Печать Мары: Стрела Книга III

Последняя глава «Печать Мары: Кольцо Книга II

15 декабря 7178 года от сотворения мира (25 декабря 1669 года от Рождества Христова) выдалось холодным и ясным. Новая изба Силина в крепости Курмыш пахла смолой и опилками. В ней было уютно и тепло. По-домашнему. От чего Николай, бывший гусарский поручик, уже успел отвыкнуть. Он прошелся по скрипнувшему под ним полу и тяжело опустился на лавку. Рана на ноге хоть и давно зажила, но нет-нет, а давала о себе знать. Олеся, его верная Берегиня, бросила на него обеспокоенный взгляд, чуть качнула головой и подошла к печи. Отодвинула заслонку и вытащила из глубины пода тарелку с дымящимися блинами. Сноровисто переставила её на стол, прямо перед Силиным. Он улыбнулся, хотел обнять девушку, но та легко отстранилась.

— Настя, Настенька…

Олеся позвала громче.

— Я здесь.

Настя, дочь Силина, вышла из сеней.

— Ну ты бы хоть разделась? — Олеся широко улыбнулась.

Настя молча стояла, переминаясь с ноги на ногу.

— Я щас.

Девочка двинулась было к печке, где в пространстве между ней и полатями висел кафтан Силина и шубейка Олеси. Но дойти не успела. С улицы донесся какой-то шум.Шум быстро нарастал. Уже были слышны отдельные слова веселой песни, тонувшие в залихватском свисте, смехе, завывании дудок и звоне колокольчиков.

— Уродилась коляда

Накануне Рождества.

За горою за крутою,

За рекою за быстрою.

За горою за крутою,

За рекою за быстрою.

Песня звучала всё громче и громче. За заледеневшим, покрытым белыми узорами слюдяным окном, вихрем промелькнули тени и уже под самым домом загремело.

— Коляда! Коляда!

Ты подай пирога,

Или хлеба ломтину,

Или денег полтину.

Улыбка озарила лицо Насти, глаза сверкнули веселым огоньком. Не успел Силин что-то сказать, как девочка быстро рванулась в сени. Входная дверь хлопнула, и веселая гурьба хлынула внутрь дома, пролетела по сеням и вывалилась, толкаясь и шумя, на простор горницы. Людской водоворот вытолкнул Настю на самый центр. Она стояла, глядя на ряженых широко раскрытыми удивленным глазами.

Силин поднялся навстречу гостям, и одновременно с его движением из толпы ряженых вывалился окрутник с огромной рогатой головой, весь одетый в бычью шкуру. На тряпке, обматывающей голову, были намалеваны большущие глаза и нос с вдетым в него кольцом. Ряженый в личине Быка двинулся в сторону Насти. Та часто заморгала, сделала неуверенный шаг назад, но Бык неожиданно остановился и протяжно заревел. Мужик, стоящий за ним, дернул за веревку, привязанную к бычьей шее. Бык снова было двинулся к Насте, но мужик опять задержал его. Ряженые достали хворостинки и начали стегать Быка. Тот ревел и, спасаясь от ударов, носился на привязи от одного конца горницы до другого.

Неожиданно мужик, державший веревку, выхватил из-за пояса топор и обухом ударил прямо в лоб Быку. Настя вскрикнула, Силин бросился было к ней, а Олеся только и успела всплеснуть руками. Раздался глухой треск. Бык зашатался и стал оседать на пол. На мгновенье все замерли, но тут из-под тряпки с шумом посыпались разбитые глиняные черепки. Толпа грянула смехом. Настя засмеялась вслед за всеми, и только Силин облегченно выдохнул.

Толпа ряженых закружила по горнице. Один из них подскочил к Олесе и запел нарочито дурным громким голосом:

— Как у кочета головушка краснехонька, Таусень!

У Николки-то жена хорошохонька.

Она по двору идет, ровно пава плывет.

Она в избушку идет, ровно буря валит,

Впереди-то сидит, ровно свечка горит.

В пологу она лежит, ровно зайка дышит.

Под натиском ряженого Олеся прижалась в стене. Она пыталась отодвинуться подальше от деревянной личины, с полных острых зубов улыбающимся ртом. Но окрутник всё напирал на неё. Заметивший это Силин подошел к нему и резко развернул к себе. Песня оборвалась, и разом в горнице повисла тишина. И тут на улице легонько зазвенел колокольчик.

Динь-динь-динь… Динь-динь-дин

Тонкий серебристый голосок позвякивал явно в такт чьих-то шагов. Звук всё приближался, хлопнула входная дверь. Силин, Олеся и незваные гости, как завороженные, смотрели в темный проем, ведущий в сени. На секунду колокольчик умолк. В дверном проеме показался цыган, а за ним высокая фигура с волчьей маской на лице. Цыган дернул за веревку, колокольчик звякнул, и волк медленно вошел в горницу.

Тут ряженые как будто очнулись от сна. Оглушающе и надсадно заревели дудки, забил бубен. Волк дернулся, забренчал колокольчиками, словно хотел сбросить с себя звенящее ярмо. ряженые завертелись в хороводе. Окрутник в зубастой маске тоже было рванулся присоединиться к танцующим, но Силин, сам не понимая почему, удержал его. Ритм всё нарастал, ряженые крутились вокруг быстрее и быстрее. Инструменты начали играть вразнобой, мелодия стала распадаться на звуки, превращаясь в какофонию. Ряженные визжали, ревели, орали.

Олеся закрыла уши руками. Силин оглянулся в поисках Насти. Та продолжала стоять посередине горницы, а к ней, переваливаясь с ноги на ногу, приближался волк. Он был всё ближе. Его массивная фигура нависла над девочкой. Серебристый мех начал вставать на загривке. Словно это была не маска… Силин бросился к зверю, но окрутник в деревянной маске задержал его. Он удивлённо обернулся, дернулся ещё раз, но ряженый держал его неожиданно крепко. Николай зло улыбнулся, качнулся, вначале отклоняясь назад, потом быстро придвинулся к противнику, ослабляя его хватку, и резко ударил по держащим его рукам. Ряженый охнул и отпустил руку. Силин быстро схватил окрутника за края маски и попытался её сдернуть. Движение было резким и быстрым. Противник потерял равновесие и упал. Маска так и осталась на нем. Силину показалось это странным, но он не придал этому значения. Важно было другое. Он не дал ему подняться. Придавил упавшего коленом, обхватил одной рукой за шею, лишая дыхания. Свободной рукой Силин схватил маску за длинный выпирающий подбородок и потянул ее вверх. Ряженый захрипел, закашлялся. Его тело забилось, руки засучили по земляному полу в напрасной надежде зацепить оседлавшего спину противника. Силин продолжал тянуть маску, но она никак не спадала. Он удвоил усилия, хотя в его голове уже зрело понимание происходящего. Невероятное, невозможное, но тем не менее реальное.

Окрутник хрипнул ещё раз и замолк. Силин быстро перевернул его на спину.Немигающие, глубоко утопленные в дереве глаза смотрели в потолок. Кривые губы по-прежнему щерились в нелепой, дикой улыбке, обнажив огромные, грубо вырезанные в древесине зубы. Силин провел по маске рукой и тут же её отдернул. Дерево было теплое на ощупь. Теплое, как кожа человека. Силин поднялся, ища глазами Олесю. Та стояла, прижавшись к бревенчатой стене. В глазах у нее стояли слёзы, а грудь сотряслась от беззвучных рыданий. Силин сделал к ней шаг, как за его спиной надрывно закричала Настя!

Силин обернулся на крик. Настя залезла под стол, а волк, настоящий матёрый зверь с отливающей серебром шкуре, пытался достать её лапой. Ряженые, толкаясь и сбивая друг друга с ног, бросились прочь из дома. Силин быстро огляделся. Никакого оружия не было. Он, не раздумывая, схватил лавку и, что есть силы, обрушил её на спину зверя. Лавка разлетелась в щепы. Волк недовольно заворчал и обернулся к обидчику. Силин стоял неподвижно. Отступать было некуда, а сражаться — нечем. Он вытащил из-за голенища сапога ножик. Волк ощерил пасть, как будто в усмешке. У Силина внутри похолодело. Надежды не было. Перед ним был не простой волк, а оборотень-волколак. Человек под звериной шкурой откровенно смеялся, увидев засапожный ножик в руке врага.

Волколак заворчал. Медленно, легко ступая, обошёл Силина с боку и зычно рыкнул. Было время жить, пришло, значит, время умирать. Силин встал в стойку, чуть выставив вперёд нож. Глянул на широкое хищное лезвине. До сердца не дойдет, точно. В глаз. Если удар вообще пройдет. Волколак снова зарычал. Было видно, как под шкурой напряглись его могучие мышцы. Он весь подобрался, готовясь к прыжку.

Но в тот момент, когда он начал приседать на задние лапы, чтобы бросить тело вперед, из кладовки наперерез ему бросилась белая тень. Олеся бежала к Силину, держа в руке его саблю. Волколак смахнул девушку одним движением лапы. Как тряпичную куклу. Берегиня отлетела в сторону и ударилась о стену. Сабля упала между Силиным и оборотнем. Человек оказался быстрее. Николка бросился вперёд и ухватился за рукоять. Волколак попробовал придавить оружие и наступил на него лапой. Зарычал, широко разведя передние лапы с огромными длинными когтями. Оборотень даже не понял, что только помог своему врагу. Силин рванул саблю, и под ногой у зверя остались только ножны. Не давая ему опомниться, Николай бросился к нему прямо в распростертые смертельные объятия. Оборотень не успел достать его зубами, как Силин вонзил ему клинок прямо в сердце. На всю глубину.

Смерть чудовища была мгновенной. Волколак протяжно и тоскливо заскулил и стал валиться назад, на спину. Его тело само сползло с сабли и с грохотом упало на пол. Уже в человеческом обличие. Но Силин даже не глянул на него. Отшвырнув саблю, он бросился к Олесе. Та лежала у стены, как сломанная фарфоровая кукла. Мертвецкой бледности лицо, подогнутая под неестественным углом нога. Под ней всё шире растекалась лужа крови из зияющей раны в боку.

— Олеся, Олесенька…

Силин рухнул перед ней на колени, поднял голову, прижал её к груди. Услышал, как рядом заплакала Настя, но даже не попытался утешить дочь.

— Николка, не плачь… Вода мертвая и вода живая. Жизнь за жизнь.

Она прошептала это чуть слышно. Он и не заметил, как слезы сами брызнули у него из глаз. Олеся с трудом подняла руку. Провела, чуть касаясь пальцами, по мокрой от слез щеке Силина. Ее прикосновения были легкими и успокаивающими. Только после них на щеках Силина остались кровавые следы. Которые он смывал своими слезами. Олеся улыбнулась. В ярко-голубых глазах тоже стояли слезы. От этого они казались бездонными голубыми озерами.

— Николушка… Не горюй, я не оставлю вас… я же …

Она не смогла закончить. Дыхание её прервалось, в груди захрипело. Озерная гладь в очах Олеси подернулась льдом. Взгляд остановился. Голубые озера навек сковал могильный холод.

— Олеся… Олесенька…

Настя бросилась ей на грудь. Силин бережно опустил голову Олеси на пол и закрыл ей веки. Лег рядом с ней, прижался к её волосам. И снова ощутил её запах. Терпких пряных трав и горькой полыни.

— Я не оставлю вас, я же Берегиня…

Знакомый голос прошептал ему эти слова в голове. Силин лежал молча, закрыв глаза. Из-под его опущенных век текли слезы. А рядом надрывно рыдала Настя.

Пролог

Матушке игуменье не спалось. Второй день что-то беспокоило её, не давая покоя ни днем, ни ночью. Лунный свет, пробивающийся сквозь узкое оконце, наполнял келью мягким серебристым сиянием. Грубо отесанные бревна, из которых была выложена стена, отбрасывали странные причудливые тени. Матушка Евсевия зажгла свечу. Пробовала читать, но сосредоточиться на житие Марины Антиохийской никак не получалось. Она сама не знала почему, но судьба Марины, которая добровольно шагнула в пасть дьявольскому дракону, была ей близка. Раз за разом перечитывала она, как дева, перекрестясь, вышла из утробы пожравшего её змея. «Радуйся, Марина, разумная голубица Христова, что победила злого врага! Радуйся и веселись, дочь горнего Сиона, что пришел день веселия твоего, когда войдешь ты с мудрыми девами в чертог нетленный бессмертного Жениха, Царя Небесного!» Но на этот раз чтение не помогло. Игра теней на стене не давала сосредоточиться. Евсевия бережно закрыла книгу, отложила на полочку, которая стояла возле узкого ложа. Быстро накинула на голову апостольник и вышла из кельи.

Ночь была прохладная. Игуменья повела плечами, согреваясь. Огляделась. Старая деревянная церковь Николая Чудотворца, построенная почти сто лет назад, стояла в перевязи строительных лесов. Матушка Евсевия тяжело вздохнула. Работы шли очень медленно. Трудники работали споро и на совесть, не пили. Не то, что монастырские крестьяне, которых она поначалу привлекла к работам. Но всё равно, делали очень уж чинно и неторопливо. Мужчины, пусть и Божьи работники, уже одним своим видом смущали монахинь.

Игуменья обошла церковь справа и пошла было к Богоявленскому собору. Но тут остановившись. В одном из окошек церкви блеснул отсвет пламени. Матушка Евсевия пригляделась. Да нет, померещилось. Она с облегчением перекрестилась, но тут отсвет появился снова. Ох ты, Господи! Игуменья быстро развернулась и заторопилась обратно. Лето было сухое, и она строго-настрого запретила оставлять свечи без присмотра. А тут! Кому вообще пришло в голову ставить их в ещё не освященном после ремонта храме. А может, какой-то трудник лампу забыл погасить? Ух, я ему!

Матушка остановилась на пороге, взялась за ручку, согнулась, тяжело дыша. Уж не девочка так бегать по ночам. Выдохнула и открыла тяжелую скрипучую дверь. Вошла, быстро перекрестилась и остановилась, осматриваясь. Внутри храм был похож на настоящую чащу. Строительные леса занимали почти всё пространство. Струганные жерди, как голые безлистные стволы, тянулись вверх. Их кроны-площадки терялись в полумраке где-то вверху. Косые лучи холодного лунного света пронзали темноту. Тихо. Никаких зажженных лампад, забытых ламп и оставленных свечей. Все-таки померещилось. Ну и хорошо. Матушка Евсевия с облегчением осенила себя крестным знамением. Пошла к выходу, но снова остановилась. Прислушалась. Звуки. Приглушенные, доносящиеся откуда-то издалека. Точно. Это же в приделе Святого Георгия. Это же его видно было от собора! Игуменья решительно зашагала между лесов. Голос стал звучать сильнее. Негромкий речитатив. Старческий, надтреснутый.

— Грешной Литова, сюдовт Литовэ.

Арасель Лuтовань, ладизэ-чиезе

Проклял Литову батюшка,

Прокляла Литову матушка…

Игуменья завернула в сторону придела. Пригнувшись, решительно шагнула в узкий проем. На коленях среди зажженных свечей стояла монахиня.

— Выдадим тебя Литова,

Просватаем тебя Литова, тебя просватаем,

Продадим Литова, продадим!

Так Литову за чужеземца прочили…

— Замолчи!

Голос оборвался. Стоящая на коленях женщина не решалась обернуться. Только лопатки подрагивали под выцветшей от времени рясой. Игуменья подошла к ней и повернула лицом к себе. Тут же отпрянула.

— Как… Как. Это… Ты. Старица… Да как же?

Евсевия отшатнулась. Старица поднялась с колен. Выпрямилась. Игуменья ожидала, что та бросится к ней в ноги, но старица стояла молча. Отблески пламени от свечей пылали в её глазах. Казалось, что это в них горел желтый огонь. А потом зрачки начали сужаться. Пламенные круги вытянулись в овалы, постепенно вытягиваясь по краям. Пока не стали похожи на две пылающие щелки.

— Изыди!

Игуменья крикнула, срывая голос в фальцет. Сделала шаг назад, боясь повернуться к старице спиной. Та стояла неподвижно. Потом заговорила:

— А она попала к Нишке,

Сына бога-молодцу…

— Ты что! Окстись.

Игуменья попыталсяь перебить старицу, но напрасено. Тогда она, пятясь, вышла из Георгиевского придела. Наскочила спиной на угол от лесов. Ударилась, но даже не почувствовала боли. Следом на ней шла старица. Не приближаясь, но и не отставая. И продолжала читать нараспев, как молитву, слова на незнакомом языке:

— Сыну бога-молодцу,

Богу грома и дождя…

Евсевия сделал ещё один шаг назад и запнулась. Под ногами лежал забытый строителями топор. Она быстро подхватила его и выставила перед собой.

— Не подходи, дьяволица. Не доводи до греха.

В голосе игуменье прозвучал страх. Старица только усмехнулась, и пламя полыхнуло в её глазах. Адское. Игуменья ударила, не раздумывая. Когда-то в молодости она была простой крестьянкой девкой и чем-чем, а топором пользоваться умела. Но то ли годы взяли свое, то ли старица оказалась слишком проворной, стальное лезвие только рассекло воздух. Игуменья еле удержалась на ногах, увлекаемая движением удара. Топор ударил в стену и чуть не выпал из её рук.

Евсевия занесла его для нового удара и замерла. Вместо стены удар топора пришелся на икону Богоматери. Кощунственная трещина легла недалеко от лица. Топор выпал из рук. Из глаз брызнули слезы. Как… Как!!!

— Нечестивица! Это всё из-за тебя. Будь ты проклята! Проклята!!!

Голос игуменьи гремел под сводами храма. Старица улыбнулась. Широко и хищно. Не доходя до алтаря, она встала, раскинула руки и запела: — Как Литова собралась-отправилась,

Как Литова собралась-поехала,

Огнями Грома небо наполнилось,

Жаркими молниями земля осветлилась,

Земля, небо потонули в грохоте,

Небо и земля задрожали…

Где-то вдалеке громыхнуло. Потом ещё раз. Уже ближе. Там, снаружи, стремительно надвигалась гроза. Молния ударила совсем рядом. Грохот грома ворвался под своды храма одновременно с ярким всполохом. Игуменья упала на колени. В голову пришел только недавно читанный тропарь Великомученице Марине Антиохийской:

— Агница Твоя, Иисусе, Марина

Зовет великим гласом:

Тебе, Женише мой, люблю,

И стражду Тебе ради…

Старица по-прежнему стояла на своем месте и пела свое. Голоса обеих женщин сливались вместе и, казалось, звучали в унисон. Только грохот грома перекрывал и заглушал их.

— И умираю за Тя, да и живу с Тобо-ою,

Но яко жертву непорочную приими мя,

с любовию пожершуюся Тебе…

— Бог Грома Литову отпустил

И на землю доставил…

Молния ударила в крышу. Из-под купола брызнул фонтан искр. Высохшее за сто лет дерево полыхнуло, как лучина. Огонь охватил деревянную церковь, словно зловещее пламенное чудовище, пробудившееся от долгого сна. Казалось, что все стены вспыхнули одновременно. Языки пламени, словно жадные звери, цеплялись за старые деревянные балки, перескакивали по переплетенным строительным лесам на стены. Дым заполнил внутреннее пространство. Лунный свет едва пробивался сквозь него, создавая иллюзию, будто церковь погружалась в двойственный мир света и тьмы.

— Яко Милостив, спаси души наша!

Отчаянный крик Евсевии потонул в шуме пламени. Он заглушил все звуки, наполняя пространство грохотом, подобным гневному реву невидимого зверя. А потом зверь вырвался наружу.

Монашки, разбуженные громом, высыпали на улицу. Они робко жались вдоль стены сестринского корпуса, молча наблюдая, как горит Никольская церковь. Огонь взметнулся вверх, выше маковки и креста, озаряя темноту ярким, пульсирующим светом. Окутанная ночным мраком, деревянная церковь пылала. Пламя, словно древний дракон, расправило свои могучие крылья. Как аспид, который обвивает добычу, огонь охватил церковь со всех сторон прежде, чем обрушить на нее всю мощь своего огнедышащего дыхания.

Из глубины пылающего здания раздался треск и грохот рушившихся балок и перекрытий. Огненный дракон зарычал, готовясь к полету. Стройный силуэт храма, тонущий в огне, задрожал, накренился и рухнул. К звездному небу взметнулось огромное облако дыма. Дракон рванулся вместе с ним вверх, пряча в черных клубах охваченные огнем крылья. Видение было такое явственное, что монашки, не сговариваясь, бросились на колени.

После обрушения стен огонь быстро погас. Там, где раньше возвышалась церковь, лежали разрушенные остатки, покрытые слоем пепла. Случайные языки слабого пламени временами вспыхивали среди развалин. Стало оглушительно тихо. Только изредка покой пепелища нарушали потрескивание тлеющих углей и шорох ветра. Неожиданно он усилился. Налетел порывом, поднимая круговерть огненных искр. Вместе с ним ожили люди. Отчаянно и тревожно забил пожарный колокол. Монашки и прибежавшие из недалекого лагеря трудники бросились за водой. А ветер уже гнал искры, как пчел из разворошенного улья, на соседский Богоявленский собор!

#

К утру оба храма лежали в пепелищах. Около придела Святого Георгия одна из монашек, разбиравшая завалы, нашла икону. Богоматерь «Достойно есть». Доска почернела от дыма и пламени, а около лика зияла рубленая рана. Чудом уцелевшую икону с почестями перенесли в Алексеевскую обитель. Там через несколько дней она чудом обновилась и замироточила. Кровью. В этот день, 23 мая 7178 года от сотворения мира, за сотни верст от Арзамаса, отряды Степана Разина взяли Астрахань. Русь с новой силой полыхнула пламенем новой междоусобицы.

#

Несмотря на тревожные вести о разинском бунте Курмыш жил своей обычной размеренной и спокойной жизнью. В палатах воеводы не было. Силин сошел вниз по резному крыльцу двухэтажного дома. Остановился внизу, размышляя, где лучше поискать начальника. Солнце снова выглянуло из-за туч. Идти по жаре через весь крепостной двор не хотелось. Силин усмехнулся. Решение пришло, само собой. Он сделал десяток быстрых шагов по солнцепеку. Потом, уже не торопясь, пошел вдоль крепостной стены, скрываясь от солнца в её тени.

Силин нашёл воеводу на Шестёрке. Эта башня о шести углах стояла над Арзамасскими воротами. Ещё на подходе Силин обратил внимание на незнакомого стрельца, который болтал в теньке с городскими казаками. Николай быстро поднялся по крутым сходам и вышел на верхнюю площадку. Петр Макарыч Елагин, курмышский воевода, сидел на табурете у бойницы и на вид был недоволен и озадачен. Увидев Силина, он, не здороваясь, протянул ему свиток.

— На, Николка прочти.

Силин подошел, взял ведомость и быстро пробежал глазами по красивым, похожим на печатные, буквам. Почерк, конечно, у арзамасского писаря был замечательный. А вот содержимое письма… Силин вернул бумагу воеводе. Тот встал с табурета, подошел к бойнице и задумчиво глянул на широкие луга, тянущиеся на противоположном низком берегу Суры. Постояв так с минуту, обернулся к Силину.

— Опять они ратных людишек хотят от нас. А у нас тут три калеки, да четыре инвалида, да мы с тобой. А вот коли до нас воры эти дойдут, а? Что делать-то будем?.. Вот то-то и оно.

Пока воевода проговаривал в голос свои невеселые думы, Силин молчал.

— Ну что молчишь?

— Да вот отрыли на пепелище пищаль свейскую, наладить бы её…

— Да я не об этом, что с этой арзамасской писулькой делать?

Петр Макарыч раздраженно помахал депешей перед Силиным. Тот замолчал.

— Помощничек с тебя. Так, давай собирайся. Поедешь в Арзамас. К Леонтию Палычу, к Шайсукову. Я отписочку сочиню пока, что мол непокойно тут у нас… Мордва, мол, черемисы замышляють недоброе… Ну а ты на словах и добавишь.

— Уволь меня, Петр Макарыч. Дел здесь и вправду невпроворот… Да и еще, — Силин замялся, — Настю хочу в монастырь свести.

Силин замолчал. Воевода хмыкнул, провел рукой по бороде.

— Ну, оно правильно, а то… люди говорют…

Он не успел договорить и осекся. Силин глянул на начальника так, что слова застряли у того в горле. Потом Петр Макарыч пришел в себя и продолжил. Торопливо, как будто извиняясь:

— Ну ты сам же знаешь, и ведьмой её кличут и отродьем упыриным… А тут монастырь. Всё чинно. И от греха подальше…

— Петр Макарыч, да плевать, что люди болтают… В монастырь к монашке-травнице, на учение.

— Вот и я говорю, хорошо это. На ученье. Ты давай тогда с ней. А я кого-нибудь другого пошлю. Вон Алексашку, пятидесятника стрелецкого… Он языком чешет, как баба помелом… А ты давай…

Силин развернулся, чтобы уйти.

— Погодь, а что ты про пищаль говорил?

— На пепелище Угловой башни нашли, засыпало её, видать. Знатная, свейская. Увка обещал направить её.

— Ещё одна пушка — это хорошо, — протянул довольным голосом воевода. — Ты всё тут организуй, а потом, коль охота, Настю вези свою по делам. Прощевай, Николка.

Силин уже спускался, когда Петр Макарыч крикнул ему вдогонку:

— Алексашке скажи, чтобы сюды шел.

#

Силин возвращался домой. Шёл медленно, волей-неволей мысленно возвращаясь к словам воеводы. Настя…сиротинка при живом отце. Меньше года они прожили вместе с Олесей, а дочь Николки прикипела к ней всем своим исстрадавшимся сердечком. А потом та страшная Масленица. Силин остановился и протер глаза рукавом. То ли солнце так слепило глаза, то ли… То ли… Какое к черту солнце, себя то что обманывать! Силин махнул рукой и крепко ухватился за рукоять сабли. Так, что костяшки побелели на пальцах. Выдохнул. Олесю не вернешь. А вот Настя… Отправить её с Курмыша от греха подальше. Не в монашки, нет конечно. В богодельню при обители. Пусть там травами своими балуется, сколь влезет. И слова там плохого за это не скажут. Вот и хорошо. Вот и решил!

Двор встретил его чистотой. Под навесом аккуратно сложены дрова, у колодца свежо натёртый журавль, на веретене воротец скрипит так тихо, что его почти не было слышно. В избе пахло сушёной мятой, хлебной коркой и зольною теплотой печи. Силин вошёл в сени. Снял кафтан, повесил на деревянный крючок, торчащий из стены, постоял у порога, прислушиваясь к дому, как к живому. Треск в брусе, сопенье огня за заслонкой, бледная полоска света на половице. Хотел позвать дочь, но не стал этого делать. Так и стоял молча при входе, наслаждаясь тишиной, покоем и уютом.

Настя вышла легко, почти неслышно. В руках у неё были узлы из холста. Видать перебирала сушёные травы. Она остановилась, посмотрела на отца — прямо, без робости, как умела одна она.

— Тятенька… вы пришли.

— Пришёл, — ответил он и почувствовал, как голос вдруг огрубел, словно лихоманка продрала ему снутри горло, — Как ты?

— А я тут полки разбирала, травы сложила. Мяту, зверобой, чабрец, — Настя осеклась, и бросила взгляд на отца, — Обедать?

Силин не ответил, только кивнул. Потом прошел в горницу и сел на лавку. На столе лежала шаль. Олесина, которую, почти не снимая, носила теперь Настя. Тонкая, пахнущая полынью; от запаха у него сжалось сердце. Надо было говорить. Сейчас. Пока не спрятался за домашними мелочами, пока не потянул разговор о хлебе, дровах, соседских новостях.

— Настя… — начал он и замолчал. Настя уже накинула платок на голову. Он увидел её тонкую шею, светлую прядь, выбившуюся из-под платка. Замолчал, снова собираясь с мыслями. Скажу — и станет тише. И безопаснее. И мне дышать спокойнее. Она, словно угадав его тягость, села на край лавки, положила ладони на колени.

— Тятенька, — сказала тихо, — позволь мне завтра в поле. Недалече, к перелеску. Там на южной кромке травы цветут уже вовсю. Надо бы взять пока не отцвели. Да и корень кое-где поднять.

Он вскинул взгляд. Внутри отозвалось привычной тревогой. Поле, ветер, пустота меж кустов, внезапная тень. Темная тень за спиной дочери. Его ночной кошмар, повторяющийся раз от разу.

— Одна не поедешь, — сказал он резко, так чтобы в корне пресечь возражения, — Скажи Вельмату, пусть с тобой будет. Без него ни шагу.

Она кивнула, легко, без торга.

— Хорошо, — Настя быстро встала и пошла в свою светелку собираться.

— Засветло, чтобы были тут, — Силин сделал паузу и улыбнулся, видя, как обрадовалась Настя, — Вельмату скажу сам.

Настя обернулась на пороге. На миг остановилась, словно захотела подойти ближе, обнять, но возвращаться не стала. Только улыбнулась. Открытой и радостной улыбкой. Скорее детской, а не девичьей. И быстро ушла к себе. Силин проводил её взглядом. Невысказанные слова легли тяжёлым камнем в груди. Не сегодня. Сегодня он не готов.

Когда дверь за ней мягко притворилась, тишина сделалась осязаемой. В углу теплилась лампада, золотила краешек киота. Силин встал, перекрестился, постоял, глядя на лики. Потом снова сел, и положил ладони на стол. Доска была выскоблена дочиста, тёплая. Только на краю темнела едва заметная царапина, та самая, что осталась от его ножа. Соскочил некстати с руки и глубоко врезался в дерево. Олеся тогда подошла к нему из-за спины, смеясь, накрыла его руку своей. Потом мягко отобрала нож:

— Угомонись уже. Хватит воевать! Стол он тебя всё равно переживёт.

Силин прикрыл глаза.

— Переживёт…

Сам не заметил, как произнес это вслух. Тишина повисла в воздухе. Остались только запахи и ровный тяжёлый стук его сердца. Пряная трава. Тёплая зола. Её волосы. Защемило грудь. Олеся. Она была в каждой вещи. Он вспомнил её голос — тихий, ровный, когда она шептала. Я не оставлю вас, я же Берегиня…

Тихо скрипнула дверь. Настя вернулась на цыпочках, поставила у печи вязанку лучин, посмотрела на отца. Он кивнул ей — коротко, всем видом показывая, что всё хорошо. Чтобы не показать ни слабости, ни лишней нежности. Она ответила такой же краткой улыбкой и исчезла снова. Силин хотел окликнуть её, но передумал. Он остался один. Тишина обняла его, как тёплый, но тяжёлый плащ. Где-то в бревне что-то снова щёлкнуло.От печи чуть заметно потянуло дымком.Силин опять провел рукой по теплому дереву стола. Прошёлся пальцами по выщерблинке и остановил руку. Жизнь шла, как положено, по-людски. Служба идет, дочь растет, конь кормлен, дом убран. И только в одном месте, была пустота. Там, где должна была быть её рука.

Глава 1: Каломун-трава

Лес резко оборвался. Ещё минуту назад дорога петляла среди белых, с черными метками стволов берез. Деревья стояли, плотно прижавшись друг к другу. А потом вмиг закончились. Как отрезало. Сразу поляна, без обычного подлеска и кустов по краю. Широкая и открытая. Почти поле. Двое всадников остановились на самом краю. Юнная девушка и молодой мужчина при сабле и пистолях. Девушка, сидевшая на коне по-мужски, спешилась, а её спутник остался в седле. Она выпустила подол сарафана, заткнутый за пояс. Расправила складки и разгладила руками простую, без узоров материю.

— Ты, Насця Николавно, давай не долго. А то сама знате, ваш батюшка заругает так, что мало никому не покажеця.

Мужчина говорил неторопливо, тщательно выговаривая слова, как будто читал по писаному, особенно выделяя звук «о».

— Я мигом, Вельмат.

— Вот ты опять… Зачем так называш? Я же Вахтиций.

Настя остановилась, обернулась к говорящему:

— Вельмат, ну какой ты Вахтисий?

— Какой-никакой, а как крестили, так и зовусь.

— А что тетка Арина тебя Вельматом кличет? А? И отец тоже, когда злится на тебя? А?

— Ну зовут, что поделать. Токмо то дома, то свои люди.

— А я что, не своя?

— Да как же барышня не своя, своя… Только ты, Насця, поспешай. А то, если затемно вернемся, тятенька, что тебе, что Вахтисию, что Вельмату так заделает! Ух…

Вельмат, крещёный ерзянин из небольшого села над Сурой, служил у Силина чем-то вроде денщика. И в поход собраться, и коня почистить, и саблей помахать. И, если что, за дочерью присмотреть. Для безопасности.

Дело в том, что пару лет назад Настя увлеклась травами. От Олеси, которая погибла, спасая её и Силина, ей достался травник. Называлась книга «Благопрохладный зелейник». Была она писана от руки, невероятно красивым четким почерком, неведомо сколько лет назад. Как только Настя выучилась читать, её было не оторвать от здоровенной книги в деревянной обложке, обтянутой пергаментом. Ну и теперь, как заправская травница, Настя собирала травы, сушила зелья и колдовала над лекарственными сборами. Готовые зелья она потом относила в Троицкую женскую обитель. При монастыре недавно открыли богадельню, где монашки лечили тело и врачевали души. Монастырская зеленщица, матушка Агафья, ценила Настины сборы и по мере сил обучала её врачеванию. В прошлом году в Курмыш приезжали закупщики из Аптекарского приказа. В тот день Настя на продаже трав заработала больше денег, чем отец за полгода государевой службы.

Вот и теперь, оказавшись перед поляной, Настя сразу приметила выбившиеся вверх маленькие белые цветочки каломун-травы. Трава была редкая и сильная. Средство это давало возможность воинам наводить страх на неприятеля, придавало уверенности в борьбе со зверями, помогало при родах, лихорадке, рези и ещё использовалась для победы над телесной похотью. Поэтому совсем неудивительно, что, завидев знакомые цветочки, Настя соскочила с коня и отправилась на сбор.

Она махнула Вельмату рукой и пошла за травой. Вот только белых цветочков было не видать. С высоты коня они были хорошо заметны, а с земли совершенно терялись среди буйства трав. Настя остановилась. Озадаченно повертела головой, выбрала направление, сделала с десяток шагов и снова встала. Не туда. Взяла правее. Снова ничего. С дороги было незаметно, но среди луга оказалась небольшая лощина. Настя хотела её обогнуть, но вовремя подняла голову. За лощинкой, на пригорке, увидела белое пятно. Вот туда. Нужно только перейти небольшой овражек.

Настя оглянулась на скучающего сопровождающего и заспешила вниз. И зря. Трава была мокрая и скользкая. Настя поскользнулась на влажных жёстких стеблях и упала назад, на спину.

#

— Ты что разлеглась? Вставай деточка, застудишься.

Настя приподняла веки. Перед глазами плыли солнечные круги. Приподнялась на локте и тут поняла, что она не одна, а голос ей не мерещится. Она резко подскочила.

— Ну что ты… что ты доченька. Не бойся.

Перед Настей стояла старушка. Невысокого роста, опрятная, с добрым скуластым лицом. Одета она была в длинную белую рубаху с широким поясом на бедрах. На груди на шнурке видел небольшой мешочек с вышитым ярким орнаментом. По поясу Настя сразу догадавшись, что бабушка- эрзянка.

— Шумбрат!

Это было почти всё, что Настя знала по-эрзянски. Старушка улыбнулась. Подошла чуть ближе. Только тут Настя поняла, насколько та маленькая и пожилая. Согнутая старостью спина, сухие, с выпирающими сосудами мозолистые руки, вцепившиеся в почерневшую от времени палку, изрезанное морщинами лицо. Только глаза были живые, не выцветшие.

— Здравствуй, внученька, здравствуй. Не это ищешь?

Настя вздрогнула. Старушка протянула небольшой холщовый мешочек.

— Бери, бери… знаю, ты за каломун-травой пришла.

— Откуда знаете?

Голос Насти дрогнул.

— Знаю, знаю… Я много чего знаю. А чего не знаю, то вижу. Я и высушила травку уже. Бери…

Старушка придвинулась ещё ближе. Настя уловила исходящий от нее странный аромат. Она часто встречала старых людей в монастыре и знала, как они пахнут. Почти всегда одинаково. Старостью. А тут было что-то другое. Нельзя сказать, что запах был очень приятный. Но необычный точно. Терпкий и незнакомый.

— Бери, бери… Не бойся.

Старуха протянула её мешочек. Настя почему-то заколебалась. Она сама не понимала, что с ней происходит, но в какой-то момент ей расхотелось принимать этот подарок. Она медлила, мысленно подбирая слова, чтобы отказаться, но при этом не обидеть старую женщину.

— Бери…

Старуха улыбнулась. Эта улыбка была такая добрая, почти детская, что Настя протянула ей свою руку навстречу. Мешочек был неожиданно тяжелый.

— Тут травы. Сбор очень хороший. И ефимок. Тебе на свадебку. Прими от бабушки.

Это было сказанно с такой добротой и заботой, что Настя улыбнулась и приняла дар. И в этот момент она дотронулась до сухих жёстких пальцев. Замерла, не в силах пошевелиться. Старуха стояла напротив нее. По-прежнему улыбалась, а в её голубых глазах мерцали искорки. Они множились, начинали крутиться, вначале хаотично, потом закружились водоворотом. Всё быстрее и быстрее. Затягивая за собой.

Окружающее пространство растворилась, потеряно формы и очертания. Даже свет. Тело Насти тоже как будто растворилось. Никаких ощущений, никаких звуков. Как когда-то много лет назад, когда кикимора Беляна захватила её тело. Настю накрыла волна страха. Но в этот самый момент она почувствовала на своей голове руку. Кто-то гладил по волосам нежно и успокаивающе. Но рука была жесткая, мозолимая. Она царапала кожу, так что Настя хотелось отбросить её, избежать этих прикосновений. Рука пропала, и девушку тут же швырнуло в новый водоворот.

Настя падала, кружась. Стремительно летела вниз. Потом увлекающий её поток сменил направление, и Настя воспарила. Внизу, прямо под ней, прикрытый серым туманом, проплывал незнакомый чуждый мир. Нереальный и призрачный. Лишенный жизни и света. Ветер начал слабеть. Незаметно Настя опустилась на землю. Или на то, что можно так назвать. Под ногами была не почва, а туманная пелена, в которой ноги утопали, как в глубоком снегу. Небо над головой стало единым серым полотном. Деревья и кусты, лишенные жизни, будто созданные из дыма, их очертания размывались, делая их едва различимыми, почти невидимыми.

Настя сделала шаг, и его эхо гулко отозвалось в пространстве. И тут она услышал эхо других шагов. Не своих. Кто-то, пока не видимый, шел навстречу ей. Настя снова испугалась. Ей хотелось крикнуть, но в горле вмиг пересохло. Язык онемел и отказывался подчиняться. Шаги были всё ближе и ближе. Впереди туман стал сгущаться и обретать форму. Настя отпрянула. Ей хотелось бежать, но ноги сделались ватными и непослушными, как в кошмарном сне. Преодолевая себя, она развернулась и смогла сделать несколько шагов прочь от надвигающегося из тумана неизвестного. И тут прямо перед ней из ничего выросла старуха-эрзянка. В своей чистенькой рубахе, с поясом-пулай на бедрах и мешочком на груди. Только вот лицо и волосы были странные. Словно, как мукой, покрытые легким налетом пыли.

— Шумбрат, Насця.

Настя вздрогнула от неожиданности. Откуда эрзянка знала ее имя?

— Виделись же, бабушка…

Старуха улыбнулась. В её глазах, теперь серых, сверкнули искры. От прежней доброты в старческих выбеленных очах ничего не осталось. Настя хотела выкрикнуть в непонятно чему улыбающееся лицо свои вопросы, выплеснуть страхи, но слова застряли в горле. И тут Настя почувствовала, что они не одни со старухой. Там, за спиной, кто-то или что-то стоит. Огромное и пугающее. Она видела, как ярзянка высматривает это нечто, но обернуться самой было выше её сил. Она знала, чувствовала, что тьма, от которой она хотела недавно убежать, пришла. Она уже здесь. Прямо за её спиной. Сердце Насти забилось чаще, дыхание стало прерывистым. Она стояла неподвижно, чувствуя, как страх окутывает её, словно холодный туман. Её сердце уже бешено колотилось в груди, а в ушах эти удары отбивались бешеными молоточками. Внутри всё сжалось от ожидания неизвестности, которая притаилась сзади.

Внезапно Настя почувствовала за спиной лёгкое дуновение, от которого волосы легонько шевельнулись. Это было похоже на дыхание — тяжелое и неровное, словно воздух вырывался из глубин огромного существа. Дыхание было горячее, но от него холодок пробежал по коже, заставляя каждый волосок на теле вздрогнуть. Настя замерла, пытаясь уловить каждый звук, каждое движение. Ежесекундно страх нарастал, захлестывая разум волнами.

Старуха по-прежнему стояла перед Настей со спокойной, словно приклеенной улыбкой на губах. Похоже, она была заодно с тем, что было за Настиной спиной. А может и нет. Эрзянка уже не смотрела туда. Серые, с блестками глаза, не отрываясь, вглядывались в Настю. А если сзади никого и нет? Девушка попробовала убедить себя, что это всего лишь плод её воображения. Но дыхание за спиной становилось всё отчетливее и громче. От страха мысли Насти окончательно запутались. Она понимала, что не может стоять так вечно. Но повернуться и встретиться лицом к лицу с источником своего ужаса, казалось, превосходило её силы.

Однако потом она ощутила внутри себя неожиданную мощь. Ей захотелось развернуться и посмотреть в глаза своему страху. И будь что будет! Может, это станет последним, что она сделает в этой жизни. Пусть так! Но это лучше, чем стоять, ожидая неизвестно чего. Но старуха то ли заметила её движения, то ли просто прочитала Настины мысли, и сказала:

— Не надо… не сейчас.

А потом произошло то, что заставило Настю забыть о дыхании за своей спиной. Прямо на её глазах морщины на лице старухи начали разглаживаться, как будто время потекло вспять. Серая пыль мигом слетала с седой головы. Сгорбленная годами спина медленно распрямилась, плечи раздвинулись, фигура налилась силой и молодостью. Настя не могла поверить своим глазам, но перед ней уже стояла не старуха, а молоденькая девушка, почти ровесница. Настя пригляделась. Лицо перед ней почему-то казалось ей невероятно знакомым.

Нет, нет… Этого не может быть! Это же она. Это было её собственное лицо. Её глаза… нет, глаза той, другой Насти, смотрели на нее с нежностью, пониманием и грустью. Как будто хотели ей что-то сказать. Их взгляд проникал в самую душу девушки. Та, не мигая, смотрела в карие с зеленоватыми прожилками очи напротив. Язык не слушался Настю, но она всё-таки сделала невозможное и произнесла пару слов:

— Кто ты? Что те-бе на-до-о?

Девочка напротив молчала. Опустила глаза и виновато, чуть заметно улыбнулась.

— Нолдык чумом… Прости.

Она сделала шаг в сторону Насти, потом ещё один. Подошла почти вплотную, раскинула руки и обняла её. От двойника пахло терпкими горькими травами. Запах был такой резкий, что Настя прикрыла глаза.

Так и стояла. Ей не нужно было открывать глаза, чтобы понять, что она осталась одна. Хотя нет. Что-то изменилось. Настя ощутила это. И тут ужас снова охватил её. Знание страшным и тяжёлым грузом упало на сердце. Познание, выстраданное и полученное другим человеком. Такое, о котором она не просила и, будь её воля, не попросила бы никогда! Дела, совершенный не ей самой, стали всплывать в её памяти. Добрые и не очень, серьезные и пустяшные, непростые, подчас трудные и странные, а иногда просто ужасные! Свои и чужие мысли закрутились в Настиной голове бешенной круговертью. Девушку затрясло мелкой дрожью. Это она! Она это сделала! Да нет, она не могла, она же Настя… Это всё старуха! Или уже она сама? Всё окончательно смешалось в Настиной голове!

— Нет, нет, не-е-ет! Ар-а-ась!!! Не-е-ет!

Настя изо всех сил, как могла, отчаянно попыталась оттолкнуть чуждое ей, что лезло настойчиво в голову и сливалось с её душой. Вначале ничего не получалось. Но потом Настя вспомнила Кикимору-Беляну. Как та выдавливала Настину сущность в самые дальние уголки разума, овладевая её чувствами, мыслями и желаниями. Эти воспоминания придали Насте сил. Ей всё же удалось разорвать уже наметившуюся связь с чужим сознанием. Она смогла отодвинуть от себя поток, до краев наполненный другой, не её, жизнью. Но усилия, которые она сделала, чтобы сохранить своя «я» опустошили её. Девушка охнула и, бездыханная, упала на серую землю.

#

Настя открыла глаза. Она лежала на мокрой траве. Пропитавшиеся сыростью шушун и рубаха неприятно холодили спину. Голова немного болела и кружилась. Девушка с трудом поднялась. Мешочек с каломун-травой валялся рядом с ней на земле. А вот никакой старухи рядом не было. Даже трава была примята только там, откуда пришла Настя.

— Насця… Насця-я-я-й!

В голосе Вельмата звучала неподдельная тревога. Настя подхватила непрошенный подарок и пошла вверх по склону. Её тело двигалось по инерции, повинуясь неясному внутреннему импульсу. Она шла механически, не раздумывая. Шаги были медленными и неуверенными. Ее взгляд был прикован к неведомой точке впереди, глаза широко раскрыты. Она видела реальность словно через тонкую вуаль, продираясь сквозь туман своих мыслей.

— Насця… Очнись-ка! Ты видишь меня? Настя!

Вельмат подскочил к ней, схватил ее за плечи, затряс. И тряс до тех пор, пока во взгляде девушки не появилась хоть какая-то осознанность. Настя словно очнулась от сна. Посмотрела на Вельмата. Знакомое, с короткой бородой лицо. Вельмат. Она уже здесь. На земле.

— Насця-я-я-й!!!

Вельмат снова встряхнул девушку.

— Ну слава Богу.

Настя подняла на него глаза. Немного скривилась от боли, так сильно Вельмат сжал её в своих ручищах. Тогда он разжал щипцы своих пальцев и облегченно выдохнул. Он, наконец, увидел в глазах девушки понимание.

— Ты зачем туда пошла?! Зачем!

Настя не ответила. Сама подошла к своей лошади, подоткнула подол сарафана и поставила ногу в стремя. Оглянулась на растерянного и встревоженного эрзянина.

— За травой, Вельмат.

Мужчина посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на поросший цветами склон и снова на Настю. Та медлила, не спеша залезать в седло.

— Насця, а травы что ж не собрала?

Настя не ответила на его вопрос, а потом одним духом выпалила:

— А кто такая Сеняше?

Голос Насти прозвучал глухо. Незнакомое ей самой имя непривычно легло на язык.

— Се-ня-ше…

— Сеняше?

Вельмат переспросил и его голос прозвучал напряженно.

— Да, Сеняше… что о трех головах, спустилась на землю. Сыну Грома нужна её помощь.

Воин неожиданно побледнел.

— Ты откуда это взяла?

— Сама не знаю. Не помню.

Не оглядываясь на спутника, Настя, вскочила в седло.

— Так… Поехали, Вельмат!

Она бросила последние слова, как приказ. Ударила коня по бокам. Тот резко взял с места. Настя крепче взяла повод, стараясь удержаться в седле. У её груди, под платьем, в такт движению закачался маленький мешочек, висевший на шее на тонкой бечеве.

Глава 2: Курмыш

На дворе Курмышской крепости перед неровным строем пушкарей рядом с начищенной до блеска пушкой стояли двое. Завоеводчик местного воеводы, бывший гусарский поручик Николка Силин из детей боярских, что из Ёнгы, и свейский немец русской службы Уве. Лёгкий ветерок нагнал наконец тучи. Разомлевшие на солнце пушкари немного подобрались.

— Ви должны все пушка чистить, и они блестеть… как кота яя!

Шутка Уве впечатления на пушкарей не произвела. Да, в общем-то, он и не шутил. Чувство юмора у него отсутствовало начисто. Просто он думал, что московитам так будет понятнее. За десять лет плена и русской службы швед вполне сносно научился говорить по-русски. Но вот понимания с людьми у него не было. Поэтому и в этот раз Силин не сколько толмачил, когда швед не находил нужных слов, сколько своим присутствием показывал обленившимся пушкарям, что дело нужно делать. А не только огороды сажать, да в лавке торговать.

— Все всё поняли!

Силин обвел строй строгим взглядом. Пушкари закивали, всем видом показывая готовность потрудиться на благо Отечества.

— Как прикажете.

— Добро, добро… Да-да…

Швед снова заговорил, напуская на себя важность. Потом похлопал по нагретому на солнце чугунному стволу. Силин дернул Уве за рукав.

— Пойдем, Увка, покажу тебе кое-что. Пойдем.

Они прошлись вдоль рубленой из крепкого дуба крепостной стены. Обошли двор воеводы и вышли прямо к остаткам угловой башни. Она сгорела лет пятьдесят назад, но восстанавливать её не стали. Только теперь, когда непокойные вести о бунте докатились до крутых берегов Суры, начались суетливые и скорые работы. Провал между станами наспех заделали. Полусгнившие обгоревшие бревна, оставшиеся после пожарища, начали разбирать.

Силин уверенно перебрался через неразобранный ещё завал. Призывно махнул спутнику рукой. Тот нехотя двинулся следом, неуклюже перелезая через почерневшие бревна.

— Смотри.

Силин с победным видом ткнул носком ноги один из лежащих на земле обрубков. Швед недоуменно на него посмотрел.

— Да ты нагнись, не стесняйся.

Швед, кряхтя и ругаясь под нос, согнул колени, опустился на землю и тут же ахнул. Пачкая рукава, быстро протер грязный чурбан рукой. Обернулся к Силину. Глаза пушкарного мастера горели от возбуждения.

— Магнифик!

Силин довольно улыбнулся.

— Ну, а ты как хотел! Прочесть сможешь?

Швед утвердительно кивнул. Ещё раз протер металл.

— Бесформенный металл, отлитый в такую громаду, называется по праву «Большим драконом» и предназначен для того… — тут швед сделал паузу, потер рукой, пригляделся и продолжил, — чтобы рыкать за Ригу и разрушать окопы. Отцам и отечеству посвящает патриот».

— Да, далеко сего аспида занесло. Так, Увка. Пищаль мы сегодня вытащим… Я пушкарям скажу, чтобы тебе подсобили. Поставить её надобно у Красной башни. Справа. Чтобы в ополье смотрела. Понял?

Швед, по-прежнему, сидя на корточках около пушечного ствола, снова кивнул.

— Рыга-а-а…

Голос шведа дрогнул. Он в очередной раз провел рукой по грязному металлу.

— Я, герр Силин, из Рыгги-и.

— Это хорошо, Увка. Сродственники вы с ней, значит. Будет тебе теперь ещё с кем поговорить. Хотя не поймете друг дружку.

Швед удивленно поднял на него голову.

— Ну ты год глянь. Вон… девятый. Под ляхами Рига-то твоя была!

Силин усмехнулся. Швед на шутку никак не отреагировал. Быстро отвернулся. Силин заметил, что в глазах у него мелькнули слезы. Да уж… Ну а кому сейчас хорошо. Улыбка сбежала с губ Николки. Вспомнились родная Егна, Шабанова гора, уже подзабытые лица близких и когда-то любимых людей… И тут Силин одернул себя. Самому бы сейчас не рассупониться. Олеся… Сердце защемило от густи и тоски. Хоть волком вой. Не просто так он сам запретил себе даже думать о ней. Одно имя рвало сердце на части…

— Всё, хватит сентименты распускать. Ты проверь, всё ли справно, а я пойду пройдусь маленько.

Силин решительно развернулся и зашагал мимо недавно поставленных деревянных палат воеводы в сторону ворот. Около них стояли два разомлевшие на солнышке стрельца. Заметив сына боярского, они торопливо подтянулись. Но тот прошёл мимо, не обратив на них никакого внимания

#

Кабак, который держал Иван Поликарпыч, был единственным к Курмыше. Силин любил сюда захаживать. Не сколько за свежим пивом, которое варили тут же на пивоварне, сколько за густыми наваристыми щами с солониной. Силин любил эти щи самозабвенно и бесповоротно. Как только он появлялся на пороге в любое время, что утром, что под вечер, кабачник тут же протяжно кричал в кухню:

— Николай Порфирич пришли!

И черед пару минут на столе перед Силиным стояла плошка с густым варевом. Но сегодня аппетита у Николки не было. Он сидел молча и меланхолически гонял деревянной ложкой маслянистые капли жира по поверхности супа. Он ждал Натсю к обеду, но она так и не вернулась. Хорошо, что хоть Вельмат с ней.

— Э-э-эх…

Силин не удержался. Набрал в ложку гущи, так чтобы размягченное, практически распавшееся на волокна мясо, смешалось с капустной мякотью. Осторожно подул, отгоняя пар. Хотел уже отправить ложку в рот, как услышал какой-то шум за окном. Прислушался. Тихо. Снова взялся за ложку, но шум повторился. Силин все-таки отправил ложку в рот и тут же пожалел об этом. Горячая жидкость обожгла небо. Силин чертыхнулся.

— Да что ж это за день такой.

С шумом, раздраженно бросил ложку на стол. В мгновение ока кабачник был уже рядом.

— Иван Поликарпыч, что там у тебя разорались на дворе…

Кабачник сконфузился, наклонился к Силину поближе.

— Да стрельцы тут давеча столовались. Проездом. Бабу в Арзамас везут. Напилися, ну я их и выпроводил отдохнуть на сеновал. Проспались вродя, теперь сбираются.

— А орут-то что?

— Да Бог их знат.

Шум повторился. Женский крик вырвался наружу и резко оборвался.

— Да чтоб тебя!

Силин шумно встал, так что лавка, на которой сидел, грохнулась на пол. Кабачник схватил Силина за рукав.

— Николай Порфирич, ты бы не встревал, мало ль что. Стрельцы-то архирейские, вроде как.

Силин молча отцепил руку старика и вышел во двор. Огляделся. В углу у большого сеновала стрелец в черном походном кафтане спокойно и неторопливо запрягал лошадь в телегу. Тишина. Силин хотел было вернуться в трактир, как баба снова заголосила.

— Карау-у-ул… Наси-и-и-лят!

Крик шел с сеновала из-за спины невозмутимого стрельца. Силин рванулся на голос. Стрелец оставил разбирать сбрую и вырос у Николки на пути.

— Куда прёшь, паря? Иди своей дорогой отсель. А то…

— А то что?

Не успел Силин договорить, как стрелец ударил. Резко, практически без замаха, целясь здоровенным кулаком прямо в лицо. Николай с трудом уклонился, сделал движение в сторону, разрывая дистанцию. И тут же ударил противника по ноге чуть сбоку под колено. Стрелец рухнул как подрубленный, и Силин, не давая ему опомниться, одним ударом засадил ему кулаком прямо в переносицу. Стрелец взвыл, сжимая обеими руками сломанный нос.

— Так-то… паря.

Силин перешагнул повереженного противника и вошел в ригу. Глаза не сразу привыкли к темноте. Один из насильников, который держал жертву за руки, заметил его первым. Он молча рванулся к нему и тут же упал, подруленный подсечкой. Силин ударил его ногой по голове, как спихивают с дороги кочан гнилой капусты. Третий стрелец успел только обернуться и встать с колен. Он даже не успел натянуть порты и стоял перед Николаем жалкий и нелепый, прикрывая мудя руками.

— Что ж ты, сука, творишь?

Силин подошел к нему почти вплотную. Баба на сеновале за спиной стрельца зашуршала сеном, видимо, прибираясь.

— Это она… ведьма… сама нас соблазняла…

Стрелец говорил скоро, торопясь и глотая слова.

— Ага. Сама, конечно, и орала потом…

От стрельца пахло перегаром и чесноком. Силин стоял перед ним, особо не понимая, что ему теперь делать. Хотя стрельцы были одеты с сермяжные носильные кафтаны, кабачник не перепутал. Николка сразу приметил фиолетовый цвет шапки на первом стрельце. Тот, который запрягал лошадь, и остался на дворе. И тут Силин увидел в испуганных глазах стоящего перед ним насильника мелькнувшую искру торжества. Но нет…

Он резко пригнулся и ушел с разворотом. Сабля глухо ударила в деревянную балку. По ходу движения Силин выхватил свою саблю, развернулся и ударил противника в бок под правую руку. Стрелец охнул, выронил из рук оружие и упал на сеновал, схватившись за бок. В последний момент Силин развернул саблю и удар пришелся плашмя. Вместо того, чтобы выпустить негодяю кишки, Силин сломал ему пару ребер. Тут же отошел в сторону на случай, если противник сможет продолжить схватку. Но тот так и не поднялся. Николай небрежно отбросил ногой упавшую саблю. Та, гремя, покатилась по грубо отесанным доскам пола. Снова подошел к побледневшему от страха насильнику. Провел лезвием по рукам.

— Ну что, херой?

Прижал холодный металл сильнее.

— Отрезать бы тебе мудя, да саблю марать грех. Давай, собирай своих дружков и дуй отсель. Чтоб духу твого здесь не было.

— Как… как это? А ведьма? Нам же в Арзамас её нужно…

— Ведьма здесь.

Пока Силин вел разговоры, женщина встала за спиной беспортошного стрельца и что было сил пнула его прямо между ног. Тот взвизгнул, упал на колени, потом сполз на землю, скрючился и заныл…

— Знатно ты его.

Перед Силиным стояла молодая женщина лет двадцати пяти. Высокая, стройная, с распущенными волосами. Волосы! Огненно-рыжая грива, словно пламя, спускалась каскадом волн по плечам. Солнечные лучи, пробивавшиеся через дырявую крышу, играли в волосах множеством оттенков, от медного до ярко-красного. Они создавали вокруг лица женщины светящийся ореол, который подчеркивал её светлую кожу и яркие черты лица. Простой, мешковатый, местами порванный сарафан не мог скрыть стройность и изящество её силуэта. Глаза цвета темного золота смотрели на Силина ясно и открыто.

Девушка не отвечала. Быстро и привычно собрала волосы в пучок, подобрала вываленный в сене платок, отряхнула его и прикрыла голову. Подошла к скулящему у её ног стрельцу. Приноровилась и снова ударила его в прикрытое руками срамное место. Стрелец снова завыл.

— Хватит.

Силин отвернулся и вышел из риги.

— Гришка, Гришка!

Мальчишка, прислуживающий в кабаке, выскочил из дверей кухни. Силин призывно махнул ему рукой. Парнишка заскочил в сарай. Глянул на стоящую девку и лежащих стрельцов.

— Ух ты! Во дела? Чой-то?

— Так, — Силин схватил парня за плечи, — дуй к воротам, пусть казаков городских пришлют. Этих вот прибрать.

— А-а-а… этих. Я щас.

Гришка развернулся, бросил быстрый взгляд на рыжеволосую и рванулся выполнять приказ.

Силин обернулся к пленнице. Та подошла к нему. Вплотную. Они были почти одного роста. В ее золотых зрачках ярко горело солнце. Встала совсем близко, так, что ее грудь почти коснулась его. Силин ощутил ее запах. Живого тела, сена и ещё чего-то знакомого, но, казалось, неуместного и потому ненужного. Они стояли друг против друга. Силину вдруг показалось, даже воздух между ними сделался плотным, а тишина повисла в воздухе как натянутая струна бандуры. Ни слова. Только дыхание, глухое биение сердец. Рыжая была перед ним. С непокрытой головой. Её волосы были, как огонь на солнце. Щёки вспухнули багрянцем. Но не от жара борьбы, а так, если бы внутри ярко горело пламя. Она не двигалась. Только смотрела. Прямо, открыто, без стыда и без вызова. Глаза у неё были цвета мёда, и в этих глазах Силин вдруг увидел себя. Усталого, с потемневшей душой, но всё ещё живого. Он стоял, не зная, куда деть руки. Казалось, стоит только подойти к ней поближе и нарушится что-то, что зарождалось между ним. Или уже было. В груди теснилось дыхание, поднималось к горлу, но слова не находились. Всё, что можно было сказать, уже было в их взгляде.

Ветер шевельнул ворота сарая. Створки со скрипом заходили под порывами. Солнечный свет ворвался внутрь помещения и скользнул по её лицу. Медовые глаза загорелись теплым, мягким светом. Под их взглядом Силин вдруг почувствовал, как боль, саднящая боль утраты, уступает место чему-то иному, тёплому, давно позабытому. Рыжая чуть приподняла подбородок, губы дрогнули. Он сделал шаг. И она не отступила. Теперь их разделяло не больше шага, и её дыхание касалось кожи. От её волос пахло сушёной малиной, дымом и чем-то диким, полевым. Силин поднял руку, хотел коснуться её плеча, но остановился в полпути. Его ладонь повисла в воздухе. Рыжая посмотрела на неё, потом на него, и медленно, почти неслышно, выдохнула. Она словно ждала чего-то. Молчание стало невыносимым. И в этом молчании, в том неосуществлённом прикосновении, будто родилось то, что ни уговорами, ни временем не вытравить. Живая, острая, неукротимая сила. Не вспышка похоти, не желание, но любовь. Как первый день весны. Безрассудная, яростная и безоглядная.

Он, наконец, коснулся её. Легко, как дотрагиваются до воды, боясь спугнуть отражение. Она не отпрянула. Только закрыла глаза. Между ними всё словно замерло. Слова, страх… Осталось лишь дыхание. Общее, горячее, живое. Без которого нельзя уже жить. Какое-то время они ещё стояли друг напротив друга. А потом, она сама поцеловала Николку. В губы. Дерзко, уверенно. От неожиданности Силин было отпрянул, но она удержала его, не давая разомкнуть уста. Прижалась к нему всем телом, так крепко, что он почувствовал, как стучит её сердце. Силин хотел обнять девушку в ответ, но она прервала поцелуй и выскользнула из его рук. Отпрянула и быстро вышла из риги.

— Спасибо, Николушка, не забуду твою доброту…

У Силина перехватило дыхание. Ох как давно его так никто не называл.

— Подожди… откуда ты знаешь… Стой!

Силин бросился следом. Девушка уже садилась на телегу, в которой её привези в Курмыш. Обернулась и улыбнулась широко и открыто. Ударила хлыстом лошадь.

— Ещё свидимся…

Она сказала что-то ещё, но её слова потонули в грохоте копыт. Вызванный Гришкой отряд городских казаков влетел во двор кабака через открытые ворота. Силин отдал распоряжения. Стрельцов скрутили. Вот только один из них, бесподштанный, так и остался лежать на деревянном полу риги со спущенными штанами и перерезанным горлом. Окровавленная сабля, оброненная другим стрельцом, торчала как могильный крест. Кто-то воткнул её в щель пола около трупа. Силин с удивлением глянул на труп. Как, когда? И, главное, кто? Рыжая? Но… Она же была с нии всё время. Или может ему так показалось? Как бы то ни было, всех стрельцов, и живых и мертвого, отвезли в поруб. Одних на роспрос, другого в холодную.

#

В избе воеводы от множества свечей было светло как днем. Ставни на окнах были открыты, чтобы пустить в нагретое за день помещение вечернюю прохладу. Воевода сидел в кресле злой и набычившийся. Его завоеводчик снова подкинул ему проблем. Всем хорош был Силин. И помощник толковый, и воин опытный, и к людям умел подход, вроде, найти. Но Петру Макарыу было с ним неспокойно. То одно, то другое приключится. А теперь вот, подумать только!

— Я всё понимаю, Николка, но для чего ты ведьму-то отпустил.

Силин потупился.

— Не отпускал я её.

— А как тогда? Сама улетела?

— Может, и улетела. Не я её сторожить был назначен.

— А стрелец? Тоже сам? Саблей по горлышку и крест себе поставить успел…

Воевода откинулся в кресле. Взял со стола один из свитков. Стал читать. Силин стоял перед ним. Злой и молчаливый. Хотя не то, чтобы он был не рад, что пресек насилие.

— Вот, смотри… — воевода швырнул свиток на стол, — уже и челобитную накатали. И в Арзамас, будь уверен, дойдёт всё вот это…

Силин стоял, переминаясь с ноги на ногу. Дело было дрянь. Виноватым он себя не чувствовал, убитого стрельца ему было совершенно не жаль. Злился только на себя. Изрядно злился. Уж больно легко рыжеволосая обвела вокруг пальца. Хотя… Стоила Силину прикрыть веки, как перед глазами появлялись темно-золотые зрачки с играющим в них солнцем. И злость его сразу пропадала, словно растворялась в их пламени. Ни дать ни взять, колдовство какое-то!

— Ты слышишь, вообще, меня?

Воевода стоял уже рядом с Силиным.

— Окстись, Николка!

Петр Макарыч сделал пару нервных шагов, остановился, вернулся к столу, порылся в бумагах.

— Вот. Мне тут настоятель из Пурдошек пишет. Там монастырь есть Рождества Богородицы нашей, — тут воевода перекрестился, — так вот.

Воевода поводил по свитку глазами, нашёл нужное место, откашлялся и начал читать:

— Мордвины те чинят нам обиду и насильство великое и крестьянской вере поругаются, на монастырь палками бросают. А как ходим мы около монастыря со кресты по воскресеньям и по владычным праздникам, и на ердань на Крещение, они приезжают на конях и крестьянской вере поругаются, кричат и смеются, и в трубы трубят, и по бубнам бьют, и в смычки, и в домры играют, и с огнем под монастырь приходят и сжечь хотят…

Воевода отложил свиток:

— В монастыре том, ещё государь наш Михаил Федорович таможню учредил. Надобно казну эту в Темников привесть. Ты рейтаров возьми десяток, им здеся всё равно делать нечего. Только жрут и пьют, черти. Так что поезжай с ними. С глаз долой, а божьим людЯм в помощь.

Силин хотел промолчать, но не удержался:

— Так ты давеча в Арзамас хотел меня с письмецом отправить. К воеводе. Так давай! Я туда и обратно… От Насти далече уезжать не хочу.

— Точно не в себе ты, дурья башка. В Арзамас… Туда и обратно, — передразнил воевода. — Ты уже сразу голову свою бестолковую в петлю засунь и поезжай. Туда он захотел. Я тебе битый час про челобитную талдычу! Думаешь, никто ещё не донес, что ты стрельца патриаршего порешил?

— Я не…

Воевода цыкнул на Силина, и тот осекся.

— Всё! Николка! Слушать не хочу. Сбирайся. Не хочу, чтобы тебя из-за гниды какой-то на дыбу определили. Всё, я сказал! Разговор окончен.

— Спасибо, Петр Макарыч. Прощевайте.

Силин развернулся и пошел к выходу.

— Стой.

Силин остановился в дверях.

— Там при монастыре теперь женская обитель есть и при ней богадельня. Ты Настю свою с собой возьми. Так-то лучше будет. Понял?

Силин молча кивнул и вышел из палаты.

Глава 3: Стрелы

Шел пятый день похода Силина из Курмыша. Отряд медленно двигался по почти пустому тракту. Сезонные работы давно закончились, ярмарки и торжища закрылись в ожидании зимнего сезона. Редкие встречные крестьянские или купеческие подводы съезжали на обочину и настороженными взглядами провожали вооруженных всадников. Силин шел в голове отряда. Рейтары и две телеги с доспехами, амуницией и запасами пороха двигались в небольшом отдалении. Настя, обычно сидевшая в одной из телег, села на коня и выезжала на нем поближе к отцу. Какое-то время они шли обок. Настя крутила головой по сторонам, не решаясь начать разговор с отцом.

Старый тракт тянулся через осенние поля, извивался между холмами. То там, то тут стояли небольшие рощицы с оставшимися почти без листьев деревьями. Они выглядели темными скелетами, оголенными и безжизненными. Лишь изредка среди них мелькали редкие островки листвы, которая все еще держалась на ветвях, сверкая золотом и бронзой в лучах солнца. День действительно был очень солнечный. Но несмотря на тепло света, в воздухе чувствовалась прохлада осени. Настя несколько раз зябко ежилась и радовалась про себя, что накинула душегрейку. Небо над дорогой было ясным, глубокого синего цвета, без единого облачка, и солнце щедро заливало землю своими последними теплыми лучами.

— Что надумала?

Голос Силина вырвал Настю из задумчивости. Мерный ритм пути, унылые и однообразные виды по обоим сторонам дороги, ввели девушку в состояние сонной отрешенности. Силин был чуть впереди, против солнца, поэтому Настя прикрыла глаза ладошкой, чтобы увидеть лицо отца.

— Заснула?

Силин усмехнулся. Он сам мог спокойно спать в седле, привычный к долгим переходам.

— Нет, — голос Насти прозвучал немного раздраженно. Хотя ничего постыдного, даже если это было правдой, в этом не было, — Я поговорить с тобой хотела.

— Ну говори тогда.

Настя молчала. То, что произошло с ней неделю назад, когда она приметила в поле эту злосчастную каломун-траву, не выходило у нее из головы. Но как рассказать отцу, то, что она сама-то не могла понять?.. Нужно было с кем-то поговорить, обсудить, что произошло с ней там, в призрачном сером мире, но… Она не знала, ни как начать разговор, ни как его вести. Ей уже самой начинало казаться, что ничего на самом деле и не было. Только видение от того, что неудачно приложилась головой, когда упала. Или все-таки что-то другое случилось с ней там. Она тут же вспомнила пугающее ощущение чужого присутствия внутри себя, прикосновение чужого разума и незнакомых, не надуманных тобой, мыслей. Тень, которая пробежала по лицу Насти, не ускользнула от взгляда Силина.

— Настя, ты скажешь уже, что с тобой? На тебе лица нет который день! Ну, что? Ты из-за монастыря так на меня взъелась?

Настя ухватилась за спасительный посыл и кивнула головой.

— Ну ты даешь! — Силин шумно выдохнул. — Ну а мне что делать прикажешь? И так все на тебя косятся, а тут ты одна там останешься.

— А тебе нельзя было не ехать?

От неожиданного вопроса Силин даже попридержал коня. А действительно? Ну понятно, что донос, рейтары в Темников, подсобить монахам в Рождественской обители… Но все же это можно было решить и без его участия. Да и кто бы сейчас в Арзамасе стал заниматься наветом какого-то пусть и патриаршего стрельца, когда с Астрахани валит со своей ватагой сам Разин!

— Так воевода нака… Наказал ехать…

Силин даже не договорил. Злость на самого себя охватила его. Зачем? Зачем он послушал воеводу! Конечно, Петр Макарыч ничего плохого ему не желал. Просто выпроводив его под благовидным предлогом из Курмыша, снимал с себя всякую ответственность. Если вдруг арзамасское начальство вспомнит об извете. Фу-ты ну-ты. Да еще Настю с собой поволок. Ну, Петр Макарыч… Подсуропил ты мне. Силин начал злиться все сильнее. Но тут уже голос Насти вытянул его из невеселых раздумий.

— Тятенька… Мы, когда с Вельматом по травы ездили… — Настя запнулась, — я старуху там одну встретила… Не пойму…

— Николай Порфирич!!! Николай Порфирич!!!

По дороге навстречу Силину во весь опор несся рейтар из дозора, который двигался в полуверсте впереди отряда. Всадник подскочил, резко осадил коня, так что тот припал на задние ноги и чуть не встал на дыбы.

— Николай Порфирич! Тама струги воровские к монастырю идуть!

Силин резко развернул коня.

— К оружию! Живо!

Строй рейтар смешался. Всадники, толкаясь и мешая друг-другу, заспешили к телегам, где везли оружие и броню.

— А ну стоять! — голос Силина звучал зычно и твердо. — Слушай! Направо, кругом заезжай!

Сумятица быстро прекратилась. Колонна развернулась, и рейтары быстро выровняли строй.

— По одному к оружию!

Сам Силин был уже почти у телег. Возницы уже слезли с облучков и вытаскивали кирасы, шлемы и пороховницы. Рейтары, получившие бронь, быстро и сноровисто одевали ее, прилаживали снаряжение и отъезжали в сторону.

До Насти никому не было дела. Она тронула поводья и выехала на вершину ближайшего холма. Внизу, среди темных убранных полей и покрытых пожухлой травой холмов, извивалась голубая лента реки. Воды ее стариц, похожих на небольшие озерца, серебром блестели в лучах солнца. Черные деревенские домики, распаханные полосы огородов казались нанизанными на тонкие нити дорог. Эти ниточки сходились, переплетались между собой и в конце концов сходились у стен двух монастырей и пристани. Купола церкви, увенчанные крестами, возвышались над монастырскими постройками. Золото крестов ярко блестело на солнце в кайме серебристого оклада озер. Легкие облака плыли по небу, временами затеняя окрестности. Но каждый раз, когда солнце вновь выглядывало, кресты и белокаменные стены начинали сиять с новой силой.

Настя пригляделась. На голубой глади реки двигалось несколько темных точек. Корабли! Мачты на всех, кроме одного, самого дальнего, были сложены. Один из стругов уже подходил к пустой пристани. За спиной Насти послышался глухой рокот. Рейтары на рысях, в полном вооружении, неслись вниз, чтобы встретить незваных гостей.

#

Тревога оказалось ложной. То, что дозорные приняли за разбойничью ватагу, оказалось купеческим караваном. Уже издалека Силин заметил, что к пристани подходили тяжело груженые неповоротливые чердачные струги, а не быстрые ертаульные, которыми обычно пользовались воровские шайки. Зато, благодаря ложной тревоге, в монастырь отряд Силина прибыл в блеске полного вооружения, произведя на монастырских насельников весомое впечатление.

Рождество-Богородицкий монастырь, что стоял на левом берегу Мокшы, переживал не самые лучшие времена. Пятнадцать лет назад царь Алексей Михайлович приписал обитель к Звенигородскому Саввино-Сторожевскому монастырю. Заезжие игумены от звенигородских архимандритов тут не задерживались. Да были они похожи больше на приказчиков, чем на отцов духовных. Несмотря на то, что монахи работали, не разгибая спины, монастырь хирел, кельи рушились, братия старела, пристань простаивала. Только таможня работала исправно. Да и то всё уходило в Саввинский монастырь.

Но самое страшное, не было в монастыре благолепия. Как ни старался старец Иов, замещавший очередного заезжего «гостя» привлечь молодых послушников, ничего у него не получалось. Единственным прибытком было строительство новой Николькой церкви, взамен разрушенной. Не помогли даже переданные из Саввино-Сторожевского иконы и немногочисленные святые реликвии. Монастырская жизнь неуклонно летела в пропасть. Обитель хирела и таяла.

Два храма за покосившимся забором, руины двух игуменских церквей и храма во имя Сергия Радонежского, убогий старый корпус с общими кельями, заброшенные, с прохудившимися крышами сараи у верфи на самом берегу реки. Силин поставил рейтар на постой в Пурдошках, Настю отвёл знакомиться с монашками Рождественской Богадельни Краснослободской десятины Починковской. А сам с Вельматом отправился в монастырь. Найти чашника Антония среди двадцати оставшихся монахов не составило труда. В пределе Святого Рождественского собора Саввы чашник укладывал в увесистые сундуки ценные вещи. Клал безжалостно, всё подряд, как на пожаре.

— Ты бы так не торопился, брате, — Силин усмехнулся в усы, — успеется ещё.

Монах зло зыркнул на него. Ничего не ответил, просто продолжил свою работу не сбавляя темпа. Силин чуть отошел в сторону и стал разглядывать покрытые копотью лики на иконах. Антоний заполнил сундук, прикрыл тяжелую крышку.

— Пособи, — сказал чашник, не обращаясь ни к кому конкретно.

Силин кивнул Вельмату и тот, нехотя, подошел к монаху. Оба взялись за мощные кованные ручки, каждый со своей стороны. Рывком оторвали тяжеленный сундук от пола. Но не успели сделать и шагу, раздался хлопок, больше похожий на выстрел, а за ним страшный грохот. Сундук вырвался из рук и его содержимое, блестя медными и бронзовыми боками, рассыпалось, разлетелось по полу. Вельмат выругался и показал Силину вырванную с корнем ручку.

Чашник злобно топнул о пол ногой. Но сдержался. Принялся было собирать раскиданные подсвечники и чаши. Потом сообразив, что сломанный сундук уже не пригодится, молча вышел из храма.

— Чудной какой, — бросил ему вслед Вельмат и тоже вышел на воздух.

Силин постоял немного в одиночестве. Молча прошелся по храму. Постоял под куполом. Краски фресок выцвели и местами осыпались, оставляя на стенах проплешины. Было тихо, так что было слышно, как перекликаются мужики у реки, сталкивая в воду лодку. Постояв еще немного, Силин пошёл к выходу.

На дороге, выкатившись далеко из придела, лежала дароносица. Силин поднял её. Хотел сразу положить обратно в сундук, но, поддавшись неожиданному порыву, открыл медную крышечку. Внутри лежало несколько простых, чуть проржавевших наконечников для стрел. Пять массивных острия на подложке красного бархата. Силин пригляделся. Они были разные. Четыре- тяжелые бронебойные с тремя гранями. Такие были хороши против кольчуги и доспехов. А один наконечник был гнутым о двух лезвиях, похожим на заточный полумесяц. Срезень. Название само, непонятно откуда, появилось у Силина в голосе. Такие стрелы давно уж были не в ходу. Силин взял его в руку. Наконечник оказался неожиданно тяжелым, как будто был сделан не из железа. Его задок тоже был непривычный. Обычные черешковые крепятся с помощью металлического стержня, который нужно вогнать в середину древка. А здесь задок был втульчатый, с трубкой на конце. Николай пригляделся повнимательнее. Ему показалось, что под слоем ржавчины проступают какие-то выцарапанные то ли буквы, то ли насечки.

Откуда-то из бокового придела появился старый сгорбленный монах. Он маленькими шажками подошёл к Силину. Глянул, на наконечник стрелы, так заинтересовавший Силина, и хмыкнул:

— Это сынок вещь наиценнейшая. Полукибирье это большое, на два острея, вот тут смотри, — старик провел скрюченным пальцем, по широкой части наконечника…-, тута золотом травы наведены, а вот тута, по краям видишь? Титла государя царя и великого князя Ивана Василича всея Русии! Понимаешь… Грозного самого царя!

Силин почтительно рассматривал надписи. И орнамент, который старый монах назвал травой, напомнил ему что-то совсем другое.

— А точно это травы? Вот тут…

— Не знаю… Может и травы, а может рисунок какой. Острия — то это старые… Говорят, что вот этим, — монах ткнул пальцем в торону срезеня, — им вот, убили князя Изяслава Глебовича, брата Андрея Боголюбского. Когда он на Булгар Великий ходил. А то этого…

— Положь…

Увлеченный рассказом, Силин не заметил, как Антоний вернулся. От неожиданности сын боярский невольно дернулся. Старый наконечник оказался неожиданно острым. Кровь брызнула из рассеченного пальца. Порез был небольшой, но глубокий. От него выше по руке пошла боль. Острая и неожиданная. Совершенно не соразмерная ране.

— Неча тут всё хватать! А ну дай!

Чашник грубо вырвал и дароносицу, и наконечник стрелы у Силина из рук. Не договорил, развернулся и быстро зашагал обратно в придел. Загремела медь. Антоний охнул. Видимо, налетел на один из лежачих светильников. Силин услышал это и удовлетворенно усмехнулся. Стоящий рядом с ним старик монах тоже не стал скрывать улыбки. И поделом тебе. Если бы не непроходящая боль, Силин не преминул что-то сказать дерзкому чашнику. Но он только вытер кровящий палец тряпицей, которую всегда держал при себе. До свадьбы должно было зажить. Николка с трудом усмехнулся. Только уже грустно и со вздохом. Ладно, нечего раскисать. Да и Настей нужно заняться.

— Ты извини брат…

— Владимир.

— Ты извини брат Владимир… Пока мне… Дел по горло.

Силин поклонился монаху и, перекрестившись, вышел из собора.

#

Снаружи Силину неожиданно поплохело. Руку словно кололи сотни острых иголок. Он уже не чувствовал пальцев, будто их отрубили одним ударом. Сознание начало мутиться, лоб мгновенно покрылся горячечной испариной. Чтобы не упасть, Николка оперся спиной о стену собора. И не заметил, как сполз по ней прямо на землю.

— Ты зачем меня позвал?

Силин с трудом открыл глаза. Прямо перед ним, обжигая его ледяным взглядом, стояла сама Мара. За её спиной было запорошенное снегом поле и серебрилась скованная льдом Мокша. Николка хотел ответить, но не мог. Теперь иголок стала тьма. И они втыкались одновременно во всё измученное болью тело. Не было сил не то что вымолвить слово, а даже вдохнуть. Мара поняла это и улыбнулась.

— Неожиданно, да, Николка Силин…? Одно неосторожное движение, и ты сам ко мне пришел…

Николка с трудом, продираясь через боль, только и смог выдавить из себя несколько слов:

— Не звал я тебя…не звал!

Мара снова улыбнулась:

— Ты не звал. Кровь твоя позвала. Сам дал мне её. Это мой срезень. И другие жала тоже мои. По моему приказу выкованы, в крови людской закалены и именем моим означены! В вашей церкви спрятать их от людей хотели, но глупые попы сами железцо моё в мир вернули!

Мара засмеялась. Словно льдинки с лёгким звоном били друг о друга. Она стояла перед ним, сотканная из легиона маленьких, едва заметных глазу снежных завихрений. Неожиданно движение снежинок стало замедляться. В самом низу, там, где призрачный сарафан парил над землей, движение снежинок утихло совсем. Они словно повисли в воздухе, а потом стали медленно падать вниз.

— Ты позвал меня очень далеко от моих мест. Здесь я слаба. Тут в меня никто и никогда не верил, и жертв не слагал… Пока… Всё ещё впереди…

Боль Силина стала невыносимой. Он глухо застонал и хотел закрыть глаза. Но не смог. Даже веки уже не подчинялись ему. Мара приблизилась к нему. Её лицо было так близко, что Николке показалось, что его обожгло её ледяное дыхание. Хотя вряд ли Маре нужно было дышать. А ему было надо. Вот только воздух словно замерз в его легких.

— Не бойся, Николка Силин, твой час не пришёл. Я принимаю твою кровь. Живи…

Боль разом прошла. Силин судорожно вдохнул. Ни Мары, ни снега не было. Не по-осеннему яркое солнце, низкие избы Пурдошек, голубые изгибы Мокшы, темные здания Рождественской Богадельни…

— Я слаба здесь… Но я с тобой. Не бойся меня… Бойся пламени…

Холодный шёпот похолодил ухо. Солнечный день вмиг словно погас, утратил свою яркость. Нет, солнце светило по-прежнему, на небе не было ни единого облачка. Но будто серая тень накрыла всё вокруг. Забрала часть тепла. Часть жизни…

#

От монастыря до богадельни путь был короткий, минут десять неторопливой ходьбы. Можно было, конечно, пойти или поехать по дороге, но Силин решил пойти по тропинке, идущий вдоль самого берега Мокшы. Он не спешил. Невеселые мысли не отставали и не давали покоя. Он постоянно смотрел на свой палец, где не было уже никакой раны. Если бы не тонкий, словно застарелый шрам, он был бы уверен, что это всё ему привиделось. И боль, и замёрзшая Мокша и …Мара. Он боялся даже подумать о ней. Нет не боялся. Не хотел, отчаянно не хотел снова впускать её в свою жизнь. Покой. По-ко-й! Вот что ему нужно… Силин остановился. Вельмат, шедший следом, тоже встал. Молча застыл на расстоянии пары шагов. Силин сошёл с натоптанной тропы и пошёл к берегу. Остановился у самой воды. Водная гладь была как зеркало. Ни единого всплеска, ни волны, ни ряби. Течение было совершенно незаметно, как будто река застыла, скованная тончайшим, невидимым глазу, льдом.

Вот он, покой. Силин не мог оторвать взгляда от отливающей серебром водной глади. Мысли, только что бередившие душу, ушли куда-то. Неподвижная, будто застывшая, вода манила, обещая спокойствие и умиротворение. Николай сделал шаг вперед. От носка его сапога по безупречно гладкой поверхности пошла мелкая рябь. Не успела она затихнуть, как в самую середину реки с шумом приводнилась утка. За ней другая, третья. Шум крыльев, плеск и утиный клекот наполнил воздух. От севших на воду уток пошли круги, набегая один на другой. Покачивая вывернутыми наружу корнями, перед глазами Силина медленно и неспешно проплыло корявое дерево, упавшее в реку где-то в верховьях. От бывшей, только что покойной лепоты, не осталось и следа.

Поддавшись неожиданному порыву, Силин поднял лежащий у края воды плоский камень, быстро примерился, пригнулся и запустил в реку. Камень полетел хорошо, почти ровно над водной гладиной. Через десяток саженей ударился о воду, отскочил, подпрыгнул, снова ударился и поскакал дальше. Шесть… Семь… Десять…

— Тринадцать.

Голос Вельмата прозвучал так неожиданно, что Силин вздрогнул. Он не заметил, как молодой воин подошёл к нему сзади. Ему вдруг стало неловко перед ним за свою детскую забаву. Что было позволено молодому эрзянину, для Силина, со стороны, должно было выглядеть смешно и нелепо. Но пока он мялся, Вельмат нагнулся, выбрал на берегу подходящий камень и, широко улыбаясь, запустил его в сторону уток. Вначале казалось, что камень куда-то пропал. Но саженей через двадцать послышался первый всплеск, потом второй и… Утки, надрывно крякая и быстро взмахивая крыльями, взлетели в воздух, а камень летел всё дальше, пока не зарылся в поднятую птицами волну.

— Пятнадцать. Кабы не утки, больше было бы.

Вельмат удовлетворено вытер руки о кафтан. Силин усмехнулся. Молод, но справен. Хотя, какой молод? Сам- то он в его годы… Николка усмехнулся. Да, уж стареть видать стал, раз так рассуждать начал. Быстро нагнулся, поднял камень и почти без замаха, запустил его над водой.

— Шестнадцать… Учись паря!

Удовлетворенно потер руками. На душе стало неожиданно хорошо. Есть ещё порох в пороховницах! Ну а теперь пора. Дела, которые он должен был сделать, никуда не делись. Зато настроение его заметно улучшилось. До тех пор, пока он не пересек порог Рождественской богадельни.

#

За ограду женского монастыря Николку не пустили. Видимо, бесчинное поведение местных крестьян, мордвы, слуг, да и, что греха таить, монахов мужского монастыря, давало о себе знать. Силин прождал у чахлого частокола, огораживающего обитель, с полчаса. Под неодобрительным взором Вельмата сбивал со скуки головки с репьев. Наконец вывели Настю. Её сопровождала сухонькая сгорбленная монашка. Силин поначалу даже не узнал дочь. На ней была длинная, не по размеру, ряса и какой-то несуразный выцветший грязно-серый платок на голове. Нижний край рясы был весь в бахроме и волочился по земле. Настя подтянула пояс, чтобы подол был чуть выше. Нервно и раздраженно, видимо не первый раз. Силин молча обнял дочь и отвел чуть в сторону.

— Вижу, не очень тебе тут.

Настя молчала, потом согласно кивнула. Силин обнял её крепче. Он смотрел куда-то в сторону, поверх монастырских стен. Туда, где над крестами собора кружила пара чаек. Настя положила ему голову на плечо и тоже молчала. Они простояли так минуту. Затем девушка отстранилась от отца и посмотрела ему прямо в глаза.

— Ты хочешь меня здесь оставить?

Силин растерялся. Разговор об его отъезде и что Настя будет ждать в богадельни его возвращения из Темникова должен был начаться не так. Как точно, Николай и сам не знал, но уж очевидно не с этого вопроса!

— С чего ты так решила?

— Это не я решила, а ты…

Оба замолчали. Настя была права. Он уже всё решил и теперь ему нужно было ей это объяснить. Самому Силину не хотелось расставаться с дочерью, но он был убежден, что так будет лучше. На время. На пару недель.

— Мы казну монастырскую везем. Только глухой и слепой о том не ведает. Сама знаешь, какие сейчас времена. Лихих людей больше, чем мурашей в муравьиной куче. Не надо тебе с нами ехать…

Силин сделал паузу. Он ждал возражений, но Настя молчала. Стояла отстранившись, смотря куда-то за спину отца. Поэтому он тут же продолжил. Говорил, как можно мягче, стараясь быть убедительным и излишне не давить на дочь. Она же у него умница, понимать должна.

— Так будет лучше. Покойнее всем. А за тобой Вельмат присмотрит.

Настя повернула к нему голову.

— Его всё равно сюда не пустят.

— Да он тут рядом будет. У него в Малых Пурдошах сестрица живет. Вона дом ейнов.

Силин махнул рукой в сторону крытых дранкой крыш, темневших совсем рядом.

— Вон тот, справа, ближний с палисадничком.

Но Настя не смотрела, куда показывал Силин. Она смотрела на него. Николай замолчал. Хотел обнять дочь, но она отстранилась. На душе стало совсем погано. Не так, не так нужно было поговорить. От досады на себя Силин разозлился. Девке уже скоро замуж, а он всё возится с ней, как с малой. Сказал так, значит так тому и быть! А он… так лучше, сяк лепей… ути-пути… Тьфу! Злые слова уже вертелись на языке, но тут Настя порывисто прильнула к нему. Прижалась так, что он почувствовал, как колотиться ее сердечко. Дочь зашептала быстро, глотая слова, как будто боясь, что Силин ее остановит, перебьет и не даст выговориться до конца.

— Страшно мне, тятенька. Не за себя, за тебя боюсь. Беда вокруг тебя ходит. Я её чую. Не спрашивай как, просто чувствую. Я рядом с тобой должна быть…

Она замолчала. Силин тоже. Потом мягко отстранил Настю от себя. Увидел заплаканное лицо дочери. Осторожно вытер слезы.

— Ну что ты, Настенька. Я уже взрослый мальчик, справлюсь. Невелика справа, дело плевое. Отвезём казну и назад в Курмыш пойдем.

Силин попытался отшутиться. Но даже улыбка у него вышла кривая и вымученная. Вытер с лица Насти еще одну набежавшую слезинку. Выдохнул. И заговорил ровным, спокойным тоном:

— Всё. Хватит плакать. Слезами делу не поможешь. Нужно ехать. Как смогу, сразу за тобой вернусь. Вельмат здесь будет. Если что…

Николай замолчал. Про это «если что» не то, что говорить — думать не хотелось. Ничего. Справимся. Как до этого справлялись. Всё. Пора. Хватит прощеваться. Силин одернул полу кафтана, подтянул простой потертый кожаный пояс, поправил саблю на боку.

— Прощай доченька. Даст Бог, свидимся!

Настя стояла молча, потупив взор. Потом подняла голову, выпрямилась, расправила поникшие было плечи. Посмотрела прямо отцу в глаза.

— Береги себя, тятенька.

Развернулась и зашагала в сторону ворот. Монашка неодобрительно зыркнула на Силина и засеменила следом. Николка проводил их взглядом. Тяжело вздохнул и подошёл к Вельмату, который стоял неподалеку у порубленных Силиным репьев.

Глава 4: Леди Гамильтон

Трактир, стоявший почти на самом берегу Яузы, встретил Василя густым, как крепкое варево, теплом и плотным собранием запахов. С порога в нос ударил тяжёлый дух кислого пива, дыма из печной трубы, жареного мяса, солёной рыбой и старых, пропитанных пролитым пивом и людскими разговорами досок.

Он выбрал место у стены, в тени закопчённой балки, так, чтобы видеть и вход, и окна, сквозь которые угадывались мутные силуэты прохожих. И при этом не бросаться в глаза. Привычка, выработанная годами службы в Разбойном приказе. Стол был шершавым, с выщербленными краями. Василь отставил в сторону тарелку с тушёной капустой и ломтем свинины — порция, по-немецки щедрая, осталась наполовину нетронутой. Не мог он есть в три горла, как здешние обитатели. Для московитов все жители Кукуя были «немцами». Василя, отделявшего немцев от влохов и французов, забавляло, бытовавшая в русском народе байка, что все иноземцы с запада, суть немцы, потому как они «немые». Не владеющие русской речью или говорящие на ней косно, не пойми, как. Ну и пусть. Зато здесь можно было, не таясь, курить трубку и выпить настоящего кофе.

Мальчишка-кельнер поставил перед ним крохотную фарфоровую кружечку. Аромат был густой, терпкий, обволакивающий. Василь медленно отпил обжигающий напиток, поставил кружку на стол, набил и закурил трубку. Аккуратно разложил на столе принесённые трактирщиком подшивки — «Северного Меркурия» (Nordischer Mercurius) и «Европейской субботней газеты» (Europaeische Sambstagige Zeitung). Он любил просматривать европейские новости, но взгляд неизменно цепляли заметки о Московии. Было в этом странное ощущение — читать о событиях, что произошли здесь месяц, а то и полгода назад. Особенно, если сам был их участником, будучи подьячим Разбойного приказа. Но иной раз попадалось и то, о чём в Москве предпочитали не говорить — по крайней мере, вслух.

Немецкий язык он знал неплохо — ещё с времён учёбы на теологическом факультете Ягеллонского университета в Кракове. В той, другой своей жизни. Вспомнив её, Василь тихо вздохнул. Казалось, что студенческие кутежи, лекции на латыни, дом Фауста, дуэль с деканом Вагнером фон Гиршбергом и… явление демона Баэля — всё это было сном. Иногда весёлым, иногда пугающим. Сном, который не отпускает. Василь улыбнулся кончиками губ и перевернул приятно зашуршавший газетный лист.

«В Московии, по слухам, вспыхнул большой мятеж, и хотя царь послал мятежникам грамоту, призывающую их к повиновению, они разорвали её и сожгли, а тех, кто её доставил, повесили… Вследствие этого его царское величество велел выкатить пушки на стены Москвы».

Известия были старые. Василь знал, что три года назад такая грамота была передана Разину в Яике делегацией донских казаков. Собрав круг, тот потребовал второй подтвердительной грамоты царя, стремясь этим выиграть время. К моменту возвращения Разина в Астрахань из похода в Персию воровской атаман получил грамоту от посланца князя Львова, поцеловал её, но, как показали дальнейшие события, сделал это лишь для того, чтобы оттянуть время. Василь отхлебнул еще кофе и взял следующий номер.

«Пришло достоверное известие о том, что известный мятежник Степан Тимофеевич Разин не только с каждым днем присоединяет к себе всё больше народа и войска, но и добился больших успехов под Астраханью. После того как он обратил в бегство посланных против него стрельцов и уничтожил несколько тысяч из них, он стал штурмовать Астрахань, и так как тамошний гарнизон, вопреки воле коменданта, отворил Разину ворота, он взял город, а коменданта и тех князей и бояр, которые остались верны царю, велел повесить. Разграбление церквей было предотвращено тамошним митрополитом.

Указанный мятежник послал письмо архимандриту в Казань с требованием, чтобы тот при его прибытии вышел ему навстречу с надлежащими почестями. Опасаются, что Разин постарается овладеть крепостью Тарки, находящейся на самом рубеже царских владений у Каспийского моря. А поскольку это место находится далеко от Москвы и при теперешних обстоятельствах, как это уже видно, будет трудно послать туда помощь, то возможно, что Тарки тоже окажутся под властью мятежников и торговля с Персией и Россией может быть прервана…»

Василь лишний раз подивился осведомленности немцев. Хотя, что тут удивительного… В Московии, куда ни плюнь, в немца попадешь… То купец, то аптекарь, то мастеровой, то военный или… подьячий. Хотя он «немым», конечно, не был. Но всё равно своим не стал. Так и остался литвином.

«Посланный против мятежников московский генерал Долгоруков требует стотысячную армию, а иначе не решается показаться на глаза врагу. Но двор не в силах собрать такую армию, так как тяглый люд не хочет вносить на это пятину, лаясь на свою несостоятельность…»

Чем дольше Василь листал страницы, тем больше портилось его настроение.

«Число мятежников достигло 150 000 человек, и их возглавляет старый тайный враг Москвы по имени Степан Тимофеевич Разин…»

«Из самой Москвы мы имеем следующее известие об этом от 14 августа: мятежник Степан сперва захватил Царицын и другие места на реке Волге, а затем занял несколько высот под Астраханью и, установив там большие пушки, преградил путь по этой реке. Когда губернатор Астрахани послал ему навстречу 6000 человек во главе с вице-губернатором, мятежник с помощью особой военной хитрости наголову разбил их и после этого решился атаковать саму Астрахань».

Василь отпил кофе и скривился. Тот уже давно остыл и оставлял на лице такую же гримасу, как плохие новости, которые дальше становились ещё хуже. Мало того, что воры хитростью взяли Астрахань. Хуже было, что гарнизон ослабленный поражением и недовольный низким жалованьем, защищался очень слабо. Только губернатор с ближними людьми и несколько иностранных офицеров оказали сопротивление. Но их быстро осилили, и в наказание отрубили им руки и ноги, а затем повесили. Один голландец по имени Боттелер, который на свое несчастье находился там со своим судном, долго оборонялся, но в конце концов и его одолели, и убили вместе с остальными.

Василь велел принести ещё кофе. Обжигая губы, выпил терпкий ароматный напиток. И пробежал глазами по ровным рядам равнодушных букв. Дальше шло о намерении Разина казнить всех важных русских господ и прежде всего воевод. О том, что он захватил в Астрахани много военного снаряжения и особенно пушек, что прервана торговля с Персией и прекращена доставка многих товаров, в том числе соли и рыбы. Василь перелистнул новую страницу.

«Царское величество очень боялось этого мятежника, который был очень обходителен и сумел привязать к себе и держать в своих руках многих лучших московских офицеров и угрожал великому городу — Москве. Однако к неукрепленным местам была спешно двинута армия под водительством князя Юрия Долгорукова, действовавшего с великим усердием. Он нанес упомянутым мятежникам такой удар, что многие из них разбежались.

Дальше Василь читать не стал. В сердцах отложил газеты в сторону и крикнул принести себе шнапса. Редко он пил это немецкое пойло, но сейчас ему захотелось именно его. Пока несли выпивку, Василь глянул в окно. И замер. Женщина в европейском платье, но покрытая русским платком так, что не было видно лица, быстрым шагом шла по улице, постоянно оглядываясь. Проходя мимо, она бросила быстрый взгляд на трактир. В этот момент платок, приоткрылся, показав на миг часть лица. Но даже того немногого, что Василь смог рассмотреть, было ему достаточно понять, что он точно знает эту женщину. Но… этого просто не может быть. Это невозможно… Но тут их взгляды встретились. Она тоже узнала его. В растерянных глазах беглянки блеснул лучик надежды. Не дожидаясь шнапса, литвин отбросил газеты и выскочил наружу.

#

До сумерек было ещё далеко, но в узкие переулки Кукуя, как москвичи называли Немецкую слободу, солнце и днем проникало редко. Поначалу Василь не увидел беглянку. Быстро огляделся по сторонам и уже краем глаза поймал спешно удаляющуюся фигуру. Придерживая саблю, бросился за ней. Потом остановился и решил немного обождать. И не зря. Буквально тут же из-за угла вышли два немца. Судя по одежде, лютеране. Стараясь не выдавать себя, они быстро и явно целенаправленно шли следом за незнакомкой. Проходя, один из них смерил Василя оценивающим взглядом и, не увидев угрозы, равнодушно отвернулся. Василь поднял шапку и поздоровался:

— Grüß Gott…

От неожиданности немцы замедлили шаг и почти остановились. Головы их одновременно повернулись в сторону Василя. В глазах читалось неподдельное изумление, словно эти слова произнес не человек, а ожившая каменная статуя.

— Tach, — ответили немцы почти хором и тут же продолжили свой путь.

С запада Германии. Сам не зная почему, Василь отметил это в голове. Потом дождался, пока они повернут вслед за женщиной, и двинулся в противоположную сторону. Вышел на Нижний рынок, прошёлся мимо ряда лавок и магазинчиков. За скобяной мануфактурой свернул в узкий проход и только там пошёл быстрее. За годы, проведенные в Москве, он прекрасно изучил Немецкую слободу и знал все входы и выходы, короткие пути и укромные уголки. Василь вышел на пустую улицу и снова огляделся. Если он не ошибся, неизвестная дама должна появиться прямо сейчас. Раз-два-три… Василю пришлось досчитать до девяти, прежде чем из-за угла появилась вначале тень, а потом и её обладательница. Придерживая одной рукой платок, она почти бежала, по-прежнему постоянно оглядываясь. Так, что чуть не сбила с ног Василя, который перегородил ей дорогу. Увидев его, она вскрикнула, но литвин тут же зажал ей рот рукой и втащил обратно в проулок, из которого он только что появился. Женщина пробовала сопротивляться, но Василь шепнул ей:

— Тихо, прошу тебя… Они нас услышат.

При звуках русской речи женщина перестала сопротивляться и последовала за Василем. И очень вовремя. По улице загрохотали тяжелые сапоги. Преследователи уже не шли, а бежали по горячему следу. Литвин увлек беглянку в небольшую нишу одного из зданий и прикрыл ее своим телом.

Они так и стояли, прижавшись друг к другу. Василь чувствовал ее частое дыхание, прорывающееся через плотную ткань платка. Постепенно женщина успокаивалась. Грохот сапог давно уже затих, а Василь всё смотрел в большие карие с зелеными точками глаза. Чем дольше он видел их перед собой, тем больше крепло у него ощущение, что он знает их обладательницу. Он осторожно поднял руку, коснулся платка и стал медленно отодвигать его в сторону. Женщина дернулась, хотела отстраниться от Василя, но он не дал ей этой возможности. Преодолевая ее сопротивление, он отодвинул край платка и замер от удивления. Все-таки она. Перед ним стояла никто иная, как «светлейшая княжна Евдокия Григорьевна Гамильтонова», жена всесильного Артамона Сергеевича Матвеева, главы Посольского приказа. А в районе своего живота Василь почувствовал укол остро отточенного стилета.

#

Литвин не двигался. Острие прокололо одежду и теперь упиралось ему в тело, царапая кожу. Тем не менее он не отодвинулся. Продолжал стоять так близко, что чувствовал, как под затянутой в корсет грудью гулко бьется сердце леди Гамильтон. Она ещё раз попробовала отстраниться. Но на стилет больше не налегала.

— Доброй вечер, пани Гамильтон.

Василь отодвинулся в сторону улицы, снял шапку и отвесил даме поклон. Будто бы был на балу во дворце Радзивиллов, а не на темной улице в московской слободе.

— Добрый вечер… пан Кревский, — Евдокия нахмурила лоб, делая вид, что припоминает имя, — Да… Василь.

Дама сдержанно улыбнулась.

— Василь…

Литвин снова поклонился и тут же резко шагнул назад, в узкую нишу. Они прижались друг к другу так, что между кожей остался лишь тонкий слой одежды. По соседней улице, ругаясь по-немецки, прошли нерасторопные преследователи. Василь слышал, как вдали гулко отдавались эхом звуки их шагов. Всё реже, всё дальше, пока не растворились в глухом полумраке переулка. Сердце литвина стучало в висках, будто и оно пыталось уйти вместе с погоней.

Леди Гамильтон, тяжело дыша, стояла совсем близко — так, что он ощущал тепло её тела сквозь плотный, мокрый от тумана, суконный лиф. Немецкое платье — жёсткое, в складках, узкое в талии — пахло свежей шерстью и чем-то сладким, немного пряным: то ли запаренной корицей в разогретом вине, то ли редкой восточной мазью. А поверх — её собственный, тёплый, тревожный запах, от которого в груди стало тесно. Русский платок на её голове сполз, обнажив прядь золотистых волос.

Она взглянула на него. Карие глаза с зелёными прожилками, словно срез драгоценного камня, хранили и благодарность, и страх, и странное нетронутое чувство, для которого он не знал имени. Её дыхание было коротким, неровным, и Василь чувствовал, как в этом тесном, пахнущем сыростью углу дрожит между ними искра — робкая, но готовая разгореться. И он понял: бежать теперь поздно. Не от погони — от неё. Стоит задержаться ещё на миг — и погоня не найдёт их не потому, что они хорошо спрятались, а потому, что им будет всё равно.

#

Василь оторвался от её взгляда, будто вырвался из невидимой сети. Не резко — иначе не смог бы. Лишь чуть оттолкнулся ладонями от влажной холодной стены, освобождая пространство между ними. И сразу стало холоднее. Леди Гамильтон тоже едва заметно отступила. Они двигались медленно, будто боялись разрушить хрупкий, почти осязаемый воздух, что ещё держался между ними.

Дождь подкрался, как настоящий тать или наёмный убийца: сперва тенью, а потом внезапно навалился всей тяжестью. Он хлынул косыми плотными струями. Камни под ногами засияли мокрым блеском, пахнуло речной сыростью и болотной тиной. Они вышли из ниши, вернулись на большую улицу, ведущую к Большому торгу. Не оглядываясь, пересекли площадь, провожаемые любопытными взглядами торговцев, закрывающих лавки. Василь молча вёл леди Гамильтон вперёд. Он не оборачивался, зная, что она рядом, едва касается плечом его рукава. Они в первый раз были так близко друг от друга. И вообще они первый раз были вдвоем наедине. Но тем не менее, всякие слова были лишними. Словно всё уже было сказано много лет назад. И всё, что теперь можно было бы сказать, лучше не говорить никогда. Холодная вода быстро остудила голову литвина, смыла с лица остатки жара, но не убрала того странного, остро-сладкого привкуса в груди. Он прекрасно знал, чья жена идёт рядом, и понимал, что чувства, если им позволить родиться, станут не просто ошибкой. Бедой. Для него. И прежде всего для неё.

Они вышли из Немецкой слободы. Василь остановился, не зная, куда вести её дальше, но женщина едва заметно дернула его за рукав, легким кивком указывая направление. Он кивнул и пошёл. Шли вдоль Яузы по раскисшей улице. Река текла мрачная, мутная, как его мысли в тот момент, когда он шагал к Яузским воротам Белого города. Под сапогами чавкала грязь, вода переливалась из луж в лужу. Леди Гамильтон куталась в платок. Иногда Василю казалось, что её плечи дрожат. Но он не мог сделать ничего, не привлекая лишнего внимания редких прохожих. У неприметной калитки в сером заборе небольшой усадьбы она остановилась. Постучала коротким, явно условленным стуком. Сначала — тишина. Потом за забором раздались шаги: тяжёлые, размеренные, всё ближе.

Неожиданно, прежде чем Василь успел понять, она повернулась к нему. Шагнула вперед. Её руки легли ему на шею, и холод дождя исчез. Губы, тёплые и мягкие, коснулись его губ. В этот поцелуй она вложила всё. Благодарность, отчаяние, вызов и ещё что-то, чему он боялся дать имя. За спиной загремел замок. Она отстранилась так же внезапно, как и подошла. Не сказав ни слова, шагнула в дверной проём и исчезла в полутьме двора.

Василь остался на пустой улице. Дождь стекал по лицу, пропитанный водой кафтан лип к телу, но он этого не чувствовал. Погруженный в свои мысли, он в задумчивости прошёл мимо невзрачного мужичка, что стоял в тени раскидистой ивы. Тот проводил Василя пристальным взглядом, осторожно огляделся по сторонам и не торопясь двинулся следом за ним.

Глава 5: Новодевичий монастырь

Вечер уже клонился к ночи, и в приказной избе Разбойного приказа становилось тише. Писцы и подьячие расходились: кто в кабак, кто по домам. Внутри тянуло дымом от свечей, пахло сырой бумагой, чернилами и тёплым воском.

Василь сидел за тяжёлым столом, заваленным грамотами, челобитными, гончими листами и записями роспросов. Прямо напротив, на лавке, вольготно развалился Иван Круглов — широкоплечий, с проседью в бороде, в поношенном, но чистом кафтане. Он медленно тянул медовуху, поглядывая в сторону двери, словно ждал, что кто-то войдёт. Пить в приказе было запрещено, но дьяк Дашков с утра уехал в разъезды, и можно было немного расслабиться. Квасом, разумеется, — так, по крайней мере, уверял Василя сам Иван, наливая себе очередную чарку.

Василь знал, что Круглов раньше служил в Посольском приказе, и решил навести через него кое-какие справки о своей новой знакомой. Прямого вопроса задавать не стал, но Круглов всё равно всё вывернул по-своему:

— Значится, на чаепитии с ней познакомился, — сказал он тихо, чуть подаваясь вперёд. — Я тоже как-то там был… — тут он немного смешался. — За стол меня тогда не садили, чином не вышел, но Гамильтонову видел. Да… женщина она приметная, спору нет.

Круглов замолчал, чуть прикрыв глаза. Василь едва заметно улыбнулся — крепок, видно, нынче был квас, но для разговора это только в пользу. И точно:

— А ты знаешь, кто она на самом деле?

Василь чуть пожал плечами, но предположение своё озвучил:

— Англичанка?

Круглов хмыкнул, отставляя кружку:

— Так её тут зовут — немка аглицкая. А она-то, по правде, из скотских немцев, Гамильтонова… Род-то ейный королевский. В Англию, знамо, попала, когда у них своя смута была, «кавалеры» супротив «шляп круглых» кровь друг другу пускали. Тогда Артамон Сергеевич Матвеев и привёз её в Москву. Лет десять назад это было… шуму в Посольском приказе наделало.

Он кивнул, усмехнулся, видимо что-то вспоминая, и продолжил:

— Ну, тут понятно крестилась она в нашей вере, стала Евдокией Григорьевной. Сичерь Авдотья. Но вот что дивно… В Посольских бумагах писали её не «боярыней Матвеевой», а прям всюду, на англицкий манер, понимаешь… «светлейшая княжна Евдокия Григорьевна Гамильтонова». А знаешь, почему?

Василь отрицательно покачал головой.

— Авдотья-то наша — королевских кровей. Вот… И титул этот неспроста. От Брюса, который Роберт был, от ихнего скотского, то бишь шотландского, короля род свой ведёт…

— А разве Брюс из Гамильтоновых был?

Остроумов недовольно поморщился от вопроса:

— Ты либо слушай, либо сам обо всём дознавайся…

После этого Василь слушал, не перебивая. В соседней палате, видимо пакуя пыльные свитки, шумно чихнул писец. Василь перекрестился на иконы в красном углу, а затем снова повернулся к Круглову. Тот словно ждал его внимания:

— Говорят и другое, — он понизил голос до шёпота. — Юрка Остроумов, товарищ мой, в Англии с Матвеевым был. Так вот, он говорил, Царство ему Небесное, что в скотском имении, где эта Гамильтонова жила тогда, под самим Динбургом, случилось что-то. Позор ли, беда ли — точно никто не знает. Только Матвеев честь её спас и там же обвенчался. Хотя Юрка говорил — не от жалости, а чтобы делу посольскому помочь. Артамон Сергеевич-то…

Круглов оборвал себя на полуслове и, не закончив фразы, замолчал. Отпил ещё из чарки и уставился в мутное стекло окна. Потом снова перевёл взгляд на Василя и тихо добавил:

— Так что, братец, с такими бабами не шутят. Тень за ними длинная тянется. Хотя… Гамильтонова красавица. Волосы как шелк, так и лились. Э-э-эх… — проронил Круглов, видимо погрузившись в приятные воспоминания. — Только стара небось уже… А, Василь? Стара? Поди, лет тридцать ей уж с гаком…

Василь ничего не ответил. Встал из-за стола и стал прибирать разбросанные свитки, не обращая внимания на пьяную усмешку Круглова.

#

Не успел Василь прийти в себя после событий в Немецкой слободе и разговора с Кругловым, как уже через пару дней, ранним утром, получил записку. Видно было — не только он умел наводить справки. Кто-то забросил её с улицы, завернув камень в кусок бумаги.

На листке, чуть смятом по краям, не было ни печати, ни подписи. Только несколько слов, выведенных аккуратным, нарочито разборчивым почерком: «Лросеплтий лощом. Пошоцешигий ропалкымь. Фашкма. Укмепя».

Василь произнёс слова вслух, словно пробуя их вкус. Очевидная бессмыслица. Ни тайнописи, ни привычного шифра с перестановкой, ни замены на цифры. Слова выглядели так, будто их составили из обрывков разных речей.

Он сел за стол, зажёг пару свечей и принялся вглядываться в строки. Первая мысль — азбучная или числовая замена. Но в каждом слове гласные стояли на своих местах, а согласные явно были чужие. Василь вспомнил, как Круглов рассказывал: несколько лет назад в Посольском приказе перехватили письмо, зашифрованное старой литореей — заменой согласных по «двум столбцам». Буквы с начала алфавита в одном, с конца — в другом. Метод простой, старый, но надёжный. Он достал чернильный рожок, обмакнул перо и быстро вывел на полях два столбца:

Б В Г Д Ж З К Л М Н П Р С Т Ф Х Ц Ч Ш Щ

Щ Ш Ч Ц Х Ф Т С Р П Н М Л К З Ж Д Г В Б

Первое слово сразу поддалось: «Лросеплтий» обернулось в «Смоленский». «Лощом» стало «собор». Дальше всё сложилось само: «Смоленский собор. Новодевичий монастырь. Завтра. Утреня.»

Василь откинулся на спинку лавки. Кто-то звал его в Смоленский собор. Завтра. К утрене. Он догадывался, кто. Леди Гамильтон? Но почему через записку, да еще с шифром? А вообще, она ли это? Он снова взглянул на ровные, выверенные строки. Бумага — тонкая, дорогая, не московской мануфактуры. Он сам много писал в Разбойном приказе, но бумага там была совсем другая. С водяными знаками-филигранями и, главное, с клеймом мануфактуры, где она была сделана. Василь поднес листок к носу. От неё тянуло лёгким запахом ладана и воска. Почерк — настоящий устав, без клякс, каждая буква — как в образцовой приказной книге. Ни ошибки, ни смазанной черты.

Леди Гамильтон. Чужеземка из скотских немцев. Давно в Москве, православная, говорит по-русски без акцента. Но вот так, безупречно вывести кириллицу… Может, действительно так хорошо пишет? Или специально показала, что может? Шифр — стародавняя литорея, какую младшие подьячие использовали ещё при царе Василии. Настолько прост, что любой более-менее грамотный писарь разберёт её за час. Может, она и хотела, чтобы он прочёл. Почему на русском? Может, она думала, что он не знает английского? Или, наоборот, хотела, чтобы письмо выглядело невинно, если попадёт в чужие руки.

Он поднялся, прошёлся по горнице, снова вернулся к столу. Всё казалось нарочито простым, словно игра или проверка: догадается ли он и придёт ли. Василь положил листок на стол, провёл ладонью и тихо сказал:

— Ну что ж, Авдотья Григорьевна… сыграем по вашим правилам.

#

Василь приехал к Новодевичьему монастырю задолго до начала литургии. Привязал коня у монастырских ворот. Дорога была недолгой: от Варварских ворот Китай-города, где он жил неподалёку от тюрьмы Разбойного приказа, до монастыря — всего-то четыре версты.

Приехал слишком рано. До службы оставался ещё час. Литвин проверил узду, убедился, что конь привязан крепко, и решил пройтись. Хотелось размять ноги и заодно обдумать всё, что происходило в последние дни.

Летнее утро было ясным и тихим. Над Москвой-рекой ещё стлался тонкий утренний туман. Вода в прудах перед стенами монастыря отливала мягким серебром. Солнце только поднималось, золотя верхушки лип и тополей. В воздухе смешивались тёплый запах травы и лёгкая прохлада от воды. Смоленский собор высился за монастырской стеной. Белокаменные стены были чистые, словно их только что омыл дождь. Они даже немного сияли в лучах восходящего солнца. Чёрные купола, напротив, резко выделялись на фоне голубого неба. Василь постоял немного, любуясь этим видом.

Тем временем к резному каменному порталу с тонкими колонками и выцветшей фреской над входом стали подходить люди. Василь понимал, что пришёл слишком рано, но сердце то и дело подталкивало его ближе к дверям. Наконец он не выдержал и влился в поток прихожан. Перед входом перекрестился, отвесил поясной поклон и переступил высокий каменный порог.

Внутри царила полутень. Каменные стены ещё хранили ночную прохладу. Но там, где через оконные проёмы пробивались солнечные лучи, золото икон сияло особенно тепло и ярко. Иконостас Смоленского собора — высокий, в несколько ярусов — вздымался к самому своду. Витая резьба, золочёные детали, киноварные фоны икон переливались в свете свечей. В центре — образ Одигитрии, Смоленской Божией Матери, в тёмном окладе, украшенном жемчугом и камнями. Взгляд Богоматери был строг и мягок, словно проникал в самую душу. Василь встал на мужской стороне, чуть в стороне, но так, чтобы видеть входящих. Служба ещё не началась. Прихожане степенно занимали места. Зажигались свечи, воздух наполнялся теплом воска и запахом ладана.

И тут он увидел её. Леди Гамильтон — Авдотья Григорьевна Матвеева — вошла через северный вход. Шла неторопливо, с достоинством. На ней была светлая летняя суконка и повязанный по-русски платок. Когда солнечный луч упал на её лицо, Василь заметил лёгкий румянец на щеках и мягкий блеск глаз. Она приложилась к иконе и осталась стоять неподалёку.

— Избранная от всех родов Небесных и земных Царице,

Пресвятая Богородице Одигитрие,

…благодарственное пение возносим Ти, раби Твои.

Литвин даже не заметил, как началась служба. Невидимый глазу хор запел мягко, протяжно. Слова молитвы текли, как тихий летний ручей, но Василь слышал их лишь вполуха. Его взгляд снова и снова находил её среди женщин в платках, старух с восковыми свечами и монахинь в чёрных одеждах. Иконостас сиял золотом, хор выводил чистые ноты, а в груди у Василя звенело тревожное и одновременно сладкое чувство. Начался Богородичный акафист.

— Радуйся, Бога Отца благоволением Осененная;

Радуйся, Бога Сына Мати Преблаженная;

Радуйся, Бога Духа Святаго Обитель нетленная.

Он видел только леди Гамильтон. Она стояла у иконостаса, держа тонкую свечу. Пламя дрожало, вытягивалось, словно само тянулось к её лицу. И вдруг — золотистая прядь выскользнула из-под платка. Медленно, словно в тягучей воде, она упала на щёку. Авдотья едва заметно коснулась её пальцами…, но прядь снова сползла, как будто не желая покориться.

И тогда она обернулась. Сначала — лёгкий поворот плеча, потом плавный изгиб шеи. Свет свечи зацепился за скулу женщины, скользнул к ресницам и вспыхнул крошечной искрой. Её губы чуть приоткрылись — не для слова, а как у человека, внезапно встретившего взгляд, которого ждал… и боялся.

Василь ощутил, как всё вокруг замерло. Шорох одежд, скрип половиц, запах ладана — всё ушло на дальний план. Осталось только это пространство между ними. В нём не было расстояния — только напряжённая тишина и два взгляда, встретившиеся, как клинки в дуэли.

— Радуйся, Тройческия Тайны Вестнице, миру явленная;

Радуйся, лика ангельскаго Удивление;

Радуйся, рода человеческаго Прославление;

Радуйся, горняя с дольними Примирившая.

И вот — глаза. Тёмные, глубокие, с теплом, от которого в груди что-то опасно дрогнуло. В них — лёгкий вызов, тень тревоги… и та искра, что не принадлежит молитве. Василь не мог отвести взгляда. Он даже не дышал. Казалось, если сделать вдох, то этот неповторимый миг исчезнет навсегда. Она опустила веки, медленно склонила голову и вернулась к молитве. Контакт оборвался, будто кто-то перерезал невидимую нить, коротая их связала. Василь ощутил это почти физически. Резкий холод, пустоту, как после утраченного слова, которое он так и не успел сказать. Литвин отвёл взгляд, но знал — этот миг ещё долго будет стоять у него перед глазами. Её образ. Солнечный луч на её лице, блеск глаз и то короткое мгновение, в котором вместилось всё. И запрет, и желание, и предчувствие.

— О, Царице Пресвятая, Христа Бога нашего Мати, любовию Твоею всех объемлющая, Пречистая Богородице Марие!

Он не сразу понял, что вновь слушает службу. Слова, ритм, дыхание молитвы — всё это, как вода, медленно наполняло его изнутри, смывая остатки тревоги.

— Приими сию молитву нашу, воистину едиными усты и единым сердцем, со умилением и надеждою ныне Тебе приносимую.

Василь глубоко вдохнул. Ладан и восковый дым, тихий звон кадила, тёплое золото икон — всё сплелось в единый мирный узор. Он почувствовал, как выпрямляется спина, как плечи перестают быть напряжёнными. И было облегчение. Он ощутил его, словно невысказанная молитва была услышана Богом. Как будто взгляд рабы Божьей Авдотьи, короткий и полный скрытого, был не запретом, а благословением.

— Во храм же благолепный, от иконы Твоея Смоленским нареченный, идеже древле образ Твой дивно прославися и ныне пребывает, благоговейно входяще, непрестанно будем, осеняемии Твоим благодатным Покровом, хвалити и превозносити святое и великолепое имя Отца и Сына и Святаго Духа, в Троице Единаго, славимаго и покланяемаго Бога, во веки веков. Аминь.

После последнего благословения хор ещё тянул последние аккорды, а прихожане уже осторожно двигались к выходу. В тяжёлых створках дверей загудел тёплый июльский воздух — с запахом солнца, нагретого камня и свежескошенной травы с монастырских лугов.

Василь остался стоять чуть в стороне, пропуская тех, кто торопился. Он видел, как леди Гамильтон, приложившись к иконе, какое-то время стояла перед ней на коленях. Потом медленно отошла, снова перекрестилась и вошла в общий поток. Он надеялся, что она обернётся… и посмотрит на него. Но напрасно. Она уходила вместе со всеми, так и не повернув головы. Её светлый платок легко выделялся среди тёмных головных уборов. Василь следил за ним взглядом, а потом двинулся за ней следом.

#

На монастырском дворе солнце, уже поднявшееся в зенит, било в глаза, золотило купола и играло бликами на воде пруда. Василь и не заметил, как пролетели три часа. Люди расходились: кто-то спешил к воротам, кто-то задерживался, беседуя со знакомыми на соборной площади. Кто-то вёл душеспасительные разговоры с монахинями или священниками. Леди Гамильтон шла неспешно, словно ей некуда было торопиться. Василь хотел обогнать её, попасться на глаза. Но каждый раз между ними оказывался кто-то — то старуха с клюкой, то мальчишка со связкой свечей, то монахиня в чёрном.

Он уже почти настиг её. И тут — будто почувствовав его приближение — она вдруг остановилась. Повернула голову. Их взгляды встретились. Не улыбка — нет. Скорее тень улыбки, лёгкая, как рябь на воде, скользнула по её губам. В глазах — короткая вспышка тепла и что-то ещё, невыразимое словами. Мгновение — и всё. Она отвернулась и двинулась дальше. У самых ворот её встретила статная женщина в дорогом сарафане. Пара коротких фраз, лёгкий кивок головы и дальше женщины уже пошли вместе. Леди Гамильтон, даже не оглянувшись, вышла за пределы монастыря.

Василь остался стоять в недоумении. Всё смешалось: и записка, и долгожданная встреча, и этот странный холод после её ухода. Зачем она позвала его? Чтобы обменяться парой мимолётных взглядов? Или… Он задержался в тени липы, глядя ей вслед. Сердце билось быстрее, а в памяти уже звучали слова Круглова: «С такими бабами — не шутят. Тень за ними длинная тянется…» Тень…

И вдруг, на краю толпы, он заметил лицо. Серое, неприметное — и в то же время знакомое. Человек, что в тот дождливый вечер прятался под ветвями ивы у калитки, теперь стоял всего в нескольких шагах от ворот. Делал вид, будто разглядывает уток в монастырском пруду. Василь сделал шаг к нему — но тот тут же попытался раствориться в людском потоке.

#

Василь осторожно двинулся за незнакомцем. Он старался идти быстро, но так, чтобы не выдать спешки. Человек в сером, с неприметным лицом, пересёк двор у ворот. Потом как бы невзначай оглянулся и двинулся в сторону улицы, ведущей к Девичьему полю. Проходя мимо монастырской ограды, Василь чувствовал, что стало жарко. Каменные стены отдавали тепло, пахло пылью, конским навозом и легком ароматом яблок из монастырских садов. Толпа была не густой, но достаточно плотной, чтобы прикрыть погоню. Человек в сером шёл ровно, больше не оглядываясь. Но в движениях его была странная скованность. Так двигаются те, кто знает, что за ними следят. Около лавки с пирогами он довольно резко перешел на другую сторону улицы. Василь обогнул торговца следом за ним и тут же остановился. Серого человека нигде не было. Проулок. Почти незаметный, узкий и темный. Василь поправил саблю на боку. Если что, там не с ней не развернуться. Досадливо сплюнул и сделал шаг в темноту.

Проулок был не такой узкий, как показался с улицы. Он просто казался таким из-за нависающих крыш и плотно стоящих домов, заборов и сараев. Пахло смолой, кислой капустой и соленьями. Открытые бочки с солёной рыбой стояли прямо на краю мостовой. Работники в замызганных фартуках, встав в цепочку, передавали друг другу ведра воды из водовозной телеги. Василь мог их разогнать одним движением, но непременно поднялся бы шум. Поэтому литвин решил, что лучше будет чуть задержаться. Тем более, что в тот момент совсем недалеко впереди мелькнул серый кафтанишка. Мелькнул и пропал…

Василь рванулся вперед. Чуть не сбил с ног одного из работяг. Тот ругнулся ему в спину, но литвин даже не оглянулся. Грохоча сапогами по деревянной мостовой, выскочил из темного проулка… Пусто. Мужичок в сером кафтане словно сквозь землю провалился. Дома кончились. Только густая зелень огородов, перечеркнутая редкими черточками заборов. Да золотистая даль ещё не убранных полей, уходившая под самые стены Земляного города. И медленно стекавшая к Москва-реке пыльная дорога, и редкие прохожие, занятые своими делами. Василь остановился. Снова обвёл взглядом окрест и обернулся. На миг ему показалось, что у стены одного из домов мелькнул край серого кафтана. Он уже был готов броситься в погоню, но вовремя остановился. Показалось. В груди поднялось тошнотворное чувство — смесь злости и досады. Было ясно, что за ним следили. Хотя вели очень неумело. А может, нарочито небрежно, так, чтобы он знал о слежке. Он выдохнул, провёл рукой по лицу, стирая липкий пот. Теперь оставалось одно — понять, кто этот человек и чего он хочет. Или вернее, что хотели те люди, которые его послали. Василь зло ткнул кончиком сапога пыльную землю. Ладно. Разберемся. Нужно будет подумать об этом вечером, когда он снова останется один.

Но этим вечером Василю не суждено было остаться одному. Когда он вернулся домой, то в ручке входной двери обнаружил новую записку. На бумаге прежним кодом было написано только одно слово. И Василю не потребовалось много времени, чтобы его расшифровать.

Глава 6: Темников

Путь от монастыря до Темникова прошел для Силина незаметно. Если бы не неприятный разговор с Настей, поездка бы могла доставить Николаю удовольствие. На дворе стояло настоящее бабье лето. Извилистая дорога петляла, огибая многочисленные озера. Водная гладь, словно зеркало, отражала ещё яркое осеннее солнце. Под солнечным светом вода переливалась всеми оттенками синего и зеленого. Причем цвет воды в каждом озере был свой собственный. Вокруг дороги буйно зеленела трава, создавая ощущение безграничного пространства.

Телеги, нагруженные монастырским скарбом и припасами, тянулись одна за другой. Под скрип колес они вытянулись в длинную вереницу, которая неспешно двигалась вдоль берегов озер. Рейтары, сопровождавшие караван, ехали расслабленно и вольготно. Если бы не армия мух, атаковавшая лошадей, идиллия была бы полной.

И тем сильнее была разница, когда обоз добрался до цели. Телеги с добром оставили в Санаксарском монастыре, что в трех верстах от Темникова. В сам город Силин вместе с рейтарами въехал уже под вечер. Город, перенесенный волей Ивана Грозного на новое место, едва оправился после бушевавшего здесь недавно пожара. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие оттенки розового и оранжевого, придавая обгорелым руинам и вновь отстроенным домам особенно печальный, даже зловещий вид. По сути, город лежал в руинах. Большинство деревянных домов было уничтожено огнем, их обгорелые остовы тянулись вдоль дорог, напоминая о недавней трагедии. Люди, встречавшиеся по пути, испуганно жались от солдат в стороны. Зачуханные и грязные, местные жители выглядели изможденными и, главное, лишенными всякой надежды. Силин уже пожалел, что не остался вместе с обозом в монастыре.

Только небольшая часть домов была отстроена заново. Но если к восстановлению стен самого города ещё не приступали, то детинец и двор воеводы ярко выделялись на фоне окружающей безнадеги. Их свежие деревянные стены и крыши яркими пятнами выделялись на фоне общей черноты. Заходящее солнце добавило красноты на золотистые, недавно оструганные стены. Рейтары замерли перед закрытыми воротами. За спиной быстро темнело. Впереди окрасились настоящим кровавым багрянцем башни детинца. Даже не склонному к сантиментам Силину стало немного не по себе. Хорошо, Настя осталась в более спокойном месте.

В воротах открылось небольшое окошко.

— Ясак?

— Дерзай!

Окошко шумно захлопнулось. Было тихо. Только кони нетерпеливо перебирали копытами и трясли гривой под легкое позвякивание сбруи.

— Да что они уснули там!

Десятник-рейтар, уроженец Темникова Тимофей Булаев подъехал к воротам и застучал по ним рукоятью плети с металлическим наконечником. Удары по обшитым кованным железом створкам гулко отбились в вечернем воздухе.

— Остынь, Тимоха.

Как будто услышав слова Силина, ворота дрогнули. Створки со скрипом стали раздвигаться, освобождая дорогу отряду.

— Ну вот и дома, Николай Порфирич! Дома!

— Да дома, Тимоха, дома…

Булаев улыбнулся, сверкнув белыми зубами. Залихватски крутанул лошадь, но тут же поймал суровый взгляд Силина и встал в строй. Десять рейтар, выстроившись в колонну подвое, под стук копыт по деревянной мостовой въехали в детинец. Ворота за их спиной закрылись, щелкнул в пазах здоровенный засов, а потом с грохотом упала металлическая решетка-герса.

Всадники в тишине ехали по пустым улицам. Редкий прохожий бросал на них тревожный взгляд и спешил дальше по своим делам. Рогатки, отделявшие ночью городские сторонки, были отодвинуты в сторону и валялись по обочинам. Ни сторожей, ни земских ярыжек тоже не было ни видно, ни слышно. Ворота в детинце были открыты. Пятеро стрельцов стороживших выезд в сердце крепости даже не встали с бревна, на котором коротали время караула. Только что проводили прибывших ленивым равнодушным взглядом. Около двора воеводы отряд остановился.

— Тимоха, здеся ждите, я к воеводе.

Рейтары, гремя оружием и доспехами, спешились. Силин кинул повод одному из подчиненных, а сам пошел в высокому, рубленному из огромных бревен трехэтажному терему. Быстрым шагом взошёл на высокое крыльцо. Дородный стрелец с бердышом в руках перегородил Силину дорогу.

— Ясак.

— Дерзай.

— Проходь!

Стражник снисходительно ответил и неторопливо отодвинулся в сторону, освобождая путь. Чтобы пройти, Силин попробовал протиснуться боком между дверью и стрельцом. Дверь была довольна широкая, но живот детины занимал большую часть пространства. Николка развернулся на толстяка и так на него глянул, то тот тут же втянул пузо и пробормотал:

— Прощения просим, воевода… Василь Максимыч наверху у себя…

Силин не ответил. Молча прошёл мимо караульного и загрохотал тяжелыми сапогами по лестнице.

#

Силин пригнул голову и зашёл в просторную темную палату. Ставни на окнах были наглухо закрыты. Только огарок свечи на длинном столе и тусклая лампадка у икон в Красном углу.

— Ты кем будешь?

Голос темниковского воеводы Василия Челищев звучал глухо. Силин не сразу заметил говорящего. Только темный силуэт за столом.

— Николка Силин, сын боярский из Ёгны. Десять рейтар со мной. Меня Елагин, Петр Макарыч, курмышский воевода прислал. Обоз с Рождественского монастыря привели.

— Рейтары — это хорошо. А вот обоз — это зря.

Силин недоумённо посмотрел на воеводу.

— Что ты вылупился-то так. Воры тут и там. Под город уже подходят. А у нас стены, ты сам видел… Только тут и сможем отсидеться.

Воевода резко встал. Стул, на котором он сидел, с грохотом упал на пол. Здоровенный, в мохнатой душегрейке, он вывалился из темноты. Пошатываясь, подошёл к Силину. Посмотрел на него пьяными, в красных прожилках глазами. Придвинулся ещё ближе. Обдавая запахом браги, затарахтел:

— Вот что я скажу тебе, Силин, сын боярский, плохо тут совсем. Половина людишек моих разбежалась. Остальные, что под себя не ходят от страха. Воры уже, говорют, в Старом городе. А верховодят ими, ворами этими, колдуны…

Силин стоял молча. Воевода махнул на него рукой, нетвердой походкой добрался до двери и гаркнул:

— Славко-о-о, вина давай сюды!

За дверью дробно застучали чьи-то каблуки. Надо думать, невидимый Славка побежал выполнять приказание начальства. Воевода развернулся к Силину, но его мотануло. Чтобы устоять, он схватился за дверной косяк.

— Колдуны енти, — Челищев замахал в сторону Силина назидательно поднятым пальцем, — девка и хлопец, моло-о-оденький совсем. Атаман ихний, Федька Сидоров. И не скажешь, что чародей. А как людишек резать начнет и сердца их жрать… Вот тогда сразу видать… Колдун знатный!

Челищев снова подошёл к Силину.

— Ну что ты всё зыришь-то меня так! А?

Силин помолчал. От воеводы пахло старым перегаром, чесноком и… страхом. Неподдельным, животным ужасом. Не мудрено, что с таким предводителем полвойска разбежалось. Хорошо ещё, что не всё. Силин хотел съязвить. Но поглядел в бегающие испуганные глаза Челищева и сдержался.

— Пойду, я Василь Максимыч, посмотрю, как мои рейтары разместились

— Пойдешь, пойдешь… ещё успеешь… Ты вот думаешь, допился Васька-то Челищев… Да? Думаешь! — воевода снова погрозил Силину пальцем. — А я… я…

Воевода вернулся к лавке и тяжело опустил на неё свое грузное тело. Посидел молча, опустив голову. Казалось, даже задремал. Потом встрепенулся:

— Ты знаешь, Силин, я смерти не боюсь. Видывал всякое в жизни-то… Но как морок какой на всех нашёл… Боятся людишки, не как вои, а как бабы какие-то… Как зараза какая на всех нашла… Хотя… и мне не по себе. Сам видишь.

Воевода махнул рукой и отвернулся.

— А ты прям сам, Василь Максимыч, видел колдуна этого… или так, слухи.

— Слухи Силин, слухи… не больно-то он щадит нашего брата. Девку видел вчерась как раз. На том берегу Мокшы стояла. Закрытая вся… лица не видать. А рядом с ней всадники… все в красном. Немного… человека три-четыре… всегда, говорют, с ними ездит. Заплечники ее…

Воевода тяжело вздохнул. Говорил складно, как и не пил будто.

— Постояли мальца и ушли. Я сам на башне был. Они-то ушли, а на меня вдруг такая тоска накатила. Аж зубами заскрипел…

В этот момент в горницу ворвался запыхавшийся Славка.

— Что долго так? — воевода напустил на себя грозный вид.

— Да это… изволили всё выпить, Василь Маскимыч… В кабак бегал. Вот только пиво и осталось.

— И…

Славка захлопал глазами.

— Давай суды, не тяни…

Воевода почти вырвал их рук служки глиняный кувшин и начал жадно пить, проливая пиво на грудь. Потом громко рыгнул, присел на лавку, привалился в стене и тут же захрапел.

Силин помолчал, немного постоял и вышел, не попрощавшись.

#

Из Темникова уехать Силину быстро не получилось. Воевода, протрезвев на короткое время, наотрез отказался отпустить его обратно в Курмыш. Николка хотел послать Насте весточку о том, что задерживается, но гонец до монастыря не доехал. У деревни Русское Тувеево наткнулся на воровскую засаду и еле унес оттуда ноги. Силин хотел поехать сам, но воевода грозился засадить его в поруб. Силин бы и наплевал на запрет, но как раз в это время в Темников пришел купеческий обоз из Арзамаса. Один из купчишек, суконщик Ермолай, сделал крюк и заехал на богомолье в Рождественский монастырь. Силин встретил его у въездных ворот. Купец стоял обок телеги, которую досматривали городские стрельцы, стоящие на воротной страже.

— Как добрался добрый человек? Говорят, в Пурдокши заезжал?

Купец глянул на спрашивающего из-под густых бровей:

— Бью челом, государь! Добрался Слава Богу. А в Пурдошки не заезжал я. Не был тама.

Но не успел Силин разозлиться на Булаева за неверную весть, как купец продолжил таким же спокойным невыразительным тоном:

— В монастыре был, в Пурдошках нет, не был…

— Фу ты, черт… — Силин хотел сплюнуть, но спохватился и перекрестился.

— В нашем деле государь точность нужна. Сукно-то нынче дорогое, сам знаешь, один вершок туда, вершок сюда. Кому ерунда, а кому потом отвечай перед совестью и Богом, — купец тоже перекрестился, но в отличие от Силина широко и размеренно, — вот недавно…

— Подожди, подожди… — Николка прервал словоохотливого суконщика, — ты скажи, всё там в монастырях и окрест покойно?

— Да покойно, не боись государь. Всё тихо и благочинно! Монахи меня хорошо встретили. Накормили с дороги, хоть и пост у них. Принесли и кваса, прям холодного, и из полбы кашу согрели, и …

— Мил человек, понял я… А в женской обители как?

— В женской? — Ермолай с искренним удивлением глянул на Силина, — так в женской я-то не был. А чего там делать? Настоятельница злющая, прости Господи!

Купец опять размеренно и неторопливо перекрестился.

— Ясно с тобой, — Силин махнул на купца рукой.

Суконщик сообразил, что начальствующий человек не очень доволен его расказом, тут же засуетился.

— Да ты не пойми меня государь неправильно. Всё спокойно там — и в монастырях, и в Пурдошках. При мне даже из Красной слободы монахи-погорельцы пришли… Вот у них там да… воры разгулялись. А там-то спокойно… И крестьяне оброчные, что при монастыре — тихие, и с мордвой, и с татарами… всё мирно. Ты государь не переживай, спокойно там…

#

Силин, поучив известие от суконщика, немного успокоился. Чтобы как-то скоротать время, принялся помогать, чем мог для укрепления обороны города. А укреплять было что. Город так и не был ещё отстроен после большого пожара, уничтожившего большую часть не только строений, но и крепости. Уже на второй день пребывания в Темникове Силин познакомился с Егоркой Завалишиным, начальником людей пушкарского чина. Был он из торговых людей и верховодил немногочисленными пушкарями, воротниками и кузнецами. Жил Завалишин на окраине города, около Мокшы. Может, из-за этого и не стал погорельцем. Сам держал три лавки. В одной торговали москательем, в другой солью и рыбою, в третьей — ссыпным хлебом, кожей, солью, медом. Человек он был не бедный и даже немного образованный. Лаки, краски, клеи и, главное, аптекарские смеси, которые Егорка продавал в москательной лавке, требовали определенного уровня знаний. После пожара торговля шла вяло, поэтому всю свою энергию Завалишин направил на выполнение служебных обязанностей.

Но если в зельях, мазях и пилюлях Завалишин разбирался неплохо, то в пушкарском деле не был так сведущ. Сказались долгие годы спокойной жизни в непорубежной крепости. Немногочисленные пушки были расставлены на обновленных стенах кое-как. Опасные направления не были прикрыты, ядра были какие угодно, только не чугунные, картечи совсем мало. Силин хоть и был когда-то в гусарах, благодаря службе в Курмыше и тесному общению с Уве, в пушкарском деле разбирался неплохо. Помог правильно расставить орудия, чтобы лучше прикрыть опасные направления, распределить заряды и подготовить новые. Даже кузнецам посоветовал не просто нарубить свинец для картечи, а после ещё обкатать полученную дробь и засыпать её в мешочки, чтобы не портить пушечных стволов. Но главное, пушкари начали стрелять, приноравливаясь ставить прицел на приметные точки. Стреляли, конечно, мало, чтобы понапрасну не тратить и так невеликие запасы пороху. Стрельбы изрядно напугали не только темниковских обывателей, но и самого воеводу. Но нет худа без добра. Благодаря этим учениям, мещане и лавочники, набранные по прибору в пушкарский чин, стали немного похожи на настоящих пушкарей.

На одной из башен, уцелевших при пожаре, находился невесть откуда попавший в Темников старинный тюфяк. Бомбарда эта была без лафета и стояла на здоровенной деревянной колоде. Такие орудия давно уже практически не использовались даже для осады крепостей, а уже тем более для их обороны. Кованная из железных полос махина не имела даже простейшего прицела. Она наводилась на цель с помощью системы клинообразных вкладышей, которые приподнимали ствол на необходимую высоту. Зато в избытке имелись каменные ядра, подходившие только для ее калибра. Переместить чудовище в другое место было просто нереально. Поэтому Силин решил, чтобы исполин не стоял без дела, заранее его пристрелять.

— Так, Егорка, давай ещё один.

Силин перегнулся через верхний венец крепостной стены. Свежий ветер дул с реки, играл в волосах и приятно холодил лицо. Осеннее солнце изрядно припекало. Николка вытер пот со лба суконной шапкой и водрузил ее на место. Завалишин, не чуравшийся простой работы, вбил ещё один клин под колоду. Ствол пушки поднялся на вершок и замер.

— Хорош. Заряжай.

Пушкари притащили засыпанный в мешочки порох. Осторожно опустили в пасть жерла и банником забили его поплотнее. Через отверстие в стволе Завалишин толстой иглой проколол пороховой мешок. Кликнул одного из помощников, чтобы тот принес беренедейку. Из нее насыпали порох в отверстие. Богато, с бугорком. Пока возились с зарядом, другие пушкари с помощью тали подняли покрытое мхом каменное ядро. Медленно опустили его внутрь. Готово. Силин ещё раз всё проверил, распалил посильнее фитиль на длинной палке.

— К выстрелу.

Пушкари отошли подальше и прикрыли уши руками. Силин оглянулся, убеждаясь, что все отошли на безопасную дистанцию.

— Па-ли!

Скомандовал сам себе и поднес красный огонек фитиля к горке пороха на стволе. Порох был влажноват и вспыхнул не сразу. Зашкворчал, задымил и потом уже заискрился желтыми с красным искрами. Тюфяк ухнул. Облако сизого дыма вырвалось из ствола. Могучая деревянная колода под мортирой застонала. Один из клиньев вылетел из пазов и улетел за стену. Силин зло закинул фитиль в кадку с водой. Не дожидаясь, пока дым рассеется, вернулся к стене. На холме, прямо перед башней, среди старых, давно не паханных посадских огородов стояло накренившееся пугало. Почерневший от времени крест с битым горшком на верхушке, увешенный драными тряпками и соломой. Машка, как её называли пушкари. Ещё дымящееся ядро лежало в пяти саженях от нее. Не долетело совсем чуть-чуть. Хотя легло очень близко. Силин повеселел. Не зря, значит, стараемся.

— Тюфяк почистите, клинья заготовьте.

Силин поправил шапку на голове. Подошёл к сходам с башни, но не дойдя до лестницы, остановился.

— Егорка, пусть возьмут подводу и ядра назад притащат. У Машки не пропадут, конечно, но тут, может, ещё сгодятся.

— Так-то к Василь Максимычу надоть. Без его приказа ни телеги, ни людишек не дадуть.

— А сами-то чего? Вон, — Силин махнул рукой в сторону неторопливо чистящих тюфяк пушкарей, — эти что, не сгодятся? Али телеги у тебя нет?

Завалишин часто заморгал белесыми ресницами.

— Ну-то… это… То казенная справа. Тут ведь без этого никак. Если каждый начнет вот так ядришка возить без спросу…

Теперь уже Силин не понимал, к чему клонит начальник пушкарского чина.

— Я могу свезти, Николай Порфирич, но казенные дела они ж это… за казенную копеечку делаютси…

— Вот ты, алчная душа, Егорка. Без выгоды своей сделать ничего не хочешь!

Силин не на шутку разозлился. На ровном месте возникла проблема. Делов-то! Взять телегу, пару тяжеловозов, десяток мужиков, собрать ядра, какие целы, и в крепость привезти. Видимо, эти мысли так явно отразились на лице у Силина, что Завалишин заговорил быстро и торопливо: — Ты не серчай, Николай Порфирич, соберем мы эти ядра. Сделаем… Как не сделать.

— Добро, коли так. Прощевай, Егорка.

Силин ушёл. Как бы не хотел Завалишин выводить пушкарей собирать ядра на его собственной подводе, но слово своё он держал. Можно было, конечно, челобитную написать воеводе, но тут дело было ясное. Если её и прочтет Челышев, всё равно ничего делать не станет. Да ещё и накажет, не дай Бог. Что, мол, ядра казенные раскидал! И пеню наложит. Кормиться-то как-то надо. С него и станется ещё.

— Так, мужички, завтря у меня после заутреней пойдем ядра сбирать.

Мужики тяжело вздохнули. Никому горбатиться особой охоты не было. Но… Надо, так надо.

— Народ, смотри веселей! — Завалишин обвел приунывших подчиненных задорным взглядом. — Как скончим с читкой, жбанчик пива разопьем! Ставлю!

Пушкари весело загудели и вернулись к работе.

Глава 7: Поруб

От пушкарей Силин решил вернуться к своим рейтарам. Через Кривую улицу, идущую вдоль стен, по Красной, и вот уже Детинец. Стремительно смеркалось. Темников опустел и притих. Пришло время вечерней трапезы. Пока Силин шёл до Детинца, то встретил только пару случайных прохожих, да отряд городских казаков, опоздавших на свою смену на стенах. Вот и изба, которую отвели силинскому отряду. Силин оттер сапоги и зашёл внутрь.

В жарко натопленной горнице было весело и шумно. Рейтары сидели за длинным столом и дружно стучали ложками. Без формы и кирас они выглядели простыми крестьянскими парнями, вернувшимися домой с сенокоса. Заметив Силина, они хотели встать, но тот остановил их. Один из рейтар, длинный, похожий на жердь, Матвей Синицын, подвинулся, освобождая место командиру.

— Николай Порфирич, просим!

Силин отрицательно замотал головой. На стене Завалишин попотчевал добрым куском буженины на домашнем хлебе, и есть не хотелось. Окинул взглядом рейтаров. Одного не хватало.

— Булаев!

Ложки перестали стучать. Десятника не было.

— Николай Порфирич, он это…дядьку пошёл проведать, — ответил кто-то с конца стола.

У Силина заходили желваки по скулам. Слинял в город, не спросясь! На теткины пироги захотелось.

— В город?

Синицын встал, облизал ложку и отложил ее на стол.

— Да вы, Николай Порфирич, не серчайте так. Дядька это здеся, в детинце… Он, это… ну…

— Ты побыстрее запрягай, Синица!

Рейтары было засмеялись, но Силин осек их одним взглядом.

— Дядька его тута в темнице сидит… Он нехристь у него, народ смущал… ну вот и Тимошка проведать пошёл, раз такая оказия… вот!

— Где поруб, тут?

Синицым замялся.

— Да тут не острог, поземелье, прямо за воеводскими хоромами. Только там, эта…

— Что? — Силин бросил нетерпеливый взгляд на долговязого рейтара.

— Тамо такие хОды говорют, в тех пещерах, что можно того… заблудиться. Прямо до Красной слободы… Вота!

— Ясно.

Силин не сдержал усмешки. Байки о подземельях, ведших от Темникова незнамо куда, и выкопанных неизвестно кем, он уже слышал от Завалишина. Только от него же Николка знал, что вели они не дальше крутого берега Мокши. Он резко развернулся и пошёл к выходу. Почти в самых дверях остановился.

— Пока Булаева нет, Синица, ты за старшого. Трапезничать кончайте. Потом в бронь и к лошадям. С местными лясы не точить, битки не бить. Спать будете в конюшне. Окромя вас, там никого нет. Одного в караул поставь. Понял?

— Ясно, — Синица вытянулся во весть свой немалый рост, — всё сделаем, Николай Порфирич!

— И да… сказки кончай сказывать!

#

Силин быстрым шагом вышел из казармы, обогнул дом воеводы. На ходу бросил взгляд вверх. Через ставни в окнах горницы Челищева пробивались тонкие полоски света. Силин покачал головой и двинулся дальше, своей дорогой. Поруб был, действительно, сразу за воеводскими хоромами. Низкий бревенчатый сарай, перед которым кимарил стрелец.

— Рейтар тута?

Стрелец посмотрел на Силина осоловевшими, мутными от дремы глазами.

— А тебе зачем?

Хотел что-то добавить, но потом сообразил, что Силин- начальный человек. Поэтому вступать в препирания не стал и молча открыл тяжелую входную дверь. Стрелец, тяжко вздыхая и сопя, зашёл внутрь, в небольшую каморку, прямо у входа. Там запалил факел, сунул его в руки Силину.

— Тута они, туда. Как вниз сойдете, так правее держитесь. Не заблудитесь. Один-то вор заперт здеся. Один-одинешенек.

На последних словах стрелец широко зевнул. Потом, спохватившись, быстро перекрестил рот. Потянулся так, что хрустнули застоявшиеся суставы, и деланно заспешил обратно наружу.

— Каков поп, таков приход…

Силин пробормотал это чуть слышно. Потом поднял факел повыше, осматриваясь. Узкая каменная лестница вела вниз. Свет факела играл на кирпичных станах, окрашивая их в темно-красный свет. Николай чуть замешкался. Поразмыслив, для чего-то перекрестился и пошёл по скользким от сырости ступеням вниз.

Под лестницей каменный коридор расходился в обе стороны. Силин, как сказал стрелец, повернул направо. Двигался медленно, освещая себе путь факелом. С обеих сторон были пустые камеры, с распахнутыми настежь дверями или решетками. Через десяток саженей Николка остановился. Перед ним была стена, а коридор снова расходился.

— Вот с-сука!

Слова Силина отозвались глухим эхом, отразившись от низких сводов и потонув в темноте. Он хотел было вернуться назад, устроить стрельцу хорошую взбучку, но тут ему показалось, что где-то слева мелькнул отсвет пламени.

— Булаев!

Никто не ответил. Силин пригляделся. Отсвет еще раз мелькнул и пропал.

— Ну я тебе устрою!

Силин зло прошептал эти слова и уверенно пошёл по коридору.

— Булаев! Тимоха, сукин ты сын!

#

Силин шёл по темному коридору подземелья. Огонь факела бросал на стены мерцающие блики, создавая причудливые, замысловатые тени. Воздух в коридоре был холодным и влажным. Поначалу каждый шаг Николки отзывался глухим эхом. Но неожиданно звук шагов оборвался. Силин остановился и посветил вниз. Каменный пол закончился. Под ногами была земля. Плотно утрамбованная, но явно давно не хоженая. Стены местами были обшиты деревом. Силин прикоснулся к ним пальцами, и дерево тут же трухой осыпалась к его ногам. Черт. Вот ведь забрался куда.

Он развернулся и пошёл обратно, но через пару шагов остановился. Перед ним была очередная развилка. Как он не заметил её, он не понимал. Вокруг было, конечно, темно, но убегающие в разные стороны коридоры были отчетливо видны. Силин остановился на распутье. Чтобы окончательно не заплутать, он даже приложил руку к стене в той стороны, откуда только что вернулся. Это как в лесу. Стоит потерять направление, и Леший закружит. Заблудит так, что не выберешься. Вот ведь… вспомни нечисть, она и появится. Голос.

Силин прислушался. Точно. Сомнений не было. Чуть слышный тихий голос, исходящий откуда-то из глубины. И не один. Голоса были едва уловимы. Поначалу казалось, будто это лишь игра ветра или же плод воображения. Но постепенно звуки становились всё отчетливее и теперь определенно напоминали шёпот, перекликающийся в тишине подземелья.

Голоса шептали на незнакомом Силину языке. Их слова сливались в непонятный монотонный гул. Николка стоял на месте. Слышимый им разговор то приближался, то отдалялся. Кто-то невидимый говорил во тьме где-то совсем рядом. Силин ощущал, как по спине пробегает холодок. Он выставил факел в одну сторону, потом другую. Мерцающий свет выхватил у темноты толику пространства. Пусто. На секунду голоса умолкли, но тут же зазвучали снова.

Постояв ещё немного, Силин нырнул во тьму левого коридора. Тот же земляной пол, дощатые стены с выпавшими местами трухлявыми бревнами. Запах плесни и сырости в застоявшемся густом воздухе. И бесконечная череда пустых комнат по бокам. Дверей не было. Неровные прямоугольники, вырытые в земле с небольшими нишами в стенах. Николай заглянул в пару из них. Пусто. Никаких следов человека.

Силин шел вперёд. При каждой новой развилке он неизменно поворачивал налево. Постепенно потерял ощущение времени и пространства. Темные извилистые коридоры сливались в единое целое. Факел в его руке едва освещал путь. Каждый его шаг казался одновременно и первым, и бесконечно повторяющимся в этом лабиринте теней.

Чувство времени исчезло, словно его забрали с собой шепчущие голоса. Они сопровождали Силина, не отпуская ни на шаг. Стали его постоянными спутниками. Все звуки казались приглушенными, словно подземелье поглощало их, не оставляя после себя эха. Шёпот на незнакомом языке продолжал преследовать, проникая в сознание, мешая сконцентрироваться и собраться с мыслями. Голоса то приближались, то удалялись, создавая иллюзию движения и жизни в этом мертвом пространстве. Жизни чужой и непонятной. Силин остановился. Он уже чувствовал это. Точно. В этот момент, как будто уловив его настроение, пространство вокруг него начало сжимается. Оно давило на него со всех сторон, создавая ощущение невидимой узкой клетки. Ее стены казались не просто физическими преградами. Они были носителями невыразимого, душащего давления не сколько на тело, но на разум.

Мрак, царивший в подземелье, стал плотным и тяжелым. Каждый вдох приходилось делать с усилием, как будто вместо живительной свежести он вдыхал сырую тяжесть этого места. Воздух не приносил облегчения, а лишь усиливал чувство удушья и замкнутости. Голова начала кружиться. Тошнота подкатила к горлу. Только не стоять. Идти. Силин снова двинулся вперед. Факел начал чадить. Сам не отдавая себе отчет для чего, Николай ускорился. Вперед, быстрее! Сбежать от гонящейся по пятам тьмы. Он чувствовал, как черная теснота коридора не дает ему расправить плечи, давит на него, всё сильнее и сильнее. Низкие своды вынуждали его сутулиться. Как будто подземелье пыталось согнуть его, сломать волю, подчинить его себе.

Голоса уже не шептались где-то вдалеке. Они звучали повсюду, роились у уха, кричали из темноты. Чужие, жесткие, царапавшие слух острыми коготками. Само подземелье говорило с ним, пытаясь запугать и заставить отступить. Или наоборот… предупредить.

Факел догорал. Силин снова остановился и прижался к стене. Голоса притихли. Так, как будто их обладатели начали готовиться к нападению. И тут Николка вспомнил. Что-то очень похожее уже было с ним. В подземелье под древним курганом. За сотни верст отсюда. Там, где Мара вела его к могиле Рюрика. Да. Точно! Силин даже выдохнул облегченно. Это уже лучше. Выжил там, сдюжим и здесь. С лязгом вынул саблю из ножен. Клинок хищно блеснул в отраженном свете. Николай бросил факел перед собой. Воткнул клинок в землю и опустился перед ним на колени. Поправил лезвие так, чтобы стоял ровнее. Закрыл глаза.

— Сим победим врагов наших! Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа…

Блеснув напоследок, факел потух. Темнота обволокла Силина со всех сторон. Молчащие до этого голоса вновь оживились.

#

Говорили двое. На этот раз звуки их разговора были хорошо слышны. Говорившие были где-то совсем рядом. Впереди, в темноте. Силин выставил вперед саблю и двинулся вдоль стены, держась за нее рукой. Неожиданно прогнившее дерево под пальцами сменилось холодным кирпичом. Николка замер. Притопнул ногой. Камень. Удар ногой эхом отбился от невидимых стен. Голоса притихли. Силин сделал пару быстрых шагов. Стена под рукой закончилась. Потеряв опору, он провалился вбок. Чуть не упал. Попытался развернуться, и тут ему в глаза брызнул ослепляющий свет. Прикрыв рукой глаза, Силин сделал выпад по невидимому врагу и бросился вперед.

— Николай Порфири-и-ич!

Знакомый голос заставил Силина остановиться. Он медленно, по мере того, как глаза привыкали к свету, отодвинул руку. Около решетчатой двери стоял Тимофей Булаев. Лицо его было бледным и испуганным. Видимо, вид выскочившего из-за угла с саблей наголо Силина произвел на него сильное впечатление.

— Ты, ты… как вообще? Почему?

Николка сам не мог прийти в себя. После плутания по подземелью вопрос, почему десятник ушел без его разрешения, не выглядел таким уже важным.

— Я с тобой опосля разберусь… Давай за мной.

Силин быстро подошел к рейтару и выхватил из его рук факел.

— Давай, живо!

Рейтар потеряно посмотрел на Силина, потом перевёл взгляд на человека за решеткой. Николай тоже бросил взгляд на узника. Заключённый стоял напротив него, и пристально глядел на пришельца. Он вцепился в решетчатые прутья так сильно, что побелели костяшки на пальцах.

— Ты чо, дядя, так смотришь? А?

Арестант поспешно разжал пальцы и отпрянул от решетки внутрь камеры.

— Пойдемте, Николай Порфирич.

— Подожди-ка.

Силин приблизил факел к металлическим прутьям.

— Подойди.

Заключенный послушно приблизился. Лицо его было уже спокойным, а взгляд уверенным.

— Что, дядя, ты так на меня смотрел?

— Да как не смотреть, Николай Порфирич, когда вы с сабелькой- то выскочили…

— Да нет, Тимошка… Не так он смотрел. Другому подивился старый, — Силин подошёл к камере поближе. — Как звать тебя?

— Москаем люди кличут.

— Нехристь значит.

— По-вашему так.

— Ну и что, Москай, там? — Силин повел факелом в сторону тьмы за спиной. — Знаешь, поди?

— Я? — Москай усмехнулся, — не знаю. Откуда мне знать. Я же вон где сижу. А ваши туда не ходють.

— А что тогда смотрел так?

— А как смотреть мне на тебя, — Москай сделал паузу, потом, глядя прямо в глаза Силину, продолжил, — если печать смерти на тебе.

Пока эрзянин молчал, Силин хотел задать ему следующий вопрос, но тут его слова застряли в горле.

— Какая печать? Ты что несешь?

Москай улыбнулся так, что кончики его глаз прорезали лучики морщин:

— На тебе печать… ты в мире мертвых был… и не раз.

Силин хотел что-то спросить, но слова отказывались складываться в связные мысли и предложения. Москай отошёл от решетки и сел на пол камеры. Свет факела подсвечивал только часть его лица, и в тот момент оно было похоже больше на маску окрутника, чем на лицо человека.

— Отворяй!

Силин отдал приказ десятнику, не поворачивая к нему головы.

— Николай Порфирич, дядька-то старый у меня, бормочет что в голову придет… Да и ключей-то нет, они наверху, должно быть.

— Ну так дуй наверх…

Булаев укоризненно глянул на дядю, потом нехотя пошёл по коридору. Остановился, повернулся к Силину, хотел что-то сказать.

— Ключи.

Голос Силина звучал жестко и требовательно. Булаев уже подходил к лестнице, когда где-то наверху бухнул пушечный выстрел. Потом ещё один. Не оборачиваясь на узника, Силин бросился следом за рейтаром.

— Скоро увидимся.

Насмешливые слова прозвучали так, чтобы Силин это непременно услышал, но он даже не обернулся.

#

Пробежав по едва освещенному коридору поруба, Силин выскочил наружу вслед за Булаевым. Стрельца на карауле не оказалось. На крепостной площади было темно. То тут, то там метались в темноте огни факелов. Потом откуда-то сверху по ушам ударил грохот большого колокола. Бом-бом-бом!

— Ты беги к рейтарам. Ждите моего наказа!

Булаев кивал головой и, не отрываясь, смотрел на Силина.

— Понял?

Булаев снова кивнул, но оставался стоять на месте.

— Тимоха! Ты оглох что ля?

Силин заорал ему в ухо, перекрикивая колокольный звон. Рейтар улыбнулся, снова кивнул, развернулся и опрометью бросился бежать в сторону избы, где столовались его товарищи. Силин проводил его взглядом и заспешил в терем к воеводе.

Прямо на крыльце сидел одинокий стрелец. Его бердыш лежал на ступеньках, а в руках у него был большой кусок рыбной кулебяки. Видимо, остатки с воеводского стола.

— Эй, Аника-воин, Василь Максимыч у себя?

Стрелец удивленно покрутил головой, потом сообразил, что Силин обращается к нему. Тут же насупился, отложил остатки пирога на ступеньку, встал, неторопливо отряхнул крошки, взял в руки бердыш.

— Не велено отвечать незнамо кому.

В этот момент дверь сверху крыльца открылась, и оттуда появилась дворовая девка. Она быстро спустилась по ступеням. Чтобы пройти, легко сдвинула стража с дороги, приложившись к нему дородными телом. Стрелец стушевался, на мгновение потеряв весь свой грозный вид.

— И правда, Аника-воин.

Девка хохотнула и широко улыбнулась Силину.

— А Василь Максимыча нету тута. На стену побег. Говорют, Федька Атаман уж под стенами. И эта, — девка понизила голос, — ведьма егоная. Жуть как страшная.

— Да что ты мелишь! — стрелец на крыльце уже пришёл в себя. — Язык как помело! Тьфу.

— А ты не тьфукай мне, понял… Я сама, мож, ее видала!

Они начали перебранку, но Силин ничего этого не слышал. Под пушечный грохот и надрывный колокольный звон он со всех ног бежал в сторону крепостных стен.

Глава 8: Вельмат

Вельмату не спалось. Ему часто не спалось в полнолуние. Парень обогнул сарай, где спал на душистом пахучем сене, и вышел к огородам. Огромная луна висела высоко в небе, освещая своим холодным светом деревню. Сверкающие серебряные лучи пробивались сквозь редкие облака, создавая причудливые тени на земле. Крыши деревенских домов, крытые соломой и дранкой, казались будто окутанными волшебной дымкой. Вельмат перелез через низкий забор из высохших до хрупкости черных от времени слег. Мокша, протекающая внизу под холмом, на котором стояли Малые Пурдоши, блестела как жидкое серебро. Лёгкий ветерок рябил её поверхность, создавая причудливую игру света и тени. Берега реки, поросшие ивами и камышами, казались таинственными и загадочными под мягким лунным светом. В детстве он боялся, что Ведь-Ава, хозяйка воды, утопит его или, что еще хуже, нашлет на него какую-нибудь страшную болезнь. Поэтому он долго не мог научиться плавать. Боялся не то, чтобы заходить в воду, а старался без лишней надобности не задерживаться на озерных и речных берегах.

Вельмат вздохнул. Вроде совсем недавно, а как же давно это было. Отец, узнал от Веденеи, своей старшей дочери, вельматовой сестры, о боязни сына. Сама она увидела что-то в воде или Ведь-Ава ей это нашептала, но отец её послушал. Завез маленького Вельмата на лодке саженей на десять от берега и вытолкнул за борт. Глубины там большой не было, но для десятилетнего мальчика достаточно, чтобы утонуть. Вельмат пытался хвататься на борт лодки, но отец безжалостно разжал его пальцы. Мальчик стал тут же тонуть. Пытался барахтаться, но этого хватило только на то, чтобы пару раз поднять голову над водой. Потом он опустился под воду. Неглубоко. Как в дымке, он видел отца, стоящего в лодке и смотревшего на него. Как будто он мог что-то разглядеть сквозь толщу воды. Воздух в груди начал рвать легкие. Вельмат уже хотел его выпустить, как почувствовал холодное прикосновение. Как будто кто-то коснулся его ледяными, озябшими на морозе пальцами. Руки обняли его. Вельмат замер. Сердце внутри него сжалось в маленький пугливый комочек. Ведь-Ава. Это она схватила его и сейчас утащит на глубину. Он закричал от нахлынувшего на него ужаса. Под водой крик его никто не услышал, только воздух потоком пузырей пошел вверх. А потом холодные руки толкнули его к берегу. Оказывается, мелководье было совсем рядом. Пара гребков, и под ногами оказалось мягкое илистое дно.

Вельмат выплыл, но прикосновение холодных рук владычицы вод не прошло даром. Он простыл и заболел. Старый колдун-ведун, проходящий через их село, сказал матери, что надо делать. Вместе с дочерями и соседками она пошла на озеро. Они зашли по грудь в Инерку и набрали полные рты воды. Потом пошли на кладбище. Молча, не оборачиваясь, стараясь не проронить ни капли. С первого раза не получилось. Вежана, самая младшая, не удержала воды. И тогда они вернулись к озеру и снова начали обряд. И так пять раз. Только на шестой женщины дошли до кладбища. Отец уже принес Вельмата туда. Вечерело, когда появилась процессия женщин. Уставшие, в мокрой, прилипшей к телу одежде, с растрепанными влажными волосами. Одна за другой они подходили к самой старой, почти незаметной среди травы, могиле и выплевывали на неё воду. Последняя была его мать. Она присела у могилы, положила руки на мокрую землю, произнесла тихо, чуть слышно:

— Родители праведные, мы вам пить принесли, вы спасите Вельмата, молитесь за него, оставьте его мне.

Вельмат еще раз посмотрел на тонкую, изгибающуюся серебренную нить Мокшы внизу. Ведь-Ава пощадила его, но воды он всё равно опасался. Зато после этого случая его имя обрело настоящий смысл. Вельмат — воскресший. А вот Веденея — Видящая в воде, своего имени не оправдала. Хотя, кто знает, что замышляют боги.

Небо уже посветлело. Лунный свет начал терять яркость. Скоро рассвет. Вельмат, не торопясь, пошел обратно в сарай. Не успел пройти огород, как из-за угла сарая выбежала Веденея, в доме которой он и остановился в Пурдошах. В одной рубахе, покрытая наскоро пуховым платком, она спешила к нему, тяжело перебирая больными ногами. Не дойдя пары шагов, остановилась, тяжело дыша.

— Вель, там… — голос сорвался, и она замолчала, — там казаки от Разина пришли. Сейчас с нашими мужиками на монастырь пойдут!

#

Настя открыла глаза. Что-то её разбудило. Или кто-то. Как-будто толкнул в бок. Вставай, вставай! Быстрее! Беда будет. Не проспи, вставай! В келье было темно. Только слабый огонек лампадки теплился у законченной иконки. Ещё не до конца понимая, сон это или явь, девушка прислушалась. Точно. Не приснилось. На колокольне мужского монастыря били в набат. В большой колокол. Мерно и тяжело. Бам-бам-бам! Иногда звонарь сбивался, ровный ритм нарушался, следовала пауза. Но потом снова: бам-бам-бам. Настя села на лавку, на которой спала. Протерла глаза и встала, быстро, торопливо стала одеваться. Как обычно, запуталась в не по размеру длинной рясе. Но на этот раз не выдержала. Что есть силы рванула за низ. Ветхая ткань с треском лопнула. По надрыву пошло уже легче. Оторвав довольно широкую полосу материи, Настя облегченно выдохнула. А теперь вперед.

Настя выскочила в узкий коридор между кельями и побежала к выходу. Монашек в монастыре было мало, так что большая часть келий и так были пустые. Только в одной из них кто-то молился. Настя заскочила внутрь. С ходу потянула молящуюся за рукав, но та обернулась, отдернула руку.

— Бог со мной!

Монашка вернулась к молитве, а Настя побежала дальше. Она выскочила на двор. Если бы не надрывный рокот набата, можно было подумать, что ничего не происходит. Обводы огромной луны на небе поблекли, и багряная полоска поднялась выше леса, раскинувшегося за Мокшей. Из неё начал показываться краешек восходящего солнца. Настя подняла голову. Позолоченный крест Богородицкой церкви блестел на солнце, отливая кроваво-красным. У мужского монастыря нестройно грянуло несколько выстрелов. Звонарь снова сбился с ритма. После паузы ударил раз, другой. Колокол умолк. Стало оглушительно тихо.

Настя заспешила в сторону въездных врат. Одна из створок была приоткрыта. Здоровенный засов беззвучно покачивался в хорошо смазанной петле. Настя поначалу по привычке подобрала рясу, пока не вспомнила, что только что оборвала её подол. Шла быстро, оглядываясь по сторонам. Вокруг не было ни единой живой души. Разбежались, что ли, все? Но тут из собора послышался приглушенный голос. Настоятельница, матушка Ирина, читала молитву.

— Демонов сокрушитель, запрети всем врагам, борющимся со мною, и сотвори их яко овцы, и смири их злобные сердца, и сокруши их яко прах перед лицом ветра.

Голос несся откуда-то сверху, видимо, из одного из слуховых окон. Монашка читала не благолепно, торопясь, как будто хотела успеть закончить молитву.

— О, Господень Великий Архангеле Михаиле! Шестикрылый первый Князь и Воевода Небесных сил — Херувимов и Серафимов, буди нам помощник во всех бедах, скорбях, в печалях, в пустыни и на морях тихое пристанище.

Подчиняясь ритму молитвы, Настя ускорилась и перешла с быстрого шага на бег. По мере того, как она приближалась к воротам, глас молитвы становился все тише. Но Настя и так знала слова.

— Ускори нам на помощь и побори всех, противящихся нам, силою Честнаго и Животворящего Креста Господня, молитвами Пресвятой Богородицы, молитвами святых Апостолов, Святителя Чудотворца Николая, Андрея, Христа ради…

Настя была уже у самых ворот. Потянула на себя створку и замерла. Над мужским монастырем, клубились густые черные облака дыма, вздымающиеся высоко в небо. Пожар уже полыхал с неукротимой силой, пожирая деревянные постройки монастыря, разбросанные внутри монастырских стен. Лучи восходящего солнца и пламя бросали кроваво-красные отблески на недавно выбеленные стены Никольской церкви. Порыв ветра принес жар, резкий запах гари и паленого дерева. Вдалеке можно было услышать глухие крики и шум суеты, доносящиеся из монастыря, где монахи и служки отчаянно пытались бороться с неукротимой стихией. Но все было напрасно. Одна из крыш не рухнула, выбросив в небо море искр. Они вырвались из черного дыма и устремились вверх, сливаясь окрашенным в красное небом.

Настя стояла как завороженная, не в силах отвести глаз. Она пришла в себя только когда увидела, как из-за поворота, в саженях ста от неё, появилась неспешно идущая толпа вооруженных людей. Судя по одежде, это были, в основном, крестьяне окрестных деревень, с дубинами, косами и топорами в руках. Впереди шел здоровенный мужик в драном стрелецком кафтане. Мокрые от пота и жара волосы прилипли ко лбу. Но они не могли скрыть трех выжженных на нём букв. ВОР. Здоровяк шёл легкой пружинящей походкой, щеря в улыбке беззубый рот.

— О, Господень Великий архангеле Михаиле! Помоги нам грешным и избави нас от труса, потопа, огня, меча и напрасной смерти, от великого зла…

От этой улыбки у Насти внутри всё похолодело. От неё ей стало страшно, даже больше, чем от окровавленной сабли в руках разбойника. Она начала закрывать ворота. Толкнула перед собой, что было сил, тяжелое, окованное железом полотно. Створка медленно, вершок за вершком двигалась назад. Заметив это, вожак разбойников перешёл на бег, остальные последовали его примеру. Из-за поворота выскочило несколько конных татар. Они легко обогнали пеших и были уже совсем рядом, когда створки ворот захлопнулись с глухим ударом. Настя схватила засов, подняла его, уже почти заложила в петлю.

— От врага льстивого, от бури поносимой, от лукавого избави нас навсегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь!

Тяжелый удар снаружи вырвал язык засова из её рук. Створка, которую она с таким трудом только что закрыла, распахнулась. Один из всадников ворвался внутрь ограды.

#

От неожиданности Настя не удержалась на ногах и упала. Всадник быстро соскочил с коня и бросился к ней. Настя не успевала подняться. Она судорожно шарила в траве в поисках хоть чего-то, что можно было использовать как оружие.

— Насця, Насця!

Она не сразу сообразила, что к ней склонился Вельмат. Он протянул ей руку, рывком поднял её с земли.

— Давай, за мной!

Вельмат легко вскочил в седло. Настя села за ним, крепко ухватившись за мужчину руками. Конь рванулся вперед. Эрзянин развернул его почти на месте. В этот момент один их татар на низенькой мохнатой лошади въехал в открытые монастырские ворота.

— Ца-рё-ё-ёв!

Вельмат выкрикнул привычный боевой ясак и бросил коня вперед, прямо на татарина. Тот, не ожидая увидеть такого маневра, чуть придержал свою лошадь. Мощный боевой конь Вельмата ударил её всем корпусом. Лошадь татарина не удержалась на ногах и завалилась набок вместе со всадником. Дорога была свободна. Вельмат вместе с Настей выскочили из монастыря. Пешие во главе с веселым здоровяком были ещё далеко. Трое конных, увидев всадника, выезжающего из ворот, не сразу сообразили, свой это или чужой. И только когда Вельмат поскакал от них вдоль монастырский ограды, они приметили за его спиной Настю в монашеской рясе. Но всё произошло так быстро, что они не успели даже вытащить луки из сагайдаков. Только один из всадников хотел броситься в погоню за убегающими. Он уже развернул коня, потом крутанул головой, увидел толпу, спешащую к распахнутым монастырским воротам, и передумал. Плюнул в сторону беглецов, подобрал уздечку и слился в бегущим в монастырь людским потоком. Дожидаясь гуся, важно не упустить утку! Зачем гнаться за неизвестным, когда добыча и так идет в твои руки!

#

Проскочив конных татар, Вельмат свернул с торной дороги и, направил коня по чуть заметной в пожухлой траве тропинке. Двигались вдоль берега Мокши, обходя деревни краем огородов. Вельмат с тоской поглядывал на поросший лесом противоположный берег реки. Спрятаться там не составило бы труда. Но брода поблизости не было, а Мокша в окрестности Пурдошек была широка и глубока. К тому же, осень не лучшее время для переправ вплавь. Ну что ж. Вельмат вздохнул. Чуть повернув голову бросил Насте:

— Пойдем к Пургасовому городищу.

Голос воина прозвучал глухо и напряженно. Больше он не произнес ни слова. Настя крепче прижалась к нему руками. Сердце забилось в непонятной, неосознанной тревоге. Пургасово городище… Название было знакомо и незнакомо одновременно.

— Пургас…

Вельмат обернулся. Настя и не заметила, как вслух произнесла имя человека, давшего название городищу. Она словно попробовала на язык непривычное звучание. Эрзянин хотел что-то сказать, но не успел. Настя заметила, как откуда-то сбоку, из-за вершины небольшого холма, появилась небольшая группа всадников. Человек пять-шесть. Вельмат тоже их увидел. Он пришпорил коня, надеясь укрыться в лесу, который уже маячил неподалеку. Всадники пока не видели беглецов. Темными тенями они замерли среди пожухлой примятой травы. Один стоял чуть впереди, четверо на небольшом отдалении. Настя пригляделась. Четверка, судя по вооружению и одежде, была из воровских казаков. А вот их предводитель больше походил на богатого татарского мурзу. Настя вздрогнула. Вожак разбойников словно почувствовал её взгляд. Он медленно повернул голову в сторону девушки. В какой-то момент их взгляды должны были встретиться. И тут Насте прямо в глаза брызнул ослепительный солнечный блик. Нестерпимо яркий. Девушка вскрикнула и зажмурила глаза. Пятерка всадников сорвалась с места и бросилась в погоню.

#

Погоня быстро настигала. Напрасно Вельмат охаживал бока коня плеткой. Спасительный лес приближался слишком медленно. Глухо грянула пара выстрелов. Самый ближний казак поднял руку с пистолем. Из ствола вырвалось облако дыма, которое рассек тонкий язык пламени. Только потом до ушей долетел звук выстрела. Пуля беззвучно пролетела где-то вдалеке. Мимо. Зато стрела прошелестела совсем рядом. По-змеиному вкрадчиво и тихо. Одна. Потом другая. Неожиданно конь под Вельматом и Настей коротко заржал и дернулся. В задней ляжке торчало оперенное древко. Два почти черных с серыми прожилками пера дергались в такт движению лошади. По мокрой от пота коже коня побежала тонкая струйка крови.

Вельмат выругался, несколько раз быстро оглянулся на преследователей. Потом вытащил из кабуры пистоль. Вытянул руку, пару раз пробовал выстрелить, но сидевшая за его спиной Настя мешала как следует прицелиться.

— На…

Сказав это, Вельмат передал ей свой пистоль. Он знал, что Настя умеет стрелять. Сам учил её. Силин не одобрял подобных занятий, но делал вид, что не замечает их упражений. Настя одной рукой, продолжая держаться за мужчину, другой рукой приняла оружие. Ствол тут же нырнул вниз, и тяжеленный пистоль чуть не вырвался из рук. Девушка с трудом совладала с ним, крепко прижала холодный металл к груди. От волнения сердце колотилось, как пойманная в силки птица. Одно дело стрелять по горшкам, а другое дело по живому человеку. Один из преследователей, оторвавшийся дальше всех вперед, стремительно приближался. Настя попробовала успокоиться, но у неё ничего не получалось. Она попыталась просто хотя бы вытянуть руку, но даже этого не смогла. Совсем некстати слезы брызнули из её глаз. Она хотела их вытереть, не особо понимая, что делает, отпустила руку, которой держалась за торс Вельмата, и чуть не слетела с коня. На удивление, страх, огненной волной пробежавший по её жилам, вернул спокойствие. Настя сделала вдох, обернулась, вытянула руку с взведенным пистолем. Преследователь был уже рядом. Его конь надсадно храпел, пена летела во все стороны. Всадник безжалостно хлестал его плетью то по одному боку, то по-другому. Казак был так близко, что Настя видела его глаза. Карие, в черноту, зрачки и желтые с кровавыми прожилками белки. Внутри у девушки всё похолодело от его безжалостного взгляда. Так смотрит охотник, который уже догнал обреченную дичь. Он отвел в сторону руку с саблей, готовясь к решающему удару. Увидев наведенный на него пистоль в руках девчонки, казак скривил губы в усмешке. В глазах вспыхнула презрительная издевка.Блеснула и тут же погасла, когда Настя спустила курок.

Казак даже не успел удивиться. Пуля вошла ему прямо в лоб, между хищных глаз. Его лицо вмиг почернело от частичек пороха, вырвавшихся при выстреле. Кровь брызнула из раны, попав стрелку на лицо и руку. Настя вскрикнула. Отдача была такой сильной, что она не смогла удержать пистоль в руках. Он упал в желтую спутанную траву, куда через мгновение рухнул со своей лошади мертвый казак.

Кровь убитого обожгла кожу. Она прижигала её, как расплавленный свинец. Проникала внутрь, смешивалась с настиной. Огненный поток несся по венам. Насте захотелось побыстрее убрать кровь, смыть холодной чистой водой, но она не смогла вытереть лицо. И тут прямо за собой она снова увидела глаза казака. Размытая призрачная фигура ещё продолжала погоню на невидимом человеческому глазу коне. Только выражение его глаз было уже совсем другое. Удивленное и испуганное. Зрачки, кровавые прожилки на белках, потускнели, стали серыми и бледными. Его взгляд зацепился за Настю и стал умоляюще-просящим. Как будто она чем-то могла ему помочь.

Казак, его тень или душа, все-таки догнал беглянку. Настя почувствована ледяное прикосновение. Горячая кровь, всё ещё пылавшая на коже и внутри Насти, вмиг остыла. Обжигающий огонь сменился холодом. Словно ледяной вихрь пронесся сквозь ее тело. Мир вокруг замер, кровь в жилах застыла. Дыхание перехватило, и девушка не могла сделать ни вдоха, ни выдоха. Душа убитого, казалось, прошла через Настю. Ее сердце перестало биться. Его как будто зажали в обжигающе-холодной руке и стиснули ледяными сильными пальцами. В глазах помутилось, мир перед глазами посерел и начал размываться. Насте стало страшно. Она не понимала, что с ней происходит и что ей делать. И в этот самый момент она почувствовала, что она не одна. Как тогда в сером мире, после встречи со своим двойником, в которого обратилась старуха-эрзянка. И сейчас этот кто-то был по-прежнему в ней. В ее голове, в ее мыслях и даже в сердце. Тот, кто все эти долгие месяцы ждал своего часа, только изредка напоминая о себе всплывавшими из ниоткуда незнакомыми образами или знанием неизвестных Насте слов. Но главное — предчувствием. Как сегодня в монастыре. Или когда она прощалась с отцом у монастырских ворот. И теперь этот час пришёл. Некто затаился в разуме Насти, предлагая ей помощь. Но делал это не просто так. А потому, что и сам нуждался в ней. В живой. Но не так, как Беляна. Совсем по-другому.

Голова кружилась ещё сильнее. Ледяная рука не оставляла хватки на сердце. Душа убитого казака явно не хотела одна покидать этот бренный мир. Но это было не её желание. Настя со всей очевидностью поняла, что кто-то управлял ею, заставляя вырвать из Насти собственную душу. Глаза казака окончательно стали серыми, зрачок становился всё больше и больше, заполняя белки, засасывая сознание девушки в пепельно-пыльную бездну. Она ещё раз попыталась сделать вдох. Но тело уже не слушалось её. Пальцы заскользили по грубой ткани кафтана Вельмата. Душа начала покидать тело.

Настя балансировала на тонкой грани жизни и смерти. Воля её ослабла и тут тот, кто был внутри ней, не стал уже больше ждать. Он ворвался в Настин разум, как вихрь, неся в бешенном водовороте все то, что так испугало её пару месяцев назад. Но на этот раз у Насти уже не было сил сопротивляться. Мысли, знания и чувства переплелись с чужими. Она ещё не до конца смогла осознать это, но уже знала, что делать.

— Вере-Инешкипаз, свет кормилец! Кланяюсь тебе, обращаюсь к тебе, кланяюсь тебе с чистым сердцем, обращаюсь к тебе с добрым сердцем…

Губы Насти шептали слова молитвы на эрзянском языке. Она по-прежнему не могла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Просто шевелила губами. Поначалу она вообще не понимала, что сама же и говорит. Но по мере того, как она произносила молитву, это раздвоение начало пропадать. И тут Настя, сама не осознавая, добавила в знакомую с детства молитву, слова на чужом языке.

— Отче наш! Тонть леметь валдомозо, Тонть Инязорокс чить сазо, Да будет воля Твоя яко на небеси и на земли…

На какое-то мгновение холод сковал её сильнее. Но затем постепенно начал отступать, сменяясь теплом, которое медленно разливалось по телу, растапливая застывший там лед. Холодная хватка на сердце ослабла. Глаза, затягивающие душу Насти в серое небытие, стали размытыми и нечеткими. Тук. Сердце ударило один раз, потом другой. Тук-тук… Кровь пошла по жилам. Вначале медленно, потом быстрее и быстрее. Первый вдох болью чуть не разорвал грудь. Сердце забилось сильнее, продолжая разгонять кровь. Внутри стало спокойно. Сердце билось ровно, и его пульсирующее тепло наполняло её силой и уверенностью. Пугающие глаза исчезли, и Насте показалось, что она прочитала в них удивление и растерянность.

— Светой Паз, светой виев, светой акулыця минек ванымизь. Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас….

Настя охватила Вельмата обеими руками. Так крепко, что крепкий молодой воин вздрогнул от силы её объятия.

#

Борьба, которая казалась Насте вечностью, наяву заняла не больше пары минут. Придя в себя, она оглянулась назад. Сзади маячил только один всадник. Конь убитого Настей казака, потеряв седока, резко свернул в сторону и во всего хода налетел на другого преследователя. Тот не успел увернуться, и, почуявшая свободу лошадь, просто снесла его со своего пути. Последний преследователь сбавил ход. Потом остановился. Видимо решил, что в одиночку гнаться за вооружеными беглецами было слишком опастно. Постоял немного и направил коня в сторону упавшего товарища.

Настя облегченно вдохнула. Но в этот самый момент конь под ней и Вельматом начал сдавать. Ход его резко замедлился, по телу пробежала волна дрожи. Всадник натянул поводья.

— Насця, слезай… быстрее!

Нужды повторять два раза не было. Настя мигом спрыгнула с взмыленного крупа раненой лошади. Вельмат следом за ней. Но он не успел. Конь стал заваливаться на землю, и вместо собранного прыжка, получилось тяжелое падение. Воин быстро вскочил на ноги, но тут же оступился и вскрикнул от боли. Нога! Настя бросилась было к нему, но воин резко дернул её за рукав и потащил за собой в сторону леса. На бегу девушка обернулась назад. Всадник, хотя и не мог не видеть того, что они спешились, не бросился их догонять. Он привстал на стремена, всматриваясь в сторону леса. Куда-то вперед, над головами беглецов. Настя на бегу проследила за направлением его взгляда. Вначале она ничего не заметила. Продолжала бежать рядом с Вельматом, крутя головой то вперед, то назад. Конный по-прежнему стоял неподвижно. Он даже приложил ладонь к глазам, чтобы солнце не мешало ему что-то разглядеть. Там, впереди, у самой кромки леса. Настя поняла, что уже сильно обогнала Вельмата и остановилась перевести дыхание, и подождать раненого воина. Чуть отдышавшись, она снова посмотрела в сторону уже совсем близкого леса. По его краю густо росли кусты и небольшие молодые, но уже потерявшие листву деревца. За ними плотной стеной стояли осины, перемешанные с березами. А за ними высились верхушки сосен и елей. В четверти версты в зелено-желто-бурой изгороди темнел почти чёрный прогалок то ли лесной дороги, то ли заброшенной просеки. И как раз там Насте почудилось какое-то движение. Она оглянулась. Казак смотрел именно туда. Настя, напрягая зрение, начала всматриваться в глубину темной полосы, рассекавшей лес. Рядом тяжело дыша, остановился Вельмат. Увидел напряженную, натянутую, как тетива лука, Настю.

— Что… Что там?

Его голос срывался. Настя молчала, продолжая всматриваться вперед. Где-то сзади заржал конь. Ни Настя, ни Вельмат даже не оглянулись. Из темноты на опушку выехал всадник. Настя сразу узнала в нем предводителя казаков. Богатая упряжь, добротная кольчуга, большое зерцало на груди, низкий шлем-мисюрка на голове. Богатый бек, примкнувший к разинцам, чтобы поживиться легкой добычей. Только одно было странно. Глухая стальная личина, закрывающая лицо. Это она блеснула в солнечных лучах перед началом погони. Только теперь солнце светило всаднику в спину. И из-за этого его силуэт терялся на фоне тонувшей в тени деревьев дороги.

Всадник был так близко, что, когда он двинулся в их сторону, Настя услышала, как звенят конская сбруя и кольчужные кольца. Он ехал неторопливо, даже придерживая нетерпеливо перебиравшего ногами коня.Вельмат уже отдышался. Он сделал несколько шагов вперед, отделяя своим телом Настю от противника. Неторопливо вынул саблю из ножен и воткнул её перед собой в землю. Потом молча проверил свой единственный пистоль и взвел курок.

— Насця, слушай внимательно. Я его задержу, — тут Вельмат сделал паузу и глянул на подъезжающего врага, — постараюсь задержать. Как я стрельну, ты беги в лес. Та дорога на Пургасов городище ведет. Но туда не ходи… — эрзянин снова сделал паузу, — на дороге развилка будет. Пойдешь вправо. Там большая поляна. Священная. Моляна по-нашему. Спрячешься там. Завтра на моляны придут люди. К ним и выйдешь. Там дОлжна быть сестра моя… Вежана, скажешь ей…

Вельмат прервался. Всадник остановился в саженях десяти от него. Конь нетерпеливо перебрал копытами, которые мяли пожухшую, почти лежащую на земле траву. Он повел шеей, и уздечка зазвенела веселым звонким переливом. Вот только ни Вельмату, ни Насте было не до смеха.

— Скажешь ей, что ты моя, — Вельмат осекся не в силах подобрать слово, -…Скажешь, что знаешь меня…. Она. Она там быть дОлжна.

Вельмат говорил быстрой скороговоркой, глотая слова. Неожиданно он быстро поднял пистоль.

— Беги-и-и!!!

Его крик совпал с грохотом выстрела! Тут же яростно и злобно заржал конь. Настя, глотая пороховые газы, изо всех сил, рванула прямо к спасительному лесу!

Глава 9: В лесу

Настя бежала, что есть сил. Ноги путались в траве. Один раз она упала, но быстро вскочила и понеслась дальше. Кусты хлестали по лицу. За спиной надрывно и дико заржал конь. Потом металл яростно ударил о металл. Всего пару раз. Она услышала вскрик Вельмата. Ещё несколько звонких ударов, и тут же воцарилась тишина. Настя пробежала несколько шагов и оглянулась. Сзади никого не было. Ни эрзянина, ни его противника. Черным пятном на грязно-желтой траве темнело тело мертвой лошади. Коротким рывком Настя преодолела десяток саженей, отделявших её от кустов, и снова остановилась. С поля по-прежнему не доносилось ни звука.

Вельмат. Что с ним? Настя могла вдоль кустов пробраться к дороге, которая была совсем рядом. Но вместо этого она стояла, всматриваясь в заросшую спутанной пожухлой травой равнину. Было оглушительно тихо. Только ветерок покачивал высохшие головки пары непокорных репьев, которые отказывались падать на землю. Осень уже согнула их крепкие стебли, но репейники в отчаянной и безнадежной борьбе всё ещё грозили ей колючими, как булава, шарами. Вельмат! Настя больше не раздумывала. Она ещё раз внимательно вгляделась в пространство перед ней и вышла из-за кустов в поле.

Она пошла медленно, почти бесшумно. Аккуратно переставляя ноги, выверяя каждый шаг. Кралась, как в детстве, когда хотела неожиданно прыгнуть на спину ничего не подозревавшему отцу. Как давно это было! Она уже и забывала об этом. А тут совсем некстати вспомнила. Стоп. Стон. Она замерла и прислушалась. Тихо. Ветер снова качнул головки репейника. Они бесшумно ударились друг о друга, скрестили копья иголок и снова разошлись в стороны, слегка покачиваясь на своих стеблях. Не успела Настя сделать ещё пару шагов, как стон повторился.

— Вельмат!

Потеряв осторожность, Настя выкрикнула имя своего спутника. Тихо. Она бросилась вперед, как ей казалось, по собственным следам. Но ей так только показалось. Там, где она рассчитывала увидеть Вельмата, никого не было. Настя оглянулась. Всё верно. Место, откуда она вышла из леса, было совсем рядом. Прогалок дороги, приметная сосна с правой стороны от неё… Настя приняла в сторону. Трава была явно выше. Густая и нехоженая. Не туда. Несколько десятков шагов в сторону. Опять не то место.

— Вельма-а-ат!!!

Девушка потеряла всякую осторожность. Хотела вернуться к лесу, чтобы начать свой путь снова. Поначалу это ей показалось глупым и наивным. Но потом она поняла, что так будет правильнее всего. Она закрутила головой. Однообразные волны травы, тянущиеся, куда мог дотянуться её взгляд. Солнце скрылось за облаками и небо окрашивалось в мягкие розово-оранжевые тона. Сердце забилось всё быстрее. Кругом было тихо. Только шорох сухой травы и далекий крик какой-то птицы. Она бросилась в одну сторону, потом в другую. Всё напрасно. Вокруг была только трава. Сухая, равнодушная и… мертвая.

— Вельмат…

Настя уже не кричала. Она прошептала имя эрзянина чуть слышно. Почти про себя. От отчаяния ей хотелось заплакать. Всё было так глупо, так нелепо. Она блуждала даже не в трех соснах. Заблудилась в чистом поле! Ветер усилился, и первые капли дождя упали на её лицо. Она остановилась, тяжело дыша, и почувствовала, как холод начал проникать под рясу. Вместе с ним прокрался страх. Не за себя. За Вельмата. Мысли путались, а страх охватывал девушку всё сильнее. Она вновь закричала, но её голос растворился в шорохе травы и шуме ветра.

— Ве-е-ельма-а-ат!!!

Настя села прямо на землю, обхватив колени руками. Ей было холодно и одиноко. Она была одна в этом бескрайнем поле. Заброшенная и позабытая всеми. Одна?.. Вдруг она услышала шорох — это была не трава и не ветер. Маленькая полевка прошмыгнула около её ноги и юркнула в свою норку. Девушка невольно улыбнулась. Хоть у кого сейчас есть дом. Она никогда не боялась мышей. Даже спасала их от Мурки, кошки, которую прикармливала повариха в Ёгне. Дом… их старый дом. Нет… вот об этом она точно не хочет вспоминать!

Дождь то усиливался, то слабел. Вода стекала по мокрым волосам и капала на колени. Настя крепче обхватила себя, пытаясь согреться. Нужно встать и идти. Где-то тут рядом лежит раненый Вельмат. Воин, заслонивший её от врага. Несгибаемый… Настя чуть прикрыла глаза. Репей. Ощетинившийся ржавыми поломанными копьями-иголками, гнувший стебель на ветру, но так и не склонивший голову. Надежда тут же вспыхнула в сердце. Настя выпрямилась и быстро огляделась. Кустов репейника осталось стоять не так мало, но зато она точно знала, что недалеко от одного из них ждет помощи Вельмат! Она тут же двинулась вперед, чувствуя, как страх отступает, уступая место уверенной решимости. Шаг за шагом она пробиралась сквозь высокие травы, не зная, куда приведет этот путь.

#

Первое, что бросилось Насте в глаза, это труп лошади татарина. Большие карие глаза смотрели прямо на неё. Они были влажные, видимо, от дождя, капли которого были похожи на слезы. Если бы не муха, которая потирала лапки на роговице, можно было решить, что лошадь плачет. Вельмат лежал в паре саженей от околевшей кобылы на боку, поджав под себя ноги. Обнажённая сабля валялась рядом, около разряженного пистоля. Пахло порохом и свежей кровью. Вначале Настя подумала, что молодой воин уже мертв. Резко перевернула его на спину. Он тут же застонал и отрыл глаза.

— Насця…

Вельмат чуть слышно прошептал её имя. Улыбнулся и снова прикрыл веки. Тут же снова открыл глаза.

— Ты зачем пришла! Я же наказал тебе бежать!

Он приподнял голову и попытался оглядеться, словно кого-то разыскивая глазами. Увидел труп лошади. Хотел что-то показать Насте. Даже попробовал поднять руку, но не смог. С тихим стоном откинулся назад и опустил веки. Настя быстро осмотрела раненого. Рука! Чуть пониже плеча всё было в крови. Она быстро надорвала разрезанный от удара рукав кафтана. Спустила его и обнажила рану. Края чуть разошлись вдоль ровного, как по ниточке, разреза. Кровило обильно, но не потоком. Хорошо. Девушка знала, что делать. В Курмыше она как-то помогала местной лекарке обрабатывать рану столяру, который со всей дури махнул топором себе по ноге.

— Ничего, ничего… потерпи…

Вельмат лежал с закрытыми глазами и вряд ли слышал шёпот Насти. Да и говорила она это скорее себе, чем ему. Взяла в руки отрезанный рукав и сильно перетянула руку повыше раны. Так лучше. Должно остановить кровь. Ещё раз потянула за концы повязки и села рядом с раненым прямо на сырую траву. Нужно было как-то закрыть рану, но под рукой ничего не было. Та рана у столяра была небольшой по сравнению с ранением Вельмата. Тут просто наложить повязку не получится. Как только уберут перетяжку, кровь пойдет снова. А оставлять жгут надолго тоже нельзя.

— Здесь, возьми…

Она и не заметила, как Вельмат пришёл в себя. Он похлопал себя по животу, где на широком кожаном ремне был приторочен небольшой расшитый кошель. Настя удивилась, но, путаясь в ремешках, отвязала его от пояса. Потом развязала тугой шнурок, стягивающий верхнюю часть. В мешочке вместе денег лежала чистая тряпица, сухой мох, какая-то мазь, несколько кривых иголок с продетыми в ушко льняными нитками и небольшая деревяшка с обгрызенными краями.

— Ты, Вельмат, словно мысли читаешь.

Эрзянин едва улыбнулся сухими губами.

— Давай, Насця, у тебя получится. Давай.

Вельмат немного приподнял голову, здоровой рукой сунул себе в рот деревяшку и откинулся назад. Небольшое, казалось, усилие вычерпало его последние силы. Настя нерешительно взяла одну иголку. Покрутила её в руке, потом отложила. Хотела поднять другую, но всё же вернулась к первой. Осторожно положила руку раненого себе на колени и воткнула иголку у края раны. Металл вошёл в плоть слишком глубоко. Вельмат дернулся и глухо застонал. Настя выдернула иглу. Из маленькой ранки появилась большая капля крови. Слезы брызнули у девушки из глаз. Она не сможет, не справится. Настя подняла голову к серому равнодушному небу. Не для молитвы. Чтобы соленые слезы не капали в открытую рану. Для обращения к Богу у нее не было душевных сил. Душа убитого казака выпила их без остатка.

Настя закрыла глаза. Почувствовала, как слеза горячим ручейком пробежала по щеке. Замерла, ощущая, как колотится в груди сердце. Тук-тук-тук… Не просто почувствовала. Неожиданно для неё самой звуки ритмичных ударов подхватили её сознание. Следуя за этим потоком, Настя на мгновение потеряла ощущение реальности. Тут-тук. Удары сердца, влекли её за собой. Она отдалась этому движению, поплыла по его волнам. Происходящее было чем-то похоже на сон, но Настя отчетливо понимала, что всё это происходит с ней наяву.

— Вер лоткафтан, Вер потафтан

Кровотечение остановлю

Кровотечение прекращу

На руке Вельмата

Не открывая глаза, Настя снова взяла в руки иглу.

— Не я остановлю — прекращу,

Не я заставлю рану затянуться.

Кривая иголка вошла в кожу около раны. Вышла наружу, потянув за собой белую нить. Перешла на другую строну раны и снова нырнула под кожу. Открашенная кровью нить последовала за ней, стягивая отрытые края.

— На шестке белая девочка,

На коленях её чаша с кровью,

Красивая рубаха на ней,

Красивый платок на её голове,

Серебристая иголка в руках её…

Настя открыла глаза. Её руки двигались ритмично и уверенно. Тук-тук… Удар сердца, стежок, пауза, удар, снова стежок, пауза… Тук-тук.

— Красный шелк в ушко вдет.

Я эту рану сошью, эту рану сокращу…

Тук-тук… Удар сердца, стежок… Тук-тук. Настя сделала последний стежок. Нитка кривой сороконожкой лежала на ране. Получилось криво-косо, но края раны плотно сошлись. Настя завязала узел и откусила конец нитки.

— Эту кровь прекращу,

На руке Вельмата,

И рана высохнет,

И боль прекратиться.

И коськи, и лоткай.

И сярятьфоцка nчкяй.

Вельмат лежал неподвижно. Лицо побелело, губы были серые с синеватым отливом. Настя, чуть поколебавшись, прильнула ухом к груди раненого. Сердце билось ровно и уверенно. Слава Богу! Хотела уже развязывать повязку, которой остановила кровь. Но тут на груди раненого, что-то твердое попало ей под руку. Она осторожно распахнула рубаху и замерла. Здоровенный медвежий коготь висел на толстом кожаном шнурке. Настя осторожно прикоснулась к нему пальцем. Медленно провела по твердой кости и дошла до загнутого конца. Сама, не зная зачем, хотела попробовать его остроту, но тут же отдернула руку. Вельмат застонал. Потом поднял здоровую руку, пошарил по груди, нащупал коготь и крепко зажал его в кулаке. Словно прятал свой оберег от любопытных глаз. Насте почему-то стало неловко и стыдно. Она даже поучаствовала как кровь приливает к щекам.

Только, когда Вельмат застонал снова, Настя вспомнила, что собиралась ослабить повязку. Но не тут-то было. Узел был тугой, так что развязать его сразу не получилось. Озябшие пальцы не слушались. Настя подула на них, согревая дыханием. Потом снова взялась за работу. Ничего не получилось опять. Она сама удивилась с какой сильной его затянула. Наклонилась вниз и попробовала развязать зубами. На этот раз справилась. Переплетенные обрывки рукава дали слабину. Дальше пошло уже легче. Настя оставила жгут наготове, чтобы тут же его наложить, если откроется кровотечение. Но кровь не появилась. Девушка облегченно выдохнула. Она сама не заметила, как затаила дыхание. Ну и хорошо. Настя поднялась колен и размяла затекшие ноги. С понурого низкого неба снова заморосил дождик.

Только тогда Настя почувствовала, как сильно она озябла. С трудом двигаясь, после долгого сидения, пошла к лошади татарина.В ней теплилась надежда найти что-то теплое в большой переметной суме, которая висела на боку коня. Когда подошла поближе, заметила, что горло лошади перерезано. Видимо, всадник таким образом решил прекратить её мучения. Всадник! Как… он жив? Где он? Куда пропал? Настя стало не по себе. Как она могла о нем забыть! Она настороженно огляделась. Никого. Только ветер слегка колыхал пожухлые головки репейника. Так. Нужно успокоиться. Может, Вельмат его ранил, и враг уполз умирать куда-то. Иначе почему он не добил врага. Значит, не мог. Или чтобы она пришла сама к раненому, как зверек в ловушку. Черт… Она выпрямилась и снова огляделась. Молчаливый лес со шрамом просеки на желто-зеленом лице, а перед ним колеблющиеся волны пожелтевший травы. И ни души. Только она и Вельмат.

Убедившись, что рядом никого нет, Настя подошла к мертвой лошади. Большая кожаная сума была приторочена широкой бечевой к седлу. Натренированные на развязывании повязки Вельмата пальцы сноровисто развязали узел. Освобожденная сумка под собственной тяжестью скатилась по крупу лошади. С глухим стуком она упала на землю и сделала пару оборотов. Видимо, кожаный ремень на горловине был затянут слабо. Она открылась и из неё выкатилась отрубленная человеческая голова. Один глаз был открыт, рот с остатками выбитых зубов, был распахнут в предсмертном крике. Голова крутнулась и замерла на затылке, задрав всклокоченную, перепачканную кровью бороду к низким, почти черным облакам. Настя зашлась в иступленном крике. Страшная голова вперила в неё свой единственный глаз. Борода и густые длинные усы шевелились на ветру, как будто мертвый что-то беззвучно пытался сказать Насте. Та никак не могла справиться с собой. Она закрыла лицо руками, чтобы не видеть этого ужасного взгляда. Немного успокоившись, с трудом оторвала руки от лица. Голова упала на бок и теперь была виден только затылок с большой лысиной. Настя облегченно выдохнула. Она уже разворачивалась, чтобы вернуться к Вельмату, как за её спиной раздалось громкое лошадиное ржание!

#

Настя, не оглядываясь бросилась к сабле Вельмата, которая по-прежнему лежала на земле рядом с ним. И только когда обтянутая грубой кожей рукоять легла в руку, резко обернулась. Шагах в пяти от неё стоял конь. Оседланный, с красивой вышитой сбруей, под седлом, но без седока. В густой гриве были заплетены разноцветные ленточки. «Прям как на свадьбе», — подумала Настя и даже улыбнулась этой мысли. Впрочем, улыбка тут же слетела с губ. Она уже видела этого коня. Правда, вместе со всадником. Тем самым казаком, кого она сама и убила. Душа которого чуть не утащила её с этого света. Не выпуская из рук оружия, Настя осторожно подошла к коню. Тот поднял голову и внимательно следил за приближающимся к нему человеком.

— Хорошая, хорошая… красивая моя…

Настя приговаривала ласковые слова, а сама подвигалась всё ближе и ближе к кобыле. Ловким и быстрым движением она подхватила свисавшую почти до земли уздечку. Лошадь дернулась, но Настя плотнее прижалась ладонью к мягкой и тёплой шкуре.

— Ну всё, всё, хорошая моя…

Похлопала кобылу ещё несколько раз, потом успокаивающе погладила по шее. Кобыла затрясла гривой и ткнулась мордой в сторону Насти. Признала. Настя взяла её за уздечку и в поводу подвела к Вельмату. Не выпуская из рук узды, опустилась к раненому.

— Вельмат, Вельмат…

Потрясла его за здоровое плечо.

— Очнись, Вельмат.

Снова затрясла его, пытаясь привести в чувства. С третьей попытки мужчина открыл глаза. Заметил коня и в его глазах промелькнуло удивление.

— Вельмат. Нужно подняться. На лошадь…

— Не смогу я, Насця…

Вельмат ещё раз посмотрел на коня. Кобыла была молодая, но, видимо, уже привычная к бою. А значит…

— Настя, положи её. А дальше я переползу…

— Положить? Как положить?

Настя растерялась. Нельзя сказать, что она боялась лошадей, но ничего подобного она в жизни не делала.

— Не волнуйся… Сейчас объясню. Наклонись поближе.

Прерываясь на отдых, Вельмат рассказал ей, что делать. Но одно дело-понимать, а совсем другое-сделать. Настя подошла к кобыле. От волнения ладони девушки вспотели. Она погладила лошадь по шее, оттягивая время и собираясь с духом. Не выпуская удила, пригнулась и согнула переднюю ногу коня. Попробовала отвести её чуть назад, одновременно наваливаясь на неё всем телом, давя назад и в бок. Кобыла пару раз воспротивилась этому и ставила ногу на место. Несмотря на промокшую под дождем одежду, Настя вмиг вспотела. Лошадь, как будто почувствовав её волнение, сама стала нервничать. Но Настя смогла взять себя в руки. Снова чуть опустилась вниз, оторвала от земли правую ногу лошади. Та затанцевала на трех ногах. Поймав момент, когда она сама чуть отклонилась назад, девушка надавила плечом на бок коня и тут же с радостью почувствовала, что лошадь теряет равновесие. И точно. Кобыла, наконец, встала на одно колено и, подчиняясь настиному давлению, завалилась на бок и легла! Не давая ей подняться, Настя легла на неё. Получилось!

На это раз Вельмат очнулся сам. Ухватился здоровой рукой за луку седла и с трудом подтянул свое тело. Лошадь лежала спокойно, поэтому Настя слезла с лашадиного крупа и бросилась помогать раненому. Подхватила его за подмышки. Когда тот сделал рывок, что было сил потянула его вверх и вперед. Сама не ожидала в себе столько силы. С Настиной помощью Вельмат перевалился через седло. Лошадь тут же вскочила, да так резко, что Вельмат чуть не упал на землю. Но он схватился рукой за подпругу и смог удержаться. Настя попробовала посадить его, но силы окончательно покинули раненого. Девушка подняла саблю и пистоль. В подсумке, притороченном к казацкому седлу, были пули и порох. Стараясь не замочить чёрный порошок, зарядила пистоль и сунула его в пустую кабуру. В задумчивости покрутила в руках саблю. По-настоящему владеть она ей не могла, но с ней было определенно спокойнее, чем без неё. Сняла пояс с ножнами с Вельмата и попробовала надеть на себя. Проколотых дырок не хватало, чтобы Настя хотя бы чуть-чуть могла затянуть его на своей талии. Делать нечего. Быстро проткнула наконечником сабли грубую дырку в добротной крепкой коже и надела пояс на себя. Сунула саблю в ножны и тут же с непривычки почувствовала, как скосилась на бок под тяжестью оружия. Да уж. Оглядела себя и грустно усмехнулась. Монашеская ряса с оборванным подолом и боевой пояс, обернутый вокруг стройного тела в два оборота. И сабля, которая почти волочилась по земле. Петрушка с ярмарочного балагана, да и только.

Тело Вельмата было перекинуто через лошадиный круп, ни дать, ни взять, как большой мешок. Настя попробовала сдвинуть его ближе в холке, чтобы самой сесть в седло. Ничего не получилась. Настя подошла к лошади спереди. Прижалась лицом к шее.

— Ну что, пойдем, хорошая моя.

Настя вздохнула, взяла лошадь под уздечку и повела её через поле к темневшей в лесу просеке.

Глава 10: Осада Темникова

На стенах царила бестолковая и суетливая неразбериха. Воевода Челищев как в воду канул. Никто его не видел, и никто о нем не слышал. Каждый из больших и малых начальных людей пытался действовать по своему усмотрению и разумению. Поэтому в крепости царил полный бедлам и бардак. Стрельцы, городские казаки, простые горожане в растерянности бегали по стенам. Только они успевали занять свои позиции, как прибегал запыхавшийся десятник и гнал их на другой участок стены. Силин хотел уже вернуться к своим рейтарам, как почти лоб в лоб не столкнулся с Завалишиным.

— Ой, Николай Порфирич! А я вас везде шукаю.

Купец радостно улыбнулся и хотел даже обнять Силина, но вовремя удержался.

— Я это, Николай Порфирич, из тюфяка-то пару раз пальнул! — он был явно горд собой и не мог, да и не хотел, этого скрывать. — Напугал воров-то! Токмо прицел сбился. Пособите?

Силин оглянулся вокруг. Суеты кругом стало больше. Перекрикивая бас колокола, орал стрелецкий пятидесятник, загоняя своих подчиненных на стену. Небольшая группа городских казаков сидела на завалинке у кострища и как ни в чем не бывало лузгала семечками и сыпала остротами по поводу стрельцов. Мирно и спокойно. Как будто под стенами крепости не было вражеских отрядов. С гиканьем и свистом пронёсся конный из поместных, закованный в древнюю, видимо, ещё прадедовскую броню. Силин тяжело вздохнул.

— А… Николай Порфирич?

Силин перевел на Завалишина удивленный взгляд. Фу ты, черт. Глядя на царивший вокруг хаос, Силин уже и забыл о нем и о сбитом прицеле.

— Пошли, давай. Только быстро!

Вдвоем они пошли к стене, туда, где стояла пушка. Круговерть суеты вокруг как-то сама собой утихла. Бойцы заняли свои позиции у бойниц и стрельниц. Вот только пока шли, Силин про себя отметил, как мало было людей на стенах. Да и у большинства из тех, кто остались, в глазах читались страх и неуверенность.

#

Быстро починить прицел не получилось. Колоду, на которой стоял тюфяк, сдвинуло выстрелом. Видимо, переборщили с пороховым зарядом. Хорошо хоть ствол не разорвало. Прицельные клинья разлетелись по сторонам. Собрать их собрали, но пара их них треснула, а один вообще раздавило под весом орудия.

— Говорил тебе, Егорка, дубовые надо делать было! — Силин зло бросил куски дерева себе под ноги. — Запасные неси…

Завалишин с досадой хлопнул себя по лбу.

— Ну точно!

— Егорка, что застыл, живо неси!

Через мгновение из вощеного мешка под ноги Силину купец вывалил кучу деревянных клиньев. Они были примерно одного размера, но скошенные под разными углами. Силин быстро выбрал два, по образцу треснутых.

— Егорка-а-а! Пушку давай заряжай. Чего ждать!

Завалишин с пушкарями кинулся выполнять приказ. Засыпали, утрамбовали порох, закатили большое каменное ядро, подготовили запал, забили под колоду все колышки, кроме одного. Ждали только Силина. Он оглянулся. Купец стоял около тюфяка. Поймав взгляд командира, развел руки, мол всё готово, тебя только ждем, Николай Порфирич. Силин снова вздохнул. Завалишин торопливо подошёл к нему и сходу сунул в руку пару деревяшек.

— Вот ведь, один в один. А-а?

Силин отрицательно покачал головой. Не те. Он присел на корточки и стал перебирать три оставшихся клина. Брал в руку то один, то другой. Ноги с непривычки затекли. Николка встал и выпрямился. Покрутил в руке один из выбранных деревянных треугольников. Этот подойдет. Он быстро передал его Завалишину.

— Вот этот поставь. Точно в пугало пристрелен.

Купец взял клин в руку, вынул из-за пояса молоток-киянку и заспешил к казеннику пушки. Силин хотел ему помочь, но замер на месте. Что-то изменилось. Точно. Стало тихо. После постоянного гула колокола теперь в ушах звенело от тишины.

Силин оглянулся. Пушкари столпились у стены. Он быстро подошёл к ним, раздвинул широкие спины и заглянул в бойницу. За стеной, прямо перед ними, в предрассветных сумерках, стояла небольшая группа людей. Какое-то время они стояли молча. Потом откуда-то сзади понесли факел. В его свете один из воровских людей вышел вперед. Пламя осветило его лицо. На вид ему было лет двадцать пять. Правильные черты лица, залихватские усы. Обычный молодой казак, один из тысяч ему подобных, кого можно встретить на просторах Руси от Днепра до Яика.

— Я высковой казак Федор Сидоров атамана нашего Степана Тимофеевича! Васька Челищев здеся есть?

Повисла тишина. Силин подумал, что воеводы действительно нет на стенах. Убег небось, сукин сын.

Атаман разбойников подождал немного и продолжил:

— Челищев, если слухаешь меня, передаю тебе наказ царева атамана Степана Тимофеевича: отворяй ворота Темникова и отдай мне крепость именем великого государя нашего…

Грянуло несколько выстрелов. Атаман даже не пошевелился. Силин невольно усмехнулся. Знал ведь, чертяга, что ни одна мушкетная пуля со стены его не достанет. Атаман хотел продолжить свою речь, но не успел. Кто-то на стене засвистел и потом заорал во всё горло:

— Вот ты и Разин твой вор, ату-у-у его…

Одинокий крик повис в воздухе и заглох. Снова воцарилась тревожная тишина.

— А на то имеется у меня грамота от царя нашего и от атамана Стефана Тимофеевича! А кто противу воли царевой пойдет, того смертию изведем.

Атаман закончил и замер в ожидании. Ответа не последовало. Тогда атаман махнул рукой. Где-то в темноте за ним началось какое-то движение. От группы разбойников отделилось несколько фигур. Впереди шла высокая женщина. Её лицо было закрыто завесой, на голове — высокая шапка, на плечах — длинный тяжёлый плащ. Она вышла чуть вперёд атамана и остановилась. В этот самый момент начало всходить солнце. Стоило его первым лучам прикоснуться к закутанной в плащ женской фигурке, как её одежка буквально полыхнула ярким красным цветом. По стенам крепости пронесся глухой ропот.

— Алёна, Алё-на-а-а, Алёна… Алё… Алёна…

Она стояла молча в кроваво-красном ореоле. Силин услышал, как тяжело и часто задышал стоящий с ним рядом пушкарь. Он повернулся к Силину и прошептал, с трудом шевеля бледными обескровленными губами:

— Ведьма…

Пушкарь отошел от стены и, пошатываясь, пошёл к сходням, ведущим со стены вниз. Силин хотел его остановить, но тут по стенам пронесся шумный вздох, вырвавшийся одновременно из десятка глоток. Забыв о пушкаре, Силин прильнул к бойнице. Перед Аленой, лицом к крепости, на коленях, с обнаженной головой, стоял стрелецкий полковник. Богатый кафтан был разорван, в прорехах белело то ли голое тело, то ли нательная рубаха. Руки были связаны за спиной. Едва уловимый ветерок шевелил его спутанные, слипшиеся от пота и грязи волосы. Алёна медленно обошла пленника. Остановилась. Погладила его рукой по голове. Пленник удивленно посмотрел на неё. В этот самый момент в складках плаща Алены промелькнул холодный блеск стали. Рукой, которая только что нежно гладила русые с проседью волосы, женщина рванула за них, задирая полковнику голову. Лезвие кинжала прочертило на бледной коже горла кровавую полосу. Собравшиеся на стенах города десятки людей охнули, как один человек. Загудели голоса, послышались редкие крики и возгласы. Но потом всё разом стихло. Женщина в красном опустилась на землю, положила голову только что убитого ею самой полковника себе на колени и запела.

#

С неба начал падать снег. Вначале совсем понемногу, редкими большими хлопьями. Снежинок становилось больше и больше. Скоро всё вокруг покрылось снегом, как белым лёгким покрывалом. Алёна стояла на коленях, гладила волосы мертвого и чуть заметно шевелила губами. Но не было в Темникове ни одного человека, кто бы не слышал её пения.

— Молят тона чив, ёвтнема-ка весенень…

Пойдешь на тот свет,

расскажи-ка всем…

Она пела по-эрзянски, но каждый, будь то русский, татарин или даже окрещенный немец, понимал, о чем и о ком она причитает.

— Пойдешь, неподъемный, на тот свет,

Расскажи-ка про меня, неподъемненький,

Всем, матери, отцу,

Сестрам, всем,

Сколько у меня там родных,

Ты скажи-ка, мой родной, все навстречу тебе выйдут…

Тихий речитатив, как холодный туман под одежду, проникал в души воинов. Выхолаживал волю, сжимал сердце ледяной рукой, наполнял души смертельной, безнадежной тоской. Причитания Алены звучали тягуче и протяжно. Каждый их звук, казалось, впивался в души защитников Темникова, заставляя сердца сжиматься от невидимой тревоги. Страх не был явным, но отравлял разум ощущением неизбежного конца. Они уже знали, чувствовали, что ждет их всех впереди. А песня Алены открывала перед ними всю бездну, в которую они боялись даже заглянуть.

— Все выйдут тебя провожать,

Обрадуются, неподъемный, встрече с тобой,

Всем, неподъемный, расскажи про меня…

А весенинь, онта, ёвтнимак…

Силин встряхнул головой и судорожно вдохнул. Хватанул ртом холодный обжигающий воздух. Удивленно огляделся. Стоявшие рядом с ним пушкари, не отрываясь, смотрели на женщину в красном. Алёна осторожно положила труп на землю и выпрямилась во весь рост. Под её ногами на ослепительно белом снегу растекалась кровавая лужа. Женщина выпрямилась в полный рост и какое-то время стояла молча. Ни одна снежинка не задержалась ни на её плаще, ни на высокой шапке-сороке. Она стояла во всём красном, а её спутники стали походить на блёклые призраки в серо-белых одеждах.

— Стака службань служама,

Тяжелую службу служить,

Слушай-ка, не делай зря,

Не делай, чего не надо…

Её голос чудесным образом преобразился. Из тихого и печального, он стал нежным и заботливым. Обволакивал своим участием, наполнял сердце теплом и надеждой. Слова Алёны уносили мысли внемлющих ей к домам, к тем тихим местам, где их ждут родные и близкие.

— Береги себя,

Никуда не попади,

Приходи здоровым,

Воротись обратно домой…

Сердце Силина сжалось. Ему тоже нестерпимо захотелось вернуться живым домой. Он словно пробуждался от долгого сна. Песня Алёны обещала, что путь домой, к миру и покою, открыт перед ним. Нужно только опустить ненужное оружие, и он снова увидит родные земли. Эта мысль, этот образ, вселяли в него давно забытую, уже, казалось, навсегда утерянную веру в будущее, где нет страха и боли, а есть только долгожданное возвращение домой. Видимо, не он один чувствовал это. Кто-то рядом с Силиным заплакал. Совсем недалеко с глухим стуком упал на деревянный помост выпавший из рук мушкет.

— Пек жаль маряват,

Ават кисэт аварде.

Силин поднял лицо к небу. Он и не заметил, что снег почти перестал падать. Только отдельные снежинки медленно кружились, спускаясь с темного серого неба. Они нежно касались его лица, тут же тая на коже. Теплые капли стекали по скулам и терялись в бороде. Силин уже и сам не мог понять, снег это или он сам плачет. Снежинки закружились сильнее, и тут Силину показалось, что он увидел в этом круговороте знакомое лицо.

Сердце в миг обожгло холодом! Домой! Силин сжал кулаки. Дом! Где он, его дом? Сгоревшие бревна в Ёгне или брошенная усадьба в Шабановой горе? Пожалуй, и следа от них не осталось. Жена, семья? Николка зло усмехнулся. Да уж. Женушка. Ждет поди его в аду, железные зубы точит! Олеся… боль уже не царапала. Она разрывала живое сердце на части. Семья… Настя… Настенька… Нет… путь к ней лежит в другую сторону. Рука Силина буквально впилась в рукоять сабли. Той самой, с заветными молитвами на клинке.

Алёна замолчала. Из-за её спины вышел заметённый снегом атаман. Стряхнул шапку, распахнул казацкий жупан, вынул небольшой рог и что-то похожее на дудку или свирель. Приладил рог к одной из трубок. Остановился на мгновение, набрал в лёгкие побольше воздуха, поднес трубку к губам и дунул, что было сил.

#

Низкий трубный рев ударил по ушам. Силин даже не думал, что такой маленький инструмент обладает такой мощью. Вслед за звуком прилетел могучий порыв ветра. Такого жаркого, что снег вокруг мигом растаял. Как будто его и не было. Люди побросали оружие и потоком хлынули со стен. Силин услышал приглушенный скрежещущий лязг. Вначале не понял, чтобы это значило. Но быстро сообразил. Это открылись городские ворота. Где-то в отдалении, за стенами, пронесся радостный многоголосый вопль:

— Са-а-арынь на кичку-у-у!!!

Силин удивился, как мало это его сейчас волновало. Город пал, а он стоял, шатаясь как пьяный, посреди быстро пустеющего хода перед бойницами. И тут его взгляд упал на небольшой снежный занос, оставшийся у самой стены. Силин опустился на колени, взял в руку снег и приложил его к горячему от жара лицу. Поначалу он ощутил только освежающую прохладу. Снег таял, холодная вода стекала по запястью и дальше в рукав. Силин зачерпнул еще горсть, закрыл глаза и снова приложил снег к лицу. Холодные крупинки попадали на губы, холодили веки. Но на этот раз приятная прохлада сменилась обжигающим холодом.Резким, жёстким и отрезвляющим. Силин дернулся, выпуская остаки снега сквозь пальцы. На мгновение показалось, что он увидел лицо женщины. Но не той, что стояла за крепостной стеной в красных одеждах. Другой. С глазами из льдистого снега. И тут же морок, насланный пением Алёны, мигом слетел с Николки.

Он поднялся с колен и огляделся вокруг. Последние стрельцы пробегали мимо него. Рядом стоял Завалишин и один из пушкарей. И на своем месте у широкой бойницы заряженный и готовый к бою старый, добрый тюфяк. Силин зло усмехнулся. К жене, говоришь, домой… Ну хорошо, давай-ка покажу я сейчас тебе свою семейку! Не обрадуешься! Он хотел призвать на помощь оставшихся пушкарей. Но только взглянул в их пустые слезившиеся глаза и решил всё сделать сам. Да и делов-то было немного. Силин взял в руку запаленный фитиль и ещё раз через бойницу глянул наружу. Алёна и дующий в рог атаман стояли около сваленного на землю пугала. Того самого, что они с пушкарями использовали для пристрелки. Вот и славно! Менять прицел нужды не было.

Силин уже отходил от бойницы, как увидел, что голова женщины в красном повернулась в его сторону. Николай удивился и присмотрелся ещё раз. Сомнений не было. Алёна Арзамасская смотрела прямо на него. Под завесой, прикрывавшей её лицо, не было видно глаз. Но Силин знал, вернее, чувствовал, что их взгляды встретились. Он хотел было отвернуться, чтобы разорвать эту невидимую, но ощутимую связь, но не смог. Ему показалось даже, что он видит, как Алёна ему улыбнулась. Легко, самыми кончиками губ. И это не была улыбка торжества или победы. В ней было что-то другое, от чего сердце Силина заходило ходуном в его груди. Он уже не хотел стрелять в эту женщину, чем-то уже связанную с ним. С ним? Чем? Ответов не было, но рука с фитилем, опустилась сама собой.

В этот момент, когда он уже отставлял фитиль в сторону от запала, по его руке прошёлся назаметный, чуть уловимый ветерок. Он подхватил остатки снега, лежащие у ноги Силина, и швырнул их прямо в его широко открытые глаза. Так, что их резануло острой неожиданной болью. Силин прикрыл глаза рукой и отвернулся. Красная фигура на холме дёрнулась, как от удара. Ветер не задул фитиль. Наоборот, он разгорелся с новой силой. Очнувшись от морока, Николка шагнул к пушке, сунул фитиль в насыпанный сверху запальника порох. Тот зажегся не сразу. Зашипел, потом густо задымил и лишь потом вспыхнул ярким веселым пламенем. Тюфяк грозно рыкнул и выплюнул из себя облако огня и дыма. Каменное ядро с шумом вылетело из ствола и понеслось в сторону холма. Послышался глухой удар. Рев рога оборвался. Силин бросился к бойнице. Но он не успел порадоваться. Не добежал. Удар тяжелым банником оглушил его, но не сбил с ног. Устоял. Рука метнулась к сабле. Он уже поворачивался к ударившему его, как что-то острое ударило его сбоку. Удар пришёлся по ребрам, и бок обожгло острой болью. Николка так и не успел вынуть саблю, как банник снова обрушился на его голову. Последнее, что он видел, это удивленное лицо Завалишина, деревянный клин в его руках, и кровавое пятно, расплывавшееся у того на груди. Силин падал, но больше не чувствовал боли. С гулким стуком его тело рухнуло на деревянный настил и замерло. Рядом с ним упала его сабля.

Глава 11: Прелестная грамота

Силин сидел, прислонившись спиной к холодной стене. Голова почти перестала болеть. Бок ныл, но уже знакомо и привычно. Плохо, но каждое резкое движение возвращало боль. Резкую и острую. Потому Николка старался лишний раз не двигаться. Он огляделся в пустой надежде, что что-то вокруг могло измениться. Стены, выложенные кирпичом, были покрыты зеленоватым налетом влаги. Воздух в камере был затхлым и тяжелым. Казалось, он весь пропитан не столько сыростью, сколько безнадежным отчаянием сидельцев. Словно сами стены хранили в себе эхо боли и горькую безнадёгу тех, кто когда-то находился здесь. А ведь совсем недавно Силин стоял по другую сторону решетки и совершенно этого не чувствовал. Он снова прикрыл глаза. Кто-то дёрнул его за рукав. Николай нехотя раскрыл глаза. И тут же вздрогнул от удивления. Перед ним на корточках сидел дядя Булаева, Москай.

— Вот и свиделись.

Москай улыбнулся. Силин ответил не сразу. Поднял голову. Решетка в камеру была закрыта. В тусклом свете коридорного факела он осмотрелся по сторонам. Несколько незнакомых стрелецких командиров и хорошо одетых мещан сидели или лежали по углам. Все были или ранены, или биты. Одежда разорвана и окровавлена. Снова посмотрел на старика, сидящего перед ним.

- А ты-то как здесь оказался? Али забыли тебя твои сотоварищи?

В горле пересохло и голос Силина звучал хрипло и надсадно.

- Да вот так-то как раз и не забыли, - Москай сел рядом, - да и не други они мне.

Силин медленно, чтобы не тревожить бок, повернул голову в его сторону:

- Не пойму. Как не други? Ты же воровскими речами народ смущал.

Москай ответил не сразу. Вернее, не ответил, а задал свой вопрос:

- Ты девку в красном вчера видел? С ближними её?

Силин молча кивнул.

- Ну да... кто ж их не видел. Наши её называют Сеняше. Говорят, что она пришла вместе с другими детьми Литовой, чтобы освободить эрзю и мокшу от русских. Поэтому столько наших идёт за ними. Пока их мало, но скоро будет больше.

- И что с того? Зачем мне твои байки?

- Что с того, - Москай повторил задумчиво, сделал паузу, подбирая слова. – А с того, что и Сеняше, и дети Литовой не для эрзи стараются. Их дух Тюште призвал. Чтобы народ свой, тюштян, освободить. И когда эрзя и русские начнут захлебываться в своей крови, Тюштя затрубит в рог. И тогда поднимутся другие дети Литовой, и они очистят эту землю для тюштян. А они-то уже проснулись. Ждут тепереча часа, чтобы выйти из-под земли.

Силин слушал молча и равнодушно. Слова старика совершенно не волновали его. Николай прикрыл глаза и прижал затылок к стене. Потом вспомнил. Рог…

- Рог трубит.

Москай этого словно не замечал:

- Тюштяне уже проснулись. Ты сам это слышал. Голоса. Тут в подземелье. Это был их город.

- Ты кто, старик?

- Я... Я умею видеть и слышать. Вот только никто не хочет слушать меня.

Оба замолчали. Потом Силин усмехнулся.

- Ты что, меня не слышал? Я тебе говорю – рог уже трубит!

- Что?

Силин не отвечал. Он сидел с закрытыми глазами и Москай довольно грубо схватил его за плечи и встряхнул.

- Что ты сказал? Что? Повтори!

От встряски бок снова заболел. Силин зло убрал с себя руки старика.

- Что слышал. Вчерась ентот Сын Грома, по-вашему, а по-нашему Федька Сидоров в дуду дудел... Да так, что зеньки чуть не повылазили... у всех!

Силин произнес эти слова с нескрываемой издёвкой. Видя растерянность Моская, ему захотелось ещё добавить что-то едкого и злого. Но тут в коридоре послышался шум. Где-то заскрежетали в замках ключи, лязгнули открываемые решетки, раздались крики, шум борьбы и топот десятков ног. Потом разом всё стихло. Но через пару минут повторилось снова. Силин сглотнул слюну в пересохшее горло. Заключённых выводили из камер. Всех.

#

Связанные руки затекли и ныли. Бок пекло, как будто кто-то жарил его на сковороде, отдельно от остального тела, которое мёрзло на утреннем ветру. Подбитый глаз заплыл, и Силин вынужден был крутить головой, чтобы хоть что-то увидеть, из того, что происходит во дворе темниковского детинца.

А происходила там казнь. Вернее, последние к ней приготовления. Над наскоро сбитой платформой возвышалась здоровенная виселица. Парочка казаков, веселые румяные парни, с шутками и прибаутками заканчивали крепить к перекладине пеньковые галстуки. Сделав дело, радостные и довольные собой они отряхнули порты и присели на помост. Ясно, что сегодня они были за палачей и теперь отдыхали, ожидая команды.

Разношрстная толпа, собравшая поглазеть на казнь, стояла чуть поодаль. Поднялись ни свет, ни заря и теперь стояли в ожидании в предрассветной полутьме. Казаки, перешедшие на сторону восставших стрельцы, крестьяне коренных деревень, эрзяне, мокшане, татары, черемисы. Все те, кого лихой и удачливый атаман Федька Сидоров или Сын Грома Пургине Пас, привел с собой под стены Темникова. Были тут и темниковские обыватели. Они выделялись испуганными и тревожными лицами. После вчерашнего штурма и последующего грабежа они были рады уже тем, что стояли среди зрителей, а не присоединились к главным действующим лицам. Немало темниковских горожан, из тех, кто побогаче да познатнее родом, стояли сейчас напротив соседей, поближе к эшафоту. Среди пленных стрельцов, городских казаков, пушкарей местного гарнизона. Тех немногих, кто оказал сопротивление, а не сдался с первыми звуками рога.

Силин поёжился, пытаясь хоть как-то согреться. В обычных обстоятельствах он бы радовался бодрящему и пробуждающему дуновению. Но сейчас, когда из одежды на нем были только рваная нательная рубаха да порты, а голые ноги мерзли на холодной земле, хотелось тепла. Даже не так. Теплой духоты жарко натопленной избы. Так, чтобы, когда заходишь в неё с мороза, сразу, почти с порога, начинает клонить в сон. И ты пробуешь с ним бороться, но приятная сонная истома уже растекается по телу. Силин передернул плечами и начал переступать с ноги на ногу, чтобы стало хоть чуточку теплее.

По толпе пронесся шум и волнение. Как будто ветер зашелестел ветками тонких березок в молодом карьке. С крыльца воеводского двора сошла группа богато одетых и вооруженных до зубов казаков. Во главе них шёл молодой красивый парень лет двадцати пяти. За ним семенили поп, в полном праздничном облачении, и подьячий. Атаман был в простом казацком жупане, но с дорогой, осыпанной камнями саблей на богатой перевязи. Остановился. Глянул на толпу, на пленных. Махнул рукой. Из свиты вышел подьячий, развернул свиток, откашлялся и начал читать.

- Грамота от Степана Тимофеевича Разина. Пишет вам Степан Тимофеевич всей черни. Хто хочет богу да государю послужить, да и великому войску, да и Степану Тимофеевичю, я выслал казаков.

Подьячий остановился, обвел толпу важным взглядом, ещё раз кашлянул и продолжил:

- От донских и от яицких атаманов молотцов, от Степана Тимофеевича и ото всего великого войска Донского и Яицкого наметь Темниковскому уезду розных сел и деревень черней руским людем и татаром и чюваше и мордве. Стоять бы вам черне, руские люди и татаровя и чювяша, за дом Пресвятые Богородицы и за всех святых, и за великого государя царя, и великого князя Алексея Михайловича, за благоверных царевичев, и за веру православных християн...

От бесконечных перечислений племен и народов, служения и упоминания всех святых и Богородицы Силин быстро потерял смысл послания и слушал вполуха. Наконец, грамота стала подходить к концу.

-…и дворян и детей боярских и мурз, и татар ничем не тронуть и домов их не разореть.

В этот момент темниковские обыватели радостно зашумели. Грабежей и разбоя не будет!

- Да пожаловать бы вам, породеть за дом Пресвятые Богородицы и за великого государя, и за батюшку за Степана Тимофеевича, и за всю провославную християнскою веру. Потом вам, атаманы молотцы, атаман Федор Сидоров челом бьет.

Подьячий снова сделал паузу и глянул вопросительно на атамана. Атаман неторопливо вышел на пару шагов вперед. Потом сдержанно и с достоинством поклонился толпе. Толпа склонила головы в ответ. Атаман развернулся и подошёл к пленным. В полной тишине неспешно прошёлся вдоль их строя.

- Ну что, слыхали?

Ответом было молчание.

- Царь наш Алексей Михайлович, и атаман его головной Степан Тимофеевич милостивы и великодушны. Кто хочет искупить свою вину подходите к батюшке и сделайте крестное целование на верность государю и его атаману.

Пленные стояли молча. Потом один из них, дородный пышнотелый стрелец вышел вперед. Сделал первый неуверенный шаг. Остановился.

- Айда за мной, мужики. А? Что стоять-то? А?

Махнул рукой и решительно подошёл к попу. Бухнулся перед ним на колени и поцеловал крест. Поднялся, кряхтя, и повернулся к строю оставшихся товарищей лицом. Довольный и улыбающийся. Видя, как легко далось ему предательство, за ним вышел другой. Шуплый паренек в рваном стрелецком кафтане. Он почти подбежал к попу, словно боялся передумать. Потом третий, за ним четвертый. Толпа дрогнула и рекой потекла к священнику. Силина толкнули в бок, он пошатнулся и чуть не упал. Удержало то, что его тут же пихнули уже с другой стороны. Все спешили преклонить колени и принять крестное целование. К священнику выстроилась очередь. Казаки помогали присягнувшим подняться на ноги, снимали путы и снова выстраивали шеренгой. А там, где они стояли пару минут назад перед атаманом, осталось стоять трое.

#

Атаман пару раз молча прошелся перед оставшейся троицей. Силин, стрелец с рубленной раной на лице и седой старик из темниковских мещан. Остановился около городского.

- Ты-то что, отец, царю и его атаману не присягнешь? На старости лет ум-разум потерял?

В толпе гоготнули.

- Ум, может, и потерял, но совесть – нет.

Как будто сам испугавшись своей дерзости, старик сжался, ожидая то ли удара, то ли брани. Но атаман только хмыкнул, покачал головой и подошел к стрельцу.

- Ну а ты? Вон братья твои присягнули, честь по чести, а ты что ж?

Стрелец смотрел на атамана прямо и дерзко, не отводя глаз.

- Не братья они мне. Не для того я кровь за царя лил, чтобы перед ворами колени гнуть.

- Дерзкий?

Стрелец не ответил. Просто плюнул под ноги атаману. Кровь отхлынула от и без того бледного лица Федьки Сидорова. Под тонкой кожей заходили желваки. Но атаман сдержался, сделал шаг в сторону Силина. К стрельцу тут же бросились два казака. Но атаман их остановил. Резко развернулся в сторону целовавших крест на верность. Ткнул рукой с зажатой в ней нагайкой в сторону тех, кто стоял ближе всех к нему.

- Образумьте-ка дурня, но не до смерти.

Выбранная парочка молча, с опущенными головами, подошла к стрельцу. Один, видимо, знакомец из сослуживцев, подошёл поближе и тихо сказал:

- Прости нас, Николай Кузьмич.

Стрелец со шрамом зыркнул на предателя и ничего не сказал.

- Ну как знаешь.

Он ударил, не закончив говорить. Резко и хлестко. Но его противник был опытным бойцом. Даже связанный, он сумел уклониться от удара. Но только от первого. Бывшие товарищи по оружию сбили его с ног и начали месить ногами.

Атаман даже не повернулся к ним. Встал перед Силиным. Молодой, полный спокойной уверенности в своих силах.

- Это ты из пушки палил?

Силин кивнул. Скрывать это не было никакого смысла. Половина принявших крест видела его работу.

- Ты же рейтар, не пушкарь.

Николка снова кивнул.

- Хотя, какая разница. Палил справно. Мне такие люди нужны! Пушек много теперь у нас. А ты воин справный. И царю послужишь и атаману его, Степану Тимофеевичу. Что скажешь?

Силин молчал. Поднял голову к серому небу. Нет, он не думал. Измена была не для него. Не для Николки Силина сына Порфирия, из детей боярских, что с Ёгны. Не его это был путь. Не так он был воспитан и не так жил… Чтобы предать. Он просто молчал, чтобы ещё немного посмотреть на этот неласковый небосклон, вдохнуть лишний раз грудью холодный ветер. Даже воздух вдруг обрёл для него вкус. Как он раньше этого не замечал… Силин опустил голову и взглянул на атамана, на замершую в нетерпеливом ожидании представления толпу. Неожиданно пришло на память выражение, которое как-то услышал от Василя. Что-то там vivere, как-то там decedere. В латыни Силин силён не был, но перевод запомнил хорошо. Умел пожить, умей и помереть. Ну значит пора!

Атаман больше не стал спрашивать. Он всё понял. Без лишних слов. Хотел что-то добавить, но тут оглянулся на шум за спиной. На площадь, на бешенном галопе влетел всадник. Казак резко остановил коня, легко спрыгнул, буквально вылетел из седла. Ужом просочился через толпу новообращенных разинцев и подбежал к атаману. Тот наклонил к гонцу голову, и казак что-то быстро зашептал ему на ухо. Атаман озабоченно оглянулся. Казак закивал головой и махнул в сторону ворот.

- Да вот ещё, будем её ждать...

Эти слова Федька Сидоров тихо и недовольно буркнул себе под нос. А потом строгим голосом посланца то ли Разина, то ли самого неба, рыкнул:

- Повесить воров и изменщиков! Немедля! И так зажилися!

Толпа, заждавшаяся зрелища, радостно загалдела. Наконец-то. А то зря что ли пришли ни свет, ни заря. Казаки подхватили Силина и старика под локти. Окровавленного стрельца на эшафот принесли на руках. Двое румяных палачей сноровисто накинули петли на шею. Один из них, подтянул Силину петлю потуже и по-свойски похлопал по плечу. Давай, брат. Прощевай.

Силин не стал смотреть на забитую народом площадь. Он поднял голову повыше. Ему вдруг захотелось увидеть солнце. Последний раз в жизни. Глаза быстро пробежали по стене. Наконец взгляд зацепился за большой провал, так и не восстановленный после пожара. За ним открывался вид на сгоревший город. А за ним, вдалеке, на фоне разрушенных изб и обугленных деревьев всходило солнце. Самого светила ещё не было видно, но его лучи окрашивали небо в теплые оттенки розового и золотого, создавая контраст с серостью и пустотой разрушенного города. А потом над горизонтом появился огромный багряный шар. Его свет, как пламя, залил всё вокруг. Чёрное, давно сгоревшее пепелище, запылало снова.

Никто, кроме Силина, этого не видел. Взгляды всех собравшихся были устремлены на эшафот. А Николка даже забыл о накинутой на шею петле. Перед ним огонь небесного светила пожирал и без того уничтоженную пламенем землю. Солнечный диск вырос до невероятных размеров. Его края мерцали, создавая иллюзию пульсирующего пламени. Каждый момент он становился всё более ярким и ослепительным, его свет заливал мир своим жаром. Будучи не в силах выдержать этого зрелища, Силин прикрыл глаза. Ещё немного, и восходящее светило сожжёт и его жизнь. А потом жизни всех тех, кто собрался здесь на площади. Тех, кто не может ни видеть сам, ни слышать других.

И тут Силин ощутил на своем лице лёгкий ветерок. Вначале он показался ему нежным прикосновением, словно кто-то захотел утешить его перед лицом смерти. Ветер, едва заметный, но осязаемый, коснулся его щек, будто пытаясь смыть слой печали, скопившийся в его душе. Как любящая женщина, он игриво теребил его волосы, зарывая в них легкие, чуть прохладные, нежные пальцы. В какой-то момент Силину показалось, что эти дуновения принесли с собой ароматы далеких лесов и полей. Такой родной, знакомый, но уже позабытый. Олеся! Его Берегиня! Неужели она здесь! Она пришла ему на помощь. Сердце Силина взлетело от нечаянной радостной надежды. Но тут же камнем упало вниз, как сбитая меткой стрелой птица. Показалось. Ветер пах дымом и гарью. Он не нес в себе ничего, кроме печати смерти и разрушения.

Силин не видел, как атаман махнул рукой. Огненное светило вышло из-за горизонта. Яркий свет ударил в глаза. Николка улыбнулся. Пусть этот свет будет последним, что он видел в своей жизни! Доски под ногами дрогнули. Силин, теряя равновесие, только и успел вобрать в грудь побольше воздуха...

Глава 12: Свидание

Василь ещё раз пробежал глазами по помятому листку. Та же бумага. С прежним легком ароматом. Тот же ровный уверенный почерк и тщательно выведенные уставом три заглавные буквы! «ХЦИ» — «ЖДИ»! И он ждал. На всякий случай зарядил пистоли и положил их так, чтобы было сподручно использовать. Поначалу поддел под домашний кафтан легкую кольчужную рубашку. Но потом передумал. Если бы кто замышлял против него недоброе, то вряд ли стал предупреждать его заранее. Но пистоли разряжать он всё равно не стал.

Уже стемнело, но никто так и не пришёл. Городские улицы давно перегородили рогатками, и сторожа изредка вертели свои трещотки. Василь вышел на крыльцо. Поёживаясь от ночной прохлады, скрестил руки на груди и поднял вверх голову. Над Москвой тянулось тёплое июльское небо. Звёзды мерцали негусто, затянутые лёгкой дымкой. И тут Василь загляделся. В старинных книгах, что он когда-то читал в Кракове, говорилось, что небеса устроены в кругах. Первый круг — лунный, ближе всего к Земле, где движется самая быстрая из планет, серебряная царица ночи. Дальше — круги Меркурия и Венеры, потом круг солнечный, круг Марса, Юпитера и Сатурна. А за ними-неподвижные звёзды, привязанные к высшему небесному хрустальному своду. А еще дальше, за Плеядами и поясом Ориона, мыслился огонь нерукотворный — Эмпирей. Там, где пребывают ангелы и души праведных.

Василь усмехнулся. Красиво…, но неправда. Хотя нельзя сказать, что он очень уж сильно интересовался астрономией во время своих студий, но книгу своего соотечественника Nicolausа Copernicusа De revolutionibus orbium coelestium или «О вращении небесных сфер» он перечитывал раз десять. Чтобы понять и уверовать в невероятное. Что это не Солнце кружится вокруг Земли, а совсем наоборот. Но, как говорил Экклезиаст — «И предал я сердце моё тому, чтобы познать мудрость и познать безумие и глупость: узнал, что и это томление духа. Потому что во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь». Василю так нравились эти слова, что он выучил их наизусть.

— Да, — Василь сам и не заметил, что начал мыслить вслух, — Maxime scientia multa dolores… большие печали…

Василь смотрел на Млечный Путь, который в народе звали Птичьей дорогой. По ней души праведных возносятся на небеса, а злые духи стараются их сбить. Но… Большие знания… Василь вздохнул. Теперь в каждой зыбкой искре, в каждом размытом белом пятне ему виделся холодный огонь звезды, а не путь, ведущий за край мира. Василь вдохнул ночную прохладу. Еще раз глянул на застывший над ним небесный свод. Как же проще жить, когда знаешь, что каждая звезда суть есть ангел, держащий свой светильник в руке, который осветит тебе твой земной путь…

А тем временем на башнях Кремля начала перекликаться стража. Василь невольно прислушался. Стражник у Успенского собора зачал перекличку:

— Пресвятая Богородица, спаси нас!

Ему ответил второй

— Святые московские чудотворцы, молите Бога о нас!

И пошло:

— Святой Николай Чудотворец, моли Бога о нас! Вси святые, молите Бога о нас! Славен город Москва! Славен город Киев! Славен город Суздаль!

Голоса то стихали, то снова становились слышны. Когда дошли до Смоленска, Василь неожиданно для себя даже немного загрустил по молодости. Когда он совсем юным пахоликом вышел под его стены с отрядом легкой язды..

— Славен город Рязань… Пресвятая Богородица, спаси нас!

Василь хотел перекреститься, но не успел. В ворота чуть слышно постучали.

#

Василь поднял щеколду и толкнул дверь наружу. И тут же похожая на тень гибкая фигура в просторной накидке проскользнула между приоткрытыми створками. Мимо опешившего от неожиданности хозяина прямо во двор. Оставив после себя лёгкий аромат розы и жасмина. От этого запаха закружилась голова. Он знал только одну женщину в Москве, которая могла носить этот аромат!

Она уверенно взошла на небольшое крыльцо, и сама открыла дверь. Словно она уже не раз тут бывала. Василь прикрыл ворота и, молча, последовал за нежданной гостьей. Не успел он войти в горницу собственного дома, как замер, пораженный, на пороге. Леди Гамильтон, а это была она, уже успела сбросить с себя темную накидку и платок. Она стояла, напряженная, с читаемым смятением на лице. Жена главы Посольского Приказа была одета в европейское платье по французской моде, с широким декольте. Василь видел, как от волнения вздымается её грудь, едва прикрытая тончайшим кружевом. У литвина перехватило дыхание. Как ни старался он соблюсти приличия, но сразу отвести взгялд от этих прелестей было выше его сил. А потом он заметил мушку в виде полумесяца на её лице. Около самого глаза. И тут сердце в груди Василя загрохотало молотами. Его удары отбивались в висках с такой силой, кто голова заходила кругом. Свидание! Она готова на свидание! Вот так просто, без всяких слов это стало понятно литвину. И это заставило так трепетать его сердце!

Леди Гамильтон слегка усмехнулась, заметив его растерянность, и сама сделала первый шаг вперед. Каблуки застучали по деревянному полу. Их звук эхом загремел среди полной тишины, царившей в горнице. Темный атлас легко шелестел при каждом её шаге, а через разрезы верхнего темно-синего платья проскальзывала светлая ткань нижней юбки. Она быстро подошла к так и оставшемуся стоять неподвижно Василю. Замерла перед ним на расстоянии меньше десятка вершков. Так, что он слышал её частое взволнованное дыхание, а ноздри щекотал аромат духов. В горле у Василя пересохло от волнения. Он хотел что-то сказать, но не смог. Смотрел, не отрываясь, в её карие, с легкой поволокой глаза. Смотрел, и не мог сдвинуться с места. А потом порывисто разорвал то небольшое расстояние, которое разделало их. Требовательно, может, даже излишне резко, обнял её и прижал к себе. Леди Гамильтон легко вскрикнула, но не отстранилась. На каблуках она была одного роста с Василем и их глаза оказались друг напротив друга так близко, словно их ресницы вот-вот соприкоснутся. Но соприкоснулись не их ресницы, а губы. Они слились в поцелуе и леди Гамильтон прикрыла веки. Напряженная спина вмиг ослабла, и она полностью отдалась во власть держащего её в объятиях мужчины.

#

Первый танец страсти они отыграли безрассудно и упоительно. Даже сейчас, сидя за столом и допивая кубок мальвазии, Василь до конца не осознавал, что это произошло именно с ним. Он смотрел на сидящую перед ним женщину, одетую только в его нательную рубаху. Смотрел, и не верил своим глазам. Он налили себе еще вина и одним глотком осушил его. Как ни любил Василь женщин, иногда его романы с русскими красавицами больше походили на танцы с огнем. Но то, что произошло сегодня ночью между ним и женой всесильного Артамона Сергеевича Матвеева, «светлейшей княжной Евдокией Григорьевной Гамилтоновой», больше походило на танец смерти. Яркий, страстный и очень опасный. Глава Посольского приказа боярин Матвеев, хоть и был человеком образованным, завел типографию при своем приказе, жил в устроенном по-европейски доме, писал книжки и даже ходил в англицком платье, вряд ли спустил бы литвину любовную игру со своей женой. Но… Когда речь заходила об этой женщине, Василь мог себе позволить такой риск.

Он отставил свой бокал. Медленно встал из-за стола, подошел к леди Гамильтон сзади. Она не поменяла позы и не обернулась к нему. Сидела молча, отпивая мальвазию небольшими глотками. Потом с легким стуком поставила кубок перед собой. Продолжала сидеть, словно чего-то ожидая. Василь стоял за её спиной, чувствуя, как она дышит. Лёгкий запах розы и пряных духов, которые уже впитались и в его рубаху. Леди Гамильтон замерла словно давала ему выбор — отступить или решиться. Василь протянул руку, коснулся её плеча, и она не отстранилась. Только медленно подняла ладонь и положила её поверх его пальцев.

— Ты… — сказала она негромко, но голос её дрогнул.

Не разрывая объятий, Василь сел рядом с ней. Их взгляды встретились. Он, не отрываясь, смотрел в её чуть подернутые поволокой карие глаза. Поднял руку и провел тыльной стороной ладони по женской щеке. Спустился вниз по шее и замер. Леди Гамильтон чуть закрыла глаза и откинула назад волосы. Часть их, выбившаяся из затейливой прически, упала на спину золотисто-рыжим водопадом. Её губы чуть приоткрылись и с них сорвался едва слышный стон.

Василь сорвался с места. Подхватил её на руки и понес в опочивальню. Там бережно, как бесценный хрупкий сосуд, опустил на скомканное ложе. Замер, любуясь безупречным белым телом. Потом медленно он наклонился к ней и коснулся её приоткрытых губ своими губами. Она тут же с готовностью ответила ему.

Они не спешили. Их страсть была похожа не на пламя, но на ровное тепло, переполняющее любовников изнутри. Они словно растворились в дыхании друг друга. Каждое их прикосновение было наполнено не страстью, но настоящей молитвой любви. Это была встреча двух душ, долго шедших навстречу друг другу сквозь страх, запреты и тень чужих глаз.

#

Василь повернулся к женщине. Она лежала рядом с ним с закрытыми глазами. Её дыхание было ровным, спокойным, и от того сердце его билось ещё тяжелее. Прядь золотистых волос разметалась по подушке. Остальные мягко легли на щёки, прикрывая лицо. Она чуть пошевелилась и приоткрыла глаза. Их взгляды встретились — и в том взгляде не было слов, только признание того, что эта ночь изменила всё. Женщина не улыбнулась, но в уголках губ дрогнула тёплая тень, как ответ на его невысказанную мысль. Он хотел поцеловать её. Но она с улыбкой остановила его порыв, прижав палец к его губам.

— Не сейчас… хватит…

Он хотел ответить, но остановился. Любое его слово сейчас казалось неуместным. Слишком тяжёлым для этой хрупкой тишины. Вместо этого он осторожно коснулся её руки — и этого оказалось достаточно. Она не отняла ладонь. Через отрытую дверь спальни было видно, как на столе в горнице догорали свечи. Кубки с недопитым вином блестели в их тусклом пламени. Вначале погасла одна, потом сразу несколько. Осталась гореть последняя. Потом и её пламя дрогнуло, затрепыхалось и угасло. Стало темно. Только ночь и дыхание двух утомленных страстью людей. И темнота…

Но вместе с теплом и покоем их этой темноты появилась тень, а за ней и тревога. Крамольная мысль о том, что их близость не может долго остаться тайной. Её имя, её положение, его судьба… Но Василь понимал — шаг сделан, и пути назад нет. И он не жалел об этом. По крайне мере, пока.

Она заснула. Или делала вид что спит, утомленная любовной страстью. Василь осторожно провел рукой по длинным, золотистым, слегка отливающим медью волосам. Положил одну из прядей на ладонь, словно взвешивая их, как бесценное золото. Он смотрел на неё, а его мысли вернулись в прошлое. Леди Гамильнон… Сейчас Василю начало казаться, что он влюбился в шотландку сразу, как только увидел в доме её мужа. Там, где часто собирались люди образованные и знавшие языки. Так уж получилось, Василь тоже оказался там. У Артамона Сергеевича была огромная библиотека из семидесяти семи книг, собранная им в его путешествиях и посольствах. Книги на латинском, немецком, греческом, польском, французском, итальянском, голландском языках… Сам боярин этими языками не владел, но с удовольствием разрешал почитать их знатокам или просто охочим до наук и новых знаний.

Как-то, страдая от приступа ностальгии, Василь решил вспомнить молодость, краковский университет и перечитать стихи Вергилия. Он как раз был приглашен в дом к князю Матвееву помочь его секретарю разобраться с заграничными новинками. Но вместо чтения книг, литвин был наповал сражен глазами и волосами боярской жены. Вопреки московским обычаям, она часто выходила к гостям и поддерживала светские беседы. Во время их первой встречи они обмолвились всего парой слов. Вергилий…

— Omnia vincit amor et nos cedamus amori…

Василь сам не заметил, как тихо прошептал запомнившиеся ему на всю жизнь стоки. Строки, которые она сказала ему, увидел в руках его томик «Эклоги».

— Всё побеждает любовь, и мы любви покоримся…

Потом, когда они встретились на очередном приёме у Матвеева, снова болтали без умолку час напролет. А затем случилась эта неожиданная встреча в Немецкой слободе. И в Новодевичьем… Вдруг вспыхнувшая страсть завертела и закружила Василя с непреодолимой силой. Ему стало и сладко, и страшно, когда он обратил свой взгляд на роскошное тело красавицы-шотландки. Но, может, от этой пряной смеси эмоций каждое движение, прикосновение, взгляд пьянили его, заставляя кровь вскипать в жилах.

И вот теперь, когда Василь держал в руках волосы леди Гамильтон, в ворота его дома постучали. Вернее, заколотили, требовательно и настойчиво.

#

Василь сел на кровати, морщась от соприкосновения босых ног с холодным полом. Светлейшая тоже проснулась. Испуганно глянула по сторонам и обхватила любовника за плечи.

— Василь… Василь… — она испуганно шептала его имя побелевшими от страха губами. — Это Артамоша… Он, я знаю…

Услышав имя обманутого супруга в такой ласковой форме, Василь невольно улыбнулся. Хотя, принимая во внимание саму ситуации, ничего смешного тут не было вообще. Артамоша Сергеевич, будь это он, вряд ли оставил бы это дело без последствий. В ворота снова застучали. На этот раз так, что Василю показалось, что он услышал треск досок.

— Нужно бежать… тёмный ход…

— Нет… — Василь отвел руки Евдокии и стал быстро одеваться. — Если что, там тоже ждут.

Он быстро одной рукой подхватил лежащую горой одежду любовницы, кучу нижних юбок, другой стянул её с постели и повлёк за собой. Та, не задавая вопросов, поспешила за ним, громко шлепая босыми ногами по деревянному полу. Василь привел женщину в горницу и потащил к печке. Бросил одежду на пол, отодвинул заслонку, прикрывавшую топку…

— Нет, нет… ты что, — леди Гамильнон отстранилась от него и скрестила на груди руки. — Я… я… я не могу туда… Нет!

Василь удивленно глянул на неё. Он не сразу сообразил, к чему она это говорит. Улыбнулся и снова залюбовался безупречной фигурой шотландки. Потом залез в печь рукой и нажал невидимый рычаг. Шум открывшейся потайной двери потонул в грохоте, доносившемся снаружи. За печью отрылся вход в небольшое, довольно узкое помещение. Василь закинул внутрь одежды боярыни, привлек её к себе и жадно поцеловал в губы. Та страстно ответила ему, и в этот момент Василь услышал звук поднимаемой задвижки. Видимо, кто-то из незваных гостей перелез через забор и открыл запор на воротах. Василь втолкнул леди Гамильтон в темноту потайной комнаты и аккуратно закрыл в неё вход.

#

Не успел Василь отойти от стены, как в горницу, грохоча сапогами, вошло пятеро стрельцов. В полном вооружении, с пищалями и бердышами. Их потные и злые лица не предвещали ничего хорошего. Как и их форма. Стремянной полк. Тень обманутого Артамоши явственно замаячила за стрелецкими спинами. Но за стрельцами неторопливо и степенно вошёл не жаждущий мести муж, а довольно молодой служилый человек. Причём его лицо показалось Василю знакомым. Вошедший быстро огляделся, чуть заметно улыбнулся двум кубками на столе, и казенным голосом спросил:

— Василька, сын Казимира, подьячий Разбойного приказа?

Василь молча кивнул.

— Ты, смотрю, собрался уже, давай за мной.

Василь снова склонил голову. Ни сказав ни слова возражения, молча пошёл по направлению к стене, где висела его сабля. Сделал это специально, проверяя, насколько плохи у него дела. Он уже брал её в руки, когда голос за спиной изрек:

— Без надобности она тебе сегодня.

Понятно… Дела, как горят русские, как сажа бела.

— Insperata accidunt magis saepe, quam qua speres…

Не переживай, ничего неожиданного с тобой не случится.

Василь удивленно посмотрел на говорившего. Тот улыбнулся, довольный произведенным впечатлением. И тут Василь вспомнил, что это Семён Никитин, сын Акинфов, подьячий из Приказа Тайных дел. Молодые подьячие Тайного приказа, в том числе и Семён, учились латыни в Спасском монастыре, за Иконным рядом. У самого Симеона Полоцкого. К которому нет-нет да заглядывал и Василь. Там он несколько раз видел этого юношу. Но вот пообщаться им впервые удалось в доме не кого-нибудь, а самого Артамона Сергеевича Матвеева!

Глава 13: Дела государевы

Тяжёлая дверь возка со скрипом захлопнулась, и Василь остался в душном полумраке. Липкий воздух внутри пах горячей старой кожей, которой были обиты сидушки и стены. И терпким конским потом. Через окошко, наполовину прикрытое плотным полотном, с его стороны не было видно почти ничего. Только смутное колебание теней. Колёса прогремели по мостовой у Варварских ворот. Потом возок остановился. За стенками слышалось — короткий окрик стрельца на карауле, звон ключей, тяжёлый скрип раскрывавшихся со скрежетом створ. Возок пару раз дернулся и покатил в город.

Василь ловил каждое дрожание хода, каждый поворот. Хотя после Варварских ворот ехали большей частью прямо, никуда не сворачивая. Он пытался угадать дорогу, но получалось не очень. Мысли путались, и он никак не мог заставить себя собраться. Леди Гамильтон, спрятанная в потайной комнате, не выходила у него из головы. А вдруг стрельцы сейчас переворачивают его дом кверху дном… Записки он предусмотрительно сжег, но следы их встречи убрать, конечно, не успел. И еще эти кубки… Василь тут же поднял взгляд на Семёна, который сидел перед ним, сложив руки на груди и прикрыв глаза в полудреме. Хотя какая тут может быть дрема по такой дороге. Иногда повозку сотрясало так, что Василь едва не ударялся головой о крышу. Занавесь отошла сильнее и через окно дохнуло холодом, но не прохладой. Ночной воздух нёс в себе запах пыли, смешанный с кислым запахом навоза, дыма из изб, и ещё чего-то сладковатого, липкого, как перегретые яблоки, сваленные в кучу у монастырских садов. Знаменский монастырь? Нет, не похоже… И тут в темноте мелькнул знакомый силуэт Георгиевского храма. Мысли Василя темнели всё больше, под стать окружающей его ночи. Впереди была Лубянка. Лоб его покрылся потом — то ли от жары, то ли от тревоги.

Он прикрыл глаза. Он знал: каждый оборот колес возка приближает его к Приказной избе Приказа тайных дел. Сомнений никаких больше не было. Ему показалось, что даже воздух снаружи изменился, стал суще и холоднее. Ушли запахи и звуки жизни большого города. Вот только по-прежнему тянуло печным дымом. И от этого домашнего, уютного запаха на душе у Василия стало еще тоскливее и паскуднее.

До Лубянки доехали быстро. Остановились. Снова заскрипели ворота на петлях. Лошади сделали с десяток шагов и встали. Дверь возка отворилась. Василь и его сопровождающий вышли. Литвин быстро огляделся. Небольшой внутренний дворик перед массивными двухэтажными каменными палатами. Семён легко взбежал вверх по ступенькам. Василь со стрельцами остался снаружи, перед высоким, но простым крыльцом. Ждали недолго. Правда, Никитин появился не оттуда, куда вошёл, а сбоку. Приоткрыл неприметную низкую дверцу и махнул старшему из стражников рукой. Василь этого не заметил, поэтому дородный стрелец чуть подтолкнул его бердышом в направлении двери. Литвин двинулся было на него, но тот обезоруживающе улыбнулся.

— Вон туды двигай… Давай!

Василь ещё раз зло зыркнул на скалящегося стрельца и пошёл к двери. На его удивление внутрь они пошли вместе только с одним Семёном. Стрельцы остались снаружи. Идя следом за провожатым, Василь немного повеселел. Может, не так уж и плохи его дела. Но радость его была недолгой. Семен остановился около обитой железом двери. Три раза стукнул в неё с разным промежутком. Не дожидаясь ответа или знака, потянул на себя кованную ручку двери. Та легко скрипнула на хорошо смазанных петлях и отворилась без особых усилий. Изнутри пахнуло дымом и теплом. Василь судорожно сглотнул слюну. Никитин легко кивнул, приглашая зайти. Литвин пригнул голову и сделал шаг вперед. Внутри остановился, жмуря глаза от неожиданно яркого света.

#

Василь стоял посередине большого продолговатого помещения с низкими, нависающими над головой сводами. Дальние концы палаты терялись где-то в темноте. Ярко освещен был только небольшой пятачок прямо у входа, стол писца и кресло, в котором сидел высокий, довольно дородный мужчина. Семён следом за литвином не вошёл, а просто запер дверь за его спиной. После скрипа петель и легкого удара закрывающегося дверного полотка о косяк стало тихо. Было даже слышно, как писец скрипит пером, выводя что-то на бумаге. Василь стоял молча, стараясь немного успокоиться. Пыточных орудий рядом не было, и одно это могло хотя был немного поднять его настроение. Хотя… вся-то недолга — спуститься в подвал, да кликнуть палача…

— Василь, сын Казимира, фамилии Кревских из Косин, герба Панна… учился на студиях в Кракове, в учельне Ягелоньской, служил…

Мужчина в кресле заговорил сухим деловитым тоном, со странной интонацией. Было непонятно, спрашивает он Василя или утверждает, просто перечисляя факты его жизни. Литвин стоял молча, только слегка кивая головой в такт неспешного повествования. А когда говоривший сделал паузу, быстро добавил…

— Теперь уже подьячий Разрядного приказа…

Говоривший поднял на него глаза и добавил:

— Знаю, знаю…

И снова под низкими сводами повисла тишина. Потом писец встал со своего места и подал сидящему в кресле человеку какую-то бумагу. Тот быстро пробежал по ней глазами и согласно кивнул.

— Так… «бьют челом», так… «по указу твоему»… так… а, вот: «Под городом Темниковым патриаршими стрельцами поймана была девка Алёна, монахиня беглая, из обители своей тайно вышедшая. И та девка Алёна, по многим людям показанию, держала у себя недобрые сборища, занималась колдовскими делами и суемудрием, и многих простых людей склоняла от Христа Бога нашего к неверию и бесовскому прельщению. Иные ж говорили, что учила она людей знахарским повадкам и тайным словесам, и за то от веры православныя многия смущения было» …

Мужчина в кресле перестал читать, бросил испытующий взгляд на Василя, потом откашлялся и продолжил:

— И на роспросе та девка Алёна сказывала речи богопротивные и смутные, а именно: будто ей является посланник Творца, именем «Мельседей», и учит её, что слово «Христос» не есть имя спасительное, но чин; и что Христос, состарившись, чин тот с себя сложил, и чин тот передан другому …

Читающий откашлялся, потом махнул коротко головой писцу. Тот подскочил с табурета, метнулся к чтецу, принял у него бумагу обратно, при этом низко поклонившись. Выпрямился и затараторил, как палкой по забору:

— А ещё сказывала, яко «дом Давидов» сойдёт на ручей близ села Сеськина, и ради того надлежит молитися каждую пятницу и воскресенье. А когда сойдёт «дом Давидов», будет над ним столп огненный золотой от земли до небес, и Давид судить станет по вере своей старой, и все веры преклонит под веру свою, и вера та будет мордовская. И говорила, что ковши мордовские, кои в Нижнем Новогроде в подвале соборном положены и прежде употребляемы были мордвой во языческих молениях, ожидают закона Давидова. И когда-то сбудется, люди все станут мордовскую веру держати, и ходить в мордовском платье, и мордва будут первые люди, а господам принадлежать не будут …

Чтец перевёл дыхание и продолжил, уже чуть медленнее. Видимо уже приметил конец текста! Василь переступил с ноги на ногу.

— И ещё прорекла, будто грядёт суд праведный, и ударят двенадцать громов во единый час, и будет кончина века. И по тем роспросным речам её писано в розыскную книгу …

— Хватит!

Повинуясь приказу, писец тут же умолк, виновато опустив голову.

— Ну что скажешь, Василь сын Казимира?

— А что сказать? Много сейчас таких бродит пророков, да кликуш. Что только не пророчат. И света конец, и пришествие Антихриста, — Василь быстро перекрестился, — и …

— И династии смену…

— И династии смену… Всякое пророчат.

— Да… всякое. И Алёнка эта туда же… и к бунту подстрекает, и лжепророчества вещает, и народец смущает…

Снова повисла тишина. Василь окончательно сбился с толку. Еще час назад он был уверен, что его ночной визит связан с леди Гамильтон, а тут какая-то, Темников… столп огненный, да двенадцать громов… Бред. Видимо, эти мысли так явственно отразились на лице у Василя, что ведущий беседу человек, неподвижно сидящий в кресле, это заметил. Усмехнулся в густые усы, мол, подожди, поймешь скоро. И действительно, стоило ему произнести одно только имя, и Василю стало не до отвлеченных размышлений.

— Николку Силина, сына Порфирия, из детей боярских, что из Ёгны, знаешь?

#

Внутри у Василя похолодело. Он по-прежнему не видел никакой связи с челобитной, которую до этого ему читали, и именем друга. Но судя по усмешке здоровяка, удобно развалившегося в кресле, она была.

— Знаю, как не знать. И служили вместе, и дружбу водили…

— Это ты по дружбе его с сыскного листа снял?

— Нет, по делам его. Помог в справе государевой.

Сидящий в кресле махнул рукой. Писец, который так и не сел на свое место, подал ему ещё один документ.

— А вот голова городских стрельцов из Железной Устюжны Семен Склоков, сын Аскли… Аслк…ли… Да кто ж его так назвал… Ас-кли-пио-о-о-одота, вот-те имечно-то… Так вот, Семен-то, Аксли его отца сын, — сидящий в кресле широко улыбнулся, — пишет, что, дескать, Николка твой Силин государева человека, Тишку Нечаева, убил из пистоля, прямо в палатях монастырских. И ты этого сына этого Иодота бил прилюдно за то, что он Николку этого задержал. Это как?

Видимо, имя Склокова так понравилось ведущему беседу, что он, не обращая внимания на Василя, несколько раз прочитал его про себя, только двигая губами в такт:

— Ас…кли…пи…одота.

Потом он, наконец, перестал развлекаться и вернулся к Василю.

— Ну что молчишь-то? Как было, сказывай, не тяни?

— Так и было. И Тихомира он убил, и Семена этого я побил.

— Это ты правильно признался. Там, — он потряс свитком, — свидетелей душ пять, за то же говорят. А для чего сделал-то ты всё это?

Тон здоровяка стал дружеский, почти доверительный.

— Там девка ещё была. Она дочерью пана Николки обернулась. Это она козни наводила. Не сам Силин это сделал.

— Не сам, значит… козни, говоришь… Ну да, возможно, так и было, -говоря это он встал со своего кресла. — Много их сейчас, этих кликуш, пророкинь…

Он повторял слова литвина, участливым елейным тоном, так приторно, что Василь уже отчетливо понимал, что это всё неспроста. Ему уже заранее стало нехорошо на душе от тяжкого предчувствия. Мягко, очень мягко стелет, и точно будет жёстко спать. Но настолько, Василь даже не представлял!

— В Патриаршем приказе по доносу и по роспросным речам явлено, что в крепостце Курмыш, при улове девки Алёны, монахини беглой, патриаршими стрельцами пойманной, пришёл Николка Силин, сын Порфирича, и на тех стрельцов напал. И у тех патриарших стрельцов, при крепкой страже стоявших, он, Николка, девку Алёну отбил, и от стражи увёл. А одного стрельца Николка бил до смерти, и тем стрельцу смерть учинил. А иным стрельцам раны тяжкие нанёс, и с тою девкой Алёною убежал.

Писец откашлялся:

— И велено того Николку Силина, сына Порфирича, искати со всяким сыском, и поймав, привести в Москву, в Разбойный приказ, и быть ему в розыске строгом и в суде государеве, а по вине его учинить казнь смертную.

Писец закончил читать.

— Ну что молчишь, мил человек? В Разбойный твой приказ вон дело из Патриаршеско приказа пришло, а ты молчишь. Бежать надо, дружка твоего вызволять, а ты здесь вот стоишь. Не знал, что дело сыскное на него есть? Не знал… А то бы давно уж там был… в Темникове…

— В Темникове? — машинально повторил Василь. — Но там же воры…

— Вот именно. Воры. А твой Николка туда и отрядился с Курмыша. Как только дознался, что патриаршие стрельцы челобитную сложили.

— Так он с Алёной этой не убег, значит?

Здоровяк недовольно хмыкнул.

— Вот ведь… А ты проныра. Заметил сразу. Неувязочка. Не убег твой Николка. У нас отписка есть от воеводы Курмышского. Что, мол, снасильничать эти стрельцы девку хотели. Твой дружок, не разобравшись, вступился за неё. Ну и… сами, короче, виноваты. А в Курмыш его сам воевода послал… казну монастырскую привезти туда. Кто ж знал, что воры-то крепость возьмут… Но ты не радуйся, может, твой Николка им и подсобил… Да девка-то убегла…

И тут бородач резко повернулся и подошёл вплотную к Василю. Когда они встали рядом, то оказалось, что тот почти на голову выше литвина. Здоровяк наклонился и зашептал, четко и ясно выговаривая каждое слово:

— Кабы не отписка эта, мы бы с тобой при дыбе беседы эти приятные вели. Но вины твоей это не снимает. И с дружка твоего тоже. Оба вы под виселицей ходите, — он прервался и опустил тяжелую руку на плечо литвину. — Но ты парень смышлёный, а времена сейчас непростые. Так что слушай внимательно. Два разА повторять не буду!

#

Здоровяк отошёл от Василя. Литвин, стараясь сделать это незаметно, облегченно выдохнул. Не пронесло пока, но дыба уже маячила не так явно. По крайней мере, не сегодня.

— Петре, выйди-ка отсель. Обожди снаружи.

Верзила дождался, пока за писцом закроется дверь. Подошёл к его столу, взял в руки несколько бумаг, пролистал их, скорее машинально, чем, чтобы прочитать. Аккуратно положил их обратно и повернулся к Василю.

— То, что говорЮт про эту Алёну, непокойно. Крайне непокойно. Непростая она девка. Что твоего дружка охмурить могла, верю. Она и не то может. Десятки, да сотни людишек в соблазн диаволький вводит. И пророчества вокруг неё кружат… Дивные… И от того непокоит еще сильнее. Потому как не знает никто точно, кто она. То ли воровка монахиня-расстрига, то ли действительно сила колдовская в ней. Не от мира нашего. Люди в масках вокруг неё… то ли стража, то ли демоны… И этот полюбовник её. Федька Сидоров. Посланец этого проклятущего Разина. То ли атаман воровской, то ли колдун, который силу адскую на свет наш приведет…

Василь слушал, и чем дальше он слушал, тем сильнее поражался. Не будь он в стенах Тайного приказа, он бы смело расценил слова, которые звучали под низкими сводами, за повод для ученого диспута где-то в научной аудитории на Флорианской улице в Кракове… Но здесь. На Лубянке… В избе Тайного приказа…

— В общем, так. Петро покажет, что есть у нас об Алёне той. И еще вот… — сидящий сделал паузу и откашлялся, — Ты меня пойми правильно, а тут тебе не байки рассказываю. Был когда-то у мордвы инязор Пургас, типа нашего князя. Сильно против суздальских князей стоял. Даже Нижний спалил. Так вот, лет сто назад объявился в тех краях наследник его… И так же, как сейчас Алёна, народ баламутил. То он сам Пургас, то он сын Грома, то … Тьфу! … Хрен с горы… … В Казанском приказе о нем должны быть челобитные. Съездишь, поищешь.

Здоровяк закашлялся. Хотел вытереть губы рукавом кафтана, но остановился. Достал из-за пазухи большой платок тонкого голландского кружева. Нежная ткань неожиданно смотрелась в широкой разлапистой пятерке. Василь, невзирая на всю серьезность ситуации, не удержался и едва заметно улыбнулся.

— Потом в Арзамас поедешь. К князю Долгорукову, Юрий Алексеичу… Уже будто от своего приказа, от Разбойного. Будешь помогать с ворами разбираться. Дашков тебе бумаги выправит. Но от меня тебе другой наказ будет. Алёна! А-л-ё-н-а! — он произнес это имя ещё раз с особенным нажимом. — Дознайся, кто она. Чем грозна она нам. Но ежели в руки тебе попадет, предашь её смерти огненной. Сразу. Без проволок. Нет человека, нет проблемы…

— Nulla quis nulla consequat.

Здоровяк усмехнулся.

— А ты не умничай. Небезопасное это дело: книжки читать, по домам разным шастать, беседы ученые с кем не надо вести. Особенно с бабами учеными. Ты вон лучше на латыни с Сёмкой поболтай. А англицкий совсем забудь, от греха подальше. Целее и здоровее будешь. Или нет… просто живее.

Внутри Василя всё похолодело. Намек был такой толстый, что не понять его было просто невозможно.

— Благодарствую за совет, — только и смог выдавить из себя литвин.

— Ну вот и иди с Богом. Подожди там, пока Петро за тобой придет.

Василь двинулся в сторону выхода, потом остановился:

— А с паном Николкой что?

— А-а-а. с Силиным-то, — здоровяк замолчал, видимо, размышляя, — давай так. Дам тебе два листа. Один — казнить, другой — миловать. Вернешься с одним. Вот и узнаем мы, какой ты друг, а какой слуга царёв. Всё, иди уже… А то заждались небось тебя!

#

Василь вышел из палаты. Он не заметил, что взмок так, что нательная рубаха прилипла к телу. Встал сразу за дверью и прислонился к холодной стене, чтобы не шататься на непослушных ногах. Он не сразу заметил, что напротив него с легкой насмешливой улыбкой стоит Семён Никитин. Под его взглядом Василь тут же подобрался, а потом сдерзил, глядя «тайницкому подьячему» прямо в глаза:

— Посмотрел бы на тебя, кабы к нам в Разбойный попал…

Улыбка слетела с губ Семёна.

— Прости, негоже было мне…

Василь только махнул рукой.

— Петро ждать сказывали…

Семён кивнул. Хотел было отойти, но Василь удержал его.

— А с кем я беседу вел?

Никитин окинул его пристальным взглядом. Немного помялся, но всё-таки ответил на вопрос.

— Это Иванов… Ларион Иванович!

Семён замолчал, потом с улыбкой хлопнул легко Василя по плечу.

— А ты, брат, важная птица, если сам, — тут он многозначительно поднял указательный пальцем вверх. — Сам, — повторил ещё раз, — с тобой поговорить решил. Ну давай… Жди Петро, а я загляну позжее…

Снова хлопнул Василя по плечу и пошёл в дальний конец неширокого коридора. Хлопнула дверь, и Василь остался наедине со своими мыслями.

Глава 14: Смерть и жизнь

— Погодьте уже.

Натянутая веревка ослабла. Силин открыл глаза. Рассекая толпу, двигалась конная процессия. Впереди ехала женщина в красном. Когда она подъехала поближе, Николка понял, что белая ткань одежды настолько плотно покрыта вышивкой, что кажется красной. Сверху на женщине была надета вышитая жилетка, а на голове — высокая, чуть приплюснутая сорока с длинным шлейфом, уходящим на спину. Силин как-то видел такой наряд у невесты на эрзянской свадьбе, когда Вельмат, как старший мужчина в семье, выдавал замуж свою очередную сестру. Вот только лицо всадницы было прикрыто на восточный манер легкой полупрозрачной завесой.

— Алёна, Алёна, Алёна…

Приглушенный ропот пронесся по толпе, сливаясь в ровный гул.

— А-а-а-лё-о-о… Алён-а-а-а…

За Алёной следовали четверо телохранителей в полной брони и оружием. Силин видел такие доспехи на крымцах. Кольчуга со стальными пластинами на груди, ногах и руках. Вот только шлемы были другие и немного странные — невысокие мисюрки с глухими личинами, прикрывавшие лицо.

Алёна минула толпу, остановила лошадь и легко сошла на землю. Звякнул металл от многочисленных золотых монист, украшавших высокую грудь. Кивнула атаману и повернулась к виселице. Легкой походкой взошла на эшафот. Ни одна доска не скрипнула под её ногами, как будто она была невесомой. Подошла сперва к старику. Постояла напротив него немного и перешла к стрельцу. Около того не задержалась и встала у Силина.

Они были почти одного роста. Николка не видел лица стоящей напротив женщины. Только легкая вуаль чуть приподнималась в такт дыханию. А потом под бледной замутненной пеленой он смог разглядеть её глаза. Уже полностью поднявшееся над горизонтом солнце горело в её зрачках диким яростным пожаром. Силину стало не по себе от этого огненного взгляда. Ему показалось: ещё чуть-чуть и этот взгляд просто выжжет его душу. Он попытался отвернуться, но тут женщина подняла руку и повернула его лицо обратно. Они ещё постояли напротив друг друга. Потом она осадила хватку и отпустила руку. И тут же подняла её снова. Только на этот раз в ней был зажат небольшой нож с изогнутым тонким лезвием. Она прикоснулась кинжалом к щеке Силина. От прикосновения холодного металла он дернулся. Совсем чуть-чуть. Но этого движения было достаточно, чтобы наточенное как бритва лезвие рассекло кожу. По лицу потекла кровь. Женщина недрогнувшей рукой прочертила на лице Николая короткую линию. Потом отвела лезвие в сторону. Замерла.

Рана была небольшая, но довольно глубокая. Силин чувствовал, как тёплая кровь течет по скуле, на подбородок и оттуда капает на грудь. Он смотрел на стоящее перед ним безжалостное существо в женском обличье. Вспомнил стрелецкого полковника, которому она перерезала горло на глазах сотен защитников Темникова. Видимо, и его ждала такая участь. Силин попытался успокоить дыхание. Он сам не заметил, как при появлении Алёны задышал часто и нервно, несмотря на петлю, сжимавшую горло. Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Николка даже усмехнулся этой мысли. Алёна заметила его усмешку. Она изучающее наклонила голову, так, что сорока на её голове качнулась в сторону. Огонь в солнечных глазах запылал с новой силой. Она резко взмахнула рукой с зажатым в ней ножом. Толпа охнула от изумления, а потом на широком дворе детинца воцарилась оглушающий тишина.

#

Когда лезвие ножа, как молния, промелькнуло перед глазами, Силин даже не успел проститься с жизнью. Даже о Настеньке не успел подумать, как пеньковая хватка на горле ослабла. Да так резко, что Николай чуть не упал к ногам спасительницы. Алёна даже не обернулась на него. Под возбужденный гул толпы она пошла обратно к своей лошади.

Только вот подойти не успела, атаман преградил ей дорогу. До Силина долетали только обрывки фраз. Атаман прошипел эти слова на ухо Алёне, но ветер услужливо донес их до Силина.

— Он хотел убить меня и должен заплатить…

Всё, что он смог разобрать, это Алёнины слова, что он, Силин, оплатил вину своей кровью. Он видел, как женщина встала перед атаманом, приблизила своё лицо к его. Из-за сороки она казалось выше ростом, и со стороны выглядело так, что она нависла над ним, словно хищная птица в красном оперении.

— Он уже ответил… Достаточно!

Алёна произнесла эти слова громко и четко. Она обогнула атамана и пошла в сторону своей свиты. Но тут мужчина схватил её за руку. Грубо и требовательно. Все четыре телохранителя Алёны двинулись на него, но женщина остановила их одним движением руки. Атаман отшатнулся. Осторожно сделал шаг назад и сказал:

— Он всё равно умрёт.

Атаман сказал эти слова спокойно, просто констатируя факт.

— Мы все умрём!

Алёна остановилась. Она подняла голову к небу и замерла. Силин видел, как от глубокого вдоха втянулась вуаль, закрывающая лицо. Потом женщина резко выдохнула. Развернулась и сделала шаг прямо на атамана. Тот отшатнулся, и она быстрым шагом прошла мимо него. Прямо к сразу притихшему строю бывших защитников Темникова. Мужчины, только что обрадованные нечаянным спасением, вмиг приуныли. Алёна шла мимо их рядов, и Силину показалось, что это сама смерть вернулась выбрать нечаянную жертву.

Так и случилось. Около одного из изменщиков, того самого толстяка, который первым вышел целовать крест за Разина, она резко выбросила руку вперед. Стрелец посмотрел на неё изумленным взглядом, потом, как будто спохватившись, охватил свое горло руками. Из-под сжатых пальцев ручьями потекла кровь. Толстяк рухнул на колени и тут же медленно завалился на бок. Товарищи убитого, стоящие рядом, отпрянули в стороны. Толпа зрителей в очередной раз охнула.

Алёна прошла дальше по строю до самого конца. За её спиной, после того как она прошла уже больше половины строя, молоденький стрелец бухнулся на колени и начал истово молиться. Громко, в полный голос. Женщина в красном даже не обернулась. Она села на лошадь, ударила коня по бокам и двинулась вперёд. Толпа не то, что разошлась. Она разлетелась в стороны, как осенняя листва под сильным ветром.

Кавалькада всадников скрылась в проеме, откуда появилась. Атаман молча вернулся к терему воеводы. Он остановился на ступенях высокой лестницы, откуда открывался вид на всю площадь. В это же время два румяных казака-палача стащили Силина с эшафота.

— Свезло тебе, паря. Обожди тута мальца, мы мигом.

Один из них по-доброму, с улыбкой, постучал Силина по плечу. До Николки никому не было дела. Он сел прямо на росистую траву, как стоял — лицом к собравшейся толпе, спиной к виселице. Толпа замерла в ожидании. Потом взорвалась радостным возбужденным криком, когда позади Силина посыпались доски эшафота.

— Ну что расселся! Я же говорил, мигом, давай, пошли.

Казак подтолкнул Силина, чтобы он быстрее поднялся.

— Давай, давай…

Труп толстяка уже оттащили куда-то в сторону. Перебежчики, сбившиеся в толпу, оживлённо и возбуждённо галдели между собой. Когда Силина вели мимо них, разговоры притихли. Только один из бывших стрельцов, тот, кто бил уже повешенного со шрамом на лице товарища, с вызовом продолжал что-то вещать. Да и он осекся, столкнувшись взглядом с Силиным. Потом пришёл в себя и крикнул уже вдогонку:

— Недолго тебе осталось свет коптить! Недолго!

Кто-то хохотнул. Истерично и неестественно. Потом смех подхватил ещё один голос, потом следующий. Вначале робко, дальше уже смелее и уверенней. Внутри Силина вскипела злоба. Чёрная, полная ненависти. Он рванулся назад, чтобы забить этот смех в глотки смеющихся. Но один из сопровождающих вовремя ткнул его в бок. Николка под ещё больший смех споткнулся и чуть не упал, с трудом удержав равновесие. Казак подхватил его за шиворот и направил в сторону поруба.

— Двигай, паря.

#

Силин снова лежал на сырой соломе в той же камере, где и находился несколько часов назад. Поначалу ему казалось, что он вообще один остался в целом порубе. Но потом услышал голос Моская.

— Силин… Силин. Ты слышишь меня?

— Москайка, да замолкни ты уже. Оставь меня с этими твоими девками, дудками и громовиками. Заманал ты меня.

Старик, сидевший в соседней камере, замолчал. Силин сгреб с пола побольше соломы под голову и лег на спину, заложив руки за голову. Взгляд его уперся в покрытый трещинами, сочащийся влагой потолок. Но каменная кладка и аршины земли, насыпанные над ней, не были помехой мыслям Николки, которые раз за разом возвращались на залитый утренним солнцем двор темниковского детинца. Как, почему, зачем? Силин, конечно, был рад, что остался жив. Но чему он был обязан такому счастью, было совершенно непонятно. Зато ясно, благодаря кому. И это только добавляло вопросов.

— Силин, Силин…

Николай не хотел говорить и просто лежал, бездумно изучая трещины в стене.

— Силин, ты должен остановить Сына Грома. Нужно найти рог и сломать его. Тогда дети Литовой больше не смогут спускаться с неба. Ты должен…

Тут Силина прорвало. Он резко подорвался с ложа, подскочил к решётке и крикнул в коридор, в направлении камеры соседа.

— Я ничего никому не должен. Слышь меня?!

Боль в боку так скрутила Силина, что он застонал. Дальше говорил уже тихо:

— Нету у меня никаких других долгов! Есть перед дочерью… да и то большая она уже.

Москай замолк. Потом заговорил тихо, но так, чтобы Силин слышал.

— Я знаю это. Я же слышу твою боль. Но я знаю, ты ходил за границу мира, по-вашему, в навь. Так ведь у вас это называют, правильно? Ты слышал голоса тюштян, ты можешь помочь эрзе, мокше, своему народу…

— Старик! Ты серьёзно? Помочь народу? Ты, видно, народ на площади не видел.

Старик, казалось, не слышал едкой иронии в голосе Силина.

— Не хочешь народу, помоги мне, а я помогу тебе.

— Ты мне?

Силин снова поднялся. На этот раз с трудом, придерживая саднивший бок.

— Ты себе помочь не можешь! Что при воеводе сидел, теперь при ворах разинских сидишь.

Москай хохотнул.

— Ты смешной человек. Я тут только, чтобы с тобой поговорить.

Не успел Силин что-то ответить, как Москай вырос перед ним по другую сторону решётки. Николка удивлено посмотрел на него.

— Пойдём со мной. Я проведу тебя дорогой тюштян. Но только ты должен обещать мне помочь.

— А что ты сам не поможешь своему народу? Если такой ловкий.

— Я старый уже. Женщины умеют ходить между мирами, но они же женщины. А ты тоже можешь, и ты воин!

Силин отошёл от решетки и сел на пол.

— Ты пойдешь со мной?

Николай покачал головой.

— Сын Грома убьет тебя! Он не прощает обид!

Силин молчал. Лицо Моская стало жёстким. Он резко развернулся и быстро ушёл в тьму. Скоро его шаги затихли, и Николка остался один.

#

— Эй… Э-э-эй!

Силин приподнял голову с соломы. Камера была по-прежнему в темноте, только в коридоре тускло горел факел. Сколько дней или часов он провел здесь, Николка не знал. С уходом Моская он погрузился в отупляющее безразличие. Даже не корил себя, что не попытался уйти со стариком. Пообещать что угодно, ради свободы, а потом пойти своей дорогой. А теперь вот ещё и виденья начались!

— Э-э-эй!

Силин всмотрелся в темноту и не поверил своим глазам. За решеткой стояла улыбающаяся рыжеволосая девушка. Та самая ведьма, которую он защитил от насильников в Курмыше.

— Ну что? Не засиделся тут, Николушка?

Силин подошёл к решётке. Не успел он прикоснуться рукой к холодному металлу, как их накрыли теплые мягкие пальцы. Рыжая улыбалась широко и открыто.

— Пойдём?

Силин согласно кивнул. Ему в голову не пришло даже задать хоть один вопрос. Как завороженный он, не отрываясь, смотрел в её солнечные глаза. В замке с хрустом провернулся зубчатый ключ. Решётчатая дверь скрипнула и отошла в сторону.

— Туда.

Девушка кивнула головой в сторону выхода. В сторону, противоположную той, куда ушёл Москай. Прямо к двери, ведущей наверх. Силин заколебался. Девушка, заметив это, только улыбнулась.

— Не бойся, у дверей никого нет. Уже.

Она засмеялась легко и звонко. И Николая ещё больше смутил её веселый смех, когда шла речь о убийстве человека. Тем не менее он послушно поднялся за ней по лестнице и вышел наружу. На дворе была ночь, безлунная и темная. Рыжая сразу нырнула куда-то вбок, в сторону от сруба.

— Сюда.

Силин пошёл на её голос. Движения давались ему с трудом. Ныла рана, ноги затекли от постоянного сидения.

— Держи…

Рыжая кинула Силину снятые с убитого сапоги.

— Давай, помоги…

Девушка начала снимать с мертвого кафтан. Стянула один рукав. Нужно было перевернуть тело. Она вопросительно глянула на Силина. Тот спохватился и нагнулся, чтобы помочь. Охнул от боли в боку. Преодолев навалившееся головокружение, собрался с силами. Перевернул труп и держал его, пока Рыжая не стащила с него одежду. Как тати раздевают пьяного у кабака. Николку передернуло от этой мысли. Но делать было нечего.

— Одевайся, что застыл. Николушка-а-а!

Силин очнулся от оцепенения. Рыжая бросила ему шапку. Он умудрился поймать её в темноте. Стрелецкая. Вздохнул и, стараясь сделать это побыстрее, оделся. Когда надевал сапоги, чуть не грохнулся оземь. Они были ещё теплые, а Силин принялся одевать их на босу ногу. Он сразу почувствовал на холодной ноге чужое, не остывшее тепло. Ему стало не по себе, но уходить в свои переживания девушка ему не дала. Рыжая подошла к нему вплотную и зашептала в самое ухо:

— Идем к угловой башне. Там есть дверка к речке. Сегодня около неё сторожей нет. Я там лодочку спрятала. На ней и уйдем. Ты, Николушка, главное, не робей.

В темноте Силин не видел, но был уверен, что она улыбалась.

— Ну что, пошли? Я впереди, ты за мной. И не тушуйся. Что бы ни вышло, просто иди.

#

Силин, как верная собачонка, семенил за рыжей. Она шла широким уверенным шагом. После темницы на улице было зябко. Но для раны Силина так было даже лучше. То и дело хватаясь за бок, он еле поспевал за своей провожатой. В какой-то момент ему показалось, что где-то у стены промелькнула тень. Как будто кто-то следил за ними, стараясь не привлекать к себе внимания. Шум был явный, его трудно было не услышать, но провожатая даже не повернула на него голову. Николай несколько раз оглядывался, пытаясь что-то разглядеть в темноте. Но безрезультатно.

Беглецы миновали виселицу-покой с тремя повешенными на перекладине. Свято место пусто не бывает. Силин недобро усмехнулся. Вместо него в петле болтался толстый изменщик. Его повелили уже мёртвым. И поделом. Беглецы быстро подошли к высокой бревенчатой стене. Почти наощупь обогнули ближайшую башню. В углу, на стыке бревен стены и башни, оказалась неприметная калитка. Низкая и узкая. Заметить её можно было, только подойдя к ней вплотную. Замка на двери не было. Рыжая надавила на полотно и прошмыгнула в приоткрытую дверь. Лёгкий ветерок, проникший снаружи, принес с собой запах тины, заболоченной земли и воды. А ещё каких-то уже позабытых Силиным запахов, от которых на мгновение закружилась голова. Николка пригнулся и протиснулся в узкое пространство. Навстречу свободе.

Когда оказался снаружи, захотел распрямиться и вдохнуть полной грудью. Но Рыжая не дала. Дернула его за полу кафтана, возвращая к действительности.

— Давай туда.

Она махнула рукой в сторону зарослей осоки. Видимо, лодка была там. Но тут на стене крепости задвигались огоньки. Потом они замерли, и началась перекличка. Где-то внутри детинца, видимо, у Спасо-Преображенской церкви, часовой нараспев возгласил:

— Пресвятая Богородица, спаси нас!

Ему ответил другой, так же протяжно, как дьячок читает молитву:

— Святые московские чудотворцы, молите Бога о нас!

И дальше подхватил третий:

— Святой Николай Чудотворец, моли Бога о нас! Все святые, молите Бога о нас!

Потом началась перечень городов:

— Славен город Москва… Славен город Киев…

Каждый следующий часовой добавлял приписанный ему город и ждал отклика с соседнего поста. Силин недобро усмехнулся. Кто-то среди воровского воинства знал караульные правила лучше непутевого воеводы.

— Рязань! Новгород! Тула!..

И тут в размеренном, устоявшемся уже ритме возникла тишина. Она затянулась. Перекличка оборвалась. Один из часовых не ответил. И Силин, и Рыжая знали, какой. «Смоленск» лежал бездыханный, в траве за углом бревенчатого поруба.

Всполошено забил тревожный колокол. На стенах детинца забегали, заметались огни. Не сговариваясь, Силин и Рыжая рванули к реке.Девушка запрыгнула внутрь, схватилась за вёсла. Николка, утопая ногами в глинистом берегу, столкнул лодку на воду. Как ни старался, зачерпнул сапогами воду. Обжигающая вода хлынула за голенища. Чуть не потеряв чужие, не по размеру большие сапоги, Силин запрыгнул внутрь. Хотел поменяться с Рыжей местами, но не мог. Лодка была узкая и неустойчивая. Он так и остался сидеть на носу, видя, как девушка упирается на вёслах.

Лодка вышла из плавней и заскользила по речной глади. Рыжая гребла умело и сноровисто. Блестящие лопасти вёсел почти без шума и брызг входили воду. Силин уже подумал, что они проскочат незаметными. Но тут с одной из башен истошно заголосил сторожевой:

— Кара-а-а-у-у-ул!

Сразу грянуло несколько выстрелов. Но расстояние было уже слишком большое, чтобы их достали мушкетные пули. Силин облегченно выдохнул. Было ощущение, что стреляли наугад, для очистки совести. Тут со стены в небо взвились стрелы с подожжёнными пучками просмолённой пакли. Они огненными линиями прочертили его и с шипением ушли под воду. Достать до беглецов они не достали, но зато хорошо осветили речную гладь. Беглецов заметили. Но они уже ушли далеко. Пологий берег был совсем рядом. Саженях в ста по течению, река делала крутой поворот. Доплыви беглецы туда и лодку не было уже видать даже с самой высокой угловой башни. Особенно ночью.

Но караульные не успокаивались. Время от времени огненные стрелы взмывали вверх. Во время полета они отражались в воде и казалось, что стреляют в ответ — из-под воды в небо. До поворота осталось совсем чуть-чуть, когда на стене возбужденно закричали:

— Давай, давай, целься верней…

Силин в недоумении оглянулся. Пушек в городе было с десяток, но все они стояли со стороны засечной черты. Не с реки. Все, кроме одной. Недалеко от проруби стоял ещё один старинный тюфяк, похожий на тот, из которого Силин стрелял в Алёну. Пушка эта была не литая, а кованная из толстых железных полос. Последние такие орудия делали лет сто назад, при последних Рюриковичах. Они чаще всего или валялись неподъемным хламом в арсеналах, или были переплавлены на пищали. Но этот зверь был еще живой. На нем даже стоял современный трубчатый прицел. Неужели стрельнут? Да нет… Не станут. Не рискнут. Сам Силин не рискнул его использовать. Старый ствол наверняка выстрела не выдержит. Не будут. Николка уже хотел отвернуться, как в этот самый момент на стене громыхнул выстрел.

#

Яркая вспышка озарила стену. Силин обернулся. Каким-то выработанным годами службы чутьем он понял, осознал, почувствовал, что ядро летит прямо в цель. Внутри него как будто разжалась пружина. Он сорвался со своего места, сгреб рыжую в охапку, выпихнул её за борт, бросился вслед за ней. Рыжие волосы быстро ушли под воду. Ледяная вода обожгла тело. Дыхание перехватило. Как будто стальной обруч затянулся на груди. Течение подхватило и потащило Силина в сторону. Но он успел ухватить рыжую за ворот платья, вытащил ничего не понимающую девушку из воды, и загребая одной рукой потянул её прочь от лодки.

Пушкарь был действительно молодец. Ядро прилетело прямо в середину лодки. Туда, где секунду назад сидела на вёслах Рыжая. Лодку буквально разметало в щепы. Фонтан брызг окатил Силина, но он и девушка были уже далеко. По стенам пробежало далекое, чуть слышное с воды «ура-а-а!» Силин стал грести спокойнее. Скоро ноги коснулись дна, и беглецы, тяжело дыша, вышли из воды. Прошли заросли осоки, за которыми был небольшой пологий берег, покрытый песком.

Задор побега прошёл. Напряжение постепенно отпускало натянутые, как тетива татарского лука, нервы. В ногах появилась слабость, и Силин тяжело опустился на песок. Словно ледяная вода выпила все его силы. Рыжая рухнула рядом. Её трясло от холода и озноба. Волосы были мокрые, всклокоченные. Она слегка притулилась к Николаю. Совсем чуть-чуть. Но Силин сквозь мокрую одежду ощутил тепло её тела. Она прижалась плотнее. Её дрожь становилась всё сильнее. Силин не сразу решился, но потом всё же обнял рыжую и прижал к себе. Она повернула к нему лицо, посмотрела ему в глаза из-под его же плеча. Потом подтянулась к нему и поцеловала. Её губы были сухие и горячие.

От неожиданности Силин отстранился, как тогда в риге кабака. Но на это раз поцелуй не прервался. Она прижалась к Николке всем телом, рванула на его груди вначале кафтан, потом рубаху. Откинула его спиной на песок и сняла через голову платье. Силин как заворожённый смотрел на её обнаженное тело. Потом поднял руки и прикоснулся к волнительно вздымающейся груди. Руки у Николки были мокрые и холодные, и от его прикосновения по коже девушки пошли мурашки. От тепла её тела озябшие руки Силина вмиг потеплели. Так, как если бы он погрел их над пламенем костра. Она улыбнулась, прикрыла его руку своей, надавила на неё, прижимая к себе плотнее. По солнечным глазам прошла поволока. Она снова опустилась к Силину, впилась в его губы страстным поцелуем. Её грудь прижалась к его, и теперь их сердца бились в унисон, разделенные только кожей. В этот момент Николка перевернул рыжую на спину, посмотрел еще раз в горящие от желания глаза и вошёл в неё. И любил её яростно и страстно, как никого ещё в своей жизни.

Глава 15: Итяково

Силин лежал спиной на песке, уставший и опустошённый. В голове его всё спуталось и перемешалось. Он был уверен, что погони из крепости не будет. Всем было видно, что ядро попало точно в цель. Даже его строгий командир, под началом которого довелось Силину служить, князь Хованский, не послал бы после этого за беглецами погоню. Так что Силина гораздо больше, чем вероятная погоня, волновало то, что произошло между ним и рыжей не песчаном берегу Мокши. А та лежала рядом, прижавшись к нему всем телом. Он чувствовал, как девушка моргает, и её ресницы щекочут ему шею. Он нежно провел рукой по веснушчатой щеке. Тронул прилипшие к щеке волосы. Рыжая улыбнулась и прикрыла глаза. Как довольная сытая кошка.

Силин перевел взгляд на небо. Оно посерело и стало каким-то дымчато-прозрачным. Словно кто-то окутывал мир таинственным серым покрывалом. Ночь еще не отступила, но утро уже готовилось вступить в свои права. Небо казалось бесконечным и неопределенным, словно холст, на который ещё предстояло нанести краски утренней зари. В этом предрассветном полумраке Силину показалось, что мир приостановился, затаившись в ожидании первых лучей солнца. Всё вокруг казалось замершим в ожидании, готовым к пробуждению и новому дню. Николай втянул полной грудью воздух. Он был свежим и прохладным, наполненным ароматами уходящей ночи и приближающегося утра. Пахло осенью. Пожухлой травой, влажной землей и уже начавшими подгнивать опавшими листьями. Рыжая приподнялась на локте и посмотрела на него. Ласково, нежно, удивленно и задумчиво… Силин не мог сказать, как именно. Но почти два года ни одна женщина не смотрела на него так, после близости. Николка снова провел рукой по её лицу. Мягко и нежно.

— Пора.

Она прочитала его мысли. Пора. Нужно идти. Вот только куда? А вот Рыжая не раздумывала. Она быстро отжала ещё мокрый подол сарафана, отряхнула его от прилипшего песка и решительно пошла в сторону от речки.Остановилась и вопросительно глянула на Силина.

— Ну ты что замер? Пошли уже…

Они быстро миновали заливные луга, раскинутые вдоль берега, и углубились в лес, начинавшийся меньше, чем в полверсты о реки. Довольно быстро вышли на узкую лесную дорожку. Рыжая шла впереди, а Силин с трудом поспевал за ней. Побег, горячность от погони, холодная вода, любовь на берегу притупили боль в боку. Но теперь каждый шаг отдавался режущей острой резью. Он чаще останавливался, и ловил на себе недовольный и озадаченный взгляд рыжей. Моментами боль отступала, и он любовался стройной фигурой своей проводницы. Уже вставшее, но ещё низкое солнце пронизывало её фигуру лучами, делая платье почти прозрачным. Желание горячей волной накатило на Силина, но жившая в боку боль тут же намекнула, что нужно сосредоточиться на чем-то более сейчас уместном. Одежда уже высохла, но одетому в один кафтан Силину подчас было зябко, несмотря на быструю ходьбу. А ей? Николка несколько раз пробовал отдать ей свой кафтан, но Рыжая каждый раз отнекивалась с улыбкой.

По мере того, как остановки Силина становились всё чаще, Рыжая улыбалась всё реже. Когда он остановился в очередной раз, она уже не стала поджидать отставшего. Не выдержала, вернулась к нему. Распахнула кафтан, хотела задрать поддёвку и глянуть на рану. Николай перехватил её руку.

— Оставь. Царапина там. Ерудна!

Рыжая ничего не сказала, только покачала головой. И как ни в чём не бывало пошла дальше.

#

Так они и шли, пока не вышли на окраину большого поля. Вдалеке, на невысоком холме, стояла небольшая крепостца. Силин не очень хорошо ориентировался в окрестностях Темникова, но понял, что это или Итяково или Кондрашка. Укреплённые городки со смотровыми вышками.

— Итяково. Идем.

Рыжая как будто залезла ему в голову.

— Подожди. А если там воры?

— Там нет никого.

Она ответила уверенно и безапелляционно. Силин даже растерялся.

— Пошли, не бойся.

Она обернулась и улыбнулась широко и открыто. В солнечных глазах заиграли искорки. Силин вздохнул, но спорить не стал. Шёл за рыжей и удивлялся сам себе. Не спорил, на всё соглашался, не задавал никаких вопросов. Просто следовал за ней, полностью доверившись.

По мере того, как беглецы приближались к деревне, Силину стала понятна уверенность рыжей, что там никого нет. Издалека было уже видно, что крепостца и посад подверглись разорению. Покосившаяся строевая башня подставляла утреннему солнцу свои обгорелые бока. Деревянные избы были покинуты и оставлены на произвол судьбы. Некоторые, те, что были ближе к башне, полностью выгорели. Их обугленные остовы темнели среди разрушений, словно темные пятна на фоне пожухлой травы. Двери других домов были открыты нараспашку или вовсе выбиты. Пустые проемы мрачно уставились на опустевшие улицы. Внутри валялись разбросанные вещи, распахнутые пустые сундуки и черепки разбитой посуды. Никого. Ни людей, ни скотины, ни кошки, ни собаки. Всё как будто вымерло. Оглушающая, мёртвая, гнетущая тишина. Подсвеченная ярким утренним солнцем.

Рыжую и Силина встретил только ветер. Он один осмелился нарушить тишину и гулял по пустым улицам, поднимая клубы пыли, пепла и листьев. Николай хотел задержаться на околице, чтобы оценить обстановку, но Рыжая уже уверенно шла по пустынной улице. Силин попытался её остановить, но она резко свернула в заулок между домами. Ему ничего не оставалось, как поковылять за ней. Бок болел немилосердно.

Дома, между которыми свернула девушка, были не тронуты пожаром. Силин зашёл в ближайший. Тут же прямо с порога к нему бросилась Рыжая. Страстно впилась ему в губы поцелуем. Николка охнул от боли и отстранился.

— Что? Что не так?

Она отошла на шаг. Бросила на Силина недоуменный взгляд и увидела, как по боку на рубахе расходится кровавое пятно. Она подошла к нему. Хотела задрать рубаху, но та уже прикипела к ране. В руке рыжей блеснул невесть откуда появившийся небольшой кинжал. Она сделала небольшой надрез и с треском разорвала ткань. Присвистнула.

— Царапина говоришь. Ну ты, Николушка, и дурак, что молчал то, до сих пор!

— Пустяк… Заживет, — со злостью бросил Силин.

«Дурак» неприятно задело его самолюбие. Он понимал, что в его реакции было что-то детское, глупое, но ничего поделать с собой не мог.

— Ну что ты, это я любя.

Рыжая с насмешливой улыбкой провела ему пальцами по щеке. Силин окончательно смутился.

— Я мигом. Жди.

Рыжая ушла. Силин зашёл вглубь избы и огляделся. Обычная пятистенка. Земляной пол, печь в углу, небольшие окна, затянутые бычьим пузырем, низкий закопченный потолок. Из ценностей и целых вещей — единственная темная икона в «красном углу». «Миг» рыжей затянулся. Силин нашёл разорванное одеяло, постелил его на печной лежанке. Он заснул сразу, как только приложил голову на приготовленные тряпки.

Что было дальше, Силин помнил уже смутно. Он не заметил, как Рыжая вернулась. Проснулся он от того, что девушка перетащила его с печи на лежанку. Она дала ему выпить обжигающе-горячего пряного отвара. От питья у Николки закружилась голова и изба поплыла перед глазами, как у пьяного. Потом она скинула с него рубашку и обтёрла тело тёплой водой. Где она успела её нагреть, Силин не понимал, но мерные мягкие прикосновения успокаивали и убаюкивали. Он закрыл глаза и провалился в дрему.

Возвращение в реальность было резким и болезненным. Если бы не крепкие руки рыжей, Силин просто взлетел бы с лавки от боли. Бок как будто обожгли жидким пламенем. Он ошалело повернулся, пытаясь понять, что происходит. Рана была прикрыта чистой тряпицей, но Силину казалось, что под ней пылает расплавленная смола.

— Потерпи Николушка, — горячо зашептала ему в ухо Рыжая, — сейчас будет лучше.

А дальше Силину было уже не до раны. Рыжая сбросила одежду, и он впервые смог рассмотреть её тело. Она стояла перед ним, окутанная лишь светом заходящего солнца, который проникал сквозь мутные окна. Её силуэт окружало мягкое золотистое, чуть в красноту, сияние. Волосы, словно пламя, спускались волнами по плечам. Мягкий рассеянный свет создавал вокруг неё неповторимый ореол, подчеркивая красоту и грацию её фигуры. Силин не мог оторвать взгляд. Никогда ещё он не видел такой живой и естественной красоты. Казалось, каждый изгиб девичьего тела был отточен природой до совершенства. Рыжая не нуждалась ни в каких прикрасах и украшениях. Она стояла перед ним, одетая только в солнечные лучи. Независимая и в тоже время ранимая, дерзкая и целомудренная, стойкая и нежная. Женщина!

Она подошла к лавке, где лежал Николай, и снова, как на берегу, прильнула к нему всем телом. Его обожгло от её тепла. Солнечные глаза оказалось напротив него. В них ему улыбались десятки маленьких солнышек. Она нежно поцеловала его. Он ответил на поцелуй. И с этого момента мир перестал для них существовать. Остались только он и она. На целый день и целую ночь.

#

Силин открыл глаза и потянулся. Утренний свет пытался пробиться через мутную пелену бычьего пузыря. Николка прислушался к своему телу. Что-то в его ощущениях было необычно. Точно. Он улыбнулся. Привычная уже боль в боку ушла. Силин приподнялся на лавке и осмотрел бок. Тряпица, приложенная рыжей, сбилась. Немудрено. Николай улыбнулся, вспоминая бессонную ночь. Хотел поправить повязку получше, но неуклюжие спросонья руки не слушались. Узел повязки развязался, и тряпица, прикрывающая рану, упала на пол. Силин не поверил своим глазам. Раны не было. На этом месте багровели рубцы. Но не обычные, а больше похожие на затянувшийся новой кожей ожог. Силин осторожно провел по шрамам кончиками пальцев. Ничего не почувствовал. Ни боли, ни даже своих собственных прикосновений. Кожа была как не его. Начисто лишенная каких-либо ощущений.

— Доброе утро, Николушка!

От неожиданности Силин вздрогнул. Рыжая стояла посередине горницы. Уже одетая, с убранными под платок волосами. На губах играла лёгкая улыбка.

— Собирайся, пойдем уже.

— Куда?

Силин задал этот вопрос впервые после побега из Темникова. Действительно, куда они идут. Вернее — куда она его ведёт?

— Подожди, — он сел на лавке, поставив босые ноги на теплый земляной пол, — куда идём-то?

Рыжая подошла к нему, села рядом и положила руку на плечо. Её солнечные глаза были напротив его. Она смотрела внимательно и пристально.

— Нам надо уйти.

— Нет, погодь, — Силин убрал её руку с плеча, — Куда? Зачем?

— Просто уйти… поверь мне просто и пойдём.

Она говорила это спокойно, ровным уверенным тоном. Силин удивленно посмотрел на неё.

— Куда и зачем? — Силин повторил с нажимом.

— Николушка…

Она захотела провести пальцами по его щеке, но Силин отодвинул их. Уже с раздражением. Рыжая говорила странно, как-то неестественно. Он только сейчас это заметил. Она вообще была какая-то странная. Как будто собранная из противоречий. Все эти бесконечные «Николушка», а тут раз — и острый ножичек в руках, и разрезанное от уха до уха горло разинского вора. И он даже не знал, как её зовут. Видимо, эти мысли отразились у Силина глазах. Рыжая отстранилась.

— Что не так, Николушка?

Он не отвечал. Рыжая отошла от него на шаг и встала почти посередине горницы. Солнце заиграло в золотых волосах.

— Начну объяснять тебе, всё равно ничего не поймёшь. Давай просто уйдём отсель.

Николай сидел молча, набычившись. Рыжая тяжело вздохнула. Лицо её стало серьёзным и мрачным.

— Я тебя спасу, а ты меня. Реки крови прольются, по самое горло в ней стоять будем. Захлебнёмся в ней. Не уйдём живыми. Пойдём вместе, Николушка. Прошу тебя.

Она говорила ровно и спокойно. Без надрыва и пафоса. В голосе её не было мольбы. Только просьба. Но в солнечных глазах стояли уже слёзы.

— Как? Как уйти-то? Да и Настя… Она-то как?

— Настя…

Рыжая сделала паузу. Молчала, подбирая слова. Силин тоже молчал, не особо понимая, что происходит.

— Дочь твоя уже не твоя. Больше не будет над ней твоей воли, Николушка.

— Да… как… ты… да вообще, — слова застряли в горле Силина. — Тьфу ты, черт! Ты кто такая вообще? Кто ты?!

Силин схватил рыжую за плечи и затряс, но та резко, с неожиданной силой, ударила его по рукам. Отстранилась и встала. Отошла от лавки на пару шагов.

— Пойдем, Николушка. Будут у тебя ответы. В своё время. Просто поверь мне и спасёмся.

Она уже не просила. Несмотря на гордую позу, в голосе звучала мольба.

— Нет, сейчас. Не люблю вола за хвост тянуть. Говори!

Рыжая снова подошла к Силину. Подняла руку и едва заметно прикоснулась пальцами к его щеке. Потом грустно улыбнулась, покачав головой:

— Нет, не отпустит она тебя. Печать на тебе её. Даже сейчас стоит за твоей спиной… Не уйти тебе от неё…

— Кто-о-о? Какая печать? Что ты мелешь? Ты о ком это?

Силин начал терять терпение. Он уже догадывался, о ком говорит Рыжая, но откуда она могла об этом знать… Мара… Но Рыжая! Кто она такая? Николка хотел снова повторить свой вопрос, но в этот момент где-то на улице звякнула сбруя. Раздражение разом ушло. Он повернул голову в сторону окна и прислушался. Точно. Кто-то приехал в деревню. Незванные гости. Тихие, приглушенные голоса. Трое или четверо. Николай встал с лавки и прошёл мимо рыжей. Стараясь не шуметь, подкрался к окну. Черт. На деревенской улице стояли трое спешенных всадников. Через мутный пузырь невозможно было что-то разглядеть. Только расплывчатые контуры. Они были совсем рядом, у соседнего дома.

— Николушка. Час уходит. Пойдем… Пойдем… Давай попробуем

Рыжая взяла его за руку. В её голосе звучала робкая надежда. А вдруг? Слеза скатилась по щеке. Пока она катилась по бледной коже, в ней, словно в зеркальце, отразилось солнце. Слезинка стала похожа на маленькую драгоценную бусинку янтаря. Солнечный свет блистал в ней в переливах и искрах.

Когда Силин увидел слезу, его сердце сжалось от неожиданной боли. За себя, за дочь, за незнакомую в общем-то женщину, стоящую перед ним. Он даже не знал её имени, но уже был готов пойти с ней, не зная ни пути, ни цели. Чтобы быть вместе с ней. После ухода Олеси его мир опустел. В нем поселилась печаль. Только Настя, как лучик надежды, освещала его. И вот сейчас, в этой брошенной избе, под низким закопченным потолком, у него внутри вдруг забрезжила надежда. Эта маленькая капля, в которой отражался солнечный свет, указывала ему дорогу. Путь к тому месту, где находился мост, перекинутый через бездну отчаянья к берегам утешения. Но это была дорога, которую нельзя осилить в одиночку. Только вдвоём. Силин не дал слезинке упасть на землю. Он задержал её своей рукой. Потом погладил рыжую по щеке. Поцеловал в губы, нежно и трепетно.

— Я сейчас, только гляну.

— Нет, Николушка, пойдем сразу… Не уходи!

В голосе рыжей прозвучало отчаяние, но Силин его не заметил. Осторожной походкой он вышел из горницы и скрылся в сенях.

#

Силин кошкой подкрался к двери. Лег на пол и выглянул наружу снизу, незаметно для чужаков. На пустой улице деревни трое спешившихся всадников собрались в тесный кружок. Их фигуры терялись на фоне обгоревшей стены противоположного дома. Силин пытался понять кто они — разинцы, разъезд царевых войск или дезертиры. На крестьян и купцов эта тройка не была похожа. Да и нечасто можешь увидеть мирных путешественников, вооруженных саблями.

Силин напрягал слух, чтобы уловить хоть какие-то детали разговора, но напрасно. Он подумывал уже подкрасться поближе. Но каждый звук, резкое движение могли выдать его присутствие. Николай понимал, что справиться с тремя вооруженными людьми без оружия шансы ничтожно малы. Он уже пожалел, что не поискал топор или вилы перед тем, как выйти на разведку. Он двинулся было назад, как в горнице что-то оглушительно грохнуло. Рыжая!

Резкий звук грянул в тишине брошенной деревни, как выстрел. Троица вмиг рассыпалась и осторожно двинулась к дому, где притаился Силин. Они двигались быстро и слаженно. Силин даже не успел отступить в горницу. Отходя назад, он споткнулся об валявшийся на полу сломанный ухват. Поднял его. Лучше, чем ничего. Рукоять ухвата была сломана почти посередине, но металлические рога, предназначенные чтобы держать чугунные горшки, были целы, хотя и погнуты. Ну да ничего. Николай переложил импровизированное оружие поудобнее. Отошёл в тень около входа в горницу. Затаился, вжавшись в стену.

Секунды ожидания растянулись, стали долгими и тягучими. Как в детстве нитка меда, протянувшаяся с ложки и никак не желавшая отправляться в обратно в горшочек. Лоб покрылся испариной, руки вспотели, так что Силин вынужден был отереть их о порты. Ну когда же. Вот! Наконец! Темный силуэт заслонил свет в дверном проеме. Крадучись переступил порог. Осторожно поставил ногу. В свете блеснуло лезвие сабли. Зашедший остановился при входе, ожидая, пока глаза привыкнут к полумраку помещения.

Силин бросился в атаку. Молча он отделился от стены и ударил, целясь ухватом в горло противнику, так, чтобы вогнать ему кадык в шею. Вошедший вскрикнул от неожиданности, но успел остановить удар нападавшего. Удар пришелся в гарду сабли, защищающую руку. Металл звонко ударил о металл. Силин крутанул ухват, выкручивая оружие из руки врага. Тот вскрикнул от боли. Клинок с глухим звуком упал на земляной пол. Николай швырнул ухват вперёд, целясь в искаженное болью лицо. Подхватил валявшееся на полу оружие и только, когда взял его в руки, понял, что держит рейтарский палаш.

В этот момент с криком «дерзай!» в сени ворвался другой воин. Силин еле успел отразить его выпад. Клинки скрестились. Николка с трудом держал натиск. В какой-то момент отблеск света снаружи упал на лицо врага. Силин с удивлением увидел перед собой десятника рейтаров Тимофея Булаева.

— Николай Порфирич!

— Тимоха! Булаев!

Рейтар отставил оружие.

— Ты уж извиняй, Николай Порфирич, не признал.

— Да будет…

Силин ударил по плечу Булаева. У двери стонал первый напавший на Силина рейтар. Тимофей поднял его с пола, а Николай сунул ему в руки палаш.

— Не теряй больше.

Радостный от такой нежданной встречи, хотел позвать рыжую. Но спохватился, что так и не спросил, как её зовут. Выругал себя за это и двинулся обратно с горницу. Зашёл с хорошей вестью и радостной улыбкой на лице. Но горница была пуста. Силин пробежал по ней взглядом. Никого. Для верности обошёл небольшое помещение, заглядывая во все углы и за печь. Пусто. Как никого и не было. Рыжая как сквозь землю провалилась. Ни следа.

Силин ничего не понимал. Происходящее не укладывалось у него в голове. Всё выглядело так, словно Рыжая была миражом, наваждением! Он со вздохом сел на лавку. Как так? В глаза бросилось что-то лежащее около лавки. Это была тряпица, которую девушка приложила к его ране. Силин поднял её и развернул. Тряпица оказалась сложенным в несколько раз платочком-утиралкой.

Силин развернул его. По краю льняного полотна был аккуратно вышит узорчатый орнамент из крестиков, звёздочек и ромбиков. Краски были яркие. Красные или темно-бордовые и редкими черными контурами. Рисунок орнамента был чужой и непривычный. Силин, никогда бы прежде даже не посмотревший на работу рукодельниц, не мог оторвать от него взгляда. Вышивка завораживала его и гипнотизировала. Ему показалось, что узор словно ожил перед его глазами. Вышивка начала плавно менять форму, переплетаясь в более сложные узоры, создавая новые образы. Постепенно перед изумленным взглядом Николки они слились в единое целое, образуя контуры бегущего дракона. Вытянутый силуэт словно двигался, и зверь, с оскаленной пастью, бежал вдоль края платка.

Видение было настолько живым, что на мгновение Силин забыл о том, что это всего лишь узор на платке. Он провел по нему пальцами и тут же их отдернул. Под ними была кровь. Густая и темная. Дракон больше не бежал. Он застыл на краю платка. Лежал без движения, щеря оскаленной пастью. Мертвый. А потом рассыпался на крестики, звёздочки и ромбики. Вот только кровь так и осталась. Его, Силина, кровь.

Глава 16: Лес

Настя вела коня по старой, редко используемой дороге. Лес, который издалека казался густым и мрачным, на деле оказался довольно светлым. Стволы деревьев вздымались, заглушавшая своими раскидистыми кронами подлесок, росший у корней. Вокруг было тихо. Звуки шагов лошади и Насти тонули в слое намокшей под дождем опавшей листвы. Из-за этого движения казались совершено бесшумными. Как будто и конь, и человек были бестелесными созданиями. Иногда Настя останавливалась, чтобы проверить, как чувствует себя раненый. На одной их таких остановок ей удалось подсадить Вельмата в седло. Для надежности она привязала его к седельной луке и подпруге, чтобы он не упал, если снова потеряет сознание.

Так они и ехали, пока не приблизились к развилке, о которой предупреждал эрзянин. Торный путь уходил вправо. Прямо по направлению движения дорога становилась чуть заметной, заросшей травой стежкой. Только широкая старая просека, указывала на то, что здешняя дорога когда-то активно использовалась. Настя хотела спросить совета Вельмата, но тот, упреждая вопрос, махнул рукой вправо. Девушка машинально подчинилась его указанию, но через несколько шагов остановись. Что-то непокоило её. Она прислушалась и внимательно огляделась. Вокруг стояла странная звенящая тишина. Лес казался замершем в ожидании чего-то. Оранжево-красные листья, покрывающие деревья, словно застыли, не шелохнувшись под слабым дыханием ветра. Даже птицы, которые обычно наполняли воздух своим щебетом, умолкли, уступив место этой давящей тишине.

Настя сделала несколько шагов вперёд, увлекая за собой лошадь. Под копытом коня хрустнула ветка. Этот звук показался ей оглушительно громким на фоне всеобщего молчания. Девушка снова остановилась, прислушиваясь. Она не слышала ничего, кроме собственного дыхания, бешено стучащего сердца и казавшихся оглушительными вдохов лошади. Настю охватило необъяснимое беспокойство. Как будто лес прятал в себе что-то чуждое и опасное. Огляделась вокруг — всё было на своих местах, и всё же что-то было не так. Настя почувствовала, как ладони стали неприятно влажными, и вытерла их о рясу. Она изо всех сил старалась побороть невесть откуда появившийся неуместный и внезапный страх. Ей захотелось нарушить эту странную тишину, но слова словно застряли в горле. В тревожной тишине казалось, что любой звук, любой крик лишь разбудит то, что скрывалось в глубине леса.

— Вельмат… Вельмат…

Тревога Насти нарастала. Ей нестерпимо хотелось убежать прочь из леса, туда, где еще остались звуки жизни, где тишина не была такой пугающей и давящей.

— Не стой здесь, Насця… не надо. Это нехорошее место. Перекресток. Нельзя стоять…

Настя обернулась на голос. Вельмат сидел в седле, обеими руками вцепившись в луку седла. Лицо его было мертвецки бледным, без единой кровинки. Как и Настя, он вглядывался в замерший притихший лес. Как и ей, закалённому в боях воину, было здесь не по себе. Девушка тронула уздечку и потянула коня за собой. Лошадь вначале двинулась вперёд, но потом заартачилась.

— Ну что ты, хорошая, ну что… Успокойся.

Успокаивающие похлопывания по шее вскоре подействовали. Животное фыркнуло, закачало головой, как будто соглашаясь пойти дальше.

— Вот и хорошо… Пойдем.

Они свернули направо и пошли дальше. Хорошо утоптанная дорога была уже размыта дождем. Ноги Насти скользили, и она несколько раз хваталась за узду, чтобы не упасть. Но подкованные копыта коня отлично держались на скользком грунте. Тем временем дождик закончился. Солнце вначале робко, потом в полную силу выглянуло из-за туч. Лес словно ожил, пропитанный свежестью и светом. Лучи солнца, прорываясь сквозь темные облака, золотили желтые стволы деревьев. На иголках сосен и елей, на коричневых, потерявших листья ветках берез и осин засияли капли воды. Они сверкали, как крошечные драгоценные камни, переливаясь в оранжевых, красных и жёлтых оттенках. Каждая капля отражала в себе крохотный кусочек солнечного света, создавая впечатление, будто лес был усыпан россыпью драгоценностей. От такой красоты у Насти перехватило дыхание. Она даже остановилась, восхищенная таким быстрым и решительным преображением. От прежних страхов не осталось и следа.

Влажная земля под ногами словно задышала. Воздух, до этого холодный и бездушный, наполнился ароматами сырости, прелых листьев и свежей древесины. С тихим шорохом с ветвей падали последние капли дождя, разбиваясь о мягкий ковер из опавших листьев. От нагретой земли начал подниматься туман. Он медленно рассеивался под солнечными лучами, окутывая лес мягкой дымкой. Около самой дороги эта дымка таяла на Настиных глазах, открывая свету влажные стволы деревьев, на которых еще блестели капли воды. Но в глубине леса, там, где солнечные лучи не могли пробиться через мохнатые лапы елей, туман не хотел рассеиваться. Он остался висеть плотной молочной стеной, отгораживая освеженную солнцем дорогу от глубины леса.

— Моляна уже близко…

Настя не сразу услышала слова Вельмата. Он привалился к шее лошади, уткнувшись лицом в гриву.

— Идем, Вельмат, идем.

Но не успели они сделать и десяти шагов по дороге, как где-то недалеко, в тумане, под чьей-то ногой хрустнула ветка.

#

Настя резко обернулась на звук. Поначалу снова стало тихо. Потом где-то в тумане с веток одного из деревьев сорвалась сорока. Она шумно захлопала крыльями и отлетела с сторону. Её размытая тень промелькнула в туманном молоке. Распростертые крылья, длинный хвост. Ни дать, ни взять, дракон с расписной лубочной доски. Третьего предупреждения Настя ждать не стала. Перекинула уздечку через голову лошади, быстро запрыгнула за спину Вельмата, натянула удила и ударила пятками в бока лошади. Та бросилась с места вперёд, да так лихо, что Вельмат чуть не выпал из седла. Настя с трудом удержала его, когда тело эрзянина качнулось в сторону. Она чуть попридержала коня и оглянулась. Сзади никого не было. Кованные копыта с глухим стуком отбивали ритм скачки. Они неслись сквозь притихший и молчаливый лес. Погони не было. Но не успела Настя облегчено вдохнуть, как в саженях двадцати раздался оглушительный треск. Огромная сосна, подминая под себя более мелкие деревья с грохотом рухнула на дорогу, перегораживая путь беглецам.

Настя натянула поводья. Лошадь со ржанием начала вставать на дыбы. Вельмат снова начал сползать в бок. Настя заметалась. Ей нужно было как-то успокоить коня и одновременно удержать мужчину в седле. Но ни то, ни другое ей не удалось. Вельмат стал падать вниз. Девушка, несмотря на все усилия, сползла следом за ним. Она упала прямо на него. Раненый взвыл от боли. Его крик слился со ржанием лошади. Освобожденная от всадников, она встала на дыбы и чуть не опустила передние копыта на лежащих на земле людей. Настя лежала на Вельмате, боясь пошевелиться. Конь снова заржал и рванулся в сторону от упавшего дерева. Развернулся почти на месте, замер на мгновение и бросился прочь.

Настя рванулась с земли, чтобы его удержать, но Вельмат с неожиданной силой вернул её на землю. Девушка упала на сухую траву рядом с ним. Развернулась, чтобы бросить ему в лицо упрёк, но тут увидела, как он поднес указательный палец к потрескавшимся губам.

— Тише…

Сухой шепот Вельмата вмиг сбил с неё яростный запал. Она замерла и напрягла слух. Но тщетно. Вокруг стояла полная тишина. Оглушающая и давящая. Насте было слышно только тяжелое дыхание, лежащего рядом мужчины. Пролежав так пару минут, она рискнула поднять голову. По-прежнему было тихо. Ни звука, ни движения. Только нижние ветви елей едва заметно беззвучно покачивались от лёгкого ветерка. Настя приподнялась на локте и посмотрела в сторону упавшего дерева. Робкая надежда, что оно упало само по себе, тут же испарилась. Точащий вверх конец ствола был надрублен топором.

#

От земли стало зябко. Они лежали уже с полчаса, но ничего не происходило. Вокруг было тихо. Тот, кто устроил на них засаду, не спешил объявляться. Настя уже стала думать, что дерево было подрублено не для того, чтобы задержать именно их. Безвестные разбойники могли приготовить ловушку для кого-то другого, а сами сгинуть где-то или погнаться за более богатой и легкой добычею. Эта мысль приободрила Настю. Она встала вначале на колени, потом, пробираясь, прокралась к ближайшему кусту. Затаилась. Быстро огляделась. Тихо.

Стволы деревьев частоколом окружали дорогу. На мгновение Настя почувствовала, что она вдруг оказалась в настоящем захабе. Давным-давно, когда они ехали с отцом из Устюжны, в одной из крепостей, где они хотели переночевать, был такой длинный, похожий на рукав коридор. Они проехали через проездные ворота и оказались в темном узком пространстве между внешними и внутренними стенами. Огромные бревна, из который они были сложены, сдавливали с боков и без того тесное пространство. И тогда Настя тут же вспомнила сказку, которую ей рассказал Василь. Это была страшная легенда о сдвигающихся горах, которые стерегут в Море-Окияне проход к чудесной стране. Когда корабль чужаков входит в воды между скалами, они начинали сдвигаться и давить незваных гостей. Девочке немедля показалось, что вот и сейчас стены крепости тоже начнут сходиться и раздавят беспечных путников, по неосмотрительности оказавшихся в этой ловушке. Она понимала, что это невозможно, но всё равно опасливо поглядывала по сторонам, пока они не минули внутренние ворота и не въехали на широкую площадь за ними. И вот сейчас точно так же, как тогда. Деревья, как стены, давили на неё. Как тиски, они сжимали её тело, стискивая саму душу.

За Настиной спиной раздался глухой стон. Она обернулась. Это Вельмат пытался подняться с земли. Опираясь на саблю, как на палку, он с трудом держался на ногах.

— Насця, нужно идти… моляна уже близко.

Девушка внимательно посмотрела на раненого. Лицо Вельмата было выбеленное, как холст. Ни кровинки. Только глаза все в красных прожилках. Жёлтые и опухшие.

— Так не пойдет, Вельмат. Я сейчас.

Настя подошла к воину, сняла с его пояса нож. Осторожно подошла к упавшему поперек дороги дереву. На всякий случай внимательно огляделась по сторонам. Потом нашла подходящую ветку. Ловко отделила её от ствола. Покрутила в руке, примерилась и принялась за работу. Пока она трудилась, Вельмат снова опустился на землю и сидел, прикрыв глаза.

— Вельмат… Вельма-а-ат! — Настя потрясла его за плечо. — На, держи.

Она сунула ему в руку некое подобие трости, сделанное из ветки, помогла ему встать.

— Сюкпря! Спасибо!

— Не за что, Вельмат. Пошли.

Опираясь на палку, раненый с трудом обогнул упавшее дерево. Пару раз он терял равновесие, но Настя не дала ему упасть. Хотя дорога была явно нечасто используемая, идти по ней было значительно легче, чем по лесу. Но, с другой стороны, два путника, медленно бредущих по просеке, были видны как на ладони. Настя то и дело с тревогой вглядывалась в лес, плотными рядами стволов обступавший дорогу. Но тот, в полном молчании пропускал незваных гостей. До поры до времени.

#

Хруст ветки прозвучал как выстрел. Настя и Вельмат остановились и тут же обернулись в сторону звука. Какое-то время лес опять хранил тишину. Но потом раздался лёгкий шелест шагов, сопровождаемый мерным позвякиванием металла. Кто-то, пока невидимый, двигался прямо на них уверенной спокойной походкой. Не таясь и не прячась. Вельмат отбросил палку и попытался вытащить здоровой рукой саблю из ножен. Он почти достал оружие, но потерял равновесие и стал падать. Настя бросилась было к нему на помощь, но в этот момент на небольшую полоску земли, отделяющую дорогу от леса, вышел человек. Он был весь закован в кольчужную броню. На груди блестело зерцало с затейливым рисунком то ли птицы, то ли дракона. Голову венчал низкий, без навершия, шлем. Но главное — на его лице была глухая металлическая личина, изображающая человеческое лицо. Борода, лихо закрученные усы, большой нос, улыбка, обнажающая рот, полный острых мелких зубов. Всё металлическое, неживое. И только глаза. Похожие по цвету на серый металл. Только водянистые, словно размытые.

Пришелец молча вышел на дорогу. Настя сразу признала в нём предводителя казаков. Того самого, которого в поле она приняла за богатого татарского бека. Железноликий остановился. Настя застыла перед ним, не в силах пошевелиться. Серые глаза пристально смотрели на нее, проникая в самую душу. Под сердцем ёкнуло. Прикосновение чужого присутствия в голове стало уже привычном. Почти! Настя узнала его. Это он! Тот, кто пытался утащить её душу, ледяной рукой сжимая сердце. На мгновение ей показалось, что железная улыбка на личине стала ещё шире.

— Отойди, Насця.

Завороженная взглядом пришельца, она не заметила, как раненый Вельмат всё-таки нашёл в себе силы подняться и вынуть из ножен оружие. Железноликий, занятый Настей, тоже упустил его из виду. Он перевел взгляд с девушки на стоящего за её спиной воина. Казалось, даже улыбка на стальном лице уменьшилась и была уже не такая беззаботная. Чужак сделал шаг в сторону. И тут только Настя заметила, что его кольчуга на боку разрублена и весь правый бок покрыт чем-то темным. То ли грязью, то ли кровью. Железноликий сделал ещё пару шагов. Он двигался беззвучно и мягко. Только чуть позвякивали кольца кольчуги, да пустые ножны глухо бились о металл доспехов. Не успела Настя обрадоваться, что раненый пришелец безоружен, как в его руках оказался шестопёр, увенчанный тяжелым металлическим навершием.

— Отойди, Насця…

Вельмат с трудом повторил свою просьбу. Голос его был глухой и хриплый. Как он хочет сражаться, если слова даются ему с таким трудом?.. Настя обернулась. Её спутник с трудом стоял на ногах, опираясь на палку, с саблей в здоровой руке. Он покачивался, но не спускал налитых кровью глаз с противника, который неторопливо обходил его с боку. Отвлекшись на Вельмата, железноликий перестал прощупывать разум Насти. И тут она сама, поддавшись неожиданному порыву, пристально всмотрелась в прикрытую шлемом и бармицей голову. Вначале ничего не происходило. Чужак так же неторопливо огибал противника, понемногу сокращая дистанцию. Но потом Настя почувствовала прикосновение. Так, если бы она протянула к железноликому не мысль, а руку. И рука эта дотронулась до гладкого, чуть теплого змеиного тела! Она вскрикнула и с ужасом и омерзением отдёрнула руку-мысль. Враг замер и повернул голову в её сторону. В его серых безжизненных глазах мелькнуло удивление. Он сделал неуверенный шаг в сторону девушки. Но в это время, собрав оставшиеся силы, Вельмат бросился в атаку.

Железноликий легко уклонился от первого и последующего за ним выпада. А потом резко ткнул противника шестопёром в грудь. Вельмат охнул и упал на спину, выпустив из рук саблю. Рухнул, как стоял, во весь рост. Железноликий одним махом подскочил к поверженному противнику и занес свое оружие, чтобы покончить с ним одним ударом. Настя зажмурила глаза и зашлась в надрывном крике.

#

Настя ударила змею со всей силы. Преодолевая отвращение, она взяла её голыми руками и попыталась свернуть гибкую шею. Но тварь вывернулась, быстрым движением оплела ей руки, сжав их как оковами. Настя попыталась стряхнуть эти путы, но у неё не получилось. Ярость уступила место страху. Слёзы потоком хлынули из закрытых глаз. А когда Настя их всё-таки открыла, железноликий стоял прямо перед ней, сжимая её руки своими, одетыми в кольчужные рукавицы. Его серые глаза смотрели на жертву в упор. Она не видела его зрачков, но чувствовала, что чужак смотрит на неё с неподдельным любопытство. Он был так близко, что Настя видела небольшие вмятинки и трещинки на прикрывавшей лицо личине.

— Ты нойда?

Голос железноликого был тихий и шелестящий, чем-то похожий на змеиное шипение. Настя вначале не поняла, откуда он исходил. А потом приметила тонкую полоску, разделяющую губы железной маски.

— Ты ведьма?

Железноликий повторил вопрос. Но если в первый раз в его голосе проскальзывало удивление, то во второй раз в нём было заметно разочарование. Ведь Настя не была нойдой. Она даже не знала этого слова. Она отрицательно покачала головой.

— Тем хуже для тебя.

Только эту фразу железноликий не произнес, она прозвучала у Насте в голове. И снова в его глазах вспыхнуло непонимание. Он сильнее сжал руки, притягивая девушку к себе. Она попыталась вывернуться, пнула ногой противника в пах, но тот даже не дернулся. Попробовала закричать, но тут враг перехватил руку, так чтобы удерживать её одной рукой, а второй схватил за горло. Всё произошло так быстро, что Настя не успела даже набрать в легкие побольше воздуха. Железноликий душил девушку, не отрывая от неё взгляда своих безжизненных глаз. Она тонула и растворялась в их серой глубине. Мир вокруг потерял резкость и цвет. Всё стало серым и безликим. Уши как будто заложили ватой. Откуда-то издалека до Насти долетел крик Вельмата:

— Чам-пас, вель Пас, помилуй нас!

Настя умирала. Она попыталась оторваться от этого взгляда. Это ей удалось буквально на мгновение. И хотя серость вокруг никуда не делась, у Насти неожиданно появилась какая-то обнадёживающее чаяние спасения. Ощущение чьего-то присутствия. Причём это был кто-то уже знакомый, не чужой. Но то, что она увидела за спиной железноликого, лишило её и этой последней надежды…

Глава 17: Бой у черты

Трое рейтар вместе с Силиным ехали по пустой дороге, ведущей к Арзамасу. Главными шляхами решили не идти. Воровские отряды из Темникова шастали по окрестностям как у себя дома. Так что рейтары деревни эрзи и мокши, татарские авылы объезжали стороной. В русские села старались тоже не соваться. Вначале хватали кого-то на подступах и уже выяснив, есть ли там разинцы, решали, обойти деревню мимо или проезжать, не таясь. В какой-то момент Силин почувствовал себя не как в родном крае, а как на Литовской украине. Шли, бывало, загоном, и так же всё было так сложно и непонятно: литвины, русины, поляки, лесные банды, отряды местечковой шляхты, войска магнатов, коронные, царские, черкасы воровские, казаки реестровые, казаки служивые… Но то была Литва, а теперь Силин вёл свой отряд, крадучись, среди родимых полей и березняка. Тут он усмехнулся про себя. Слышал как-то, эрзя говорили, что до прихода русских на этой земле берёз не было.

Ну да ладно. Силин окинул взором свой маленький отряд. Одна лошадь была крестьянская и еле поспевала за мощными рейтарскими конями. Оружия было мало. В прорыве из Темникова рейтары почти полностью потратили заряды к пистолям. Шлем остался только у одного. Зато все трое были в нагрудных кирасах. Плохо, что на четверых было три палаша, четыре заряженных пистоля и отобранная у одного крестьянина шпага. Настоящая немецкая. Узкий хищный клинок длиной в полсажени. Гарда с чашкой и дугой вдоль руки. Откуда она взялась на берегах Мокши, Силин даже и представить не мог. Как правильно пользоваться этим диковинным оружием, он тоже не знал. Только раз видел, как два гишпанских немца из посольства тыкали этим железками друг в друга. Точно так, как его бабка втыкала иголки в подушечку, чтобы они не потерялись. Оба дуэлянта тогда померли, и Силин запомнил, что оружие это справное. Но только в умелых руках. Даже рубить им можно. В общем, всё лучше, чем ничего.

Солнце стояло высоко и палило немилосердно. Рейтары под панцирями потели, но не роптали. Все были настороже. Утром видели вдалеке большой конный отряд, шедший к Арзамасу. Воры или нет, разобрать на расстоянии было сложно. А вот подъехать поближе и проверить — опасно. Булаев, который гораздо лучше Силина ориентировался в здешний местах, посоветовал идти к Пузской засеке, что тянулась вдоль берегов Алатыря. Там, в районе Пузскай слободы, были ворота, охраняемые засечной стражей. Силин очень надеялся, что засечной черты воры перейти ещё не смогли. На берега Алатыря вышли довольно быстро. Река была шириной саженей десять, но глубокая, с обрывистыми крутыми берегами.

— Засека.

Булаев махнул нагайкой в сторону подпиленных и наваленных в разные стороны деревьев на противоположном берегу речки.

— До острога всего ничего… С версту, думаю.

Силин тронул поводья. Легкой рысцой рейтары двинулись вдоль берега, стараясь держаться прибрежных зарослей. Но совсем скоро пришлось взять сильно левее, в поле. Дорогу преградила заболоченная старица Алатыря. Были видны уже невысокие башенки острога, когда ехавший сзади рейтар окликнул Силина.

— Николай Порфирич, глянь-ка!

Силин оглянулся. По другому краю поля, на рысях, шёл тот самый отряд, который они видели утром. Николай приподнялся на стременах. Точно. Шли к тому же острогу, что и рейтары, но с небольшим упреждением.

— Дава-а-ай-й-й!

Силин бросил коня с галоп. Рейтары за ним. Вдалеке грохнул выстрел. Их заметили. Отряд разделился на три части. Одна часть продолжила путь к башням. Вторая приняла чуть назад и стала заходить сзади, отрезая рейтарам путь к отступлению. А третья, самая многочисленная, широким веером разошлась по полю. Всадники двигались широкой дугой, прижимая беглецов к реке.

Рейтары неслись во весь опор, но Силин уже понял, что дойти до острога раньше преследователей им не удастся. К тому же рейтар, под которым был крестьянский конь, отставал всё сильнее. Непривычный к такой езде он не выдерживал такого длительного забега. Всё больше артачился, и рейтар с трудом заставлял его бежать вместе со всеми. Неожиданно конь оступился. Вильнул в сторону. Всадник попытался удержаться в седле. Натянул поводья. Конь от боли и испуга шарахнулся в сторону. Ноги его завязли в болотине. Он испуганно заржал. Силин оглянулся на этот звук, придержал коня. Махнул рукой Булаеву. Вперёд, вперёд! Тот и ещё другой рейтар промчались мимо.

Тем временам конь отставшего в очередной попытке вытащить ноги из болота потерял равновесие и завалился на бок. Рейтар еле успел выскочить из седла. Упал в грязь. Встать не смог. На четвереньках, перебирая руками и ногами, начал выбираться на сухое. Выкарабкался. Оглянулся ошалелым взглядом. Один из преследователей увлекся травлей. Он вырвался далеко вперёд и был уже совсем рядом с упавшим. Рейтар увидел его, выхватил палаш, а потом замер в нерешительности, глядя на приближающегося врага. Неожиданно повернулся к нему спиной и побежал прочь вдоль берега, нелепо высоко задирая ноги. Силин посмотрел на Булаева, потом перевел взгляд на убегающего рейтара.

— Э-э-эх!

Рванулся ему навстречу. Пронёсся мимо него, заходя прямо на преследователя. Казак шер на рысях, низко пригнувшись к шее коня. Сабля в отставленной чуть в сторону руке уже была заведена в сторону для удара. Он видел скачущего на него Силина, но не сбавлял хода. Николка хотел выхватить саблю, но вспомнил что на перевязи у него болтается шпага. Поэтому вытащил пистоль и взвел курок. Низкий, как будто распластанный над землей силуэт, слившихся воедино коня и всадника стремительно приближался. Силин примерился выстелить по-рейтарски, с последующим разворотом коня. Но передумал. Стрелять нужно было наверняка. Одна пуля — один шанс.

Враг был уже совсем близко. Силин увидел его улыбку. Дерзкую, полную радостного азарта схватки. Сабля дрогнула в руке казака и стала чертить смертельную дугу. Николай рванул поводья вправо. Привычный к поворотам рейтарский конь послушно принял вбок. Казачья сабля рассекла воздух в паре вершках от Силинского плеча. Не выпуская повод, сын боярский обернулся в седле, выставил вперёд руку с пистолем и уверенно нажал курок.

Пуля вошла казаку в спину. Он упал на шею своему коню, а потом мешком свалился в траву. Силин дал своему коню ход, быстро догнал казачью лошадь и прямо на скаку схватил её за повод. Догнал уже совсем выбившегося из сил убегавшего рейтара. Сунул ему в руки поводья казачьего коня.

— Давай, давай…

Голос Силина срывался. Глянул вперёд и выругался со злости. Прямо перед воротами крепостицы казаки перехватили Булаева. Грянуло несколько выстрелов и звуки сшибки. Николай крутанул коня на месте, прикидывая, как быть дальше. Плохо дело. Кольцо стремительно сужалось. Сзади болото. До острога не добраться. Вдоль реки не проскочить. Только прорваться через сеть загонщиков, неторопливо двигавшихся по полю. Значит так!

Силин вытащил один из пистолей из кабуры на боку казачьего коня. Один оставил рейтару. Потом проверил оружие на перевязи. Да чтоб тебя! На боку была бесполезная в конном бою шпага. Хотя всё же лучше, чем ничего. Но сабля была бы привычнее! Вспомнил! Сабля! Силин бросил коня навстречу приближающимся вдоль болота врагам. Рейтар двинулся было за ним, но Николай махнул ему рукой в сторону поля. Сам подлетел к тому месту, где остался лежать убитый казак. Прямо на глазах преследователей свесился с седла, попытался вырвать из мёртвых рук всё ещё зажатую в них саблю. Но не получилось. Будь под ним его Баян, отчаянный манёвр удался бы Силину. Но… В самый неподходящий момент, конь чуть принял в сторону, и бывшая уже почти в руках сабля упала в траву. Сделать вторую попытку не было времени, и Николай бросился догонять своего подчиненного.

Делать нечево. Шпага так шпага. Силин вынул оружие из ножен. Холодная рациональность бегства уступила место азарту грядущей схватки. Оружие в руках, а значит мы ещё повоюем! Распустившиеся волосы конской гривы щекотали лицо. Казаки спереди сходились к несущимся на прорыв беглецам. Их редкий растянутый строй превратился в плотную лаву, ощетинившуюся стальными пиками. Грянули выстрелы. Одна из пуль попала рейтару прямо в лицо, под шлем. Тот вылетел из седла, как будто споткнулсясо всего маха о невидимое препятсвие. Но Силин даже не обернулся. Клинок в его руке весело свистел на ветру… Сим победим!

Грянул второй залп. Николка почувствовал удар от пули, но не сразу сообразил, куда попал противник. Тут конь замедлил ход, а потом рухнул вперёд. Резко и неожиданно. Силин успел только отпустить поводья и вылетел из седла.

#

Он перелетел пару сажень. Летел бы и дальше, если бы не затормозил на высокой муравьиной куче, притаившейся в траве. Шпагу не удержал. Она выпала из руки, и Силин, не вставая, ужом бросился за ней. Это его спасло. Копыта коня, того, с которого казак сделал меткий выстрел, ударили в землю. Прямо там, где только что был Силин. Тот схватил шпагу и побежал в сторону небольшого леска. Он его приметил заранее и теперь бежал, что было сил. Пару раз оборачивался на бегу. Рассыпавшаяся лава снова собралась вместе. Несколько казаков трофеили убитого рейтара. Кто-то ловил его лошадь. Только один, видимо, тот, кто попал в Силинского коня, разворачивал разгоряченную лошадь. Развернул. Что-то крикнул товарищам. Те дружно заржали. Казак взмахнул саблей и с залихватским свистом кинулся в погоню.

Через десяток шагов Силин ещё раз оглянулся и понял, что ему не убежать. Он развернулся, присел на корточки, чтобы отдышаться, пользуясь небольшой паузой. Потом выпрямился во весь рост. Всадник надвигался стремительно. Его силуэт четко вырисовывался на фоне истоптанного лошадиными копытами поля. Тёмная шерсть коня блестела от пота и сверкала под лучами солнца. Мускулы под кожей играли при движении. Каждый новый шаг отдавался в них лёгкой дрожью. Силину даже показалось, что он чувствует эту отдачу через землю под своими ногами. Сабля хищно блестела в руке всадника, подрагивая в такт этим толчкам. Пару раз казак делал ею небольшой полукруг, разминая руку, чтобы лучше подготовиться к решительному удару.

Силин стоял неподвижно. Чуть согнул ноги, поудобнее перехватил непривычную рукоять шпаги. То ли от бега, то ли от волнения ладони вспотели, и Николка оттер их о порты. Всадник был уже совсем близко, его было почти не видно, зато конь надвигался стремительно, как сметающий все на своем пути ураган. Силин видел клочки пены, свисавшие с грызла, широко раздувающиеся ноздри и огромные глаза. Дикие, обезумевшие! Ещё раз перехватил оружие. Сжал рукоять. Крепко, но не сильно. Глубоко вдохнул. Он нечасто бился пешим против конного. Было бы в руках Силина копье, у казака не осталось бы ни одного шанса проскочить мимо него живым. Николай не был обучен досконально пешему бою с пикой, как солдаты нового строя. Но не по наслышке знал, как сложно даже тяжеловооруженному гусары справиться с дельным пехуром, когда тот выставит впекред копьё и не боится навалившегося на него всадника. Но что зря мечатит. В руках Силина была даже не сабля. Шпага. Можно было попробовать ударить коня, но как гусар Николай сам знал, что всадник легко может этого избежать. А вот у пешего шанса на второй удар уже не будет. Он не успеет даже поднять оружие для своей защиты. А всадник легко развалит его с высоты коня… Так что увольте!

Конь был всё ближе. Ещё чуть-чуть, и он бы затоптал человека, но Силин сделал резкий выпад вправо, под неудобную для рубки сторону. Казак заметил его движение. Он быстро переменил свое положение в седле и попробовал достать противника. И достал. Но Силин умело слил его удар по своему клинку.

Казак проскочил противника и с трудом остановил лошадь. Развернул храпящего и упирающегося коня. Снова двинул его в сторону противника. Теперь уже не торопясь. Конь под ним ярился и наступал медленно, но неотвратимо. Казак сдерживал его, в то же время понемногу двигая вперёд, заставляя противника нервничать и гадать, куда он направит лошадь в момент перед ударом. Силин понимал всё это, но сделать ничего не мог. Ждал следующего выпада, стараясь ловить каждое самое малейшее движение всадника и лошади.

И не зря. Казак чуть тронул уздечку, а Силин опытным глазом уже считал его намерения. Но одно дело понять, что сейчас сделает противник, а совсем другое — уйти в сторону, когда на тебя резко бросается тридцатипудовая махина, а с высоты полутора аршин тебя рубят куском отточенного металла. Однако Силин смог. Он пролетел под самой конской шеей, чудом миновав метнувшиеся вперёд копыта. Сабля просвистела совсем рядом, так что Силину показалось, что она пошевелила его волосы. А вот его клинок достиг цели. Не сильно и уже на излете он достал уходящего всадника. Удар пришёлся по ноге, чуть ниже колена. Сталь разрезала голенище зеленого сафьянового сапога, снятого с какого-то богатого, но неудачливого купчишки. Будь у Силина сабля, казак был бы уже не жилец. Но шпага была очень непривычным оружием…

— Ах ты, су-у-у-ка!

Казак, яростно сверкая глазами, снова развернулся. Боль и нежданное сопротивление взъярили его. Шапка упала с головы, длинный чуб раскидало ветром. Он уже перестал играть с Силиным в кошки-мышки. Закружил над головой саблю, поднял коня на дыбы и просто бросил его вперёд!

#

Николай приготовился, но не успел казак наехать на него, как вдалеке грянуло несколько выстрелов. Казаки, как поднятая охотником стая куропаток, рванулись с поля. Чубатый ещё раз крутанул коня, привстал на стременах и глянул туда, откуда гремели выстрелы. Со злостью бросил взгляд на Силина. Мотнул головой так, что серьга в ухе — крупная жемчужина на длинном подвесе, ударила его по щеке. Он поднял руку, примериваясь к новому удару, но тут громыхнул новый залп. Казак вздрогнул всем телом от удара пули. Сабля выпала из его руки и воткнулась в землю, прямо под ногами коня. Всадник, не отпуская поводьев, схватился рукой за рану на плече. Из-под пальцев побежала струйка крови.

— Свезло тебя, сука!

Он с трудом выдавил эти слова и хлестнул коня нагайкой.

Силин подошёл к оставленной врагом сабле. Вложил ненужную уже шпагу в ножны и взялся за ещё теплую рукоять. Она привычно легла в руку. Слишком уж привычно. Дыхание перехватило. Силин поднял клинок, приблизил к глазам. Верил и не верил одновременно. Нет, всё так! Суровый лик Богоматери. И знакомые до боли слова, выгравированные на клинке: «Во имя Отца, Сына и Святого духа. Аминь. Сим победим врагов наших!» Она! Его, Силина, сабля! Его сабля!!! Та, которую воры отобрали у него в Темникове!

— Ещё свидимся-я-я-я…

Слова эти эхом донеслись до Силина. У него хватило сил только для того, чтобы вымученно улыбнуться. Из распахнутых ворот крепости на рысях выходила конная колонна. Не меньше швадрона рейтар. Перед ними, преследуя убегавших казаков, неслась пара Силинских сотоварищей. Николка устало опустился на землю. Под руку попалось что-то мягкое. От неожиданности Николай выругался и отдернул руку. В траве лежала, упавшая с головы зубатого, шапка. Силин машинально поднял её и тут же хотел бросить обратно. Вытертый запыленный мех, засаленная подкладка… Он уже выпустил шапку из рук, как увидел надорванную в одном месте ткань и торчащий из-под неё уголок серой бумаги. Записка! Силин хотел вытащить её, но тут к нему подъехал Булаев.

— Эх-х-х… Лихо мы их! А… Николай Порфирич!

Сияющий от азарта боя и радости победы, рейтар весело глядел на Силина с высоты лошади.

— Точно, Тимоха! Свезло…

Силин быстро засунул шапку за пояс. Подошёл к рейтару и хотел запрыгнул к нему за спину. Рейтарская лошадь всхрапнула, когда Николка, ухватившись за плечо воина, подтянулся и вскочил на круп.

— Давай!

Конь взял рысь, и отягощённый двойной ношей, двунулся в сторону засеки. Силин, придерживаясь о плечо Булаева, обернулся. В поле клубилась пыль. Вдалеке мелькали остатки казацкой конницы, бежавшей к леску. За гнались рейтары. Ровной тяжёлой стеной, чёрные кирасы блестели в лучах низкого солнца, и казалось, будто идёт не конница, а железный вал.

— Дали, дали им! — крикнул Булаев, тоже смотревший назад. — Глянь, Николай Порфирич, их как ветром сдуло! Ну, уйдут черти… вот ведь…

Силин кивнул, но слов не нашёл. Усталость навалилась так, что казалось, вся тяжесть пережитого за последние дни висела на его плечах.

Возвращались медленно и неспешно. Рейтары после неудачной погони тоже повернули обратно. Всем было ясно, что тяжелым рейтарским коням не догнать низкорослых степных скакунов. Николка так устал, что не заметил, как над головой нависли стены и башни острога. По гремящему деревянному помосту заехали внутрь. Силин только и смог, что удивился непривычно большому количеству войск, собранных в обычной засечной крепостце. Ну да на его же счастье.

Остановились у большой коновязи. Силин соскользнул на землю. Ноги предательски дрожали, но он заставил себя идти прямо. Сияющий от радости Булаев хлопал себя по одежде, выбивая въевшуюся пыль:

— Ну что, живы будем, и то радость. За это нынче и выпьем!

Николай только усмехнулся. В шуме и гомоне никто не замечал, как он одной рукой всё ещё придерживает за поясом чужую шапку.

— Вот чёрт.. забыл совсем. Эй! — Силин окликнул стрелецкого десятника. — Кто тут за старшого у вас? Ведомость до него есть…

Глава 18: Встреча

Силин стоял перед большой палаткой. От других она отличалась не только размерами, но и качеством полотна. Толстая холстина, недавно хорошо просмолённая. Оно и понятно. Начальные люди могли себе позволить и в лагере не отказывать жить в тепле и уюте.

— Проходьте…

Стоявший на карауле стрелец отошёл в сторону. Силин пригнулся и зашёл под низкие своды. Пока глаза привыкали к полумраку, огляделся. Начальник отряда стоял спиной к входу и смотрел в окно. Николай откашлялся. Тот неспешно обернулся. Окладистая борода, высокая шапка с богатым соболиным околышком. На груди блестящее начищенное зерцало с двуглавым орлом. Силин присмотрелся. Что-то в лице московского вельможи показалось ему знакомым. Неуловимо и мимолетно. Да нет! Не может быть!

— Ну что смотришь, как в первый раз. А? Пан Николка!

Силин замер. Перед ним был Василь. Плененный им когда-то в Литве, ставший его товарищем в гусарском полку князя Хованского. Прошедший с ним огонь и воду. Пока не разошлись их пути дорожки.

— Что стоишь, пан Николка?

Василь улыбнулся, раскрыл руки для объятий и сделал шаг вперёд. Они обнялись. Крепко. Так, что орел до боли вдавился в силинскую грудь.

— Ну здравствуй, Василь… Казимирыч.

Николай попробовал произнести отчество друга. До этого он всегда называл его просто Василь. Замолчал, ожидал реакции. Василь улыбнулся, ударил Силина по плечу.

— Здесь я Василь тебе, друже.

Силин улыбнулся в ответ.

— А я-то уж подумал совсем омоскалился. Стольник, ни дать, ни взять.

Василь засмеялся.

— Ну не стольник, конечно. Но, кто знает, кто знает. Вот с князем Долгоруковым одолеем воров, может, и стану…

— Воров, значится.

Радость Силина от встречи с другом враз пропала. Ему почему-то сразу в голову пришёл стрелецкий полковник. Тот, которому Алёна Темниковская перерезала горло под стенами детинца.

— Да… Так вот, с вора, что за нами гнался, шапка свалилась. Бумага там в подкладе…

Василь принял шапку. Рванул подкладку, так что ветхий головной убор разлетелся на части, прямо по выкройке. Пробежал глазами по бумаге, улыбнулся и небрежно бросил её на стол.

— Читал?

— Да некогда было.

Василь внимательно глянул на Силина. Вздохнул. Николка даже не понял, с чего так тяжко.

— Что там?

— Там… Воры на Арзамас хотят идти. Отряды под Темниковым сбирают. Ну да ладно, — Василь отложил бумагу на стол. — Ты, пан Николка, говорить хотел. Давай, слушаю тебя.

Силин бросил взгляд на серый клочок бумаги, вздохнул и начал свой рассказ. Они говорили с час, не меньше. Силин рассказал о штурме Темникова, об убитом стрелецком полковнике, о женщине в красном и её необычной и пугающей свите. Разговоры с Москаем пересказал кратко. Но сказал и про детей Литовой, и про сына Грома, за которого почитают разбойного атамана. После некоторых колебаний рассказал о своем спасении с виселицы и побеге. Не то, чтоб хотел это утаить. Просто думал, как лучше это преподнести. Особенно то, что произошло на площади детинца. Вот только о рыжей Силин рассказывать не стал. Василь слушал внимательно, не перебивая, только изредка задавал уточняющие вопросы. А когда Силин закончил, в палатке повисла тревожная тишина. Литвин встал со своего места. Подошёл к небольшому походному сундуку и достал оттуда бутылку вина. Откупорил крышку, поднес горлышко к носу, вдохнул аромат.

— Чисто амброзия…

Налил два кубка и один подал Силину. Ударились с негромким звоном.

— Ну, со свиданьем, друже.

Василь отпил глоток, неспешно, растягивая время и удовольствие. Время. Ему не хотелось продолжать этот разговор. Но он должен был это сделать. Силин, видимо, заметил это его состояние. Залпом выпил вино, поставил кубок на стол.

— Василь, ты не тяни. Давай уже.

Но литвин не стал торопиться. Так же неспешно, как начал, допил вино. Не потому, что хотел помучить друга. Нет. Просто при всей своей многоопытности не знал, с чего начать. Наконец, допил драгоценную мальвазию и приступил к делу.

— Не хочу от тебя таить ничего. Скажу, как есть. Патриаршие стрельцы, те, из Курмыша, подали челобитную на тебя, за убийство и побои…

Он глянул на Силина. Тот стоял молча, понурив голову. Значит всё так. Нехорошо. Нехорошо это… Василь даже закусил губу.

— Но это не суть… Побуянил, с кем не бывает. Ведьму ты освободил…

Он не успел договорить, как Силин резко вскинул голову.

— Алёну Арзамасскую…

Василь замер, ожидая реакции друга. Силин по-прежнему молчал. А потом засмеялся, громко и искренне…

— Да… да скажешь тоже. Алёну. Да, грех был, побил я этих стрельцов, и бабу, что вели, ослобонил. Да и не убил я никого. Хотя надо было! Снасильничать они её хотели, вот и получилась вся недолга. Но Алёна-то при чём тут? — Силин снова усмехнулся, теперь тепло, по-доброму, — Да какая она Алёна…

— А почему нет? — голос Василя был напряжённый и твёрдый, — Почему ты думаешь, что это не Алёна…

— Потому… Потому как… — тут Силин заколебался, — это она меня из Темникова вытащила… Вора-караульщика убила, чтобы в поруб войти. А ты говоришь, Алёна… Да и видел я Алёну эту.

Силин замолчал. Потом присел на лавку, словно разговор лишил его сил. Опустил голову и охватил её руками. Василь остался стоять, в задумчивости играя в руках пустым кубком. Да, не складывается. Если верить Силину. Не складывается. И слава Богу, что не складывается. Василь усмехнулся.

— Ты, друже, в голову не бери. Должен был я о том дознаться. По ту Алёну сюда послан. Поэтому и вопросы такие. Больно сильно боятся её в Москве. Вот за ту челобитную и ухватились. Ну да ладно. Давай выпьем!

Василь опять наполнил кубки. Снова стукнулись стенками.

— А куда делась-то спасительница твоя? Жива, надеюсь?

Силин ответил не сразу. Сделал в задумчивости глоток, потом ещё.

— Не знаю… До Итякого дошли, лечила меня там, а потом… Пока я с рейтарами радовался, что нашли нас, сбежала, видать, со страху. Натерпелась же от служивых…

И сказал он это таким враз потухшим голосом, что у Василя отпало всякое желание расспрашивать друга дальше. Пили молча, пока на прикончили одну бутылку и не принялись за следующую.

#

Заночевали в палатке, где заснули, даже не раздеваясь. Утро после дружеской попойки выдалось для Силина муторным. Тяжёлым, будто и не было ночи, а лишь один длинный кошмар, тянущийся с самого вечера. Николай сел на походной кровати. Попробовал встать и тут же почувствовал, как всё тело словно налилось свинцом. Голова раскалывалась, во рту стояла горечь вчерашнего вина, перемешанная с сухостью, так что язык казался чужим, шероховатым.

Всю ночь Силин почти не сомкнул глаз. Как только начинал дремать, перед внутренним взором снова вставала та петля, толстая, дёгтем пропитанная верёвка, которая вот-вот должна была сомкнуться на его горле. Он будто слышал, как шаткий помост скрипит под сапогами. Чувствовал, как петля, словно живая, висит в воздухе, и будто дышит, готовясь затянуться вокруг его шеи. Каждый раз он дёргался, хватался за горло — и просыпался в липком поту.

Полог палатки был распахнут настежь и внутрь тянуло утренним холодом. Снаружи доносились звуки просыпающегося лагеря — отзвуки голосов, мерный скрип проезжающей мимо палатки телеги, брехня собак у ворот, далёкое карканье воронья. Силин снова попробовал встать. Постоял чуть-чуть. Потом, едва двигаясь на подламывающихся под ним ногах, пошатываясь, подошёл к столу. Запах пролитого из кубка вина ударил в нос, вызывая тошноту.

— Чёрт бы всё побрал…

Наполнил кубок водой и залпом осушил его. В стекле бокала мелькнуло его собственное лицо. Опухшее, с красными прожилками в глазах. Борода слиплась, волосы сбились в комья. Такой и был бы на эшафоте. Мелькнула засевшая в голове с ночи мысль. И от этого стало ещё тяжелее.

Силин вышел на двор. Холодная роса облепила сапоги, ветер тронул лицо. Он втянул в себя сырой утренний воздух и на миг стало легче. Николай сжал кулаки так, что захрустели костяшки.

Жив. Ещё жив. А значит, всё впереди… Но утро всё равно оставалось тяжёлым, похмельным и горьким. Хотел было вернуться в палатку за водой, но тут заметил Василя. Литвин был уже полностью одет, при полном параде и сабле. Злой, серьезный и мрачный. Вызвал поручика рейтаров. Потом кликнул его ещё раз. Через пару минут появился румяный, полный собственного достоинства, немец. С голым бритым лицом и небольшими, аккуратно подстриженными усиками.

— Где тебя, курва, носит!!!

Василь орал на него по-немецки, обильно добавляя польские и русские ругательства. Немец пытался что-то возразить, но это взбесило литвина ещё сильнее. Быстро поняв бесполезность возражений, побагровевший, как зрелое яблоко, поручик молча выслушал приказания и, забыв о важности, бросился их выполнять.

Силин, который стал уже забывать немецкую речь, смотрел на происходящее с удивлением. Ещё ни разу не видел он обычно спокойного и рассудительного Василя в таком настроении. Хотя за два года много воды могло утечь. Или уже утекло.

Силин быстро вернулся в палатку за своими вещами. Сборы были быстрыми. Сабля на пояс, кафтан на плечи. Николай улыбнулся. Нищему собраться — подпоясаться. Поправил саблю и вышел наружу. Василю уже подвели коня. Стоило ему только недовольно повести головой, как Николке тоже подали лошадь. Литвин легко запрыгнул в седло. Не растерял гусарские навыки на московской службе.

— В Арзамас. К князю. Хорошую ты бумагу добыл, пан Николка. Очень хорошую!

Василь и Силин на рысях выехали из ворот Пузского городка. За ними мерным шагом, звеня кирасами, сбруей и палашами, из острога длиной цепочкой потянулся рейтарский швадрон.

#

Василь и Силин ехали обок, но по большей части молчали, каждый погруженный в свои собственные мысли. Из-за этого дорога в Арзамас показалась Николаю очень долгой. Время стало густым и тянулось медленно и тягуче. Как мёд, стекающий с края ложки. От мерной неторопливой езды Силин стал засыпать. Он уже провалился в полудрёму, когда Василь тронул его за рукав.

— Было что в этой Алёне приметного? Может, что зауважил?

Силин задумался.

— Да не видел я её толком. Ростом высока. А так… Лица-то не видать было. Может и не просто так перелинку накинула. Не знаю.

Снова замолчали. Силин кашлянул, привлекая внимание спутника.

— А что так Алёна в Москве высоких людей заботит? Вон и тебя прислали по её справу…

— А сам-то что думаешь?

— Не знаю, друже… Но ведьма она, как пить дать. Сам видел, как песни прелестные заводила. Словно жизнь через песни эти из жил уходила. Вот-те крест.

Силин широко перекрестился. Василь тронул уздцы. Чуть прибавил коню хода. Николка ускорился следом. Оба всадника немного оторвались от рейтарской колонны. Василь оглянулся, убеждаясь, что рядом никого нет.

— Прав ты, пан Николка. Неспроста я тут. Было уже всё это. Лет триста тому, князек местный по имени Пургаз, объявил, что он-де сын Грома. И про рог, и про детей Литовой, всё там изложено точно, как сейчас. Челобитную нашёл я Казанском приказе. А к ней список короткий. Видать, со старой летописи был списан. Ну и к челобитной приложили его. Вот меня и послали разбираться.

Василь замолчал.

— Значит, это так… сказки?

— Не скажи, друже. Дьяк тот чудные вещи о Пургазе этом писал. Особливо про рог его.

— И как же управились-то с ним?

— А вот это вопрос. Челобитная та о двух частей была. Второй не осталось. Времена-то какие были. Смута…

— Ну да, — Силин поддакнул, — поляки да литвины…

Оба улыбнулись. Какое-то время ехали молча, обдумывая каждый своё.

— А Алёна тогда причем?

— Эх… знать бы, пан Николка. Сам не пойму пока. Ведьма она, это точно, а вот… — он хотел продолжить, но тут остановил сам себя. — Погодь-ка… погодь-ка…

#

Разговор оборвался. Но тут из-за бугра показался обоз. Вереница крестьянских возов вытягивалась один за другим. Длинной, казалось, нескончаемой цепочкой. Увидев рейтар, остановились. А потом начали сдвигать телеги на обочину, освобождая дорогу всадникам.

Около первой телеги Василь задержался. Кликнул старшего. Отозвался высокий старик с благообразной длинной, аккуратно расчесанной бородой.

— Откуда?

— Мы с Шалов, те, — старик махнул рукой с зажатой в ней шапкой назад, — с Боров будут.

Старик склонил голову. Достаточно низко, но с достоинством.

— Что так поднялись?

— Да эрзя с ворами наехала. Его преподобие, отец Иов велел собираться и идтить к Арзамасу.

— Погоди, — Силин подъехал поближе и вступил в беседу, — ты не с Рождественского монастыря будешь? Что у Пурдошей?

— Как не с него. С его самого.

— А что с монастырем, не слыхал?

— Да как не слыхать. Слыхал. Мы-то чутка раньше ушли. А сказывают, пожгли воры и верфь, и посадец. Монахи-то разбеглись кто куды от разорения.

Силин мрачнел с каждым словом старика.

— А про женскую обитель что слыхать?

— Да ничего не слыхал. Там же не монастырь, а так… три монашки, две калеки.

— А что с ними будет? Снасильничают, да отпустят. От баб не убудет.

Сидевший за возницу дородный парень не удержался и сострил на ухо соседу. Говорил только для него, но Силин услышал. Парень прикусил язык, но было поздно. Николай объехал телегу, поравнялся и ним и резко ударил его сапогом прямо в лицо. Бил сверху, с высоты коня, поэтому удар для здоровяка был полной неожиданностью. Он кубарем слетел со своего места. Быстро поднялся. Лицо было разбито, из носа текла кровь, заливая рубаху. Незаметным движением сунул руку под место, где только что сидел. Ухватился за рукоять спрятанного топора, но старик только зыркнул на него, и парень тотчас убрал руку.

— Прости, барин, дурня.

Старик снова согнулся в поклоне. Здоровяк, чуть помедлив, тоже согнул шею.

Василь кивнул. Старик сел за возницу и повел вожжами. Телега, накренившись, пошла по обочине. За ней двинулся весь обоз с нехитрым крестьянским скарбом и инвентарем. На козлах сидели серьезные сумрачные мужики. За их плечами заплаканные потерянные бабы и притихшие детишки с осоловелыми от скуки глазами.

— Ты бы поласковей со смердами. А то времена такие, не знаешь кто в спину вилы воткнет.

Василь улыбнулся.

— Василь, — Силин остановил коня, — Настя у меня в богадельне была, что при обители!

— Пся крев, — лицо Василя стало серьезным, — как там оказалась? Ты же с Курмыша вышел.

— Не мог с собой её взять, — Силин тяжело вздохнул и опустил глаза, — долгий разговор, оставил там у матушек. Думал на обратном пути вместе вернемся.

— Одна она там была?

— Да нет, бойца с ней оставил… Вельмата.

— Новокрещенец?

— Да, Вахтисий по-новому. Но кто его так звать-то будет!

Силин усмехнулся. Василь хмыкнул, но не в такт Силинской шутке. Тот сразу понял, к чему это.

— Да нет, надёжа.

— Ну хорошо, коли так. Не одна значит.

— Василь, друже, — Силин на мгновение замялся, — Василь Казимирыч. Отпусти меня. Не смогу вот так. Она… Она, сам знаешь, всё для меня. Кто… Кто остался…

Голос Силина оборвался. Василь молчал.

— Можно было без отчества, пан Николка. Я с тобой отряд пошлю. Рейтар или драгун. Ты с ними в Курмыш иди. Дорогу сам выбирай. Через Пурдошки пойдешь, воля твоя. Воеводе я наказ сейчас сочиню. Только поосторожнее, друже.

Силин рванулся было к лошадям.

— Погодь, чумной! Людей собрать ещё нужно! Время дай, хоть немного!

— Не надо. Я лучше с Булаевым, вдвоём. Он сам из местных. С ним проще! Да и быстрее.

Василь кивнул, потом обернулся в сторону строя.

— Крюгер! Крюгер, где ты, мать твою!

Немец молча выдвинулся из строя.

— Вели снарядить во всё что потребно Силину и рейтару его. И чтобы по всей красе. Как родных. И подменных коней выдай.

Поручик не изменился в лице. Только кивнул, сдерживая раздражение, но сохраняя достоинство.

— Люблю я немца мучить. Есть такой грешок. И, вроде, мужик неплохой, но скучный. Донельзя.

Василь улыбнулся, но тут же сделался серьезным.

— Так, пан Николка. Будь, друже, осторожен. Не поймешь, кто друг, кто враг. Перемешалось всё. Давай.

Василь и Силин обнялись, не слезая с коней. Потом один двинулся вперёд, а второй подъехал к ожидавшему его немцу.

Глава 19: Слияние

Глаза Насти застилал серый туман. Голова кружилась, легкие разрывались из-за недостатка воздуха. Она вначале даже не поверила своим глазам, когда за спиной железноликого из тумана выросла высокая массивная фигура медведя. Видимо, испуг и удивление были в глазах Насти настолько явными, что враг их заметил. Он ослабил хватку и хотел повернуть голову, чтобы увидеть, кто появился за его спиной. Но не успел. Медведь одним ударом огромной когтистой лапы просто снес железноликому голову.

Кровь брызнула Насте на лицо. Рука врага, державшая её за горло, разжалась, и девушка упала навзничь прямо на дорогу. Она судорожно и часто дышала, загоняя воздух в лёгкие. Потом подобрала ноги и свернулась калачиком. Слезы хлынули ручьем из глаз. Настя лежала и плакала, словно забыла и о сером мареве, и об огромном медведе, который на её глазах оторвал голову человеку.

Медведь! Одно — это слово обожгло разум. Настя вскочила с земли и огляделась. Никакого медведя не было. И железноликого тоже. За спиной лежал, вцепившись рукой в амулет на груди, Вельмат. Настя провела рукой по лицу. Ничего не понимая, посмотрела в свою раскрытую ладонь. Дорожная грязь, черно-серая, остро пахнувшая тиной и гнилью. Это же не кровь? А где кровь? Она растерянно огляделась по сторонам. Трава перед ней была примята, как будто по ней волочили что-то тяжёлое. Тело железноликого? Настя с опаской сделала шаг вперёд, но сразу же остановилась. Медведь! Что если он там, пирует над своей добычей. Настя замерла и стала прислушиваться. Напрасно. Лес хранил гробовую тишину. Ни звука, не считая легкого шелеста сухих листьев на берёзах и липах.

Ещё секунду назад готовая броситься по следу, Настя вдруг испугалась поворачиваться к лесу спиной. Она стала пятиться, пока не подошла почти вплотную к Вельмату. Тот уже не лежал, а пытался с помощью палки встать на ноги. Настя помогла ему, подняла саблю. Хотела дать ему в руку, по посмотрела на состояние раненого и передумала. Быстрым движением сняла с него пояс с ножнами, засунула туда саблю. Хотела повесить оружие себе на пояс, но тут же оставила эту затею. Немного подумав, перекинула пояс себе за спину, как туесок для сбора ягод, приладила ремень. Так-то лучше.

— Ну что, Вельмат. Пойдем.

Она старалась придать голосу бодрость, чтобы поднять настроение раненого и свое собственное. Но ни то, ни другое у неё не вышло. Лицо Вельмата стало пепельно-серым. Без единой кровинки. Настя аккуратно вынула палку из руки раненого и подставила свое плечо. Как ни старался эрзянин не давить на Настю, ничего не получилось. Вес его тела пригнул её к земле, она не сдержалась и охнула. Потом собрала все силы.

— Ничего, Вельмат, ничего. Пойдем потихоньку.

Они медленно вышли на дорогу. Несколько раз Настя спотыкалась, да так, что оба чуть не упали на землю. Потом немного попривыкла и к тяжести тела раненого и к ритму движения. Труднее было смириться с тревожной тишиной за спиной, зная, что где-то там, в чаще, таится огромный медведь. Который одним ударом лапы, оторвал человеку голову. Человеку? Когда этот вопрос пришел Насте в голову, она даже остановилась. На память тут же пришло брезгливое ощущение прикосновения к змеиному телу. Это воспоминание было настолько ярким, что тошнота подкатила к горлу.

— Тут…

Она не сразу услышала хриплый шёпот Вельмата.

— Пришли… тута! Моляна…

#

Они стояли на краю большой лесной поляны. Дорога в этом месте резко заворачивала. У самого поворота местность шла чуть вверх, с небольшим уклоном. Низенький плетень местами упал и лежал в траве. Трава на поляне была то ли вытоптана, то ли выкошена. Прямо у дороги в изгороди был проход. Настя шагнула на поляну осторожно и с опаской. Она знала, любое место, где молятся богам, не очень любит чужаков другой веры. Под ногами зашуршала пожухлая трава и листья. Они были сухие, как будто дождь, ливший полдня, обошёл это место стороной. Настя остановилась и огляделась. Деревья вокруг поляны стояли совсем голые. Только кое-где мелькали одинокие жёлтые или багряные листья, упрямо висящие на ветвях. Остальные лежали на земле, покрывая почву хрустящим ковром. Слева, у другого проема в изгороди, стоял небольшой навес. У другого входа — несколько вертикальных столбов, похожих на привязи для животных.

Вокруг стояла тишина — как на дороге, перед встречей с железноликим. Она была глухой и давящей. Её не нарушал ни один звук — ни пение птиц, ни шум ветра. Девушка остановилась, прислушиваясь к этому безмолвию, которое словно окутывало поляну невидимой пеленой. Лес вокруг был неподвижен, словно застыл в предчувствии. Только вот чего? Настя заметила, что на самом краю поляны что-то темнеет. Она пригляделась и увидела торчащей из травы кусок большого темного камня. Почти черного, с широкими зелеными прожилками. Настя сначала не поверила своим глазам. Трава вокруг каменного исполина была зеленая! И яблоня. Настя не сразу заметила ее на фоне стоящих за ней деревьев. Точно яблоня!

— Вай умарина…

Дерево хорошее — яблоня,

Дерево славное — яблоня!

По всей земле она корни пустила…

Настя невольно сделала несколько шагов по направлению к дереву и камню. Шелест листвы под ногами ее успокаивал. Хоть какие-то звуки ещё есть в этом мире.

— По всему небу ветки раскинула.

Заслонила ветвями ясно солнышко,

Светлую луну закрыла листьями…

Голос, звучащий даже не в голове, а в сердце, успокаивал и убаюкивал. Настя остановилась и обернулась. Вельмат, которого она оставила у дороги, приподнялся на локте и смотрел ей вслед. Она, сама не зная почему, махнула ему рукой. Тот не ответил. И тут Настя поняла, что он смотрит не на неё, а за неё. Словно кого-то увидел за её спиной! Девушка резко повернула голову. Саженях в тридцати, у самой кромки леса, стояла женщина. Около берёзы. Настя растерялась. Она не видела в женщине угрозы, чтобы испугаться. Но как она могла её не заметить? Ещё мгновение назад там никого не было!

— Заслонила ветвями ясно солнышко,

Светлую луну закрыла листьями.

На листах тех будто воск застыл,

Мёд с листочков её так и капает…

Настя вдруг услышала свой собственный голос. Она произносила эти слова вслух.

— Вай умарина…

Дерево славное — яблоня!

В это самый момент из-за облаков, низко висевших в небе, выглянуло солнце. Оно слепило Насте глаза, и она не могла разглядеть ни лица, ни одежды стоящего перед ней человека. Лучи мягко коснулись поляны, оживив её на какое-то мгновение своим светом. Но тут солнечный свет словно запутался в голых ветках деревьев. Их длинные тени, похожие на изломанные, искорёженные болезнью руки, потянулись в сторону Насти так, что ей захотелось бежать с поляны. Назад, обратно на безопасную дорогу. Но солнце уже снова скрылось за тучами. Навстречу Насте шла женщина в эрзянском платье.

#

— Шумбрат!

Настя ответила не сразу. Язык был как не свой, онемел и отказывался слушаться.

— Здравствуй!

— Монь лемем Вежана! Я Вежана…

Перед Настей стояла эрзянка. Загорелое лицо было испещрено паутиной морщин. Они были такие глубокие и частые, что трудно было даже сказать, сколько ей было лет. Она могла быть как старшей сестрой Вельмата, так и его матерью. Простая белая рубаха была собрана так, что фигура женщины выглядела мощной и тяжеловесной. Разрез на груди был собран с помощью сюлгама, небольшого не сомкнутого кольца из медной проволоки с булавкой. Оберег спрятан под массивным ожерельем из крупных красных бус и старинных монет. Талию перетягивал широкий узорчатый пояс. По бокам с него свисали нарядные концы из цветной бахромы, украшенные бисером и мелкими пуговками. И высокая шапка-сорока.

— Как ты, деточка?

Настя молчала, не зная, что ответить. Женщина была примерно одного роста с ней, поэтому она могла смотреть ей прямо в глаза. Уставшие, серые и поблекшие. Не дождавшись от Насти ответа, женщина обогнула девушку и пошла прямо к Вельмату. Тот увидел её приближение. С трудом попробовал подняться. Получилось только со второй попытки. Раненый стоял, пошатываясь, потом попробовал сделать шаг. Не удержал равновесие и стал падать. Вперёд, как шёл. На счастье, Вежана подошла так близко, что успела подхватить его. Она сделала это легко, словно крепкий на вид мужчина ничего и не весил.

Солнце снова вышло из-за тучек. Настя повернула голову в сторону яблони. Небольшие листья в солнечных лучах отливали золотом. Но не так, как золотится осенью желтая листва увядающих деревьев. Совсем по-другому. Настя сделала неуверенный шаг вперёд. Под ногами мягко, чуть слышно зашелестела листва. Яблоня манила своим блеском. Настя сама не заметила, как подошла к ней почти вплотную. Вблизи сияния уже не было. Она стояла перед небольшим деревцем. Яблоня была молодая, с тонким, чуть изогнутым стволом. Зато внизу, у самой земли, комель был толстый, с грубой корой и глубокими трещинами. Так, если бы кто-то привил молодой побег к старому дереву.

Настя стояла молча. Листья были так близко, что ей казалось, что она чувствует, как они колышутся под легкими порывами ветерка. Самого ветра девушка не чувствовала, только движение воздуха от чуть подрагивающей листвы. Словно дерево дышало, как человек! Когда ей в голову пришла эта мысль, ей вдруг захотелось прикоснуться к яблоне. Погладить листочки, прижать руку к стволу. Она была уверена, что он будет непременно тёплый, несмотря на осеннюю прохладу. Настя приблизилась ещё на полшага. Один из листочков коснулся щеки. Неожиданно жесткий, он защекотал кожу. Настя невольно улыбнулась. Подняла руку и поднесла руку под листок и уложила его ладонь. Он лег на неё, повторяя изгибы ладошки. Девушка уже хотела опустить руку, но в этот момент сзади раздался надрывный женский крик:

— Отойди-и-и! Не трогай яблоню-у-у!

Но было уже поздно!

#

Вначале Настя ничего не почувствовала. Щекотание на ладони, сменилось легким покалыванием. Рука налилась тяжестью и её стало трудно держать. Но опустить тоже не получалось. Как будто листик приклеился к коже, и теперь ветка сама удерживала Настину руку на весу. Тяжесть ушла, по жилам растекалось приятое тепло. Потом пришла лёгкость. В голове появилось небольшое кружение. Девушка закрыла глаза. Ей показалось, что ветки яблони потянули её вверх. Странно, но она по-настоящему не ощущала под ногами землю. Чуть заметное кружение продолжалось, и она почувствовала, как тело начало отрываться от земли и подниматься куда-то вверх. Настя хотела открыть глаза, но передумала. Она парила, словно не имела веса, ощущая лёгкость и свободу, которых никогда раньше не испытывала. Ветра не было, но она чувствовала, что вокруг неё кружатся ветви яблони. Словно живые, они мягко обвивали её тело, увлекая ёе выше и выше. Листья кружились вместе с ней, затягивая вместе с собой в небо.

Чем выше она поднималась, тем тише становилось вокруг. Печали и тревоги, сковывавшие её на земле, растворялись, исчезали в этом полете. На веках стало тепло, и Настя открыла глаза. Вокруг был мягкий, тёплый свет. Словно утренние лучи солнца окутали всё вокруг своим ласковым ореолом. Свет проникал в каждую частичку её естества, наполняя душу спокойствием. Казалось, что весь мир замер, чтобы дать ей насладиться этим моментом.

Насте было так хорошо и спокойно, как, наверное, никогда в жизни. Она ощущала, как тяжесть земных забот осталась далеко внизу. А здесь, наверху, её ждала только безмятежность и покой. В этом свете было всё, чего она когда-либо искала — тепло, умиротворение и чувство безграничной свободы. Не было только отца. Единственного родного ей человека…

Но внезапно что-то изменилось. Появилось едва уловимое чувство тревоги. Свет стал тускнеть, и в одно мгновение всё перевернулось. Настя почувствовала, как тело, ещё миг назад парившее в вышине, внезапно начало падать вниз. Воздух стремительно свистел вокруг, ветви яблони снова замелькали перед глазами. Теперь они не влекли её вверх, а лишь мимолетно касались, нежно, как будто прощаясь.

Настя падала. Быстро и неумолимо. Словно мир вокруг неё рушился. Воздух становился всё холоднее и жёстче. Земля стремительно приближалась. Душу затопил удушливый липкий страх. Её кружило всё сильнее. Вихрь словно заскручивал её тело, с каждым мгновением всё глубже затягивая его в безумный водоворот. Ветви яблони, которые только что сопровождали полёт мягким касанием, теперь вращались вокруг в бешенном танце. Быстрее и быстрее.

И тут вместе с этим вихрем внезапно вырвалось наружу то, что она так долго прятала глубоко в себе. То, что она тщетно пыталась подавить всё это время. Она стала, словно вскрытая весенним паводком река — воспоминания, мысли и образы хлынули на неё неудержимым потоком. Перед глазами Насти пробегали сцены её жизни — моменты радости, разочарований, потерь и надежд. Но это были не только её собственные мысли. Она ощущала чужие воспоминания, странные и знакомые одновременно. Они обрушивались на неё волнами, заставляя переживать мгновения, которые не принадлежали ей. Она видела себя, но чувствовала, как её сознание наполняется другим человеком, другой судьбой.

И тут перед Настей вспыхнул образ той старухи, которую она встретила, когда так опрометчиво решила собрать каломун-траву. Так далеко отсюда, на поле у Курмыша. Это она. Это её чувства, мечты и желания наполняли сейчас Настю. Это он них она столько времени пыталась отгородиться. Страхи и боли старухи переплетались с настиными, смешиваясь в единое целое. Настя будто бы сама прожила всю её жизнь — одиночество, тревоги, упрямую стойкость перед лицом времени. Собственные боли всплыли наружу, словно зеркально отражаясь в чужих. Ранняя потеря матери, холодность и злоба окружающих, добрая и усталая улыбка вечно занятого отца. Всё, что Настя пыталась подавить — печаль, страх, неуверенность — теперь стало невыносимо явным.

Поверхность земля стремительно приближалась, готовая поглотить Настю в своем неудержимом падении. Страх почему-то прошёл, но она всё равно зажмурила глаза. Однако удара не последовало. Она прошла, пролетела сквозь землю! Вокруг всё мгновенно изменилось. Уши словно залепило воском. Дышать сразу стало трудно. Воздух был плотным, больше похожим на воду. Всё вокруг стало серым и унылым. И в то же время знакомым. Серый мир! Корни яблони, такой тонкой и хрупкой наверху, обвивали его. Были стенами, опорами этого подземелья, освещённого бледным рассеянным светом. Могучие, толстые, они уходили глубоко в землю. Настя вдруг почувствовала, как что-то внутри неё изменилось. Две души — своя собственная и душа старухи слились воедино. Как воды двух слившихся рек, несущих дальше свои воды в едином потоке. Их сознания срослись, переплелись, и теперь невозможно было разделить одно от другого. Но не это новое, незнакомое ощущение потрясло Настю.

Ведьма. Старуха была ведуней. Перед смертью она должна была передать свой дар другой. Дать кому-то веник или пучок травы. Трава! Она дала её Насте. И та уже поняла, что старуха не хотела передать свой дар первому встречному. Она искала именно её, Настю. Девушка горько усмехнулась. Никто бы не пережил того, что задумала старая колдунья. Не просто отдать свой дар, чтобы новообращенная лечила или наводила порчу, собирала травы и варила ядовитые или лечебные настои. Ей нужно было другое. Слияние душ! Обычный человек просто сошел бы с ума от этого. Но не Настя. Она выжила, смогла, потому что… Да, кикимора. Это она научила быть рядом с чужой душой. Беляна… И вот теперь Насте нужно с этим жить. И не просто жить…

Это осознание пришло, само собой. Когда-то старуха совершила ошибку. Она приняла неверное решение. Да такое, что изменило не только её судьбу, но жизнь многих сотен и тысяч людей, принеся им боль, страдания и смерть. Настя почувствовала её отчаяние и сожаление. Нет. Свое отчаяние и боль. Старуха не могла изменить сделанное самой. И тогда она нашла Настю. Не спрашивая её согласия, она Настиными руками решила исправить свой страшный промах. Она теперь не она. Не Настя, но и не старуха. Она… Она Тештела. Отмеченная, звездная! Нет!

— Не-е-ет!

Собственный крик донесся до Насти откуда-то издалека.

— Нет…

Она уже чуть слышно прошептала эти слова. Уж лучше бы я сошла с ума! Это была последняя мысль Насти перед тем, как ноги её подкосились, и она рухнула на перевитую темными корнями серую землю!

Глава 20: Стародевичье

До Рождественского монастыря, что в Пудрошках, Силин быстро. Благодаря подменным коням, шли ходко, почти не таясь. Дороги были пустые. Основные силы воров пребывали под Темниковым. А простые люди, завидев вооружённых всадников, сами норовили не попадаться им на глаза. Времена-то стояли злые, лихие и беззаконные.

Издалека казалось, что беда обошла монастыри стороной. Следов новых разрушений не было видно. Обе церкви золотили небо солнечным светом, отражавшимся от крестов. Но чем ближе подъезжал Силин, тем виднее были следы погрома. Сожженная верфь, распахнутые, а местами просто сорванные с петель двери амбаров и складов. По стене братского корпуса проходила огромная трещина. Закопченные провалы окон угрюмо смотрели на въехавших во двор конных. Никого. Силин отправил Булаева, чтобы найти хоть одного живого человека. Сам подъехал к Рождественской церкви. Оставил коня у привязи и зашёл в широко раскрытую дверь.

В соборе было тихо и пусто. Только где-то под куполом захлопали голубиные крылья. Силин спохватился, что при входе не снял шапки. Сдернул головной убор одним махом и быстро перекрестился. Вот же. Совсем одичал. Да... Только недавно ведь был здесь. А теперь... Он обвел глазами пространство вокруг. Ни жертвенников, ни крестов, ни подсвечников. Царские врата распахнуты настежь, и около них на полу валялась изодранная в клочья фелонь. Только храмовая икона Рождества Пресвятой Богородицы была на своём месте. Напротив горела свеча. Мирным спокойным пламенем. Бросая тёплые отсветы на Святой лик. Николай произнес про себя молитву и уже хотел перекреститься, как неожиданно пламя дернулось, отзываясь на движения воздуха. Отвлекшись на молитву, Силин поздно сообразил, что за его спиной кто-то есть.

#

Навыки, отточенные годами, сработали безупречно. Силин не успел даже подумать, кто это мог быть, как его тело само сделало шаг в сторону. И очень вовремя. Здоровенный монах с тяжелой доской в руках с криком: «Смерть тебе, антихрист», пролетел мимо него и рухнул во весь рост прямо под икону Богородицы. Николка даже не стал доставать саблю. Обождал, пока монах придёт в себя и обернётся.

- Царев я, - Силин подошёл к лежащему по полу монаху и протянул ему руку. – Николай Силин, сын боярский, из Темникова с рейтарами своими иду.

Монах руки не принял. Начал вставать самостоятельно, сопя и кряхтя.

- Царев он. Темников уж воры взяли поди. А он… Явился… Разбери вас поди, где воры, где люди чЕстные…

- Не бубни брате…

Монах встал, и Силин подумал: хорошо, что он так удачно не получил доской по затылку. Смиренный богомолец был почти на голову выше его и наполовину шире в плечах.

- Я тут был с месяц назад, дары отвести отсель нужно было. Брат Антоний, чашник ваш, чудной такой...

Дюжий монах на глазах погрустнел и трижды осенил себя крестным знамением.

- Преставился брат Антоний. Воры его убили. Налетели без счета. Вначале сюды, потом на богадельню. Всё пограбили, и припасы, и дары... Что не взяли, то пожгли. Братья разбежалась кто куды. Воры те монашек снасильничали...

Монах продолжал нужным голосом перечислять все кривды, которые претерпел монастырь и его обитатели. Но Силин ничего уже не слышал. Уши заложило, в ногах появилась предательская слабость. Снасильничали... Всех монашек! Если бы монах не подставил ему свое плечо, Николка наверняка рухнул бы наземь.

- Снасильничали?

Монах удивленно посмотрел на Силина.

- Ну да. А одну даже до смерти-и-и, и.… - он не договорил, увидев, как у Силина отхлынула кровь от лица... Не зная что делать, он продолжал бормотать свой перечень: - И ещё одна девка из богадельни ведьмой сказалась, в Девичем рукаве, говорят, объявилась...

Монах смотрел, как кровь вновь прилила к щекам стоящего напротив него Силина, и продолжал бормотать:

- Там ещё река, так чудно, будто рукав делает, и церковь там... была...

- Что за девка?

Силин прохрипел эти слова, которые с огромным трудом продирались через вмиг пересохшее горло. Монах смотрел удивлённо, совершенно не понимая, что происходит с этим человеком.

- Девка?

Силин кивнул. Под скулами ходили желваки, он готов был уже как следует тряхнуть смотревшего на него завороженным взглядом монаха. Но тот, видно, почувствовал настрой Силина, спохватился, что не ответил на вопрос и затараторил:

- А-а-а... Девка! С месяц в богадельни обреталась. А как воры напали, так и убегла. Я ж говорю, ведьма, знала поди, что воры с напастью придут... А может, и сама их призвала... Да.

- Чушь не мели, Божий человек.

Силин сказал это веско и с таким нажимом, что монах мигом умолк.

- Спасибо, брат...

- Иннокентий.

- Спасибо, брат Иннокентий. Может, надо тебе чего?

Монах боязливо огляделся по сторонам, как будто кто-то мог их подслушать. Помолчал какое-то время, изучая узоры на каменном полу, а потом выпалил:

- Возьми меня с собой! Николай, уж не знаю, как по батюшке тебя величать...

Видимо, на лице Силина читалось такое удивление, что монах тут же добавил:

- Я это... в стрельцах служил.

Видя недоверчивый взгляд Силина, наклонил к нему голову, раздвинул густую шевелюру и показал большой застарелый шрам.

- Вот, видел?.. Мне так лях рубанул, думали, не жилец я. Рупь дали и домой отравили. Помирать, видать. Но с Божьей помощью, – монах перекрестился, - вот, живёхонек.

Силин отрицательно покачал головой.

- Прости, брат Иннокентий. Не по пути нам. Будь ты хоть витязь былиный, - Силин сдержанно усмехнулся, глядя на дородную фигуру монаха. – Прощай! Ты уж сам себе порадь.

Сказав это, Силин похлопал опечаленного монаха по плечу, и пошёл к выходу.

- А я дорогу на Девичий рукав знаю!

Силин остановился.

- Так в Пурдошках всякий подскажет!

Теперь настала очередь монаха улыбаться:

- Может, и скажет. Только вот в Пурдошки тебе, – монах усмехнулся, - вход заказан. Воры там постой взяли. Говорют, караван из Нижнего караулят. Так что, поди расспроси там... А я все дорожки тут знаю.

Монах замолчал, а потом добавил, видимо, для убедительности:

- Мёд скупать ездил у бортников.

Силин молчал, раздумывая, брать с собой настырного монаха или нет.

- Николай Порфирич!

Булаев зашёл внутрь храма, перекрестился, увидел Силина и расплылся улыбкой. Но тут же убрал её с лица, принял серьёзный и озабоченный вид:

- Нету тута никого. Только разъезд воровской видал.

- Ладно, с нами пойдешь!

Рейтар удивленно глянул на Силина, и только тогда заметил скромно стоявшего брата Иннокентия.

- А это и есть всё твоё воинством? – в голосе монаха звучало нескрываемое разочарование.

- Не нравится, можешь здяся остаться.

- Да нет, нет, государь Николай… - брат Иннокентий сделал неловкую паузу, ведь отчества Силина он акт и не узнал, - Я это так. Втроём то даже лучше. Если что, ужом то проскользнем мимо воров, то…Ужом!

Силин кивнул.

- Ну что стоим? В путь пора уже!

#

Обрядить монаха во что-то мирское не получилось. Но брат Иннокентий не унывал. Споро подоткнул подол рясы за пояс, накинул драный зипунчик, который нашли в одном из сараев, и довольно умело взгромоздился на одного из запасных коней. По короткой дороге, ведущей на Девичий рукав, не поехали. Двинулись по чуть заметной тропке вдоль левого берега Мокши. Тропка была узкая, малохоженая, повторяющая все изгибы речки. А было тех изгибов столько, что голова начинала поневоле кружиться. Когда после очередного поворота на невысоком лесистом холме показалась россыпь огоньков, Силин облегченно вздохнул.

- Вот и Стародевичье.

Монах произнес это так торжественно и важно, как будто сам основал и построил эту деревню.

- Так в Девичий рукав же шли?

Булаев опередил вопрос, который уже вертелся у Силина на языке.

- То одно и то же есть!

Силин придержал коня около монаха.

- Брат Иннокентй, а как в миру тебя кликали? До подстрига?

Монах стушевался, но ответил:

- Агеем.

Силин усмехнулся.

- Так и мы будем. Пока в монастырь не вернешься. Веди нас, Агейка.

Монах ничего не ответил, тронул бока коня пятками и повёл Силина и Булаева в сторону самых дальних огней. Окраина деревни оказалась дальше, чем казалось поначалу. В тишине и молчании ехали с полверсты. У первого плетня монах спешился. Подошёл в Силину.

- Николай Порфирич, я схожу пока, посмотрю, что да как. Я-то хозяина давно знаю. Мёд у него всегда берём, - тут он запнулся, - брали, в смысле. Он сам-то мордвин. Странный немного, но... мёд хороший у него.

Поняв, что говорит не то, монах, не дожидаясь ответа, передал повод Булаеву, вытащил рясу из-за пояса, расправил подол, широко и с чувством перекрестился и зашагал в сторону едва видного среди деревьев дома. Массивная фигура монаха скрылась в темноте и наступило время тревожного ожидания.

Булаев уже не скрывал своего нетерпения, когда скрипнула входная дверь и раздался приглушенный голос брата Иннокентия:

- Заходьте...

Силин услышал, как монах, тяжело ступая, пошёл им навстречу. Но не дошёл. В темноте сбился с тропинки и с хрустом упал кусты. Выбирался брат Иннокентий с матом и руганью, сочетая ругательства с громким «прости, Господи». Новый заряд недовольства сопровождался треском, с которым лопнула ткань рясы. Наконец монах выбрался. Приблизился к Силину, шумно и тяжело дыша.

- Вот ведь напасть диавольская, - начал было, потом осёкся. – Давайте лошадей на двор отведу, а вы прямохонько, и дверку увидите. Я её чутка только прикрыл. А я мигом!

Монах повел лошадей в сторону, а Силин с Булаевым пошли по тропинке к отчетливо видной снаружи полоски света. Николка взошёл на низкое крыльцо, открыл скрипучую дверь, пригнулся, чтобы не задеть головой притолку. В сенях было темно, свет шёл из горницы. Силин уже двинулся к ней, как сзади раздался неожиданный грохот. Николай обернулся, одновременно вытаскивая саблю из ножен. Теперь пришёл его черед выругаться. Быстро управившийся с лошадьми брат Иннокентий, виновато улыбаясь, поднимал с крытого досками пола несколько задетых им ухватов.

- Нехорошо в доме ругаться... Не нужно этого.

Человек, выходивший из горницы, заслонил свет. Голос был знакомый, но Силин никак не мог разглядеть лица говорившего. А когда разглядел, то его рука ещё сильнее схватилась за рукоять сабли!

#

В дверном проеме стоял Москай. Силин сразу узнал его. Только на этот раз борода старика была не всклокоченная и грязная, как в подвалах Темникова, а опрятная и аккуратно расчесанная.

- Вот и свиделись. А, Николай?.. Не помню, как по отечеству.

- Здрав будь, Москайка.

- Заходите, что в дверях-то стоять.

Москай посторонился в сторону, пропуская Силина сотоварищи. Булаев обнял сродственника.

- Шумбат, лялякай Москай.

- Шумбат цёрааля, - Москай похлопал племянника по плечу, - Привет-привет, парень!

- А ты как сюда попал? Переехал что-ли?

- Да…переехал… А как не переехать, коли дом то мой спалили, когда люди воеводы меня в поруб взяли…

Услышав эти слова Силин напрягся. Но Москай тему спалёного дома больше не поднимал, а как ни вчём ни бывало стал обмениваться сплемянником новостями. Николка немного успокоившись огляделся. Старик жил не бедно. Горница была большая, светлая и просторная. Икон на стенах не было, только пучки трав, какие-то крынки, горшочки, туески и бортнические снасти.

- Извиняйте, хозяйки нет у меня. Откушаете, чем богат... Давай, Тимошка, подсоби.

Брат Иннокентий расплылся в улыбке и, опережая всех, хотел было сесть за стол. Потом спохватился, принял чинный вид и подождал, пока хозяин с Булаевым поставят на стол горшок с кашей, вынутый из печи, мочёные яблоки и засоленные грибы.

Силин с трудом дождался, пока всю нехитрую снедь поставят на стол. Когда Москай проходил мимо него кувшином медовухи, Силин дёрнул его за рукав.

- Они без нас пока потрапезничают. Пошли.

Москай поставил напиток на стол, вытер руки о рубаху, накинул меховую душегрейку и пошёл вслед за Силиным.

#

Они зашли за угол дома. Нарубленные дрова были сложены аккуратными рядами вдоль одной из стен. Москай сел на изрубленную топором колоду.

- Ты прости, в ногах сил мало.

- Настя где?

Силин не стал дожидаться, когда старик сядет. Москай сидел молча, потупив голову.

- Не молчи, Москай! Отвечай!

Силин резко двинулся в его сторону. Сделал несколько шагов и остановился, нависая над стариком. Москай сидел неподвижно, больше похожий на деревянного истукана, чем на человека. Лицо его не выражало никаких эмоций.

- Её здесь нет. Она ушла!

- Ушла? Повтори! Как ушла? Куда?

- Присядь.

Силин, сделав над собой усилие, замолчал, но садиться не стал.

- Она сейчас в заповедном лесу у Девичьей горы. Пришла вместе с раненым Вельматом и его сестрой Вежаной. Искала меня. Сама искала!

Николай сделал несколько шагов в одну сторону, потом в другую.

- Не шути со мной старик. Как она могла тебя искать, если она тебя никогда не видела.

- Я не знаю. Могу только догадываться...

- Куда ушла?!

Разум Силина отказывался понимать происходящее. Он слышал слова, которые говорил Москай, но не понимал их смысл. Настя, лес, Девичья гора...

- Никто не знает, зачем она пошла. Пошла и всё. Надо, говорит. Спроси у Вельмата. Духи её туда позвали.

Силин снова подошёл к сидящему Москаю. Тот не шелохнулся.

- Веди меня туда.

- Как скажешь.

Старик поднял голову. Силин невольно отшатнулся. Тут же устыдился своей реакции. В его глазах мелькнула злая ярость.

- Не гневайся. Духи позволят, увидишь свою дочь. Она там пока в безопасности.

- Пока? Пока что?

Москай молчал. Потупил голову.

- Пока ты не найдешь её.

Москай произнес это тихо, отчетливо выговаривая каждое слово. Замолчал, и во дворе воцарилась тишина. Было слышно, как где-то застрекотал сверчок. Тьиии... тьиии... чирк-чикр... тьиии... тьиии... чирк-чирк...

- Почему?

Голос Силина звучал глухо.

Старик встал. Развернулся к Николаю. Он был чуть ниже его, и чтобы смотреть тому в глаза, вынужден был чуть поднять голову.

- У тебя на плечах висит смерть. Ты несешь погибель тем, кого любишь.

Силин вздрогнул, как от удара. Лицо перекосила гримаса. В ней была боль, отчаяние, сожаление и печаль. Он быстро совладал с собой, но Москай успел заметить искажённое лицо собеседника.

- Смерть сидит у меня здесь, - Силин легонько постучал кулаком по эфесу своей сабли, - и ты, Москай, увидишь её первым, если с Настей что-то случится.

Хотел что-то добавить, но не стал.

- Собирайся в дорогу. До полудня должны выехать.

Силин говорил это неожиданно ровным, спокойным тоном. Настя где-то здесь, рядом. Он найдёт дочь и всё образуется. Хотел было уйти, но тут вспомнил об очень важном.

- А Вельмат где?

- Здесь, в селе. Совсем рядом.

#

- Ну здравствуй, друже!

Силин шагнул под низкий закопчёный свод избы, где лежал раненый Вельмат. Тот тут же обернулся на звук голоса. Увидев Николая, он попытался встать, но не смог.

- Не вставай, лежи.

Вельмат попытался подняться ещё раз, но Силин опустил руку на его плечо.

- Лежи, лежи... Москай сказал, что ты здесь. Ну как ты?

- Да живой помаленьку. Была бы здесь Настаця Николавна, уж давно встал бы.

- Что приключилось с вами, друже?

Вельмат молчал, собираясь с силами, чтобы начать свой рассказ. Хотел уже начать, но устало вытянул руки вдоль тела. Лицо было бледное. Отросшая нечёсаная борода подчеркивала белизну кожи. В то же время она скрывала впалые щеки раненого, и он выглядел не таким изможденным. Откуда-то из-за угла появилась Вежана. Она кивнула Силину и прошла к постели брата. Женщина подошла к кровати, подставила подушку под голову брату и так же, молча, отошла в сторону. Потом снова вернулась уже с табуретом, для гостя. Вельмат устроился в подушках поудобнее и наконец начал свой рассказ. Силин слушал молча, не перебивая. И про нападение на монастырь, и про погоню, и про перестрелку с казаками, и про схватку Вельмата с железноликим. Голос раненого звучал тихо и сдавленно. Когда дошло до спасения, пришедшего от медведя, Силин недоверчиво покачал головой.

- Ты, брат, поправляйся. Вернётся Настя, подлечит тебя.

- Теперь-то подлечит. Точно.

- А что, до этого не могла?

Какое-то время Вельмат лежал молча, собираясь то ли с силами, то ли с духом. Он хотел начать говорить, и тут Силин заметил, как Вежана снова подошла к постели и положила руку брату на плечо.

- Он должен знать!

Голос Вельмата прозвучал твердо и жестко. Сестра отстранилась и отошла к маленькому, затянутому бычьим пузырем оконцу.

- Вежане зов был на моляну прийти. Вот она и пришла туды. А тут и мы. Когда мы с Вежаной встретились, Насця к яблоньке подошла, что на поляне растет. Вежана остановить её хотела, да не успела. Токмо Насця веточку взяла, так и застыла. Так и стояла недвижна. А потом...

Голос Вельмата оборвался, и он зашёлся в кашле. Силин огляделся, увидел миску с водой и подал её раненому. Тот попытаться её взять, вода плескалась на грудь. Вельмат выругался, и тогда Николай напоил его из своих рук.

- Спаси, Бог, тебя.

Эрзянин вытер ладонью усы, откинулся на подушку, тяжело дыша.

- Потом... Может, глазами я стал слаб, может, что привиделось, но будто в воздух она поднялась... Немного... чуть-чуть совсем...

В горнице повисла тишина. Было слышно, как вода капля за каплей капает из умывальника в стоящую под ним кадушку.

- Привиделось, наверно, далеко до яблоньки-то было, да и ранен был. Но так и висела она, пока вихрь не налетел. Нас с ног свалило! И она разом с нами упала. Мы... ну, не я, Вежана одна к ней бросилась. Не успели подбечь, а она уже стоит... Моская, говорит, хочу видеть... Вот и пришли сюды, - Вельмат с трудом приподнялся на локте. – А яблонька та священная, не простая. Зелёная вся, с листочками. Будто не осень. Так она вмиг-то и без листьев осталась. Один ветки голые...

Он хотел что-то добавить, но у него не было уже сил. Раненый откинул голову на подушку и замолчал. Силин тоже не проронил ни слова. Он не знал, не решил для себя, верить ли всему сказанному или отнести всё на воспалённый бред больного. Взял руку Вельмата в свою. Та просто пылала. Бред. Он посмотрел на Вежану. Женщина по-прежнему молча стояла у окна. Вельмат лежал, закрыв глаза. Силин вздохнул и похлопал по плечу верного товарища. Ещё немного посидел и встал с табурета.

- Пойду я. Прощевай, Вельмат.

Тот не ответил. Силин пошел к выходу.

- За Насцей, к Девичьей горе?

Голос Вежаны прозвучал резко и неожиданно. Николай обернулся. Быстро же тут расходятся слухи!

- Да.

- Село там было большое. Старики говорили, что, когда грозный царь на Казань шёл, заблудился он. Ну а местные решили его извести. Напасть уже собрались, но одна девка-мордовка упредила царя...

Вежана отошла от окна и подошла к Силину. Посмотрела ему прямо в глаза и продолжила:

- Не сошло ей то с рук. Сестра родная выдала её землякам. Ну а те на копья изменщицу и подняли. Царь как узнал про то, тризну по убитой тут же устроил. На могилке повелел холм насыпать и церковь поставить. А сестру эту, ту, что выдала... - женщина сделала паузу, - хребет ейнов бревнами сломали, привязали к столбу, и как есть ещё живую, закопали у основания. Три дня, говорят стонала, из-под земли, а потом затихла.

Вежана умолкла. Силин стоял молча, потом спросил:

- А с остальными что стало?

- С остальными, - Вежана отвернула голову и ответила на вопрос Силина, не глядя на него. – Стоймя их всех там похоронили... в колодах. Живых.

Под закопчённым потолком повисла тягостная тишина. Силин пришёл в себя первым. Поборол ком, перекрывший горло, и спросил:

- Настю-то что туда понесло? Ведь не травки там свои собирать собралась! Травница - былинарка ж, мать её!

Он не смог совладать с собой. В его голосе за раздражением и злостью прозвучали неуверенность и даже страх. За дочь, за её судьбу.

- Сильное место. Калмо-ава там живет... Мать могил. Она дороги в другой мир знает...

Слова Вежаны падали тяжело и размеренно. Как капли воды в кадку. Кап-мать-кап… могил...кап В это время Вельмат на кровати захрипел, закашлялся. Вежана быстро подошла и подала ему воды. Раненый хотел что-то сказать Силину, попытался встать, задел рукой принесенную воду. Деревянный кубок с грохотом упал на пол и подкатился прямо под ноги Николке.

- Лежи, лежи, лялям!

Вежана попробовала уложить брата обратно.

- Ты осторожней будь, Николай Порфирич. Прости меня, что не могу с тобой итить...

- Лежи! Ещё сходим вместе... Бывай, Вельмат!

Силин быстро вышел на улицу. Ночная прохлада остудила лицо. Мучения раненого товарища на мгновение заставили забыть о дочери. Но только на миг. Он пошёл прочь от дома Вежаны и, только сделав несколько шагов, понял, что по-прежнему держит в руках поднятый с пола кубок. Повертел его в руках, поставил на порог и скрылся в ночной тьме.

Глава 21: Погоня

Атаман вошёл в горницу быстрым и решительным шагом. Один. Его ближние остались в соседнем помещении, вместе с телохранителями Алёны. Переступая порог, Федор обернулся. Здоровенные казаки его конвоя переминались с ноги на ногу. Как парубки, первый раз пришедшие в избу на святочные гуляния. Им явно было неуютно в присутствии воинов со стальными личинами.

Ничего, попривыкнут. Федор Сидоров, атаман самого Разина, только что полный сил и решимости, остановился. Алёна в своем обычном длинном, расшитом красными узорами платье, стояла к нему спиной. Она не могла не слышать, как он вошёл. Но даже не повела голову в его сторону. Атаман откашлялся. Негромко. До Сына Грома ему было ещё далеко. Но…

— Хм… Сеняше.

Женщина по-прежнему стояла к нему спиной, не оборачиваясь. Атаман позвал громче.

— Сеняше!

Она молчала. Только подол платья чуть дернулся. Атаман начал уже терять терпение. Кровь вскипела в жилах. Он хотел подойти к ней, рвануть за плечо, поворачивая к себе, но вовремя остановился. С Детьми Литовой так себя не ведут. Не успел он позвать в третий раз, как Алёна обернулась.

— Что тебе?

— Могла бы и поздоровкаться.

Уверенность быстро вернулась к атаману.

— Могла, — ткань прикрывавшая лицо Алёны чуть дрогнула. — Шумбрат.

Атаман улыбнулся. Натянуто и нервно. Нужно было переходить к делу, но он не знал с чего начать. Зато Алёна знала.

— Птица… перестала к тебе приходить.

Атаман дернулся. Он никак не мог привыкнуть, что Алёна может видеть его мысли. Не все. Хотя, может, и все. Просто не обо всем говорит ему. От этой мысли холодок пробежал по его спине. Он поднял глаза, и ему вмиг показалось, что Алёна улыбается под своей вуалью.

— Да. Мне нужна помощь твоих братьев.

Алёна подошла к нему почти вплотную. Атаману захотелось отступить от неё, разорвать слишком близкое соседство с этой женщиной. Но он удержался. Алёна замерла перед ним. Он даже ощутил её дыхание. И запах. Пугающий и волнующий одновременно.

— Ты же знаешь, они не моя кровь.

Атаман не ответил, только слегка кивнул.

— Хорошо.

Алёна отступила так же внезапно, как и подошла.

— Когда ты хочешь сделать обряд?

— Сейчас.

Голос атамана прозвучал глухо. В горле сразу пересохло от волнения. С момента, когда к нему пришло осознание его истинного предназначения, он не переставал волноваться перед каждым обрядом. Иногда он задумывался, откуда знает, что и как нужно делать. Но, видимо, в этом — то и была его исключительность. Ведь никто другой, а именно он, Федька Сидоров, вышел из подземелья крепости Красная Слобода совсем другим. Не беглым казаком, сбежавшим с царевой службы, вором и убийцей, но Сыном Грома, призванным вырвать здешние земли из цепких лап двуглавого орла!

— Да, сейчас. Пусть приготовятся!

#

В подземелье было темно. Несколько свечей горело по углам. Шестеро железноликих стояли по сторонам от атамана, отбрасывая причудливые тени на кирпичные стены. Их размытые силуэты терялись в темноте. Пятый держал в руках бубен и чуть слышно бил по нему, задавая неспешный ритм. Атаман взял в руки флягу, висевшую на поясе. Отпил быстро, большими глотками. С трудом протолкнул в себя жгучий горький настой. Отёр рукавом губы.

Голова слегка закружилась. Атаман пошатнулся. Овладел собой и выпрямился. Закрыл глаза, сделал глубокий вдох. Поймал ритм ударов. Не отрывая глаз, нащупал рукояти двух сабель, висевших на поясе. Ещё раз прислушался к ритму. Медленно достал сабли. Ударил их друг о друга, повторяя ритм бубна. Услышал, как лязгнули сабли, которые железноликие вынули из ножен. Чувства обострились. Атаман не только услышал лязг железа, но даже уловил его запах. Лёгкий, чуть осязаемый, кисловатый. Запах крови. Он узнал его. Сама сталь не пахла. Только когда соприкасалась с чем-то живым.

— Тум… Тум… Тум…

Голова кружилась всё сильнее. Тело повело в сторону. Он взмахнул саблями, стараясь удержать равновесие. Перед глазами пронеслись две огненные полосы. Они столкнулись, и в месте удара брызнул каскад иск. Атаман снова крутанул саблями. Потом ещё раз. И ещё.

— Тум-тум… Тум-тум… Тум-тум

Огненные круги пересекались перед его взглядом, наслаиваясь один на другой. Они не успевали опадать водопадами искр, медленно оседали в пространстве, и их пламя вибрировало в такт ударам. Всё вспыхивало ярко-красными, оранжевыми и золотистыми оттенками. Каждый удар бубна усиливал вибрацию огненных кругов. Они то сливались, создавая новые узоры и формы, то вновь рассеивались, становились похожи на сотканную из огня паутину. Ритм ударов нарастал. Они становились всё чаще и чаще. Сабли в руках атамана вертелись с бешеной скоростью.

— Тум, тум, тум… — отбивалось от низких сводов.

Ритм нарастал, пока не слился в одно длинное и протяжное:

— Ту-у-ум-м-м…

Потом резко смолк. И в этот момент огненная пелена перед глазами разорвалась. Исчезла в одно мгновение, как тополиный пух, уносимый мощным ветром. Ветер! Атаман почувствовал его дуновение на своем лице. Вестник услышал его!

#

Вестник возник из ниоткуда. Мощным вихрем он разметал огненную паутину и обратился в образ величественной черной птицы. Его крылья раскинулись широко, как будто охватывая весь горизонт. Каждое перо источало тёмное сияние, поглощая свет вокруг себя. Вестник ещё раз взмахнул крыльями и потом сложил их за спиной.

На груди у него была личина с изображением человека, похожая на маски железноликих. Она была словно вшита в саму ткань его существа. Но в отличие от грубых масок спутников Алёны-Сеняше, она была выполнена с поразительным естеством — словно живая. А когда личина заговорила, то атаман понял, что она и есть живая.

— Зачем ты позвал меня, Сын Грома?

— Я… — тут голос атаман сорвался на хрип. — Я хочу взлететь! Увидеть, что там, в Арзамасе.

Личина не ответила. Вестник повёл головой. Большие черные глаза, не мигая, смотрели на атамана. Потом птица вздрогнула всем телом, угрожающе приоткрыла изогнутый хищный клюв. Переливающиеся перья задрожали. На мгновение показалось, что Вестник начал терять очертания. Контуры его тела размылись, он как будто растворялся во тьме. Чёрное в чёрном. А потом Вестник с шумом раскрыл крылья. Взмахнул ими. Порыв ветра сбил атамана с ног. Потеряв опору, тот взмахнул руками, выпуская сабли. Лезвия со звоном упали на каменный пол. Вихрь закружил, завертел атамана. Преодолевая его сопротивление, тот смог, наконец, открыть глаза.

Не удержался. Охнул. Он парил над землей на высоте, доступной только птицам. Под ним простирались необозримые просторы во всей своей первозданной красоте. Зеленые массы лесов, будто величественные зеленые моря, волнами разливались по всему пространству, переливаясь под лучами солнца разными оттенками зелени. Среди этого зеленого моря проблескивали серебристые ленты рек, озера мерцали, словно зеркала, отражающие небесный свод. Деревеньки, городки, остроги, едва различимые с такой высоты, вплетались в этот ландшафт, словно маленькие островки человеческой жизни, разбросанные среди величественного зеленого океана. Редкие дороги вились среди лесов и полей, иногда исчезая из виду, чтобы вновь появиться где-то вдали. Даже заскорузлая душа атамана завопила от непередаваемого восторга.

Но атаман знал, что ему нужно торопиться. Время, отпущенное ему Вестником, не бесконечно. Нужно было спешить. Он занялся делом. Приметил обновленные засечные полосы, отряды царских войск, выдвигающиеся на подмогу их защитникам. Вид огромного полевого лагеря под Арзамасом неприятно резанул сердце. Слухи о приходе князя Долгорукова с большим войском оказались правдой. Где же теперь их всех хоронить будем?! Атаман зло усмехнулся. Ничего, найдем.

Дело сделано. Пора назад. Он стал закрывать глаза, но тут услышал голос личины Вестника. Прямо у себя в голове. И от того, что он услышал, гнев и ярость захватили его сердце. Он бросился вниз, снижаясь так, что он ветра заложило уши. На околице села, собирался в дорогу небольшой отряд. Несколько человек седлали коней, поправляли сбрую и снаряжение.

— Он уже встал на путь. Стрелы скоро будут у него. Он ещё не знает, но уже идёт туда. Он не должен там быть.

Голос личины звучал чуть слышно, как шелестит мелкая галька на речных перекатах. В ушах атамана зашумело. Мир под ногами завертелся. В этот самый момент сбоку ударил вихрь. Атаман даже не понял, откуда он появился. Краски смешались в бешенном безумном круговороте. В глазах потемнело. Атаман, ничего не понимая, закрутил головой. Вот там! Небольшая поляна, яблоня около зарывшегося в землю валуна, девушка, парящая в воздухе. Вихрь летел оттуда, швыряя ему в лицо молодые яблоневые листики. Атаман хотел подлететь поближе, чтобы разглядеть лицо девушки, но в этот момент по его глазам, как ножом, ударил яркий, ослепляющий луч света. Атаман взвыл от боли и тут же потерял сознание.

#

Атаман лежал на полу и стонал. Потом чуть приподнялся и попробовал открыть глаза. Поначалу ничего не было видно, но потом пространство обрело очертания. Шестёрка железноликих с обнаженным оружием в руках стояла к нему спиной, образуя круг. Сын Грома был беззащитен в полете, и они охраняли его. И от людей, и от злых духов. Атаман подтянул под себя казавшиеся свинцовыми руки. Задел одну из валявшихся на полу сабель. Боли от пореза даже не почувствовал. Только с удивлением смотрел, как капает кровь из раны на пальце.

Неожиданно стена спин в чешуйчатых доспехах разошлась. Над всё ещё стоящим на коленях атаманом возвышалась Алёна. Женщина выдержала паузу и молча протянула атаману руку. Он оценивающе глянул на неё и поднял навстречу свою. Крепко сжал ладонь и с усилием встал.

— Спасибо.

Голос атамана прозвучал хрипло и неуверенно. Он вытер окровавленную руку о полог свитки. Алёна развернулась, но он мягко её остановил.

— Я видел его.

Она обернулась не сразу.

— Ха… — атаман с лязгом поднял одну из сабель с пола, — так ты знаешь уже?

— Нет, я ничего не знаю. О ком ты?

Она смотрела ему прямо в глаза. В её зрачках вспыхнуло зловещее пламя. Атаман молча согнулся и поднял с пола вторую саблю. От волнения не сразу попал в ножны. Нет, не сейчас. Не время. Он всё решит сам.

— Долгорукий уже в Арзамасе. Привел московские полки. Нужно действовать. Засиделись мы в Темникове, — он замолчал, словно собираясь с силами.

— Да… И ещё! Отрядить погоню надо. Дай мне одного своего воина, пусть пойдёт с казаками — атаман кивнул головй в сторону железноликих, — Чтобы не кто-то ушёл от нас снова!

#

Из Стародевичья выехали перед рассветом, пока деревня ещё спала. Подморозило, и подковы звонко стучали по замёршей за ночь дороге. Но вскоре выглянуло солнце, и почва мигом оттаяла. Ехали в основном молча. Силин, Булаев, розовощёкий монах и старик Москай. За всё время пути всадники не видели ни одного человека. Ни встречного, ни попутного. Из-за войны дороги обезлюдили. А может, Москай специально вёл отряд безлюдными местами. Силин и Булаев были на стороже. Раздобыть пороха в деревне не получилось. То ли действительно не было, то ли попрятали. А может, просто отдали всё ворам. Зато теперь каждый, даже так и не переодевшийся в мирское платье брат Иннокентий, имел при себе саадак, лук в налуче и колчан, полный стрел. Шли быстро. С подменными конями остановок почти не делали.

Всё было тихо, пока по Каменному броду не стали переходить Мокшу. Несмотря на постоянную перемену, кони всё-таки подустали. Не расседлывая, дали им передохнуть и напиться воды. Напились и сами. Силин присел у берега. Прозрачные струи воды мягко перекатывались по неровному каменному дну. Солнечные блики играли в струях потока. Грубые булыжники под водой мерцали и блестели, словно драгоценные камни, прикрытые прозрачной вуалью. Когда солнце скрывалось за облаками, вода теряла прозрачность и становилась похожа на жидкое серебро. Старинное, немного уже потемневшее от времени. Но стоило выглянуть солнцу, налет патины мгновенно слетал. Вода вновь искрилась, играя на камнях чуть отливающими перламутром струями.

— Тут ваш царь Иван на Казань шёл.

Завороженный игрой водных потоков, Силин не заметил, как к нему подошел Москай.

— Вишь, каменьев сколько накидали. Потому там, — он махнул рукой в сторону едва заметной вдалеке деревеньки, — Каменный брод, а там, — он показал в другую сторону, — Девичий рукав. Встретил тут царь девку…

Москай замолчал. Приложил руку ко лбу, чтобы солнце не слепило глаза. Силин обернулся к нему. Быстро встал. На краю соседнего села, того, что Москай назвал Девичьим рукавом, появился всадник. За ним ещё один. Потом ещё. Казаки. Троица замерла, оглядываясь. Один даже привстал на стременах, чтобы лучше видеть окрест. С холма, на котором стояло село, все окрестности были как на ладони. Но у Каменного брода Мокша делала поворот, и сама дорога к переправе шла по небольшой узкой лощине. Видимо, не увидев ничего подозрительного, всадники стали разворачиваться. Силин облегченно выдохнул. Он даже не заметил, как затаил дыхание. Врагов было немного, но бой — это всегда риск. А искушать судьбу во время поисков дочери ему лишний раз не хотелось. Пронесло.

Лошадиное ржание прозвучало как гром среди ясного неба. Казаки тут же развернули коней и со свистом и гиканьем бросились вперёд. Силин уже прикидывал, как лучше их встретить, как из Девичьего рукава вслед за троицей на полных рысях вышел большой конный отряд. Человек двадцать, не меньше.

— По коням!

Силин ударил коня по бокам. Мощный рейтарский конь бросился вперёд, вбивая копыта в темные, отливающие сталью воды Мокши.

#

Казачий отряд гнался за беглецами, как хорошая гончая за поднятым с лежки зайцем. Вначале преследовали на глаз. С огромным трудом силинскому отряду удалось оторваться. Теперь погоня шла уже по следу. Как ни пытались беглецы сбить преследователей с толку, ничего не выходило. Чтобы заплутать и сбить со следа врага, использовали всё, что можно. Развилки, лесные тропы, русло ручьев. Не получилось. Как следует замаскировать следы восьми лошадей не было ни времени, ни возможности. Только уходить в надежде на то, что казачьи лошади выдохнутся раньше.

Но с каждым часом эта надежда становилась всё призрачней. Если бы не подменные кони, казаки давно бы их настигли. Рейтарская лошадь хороша в бою, но слишком тяжела и не вынослива для погони. Уйти мог только Москай на крепком калмыцком жеребце. Только он. Один.

Николай оглянулся. Казаки снова чуть отстали. Храп лошадей, топот копыт, перекличка голосов были еле слышны. Москай поравнялся с Силиным.

— Скоро овраг будет большой и за ним сразу развилка. Тимошка на Варма сядет. Мы в овраге сховаемся. Он казаков уведет. Не угонятся за ним. А потом к нам на Девичий холм придет.

Силин бросил на говорящего удивленный взгляд.

— От оврага недалеко будет. Мы пешком быстро дойдем.

Силин молча кинул. Нужно было оторваться от преследователей.

— Дава-а-ай, ходу-у-у!

Ударил коня по бокам. Огрел плетью, с одной стороны, потом с другой.

— Дава-а-ай!

Скоро были у оврага. Чуть замедлившись, спешились. Булаев перескочил на калмыцкую лошадку и сразу дал хода. Остальные лошади рванули следом. Оставшаяся троица не мешкая нырнула в овраг. И в самое время. Над головами в облаке пыли пронёсся отряд преследователей. Пронесло! Монах чуть подтянулся и приподнял голову. Силин бросился к нему, дернул за ноги и тут же зажал его рот рукой.

Над головами снова прогрохотали копыта. Похоже, отставший казак, догонял отряд. Вдруг топот замер. Конь резко остановился и недовольно заржал. Видимо, удила резко рванули рот животного. Потом стало тихо. Только лёгкий перестук копыт. Силин весь обратился в слух. Он так и не переставал заживать рукой рот товарища. Наверху звякнула сбруя. Силин почувствовал, как напряглись мышцы брата Иннокентия. Глаза округлились то ли от страха, то ли от волнения. Николка медленно отнял руку от его лица.

— Тс-с-с…

Стараясь не шуметь, перевернулся на бок, достал из-под себя ножны. Хотел уже достать клинок, как его взгляд упал на Моская. Тот стоял на коленях, прикрытый сверху небольшим кустиком. В руках он теребил небольшой корешок, а губы что-то беззвучно шептали. Отвлёкшись на старика, Силин на мгновение забыл о человеке наверху. И вспомнил о нём, только когда покатившаяся сверху земля попала за шиворот его кафтана.

#

Шум над головой затих. Силин чуть потянул саблю из ножен. Земля снова посыпалась. Стоящий наверху развернулся и быстро пошёл к лошади. Зазвенела сбруя. Запрыгнул в седло. Лошадь недовольно фыркнула. Невидимый всадник дал ей ходу. Шум подкованных копыт быстро смолк где-то вдали.

Силин вогнал клинок обратно в ножны. Встал, но тут же взмахнул руками. Почва под ногами стала оседать вниз, и он чуть было не потерял равновесие. Устоял, потом выбрался наверх. Пока отряхивался, кряхтя и тихо матерясь под нос, появился румяный монах. Последним на дорогу вылез Москай.

— Должны мы теперь Вирь-аве.

— Кто это?

— Дух леса: думаешь, просто так мы смогли укрыться?..

Москай сдвинул шапку и почесал затылок. Ещё раз огляделся. Вид у него был озадаченный. Он пристально посмотрел в ту сторону, куда скрылся отставший всадник. Постоял, потом прытко сорвался с места.

— Что встали, пойдём, пойдём уже…

Схватил удивленного Силина за рукав и потянул обратно в овраг. Они, быстро перебирая ногами, двигались по склону. Рыхлая земля шумными потоками струилась под подошвами их сапог. Беглецы быстро спустись на дно оврага. Москай бросил обеспокоенный взгляд наверх. Тут же опустился на колени, на влажную землю.

— Вирь-атя, Внрь-ава,

Идите со мной жить.

Идите со мной жить,

Спрячьте нас.

Лучше будем жить.

Кто придет искать.

Поймаем, изобьем.

Поймаем, изобьем…

Он говорил по-эрзянски, тихо нараспев, слегка покачиваясь в такт ритму молитвы. Силин молча смотрел на старика. Хотел что-то спросить, но вовремя остановился. Не время для вопросов. Старик между тем закончил. Встал. Порты на коленях были грязные и мокрые. Поймав на себе вопросительный взгляд спутника, и коротко бросил:

— Надо так. Айда за мной!

Вся троица двинулась по заболоченному дну оврага. Не успели они пройти и десятка шагов, как где-то сверху около лесной дороги испуганно заржал конь. Москай, шедший первым, обернулся к Силину. Улыбнулся и пошёл дальше. Уверенной мерной походкой.

#

К Девичьей горе вышли довольно быстро. По дну оврага перешли на чуть заметную лесную тропу. Холм появился неожиданно. Смешанный лес сменился сосновым. Через череду светлых, отливающих бронзой стволов, Силин не сразу заметил частокол, ограждающий священное место. Здоровенные, потемневшие от времени стволы тына были заострены сверху. Эрзянское кладбище было больше похоже на небольшой острог, поставленный на засечной черте. Вот только ворот в крепких стенах не было. Большой проём и — всё. А по бокам… Силин остановился. По обеим сторонам от входа на высоких жердях белели два человеческих черепа.

— Николай Порфирич, а нам точно туда надо?

Брат Иннокентий выглядел испуганным, но румянец всё же играл на его щеках. Силин повернулся к Москаю.

— Настя где?

Тот молча повел головой в сторону. Недалеко от входа пасся стреноженный конь. Силин двинулся вперёд, ко входу, но старик удержал его.

— Подожди. Тут так нельзя.

Вместе они подошли поближе. В открытый проём была видна часть холма. Лес, дорожка, идущая вверх по пологому склону, аккуратно спиленные высокие пни и небольшие, почти игрушечные, рубленные из брёвен домики. Лес за забором выглядел более редким, чем снаружи. Солнечные лучи проникали сквозь ветки и рассыпались по земле золотистыми бликами. Мягкий ветерок доносил до стоящих у входа тёплый аромат хвои. Крыши некоторых домиков, видимо, самых старых, поросли густой травой. Другие устилал толстый слой сосновых иголок. Подножие холма окутывало мягкое золотистое свечение. Царили тишина и умиротворение.

Силин прислушался. Тихо. Даже слишком. Ни звука. Ни одна пичужка не защебетала среди залитых светом веток. Тишина была такая оглушающая, что в ушах послышался лёгкий звон. Николка двинулся было вперёд, но Москай резко одёрнул его.

— Подожди, я же сказал!

Подошёл к проёму первый. Отложил небольшой мешок, который нёс с собой, на землю. Вынул из-за пазухи нож. Солнечный блик отразился от отполированного до блеска лезвия, и попал Силину в глаз. Он отвернулся и зажмурился. Пока перед глазами стояли жёлтые с белом круги, старик опустился на колени. Что-то пробормотал себе под нос, потом поднял руку с раскрытой ладонью. Чуть помедлил, а потом резко резанул ножом по собственной руке.

— Калмонь кирди. Калмонь паз.

Покажите тропы, где люди не ходят,

Где птицы не летают,

Там ходят лишь следов от ног не оставляющие,

Зелёной бабочкой порхающие…

Вначале пореза даже не было видно. Потом на руке обозначилась тоненькая, чуть заметная, красная полоска. Она быстро расширялась. Набухала, как вытащенный наружу кровеносный сосуд. Старик сжал кулак. Вынес руку вперёд, за границу тына. Алая кровь капля за каплей начала падать на сухую, усыпанную иголками землю.

Не успевала капля достигнуть земли, как почва тут же всасывала её, не оставляя ни единого следа. Кровь шла из сжатого кулака всё быстрее, пока капли не слились в тоненькую струйку. В какой-то момент ветерок подхватил кровавую нить, и она вытянулась, как тетива лука. А потом натягивалась всё сильнее и сильнее, пока не оборвалась. Москай высоко поднял руку, брызнул кровью перед собой, достал из-за пояса приготовленную белую тряпицу и одним ловким движением перевязал рану. Только после этого Силин смог отвести глаза от старика. Он снова посмотрел на холм и не узнал его. Солнечный свет пропал. Жёлтые стволы потеряли свою яркость. Стали мрачными и коричневыми. Стройные стволы сосен скривились, изогнулись. Некоторые стали похожи на сплетающихся между собой змей.

Москай зашёл за забор первым. Иголки зашуршали под его ногами. Силин двинулся следом.

— Мешок мой захвати.

Москай бросил это, не оборачиваясь. Силин хотел что-то ответить на дерзость старика, но промолчал. Просто поднял мешок с земли и пошёл следом. В отличие от Николки, Москай чувствовал себя в этом месте спокойно и уверенно.

— Ты куда столько запасов взял?

Москай не ответил, продолжая подниматься наверх. Монах сделал было шаг вперёд, вслед за остальными. Потом остановился и замер в нерешительности.

— Николай Порфирич… я, это… Можно, я здеся покараулю?

Силин глянул на его побледневшее лицо, на руки, судорожно сжимавшие палаш. Да уж. Толку от парня будет мало.

— Давай.

Николай развернулся и сунул брату Иннокентию свой пистоль.

— Стрелять умеешь, Агейка-воин?

— Стреливали, умеем.

Монах попробовал напустить на себя серьезный вид, но получалось это у него плохо. Было видно, что ему страшно в этом действительно неуютном месте.

— Ну вот что, Агейка. Смотри в оба! И не боись, паря!

Брат Иннокентий кивнул. Улыбка так и осталась на его губах. Силин улыбнулся ему в ответ и ободряюще похлопал по плечу. За это время Москай ушёл уже на добрый десяток шагов. Николка ускорился, чтобы догнать его. Он был совсем рядом, как споткнулся о невидимый в иголках корень. Упал. Чертыхаясь, начал вставать, и тут ругательство застряло у него в горле. Из треснувшей продольно деревянной колоды на него смотрели пустые провалы глазниц человеческого черепа!

Глава 22: Девичья гора

Силин невольно отвернулся и увидел точно такой же череп, смотрящий на него из другого пня. Одна глазница была затянула сеткой паутины, а во второй сидел, поджидая свою добычу, здоровенный паук. Почти впритык к этому пню стоял, чуть покосившись, другой, откуда скалил зубы ещё один череп! Дальше ещё один и ещё. Пни были старые, растрескавшиеся, почерневшие от времени, покрытые слизью и мхом. Стоящие между ними маленькие избушки, словно сделанные для карлов, почти все носили на себе следы времени. Провалившиеся крыши, сгнившие, растресканные венцы и упавшие со своего места бревенки. В одном из таких домиков среди слег обрушившейся кровлей торчала начисто выбеленная берцовая кость. Силин вскочил на ноги, совершенно не понимая, что это такое. Сердце ярилось в груди, бешеным ритмом гоня горячую, готовую закипеть кровь. По выработанной годами привычке сын боярский рванул саблю из ножен, но тут перед ним как из-под земли вырос Москай.

- Тише... - Москай кивнул в сторону пней, - не шуми на кладбище, покойники этого не любят.

Силин завертел головой. То, что он принял за пни, на самом деле были деревянными гробами-колодами, вырубленными из целых стволов. Черепа глядели на незваных гостей из окошек в крышке гроба. Точно. Он даже слово вспомнил как это называется. Кандолазт. А несуразно маленькие домики – это домовины. Дома смерти для тех, кого не хочет принимать сыра-земля. Силин хотел задать Москаю вопрос, но тот нетерпеливо дернул его за рукав.

- Не место тут болтать, пошли... Мертвецов кормить будем.

Старик взял у Силина мешок и пошёл дальше. Только сейчас Николка заметил, что на вершине холма стоит обычная эрзянская изба-полуземлянка. А рядом... Он даже протер глаза. Около сруба стояла девушка-эрзянка. Длинная белая рубаха ниже колен, высокая шапка-сорока на голове с ниспадающими на плечи лопастями. Широкий пояс перетягивал стройную талию. Монисты, бусы и, главное, вышивка. Она шла по центру рубахи, вдоль основного полотнища, спускалась вниз, обрамляя разрезы на подоле, расходилась от плеч дальше по рукавам. Плотная, насыщенная рисунками и символами. Шитая окрашенной в красное нитью. Яркой, как кровь из свежей раны! Силин замер. И тут до него дошло!

- Настя-я-я!

Его крик отбился от старых покорежённых стволов и утонул в переплетении покрытых хвоей веток. Только где-то вдалеке испуганно и тревожно закаркали вороны. Москай обернулся. Злой и раздосадованный. И испуганный. Но Силин ничего этого не видел. Он бросил мешок и побежал вверх по склону. Срывая дыхание, подбежал к дочери, обнял её.

- Настя, Настенька...

Он прижимал дочку себе. Хотел погладить по голове, провести рукой по волосам, но под пальцами оказался грубый лен одной из лопастей высокой конусовидной шапки. Только в этот момент он понял – что-то не так. Ну, конечно. Настя не отвечала на его ласку. Её спина была напряжена, а руки не обнимали отца, а бессильно висели вдоль тела. Силин отстранил Настю от себя. Слёзы текли по лицу дочери, но внутри неё как будто был какой-то стержень. Такой твердый, что она не могла сама прижаться к отцу, обнять его...

- Что? Что с тобой, доченька?

- Тятенька, не сейчас... они ждут еды, их покормить надо.

Она с трудом сдерживала себя. Стержень внутри неё истончился. Стал похожий на щепочку-лучинку. Ещё чуть-чуть, и он сломается. Было видно, что Настя держалась из последних сил.

- Если не покормить, худо будет... нам худо...

Силин не заметил, как к ним подошёл Москай. Сунул Николке мешок в руки и молча двинулся в сторону избы. Настя быстро вытерла мокрые глаза рукавом рубахи и засеменила за ним следом. В дверях обернулась. Долго, не открываясь, смотрела на отца, улыбнулась. Грустно и печально. Потом пригнулась и нырнула под низкую притолоку.

#

Силин стоял у входа в избу. Какая-то сила держала его, не давая войти внутрь. Из избы вышел Москай. Прищурился на дневном свете. Обошёл Силина. Встал на месте, где недавно стояла Настя. Откашлялся и нараспев начал оглашать, как бирюч-глашатай, читающий царевы указы:

- Услышьте нас, стряхните с себя земную пыль, приходите к нам на праздник, на ваше имя мы блины пекли, брагу варили, соберите всех своих, и приходите, безродных, родных, родовитых, всех с собой ведите, всем всего хватит, и пива, и мёда, и блинов, и мяса.

Москай произнес это как на одном дыхании. Одним ритмом, без пауз и ударений. Ровным, отстранённым голосом. Когда закончил, выдохнул. Проходя мимо Силина, сказал:

- Пошли, нужен ты.

Николай ничего не ответил, но пошёл следом. Перед дверью старик остановился.

- Крестик сними. С ним нельзя.

- Да ты что, старый, ополоумел!

Силин схватил эрзянина за грудки. Намотал на кулак полотно рубахи с такой силой, что ткань затрещала, готовая разорваться. Москай вытянул руку и ткнул пальцем куда-то в стену. На сучке висел православный крестик на тоненькой бечеве. Силин узнал бы его из тысячи. Настин, крестильный. Медный, с богатым орнаментом по краям и голгофским крестом в средокрестье. То, который он когда-то отобрал у разбойников на Кириловом тракте. Силин провел по нему рукой. «Да воскреснет Бог, и розыдутся врязи его».

- Сними. Дочке поможешь и, - старик помедлил, - может, тем и спасёмся.

Силин бросил на него удивлений взгляд, но Москай уже скрылся в избе. Помедлил, перекрестился, быстро снял свой крестик и повесил его поверх крестика дочери.

- Прости. Господи, - прошептал чуть слышно и вошёл внутрь.

#

В избе было темно. Свет едва-едва проникал через узкие щели, которые заменяли здесь окна. Под низким потолком стоял длинный стол из широких струганных досок и две длинные лавки по его бокам. На столе Настя при свете небольшой свечи расставляла нехитрую снедь, видимо, принесенную Москаем в мешке. Блины, хлеб, соленья и пиво. Настя поставила последнюю деревянную тарелку и оглянулась на отца. Не сказав ни слова, подошла к сидевшему во главе стола Москаю. Стала обок него. Подняла вверх руки и заговорила:

- Прадеды и прабабушки, услышьте нас, стряхните с себя земную пыль, приходите к нам на праздник, на ваше имя мы блины пекли, брагу варили…

Поначалу голос был неуверенный и дрожащий. Но постепенно он обретал силы, наполнялся мощью:

- Соберите всех своих родных и приходите. Может быть, между вами есть безродные, которых некому пригласить, вы и их возьмите с собой, чтоб и они не остались без праздника…

Силин стоял молча, совершенно не понимая, что происходит вокруг. Он видел свою дочь в эрзянской одежде, слышал её слова, взывающие к чужим предкам. Но разум его отказывался верить в происходящее, не говоря уж от том, чтобы это принять. Но Настя, его Настя, стояла перед ним, подняв руки к низкому чёрному потолку, и вещала глухим голосом:

- У нас всего вдоволь, всем хватит. Вот вам бочка пива, вот горшок каши; вот вам для отдыха место мы приготовили, после обеда отдыхайте тут...

Силину, несмотря на предостережения Моская, захотелось прервать этот странный, нелепый ритуал. Забрать дочь, вырвать из этого безумия, привести в Арзамас. Там Василь. Он-то точно разберётся, что к чему. Николай уже двинулся в сторону Насти и тут же замер. По углам избы, куда не доходил тусклый свет свечки, начали сгущаться тени. Поначалу они были едва заметными. Только лёгкие смутные пятна в полумраке. Но с каждым мгновением их очертания становились всё отчетливее. Они будто бы вытягивались из самого воздуха, ползли по стенам и полу, медленно заполняя собой пространство. От них веяло странным холодом, от которого Силина тут же пробрало да самых костей. Холод поднимался от пола, и казалось, что сама земля под избой возвращает на Божий свет то, что было давно забыто.

Пространство вокруг стало тяжёлым и застывшим. В этом густом ледяном воздухе отчетливо чувствовался запах тлена. Силин знал этот запах. Так пахла сама смерть. Это было как в другой жизни. Небольшая деревня где-то между Смоленском и Вильно. Пустые дома, потушенные очаги, иней и снег, укрывшие белым покрывалом покорёженные трупы местных крестьян. Они лежали по своим избам, целыми семьями – старики, взрослые, дети... Казалось, что человек не смог бы сотворить такое. Но люди смогли это сделать. Они убили всех. Не пощадили даже грудных детей. Хотя…какой младенец может выжить без матери. Кто это был? Отряд лисовчиков, ватага казаков или банда дезертиров…Какая разница. То были люди. Тошнота подкатила к горлу Силина. Как тогда. И запах…Тени снова принесли с собой его с собой. Заброшенных могил, покинутых домов, безнадёжной тоски и неизбежной смерти.

Тени между тем медленно обретали призрачные формы. Их силуэты становились похожими на фигуры некогда живших людей. Нечёткие, но различимые, эти существа были высокими, низкими, худыми или грузными, их лица невозможно было рассмотреть. Они двигались медленно, как под водой. Их шаги были беззвучны, как будто их заглушала пыль прошедших времен. Они медленно подплывали к столу, на котором была расставлена еда. Куски хлеба, блины и прочая снедь исчезали, как будто растворялись в воздухе, не оставляя ни крошки. Пироги, ещё недавно пахнувшие теплом, бледнели и становились частью темноты.

В полной тишине стол быстро опустел, а тени всё прибывали и прибывали. Настя с явным испугом смотрела, как вокруг неё кружится призрачный хоровод. Силин, не зная, чем он может ей помочь, хотел броситься к ней. Но сразу же наткнулся на предостерегающий взгляд Моская. В это время Настя собралась с силами. Она опустила руки вдоль тела. Силин видел, как её пальцы вцепились в расшитый цветными нитями пояс.

- Оставайтесь тут, живите дружно и не приходите до тех пор, пока сами не призовем!

Тени замерли. Они словно оцепенели в нерешительности. Силин бросил взгляд на Моская. В глазах старика читался ужас и надежда одновременно. И в этот момент Николка всё понял. Даже не понял. Просто осознал. Тени либо послушают Настю и уйдут, либо набросятся на людей и превратят их в свою пищу. Как блины, пироги и мясо, недавно стоящие на столе. И тогда стоявшие у стола люди не просто умрут. Они исчезнут, растворятся в небытие в утробах бесчисленных мертвецов. Где-то снаружи грянул выстрел. Приглушений и далёкий. Как если бы кто-то выстрелил в подушку. Как же не вовремя! Только и успел подумать Силин и закрыл глаза.

#

Под низкими сводами кладбищенской избы пролетел холодный ветер. Он чуть не сбил Силина с ног и тут же утих. Было тихо, только Москай удовлетворенно цокнул языком. Николай открыл глаза. Около стола, кроме него, Насти и Моская, никого не было. Но не успел он облегченно выдохнуть, как снаружи снова выстрелили. Быстро Силин выскочил из-за стола, понесся мимо отрешённо сидящей Насти, выбежал наружу. Слабый солнечный свет, еле пробивавшийся через облака, тем не менее на мгновение ослепил его. Снова выстрел. Громкий, хлесткий, бьющий по барабанным перепонкам. Пищаль. У Агейки-воина пищали не было!

Силин рванулся вниз. Брат Иннокентий притаился с правой стороны от входа, держа наготове лук с вложенной стрелой. Разряженный пистоль валялся у него под ногами. Он выглянул на миг, и тут же спрятал голову назад. Снова грянул выстрел. Пуля глухо ударила в тын. Монах тут же высунулся наружу и выпустил стрелу. Кто-то охнул, а потом закричал. Громко, срывая горло. Ловко. А Агейка-то молодец!

Пользуясь моментом затишья, Силин бросился вперёд. Он бежал пригнувшись, одной рукой придерживая саблю, другой саадак. До забора было совсем немного, когда кто-то из нападавших его заметил. Пуля просвистела совсем рядом. Глухой удар. Силин обернулся на ходу. Одна из колод разлетелась буквально в щепы. Из развалившихся створок вывалился безголовый скелет в лохмотьях полусгнившей одежды. Пуля просто разнесла череп на мелкие кусочки. Николка отвлёкся, снова споткнулся о корень в том же самом месте, как и на подъёме. Упал, ударился коленом. Но как раз в этот момент две пули пролетели прямо над ним. Не упади Силин... Но он упал. Быстро поднялся и через мгновение прижался щекой к тёплому, нагретому солнцем, бревну тына.

Ещё не отдышавшись, быстро выглянул. Перед забором кладбища на земле валялось несколько тел в выгоревших на солнце синих и красных свитках. Нашли нас все-таки! Досадная мысль пролетела и тут же сменилась другой, деловитой и, главное, своевременной. Нашли так нашли. Нужно их теперь всех здесь и оставить. Силин ещё раз глянул на кладбище, ставшее полем боя. Один из нападавших был жив, но его сотрясала предсмертная дрожь. Остальные лежали неподвижно. У одного из спины торчал наконечник стрелы. Ещё один лежал вдалеке, под берёзой, со стрелой в груди.

- Агейка...

Силин переглянулся с монахом. Они поняли друг друга без дальнейших слов. Николай немного показался из-за бревна. Тут же спрятался, не дожидаясь выстрелов. Казаки громыхнули пищалями. Не успел затихнуть звук выстрелов, как монах высунулся из своего укрытия и спустил тетиву. Есть! Ещё один противник зашёлся в протяжном вое.

Но во второй раз трюк повторить не получилось. В Силина выстрелил только один, а второй дождался, когда высунется монах. На счастье, казак промазал. Самую малость. Пуля прошла мимо, но ударилась в одно из бревен, из которых была сложена изба. В самый конец. Да так, что щепки брызнули из разбитого края бревна. Несколько из них попало монаху в лицо. Кровь мигом полилась из ран, заливая глаза и мешая как следует взять прицел. Чёрт.

Мимо Силина с легким свистом пролетела стрела. Казак выронил из рук оружие и схватился руками за древко, торчащее из горла. Москай стоял неподвижно. Он даже не сделал попытки спрятаться или укрыться. Даже не вложил новую стрелу на тетиву.

- Это последний. Остальные ушли.

Николка недоверчиво выглянул за забор. Раненый перестал трепыхаться и лежал неподвижно. Тихо. Ни одного движения. Пригибаясь, сын боярский быстро пересек пустое пространство и нагнулся над раненым монахом. Оттёр ему тряпицей кровь с лица, но раны закровили снова. Из одной торчала здоровенная щепа. Силин хотел выдернуть её, но брат Иннокентий быстро замотал головой.

- Ни-и-и....

Звучало это так по-детски, что Силин не смог сдержать улыбку.

- Давай наверх, к Насте иди. Она поможет.

Монах поднял на него глаза и отрицательно закачал головой.

- Не-е-е... не пойду туды...

- Давай, давай... Москайка, - Силин махнул старику рукой, - подсоби пареньку.

Когда монах с эрзянином были уже на середине пути, Николай поднял оброненный монахом почти пустой колчан. Начал было перекладывать оставшиеся стрелы в свой, как за спиной громко хрустнула ветка. Силин резко обернулся. По тропинке между соснами размеренным уверенным шагом, в длинном красном плаще, с обнаженной саблей в руке шёл один из железноликих.

#

Силин оценил расстояние до противника, прикинул направление и силу ветра. Плюнул на руку, быстрым отработанным движением достал лук, вложил стрелу, прицелился и выстрелил. Железноликий махнул саблей, и переломанная стрела отлетела в сторону. Ого! Силин вложил следующую стрелу. Мимо. Железноликий даже не дернулся, когда оперение стрелы прогладило его по плечу. Последнюю стрелу Николай отправил почти в упор. Противник попытался её отбить, но не успел. Смог только чуть изменить направление движения. Но этого было достаточно, чтобы стрела, скользнув по платинам панциря, ушла в сторону леса.

Силин отбросил бесполезный лук. Отступив на шаг, вынул саблю и едва-едва успел сбросить с неё мощной удар противника. Чуть было не оступился, схватил рукой землю и бросил в личину противника. Сухая земля отлетела от стальной маски. И тут Силин обратил внимание на серые, как будто остекленевшие, глаза железноликого. Ни зрачков, ни белков. Сплошная ровная серость. Враг снова ударил. Николка отбил. И снова отступил вверх по склону.

Железноликий наносил удары не останавливаясь. Силин с трудом отбивался. Рука, держащая саблю, начала неметь, пот застилал глаза. Он отступал всё дальше, еле успевая оглядеться, чтобы не налететь на вкопанную в землю колоду, не задеть корень или очередную домовину. Позиция у Силина была хорошая, но воспользоваться ею он не мог. Враг не давал ему ни единого шанса перейти в атаку. Приходилось биться от обороны. Всё чаще Николка стал уклоняться от ударов, экономя силы. А враг по-прежнему наседал. Монотонно, однообразно, но настойчиво и непреклонно. Сверху вниз, сверху вниз. Силину только и оставалось сливать удар по лезвию. Длинная защита по-польски против русской рубки работала эффективно.

Пару раз Силин попытался рубануть на крыж, сразу после того, как сбросил очередной удар. И тут враг неожиданно дал слабину. Он чуть провался выходя из атаки. Сын боярский рубанул снизу. Железноликий отступил, уходя от удара, а Силин уже бросил клинок в обратный ход. Сверху вниз. Не прямо, а под углом, целясь в плечо. Враг не успел закрыться, попятился. Николке показалось, что он увидел страх в черных глазах. Но тут железноликий оступился о разбитую выстрелом колоду, перевалился через неё и упал на спину. Удар Силина едва-едва достал плечо врага. Не встретив сопротивления, клинок ударился о землю, вырвался из руки и отлетел в сторону. Силин бросился за ним. И еле успел отскочить в сторону. Между ним и его саблей вырос железноликий в красном плаще. Силину показалось, что губы стальной личины расплылись в довольной улыбке. И тут за спиной Николая истошно, с надрывом закричала Настя!

#

Крик резанул уши. Неведомо зачем, она бросилась на землю и теперь катилась боком, вниз по склону, сложив на груди руки. Как была, в праздничном вышитом платье. Лопасти сороки развевались при каждом её обороте, пока шапка не отлетела в сторону. Железноликий на мгновение перевел взгляд на падающую по склону девушку. Этого момента хватило Силину, чтобы проскользнуть мимо него и подхватить выпавшую саблю. Враг не успел резко обернуться. Помешал длинный плащ, рассчитанный на конную езду. Николай тут же ударил. Резко с потягом. Пластинчатый панцирь защитил его противника. Но удар был такой сильный, что тот даже присел в коленях. Немедля Силин ударил снова, но сам не смог уклониться от прямого выпада. Железноликий нанес колющий удар, как будто в его руках была не сабля, а испанская шпага. Прямо, если бы собирался проткнуть противника насквозь. Рейтарский нагрудник выдержал. Силин ёкнул. Боль обожгла грудь, в глазах на мгновение потемнело. Собрав силы, Николка смог отразить новый удар. Снова сверху вниз. Отбил саблю и сам ударил прямо, целясь в личину.

Железноликий как будто этого и ждал. Он едва заметно сдвинулся в сторону. Удар Силина пришёлся в никуда. Он провалился, открывая бок. Ошибка, цена которой- жизнь. Время в глазах Николая замедлилось. Он был уже не в силах остановить движение своего тела. Повернул голову и увидел, как враг заносит оружие для решительного удара. Что-либо сделать было уже совершено невозможно. Но умирать Силин тоже не спешил. Он попытался развернуться в движении. Подставить под удар корпус, принять его на кирасу. Но не успевал. Как опытный боец, он понимал это. Осталось только помолиться. И тут сердце ухнуло в пропасть. Нательный крестик остался висеть на сучке, в избушке. Там же, где и Настин. Настя!!!

Удар оказался слабее, чем ожидал Силин. Он успел всё-таки чуть развернуть корпус и лезвие скользнуло по гладкому металлу, не причинив никакого вреда. Николай даже сумел устоять на ногах. Тут же развернулся. Не глядя, ударил – наотмашь, по-венгерски. Сабля со свистом рассекла воздух. И только. Перед Силиным никого не было.

#

Зато в шагах десяти от него стояла Настя. В перепачканной разорванной рубахе. Пояс сбился набок. Мониста разорвалась. Волосы были растрепаны и смешно торчали в разные стороны. Вот только лицо у Насти было совсем не смешное. И в руках она держала брошенный Силиным лук. Лицо девушки было похоже на застывшую маску. Не мигающий взгляд был устремлен вперёд, а из глаз ручьями текли слёзы.

Силин проследил направление, куда смотрит дочь. Он повернул голову и увидел поверженного врага. Железноликий лежал на спине. В личине, чуть выше бровей, торчала белая оперенная стрела. Николай подошёл к нему поближе. Потянул за стрелу, но она крепко застряла в черепе. Уперся посильнее и с усилием вытащил оружие из раны. Массивный граненый наконечник. Бронебойная. Очень необычная по форме и размерам. Но было ощущение, что он недавно видел что-то похожее. Силин почесал затылок и бросил стрелу на грудь убитого. Пусть полежит пока. Вынул из-за голенища сапога ножик, присел около трупа. Аккуратно подрезал кожаные ремни, которые держали железную маску. Снял личину.

Бледная, почти прозрачная кожа, тонкие, вытянутые ниточкой губы, заостренные скулы. И глаза! Неправдоподобно большие, с красными, как будто налитыми кровью зрачками. Силин перевернул личину. Ага, теперь понятно! Серые глаза, так поразившие его, когда он впервые увидел железноликого, был из-за тёмных стекол, вставленных в маску. Чудно. Силин опустил личину на землю. Хотел было подойти в Насте, но остановился. Мёртвый взгляд остекленевших уже глаз сверлил спину.

Николка решил закрыть покойнику глаза. Он было занёс руку, как тут же отдёрнул. Там, куда вошла стрела, под густой, уже начавшей спекаться кровью, он увидел глаз. Ещё один! Третий глаз! Силин присмотрелся, прикоснулся рукой к бледному, уже остывшему лбу, а потом резким движением руки стёр кровь с раны. Уф... Силин присел на землю и облегчённо выдохнул. Глаз исчез, стёрся, как будто был нарисован. Настя!

Силин подскочил с земли и бросился к дочери. Та уже не плакала. Высохшие слёзы оставили две дорожки на грязных щеках. Николай обнял дочь и крепко прижал к себе.

- Настя, Настенька...

Она не отвечала на его объятия, безвольно опустив руки вдоль тела. Силин чуть отстранился. Бережно зажал её лицо между своими ладонями и посмотрел ей в глаза.

- Настя... доченька!

Застывший взгляд Насти ожил. Словно она впервые в этот день увидела отца.

- Тятенька...

Порывисто прижалась к нему.

- Тятенька, родненький...

Силин с трудом сдержал воление. Погладил дочь по голове, приглаживая растрепанные волосы. Живая. Рядом с ним.

- Тятенька!!!!

Голос дочери снова сорвался на крик, она резко оттолкнула отца. Вытянула вперёд руку, показывая на что-то за его спиной. Лицо Насти исказила гримаса ужаса, рот сотрясался в беззвучных рыданиях. Николка обернулся. На его глазах, то, что ещё мгновение назад было трупом железноликого, оживало. Тело сотрясала быстрая мелкая дрожь. Потом он поднял голову, тяжело оторвал туловище от земли. Присел. Поднял руку, прикрывая налитые кровью глаза от тусклого солнца. Увидел Силина с Настей. Тонкие губы исказило что-то похожее на усмешку. Зашарил рукой по земле, нащупал выпавшее оружие, сжал рукоять сабли и начал вставать. Медленно, но неумолимо!

#

Встать железноликий не успел. Ударом ноги Силин опрокинул его на землю. Навис над упавшим и колющим ударом вогнал саблю ему в грудь. Остриё скользнуло вдоль пластины, съехало с места стыка с другой и глубоко вошло в грудь поверженного противника. Силин всем весом надавил на рукоять, пока не проткнул тело насквозь. Заговоренная сталь годилась для любого врага, независимо от того, какую личину он носил.

Ноги железноликого засучили по покрытой иголками земле, оставляя две глубокие борозды. Тело выгнулось так, словно хотело слезть с пронзившего его лезвия. Потом трепыхания затихли. Уже навсегда. Силин тяжело поднялся. С трудом вытащил саблю из тела. Лезвие было чистое, как будто тщательно вытертое. Видать, не побрезговала и этой поганой кровью. Николай всё равно вытер саблю о плащ убитого и отправил обратно в ножны.

Пока подходил к Насте, к ней уже приковылял Москай.

- Кто это?

Он кивнул в сторону трупа железноликого.

- Это-о-о, - Москай явно подбирал, как лучше ответить. - Это-о-о...

Силин терпеливо ждал.

- Но нашему это тюшанин, по-вашему, чудь... слыхал о таких?

Силин отрицательно покачал головой.

- Ну тогда разговор долгий будет...

Москай хотел было продолжить, но его взгляд упал на труп железноликого.

- Давай-ка это его вначале под землю вернем, а потом уже и поболтаем спокойно. Я шас... лопаты принесу.

Пока старик ковылял к забору, около которого лежали лопаты, Силин вернулся к трупу. Поднял с земли стрелу. Внимательно посмотрел на неё. Клеймо. Снова! Как на остриях в монастыре. Силин пригляделся. В отличие от тех наконечников, которых он видел в Рождественской обители, края клейма были чёткие, не размытые. Будто кто-то его подновил.

- Твою ж мать…

Он не заметил, как выругался вслух. На тёмном от времени металле четко виднелась короткая зубчатая линия! А монах говорил трава. А тут. Мара... Внутри у Силина вмиг похолодело. Он на мгновение ощутил порыв ледяного ветра, прикоснувшийся к его лицу. Как совсем недавно, на стенах Темникова. В голове загудело, в ушах зазвенело от тишины.

- Тятенька, что с тобой?

Слова Насти звучали откуда-то издалека. Силин растерянно обернулся на голос.

- Ты откуда это взяла?

Силин протянул ей стрелу. Она неуверенно взяла её в руку. Посмотрела на неё, как в первый раз.

- Там наверху. В керемете, - Настя махнула рукой в сторону избушки на вершине холма. – Там много чего лежит. Там ещё стрелы есть. Брать-то нельзя. Но... я взяла. Сама не знаю почему. Схватила и всё...

- Пойдем покажешь...

- Ого…

Никто не заметил, как рядом появился брат Иннокентий. В пылу битвы все как-то позабыли о раненном. И теперь он стоял около трупа железноликого, с залитым кровью лицом. Монах взял у растерянной Насти стрелу из руки и покрутил её, чтобы получше разглядеть. Хотел что-то спросить, но тут к ним подошёл Москай. Он сунул лопату в руки Силину, забрал стрелу у инока и сунул её себе в саадак.

- Ну что встали! Поработать ещё надо мальца. Упыря то прикопать нужно. Как следует.

- Погодь, Москайка, - Силин взял лопату, но копать не начинал, а обратился к Насте. – А ты для чего с вышины так летела-то?

Девушка вмиг побледнела. Казалось, вся кровь отхлынула от щек. Она потупилась и, не поднимая головы, зашептала:

- Это, чтобы те, кого мы кормили, свою силу мне дали. И нас всех защитили.

- А ты, - Силин замолчал, подбирая нужные слова, - а ты... Откуда ты это всё знаешь? Слова эти... вот это... Как?

Настя подняла голову и посмотрела на отца. Она уже хотела начать говорить, но тут Москай подошёл почти вплотную к Силину и сказал ему резко, с нажимом:

- Закопать его надо побыстрее. Пусть те, кто тут лежат, пригреют его в землице.

Москай недобро усмехнулся. Плюнул на ладони, взял в руки лопату, примерился ещё раз к присмотренному заранее месту, и начал копать.

Глава 23: Гонец

Силин и Москай начали упокаивать железноликого, а Настя занялась братом Иннокентием. Обмыла ранки, попробовала перевязать тряпицей, но не получилось. Вернее, повязку она наложила, но монах был недоволен, что ничего из-за неё не видит. Оказывается, боевитый инок был слаб на один глаз зрением. Пока суть да дело, незаметно подкрался закат. Ночевать на керемете ни в чьи планы не входило. Тем более Силин, несмотря на возражения Моская, взял с собой четыре оперённые в белое стрелы. На изловленных Силиным казачьих лошадях, по едва видной в темноте стёжке постарались отъехать подальше от растревоженного кладбища. Пока совсем не стемнело, нашли недалеко от дороги укромное местечко. Быстро разожгли костер и устроили лежанки из ельника. Все свои припасы остались в седельных сумках рейтарских коней. Казаки, видимо, хотели их увести с собой, отвязали, да и позабыли в горячке боя. Те и разбежались от звуков выстрелов. Зато теперь, Силину со товарищи, вместе с трофейными конями достались и казачьи припасы. Николай и монах вытрясли седельные сумки и мешки. Сухари, немного муки, сало, чеснок да лук. И вода в деревянных фляжках. Небогато, но на скромный ужин хватало. Тем более Настя есть наотрез оказалась. После кормления мертвецов сам вид еды вызывал у нее отвращение.

Брат Иннокентий быстро сварганил нехитрое казачье блюдо потапцы. Размочил в воде сухари, потом быстро обжарил их на огне и уложил на них мелко рубленное сало, сдобренное лучом и чесноком. Жаль, что убитые казаки с собой в поход не горилки. Как ни упрашивал Силин Настю съесть хоть кусочек, она так и не согласилась.

— Погодь мальца — отойдёт.

Москай похлопал озадаченного Силина по плечу и пошёл доедать доставшийся ему кусок сухаря. Но не успел, вернее, Силин ему не дал.

— Нет. Это ты погодь! — Силин перехватил руку старика. — Ну-ка, объясни-ка мне, что это за человек такой был? Кого мы на кладбище закопали?

Москай опустил голову и не отвечал, потом пробурчал тихо:

— Не человек это… Хотя, — тут старик усмехнулся, — и человек, и нет. Дух в нем жил. Снизошёл, как попы ваши говорят. Только это не Святой Дух. Это дух Грома. Пурьгине-паза по-нашему. Так что тот, в маске, считай, его сын. Грома и Литовой. Шестеро их сейчас пришло. Теперь, получается, пять.

— Четыре.

Все оглянулись на Настю. Она сидела у костра склонив голову совсем близко к пламени. Сказала, и даже не повернула голову в сторону отца и Моская.

— Их теперь четыре. Вельмат его ранил, а медведь добил!

— Какой медведь?

Силин оставил Моская и подошёл к дочери. Нагнулся к ней и легко обнял за плечи.

— Не знаю.

Настя произнесла ответ быстро и коротко. Силин ждал продолжения, но она молчала, по-прежнему глядя на трепещущее перед ней пламя.

— Настя?

Силин заглянул ей в лицо и тут же отпрянул. Настя смотрела на огонь пустым остекленевшим взглядом! Отблески пламени отражались в ее глазах, но Николаю почудилось, что именно в них горел настоящий огонь.

#

Настя, не отрываясь, смотрела в пламя. Со стороны казалось, что ничего особенного не происходило. Дрова сгорали, тихо потрескивая. Оранжево-красные языки пламени танцевали на ветках, кидаясь вверх, то разгораясь ярче, то затухая. Только Москай понял, что происходит что-то необычное. И когда Николай хотел потрясти Настю за плечо, он бросился между ними и буквально повис на руке Силина. Тот от удивления и неожиданности остановился. Старик, воспользовавшись этим, потащил его в сторону от огня.

Внезапно внутри огня что-то изменилось. В самом его центре, под большим, почерневшем уже пеньком, начало зарождаться необычное пламя. Оно не было похоже на привычные языки огня, его цвет был странным, неестественным. Тёмно-багровым, с металлическими отблесками. Это пламя медленно росло, как будто собирая в себя силу костра. Оно клубилось, вытягивалось, словно живое, становясь всё ярче и насыщеннее, пока не начало пульсировать, как сердце. С каждым новым толчком его свет становился всё сильнее. Брошенные в огонь дрова и ветки начали легонько подрагивать в такт этому ритму.

Настя продолжала сидеть неподвижно. Яростное пульсирующее пламя, бившееся в глубине костра, бросало резкие отблески на её лицо. С каждым его ударом оно освещалось, превращаясь в подсвеченную маску, то снова погружалось обратно в тень. Как если бы огонь дышал на неё, заставляя черты меняться в ритме своего сердцебиения. Отблески пламени пробегали по выбившимся из-под повязки волосам, словно светящиеся волны. Они превращали их в огненные нити, пылающие медным и золотым блеском. Каждая следующая вспышка заставляла волосы словно мерцать в темноте, окружающей небольшую ложбину.

Ритм биения пламени начал ускоряться. Переходы между светом и тьмой становились всё короче. Силин, как и все, завороженно смотревший на огонь, вдруг почувствовал внутри себя непокой. И это чувство становилось тем сильнее, чем чаще пульсировал тёмно-багровой сердечник посреди пламени. Бойся пламени! Слова Мары буквально вырвались из его воспоминаний! Пламени!

Силин сорвался со своего места. Не подбежал, а подлетел к дочери и, что было сил, рванул её на себя. Прочь от костра. От неожиданности она охнула, попыталась противиться тянущей её назад силе. Не смогла. Но и Николай не смог удержать Настю. Оба упали на спину, прямо на землю. И в этот самый момент багровое пламя рвануло вверх. Оно вырвалось из огня с глухим оглушающим взрывом, разметав вокруг себя угли и искры. Воздух вздрогнул, и на мгновение всё пространство вокруг было озарено яркой вспышкой. Молчаливый до этого мгновения лес отозвался гулким эхом. Свет вспышкой на миг озарил всё вокруг и тут же погас.

По всей поляне были разбросаны ещё горящие угли. Они разлетелись в разные стороны, и теперь покрывали землю яркими, пылающими точками. Повсюду виднелись разбросанные огненные осколки. Они мерцали, словно рассыпанные звезды, упавшие с неба, которые медленно поглощала ночная тьма. Огоньки гасли один за другим. И скоро над распадком повис едкий густой дым. Силин тяжело поднялся и помог встать Насте. Та смотрела вокруг изумленным взглядом. Так, если бы её не было тут всё это время. Или она не помнила, что здесь только что произошло. Потом взгляд Насти остановился. Недоумение на её лице мгновенно сменилось тревогой. Она сосредоточенно смотрела за спину отца. Силин всё понял без слов. Он осторожно положил руку на рукоять сабли, охватил поудобнее и резко обернулся. Из леса, едва видимая в густом дыму, к ним двигалась черная массивная фигура.

#

Силин стоял неподвижно с обнаженной саблей в руке. Он так напряженно всматривался в приближающуюся постать, что его глаза уже начали слезиться от дыма. Фигура остановилась.

— Вы что, Николай Порфирич?! Это я…

Силин с облегчением узнал в испуганном возгласе голос брата Иннокентия. С громким звуком отправил саблю обратно в ножны и тут же обернулся к Насте. Той рядом уже не было. Она стояла рядом с Москаем и что-то ему говорила. Николай пошёл к ним и уже по дороге до него начал долетать испуганный и сбивчивый шёпот дочери…

— Они знают, где мы… Я видела её… в огне… страшно…

Когда Силин подошёл к ним, старик успокаивающе гладил Настю по плечу.

— Что это было?

Настя не отвечала, а Москай явно не знал, что ответить. Вернее, знал, но не понимал, как это объяснить Силину.

— Помнишь, я говорил тебе о Сеняше? Дочери Литовой, — не дождавшись от Силина ответа, Москай продолжил. — Есть у неё власть над огнем. Поэтому… — он снова сделал паузу, — её у нас считают драконом…

Невзирая на ситуацию, Силин не смог сдержать усмешки.

— Так, всё! Хватит сказок. Сыт я ими по горло! Что я уже только не видел… Неупокоенных, исчадий всяких, даже вон жёнушка и та… — тут он осекся, — Но вот драконы… Змеи Горынычи… Ну слишком это…

Москай хотел ему возразить, но Силин не дал ему эту возможность:

— Так! — Силин резко развернулся, — Сидеть здесь толку нет. Светать начало. Можно ехать уже. Возьмем Вельмата и в Арзамас.

— Это Алёна, тятенька. Я её не видела ни разу, но чувствую. И она нас тоже. Через тебя.

Силин хотел ответить. Уж больно нелепа была сама суть слов дочери. Он и Алёна. Которую видел-то пару раз в жизни. И тут он сразу вспомнил то утро перед казнью на площади в детинце Темникова. Прожигающий, казалось, насквозь взгляд огненных глаз. И от одного воспоминания об этом пламени у него всё похолодело в груди.

— Ты связан с ней кровью…

Да сговорились они все что ли! Кровь, кровь, кровь… Мара, теперь эта… Алёна. Внутри Силина начала нарастать злость. Рука сама дернулась к уже заросшему шраму на щеке. Николай провел по нему рукой. Он ничего не говорил Насте о том дне. Но… может, Москай? Силин облегченно вздохнул. Хотел было задать старику этот вопрос, но одернул себя. Делу это не поможет, а время придется потратить. Если кто-то действительно знает, где они, нужно торопиться. Встречаться сейчас с ещё одним железноликим, кем бы он ни был, не входило в его планы.

— Хватит разговоров. В дороге поговорим, коли час будет.

Сын боярский решительно развернулся и пошёл к привязанным на небольшой соседней полянке лошадям.

#

Силин шёл во главе своего небольшого отряда. За ним ехал монах, Настя. Москай замыкал колонну. Дорогу на Стародевичье Силин запомнил хорошо, поэтому к помощи старика прибегал всего один раз, на небольшой развилке. Произошедшее ночью у костра не выходило у Николки из головы. Видимо, из-за этого, всадника, который появился перед ними из-за очередного поворота, он заметил с опозданием. Тот был в походном драгунском кафтане, правда, с рейтарским нагрудником. Вооружен всадник был, как говорится, до зубов. На боку висела шпага, два пистоля по кабурам, из-за спины выглядывал ствол то ли мушкета, то ли карабина, в руках он держал драгунское копье.

Драгун увидел их первым. Он начал было останавливать коня, чтобы развернуться. Конь заартачился, и этого времена хватило его наезднику, чтобы лучше оценить ситуацию. Решив, что только Силин представляет реальную угрозу, он вернул коня на дорогу. Хлестанул плеткой по его бокам и бросился в атаку. Конь был резвый и быстро набирал ход.

Николай быстро пришёл в себя. Быстро достал доставшийся от погибшего или сбежавшего казака пистоль. Взвел курок и стал ждать, когда противник приблизится на подходящую для выстрела дистанцию. Драгун был уже почти на линии огня, когда опустил пониже копье, пригнулся к шее коня и выкрикнул во всё горло:

— Царё-о-ов!!!

Силин тут же опустил оружие и ответил:

— Царёв!

— Царёв, царёв!

За спиной Силина наперебой закричали Настя и Москай.

Драгун услышал их клич не сразу, но придержал коня. Потом поднял пику и пустил лошадь шагом. Лицо его озарила довольная улыбка. Он сорвал с головы шапку, ещё раз радостно крикнул:

— Царёв!

Силин смотрел на приближающегося драгуна. Парень был совсем молодой, на вид чуть старше Насти. Он отер шапкой мокрое от пота, разгорячённое лицо. Сын боярский улыбнулся, видя, как рад был мальчишка, что избежал боя. Силин вложил пистоль в кабуру, и махнул драгуну рукой. И в этот самый момент, рядом грянул оглушительный пистолетный выстрел!

#

Пуля попал драгуну прямо в грудь. Он откинулся в седле назад и только ноги, застрявшие в стременах, удержали его от падения. Силин резко обернулся. Брат Иннокентий держал в руке дымящийся пистоль.

— Ты что, ополоумел! Не слышал царёв?!

Злой Силин двинул своего коня в сторону монаха. Придвинулся к нему почти вплотную, так, что всадники чуть не сцеплялись стременами.

— Конь!

— Что конь? — Николка был сбит с толку неожиданным ответом.

— Мой конь, — монах ткнул стволом в сторону переминавшейся с ноги на ногу лошади с неподвижным всадником в седле, — вон сума моя. Вор это, а не царёв.

— Дурья башка! — Силин в гневе занёс руку с плёткой над головой монаха, — дурья башка! Мы-то тоже на казацких конях!

Силин быстро подъехал к драгуну. С трудом снял его с лошади и положил на землю. Тот был ещё жив. Выпущенная почти в упор пуля пробила доспех и разворотила грудь.

— Царёв, царёв я… — еле слышно прошептал одними губами раненый. — Тут… тут…

Он стукнул пальцем по панцирю. Хотел что-то сказать ещё, но на губах появилась кровавая пена. Он закашлялся и замолчал. Силин попробовал расстегнуть ремни на панцире, но руки не слушались его. Достал нож и быстро их перерезал. Сам не зная почему, он очень спешил, хотя никаких видимых причин для этого не было.

За панцирем лежал небольшой свиток. Николай развернул его и пробежал глазами по старательно выведенными чернилами рядам букв.

«А в Темникове-де, государь, воровских людей стоит 4000, устроясь с пушки. Да в темниковском, государь, лесу на засеках на арзамасской дороге… стоит воровских людей от Темникова ж в 10-ти верстах 8000 с огненным боем. Да к ним же… пришли из Троецкого острогу… с пушки и с мелким ружьём с 300 человек».

Силин ещё раз прочитал донесение. В этот момент раненый снова пришёл в себя:

— В Арзамас надо доставить… верные царю люди из Темникова весть шлют…- и тут драгун с неожиданной силой схватил Силина за ворот кафтана. — Отвезь, Христом Богом прошу. Чтобы не зря я сгинул…

Силин не заметил, как к ним подошла Настя. Она присела рядом с раненым. Вытерла мокрой тряпицей его лицо и губы. Потом достала какой-то небольшой пузырек и сунула драгуну под нос. Его затуманенные болью глаза вмиг прояснились.

— В Арзамас надо доставить… Василю Казимирычу отдать велено…

— Как же тебя сюда занесло, ежели тебе в Арзамас-то нужно, — Силин тяжело вздохнул.

— Дак холопья в деревни сказали, сюды, мол, Арзамас… — парнишка посмотрел на выражение горькой досады, промелькнувшее по лицу Силина. — Не туды, значится?

Силин молча кивнул. Повертел письмо в руках, раздумывая. К глазам драгуна подкатились слёзы.

— Как так… молочком меня напоили… сюды, сказали, едь…

Раненый с трудом сдерживал рыдания. Даже губу закусил, чтобы не поддаться.

— И ещё… мамане моей весточку дайте, чтоб не ждала… Мишка я, Веденяпин, сын боярский из…

Кровь хлынула горлом, и ни Силин, ни Настя не услышали, откуда занесло Мишку под Темников.

Настя отвернулась, чтобы самой не заплакать. Силин наклонился и опустил мертвому веки. Перекрестился и отошёл в сторону. После слов драгуна о том, как его направили не в ту сторону, досада Николая на брата Иннокентия прошла. Он вспомнил слова монаха о том, что знает дорогу на Стародевичье. И довёл ведь, не обманул. Может, и действительно его конь сбил его с толку… Дважды, значит, Мишке не свезло.

Николка стоял в стороне, не выпуская из рук свитка. Потом пару минут нервными шагами отмерял на обочине сажень за саженью. Наконец остановился. Решение он принял. Всё! Значит так тому и быть!

#

Силин вытер о кафтан перепачканные землей руки. Потом зачем-то оттер клинок драгунской сабли, которой копал могилу. Пробурчал ругательство себе под нос, повертел оружие в руках, не зная, куда его деть. Потом воткнул в изголовье небольшого холмика свежей земли и отошёл чуть в сторону. Пока брат Иннокентий читал краткую заупокойную молитву, Силин стоял с обнажённой головой, провожая убиенного в последний путь.

— Вот и всё! Давайте прощеваться.

Под удивленными взглядами Силин быстро и привычно проверил хорошо ли подогнано снаряжение. Подтянул ремень перевязи, похлопал себя по груди, где спрятал письмо, не доставленное до адресата несчастным драгуном.

— В Арзамас?

— В Арзамас.

— Я с тобой, — голос Моская звучал твердо и уверенно. — Без меня всё равно не дойдешь. Чужой ты тут.

Силин молчал. Ещё раз дернул ремень, застегнул пряжку, и только потом посмотрел на старика.

— Да сейчас все друг другу чужие стали. Оставайся здесь, Москайка. С Настей. Кто, если не ты, за ней присмотрит.

Настя вспыхнула. Хотела что-то возразить отцу, но брат Иннокентий опередил её.

— Я присмотрю, Николай Порфирич.

Он встал, выпятив грудь, важно опираясь на драгунское копье.

— Не смеши, Агейка-вои…

И тут же сам себя оборвал. Силин вспомнил, как ловко монах управлялся с луком. Да и выстрел из пистоля, хоть и был сделан не к месту, но в меткости ему не откажешь. Видимо, эти размышления прочитались в глазах Николая. Монах ещё больше приосанился.

— Смотри, не лопни от важности…

Силин усмехнулся. Ну да ладно. Тем более, что в душе он прекрасно понимал, что с Москаем шансов достичь Арзамаса у него в разы больше. А добраться было нужно. Может, в другой ситуации Силин бы занялся вначале Настей, а уж потом повёз письмо. Но чувство вины за смерть Мишки-драгуна, подстегивало его двинуться в путь немедля.

— Хорошо. Будь по-вашему. Собирайся, Москайка.

— Да мне-то что, я-то готов. Как там по-вашему? Нищему собраться — подпоясаться.

#

Силин подошёл к Насте. Хотел обнять, но та отстранилась.

— Меня спросить не захотел?

От неожиданности Николай сразу ничего не ответил.

— О чем, Настенька?

Удивление Силина было настолько искренним, что Настя невольно улыбнулась.

— Я теперь много знаю, тятенька…

— Погодь, потом расскажешь. Вернешься с Иннокентием в Стародевичье. Там присмотрите за Вельматом. Мы письмо доставим и вернёмся, как только сможем.

— Отец… я… — Настя попыталась собраться с силами и мыслями. — Ты… Ты не понимаешь, что происходит.

Силин отстранился от дочери.

— Что я должен понимать, дочь? Воры учинили бунт. Я царёв человек. Разгоним воров, разберёмся с вашими… драконами.

Силин произнес последнее слово через силу и бросил злой взгляд на Моская. Тот хотел что-то ответить, но Настя опередила его.

— Это не шутки, тятенька… Они… Алёна и атаман… они не такие, как мы. Это нелюди.

Силин резко обернулся к дочери.

— Они не люди, — Настя ответила твердо и уверено. — Они не такие, как мы. Их нельзя просто победить.

— Нечисть? Ты хочешь сказать, что они нечисть? — голос Силина звучал глухо, — Я видел нечисть, Настя. Не раз. Нечисть это не-лю-ди!

Силин сделал паузу. По скулам ходили желваки. Он даже не пытался скрыть, как тяжело ему давался этот разговор.

— Кого — кого, а нелюдь, я знаю, какая она быват. И поболе твоего. Но, в отличие от тебя, я и Алёну видел, и вора этого, атамана… Её ближе, чем тебя сейчас. Так вот. Они люди. Точно такие же, как ты и я. Да, сила есть в ней, есть и чары колдовские. Но… — Силин замялся, подбирая слова, — Человек она, короче.

— Ну да… и мать моя на человека походила… Так ведь?

Силин не ответил. Только бросил такой взгляд на дочь, что та мигом умолкла. Но тут в разговор вступил старик.

— А тот, в маске? — Голос Моская прозвучал сухо и резко. Как будто в разгорающемся костре с хрустом треснула смолянистая ветка. — Он тоже человек?

Силин обернулся на его голос, но не нашёлся сразу, что ответить. Потом заговорил медленно, тщательно подбирая слова:

— Я не знаю, кто он. Может, и не такой, как мы. Но, — Силин повернул голову в сторону Насти, потом опять на Моская, — но… его можно ранить и убить. И я очень надеюсь, что из могилы он не встанет. Не встанет, же Москайка?

— Не встанет.

— Ну, а тогда ты, Настя, поедешь в Стародевичье. Дождёшься там нас.

Дочь хотела возразить, но отец поднял руку в останавливающем жесте, не дав ей даже начать говорить. Он повысил голос, так чтобы его тон и весь его вид говорили, что возражений он не потерпит:

— Ты, Настя, дождёшься нас в Стародевичьем. Вместе ехать в Арзамас опасно. А не ехать нельзя. Мы с Москаем вернёмся при первой возможности. А ты, брат Иннокентий, смотри… Не дай Бог, что случится…

Монах испуганно кивнул и быстро троекратно перекрестился.

— Всё, собираемся и едем.

На этот раз никто возражать не стал. Силин обнял дочь. Та, вроде, и прижалась к нему, но какой-то прежней теплоты и искренности он не ощутил. Ощущение, что он делает что-то не так, неправильно, холодной змеёй прокралось в душу.

Глава 24: Крюгер

Дорога было скорая, но все равно быстро доехать не получилось. Шли почти не останавливаясь, давая лошадям и себе короткий отдых только по ночам. Днёвки не делали, только короткие остановки. Силину казалось, что Москай, едущий первым на низкорослой степной лошадке, постоянно дремал. Сам же Николка сидел в седле, равнодушно глядя в серый, словно вымерший лес, через который лежал их путь. Взгляд его скользил, ни на чём не задерживаясь. А вот внутри бывшего гусарского поручика бушевали настоящие страсти. Мысли терзали его, как острые когти. Решение, которое он принял — отправить Настю в Стародевичье, теперь казалось ему не только сомнительным, но и опасным.

Силин снова и снова прокручивал их последний разговор. Ему было досадно, что он даже не попытался выслушать дочь. Потому что не хотел слышать подтверждение тому, что до этого пытался сказать ему Москай. Он вспомнил её глаза, полные тревоги и упрямства. Ей ведь тоже было тяжело открыться ему. Но он просто отмахнулся от того, что не хотел знать. Списал всё на бред испуганной девчонки и свихнувшегося старика. Но теперь, в тишине леса, эти слова звучали всё громче. «Они не люди… Дети Грома…»

— Дети Грома…

Он даже произнес эти слова вслух, с трудом выговаривая чужое враждебное имя. Говорил тихо, чтобы не услышал старик. Каждое из слов царапало сердце, вызывая новые волны сомнений. Несколько раз Силин хотел поговорить об этом с Москаем, но всякий раз, откладывал этот разговор.

Николай провел рукой по заиндевевшему лицу. Что, если они правы? Внутри разгоралась болезненная тяжесть. Что, если Настя умеет действительно видеть то, чего он не мог или не захотел заметить. Он вспомнил кормление мертвецов и бой с железноликим на керемете. Крик Насти… Её падение вниз… Взгляд дочери, когда они расставались… Непонимание и обида, застывшие в Настиный глазах. Она хотела быть рядом, хотела помочь, но он даже не выслушал её как следует. Чувство, что он мог ошибиться, становилось с каждой минутой всё сильнее. Силин сжал кулаки, пытаясь заглушить внутренний голос, но тот лишь становился громче.

А если она права, если они действительно не люди? И она сейчас гораздо ближе к ним, чем он сам. В груди на самое сердце как будто лег тяжёлый камень. Силин даже не заметил, что попридержал коня и тот остановился, послушный воли всадника. Москай, ехавший впереди, не сразу это заметил. Он обернулся и вопросительно посмотрел на сына боярского. Тот продолжал стоять неподвижно. Старик уже начал разворачивать коня, когда Силин сумел взять себя в руки. Он ударил коня в бока так, что тот от неожиданности коротко заржал. Решение было принято, и теперь оставалось лишь надеяться, что оно не станет роковым.

#

Полдня непрерывной езды вымотали и людей, и животных. Конь под Силиным шёл ровным шагом, усталым. Его копыта с противным чавканьем вязли в раскисшей земле.Всадник клевал носом, его глаза слипались. Сон подкрадывался тихо, как вор. Он не заметил, когда перестал различать дорогу. Лес, дорога, спина ехавшего впереди Моская, начало расплываться перед глазами словно в тумане. Потом он и сам начал в нем растворяться. Его конь и их следы. Осталось только мерное покачивание седла и шорох ветра в ушах. И вдруг под ногами хрустнуло. Словно они съехали с дороги на молодой, только что вставший лёд.

Силин открыл глаза и не узнал место. Моская впереди не было. Перед ним стоял лес, чёрный и чужой. Деревья вокруг были худые, перекошенные, словно перекрученные болью. Меж ними клубился грязнобелый туман, такой плотный, словно молоко. Воздух был неподвижен. Но холод уже лез под кожу, проникая до самого сердца. Тут Николка понял, что он просто стоит на небольшой лесной поляне. Один, без коня.

Из тумана выступила женщина. Хотя, нет. Призрачная фигура в женском обличье. Тень, сотканная из инея и снега. В длинных тёмных волосах запутались снежинки. Глаза! Голубые омуты неизмеренной глубины. На ней был лёгкий, почти прозрачный сарафан. Но вся она была только холодом, который и был ею самой. Силин узнал её. И от этого холод в груди стал ещё сильнее! Мара!

— Ты откликнулся на мой зов. Я рада тебя видеть, — сказала она.

Голос был тихий, будто говорил сам ветер. Силин не знал, что ответить.

— Мне здесь тяжело. Ты зашёл так далеко от моей страны, — продолжала она, — у меня здесь мало сил. Но я всё равно возьму тебя.

Силин хотел что-то сказать. Но не смог. Слова замёрзли на губах. Женщина подошла ближе. Он ощутил, как мороз впивается в грудь, а в сердце, как будто изнутри, начал расти лёд.

— Не говори ничего, — Мара улыбнулась кончиками губ, — Я знаю про тебя всё. Мы с тобой теперь повязаны твоей кровью. Ты не уйдешь от меня. Можешь не сомневаться.

Опять кровь… Силин смог, наконец, выдохнуть. Пар сорвался изо рта, как дым из костра, на котором жгли мокрые осенние листья.

— Зачем я тебе? — прошептал он одними губами чуть слышно.

Но Мара услышала его. Хозяйка мёртвых, зимы и ледяной тишины ответила не сразу. Она молчала, словно впервые задумалась над этим. У Силина в сердце вспыхнул робкий огонёк надежды. Но Мара словно почувствовала это и широко улыбнулась:

— Узнаешь в своё время. Не здесь. Там, на севере. Я приведу тебя туда, где ты отдашь мне своей долг. Твоя Берегиня только отсрочила его. Она не человек. Либо ты, либо твоя дочь. Выбор всегда есть. И он за тобой…

— Так зачем ты её убила!

Силин не стал слушать её речь до конца. Рука привычно упала на рукоять сабли и рванула оружие из ножен. Но оно словно вмерзло и ни выдвинулось ни на вершок. Тогда Силин просто бросился вперёд, с голыми руками. Вернее, от только хотел это сделать. Мара не отстранилась. Она только подняла руку. Тонкую, белую, будто вырезанную изо льда.

— Остановись.

Силин не собирался ей подчиняться. Сделал отчаянное усилие, чтобы сдвинуться с места, но всё напрасно. Он только и мог, что стоять не двигаясь, вглядываясь в её лицо. В котором не было ни гнева, ни жалости. Только бесконечная холодная пустота.

— Остановись, — повторила Мара.

Но он всё же смог сделать шаг вперед! И в ту же секунду подул ветер. Сначала лёгкий, едва заметный. Потом чуть сильнее. В лицо Силину ударили снежные хлопья. Снег быстро стал плотнее, тяжелее. И вот в лицо уже била тяжёлая снежная крупа. Николай закрыл глаза и прижал ладони к лицу.

-Мара-а-а! — выкрикнул он что было сил — Мар-а-а! Оставь Настю!

Он заорал во весь голос. Он уже не думал об Олесе. Настя! Дочь! Доченька! Но звук его крика тонул в рёве снежного бурана и вое ветра. Снег, будто злой живой зверь, хлестал по щекам, рвал одежду. Белые крошки стали стеклянными, прозрачными, больше похожими не на снег, а на осколки льда. Они летели роем, звенели в воздухе. И каждый их удар нёс боль. Стало нестерпимо. Лёд вонзался в кожу, сдирал её кусками. Кровь застывала, не успевая течь. Силин упал на колени и закрыл лицо рукой. Но ветер уже нёс заострённые стрелы. Настоящие стрелы. Те самые, которые от видел в монастыре и керемете. Безжалостные стрелы Мары. Они вонзались в тело Силина, пробивая кожу, разрывая внутренности, срывая мясо до самых костей. Он чудом был ещё жив и смотрел на себя. И видел, как от руки, которой прикрывал лицо, остались только кости, с которых ураган сорвал всю плоть. Блестящие и чистые, словно старательно вываренные. И боль! Непередаваемая адская боль. Когда с человека живьем сдирают кожу вместе с мясом. И только холод хоть как-то притуплял невыносимые муки. Спасительный и желанный. Холод, дающий покой и спасение. Желанный, как скорая, освобождающая смерть. И тут боль ушла, словно её и не было. Мара стояла перед ним, неподвижная и спокойная.

— Ты мой, — сказала она тихо, и голос её эхом прошёл по снегу. — Живи, пока я не позову тебя. Ещё не время. Но знай. Скоро.

Силин хотел ей возразить. Бросить свое несогласие ей прямо в лицо. Но не смог. Не было сил. Не осталось воли. Настя… Всё что угодно, но только не она. Остался стоять, опустив голову. А когда её поднял, говорить было не с кем. Всё вокруг растворилось в белом безмолвии. Остался только шорох ветра.

— Николай Порфирич… Заснул?

Голос Моская звучал откуда-то издалека. Силин тяжело приоткрыл глаза. Это движение далось ему с огромным трудом, словно его веки налились свинцом. Его конь стоял на обочине дороге, тяжело дыша паром. Шёл мелкий и тихий снег. Едва очнувшись, Силин быстро скинул перчатку и осмотрел руку. Живая, из кожи и плоти. Только кончики пальцев побелели от мороза. И тут же, как вспышка. Он увидел перед глазами переплетение костей, хрящей и сухожилий. Словно на мгновение его рука стала прозрачной. И потом всё вернулось обратно. Николай быстро перекрестился и перевел взгляд на удивленного и обеспокоенного старика.

— Да, заснул немного, — Силин тронул бока лошади пятками, — поехали давай.

Москай дождался пока Силин объедет его и двинулся за ним следом.

#

До Арзамаса Силин и Москай не доехали. В Николаевке узнали, что царева рать под началом воеводы Лихачева стоит в окрестностях Сарова. Чтобы не напороться на дозоры и небольшие отряды воровских и царских войск, они обошли город большой дугой и скоро были у самого лагеря. Ясака они не знали, но за пазухой у Силина лежало письмо непутевого гонца. Так что он надеялся, что больших проблем у них не будет. А зря.

— Стой!

Голос прозвучал откуда-то сбоку. Москай и Силин послушно остановились. Никаких рогаток, перегораживающих дорогу, впереди не было, значит разъезд.

— Ясак!

— Мы с Темникова. Везём челобитную воеводе.

Зря, наверное, Силин сказал про Темников. Тут же с обоих сторон на дорогу выехали рейтары. В полном вооружении, с пистолями, направленными на незваных гостей.

— С коней долой и сброю скидайте!

Силин возражать не стал. Кивнул только Москаю, чтобы тот послушался команды. Оба слезли с коня и послушно отдали в руки царёвых воинов оружие. Низкий, щербатый рейтар, быстро обшарил Николку. Вытащил из-за голенища сапога нож и достал грамоту.

— Давай сюда.

Силин даже не заметил, как на дороге появился никто иной, как рейтарский поручик Крюгер. Тот самый немец, которого так любил задевать Василь. Гладко выбритый, со своими по-дурацки вздернутыми усиками. Щербатый протянул бумаги начальнику. Тот принял их, не вылезая их седла. Развернул одной рукой в кожаной перчатке с большим раструбом. Силин выжидающе молчал. Немец ещё раз окинул его и Моская равнодушным взглядом и начал читать. Пробежал глазами по тексту и хотел уже убрать его в седельную сумку.

— Хм, герр, — Силин попытался вспомнить, как звали немца, но безуспешно, — Der Chef…

Немец терпеливо ждал продолжения, а Силин собирал в памяти изрядно позабытые немецкие слова.

— Dies ist ein Brief von Temnikov, für den Heerführer. Sehr wichtig… Письмо, Темников… Важно!

Поручик молча выслушал, потом ещё раз глянул в бумаги.

— Ты не есть похож на Ве-де-нья-пин. На дас папир есть кровъ. Ты есть вор, убил гонец. Пришёл убить менья и воевода!

От такого поворота у Силина перехватило дыхание. От неожиданности, удивления и возмущения. Немец не мог не узнать его. Тем более странным было его поведение.

— Да ты, да ты что удумал…

Крюгер криво усмехнулся под тонкими торчащими усиками.

— Взять их. Живо-о-о!

Не успел Силин понять, что происходит, как навалившиеся со всех сторон рейтары скрутили его. Сноровисто и деловито связали руки кожаными ремнями. Николка только и успел боднуть одного головой в лоб, под шлем. За что сразу получил град ударов.

— Всё, всё… Православные, охолонитесь!

Рейтары ещё пару раз пнули связанного и успокоились. Кто-то невидимый сзади ударил ногой под коленную чашечку, и Силин упал на колени прямо на дорогу. Тут же к нему под бок подтащили Моская. Крюгер подъехал к ним поближе. Остановился, нависая над пленниками с высоты могучего рейтарского коня. Потом опустился к Силину, не покидая седла.

— Ich werde dich… Я тебя немножко помучаю, а потом — оп! Повесить! И твой дружьек, грязный лях, тебе не помогать.

Немец выпрямился в седле.

— В лагеръ этих воров, в мой палатка. Будем дельять допрос. Schnell, schnell…

— Ах ты, сука-а-а!

Вне себя от ярости, Силин рванулся вперед, не особо отдавая отчёт, что он делает. Корпусом сбил с ног одного из рейтаров, но тут же упал на землю. Прямо перед копытами коня Крюгера.

— Russisches Schwein!

Крюгер плюнул на лежащего на земле Силина. Потом коротко хохотнул, развернул коня и, не оглядываясь, довольный собой двинулся в сторону лагеря.

#

По дороге в лагерь Силин больше не дёргался. А Москай был вообще спокоен и равнодушен, словно происходящее его совершенно не касалось. Силин шагал с трудом. Его сапоги забрал один из рейтар, и с непривычки Николка быстро сбил ноги по проселочной дороге. Особенно досталось правой. Каждое движение давалось ему с трудом, а душевная тревога только усиливала физическую боль. Лагерь рейтар стоял на самом краю леса. Десяток палаток двумя длинными рядами, загон для лошадей и большая палатка самого Крюгера. Пыль, шум коней, гарь походных костров и едва слышные разговоры отдыхавших рейтар. Потом кто-то затянул песню:

— Соловей кукушку уговаривал:

Полетим, кукушка, во сырой бор жить.

Мы совьём, кукушка, тепло гнёздышко…

В какой-то момент Силину послышался знакомый голос Булаева. Он с надеждой прислушался.

— Мальчишка девчонку шёл обманывать:

Поедем, девчонка, в Казань — город жить.

Казань — город славный, на горе стоит.

Есть в Казани река, мёдом протекла,

Быстры ручеёчки медяной сытой…

Но напрасно. Нет, не он. Послышалось.

— Врёшь ты, врёшь, мальчишка, врёшь, обманываешь,

Казань — город скверный, под горой стоит,

Есть в Казани речка — кровью протекла,

Быстры ручеёчки — горючими слезами…

Вскоре их привели к самой большой палатке. Как только остановились, Силин тяжело опустился на землю. Один из его стражников с большой проплешиной на бороде захотел поднять его на ноги, но другой рейтар остановил его.

— Пусть сидит. Что позря мучить христианскую душу!

Первый что-то невразумительно фыркнул, но от Силина отстал. Какое-то время ничего не происходило. Николка сидел, всматриваясь в запыленную и вытоптанную траву около своих ног. Ни мыслей, ни желаний, ни надежды. Недавняя встреча с Марой словно высушила его душу. О Крюгере и своем нелепом аресте он не думал. Были дела и поважнее. Он был просто уверен, что Крюгер ещё немного покуражится и оставит свою попытку отомстить Василю через него, Николку Силина. Он, конечно, этого так не оставит, но это потом. Николай закрыл глаза. И тут же от палатки раздался зычный клич:

— Веди воров сюды! Русского сперва. Бусурмана опосля.

Плешивый тут же дернул Силина за веревку. Не успел тот подняться, резко и с силой толкнул вперед. Николка чуть не упал, но равновесие удержал. Хотел сдержаться, но всё-таки сказал:

— Полегче, паря.

— Поболтай у меня ещё. Давай двигай!

Рейтар снова толкнул Силина в спину, и пленник, уже молча, побрёл к палатке, припадая на правую ногу. В голове было пусто. О своей собственной судьбе он не думал. А может, была просто твердая внутренняя уверенность, что пройдет и это.

Крюгер встретил его с холодной улыбкой, стоя перед массивным столом, на котором лежала большая карта. В его глазах не было ничего, кроме злорадства и уверенности в своем полном превосходстве.

— Ну что, ты сам признавайся, или тебье помочь? — начал Крюгер, стараясь не смотреть в глаза Силину.

Всё равно боится, значит. Силин усмехнулся, кривя пересохшие губы.

— Сам же знаешь, кто я.

— И кто ты есть?

Николай не хотел поддерживать этой игры, но всё же ответил.

— Николка Силин, сын боярский из Ёгны. Был прислан в Темников с отрядом рейтар из Курмыша, Петром Елагиным. Воеводой курмышским.

Крюгер усмехнулся, подошёл ближе и приложил руку к подбородку, разглядывая Силина, как если бы это была просто ещё одна игра с судьбой.

— О-о-о, это есть правда? — его тон был насмешливым, и он сделал шаг назад, в сторону стола.

— А потом… — Крюгер указал на Силина пальцем, не скрывая своей иронии, — переметнулся, как все гарнизонен, к Стэньке!

Крюгер с улыбкой провел по карте путь от Темникова до Николаевки, изображая двумя пальцами шагающего человечка.

— Eins-zwei, еins-zwei, раз-два! Вот так!

Больше всего Силина удивило не обвинение в измене, а то, что Крюгер четко и без акцента произнес слово «переметнулся».

— Лихо ты стелешь, герр немец.

Крюгер самодовольно улыбнулся. Приблизился к связанному пленному. Аккуратно и педантично проверил, насколько надежно завязаны узлы, на связанных за спиной руках Силина.

— Ja, ja. Взяль письмо и прибил сьюда! Всё просто.

Крюгер широко улыбнулся, а потом совершенно неожиданно резко приблизился к Силину. Схватил его за грудки так, что с шумом треснул ворот рубахи.

— Ты думаешь, я шутки шутить? Что Василь тебе помогать! Не-е-ет… — Крюгер зашептал Силину в самое ухо. — Ich werde dich sofort aufziehen, das schmutzige russische Schwein. Я вздерну тебя сегодня, грязная русская свинья. Но ты признавайся, что ты и Василь сделали сговор с Разиным! Признавайся, и я, так уж и быть, тебя не повешу! Понял?

Силин не ответил. Резко боднул головой так, что Крюгер с криком от боли и неожиданности упал на дощатый пол. Николай отчаянно рванулся к выходу, крича на ходу:

— Измена, измена-а-а!!!

Но вырваться из палатки не смог. Плешивый подставил ему ногу, и Силин рухнул во весь рост. Попытался встать, но тут же получил удар ногой по голове. В глазах вспыхнула яркая вспышка и, теряя сознание, Николка провалился в полную беспросветную тьму.

Глава 25: Duellum

Силин очнулся не быстро. За это время его успели привязать к столбу крепкой толстой веревкой. Запястья перетянули так сильно, что он уже едва мог пошевелить пальцами задранных над головой рук. Его тело было обнажено до пояса, и прохладный ветер неприятно холодил голую спину.Было тихо. Николка попытался повернуть голову и тут же увидел Крюгера, стоящего сбоку от него. На его губах была всё та же холодная улыбка. Вот только нос опух и под глазами были темные, синюшного цвета круги. Силин довольно усмехнулся.

— Так что, признаешься, что ты воровской лазутчик?

Крюгер произнес это как вопрос, на который он прекрасно знал ответ. Его голос был ровным и спокойным. Даже немного вкрадчивым.

Долго держать голову повернутой Силину было больно, но он почувствовал, что один только взгляд на это выбритую рожу врага добавляет ему сил. Кровь пульсировала в висках, сердце пылало от ярости. Силин молчал. Он мог, конечно, попытаться подыграть немцу, признаться, выиграть время, но даже мысль об этом была ему противна. Он не был вором и не собирался оправдываться. Силин знал, что будет дальше. Он уже проходил через пытку в судной избе в Вологде. Боль и ужас. Но сейчас он был готов к этому. Потому что иногда умереть проще чем жить. А Настя, она уже взрослая. Разберётся.

— Признайся, и мы даже не будем начинать, — снова предложил Крюгер, подойдя к Силину совсем близко. — Ich brauche dich nicht. Ich brauche Basil. Василь понимать?

Но Силин не мог поддаться. Точно не сейчас и не Крюгеру. Он мог признать себя виновным в том, что не сделал. Есть пытки, которые невозможно выдержать. Но предать друга… Вот это уже настоящая смерть. Не только для его чести. Для самого естества его, Николки Силина, сына боярского из Ёгны. Силин молча отвернул голову.

И вот тогда раздался удар. Палач, из рейтар, стоявший рядом, не колеблясь, наложил удар плетью. Плотный звук удара был как раскат грома. Словно молния пробила тело Силина от плеча до бедра. Яркая, раскаленная, проникающая сквозь кожу, она словно прожгла его до самых костей. В этот момент весь мир свёлся к этому единственному чувству невыносимой боли, которая заполнила его сознание.

Силин вздрогнул всем телом, но всё же не закричал. Сдержался, закусив губу, так что во рту появился привкус крови. Зажмурился, что было сил, словно это облегчало невыносимую острую боль. Молния коснулась его кожи, и он почувствовал, как от неё внутри загорелось настоящее пламя, сжигая его тело.

Палач отступил на несколько шагов от жертвы. Неторопливо и деловито начал готовиться к следующему удару. В его движениях не было спешки, лишь сосредоточенность, будто он не просто казнил, а исполнял древний ритуал. Здоровенный детина так же, как Силин, обнаженный по пояс, глубоко, всеми легкими вдохнул воздух. Поднял обеими руками кнут высоко над головой. Сделал мощный замах. Когда хвост кнута уже готов был ударить в тело жертвы, он с резким криком рванул его вниз. Быстрым, отточенным жестом. Кнут описал в воздухе дугу, и его конец опустился на спину Силина с похожим на выстрел звуком. Удар был мастерский. Только хвост кнута коснулся тела Николки, разрезая кожу и впиваясь в плоть. Силин вывернулся ужом, но опять смолчал. И снова удар. И ещё.

Палач был мастером своего дела. Линия одного удара не пересекалась с другой. Удары следовали один за другим, ровно, без замедлений, но каждый новый удар был всё более болезненным, проникал всё глубже в тело. После каждого удара мокрый от пота здоровяк быстро смахивал с ремня кровь и обрывки кожи. Сам кнут был словно живым существом, которому нужно было облегчить тяжесть, чтобы он мог продолжать выполнять свою работу.

Силин молчал. Удар за ударом. Каждый, как молния, пронзал его тело. Но его ярость росла. Холодная и злая. Она топила пожар боли. Его гнев вспыхивал как пламя. И он выжигал огонь боли. Как бывает, когда зажжённый специально противопал, гасит лесной пожар. Он ненавидел этого человека, Крюгера, который стоял рядом с приклеенной улыбкой под тонкими усиками. Он ненавидел себя за то, что оказался здесь, но его дух был жив, а это значило одно — он не мог сдаться. С каждым ударом он ощущал, как его стремление вырваться, выжить, становится сильнее. Боль была невыносимой, но она не могла сломить его. Он не был готов быть побеждённым.

Десять ударов. Силин уже не стоял, он, скорее, висел на веревке, связывающей руки. Ещё чуть-чуть, и он бы потерял сознание. Хотя после седьмого удара он и так с трудом держался на этой грани. Но поддаться Крюгеру было выше его сил. Не ему! Нет! Нет! Палач отошёл в сторону. После десяти ударов кнут становился слишком мягким от крови и его нужно было заменить на новый.

— Что притихли, пари? Давай, ещё, — прорычал Силин.

В горле пересохло, голос его звучал хрипло. Но он не мог больше молчать. Ярость, кипящая в его груди, требовала выхода. Силин с рудом повернул голову на негнущейся шее и посмотрел на немца.

— А ты что, сука, примолк? Fick dich! Хер Крюгер! Fick dich!

Крюгер не ответил. Их взгляды встретились. В это время палач снова сделал замах. Плеть с оглушительным треском снова ударила Силина по спине. Немец увидел, как зрачки у Силина расширились от боли, заполняя почти всё пространство глаз. Он снова смолчал, но на этот раз потерял сознание.

— Стоп! — Крюгер поднял кверху руку. — Облейте его вода. Мне без него будет скучно!

#

Силина окатили водой. Сознание медленно, как бы нехотя, возвращалось к нему.

— Стоп!

Он уже слышал эту команду, но ему показалось, что теперь её произносит другой голос.

— Остановитесь!

Николка с трудом повернул голову. Перед Крюгером стоял Василь. Он был не один. В глазах у Силина зарябило от красных стрелецких кафтанов. Стрельцы. Да не простые. Из первого стремянного московского полка. В полном вооружении — с бердышами, опоясанные берендейками, с саблями и пищалями. Все как на подбор здоровенные бородатые ветераны. А за спиной Василя маячила знакомая физиономия Булаева. Значит, не послышалось тогда. Внутри Силина как будто что-то надорвалось. Безумный пьянящий задор прошёл, оставив после себя боль и пустоту. Его тут же отвязали, и он обмяк на руках дородного рейтара. Того, что пытал его ещё минуту назад.

— Ты не серчай на меня, не со зла я… Работа моя такая.

Силин не ответил. Здоровяк аккуратно, почти бережно положил Николку на расселенную кем-то холстину на живот. Осторожно промочил раны. Пару раз Силин позволил себе застонать. Он уже не хотел подавлять боль. Просто лежал на земле. Безразличный и опустошённый. Даже отголоски разговора Василя с Крюгером, которые долетали до него, не очень его волновали.

— Василь Казимирьевич, есть виноват, не узнал. Вор казаться. Вот папир чужой биль.

Василь буквально вырвал из рук немца злополучную депешу, привезенную Силиным. Быстро пробежал по тексту глазами.

— Под суд пойдешь, здесь же. У воеводы.

Но эти слова не произвели на Крюгера ни малейшего впечатления. Он не испугался. Даже наоборот. Выпрямился, упер руку в бок и отчеканил:

— Нет на мне твоей юрисдикция. Команда слушать, исполнять — jawohl. Судить — nein! Только царь, Москва!

Василь удивленно глянул на него. А ведь прав черт немецкий. Крюгер увидел его замешательство и довольно улыбнулся. Он, может, и не хотел показывать своего превосходства, но не удержался. Василь молча стал разворачиваться. Крюгер уже улыбался во весь рот. Широко и нагло. Тут Василь остановился, резко повернулся и со всего маха заехал ему грубой кожаной рукавицей по лицу:

— Te provocabo ad duellum! Здесь и сейчас!

#

Два бойца стояли на расстоянии десяти саженей друг напротив друга. Василь скинул кафтан и остался в одной белой рубахе. Он молча и сосредоточенно крутил в правой руке свою карабелу, разминая запястье. Крюгер стоял с опущенным к земле райтшвертом. Его меч рейтара с разлапистой шпажной гардой, представлял собой нечто среднее между легким длинным мечом и тяжелой шпагой. Рейтары и стрельцы стояли двумя группами чуть в стороне. Удивленные и воодушевленные, они горячо переговаривались между собой. Не каждый день в русском лагере можно было увидеть поединок между двумя иностранцами. Хотя… Василь, кроме того, что все знали, что он был литвином, давно сходил за своего. Он как раз закончил свою разминку, перекрестился и встал напротив немца.

— Deus iudicabit… Бог рассудит.

Но не успели бойцы встать в позицию, как откуда-то из-за спин зрителей прозвучал громкий крик, больше похожий на рык раненого зверя.

— Он мой!

Все разом обернулись. Опираясь на Буслаева, с обнаженной саблей в руке, на поляну с края лагеря рейтаров вышел Силин. И вид его был страшен. Он был голый по пояс, из обкусанных во время пытки губ стекали капли крови, а взгляд был полон ярости, граничившей с безумием.

— Он мой!

Повторил Силин уже тише. Василь быстро подошел к нему и зашептал быстро, так чтобы никто не слышал:

— Оставь это, пан Николка. Ты ранен и слаб. Он убьет тебя…

Силин только отрицательно замотал головой.

— Нет, я сам…

— Не надо так, пан Николка… Я вызвал его и возьму его кровь. Я, понимаешь? Тебе нельзя! Это duellum! Я и он.

— Плевать мне, друже, как нельзя. Он мой…

Силин отодвинул Василя и Буслаева и, тяжело переступая, припадая на правую ногу, побрёл в сторону немца. А тот понял всё без слов. Только кивнул и встал в позицию, не пытаясь даже прятать довольную усмешку.

Николка, не доходя до него несколько шагов, остановился. Неожиданно для всех поднял правую руку и приложил свою саблю лезвием к собственной спине. Его лицо сморщилось от боли. Было видно, что он снова закусил губу, и по подбородку пробежала струйка крови. Как только Силин вернул саблю перед собой, немец бросился в атаку.

Расчёт его был прост: мощной атакой сокрушить полуживого противника. Меч рейтара вздымался вверх и, как молот, обрушивался вниз. Раздавался звон металла о металл, но Силин раз за разом сливал прямое лезвие по изогнутому полотну сабли. Крюгер несколько раз менял направление атаки. Он кружил вокруг Силина, в то время как тот только оборачивался в его сторону, стоя почти на месте. Всем было видно, что каждое движение дается ему с огромным трудом, через боль и мучения. Он защищался, отбивая могучие удары, но даже не пробовал контратаковать. А немец с каждым новым выпадом чувствовал себя всё увереннее и наглее.

Василь стоял один в стороне от других зрителей. Злой от ярости и отчаяния. Он ругал Силина, что тот сам вышел на самоубийственный поединок. Он ругал себя, что позволил ему это сделать. Ругал весь этот мир за несправедливость и жестокость! А потом он опустился, буквально рухнул на колени и стал молиться святому Георгию. Молился истово и отчаянно, путая русские и польские слова.

— Святой Георгий, змия дракона победивший, молись за нас.

Святой Георгий, терпения исполненный, молись за нас.

Święty Jerzy, męczenniku Chrystusa Pana,

Святой Георгий, премного справедливый, молись за нас…

Тем временем Силина оставляли последние силы. Немец ходил вокруг него, как волк перед раненым оленем, который только и может поворачивать в его сторону рога-сабли. Но Василь не смотрел на это.

— Святой Георгий, яркое зерцало трезвости, молись за нас.

Святой Георгий, заступник гонимых, молись за нас.

Święty Jerzy, ozdobo wojska męczenników,

Святой Георгий, неколебимый столп стойкости, молись за нас.

Святой Георгий, защитник справедливости, молись за нас.

Крюгер ударил несколько раз. Мощь ударов уменьшилась, зато возросла их частота. Он искал слабое место в защите противника, одновременно утомляя его и лишая последних сил.

— Święty Jerzy, pokonujący wszelkie trudności dla Chrystusa,

Święty Jerzy, chwało i ozdobo stanu rycerskiego…

Слов о том, что Святой Георгий слава и украшение рыцарства и о преодолении всех трудностей не было в православном варианте молитвы, но Василь непременно хотел их произнести. Потому что-то, что делал сейчас Силин, было достойно истинного рыцаря, настоящего воина чести. Литвин отказывался понимать это, но не восхищаться этим поступком друга он просто не мог.

— Боже, пославший Святого Георгия изгнать дракона-диавола, отравлявшего город дыханием своим, пошли его вновь на землю, как во дни былые, изгнать Люцифера из городов наших. Внемли молениям, которые мы возносим к Тебе через Святого Георгия, заступника нашего. Аминь!

Василь перекрестился и встал с колен. Крюгер заметил его движение и широко улыбнулся. Потом резко, совершенно неожиданно для всех, не рубанул мечом, как уже стало привычно, а ударил им вперёд, как рапирой. Целясь прямо в грудь Силину.

#

Раздался общий вздох. Все — и Василь, и стрельцы, и рейтары видели этот убийственный удар. Но дальше произошло невероятное. Еле передвигавшийся Силин умудрился уклониться от прямого выпада с такой короткой дистанции. Острие только прочертило длинную кровавую полоску на его груди. Крюгер, вложивший в удар всю свою силу провалился. Силин отклонился вбок ещё сильнее, коротко занес свою саблю и ударил неприятеля по открытой шее. Будь он в полной силе, голова бы немца слетела бы с плеч. Но Николка сам был чуть живой, и удар вышел слабым. Тем не менее, обливаясь кровью, немец рухнул на землю. Быстро придя в себя, он попытался подняться, но не успел. Силин наступил ногой на его меч и приставил окровавленное острие сабли к горлу поверженного противника.

— Я, я. прости-тэ, Христом Богом… Прости-тэ…

Силин молчал. Было слышно только его тяжелое хриплое дыхание. Он немного надавил на лезвие, и на белой шее Крюгера появилась кровь.

— Скажи громко, что ты — тварь немецкая, изменщик и предатель. И что меня с Василем изжить хотел по злобе своей.

Крюгер молчал. Стиснул зубы от злости так, что на щеках заходили желваки. Ничего не ответил, только мотнул головой. Силин надавал на лезвие ещё сильнее.

— Nein.

Силин усмехнулся. Кровавая лужица, которая скопилась у раны, вдруг вытянулась в полоску и поползла вверх клинка. По узкому долу, как по речному каналу. Крюгер, не отрывая взгляда, смотрел, как его кровь уходила в металл.

— Да… Да… Я не хорош человек, хотел убить… Каюсь. Каюсь… Не убивай… Nein, nein…

Силин, не отрывая сабли от горла немца, выпрямился, обвёл рейтар и стрельцов суровым взгядом.

— Все слышали, как он нас с Василь Казимирычем ложным наветом извести хотел?

Толпа согласно закивала.

— Так-то, паря, — Силин убрал хищное лезвие от поверженного врага. Не выпуская сабли из рук, тяжело побрёл в сторону Василя. Тот тоже бросился другу навстречу. Хотел обнять его, но вовремя вспомнил про израненную спину.

— Ох, пан Николка, ох и рисковый ты пан… Ох и удачливый…

— Да уж… счастливый, скажи.

Вдруг со спины Силина раздался возбужденный ропот, потом крики. Николка не успел даже развернуться, и тут в воздухе, как выстрел, хлопнул удар бича. В трех шагах от Силина замер Крюгер. Тонкая, как черная змея, кожаная полоска обвивала его шею. Он попытался было разжать смертельные объятия, но не смог. Райтшверт с глухим звуком упал на землю. Конец бича со змеиным шипением соскользнул с шеи жертвы. Немец попробовал сделать вдох, но из горла донесся только хриплый, клокочущий стон. Через мгновение он рухнул на свой меч, лежащий под ногами. За его спиной стоял тот рейтар, который выполнял роль палача при допросе Силина. Он молча и деловито сматывал свой кнут. Николка глянул на него, потом на мертвого врага. Рейтар виновато улыбнулся и потупился.

— Вот ведь, гадина, со спины напасть хотел…

Палач снова робко улыбнулся. Совсем как ребенок, немного стесняющийся своего доброго поступка. И снова продолжил сматывать бич. Удар которого, в умелых руках, мог не только полосовать кожу глубоко до костей, но и одним взмахом перебить жертве позвоночник. Если это было нужно.

Глава 26: Медведь-камень

В походной палатке Василя было жарко. Небольшая печурка, полная раскалённых камней, с щедростью восточного купца отдавала свое тепло. Булаеву, вошедшему внутрь с мороза, тут стало немного не по себе. Мало того, что быстро сопрел, да так, что пот заструился по спине. Но вдобавок ко всему он был только с ночного караула. И теперь в тепле его глаза стали сами собой закрываться, как бы он ни старался держать их открытыми.

— Сядь, а то, гляди, прям на ходу сомлеешь!

— Благодарствую, ваша светлость…

Василь усмехнулся. Быть «вашей светлостью» было приятно, но он всё же решил поправить рейтара:

— Не светлость я, зови меня просто Василь… — и чуть помедлив добавил: — Казимирыч.

Булаев уже устроился на лавке и согласно кивнул. Василь не стал тянуть кота за хвост и начал с дела. Ну, почти:

— Ну что, Тимофей, как дядька твой Москайка поживает?

Рейтар тут же подскочил на ровные ноги и, тиская в руках шапку, начал говорить, спеша и проглатывая слова:

— Да я что, я-то не с ним… верой и правдой я, а он… Я ж не в ответе, если что…

— Погодь, не пыли так… Я же не к тому, что он изменщик и вор… Нет. Ты сядь, Тимофей, сядь…

Василь дождался, когда рейтар вернётся на свое место, и продолжил:

— Ты меня, Тимофей, не бойся. Нет у меня по твою душу сыскного интереса. За это не волнуйся, — Василь сделал паузу. — Но помощь мне нужна от тебя. Так что ты мне пособи просто, а я уж и за дядьку твоего слово смогу замолвить…

— Так вот…

Василь сел за стол, достал заранее приготовленный свиток роспроса одного из захваченных в плен воров. Пробежал по нему глазами. Потом положил на место и продолжил:

— При допросе мордовских людей писано было, что в лесу у Медведь-камня объявилась старуха, ни живая и ни мёртвая…

Василь сделал паузу и заметил, что покрытое тёмным загаром лицо рейтара побледнело.

— И вещала та старая, что грядет конец света. А перед ним солнце почернеет, луна станет красной. В реках кровь потечёт, деревья будут кричать голосом человеческим… Птицы петь перестанут, звери уйдут в землю. И что это началось уже.

Василь отложил один лист и взял другой. Пробежал глазами до нужного места и продолжил:

— Так… а, вот ещё. И суд тогда будет праведный! Ударят двенадцать громов во единый час, и станет кончина века. И все веры преклонятся под одну веру, и вера та будет мордовская. И мордва будут первые люди… Ну и дальше одно и то же.

Булаев сидел молча, нервно теребя в руках шапку. Потом, не обращая внимание на литвина, вытер пот со вспотевшего лба. Василь усмехнулся:

— Ну, вижу я и ты всё это слышал…

Он не спрашивал, но утверждал. И рейтар согласно кивнул.

— Тогда дело у меня к тебе, Тимофей.

Василь встал и подошёл к Булаеву. Тот запоздало хотел подняться со своего места, но литвин обошёл его сзади и положил руки на плечи. Наклонился к уху и прошептал.

— Знаю я, что и дядька твой, Москай, речи такие вёл. Про Тюштю и тюштян его… Знаю, знаю…

Василь отстранился.

— Отведёшь меня к этой старухе. К Медведь-камню. Хочу с ней поговорить…

Рейтар вскочил с места и, неожиданно для литвина, грохнулся коленями на пол.

— Не губи, не губи ваша светлость! Не ведун я, нельзя нам туда! Сгинем оба… Лучше на плаху веди.

Подьячий Разбойного приказа стоял неподвижно, потом отошёл от стоящего на коленях рейтара.

— Встань, негоже тебе, заслуженному воину, на коленях тут валяться. Чай, не вор ты и не изменщик. И пана Николки верный человек. Отведёшь к камню, вся недолга. Самому подходить тебе не надобно.

Рейтар не спешил подниматься. Так и стоял, понурив голову, словно ожидая, что Василь передумает. Не дождался. Тяжело, с натугой встал. Отряхнул колени от пыли. Обречённо кивнул.

— Ну вот и славно. Завтра и выдвинемся. Per aspera ad astrа!

Булаев удивленно вскинул голову. Василь широко и довольно улыбнулся:

— Через тернии к звёздам, Тимофей! Только так. И вообще, никто нам не обещал, что будет легко!

#

Выехали ещё затемно. Дорога из лагеря царских войск у Кременки до Медведь-камня была недолгая. Перешли вброд почти сухой ручей и углубились в лес по едва заметной тропе. Булаев ехал впереди, Василь за ним. Двигались осторожно, но довольно споро. На лесной развилке свернули влево, на натоптанную тропинку. И зря. Ошиблись. Поняли это не сразу, а лишь как оказались около Серебренных ручьев, на пологом берегу Сатис. Хотели поехать по речному руслу, но решили не рисковать. Камень был довольно далеко от берега, и легко можно было проскочить мимо него. Всадники снова вернулись на развилку. На этот раз выбрали для движения едва заметную стёжку.

Ехали молча. Уже начинало смеркаться. Солнце ещё маячило где-то за стволами деревьев, но густой туман уже начал подниматься с земли. Они почти достигли лесной опушки, когда справа, совсем недалеко от дороги, Василь заметил странное дерево. Оно стояло вдали от остальных, в окружении тёмных сосен и дубов. Его могучий ствол был причудливо изогнут, перекорёженный временем и непогодой — как спина старого человека, который долгое время нёс на себе тяжёлый, неподъёмный груз. Кора дерева была потрескавшейся, местами отвалившейся, обнажая почти чёрные, словно обожжённые участки древесины. Огромные разлапистые корни уходили глубоко в почву. Но земля вокруг дерева зияла глубокими трещинамии, словно была не в силах нести на своих плечах такого гиганта. Прямо под ним, между двумя могучими корнями, лежал валун, по виду напоминавший лежащего на земле медведя. Но самое необычное было даже не это. На раскидистых ветках, словно плоды, висели покрытые мохом и плесенью продолговатые свёртки, по форме напоминающие человеческие тела.

Булаев попридержал коня. Василь подъехал к нему, ломая телом коня небольшие чахлые кустики. Стал обок.

— Здесь?

Рейтар чуть заметно кивнул. Он сидел в седле, стараясь не шевелиться, словно боялся показать свое присутствие. Взгляд Василя скользнул по ветвям, на которых висели тёмные мешки. Внутри зародилось смутное чувство тревоги и беспокойства. Оно росло с каждым мгновением. Безотчётное, но осязаемое.

— Что это?

Василь повторил вопрос. Его голос прозвучал будто издалека, словно приглушённый надвигающимся туманом. Булаев не отвечал. Потом посмотрел, куда смотрит литвин. Постоял молча, тяжело вздохнул и, наконец, ответил.

— Это священное дерево, — начал он, медленно, тщательно подбирая слова. — У нас был такой обычай. Те, кто долго жил на свете, когда жить трудно уже, — он запнулся, — их сюда несли. Потом в мешок, на ветку и…

Рейтар замолчал. Василь терпеливо ждал, когда он продолжит. Но Булаев молчал, и тут подьячий не выдержал:

— И что?

Рейтар поднял голову и посмотрел Василю прямо в глаза.

— И что? Умирали. Вот тут, над Медвежьим камнем. Это священное место. Сюда молиться приходят, защиту просят. А они, — он повёл головой в сторону висящих на ветках тел, — заступниками становятся. Ходата… хотадаемы…

— Ходатаями.

— Да, да… хотадаями. Да…

Теперь Василь молчал. В его голове плохо укладывалось то, что ему сказал его спутник.

— Но почему так? Зачем вешать их? Почему дерево?

Булаев посмотрел на литвина. Его взгляд был серьёзным и твёрдым.

— Это не просто дерево, ваша светлость. Это святыня. Дерево принимает душу тех, кто умирает на нём. И если ты хочешь попросить помощи у тех, кто здесь висит, нужно подходить с уважением и молиться. Хочешь?

Василь ответил не сразу.

— Это поэтому старуха ни живая, ни мёртвая? Ну та, которая вещает.

Рейтар понял не сразу, но потом кивнул.

— И которая она? Ты знаешь?

Булаев снова не ответил, только отрицательно покачал головой. Словно боялся звуком своего голоса потревожить местных обитателей, развешанных по веткам. Василь стоял и смотрел на дерево, чувствуя, как нечто в его груди сжимается. Тревога с каждым мгновением становилась сильнее. Но он всё же сошёл с коня и двинулся в сторону дерева.

— Она там. Я просто не знаю где…

Булаев хотел что-то ещё сказать вдогонку, но не стал этого делать. Чем ближе Василь подходил к дереву, тем медленнее он шёл. Каждое движение, каждый шаг вперёд заставлял его сердце биться сильнее, а взгляд тянулся к этому страшному изогнутому стволу. Он остановился в нескольких шагах от дерева и огляделся по сторонам. Туман, стелющийся по земле, плотно обвивал стволы других деревьев, скрывая их корни. В этом сумрачном месте не было слышно ни пения птиц, ни шуршания зверей.

— Птицы петь перестанут, звери уйдут в землю.

Василь повторил слова роспросного листа. Те, которые так врезались ему в память. Ни звука. Только странная тишина, которая всё сильнее обступала его с каждым новым шагом. Даже замершая листва под ногами издавала приглушённый скрежет, который казался слишком громким для этого места. Пальцы Василя невольно заскользили по рукояти сабли, но он не стал вытаскивать её. Неожиданно, в глубине души, литвина пронзила мысль. Это дерево — не просто часть леса. Оно словно было живым. Он остро почувствовал это, остановился и замер, словно балансируя на грани чего-то неизбежного.

Потом снова двинулся вперёд. Осторожно, шаг за шагом, он продолжал приближаться к дереву. Незаметно подошёл так близко, что мог увидеть каждую трещину, каждую морщину на старой коре. Воздух вокруг словно сжался, стал холодным, как будто Василь подошёл не к живому дереву, а к громадной ледяной глыбе. Он замер, сдерживая дыхание. Почувствовал, как его сердце замедляет свой бег. Но волнение это уже больше походило на безотчётный, необъяснимый страх, который всё не отпускал.

Тишина в лесу казалась подавляющей, абсолютной. Неожиданно в тумане Василь заметил фигуру, появившуюся ниоткуда. Ещё мгновение назад её здесь не было. Женщина. Она сидела, повернувшись к ним спиной. Седые волосы были беспорядочно разбросаны по худой спине. Было видною, как двигались её локти, словно она что-то быстро перебирала руками. Литвин шагнул вперёд, пытаясь получше разглядеть старуху. Он уже сделал несколько осторожных шагов, обходя скрюченную фигуру сбоку, как вдруг женщина повернулась. Взгляды их встретились. Он смотрел в холодные, равнодушные, будто выцветшие от времени зрачки.

— Ты идёшь не туда, — её голос прозвучал как шёпот ветра, но в то же время он был ярким, как молния. — Это не твой путь. Остерегайся его. Тебя ждет смерть. Рыжая смерть… Кха-кха…

Василь замер, заворожённый её словами. Он почувствовал, как напряжение растёт в его теле. Он не мог понять, кто или что стояло перед ним — живое существо или призрак. Он даже не разобрал, на каком языке она говорит. И говорит ли вообще.

— Ты… Ты…

Голос Василя поначалу звучал приглушенно. Он никак не мог выдавить из себя слова. А женщина перед ним смотрела в его глаза, не отрывая мёртвого пустого взгляда.

— Ты… ты знаешь, как говаривал старина Цицерон, «Homini necesse est mori». Все мы смертны…

Последнюю фразу Василь произнес уверенно и четко. Привычная латынь предала ему силы. Он уже взял себя в руки, и страх тут же отступил, словно его и не бывало. Женщина вначале молчала, потом ровным, равнодушным тоном произнесла:

— Мир падёт… через огонь. Земля сгорит, а небеса падут. Придут старые люди и станут жить свободно. Придут! В громе, огне и крови…

Василь стоял, не двигаясь. Внезапно он осознал, что не дышал всё это время. Его сердце билось быстрее, чем когда-либо, удары крови гулко отдавались в висках. И тут он понял, что хочет знать.

— Кто такой Тюштя?

Старуха, казалось, не удивилась этому вопросу. Она как будто ждала его. Сухие тонкие губы искривило подобие улыбки. Но потом ей стало не до смеха. Зрачки неожиданно закатились. Глаза превратились в белые с кровавыми прожилками бельма. Она запрокинула голову и затряслась всем своим худым телом.

— Да-а-а… Тюштя-я-я… Он скоро придёт. Скоро. Сын Грома разбудит его… А потом он всех уничтожит… И русских, и эрзя… всех…

Старуха начала дрожать всё быстрее. Василь смотрел, как старческое тело дёргалось, словно кукла в руках скомороха в ярмарочном балагане. Потом её стало ещё и корежить. Худосочные ноги и руки изгибались под немыслимыми углами, словно в них совсем не было сухожилий. После нескольких резких движений она замерла. Стало совершенно ясно, что перед ним не человек.

— Как эрзя?.. А как же мокшанская вера?.. — Василь не успел договорить, как существо перебило его:

— Ха-а-а.…кха, — старуха то ли закашлялась, то ли засмеялась, — Тю-ю-штя-я-я все-е-ех убьёт и приведёт свой народ. Сво-о-ой-й-й… Наро-о-о… Первые люди… Первые!

Голос оборвался на полуслове. Зрачки вернулись на свое место. Было видно, что старуха чего-то или кого-то испугалась. Она бросила тревожный взгляд в сторону. Василь проследил за ним, но ничего не увидел, кроме тумана. И в этот самый момент ударил порыв ветра. Он был настолько мощный, что в одно мгновение разметал в клочья туманную завесу. Старуха бросилась к литвину, словно ища в нём защиту. Но несмотря на то, что была от него в паре шагов, добежать не успела. Ветер ударил ей в спину, срывая с костей кожу и мясо. Через мгновение перед Василем остался голый скелет, который тут же рассыпался в пыль. Ветер бросил её литвину в лицо, и тот едва успел прикрыть глаза. Словно горячее дыхание обожгло кожу и тут же отступило.

Не отрывая рук от лица, Василь отшатнулся. Он резко развернулся и тут же уткнулся лицом во что-то, что висело прямо за его спиной. Другой мешок. Сквозь его дыры был виден человеческий череп. Огромные чёрные провалы глазниц уставились на Василя. От столкновения нижняя челюсть отрылась, словно её обладатель хотел что-то возмущённо крикнуть человеку, который осмелился потревожить его покой!

— Тю-ю-юштя, Тю-ю-юштя!.. Тю-ю-юштя!..

Василя с новой силой обожгло ветром. Литвин резко отпрянул в сторону, и мешок со скелетом закрутился на своей верёвке. Он заворожённо смотрел, как пустые глазницы с каждым новым оборотом ловят его взгляд. Словно хотят заглянуть ему в самую душу. Не в силах выдержать этого, он стал медленно, не оборачиваясь, отступать назад. Боковым зрением приметил ещё один мешок, такой старый, что из прорех торчали кости конечностей. Они, свисая вниз, почти касались земли, так, что казалось: скелет стоит на земле. Даже не стоит, а танцует, подгоняемый ветром, свой нелепый, но страшный танец. Василю снова захотелось обнажить саблю. Срубить веревки, на которых висели мешки с костями. Но его опять накрыло новой волной горячего ветра и могильного смрада.

— Тю-ю-юштя, Тю-ю-юштя… Он придёт… Он уже близко…

Василь продолжал пятиться, прикрывая лицо руками. Дерево двигалось, как живое, под ураганным ветром. Его ветви, словно огромные руки, тянули за ниточки-веревки, на которых дёргались куклы-скелеты.

— А потом будет конец мира… солнце почернеет, луна станет кровавой. Кро-ва-вой… Кровь… Везде кровь…

— Ваша светлость! Василь!

Сквозь завывания ветра и бесконечно повторяемое прорицание прорвался человеческий голос. Не то, чтобы родной, но явно знакомый. Он звал Василя, словно пытаясь вырвать его из безумной круговерти.

— Суд будет праведный! Ударят двенадцать громов во единый час, и настанет кончина века.

— Ва-аси-иль!!!

Жёсткая мозолистая рука царапнула ему шею и резко рванула за ворот кафтана.

— Василь.

Ветер и голоса разом стихли. Василь сидел в седле, рядом с ним стоял не на шутку встревоженный Булаев, держа его рукой за шиворот. Литвин так удивленно глянул на него, что рейтар, ни слова не говоря, медленно убрал руку. Какое-то время оба молчали. Василь перевёл взгляд с Булаева на дерево. То стояло неподвижно, раскинув руки-ветви со страшными плодами на полусгнивших верёвках. Правда, один из мешков был пуст. Василь судорожно сглотнул.

— Поехали, Тимофей, давай, двигай. Я всё видел… что надо

И не дожидаясь ответа, развернул коня и ударил его в бока.

#

Низкое осеннее солнце неуклонно катилось к закату. Сырой вечер опускался на землю тяжёлым серым свинцом. На низком небе клочьями висели грязно-белые облака. По дороге тянуло холодным вечерним туманом. Лошадь Василя шагала вяло, храпела, сбивая копытами жухлые листья. Как вышли из леса, Булаев ушёл вперёд. Пару раз он останавливался, чтобы подождать Василя. Но в конце концов литвин махнул ему рукой, мол, езжай, не жди. Рейтар ускакал вперёд, а Василь остановил коня. Он едва держался в седле. Тело ломило от усталости, глаза резало от бессонных ночей, во рту стояла неприятная горечь, словно после недельной попойки.

Василь слез с коня. Вернее, еле сполз с седла. Не как заправский гусар, а как толстый купец-бирюк. Размял ноги и огляделся. Меж голых берёз открылась поляна, укрытая ивняком и черёмухой. Посередине бил ключ. Родник Явленный. Он знал, что тот находится недалеко от лагеря, но никогда там не был. Чистая студёная вода вытекала из земли и журчала, будто сама звала. Василь подошёл поближе и наклонился к воде.

В зеркале источника меж зыбких отражений проступил строгий лик. Богородица. Как на иконах — с большими, полными сострадания и боли глазами. В них дрожали слёзы, и они падали в воду, расходясь кругами. Василь отдёрнул руки, и сердце ухнуло вниз. Быстро перекрестился и протёр глаза. Лика не было. Только круги расходились по воде, отбиваясь от берега и возвращаясь обратно.

И тут поднялся ветер. Он свистнул в ивняке, загудел в сухих ветвях берёз, и в этом гуле Василь различил слова. Он слышал их не ушами. Они лились ему прямо в душу:

— Будет великая кровь… Будет страшная сеча…

Василь растерянно оглянулся. Вокруг никого не было. Лишь серое небо, сухая трава, да чёрные стволы деревьев. Он перекрестился, но пальцы дрожали, будто от лихорадки. Торопливо заспешил, почти подбежал к лошади. Вскочил в седло, ударил коня нагайкой. Лошадь рванула с места. Василь гнал, боясь оглянуться, словно кто-то преследовал его, не отставая ни на шаг. Ветер. Он бил в спину, повторяя всё тем же свистом, всё тем же шёпотом:

— Великая кровь… великая кровь…

И пока дорога вела его прочь от Явленного ключа, эти слова не замолкали ни на миг.

Глава 27: Кременка-разгром

Утро 30 ноября 7179 года от сотворения мира выдалось на редкость ясным и морозным. Под серым небом раннего зимнего утра над равниной, припорошённой инеем, поднимался тугой дым. Воздух был пропитан запахом солдатских костров, подгорелой каши и острым запахом оружия. Ледяной ветер тянулся вдоль склона холма. Там, где на коне, в чешуйчатом доспехе, под красным, подбитом мехом плащом неспешно объезжал свои войска воевода Лихачёв. Он держался прямо, сурово, как подобало человеку, на чьих плечах лежала судьба не только своих воинов, но и зимней компании. Кроме войск под его командой, до самого Арзамаса других крупных отрядов царских войск не было.

— Ну, Господи, благослови! — Лихачёв осенил себя крестом и натянул поводья. Его конь, рыжий мощный жеребец, фыркнул, в нетерпении переступая копытами. Воевода чуть дёрнул уздечку, и конь двинулся вниз, к строящемуся гуляй-городу, который в спешке возводили стрельцы Третьего московского приказа. Бывшего главу приказа, стольника и полковника Артамона Сергеевича Матвеева, Государь пожаловал думным дворянством и поставил во главе Посольского приказа. Недавно назначенный новый голова приказа Василий Бухвостов изо всех сил старался не ударить лицом в грязь в такой ответственный момент. Его стрельцы, закалённые в боях мужики с мрачными обветренными лицами, работали споро и сосредоточенно. Гуляй-город, эта передвижная походная крепость, которая не раз уже выручала русские войска от ляхов, немцев и татар, возводилась на удивление быстро. Тяжёлые щиты скрипели, рогатины вбивались в землю с усилием, мешки с землёй занимали положенные места, выстроенные деревянные стенки скреплялись цепями и окованными железом накладками.

Издалека завидев приближающегося воеводу, стрелецкий голова приосанился и добавил в голос строгости и металла.

— А ну, давай, тащи её сюды! Шибчей…

Пушкари в серых, перепачканных грязью кафтанах, выставляли на боевую позицию вторую пушку. Около другой рыжий мужик с белёсыми жидкими волосами уже вставлял прицел. Воевода подъехал и остановил коня.

— Ну что, Бухвостов, готов разбойников отбить?

Стрелецкий голова с готовностью кивнул.

— Готовы, Иван Михалыч… ну, почти готовы… Ещё мальца.

— Ты смотри… мальца… — стольник махнул плетью в сторону маячивших совсем рядом воровских разъездов, — они-то не подождут.

— Василь, — Лихачёв обернулся к ехавшему следом за ним литвину, — с головой останься. Ты человек опытный, подсобишь ему.

Бухвостов хотел ответить, но решил, что лучше будет смолчать. Было видно, что ему соглядатай от воеводы не нужен, но поделать с этим он ничего не мог. Только кивнул. Воевода поехал дальше, а Василь остался среди стрельцов. Бухвостов коротко кивнул ему, приставил двух своих стрельцов то ли для охраны, то ли как соглядатаев.

— Ты, тёзка, коли воевода сказал, слева погляди, как всё наставили.

Василь спорить не стал. Кивнул и пошёл в сторону уже поставленных щитов. Наверняка знал, что Бухвостов послал его туда, где всё уже было сто раз проверено и перепроверено. Но в бою чего только не бывает. Поэтому литвин не спеша осматривал, как скреплены щиты, как поставлены рогатины и фашины. Понимал, что возможно, здесь ему и придется встретить смерть.

На самом краю деревянной крепости Василь остановился. Взобрался на подводу, одну из тех, что замыкали запасные ворота, и огляделся. На фланге, прямо перед ним, выставились три сотни городовых казаков из Арзамаса и окрестных городков. Их атаман, крепкий седобородый старик в шерстяной бурке, выстраивал своих бойцов на богомолье. Лихачёв хотел было к ним присоединиться, начал спешиваться, но тут приметил рейтар. Две роты проходили мимо него. Одна в чёрных кирасах с голубым прапорцом с двумя звёздами. Другая серая, под белым флагом с орлом и звездой. Рейтары неспешно выдвигались на свое место. Лихачёв махнул рукой, и от строя всадников отделились их командиры. Василь знал обоих. Чёрными верховодил немец по имени фон Гюнцель. Подпоручик. А серых доверили его давнему другу, Николке Силину, из Ёгны. После того, как старый ротный, рейтарский поручик фон Крюгер, так неожиданно отдал Богу душу.

Василь не слышал их разговора, но знал, что по плану воеводы рейтары первыми должны начать бой, если воры не пойдут первыми на приступ гуляй-города. Лихачёв махнул рукой, и рейтары, гремя доспехами и сбруей, стальной лавиной стали огибать казаков, выдвигаясь вперёд. Василь начал спускаться с телеги, когда заметил необычное движение в тылу.

Позади гуляй-города выстроился на молитву небольшой отряд монахов-белоризников. Наверное, самое странное подразделение в разномастном, собранном по сусекам из маленьких городков и крепостиц, отряде воеводы Лихачёва. Боевые монахи Спасо-Преображенского Соловецкого монастыря. Какими путями их занесло под Темников, Василь не знал. Но присутствие этих странных воинов придавало всему царёву войску если не уверенность в победе, то ясный путь к спасению души, раз Божьи воины были с ними.

Монахи были в серых суконных рясах, старинных долгополых кольчугах, с длинными сулицами и круглыми, обитыми чёрной кожей, щитами. Если бы вместо сабель и небольших ручных пищалей отряд был вооружён мечами и луками, то можно было представить их, скорее, выходящими на бой с татарской ордой, а не с родными русскими ворами. Их старший — седой и сухой, с лицом, похожим, на высушенные мощи, стоял перед коленопреклоненным строем и читал вслух Псалтырь. До Василя долетали редкие слова, заглушаемые тяжёлым дыханием лошадей, скрипом дерева, ударами молотков и резкими выкриками белобрысого шведа, под командой которого выставляли на позицию ещё одну пушку.

Отвлёкшись на работу пушкарей, Василь не заметил, как монахи закончили молиться. Они с грохотом поднялись с колен, водрузили на головы шлемы-мисюрки и стали выстраиваться под стягом с изображением Святого Духа с тремя длинными жёлтыми прапорцами.

#

Рейтары обогнули гуляй-поле, выстроенное московскими стрельцами, и разошлись по разным флангам. Чёрные рейтары справа, серые — слева. Силин сидел в седле. Вынул саблю из ножен и положил на колени. Лик Богоматери, знакомая молитва… Он произносил эти слова, повторенные им уже сотни, тысячи раз. Но мысли его были далеко отсюда… Настя, Рыжая… Олеся… От одного этого имени защемило сердце. Одинокая снежинка упала с неба. Растаяла на клинке и покатилась, как слезинка по щеке Богородицы.

Силин поднял глаза к небу. Снег начал валить, словно где-то там высоко на небе кто-то распорол огромную перьевую подушку. Ещё чуть-чуть, и строй рейтаров, люди и кони были бы накрыты снежной пеленой. Но ждать долго не пришлось. С холма, где расположилась ставка Лихачёва, запела труба, отдавая команду к началу атаки. Десять шеренг рейтар в форменных куртках и начищенных кирасах медленно двинулись вперёд. Обученные лошади шли шагом, ровно, как по нитке, без ржания и нетерпения. Тяжёлый скрип кожаной сбруи, позвякивание стремян и доспехов, глухое фырканье коней. Постепенно шаг убыстрялся. Стройный рокот, словно глухой набат, прокатился над серым полем. Чёрные рейтары фон Гюнцеля и серые под командой Николки Силина выдвигались на позицию для атаки. Силин что есть силы втянул в ноздри морозный воздух, в котором висел острый запах железа, пороха и лошадиного пота. Скоро к нему добавится приторный запах свежей, дымящейся на морозе крови. Скоро. Совсем скоро. Силин обернулся на ехавших за ним рейтар. Они, как призраки, ровным строем, двигались среди снежной пелены. Всё-таки хорошо их обучил Крюгер. В глазах всадников не было видно страха. Только холодная уверенность и сосредоточенность.

Строй разинцев появился перед наступающей ротой. Разномастная толпа, мало похожая на войско. Кто-то сбросил с себя шубу или тулуп и стоял в одной рубахе, кто-то был облачён в старую ржавую кольчугу, кто-то в кожаный доспех. Косы, копья разной длины, топоры и рогатины, маленькие татарские луки, редкие пищали и огнестрелы. Русские, мокша, эрзя, татары и башкиры. Немногочисленные стрелецкие кафтаны цветными пятнами выделялись в серо-чёрной толпе. Если бы перед их строем не были выставлены рогатки, Силин бы не посчитал стоящее перед ним сборище за войско. Но рогатки были. Вбитые в мёрзлую землю заострённые колья, настоящий частокол смерти, поставленный наспех, но умело и с явным умыслом.

Справа от Силина ехал старый ротмистр фон Брауэр, седоусый немец, служивший Московии уже третий десяток лет. На чёрном, как смоль, коне, с рубленным, как из гранита лицом, едва видным из-за зарешеченного шлема, он выглядел, как сама смерть. Или, на крайний случай, как её посланец. Он держал руку на рукояти пистоля, не отрывая взгляда от боевого порядка разинцев. Когда до противника оставалась пара сотен шагов, он вопросительно глянул на Силина. Тот прикинул расстояние, оглядел ещё раз едущих за спиной рейтар, и кивнул. Пора!

— Vorwärts!

Команда Брауэра прогремела, подобно грому. Справа ему откликнулся кто-то из рядов чёрных рейтар. Колонна ускорила движение. Медленно, сдержанно, под перестук копыт и посвист ветра в ушах. Потом всё быстрее и быстрее. Строй, тем не менее, держался. Потом движение ускорилось еще. Тела рейтар и их коней слились в единую массу, настоящую лавину из стали.

— Караколе, господа! — рявкнул Брауэр.

Первые два ряда наставили свои пистоли на цели. На расстоянии десяти шагов от вражеского строя раздался первый залп. Двадцать пистолей громыхнули одним выстрелом. Гулкий раскат словно попытался проломить небо. Строй повстанцев вздрогнул. Рейтары, как демоны, вырвались из снежной завирухи и неожиданно оказались прямо перед строем разинцев. Залп с расстояния десяти шагов собрал свою смертельную жатву. Падали люди. Кто-то упал, как сноп, кто-то, крича во весь голос, зажимал руками бьющую кровью рану. Где-то за спиной замерцали пульсирующие алые вспышки. Это дали залп пушки гуляй-города, обстреливая фланги. Передние ряды рейтар приняли вправо и влево, обходя рогатки и отходя назад на перезарядку пистолей. Два следующих ряда подались вперёд, на освободившееся место, и дали новый залп. Десять шеренг, пять залпов, несущих смерть. Разинцы чуть дрогнули, поддались, но устояли. Несмотря на то, что пули срывали шапки, пробивали легкие, рубили мясо, крошили кости, они стояли и держали строй.

Рейтары развернулись и пошли на новый круг. Смертельное караколе продолжало кружиться по утоптанному копытами окровавленному полю около никому не известной деревеньки Веденякино. Но второй виток был не такой лёгкий, как первый. Не успели рейтары перейти с рыси на галоп, как из рядов разинцев грянул нестройный залп ружей и луков. Особого вреда он не причинил. Несколько рейтар из первых рядов упали на землю, несколько раненых коней надрывно заржали, отказываясь слушать всадников.

Снова громыхнул голос Бауэра. Снова грянул залп, правда, на этот раз не такой стройный и единый. Те всадники, которые уходили после выстрела вправо, чуть задержались. Следующие ряды навалились на них, прижимая к рогаткам. И тут же из рядов воров выскочили несколько отчаянных рубак. Кто-то подрубил коням ноги, кто-то хватил цепом по шлему, кто-то ткнул копьем в щель тяжелого доспеха. Караколе рассыпалось. Задние ряды, не видя, дали залп вверх. Ближние к рогаткам рейтары, защищаясь, ударили в мечи.

Силин, уже отошедший в тыл с левыми шеренгами, слишком поздно заметил наступившее на правом фланге замешательство. Он хотел дать команду на отход, но понял, что уже поздно. Быстро развернул коня назад. Бауэр и Булаев, которые тоже были рядом, последовали его примеру. Еще когда Силин делал второй залп, он приметил, что рогатки в ближнем к нему ряду стояли неплотно. И вот теперь мчался туда, безжалостно вгоняя шпоры в бока своего коня. Он мчался самое пекло, где воздух звенел от ударов клинков, где мир разрывался от грохота ударов, яростных криков и предсмертных стонов. Снег под копытами взрывался тугими комьями, срываясь в стороны, будто сама земля пыталась отпрянуть от наступающей ярости.

Он не кричал — горло его сжало внутренним рёвом, который не нуждался в голосе. Ярость — старая, выстраданная, копившаяся из боли, из измен, из крови товарищей — теперь кипела в нём, как в перегретом котле. Он протиснул коня в брешь между рогатками и ворвался во вражеский строй. Словно буря в ржаное поле. Он рубил своей саблей-карабелой направо и налево. Ровно и размеренно, как умелый жнец. Вот только собирал он урожай не зерна, но смерти.

Перед ним возник чёрный силуэт — бородатое лицо, перекошенное в крике. Сабля Силина описала дугу, и эта тень с воплем исчезла. Он не остановился. Всё в нём стремилось вперёд, к следующему врагу. И следующему. Его левое плечо горело от боли, правой рукой он почти не чувствовал тяжести клинка, лишь то, как он пронизывает плоть, бьёт в кости, ломает и рвёт. Воры почти не сопротивлялись. Вернее, Силин даже не замечал их усилий. Они просто были не в состоянии остановить эту машину смерти.

Кто-то ударил его по рёбрам. Остриё копья скользнуло по панцирю. Он ответил сразу, с широкого разворота, пружинив на стременах. Клинок нашёл врага и прошёлся по нему с оттягом, разрубая податливую плоть. Силин не помнил, кого он убивал. Как можно было помнить того, кого ты не видишь. Лица смазались в единую кровавую пелену. Он видел лишь глаза. Расширенные, полные страха зрачки, и огонь, вспыхивающий в них и тут же гаснущий, когда его клинок находил цель. Сзади били пистоли рейтар, звенела сталь и нарастал победный крик его воинов. Но Николай не замечал этого. Он был стихией. Яростью. Гневом. Смертью.

#

С высокого обрыва Лихачёв наблюдал за разворачивающимся перед ним боем. Снег мешал видеть, что творится на поле, но именно он позволил рейтарам так близко и без потерь выйти к пехоте врага на пистолетный выстрел. Воевода не говорил ни слова. Ни когда рейтары начали крутить колесо караколе, ни когда серые ряды сбились у рогаток, ни когда под руководством своего командира врубились в ряды воров и обратили их в бегство. Чуть ниже, у щитов гуляй-города, Бухвостов кричал, срывая голос, призывая стрельцов плотнее выставлять рогатины. Василь со своей телеги смотрел на бой. Рядом с ним пушкари, чтобы не задеть своих, прекратили стрельбу и теперь быстро и сосредоточено готовили пушки для долгого боя.

— Еще немного… Сейчас они их проломят. И мы пойдем.

Голос стрелецкого головы прозвучал так неожиданно, что Василь немного дёрнулся. Он был так увлечён боем, что не заметил, как Бухвостов оказался рядом с ним.

— Ещё мальца, и проломят… О… смотри!

И точно. Разломанные рогатки, поле, усыпанное неподвижными телами, остались за спинами рейтарских коней. Бунтовщики отступали. Сначала поодиночке, потом группами, наконец целыми десятками. Два потока, чёрный и серый, всесокрушающей лавиной смывали с поля боя воровские силы. Казалось бы, всё: враги сдавлены, рассеяны, погнаны. И всё же что-то в этом бегстве не вязалось. Как-то всё легко и просто выходило. Не считая той заминки в караколе Силинской роты. Василь нервно сглотнул слюну. С холма, где стоял Лихачёв, донеся рёв трубы.

— Стройся… По местам! Стань смирно… Заряжай…

Голос стрелецкого головы гремел, множимый командами, которые повторяли сотники, пятидесятники и десятники.

— Заряжай, заря-я-яжа-а-ай… заря-я-яжа-а-ай!!!

Стрельцы по большей части в зелёных кафтанах и бордовых шапках, споро и умело заряжали пищали и замирали на своём месте в строю. Рядом строились в серые ряды городские стрельцы сборного полка Якова Солодцова.

— Щиты поднять!

Стража при проходах стала раздвигать телеги. Грохнули барабаны. Стрельцы, мерно маршируя, двинулись на выход из гуляй-города. По сторонам, обходя деревянные стены гуляй-города, поместная конница и казаки по команде воеводы разворачивались для преследования воров. Прямо в снежную круговерть, которая смыкалась за их спинами, накрывая их, словно саваном.

#

Силин чуть попридержал разгорячённого коня. Воров, по крайне мере, живых, рядом не было. Он быстро огляделся, оценивая ситуацию. Разинцы широким потоком разбегались от рейтар, как крысы от половодья. Победа далась на удивление легко. Хотя если бы не заминка правого фланга, кто знает, сколько бы ещё это продолжалось.

— Гляди, Николай Порфирич, гляди! Бегут, сердешные…

Радостный Буслаев усмехнулся, поправил сбившийся на бок шлем и махнул окровавленным палашом в сторону отступающих воров. Силин проводил взглядом это движение и тут же замер. Где-то впереди среди отступающей толпы тот тут, то там, мелькали знакомые кафтаны стрельцов. Воровских, перешедших на сторону восставших. Они бежали не так споро, как остальные, постоянно оглядывались, прикрикивали на товарищей… Нет. Не может быть… От нехорошего предчувствия голова покрылась испариной. Нет… Нет… И в ту же минуту мелькнула догадка — это не разгром, а отступление. Умелое, сухое, выученное не в разбойном стане, а в строю московских полков.

Силин привстал на стременах. Потом вынул из них ноги и, придерживаясь за повод, встал ногами в седло. Вначале за спинами бегущих ничего не было видно. Но чем дальше они убегали, тем сильнее расходились от центра. И скоро Николка увидел то, чего он так боялся. Прямо перед ним, перегораживая поле битвы, за рядами рогаток стояли стройные ряды стрельцов и солдат, ощетинившиеся рядами длинных копий. В промежутках между отрядами стояли готовые к бою пушки. А по бокам выезжали из леса казаки и татарская конница. Силин оглянулся и увидел, как из-под защиты гуляй-города выходит Третий стрелецкий полк. С разверзнутыми знаменами, под барабанный бой. Прямо на залитое кровью поле. Просто на убой! Под пушки и сабли разинцев.

— Назад! Брауэр! Разворачивай назад!

Силин смог сделать немного. Только часть серых рейтар бросила преследование. Он стал отводить их в сторону, чтобы не смешаться с наступающей поместной конницей. Пытался докричаться до их воеводы, но тот со каменным лицом пронесся мимо. Чёрные рейтары тоже не отступили. А потом грянул залп сотен пищалей и пушечный залп. Один и тут же другой. Царская конница бросилась в атаку, но снова громыхнули пушки. А потом, перекрывая звуки боя, над полем раздался заунывный голос горна. Того самого, который Силин слышал на стенах Темникова. Того, который лишал врагов сил и воли для борьбы.

Глава 28: Кременка-победа

Атака царских войск захлебнулась. Земские и казаки бросились врассыпную, увлекая за собой остатки рейтар. Силин вместе с Булаевым, Брауэром и десятком рейтар смогли вырваться из общей кутерьмы и держались вместе в неком подобии строя. Ещё недавно уверенная победа выходила теперь разгромным поражением. Хотя… Оставался ещё гуляй-город. В отличие от городских стрельцов, которые поддались панике и призыву горна, московские стрельцы отошли за деревянные стены в относительном порядке. Те немногие, кто остался на поле боя, были тут же на месте врублены разинцами. Московских, в отличие от казаков, городских, посадских и даже рейтаров, в плен не брали. Как бы то ни было, теперь стрельцы под руководством своего головы и Василя заперлись в походной крепости и огрызались редкими залпами. Пользуясь суматохой и неразберихой, Силин отвел свой отряд чуть в сторону от поля боя, в камыши к Текушевскому озеру.

И очень вовремя. Суматоха, поднятая отступлением конницы Лихачёва, постепенно улеглась. Воспрянувшие духом разинцы под завывающие звуки горна восстановили свои порядки и теперь уверенно шли на приступ деревянной крепости, прикрывавшей холм, на котором Лихачёв приводил в порядок остатки своей кавалерии. Четыре пушки раз за разом посылали ядра в царскую крепость. Попадали не частно, но достаточно для того, чтобы пробить в деревянных щитах немалые прорехи. Поначалу пушки из крепости тоже отзывались на выстрелы, но вскоре одна замолкла. Вторая стреляла редко и нерегулярно. Зато почти каждый выстрел достигал цели.

Силин ещё раз внимательно оглядел позицию. Было ясно, что на берегу озера их рано или поздно обнаружат и тогда отступать будет некуда. Нужно было идти к Лихачёву, широким кругом обходя поле сражения, чтобы не быть замеченными. Николка уже собрался отдать приказ, как совсем недалеко на невысоком холмике прямо напротив гуляй-города наметилось какое-то необычное движение. Небольшой отряд панцирных под красной с большим чёрным крестом хоругвью выехал на холм и полукругом расположился под его вершиной.

Один из всадников сошёл с коня, отстегнул от седла длинный костяной горн и задул в него. Ветер относил его звуки в сторону от озера и Силинского отряда, но даже здесь, на значительном отдалении, всем сделалось нехорошо и тоскливо.

— Вот ведь гад, душу рвёт…

Булаев выругался и зло сплюнул на снег. Здоровенный Бауэр смотрел куда-то вдаль, отвернувшись от рейтар, чтобы никто не видел слёз, текущих по его щекам.

— Может, уши заткнуть… а?

Обрадованный своей догадкой Булаев повернулся к Силину. Но тот отрицательно покачал головой.

— Нет, братка, он за душу цепляет… не за слух.

И тут издалека, из самого гуляй-города, раздался другой звук. На какое-то время он даже перекрыл звук рога, но потом снова пропал, но тут же появился опять. Силин прислушался. И когда расслышал, удивлению его не было предела:

— Спасителю мой! Ты положил еси душу Свою, во еже спасти нас, Ты заповедал еси и нам полагати души своя за други и за ближних наших…

#

Клич-молитва пронёсся над полем битвы, перекрывая её шум.

— Спасителю мой! Ты положил еси душу Свою, во еже спасти нас…

Василь обернулся. Мимо него ровным строем, мерной поступью на рысях, шёл отряд боевых монахов-белоризников. Казалось, всеобщая суета и паника, которые охватили большую часть царёва войска, на них не действовали. Они подошли к самому большому из проёмов, который продела в станах гуляй-города артиллерия разинцев, и не сбавляя хода вышли наружу. Не обращая внимания на свистящие вокруг пули и стрелы, Василь вскочил на свою наблюдательную площадку на телеге и, не отрывая глаз, смотрел на безрассудную атаку монахов. А те, продолжая распевать псалом Спасителю, опустили копья, подняли щиты и бросили своих коней в бешенный галоп. Как прут раскалённого металла прожигает дерево, так и небольшой отряд белых воинов пробил проход в рядах повстанцев.

— Ты заповедал еси и нам полагати души своя за други и за ближних наших…

Ни пули, ни стрелы, ни копья и рогатины не могли остановить их движения. Поначалу они казались неуязвимыми, но потом то один, то другой падал с коня на землю, залитую кровью и усыпанную трупами. До Василя долетало их пение, прорывающееся через завывание рога, грохот выстрелов и шум битвы:

— Темже радостно иду аз исполнити святую волю Твою и положити жизнь свою за Отечество…

Глядя сверху, Василь понял, куда направили отриё удара монахи. На небольшом холме, укрытый за спинами панцирных всадников, под красно-чёрным стягом стоял человек в стальной личине и гудел в чёрный рог.

#

Силин увидел, как редеющий строй монахов неудержимо рвётся к холму с трубачом. Панцирные у его подножия обнажили оружие и приготовились к бою. Это был шанс. Николка запрыгнул с седло, обнажил саблю и рванул поводья, ставя коня на дыбы:

— Царё-ё-ёв-в-в!!! — заорал он во всю глотку и бросился вперёд.

— Царё-ё-ёв-в-в!!! Царё-ё-ёв-в-в!!! — загремело за его спиной и небольшой отряд, почти в полном составе ринулся в атаку.

Их скоро заметили. Отряд конных казаков бросился наперерез Силинскому, но они были слишком далеко, чтобы помешать рейтарам добраться до заветного холма. Холодный ветер свистел у Николая в ушах. Кровь прихлынула к голове, и щёки его пылали в предвкушении схватки.

— Вооружи мя крепостию и мужеством на одоление врагов…

Отряд Силина неумолимо приближался к врагу. Несколько панцирных, одетых и вооруженных на польский манер, развернулись и двинулись им навстречу.

— Даруй ми веру твердую и упование, яко не умру, но жив буду во Царствии Твоем. Аминь.

Силин выхватил пистоль и выстрелил в ближайшего врага. Успел сунуть пустое оружие в кабуру, перехватил саблю и рубанул ею раненого в грудь противника.

— Даруй ми веру твёрдую и упование, яко не умру, но жив буду во Царствии Твоё-о-ом!!! Царё-ё-ёв-в-в!!!

Повторяя за монахами, он выкрикнул в лицо врагам слова молитвы, добавив к ним боевой ясак!

#

Василь не сразу заметил Силина. Только когда тот на мгновение прорвался на холм, разбросав вместе с рейтарами панцирных. Он двинулся было в закованному в латы трубачу, но вынужден был остановиться, чтобы отразить атаку подоспевших на помощь атаману казаков. Одновременная неожиданная атака белоризников и рейтар на некоторое время не только обескуражила врага. Она дала возможность Лихачёву и Бухвостову навести в рядах своих воинов хоть какой-то порядок. Василь хотел уже спрыгнуть вниз со своего импровизированного наблюдательного пункта, как замер поражённый. Он увидел Силина. Сомнений быть не могло. Его друг на сером в яблоках рейтарском коне, в серых доспехах, прорубался через цепочку панцирных, окружающих холм с атаманом. Он уже был совсем рядом с трубачом, как сзади и с боков на Николая и его поредевший отряд наскочили воровские казаки. От бессилия и ярости Василь стиснул кулаки с такой силой, что чуть не лопнула кожа на перчатках. Его друг, пан Николка, отбивался от наседавших со всех сторон врагов, а он смотрел на это, бессильный чем-то ему помочь… Чем? Чем?..

Василь чуть не заплакал от переполнявших его чувств. Он ясно понял, как дорог ему человек, с окровавленной саблей-карабелой в руках. Чем? Ч-е-е-ем? Внутренний вопль рвал Василю голову. Николку теснили с холма, и он был едва виден за синими жупанами наскакивающих на него казаков. И тут Василь увидел пушку. Старую крепостную пищаль, невесть как оказавшуюся в гуляй-городе. Он спрыгнул с телеги и в один мах подлетел к орудийной прислуге. Сходу схватил за грудки худого, белобрысого, явно нерусского вида пушкаря и, стараясь говорить спокойно и внятно, проорал ему в самое ухо:

— Ёб… Вдарить по бунчуку, можешь?!

Пушкарь не понял, что от него хочет сумасшедший начальный человек, но тот подтащил его к рядам фашин, прикрывающих орудие, и ткнул пальцем вперёд. Туда, где на холме и под ним казаки теснили остатки белоризников и серых рейтар. Пушкарь всё понял. Резким движением от вырвал полы кафтана из рук Василя, вернулся к орудию и стал выставлять прицел. Несколько раз он возвращался к брустверу, чтобы лучше оценить ситуацию. Наконец, когда Василь начал терять терпение, белобрысый поднёс пальник к затравке. Порох вспыхнул, повалил дым… И… ничего не произошло. Литвин от отчаяния сорвал с головы шапку и ударил ею оземь. Но в этот момент старый добрый «Большой дракон» «рыкнул» не за Ригу, а за русского царя и Отечество.

#

Конь Силина встал на дыбы, чуть не опрокинув всадника. Ядро, выпущенное из гуляй-города, взорвалось почти на самой вершине холма. Воровская хоругвь взлетела в воздух и, трепеща рваным полотнищем, как перебитым крылом, упала где-то в поле. Взрыв разметал казаков, оставив после себя разорванные и окровавленные тела людей и коней. Николай ударил шпорами по потным бокам коня. Тот двинулся было вперёд, потом заартачился. Силин хотел ударить его ещё раз, но вовремя остановился. Быстро выскочил из седла и отпрыгнул в сторону. И вовремя. Конь протяжно заржал и стал валиться на бок. По пятнистой шее широким ручьём текла кровь, окрашивая белые пятна в алые. Но жалеть о коне времени не было. Кашляя от порохового дыма, Силин с обнажённой саблей ринулся на вершину холма. Туда, где был атаман.

Николка заметил его не сразу. Тот стоял среди трупов на одном колене, опираясь на свою саблю. Зерцало на груди было глубоко вмято на месте удара. Другой бы на его месте корчился в муках, с переломанными рёбрами и разорванными ими лёгкими. Но атаман тяжело встал и повернул в сторону Силина закрытое стальной личиной лицо. Глаз было не видно, но из прорези во рту стекали струйки крови. Как у упыря. От этой мысли Николку аж передёрнуло, но рука ещё крепче сжала саблю.

Не дожидаясь, пока враг встанет на ноги, он сделал выпад, но поспешил. Дистанция между бойцами была слишком большая и атаман легко отразил удар, одновременно поднимаясь. А вот ответный выпад мог стоить Силину жизни. Он не успел встать в позицию, как атаман чуть не выбил саблю из его рук. Николка только и успел удивиться, сколько силы у того осталось. Но вникать, почему так произошло, времени не было. Атаман наседал. Сабля в его руках была, словно ожившая стальная змея. Он легко менял направление удара и его ритм, чередуя прямые и боковые удары. Силин даже не думал перейти в атаку. Он только защищался, стараясь слить удары противника по клинку, оберегая лезвие от прямых блоков. Какое-то время это ему удавалось, но скоро усталость стала брать своё. Он сам чувствовал, что начинает опаздывать с ответом. Чуть-чуть… ещё не критично. Но отвечал медленнее, чем нужно. И это пока. Пока ошибка не станет смертельной…

Силин отступил ещё на шаг и чуть не упал на спину. Его конь, уже околевший, смотрел в серое небо большими остекленевшими глазами. Атаман, воспользовавшись замешательством противника, снова нанёс удар. И снова Николка уклонился с огромным трудом, получив на этот раз мощный удар по шлему. Лезвие скользнуло по шишаку и ударило по плечу, частично прикрытому кирасой. Клинок двигался уже на излёте, поэтому не перерубил кости, а только прорезал ткань одежды и кожу. Но вошёл довольно глубоко. Так, что на этом месте серое сукно форменного доломана стало почти чёрным. Силин не удержался на ногах. Он перелетел через труп лошади и оказался на земле. Сабля выпала из руки, он в отчаянном прыжке бросился за ней, но атаман был уже совсем близко. Если бы не лошадиное тело, то Николка был бы не жилец. А так его противнику нужно было время, чтобы снова выйти на дистанцию удара. Наконец, Силин увидел свою саблю, но брать не стал. Его рука метнулась к луке седла, около которой был приторочен короткий рейтарский карабин. И главное, Николка точно знал, что он был заряжен.

Заметив его движение, атаман с занесенной для удара саблей одним махом перескочил через лошадиный труп. Но он не успел. Силин одной рукой поднял тяжёлое оружие и нажал на спусковой крючок. Шептало опустилось вниз и вышло из боевого зацепа, лодыжка, фиксирующая взвод курка, под действием освобождённой пружины толкнула его вперёд, кремень ударил по огниву, от искры вспыхнул порох на затравочной полке… Громыхнул выстрел. Тяжёлая пуля снесла атамана с ног, как ураган уносит сноп сена. Силин только и смог, что улыбнуться, вспоминая слова одного из стрельцов в Курмыше: «Хороший… плохой… Главное, у кого ружьё».

#

Силин тяжело встал, поднял саблю и снова пошёл вверх по холму. Хотел подойти к телу атамана, но увидел валявшийся на земле рог. Тот самый, который навевал ту адскую тоску, лишая противника сил и воли. Быстро подошёл к нему и рубанул, что осталось силы по окованной железом чёрной кости. Тот треснул сразу на всю длину. Силин ударил ещё раз, разрубив одну из стягивающих его пластин. Потом для верности растоптал остатки ногами. Вот так хорошо!

Немного придя в себя, Николка огляделся по сторонам. Бой перешёл в новую фазу. Поместная конница, остатки рейтар и городские казаки широкой лавой гнали разинцев в сторону Темникова. Татары и воровские казаки уходили от погони, огрызаясь редкими выстрелами или пуская в преследователей последние оставшиеся стрелы. Хуже пришлось пешим. Небольшие группы беглых стрельцов и солдат пытались организовать хоть какое-то сопротивление, но их было слишком мало, чтобы дать отпор регулярной армии. Хуже всех было крестьянам, что русским, что эрзянским… Разозлённые за минуты страха, угрозу поражения и безжалостное убийство своих товарищей, стрельцы, шедшие за конницей, не щадили никого. Жалея пули и порох, рубили всех подряд своими бердышами. Раз за разом обагрённое кровью оружие вздымалось вверх, как секира палача.

Силин отвернулся и неспешно подошёл к телу атамана. Тот лежал, широко раскинув руки, по-прежнему сжимая саблю. Выпущенная в упор пуля пробила зерцало и вошла в грудь, оставив там настоящую дыру. Николай наклонился над трупом, чтобы снять личину. Но тут тело атамана дернулось, и сын боярский, ни секунды не раздумывая, воткнул остриё сабли прямо в чёрный провал глаза. Вынул лезвие, не обращая внимания на текущую из раны кровь, сорвал с лица поверженного врага маску. Выругался и в сердцах зашвырнул личину подальше, к самому подножию холма. Потом с ненавистью глянул на открытое лицо и снова обрушил на него саблю. И ещё раз. Чтобы не видеть смотрящую на него одним глазом, ненавистную рожу железноликого!

— Чёрт! Чёрт….

Не сдержавшись, с ненавистью пнул лежащий перед ним труп ногой. Подмена. Объегорил всех атаман Федька Сидоров. Обманку вместо себя подсунул! Обрядил в свои одежды чужака. Железноликого! Не хотел рисковать, сукин сын! Силин едва взял себя в руки, так ему хотелось изрубить в клочья убитого им врага. Ну да ничего! Доберусь и до тебя… Доберусь!

#

Ларион Иванович Иванов, глава Приказа тайных дел, устроился поудобнее на кресле. Пристроил, наконец, спину на жёсткой спинке и махнул рукой.

— Читай.

Молодой подьячий Никитин откашлялся и начал читать звонким юношеским голосом:

— 1671 года декабря 2-го. Государю царю и великому князю Алексею Михайловичу, холоп твой Юшка Долгоруков челом бьёт.

Ноября, государь, в 30-й день, к тебе, великому государю царю и великому князю Алексею Михайловичю, писал я, холоп твой, ис села Стексова Казанского дворца с приставом Сергеем Аристовым, что писал ко мне, холопу твоему, ис посылки стольник и воевода Иван Лихарёв.

Никитин сделал паузу, вдохнул воздух и продолжил:

— И пришёл он от Темникова за 15 верст в село Веденяпино ноября в 27 день. А в Темникове, де, государь, и в темниковском лесу на засеках, от Темникова в 10 верстах, на дороге, которою итти нам, холопем твоим, стоят многие воровские люди, собрався из розных мест, с пушки и с мелким ружьём. И по тем, государь, вестям пошёл я, холоп твой, ис села Стексова с твоими, великого государя, ратными людьми, к Темникову наскоро, и пришёл в село Кременки, за 40 верст от Темникова. Ноября, де, государь, против 30-го числа в ночи приходили в село Веденяпино на обоз ево ис Темникова воровские люди, атаманы Федька Сидоров, Стенька Кукин, Ерёмка Иванов сотоварищи, собрався со многими воровскими людьми, с пушки и с мелким ружьём и знамены. И учинили, де, государь, те воровские люди с твоими, великого государя, ратными конными и с пешими людьми, бой большой и почали родить блиско обозу и стрелять ис пушек.

— Подожди, не мели, как пономарь. Вникнуть не могу, как несёшь… бу-бу-бу…

Подьячий густо, как девица, покраснел. Лоб его мигом покрылся испариной, но он не рискнул даже сделать движение, чтобы обтереть пот.

— Давай с толком читай и с расстановкой.

— И милостию, государь, Божиею и чудодействием святаго Его образа, и помощью и заступлением надежды христианские пресвятые Богородицы, и всех святых, великого чудотворца Сергия молитвами, твои великого государя ратные люди тех воровских людей многих побили и взяли в том бою 4 пушки, медную да 3 железных, и пушечные ядра да 16 знамён, и живых, де, государь, воровских людей взяли 30 человек…

Дальше шло, что при роспросе и под пыткой воровские люди донесли что против царских войск, было 5000 темниковцев с уездными людьми и более 2000 служилых казаков из Троицкого острога и Саранска. Воры замыслили взять верные царю войска ночным приступом прямо в обозе. Но не вышло… Ларионов потёр вспотевшие руки по коленям. Хотя он уже знал, что одержал Лихачёв победу. Но так всё подробно было изложено и складно, что глава Приказа тайных дел почувствовал себя на мгновение на поле боя.

— Вот, другое дело… Можешь же, когда хочешь. Ну и что далей?

— И ноября ж, де, государь, в 30 день, он, стольник и воевода Иван Лихарев; после бою посылал полковника Василья Волжинского с твоими, великого государя, ратными людьми, к Темникову, и ис Темникова, де, государь, достальные воровские люди побежали в темниковский лес на засеку, на ту дорогу, где итти нам, холопем твоим. А темниковские, де, государь, грацкие лутчие люди, которые к воровским людем не приставали, выходили к полковнику к Василью Волжинскому со святыми иконами и со кресты и били челом тебе, великому государю, царю и великому князю Алексею Михайловичу, чтоб ты, великий государь, их пожаловал, не велел их и жён, их и детей посечению предать и домы их разорить, а они, де, государь, у воровских людей были поневоле. И привезли, де, государь, к нему, стольнику и воеводе, темниковские грацкие и кружечного двора голова и целовальники твоей великого государевой денежной казны збору кружечного двора 340 рублёв…

Иванов внимательно слушал и ждал. Ждал, когда появится хоть какая-то весть об Алёне. Но напрасно. Потом нетерпеливо встал. Подошёл к замершему от неожиданности Никитину. Взял из его рук челобитную и быстро пробежал по ней глазами. Так… После Кременок, к Темникову… без обозов, но с пушками, чтобы быстрее. Так… Рейтары Лукина и Челюсткина, московские стрельцы с головами… Бухвостов, Лопухин, Остафьев, Грамотин… пушки… Об Алёне так ничего и не было. Ничего. Повертел челобитную в руках и вернул подьячему.

— Сбирайся, давай. К государю едем. Победа великая случилась. Порадуем царя-батюшку.