный, точеный нос, четко очерченные скулы и брови, чья форма казалась результатом работы виртуозного мастера по макияжу — настолько графично они выделялись на алебастровой коже. Его веки были плотно сомкнуты, но область вокруг глаз была густо затушевана чёрными тенями. Эта глубокая угольная дымка превращала закрытые глаза в пустые, провалившиеся глазницы, придавая лицу пугающее сходство с искусно расписанной посмертной маской.

«Разве такое бывает? — лихорадочно соображала пленница, не в силах отвести взгляд. — Или это какой-то запредельный грим... Белый, матовый, безжизненный — словно этот парень вообще никогда не видел солнца».

В голове мелькнула дурацкая, почти истерическая мысль: если это кастинг на роль главного злодея, то мужчина чертовски переигрывает со своей «вампирской» эстетикой.

— Послушайте, мистер... — пленница попыталась придать голосу уверенности, используя тот самый покровительственный тон, которым обычно разговаривают с неадекватными клиентами в «Старбаксе». — Я не знаю, какую игру вы тут затеяли, но мне нужно…

Договорить она не успела. София, бледная как полотно, с грубостью ткнула её под дых. Удар был настолько точным, что заставил девушку мгновенно согнуться пополам, с хрипом выталкивая воздух из легких.

— Свет Тенды, молю... — едва слышно прошипела София. В этом лепете было столько подлинного, животного отчаяния, что пленнице стало по-настоящему не по себе. — За что мне это наказание? Я же говорила ей... я предупреждала…

Голос Софии сорвался на сдавленный всхлип, и в коридоре повисла тяжелая, почти осязаемая тишина. Мужчина на ступенях слегка повернул голову — его тёмные веки скрывали глаза, но воздух вокруг внезапно стал колючим. Пленница физически ощутила этот переход: мрачный фокус его внимания, лишенный всякого интереса к ней самой, сместился. Подобно невидимому прицелу, он замер на дрожащей гувернантке.

— Доверив тебе человека, я и подумать не мог, что ты настолько бездарно упустишь её.

Его шепот разрезал тишину, точно скальпель. В голосе отчетливо слышался легкий, безупречный английский акцент, какой бывает лишь у старой аристократии — выверенный, отточенный и высокомерный.

— Простите... умоляю, господин, простите! — взмолилась София. Она вжалась в пол, её голос перебивался надрывными всхлипами. — Она сама... она просто бросилась на меня!

— Это ты позволила ей убежать, — холодно отрезал незнакомец. — Твоя неспособность удержать её в четырех стенах — досадная оплошность, которую я мог бы простить. Но София... — его голос стал опасно тихим, почти вкрадчивым. — Ты нарушила прямой приказ. Ты разболтала ей всё, что знаешь. А должна была просто наблюдать за её угасанием. И слушать каждое слово, что она скажет, пока жизнь покидает это тело.

— Но в её глазах было столько боли! — голос Софии сорвался на лихорадочный, сбивчивый шепот. — Я не смогла на это смотреть... Я просто хотела помочь...

— И ты решила взять её участь на себя?

В его интонации проскользнула едва уловимая, ядовитая усмешка.

— Очень странно для Высшей. Так поступают люди — жалкие создания. Но никак не Хранители, к которым ты себя ошибочно относишь.

— Да за что я здесь вообще?! — перебила их пленница, пытаясь яростью перебороть тошнотворный страх. — Какой еще приказ? Вы понимаете, что за похищение людей дают пожизненное?! Это реальный срок, а не сценарий!

София подняла голову, и её заплаканные голубые глаза мгновенно расширились от паники. Она молниеносно прижала ладонь к губам пленницы, пытаясь заставить ту замолчать.

— Да мне плевать! — огрызнулась невольница, с силой отталкивая руку гувернантки. — Слышишь? Нет никакой разницы, где подыхать: тут или в той чёртовой камере!

Она резко повернулась к незнакомцу. Страх никуда не делся — он липким холодом грыз позвоночник и заставлял пальцы неметь, но злость, рожденная крайним истощением и отчаянием, оказалась сильнее инстинкта самосохранения.

— Вас найдут, — выплюнула пленница, стараясь, чтобы голос не дрожал от подступающей истерики. — Вы оставили кучу следов. Даже если со мной что-то случится, копы перероют здесь всё. Рано или поздно детективы постучат в эти двери. Невозможно прятаться вечно! Слышите?!

Мужчина не шелохнулся. Он продолжал сидеть в тени своего капюшона, окутанный запахом серы. Уголок его безжизненно-бледных губ едва заметно дернулся вверх.

— Копы… — чуть слышно, словно пробуя незнакомое слово на вкус, повторил он.

В его безупречном английском проскользнула интонация скучающего аристократа.

— Детективы… Как забавно. Ты всё ещё цепляешься за призраков своего мира, маленькая смертная. И думаешь, что твоя жизнь защищена чьим-то законом?

Он замолчал на мгновение, и тишина в коридоре стала еще тяжелее.

— И опусти голову, — добавил он. — Если мои глаза закрыты — это не значит, что я не вижу, как ты на меня смотришь.

Он медленно поднял руку в черной перчатке, и неспешным, почти брезгливым жестом стряхнул с плеча крупицу налипшего инея. Движение было пугающе выверенным — он не глядя нашёл каждую белую крошку на тёмной ткани балахона, словно его пальцы обладали собственным зрением.

— Однако мне интересно... — его голос зазвучал чуть громче, наполняя коридор ледяным резонансом. — Что будет после того, как меня «поймают»? Бросят в темницу? Или устроят показательную казнь?

— Всё зависит от того, что вы успели натворить, — вполне серьезно выдала пленница, отчаянно цепляясь за обрывки из подкастов про реальные преступления. — Похищение, незаконное удержание, угроза жизни... В штатах за такое светят пожизненные сроки.

Пленница невольно отпрянула, когда в колеблющемся пламени свечей блеснула улыбка незнакомца. Мужчина медленно и нарочито растянул губы в широком оскале.

Зубы были ослепительно белыми, точно выточенными из дорогого фарфора, и этот безупречный блеск казался пугающе чужеродным. На его верхней челюсти отчетливо выделялись четыре клыка. Два основных — необычайно длинные, тонкие и острые, словно иглы гремучей змеи. И вспомогательная пара, чуть короче, притаившаяся рядом. Нижний ряд зубов казался вполне человеческим.

«Ясно. Вампир. Классный сценарий, Кристина, — лихорадочно соображала пленница, отчаянно цепляясь за эту мысль, как за единственный спасательный круг в море безумия. — Либо... — её прошиб морозный озноб. — Либо это не шоу. А этот тип — главарь какой-то подпольной секты безумных фанатиков-ролевиков, что окончательно потеряли связь с реальностью. Похитили меня, накормили препаратами и теперь разыгрывают этот чёртов спектакль в своем подвале».

Эта версия пугала куда сильнее камер и продюсеров. В мире фанатиков законы не работали, а логика была подчинена их больной фантазии.

— Ты с Земли? — уточнил незнакомец, вырвав пленницу из раздумий.

Он перестал скалиться, и его лицо вновь приняло вид гранитной маски. В интонации теперь слышалось не то холодное любопытство, не то брезгливое узнавание, словно он говорил о чем-то бесконечно далеком и примитивном.

Пленница медленно кивнула, не сводя глаз с его плотно сомкнутых век.

— Земля… Ничего нового, — повторил он. В его устах название родной планеты прозвучало как диагноз. — Логово технологических варваров. Поразительно, как Ардни умудрился выудить тебя именно оттуда. И что более интересно… как ты заполучила эту печать?

Мужчина медленно подался вперед, вцепившись в край порога. В пляшущем свете подсвечника тень от капюшона казалась живой, почти осязаемой. Она полностью поглотила верхнюю часть лица, оставив на виду лишь бледный подбородок и узкую полоску плотно сжатых губ.

— Что ж, — произнес он почти буднично. — Мной было убито в тысячи раз больше людей, чем проживает во всём твоём мире. Если хочешь, можешь сама вынести приговор. Но вот незадача: ты не найдешь существа, готового привести его в исполнение.

«Он точно больной. Реально отбитый на всю голову», — лихорадочно подумала пленница.

Она заметила, как ямочки на щеках незнакомца на мгновение дрогнули, а затем и вовсе пропали, сменившись маской абсолютного, ледяного безразличия. В её голове уже сложился диагноз: запущенная форма мании величия, замешанная на оккультизме и тяжелых препаратах.

«Убито в тысячи раз больше восьми миллиардов? Это же триллионы. Он просто бредит, упиваясь собственной ложью».

— Я чую в тебе страх, — незнакомец снова заговорил, и его голос отозвался тяжелым гулом где-то в солнечном сплетении. — Но его меньше, чем у Софии. Поразительно, как глубокое незнание делает людей отчаянными. И дерзкими. Ты… забавная. Надо было поговорить с тобой раньше, чем через сто восемьдесят два Круга бесполезных экспериментов.

Он слегка наклонил голову набок. В этом движении было что-то птичье, нечеловеческое.

— Сейчас передо мной открылась удивительная картина: умирающая от страха Высшая Тенды и бесстрашная смертная, угрожающая мне расправой.

Его брови, очерченные угольной дымкой, поднялись в издевательском удивлении.

— Никогда бы не подумал, что такое возможно. Видишь ли, я не был на твоей Земле… А до того, как ты попала мне в руки, я даже не знал о её существовании. Вселенная слишком велика, чтобы помнить каждую пылинку на её окраине.

— Что вы… что вы такое говорите? — прошептала невольница.

В её голосе больше не было звонких нот «боевой калифорнийской девчонки». Этот парень нёс полную, запредельную ахинею, но делал это с таким непоколебимым спокойствием, что её рациональность начала давать трещину. Если это шоу, то где скрытые камеры и сценарист? Если это секта, то почему здесь так чертовски холодно, а иней на его плечах не тает уже минут десять, несмотря на горящие рядом свечи?

— Ты в Третьей северной зоне, в моем замке, — произнес незнакомец, и в голосе окончательно прорезалась сталь. — Здесь нет ни копов, ни твоих «юристов». Я уже выяснил значение этих слов... — он сухо усмехнулся. — Ты ведь не первый раз их повторяешь. Надеешься, если назовешь заклинание достаточное количество раз, оно сработает? Но к несчастью для тебя, во Вселенной я — единственный высший карательный эшелон.

Он замолчал, явно наслаждаясь тем, как тишина впитывает его слова, а затем сделал то, от чего у пленницы окончательно перехватило дыхание.

Незнакомец открыл глаза.

Это не был просто алый цвет. Это был пульсирующий, живой багрянец, в центре которого вертикально застыли узкие, как лезвия бритв, чёрные щели зрачков.

— Веришь ты или нет, — продолжил он, в упор глядя на пленницу этим диким взглядом, — мы не на твоей Земле. А я — не человек. И не монстр, — добавил он, едва заметно повернув голову в сторону Софии.

Услышав это, «гувернантка» зарыдала еще отчаяннее.

«Это линзы. Такие заказывают на Хэллоуин для крутых косплеев. Спокойно, без паники!» — пульсировало в висках пленницы.

Она сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Боль помогала не провалиться в обморок.

«Они просто двое ненормальных. Поехавшие фанатики, от которых нужно бежать. И плевать, что я не помню своего имени — это просто временная амнезия, побочка от препаратов, которыми они меня накачали. Вампиров, демонов и магии не существует. И пока я это понимаю — я в своем уме».

Пленница заставила себя встретить его нечеловеческий взгляд. Ей нужно было имя, любая зацепка. Если она выберется, полиции понадобятся факты, клички и приметы, а не безумные рассказы о «красноглазых монахах из космоса».

— Скажите... как вас зовут? — её голос прозвучал почти твердо, хотя разбитые колени под широкой сорочкой всё еще предательски подрагивали.

Мужчина на мгновение замер, словно вопрос об имени был для него странным, давно забытым ритуалом. Он медленно провел кончиками пальцев по краю капюшона, и тень от его движения скользнула по алым радужкам, на мгновение гася их зловещий блеск.

— Можешь называть меня Распид… Распид Сатони.

— София сказала... — пленница на секунду запнулась, чувствуя, как голос срывается от подступающих слез. — Она сказала, что только вы можете вернуть меня домой. Пожалуйста. Просто скажите, чего вы хотите? Денег? У моей семьи... наверное, у них есть деньги. Мы всё оплатим, только отпустите меня.

— Я мог бы вернуть тебя на Землю, — без тени сомнения подтвердил Распид. — Но мне запрещено посещать ваш мир, как и любые другие, без веской на то причины. Я — Красный Страж, а не Проводник. Моё появление среди смертных может ознаменовать только гибель цивилизации.

— Тогда как я тут оказалась?! — вспыхнула пленница. Её голос эхом ударился о своды подземелья. — Если ваши границы так нерушимы, то какого чёрта я сижу в этом подвале?! Вы же как-то перетащили меня сюда!

— Тебя мне подарили…

Слова упали тяжелым, свинцовым грузом. Пленница на мгновение онемела. Весь её заготовленный арсенал аргументов про выкуп и полицию рассыпался в прах.

— Даже если... даже если всё это правда... — прошептала она. В голосе зазвучал настоящий, неприкрытый мандраж. — Я что по-вашему, вещь? Как можно подарить живого человека? Это... это же просто работорговля! Вы понимаете, насколько это безумно звучит в наше время?

— Для моего уровня ты — не больше чем забавная игрушка. Скажи, разве на твоей Земле люди не могут покупать и дарить животных?

— Да, но... — пленница на мгновение потеряла дар речи от чудовищной абсурдности этого сравнения. — Как вы вообще можете нас сравнивать?! Мы все равны! Я, вы, София... Мы люди, у нас есть права. Разве вы не понимаете, что это база? Это основа цивилизации!

Её голос вибрировал от искреннего возмущения.

— Ты — бесполезный питомец, который слишком много лает, — подытожил Распид. — Если хочешь здесь выжить, тебе стоит поскорее научиться вилять хвостом, а не скалиться на хозяина. Запомни, ниже тебя в этом дворце только мыши. Хотя... — он сделал паузу, и его алые зрачки сузились в едва заметные нити. — Я ошибся. Ты и мыши находитесь на одном уровне. Разница лишь в том, что от них меньше шума.

Он хмыкнул. Этот звук, сухой и безжизненный, заставил Софию еще сильнее вжаться в каменные плиты.

— А если ты всё ещё не веришь, что находишься бесконечно далеко от дома, я могу доказать обратное. Прямо сейчас. Но не уверен, что после увиденного ты останешься жива. Психика и тело смертных — крайне хрупкая вещь…

Пленница почувствовала, как волна могильного холода, накрыла её с головой. Воздух в коридоре словно загустел, превращаясь в невидимый пресс, который давил на плечи.

— Ровно сто сорок девять раз ты погибала, а я вновь возвращал тебе тело, — произнес Распид так спокойно, словно вел учет инвентаря. — Но разговариваем мы впервые. Ранее, при виде меня, ты не могла произнести ни одного внятного слова. Или твердила про «прошлую жизнь», про свой нелепый мир... и ничего не помнишь про печать на своей душе. Верно?

Он снова улыбнулся — медленно и нарочито, широко оскалив ослепительно белые клыки.

— Верно… — ответил он сам себе, горько усмехнувшись, и ткнув пальцем в её сторону. — Ты — мой самый долгий и самый унизительный эксперимент, мышка. И мне начинает надоедать твоя забывчивость. Я хотел вернуть тебе память искусственно, но человеческий организм оказался слишком слаб. Твоё сердце просто останавливается от перегрузки каждый раз, когда я пытаюсь достучаться до твоих воспоминаний.

Распид чуть наклонил голову, наблюдая за её реакцией.

— Я испробовал всё, и теперь единственное, что остается — это ждать, пока память вернется естественным образом.

Пленница почувствовала, как по затылку пробежал жгучий разряд.

«Сто сорок девять раз?»

Это было за гранью любого, даже самого изощренного безумия. Но мозг, всё ещё отчаянно цеплявшийся за остатки логики, вдруг подсунул ей недавнее открытие в бане. Идеально ровная новая кожа. Исчезнувшая татуировка. Пропавший шрам на голени…

Всё это теперь складывалось в жуткую, последовательную картину.

«Бред», — отрезала пленница, но эта мысль уже не приносила облегчения.

Она недоверчиво уставилась на Распида, пытаясь найти в его лице признаки насмешки, намек на то, что это затянувшийся, тупой пранк. Но его алые глаза смотрели на неё с пугающей, мертвенной прямотой. Вертикальные зрачки стояли неподвижно, не реагируя на отблеск свечей.

— А что... — пленница запнулась, чувствуя, как горло перехватывает тугой, удушливый узел. — Что, если до конца жизни я так ничего и не вспомню?

— В моём распоряжении целая вечность, — отозвался Распид. Его голос упал до опасно низких частот, пробиваясь даже сквозь бешеный гул крови в её ушах. — Ты останешься здесь, пока не вспомнишь, кто ты. Однако... рутина надоедает даже Высшим. Если снова умрешь, боюсь, у меня не возникнет желания возвращать тебя к жизни. А из-за печати ты просто исчезнешь — так, будто тебя никогда и не существовало.

Он замолчал, давая ей прочувствовать вес своих слов. Но пленница ничего не понимала.

— Твой образ сотрется из ткани мироздания, из воспоминаний каждого, кто тебя когда-либо видел. В том числе и из моих. Это не просто смерть, мышка. Это абсолютное небытие. Ни рая, ни ада, ни реинкарнации, ни даже горстки пепла не останется.

Он вдруг театрально прижал руку к груди, подражая поддельному, карикатурному ужасу. Его алые глаза при этом оставались мертвенно-спокойными, а брови вскинулись вверх.

— Невозможно представить участь прискорбней, правда?

— Это полная чушь! — воскликнула пленница, и её голос сорвался на визг.

Терпение лопнуло. Всё, на чём держался её мир — логика, американское воспитание, здравый смысл — рассыпалось в прах под давлением его абсурда.

— Вам нужно лечиться! Слышите? Вы все здесь чёртовы психи! Просто кучка поехавших сектантов, которые переиграли в вампиров и заперлись в подвале! Я не верю ни единому вашему слову!

В коридоре наступила звенящая тишина. В алых глазах Распида на мгновение мелькнула странная, почти детская растерянность. Но уже в следующий миг это мимолетное замешательство сменилось вспышкой чистой, первобытной ярости.

Без лишних слов он наотмашь ударил по массивному золотому подсвечнику.

София вскрикнула и плотнее вжалась в пол, закрывая голову руками в ожидании неминуемого удара.

Тяжелый металл с оглушительным звоном отлетел в сторону, врезавшись в каменную стену. Мир схлопнулся, погрузившись в вязкую, абсолютную тьму. Коридор тут же наполнился едким, удушливым запахом копоти и горелого воска. Где-то рядом, на плитах, всё еще слышалось затихающее дребезжание подсвечника — противный, жалобный звук, разрезающий жуткое безмолвие.

Пленница замерла, почти перестав дышать. Весь «американский боевой дух», заставлявший её мгновение назад выкрикивать оскорбления, испарился вместе с последней искрой свечи.

«Идиотка, — лихорадочно ругала она себя, чувствуя, как по спине струится ледяной пот. — Какая же я идиотка! Зачем я его спровоцировала? Нельзя так орать на психа, у которого сил больше, чем у бульдозера. Он же сейчас меня просто размажет по стене… Надо встать и бежать. Пока темно».

Паника накрыла пленницу с головой. Она попыталась нащупать стену, чтобы броситься назад, в спасительную глубину коридора, но не успела сделать и шага. Холодные и твердые пальцы, как стальные кандалы — с неотвратимой силой сомкнулись на её предплечье.

Ладонь Распида была огромной и тяжелой; она полностью обхватила её руку. В этой хватке тонкая кость казалась не прочнее сухого прутика, который он мог раздавить, даже не заметив собственного усилия. Жгучая боль волной прокатилась по плечу, выбивая из головы мысли. Пленницу вздернули и потащили вверх, заставляя спотыкаться.

— Пусти! Урод! Отпусти меня! — закричала она, извиваясь всем телом, пытаясь вырваться из смертельного захвата. Она была готова сломать себе руку, вывернуть сустав в судорожной попытке освободиться, но всё было тщетно.

В вязкой, абсолютной темноте паника окончательно затопила разум, превращаясь в первобытный инстинкт выживания. Пленница извернулась и мертвой хваткой вцепилась зубами в его руку. Сквозь грубую ткань балахона она почувствовала, как зубы вошли в плоть — твердую, лишенную тепла, словно остывшее на морозе мясо.

Распид даже не вздрогнул. Не издал ни звука, не замедлил шаг и не ослабил хватку. Его рука оставалась такой же неподвижной, словно девушка вгрызалась и колотила не живого человека, а мраморное изваяние.

Её тащили вверх по лестнице с такой пугающей легкостью, будто она весила не больше тряпичной куклы.

Наконец впереди забрезжил тусклый свет. Грубые каменные ступени, покрытые склизким налетом, постепенно сменялись идеально отполированным мрамором. В этом скудном сиянии, пробивающемся откуда-то сверху, пленница наконец смогла оценить масштаб своего похитителя. В полный рост Распид казался настоящим монолитом: макушка девушки едва доставала ему до ключиц. Это физическое неравенство подавляло, заставляя пленницу чувствовать себя крошечной и совершенно беззащитной.

Оказалось, что Распид тащит вверх не только её одну. Второй рукой он почти небрежно удерживал Софию. Но если пленница всё еще продолжала отчаянно брыкаться, то «Высшая Тенды» даже не пыталась сопротивляться. София безвольно висела в его кулаке, точно сломанная игрушка. На её лице застыла маска скорбного смирения.

Распид буквально волок их за собой, совершенно не считаясь с тем, успевают ли они переставлять ноги. Пленница и София то и дело спотыкались, разбивая пальцы о каменные выступы, но стоило им упасть на колени, как Распид рывком вздергивал их вверх. Он тащил их с той же безучастной силой, с какой тянут на привязи строптивую скотину.

Когда они ворвались в залитый сиянием холл, ослепительный блеск полоснул по глазам. Пленница болезненно зажмурилась, из-под век брызнули слезы, но она тут же заставила себя смотреть сквозь резь.

Величественные своды, теряющиеся на головокружительной высоте, были украшены каскадами огромных хрустальных люстр. В лучах солнца они казались застывшими облаками, парящими среди небесно-голубых фресок, на которых сплетались в битве крылатые ангелы. Бело-золотая отделка стен слепила, выжигая остатки сомнений.

Никакие декораторы Голливуда, никакие бюджеты HBO или безумные сектанты не смогли бы воссоздать подобное величие. Это было слишком грандиозно, слишком детально и масштабно.

На крики и шум из боковых переходов начали сбегаться люди. Десятки девушек замерли вдоль стен. Кто-то прикрывал рот ладонью, кто-то провожал их полным тихого ужаса взглядом. Они не смели вмешаться, лишь осторожно следовали за троицей на расстоянии, образуя немую, тревожную свиту.

Преодолев бесконечную анфиладу залов, Распид резко остановился у массивных двойных дверей. Без малейшего предупреждения он разжал пальцы, швырнув обеих спутниц на пол.

Локоть пленницы встретился с мрамором, и по руке пролетел разряд острой, отрезвляющей боли. Но куда страшнее был ядовитый зной от пальцев Распида. Там, где только что смыкалась его хватка, кожа горела, словно под неё впрыснули раскаленный свинец. Пленница приподнялась на дрожащих руках, жадно хватая ртом воздух и чувствуя, как по телу катится волна тошнотворного страха.

— Ты так сильно хотела бежать? — поинтересовался Распид, возвышаясь над ней непоколебимым изваянием. — А чего хотела принцесса Тенды? Свободы? Что ж… — он сделал широкий, почти театральный жест в сторону массивных дверей, — теперь вы можете идти. Я вас отпускаю.

Он рванул на себя тяжелый засов. Металл заскрежетал, и то, что открылось за порогом, окончательно раздавило здравый смысл в голове пленницы.

«Сейчас конец июня. В Калифорнии должно быть пекло...» — отчаянно закричал её внутренний голос, цепляясь за последнюю надежду. Но этот крик тут же был смят и уничтожен яростным, пронизывающим до самых костей ветром.

Снежинка, коснувшаяся её руки, мгновенно превратилась в каплю воды. Плечи свело судорогой, а босые ступни за доли секунды побелели, теряя чувствительность на холодном камне.

«Как же я могу уйти?» — эта мысль, полная первобытного отчаяния, сменила недавние грёзы о побеге.

Впереди, за этим порогом, не существовало ни улиц, ни копов, ни такси. Там вообще не было жизни. Только ревущая белая пелена и бескрайняя ледяная пустыня, в которой она и София были обречены на скорую и мучительную смерть в первые же минуты.

— Вероятно, вы слишком рады этой долгожданной свободе, раз лишились дара речи, — усмехнулся Распид.

В его алых глазах заплясали искры холодного, торжествующего пламени.

— В таком случае я просто обязан вам помочь. Иначе вы никогда не увидите красот здешних мест, которыми так гордится Верховный Хранитель.

Распид не стал дожидаться ответа. Его пальцы вновь сомкнулись на женщинах, и, не обращая внимания на их слабое, отчаянное сопротивление, он одним мощным рывком выволок их за порог.

Они оказались на широкой открытой террасе. Всё вокруг было завалено толстым слоем пушистого снега — казалось, яростный снегопад закончился всего несколько минут назад, оставив после себя мертвую тишину.

Распид разжал пальцы, и женщины рухнули в сугроб. Пленница вскочила на ноги, но их мгновенно обожгло — ощущение было таким, словно она наступила в раскаленную кислоту. Мышцы судорожно сжались, лёгким не хватало воздуха, а пронизывающий ветер забивал рот морозной крошкой. Пленница хотела упасть на колени, умолять о пощаде, обещать что угодно — но челюсть свело так сильно, что она смогла издать лишь невнятный хрип.

— Вам повезло, — бросил Распид напоследок.

Он стоял на пороге, расправив плечи и вдыхая режущий лёгкие воздух, словно это был нежнейший аромат весенних цветов. Его алые глаза блеснули, и он снова оскалил клыки в жутком подобии улыбки.

— У нас сейчас — лето.

Тяжелые створки сошлись с глухим, бесповоротным стуком, отделяя женщин от спасительного тепла. Гулкое эхо, прокатившееся по террасе, прозвучало эпитафией над их надеждами о спасении.

Спутницы оказались одни в воющем белом ничто, среди бесконечного снежного савана. София медленно повернулась к пленнице. На её длинных ресницах застыли крошечные льдинки, а в глазах дрожали слезы, но она нашла в себе силы одарить подругу по несчастью слабой, бесконечно грустной улыбкой. Не говоря ни слова, София сделала первый шаг в глубокий сугроб, направляясь к заснеженным парапетам террасы.

— Что с нами будет? Мы… мы намертво тут замёрзнем. Да? — выдохнула пленница.

Её голос превратился в сухой, надтреснутый хрип, который едва можно было различить за яростным свистом ветра. Она попыталась догнать Софию, но ноги больше не слушались. Ступни превратились в два тяжелых, лишенных всякой чувствительности обрубка. С каждым шагом она всё глубже проваливалась в пушистую ледяную пыль. Но холод больше не обжигал — он начал ласково и коварно усыплять, пробираясь под кожу, в самую кровь.

— Я скоро стану свободной, — отозвалась София.

Она шла впереди, и её голос в этом снежном аду звучал пугающе спокойно, почти блаженно.

— А я? — Пленница задыхалась от спазмов мышц. Каждое слово царапало легкие, словно она глотала битое стекло вперемешку с жидким азотом. — Что... будет со мной?

София остановилась на середине лестницы. Она обернулась, и её лицо, освещенное призрачным светом этого мира, казалось уже не живым, а высеченным из чистейшего прозрачного льда.

— Он ведь сказал: тебя ждет страшная участь, — София произнесла это без тени злорадства, лишь с глубокой, потусторонней печалью. — Так что насладись моментом. Взгляни вокруг... этот мир не зря считается одним из самых прекрасных во Вселенной.

Дрожа всем телом, пленница с трудом подняла голову. Она качнулась, едва не осев на заснеженный порог. То, что открылось её взору, заставило сердце на миг забыть о смертельном холоде.

Впереди, почти на полмили, простиралась ровная, девственно-чистая поляна, чья снежная гладь внезапно обрывалась, переходя в головокружительный, отвесный утёс. А там, за краем промёрзшей бездны, до самого горизонта разверзлась бескрайняя лесная долина.

Она была залита неземным, потусторонним сиянием — призрачным и холодным, от которого разум мутился, а голова кружилась, словно от нехватки кислорода.

Теперь отрицать очевидное более не имело смысла: над миром властвовало небо, не имеющее ничего общего с далекой, оставленной где-то за пределами реальности Землей. Это была иная вселенная, величественная в своём безразличии к двум крошечным фигуркам, замерзающих на ступенях цитадели.

В чужом, пугающем небе замерли три огромных спутника. Прямо над головой пленницы, в самом зените, парил колоссальный шар приглушенно-розового цвета, напоминающий гигантскую жемчужину. Чуть поодаль застыл другой — его холодное серебряное сияние казалось почти металлическим, режущим глаза. Но самым пугающим был третий исполин у самой линии горизонта: окутанный густой, медленно вращающейся дымкой, он занимал почти половину небосвода, нависая над миром непосильной, гротескной массой.

Пленница, превозмогая слабость, обернулась на замок.

Огромная, подавляющая масса темного гранита вонзалась в небо сотнями острых шпилей. Архитектура замка оказалась безумно сложной, напоминая готические соборы старой Европы — переплетенные арки, массивные летящие контрфорсы и мириады каменных изваяний, застывших в безмолвных криках. Это был настоящий каменный лес, величественный и пугающий, словно его целиком перенесли из самых мрачных легенд средневековой Германии и воздвигли на краю бездны.

А прямо над замком, в самом сердце чужого небосвода, замерло местное Солнце. Оно было странным: не слепило глаз и на него можно было смотреть бесконечно долго, не боясь выжечь сетчатку. Окутанное миллиардами тонких молний, оно непрерывно пульсировало и гудело, словно гигантский пчелиный улей.

Этот низкий, вибрирующий гул рождался где-то глубоко в костном мозге, как только взгляд фиксировался на источнике. Казалось, светило вступает в прямой контакт с самой сутью того, кто осмелился на него взглянуть, заставляя скелет мелко дрожать в такт своим небесным разрядам. Это было величественное и в то же время жуткое зрелище, окончательно разрывавшее связь девушки с реальностью.

Пленница вновь ошарашенно взглянула на обрыв. София уже преодолела обледенелый спуск и теперь неподвижно сидела на нижней ступени, безучастно глядя перед собой.

Спотыкаясь и едва удерживая равновесие, девушка сбежала с лестницы. Она побрела мимо Софии, проваливаясь по колено в снег, стремясь к самому краю утёса. Ей отчаянно нужно было заглянуть в бездну.

Сквозь пелену ледяных искр ей показалось, что на самом краю клиновидного выступа торчит то ли причудливая скульптура, то ли какое-то иное каменное изваяние. Но чем дальше она удалялась от стен замка, тем отчетливее чувствовала странную, сосущую пустоту внутри.

Это не было обычным истощением — казалось, само пространство выкачивает из неё жизнь. Ощущение было пугающе знакомым: так у телефона на морозе стремительно тает заряд батареи, пока экран окончательно не гаснет. Каждый вдох давался ей всё труднее, а воля к сопротивлению превращалась в серый пепел.

Силы окончательно покинули пленницу. Колени подогнулись, и она тяжело рухнула в сугроб.

С трудом перекатившись на спину, она устремила гаснущий взгляд в небо. Все её страхи — потеря собственного имени, злобный оскал Распида, невыносимая тоска по дому — внезапно съежились и стали ничтожно мелкими, почти неразличимыми на фоне этого жестокого, но ослепительно-прекрасного величия чужого мира.

«Неужели это финал?» — последняя искра сознания вспыхнула и начала медленно угасать, захлебываясь в ледяном серебре. «Мой сто пятидесятый раз? Юбилейный...»

Губы девушки едва заметно дрогнули в горькой, изломанной усмешке, застывшей на смертельно бледном лице.

«Значит, они всё-таки не врали. Каково это — исчезнуть насовсем? Или я снова очнусь в том каменном мешке, лишенная памяти?»

Сопротивляться больше не было сил. Пленница медленно сомкнула веки, окончательно отдаваясь серебряному сиянию и вибрирующему гулу небесных молний. Она провалилась в безмятежную, ледяную бездну, где изнуряющий гул в костях наконец-то сменился совершенной, вечной тишиной.

Глава 5

Первое, что почувствовала пленница, когда пришла в себя, — это тепло.

«Неужели я дома?» — спросила она себя, пытаясь сжать простынь обессиленной рукой. В этот раз под спиной оказалась не холодная плита и не жесткий матрас, а податливая мягкость, напоминающая облако.

Девушка с трудом приоткрыла веки. Глаза тут же ослепил нежный перламутровый свет. Потолок — высокий, переливающийся, точно внутренняя сторона гигантской раковины — совсем не походил на своды её прежней камеры, но и на привычную квартиру это было мало похоже. Пленница попыталась повернуть голову — мышцы шеи отозвались тягучей, свинцовой слабостью.

Где-то впереди послышался ритмичный шорох и сухой стук. Она с трудом сфокусировала взгляд. В нескольких шагах от кровати, в полосе света, падающего из окна, сидела женщина зрелых лет. Её кожа была сильно загорелой, чёрные волосы тронула лёгкая седина, а платье напоминало то, что носила София. Незнакомка усердно растирала что-то в каменной ступке, и по комнате разливался густой, пряный аромат.

Девушка попыталась привстать, чтобы оглядеться, но руки не слушались, а из груди вырвался лишь слабый, надломленный стон.

Женщина тут же встрепенулась. Оставив работу, она поспешила к кровати. Её лицо, хоть и тронутое сеточкой мелких морщин, казалось необычайно свежим и полным жизни.

Пленница ощутила себя музейным экспонатом: незнакомка осматривала её с бесцеремонностью опытного лекаря. Сухие пальцы оттягивали веки, изучая зрачки, а затем и вовсе начали поворачивать голову девушки из стороны в сторону, будто проверяя целостность сложного механизма.

— Как ты себя чувствуешь? — в голосе женщины слышался скрипучий акцент. Она выговаривала слова неестественно четко, на манер тех, кто учил язык по очень старым книгам.

— Двигаться... сложно, — прохрипела пленница. Собственный голос казался ей чужим и надтреснутым.

Она с трудом вытащила руку из-под одеяла. Тонкое запястье с выпирающей косточкой выглядело болезненно хрупким. Девушка коснулась виска и вновь наткнулась на коротко обрубленные пряди волос.

— Ты долго пролежала в беспамятстве. Почти целую долю! — проговорила женщина.

Она помогла пленнице приподняться и поправила подушку под её спиной, давая опору ослабевшему телу.

— Долю? — переспросила та, оглядывая комнату.

Высокий свод подпирали изящные витые колонны, покрытые сусальным золотом. В приглушенном дневном свете оно мерцало тускло, почти болезненно. Стены укрывал тяжелый изумрудный шелк, расшитый золотыми нитями в виде причудливых, невиданных цветов. Массивная мебель из темного, почти черного дерева казалась неподъемной: кованые подсвечники в виде переплетенных змей, густые бархатные портьеры. Это было величественно и в то же время пугающе — словно в музее тебе разрешили прилечь в богато украшенный гроб вместо мумии.

— Доля — сорок дней по вашему исчислению, — усмехнулась незнакомка, выдергивая пленницу из размышлений.

Она смотрела на девушку пристально, и в этом взгляде читалось нечто странное: смесь острого любопытства и мимолетного, почти благоговейного восхищения.

— Я принесу тебе воды…

— Не нужно... — пленница с трудом сглотнула. — Кто вы? И где я?

— Моё имя — Эмма. Я личная служанка господина Распида, — женщина выпрямилась, и в её тоне прозвучала необъяснимая гордость.

— Распид? — от этого имени её словно пробило током. Глаза расширились от ужаса. — Это… тот ненормальный, который чуть не убил нас? Вы его служанка?

Девушка хотела отпрянуть, но не смогла даже пошевелиться. Память услужливо подкинула оскал ослепительно белых клыков и пульсирующий багрянец глаз.

Эмма замерла. В её взгляде мелькнуло нечто среднее между возмущением и опаской, а мгновение спустя она негромко захохотала, вскинув густые брови.

— Не бойся, он сейчас далеко, уж я-то знаю, — голос Эммы вдруг стал сухим и серьезным. Она наклонилась ближе, почти к самому лицу пленницы: — Но впредь... тебе не следует говорить о нём в подобном ключе.

С этими словами она осторожно поправила одеяло на груди девушки.

— Кто он? Кто он на самом деле? — прошептала пленница. Внутри всё сжалось от дурного предчувствия. — Только не говорите, что он правда вампир. Их ведь не существует…

К ней постепенно возвращалась память, и вместе с ней приходило осознание того, в какую жуткую передрягу она влипла. Она вновь осмотрела покои: стены, затянутые тисненым шёлком, тяжелые позолоченные карнизы и изящную мебель на тонких изогнутых ножках. Это не могло быть декорацией. Реальность происходящего ударила по нервам сильнее любого страха.

Эмма хмыкнула. Она отошла к своему столику, взяла какой-то сверток и кубок, а затем вернулась к кровати.

Служанка осторожно приложила к её лбу холодный компресс.

— Давно я не слышала этого слова… Вампир, — она задумчиво качнула головой. — Вообще-то их называют Аспидами. Господин — не человек в привычном тебе понимании, но он живой, — поспешила добавить Эмма, заметив, как расширились глаза девушки.

Она протянула пленнице тяжелый кубок. Судя по характерному тусклому блеску и тому, как рука женщины напряглась под весом, посуда была сделана из чистого золота.

— Это лекарство. Выпей его.

Пленница заглянула в кубок, который едва удерживала в дрожащих руках даже с помощью служанки. Она вдохнула запах снадобья и непроизвольно поморщилась: от густой сине-зеленой жидкости исходил резкий аромат аниса вперемешку с чем-то едким, металлическим. К горлу мгновенно подкатила тошнота.

— Мне обязательно это пить? — выдавила она, не сводя подозрительного взгляда с варева. — После того, чем меня опоила София, я чуть желудок не выплюнула… Это что, какие-то препараты?

— Ах да, совсем из головы вылетело! — Эмма ловко забрала кубок и поставила его на прикроватную тумбу. — Лекарство можешь оставить. Господин пожаловал тебе кое-что иное…

Она извлекла из-за пояса небольшой тканевый мешочек. Не успела девушка опомниться, как служанка перехватила её руку и вытряхнула содержимое прямо на раскрытую ладонь.

Золотая цепочка змейкой скользнула по коже, увлекая за собой чёрный каплевидный кулон. Камень ощущался неестественно тяжелым для своего размера, а в его глубине теплилось едва уловимое лазурное мерцание.

Стоило украшению коснуться кожи, как по телу разлилась волна живительного, пробуждающего тепла. Боль в висках мгновенно стихла, уступив место неожиданной бодрости и необычайной ясности мыслей.

Девушка замерла, глядя на подарок с плохо скрываемым отвращением.

— Он чуть не убил меня, а теперь одаривает драгоценностями? — голос сорвался на горький смешок. — Типа «извини, что выкинул на мороз, вот тебе камушек, чтобы не обижалась»?

«Какой отстой!» — добавила она уже в мыслях.

Память услужливо восстановила хронологию последних событий, и ожившие образы обожгли не хуже холода.

— Он отдал тебе этот камень лишь для того, чтобы ты больше не умирала, — строго отрезала Эмма, и в её глазах на миг промелькнула сталь. — Существа, подобные Распиду, не знают, что такое раскаяние. Многие и вовсе считают их бездушными.

— А что с Софией? — вдруг осенило девушку. Сердце предательски екнуло.

Эмма резко осеклась. Она отвела взгляд, и эта внезапная липкая тишина полоснула пленницу по нервам сильнее любого крика.

— Эмма? Где она? — в голосе девушки зазвенела настойчивость. Она рванулась навстречу служанке, до боли стиснув камень, пока его узкий край не впился в ладонь.

— Смотрю, тебе уже лучше… Ра действует, — горько усмехнулась служанка, пытаясь уйти от ответа.

Но пленница продолжала сверлить её тяжелым взглядом. Образ «гувернантки» с пшеничными волосами, плачущей на ступенях ледяной цитадели, застыл перед глазами, точно вросший в лёд осколок.

— Хорошо, я расскажу... — сдалась Эмма. Она тяжело вздохнула, и в этом звуке пленнице послышался сухой шелест старой бумаги. — В тот день я прибиралась в покоях господина и не знала, что между вами произошло. Он вернулся вне себя от ярости. Я поначалу испугалась. Я думала, что он снова потерял контроль и... — она осеклась, поспешно сменив тему. — В общем, он приказал немедленно вернуть тебя назад.

Эмма опустилась на край кровати и придвинулась почти вплотную.

— Пойми, там, за стенами замка, простых смертных ждет мгновенная гибель. И дело вовсе не в лютом морозе. Сама реальность этого мира высасывает жизнь. В нас, людях, слишком мало золотого свечения... — Эмма неосознанно прижала ладонь к своей груди. — Замок — единственное безопасное место. А там, за барьером, ты бы не протянула и минуты, — она махнула рукой в сторону окна.

Эмма притихла, машинально перебирая украшение на запястье. Зерна браслета — то угольно-чёрные, то хрустально-прозрачные — глухо сталкивались друг с другом в такт её беспокойным пальцам.

— Я бросилась на улицу, но внизу, у самых ступеней, увидела лишь Софию. На мои вопросы она не проронила ни слова — лишь молча указала рукой в ту сторону, где твои следы уже терялись в снежном мареве. Я поклялась, что верну тебя и тут же приду за ней, но София... вцепилась в моё запястье с такой силой, что едва не сорвала браслет, — служанка бережно поправила украшение. — Она сказала, что спасать её не нужно…

Пленница почувствовала, как внутри всё каменеет. Физическая боль давно отступила, но её место заняло тяжелое, давящее чувство вины. А ведь она ей не верила… Считала всё это дешевой игрой.

— Перед тем как уйти в снега, София просила лишь об одном: позаботиться о её младшей сестре, Нике, которая живет здесь, во дворце.

Стены комнаты на мгновение поплыли, превращаясь в тошнотворный золотой туман. В памяти, точно в кадрах зажеванной кинопленки, всплыл их последний разговор в камере. Испуганное лицо Софии, её прерывистый, дрожащий шепот: «Я рискую жизнью, помогая тебе».

Пленница судорожно сглотнула, чувствуя, как в горле встал колючий ком. Она непроизвольно сжала ладони, и её пальцы коснулись кожи — где еще недавно были синяки и сорванный ноготь.

«Я ведь думала, что это игра... — Мысль обожгла разум не хуже ледяного ветра. — Я качала права, требовала гонорар, строила из себя крутую девчонку перед "актрисой", которая спасала мне жизнь. А в итоге — собственноручно сбила её с ног и заперла в камере, лишая единственного шанса на оправдание перед этим монстром».

Реальность нового мира придавила с головой. Это не была скорбь по другу — они едва знали друг друга. Это был чистый ужас человека, осознавшего: его высокомерие убило другого.

— Из-за моего недоверия... — пленница осеклась, голос сорвался на хрип. — Из-за меня пострадала ваша подруга. Она была права во всём. Про этот мир, про него... А я вела себя как последняя идиотка.

Слова царапали горло, точно сухой песок. Девушка опустила голову. Ей казалось, что в глазах Эммы она должна увидеть жгучую ненависть или хотя бы холодное осуждение, но, подняв взгляд, встретила лишь усталую, всепрощающую печаль.

— Она не была мне подругой, — тихо ответила служанка.

Эмма сидела на самом краю кровати, и её фигура загораживала свет из окна. — В этом замке нет места дружбе. Здесь есть только те, кто правит, и те, кто подчиняются.

Служанка посмотрела куда-то сквозь стену, словно вглядываясь в прошлое.

— Один раз я уже видела этот дворец в крови, — глухо продолжала она. — Я боялась спуститься в холл и увидеть ту страшную картину, когда из всего живого в этих огромных залах остались бы только я и он. Те воспоминания до сих пор преследуют меня по ночам. Так что поверь, София легко отделалась. Считай, господин просто её отпустил.

«Отпустил?» — пленница закрыла глаза, чувствуя, как к векам подступают горячие слезы. Каким ужасом и холодом веяло от этого слова. Ей хотелось закричать, что это несправедливо, что она не просила Софию умирать за неё, но голос Эммы ударил, точно приговор:

— Не трать силы на слезы, девочка. Здесь они замерзают быстрее, чем успевают скатиться по щекам, — она бережно стёрла влажные дорожки с её лица и печально улыбнулась.

Затем служанка выпрямилась, взяла с тумбочки кубок с тем самым пахучим снадобьем, и протянула его пленнице.

— Пей, — коротко приказала она. А после ласково, почти по-матерински, поправила компресс на её лбу. — И не терзай себя. София — Высшая, не то что мы с тобой. Смерть для этих существ — не конец. Она снова родится на Тенде и даже будет всё помнить.

Пленница замерла, пытаясь осознать эту безумную мысль. Смерть как билет на самолет домой? Если это правда, то возвращаться на Землю таким способом она точно не хотела.

Девушка неуверенно приняла тяжелый кубок. Отвар был тягучим и обжигающе холодным, словно жидкая ртуть, смешанная с горькой травой. Он оставил на языке резкий, тошнотворный привкус соли, ржавчины и мела. Приторная, удушливая сладость в послевкусии была настолько сильной, что у пленницы мгновенно свело челюсть. Она сделала несколько аккуратных глотков и, превозмогая позыв к рвоте, вернула кубок назад.

Стоило жидкости коснуться желудка, как ядовитый огонь внутри начал гаснуть. Девушка глубоко вздохнула, чувствуя, как дрожь в руках наконец утихает, а мысли перестают метаться, словно загнанные звери.

Служанка, внимательно наблюдавшая за действием снадобья, заговорила первой. Её голос стал предельно серьезным:

— Ты должна запомнить главное: господин обладает силой, которую почти невозможно контролировать. Она выжигает его изнутри, делает вспыльчивым и беспощадным. Прошу тебя — больше никогда не заговаривай с ним. Не перечь. Просто молчи и смотри в пол, если он окажется рядом. Его решение вернуть тебя — это чудо, которое не повторится дважды.

Эмма поставила кубок на тумбу и добавила уже тише, с предостерегающей ноткой:

— Я служу ему уже двести шестнадцать Кругов и впервые вижу его в таком состоянии. Ты озадачила его своей дерзостью, — женщина коротко усмехнулась.

— Двести... чего? — пленница тут же забыла про слёзы.

— Круг… По-вашему, это триста шестьдесят пять дней. У Высших это зовется одним Кругом. Тебе придется привыкнуть к их календарю…

Девушка окинула собеседницу недоверчивым, почти испуганным взглядом.

— Двести... шестнадцать лет? — она осеклась, и её голос сорвался на свистящий шепот.

Цифра не просто не укладывалась в голове — она физически причиняла боль, словно мозг заставляли переварить кусок железа. В её мире двести шестнадцать лет назад люди еще передвигались в каретах, а Калифорния была диким, неосвоенным берегом. Понятие «старость» для неё ограничивалось дряхлыми обитателями домов престарелых, которым едва перевалило за восемьдесят.

— Вы издеваетесь? — девушка нервно дернулась, компресс с её лба соскользнул на постель, и служанка поспешила его убрать. — Это что, такая местная шутка? Специфический юмор для похищенных?

Она впилась глазами в лицо служанки, инстинктивно выискивая следы ботокса, шрамы от пластики или хотя бы слой профессионального грима. В Беверли-Хиллз женщины тратили миллионы, чтобы в пятьдесят выглядеть на тридцать пять, и всё равно их лица со временем превращались в застывшие маски. Но кожа Эммы была другой. Она была по-настоящему живой. Каждая морщинка в уголках глаз казалась естественной, но при этом от женщины исходила такая плотность жизненной силы, какая бывает только у молодых атлетов на пике формы.

— Посмотрите на меня! — пленница почти выкрикнула, из последних сил подаваясь вперед. — Мне чуть за двадцать, и я чувствую себя развалиной после вашей прогулки по сугробам! А вы говорите, что живете уже два века? Это невозможно. Биология так не работает!

Она отчаянно пыталась цепляться за рациональность, но в глубине души понимала: после увиденного на террасе и трех лун в небе она готова поверить любому бреду, который здесь назовут правдой.

Эмма смотрела на неё с мягким, почти божественным терпением — так смотрят на ребенка, который отчаянно пытается доказать, что солнце можно поймать в ладони.

— Тебе теперь не двадцать Кругов, а от силы семнадцать или восемнадцать. Это новое тело, — усмехнулась она. — А я перестала стареть в пятьдесят. Мой срок не выйдет до тех пор, пока господин этого не пожелает…

«Семнадцать?» — девушка взглянула на свои руки, с трудом сдерживая дрожь. Она коснулась щеки, чувствуя пальцами непривычно нежную, бархатистую поверхность. В свои настоящие семнадцать она страдала от прыщей и неровностей кожи, а не обладала этим безупречным «фарфоровым» лицом. «Пропавшая татуировка… наращённые ногти… Но как?! Как это возможно?»

Она уже открыла рот, чтобы выплеснуть лавину вопросов, но служанка перебила её, не дав издать ни звука:

— Ты ведь даже имени своего не помнишь? Верно?

Девушка замерла. Она вновь попыталась заглянуть в ту черную пустоту, где когда-то хранилось её «Я». Память выдавала лишь обрывки взрослой жизни — колледж, кофе, шум города — до определенного, рокового момента. А дальше была тишина. Ни детства, ни родителей, ни лиц школьных друзей. Прошлого просто не существовало.

— Без имени ходить не годится… — задумчиво произнесла Эмма. Её взгляд упал на левую руку пленницы, которая всё еще инстинктивно сжимала кулон, и женщину словно осенило. — Я сама дам тебе имя! Хоть господин и запретил как-либо называть тебя…

— Если он запретил, может, не стоит? — испуганно прошептала девушка, схватив служанку за руку. — Он же… он же не в себе! Вы сами видели! Он нас с Софией… он и убить может глазом не моргнув.

Служанка аккуратно прижала пальцы к её губам и покачала головой.

— Не повторяй своих ошибок, — мягко сказала она, убирая руку. — А за меня не переживай. Мне он ничего не сделает. Думаешь, за две сотни Кругов я не совершала промахов, которые могли стоить мне головы? И всё же я цела, как видишь. Но сейчас не об этом... Я хочу назвать тебя Айра!

— Айра? — девушка примерила имя на слух. Оно отозвалось внутри странной, вибрирующей частотой.

— Это в честь камня в твоей руке, — Эмма осторожно разжала её пальцы, рассматривая чёрный кулон. — Видишь ли, это не просто кристалл. У господина в короне сияет точно такой же, а это — его осколок. В нём заключена энергия вселенной... дань, собранная со всех существующих миров.

Девушка — теперь Айра — во все глаза смотрела на кулон. В голове царил хаос: миры, энергии... всё смешалось в неразличимый шум, но сквозь страх пробивалось жгучее любопытство.

— Приставка «Ра» в имени дозволена лишь Высшим, и то не всем, — Эмма заговорщицки подмигнула. — Господин наверняка придёт в ярость, когда узнает, как я тебя прозвала. Но не страшись, я приму этот удар на себя. Ты — первая из смертных, в чьих руках оказалось подобное сокровище. Носи его, Айра, и оно подарит тебе вечную жизнь…

Девушка, внезапно охваченная приступом необъяснимого отторжения, схватила Эмму за запястье. Она чувствовала, как от камня исходит вязкое, почти живое тепло, но человеческая природа протестовала против такого дара. Резким движением она вложила цепочку обратно в ладонь служанки.

— Заберите. Мне не нужны подачки от того, кто считает меня животным, — процедила она.

То, что произошло в следующее мгновение, заставило Айру задохнуться от изумления. Стоило коже служанки соприкоснуться с мерцающим кулоном, как лицо женщины начало стремительно меняться. Это не было похоже на мягкое преображение из рекламы крема — всё выглядело пугающе: кожа натянулась и задрожала, словно под ней перекатывались живые нити. Глубокая морщина на лбу дрогнула и схлопнулась. Седина на висках стремительно чернела, точно в неё впрыскивали тушь, а мутный взгляд прояснился, наполнившись хищным, молодым блеском.

Айра вжалась в подушки, чувствуя, как к горлу подступает дурнота. На Земле за подобное отдали бы миллионы, но видеть это воочию, без ширмы из скальпелей и наркоза, было жутко. Происходящее казалось извращением самой природы: камень не просто «подправил» лицо служанки — он бесцеремонно перекроил её плоть, растягивая живые клетки за считанные секунды.

Эмма резко отдёрнула руку. Она недовольно нахмурилась, глядя на свои гладкие, помолодевшие пальцы так, словно они были испачканы. Кулон глухо упал на шёлковое покрывало, продолжая пульсировать мягким лазурным светом.

— Ты совсем лишилась ума, девчонка? — голос Эммы прозвучал резко и сухо, в нём слышалось явное раздражение. — Я не имела права прикасаться к Ра господина! То, что случилось с Софией для тебя было малым уроком?

— Что... это за дрянь? — прохрипела пленница, глядя на кулон как на притаившуюся гадюку. — Это же... так не бывает. Вы только что...

В глазах служанки не отразилось восторга — лишь ледяное недовольство. Покосившись на тяжёлую дубовую дверь, она подхватила край расшитого подола и через плотную ткань, страшась прямого касания, перехватила кулон. Эмма с силой вдавила цепочку в ладонь Айры, вынуждая её пальцы сжаться в кулак.

— Никогда! Слышишь? Никогда больше не смей отдавать его кому-либо! — её шёпот был острым и колючим. — Ты даже не представляешь, какую подлость ты мне сейчас подстроила. Держи его при себе, повесь на шею и никогда не снимай.

— А как же вы? — Айра во все глаза смотрела на Эмму. Голос её дрожал. — Вы… вы ведь изменились... Это теперь заметно. Вас накажут?

Служанка горько усмехнулась, её пальцы коснулись широкого браслета на запястье. Смущение на её лице сменилось привычной маской суровой выдержки.

— Не бойся. Я всё исправлю. Стоит мне выйти на улицу, подальше от замка, и снять этот браслет, как мир Ардни сам заберёт Ра и вернёт его в кулон. А в этом кристалле энергии столько, что пропажу лишних Кругов никто не почувствует, даже господин.

— Простите… Но я хочу к себе домой, — взмолилась девушка, чувствуя, как слёзы застилают глаза. — Мне не нужна ни вечная жизнь в этом дворце, ничего не надо. Здесь страшно. Я очень хочу на Землю, пожалуйста, сделайте что-то. Видите, я всё делаю только хуже.

В ответ Эмма лишь печально покачала головой, и её помолодевшее лицо в этот миг показалось Айре бесконечно старым.

— Вспомнить — это всё, что от тебя требуется, — тихо произнесла Эмма, накрыв своей ладонью кулак девушки. — Господин, хоть и жесток, но он не получает удовольствия от бессмысленных страданий. Когда ты всё вспомнишь и расскажешь, как ты связана с Высшими и получила ту печать. То я сделаю всё, чтобы уговорить его вернуть тебя назад.

— Что за печать? — восхлипнула Айра, но служанка лишь поджала губы.

— Хватит с тебя информации. Не спеши, всё узнаешь. Твоей жизни теперь ничего не угрожает.

Служанка вздохнула, и в её взгляде промелькнуло нечто похожее на суровое сочувствие. Эмма встала с кровати. Её движения были плавными и уверенными. Она помогла Айре застегнуть цепочку на шее и уложила девушку на подушку. Айра чувствовала, как камень на груди продолжает излучать мягкое тепло, давая ей бодрость.

— Тебе нужно спать, — прошептала Эмма. Она взяла со стола какой-то засушенный цветок и протянула его Айре. — Разжуй хорошенько и проглоти. Это хорошее снотворное, оно перебьёт даже силу камня. А когда проснёшься, будешь совсем как новенькая. Этот кристалл восстанавливает тело, но душу, к сожалению, излечить не способен.

В этот раз девушка не стала сопротивляться. Она послушно открыла рот, и служанка положила ей на язык небольшой цветок, отдаленно похожий на ромашку. На вкус он оказался неожиданно приятным и сладким. Айра быстро разжевала его и проглотила. Эмма внимательно проконтролировала процесс, удовлетворённо кивнула и отошла к столу.

Почти мгновенно Айра почувствовала странную, резко навалившуюся сонливость. Словно кто-то невидимый просто переключил тумблер в её сознании.

«Быстро...» — вяло подумала она.

Из последних сил Айра поправила тяжёлый кулон на груди и поглубже зарылась головой в мягкую подушку. В мыслях ещё крутился целый рой вопросов, но стоило ей прикрыть веки, как их словно сдуло мощным порывом ветра. Сквозь подступающую темноту она слышала, как Эмма вернулась к своей работе. Ритмичный, глухой стук пестика в ступке стал для Айры чем-то вроде мерной колыбельной, окончательно утягивая её в глубокий сон.

Глава 5 (дополнение)

Эмма дождалась, пока дыхание Айры станет глубоким и ровным. Перед самым уходом она бросила взгляд на чёрный кулон: он едва заметно пульсировал лазурью, точно внутри билось чьё-то сердце.

Когда на Ардни окончательно спустились сумерки, Эмма оделась потеплее, взяла факел и спустилась на первый этаж — в заброшенное крыло за прачечной. Там, за массивным алым гобеленом, скрывалась тесная дверь.

Эмма зажгла огонь; тусклый свет выхватил из темноты узкий лаз. Каменная кладка здесь почти сразу сменилась старыми деревянными опорами, и путь ушёл круто вниз. В воздухе пахло сырой землёй и застоявшимся холодом. Эмма шла уверенно, лишь изредка поправляя на развилках свои метки — клочки красной ткани. Без них в этом бесконечном лабиринте было легко заблудиться навсегда.

Вскоре Эмма вышла к самому зеву пещеры. Она обернулась и замерла под серебристым светом трёх арконов. Позади неё, на горизонте возвышался громадный замок с острыми шпилями.

Эмма воткнула факел в сугроб и аккуратно стянула с запястья браслет. Она подбросила его совсем невысоко — промах означал бы мгновенную гибель под открытым небом.

Невидимые токи Ра, похищенные у кулона, тотчас рванулись прочь из её жил. Эмма ощутила короткую, острую вспышку слабости. Она видела, как ладони, только что безупречно гладкие, вновь покрываются мелкой сетью морщин, а кожа становится сухой и поблёкшей. Молодость ушла, возвращая ей привычный облик зрелой женщины.

— Так-то лучше, — прошептала она, и голос потонул в завывании ветра.

Эмма надела браслет, взяла факел и направилась в чащу.

Пара миль заснеженного леса и ледяных пустошей отделяла замок от поселения тойцев. Обычный человек погиб бы здесь через час, даже с браслетом, но Эмма была закалена в ином мире — на исконных землях Холоднокровных. Там никогда не выпадало ни снежинки, а воздух обжигал лёгкие сухим зноем. Но холод мира Ардни казался ей даже милосерднее той удушливой жары, в которой она родилась и выросла.

— Эмма! Эмма пришла! — звонкий голос часового прорезал шум ветра, когда она приблизилась к высоким воротам из почерневших брёвен.

Тяжёлые засовы заскрежетали, открывая путь. Тойцы — высокие, светловолосые, с вечно розовыми от мороза щеками — высыпали навстречу. Эти люди жили здесь с начала времён, и их осталось не более пяти тысяч — горстка упрямых смельчаков, сохранивших древние ремёсла.

Поселение смертных напоминало уютное гнездо, свитое среди скал и лесов Третьей полосы. Жизнь здесь кипела вопреки вечной зиме: над низкими крышами вился густой дым, пахло смолой, сушёной рыбой и мясом. Тойцы были признанными мастерами «ледяного шитья». Только они умели выделывать шкуры северных зверей так, что те превращались в тончайшую ткань, не пропускающую холод.

Деревня была живой опорой замка: всё, от свежего хлеба на столах до сложнейших механизмов и изысканных нарядов, создавалось руками этих людей. Для остальной Вселенной тойцы оставались невидимками — они безраздельно принадлежали Красному Стражу. Лишь в исключительных случаях сюда отваживались заглядывать Высшие из Центрального дворца или далёких миров, но для самих жителей существовал лишь один закон и один хозяин — Тот, кто правил ими из чёрной цитадели на обрыве.

Служанка неспешно пересекла главную площадь. Из маленьких окон таверны «Кода» привычно лился уютный жёлтый свет — Эмма была здесь частой гостьей и знала этот дом так же хорошо, как стены родного замка. Прямо напротив таверны возвышался великий идол.

Эмма на мгновение замедлила шаг, невольно всматриваясь в его суровый лик — она делала так всякий раз, оказываясь в центре поселения.

В ночи огромная фигура Годуса казалась живой в мечущихся тенях факелов и красных обрядовых лент. Каменный мужчина с величественными оленьими рогами и раскинутыми птичьими крыльями крепко сжимал в руках свиток. Тойцы верили, что их божество не покинуло их навсегда, а лишь временно ушло в иные пределы, оставив народу свод священных правил и обещание однажды вернуться. «Не вернётся», — горько подумала Эмма, заглядывая в глазницы идола. В их глубине пульсировали два голубых кристалла — сердца миров, дающие деревне скудный барьер и защиту от внешнего мира.

Эмма тут же вспомнила тихий, лишённый сострадания голос Распида. В памяти всплыли его рассказы о Великой войне против Мора, во времена которой многие кланы были безжалостно стёрты с лица Вселенной. Род Годуса пал одним из первых. Всё, что осталось от крылатого бога — это идол, обвешанный лоскутками ткани, которые тойцы привязывали на удачу.

Соблюдая местный обычай, Эмма поднялась на пьедестал, преклонила колено и оставила подношение — горсть мелких чёрных бусин в чаше у ног Годуса.

Распид выдавал ей эти камни пригоршнями, никогда не утруждая себя точными подсчётами. Без этих бусин, хранящих в себе энергию Ра, тойцы не протянули бы и Круга: хищная реальность Ардни выпила бы их жизни досуха. Именно эти заряженные крупицы позволяли людям на время покидать границы барьера ради охоты или торговли, сохраняя крохотный островок жизни посреди ледяного плена.

Поклонившись статуе так, как было заведено в этом забытом краю, Эмма направилась к таверне.

Внутри было шумно и тепло. Эмма устроилась у окна с кубком дымящегося отвара из шишек и мёда. Глядя на площадь сквозь заиндевевшее стекло, она заметила, как высокий кучерявый парнишка, воровато оглядываясь, стащил одну из блестящих бусин, что она только что высыпала в чашу.

Служанка отхлебнула горячий напиток и довольно усмехнулась.

Бог тойцев давно был мёртв, но сами люди оставались живы. Они поклонялись своему идолу, любили, работали и надеялись. И пока этот кучерявый воришка тянулся за своей добычей, Эмма знала: у этого мира всё ещё есть шанс.

Глава 6

Когда Айра открыла глаза, комната была залита приглушенным светом. Впервые она проснулась не от собственного дрожащего дыхания, а от чувства пугающего, абсолютного покоя. Озноб исчез. Тело казалось почти невесомым, словно камень на груди за ночь выжег из её жил всю накопившуюся усталость.

Пленница села, кутаясь в тяжёлое одеяло. «Значит, теперь я — Айра», — мысленно повторила она. Имя ощущалось как наряд с чужого плеча.

Она осторожно спустила ноги с кровати. Вместо ожидаемого ледяного укуса ступни погрузились в густой ворс ковра.

Айра принялась мерить комнату шагами, пытаясь унять волнение. Покои были огромными — по земным меркам это была бы роскошная студия в центре мегаполиса, но здесь, под сводчатыми потолками, уходящими в тень, роскошь давила. Каждый предмет вокруг выглядел музейным экспонатом, застывшим вне времени: от массивных шкафов из тёмного дерева до инкрустированных перламутром шкатулок, от которых веяло тонким ароматом старой пыли и благовоний.

Она подошла к рабочему столику Эммы. Кончики пальцев коснулись гладких стеклянных колб и хрупких пучков сушёных трав. В воздухе повис сложный коктейль запахов: резкий анис, горькая хвоя.

Айра замерла, заметив своё отражение в полированном серебряном подносе. Бледное лицо, безупречно чистая кожа и этот чёрный кулон, сияющий лазурным огнём.

— Ты — забавная игрушка, — прошептала она слова Распида, и собственный голос, ставший чище и звонче, неприятно резанул слух.

Остриженные в неровное каре волосы приобрели тот самый «мышиный» оттенок, который она так яростно выжигала краской ещё в колледже. Зубы стали идеально ровными, без единой пломбы, а кожа — чистой, как у младенца. Ни одного шрама от детских падений, ни единого следа акне или мелких царапин.

Это пугало больше, чем сама тюрьма — её собственное тело стало чужим, идеальным инструментом, перекроенным под чьи-то стандарты.

— Это невозможно... — выдохнула Айра. — Такая нежная... — она коснулась пальцами щёк.

— Это всё из-за здешнего воздуха. Он здесь другой, — раздался тихий, спокойный голос.

Айра подскочила, едва не опрокинув поднос с колбами. Она была так поглощена изучением своего нового «Я», что совершенно не услышала, как массивная дверь бесшумно отворилась.

— Смотрю, ты осваиваешься? — Эмма стояла всего в нескольких шагах.

Вчерашний эффект камня исчез: служанка вновь выглядела на свои пятьдесят — сетка морщин у глаз, усталый взгляд и серебристая проседь в волосах.

«Кажется, я умру от инфаркта раньше, чем вспомню хоть что-то полезное», — разозлилась Айра, чувствуя, как к лицу приливает жар. Она попыталась выпрямиться и вернуть себе невозмутимый вид, хотя сердце всё ещё испуганно колотилось о рёбра.

Но гнев и смущение мгновенно испарились, когда внимание пленницы переключилось на ту, что замерла за спиной служанки.

В дверном проёме стояла высокая девушка. Её фигура казалась почти призрачной в полумраке коридора, но самым поразительным были волосы: водопад длинных ярко-синих кудрей — контрастировал с бледной кожей.

— Не подкрадывайтесь больше, — недовольно буркнула Айра, плотнее запахивая тяжёлое одеяло на плечах. Она старалась выглядеть грозно, но в широкой ночной сорочке и с растрёпанными волосами чувствовала себя абсолютно беззащитной. — В этом замке что, совсем не принято стучать?

— Прости, госпожа, мы не хотели тебя напугать, — сквозь смех пробормотала Эмма, утирая пальцем выступившую слезу. — Ты так самозабвенно изучала своё отражение, что не услышала бы и марш гвардейцев на парадной лестнице. Знакомься, — служанка мягким, но властным жестом подтолкнула синеволосую девушку вперёд, — это Хранительница Виктория. Она станет твоей наставницей.

Айра стояла посреди комнаты и чувствовала себя бесконечно нелепо в просторной сорочке с тяжёлым одеялом на плечах. Она сделала несколько шагов навстречу гостье, но тут же споткнулась о длинный подол и лишь чудом удержала равновесие. В ту же секунду её рука сама собой потянулась к Виктории для рукопожатия. На губах пленницы застыла вежливая, чуть неуверенная улыбка — её привычный «социальный щит», который всегда выручал в кампусе колледжа.

Эмма и Виктория замерли. Они обменялись ошеломлёнными взглядами, так, словно Айра предложила им коснуться оголённого провода под напряжением. Оцепенение длилось всего мгновение, а затем комнату наполнил новый взрыв хохота — звонкий и почти издевательский.

Айра недоуменно нахмурилась, чувствуя, как лицо обдаёт жаром. В её мире этот жест означал открытость и дружелюбие, но здесь он, кажется, превратил её в клоуна.

— О, милая девочка… — Эмма едва сдерживала смех. Она осторожно перехватила руку Айры за запястье и мягко опустила её вниз. — В этом мире не принято хватать за руки тех, кто стоит выше тебя.

Виктория сделала шаг вперёд. Её синие кудри плавно качнулись, и до Айры донёсся приятный, густой аромат полевых цветов. Она рассматривала пленницу с тем беспристрастным любопытством, с каким люди разглядывают странное насекомое под стеклом.

Эмма понизила голос, и в её тоне прорезались нотки сурового предостережения.

— Виктория — действующая Хранительница, — чеканя каждое слово, произнесла служанка. — Перед ней ты обязана склоняться в глубоком поклоне и почти касаясь лбом ковра. И забудь про свои привычки совать руки кому попало.

— Всё в порядке, я не сочла это оскорблением, — отозвалась Виктория. На её губах промелькнула добродушная улыбка.

Эмма обернулась к Хранительнице и умилённо качнула головой.

— Присматривай за ней. Айра — простая смертная, но для господина она дороже всех обитаемых миров.

Служанка снова перевела взгляд на пленницу, и её тон мгновенно лишился остатков весёлости. В глазах женщины вспыхнул строгий, почти холодный огонь.

— Виктория посвятит тебя в тонкости дворцовой жизни и научит этикету.

Она подошла почти вплотную, и её голос упал до колючего шёпота.

— Выучи всё, от первого до последнего поклона. Если, конечно, не хочешь снова оказаться на улице.

Айра послушно кивнула, но её взгляд почти сразу вернулся к наставнице. Облик Виктории приковывал всё её внимание: на Хранительнице было облегающее платье цвета глубокого ультрамарина. Ткань сияла, словно чешуя диковинной рыбы, и подчёркивала каждый изгиб тела. Виктория не носила украшений на шее или руках, зато её волосы превратились в настоящий водопад из бриллиантовых подвесок. Камни вспыхивали мириадами искр при каждом движении, напоминая солнечные блики на воде.

Мысли о трёх спутниках и странном солнце снова всплыли в голове. Айра перевела взгляд на окно. Если замок действительно стоит на обрыве, то где-то там должен быть предел этого безумия. План побега, каким бы самоубийственным он ни казался, всё ещё тлел в глубине её сознания. Ей нужно было увидеть край мира — просто чтобы понять, куда бежать, когда представится случай.

Стекло с наружной стороны было покрыто толстым слоем матового льда. Причудливые морозные узоры напоминали переплетения белых папоротников. Свет едва пробивался сквозь эту корку, и мир за окном оставался лишь тусклым белым пятном.

— Здесь вечная мерзлота, — спокойно произнесла Эмма. Она заметила тщетные попытки пленницы всмотреться в окно.

Служанка подошла ближе и решительным жестом сняла с плеч Айры одеяло. Она бросила его на стул, а затем залезла в массивный шкаф и достала оттуда тяжёлую меховую накидку.

Айра ощутила, как плотный ворс лёг на её плечи согревающим грузом. Накидка пахла снегом и едва уловимым мускусом дикого зверя.

— Я хочу всё здесь изучить! — выпалила Айра. — Мы ведь выйдем погулять?

В её голосе прорезались умоляющие, почти детские нотки.

Виктория с тихой грустью покачала головой. Она боязливо покосилась на служанку и тихо пояснила:

— Без личного разрешения Господина мы не можем выйти даже на террасу.

Эмма одобрительно кивнула. Она затянула кожаную шнуровку на груди Айры и добавила:

— Всё верно. Покидать дворец разрешено только мне и тойцам.

— Как мне попросить разрешение? — вопрос сорвался с губ Айры прежде, чем она успела его обдумать.

Образ Распида тут же всплыл в памяти. Бледная кожа, хищные клыки и алые вертикальные зрачки. Мысль о том, что этот «Аспид» может питаться человеческой кровью, заставила её сердце пропустить удар. Но даже животный страх перед монстром отступил перед нарастающей паникой от неволи. Эта комната, несмотря на всю свою роскошь, казалась Айре лишь чуть более просторной клеткой, чем прежний каменный мешок. В этих четырёх стенах ей катастрофически не хватало пространства и возможности сделать шаг во внешний мир.

Служанка резко выпрямилась, и её губы сжались в тонкую бескровную линию.

— Глупая девчонка! — продолжила она. — Меньше всего на свете Распид захочет тратить время на прогулки с тобой.

Айра в порыве отчаяния подалась вперёд. Она крепко вцепилась пальцами в грубую ткань платья Эммы, наплевав на все недавние предостережения. Приступ клаустрофобии и ужас навсегда остаться запертой в этих покоях толкали её на безрассудство. Пленница умоляюще заглянула в растерянные глаза женщины.

— Пожалуйста... — её голос дрожал от сдерживаемых рыданий. — Передайте ему мои извинения! Я больше слова ему не скажу. Я выучу все ваши правила, каждый поклон и каждую чёртову формальность! Пусть он только разрешит мне иногда дышать настоящим воздухом.

Она сжала пальцы на ткани платья ещё сильнее. Айра боялась, что служанка просто уйдёт, не дослушав.

— Обещаю, я никогда не попадусь ему на глаза, — торопливо зашептала она. — Если я увижу хотя бы его тень в коридоре — сразу спрячусь, исчезну, растворюсь в воздухе!

В покоях повисла тишина. Эмма долго смотрела на судорожно сжатые пальцы, и её взгляд постепенно смягчился.

— Господина сейчас нет в замке, — неуверенно начала она.

Айра замерла и ловила каждое слово.

— Поэтому… ты можешь немного походить по этажу, — продолжила Эмма. — Но я ставлю условие: Виктория не отойдёт от тебя ни на шаг. И ещё одна важная вещь — ни при каких обстоятельствах не снимай этот кулон. Если с тобой что-то случится, нам всем конец.

Айра наконец разжала кулаки и выпустила измятую ткань чужого платья. Радость захлестнула её так внезапно, что на мгновение даже дышать стало легче.

— Спасибо! — затараторила она. — Я буду тише мыши!

Эмма лишь тяжело вздохнула и покачала головой. Она посмотрела на этот внезапный порыв энтузиазма со смесью жалости и усталости. Виктория подошла ближе и мягко коснулась плеча Айры.

— Идём, — тихо произнесла наставница. — В столовой как раз уже накрыли.

Живот Айры в ту же секунду выдал громкое, требовательное урчание. Звук получился настолько отчётливым, что эхо, казалось, прокатилось по всей комнате. Айра, густо покраснев, инстинктивно прижала руки к желудку. Голод, который она до этого старательно игнорировала, вдруг стал невыносимым.

Они втроём вышли в коридор. Пространство здесь было наполнено всё тем же холодным, перламутровым светом. Навстречу им шла светловолосая женщина с массивным серебряным подносом в руках. Айра, на всякий случай, склонила голову и вежливо произнесла:

— Здравствуйте.

Реакция последовала мгновенно. Женщина вздрогнула и буквально отпрянула к стене, словно перед ней возник призрак. Серебряный поднос выскользнул из её пальцев и с оглушительным звоном рухнул на мрамор. Осколки хрусталя разлетелись во все стороны, а по полу потекла густая фиолетовая жидкость.

Служанка что-то быстро заговорила на незнакомом, шипящем наречии. В её голосе слышалась не то ярость, не то смертный ужас. Перепуганная Айра тут же опустилась на корточки и потянулась к самому крупному, прозрачному куску стекла.

— Ой, простите! Я сейчас всё уберу... — пробормотала она.

— Не трогай, глупая! Там яд! — резкий окрик Эммы заставил её замереть.

Айра в последний момент отдёрнула руку. Ей мгновенно стало неловко под строгими взглядами спутниц. Она вскочила, поспешно обтёрла ладони о подол своей сорочки и посмотрела на Эмму самым невинным взглядом, на который была способна.

— Я не знала... Я просто хотела помочь…

Светловолосая служанка всё ещё дрожала. Она перевела взгляд с перевёрнутого подноса на лицо Айры. В её глазах отразилось странное узнавание, смешанное с горькой обидой.

— Это тойка, — быстро пояснила Эмма.

Она коротким жестом приказала испуганной девушке уйти. Та послушно кивнула и поспешила скрыться в тени бокового коридора.

— Почти все слуги во дворце — такие же смертные, как и ты, — продолжила Эмма. — Им не нужно кланяться. Кроме того, они не знают твоего языка и до смерти боятся всего незнакомого. Тебе придётся выучить Арбо — это наречие Высших. Виктория поможет тебе в этом. А теперь ступайте в столовую, мне нужно здесь прибраться.

Они пошли дальше по бесконечной анфиладе залов. Свет из высоких окон ложился на пол косыми серыми полосами, подчёркивая пыль, застывшую в холодном воздухе. В самом конце крыла Айра замерла рядом с единственным здесь портретом.

На тяжёлом холсте была изображена девушка. Её волосы цвета бирюзы ниспадали вниз каскадом и терялись где-то за пределами рамы. Сквозь пышные локоны проглядывали длинные звериные уши, покрытые мехом. На макушке девушки, подобно странной короне, темнели небольшие козьи рожки. Она казалась болезненно хрупкой: тонкие плечи и огромные тёмные глаза с густыми оленьими ресницами. Её улыбка была милой, но она была пропитана такой безысходной печалью, что у Айры невольно защемило в груди.

Виктория подошла ближе. Она сощурилась и медленно прочитала надпись на золочёной табличке:

— Вивьен Сатони…

Хранительница на мгновение задумалась.

— Не слышала о такой, — призналась она.

— Сатони… — тихо повторила Айра.

В её голове снова вспыхнул образ того жуткого подвала и голос хозяина замка.

— У вашего Господина такая же фамилия. Там, внизу, он представился как Распид Сатони.

Виктория резко обернулась. Сияние в её синих волосах на миг угасло, а на лице проступила плохо скрываемая тревога. Айра кожей почувствовала, как внезапно переменилась атмосфера в пустом коридоре. По застывшему взгляду наставницы стало ясно: простое упоминание имени Господина вслух было воспринято как опасная, почти фатальная вольность.

— Это очень странно, — глухо протянула Хранительница.

Она крепко перехватила Айру за локоть и буквально потащила прочь от портрета. — Нам лучше не глазеть на неё так открыто, — бросила она через плечо.

— Это его жена? — Айра едва поспевала за наставницей. — Она тут живёт?

Виктория лишь сердито фыркнула.

— Я не знаю, — отрезала она. — И я не собираюсь обсуждать Господина. Нет никаких гарантий, что мне повезёт так же, как Софии, если нас подслушают. Сначала мы пойдём есть, а после ужина я отведу тебя назад.

Айра послушно следовала за Викторией, но взгляд её постоянно возвращался к портрету. Творение неизвестного художника не давало ей покоя. На холсте явно был изображён не человек, но и на «вампира» эта девушка совсем не походила. У неё не было ни мертвенно-бледной кожи, ни алых глаз с вертикальными зрачками, которыми обладал Господин. Вивьен казалась существом из совсем другой — более светлой, но не менее печальной легенды.

Вскоре коридор расширился, и эхо от шагов стало громче, возвещая о входе в парадную часть замка. Дворец подавлял и восхищал одновременно. Айра переводила взгляд с пышных фресок на монументальные скульптуры и не могла сдержать почти детского любопытства. Стены здесь украшали грандиозные барельефы, изображающие битвы крылатых существ между собой.

Айра то и дело касалась предметов вокруг, пытаясь убедиться в их реальности. Её пальцы ощущали то ледяной, идеально отполированный мрамор колонн, то шероховатый белый камень стен. На дверных ручках блестело массивное золото, гладкое и податливое, точно подтаявшее масло. В глубоких нишах застыли изваяния многокрылых стражей. Их вполне человеческие лица были высечены с такой пугающей точностью, что Айре казалось, будто тяжёлые каменные веки вот-вот разомкнутся и проводят её взглядом.

Виктория строго следовала обещанию и не отходила от Айры ни на шаг. Наставница совсем не разделяла восторга подопечной. Она смотрела на роскошные гобелены с тем же равнодушием, с каким узники глядят на стены своей камеры. Виктория признавала, что замок обустроен с безупречным вкусом, но её сердце явно было далеко отсюда.

Айра остановилась перед очередным изваянием. Массивная мраморная группа изображала атланта, отчаянно боровшегося с двумя гигантскими змеями. Кольца питонов впивались в его напряжённые мышцы, а лицо героя исказилось в гримасе ярости и боли. Эта скульптура пугала своей реалистичностью.

— В моём родном мире дворцы совсем другие, — тихо произнесла Виктория. — Они живые. Свет там играет в самой толще воды, а стены сотканы из кораллов и жемчуга.

Айра посмотрела на Викторию. Пленницу мучило нестерпимое любопытство.

— Скажите, а кто вы на самом деле?

— Хранители, — Виктория коснулась головы мраморной змеи. — По вашим меркам это боги. Мы владеем целыми мирами.

— Тогда что вы делаете здесь? — Айра не могла скрыть своего изумления.

Виктория горько усмехнулась.

— Меня продали Верховному хранителю Ардни — такова была цена безопасности моих миров. Но вместо его блестящей свиты я оказалась в этом замке. И до сих пор не понимаю, по какой прихоти меня отдали в распоряжение Красного Стража.

— Неужели из этого места нет никакого выхода? — Айра вглядывалась в утончённое лицо Хранительницы. Она отчаянно искала хоть малейшую зацепку для спасения.

— Выход? — Виктория резко остановилась. — Мы обречены служить новому хозяину до своего последнего вздоха. А жизнь наша длится долго.

— Может быть, мы убежим?! — импульсивно выпалила Айра.

Виктория молниеносно осмотрела пространство вокруг в поисках затаившихся слуг, а затем мёртвой хваткой вцепилась в локоть Айры. Хранительница рывком втянула её в глубокую нишу за массивной колонной и прижала к стене. Их лица оказались в считанных дюймах друг от друга.

— Не смей даже шептать об этом вслух, — прошипела Виктория, скаля белые зубы. — Мы почти ничего не знаем о Господине. Нам известно лишь то, что он — Красный Страж Ардни. Это личные воины Хранителей, элитные убийцы, наделённые почти безграничной силой.

Она ещё раз огляделась и заговорила ещё тише:

— Распид ясно дал понять: за побег он уничтожит родной мир той, кто решится на это. Красный Страж способен на такое, уж поверь. А Страж Верховного — тем более. Я не стану подставлять под удар свой народ ради твоей минутной прихоти.

Виктория прищурилась. Она изучала Айру так пристально, словно взвешивала на невидимых весах. На губах Хранительницы медленно расцвела странная, расчётливая ухмылка.

— Но если ты такая смелая, то докажи, что этот Страж лжёт, — в голосе Виктории зазвучали новые, опасные нотки. — Докажи, что он не способен дотянуться до наших миров. И тогда, клянусь океаном, я сбегу в столицу. Стану женой Верховного Хранителя и в благодарность найду способ вернуть тебя домой. Я смогу подарить тебе целый мир, если пожелаешь.

— Мир мне не нужен, — Айра пыталась разглядеть в миловидном лице наставницы хоть каплю искренности. — Но я не представляю, как смогу это сделать.

Виктория лишь усмехнулась. Этот звук был похож на хруст тонкого льда под ногами. Она решительно вывела пленницу из-за колонны, взяла под руку и повела дальше по коридору.

— Всё в этом замке вертится вокруг тебя, Айра. Глупцом надо быть, чтобы этого не заметить, — Виктория говорила уверенно, и в её голосе слышалась затаённая зависть. — Нас всех подбирали по одному-единственному признаку: знанию Саксона. Каждая женщина в этом крыле, если не считать простых служанок, говорит на твоём наречии. И заметь, они делают это достаточно ловко.

Айра слушала её затаив дыхание. Эта деталь пугала сильнее, чем открытая враждебность.

— Поговаривают, что даже со своей личной помощницей Страж общается только на Саксоне, — продолжала Виктория. — Эмма прекрасно знает Арбо, но он упорно игнорирует язык Высших и принуждает её использовать твой.

— Вы про английский? — переспросила Айра.

Виктория лишь многозначительно хмыкнула.

— Ты единственная, за кого этот Страж хоть немного переживает. Он вернул тебя с улицы, хотя мог оставить замерзать. Сейчас ты — моя единственная надежда на спасение.

Спутницы не заметили, как бесконечная анфилада залов вывела их в центральный холл.

Айра невольно содрогнулась. Память услужливо подкинула образы недавнего прошлого: ледяной холод плит, собственные крики и ослепляющий багрянец глаз Хозяина. Вокруг по-прежнему сновали люди, но теперь на девушку никто не обращал внимания.

Центральный холл казался бесконечным. Далеко впереди Айра разглядела ту самую злосчастную дверь, за которой выла вьюга. С такого расстояния она выглядела крошечной, почти игрушечной. Спутницы находились в противоположной части зала, у подножия величественной Т-образной лестницы. Её широкие марши уходили на верхние этажи, куда Виктория строжайшим образом запретила даже смотреть.

Наверх Айру не тянуло. Лестница пугала её своей монументальностью, зато витражные окна холла манили к себе. Огромные стеклянные полотна начинались почти у самого пола и уходили под своды потолка. Они дробили тусклый свет на сотни цветных осколков.

На ближайшем витраже, в ореоле кроваво-красного стекла, замер могучий дракон. Он расправил крылья в стремительном броске к солнцу, чьи жёлтые лучи прорезали полотно, словно золотые копья. Айра заворожённо смотрела на игру света, пытаясь угадать в этих символах смысл, который постоянно ускользал от неё.

— Пойдём скорее в столовую, — прошептала Виктория.

Её голос сорвался, а в глазах снова замелькало беспокойство. Она крепче перехватила руку Айры и потянула её прочь.

— Господин может вернуться в любую минуту, — продолжала Виктория, не сводя глаз с лестницы. — Он всегда проходит через этот зал, когда поднимается к себе наверх. Я совсем не хочу на него наткнуться.

Айра хотела возразить. Как она могла узнать хоть что-то о своём прошлом или о намерениях Распида, если ей запрещали даже приближаться к нему? Виктория только что назвала её единственной надеждой, но при этом требовала прятаться и молчать. Каким образом она должна была разгадать тайны этого мира, если ей не давали шанса даже на один короткий разговор с тем, кто её сюда привёз?

Однако пленница не успела произнести ни слова. К ним стремительным шагом приближалась невысокая рыжеволосая незнакомка в платье цвета жжёной меди. Она была почти одного роста с Айрой. Лицо девушки казалось болезненно бледным, а её ярко-зелёные глаза лихорадочно блестели в холодном свете витражей.

— Мы тебя заждались! — прошептала рыжеволосая.

Она цепко схватила Викторию за предплечье и попыталась увлечь её за собой. Наставница резко, почти грубо вырвалась из её хватки. Девушка на мгновение замерла с недоуменным выражением лица, но Виктория лишь с неохотой буркнула:

— Хорошо. Я сейчас буду.

Виктория проводила неизвестную тяжёлым взглядом. Когда рыжая макушка окончательно исчезла из виду, наставница обернулась к Айре. Её тон стал пугающе серьёзным.

— Что бы ни случилось, не бойся. Просто помни, о чём мы говорили.

Айра послушно кивнула, но внутри у неё всё сжалось от дурного предчувствия. Тревога липким туманом заполняла сознание, мешая здраво мыслить. Они вышли из холла, пересекли короткий коридор и вошли в столовую.

Это помещение больше напоминало парадный зал для приёмов. Длинный стол из белого полированного до блеска дерева тянулся через всю комнату. На нём стояли тяжёлые серебряные канделябры и фарфоровая посуда, украшенная тонкой золотой росписью. Огромный камин в стене дышал жаром, но его огонь не мог разогнать тени, притаившиеся по углам под высокими сводами.

Девушки собрались в дальнем конце столовой. Они стояли плотной группой и что-то горячо, но почти беззвучно обсуждали. Спутницы подошли ближе и влились в этот яркий рой, пахнущий дорогими духами, мускусом и тяжёлым шёлком. Шелест их платьев напоминал сухой шум листвы перед бурей. Каждая из присутствующих выглядела безупречно, но в их нарядах и причёсках чувствовалось то же напряжение, которое Айра видела у Виктории.

— Она здесь… — донёсся до Айры чей-то приглушённый шёпот.

Десятки глаз — карих, синих, серых — одновременно обратились в их сторону. Айра сначала решила, что смотрят на неё, но быстро поняла свою ошибку. Коллективный взгляд, полный любопытства и плохо скрываемого страха, был прикован к Виктории.

Наставница выпрямила спину и прошла в самую середину толпы. Её бриллиантовые подвески ярко вспыхнули в свете канделябров, и девушки невольно расступились. Айра, словно бесшумная тень, проследовала за ней.

— Что говорит Эмма? — ехидно поинтересовалась черноволосая девушка, стоявшая чуть в стороне. — Кажется, ты совсем сдружилась с этой старухой. Неужели думаешь, что такая преданность облегчит твою судьбу?

— Патриция, замолчи! — огрызнулась Виктория. Она одарила собеседницу тяжёлым, предостерегающим взглядом.

Айра взглянула на Патрицию, и та мгновенно вызвала у неё безотчётный, инстинктивный страх. Девушка напоминала грозную паучиху, затаившуюся в ожидании жертвы. Её фарфоровое, почти неживое лицо контрастировало с жестоким взглядом светлых, почти белых глаз, которые были густо обведены угольными тенями. Иссиня-чёрные волосы струились до самых пят; они напоминали не то шлейф королевского платья, не то траурную фату. Из всех присутствующих только Патриция была одета во всё чёрное, словно воплощала собой вечный траур.

— Эмма безгранично предана Стражу, — холодно ответила Виктория. — Любую пропажу она упрямо списывает на обычный побег. Это всё, что мне удалось из неё вытянуть.

— Ложь! — рыжеволосая девушка чуть повысила голос. Её лицо покраснело от возмущения. — Она просто водит тебя за нос, как и всех нас!

— Наложницы пропадают, а на их месте постоянно появляются новые. Неужели вы настолько слепы? — подхватила другая девушка.

Она была тонкой, почти прозрачной, с длинными серебристыми волосами. Она нервно комкала в пальцах кружевной платок.

— Эти дурацкие правила… Мы — Высшие, но нас держат здесь на правах обычных смертных! Это не просто унизительно, это преступно! — её голос сорвался на высокой ноте.

Девушки начали перебивать друг друга. Их подавленные голоса сливались в единый тревожный и озлобленный гул, который вибрировал под сводами столовой. Айре стало физически плохо от этого концентрированного отчаяния. Она не выдержала гнёта чужих тайн и заговорила прежде, чем успела себя остановить.

— Значит, вас тоже похитили?

Голос Айры, неожиданно звонкий и чистый, прорезал гул и эхом отразился от стен. В ту же секунду в зале воцарилась гробовая тишина. Десятки голов одновременно повернулись в её сторону. Они смотрели с таким изумлением, словно заговорила одна из каменных статуй у входа. Айра почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Тяжесть этого коллективного, оценивающего взгляда была почти физически ощутимой.

Патриция медленно склонила голову набок. Её длинные чёрные волосы шевельнулись, точно живые змеи.

— Так это та самая смертная? — Патриция издала язвительный смешок.

Она не сводила с Айры ледяного взгляда своих белых глаз.

— Посмотрите на неё. Мы её даже не заметили… такая серая, — Патриция брезгливо фыркнула и поправила траурную прядь на плече.

— Неужели это она? — по залу пролетел рой удивлённых шепотов.

Айра чувствовала себя бабочкой, которую живьём прикололи булавкой к стенду энтомолога.

— Из-за тебя она погибла! Из-за тебя! — внезапно из толпы вырвалась девушка.

Айра едва не лишилась чувств от ужаса. На мгновение ей показалось, что на неё наступает София — те же длинные пшеничные волосы, те же огромные синие глаза. Но взгляд этой незнакомки был полон не сочувствия, а первобытной, разъярённой ненависти. Девушка бросилась к Айре и уже готова была вцепиться ей в лицо.

Виктория хотела вмешаться, загородив пленницу, но другая наложница опередила её. Она перехватила нападавшую за руку мягким, почти невесомым жестом и плавно притянула к себе. Девушка мгновенно обмякла, словно её волю отключили невидимым рубильником. Она бессильно припала к груди своей подруги и зарыдала. Плач был горьким и надрывным; он наполнял столовую звуками настоящего человеческого горя.

— Не нужно, Ника… — негромко произнесла беловолосая наложница.

Айра не сводила с них глаз. Имя «Ника» прошило её сознание насквозь, заставив сердце болезненно сжаться. Пленница похолодела от страшного осознания — перед ней стояла родная кровь Софии. Девушка, которая только что была готова вцепиться ей в горло, была той самой сестрой, которую София умоляла защитить перед своим уходом в смертельный холод.

Беловолосая спасительница казалась Айре ангелом, сошедшим со старинных фресок. Она была высокой и хрупкой, но от неё исходила аура невероятной, почти давящей силы. Шум в зале окончательно стих под этим невидимым гнётом. Девушка моргала неестественно медленно, словно видела нечто, скрытое от взоров остальных. Её длинные белоснежные волосы были украшены тонкой серебряной диадемой и ярко искрились в свете канделябров. Тяжёлое парчовое платье, расшитое жемчугом, без лишних слов подтверждало её высочайший статус.

Наложница осторожно промокнула слёзы Ники шёлковым платком. Затем она перевела на Айру взгляд, полный холодного, почти величественного омерзения.

— Я Лаура, будущая Хранительница земли Кайя, — произнесла она.

Её голос, вопреки ангельской внешности, прозвучал сухим щелчком бича.

— Разговаривать с тобой — уже унижение, а объясняться в чём-либо… — Лаура брезгливо поморщила точёный носик и замолчала, словно сам воздух рядом со смертной был отравлен.

Айру захлестнула волна обжигающего гнева. Она лишь сильнее сжала кулаки под меховой накидкой и заставила себя проглотить горькую обиду.

— Меня действительно похитили, — Лаура холодно фыркнула. Она сильнее прижала к себе всхлипывающую Нику. Хранительница принялась поглаживать сестру Софии по волосам, словно напуганного ребёнка. — На моих землях служат пять Красных Стражей! Это нелепое недоразумение скоро уладят, и тогда хозяин этого замка пойдёт под суд.

— Нам всем здесь приходится унижаться, — Патриция сделала медленный шаг вперёд. Её тяжёлые иссиня-чёрные волосы скользнули по мрамору пола, напоминая густые ночные тени. — Но тебе, простому человеку, к этому не привыкать, верно? Для твоего племени покорность — естественное состояние.

— Какие же вы сучки… я же помочь хотела, — процедила Айра сквозь зубы. Она едва сдерживала яростную дрожь в голосе. Её щёки вспыхнули алой краской от обиды, а на глазах предательски заблестели слёзы.

— Посмотри на себя. Ты — ничто, — Лаура окинула пленницу ледяным, уничтожающим взглядом. — У тебя нет ни украшений, ни манер, ни единой капли собственного Ра. Кто ты вообще такая, чтобы пытаться равнять себя с нами? Что ты можешь?

Айра хотела ответить, но в горле застрял тяжёлый колючий ком. На Земле она была личностью: у неё были друзья, амбиции и планы на будущее. Здесь же её достоинство превратили в труху за считанные минуты.

Но Лауре этого было мало. Она смаковала каждый миг своего триумфа, впиваясь взглядом в дрожащие губы Айры.

— Причуды Господина — это великая загадка, — холодно произнесла она. — Но его странный интерес не даёт тебе права задирать перед нами нос, смертная!

Ника вновь рванулась из рук Лауры. Её лицо покраснело от слёз и перекосилось от ярости.

— Если из-за тебя с моим миром что-то случится… — Ника задохнулась от гнева. — Я сотру тебя в порошок, слышишь? Ты виновна в смерти моей сестры! София пожалела тебя, а ты… ты убила её своим трусливым недоверием!

Девушка резко замахнулась, желая наотмашь ударить Айру по лицу. Пленница инстинктивно зажмурилась и втянула голову в плечи, но пощёчины не последовало. Виктория в последний момент перехватила руку Ники, крепко сжав её тонкое запястье.

— Смотри, Виктория, как бы тебе самой не пришлось поплатиться за покровительство этой простолюдинке, — язвительно прошептала Патриция. Её белые глаза недобро блеснули в полумраке столовой.

Виктория с силой оттолкнула руку Ники и решительно шагнула вперёд. Она загородила Айру своим телом, словно живым щитом.

— Довольно! — огрызнулась наставница. — Вы совсем страх потеряли? Мы собрались здесь, чтобы обсудить исчезновения или чтобы травить смертную?

Виктория обвела толпу ледяным взглядом и добавила: — Займитесь своими судьбами и не лезьте не в своё дело.

— Мы тебе этого не забудем! — выкрикнула Ника.

Девушка едва сдерживалась и глотала горькие слёзы, но её голос дрожал от чистой, незамутнённой ненависти.

— Как будто вы вообще способны мне что-то сделать, — Виктория лишь пренебрежительно усмехнулась. — Я здесь единственная Великая!

Наставница мёртвой хваткой вцепилась в руку Айры и буквально увлекла её прочь от толпы.

— Пугать она меня вздумала! — продолжала бормотать Хранительница. Её каблуки гневно стучали по каменным плитам столовой, выбивая резкий, дробный ритм.

Они стремительно миновали обеденный зал и вновь оказались в центральном холле. Огромное пространство теперь казалось Айре ещё более зловещим, а лестница, уходящая ввысь, — настоящим алтарём неведомого божества. Спутницы почти бежали по извилистым коридорам, где за каждой колонной таились густые тени. На одном из поворотов Айра вновь увидела портрет Вивьен Сатони. Печальные глаза бирюзововолосой девушки, казалось, проводили их взглядом, сочувствуя новой жертве этого замка. Наконец впереди показались знакомые двери. Тяжёлые створки захлопнулись с глухим стуком, отсекая их от враждебного шёпота и ядовитых взглядов наложниц.

Айра замерла посреди своих покоев. Она посмотрела на нахмуренную наставницу и едва слышно прошептала:

— Извините меня. Мне... очень сложно привыкнуть к вашему миру. На Земле всё иначе. Мы стараемся быть равными, уважаем друг друга и всегда помогаем тем, кто в беде. Мы не такие жестокие. Я правда не хотела никого зла, честно.

Айра оправдывалась, но чувство вины давило на неё сильнее, чем стены этого замка. Виктория глубоко вздохнула и обернулась. Гнев в её глазах окончательно сменился тяжёлой, вековой усталостью. Она прошла вглубь комнаты и опустилась в кресло.

— Я распоряжусь, чтобы еду тебе принесли прямо сюда, — выдохнула Виктория. — Сегодня тебе лучше не показываться на глаза остальным.

— Скажите, о чём они говорили? — тихо спросила Айра.

— Не принимай их слова близко к сердцу, — спокойно произнесла Виктория. — Мы просто все очень напуганы.

Айра непонимающе моргнула. Виктория подошла к стене и зажгла свечи в тяжёлом бронзовом подсвечнике. Тёплый свет сразу заплясал на её синих волосах, но не принёс уюта. Наставница подсела к Айре на край кровати. В полумраке её лицо показалось болезненно бледным, а глаза превратились в две тёмные бездны.

— Здесь, во дворце, бесследно пропадают наложницы, — начала Виктория. — Никто не задерживается дольше, чем на две или три доли.

Сердце Айры пропустило удар.

— Он же вампир... — едва слышно прошептала она. — Логично, если он просто…

— Нет! — резко отрезала Виктория. — Аспиды питаются только людьми. Лишь в случае смертельного голода они могут посмотреть в сторону Высших. А смертных в этом замке предостаточно. Тебя же, как видишь, он не трогает.

Наставница замолчала и внимательно посмотрела Айре в глаза.

— По слухам, Страж держит в замке чудовище, которое охотится только на Высших. По крайней мере, так шепчутся смертные служанки. И я верю им. Ведь господин никогда не призывает к себе наложниц…

— Ого. Он не приглашает вас к себе… для более личного общения? — Айра постаралась выразиться как можно деликатнее.

Она лишь туманно намекнула, но её щёки всё равно предательски порозовели. Пленница не смогла скрыть своего изумления: в её представлении, подпитанном земными фильмами, жизнь во дворце с «вампиром» должна была выглядеть совсем иначе.

— Насколько мне известно — нет, — отрезала Виктория. — Он смотрит сквозь нас, словно мы — часть интерьера. Именно поэтому я и хочу разобраться в происходящем. Это наш единственный шанс выжить.

— Что это за чудище? — Айра всё же вернулась к пугающему вопросу.

Сердце девушки забилось часто и мелко, словно у напуганного зверька. Этому миру и без того хватало странностей, но мысль о плотоядном монстре, рыскающем где-то за дверью, пугала до тошноты. Гулять по замку тут же расхотелось.

— Видишь ли, Высшие часто держат подобных тварей в качестве питомцев, — Виктория задумчиво коснулась края одеяла. — Но кормить их нами... это за гранью любого закона. Каждая из нас смогла бы защитить себя и спустить со зверя шкуру. Если только...

Виктория резко замолчала. Её взгляд застыл на пламени свечи.

— Этот монстр не наделён такой же сокрушительной силой, как и его Хозяин...