Печать Мары: Кольцо. Книга II

Пролог

20 октября 7176 года от сотворения мира (30 октября 1667 года), село Караулово

Под низкими сводами подземной палаты Разбойного приказа, что был на окраине села, воцарилась тишина. Дьяк Бухвостов отложил один документ, достал из простого темного дерева ларца другой. Развернул, поднес поближе к свету. Нашел нужное место и начал читать:

— В прошлых и в нынешнем годех приезжают в Вологду к чудотворному образу пресвятой Богородицы Смоленския, сопривозят с собою всяких чинов людей, различными скорбьми одержимых…

Дьяк откашлялся, подслеповато сощурил глаза и раздраженно отодвинул свиток от себя:

— На, читай лучше ты.

Василь вышел из тени на освещенный свечами круг. Взял документ и продолжил чтение:

— И у которые приезжие люди, и вологжан посадских людей жены и дети, одержимы от нечистых духов, страждущие, в божественную литургию и в молебное время мечтаются всякими различными кознодействы и кличут в порче своей стороны на уездных людей, что де их портит тот и тот человек. И в прошлом году страдала от нечистаго духа безвестная девка Настаська, а кликала в порче своей на вологжанина посадского человека, на Федьку Якимова; и по твоему, великаго государя указу, по тое Настасьи выклички, тот Федька Якимов взят в Москву и кончился злою смертью.

Дьяк сидел в кресле и монотонно кивал головой, когда Василь перечислял многочисленных утерпевших от колдовских козней.

— А ныне та Настаська и уездные люди, страждущие от нечистых духов, кличут в порчах на иных вологжан посадских людей, — на Ивашку Телегина сотоварищи.

— Хватит, Василь Казимирыч… ясно все и так.

Василь замолчал. Потом подошел к столу и положил документ перед дьяком.

— Челобитную эту вологжане в съезжей избе воеводе сложили. Вот… — дьяк ткнул сухим пальцем в свиток. — Чтобы нам всем посадским людишкам в том не погибнуть, и в пене, и в опале не быть; а кто тех страждущих, скорбных людей портит, про то мы не ведаем!

Он закончил читать и пристально посмотрел на Василя.

— Ведуны, ворожеи, кликуши, колдуны… как из бездны адовой валят. А за ними нечисть приползет. Помяни мое слово, прости. Господи! Да уже поползла…

Дьяк замолчал. Встал из-за стола, с шумом отодвинув кресло. Подошел к Василю. Дьяк Бухвостов был небольшого роста, сухой и жилистый, на полголовы ниже литвина. Но не просто так он был начальником Разбойного приказа. Было в нем такое, что заставляло даже старших бояр отводить глаза от его взгляда.

— Дело у меня есть для тебя, Василь Казимирыч. Сразу скажу. Облажаешься — не сносить тебе головы. Справишься… С правой стороны от меня встанешь!

Василь молчал. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Только пот, выступивший на лбу, передавал его волнение.

— Сидит в заточении в Кирилловом монастыре Мишка Иванов. Ужо четырнадцать годов как. За чародейство, косный развод и за наговор. Так, недавно тот Мишка подал от себя весточку, незнамо каким способом сподобился, но его грамотка до меня дошла. Так вот. Написал он, де в монастыре и окрест его чудные дела творятся. Волхвы да воры, что кишеть стали, аки черви, ищут перстень царицы своей — Мары поганой. И коли найдут, власть он даст им над живыми и мертвыми.

Дьяк замолчал. Чуть отодвинулся назад, чтобы лучше видеть глаза Василя.

— Я знаю, ты паря ученый, съезди, разберись, что к чему. Я велю тебе грамотки с расспросов и допросов подобрать. Почитай сперва, а потом в путь-дорожку.

Бухвостов говорил мягко, почти по-отечески. Похлопал Василя по плечу и пошел в сторону стола. На полпути остановился и обернулся:

— Ты, Василь Казимирыч, если перстенек тот найдешь, смотри, не удумай чего. Знаю я вас, перекрестов. Дурь какая в голову придет тебе. И не пеняй тогда. На любое ведовство молитва есть святая! А на измену казнь скорая. Не успеешь моргнуть, как руки-то да ноженьки пообрубаем, и будешь головушкою с шестка высокого окрест смотреть.

Дьяк говорил это, не изменив тона, с отеческой теплотой и участием. Василь хотел ответить, но Бухвостов не дал ему сказать ни слова.

— Ты помолчи, подумай лучше. А еще лучше, сходи помолись. Вот это дело будет. Давай. Иди.

Литвин молча кивнул. Пригнув голову, вышел из палаты через низкий дверной проем. Прошел прямо по узкому коридору мимо однообразных окованных железом дверей. На развилке свернул влево и дошел до тупика. Там остановился и немного растерянно огляделся. Разбойный приказ. Кто бы мог подумать, что он, когда-либо здесь окажется. И не в его застенках, а в качестве государева человека. Но встреча в Вологде с князем Алексей Никитичем Трубецким в корне перевернула жизнь литвина. Знаменитый воевода, под светлые очи которого когда-то привели пленного Василя, признал его. Услышав рассказ о его злоключениях в Ёгне, пожалел своего своеобразного «крестика» и отправил с бумагами в столицу. В Разбойный приказ к дьяку Бухвотову. И тут Василь пришелся как раз ко двору. Старому дьяку как раз нужны были такие люди. Без роду и племени, без корней и связей в Москве, готовые служить не за страх, а за совесть. Но и за страх конечно тоже!

Василь постоял еще мгновение, открыл скрипучую дверь и переступил через порог. Он оказался в небольшом помещении с алтарем и десятком небольших икон. В тайной резиденции Разбойного приказа была своя церковь! Василь подошел к образу Богоматери, опустился на колени, сложил ладони в молитвенном жесте и закрыл глаза. Его губы чуть заметно шевелились и шептали слова молитвы:

— Kyrie, eleison.

Swięta Maryjo, — молись о нас,

Святая Богородица,

Святая Госпожа над Госпожами,

Матерь Христа,

Матерь Церкви,

Матерь любви…

Василь молился, полный надежды, что его молитва будет услышана. Он сам не понимал, что придавало ему такую уверенность. Но он точно знал, что справится. Что Королева Света стоит за ним нерушимой стеной.

— Королева воскресения,

Королева Мира — молись за нас!

Он перекрестился. Рука литвина сложилась в троеперстие, по-никониански. Пошла вверх, потом вниз, двинулась уже привычно на право — и замерла. Его никто не видел в подземной церкви, но годы, проведенные в Московии, взяли свое. Он подумал, что если бы начал креститься ладонью, то осенил бы себя знамением как католик. Но пальца были уже собраны в щепоть и рука сама двинулась справа на лево А может, просто новое крещение было не такое уж формальное. Рука перешла на левую сторону и вернулась к сердцу. От Бога к человеку!

Глава 1: Кириллов тракт

Обычно такие люди в кабак не ходили. Селиван Кузьмич, держатель монастырской харчевни на Кирилловом тракте, удивится раннему гостю. Он еще не продрал глаза спросонья, как получил от гостя леща за нерасторопность. Незаслуженно и несправедливо. Но звонкая монета, которую гость щедро сыпанул на пол, сгладила обиду.

Силин еще не протрезвел после вчерашней попойки. Пошатываясь, он обошел собиравшего деньгу на полу кабачника. Не спрашивая, сел за дальний от входа стол. Селиван обычно держал его для вольных людей, которые нет-нет да к нему заглядывали. Но на этот раз спорить не стал.

Селиван собрал серебряные копейки и подскочил к нежданному гостю. От того за версту несло перегаром. От дыхания хоть закусывай.

— Водки, и на стол чего-нибудь сообрази.

— Мигом, вашество. Мигом мы…

Соленья, хлеб, окорок и главное — запотевший штоф водки, как по щучьему велению появились на столе.

Силин молча кивнул головой. Селиван с пониманием исчез, как его и не было. И понеслась душа в рай. Николка пил, загоняя в себя водку, как воду. Еда на столе давно заветрилась, но он почти и так не закусывал. Кабак стоял на большаке. Люди заходили, ели-пили, уходили, а Силин все сидел за своим столом в углу. Подходить к нему боялись. По нему видно было, что человек не простой и явно в недобром расположении духа.

В промежутке между первым и вторым штофом Селиван Кузьмич предложил гостю пройти к непотребным девкам, которых он втайне от монахов держал тут же при трактире. После отказа пригласил бросить кости. Но Силин так глянул на него, что Кузьмича как ветром сдуло. Стряпуха на секунду выглянула из кухни и прошептала хозяину на ухо:

— Демонами одержим, вот те крест.

Селиван перекрестился и запереживал еще больше. Стряпуха-то толк в таких вещах знала, сама ведьма еще та. Трактирщик нервно перекрестился. Подхватил новый штоф с водкой, пригубил мальца прямо из горла, выдохнул и пошел к гостю.

Брякнул перед ним штоф. Силин поднял на него запорошенные пьяной мутью глаза. Неее… не демон никакой. Брешет старая карга.

— Вот… Еще, как барин приказывал. Что еще хотите откушать?

Николай только отрицательно покачал головой. Селиван улыбнулся в густую окладистую бороду. А барин-то уже лыка не вяжет. Да уж.

Дверь с шумом открылась. Пригнувшись в низком проеме, в горницу зашли трое. Селиван подобострастно согнулся в поклоне. Лихие люди пожаловали. Тришка-Серьга и еще двое, которых трактирщик не знал.

— Извините, честные люди, али занят ваш куток. Барин вон там гуляет. Вы уж не обессудьте, сюды пожалуйте.

Селиван столкнул с лавки уснувшего холопа, смахнул тряпицей крошки со стола. Троица села. Степенно, не торопясь.

— А енто что за гусь?

Тришка чуть заметно махнул головой в сторону Силина.

— Да заезжий какой-то. Пьет с утра как не в себя.

Тришка пристально посмотрел на Силина, да так, что Селиван Кузьмич быстро зашептал ему на ухо:

— Тришенька, ты только тут не вздумай ничего чинить. Сам знаешь, какие времена. Не успеешь оглянуться — хвать, и на дыбу.

Тришка усмехнулся и кивнул головой.

— Не боись, не впервой. И давай нам тоже накрой поесть-попить.

Селиван бросил на него недовольный взгляд. Но возражать не стал. Крикнул служку и распорядился накрыть господам. Кабачник хотел отойти, но потом заколебался. Обернулся и, почтительно согнувшись, обратился к Тришке подобострастным и приторно-ласковым тоном:

— А платить чем изволите?

Тришка усмехнулся. Запустил руку за шиворот, достал вышитый золотой нитью парчовый мешочек на веревке. Развязал узел и вывалил на стол содержимое. Монеты со звоном разлетелись по столу. В основном это были медные монеты разного номинала. Но среди россыпи меди поблескивало несколько серебряных полушек и копеек и даже один ефимок с признаком.

— Ох… плешивец даже!

Довольный произведенным эффектом, Тришка поднял со стола шведский талер с портретом лысого короля и покрутил им перед носом Селивана.

— А ты думал, голь перекатная. Нет, деньга имеется.

Тришка отодвинул несколько медяшек в сторону Селивана. Тот быстро сгреб их и хотел было уйти, как заметил среди тусклой меди блеск золота. Среди монет лежал золотой нательный крестик. Был виден богатый орнамент по краям и голгофский крест посередине. Тришка перехватил заинтересованный взгляд старика. Неспешно убирая со стола свое богатство, ответил на незаданный вопрос:

— Нашел, в сарае на стене висел.

Один из спутников Тришки, беззубый малый с росшей клоками бородой, не удержался и заржал:

— Скажешь тоже… нашел он!

Тришка повернул голову в сторону смешливого товарища и бросил на него такой взгляд, что тот вмиг замолчал:

— Если говорю, что нашел, значит так-то и было…

Щербатый согласно закивал головой.

Селиван откланялся и заспешил от греха подальше на кухню. Стряпуха тут же бросилась к нему:

— Видел, видел, Селиван Кузьмич… Крест у убийцы ентого.

#

Силин сидел в кабаке долго. Успел даже заснуть за столом. Потом вскочил как подорванный. Да так порывисто, что перепугал сидевших рядом купцов. Оглядел всех непонимающим пьяным взглядом, заказал еще медовухи. Отхлебнул совсем чутка, недовольно скособочился и, шатаясь, побрел к выходу. С трудом залез на лошадь и выехал на тракт в сторону монастыря. Селиван Кузьмич проводил гостя и с облегчением перекрестился. Одного спровадил. Когда вернулся, Тришки с другими татями за столом тоже не было.

Далеко от кабака Силин отъехать не успел. Здоровенный детина вырос перед конем и перехватил уздечку.

— Слезай, паря, приехал.

Отравленный алкоголем мозг Силина не сразу переварил дерзкие слова. Видя перед собой без проблеска мысли мутные глаза всадника, разбойник улыбнулся. Но поторопился. Пока сознание Силина пыталось разобраться в происходящем, сработали отточенные за годы службы навыки. Николка несильно ударил коня по крупу, и тот сбил с ног здорового мужика, как городошную фигуру.

Мужик не успел подняться, как Силин был уже рядом. Выхватил засапожный ножик и приставил его к горлу. Правда, силы не рассчитал — из-под лезвия показалась кровь.

— Ты что, сучий потрох, удумал! Пограбить меня решил!

Сын боярский замахнулся и хотел уже было ударить лежачего по лицу, но не успел. Второй злодей выскочил из кустов и сходу зарядил Силину по голове сучковатой дубиной. Бил со спины, почти наверняка. Но не попал. Вернее, попал не так, как хотел: не по затылку, а по плечу. В последний момент Николай то ли услышал какой-то шум за спиной, то ли увидел улыбку, пробежавшую по губам лежачего разбойника, и рванулся в сторону, уклоняясь от удара. Но перед этим успел резануть опрокинутому детине горло.

Будь Силин трезвым, разбойник с дубиной был бы давно не жилец. Но пьяный Николка только смог уклониться от удара. Дубина все же сбила его с ног. Он отлетел в сторону и не сразу смог вскочить на ноги. На его счастье, тут заверещал разбойник с располосованным горлом. Он обхватил его руками и захрипел. Испуганные глаза округлились, из-под пальцев на рубаху потянулись кровавые следы.

— Братка… братка…

Парень с дубиной замер, не зная, то ли добивать пытавшегося подняться Силина, то ли помогать товарищу. Разбойник засуетился, задергался и упустил подходящий момент. Николай уже поднялся, сжимая в руке нож с окровавленным лезвием.

— Ах ты, сука!

Разбойник перескочил через корчившегося в предсмертных муках сотоварища и напал на Силина. Что-что, а дубиной он махать умел. Сын боярский еле смог уклониться от размашистого удара и чуть не попал под обратный ход деревянной палицы. Отскочил назад, разрывая дистанцию. Пьяные ноги не слушались, сапоги скользнули по мокрой траве. Силин поскользнулся, припал на колено.

Тать тут же нанес новый удар, уклониться из этого положения Николай не мог. Он просто свалился в сторону, и дубина со всего маху ударила его в бок, прикрытый прижатой к телу левой рукой. Силин вскрикнул от боли и ярости. Попытался встать, опереться на руку, но тут же заорал от нестерпимой боли. Удар дубины сломал ему руку. Разбойник засмеялся в полный рот, щеря пеньки черных зубов.

Рано лыбишься. Боль смыла хмельной туман, омыла разум ледяной водой. Силин быстро перевернулся. Боль снова ударила в голову, но уже не так сильно. С помощью здоровой руки все-таки смог вскочить на ноги. Чуть было не упустил нож, но удержал его. Не успел выдохнуть, как резко пригнулся, уходя от нового удара. Дубина уже пошла было обратно, но Николка не стал ждать. Рванулся вперед, на всякий случай пригнувшись как можно ниже.

Мужик не успел остановиться и сдать назад. Он только смотрел, как Силин влетел в него, тут же заорав от дикой боли. Удар этот пришелся снова в раненую руку. Не выпуская дубину из рук, разбойник попытался оттолкнуть, сбросить с себя привалившегося к нему противника, но не успел. Стальное лезвие вошло ему в бок. Раз, другой, третий.

Они орали оба. Силин — от боли и ярости, раз за разом вбивая нож в бок врага. Обреченный разбойник просто выл от боли. Тело его ослабло. Дубина, наконец, выпала из рук. Он медленно опустился на землю вместе с навалившимся на него врагом. Потом замолк.

Николай еще раз вбил ему нож в грудь. По самую рукоять. Лежал, тяжело дыша, на поверженном противнике. Опираясь на нож, попробовал подняться. Сел рядом с трупом. Оттер о его одежду окровавленное лезвие. Хотел осмотреть раненую руку.

Начал примеряться, где лучше распороть рукав, как краем глаза увидел — нет, почувствовал какое-то движение. Огляделся. Вытоптанная в борьбе поляна на краю дороги. Труп детины, по-прежнему сжимающий свое горло. Кабы не лужа крови, можно было подумать, что задушил сам себя. Конь Силина стоял у дороги, неторопливо пощипывая пожелтевшую осеннюю траву. Никого. Баян фыркнул и дернул головой. Николка уже начал опускать голову, как что-то смутило его. Он не понял, что вызвало его непокой, он все еще опускал голову вниз. А мысль работала независимо от движения тела. Уздечка. Точно. Конь был привязан. Но не успел Силин вскинуть голову, как грянул пистолетный выстрел.

Пуля пролетела совсем рядом. Прошлась по волосам, сдирая кожу с виска. Силин перекатился через труп с развороченным ножом боком. Преодолевая подкатившую к горлу тошноту, прижался к еще теплому телу. Огибая бесновавшегося на привязи коня, на поляну вышел Тришка. Отбросил в сторону разряженный пистоль Силина и начал поднимать другой — тот, который вынул из кобуры, висевшей на боку лошади.

Сын боярский быстро огляделся. Не дожидаясь нового выстрела, рванул что было сил в лес. Тришка хотел выстрелить ему вдогонку. Передумал. Отвязал силинского коня, легко запрыгнул в седло и бросил его вслед убегающему хозяину.

Силин чуть углубился в чащу. Убегать было бесполезно — лес был достаточно разреженный. В таком всадник по любому догонит пешего. Силин подумал было обойти преследователя, напасть на него сбоку. Всадник уже с шумом въехал в лес. Николай было резко свернул в сторону. Ударился плечом в березу. Удар был не сильный, но у Силина чуть не брызнули слезы из глаз. Взвыл, зажимая рот рукой. Напасть — не вариант. Бежать, затаиться.

Быстро огляделся. Слева почва шла под заметный уклон, да и лес становился гуще. Силин бросился туда. Пару раз на мгновение замирал, осматривался и прислушивался. Конный вначале шел почти за ним, но потом стал проламывать дорогу чуть в стороне. Его не было видно, только храп коня и треск ломающихся веток.

Николка сбавил темп. Дыхания не хватало, перед глазами стояли кровавые круги, в голове шумело. Привалился всем телом к кривой березе, переводя дух. Развернулся, двинулся вперед и тут же чуть не потерял равновесие. Прямо перед ногами склон круто уходил вниз. Силин схватился здоровой рукой за ветку бузины и заглянул вниз. Внизу, почти под ногами, тихо перекатывала воды небольшой ручей. Берега его были довольно крутые, все заросшие высокой травой и кустами, но сам ручей был неглубокий, с каменистым дном.

Держась за ветки и небольшие деревца, растущие по склону, Силин спустился вниз. Холодная вода обожгла ноги. Беглец зачерпнул пару горстей сладкой, но сводящей зубы водицы. Замер, приходя в себя и прислушиваясь. Тихо. Только перелив воды на перекатах и редкий гомон оставшихся на зимовку птиц. Отдышался. Проверил, на месте ли нож. Прикинул, куда лучше идти. Перекрестился и пошел по течению, осторожно, стараясь сильно не шуметь, ступая по воде.

Дорога давалась нелегко. Ноги сводило от холода, рука надсадно ныла. Силин несколько раз останавливался и садился передохнуть — то на торчащую из берега корягу, то на упавший ствол. Вставать с каждым разом было все тяжелее и тяжелее.

Начинало смеркаться. Если наверху было еще светло, то в неглубоком овражке темнело быстрее. Идти становилось труднее. Нужно было выбираться. Силин прошел еще немного и остановился. Овражек немного расширялся. Здесь склоны его были пологие. Редкий кустарник и высокая, но уже прибитая ночными осенними морозцами трава. Николай насторожился. Пригляделся внимательней. Ручей в этом месте пересекала дорога. Правда, старая, судя по всему, давно не езженная.

Беглец пригнулся, отхлебнул еще холодной водички. Затаился. Тихо. Но только он двинулся вперед, справа, за спиной, хрустнула ветка. И тут же тихо, придушенно захрапела лошадь. Силин обернулся. В десяти саженях, в полумраке, темнел силуэт лошади и всадника. Тришка навел на Силина пистоль. Спокойно прицелился. Николай, как завороженный, смотрел, как тот взводит курок, как движется в его сторону вороненый ствол. Бежать, спрятаться не было сил. Казалось, вода вытянула их, выхолодила дух, остудила тягу к жизни.

Но что-то внутри Силина было не согласно с этим безучастным ожиданием смерти. Не был он невинным агнцем, обреченным на заклание. Были у него еще земные дела. Дождавшись, когда Тришка прицелится, Николка крикнул. Отчаянно, во все горло:

— Ба-я-я-ян!!!

Конь, услышав зов хозяина, встрепенулся, занервничал под чужим седоком. Тришка нажал курок, но движение коня сбило прицел, и пуля прошла мимо цели.

— Ба-я-я-ян! Ко мне!!!

Конь рванулся вперед, прямо через чащу, вниз к ручью, где стоял Силин. Не ожидавший этого Тришка потерял равновесие и полетел через голову коня, чуть не влетев в Силина. Тот отшатнулся от стремительно падавшего противника. Разбойник рухнул в воду, подняв вокруг себя кучу брызг. А Николка, сделав еще шаг назад, упал рядом.

Он пришел в себя быстрее. Тришка же все никак не мог оправиться после падения. Пытаясь встать, он нелепо сучил ногами и руками. В глазах его Силин увидел страх и отчаяние. Но тут разбойник нащупал рукоятку ножа за сапогом, и взгляд его мгновенно обрел уверенность. Сын боярский опустил руку за своим ножиком, но голенище было пусто.

Тать встал. Уже не спеша. Во взгляде его появилась уверенность в грядущем торжестве. Силин начал отступать. Медленно, не сводя глаз с противника. За спиной разбойника, запутавшись в узде, перебирал ногами Баян. Не помощник.

Тришка сделал шаг вперед. Перехватил поудобнее нож, готовясь к удару. В его движениях читалась уверенность. Силин, чувствуя, как его ноги почти подкашиваются от боли и накатившей слабости, отступил еще на шаг. В этот момент его взгляд упал на камень, лежащий у его ног в воде. Без раздумий Николка схватил его здоровой рукой.

Разбойник, увидев движение врага, на мгновение замешкался, а потом бросился вперед. Силин попытался уклониться. У него почти получилось. Нож прошел совсем рядом с боком, но Тришка, теряя равновесие, таки задел его плечом — прямо раненую руку. Николка взвыл от дикой боли. Сознание чуть не покинуло его вместе с этим полным ярости и отчаяния криком. Но Тришка не успел развернуться. Силин ударил его прямо в затылок — камнем, зажатым в руке. Он вложил в этот удар всю свою силу, боль и ненависть. Удар пришелся точно в цель. Разбойник ойкнул, уронил нож и рухнул в воду, лицом вниз.

Силин хотел нанести еще один удар, но Тришка не шевелился. Вода под ним окрасилась. В вечерних сумерках кровь была почти черной — как будто из разбойника тонкими струйками утекала его темная душа.

Вот и все. Камень выпал из рук и бухнулся в воду. Николай опустился на колени. Потом, сам особо не понимая для чего, перевернул труп на спину. Постучал по груди убитого:

— Полежи, паря, отдохни.

Азарт боя отпускал потихоньку. Силин отдышался. Оперся на тело противника и хотел подняться из холодной воды. Почувствовал под рукой что-то твердое. Распахнул на убитом мокрый кафтан и увидел на шее вышитый мешочек. Рванул так, что веревка с резким звуком лопнула. Высыпал содержимое прямо на грудь поверженного врага. Медные и серебряные деньги, одинокая ефимка… нательный крестик… Листик с закругленными гранями лопастей. Силин поднес его ближе к глазам: «Да воскреснет Бог, и разыдутся врази его». Глаза читали затейливые буквы, а сознание отказывалось верить в увиденное. Нет, нет, этого не может быть! Нет! Этот крест он узнал бы из тысячи, из тьмы или из легиона других крестиков! Настин нательный крестик! С оплавленной нижней частью. Как-то совсем маленькая Настя чуть не удушила себя гайтаном, на котором висел крестик. Перепуганная кормилица повесила его в изголовьях колыбели, да и оставила свечу рядом. Крестик опалился на огне, а нижняя его часть вместе с обрамляющими его завитками оплавилась. Силин провел кончиками пальцев по неровному окончанию крестика. И тут же отдернул руку, как будто крест был еще раскален от пламени. Николай застонал сквозь стиснутые зубы:

— Не-е-ет!!!

Зарычал во весь голос, а потом завыл, заскулил тихо и жалостно. Перед глазами завертелось, свет на мгновение стал серым, а потом померк. Силин закачался и медленно повалился вбок на берег.

Глава 2: Гордеев скит

Баян неторопливо шел вперед, пробираясь через густой лес по едва заметной тропинке. Силин с трудом держался в седле, только здоровая рука крепко сжимала уздечку. Он чувствовал, как каждый шаг коня отдавался пронзительной болью в его истерзанном теле. Его сознание пребывало на грани бреда. Взгляд был стеклянным и пустым. Как он оказался в седле, он не помнил. Какой-то смутный, смазанный женский образ на секунду появился перед глазами, а потом исчез.

Периодически он проваливался в небытие. С трудом открывал глаза, чтобы увидеть перед собой нескончаемую череду деревьев.

Лес тянулся мимо, как бесконечный калейдоскоп стволов деревьев, пожухлой зелени и причудливых теней. Силин пытался сосредоточиться, но его разум был окутан туманом боли и усталости. Он чувствовал, как уходят его силы. Пытался оставаться в сознании, но с каждой минутой это становилось все труднее и труднее. Николай все чаще проваливался в секундное небытие. В эти моменты конь, чувствуя слабость хозяина, инстинктивно замедлял шаг. Но боль бесцеремонно выдергивала Силина из спасительных беспамятств. Причем не сколько тянущая, привычная боль в руке, а резкая, как от укуса тонкими острыми зубами. Николка даже не делал попытки понять, что это. Он просто сильнее сжимал повод и позволял Баяну вести его дальше по лесным тропам. Куда они идут, зачем… он не думал.

Время тянулось бесконечно. Шум леса, редкие ночные звуки, шелест листвы — все это сливалось в один неразличимый фон. А на этом фоне в ушах Силина гулко и тяжело стучало его собственное сердце. Да еще раздавались спокойное дыхание и мерный топот коня, приглушенный опавшей листвой.

Темнота окутывала лес. Луна, изредка выглядывая из-за облаков, освещала их путь бледным светом. Ветви деревьев, местами уже обнаженные после осеннего листопада, создавали странные, почти призрачные силуэты. Воздух был холодным и свежим, с легким запахом гниющих листьев и влажной земли. Хотя иногда к нему добавлялся горький запах полыни и пряных луговых трав. А может, Силину это просто казалось. Время от времени его голова опускалась на шею Баяна. Он с трудом поднимал ее обратно. Боль возвращалась, вытаскивая воина за собой из небытия.

Периодически начинал накрапывать дождик. Слабый, чуть заметный, но очень назойливый. Мокрая листва под копытами Баяна становилась скользкой, но конь уверенно шел вперед. Ледяные капли проникали сквозь одежду, делая ее тяжелой и холодной. Время от времени Николай поднимал голову, подставляя лицо под капли дождя. Вода на краткий миг смывала туман, путающий мысли в голове. Но холодные капли стекали по щекам и шее за ворот. И тогда всепроникающий холод заставлял Силина съеживаться и плотнее вжиматься в седло.

Неожиданно Баян остановился. Силин огляделся. Увидел перед собой небольшую поляну с едва различимыми в темноте строениями. Он даже не заметил, как лесная тропа превратилась в узкую торную дорожку, приведшую его к незнакомому скиту. Небольшая деревянная часовня, низкие приземистые то ли сарай, то ли кельи. Никого. Тишина. Только равномерный шум дождя и стук капель о крытые дранкой крыши.

Сын боярский попытался слезть с коня. Он попробовал перенести ногу через седло, но не смог. Прижался к шее Баяна, хотел сползти на землю. Руки дрогнули. Тело поехало вниз, и Силин просто вывалился из седла. Упал, как мешок, на землю. Тяжело и почти беззвучно. Удара он не почувствовал — сознание потерял еще в полете.

Баян громко заржал. Фыркнул, затряс шеей. Металлические части сбруи загремели, сталкиваясь друг с другом. Конь заржал снова. Он не останавливался до тех пор, пока из келий не появились монахи в потрепанных рясах.

#

По указанию старца Макария, настоятеля Гордеевого скита, Силина перенесли в одну из келий. Омыли раны, уложили в лубок из бересты сломанную руку и стали молиться за спасение грешной души. Один из монахов, сведущий во врачевании, сказал, что раненый — не жилец. Вот только тот был с этим не согласен. Пока тело металось в горячечном бреду, душа его упорно цеплялась за жизнь. Она зависла где-то во тьме, между Явью и Навью. Израненное тело лежало в тихой келье скита, а сам Николай путешествовал по волнам своих воспоминаний. Образы прошлого мелькали перед его внутренним взором, то четкие, то расплывчатые, как тени в тумане.

Он видел Настю, свою дочь, ее ясные глаза и смех, который всегда наполнял его сердце светом и теплом. Она бежала к нему по зеленому лугу, раскидывая руки, словно пытаясь обнять весь мир. Иногда ее образ менялся, и он видел другую девочку. Ту, из далекого, уже позабытого прошлого, с тихой улыбкой и мягким взглядом. И тогда ему казалось, что келью наполнял запах летних лугов. Так, как пахнет скошенная поутру трава, сохнущая на ярком летнем солнце.

Часто перед ним вставали боевые товарищи — те, кто шел с ним бок о бок в самые темные времена. Лики их мерцали в его памяти, словно свечи в темной комнате, но имена ускользали от него, оставляя ощущение незавершенности и потери.

Иногда к нему приходили родители. Странно, но он почти не помнил лица матери. Очень далекий, размытый образ. Откуда-то издалека он чувствовал ее любовь и беспокойство. Молчаливое теплое чувство. И прикосновение мягкой ладони по непокорным вихрам. В отличие от матери, лицо отца он помнил хорошо. Крупное, словно вырубленное из дерева топором неумелого плотника, выдубленное степными ветрами южных украин. Редкие слова, такие же жесткие и твердые, как его рука. Это он сосватал сына за Анну, дочь погибшего боевого товарища.

Анна… Даже в бреду Силин гнал ее образ подальше. Запрещал себе даже думать о ней. Но она все равно являлась. Вновь и вновь. В одном и том же обличье. Как Змора — с собственной улыбающейся головой в руках. Но как ни старался Николка отогнать от себя страшные видения, Анна снова и снова улыбалась ему окровавленными губами.

В этих воспоминаниях была и боль, и радость, и ностальгия по тому, что было и что могло бы быть. Силин ощущал, как эмоции переплетаются в его разуме, создавая калейдоскоп чувств, который был столь же реален, сколь и неуловим. А потом явилась она. Мара.

#

Прошлогодние травы, подернутые инеем, шуршали и ломались под ногами. Местами они еще стояли редкими островками, опустив гриву колосьев к земле. Но в основном большая часть травы полегла еще в период осенних холодов и теперь путалась в ногах Николая. Он в очередной раз остановился, тяжело выдохнул и огляделся по сторонам. Волки отстали и теперь следовали за ним в небольшом отдалении. Крупные, размером с небольшого теленка, они просто шли рядом с человеком. Не приближаясь, но и не давая забыть о своем присутствии. Как загонщики. Силин горько усмехнулся.

Он отдышался и поднял голову вверх. Чудно. Они с отцом несколько раз проезжали мимо Шум-горы, что на Передольском погосте. Но никогда бы он не подумал, что подъем на вершину небольшого с виду кургана дастся ему так тяжело. Ночь была светлая. Иней блестел и искрился в призрачном свете луны. Силин снял рукавицы, согрел дыханием озябшие пальцы. Снова обернулся на волков. Странно. Пар от их дыхания был почти незаметен. Николка одернул толстый, простеганный зипун, поправил перевязь и снова пошел вверх.

Сделал пару шагов и остановился. Что-то изменилось. Галки, верещавшие всю дорогу, замолкли. Силин снова оглянулся на тянущуюся за ним стаю. Волки остановились и больше не приближались. Мужчина усмехнулся. Хотел кликнуть своих незваных спутников с собой, но удержался. Поднял голову вверх, на покатую голову кургана, и замер. Дыхание перехватило. На вершине стояла молодая женщина, даже скорее девушка. Она была простоволоса. Только тонкий обруч удерживал густые, отливающие белизной волосы, стянутые в тугие косы. На плечи — небрежно накинута легкая шубейка с отложным воротником. Легкий ветерок трепал пару прядей, выбившихся из-под обруча.

Чуть заметная, едва уловимая улыбка скользнула по ее губам. «Ты пришел». Силин услышал эти слова как будто у себя в голове. А может, ему просто показалось. Нет, не показалось. Улыбка стала заметнее. Глаза, полные глубокой синевы, смотрели, не отрываясь, на приближающегося Николая, проникая в самую его душу.

А идти ему было все труднее. Мороз забирался под воротник зипуна, залезал за горловину рубахи, растекаясь по спине неприятным злым холодком. Пальцы снова онемели. Щеки, еще недавно горевшие от холода, казалось, потеряли чувствительность под натиском бесчисленных уколов морозных иголок. Правая нога провалилась в невидимую под травой яму, и Силин тяжело опустился на колено. Поднял голову. Она стояла прямо пред ним. Правильные, чуть заостренные черты лица, непокорная прядь светлых волос, пересекающая лоб и закрывающая брови. Ее глаза. Два огромных голубых колодца, чуть подернутые едва заметным ледком.

«Николка…» Он поднял взгляд и сразу нырнул в обжигающую ледяную глубину. Его тянуло, затягивало в бьющий холодом водоворот, все дальше и глубже. Все вокруг засветилось нежным призрачным светом. Он уже не чувствовал себя. Весь растворился в манящем и затягивающем взгляде.

Неожиданно умиротворяющее сияние сменилось почти черной темнотой. Силину стало не хватать дыхания. Как в детстве. Тогда он нырнул, не рассчитав силы, в местное бучило, бездонный омут в небольшой речушке в окрестностях Ставков. Но на этот раз поверхность не маячила над ним светлым пятном. Все пространство вокруг было темным, без малейшего просвета. И без малейшей надежды. На Николку нахлынула тоска. Дикая и отчаянная в своей безнадежности. Ему показалось, что он лежит под этим огромным курганом, и вся тяжесть Шум-горы давит ему на грудь.

«Николка…» Силин с отчаянной надеждой прислушался к голосу, снова прозвучавшему в его голове. Она была с ним. Она видела его сквозь толщу земли. Она давала ему неуловимую, призрачную возможность вернуться наверх. Под холодное низкое небо. «Николка… Освободи его!» Силин крутанул головой. Тьма вокруг вмиг обрела прозрачность, и он увидел где-то под собой давно сгнившую могильную колоду, заваленную камнями. Внутри гроба лежал высохший скелет, облаченный в проржавевшие доспехи. Сам Силин как будто парил над ним в полупрозрачной холодной темноте. Ему захотелось опуститься туда, вниз, и слиться с этим… Голос в голове звучал ясно и четко. Значит, так тому и быть… Слиться с ним, с этим, сотни лет назад погребенным человеком, вместе вырваться туда, наверх. Скинуть с себя невероятную тяжесть Шум-горы… И…

Неожиданно Николай почувствовал легкий, чуть уловимый запах. Совершенно здесь неуместный. Словно появившийся из другого мира. Так пахла трава. Летняя, терпкая и живая. Живая. Боль резанула неожиданно и мощно. Так, что слезы брызнули из глаз. Горячие, настоящие. Силин застонал, стискивая зубы, чтобы сдержать стон. Холодный успокаивающий голос пропал. Призрачные стены могильного склепа потеряли свои очертания. В голубых омутах глаз, которые поглотили было Николку, треснул лед. На секунду они покрылись трещинками удивления. По поверхности огромных голубых колодцев пробежала легкая рябь разочарования и обманутой надежды. Но тут же улыбающиеся губы исказила злобная гримаса, и на мгновение под бледной гладкой кожей проступили скулы оголенного черепа. Перебивая запах трав, на Силина пахнуло смертью и тленом.

#

День клонился к вечеру. Брат Сильвестр подошел к святому источнику, что был сразу за скитом, заметил настоятеля и остановился. Отец Макарий часто коротал здесь вечера в молитве и уединении. Сильвестр любил это место, особенно перед закатом. Вода в источнике искрилась на солнце, отражая золотые лучи. Нежный звук журчания заполнял пространство, словно сама природа молилась вместе с ним. Старик сидел на камне, сложив руки на коленях. Сильвестр постоял еще немного, потом нарочито громко откашлялся.

— Отец Макарий, — начал он, стараясь сохранять спокойствие.

Но не получилось. Его голос предательски дрожал от волнения.

— Раненый, он… одержим. Демоны в нем сидят. Тьма в душе его. Нет Христа, Мару в бреду зовет.

Сильвестр замолчал, ожидая ответа старца. Но тот даже не пошевелился.

— Мару зовет… — голос монаха дрогнул, но отец Макарий так и не ответил, — Изгнать его надо, беду он на нас накличет. Беду!

Последние слова Сильвестр почти выкрикнул. Наконец Макарий повернулся к нему. Поднял взгляд на брата. Его глаза, полные твердой, спокойной силы, остановились на Сильвестре.

— Беду говоришь…

— Беду, отец…

Оба замолчали. Было тихо. Только журчание воды в источнике и далекие, едва слышные удары клюва дятла по дереву. Отец Макарий первым прервал тишину.

— Брат мой, не все темные души поглощены безвозвратно. Мы все грешны. Но каждый, кто обращается к Богу, может найти прощение. Мы не можем судить его, не можем выкинуть его.

Сильвестр в ответ только покачал головой, не соглашаясь.

— Мара в нем сидит. Он не спасется! За ним придут. Волхвы эти… А если… Если сама Мара! Дьяволица… Семирогая Елизаздра…

Макарий молча встал с камня. Неторопливо подошел ближе к источнику. Зачерпнул в ладони воды, не торопясь омыл лицо. Снова набрал полную горсть и резко выплеснул на стоящего в нескольких шагах от него Сильвестра. Тот от неожиданности отпрянул в сторону, прикрывая лицо руками.

— Что ты от святой воды шарахаешься, как черт от ладана, — отец Макарий усмехнулся, — Может, тоже из этих, слуг антихристовых. А?

Сильвестр вытер мокрое лицо полой рясы. Он был явно недоволен, но смолчал. Отец Макарий неторопливо снял шапку, протер водой лысеющую седую голову.

— Вот что, брат Сильвестр. Долг наш — не с тенью бороться, а путь в свету указывать. Воин этот, может, и язычник. Может, и в Христа не верит, а может, разуверился. К свету его привести нужно, а не от тьмы убегать. Вылечить сперва тело, а потом и душу исцелить.

Сильвестр продолжал стоять, молча глядя на Макария.

— Беду он нам принесет, — Сильвестр не спорил. Он произнес эти слова тихо, чуть слышно, — не излечить его.

Макарий улыбнулся и ответил. Тоже тихо, но совсем другим, мягким тоном:

— Все возможно, если в нашем сердце есть вера. Сам видишь, как душа мается и от страстей сгорает. Но ведь страдает не только он, все мы страдаем за него. Терпимыми мы должны быть, ибо Господь дал нам пример терпения.

Сильвестр стоял молча. Отец Макарий смотрел на него, словно дожидаясь ответа. Не дождался.

— Так, брат Сильвестр, — будешь канон за болящего читать над ним. Семь раз утром и семь вечером. Может, и сам в силу Божью крепче поверишь. Сейчас и начни.

Сильвестр молча поклонился в пояс и быстро пошел прочь от источника.

— Стой, — голос настоятеля звучал резко и требовательно, — как звать его?

— Николка…

Отец Макарий больше не обращал на монаха никакого внимания. Опустился на колени, на покрытую вечерней росой траву.

— Боже сильный, милостию строяй вся на спасение роду человеческому, посети раба Своего сего Николая, нарицающа имя Христа Твоего, исцели его от всякаго недуга плотскаго и душевнаго; и отпусти грех, и греховные соблазны, и всяку напасть…

Солнце медленно заходило за верхушки. За спиной старца красное светило казалось застряло между двумя рядами деревьев, стоящих по бокам просеки, которая вела к скиту. Багровый закат бросил прощальный отблеск, окрашивая воду источника в багровый свет. Но отец Макарий этого не видел. Он молился, закрыв глаза, и только губы его чуть заметно шевелились:

— И воздвигни от одра греховнаго, и устрой его во Святу́ю Твою Церковь, здрава душею и телом, и делы добрыми славящаго со всеми людьми имя Христа Твоего! Аминь.

#

Силин выпрямился на узкой лавке, тяжело дыша. Его непонимающий безумный взгляд метался по сторонам. Грудь ходила ходуном, нательная рубаха была мокрой от пота. Часть его была еще в подземельях Шум-горы. Ему потребовалось время, чтобы осознать, что он уже не там. Бревенчатые стены, мох, забитый между бревнами, небольшое оконце под низким потолком, иконы. Много икон. И одинокая, почти угасшая свеча. Место было незнакомым, но почему-то привычным. Так, как будто провел здесь много-много дней.

Николай попытался встать с лавки, но ни ноги, ни руки не слушались его. В него снова закрался страх. Может, он уже не живой. И это все уже шатания его грешной души на том свете. С усилием сжал кулак так, чтобы ногти врезались в кожу ладони. С облегчением почувствовал боль. Живой.

Силин с трудом приподнялся на локте и еще раз огляделся. Было тихо. Только иногда потрескивала свеча. Но он быстро понял, что все-таки не один. Ласка, сверкая темными бусинками глаз, сидела у его ног. Мордочка зверька была окровавлена. На рубахе пламенели пятна свежей крови. Его, Николки! Он тут же почувствовал боль в разодранной руке, одновременно с тем, как увидел эти следы. Силин поднес к глазам окровавленные пальцы и тут увидел лежавший под ними золотистый медальон с оборванной истлевшей веревкой. Тот самый, который он нашел на капище на Дедовом острове. В бороздках зигзагообразных линий на его глазах исчезала кровь. Она медленно скатывалась в канавки и уходила куда-то в глубь металла. Ласка подскочила к медальону, толкнула его мордочкой в сторону Силина, спрыгнула с кровати и исчезла в темноте покоя. Николай зажал медальон в кулаке. Откинул голову на набитую соломой подушку. Закрыл глаза, но уже твердо знал: время воспоминаний прошло.

Глава 3: Царский канон

Василь придержал коня. Ехавшие за ним стрельцы тоже остановились. Литвин обернулся на них. Два здоровых мордатых парня. То ли охрана, то ли соглядатаи от вологодского воеводы. А может, то и другое сразу. Ну да ладно. Может, и к лучшему. Оба на виду, да и с местными в этой глухомани и поспокойнее будет. Воевода дал ему провожатых, когда Василь решил приехать, чтобы посмотреть, как местные крестьяне и духовенство борются с эпидемией кликушества, которая буквально захлестнула Вологду и Железный Устюг.

Василь спешился и осмотрелся. Поляна, площадью не меньше семи добрых десятин, была похожа на кипящий жизнью лагерь. Во все стороны, сколько хватало взгляда, стояли сотни повозок и палаток, горели костры, а вокруг них копошилась разноликая толпа — мужчины, женщины, дети, все, кто пришел в это затерянное среди непроходимых лесов место.

Стрельцы, отыскав пустое местечко, занялись устройством палатки и приготовлением еды. Василь, оставив коня на их попечение, принялся вглядываться в это оживленное действо. Сперва все казалось бестолковым и беспорядочным. Глаза литвина разбегались от обилия движения и излишней, ненужной, казалось, толкотни. Но постепенно, привыкнув к этому миру, он стал различать в таборной суете скрытый порядок. Только что прибывшие побыстрее устраивались с палатками, другие хлопотали у костров, варили и жарили, но основная масса народа, одетая во все чистое, готовилась к чему-то очень важному.

Женщины, одна к одной, были в белых рубахах, но в черных сарафанах и платках. Мужчины, по большей части, были одеты в длинных кафтанах, похожих на рясы священников или монахов.

Василь вернулся к уже установленной палатке.

— Что ждут?

Один из стрельцов, тот, который пытался развести огонь, поднял закрасневшееся от натуги лицо.

— Так знамо, что — иконы выносить скоро начнут.

И действительно. Со всех сторон люди толпами шли под длинный навес, сбитый из свежих, остро пахнущих досок. Навес был поставлен в самой середине поляны. Мужики и бабы, быстрым движением осеняли себя крестным знамением и, поклонившись в пояс, направлялись к простой деревянной колоде. В ней покоился прах преподобного Иоанна Устюжского, ради Христа юродивого. Тут же, под второй колодой, покоился еще один подвижник, чье имя унесло с собой время. Колода была старая, прикрытая простой деревянной крышкой с многочисленными выбоинами и царапинами. Ни драгоценных риз, ни золоченой раки — только потемневшее от времени дерево. Под стать похороненному в ней человеку. Преподобный Иоанн при жизни ходил в рубище, терпел голод и нужды, отдавая всего себя Господу. Простая, но глубокая святость.

Солнце уже высоко стояло на небе, заливая теплом и светом святую могилу и всю округу. Ни облачка над головой. Ясный осенний день разгорался со всей своей силой. Народ все прибывал. Из лесной просеки шли пешком, ехали на телегах все новые и новые паломники. Воздух гудел от множества звуков: возгласы людей, ржание лошадей, скрип телег, стук топоров. И среди этого шума все время слышался особый, словно малиновый перезвон, который разливался, не смолкая ни на миг. Василь не сразу разобрал, откуда он шел. Потом понял. В лесу, окружающем поляну, паслись десятки таборных лошадей. У каждой на шее был медный колокольчик, и всякий шаг лошади отзывался легким звоном. В итоге выходила настоящая музыка, живая, переливчатая, на которой, казалось, расцветала жизнь на поляне.

Когда окончательно рассвело, с дороги донесся отдаленный звук пения. Многочисленный хор мужских и женских голосов. Они то набирали силу, то отступали, становясь почти неуловимыми, затем вновь поднимались, будто волны. Гимны звучали все ближе, по мере того как певчие приближались к святому месту. Это шел крестный ход с иконами от самой Вологды. На поляне понемногу начала устанавливаться тишина. Мужики и бабы выходили из палаток, оставляя свои хлопоты у костров и телег. Живая многолюдная толпа готовилась встретить прибывших в тишине и благоговении.

#

Через некоторое время среди толпы показались иконы, сопровождаемые сотнями людей. Их осторожно внесли к навесу и установили у самой могилы на простых, сколоченных из досок подставках. Вокруг вспыхнули сотни свечей, в воздухе разлился запах ладана, и началось богослужение. Вся поляна, окруженная стеной столетнего леса, озарилась мягким, теплым светом. Огни мерцали в каждом уголке, словно даже тени от деревьев стали светлее от пламени. Свет ложился на лица людей так, словно сам воздух вокруг могилы святого юноши дышал светом. Запах ладана наполнил воздух, густой и сладковатый, как туман. Он медленно поднимался к дневному небу, переплетаясь с холодным дыханием леса. Казалось, что все вокруг — и люди, и сама природа — возносят Богу слова молитвы. Запах ладана был теплым и пряным. Он словно проникал в самую глубину людских сердец, успокаивая и умиротворяя даже самые тревожные мысли. Церковное чинопочитание соблюдалось не так строго, как в каком-нибудь городском храме. Но тем не менее, все богослужение было наполнено искренней молитвой, пением псалмов и стихир, объединяющим всех вокруг.

Голос священника, глубокий и уверенный, разливался над собравшимися, словно он принадлежал не одному человеку, а исходил от всей толпы, собравшейся на лесной поляне. Он звучал мощно и проникновенно, наполняя пространство благоговением и святостью. Затем к нему присоединился хор, и многоголосое пение поднялось над головами, разливаясь по кругу, как волны, расходящиеся по воде. Мужские и женские голоса, то сливаясь в единый строй, то перекликаясь, образовали мелодию, которая казалась не от мира сего, как будто сама природа пела вместе с ними.

— Наготою телесною и терпением, обнажил еси вражия коварствия, обличая неподобное его деяние, зе́льне стражда солнечный вар и нуждныя величия студени мраза…

Эта симфония света, ладана и молитв словно приподняла поляну над землей, создав свой отдельный мир, в котором царили покой и священный трепет. Лес стоял недвижно, погруженный в полумрак. Казалось, что тени среди деревьев слушают, затаив дыхание. У Василя, как и у многих стоящих на поляне, перехватило дыхание от одновременно простоты и величия происходящего действия.

— И огня не чул еси, Божиею помощию покрываем, Иоанне премудре, моли о верою творящих память твою честно и усердно притекающих к раце мощей твоих, избавитися от бед и падения избежати!

Тропарь глас пятый в честь Блаженного Иоанна, Христа ради юродивого, Устюжского, закончился. Наступила напряженная тишина, в которой слышалось лишь чтение святой книги, пока голос священника не запел первую стихиру. Певчие под навесом подхватили его, затем присоединились те, кто стоял ближе, и звуковая волна, крепнущая с каждым мигом, разлилась по всей поляне, долетела до последних палаток и далеко эхом отозвалась в лесах и горах. Василь замер, теперь уже от удивления. Он уже слышал этот Кано́н Ангелу Грозному Воеводе. Тот самый, который написал сам Иван Грозный, владыка московитов, под именем Парфения Юродивого, почти сто лет назад.

— О великий Михаил Архангел, прогоняющий демонов! Господи Иисусе Христе, ты добр и человеколюбив, пролей миро на рабов твоих, и поставь преграду на пути всех врагов, борющихся со мной, преврати их в овец и развей их, как ветер пыль…

Грозные слова канона после молитв мирному блаженному юноше показались Василю слишком резким и даже неуместным переходом.

— О чудный архистратиг, внушающий ужас, Михаил Архангел, хранитель неизреченных тайн! Когда услышишь голос рабов Божиих, призывающих тебя на помощь, Михаил Архангел, услышь нас и поспеши на помощь нам, и прогони от нас все враждебные нечистые духи силою твоего Святого Духа…

Слова звучали тяжело и весомо. Постепенно толпа верующих, теснившаяся на поляне, подхватила их. И скоро под светом сотен свечей, отбиваясь эхом от притихшего леса, разносилось мощно и грозно:

— Молитвами святых апостолов и святых пророков, святых святителей и святых мучеников, святых отшельников, святых бессребреников и святых столпников, святых мучениц и всех святых праведников, угодивших во все времена Христу…

Голос священника оборвался. С красным от напряжения лицом он быстро вытер пот, заслепивший глаза, глубоко вздохнул и продолжил:

— Молитвами их сохрани рабы Божия в бедах и в несчастьях, и в печалях, на дорогах, на реках и в пустынях, в битвах, в царях и в князьях, в вельможах и в людях, и во всякой власти. И от всякой беды, и от диавола, Господи Иисусе Христе, избави, и, великий Михаил Архангел, сохрани рабов Божиих, от глаз недобрых людей, и от внезапной смерти, и от всякого зла!

И тут среди сотен умиленных лиц и горящих молитвенным экстазом глаз раздался надрывный, полный боли и злобы крик:

— А-а-а! Не хочу! Пустите-е-е! Все равно не выйду! Пустите, проклятые-е-е!

#

Василь спохватился и двинулся за бабой следом. Люди пропускали их, удивленно глядя не на бабу, а на идущего за ней литвина. Но до первых рядов ему дойти не получилось. Там стояли паломники, каждый из которых держал в руке икону с ликами различных святых. Скоро движение в толпе затихло. На поляне воцарилась тишина. Даже стоящие на коленях кликуши притихли. Лишь изредка кто-то из них жалобно поскуливал.

— Господи, Боже Великий, Царю безначальный, пошли Архангела Твоего Михаила на помощь рабам Твоим…

Голос священника прозвучал как сигнал. Стоящие перед кликушами люди подняли над головами иконы и двинулись вперед. Они шли медленно, размеренными короткими шажками. Неумолимой черно-белой стеной они надвигались на коленопреклоненных женщин, как неотвратимый гнев Господень для засевших в их телах бесов.

— О, Господень Великий Архангеле Михаиле! Демонов сокрушитель, запрети всем врагам, борющимся с нами, и сотвори их яко овцы, и смири их злобные сердца, и сокруши их, яко прах перед лицем ветра.

Одна из кликуш попробовала встать с колен. У нее это не получилось, и тогда она взвыла от ярости и бессилия. Ее вопль послужил сигналом для остальных. Кликуши начали бесноваться, как будто молитва, несшаяся над поляной, пронзала их насквозь, вызывая неистовую, мучительную боль. Их тела изгибались, словно под ударами невидимой силы. Лица искажались, обнажая не только страх, но и неудержимую животную ярость.

Толпа подхватила одинокий голос священника:

— О, Господень Великий Архангеле Михаиле! Избави нас от всякия прелести диавольския, егда услышишь нас, грешных, молящихся Тебе, и призывающих имя Твое Святое. Ускори нам на помощь и побори всех, противящихся нам.

Наполнявшие воздух святые слова, казалось, поднимали в кликушах что-то темное и древнее, что не могло выносить света. Они выкрикивали бессвязные фразы, то хриплыми, срывающимися звуками, то пронзительными криками, которые прорывались сквозь молитвенное пение. Вокруг них стояли люди. Иконы в их руках были похожи на щиты. Некоторые женщины, стоящие за первыми рядами, крестились, не в силах выдержать взгляд кликуш. Кликуши метались, хватаясь за воздух, их тела скручивались и дергались в конвульсиях, как будто каждая молитва, звучащая вокруг, обжигала их изнутри. Время от времени они пытались вырваться и броситься на окружавших их паломников. Но сила икон и молитвы была слишком велика и вновь отбрасывала их на место. Густая пена выступала на губах, руки дрожали, глаза то закатывались, то останавливались — полный ужаса и ярости взгляд метался в поисках хоть какой-то помощи и поддержки.

— Помоги нам грешным, и избавь нас от труса, потопа, огня, меча и напрасной смерти, от великого зла, от врага льстивого, от бури поносимой, от лукавого избавь нас всегда, ныне и присно, и во веки веков. Аминь.

Каждое новое слово молитвы усиливало беснование одержимых. Они то смеялись низким, нечеловеческим смехом, то кричали о пощаде, и это лишь разжигало в толпе страх и трепет перед происходящим.

— Святой Архистратиг Божий Михаил, молниеносным мечом Твоим отжени от нас духа лукавого, искушающего и томящего нас. Аминь.

Голос священника громыхнул наподобие грома. Передние ряды, стоявшие все это время с поднятыми над головами иконами, одновременно опустили их, накрывая распростертых перед ними кликуш, как крышей. Вмиг все замерло. Ни звука не раздалось на поляне. Замерло все. Даже звон молоковозов на шеях лошадей замолк. Иконы поднялись вверх, толпа отхлынула от места, где только что стояли на коленях кликуши.

Те лежали на земле, измотанные и обессиленные, словно выжатые, растерявшие все свои силы. Их тела, еще недавно скрученные в болезненных судорогах, теперь недвижимо покоились на вытоптанной земле. Лица — бледные, руки — дрожащие, а глаза, опустошенные и еще недавно ничего не видящие, постепенно начинали наполняться ясностью. Постепенно женщины приходили в себя. Они осторожно поднимали головы, словно боялись разрушить этот момент долгожданного покоя. В глазах некоторых мелькали слезы облегчения. Некоторые, потрясенные произошедшей переменой, пытались подняться, но слабость удерживала их на месте.

Расталкивая толпу, к ним заспешили родственники и родные. Они подходили к ним, опускаясь рядом, осторожно касаясь плеч и рук, как будто боялись нарушить новообретенный покой. Мужчины и женщины обнимали их, прижимали к себе, а кликуши, уже не ощущая тяжести одержимости, тянулись к ним словно впервые. Им помогали встать, поддерживая под руки, и медленно, почти бережно, уводили прочь от места, где еще недавно разрывались их крики и стоны. Толпа расступилась, давая им дорогу. Люди крестились, с благоговением и удивлением провожая их взглядами.

Вслед за кликушами и их спутниками толпа тоже сдвинулась с места. Люди возвращались к своим палаткам, кострам и телегам. Василь стоял неподвижно. Людской поток обтекал его со всех сторон. Несколько раз прохожие натыкались на него плечами и тут же виновато срывали шапки с головы и кланялись в пояс. Но литвин не обращал на них никакого внимания. Он, не отрываясь, смотрел на то место, где еще недавно были кликуши. Там осталось всего несколько женщин. Одна из них, совсем старая, не могла подняться даже с чужой помощью и так и оставалась лежать на земле. В другой, дородной молодой бабе, видимо, бесы сидели так сильно, что даже после окончания молебна она билась в припадке, разбрасывая хлопья пены изо рта. Третья была девушка, совсем еще девочка. В выцветшем, когда-то богатом и добротном сарафане. Ее фигура, черты лица, почти скрытого грязными растрепанными космами, были удивительно Василю знакомы. Не в этих обстоятельствах, на поляне, среди затерянных дремучих вологодских лесов, литвин бы давно узнал ее. В этих же обстоятельствах ему потребовалось гораздо больше времени. Но он справился. Узнал!

— Настя!

Девочка не ответила с первого раза, но на второй крик Василя обернулась!

— Пани Настя!

Василь бросился вперед, расталкивая идущих ему навстречу богомольцев.

Глава 4: Глас вопиющий

Василь, как пловец, пытающийся выплыть против течения, медленно двигался к Насте. Видя его богатые одежды, оружие и решительный вид, богомольцы старались расступиться перед ним. Но их было много, а толпа слишком плотной. Кто-то все равно толкал литвина в бок или задевал плечом. Но он не обращал на это внимания, решительно продвигаясь к своей цели.

— Паненка Настя!

Он бросился к девочке и заключил ее в объятия. Настя поначалу не ответила, но потом робко и несмело обняла Василя за плечи.

— Дядя Василь… Василь…

Ее голос звучал как-то неуверенно, как будто она говорила очень и очень редко.

— Паненка Настенька!

Василь погладил рукой по грязным, пыльным волосам. Как же она до такого дошла? Бедняжка. Как же так, Господи! К глазам литвина подкатили слезы. Последний раз он плакал, когда отец собирался отвезти его в иезуитский колледж. Лет этак пятнадцать назад.

— Знаш ее?

Сухой женский голос раздался из-за спины. Василь обернулся. Перед ним стояли три монахини в длинных черных рясах.

— Знаю. Это Настя, дочка Николая Порфирича Силина, с Ёгны.

— Сам кем будешь? Не нашенский, смотрю, говор у тебя?

— Василь сын Казимира, Казимирыч по-вашему, — Василь выдержал паузу. — Подъячий Разбойного приказа.

— О как! Хорошо-то! Господь, видать, тебя привел сюды!

Василь чуть заметно улыбнулся. Точно, Божий промысел! Монашки не заметили его улыбку, многозначительно переглянулись между собой. Одна из них, инокиня, та, которая была помоложе и все время молчала, обернулась и крикнула зычным голосом:

— Борис Федорович, пойдить сюды!

От толпы, снующей около ближайшей к навесу над могилой Иоанна Устюжского палатки, отделилась небольшая группа мужиков. Во главе их шел высокий благообразный старик с окладистой ухоженной бородой. Увидев Василя, он поклонился — без подобострастия и с достоинством. Старшая монашка, которая до этого говорила с литвином, обратилась теперь к пришедшему.

— Ну вот, Борис Федорович! Девка в себя пришла, барин из самого Разбойного приказа тут, можно и суд рядить?

— Какой суд?

Василь обвел стоящих рядом с ним людей удивленным взглядом. Благообразный мужик откашлялся и степенно произнес:

— Эта девка, барин, убивца. Мою сноху, Проську, царство ей Небесное, убила, — увидев непонимание и недоверие в глазах Василя, старик продолжил, — топором зарубила. Да так, что собирать ее по кусочкам пришлось!

Литвин, все еще не понимая, что происходит и как это вообще возможно, отпустил Настю и порывисто подскочил к мужику. Тот отпрянул, но совсем чуть-чуть.

— Ты что мелешь, старый! Я не посмотрю на седины твои…

— Оставь его, барин. Правду он говорит. Эта девка Прасковью изрубила, нас с бесом мишурила. С тем, что в ней сидел. А теперь беса нет, а ей ответ держать придется. Проська-то сгинула.

Василь до этого момента не очень хорошо понимал, что происходит. Но после слов монахини он наконец понял, в чем суть дела.

— Ясно. В Вологду ее заберу. Там дознание проведем и все решим. По закону.

Он взял Настю за руку и хотел увести ее к своей палатке, как мужик заступил ему дорогу.

— Не пойдет так, барин.

Говорил он веско, стараясь ничем не выдавать своего беспокойства, но Василь заметил, что это дается ему не просто.

— Ты, братец, ополоумел, что ли?! На дыбу захотел?

— Не пойдет так, барин, говорю тебе! Все общество так наказало. Мы за монашками сюды приехали, чтобы беса выгнали с нее и судить могли по-честному! Так же!

Раздался гул согласных голосов. Вожак обернулся. За спиной стоял с десяток мужиков, и их число все прибывало. Некоторые шли с длинными лесорубными топорами за поясом. Правда, стрельцы, с которыми приехал Василь, тоже были тут, но их серые кафтаны терялись в море черно-белых одежд.

— Не смей мне перечить, хлоп!

Василь положил руку на саблю, готовый в любую секунду пустить ее в ход. Он придвинулся к вожаку. Даже в шапке Василь был ниже его ростом, но все равно уверенно напирал на лесоруба. Тот чуть попятился назад, но потом остановился.

— Убивцу покрывать нет у тебя, барин, правов! Люди видели, как она Прасковью кромсала, как свинью развалила.

Толпа сзади снова загудела. Грозно и возмущенно. Василь бросил взгляд на стоящую в окружении трех монашек Настю. Ее глаза с надеждой смотрели на него. Литвин пробежался взглядом в поисках своих людей. Оба стрельца стояли спина к спине в окружении мужиков и подошедших к ним на помощь баб. Василь колебался, прикидывая в уме свои шансы. Потом снова глянул на Настю. Вспомнил Ёгну, как они играли с ней, как рассказывал ей про свою родину, как назвали куклу Басей… Бася… Самая красивая девушка в мире. Давно, поди, замужем она. Да… Василь вздохнул. Потом отступил на шаг. Напряженная толпа перед ним облегченно выдохнула. Давить подъячего Разбойного приказа никому, конечно, не хотелось. Но… когда он не оставлял обществу другого выхода, пришлось бы взять его силой.

Василь отступил еще на шаг, а потом резко вытащил из ножен саблю.

— Бунтовать удумали, сукины дети! Супротив царя вздумали пойти!

— Ты сам кривду творишь, барин! Убивцу кроешь. Из ваших, видать, барчат. А царь, он нас рассудит. По справедливости!

Бородатый вожак говорил спокойно и взвешенно. Его тон придавал уверенности столпившимся за его спиной людям.

— Но нету царя туту поблизости. Так что мы ужо сами рассудим.

Они медленно, шаг за шагом, приближались к напряженному, как пружина самострела, Василю. Тот отступил еще на шаг, а потом резко выдернул саблю из ножен.

— Стоять, пся крев!

— Люди! Так он лях! Дави гниду!

Толпа двинулась на литвина. А он сам бросился вперед, чтобы первым делом завалить вожака. Увидев, что на начальника напали, один из стрельцов успел достать пистоль и пальнуть из него. Но его руку успели перехватить, и пуля ушла в воздух. На мгновение все замерло. Какая-то баба истошно заорала:

— Убили-и-и! Убили-и-и ироды!

Толпа взревела и бросилась на Василя и стрельцов.

#

Но как ни быстра толпа на расправу, простой крестьянин, даже если он лесоруб со здоровенным топором, не боец против настоящего воина. Василю не удалось достать вожака. Тот успел нырнуть за спины своих вооруженных товарищей. Но и приближаться к литвину тоже никто особо не спешил. Сабля Василя вертелась между ним и мужиками смертоносной каруселью. Одно неверное движение — и ты труп. А умирать никто особо не спешил.

А вот со стрельцами справились быстро. Отобрали оружие и слегка помяли бока. Без зверства, но крепко, чтобы против общества не вставали. И Василь остался один.

— Не доводи до греха, барин. Сделай суд. Закинем ее на березу и дело с концом.

Литвин молчал, тяжело дыша. Он хотел обернуться, посмотреть, как там Настя, но не решался этого сделать. Мужики были совсем рядом, и стоило ему на секунду потерять бдительность — он сразу окажется в их власти.

— Она поедет со мной. В городе суд будет.

Вожак показал головой.

— Нет, барин, не выйдет так, — он сказал это тихим голосом и тут же крикнул во всю мощь своих легких: — Вяжи-и-и его!

Толпа молча ринулась на Василя.

#

Не успел Василь ударить саблей, как оружие выпало из его рук. Хорошо, что удар тяжелой дубиной не переломал ему кости. Литвин взвыл от боли, и тут за его спиной, как будто вторя ему, раздался дикий, надрывный крик. Нечеловеческий!

Все головы разом повернулись в сторону, откуда раздался этот вопль. Это кричала Настя. Ее охватила неведомая неодолимая сила. Тело сотрясалось в судорогах, не подчиняясь ей самой. Ее тело скручивалось. Она начала выгибать спину, потом резко обмякла и платом упала на землю. Но только для того, чтобы тут же вскочить с нее. Ее глаза были широко раскрыты. Но они не видели никого вокруг. Ее застывший взгляд был устремлен в пустоту, полную ужаса и страдания. Губы разрывались в криках. Она то что-то шептала, то срывалась пронзительным визгом. Как будто ни тело, ни голос, ни глаза не принадлежали ей, а кому-то чужому. Из уголков рта вытекала пена, губы дрожали, прерываясь на непонятные слова и звуки, наполненные мукой и страхом.

Монашки, стоящие рядом с ней, попробовали удержать девочку. Но без всякого успеха. Ее руки дергались, то сжимались в кулаки, то тянулись к лицу, словно пытаясь схватиться за что-то или отбиться от невидимого врага. Толпившиеся вокруг Василя люди вмиг оставили его. Они шептали слова молитвы, осеняли себя крестным знамением и медленно отступали назад. Настя упала на землю и больше не поднялась. Ее тело будто обмякло, но это было лишь мгновенное затишье. В следующую секунду ее снова охватила судорога. Изо рта опять понеслись крики и стоны. Она попыталась встать, но смогла только чуть приподнять измученное тело. Дернулась еще несколько раз и затихла. Потрясенная толпа разбежалась, как будто ее и не было.

Василь хотел найти взглядом бородатого вожака, но его и след простыл. Не прошло и пары минут, как на пятачке около навеса никого не осталось. Три монашки, лежащая без движения Настя и Василь. Даже немощная старуха, находившаяся все это время на земле, и та куда-то пропала. Василь поднял саблю, отправил ее в ножны и, пошатываясь, подошел к Насте. Нагнулся и пощупал ей пульс. Жива. На удивление, ее сердце билось спокойно и ровно. Подбежали порядком помятые стрельцы. Василь окинул горе-воинов презрительным взглядом. Точно, соглядатаи, а не бойцы.

— Берите ее и в палатку мою снесите.

— Не трожьте!

Голос старшей монахини звучал твердо и требовательно.

— Что еще?

У Василя не было ни сил, ни желания не то, что спорить, а просто разговаривать.

— Бес в ней. В монастырь ее нужно.

— Это ты не поняла! — Василь попытался подавить нарастающее раздражение, — святая женщина… Я ее забираю в город.

Он произнес эти слова с нажимом, тоном, не терпящим возражения.

— Ты, барин, видно смерти ее хочешь? Не видишь, бес в ней сидит. Даже здеся не смогли ее выгнать. В обители отчитаем ее, душу спасем. Глядишь, и тело к ней вернется.

Василь хотел быстро возразить, но остановился. В университете он проходил и ведьм, и одержимых дьяволом. Лекарство от всего этого было всего одно, но очень действенное — костер. В Московии он о сжигании ведьм особо не слышал, но все же решил уточнить.

— Вы ее отчитывать будете? Не мучить как-то?

— Точно лях какой-то.

Молодая инокиня, та, что обладала зычным голосом, шепнула на ухо соседке так, что и Василю было слышно.

— Мучить-то ее нам с чего? Девка и так страдает. Беса гнать из нее нужно!

Литвин колебался. Ему очень хотелось забрать Настю с собой. Но, глядя на ее тело, лежащее у его ног на голой траве, он понял, что с всей своей наукой он ей вряд ли поможет.

— Ладно, — Василь тяжело вздохнул, — забирайте.

Он опустился на колени и погладил кончиками пальцев щеку Насти. Под слоем грязи проступил румянец. Но не больше. Девочка лежала неподвижно, так и не открыв глаза.

— Настенька, Настенька…

Василь вспомнил Ёгну. Радостную, улыбающуюся дочь Силина, встречавшую их с Николкой на высоком, недавно обновленном крыльце усадьбы. Сдержанную радость отца, переливчатый смех дочери…

— Отойди, барин.

Василь и не заметил, как подогнали телегу. Монашки, с помощью возницы, положили Настю внутрь возка на солому. Литвин скинул свой кафтан и укрыл им дочку Силина. Монахиня постарше и молодая инокиня залезли внутрь и сели рядом с Настей. Старшая развернулась и пошла к навесу, помолиться на гробе Иоанна перед дальней дорогой. Остались только Василь и два переминавшихся с ноги на ногу стрельца. Телега уже скрылась из виду, как Василь вдруг понял, что даже не спросил, куда повезли Настю! Нужно было немедленно догнать монашек, пока они не уехали далеко. Успеть до ближайшей развилки.

Подъячий бросился к своей палатке. Недоуменные стрельцы засеменили за ним. Вначале шли шагом, потом перешли на тяжелую трусцу. Не добежав цели, Василь чуть не налетел на бородатого мужика. Того самого, кто требовал смерти Насти и чуть не устроил бунт. На этот раз здоровяк посторонился, пропуская литвина. Тот хотел уже было пройти мимо, но остановился:

— Ты знаешь, с какого монастыря монашки были?

Бородатый смерил Василя взглядом.

— Как не знать. Знамо. Из Звериного. На Волхове стоит, там, где в него Гнезь впадает. Хороший монастырь. Правильный.

Василь хотел что-то еще сказать. Что значило «хороший» и «правильный», выяснять не стал. Ясно было, что речь шла о реформе, но кто и как там крестился, литвину было все равно. По крайней мере сейчас. Он просто кивнул здоровяку головой и уже спокойным шагом пошел к своему шатру. Он уже начал поднимать тяжелую завесу, прикрывающую вход, как остановился. Почувствовал, что чей-то пристальный взгляд буквально вбивается ему в спину. Как кол или острый нож.

#

Василь стоял, повернувшись спиной к шумной толпе, выпустив из руки полу шатра. У него было странное, почти осязаемое чувство, как будто невидимые лезвия коснулись его шеи. Чей-то взгляд, полный лютой ненависти, буравил ему спину. Ощущение этого было настолько сильным, что по спине пробежал неприятный холодок. Литвин напряженно замер, а затем медленно обернулся. Его взгляд метался по лицам, пробегая мимо чужих, незнакомых черт, пока вдруг не остановился на одном.

Лицо, мелькнувшее в толпе, показалось Василю до боли знакомым. Женщина, черты которой он вряд ли мог когда-то забыть, стояла в десятке шагов от него. Ее одинокая неподвижная фигура выделялась среди куда-то спешащих паломников. Но это было невозможно! Этой женщины не могло быть здесь, в этой толпе, в этом месте. Ее вообще не могло быть! Ее просто больше не было, и Василь прекрасно это знал.

Эй! Ты… Эй!

Фигура в платке чуть заметно дернулась. Словно поняла, догадалась, что он обращается именно к ней. Рука Василя метнулась к сабле. Он отвлекся на это движение всего на несколько мгновений. Но когда вскинул голову и собрался уже броситься вперед, морок пропал. Видение исчезло, словно его и не было. Та крестьянка, которая замешкалась под его взглядом, потупила голову, поправила платок и засеменила за своими односельчанами. Нет. Не она. Простое, уже успевшее загрубеть обветренное лицо. Испуганные блеклые глаза. Ну нет, конечно. Не она. Василь хотел уже облегченно выдохнуть, но тут же вспомнил ощущение острого взгляда на своей спине. И ему снова стало неспокойно. А вдруг?!

Он еще долго стоял, всматриваясь в толпу, стараясь различить мелькающие фигуры. Люди двигались, их лица сменяли друг друга. Мужчины, женщины, крестьяне, городские, монахи, русские, крещеные татары и вепсы. Выплывший из небытия образ то исчезал, то снова появлялся на мгновение перед его внутренним взором. Василь пытался ухватиться за его детали: темные волосы, почти полностью прикрытые платком, глубокие пронзительные глаза под сводом писаных бровей, поджатые тонкие, но яркие, почти алые губы. Но чем дольше он думал, тем больше черты лица размывались, а впечатление от увиденного ускользало, как наваждение.

Толпа заполнила место, где оно явилось, и теперь все казалось обычным, будничным, а увиденное — невозможным. Василь чувствовал, как внутри нарастает странное чувство — смесь облегчения и тревоги. Он еще какое-то время постоял на пороге шатра, оглядываясь в надежде или в опасении снова увидеть этот взгляд. Но его больше не было. Уже не оглядываясь, Василь поднял наконец полог шатра и скрылся внутри. Достал из походного сундука Молитвенник в грубом кожаном переплете, быстро пробежал пальцами по закладкам. Нашел нужную страницу, перекрестился и опустился на колени. Он читал молитву, но каждый раз, когда легкий ветерок касался полога шатра, невольно оборачивался на чуть слышный шум.

Глава 5: Данилова Падь

Силин провел в Гордеевом скиту почти год. Никто особо не выспрашивал его, кто он, откуда и что с ним приключилось. Место глухое, власть далеко. Да и что власть может спросить там, где человек сам пришел к наивысшему Судье. Не хочешь говорить? Ну нет, так нет. Бог, Он-то все знает! Живи, молись и работай. Силин так и делал, как поправился. От заката и до рассвета, без выходных и праздников. Вначале просто как трудник. А потом уже как послушник. Братии сторонился, ни с кем близко не сошелся. Только старец Макарий нашел ключ к закрытой на все замки душе Силина.

После очередного дня, проведенного в трудах и молитвах, Николай постучал в низкую дверь кельи Макария. Вечерняя служба уже закончилась, и он точно знал, что инок отдыхает в своей келье. При обычных обстоятельствах Силин не стал бы мешать отдыху старца, но бороться в одиночку со своими мыслями уже просто не было сил. Не услышав ответа, он все-таки зашел.

Небольшую келью освещал тусклый огонек лампады у икон и одинокая свеча, стоящая на столике. Старик сидел на высоком стуле и читал Библию в тяжелом деревянном переплете. Читал вслух, но тихо, одними губами. Увидев Силина, оторвался от чтения. Удивленно посмотрел на незваного гостя.

— Тебе чего, Николка? Что приключилось?

Силин поначалу молчал, теребя в руках суфью. Потом резко опустился на колени. Не поднимаясь, двинулся к сидящему старцу. Схватил его руку, зажал ее между ладонями.

— Отче, благослови на постриг.

Старец молчал. Хотел мягко вызволить руку, но Силин сжимал ее крепко.

— Ты знаешь уже мой ответ. Нет.

Тяжело опершись на подлокотник, старец встал с кресла. Николай на мгновение отпустил его руку, но тут же схватил ее снова.

— Отче! Отче!

— Не спорь, Николка.

Старец распрямился и почти выдернул свою ладонь из рук коленопреклоненного Силина. Тот так и остался стоять на коленях. Макарий отошел в сторону, остановился, что-то обдумывая. Потом резко развернулся и подошел к послушнику. Положил руки на его голову.

— Не готов ты к постригу, брат Николай. Не готов. Не отпускают тебя мирские страсти. Вставай, вставай…

Инок говорил мягко, почти ласково, как с неразумным ребенком.

Силин поднялся и остался стоять, опустив голову.

— Только одно в миру дело у меня. Да и оно вне мочи человеческой. Только молитвой и могу помочь. Больше ничем. Душу спасти Настеньки.

Николай перекрестился.

— Отче. Ты же знаешь мою справу.

— Нет, — голос старца прозвучал твердо и строго, — не я знаю, то Господь ведает. То Ему ты исповедь свою несешь, не мне.

— Прости, Отче.

— Так, брат Никола. Завтра, после заутренней, пойдешь в Данилову падь, к святому ключу. Там неделю проведешь в молитвах и аскезе. То будет пища твоя духовная. Два хлеба возьми. Воды там в достатке. Все. Вернешься — тогда поговорим. Подойди, благословлю тебя.

#

В Даниловой пади когда-то был скит. Основал его старец Даниил лет сто, может, двести назад. Вначале это была просто пещера в лесу, потом низкая изба с несколькими кельями около святого источника. Но даже для скита, не говоря уже о монастыре, места оказалось маловато. Глухой лес, раскинувшийся на холмах, густо изрезан был глубокими оврагами. Вот монахи и перебрались оттуда в Авдеевский скит, где и обретался Силин. Только изредка кто-то отправлялся в падь, чтобы в глуши предаться аскезе. Хотя после того, как медведь задрал брата Онуфрия, желающих помолиться там сильно поубавилось.

Вела к Даниловой пади тропа. Она-то и летом была чуть заметна, а зимой сойти с нее и уйти в дикий лес было проще простого. Хорошо, что Силин пару раз уже бывал там вместе со старцем. Да и привитые с детства навыки охотника неплохо ему помогали находить дорогу в лесу. Николка шел на лыжах. Без них идти было бы совсем тяжело. Снег был глубокий, да еще рыхлый и сыпучий. Любая прикрытая им ямка или промоина могла стоить очень дорого. Провалился, подвернул ногу — и тогда оставалось только молиться о скором и быстром конце. Лес дикий, полный зверья… Ходьба на лыжах задавала свой неспешный, одуряющий ритм. Изредка отвлекаться, конечно, приходилось, но большую часть времени нужно было просто передвигать ноги. Раз-два, раз-два. Иногда нога выскакивала из кожаной петли, прикрепленной к лыже. Силин валился в снег. После долгих барахтаний с трудом поднимался и крепил лыжи. И опять. Раз-два, раз-два. На Баяне, даже по такому глубокому снегу, он давно бы был на месте. Баян. Кто знает, где он сейчас, какого седока несет. Монахи не понимали, что делать им с боевым конем. Хотели поставить в стойло, но он никого к себе не подпускал. Носился, как вихрь, по скиту, не давая никому взять его под уздцы. А потом заржал долго и громко, словно пытаясь докричаться до хозяина. Сделал еще один круг — и был таков.

Мысли в голове Николая роились, сталкивались, наваливались друг на друга, сплетались между собой, перескакивали одна на другую. А потом вдруг все неожиданно прятались, оставляя за собой пугающую пустоту. И только скрип снега под полозьями. Раз-два, раз-два. Мысли… Сколько Силин их передумал за год своего послушничества! Тьму, легион — или, может, лесандр? Кто же их считал. Как и молитвы, которые он возносил Богу, чтобы Тот явил чудо и вернул ему его Настеньку. Но чудо не являлось. И тогда Силин понял причину. Из-за его многогрешной души все так стало. И сейчас не о том он молится. О душе Настеньки нужно ему молиться, о ней заботиться. Это было как озарение, как вспышка света перед очами. Именно тогда, с пару месяцев назад, Николай и решил, что станет монахом и всю свою оставшуюся жизнь будет печься о душе дочери.

Он остановился, чтобы перевести дух. Ударил досадливо заснеженную ветку. Ну почему отец Макарий отказывается благословить его на постриг? Почему? Ветка качалась перед Силиным. Разлапистая, корявая, голая, без листьев. Кора местами отслоилась и торчала в разные стороны. Силин хотел еще раз ударить ее, занес уже руку, но остановился. Вместо удара попридержал ветку рукой. Грустно улыбнулся. Вот и его душа такая же, как эта ветка. Изломанная, некрасивая, обнаженная до самого мяса, так, что даже кожа с нее сошла, слезла лоскутами. Как кора с этой ветки. Силин вздохнул тяжело и глубоко. Осторожно обогнул ветку и пошел дальше по снегу. Раз-два, раз-два.

До пещеры оставалось совсем немного, когда в лесу стало быстро темнеть. Хотя до заката было еще далеко, и Николка обеспокоенно задрал голову вверх. Там, наверху, голые ветки вековых дубов, верхушки здоровенных елей и сосен сгибались под сильным, напористым ветром. Низкие темные, почти черные облака пролетали над ними, почти задевая за макушки. Ох… к не добру все это.

Внизу, среди толстенных стволов, ветер почти не чувствовался. Но Силин понимал — быть буре. Подобрался, поправил на спине худую сумку с двумя брусками черного хлеба и молитвословом и ускорил шаг. Заскользил легко и напористо. Еще чуть-чуть — и он будет на месте. Длинный пологий спуск, потом короткий подъем. Дальше у большого, расщепленного ударом молнии дуба нужно было круто свернуть вправо. Пройти совсем немного вдоль обрыва и спуститься вниз. Там по склону была проторена тропинка. На крутой, почти отвесной стене пади — десяток ступенек, выкопанных в глинистой почве. Небольшая площадка, полуразваленная хижина с дырявой крышей и лаз в небольшую пещеру.

Силин был уже внизу распадка, когда ударили первые снежные заряды. Начал подниматься, быстро переставляя лыжи поперек склона. Где-то вверху завыл ветер. Деревья застонали, затрещали, раскачиваясь и пригибаясь под его порывами. Потом вдруг все стихло. Пользуясь заминкой, Николай удвоил усилия. И тут из черного притихшего неба начал падать снег. Не просто падать. Невесомые, легкие снежинки в ватной, немой тишине низвергались легионами. Как завеса из невесомой ткани. Все вокруг потеряло свои очертания. Даже черное небо над головой пропало. Остался только снег. Везде. Под ногами, над головой и вокруг.

Николай простоял на склоне совсем немного, но на его клобуке уже наросла снежная шапка. Стряхнул снег, выдохнул, перекрестился и пошел вверх по склону. Обогнул пару сосен, цеплявшихся за откос густо переплетенными корнями, еще не укрытыми снегом. Довольно быстро вышел на вершину холма. Уже неплохо. Осталось еще чуть-чуть. Плохо было то, что расщепленного дуба, к которому должен был выйти, нигде не было.

Силин огляделся, пытаясь пробиться взглядом через белоснежный морок. Что-то темное и большое маячило совсем рядом. Он пошел в этом направлении. Нет. Не дуб. Сосновый ствол. Большой, не охватишь. Николай попытался вспомнить. Да нет. Сосен на вершине быть не должно. Расщепленный дуб в окружении молодой поросли и березы. Много берез, но ни одной сосны там точно не было. Совершенно точно. Он это отчетливо помнил. Замешательство быстро переросло в смятение. Оно нахлынуло холодной, вязкой волной. Черт, черт… Заблудиться в снегопад. Черт!!!

Послушник резко выдохнул. Одернул себя. Что ж ты за монах такой, что не Божье имя, а нечистого поминаешь в трудную минуту. Нужно успокоиться. Заблудился — это очевидно. Но есть еда, есть лыжи. Дорогу, конечно, заметет, но это не значит, что он не сможет вернуться назад. Приметные места четко отложились в памяти. Нужно просто переждать ненастье. Найти укрытие, зарыться в снег на худой конец. Нет. Так просто меня не возьмешь. Силин выдохнул. Растер замерзшие руки. Погрел их дыханием. Пожевал снег. Огляделся. Сквозь снежную пелену заметил что-то темное. Прищурился, приглядываясь. С надеждой понял, что темные очертания очень похожи на вывороченное с корнями дерево. То, что нужно. Приободрился, сделал пару шагов вперед.

Силин даже не успел понять, что с ним произошло. Снег ушел из-под ног, полился быстрым потоком куда-то вниз. Этот поток подхватил его, потянул с собой, увлекая в своем движении. Николка успел только несуразно махнуть руками, пытаясь удержать равновесие. Внутри все оборвалось. Желудок подкатил к горлу. Он падал вниз. Потом — резкий удар, громкий, похожий на выстрел, хруст. И белая пелена перед глазами сменилась на непроглядную темноту.

#

Он с трудом открыл глаза. Ресницы смерзлись. Хотел пошевелиться. Не получилось — лежал, погребенный под грудами снега. Благодаря дыханию, перед лицом было небольшое, свободное от снега пространство. Прислушался к своему телу. Нигде особо не болело. Только слегка ныло под коленом. Ни ног, ни рук почти не чувствовал, но пошевелить ими мог. Замерз. Попробовал опереться на руки и приподнять спиной навалившийся на него снег. Ничего не получилось. Руки провалились в снег. И все. Дышать стало трудно. Воздуха не хватало. Силин уплотнил, как смог, снег под руками и повторил попытку.

Снежная толща за спиной медленно поддалась. Николай почувствовал, как снежная крыша над ним дала трещину, а потом раскололась на мелкие части. Рассыпчатый снег потоком хлынул на него, заливая нос и рот. Совсем как вода. Силин закашлялся, забарахтался, отчаянно выгребая руками. Вырвал тело наружу. Ухватился за торчащий под рукой пучок прошлогодней травы, потянулся за него и вытащил себя на поверхность. Жив!

Лежал, стараясь успокоить отчаянно молотившее сердце и восстановить дыхание. Перевернулся на спину и раскинул руки. Была ночь. Буря умчалась куда-то дальше. Небо было чистое, без облаков, богато усыпано звездами. Снег перестал валить. Только иногда одинокие снежинки появлялись откуда-то из темноты и, медленно кружа, летели к земле. Как сорвавшиеся с неба звездочки. Пар от дыхания шел прямо вверх. Похолодало. Лежа под снегом, Силин этого не чувствовал. Зато здесь, наверху, мороз давал о себе знать.

Николай попробовал встать. И тут же провалился. Глубоко, почти по пояс. Огляделся. Он лежал на самом дне довольно глубокого оврага. Одна стена была почти отвесная. Видимо, это с нее он свалился, потеряв дорогу в метель. Точно. Одна из сломанных лыж торчала совсем рядом. Послушник встал на колени и пополз вперед. Вверх, по более пологому склону.

Он добрался почти до середины подъема, как откуда-то сверху, прямо к нему, пробежал тонкий снежный ручеек. Потом еще один. Силин остановился и поднял голову. Вначале он ничего не мог разглядеть. Но потом увидел. Прямо над ним, на выходе из лога, стояло двое волков. Худые, с прижатыми к хребту брюхами. Один из них, тот, кто покрупнее, пробовал двинуться навстречу человеку. Но снег под его ногами съезжал, и животное каждый раз опасливо отходило подальше от края оврага.

Николай остановился. Руки стали замерзать. Он еще раз глянул на застывших в ожидании хищников. Те стояли неподвижно. Как статуи. Только пар от дыхания подсказывал, что они живые. Тут один из зверей, тот, что поменьше, чуть повел мордой. Силин проследил его взгляд и выругался. Справа, по дальней стороне оврага, с гребня спускались еще трое хищников. Они двигались наискосок, прямо к нему. Шли осторожно, след в след. Дорогу торил старый волк, больше похожий на обтянутый шкурой скелет. За ним неспешно семенили два молодых здоровенных волчары.

Силин быстро огляделся. Взгляд уцепился за торчащие из снега обломки лыжи. Ну хоть что-то. Быстро сиганул вниз, срывая вслед за собой небольшую снежную лавину. В мгновение ока снова оказался в самом низу. Тут же провалился почти по пояс. Действуя как в воде, с трудом преодолевая сопротивление, пошел к лыжам, помогая себе руками. Схватил обломки. Один был с острым расщепленным концом. Пойдет. Обернулся на врагов. Пара горящих глаз наверху пропала. Троица остановилась где-то посередине склона. Совсем рядом от того места, откуда он недавно скатился. Быстры, черти.

Силин еще раз огляделся. В саженях в тридцати, там, где сходились стены оврага, что-то чернело. То ли занесенный снегом выход земли, то ли… Николка пригляделся. Точно — пещера. Волки на склоне как прочитали его мысли. Они медленно, неуверенно двинулись вперед. Склон был слишком крутой.

Он не стал ждать, когда они спустятся к нему. Пошел, разгребая снег руками, к темному провалу. Был совсем рядом, когда за спиной кто-то коротко взвизгнул. Обернулся. Старый волк сорвался-таки вниз. На дно. Кубарем слетел по склону, свалился в снежное озеро и с трудом встал на ноги. Молодые опасливо остановились. Силин, пользуясь этим замешательством, ускорился и, не раздумывая, нырнул в темноту.

С трудом протиснулся, царапая спину об узкие стены. Земля замерзла и была твердая, как камень. Наконец Николай смог развернуться. Отодвинулся подальше от входа, в темноту. Замер, выставив вперед заостренный обломок лыжи. Поначалу было тихо. Потом послышались легкие, крадущиеся шаги. Прислушался. Нет, тихо. Но тишина была обманчива. Мелькнула волчья тень. Силин вздохнул. Чуда не произошло. Уж больно голодны были волки, чтобы отказываться от добычи.

Но добычей человек становиться не спешил. Переложил поудобнее импровизированное оружие в руках и стал ждать. Волк заглянул в пещеру. Постоял на входе. Видимо, пытался понять, какого же он загнал туда зверя. Хищник был совсем рядом, Силин слышал его дыхание. Частое, клокочущее. Зверь постоял еще чуть-чуть и сделал шаг назад. Уф…

Николай не успел как следует выдохнуть, как волк стрелой бросился внутрь. Человек еле успел отпрянуть в сторону, вжавшись в стену. Рядом с ним клацнули мощные челюсти со здоровенными клыками. Волк легко развернулся в узком пространстве. Ощерился, роняя слюну из разинутой пасти. И тогда Силин что есть сил воткнул туда острый конец лыжи. Волк взвизгнул. Послушник надавил на лыжу сильнее. Волк мотнул лобастой головой. Дерево поддалось. Лыжа сломалась, но острие так и осталось торчать в пасти зверя. Скуля, волк опрометью выскочил из пещеры.

Тяжело дыша, Николка затаился внутри, ожидая нового нападения. В руках он сжимал обломок лыжи, потерявший свое острие, теперь им можно было орудовать только как дубиной. Хотя в узком входе в пещеру даже размахнуться им как следует было невозможно. Силин замер. На дне оврага надсадно выл раненый волк. Неожиданно его вой оборвался и сменился вначале грозным рычанием, а потом и звуками ожесточенной схватки. Силин оперся спиной на стены и выдохнул. Снаружи волки терзали раненого товарища.

Через полчаса все стихло. Подождав еще немного, человек осторожно высунулся наружу. Недалеко от входа, среди окровавленного снега, то тут, то там валялись обглоданные волчьи кости. Но самих волков уже не было. Силин заполз назад. На этот раз он не остался при входе, а попытался заползти подальше. В затхлую темноту. Там было теплее. Двигаясь наощупь вдоль стены, продвинулся на пару метров. Все. Откинулся. Выдохнул. Темно. Только белый, с неровными краями овал входа. Хотел закрыть глаза — и тут понял, почувствовал, что он в пещере не один.

#

— Кто здесь?

Никто не ответил. Он сделал пару осторожных шагов в темноту и спросил снова:

— Кто здесь?

В черной непроглядной темноте раздался легкий шорох. Силин вжался в стену, стараясь разглядеть, кого скрывает тьма. Вглядывался так, что даже глаза начали слезиться. Снова легкий шорох. На этот раз Николай определил, откуда исходит звук. Недалеко, прямо перед ним.

— Ты кто?

Голос, прозвучавший из темноты, был старый, скрежещущий. Силин облегченно выдохнул. Человек. Уже хорошо.

— Я Силин, Николка… — он осекся, — брат Николай я.

— Монах?

Ударило кресало. Искры брызнули в темноте, и Силин зажмурил с непривычки глаза. Когда открыл, пещера была освещена тусклым светом свечи. Николай прищурил глаза. Рядом с ним, на подстилке из еловых веток, прислонившись к стене, полулежал старик. Длинная всклокоченная борода. Лица не было видно — его скрывал надвинутый куколь. Поверх рясы был накинут испещренный крестами, адамовыми головами и молитвами аналав. «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!» Схимник.

— Да, отче… — Силин спохватился, — нет, я послушник…

— Послушник…

Старец замолчал. Николай тоже молчал. Только оглядывался по сторонам. Кроме лежанки, небольшого образа Спасителя, нескольких берестяных туесов, видимо, с какими-то припасами, в пещере ничего не было. Или не в пещере. Скорее — в келье.

— Отче, отче…

Схимник не отвечал. Силин приблизился к нему, осторожно потряс за плечо. Старик очнулся. Высохшей рукой откинул куколь с лица. Посмотрел на Николку выцветшими, когда-то голубыми глазами. Взял его за рясу. Подтянул к себе. Заговорил тихо, еле слышно.

— Бог тебя мне послал. Отхожу я. Исповедь прими мою.

— Я не могу… Я же не иеромонах, да и вообще не монах пока…

— Можешь… можешь… только…

Старик прервался, прикрыл глаза, облизал пересохшие губы.

— Подай воды.

Силин огляделся. Туес под воду был пустой. Угли на старом кострище давно остыли. Дрова были аккуратно сложены вдоль стены, но разводить огонь и топить снег времени не было. Он быстро вылез наружу, набрал снега в ладонь. Огляделся на всякий случай, нет ли волков. Тихо. Вернулся назад. Смочил сухие губы старика снегом.

— Только владыке своему мою исповедь не пересказывай. Бог все сам услышит. Понял!

Голос старца неожиданно окреп. Обрел твердость. Силин молча кивнул.

— Слушай. Грехов много на мне. Жизнь прожил-то долгую — как тут не согрешить? Но о том каялся, и не раз. Исповедовался. Один только грех все оставлял. Да такой, что мне покоя не дает. Бередит душу, не отпускает ее. Хотя вроде и не грех это… А душа ноет, стонет от тяжести этой… Слушай!

#

Старец прервался. Прогнал слюну по сухому горлу и начал:

— Я в Приказе духовных дел когда-то служил. Давно… очень давно. Срубал плевела диавольские, что росли из семян адских. Добрые христиане привели к нам волхва поганого, с женой и ребенком. Мальцом лет десяти. Как Судебник велит, так и истину дознаваться стали. С пристрастием. Волхв тот тверд был в заблуждениях своих. Трижды его клещами жгли, ничего не выведали. Жинка его тоже была тверда. И огнем пытана, и клещами.

Голос старца, и без того глухой, зазвучал совсем тихо.

— Я тогда жестокосерден был. Каюсь. Знаю, что не грех то мой. Враги веры нашей они были, но… Сказал я тогда волхвице этой, что мальца ее на дыбу отправлю. Прямо перед ней, на глазах ейных. Сдалась она тогда. Все рассказала — о всех и вся.

Старец замолчал. Откинул голову. И заплакал. Силин молчал.

— Не знаю, смог бы отправить невинное дитя на дыбу… Но Бог мне судья. Нужно было сию тайну раскрыть. Все ведь знали и дивились, откуда тот волхв силу такую брал, чтобы чудесы свои диавольские творить. Слухи-то давно ходили… давно… Секрет был у них какой-то… секрет…

Голос старика постепенно начал стихать, пока он совсем не замолчал. Потом как очнулся. С усилием повернул голову к Силину. Голос его снова зазвучал твердо.

— Сказала она тогда, что было у них кольцо с печатью Мары. Что сей перстень многия мог чудеса диавольские творить — мертвецов поднимать, нечисть любую подчинять… Сказала — и преставилась. В ад душа ее упала. В ад…

Старец придвинулся к Силину почти вплотную.

— Долго мне тот перстень искать пришлось.

Видимо, в глазах Николая показалось удивление, и старик заговорил быстрее, проглатывая звуки и наваливая слова друг на друга.

— Нет, нет… не обманула меня ведьма. Просто далеко они его запрятали. Чуяли, видно, что конец их близок был. Но нашел я его, перстень тот. Хотел было выбросить его. Но испугался. А вдруг найдут его поганые? Нечисть-то она везде теперь бродит. А говорят — чутье у них есть на перстень этот. Душой своей мерзкой чуют. Осязать могут. Волхвы их… И тогда решил запах-то этот отбить, — старик сухо хихикнул, даже сейчас довольный собой, несмотря на прошедшие годы, — передал его в Кириллов монастырь с наказом, чтобы утаить его в святом месте. Чтобы ладан да святая вода укрыли тот перстень. Сбили их со следа. Да и подальше от капища их поганых. И вся сказка допросов моих — она тоже в Кирилловой обители… Там все и записано… А вот мальчонка тот, мальчонка…

Старик ослабил руку. Закрыл глаза. Силин осторожно опустил его голову. Старик лежал молча. Потом поднялся на локоть.

— Ты здесь еще?

— Да, отче.

— Не сиди. Иди в Кириллов монастырь. Знаю я — ищут тот перстень поганые. Приходил ко мне один человек.

— Куда? Сюда?

Старик посмотрел непонимающим взглядом.

— Ну да, сюда.

В его слабом голосе появились нотки недоверия. К самому себе.

— Худо мне было. А он пришел. Вот ты спросил, а я и не пойму… Привиделся он мне, али вправду здесь был. Монах. Лица не видел. Я вначале обрадовался — исповедь ему сложить. Начал было говорить с ним…, а потом почувствовал. Поганый он… Я всегда это чувствую…

Старик замолчал. С трудом проглотил слюну.

— Виду я не подал, что раскусил я его. А он и разговорился. И ужаснулся я от слов его. Ходят, рыщут нечестивые у самого того перстня. Алкают его! А как добудут!

Глаза старика ожили, загорелись живым огнем. Голос возвысился до пророческого гласа.

— Быть беде великой, когда овладеют им нечестивые. Беде… Царя извести хотят и Рюрика призвать из адских пределов… Я слышал, я все слышал от него. Даже то, что он не досказал — понял!

Старик попытался сесть. Силин помог. Тот схватил Николку сухонькими руками за грудки.

— Не сиди. Иди. Не дай им взять его во власть. Спеши к владыке. Скажи ему, и митрополиту скажи. Возопи о беде великой. Грядет она! Грядет! Воспрянет поганство во всю силу, орды поднимутся адские. Придет жена́, облечена в солнце, и луна́ под ногами ея, и на главе ея венец от звезд. То Мара грядет… Мара… Иди… Иди же… В Кириллов иди…

Старец откинулся назад, надвинул куколь на лицо.

— Мальчонка… мальчонка…

Силин не понял, то ли старец говорит уже с собой, то ли хочет что-то поведать ему.

— Что мальчонка?

Старик замолчал, потом чуть откинул полог куколи.

— А мальчонку я приютил, не мог же бросить его. Поначалу при мне был, а как потом — я его в монастырь определил. Постриг, слышал я, принял… Хорошо все с ним… Благостно. С мальчонкой.

Старик замолчал. Молчал и Силин. Потом до него донесся шепот схимника из-под капюшона.

— Ты еще здесь? Не сиди, иди уже… молю тебя и благословляю на подвиг духовный. Время не ждет… Иди.

Николай вздохнул. Окинул взглядом пещеру, бросил прощальный взгляд на старца и пополз к выходу.

Глава 6: Возвращение в скит

Силин шел, не разбирая дороги. Несколько раз проваливался почти по пояс. Лыжная колея, им же проторенная, не выдерживала его веса. Падал, поднимался и бежал снова. Шапку он давно уже потерял. Рукавица осталась только одна. Но он спешил. Хотя не особо понимал зачем. Это на старике-схимнике история с кольцом Мары лежала тяжким грузом. А сам Силин… Он поначалу был поражен словам монаха. Картина грядущего апокалипсиса так и стояла перед его очами. Но чем дальше он удалялся от затерянной в лесах пещеры, тем меньше ему верилось в услышанный им полурассказ — полуисповедь. Поганые набирали силу, волхвы творили свои молитвы, если не открыто, то не особо прячась. Да, так было. Как на Шабановой горе… И про Рюрика он слышал. Но уж больно это было похоже на сказку, которую слепой гусляр напевал наивным детям на завалинке.

Остановился, переводя дыхание. Шабанова гора, слепой гусляр, Василь, Никишка… Как же это было давно. Как будто и не с ним, с Николкой Силиным, а с совершенно другим человеком. Другим, конечно. Настя. От одного этого имени защемило сердце. Надсадно и остро.

Он упал на колени. Прямо в снег. Закрыл глаза и зашептал, чуть слышно, молитву. Ту самую, которая не успокаивала его, а, наоборот, саднила и так кровоточащую душу. Но так надо. Не ему. Настеньке.

— Господи Иисусе Христе, Боже наш, Владыко живота и смерти, Утешителю скорбящих! С сокрушенным и умиленным сердцем прибегаю к Тебе и молюся Ти: помяни, Господи, во царствии Твоем усопшую рабу Твою, чадо мое Анастасию, и сотвори ей вечную память…

Он не успел начать, как с неба упала одна снежинка, потом другая. Силин хотел продолжить, но над ним как разверзлись небеса. Снег повалил стеной, засыпая спящие деревья, поникшие кусты, человека, все вокруг. И следы. По которым он спешил к скиту!

Силин прервал молитву и огляделся. Следы его лыж заметало прямо на глазах. Он задумался на мгновение, потом быстро перекрестился, скороговоркой произнес:

— Яко Ты еси Отец милостей и щедрот, Ты живот и воскрешение наше, и Тебе славу возсылаем со Отцем и Святым Духом, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Отряхнул от снега полы подрясника и шагнул в протянувшуюся с неба до земли белесую полупрозрачную завесу.

#

Снегопад то стихал, то начинался с новой силой. Несколько раз Силину казалось, что он потерял лыжный след. Но практически сразу находил его — уже изрядно запорошенный, но читающийся. Снова брел по нему, проваливаясь и поднимаясь снова. У небольшого распадка остановился. Он помнил это место. Когда шел в Данилову падь, прямо через овражек провалился тут по пояс. Это на лыжах. Николай мотнул головой. Нет, лучше в обход. Принял вправо. Овраг оказался длиннее, чем ему показалось вначале. По обрывистому склону тянулись ряды густых, засыпанных снегом кустов. Силин шел по их краю, забирая влево все сильнее.

Снег валил с неба редкими, но крупными хлопьями. Николка остановился, переводя дыхание. Нужно было свернуть направо. Но идти назад не хотелось. Да и не в его привычках было так легко сдаваться. Огляделся по сторонам, приметил небольшую надломанную березку совсем рядом. Подошел к ней, наклонил покосившийся ствол. Дерево хрустнуло с резким сухим звуком, окатив человека снегом, скопившимся на сухих ветках. Часть снега завалилась за шиворот, неприятно холодя спину.

— Черт!

Силин выругался вслух. Быстро, раздраженно ободрал ветки. Теперь в руках у него был длинный крепкий посох. Можно и опереться, и глубину снега померить. И чего раньше не догадался. Ну и ладно. Он развернулся, двинулся по своим следам назад к оврагу. Сделал пару десятков шагов — и остановился. Береза стояла от оврага совсем близко. А тут… Силин двинулся дальше. Оврага все не было. Но он шел по своим следам! Пошел быстрее. Да нет же. Видно, от усталости не оценил, сколько он шел до этой березы. Ну вот и овраг…

Силин остановился. Овраг перед ним действительно был. Вот только другой. Неглубокий. Со здоровенной елью, лежавшей с вывороченными корнями поперек ложбинки. И никаких следов впереди не было. Ни лыжных, ни пеших. Николай оглянулся назад. Хотел было пойти обратно, но не стал этого делать. Неужто и вправду его водит леший! Силин даже улыбнулся этой мысли. Потом сплюнул. Зло. Почувствовал себя малолетним дурнем, наслушавшимся ночных страшилок.

Снегопад почти утих. Силин возвращался по своим следам не спеша, оглядываясь по сторонам, стараясь отмечать в голове какие-то приметные места. Три большие сосны, росшие из одного корня, высокий, выше человеческого роста пень от ели, завал из осин, которых повалил упавший на них дуб, обгорелый, разломанный молнией березовый кряж, небольшая, почти круглая полянка, три сосны. Николай замер. Эти сосны он уже проходил. Могучие стволы, почти вплотную сдвинутые снизу, расходились вверху раскидистой кроной. Такой густой, что под стволами местами была видна голая земля. Силин подошел к соснам и опустился прямо на землю, привалившись спиной к одному из стволов. В этот момент почувствовал, как же он устал. От земли, даже через одежду, тянуло холодом. Он знал, что так сидеть долго нельзя, но натруженные ноги требовали покоя. Поко́я… Он на мгновение прикрыл глаза. Как же хорошо. Уже даже не так холодно. Тяжелая усталость, казалось, прошла. Внутри появилась какая-то благостная истома. Совсем как в детстве. Силин улыбнулся. Когда целый день катаешься на горке на санках и возвращаешься в теплую натопленную избу. Забираешься под перину, еще озябший, с красными, уже от тепла, щеками. А мать поет тихо:

— Баю, баю, баю-бай, спи, Николка, засыпай… Баю-бай…

Или, скорее, по-другому. Как будто после тяжелого трудового дня вытягиваешься во весь рост на лавке в келье. Натруженные руки и ноги еще ноют от работы, а в душе уже благодать. Долгожданный отдых. Покой. Которого так и не нашел в Гордеевом скиту…

Скит. Николай с трудом разлепил глаза. Ресницы смерзлись и сцепились друг с другом. Он же шел в скит! Схимник наказал ему рассказать о перстне Мары, о планах поганых… Силин хотел подняться, но ноги почти не слушались его. Несмотря на холод, его бросило в пот. Подмерз! Причем изрядно. Опираясь на палку, смог подняться. Чуть не упал, с трудом удерживая равновесие на непослушных ногах. Нужно идти.

— Отдохни, ты так устал… — тихий, убаюкивающий голос прошелестел в голове. — Тебе не нужно никуда идти. Ты уже пришел… Ко мне.

Сердце забилось, заметалось, как пойманная синица в клетке из ивовых прутьев. Силин закрутил головой, хотя понимал, что голос этот звучит в его голове. Снова пошел снег. На этот раз мелкий, почти незаметный. Больше похожий на пыль. Николай прищурил глаза. Ресницы снова зацепились, и глаза начали снова закрываться. Нет! Он яростно протер их, сдирая налипший иней. Около березы стояла девушка. В легком сарафане и нарядном кокошнике. Ткань была легкая, невесомая, почти прозрачная. Но под одеждой не было видно даже очертаний тела. Только стволы, черно-белые стволы березок, которые росли за спиной девушки. Она была прозрачной. Как наваждение…

— Ты уж пришел, Николка… Отдохни.

Наваждение. Послушик хотел перекреститься, но смог только поднять руку. Осенить себя крестным знамением не смог. Попробовал прочитать «Отче наш», но вмиг замершие губы не слушались его. Все, что мог сделать, — это зацепиться падающей без сил рукой за ворот подрясника. Застежки расцепились, распахивая грудь навстречу холоду. Нательный крест, висевший на простой бечевке, выпал наружу. Под ним что-то блеснуло. Тускло, отсвечивая желтым металлом.

На Силина пахнуло холодом. Как будто тьма иголок одновременно вонзилась в лицо. Девушка была прямо перед ним. Лицом к лицу. В огромных ярко-бирюзовых глазах играли льдинки. Дева улыбнулась. Подняла руку и провела тонким пальцем по груди Силина. Тот стоял, как окаменевший, не в силах даже проследить глазами за движениями ее руки. Почувствовал только боль от ее прикосновения. Резкую и обжигающую. Как от раскаленного железа. Но не мог даже крикнуть. Только гримаса перекосила его лицо. Девушка улыбнулась — и… пропала.

Вместе с ней исчез и холод. Николай провел рукой по своей груди. Поверх креста лежал медальон из желтого металла, с грубыми вырезанными линиями. Силин провел по ним кончиками пальцев. Металл был ледяной, покрытый инеем.

— Повезло тебе, Николка, что носишь мой знак. Отпускаю тебя. Иди, куда шел. Мы еще увидимся… — снова нежно пропел в голове девичий голос.

В нем не было угрозы, звучал он спокойно и мягко. Просто было в нем что-то такое, что у Силина внутри все похолодело от одной возможности этой новой встречи. Он перевел дыхание. Ее знак. Мары! Говорил ему Василь — не бери медальон с капища, оставь его на месте! Хотя… вот жизнь ему только что спас. А нужна она ему, Николке Силину, эта жизнь?

Он поднес к глазам медальон. Тот уже был не такой холодный. Посмотрел на него, как будто в первый раз. Чудо, что никто из монахов не заметил его, когда Силин был в беспамятстве. Три острых зубца, похожих на волну, которая поднимается на воде от резкого порыва ветра. Сжал медальон в кулаке. Откинулся назад. Даже не почувствовал, как ударился затылком о грубую кору сосны, под которой сидел.

В заледеневшей памяти всплыли слова сказки, что нашептывала ему няня долгими зимними вечерами. Маленький Николка очень ее любил и просил повторять по нескольку раз. Про удальца, который похвалялся переплыть реку. Но не просто реку…

— А сказали про быстру реку Смородину:

Не пройти, не проехати

Ни пешему, ни конному…

Реку Смородину, ту, через которую перекинут Калинов мост. Между Навью и Явью. Вот и он, Силин, не сдюжил. Не осилил реки. Вот только просто тот утонул, а его выбросило обратно на берег.

#

После встречи у сосен Силин довольно быстро вышел на свою старую лыжню. Ложбина, где он начал плутать, оказалась совсем рядом. Вот уж действительно — заблудился в трех соснах. Через час с небольшим послушник брел уже знакомыми местами. Продрогший до самых костей, голодный и уставший. Осталось совсем чуть-чуть. Скит уже совсем близко. Остановился. Запах. Чуть уловимый. Знакомый, но такой неожиданный в зимнем, засыпанном снегом лесу. Внутри все оборвалось. Пахло гарью. Не костром, не дымом из растопленной бани, не печкой. Пожаром и пепелищем. Силин вскинул голову. Там, где стоял скит, поднимался высокий столб густого черного дыма.

Скит горел. Кельи и банька были объяты пламенем. Часовня стояла цела. На снегу лежали тела убитых монахов. Около низкого амбара разбойники грузили запасы на сани. Лошади косили глаза на пламя и обеспокоенно храпели. Николай обогнул амбар со стороны леса. Зашел за угол и нос к носу столкнулся со здоровенным косоглазым детиной. Тот отошел, видно, по нужде и только начал спускать портки. Увидев Силина, разбойник растерялся. Хотел позвать на помощь. Потом глянул на худого, в черной латаной-перелатаной рясе, Николку и усмехнулся. Одним махом натянул порты и взялся за нагайку.

— Ить сюды.

Резко, без замаха, хлестанул нагайкой, метя в лицо. Силин успел прикрыться, молча принял хлесткий удар, перехватил хлыст, одним движением намотал один оборот на руку и дернул на себя. Косой разбойник не удержался на ногах и рухнул в снег лицом. Силин прыгнул ему на спину, обвил толстую шею кожаной петлей и начал душить. Тот захрипел, попытался достать противника руками, но безуспешно. Силин уперся ему в спину коленом и затянул петлю еще сильнее. Косой еще раз дернул руками — и испустил дух. Николай выхватил у него пистоль из-за пазухи и вытащил из ножен кривой турецкий ятаган. Подкинул оружие в руке, проверяя баланс. Подобрал подол рясы и двинулся туда, откуда пришел разбойник.

Быстро высунулся из-за угла. Трое, не торопясь, грузили сани заготовленными монахами припасами. Силин огляделся. Вроде, больше никого. Приготовился. Перекрестился и вышел из-за угла. Ударил ближайшего разбойника ятаганом в спину. Удар был прямой, между ребер, в сердце. Тот успел только охнуть и мешком рухнул на сани между мешком с зерном и кадушкой капусты. Разбойник, стоящий напротив, через сани, бросился за лежащим на облучке карабином. Как не хотелось Силину поднимать шум — делать было нечего. Он навел на татя пистолет и нажал курок. Пуля разворотила грудь. Разбойник удивленно глянул на раскрывшуюся на груди дыру, попытался прикрыть ее руками, но кровь потоком хлынула сквозь пальцы. Лицо побелело, и он медленно опустился вниз.

Из-за амбара выскочило двое. Плохо. Силин чуть крутанул ятаганом, прикидывая в голове свои дальнейшие действия. Разбойники стали расходиться в стороны, готовясь напасть с двух сторон. Плохо, совсем плохо. И тут один из татей, тот, который заходил со стороны леса, забил саблю в ножны, подобрал полы зипуна и рванул в сторону стоящих у коновязи лошадей. Запрыгнул на одну из них, дал ей плетью и рванул по затоптанной дороге.

Третий разбойник молча посмотрел на удаляющегося всадника и продолжил свой путь. Он явно был опытным бойцом. Шел мягкой, легкой походкой. Худой, поджарый, похожий на волка. Сабля в одной руке, пистоль в другой. Бросил на Силина быстрый, оценивающий взгляд. И тут же выстрелил. Почти не целясь. Николай рванулся в сторону, но пуля все-таки обожгла бок. Дым еще висел в воздухе, когда тать выскочил из него, как черт из табакерки. Силин еле успел отвести удар. А враг тут же ударил снова. Бил делово, умело, без лишних движений. Казак.

Силин отступал под ударами. По боку разливалось тепло, но осмотреть рану не было ни малейшей возможности. Он ставил блок, уклонялся и отступал шаг за шагом. Не глядя. Только когда спиной ощутил нарастающий жар, улучил момент, чтобы оглянуться. За спиной была горевшая часовня. Казак заметил его движение и улыбнулся. И тут же нарастил ритм ударов.

Удар, еще. Руку обожгло огнем. Силин не успел уклониться, и лезвие сабли проскользило по плечу. По счастью, не сильно. Спину уже по-настоящему пекло. Отступать было некуда. Николка сделал отчаянный выпад. Казак не ожидал нападения, но успел слить удар ятагана. Силин воспользовался моментом и резко ушел в сторону. Теперь спиной к догорающей часовне оказался казак. Он быстро оценил ситуацию, усмехнулся, сплюнул — и снова бросился вперед. Силин снова начал отступать, но споткнулся о труп одного из монахов. Он на секунду потерял равновесие, чуть ослабил внимание и упустил момент, когда казак ударил. Попытался поднять оружие, но не успел поставить блок. Удар саблей выбил ятаган из руки.

Казак чуть провалился вперед. Пользуясь этим, Силин перешагнул через лежащий под ногами труп и тут же наступил ногой на палку или ветку. Быстро, пока казак не сократил дистанцию, поднял ее. И теперь уже Силин расплылся в улыбке. В руках у него были вилы. Хорошие, добротные, с коваными железными зубьями.

На этот раз казак не спешил с атакой. Спокойно обошел разделяющий их с Силиным труп. Опустил лезвие сабли вниз. Остановился. Посмотрел противнику прямо в глаза. И ударил. Резко и хлестко. Целясь в ногу. Но Силин был тоже не промах. Успел остановить удар, поймав сабельный клинок между зубьями, резко крутанул вилами. Казак вскрикнул от боли в запястье. Сабля отлетела в сторону, а Силин, не давая ему опомниться, с криком воткнул ему вилы прямо в грудь. Один зубец пронзил руку, другой — грудную клетку. Казак закричал. Зло, отчаянно. Ухватил здоровой рукой за рукоять. То ли пытался выдернуть металл из своего тела, то ли просто старался как-то удержать натиск противника.

Не получилось. Силин навалился, что было сил. Повиснув на пронзивших его вилах, казак засеменил ногами, пятясь назад. Он успел раз обернуться, и в глазах его вместе с отблесками пламени появился страх. Настоящий, дикий и отчаянный. Николай еще поднатужился, заорал во все горло и толкнул казака прямо в гущу пожара. Тот визгливо вскрикнул, еще раз ухватился зачем-то за вилы — и рухнул в самое пекло. Вверх взвился столб искр. А потом часовня с грохотом рухнула. Пламя метнулось во все стороны, и Силин еле успел прикрыть глаза рукавом.

Быстро отбежал от пожарища. Оттер обожженное лицо снегом. Устало выдохнул. Бок снова отозвался болью. Хотел было осмотреть раны, как услышал чей-то слабый стон. Огляделся. Никого. Разбойники, монахи — лежали без признаков жизни. Силин надорвал рясу около раны на боку — и тут снова услышал голос. Слабый, но такой знакомый.

— Брат, Николай… Николай…

#

В пяти верстах от сгоревшего скита вереница всадников встала. Лошадь ватажника, который ехал первым, захрапела и остановилась. Она не слушалась повода и так и норовила развернуться. Болдырь сбоку объехал столпившихся всадников, минул остановившиеся сани с Радославом и выехал вперед. На утоптанном снегу дороги на задних лапках стояла ласка. Совершенно обычная ласка. Вся белая, в зимнем окрасе. Вот только глаза у нее были необычные. Не карие, а голубые.

— Ты чо, Болгар, встал? — голос Болдыря звучал раздраженно и требовательно.

— Так вон… невестулка.

— Какая невеста… стулка… Ты о ком?

Конь под Болдырем нетерпеливо, нервно заходил. Болгар махнул плетью в сторону неподвижно стоящего зверька. Атаман усмехнулся и двинул коня вперед. Тот сделал несколько неуверенных шагов. Ласка крутанулась на месте, подняв небольшое облачко снежной пыли. Конь Болдыря резко и неожиданно встал на дыбы и чуть не скинул наездника. Не будь Болдырь с детства в седле — он вряд ли бы удержался. Конь сошел с дороги и тут же почти по брюхо провалился в снег. Атаман натянул поводья, несколько раз ударил его в бока, пока смог вернуть животное снова на дорогу.

— Что стоим?

Радослав слез с телеги и теперь стоял рядом с Болгаром. Тот кивнул в сторону ласки.

— Ворожит…

Голос ватажника был тихий и тоскливый. Радослав внимательно посмотрел на застывшего неподвижно зверька.

— Волот! Сюда, — Радослав выкрикнул это как команду.

Разбойники подчинительно и немного испуганно расступились. Богатырь был в их рядах уже почти полгода. Но они по-прежнему боялись это порождение нави, волей Радослава и Мары вызванное в мир живых. Тяжелыми шагами Волот протопал в голову колонны и, не сбавляя шага, двинулся в сторону зверька.

Ласка снова закрутилась. На этот раз она не ограничилась одним оборотом. Снег снова взлетел вверх, закружился водоворотом. Тело зверька слилось с ним — и не было видно. Завихрение быстро росло в размерах. Волот остановился. Обернулся. Буркала небольших глазок удивленно глянули на Радослава из-под нависших бровей. Волхв кивнул головой — и Волот попытался продолжить путь.

Вихрь ударил его в грудь. Неожиданно мощно. Настолько, что здоровенный, колодообразный Волот, вырубленный, казалось, из камня, отступил на шаг и упал на одно колено. А потом вихрь, как голодный зверь, почуявший добычу, бросился на застывших в удивлении разбойников. Снежный ураган сбивал с ног, резал острыми снежинками глаза, морозил лица и руки. Он так и норовил сорвать одежды с испуганных татей и бросить их в лес вслед за шапками и шишаками. Несколько лошадей скинули всадников и умчались в лес. Остальные разбойники спешились и разбежались, пытаясь укрыться от бури в лесу, за деревьями.

Радослав, сброшенный сильным порывом с дороги, с трудом выбрался из сугроба. Прикрыл глаза рукой и стал всматриваться в бушующий перед ним ураган. В самом его центре крутилась женская фигура. Неразличимые в снежной круговерти помощницы держали длинные красные ленты, которые наматывались на крутящуюся ворожею. Потом ленты закончились. Женщина в центре бури продолжала кружиться, высоко подняв руки над головой. Оборот за оборотом. Вся замотанная в красные ленты. Открытыми были только рот и глаза. Они смотрели прямо перед собой. Небесно-голубые. Яркие. Завораживающие. Леденящие.

Волхву стало холодно. Ему показалось, что ветер выдувает из него жизнь. Он окинул взглядом дорогу. На месте Волота рос сугроб. Богатырь, как скала, стоял, опершись на колено. Ветер не мог с ним ничего сделать. Но и Волот не мог против него устоять. Остальных же разбойников раскидало по лесу. Телеги перевернуло. Одну из лошадей опрокинуло на землю и сломало оглоблей шею. Она лежала на боку и судорожно дергала ногами. Болдырь спрятался недалеко от волхва, укрывшись за здоровенным дубом. Без шапки, с покрытыми сосульками усами и бородой, с всклокоченной, запорошенной снегом головой.

Радослав упал в снег. Лег на спину. Раскинул руки. Снежная буря летела над ним. В снежной глубине было тихо и спокойно. Он закрыл глаза. Замершие губы чуть заметно шевелились. Он молился Маре.

Ответ пришел не скоро. Ноги и руки стали замерзать. Холод проник за пазуху и холодными корявыми пальцами царапал спину. Озноб пробирался все ближе и ближе к бешено стучащему сердцу. И тут Радослав почувствовал ответ.

Что-то в воздухе изменилось. Волхв быстро открыл глаза. Рой снежинок над ним замер. Они как будто повисли в воздухе, медленно и неторопливо клубясь. Но это спокойствие было только видимостью. Воздух звенел от напряженной борьбы двух сил. Но Мара оказалась несравненно сильнее. Снежинки дернулись. Снова замерли. А потом рванулись назад — туда, откуда только что неистово вырвались. Обратный вихрь был такой мощный, что холод обжег Радославу лицо. Он прикрыл его и без того озябшими руками и ждал.

Все замерло. Воцарилась оглушающая тишина. Ни завываний ветра, ни скрипа деревьев, ни людских голосов. Ти-ши-на. Радослав быстро, насколько позволяли замерзшие члены, встал. На дороге никого и ничего не было. Ни ласки, ни замотанной в красное ворожеи, ни снежного вихря. Ответ Мары снес их без следа. Только угрюмый и молчаливый Волот. Из-под своего дуба вылез Болдырь, стряхивая с себя снег. Радослав обернулся, осмотрел его с ног до головы. Цел.

— Собирай людей и за нами.

Радослав махнул рукой Волоту и зашагал, не оглядываясь, вперед. Болдырь что-то недовольно буркнул себе под нос. Потом, набрав полную грудь воздуха, зычно крикнул:

— Айда сюды!

Волхв шел, погруженный в свои мысли. Перед ним маячила спина Волота. Бум-бум-бум. Богатырь шел тяжелой, уверенной походкой. Словно сваи забивал. Радослав невольно улыбнулся. Потом вздохнул. Снова подумал о ласке и о женщине в красных лентах. Он догадывался, кто она. Но его очень сильно беспокоил вопрос: почему она встала у него на пути. Сзади, уже довольно далеко, зашумели голоса, заржали кони. Болдырь собирал свою ватагу.

Глава 7: Дыба

Старец Макарий лежал в санях, связанный, прикрытый грязной холстиной. Силин быстро разрезал путы. Руки у старика были белые и холодные. Как лед. Послушник подул на них, стал растирать. Старец тихо застонал.

— Оставь, Николка. Все… время мое пришло.

Силин не послушал, стал снова дуть на заледеневшие, морщинистые руки старика.

— Оставь… Иди сюда.

Николка быстро сорвал с одного из убитых разбойников богатый, подбитый мехом тулуп. Укрыл им, как одеялом, Макария. Подсунул под голову какой-то сверток. И только потом нагнулся поближе к губам.

— Говорил я тебе, что исповедь для Бога, но я-то тоже ее услышал. Знаю твою печаль… Знаю. Не быть тебе монахом, Николка, не быть…

Силин сделал протестующий жест, но Старец не дал ему сказать ни слова.

— Не спорь. Слушай. Времени у меня мало. Иди в мир, Николка. Там твое место. А меня оставь. Прими исповедь и оставь. Помру, где жил.

Макарий замолчал. Пошевелил потрескавшимися, сухими губами.

Принимать вторую исповедь у Николая не было никаких сил. Ни телесных, ни духовных. Слова неизвестного схимника и так не выходили у Силина из головы. Теперь еще старец Макарий… Нет, не так он плох. Доедет до людей. А там… Посмотрим. Он приложил ухо к груди старика. Сердце билось ровно и четко. Жив. Укрыл Макария поплотнее. Выдержит. Бог даст — выдержит!

— Нет, рано тебе, отче, исповедоваться. Рано.

Встал, прикидывая в голове, как быть дальше. Отвязал одну из привязанных разбойничьих лошадей. Скинул с коня седло и подвел к саням. Под дугу конь зашел, а вот хомут надеть на него никак не получалось. Конь храпел, нервно перебирал ногами и так и норовил встать на дыбы. Силин зло дернул за удила. Конь по-прежнему волновался и косил на человека испуганными глазами.

Николай успокаивающе погладил его по шее. Рассупонил посильнее привязи хомута и осторожно надел-таки коню на шею. На этот раз получилось. Закинул и подтянул шлею, поправил супонь. Удовлетворенно выдохнул. Постучал ладонью коня по бокам. Сейчас, сейчас пойдем уже.

Обошел сани и проведал старца. Тот лежал с закрытыми глазами. Дышал ровно, но тихо, еле заметно.

— Отче. Отче…

Он позвал отца Макария на всякий случай, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Подождал. Но старец не отвечал, хотя дышал ровно и спокойно. Сил у него просто было мало, чтобы говорить. Силин подошел к убитому разбойнику. Поднял его саблю. Хотел взять пистоль, но зарядов к нему не было. Со вздохом бросил оружие обратно в снег.

Вернулся к саням. Делать нечего. Подобрал упряжь. Когда начал залезать в возок, раненый бок дал о себе знать. Ткань рясы уже припеклась к ране, а Силин неосторожным движением ее сорвал и бок снова закровил. Вот напасть. Приложил руку, прижимая ткань к ране. Другой тронул вожжи. Пошла…

Вывел сани на дорогу и пустил их неторопливой рысцой. В сторону от той, куда умчался сбежавший разбойник. Хотел было прибодрить ход, но тут же вспомнил о старце. Э-э-эх… Ну значит, так. Чему быть — того не миновать. Возок неспешно заскользил навстречу судьбе.

#

— Тпру-у-у…

Силин остановил коня. Лес остался за спиной. Дорога змеилась между невысокими холмами и терялась впереди в морозной дымке. Обернулся назад, проверил Макария. Тот лежал тихо, дышал слабо, почти незаметно. Силин перелез к нему поближе. Наклонился. Теплота от дыхания согревала кожу. Жив. Ну, с Богом. Дальше. К людям.

Далеко отъехать от леса не удалось. Силин снова остановил сани. Между холмами показался всадник. Потом еще один. За конными на равнину вытянулась сдвоенная ниточка пеших. Николай приложил руку к глазам козырьком и пригляделся. Низкое зимнее солнце било прямо в глаза.

Черные силуэты неспешно приблизились. Силин огляделся. Понятное дело: биться с двумя десятками вооруженных людей было бессмысленно. Оставалось только бежать. Если это разбойники. Он уже прикинул, как лучше развернуть сани. Но не похоже. Тати предпочитали скорость и внезапность. Двигались конными, пешие — на санях. А здесь — двое всадников, одни сани, остальные на своих двоих.

Пока Николай уговаривал себя, что перед ним служилые люди, а не разбойники, людская ниточка приблизилась. Силин еще раз всмотрелся вперед и облегченно выдохнул. Уф… Стрельцы. Вначале блеснули на солнце бердыши. Потом стали видны стрелецкие кафтаны, пищали на плечах, перевязи-берендейки. Покрой кафтанов, правда, был несколько необычный: удлиненный, больше смахивающий на рясу. Да и на головах шапки, похожие на шлемы-мисюрки или… Или на монашьи клобуки. Пешие были одеты в серую сермяжную походную форму. А вот всадники — в фиолетовые кафтаны. Точно. Силин даже хлопнул себя по лбу. Патриаршие стрельцы! Каким это ветром их сюда занесло?

Тем временем отряд подошел совсем близко. Был уже виден пар от дыхания, раскрасневшиеся на морозе лица. Один из конных отделился и на рысях подлетел к Силину. Обошел сани по кругу, остановился. Молодой, безусый. Николке сразу бросилась в глаза его сабля — в дорогом позолоченном уборе. Не простой стрелец. Видимо, из патриарших детей боярских. Всадник не сказал ни слова. Просто стоял и ждал остальных.

Чинно и не спеша подошел второй всадник. Крепкий здоровяк лет тридцати. К седлу был приторочен протазан с двуглавым орлом и патриаршей печатью, с зеленой кистью. Пятидесятник.

— Стой.

Отряд остановился.

Пятидесятник оглядел Силина. Внимательно, с ног до головы.

— Кто ты, брат, и откель будешь?

Голос звучал сурово и властно.

— Я Николка, послушник в скиту. В Игнатовой обители.

То, что произошло дальше, Силин даже представить себе не мог.

— От как… Ну на ловца и зверь бежит, — пятидесятник удивленно вскинул брови. — Взять его.

Николай замер от удивления. Второй конный, молодой детина, лихо спрыгнул с коня за спину Силина и заломил ему руки. Тем временем подскочили другие стрельцы. Не успел Николка опомниться, как уже связанный стоял на коленях в снегу перед пятидесятником. Тот неторопливо слез с седла, прошел, поскрипывая дорогими сафьяновыми сапогами. Подошел к телеге. Откинул бандитский кафтан с Макария.

— А не Макарий ли это? А…?

Силин не сразу понял, что это спрашивают его.

— Отвечай.

Один из стрельцов подхватил Силина за грудки так, что ткань рясы чуть не лопнула от напряжения. Николай не знал, что ответить, и ему тут же прилетело кулаком в зубы.

— Оставь его… Знаю, что Макарий.

Сильные руки вернули послушника на колени. Голова шла кругом. Силин сплюнул на снег кровавую слюну. Он до сих пор не понимал, что вообще происходит. Пятидесятник укрыл обратно старца. Подошел к лошади, с помощью одного из стрельцов, кряхтя, водрузился в седло.

— В город идем. Макарку укутайте получше. Еретик сей живой надобен. Этого, — он махнул на Силина нагайкой, — тож с собой возьмем.

Пятидесятник ударил коня нагайкой.

— Сергиев! — бросил он боевой ясак патриарших стрельцов и лихо помчался вдоль дороги, поднимая клубы снежной пыли.

— Сергиев, — хором ответили стрельцы и стали разворачиваться в обратный путь.

#

Тусклый свет еле проникал через запыленное и закопченное окно. Но и от него у Силина резало глаза. Сколько он дней провел в исподней палате, в полной темноте, он сам не знал. Там, в глубине подземелья, не было ни дня, ни ночи. Иногда кто-то приносил скудную пайку и тухлую, отдающую плесенью воду. Грыз сухарь, лакал как пес воду. Да и жил так же, аки зверь — на цепи. А последнее время — вообще без еды и воды. Сколько? Да только Бог да тюремщики то ведают.

Грязного, вонючего Николку вытащили из камеры, протащили по высоким узким ступеням и вкинули в судную палату. Судья поморщил нос, махнул нетерпеливо рукой. Помощник ката-палача рванул на Силине рубаху. Прогнившая ткань с треском лопнула. Мужик хохотнул и вылил на оставшегося в одних портках узника ушат холодной воды.

Судья устроился поудобнее в высоком кресле с подлокотниками. Широко зевнул, перекрестил рот. Сидел молча, погруженный в свои мысли. Рядом с ним за длинным столом сидели писец и подьячий. Оба что-то писали на длинных узких листах. С Силина скинули колодки и подвели к дыбе. Крюк в потолке, блок, перекинутая через него длинная веревка с петлей-хомутом на конце. Палач связал руки Николая за спиной, продел их в хомут и кинул длинный конец помощнику. Сам пошел разбирать валявшиеся на большом столе пыточные инструменты. Долго гремел ими, пока не выбрал здоровенные клещи с заостренными концами. С лязгом щелкнул ими пару раз и сунул в небольшую топку. Качнул меха, перевернул пару раз клещи в огне. Молча вернулся к Силину и встал рядом с ним.

В горле у Николки пересохло. Было страшно. До слез, до отчаяния. Главное — от неизвестности и несправедливости. Что, за что, почему?! С того момента, когда его скрутили патриаршие стрельцы, с ним никто не обмолвился ни единым словом. И вот теперь, поставленный у дыбы, Силин должен получить все ответы на не один раз заданные в голове вопросы. Но вся атмосфера вокруг подсказывала, что не все эти ответы придутся ему по вкусу.

— Ну што… — судья вопросительно посмотрел на подьячего. Тот отложил перо, пошарил по столу среди сшитых между собой листов, нашел нужный, пробежал по нему глазами, встал, откашлялся.

— Хм… — кашлянул еще раз, оторвал взгляд от свитка, перевел его на Силина и снова вернулся к исписанным листам. — Наказано нам воеводой учинить роспрос Николки Силина, сына Поликарпа, из детей боярских, бывшего поручика Новогородского разряда гусарского полка.

Подьячий снова глянул в свиток.

— Надлежит нам дознатися, как и с чего оный Николка убил злодейски жену свою Аньку.

Подьячий не успел дочитать. Силин рванулся к нему, но палач быстро подставил ему ногу, и Николай рухнул на пол, едва успев отвести лицо от каменного пола. Ударился о камень плечом. Тут же его подхватили сильные, жесткие, как клещи, руки палача. Короткий удар под дых — и Силин, согнувшийся пополам от боли, продолжал слушать, не веря своим ушам. Подьячий, видимо, привыкший к такому развитию событий, замолчал на секунду и, как ни в чем не бывало, продолжил:

— А ежели оный Николка не будет подлинно говорить, на ум не выйдет и правды о деле не скажет, то роспросить его далей с пристрастием.

Подьячий положил лист обратно на стол.

— Ну что скажешь, мил человек? За что женку-то свою порешил?

— Не убивал я ее… То не жена была, — Силин замолчал, подбирая слова. — В упырицу обратилась!

Подьячий и судья одновременно хохотнули. Писарь, начавший записывать роспрос, оторвался от бумаг и улыбнулся. Покачал головой. Во дает! Выдумает же такое. Много чего слышал, записывая допросы и роспросы, но такой фрукт ему еще не попадался. Сказочник, да и только. Хотя, может, полоумный али убогий. Писарь внимательнее посмотрел на Силина. Да не похоже. Умом, видать, тронулся со страху.

Тем временем подьячий с охотой принял ответ Силина. Сам признался же, дурень!

— Ну, то есть, женку, она же упырица, ты все-таки порешил. Так?

Николай, не зная, что делать, кивнул.

— О как. Все быстро-то пошло. А то тут, — он хлопнул ладонью по бумагам на столе, — свидетельств гора холопьев твоих из Ёгны. Не отвертелся бы. Да… Да ты не робей, то еще не вся справа.

Подьячий подождал, пока писец закончит писать, вернулся к столу и взял другую бумагу.

— Так… А тут у нас грамотка от епископа нашего, отца Захария. Так, так… — подьячий забегал по строкам глазами. — А, вот!

Прочитал, отложил бумаги. Подошел к Силину, стал около него. Они были почти ровесники. Молодой, холеный подьячий. Розовые щеки были чуть прикрыты щегольски постриженной бородой. Наглый, уверенный взгляд. И около него Силин. Грязный, исхудавший, с торчащей в разные стороны всклоченной бородой и волосами. Николай зыркнул на подошедшего, как затравленный, загнанный в ловушку волк

— То уж не против тебя, мил человек. То об еретике и христоотступнике Макарие. Хотя, окромя креста, на тебе вон, какой-то медальончик непонятый был. По чести мы тебя патриаршим отдать по тому делу должны, но как ты в убивстве жены признался, то роспросим мы тебя до конца. Токмо знай. Много претерпеть за жену тебе не дано. Даст его светлость Николай Борисович, судья наш почетный, — он склонил голову в сторону засыпающего на своем кресле судьи, — кнутов тебе десяток. И все… Иди с миром. А тут… и на костер легко взлететь можно. О как! Так что ты подумай пока, помозгуй.

Подьячий прошелся по судной зале, открыл тяжелую окованную дверь и вышел. Вернулся через пару минут.

— Ну что? Подумал?

Силин облизал растрескавшиеся губы.

— Воды, — прохрипел, — воды бы.

— Да нет, мил человек. Не торопись. Скажешь правду о еретике этом — и напьешься водицы. А не скажешь — водой будешь пытан, тогда и напьешься вдоволь. А?

Усмехнулся в стриженные усы, довольный своей шуткой.

— Готов? — подьячий бросил эти слова то ли Силину, то ли писарю.

— Не к чему мне быть готовым. Не еретик отец Макарий, честной хрестианин. Нет грехов на нем.

— Честной, говоришь… Погодь, — подьячий подошел почти вплотную к Силину. — А ты-то про Московское уложение слыхал?

Николка отрицательно мотнул головой. Краем уха он слышал о каких-то церковных нововведениях, которые с возмущением обсуждали монахи вместе с Макарием. Но, занятый своими мыслями и тяжелым трудом, Силин старался в это не вникать. Троеперстие или двуперстие, сугубая или трегубая аллилуйя, несть конца Царству Божьему или не будет ему конца… Силину было все едино. Бог он и есть Бог — что добавляй Ему еще одну буквицу «И» в имя, что отнимай.

— А Макарий?

— Не знаю.

Силин и правда не знал, что отвечать. Он лучше бы молчал. Было чувство, что он сейчас ступает на тонкий лед. Один неосторожный шаг — и утопит он старца Макария с головой. Сдаст на расправу человека, который спас его тело и душу от смерти. Причем даже сам не поймет, что подвел своего спасителя под злую кару. От этих мыслей Николая бросило в пот.

— Как крестились?

— Не знаю.

Подьячий замер, удивленно поднял на Силина глаза.

— Как не знаешь? Ты же послушником был.

— Был. Лес рубил, воду таскал, траву косил, землю копал. Меня даже в церковь не пущали. Грехи, говорили, отработай вначале.

Подьячий усмехнулся. Недобро.

— Решил дурку со мной играть. Что жена у него упырица, что башку ей оттяпал — это он помнит, а тут он воду таскал… Ну-ну. Николай Борисыч… Господи-и-ин…

Судья кимарил, свесив голову. Услышав свое имя, открыл глаза, удивленно глянул на окружающих, не особо понимая со сна, где находится.

— Николай Борисыч, вели роспрос у пытки прекратить, а с пристрастием начать. Не хочет человечишка по уму говорить.

Судья снова заерзал в кресле, напустил на себя строгий вид и махнул рукой.

— Посмотрим, как теперь с пытки заговоришь.

#

После отказа Силина говорить с допроса, подьячий кликнул палачу готовить пытку. Тот сноровисто проверил, надежно ли всунуты в хомут руки узника, дернул с силой веревку, проверяя прочность крюка. Все делал не спеша, с расстановкой, давая возможность Николаю ощутить всю прелесть момента. Потом отошел чуть в сторону и кивнул подьячему головой. Все в порядке. Тот снова подошел к Силину.

— В какую сторону Крестный ход вели? Посолонь или противу?

Силин никогда даже не обращал на это внимание — ни в скиту, ни в своей старой жизни в Ёгне. Даже сейчас, на дыбе, он не понимал, почему это стало вдруг важным. Он слышал, конечно, про книжную справу, про отмену метаний, троеперстное знамение и другие исправления Никона. Но сам, даже в скиту, духовных книг особо не читал, поклоны бил как другие, а аллилуйю возглашал ровно столько, сколько все остальные, присутствующие на службе. Поэтому ответил честно:

— Не знаю.

— Ну как скажешь. Давай.

Палач кивнул помощнику. Тот потихоньку стал прибирать веревку. Убрал слабину и замер выжидающе. Потом помалу стал натягивать конец. Руки Силина стали подниматься. Выше и выше. Суставы заныли от надвигающейся боли. С каждым вершком, на который руки шли вверх, боль становилась сильнее. Силин скрючился, пригнулся, чтобы как-то облегчить свои страдания. Отдалить хоть на мгновение тот момент, когда начнутся выкручиваться суставы.

Помощник сделал небольшую паузу. Палач улыбнулся. Ну, с Богом! Веревка потихоньку пошла вверх. Блок под потолком взвизгнул. Руки Николки рванулись вверх. Боль. Дикая, адская, сорвалась с выкручиваемых суставов и ударила в голову. Яркая вспышка ослепила глаза. Крик, полный отчаяния и боли, вырвался из глотки Силина. Слезы брызнули из глаз, слюна потекла из разорванного криком рта.

Помощник поддернул Силина невысоко. Его ноги самыми кончиками пальцев еще касались пола. Сноровисто зафиксировал веревку и вопросительно глянул на палача. Тот перевел взгляд на подьячего и судью. Судья, вырванный из дремы криком пыцтаемого, обвел помещение рассеянным взглядом, но быстро собрался. Заерзал на стуле, приосанился. Глянул на скулящего на дыбе Силина. Махнул рукой.

— Спускай.

Помощник резко отпустил веревку. Николай кулем рухнул на пол. Новая волна боли окатила его. Ввернутые, растянутые суставы вернулись на свое место. Но боль при этом была еще злее, чем вначале. Силин свернулся калачиком и выл, как раненый зверь.

Румяный подьячий неторопливо подошел к нему, присел на корточки, потом резко схватил рукой за волосы и развернул лицом к себе.

— Ну что, Николка Силин, сын боярский. Поговорим тепереча?

Силин молча смотрел в почти бесцветные глаза подьячего. Они совершенно не вязались с его довольной, откормленной рожей. Холодные, бездушные. Не знающие ни жалости, ни сострадания. Рыбьи. Лишенные всего человеческого. Силин вздохнул. Хотел что-то сказать, но с пересохших губ сорвался только глухой хрип.

Глава 8: Слово и дело

Вот и пришел твой час, Николка Силин. Так и сгинешь: без чести и славы. Или тут, на дыбе. Или, если, оговорив себя и других, сгниешь в темнице, на грязной соломе в своем же говне. Всеми забытый. Или сдохнешь на костре, вместе с теми, кого по слабости душевной на муки адские обрек. Эх… не так он хотел дни свои закончить… не так.

Силин собрался с силами. С трудом протолкнул слюну, смачивая саднящее горло. Прохрипел. На этот раз разборчиво.

— Нет на мне вины.

Подьячий разжал пальцы и толкнул голову Николая назад. Выпрямился. Махнул рукой.

— Поднимай!

В одном из темных углов пыточной, из узкой крысиной норы показалась мордочка ласки. Оглядевшись, зверек вылез наружу и неслышно юркнул между сложенных в бухты веревок.

Палач подхватил Силина подмышки, обнял как перебравшего браги собутыльника и поднял на ноги. Помощник быстро подтянул веревку. Подьячий обошел вокруг скорчившегося узника. В этот момент судья махнул ему рукой, подзывая. Подьячий ретиво бросился к нему. Подскочил, согнулся в поклоне. Судья что-то сказал ему. Николаю Борисычу надоело просиживать кафтан в душной пыточной. Хотелось уже на волю, на воздух. А потом домой. К хоть и постному, но богатому и вкусному столу. Эх-х-х…

Подьячий, улыбаясь, выпрямился.

— Санька. Добавь-ка бревнышко.

Ласка выглядывала из своего укрытия и не отрываясь смотрела на Силина и палача.

— Как егда мертвый человек лежит в сыроматерой земле век векущий, не чует, не видит и не имеет себе и на себе…

Палач степенно поклонился и вытащил из угла небольшое, в пару аршин, бревно. Быстро обвязал ноги Силина жесткими кожаными ремнями и аккуратно вложил между ногами узника бревно. Потер руками, довольный своей работой. Готово! Замер, ожидая команды.

Судья молча махнул рукой. Помощник снова взялся за веревку. Бревно добавило весу, и поднять Силина было уже не так просто. Мышцы взбугрились на руках, на лбу выступил пот. Помощник напрягся, резко выдохнул и сдернул груз с мертвой точки. Руки Николки снова начали заходить за спину и вверх.

Ласка поднялась на веревки. Опустила мордочку вниз и легла, вытянувшись тонкой линией.

— Как камень, железо и меть лежат в сыроматерой земле век веку­щий, ни чуют, ни видят и не имеют в себе и на себе ни удару, ни уразу, ни щипоты, ни болезни, ни ломоты, ни опухоли век повеку…

Силин опять скрючился, инстинктивно пытаясь отдалить тот момент, когда начнут выкручиваться суставы. Боль наполнила все его существо. Внутри, кроме нее, не осталось ничего. Надсадная, тягчащая и бесконечная. Хотелось только одного — чтобы боль отступила, закончилась. Умереть! Быстрее! Сейчас! Чтобы больше не было этой муки. Мысль о смерти, ужом скользнув между разрываемыми пыткой сухожилиями, по горящим от боли нервам, проникла в черепную коробку. Да! Умереть!

Он ухватился за эту мысль, как за спасительную соломинку. Перестал цепляться кончиками пальцев за холодный каменный пол. Тело его обмякло, набрало вес. Веревка натянулась сильнее. Боль новой волной нахлынула на его разум, затопляя сознание. Еще немного. Потерпеть — и все. Покой. Еще чуть-чуть. Веревка снова пошла вверх. Силин закричал, но уже не так громко. Еще выше. Руки, заходя за спину, выгибались все сильнее. Было видно, что суставы вышли из своего места и заметно выпирали в стороны, обтянутые покрасневшей натянутой кожей. Он не видел, как голубые бусинки глаз ласки неотступно следят за ним.

— И так же бы яз, раб Божий Николка, ни чул, ни видял ни кнута, ни огня, ни студеной родничной воды и никакия пыточныя казни крепкия, ни чул, ни видял в себе и на себе побоев от всякаго кнута от проволотчата, и от ременчата, и от веревчата…

Еще выше. Веревка затрещала. Помощник палача уперся ногами в чуть выступающий из пола камень. Пальцы, крепко впившиеся в толстую пеньковую бечеву, побелели от напряжения. Еще раз. Блок натужно заскрипел. Пошла, родимая. Ласка вскочила на лапки.

— И от всякаго камени, и от всякаго железа, и от всякаго древа дубравнаго ни чул бы и не видял в себе и на себе по всякую пору и по всякий час. Во веки веков. Аминь.

Все время, пока длилась пытка, ласка ни на мгновение не отвела взгляда от Силина. В уголках ее глаз застыли маленькие, чуть заметные слезинки.

Голова Силина упала на грудь. Сознание, выжженное болью, спряталось где-то в неприметном закоулке черепной коробки. Еще немного. Близка уже смертушка. Побыстрей бы. Сил нет терпеть эту муку. И тут остро, как коготками ласки, его царапнула мысль. Даже не мысль, а просто слово. Имя. Настя. Настенька. Как же? Как же она без него? Как?!!!

Николай очнулся. Вместе с сознанием в голову вернулась боль. По-прежнему дикая, непереносимая. Но на этот раз она тянула его не к смерти, а возвращала к жизни. Жить. Он должен, обязан. Ради Насти. Выжить, вырваться отсюда. Любой ценой. Любой!!! Неожиданно лицо Силина исказилось. Он улыбнулся. Правда, улыбка эта была больше похожа на гримасу. Но он улыбался. Дерзко и нагло. Он нашел выход. Вспомнил. Очень важное. Что услышал и забыл в суматохе последних дней.

В безжизненных глазах подьячего блеснула искорка удивления. Рановато как-то, чтобы пытаемый начал сходить с ума. Бывало, конечно, но не так быстро. Он обернулся на судью, и тут ему в затылок прилетели слова. Чуть слышные, но безжалостные и страшные.

— Слово и дело!

Подьячий резко обернулся. Настороженно и воровато глянул по сторонам. Никто, кроме него, не услышал хрипа Силина. Вот ведь, гнида. Вывернуться захотел. Ну нет! Не выйдет!

— Давай! Вира!

Веревка затрещала, завыл блок, изломанное мукой тело Силина, как сломанная кукла, взлетело под самый потолок. Перед глазами пошли кровавые круги.

Веревка пошла вверх. Руки вывернулись. Сознание захлестнула, потопила новая волна боли. Ослепительный свет, яркий до рези, затмил глаза. Силин, превозмогая себя, заорал надсаженным горлом:

— Слово и дело!

Теперь услышали все.

— Перстень Мары…

— Стой! — судья поднялся со своего места. Бросил тяжелый взгляд на узника. Махнул рукой.

— Обратно его. И смотрите, чтобы не сдох.

Ласка в углу проскользнула между сложенными канатами и юркнула в норку. Помощник палача дал слабину, аккуратно опуская веревку. Палач вытащил бревно и распустил путы на ногах. Силин стоял с трудом, пошатываясь, как на ветру. Подьячий злобно зыркнул на него. Он хотел было выйти вслед за судьей, но все-таки развернулся и подошел к Николке. Нагнулся и зашептал ему на ухо:

— Что, тварь, думаешь, выкрутился? Нет, дружок. Это только отсрочечка. Попляшешь еще на дыбоньке. Мог бы просто в ссылку свалить, коли признался бы, а теперь до плахи дорожка совсем коротка стала. Ишь чего удумал… перстень Мары приплел.

Силин глянул на него из-под бровей. Хотел было смолчать, но тут поймал кураж. Злой, дерзкий. Потому как пока не начнется новый сыск, не страшен ему этот подьячий. Не в его теперь воле он, Николка Силин. Потому как это теперь государево дело.

— Смотри, сам до плахи не дойди! — огрызнулся он.

Выпрямился, попытался расправить плечи, но согнулся от боли. Бросил, стараясь четко выговаривать слова. Прямо в бесцветные глаза:

— А то сам не знаешь, куда государева справа выведет. Мало ли, может, и за тобой какой грешок есть.

Силин попробовал улыбнуться. Сухие, потрескавшиеся губы исказил скорее оскал, чем улыбка. Попал. Подьячий отпрянул от него, как от прокаженного. Быстро развернулся и выскочил из пыточной, громко хлопнув дверью. В его рыбьих глазах поселился страх.

Палач хохотнул.

— Эка ты его.

Похлопал Силина по плечу тяжелой заскорузлой рукой. Помощник его загасил печь и стал складывать на полки инструменты. Палач развязал Николлаю руки. Потом резко развернул к себе лицом. Навис над узником. Здоровенный, могучий, заросший бородой по самые глаза.

— Слышал я о тебе, Николка. Брат мой, двоюродный, Афонька, у тебе служил.

Силин напрягся. Палач улыбнулся через усы и бороду.

— Хороший ты человек, Николка. Справедливый. Ты не взыщи с нас. Работа такая. Без злобы мы.

Палач замолчал. Медлил, подбирая слова.

— Слово государево ты сказал. Хочу, чтобы знал. Когда допрос до пытки дойдет, знай, умрешь быстро. Мучать не буду. Не дрейфь, паря!

Снова положил тяжелую руку Силину на плечо.

— Ну, с Богом.

#

Прошла неделя, прежде чем за ним снова пришли. Загремели ключи, лязгнула низкая, обитая поржавевшим железом дверь. Молчаливый тюремщик под взглядами сонных стрельцов раскрыл ножные кайданы Силина. Не дожидаясь, когда тот разомнет затекшие ноги, сильно двинул того в плечо.

— Давай, паря, двигай.

Темный коридор, лестница в два пролета, снова коридор — с маленькими бойницами-окошками. Шли не в пыточную. Уже хорошо. Хотя Силин понимал — за «слово и дело» спрос будет. И будет суровый, и неизбежный.

Его завели в просторную комнату, видимо, архив. Вдоль стен громоздились полки, набитые свитками. Пара столов, тоже заваленных бумагой. Незнакомый писарь заполнял какой-то документ. Когда Силин вошел, тот поднял голову, окинул вошедших равнодушным взглядом и вернулся к бумагам. Стрельцы и узник так и стояли в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Когда один из стрельцов звякнул саблей, писарь снова поднял голову на звук. Махнул пером, чтобы ушли. Силин остался один.

Писарь закончил писать, аккуратно свернул свиток и положил его в стоящую на столе коробку. Достал чистый, ненаписанный. Аккуратно развернул его, смахнул невидимый Николке мусор, тщательно расправил. Потом громко хмыкнул.

— Василь Казимиры́ч, привели вора ентого… Как тебя? — писарь зыркнул на Силина.

— Силин, Николка.

— Силина… Силина, привели.

Писарь кричал нарочито громко, ни к кому не обращаясь, и Силин никак не мог понять, для чего он это делает. Потом понял. Скрипнула негромко невидимая дверь. Из глубины комнаты вышел человек. Одет он был просто, но богато. Поверх светлого зипуна был надет темно-красный кафтан с длинными узкими рукавами, свисающими от плеча. Лица из-под низкой шапки с собольим кантом было не видать.

Николай тяжело вздохнул. За свой век навидался он этих столичных щеголей, княжеских да боярских сынков. Равнодушных, пустых и самовлюбленных. И вот теперь угораздило снова с таким столкнуться. Щеголь вышел из тени, снял шапку и неожиданно поклонился Силину.

— Здрав будь, пан Николка.

Силин вздрогнул. Ноги у него подкосились. Чтобы удержаться, он вцепился в дверной косяк. Чуть не заплакал, не веря своим глазам. Потом собрался с силами, приосанился, как мог, и ответил, стараясь придать голосу больше достоинства:

— И ты здрав будь, Василь, — потом подумал, глянул на удивленно смотрящего на них писаря и добавил, — Казимиры́ч.

Василь стоял, улыбаясь, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Гришка!

Писарь подскочил со своего места и подобострастно глянул на Василя.

— Ходь отсель, я дальше сам. А сказку с моих слов запишешь… Апосля.

Гришка согнулся в поклоне и молча вышел. Аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Ну, привет, друже.

Василь подошел и крепко обнял Силина.

#

— Да уж… друже, — Василь откинулся в кресле, — да уж…

Силин сидел напротив него на стуле писаря. Он только закончил рассказывать свою историю. Все — честно, искренне и без утайки. И про то, как попал в скит, и про крест Насти, и про Макария, и про встречу в Данилиной пади. Только о встрече с Марой умолчал. Литвин слушал молча, не перебивая. Иногда задавал вопросы. И с каждым ответом мрачнел все больше и больше. Иногда он вставал, мерил нервными шагами небольшое помещение. Садился снова и слушал. Когда Николай говорил о смерти Насти, Василь хотел его перебить, но остановил сам себя. А Силин этого даже не заметил, продолжая изливать душу. Когда подошел к встрече с патриаршими стрельцами, Василь прервал его.

— Дальше я знаю, пан Николка.

Силин замолчал, молчал и Василь. Потом встал, чуть не зацепив несуразными рукавами кресло. Раздраженно скинул кафтан и остался в одном зипуне. Прошелся несколько раз по архиву, меряя шагами небольшое пространство между шкафами.

— Ну а теперь послушай ты, пан Николка.

Василь вернулся на свое место.

— Знай, друже, я теперь подьячий Разбойного приказа. Послан сюда по твоей справе. Уж больно важен оказался тот перстень, о котором ты слово и дело молвил. Весть о нем не только от тебя пришла. Соглядатай, что в ватаге Болдыря был, донес нам, что ищут они сей перстень. Сила в нем, дескать, великая есть. Мертвых даже с одра смертного поднять может.

Литвин сделал паузу. Встал, достал из резного шкафа стеклянный графин и два кубка. Налил темно-красного, почти черного вина. Поставил перед Силиным. Тот принял кубок, покрутил его в руках. Отпил небольшим глотком и поставил обратно на стол. Отвык.

Василь посмотрел на него с печальной жалостью. Махом осушил свой бокал, отер рукавом губы. Продолжил, стараясь не думать о том, как изменился Силин за прошедший год.

— Наказ мне дан — отыскать этот перстень и в Москву привесть. И грамотка у меня есть, — Василь постучал по груди, — миловать, коли человечек нужен и полезен в той справе будет. Или карать, если препоны кто по злому умыслу или дурости чинить начнет.

Силин по-прежнему молчал.

— Так вот, друже. Пропоную тебе прощение царское — полное и окончательное, от всего, что сделал. Усадьбы тебе вернут и звание восстановят. Будешь снова Николка Силин, сын боярский, поручик гусарский.

Василь попал в рифму и усмехнулся. Немного нервно и натянуто. Николка молчал. Напряженный и мрачный. Василь опустил голову, чтобы не столкнуться взглядом с другом, и тихо добавил:

— И обвинение в женоубийстве снимут с тебя.

Силин мигом вспыхнул, и Василь, не давая возможности ему ответить, быстро добавил:

— Поможешь мне найти этот перстень — и ты снова вольная птица. А… что скажешь, друже?

Силин мрачнел с каждым новым словом Василя. Задумался, запрокинул голову в потолок, потом решился, ударил ладонями по коленям.

— Василь, не могу я. Пойми, не могу. Не нужна мне эта жизнь новая. Я… я со старой своей не сдюжил, не справился, а ты меня снова туда возвернуть хочешь… Не надобно мне всего этого. Отпусти меня. В монастырь хочу. Грехи свои замолить. За душу Настеньки молиться. Понимаешь? Отмолить мне ее надобно…

Василь встал, вышел из-за стола. Подошел к Силину, навис над ним.

— Нету у тебя выбора, пан Николка. Раньше надо было свою душу спасать. А теперь молвил ты «слово и дело» и не оставил выхода ни себе, ни мне. Путь у тебя один. Со мной.

Силин посмотрел прямо в глаза Василю.

— Нет. Не могу я. Отпусти в монастырь. Христом Богом тебя заклинаю. Дай грехи замолить, душу спасти. За тебя, за тебя тоже молиться буду.

— Окстись, Николка!

Василь рванул Силина за грудки, да так, что рубаха треснула у того на груди.

— У тебя путь один. Со мной. Поможешь — катись в свой монастырь. Выбора нет. Со мной или… на дыбу снова. Архипка с тебя шкуру живьем спускать будет. Ты это понимаешь?

Николай молчал. Он вжался спиной в высокую жесткую спинку стула, стараясь отодвинуться подальше от Василя. В глазах стояли слезы. Все, он сделал выбор. Муками искупить вину свою. Ответит за все, что наделал. За все грехи. Свои и чужие.

Василь ослабил хватку. Он по глазам Силина понял, что тот уже принял решение. Отошел в сторону, нервно потер руки.

— Ну, как знаешь, пан Николка, как знаешь…

Силин встал, развернулся и, не глядя на Василя, пошел к выходу.

#

Василь остановил его в самых дверях.

— Стой. Жива Настя.

Николай замер, не оборачиваясь.

— Настя. В Зверином монастыре. Монашки за ней приглядывают… Душой она немощна. Сильно немощна.

Вся решимость Силина ушла. Плечи поникли. Спина ссутулилась. Он весь скукожился, стал меньше ростом. Настя. Настенька… Жива. Слезы потекли из глаз, сухие губы зашептали слова молитвы.

Силин так и остался стоять у дверей. Василь подошел и обнял его за плечи.

— Прости, пан Николка. Нет выбора… Ни у тебя, ни у меня. Сам сказывал: слово и дело… Прости, друже.

— Как она?

Он прошептал эти слова тихо, одними губами. В глазах его по-прежнему стояли слезы, но в душе уже пробился робкий лучик надежды. Жива! Жива его Настенька.

— Болеет. Очень сильно хворая. Не в себе она. Одержимая. И отчитывали, и изгнать бесов пробовали… не помогло ничего. Хотели голодом заморить демонов. Хорошо, я узнал…

Василь сделал паузу, подбирая слова.

— Может, я чем-то и смогу пособить… Потом. Как закончим с перстнем.

Силин молчал. Да, выбора нет. Он вздохнул. Глубоко, полной грудью. Закрыл глаза, дождался, когда высохнут слезы. Развернулся, так что оказался лицом к лицу с Василем.

— Что делать будем?

Голос его был хриплый и срывающийся.

Василь вмиг повеселел. Взял недопитый Силиным кубок и выпил вино. Снова залпом. Понял свою оплошность, но только улыбнулся. С облегчением.

— Что делать, что делать?.. Помыть тебя нужно, пан Николка. А то смердишь, аки пес. Ну и приодеть неплохо бы было.

— Гришка, Гришка! — кликнул литвин.

Писарь влетел в архив, испуганно хлопая глазами.

— Отведи-ка пана Николу в баню, да потом вели Степану, чтобы приодел его. Из моего пусть что-то подберет. Давай мигом.

— Прошу вашество.

Гришка сдержанно поклонился, пропуская Силина вперед.

— Только без обид, пан Николка.

Силин обернулся в дверях. Молча посмотрел в глаза Василю и после короткой паузы кивнул головой. Литвин проводил его взглядом. Сел обратно в свое кресло. Протянул руку за чистым свитком, приготовленным писцом. Взял перо, макнул его в чернила и начал писать.

Глава 9: Лютоозеро

После разговора с Василем к Силину почти никто не заходил. Литвин постоянно отлучался по каким-то делам, и поговорить с другом Николке удалось только пару раз за две недели. Иногда заходил розовощекий Гришка-писарь. Он изнывал от скуки в Вологде и рад бы был пообщаться. Вот только Силину хотелось тишины и спокойствия. Большую часть времени, кроме трапезы, он лежал на кровати в небольшой отведенной ему комнатенке и думал. О себе. О Насте думать даже боялся.

Василь появился неожиданно, под утро. Вид у него был помятый и уставший. Силин с трудом поднялся, протирая спросонья глаза, и сел на кровать — на застеленный бельем сундук, на котором тот спал в портках и рубахе.

— Да, пан Николка, растерял ты былую прыть… — Василь беззлобно усмехнулся, — ну да наверстаешь еще.

Он присел рядом с другом:

— Ладно, пан Николка, не до церемоний. К делу давай. Вот…

Голос Василя был ровным и деловым, как всегда во время их последних встреч. Он вытащил из поясной сумки свиток с большой печатью и передал его Николаю.

— Это от Разбойного приказа. Грамота с наказом, чтобы не перечили тебе и помогали. Поедешь в Кириллов монастырь. К настоятелю. Это к нему грамота. Прочти.

Силин взял грамоту в руки, поднес к окну и быстро пробежал по ней глазами. Потом еще раз.

— Я-то для этого зачем? Бумаги — это же по твоей большей части. Ты ж у нас муж ученый.

Василь шутки не оценил.

— Нет у меня времени. Не успел с этим разобраться. В Москву нужно ехать. Думаю, ты знаешь, что делать.

Николка еще раз прочитал. Молча положил ее на стоящий у кровати столик. Он внимательно смотрел на Василя, как если бы он искал что-то скрытое, но ничего не спрашивал — знал, что на этот вопрос не получит ответа. Литвин продолжил:

— Монахи с распростертыми объятиями тебя не встретят. Послал бы Гришку, но с ним даже говорить не будут. Хоть с грамотой, хоть без. Заварил Никон такую кашу, что… — он сам себя оборвал. — Найди ту сказку допросов, о которой мне поведал. Должна остаться. Дело-то важное было. Монахи — они каждую буквицу берегут. Значит, и бумаги те у них быть должны, больше негде. Вопросов лишних не задавай, в свары не встревай, просто сделай дело.

— А ты сам чего?

Василь сразу не ответил. Молчал, подбирая слова. Но так и не нашел, что сказать. Молча встал, махнул рукой. Подошел к двери и взял в руки сверток, который стоял, прислоненный к стене. Силин и не заметил, когда литвин это принес. При виде завернутого в ткань продолговатого предмета сердце Николая забилось от волнения. Василь тем временем осторожно развернул сверток и достал саблю в новых ножнах. Пока он распеленывал оружие, Силин уже почувствовал, что это за сабля. Кровь молотком била в висках, в животе появилась предательская слабость. Нет, не может быть! Николка не хотел видеть этот клинок. Эту проклятую сталь. Но… может.

Василь, не вынимая сабли из ножен, протянул ее рукоятью в сторону Силина. Но тот не двинулся с места, чтобы ее взять. Литвин положил саблю на шкуру, которой Николай укрывался заместо одеяла.

— Она твоя, друже.

Силин отрицательно мотнул головой.

— Твоя, пан Николка, твоя… Дела нас ждут такие, что… никто не знает, что пригодится.

С этими словами Василь достал из кармана небольшой кусочек металла и кинул его рядом с саблей.

— Палач отдал мне.

Василь сказал эти слова словно себе, не ожидая от Силина ответа.

— В Москву еду. Гонец с утра был. В приказ зовут. Так что ты тут без меня. Вишь, как я тебя снарядил, — Василь усмехнулся. — Так что справиться должен. Возьми с собой стрельцов и отбывай немедля. Хорошо?

Сын боярский встал, стараясь не смотреть на лежащую на кровати саблю.

— Стрельцов не надо. Монахов только пугать. Я сам лучше.

— Как знаешь, — не стал спорить литвин. — Все, бывай, друже.

Они обнялись. Крепко, но без прежней теплоты. Словно лежащая на медвежьей шкуре сабля легла между ними. Василь отстранился первым.

— Если стрельцов не берешь, ты сегодня к Гришке зайди. Я ему скажу, чтобы он тебе грамоту от воеводы справил. Мало ли что. Все! Прощай, пан Николка.

— Прощай… Прощай, Василь Казимирович…

Хлопнула входная дверь. Николай постоял какое-то время, потом развернулся и подошел к кровати. Помедлил, потом осторожно взял в руки саблю. Положил ладонь на рукоять и замер, словно не решаясь вытащить клинок на свет Божий. Потом сжал сильнее руку и начал вынимать лезвие из ножен. Клинок со звуком похожим на шипение змеи, выскользнул наружу. Силин вскрикнул от боли. Не понимая, что произошло, глянул на окровавленную руку, которая держала ножны.

— Вот ведь…

Кожа, стягивающая вместе две деревянные части ножен, в одном месте была прорезана насквозь. Из-за этого Силин и поранился. Рана была небольшая, но сильно кровоточила. Он хотел уже перевязать ее какой-нибудь тряпкой, но бросил взгляд на клинок, который по-прежнему держал в руках. Кровь тоненькой струйкой скользила по долу и тут же исчезала в стальных ребрах.

— Вот и свиделись…

Николай прошептал эти слова чуть слышно, как завороженный, глядя, как хищный металл пьет его кровь!

#

Вечерело. Шум воеводского подворья, целый день пробивавшийся в окна приказной избы, почти затих. Гришка-писарь сидел за столом, заваленным пергаментом, свитками и разбросанными гусиными перьями. Перед отъездом Василь нагрузил его работой. Ей не было видно ни конца, ни края. Гришка нервно вздрогнул, когда грохнула входная дверь. Уже хотел резко выговорить входящему без спросу, но тут же осекся. В дверях стоял Николка Силин.

— Случилось что, Николай Порфирич? — писарь привстал на лавке, изобразив улыбку на румяном лице. Не то чтобы он лебезил перед Силиным, но, сказать по правде, немного его опасался. Писарь просто не понимал, как это почти висельник с дыбы вдруг оказался ближним человеком столичного подьячего. А если Гришка чего-то не понимал, то вел себя с почтением и осторожностью.

— Василь Казимирыч к тебе сказывал зайти.

— А-а-а, — Гришка зашелестел свитками, быстро нашел нужный и протянул его Силину, — вот. Василь Казимирыч велел тебе еще грамотку от воеводы нашего выписать. С московской-то хорошо, но может статься, с местной вернее будет.

Сын боярский взял в руки свиток, хотел его развернуть. Но потом, не глядя, сунул в притороченную к поясу сумку. Он уже начал вставать, как Гришка быстро глянул на вспотевший лоб Силина:

— Может, кваску, Николай Поликарпыч? Холодненький.

Силин едва заметно кивнул и сел на табурет перед писарским столом. Гришка налил из небольшого жбана полную кружку и протянул ему. Квас не был холодным, скорее чуть теплым, но выбирать не приходилось. Тем временем Гришка, пользуясь паузой, протянул неспешно, как бы невзначай затевая разговор:

— А Василь Казимирыч-то… нежданно так, прям с утра уехал. Растолкал меня, мол, пиши грамоту от воеводы — и все. Умчался в Москву. Да…

Николай молчал, неторопливо отпивая квас. Гришка немного помолчал и продолжил:

— Гонец вчера ночью прибыл. Из столицы. Василя Казимирыча и вызвали. Горят из-за твоего, Николай Порфирич, рассказа, что в челобитной был. Ух, забегали там дьяки думские.

Гришка, довольный своей осведомленностью, важно хохотнул. Но на Силина это не произвело ни малейшего впечатления.

— Я знаю, — сухо ответил он.

Поставил кружку на стол, по привычке, оставшейся от скита, вытер губы рукавом кафтана. Тут же одернул сам себя и встал.

— Бывай, Гришка, пора мне. Спасибо тебе.

Тот тоже поднялся с лавки. Глянул на худое лицо былого сидельца, на его усталые поблекшие глаза. И что-то шевельнулось в писарской душе.

— Николай Порфирич. Я тут с гонцом-то тем покалякал немного.

Силин остановился и вопросительно посмотрел на писца. Тот уже пожалел о своей откровенности. По толстым щекам пошли красные пятна. Но отсыпать уже было некуда. Он откашлялся, чуть наклонился над столом, чтобы быть поближе к Николаю, и заговорщицким тоном зашептал:

— Гонец тот говорил, что слышал в Разбойной избе, мол, ежели обмишурил их Василь Казимирыч, то не сносить ему головы. Что найти и привесть должОн. Вот! Не сносить головы, — Гришка сделал паузу, — так и сказывал! Вот!

— Что привесть?

От резкого голоса Силина Гришка дернулся и быстро заморгал глазами.

— Что привесть? — повторил Николай вопрос с нажимом.

— Ну как что? Что обещался.

Гришка заморгал еще быстрее, так что Силин невольно улыбнулся. Увидев ее, писцу сразу стало легче и спокойнее.

— Не сказал гонец-то. Я, грешным делом, подумал, ты, Николай Порфирич, знаешь.

Силин сразу не ответил. Развернулся и пошел к двери. Надавил на ее тяжелое полотно:

— Ты парень неплохой, Гришка. Болтал бы поменьше — цены бы тебе не было. Узнает Василий Казимирыч, что ты его хоронишь и слухи об том пускаешь… — теперь Силин сделал паузу, — шкуру с живого спустит. Так что ты это… прощевай, паря…

Силин вышел, захлопнув за собой дверь. Гришка сел на свое место, потом достал из небольшого сундучка темного стекла бутыль и отпил прямо из горла. Жидкость обожгла рот, но не согрела душу. А на ней было паршиво и тягостно.

Николка остановился около крыльца. После разговора с писарем ему тоже было невесело. Он шумно вдохнул прохладный вечерний воздух. Нет, он не жалел, что сказал Василю о кольце. Но непокоя на его душе стало еще больше.

#

Силин сидел в седле в задумчивости. Как ни старался забыть свой разговор с Василем и Гришкой, как ни гнал мысли о Насте подальше от себя, ничего не получалось. Осознание собственного бессилия мучало его. Иногда он думал, что лучше было сгинуть на дыбе, чем вот так ехать по чужим делам, а не мчаться во весь опор к дочери. Василь… Как он так смог, что накрепко привязал к Силину и свою судьбу, и Настину! И все это в один тугой узел. Затянул — ни вздохнуть, ни выдохнуть. Пока он, Николка Силин, не найдет еще недавно никому не нужную допросную сказку. Зря он от стрельцов отказался. Хоть бы поговорить с кем было. А теперь он остался один, наедине со своими мыслями, страхами и надеждами. Эх… Надежда. Она впервые появилась у Николая с момента его бегства из Егны. Куда он бежал, зачем? От себя же не убежишь. Э-э-эх! Он зло дал в бока коню. Тот хрипнул и ускорил ход. Животное было ни при чем, но Силин уже не мог держать себя в руках. Поймал себя на мысли, что будь под ним Баян, он бы так ни за что не сделал. Ему тут же стало стыдно за себя.

— Ладно, ладно…

Силин сбавил ход. Постучал коня по шее.

— Прости…

Впереди замаячили приземистые деревенские домишки. Издалека было видно, что деревня худая. Бедная. Печные трубы были у пары домов. Остальные топились по-черному. Небольшое окошко под крышей и черные от многолетней копоти стены.

Всадник въехал на деревенскую улицу. На удивление, вокруг никого не было. Ни души. Ни голозадой мелюзги, ни степенных стариков, греющих старые кости на солнышке, ни любопытных старух. Даже собаки не встретили незваного гостя заливистым лаем. Странно. Силин поправил висевшую на поясе саблю. Отстегнул замочек на кобуре пистоля. На всякий случай. Мало ли что. Лошадь перешла на шаг. Сын боярский напряженно вглядывался по сторонам.

И тут из боковой улочки на дорогу вывалилась целая толпа. Конь Силина шарахнулся в сторону. Всадник резко подобрал уздцы, удерживая его на месте. Молодые девки с распущенными волосами, в березовых венках на головах, в одних рубахах шли веселой гурьбой. Впереди процессии, извиваясь и крутясь, двигалось нечто. Четыре мужика шли гуськом, согнувшись, укрытые длинной белой тканью. Передний держал в руках шест с привязанным конским черепом. Живая гусеница извивалась, шарахалась из стороны в сторону. Девки били мужиков по спинам березовыми веточками. У одной из молодок венок упал с головы, и она быстро его подхватила. Водрузила на место и затянула:

— На гнилой колоде,

На белой березе,

Русалки сидели,

Суки вязали…

Ее подруги нестройно, но громко подхватили:

— Да на тых суках,

Русалки гутали,

Красные девочки,

Ишли в веночках выть.

Чудище, девки, толпа сельчан, шедшая за ними, прошли мимо Силина, не обращая на него никакого внимания. Только один старик, одетый в латаную-перелатанную рубаху, остановился перед ним.

— Что, мил человек, замер, аки столб? Ходь за ними… русалок проводим.

Николка отрицательно покачал головой. Старик махнул рукой и поторопился за удаляющейся процессией.

— А мы вам не подружки,

Мы христианки,

Мы веночек совьем,

От вас отчураемся…

Песня затихла. Силин слез с седла. Подошел к колодцу. Закинул ведро вниз. Налил полный ковш. Проливая на себя, с чувством выпил воду. Холодную настолько, что сводило зубы. Но сладкую и вкусную. Хотел налить коню в корыто, но вовремя остановился. Уж больно студеная была водица. Прошелся, разминая ноги. Глянул на небо. Солнце стояло еще высоко. К вечеру он должен быть уже в Кириллове.

— Так… Давай-ка ехать дальше.

Постучал коня по крупу, лихо заскочил в седло. Как в старые добрые времена.

#

Николка задремал. Ритмичный ход коня успокаивал и убаюкивал. Это был не сон, а скорее какая-то полудрема. Силин периодически открывал глаза, оглядывался вокруг и снова проваливался в сон. Неожиданно конь остановился и захрапел. Кто-то пронзительно закричал. Всадник вмиг проснулся. В ушах еще стоял отчаянный крик о помощи. Николай не сразу понял, снилось ли это ему, или кто-то звал его наяву. Он отчаянно закрутил головой. Конь остановился на берегу небольшого заболоченного озерца. На воде никого не было видно. Только ряска колебалась от расходящихся по водной глади кругов. А в центре их Силин заметил венок. Березовый. И тут же около венка вынырнула девичья голова. Настя!

Он буквально выскочил из седла, побежал к озерку. Отбросил на ходу саблю с поясом, бросил шапку. Не скидая сапог, бросился в воду. Через пару мощных гребков был уже у венка. Крутанулся на месте. Хотел было нырнуть, но голова снова показалась уже в стороне, около камышей. Вынырнула — и снова пропала под водой. Силин быстро нырнул следом. Открыл глаза. Зеленая густая вода резанула глаза. В поднятой взвеси ничего не было видно. Даже на расстоянии вытянутой руки. Поплыл наугад. Метнулся в одну сторону, в другую, запаниковал. Тонущей нигде не было. Воздух уже рвался из легких. Вынырнул, тяжело дыша. Схватил воздух раскрытым ртом, собрался занырнуть, уже опустил голову, как рядом снова появилась голова девушки. Рванулся к ней, схватил сзади, рванул на себя, не давая опуститься обратно в воду. Откинулся на воде и погреб к берегу.

Как только почувствовал дно под ногами, притянул притихшее тело к себе. Не выходя из воды, развернул, торопливо откинул от лица мокрые прилипшие волосы… Лицо было незнакомо. Скрипнул от досады зубами. Руки сами собой разжались, и девушка снова начала уходить под воду. Опомнился. Схватил ее на руки и потащил к берегу.

Силин остановился около самого берега, прикидывая, как лучше выбраться. Решился — и чуть не упал назад в озеро. Берег был скользкий. Мокрая подошва сапог скользила по траве и глине. Примерился еще один раз. Поудобнее пристроил девушку на руках. Собрался сделать шаг, как она охнула. Николка замер. Девушка на его руках открыла глаза. Блеклые, зеленоватые. Как будто их разбавила озерная вода. Девушка неожиданно улыбнулась. Подняла руку, которая только что безвольно свисала почти до воды. Провела Силину по груди. Острые ноготки щекотали кожу даже через мокрый кафтан. Очень они уж остры. Для крестьянки-девки.

Улыбка ее стала шире. Не успел Силин опомниться, как девушка обвила рукой его шею и впилась в губы поцелуем. От неожиданности Николка сделал шаг назад, оступился и с грохотом рухнул спиной в воду. Он выпустил девушку из рук, но она еще крепче схватила его за шею, не отрываясь от губ. Ее тяжесть потянула Силина на дно. Он отчаянно попытался оторвать девушку от себя. Расцепить объятия, которые грозили ему смертью. Но неожиданно девушка отстранилась сама. Оттолкнула его — и скрылась в зеленой воде.

Силин вырвался на поверхность воды, судорожно глотая воздух. До берега было недалеко, но дна под ногами не было. Он рванул сажонками, размашисто загребая руками. Девушка появилась из глубины, обвила его ногами и сорвала на глубину, прочь от берега. Николай с головой ушел в воду. На какой-то момент потерял ориентацию в пространстве. Со всех сторон его окружала зеленоватая мутная пелена. Он рванулся наугад, туда, где должен быть верх. Напрасно.

Легкие уже разрывались от застрявшего в них воздуха. И тут Силин вспомнил детство. Как они ныряли с деревенскими, и как он изображал из себя водяного. Выпускал воздух изо рта и грозно скалил зубы через потоки пузырьков. Точно! Выдохнул воздух. Поток пузырьков отлетел куда-то в сторону. Николка еле удержался, чтобы не вдохнуть в легкие мутную воду. Гребя что есть сил, бросился за пузырьками. Вверх. Он точно теперь это знал.

Вынырнул. Сделал спасительный вдох. Еще бы чуть-чуть — и не выдержал. Впустил бы в себя зеленую воду. Но справился, сдюжил. Отбросил мокрые волосы с глаз. Огляделся. Рядом — камыши. Вокруг — взбаламученная вода с трясущейся ряской. Русалка — в этом уже не было никаких сомнений — медленно всплыла совсем рядом. Улыбалась, скаля маленькие белые зубки в усмешке.

— Иди ко мне…

Она говорила тихо, почти шептала.

— Ну давай, смелее…

Она чуть погрузилась в воду. Медленно поплыла к нему, не отрывая взгляда зеленых глаз. Силин приготовился. Когда русалка была уже совсем близко, он ударил ее ногой и попробовал от нее оттолкнуться. Почти получилось. Но в последний момент навия схватила его за ноги, ухватившись за сапог. С неожиданной для хрупкого тела силой потянула к себе. Силин снова ушел под воду, еле успев набрать воздух в легкие.

Выстрел прозвучал глухо. Так, как будто кто-то выстрелил в пуховую подушку. А вот пулю он увидел. Вернее, ее след — когда она пробила водную толщу и прошла совсем рядом от русалки. Та на мгновение ослабила хватку, и Силин, изловчившись, снова ударил ее ногой. Удара не получилось, но ему удалось оттолкнуться и обрести свободу. Вот только сапог остался у русалки в руках.

Николай, быстро перебирая руками, заспешил к берегу. Грохнуло еще пара выстрелов. Пистоли. Силин не видел, кто стрелял. Ему было достаточно понимать, что стреляют не в него. Еще пара мощных гребков — вот он, берег. Сделал пару шагов по скользкому илистому дну, ухватился за свисавшие к воде ветки и вытянул себя на берег. Чуть отполз от воды и замер, тяжело дыша. Обессиленный, мокрый и злой.

— Ты живой, дядя?

Голос звучал насмешливо и незлобно.

Силин с трудом поднял голову. Рядом стоял монах. Но не простой. Вместо черной рясы на нем была одета белая. Белоризец. Боевой монах Кириллова монастыря.

— Ну шо разлегся… Вставай давай!

Монах поправил на поясе саблю и протянул Силину руку. Рука была крепкая, мозолистая. Монах легко рванул Николку на себя и улыбнулся.

— Ну ты даешь, дядя. Чо, не слышал, как девки днесь венки русалкам плели? Через Лески же ехал, небось.

Он махнул рукой в сторону деревни, где Силин встретил процессию девок. Николай кивнул.

— В монастырь?

Силин снова кивнул. Ему было холодно, неуютно, особенно голой ноге. А белоризец явно не хотел прерывать свое развлечение.

— Д-а-а-а… — монах протянул с деланной озабоченностью, — куда ты теперь такой, босой, пойдешь. Ай-ай-ай… Ну ладно, пособлю.

Монах подошел к воде.

— Эй, нечисть поганая. Сапог отдай.

Силин удивленно посмотрел на него. Что за напасть-то такая. Спас — конечно, спасибо. Но сколько ж глумиться можно! А еще — воин христианский!

— Не отдашь — ща быстро омут твой окрещу. Посмотрим, как в освященной воде закрутишься!

Тишина. Вдруг из-за камышей вылетел силинский сапог и плюхнулся на землю около него.

Монах подошел, похлопал его по плечу.

— Вот так-то, дядя. Даже нечисть доброе слово понимает. Ты давай, обряжайся. Пойдем, я тебя к старшому отведу.

Глава 10: Душа заблудившаяся

Дорога от могилы преподобного Иоанна Устюжского до Зверина монастыря заняла почти месяц. Монашки, оказавшиеся в окрестностях Железного Устюга по дороге из Кириллова монастыря, не спешили в родную обитель. Ни одно из более-менее значимых святых мест не осталось без их благочестивого внимания. Обители, монастыри, церкви, могилы местночтимых святых и святые источники. Боровичи, Внуто, Миголоши, Хутынь, Вяжищи… Нескончаемая череда городов, городков, сел и деревень. Святая Северная Русь.

Настю, спасенную от скорого суда и расправы, умыли, переобули и приодели в простые монашеские одежды. И хотя вела она себя смирно и тихо, глаз с нее старались не спускать. Молодая инокиня с зычным голосом, сестра Марфа, следила за ней. Но делала она это скорее не по поручению старшей монахини, а из искреннего христианского участия и сострадания. Бедная девочка, потерявшая родителей, да еще страдавшая тяжким недугом, вызывала у нее сочувствие. Марфа сама хлебнула сиротской доли и делала все, что могла, чтобы помочь попавшей в беду Насте.

Крик, которым Настя, сама того не ведая, спасла если не жизнь, то здоровье Василю, лишил ее всяких сил. Целую неделю она, почти не вставая, лежала в телеге. Любое движение отзывалось резкой болью во всем теле. Если бы не Марфа, ее бы скорее всего оставили в какой-нибудь богадельне. Но молодая инокиня сама вызвалась помогать немощной девочке. Мыла, кормила, ухаживала, как за малым беспомощным ребенком. Это благодаря ее уходу к исходу второй недели Настя окончательно пришла в себя. Хотя силы вернулись только в тело. Разум оставался погружен в спячку. А редкие моменты просветления сменялись долгими периодами безразличия.

Настя не помнила, как умерла Прасковья. Как только топор оказался у нее в руках, Беляна полностью овладела ее разумом. А может, просто чтобы защитить себя, память Насти отказывалась это помнить. Она очнулась, когда прибежавшие на крик Проськи соседи увидели ее сидевшей за пряжей, которую она тянула покрытыми кровью руками. А окровавленный топор лежал тут же, на лавке. Руки… Настя смотрела на алую кровь, стекавшую по локтю на землю, и отказывалась верить, что это ее собственная рука и чужая кровь.

На Настино счастье, в этот момент Беляна снова овладела ей. Какое-то время девочка билась в припадке, и местные не сразу ее скрутили. Крестьяне, решив изгнать из Насти бесов, надели на ее шею хомут, привязали к ногам подковы и вышли с ней в поле. Там впрягли в соху. Двое мужиков тянули Настю вперед, а двое налегали, чтобы борозда вышла поглубже. Когда девочка упала без сил, кто-то из сведущих в изгнании бесов предложил прижечь ей пятки каленым железом. Насте несказанно повезло, что проезжавший через хутор священник, уберег ее от расправы обезумевших от страха деревенских. Пара недорослей уже бросилась в деревню за огнем, но отец Онуфрий, когда увидел такое безобразие, вмиг прекратил издевательство над больной. Велел положить бесноватую к себе в телегу и отвез монашкам Звериного монастыря, которые возвращались из паломничества в Кириллов монастырь. Когда телега была у самой околицы, какая-то баба брезгливо вкинула туда замызганную куклу, которую нашла в избе убитой Проньки. Так Настя и оказалась в таборе у могилы преподобного Иоанна Устюжского, а потом и в Зверином монастыре.

#

В монастыре Настю особо не стерегли, но и полной свободы не давали. Под присмотром инокини Марфы водили на все службы. Пробовали поручать какую-то легкую работу по хозяйству. Но часто Марфе проще было все сделать самой. Каждый раз Насте нужно было, как в первый раз, объяснять, как сыпать зерно курам, раскладывать сено в кормушки телят, вычищать хлев. Девочка была как малое, неразумное дитя. Только за пряжей Настя преображалась. Все делала споро и справно. Работала не уставая, с зори до заката. Но обычно после прядения в погруженный в спячку мозг Насти врывалась Беляна. Тогда безумную запирали в подвал под сестринскими кельями.

Марфа заметила, что перед началом припадка Настя не находит себе места, волнуется, теребит куклу, с которой никогда не расстается. Потом начинает нервно ходить, шарахается из угла в угол или мечется между стен. Она сказала об этом игуменье, и теперь, как только эти признаки появлялись, Настю сразу отводили вниз. Там она бесновалась, сыпала проклятьями, но большей частью кликушествовала. Иногда безобидно, иногда зло и едко. Находились давно пропавшие вещи, разрешались давние споры, раскрывались маленькие секретики монашек. Но иногда Настя наговаривала и возводила напраслину на всех, с кем общалась и кого видела, даже мельком. От чего это зависело — никто так и не смог понять. Больше всех, конечно, доставалось Марфе. Она и поста не соблюдала, и скоромное ела, и вино пила, и главное — завела шашни с монахом из соседнего Духова монастыря. Другая бы на месте инокини затаила обиду, но Марфа, пару раз поплакав, продолжала со смирением нести свой христианский крест.

Настю пробовали лечить. Начали с отчиток. Потом двенадцать дней подряд водили ее на ночную службу к образу Пресвятой Богородицы в Покровский собор. После этого игуменья велела принести «херувимский ладан», которым кадили во время херувимской песни. Лучше, конечно, было собрать его из двенадцати церквей, но решили обойтись своим. Ладан собрали в Покровском соборе и с монастырских церквей в честь Покрова Пресвятой Богородицы и во имя святого Симеона Богоприимца. Вскипятили его двенадцать раз в чугуне и давали Насте каждое утро, по одной ложечке, двенадцать раз подряд. Не помогло. Девочка так и оставалась будто зависшей между двумя мирами. Пока в один злополучный день Марфа не взяла ее с собой на пасеку. Туда, откуда монашки брали воск для своих свечей.

#

Выехали еще затемно. Пасека была не очень далеко, но несколько дней перед этим шли дожди. Веряжа, небольшая речушка, за которой была пасека, могла разлиться и затопить прижавший брод. Тогда пришлось бы ехать к другому, совсем мелкому, у самых ее истоков. На счастье, уровень воды сильно не поднялся, и брод у Вяжищей был вполне проходимый. Настя и инокиня Марфа приехали на пасеку в полдень. Весь воздух казался пропитанным сладковатым ароматом меда. Над стройными рядами деревянных колод стоял негромкий гул от жужжания сотен пчел, трудящихся над своими сотами. Под еще теплыми лучами солнца пасека казалась единым живым организмом.

Марфа любила поговорить со старым пасечником. Добродушный седой мужичок работал на монастырской пасеке с тех пор, как ее, совсем еще юную послушницу, привел отец к монастырским воротам. Наверняка старик работал и раньше, но Марфа запомнила его именно с тех времен. Он тогда показался ей совсем древним дедом. Прошло уже почти десять лет, но он за все это время, казалось, ни чуточки не изменился. Все с той же длинной окладистой бородой, с седыми, расчесанными на прямой пробор волосами, перехваченными неизменной бечевкой, чтобы не лезли в глаза. Как на самом деле звали пасечника, никто не помнил. Прозвище Катай так крепко прилипло к нему, что все его только так и называли — дед Катай, да дед Катай.

Пока работники грузили бочки на телегу, Марфа успела рассказать Катаю о всех более-менее значимых монастырских делах и делишках. Старик с неподдельным интересом расспрашивал ее, а потом заговорщически подмигнул.

— Пойдем, сестрица.

Они зашли под навес убогой делянки. Катай достал небольшой бочонок, вынул пробку и налил янтарный напиток в кружку.

— Отведай, ентого года.

Марфа потупилась. Медовуха, которую делал пасечник, славилась на всю округу. Шла даже самому высокопреосвященству митрополиту Новгородскому и Псковскому Питириму!

— Не боись, сестрица, отведай. Когда еще случай такой будет!

Старик усмехнулся в густую бороду. Инокиня наконец решилась, махнула рукой и отпила из кружки. Быстро выпила, и Катай налил снова. Марфа, привычная больше к разбавленному кагору, быстро разомлела. Катай сел рядом с ней и с удовольствием стал слушать настоящие новости из монастырской жизни.

Пока пасечник и Марфа коротали время за беседой, Настя стояла чуть в стороне, около того края пасеки, который почти вплотную примыкал к лесу. Она тискала в руках куклу, стараясь унять постепенно охватывающее ее беспокойство. Лес манил ее. Легкий шелест листвы, чуть заметный, как будто говорил с ней: пойдем, иди ко мне. Тут хорошо. Прохладно, тихо… спокойно. Покой. Девочка крепче прижала к себе соломенное тельце куклы. Как его ей не хватало!

Покой… Внутри сознания Насти что-то зашевелилось. Манящий шепот леса получил отголосок. Пойдем. В лес. Давай. Пока нас никто не видит. Настя оглянулась. Мужики закончили погрузку и разошлись по своим делам. Стреноженная кобыла, на которой они приехали, мирно щипала траву, отгоняя хвостом мух и слепней. Марфы и Катая не было видно. Только изредка из делянки долетал его скрипучий смех. Уйти. Сейчас. Подальше от чужих глаз. От этих бесконечных отчиток, дурманящего запаха ладана, колокольного звона, который каждый раз глухой болью отдавался в голове. Словно колокол звонил прямо внутри ее черепа.

В голове Насти все смешалось. Приглушенные голоса звучали все настойчивее и требовательнее. Голова закружилась. Запахи пасеки и нагретого солнцем луга стали настолько сильными и яркими, что их невозможно стало терпеть. Они будто душили, залепляли нос и рот своей вязкой, тягучей, приторной патокой. Настя стала задыхаться, судорожно ловила воздух открытым ртом. Уйти! Быстрее! Туда. В спасительную прохладу!

Настя незаметно сделала шаг вперед, затем другой. Ветер играл с ее волосами, выбившимися из-под косынки. Он как будто тоже поддерживал ее намерение. Иди, давай. Быстрее! Девочка сделала еще несколько шагов. Потом остановилась. Куда она идет? Зачем? Она обернулась на едва заметную с опушки делянку. За высокой некошеной травой было видно ее крыльцо и покрытую соломой крышу. Ей же нужно обратно в монастырь. С Марфой!

Марфа, увлеченная беседой и чуть захмелевшая, не заметила, как Настя скрылась за зелеными ветвями. Монастырские истории подошли к концу. Довольный, улыбающийся Катай убрал бочонок на место. Пора ехать.

— Дядя Катай, пусть мужики телегу запрягут.

— Отчего же нет!

Старик вышел на улицу и крикнул работников. Марфа нехотя поднялась со скамьи. Ехать в монастырь ей не хотелось. Нет, она искренне любила родную обитель, сестер, строгую, но добрую в душе игуменью, свою умную привычную келью, размеренную понятную жизнь… Но сейчас. Ей захотелось побыть здесь подольше. Дышать этим пряным, живым воздухом. Монахиня вздохнула и вышла на крыльцо.

Телегу уже запрягли. Высокий худой крестьянин держал в руках поводья. Он махнул Марфе рукой.

— Готово, сестрица.

Марфа еще раз вздохнула и сошла с невысокого крылечка. Прошла по стежке и уже когда подходила к цели, поняла, что она давно уже не видела Насти. Остановилась и позвала:

— Настя!

Никто не ответил. Высокий мужик и Катай закрутили головами в разные стороны.

— Настя, Настя!

Три голоса закричали почти одновременно, перекрывая друг друга. Тихо. Только где-то совсем неподалеку, в лесу, шумно сорвалась с ветки большая птица.

Сердце Марфы сжалось. Руки дрогнули, кровь отхлынула от мигом побледневших щек.

— Настя-я-я!

Марфа вскрикнула. Отчаянно и с надеждой. Что-то случилось! Горе, смешанное с отчаянием, охватило ее. Навалилось тяжкой горой. Как же… Настенька! Слезы хлынули из глаз. Марфа только теперь поняла, что за это время незаметно прикипела душой и сердцем к несчастной девочке. Настенька! Марфа быстро подняла подол своей рясы и бросилась прямо в лес.

— Стой, куда ты… Сестри… Марфа!

Ошарашенный Катай с неожиданной ловкостью бросился ей наперерез.

— Ты что? Ополоумела! Куда ты одна-то туда!

Старик резко и решительно осадил инокиню. Марфа остановилась, с недоумением глядя на старика. Увидев непонимание в ее покрасневших от слез глазах, Катай продолжил уже более спокойно:

— Куда одна побежала! Не ходют сюды на ночь глядя! Да еще одна! — дед озадаченно вздохнул. — Сейчас мужиков соберу — вместе пойдем. Стой тута! Жди!

Катай замолчал и, не дожидаясь ее ответа, пошел к делянке, по дороге скликая работников. Марфа стояла молча, вытирая слезы на бледных щеках. Лес был совсем рядом. Стена деревьев поднималась перед ее глазами, разделяя мир на две части: залитый солнечным светом пасечный луг и затемненную, с редкими яркими просветами, чащу. За низкими кустарниками опушки высились настоящие великаны. Их стволы, узловатые и грубые, стояли довольно плотно друг к другу, так что ветви переплетались, цепляясь друг за друга. Ветер качал их, и тени, которые они отбрасывали, казались ожившими. Они то жили своей собственной жизнью, то удлинялись, вытягиваясь в сторону пасеки своими корявыми разлапистыми руками, то сжимались, словно обожженные солнечным светом. Иногда они превращались в причудливые фигуры, которые двигались, словно живые, под мерцающим светом заходящего солнца.

От этого вида Марфе стало страшно. А как же страшно в этом лесу Насте! Эта мысль подстегнула ее сделать решительный шаг вперед. Она быстро прошла кустарник и маленькие, едва заметные в траве елочки. Чуть замедлила шаг, когда на нее упали первые тени от деревьев. Марфа быстро перекрестилась, одним выдохом произнесла «Отче наш». Но не успела шагнуть вперед, как кто-то грубо и с силой дернул ее за плечо.

— Ты что? Ополоумела! Говорят тебе! Неча тебе туда одной ить.

Марфа удивленно и испуганно смотрела на Катая.

— Я-то что? Я! — только и смогла пролепетать инокиня.

— Не хватало тебя еще тут искать! Лес-то тут такой… блудливый. Зайдешь не вовремя — и… поминай как звали. Да еще, — Катай сделал паузу, решая, сказать это сейчас или нет, — там еще Матренина заимка. Нехорошее место…

Последние слова Катай сказал тихо, почти шепотом. Потом пасечник обернулся, прикидывая, все ли работники собрались на поиски.

— Ну теперя все собрались! Ты, это, — он серьезно посмотрел на Марфу, — молитвочку прочитай. И пойдем потом.

Марфа вместе с мужиками прочитала трижды «Отче наш» и единожды Символ Веры. Мужики нестройно повторяли за ней, потом перекрестились — кто о двух перстах, кто о трех.

— Идем!

Катай махнул рукой. Участники поисков растянулись редкой цепью, быстро пересекли границу между лугом и лесом и зашли под тень деревьев. Мужики начали перекличку. Кричали, перебрасывая крик с одной стороны на другую. Одновременно окликая пропавшую и контролируя соседей.

— Настя-я-я! Настя-я-я!

Эхо подхватило их крик. Зов бросился вверх, отбился от верхушек темных, почти черных елей и затих среди ощетинившейся иголками кроны.

— Настя!

Марфа шла с самого края. Когда пришла ее очередь отзываться, ей хотелось крикнуть имя девочки громко, во весь голос. Но зычно не получилось. Лес перехватил ее крик, накинул на него одеяло сухих листьев и прошлогодних иголок.

#

Тем временем Настя тоже шла сквозь лес, застывший в холодных оттенках сумерек. Шепот, который позвал ее, утих. Она шла вперед без всякой цели. Просто переставляла ноги, не думая, куда и зачем идет. Звуки ее шагов тонули в толстом слое листвы и иголок, который устилал почву. Лишь изредка, когда девочка наступала на ветку, та ломалась под ней с оглушительным звуком, отдаваясь в почти полной тишине гулким эхом. И снова тишина. Ни крика птицы, ни жужжания насекомых. Даже не было назойливо пищащих комаров. Только уходящие ввысь деревья и бредущая между ними маленькая фигурка.

С каждым мгновением лес становился все мрачнее. Последние лучи солнца, прорезавшие ветви, угасали, уступая место глубоким теням. Ветви, как костлявые руки, качались на ветру, издавая скрипучие, протяжные звуки. Настя оглядывалась, чувствуя, как холодный воздух проникал под одежду, заставляя кожу покрываться мурашками. Лес продолжал шептать что-то невнятное. Слов теперь было уже не разобрать. Только быстрое, непрекращающееся бормотание — набор звуков или не связанных между собой слов.

Внезапно где-то вдалеке раздался хриплый крик птицы. В погруженном в сон разуме промелькнула искра страха. Она всколыхнула спящее сознание, и Настя как будто впервые осознанно огляделась по сторонам. И тут сердце ее сжалось от ужаса. Куда ни глянь — во все стороны тянулись ровные ряды елей, посаженных как яблони в саду в Ёгне. Ровные, почти лишенные веток стволы с раскидистыми кронами, сходящимися где-то высоко наверху, закрывали и без того темное небо.

Не отдавая себе отчета, для чего она это делает, Настя ускорила шаг. Дыхание тут же сбилось. Несмотря на вечернюю прохладу, девочка быстро вспотела, и соленые капли резанули глаза. Девочка остановилась, чтобы отдышаться. Прислонилась спиной к шершавому и колючему стволу. Вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. Не успела она восстановить дыхание и немного успокоиться, как из глубины чащи донесся тихий шорох. Будто кто-то крадучись следовал за ней. Настя прислушалась. Шорохи пропали. То ли ей померещилось, то ли преследователь просто затаился.

Настя медленно, как стояла, стала опускаться на землю, не отрывая спину от ствола. Села. Внизу, у самой земли, воздух был влажный и запахи еще сильнее. Сырой воздух был наполнен ароматом опавших, прелых листьев с чуть заметным привкусом гнили. Настя с детства любила гулять в лесу. Леса около Ёгны были знакомы и привычны, и она не боялась, даже когда ее там настигали сумерки. Но здесь ей все казалось чужим и враждебным. Настя чувствовала, как ее страх начинает расти, как его холодные пальцы прикасаются к ее сознанию. Нет, не стоять. Идти. Нужно идти! Девочка оторвалась от дерева и вышла из своего укрытия. Стало совсем темно. На мгновение ей показалось, что сумерки опустятся навсегда, а лес поглотит ее в своей мрачной тишине. Ей даже захотелось снова услышать тихие шаги преследователя — чтобы убедиться, что она не одна находится здесь, под сенью вековых замшелых сосен. Но за спиной было тихо. «Ты не одна! Не бойся! Я с тобой», — голос Беляны успокаивающе прошептал в Настиной голове. «Нужно идти! Пошли».

Настя кивнула сама себе и пошла вперед, в самую чащу, словно хотела укрыться в ее мрачной глубине. С каждым шагом сумерки становились все гуще. Лес оживал вокруг нее. Окружающий мир превращался в странную игру беззвучных теней. Они скользили между деревьев, вытягиваясь в фигуры, которые казались то человеческими, то чудовищными, исчезая, стоило ей моргнуть.

А потом лес снова заговорил. Настя услышала голоса. Тихие и еле различимые. Они снова звали ее, манили вглубь чащи, словно обещая что-то. Деревья с древними, но стройными стволами нашептывали старинные слова, звуки которых казались одновременно чужими и в то же время знакомыми. Но ни Настя, ни даже Беляна их не понимали. Девочка чувствовала нарастающее беспокойство. Она до конца не могла понять, что это — ее собственное волнение или ей передаются ощущения ее подруги. В такие моменты она крепче сжимала в руках куклу и, преодолевая свой страх, решительно шла вперед. Иногда она спотыкалась, чувствуя пробегающий по спине холод. Ей чудилось, что корни, затаившиеся под слоем влажных листьев, пытались ухватить ее за ноги, удержать на месте, словно не желая пропускать дальше. Выглянула луна, и идти стало легче. Хотя тени, словно получившие дополнительную силу от лунного света, заиграли еще сильнее и азартнее.

И тут совершенно неожиданно в лесной тишине раздался колокольный звон. Низкий и протяжный, он звучал словно эхом с другого конца света. Настя остановилась, как вкопанная. Низкий, тяжелый гул заставил ее сердце сжаться. Словно это звучал не колокол, а сам лес таким образом подал свой голос — как живое, полное странной и непонятной жизни существо.

Колокол замолк. Несмотря на эхо, многократно исказившее звук, Насте показалось, что она поняла, где звонили. Теперь у ее путешествия появилась цель. Настя уверенно взяла вправо, так, чтобы луна светила ей в спину. Не успела она пройти пару сотен шагов, как лес на ее пути начал меняться. Стройные ряды елей остались позади. Лес стал смешанным, с густым подлеском, полным сломанных и упавших деревьев. Местами завалы были такие большие, что девочка вынуждена была делать большой крюк, изо всех сил стараясь не потерять направление. Если бы не луна, упрямо висевшая за ее спиной, она давно бы сбилась с пути. Она шла все глубже в лес. Постепенно местность пошла под уклон. Воздух стал влажным, между деревьями начала появляться едва заметная серебристая дымка. Издалека ее можно было принять за туман, но когда Настя приблизилась к ней, стало понятно, что это переливающееся в лунном свете марево не имеет с туманом ничего общего!

Настя остановилась. Это были тени. Давным-давно оторвавшиеся от своих тел и живущие своей жизнью. Они были почти прозрачными, словно сотканными из лунного света и тумана, мерцали и исчезали, как миражи, возникая то ближе, то дальше. Многие из них не имели лиц, и только по размытому силуэту можно было догадаться — мужчина это или женщина. Другие выглядели почти как люди, одетые в непривычные старинные одежды. Их лица выражали боль, скорбь или странное, непостижимое спокойствие. А у некоторых даже были глаза — черные, бездонные провалы, лишенные блеска, казались темными озерами, в которых плескалась ожившая тьма. И снова послышался шепот. Беспокойный и многоголосый, он сливался в сплошной поток звуков.

— Она накормит… о нас не забыли… накормит… — шептали они. Их голоса казались Насте знакомыми, как будто доносились из глубоких слоев ее памяти. — Есть… не забыли… она накормит…

Каждое их слово отзывалось у Насти в голове резкими, колющими вспышками. Как будто укол иголкой. Есть! Укол! Не забыли! Следующий! Возможно, именно это не дало Насте потерять сознание. В голове все кружилось и вертелось, но боль не давала ей возможности провалиться в спасительное небытие. Она каждый раз возвращала ее в лес, освещенный ярким лунным светом. Один из духов оказался совсем рядом с девочкой. Его призрачная рука, словно сотканная из белого дыма, потянулась к ее лицу. Настя хотела отпрянуть от нее, но не смогла даже пошевелиться. Она ощутила ледяной холод, обжигающий кожу. В этот миг в ее сознании промелькнул образ пожара, охватившего деревню, крики людей и жгучий запах дыма, перемешанный с пеплом. Видения сливались, голоса усиливались, заполняя ее разум, а шепот духов становился настойчивее. Потом подошел другой, за ним третий.

— Помоги… прими… накорми… — голоса звучали нестройным, несмолкающим хором, требовательно и отчаянно.

Настя чувствовала, как ее сознание погружается в этот хаос чужих жизней — воспоминаний, трагедий, кошмаров и ужасов. Ни один из окружающих ее теней-духов не ушел из жизни спокойно и тихо. Убийцы и их жертвы, погорельцы, колдуны и знахарки, самоубийцы и утопленники. Неупокоенные. Ее окружало множество судеб, и каждая из них взывала к ней — как к спасительнице, которая может как-то им помочь. Или к той, чья жертва должна продлить их существование. Жертва! Она — жертва! В голове у Насти завертелось с новой силой. Белые, с серебряным блеском тени закружились в бешеном танце. Ноги подкосились, и девочка рухнула прямо на покрытую иголками и листвой землю. Бледные тени как будто этого и ждали. Они закружились над ней, а потом и вовсе накрыли собой тело Насти полупрозрачной, поблескивающей серебром пелериной.

Глава 11: Матренина заимка

Настя лежала на земле, под высокой разлапистой елью. В лунном свете ее иголки отливали серебром. Как и тени — прозрачным одеялом, укрывшие Настино тело. Молочная пелена двигалась. Она слегка подрагивала, едва заметно шевелилась, чуть меняя свою плотность. Казалось, души всех здешних неупокоенных слились в одно целое. Но длилось это совсем недолго. Одна из теней отделилась от других и отлетела в сторону. Потом другая. Призрачное покрывало начало распадаться прямо на глазах.

— Она обманула… она не накормит…

Тени заметались, заерзали. Как пойманные в силки птицы, они забились в невидимых клетках. Их нервный, встревоженный шепот — быстрый, но понятный — разделился на отдельные слова, потом рассыпался на слоги, пока не перешел в набор нечленораздельных звуков. И все это окончательно слилось в один долгий и протяжный вой, полный отчаяния и безнадежной, окончательной тоски и ужаса.

— Она как мы-ы-ы!!!

Настя с трудом встала на ноги. Морок рассеялся. Белесые тени пропали, будто их и не было. Появившиеся в ночном небе облака чуть приглушили свет луны. Совсем немного, но достаточно для того, чтобы иголки сосен перестали отливать серебром. Но все равно видно было очень хорошо. Настя и не заметила, что оказалась на краю небольшой лесной опушки. Поляна была покрыта небольшими кочками и оплывшими от времени холмиками — без единого креста или могильной плиты. Лесное кладбище для неотпетых покойников. Такое же, на котором когда-то похоронили Белославу, ставшую потом Беляной. За могилками стояла старая приземистая изба-полуземлянка. Над землей она возвышалась на пять-шесть почерневших от времени венцов. Пара ступеней, выкопанных в сухой песчаной почве, вела к черному проему входа. Настя нерешительно спустилась по ним вниз. Остановилась, не решаясь сразу войти. И тут совсем рядом громыхнул колокол. Настя вздрогнула от неожиданности и в смятении огляделась. Сбоку от избы, на покосившейся перекладине, висел небольшой колокол. Он тяжело гудел, словно нехотя отдавая свой низкий басовитый голос. Рядом с ним никого не было. Только длинная веревка, свисавшая с языка, раскачивалась из стороны в сторону над вытоптанной примятой травой. Ни слова не говоря, девочка опрометью бросилась внутрь избы и с грохотом захлопнула за собой дверь.

#

Внутри Настя отдышалась. Сама удивилась, как такой короткий бросок от ступеней до двери мог отнять столько сил. Какое-то время она стояла, прислушиваясь к звукам снаружи. Тишина. И колокол молчал. Только ветерок чуть слышно свистел в щели рассохшейся двери. Настя прошла по заваленным какими-то старыми инструментами и давно сгнившими запасами сеням. Шагнула под низкую притолоку, чтобы войти в горницу. Несмотря на свой небольшой рост, она должна была пригнуться, чтобы не удариться головой. Изба была давно брошена. Настя часто ночевала в таких. Но эта была почти не тронута грабителями. Земляной пол утоптан, в углу стояла запыленная, потрескавшаяся глиняная посуда, а горница под низким потолком казалась почти уютной и явно более безопасной, чем снаружи.

Девочка прислушалась. Было тихо. Ни мышей, ни сверчков, никаких живых существ. Еще раз оглядевшись по сторонам… Выходить наружу Насте не хотелось, и она решила остаться здесь на ночь. Подошла к стене и глянула в узкое, ничем не прикрытое оконце. Луна ушла за тучи, и стало совсем темно. Черная стена леса и такая же черная поляна перед ним. И где-то между ними — черный чугунный колокол на покосившейся перекладине. Настя отошла от окна. В левом углу горницы, на высоком подпечье, стояла сделанная из камня и глины большая печь. Настя сгребла разбросанную кое-где солому и сено, закинула их в горнило и сама быстро юркнула внутрь. Пространство внутри печи было небольшое, но Настя умудрилась в нем поместиться. Покрутилась, устраиваясь поудобнее, царапая спину о низкий свод, а потом быстро заснула.

Сперва все было тихо, но внезапно девочка услышала, как скрипнула входная дверь — будто кто-то вошел в избу. Шум был еле различимым, и она с надеждой подумала, что это мог быть ветер. Какое-то время она лежала, притаившись, напряженно прислушиваясь. Звук больше не повторялся. Она решила не обращать внимания и снова прикрыла глаза. Но через некоторое время скрип прозвучал вновь. Входная дверь открылась и закрылась, на этот раз с отчетливым ударом. Никаких сомнений не было: кто-то совершенно точно вошел внутрь дома. Настя почувствовала, как холод пробежал по ее спине. Она лежала неподвижно, сжимая пальцы, напряженно вглядываясь в темноту. Не понимая зачем, она крутила в голове мысль — а была ли на двери задвижка? Она не обратила на это внимания, а теперь отчаянно об этом жалела, как будто что-то можно было изменить.

В тишине раздались легкие шаги. Настя отпрянула внутрь очага, как можно дальше от устья печи. Кто-то вошел в горницу и остановился у порога. Потом двинулся вперед. Снова встал. Девочка затаилась, стараясь не дышать. Ей казалось, что каждый ее вдох оглушительным эхом отражается от низких сводов горнила. В избе снова стало тихо. Настя прислушалась. Но казалось, что тот, кто стоит посередине горницы, вообще не дышит. Или все-таки внутри никого нет? И это ветер хлопнул неплотно закрытой дверью? Насте уже стало казаться, что стук двери и приглушенные шаги по земляному полу ей померещились или приснились, и на самом деле в избе, кроме нее, никого нет. Ей захотелось высунуться за загнетку и оглядеться. Но она так и не сдвинулась с места. Лежала, сжавшись в комок, и прислушивалась. Желание оказаться снаружи становилось все сильнее. Свод печи давил на плечи, больно впивался в коленки. Боковые стенки стискивали, сжимали со всех сторон. Как будто печь хотела раздавить укрывшуюся в ее чреве девочку. Находиться внутри стало почти невыносимо. Просто невозможно. И тут Настя почувствовала, как внутри нее самой заворочалась, зашевелилась Беляна. Страх сковал Настю. Она уже не думала ни о чем другом, как только бы ее бывшая подружка не вышла на волю. Зажмурилась и беззвучно, шевеля губами, прочитала «Отче наш».

Настя даже не услышала, как тот, кто стоял в горнице, из нее вышел. Глухой удар двери о косяк, шорох осыпавшейся земли на ступенях у входа. И снова стало тихо. Настя открыла глаза. Сердце колотилось в груди, как канарейка о деревянные решетки силка. Она чувствовала — вернее, знала — что в горнице никого нет и она осталась одна. С трудом развернулась в узком пространстве и осторожно выглянула наружу. Тихо. Вокруг была только неподвижная беззвучная темнота.

Настя осторожно вылезла из горнила, перелезла через шесток, осторожно опустила ноги на мягкий пол. Потом быстро вскочила и бросилась к двери. Задвижка висела на стене, прямо рядом с входом. Настя взяла ее в руку, но перед тем, как запереть дверь, осторожно открыла ее и выглянула наружу. Вокруг был лес. Молчаливые тени застыли, схваченные ночной прохладой. Никого. Только черные силуэты деревьев. И ночь, полная звездного холода. Настя прикрыла дверь, закрыла ее на засов и вернулась в горницу. В печь не полезла, а села на лавку, пытаясь понять, что произошло.

Снаружи резко и громко ударил колокол. Девочка от неожиданности буквально подпрыгнула на лавке. Дверь снова скрипнула. Настя точно помнила, что закрыла ее! Совершенно точно. В этом не было никаких сомнений. Легкие, приглушенные звуки шагов по утрамбованному полу — уверенные, размеренные. Прятаться было поздно. Настя почувствовала, как ее сердце замерло и почти остановилось. Она встала с лавки и замерла в ожидании. В темноте мелькнула тень. Тонкая женская фигура, пригнувшись, почти беззвучно скользнула внутрь горницы. Остановилась. В избе было так тихо, что девочке слышался только шум собственного дыхания.

Луна вышла из-за туч. Ее бледный, предутренний свет проник в небольшое оконце и немного осветил внутренность горницы. Но не успела Настя разглядеть лица незваной гостьи, как знакомый с детства голос произнес:

— Ну здравствуй, доченька!

#

Настя замерла, как мышка перед ужом.

— Настенька… моя кровиночка…

Голос Анны звучал тихо, почти шепотом. Настя по-прежнему не шевелилась. Только судорожно вертела в руках свою старую куклу.

— Сколько я ждала этой встречи! Я же тебя на поляне увидела… За тобой и увязалась. Думала, раньше сможем увидеться…

— Матушка… Это… ты?

Голос Насти дрогнул, в нем слышался страх и неуверенность. Ее глаза метались по фигуре женщины, пытаясь найти что-то знакомое, родное. То же лицо, фигура, чуть выбивающиеся из-под платка темные, слегка волнистые волосы. Только, может, кожа на лице стала бледнее — особенно в блеклом ночном свете. И глаза. Они стали совсем другими. Темный зрачок вобрал в себя всю радужную оболочку. Теперь они стали похожи на обгоревшие до черноты угли.

— Конечно, это я. Кто же еще? Разве я так изменилась? Хотя… — Анна провела рукой по своему лицу, поправляя волосы. — Я уже давно не та, кем была раньше.

Анна сделала маленький, почти незаметный шаг вперед. Но Настя заметила его и отшагнула назад. Анна улыбнулась.

— Не бойся меня, я не причиню тебе вреда. Ты же моя кровинка. Давай поговорим. Ты же не боишься — просто поговорить?

Настя несколько раз согласно кивнула головой. Ей было страшно от такого близкого присутствия существа, которое когда-то было ее матерью. Да и сейчас выглядело Анной. Но выбора у нее не было. Нечто, что когда-то было ее матерью, загораживало Насте выход из избы. Проскочить мимо нее не было ни малейшей возможности.

— Поговорим, матушка, конечно…

Настя не смогла говорить спокойным тоном. Голос ее дрожал от страха, и она даже не смогла окончить фразы. Анна чуть заметно усмехнулась.

— Не бойся меня, Настенька. Это твоему отцу нужно меня бояться. Ты же не знаешь, он ведь хотел убить меня. Вон даже голову отрубил.

Анна говорила это спокойно и ровно, не меняя тона. Заметив расширенные от ужаса глаза дочери, Анна быстрым движением сорвала платок с головы и обнажила шею. На бледной, почти белой коже кроваво багровел длинный шрам.

— Кабы не он, Настенька, я еще могла бы человеком быть… Кабы не он, окаянный…

Она выдохнула эти слова с такой горечью, что у Насти защемило сердце от жалости. Но тут она вспомнила свою мать — в одной рубахе в объятиях Савелия, страшные слова про силинское отродье, которые она, улыбаясь, говорила о ней, своей дочери, своему любовнику! И от сострадания не осталось и следа!

— Ты?!.. Это ты… винить отца?! — Настя сделала шаг назад. Она крепко прижала руки к груди и сжала пальцы в кулачки, словно пытаясь защититься от слов матери. — Ты… Ты… Ты предала его, меня… нас! Ты меня никогда не любила!

— Не суди меня, Настенька. Ты ничего не знаешь о любви. И не дай… — она хотела продолжить, но язык упырицы не мог вымолвить имя Бога.

Анна опустила голос. Распушенные волосы закрыли лицо, переливаясь в лунном свете.

— Не хочу, чтобы ты так страдала, как я сама мучилась. Вены свои зубами грызла, когда меня дядька за Силина отдал…

Анна замолчала. Настя тоже стояла молча. Она разжала стиснутые руки и нервно теребила пояс рясы, в которую была одета. Анна откинула волосы со лба. Быстро перехватила их рукой, закинула за спину и покрыла простым, без рисунков, платком.

— Но ты не повторишь моей судьбы. Не будет у тебя этих страданий.

Настя вздрогнула. Тон Анны изменился. Ее голос звучал по-прежнему спокойно, но в нем появилась жесткая уверенность.

— Будь со мной, доченька. Стань такой, как я. Мы будем вместе. Всегда. Вечная жизнь, вечная сила. Никто не предаст, никто не уйдет. Мы станем неразлучны. Мать и дочь…

Анна протянула вперед руку. Ее пальцы были длинные, тонкие, с острыми, похожими на когти, ногтями. Настя снова отшатнулась.

— Вечная жизнь? Какая жизнь? — Настя отступила еще на шаг, чувствуя, как все внутри сжимается от ужаса, исходящего от матери. — Ты… мертва, мама!

— Мертва? Нет. Я не живая — только. Зато я сильной стала. Я мир увидела! Настоящий. Тайны мне его открылись. Я только так жить начала, — Анна усмехнулась, — и ты будешь такой! Только прими меня — и все!

Настя еще отступила и почувствовала спиной твердые бревна. Отступать дальше было некуда.

— Нет, я не хочу так… Не нужно мне этого. Иди своей дорогой!

Настя попыталась придать голосу твердость. Но у нее это плохо получилось, потому что в ее груди все сжималось от страха.

— Боюсь, нет у тебя выхода… Доченька!

Анна улыбнулась, щеря два ряда мелких острых зубов. Она уверенно двинулась вперед, шаг за шагом приближаясь к забившейся в угол Насте.

#

Анна обогнула колченогий табурет. Теперь от дочери ее отделяли только пара шагов. Настя стояла, вжавшись в угол.

— Не бойся, доченька, это не больно…

— Не надо, мамочка… не надо…

Настя чуть слышно шептала это побелевшими от страха губами. Анна не ответила, только сделала еще один шаг вперед. И в этот самый момент снаружи ударил колокол. Он звонил не останавливаясь, быстро, как на пожаре. Каждый удар был коротким, но пронзительным, словно сам воздух кричал от тревоги. Звук еще не успевал затихнуть, как раздавался новый удар. Этот бесконечный поток звона растекался по окрестностям, по ночному лесу, по заброшенному кладбищу, пока наконец не ворвался под низкий свод избы, где Настя с полными от ужаса глазами смотрела на приближавшуюся к ней мать.

— Она здеся, здеся! Куклу ее нашла!

На мгновение голос Марфы прорвался через колокольный грохот, а потом снова потонул в нем. Настя замерла. Звуки колокольного звона проникали ей прямо в душу. Ее сознание слилось с ним, растворилось в его сплошном ритме.

— Сюды идите! Сюды-ы-ы!

И снова — беспорядочный грохочущий ураган. Каждый новый удар был похож на крик отчаяния, на зов о помощи. Колокол бил все чаще. Казалось, будто время побежало быстрее, и каждое мгновение стоило слишком дорого, чтобы его вот так вот тратить! Нужно спешить. Действовать, пока не стало поздно!

Звон резко оборвался. Прогудел, выбрасывая в пространство гулкое эхо последнего удара, и затих. Застывшая в недоумении Анна стала приходить в себя. Не дожидаясь, когда она окончательно вернется в реальность, Настя быстро, как только прорвалась вперед, буквально проскользнула между матерью и стеной. Анна, пытаясь ее удержать, махнула руками. Промедли Настя еще минуту — она бы не смогла проскочить мимо упырицы. Но звон колокола еще гремел у той в ушах, и она не смогла отреагировать на неожиданный рывок казавшейся уже загнанной в ловушку жертвы.

Острые когти разодрали рукав рясы. И тут же на плече Насти появились три ровные полоски, из-под которых потекла алая кровь. Почувствовав ее запах, Анна коротко взвизгнула, резко развернулась и бросилась за убегающей дочерью. Но та была уже почти на пороге. Настя хотела отворить дверь, схватилась за дверную ручку — но та неожиданно распахнулась прямо перед ней. Потеряв опору, девочка упала вперед, в сени, сбив с ног оказавшуюся за дверью Марфу. Инокиня упала на спину. Она ударилась головой о старую деревянную колоду, валявшуюся на полу, и на мгновение потеряла сознание. А когда открыла глаза — то увидела перед собой налитые кровью угольно-черные глаза упырицы!

Марфа попыталась встать, но у нее ничего не получилось. Тяжелая пульсирующая боль билась в затылке, голова кружилась, ноги не слушались. Она только смогла оглядеться по сторонам, не в силах даже позвать на помощь. У ног лежащей на полу инокини стояла, скалившая острые зубы, молодая темноволосая женщина с бледным, обескровленным лицом. У ее головы стояла Настя. Ее глаза были закрыты, а в руках она сжимала соломенную куклу — ту самую, с которой Настя никогда не расставалась, которую Марфа подобрала недалеко от колокола.

— Не подходи!

Голос Насти звучал низко и сдавленно, словно кто-то сжал ей горло. Но при этом в нем слышалась сила и явная, не скрываемая угроза. Женщина в платке только усмехнулась. На Марфу никто не обращал внимания, как будто ее и не было вовсе. Пользуясь этим, она попыталась отползти чуть в сторону. Она проползла мимо упырицы и забилась под поломанные старые сани, которые загромождали всю дальнюю часть сеней.

— Что-то мало в тебе дочернего смирения. Давно я тебя не наказывала.

— Попробуй, Аннушка! Да-вай-й-й!

Настя почти прорычала эти слова. Анна вздрогнула, но больше ничем не выказала своего удивления. Несмотря на боль, Марфа переводила взгляд с Анны на Настю, не понимая ни что перед ней происходит, ни чего ожидать дальше. И тут она увидела на противоположной стене две тени, которые отбрасывали на стену сеней женщина и девочка. В тусклом свете луны, проникающем через незапертую входную дверь, двигались жуткие, изломанные фигуры. Силуэт Анны перемещался стремительно, едва заметно для человеческого взгляда. Ее фигура то взмывала вверх, то бросалась вниз, как темная молния. Длинные когтистые руки, словно острые крючья, разрывали пространство перед ней. Грубая, деревянистая стена еще больше искажала их движения. Несколько раз она бросалась вперед, пытаясь схватить Настю, чтобы сомкнуть челюсти на ее шее. Хотя то, что отражалось от девочки на стену, было совсем не похоже на тень человека! А все потому, что отбрасывала ее не Настя, а вышедшая на волю Беляна. Человекоподобное существо с тонкими, неестественно вытянутыми руками двигалось плавно, словно в медленном танце. Когда упырица в очередной раз метнулась к ней, вновь пытаясь укусить, длинные руки Беляны легко отразили атаку. Словно гибкие хлысты, они резким ударом отбили выпущенные вперед когтистые руки.

Тени снова переплетались. Они сталкивались, мелькали в суматохе схватки. Стена избушки превратилась в живую картину битвы двух потусторонних существ. Анна раз за разом яростно бросалась вперед. Перед броском ее тень сгустилась, съежилась, и Марфе казалось, что она вот-вот опрокинет ветхую стену сеней. Беляна оставалась спокойной. Она отступала на доли мгновений — но только для того, чтобы вновь выставить свои жуткие руки и удержать ими противницу на расстоянии. И все это яростное сражение происходило на глазах Марфы — в полной, совершенно противоестественной тишине. Анна и Настя молча и неподвижно стояли напротив друг друга. В то время как их тени сражались не на жизнь, а на смерть. Хотя что такое жизнь — для тех, кто давно умер!

Внезапно вдали раздались крики. Марфа прислушалась. Глухие, звучащие издалека звуки человеческих голосов, крики бегущих людей. Они эхом ворвались в сени через открытую дверь. Обе тени на мгновение замерли. Анна обернулась к Марфе.

— Ах ты, дрянь! Это ты их привела! Сдохни!

Она подняла руки, и когтистые лапы на стене нависли над Марфой. Но она не успела нанести удар. Опередив ее на долю секунды, сзади ударила Беляна. Она взмахнула обеими руками, и пальцы-плети бросились на спину Анны. Та коротко взвизгнула от боли. Марфа увидела, как одежда упырицы лопнула на спине. На бледной коже проступили десять длинных кровавых полос — таких глубоких, что в глубине некоторых стали видны обнаженные кости ребер!

Не обращая больше внимания на Марфу, Анна обернулась. Ее тень съежилась в ожидании нового удара. Но пока Беляна подбирала свои руки-плети, Анна бросилась на пол, ужом проскользнула мимо закричавшей от ужаса Марфы, пробралась под санями и с глухим звуком ударилась всем телом о стену в самом углу. Потом ударилась еще раз. Марфа орала в голос каждый раз, когда ее ноги касалось тело Анны. Та немного подалась назад — и снова ударилась в стену. Та с грохотом рухнула. От удивления инокиня даже перестала орать. На ее глазах стена отошла в сторону — и тут же вернулась на свое место. Только тогда Марфа сообразила, что Анна не проломила собой стену, а вышибла заваленную санями и хламом дверь, которая когда-то вела во двор.

Крики снаружи стали все сильнее.

— Настя-я-я! Марфа-а-а!

Марфа с облегчением услышала, звавший ее и Настю голос Катая. Настя! Марфа обернулась. Девочка стояла неподвижно. Тень Беляны, отходившая от нее, становилась все меньше и меньше. Через миг она совсем растворилась в утреннем полумраке. Настя стояла, чуть покачиваясь, сжимая в ладошках куклу в замызганном сарафане.

— Прости меня…

Марфа даже не поняла сказала ли это сама Настя или ее тихий, еле слышный голос прозвучал в ее голове. Снаружи повеяло холодом. Марфа с трудом поднялась. Перед глазами вертелись хороводами цветные круги, стены сеней так и норовили навалиться то с одного бока, то с другого, пол ходил ходуном, как бодучий бычок, так и норовя сбросить Марфу на землю. Когда Настя начала падать, инокиня подумала, что это падает она сама и ухватилась рукой за шершавую стену. Твердая поверхность под рукой придала ей уверенности. А вот Настя рухнула навзничь, в полный рост, как стояла. Не издала ни стона, ни крика. Только глухой удар об утрамбованный земляной пол.

— Ух ты!

Дед Катай стоял у порога, переводя взгляд с лежащей перед ним Насти на подпиравшую стену Марфу.

— Ну вы, девки, даете!

Потом присмотрелся повнимательнее — и тут же бросился к Насте.

— Замри!

Марфа увидела, как от Настиного тела стала поднимать голову тень Беляны. Дед застыл, как стоял, согнувшись, чуть наклонившись вперед. Марфа, как могла быстро, бросилась к распростертому телу Насти. По дороге сорвала с шеи большой тяжелый крест, который носила как покаяние, и опустила его на грудь Насти. Сильно прижала его рукой — и только тогда выдохнула.

— Вот теперь хорошо, — подняла голову к Катаю. — Демон в ней сидит. Злючий, жутко даже.

Старик распрямился и быстро троекратно перекрестился.

— Ты веревку в избе поищи. Свяжем ее — так, чтобы крестик не упал — и в монастырь. Нельзя ее демону оставлять.

Марфа тяжело осела рядом с Настей. Прислонила к стене не перестававшую болеть голову. Посмотрела на сани, перевела взгляд на дальний угол сеней и хлопавшую там на ветру дверь. Инокиня охнула от удивления и ужаса. В паре вершков от того места, где она недавно лежала, стену перечерчивали три глубокие, свежие рытвины, оставшиеся от острых когтей Анны. Если бы не вернувшийся Катай, она точно бы лишилась чувств. Но голос старика вернул ее в действительность.

— Ох ты! И эта теперь сомлела.

Дед Катай провел рукой по вспотевшему лбу. Своих забот у него, что ли, не было! Только собирай по ночному лесу впечатлительных монашек и одержимых девиц.

— Илюшка, Петька… Давай сюды. Тута они обе!

Пока мужики бестолково пялились на все еще не до конца пришедшую в себя Марфу, Катай снял с себя бечеву, заменявшую ему пояс, и аккуратно примотал крест к груди Насти.

— Вот так-то хорошо! — удовлетворенно пробурчал себе под нос.

— Что зеньки вылупили?!

Мужики перевели на него растерянные взгляды.

— Тащи ее отсель. А потом за девкой вертайтесь.

Глава 12: Кириллов монастырь

Белоризник передал Силина монашескому разъезду. Те боевые монахи были уже обычными черноризцами. Во главе с молчаливым и суровым бородачом. После короткого допроса, прерываемого шутками силинского спасителя о русалке, выдвинулись в монастырь. Ехали молча. Недолго. После брода через Свиягу, неожиданно, как из-под земли, выросли могучие стены и башни Кирилло-Белозерской обители. А за ними, надежно укрытые от недругов, высились маковки монастырских церквей и соборов. Через полчаса звон подкованных копыт гулким эхом отбился от сводов проезда под надвратной башней. Во дворе боевые монахи слезли с коней и сами в поводу повели их в хлев.

— Чего застыл, слазь давай, — подошедший монах говорил жестко и совсем не смиренно.

Силин вылез из седла, отдал монаху повод. Огляделся. За год многое изменилось. Монастырь теперь походил на приграничную крепость где-нибудь под Смоленском у литовских рубежей. Вооруженный караул на башнях и стенах, ядра, сложенные у пушек, снующие туда-сюда боевые монахи, больше похожие на ушлых московских стрельцов, чем на смиренных божьих агнцев.

— Эй!

Силин закрутил головой. Так могли звать любого, но он подумал, что зовут именно его. И точно.

Звавший его монах стоял на крыльце архиерейского дома. Николай кивнул и пошел к нему. Инок подождал, когда Силин подойдет поближе, молча развернулся и повел его узкой и низкой галереей в покои настоятеля.

Архимандрит Никита сидел в высоком резном кресле и слушал доклад старшего отряда боевых монахов, которые спасли Силина. Рядом стояло несколько монастырских старцев. Когда Николай вошел, подпоясанный саблей, монах замолчал. А может, просто уже закончил доклад. Силин остановился в дверях. Все собравшиеся молчали и смотрели на него, пока приведший его монах не ткнул его локтем в бок. Николка спохватился, снял шапку, подошел к архимандриту и поцеловал руку. Но крестного благословения не получил. Никита сурово смотрел на него из-под густых взъерошенных бровей.

— Что тебе здесь нужно?

Силин отошел на шаг, порылся за пазухой и вытащил грамоту, написанную Василем.

— Я, Николка Силин, сын боярский, отчества Поли…

— Знаю, кто ты, — раздраженно перебил его архимандрит, — бумаги давай.

Николай замолчал. Сунул в сухую старческую руку два свитка с висящими восковыми печатями. Хорошо, что вез их в седельной сумке, а не носил при себе, а то вручал бы сейчас мокрые тряпки.

Архимандрит развернул первый свиток с большой печатью с троеперстием. Перекрестился и начал читать. Прочитал. С шумом скатал его назад. Нервно постучал им по колену, потом вытянул руку, передавая его одному из своих помощников. Потом прочитал свиток, написанный Василем. Бросил быстрый взгляд на Силина.

— Отнесешь брату Ионе. В архив.

Все молчали. Монахи, привычные к стояниям во время долгих служб, стояли неподвижно. Только Силин переминался с ноги на ногу.

— Мне вот это, — архимандрит ткнул костлявым пальцем в сторону монаха со свитками, — не указ. Уяснил! Ни подьячий твой, ни…

Архимандрит оборвал сам себя. Снова перекрестился.

— Нету никаких здесь тайных архивов. Вот ведь, что никонианцы удумали. Архивы тайные! — архимандрит обратился к почтительно склонившим головы монахам. Потом повернулся к Силину. — Все, что есть, все, что храним, у брата Михаила. Хочешь там искать — ищи. Три дня. И чтобы духу твоего здесь не было.

Силин молчал, удивленный и придавленный тоном настоятеля. А тот расходился все сильнее.

— И как они, — он снова ткнул пальцем в сторону грамот, — такого как ты сюда прислать посмели. Женоубийца, лжемонах, а теперь… теперь неверстанным подьячим на побегушках у никониан заделался! Срам! Иди с глаз моих.

Силин стиснул зубы, так что желваки заходили по скулам. Слушал молча. Развернулся и вышел. Монах, приведший его, вышел следом. Когда вышли на крыльцо, остановились.

— Да-а-а… — монах неожиданно улыбнулся, — отделал тебя наш Никита. Знатно отделал.

Николка удивленно посмотрел на инока.

— Грозен наш архимандрит, да стар уже, — улыбка сошла с лица, монах снова стал серьезным. — Пойдем, келью твою покажу, а потом к брату Михаилу сходим.

Силин стоял молча, все еще не придя в себя от такого приема владыки.

— Пойдем, пойдем, — монах хлопнул Силина по плечу, — не грусти, человече. Уныние — это, знаешь, грех! Смертельный!

И монах снова улыбнулся.

#

Силин уже спал, когда в дверь тихо, но настойчиво постучали. Николка встал, взял в руки пистоль. Потом вспомнил, где он находится, и бросил оружие на узкую лавку, где он только что спал. Открыл дверь. За дверью стоял один из монахов, который был на встрече с архимандритом. Тот призывно махнул рукой, убедился, что Силин следует за ним, и осторожно пошел вдоль коридора. Около одной из келий монах остановился и показал на дверь. Николай толкнул ее и вошел внутрь. Огляделся. Вначале ему показалось, что в келье никого нет. Но потом он увидел сухого старичка в простой черной рясе, сидящего на лавке у окна. Вздрогнул от неожиданности. Перед ним сидел архимандрит Никита.

— Что застыл, заходи, — голос настоятеля звучал добро, по-отечески.

Силин зашел внутрь и прикрыл за собой дверь. Настоятель протянул руку, Николай подошел, поцеловал ее. Монах осенил его голову крестным знамением.

— Здрав будь, Николка Силин, сын боярский.

Силин поклонился.

— Здрав будь, отче.

Настоятель замолчал. Молчал и Силин. Выжидал, что скажет старик. Тот встал, подошел к узкому окну. Немного постоял, обернулся.

— Разное про тебя говорят. Сам наверняка знаешь. Но я отца твоего, Поликарпа Федоровича, хорошо знал. Тебя мальцом еще видел в Ёгнах. Верю тебе, Николка… Верю… — архимандрит тяжело вздохнул. — Так что, слушай.

Отец Никита снова сел на лавку.

— Архив потаенный есть. Там может быть то, что ты ищешь. Отец Арсений, наш писарь, тебе поможет. Но никто не должен знать об этом. Днем, как я наказал при братьях, пойдешь к брату Михаилу, будешь с ним искать в архиве. После трапезы вечерней брат Арсений, — старец показал в направлении двери, — зайдет за тобой. Как найдете, что тебе требуется — сразу выезжай отсель. Не найдешь в три дня — не обессудь. Значит, Господь Бог так решил.

Архимандрит замолчал. Потер коленки руками.

— Ты, Николка, с грамотками не от последних людей мира сего явился. Скажу тебе как на духу. Времена, Николка, сейчас непростые. Раскол вовсю уже идет. А у нас тут… — настоятель тяжело выдохнул, — много людей разных. Смущает Аввакум и людишек, и простых братьев, и иерархов. Ладно бы о двуперстии только говорил. Нет. Он же на царя измыслил. Мол, не гоже ему догматы церковные менять, да и к грекам на поклон идти. Когда они уж давно от веры истинной отпали… Да… Непросто сейчас, ой, непросто… — архимандрит покачал головой в клобуке. — Ну да я не о том. Смотри в оба, Силин. Кто тебе друг, кто враг — даже Богу не известно. Ибо диавол здесь входит в силу.

Настоятель трижды осенил себя знамением.

— Прости меня, Господи!

Архимандрит замолчал, погруженный в свои мысли. Силин стоял, переминаясь с ноги на ногу, не зная, что делать. Далек он был от дел церковных, и искренняя озабоченность отца Никиты его не очень беспокоила.

— Ну что застыл, — прервал настоятель свои размышления.

Силин быстро подошел к старику, снова приложился губами к руке. Тот перекрестил преклоненную голову.

— С Богом. Не оплошай, смотри. Поищи, как следует, записки эти. Должны быть — куда им деться-то!

#

«Куда им деться-то?» — эти слова архимандрита Никиты Силин в следующие два дня вспомнил не раз. Все это время Силин просиживал штаны в архиве вместе с братом Михаилом. Хозяйственные книги, закупки, подати, жалобы крестьян, челобитные, просьбы, наказы и приказы… Монах, хранитель архива, был такой же скучный и нудный, как и собрание документов, которыми он заведовал.

Правда, в одной челобитной времен Смуты нашел Силин и про трех каменных истуканов, и про саму Мару и ее перстень, и даже про своего позабытого сродственника. Монастырские стрельцы схватили Макарку Назарова, который бродил по северным землям с отрядом лисовчиков. Тот Макарка был дедом Силина по матери. Он был взят в плен, когда во время Смуты ватага под началом полковника Лисовского пробовала взять Кириллов монастырь. Сборный отряд поляков, литовцев, казаков и бывших тушинцев, больше привыкший к набегам, чем к штурму крепостей, был отбит от стен монастырской твердыни. Что стало с дедом дальше, Силин так и не узнал. Свиток сильно понравился монастырским мышам, так что дела минувших тех лет по-прежнему остались покрыты мраком неизвестности. Сабля, имя да отчество — вот и все, что осталось от непутевого сродственника.

Разнообразие в муторные и безрезультатные поиски приносил брат Иона. Он добровольно вызвался помогать в свое свободное время. Силин немного его знал. Иона был помощником келаря. Он иногда навещал Ёгну, делал там разные закупки для нужд монахов. Дела он вел больше с управляющим, стариком Порфирием. Но иногда сиживал вместе с Силиным за трапезой. Один раз Иона заезжал в Шабанову гору. Вот и все знакомство. Но в монастыре Силин был рад видеть знакомое лицо. Брат Иона, похоже, тоже. Вел с Николаем беседу за житье-бытье и не забывал перекладывать очередные челобитные. И так два дня.

А ночи… Ближе к полуночи в келью Силина тихо стучался брат Арсений. Если монастырский архив примыкал вплотную к монашеским кельям, то его тайная часть была спрятана подальше от лишних глаз. Николка и его сопровождающий осторожно шли к Успенскому собору, стараясь держаться в тени строений. Потом короткий бросок, почти бегом, к северной стене храма. Там была небольшая, неприметная дверца, обитая железом. За дверью крутой спуск вел вниз. Потом десятка три шагов по узкому вырубленному в камне коридору. Такому узкому, что широкоплечий Силин вынужден был идти боком. Еще одна дверь. За ней — пещера, доверху заваленная свитками, древними книгами в тяжелых деревянных переплетах, рукописями на пергаменте и даже бересте. Многое было уже подпорчено сыростью. Хорошо, что крысы не могли сюда добраться.

Вот тут-то Силин вместе с братом Арсением вел свой настоящий поиск. Поначалу роль Николая в этой работе была до предела проста. Монах говорил ему, откуда достать очередной фолиант или сшитую пачку свитков. Тот выполнял, что от него требовалось, и терпеливо ждал, пока Арсений перелистывал хрупкие страницы, вчитываясь в размытые буквы.

Силин промучился так полночи, а потом сказал, что обучен грамоте и знает немецкий и немного польский. С этого момента дело пошло быстрее. Николай не только скакал по лестнице от одного шкафа к другому и рылся в здоровенных окованных железом сундуках. Он и сам изучал книги и свитки, которые передавал ему писец. Те где почерк был попонятнее или язык был монаху неведом.

Несколько книг Силина поразили. Одна — редкая, печатная. Написана она была лютеранским пастором из Лейпцига Тебелем и называлась «Акростих моего мнения о великом князе московском», но напечатана в Торуни на польском языке. Силин вначале подумал, что она о Царе-батюшке Алексее Михайловиче. Быстро посмотрел дело. Нет. Нашли ее у Ивашки Фрязина, отправленного в заточение в Кириллов монастырь еще во времена царя Ивана.

«Жестокий, страшный, грозный, скупой и ядовитый,

Огромный, исступленный, везде ты знаменитый.

Всему христианству враг, пожалуй, самый главный,

Обычай, добродетель — все то ты ненавидишь.

Нет в свете человека, ни князя-государя,

Чтобы медведем рыскал от вечера до утра;

Нет бестии ужасней — ни тигра, ни дракона,

Рычащего льва в пуще — чтоб равный был Ивану».

Да уж. Без практики польский давался Силину тяжело. Хорошо, что переводил немецкого пастора литвин, а не поляк. Русских слов в тексте было немало. Ну да ладно. Силин с шумом захлопнул фолиант. Видимо, слишком громко, потому что отец Арсений неодобрительно на него посмотрел. Хотя и ничего не сказал.

В другой раз монах подсунул ему рукописные листы со странными рисунками. Невиданные цветы, дивные звери, странные люди. Писана она была латинскими буквами, но Силин, как ни старался, ничего не понял. Ни одного слова. Даже дела их владельца не сохранилось. Бумагу пожрала плесень. Но пергамент, исписанный четким убористым почерком, остался цел. Силин хотел еще попробовать разобраться в причудливые хитросплетения буквиц и завитушек, но Арсений дал ему очередной свиток.

Так и прошли два дня и три ночи. Впустую. Ночные бдения, имитация поисков в монастырском архиве совершенно измучили Силина. Пару часов сна было явно недостаточно, чтобы восстановить силы. Но главное было не в этом. Просто все усилия оказались напрасными, и Николка не знал, как быть дальше. Поговорить еще раз с архимандритом? Или рассказать все Василю и вернуться в монастырь снова?

Несмотря на усталость, сон не шел. Невеселые мысли не давали уснуть. Снова и снова Силин прокручивал их в голове. Заветных бумаг он так и не нашел. Был же здесь, в монастыре, этот проклятущий перстень. Точно был! А вот куда делся? Где его укрыли монахи, так и не открылось. Не выполнил он наказ Василя. Не смог! Кошка на душе безжалостно цепанула острыми когтями сердце. А как же теперь Настя? Даже от мысленно произнесенного имени дочери у Николая закружилась голова. Настенька. Как она там? Сколько он ее не видел? Год, больше! Выросла, небось, повзрослела. Как ей живется в монастыре? Василь сказал, что болеет. Но это не самая большая беда. Главное — жива! Жива его Настенька!

За окном начало уже светать. Верхний, стебельчатый угол оконного проема порозовел. Скоро рассвет. Пробьют к заутренней и… нужно ехать. Силин решил. Он расскажет Василю все как есть, без утайки. А там — будь что будет. Закинул руки за голову и закрыл глаза.

В дверь застучали. Тихо, чуть слышно. Силин быстро встал, открыл дверь. В келью влетел брат Арсений. Вынул из-за пазухи пухлый сверток. Положил его на лавку.

— Вот, — он ударил по свертку рукой. — Вот! Нашел!

Сел прямо на кровать Николая, переводя дыхание.

— Тебя проводил — и решил вернуться. Вот сам не знаю, — Арсений широко улыбнулся. — Вот ведь. А-а-а!

Он снова ударил по свертку рукой.

— Ну глянь! — монах радовался как ребенок.

Силин развернул сверток. Пачка исписанных размашистым почерком листов. Начал читать. Писец посмотрел на него, потом нетерпеливо выхватил листы из рук Николая, достал нужный.

— Вот, тут читай.

«Волхв Славомир, сей злокозненный, молчал и на дыбе издох. Но женка его, еретичка и блудница Любава, показала, что перстень, коей они нарекли как Печать Мары, она сама видела и в руках своих нечестивых держала. И что сей перстень чудеса многие сотвориши: и мертвых оживляши, и живым житие може лишити. Но сама она этого не видела, только от Славомира слышала. Привели мы к пытке сына ихнего, Радослава. Но Любава повинилась и призналася, что слышала, как муж ейнов, Славомир, наказывал спрятать тот перстень…»

В дверь забарабанили. Настойчиво и требовательно. Силин открыл дверь и был тут же отброшен к стене. В келью хлынула толпа боевых монахов. Николку вытащили в коридор. Здоровенный детина, дыша прямо в лицо чесноком, приставил к его горлу кинжал и всем своим грузным телом вдавливал Силина в холодную каменную стену. Увели брата Арсения. Он только успел оглянуться на Николая, как получил мощный тычок в спину. Упал. Его подхватили, поставили на ноги и потянули за собой.

— Давай его.

Здоровяк схватил Силина за ворот и с ухмылкой втолкнул обратно в келью. На его кровати сидел один из старшин боевых монахов. Заросший бородой по самые глаза. Перед ним на лавке лежал развернутый сверток. Тот самый, в котором принес листы брат Арсений. Листы были сложены в сторонку. А рядом, на той же тряпице, лежал засапожный ножик с окровавленным лезвием. Ножик Силина. Тот самый, который он вчера дал брату Ионе, чтобы тот разрезал бечеву, которой были связаны челобитные. Николка не понимал, что к чему, но острое предчувствие большой беды охватило его.

— Твой?

Отпираться было бессмысленно. Несколько монахов точно видели, как Силин управлялся с этим ножом, подправляя стрелы в саадаке. Нож был в крови — и это явно не предвещало ничего хорошего. Но Николаю показалось, что отрицать, что нож его, будет еще хуже. Не зная до конца, к чему этот вопрос, Силин ответил честно:

— Мой.

Не успел Силин договорить, как бородач рявкнул:

— Берите его.

Детина и еще один монах лихо и умело скрутили Силину руки. Согнули спину так, что почти уперли головой в пол. Николай охнул от боли. Смог только сдавленно прохрипеть:

— За что?

Бородач встал с кровати. Подошел. Силину были видны только его сапоги. Запыленные, давно не чищенные.

— Ну вот, убивец, ты и признался. А теперь пойдем к его всокопреподобию. Расскажешь, как ты брата Михаила жизни лишил.

Силин вскинул голову. Два монаха повисли на нем, не в силах его удержать. Бородач коротко усмехнулся и без размаху резко ударил Николку в челюсть. Свет погас в его глазах. Тело обмякло.

Старшина потер кулак со сбитыми костяшками.

— Вот, демон, — пробормотал себе под нос и потом гаркнул своим подчиненным: — В Архиерейский его. Живо!

Вся троица с висевшим на руках Силиным протопала сапогами в сторону выхода. Брат Иона вышел из тени слепого конца коридора и прошмыгнул в келью, где жил Силин. Быстро огляделся. Пустая кровать, опрокинутая лавка. Все вещи забрали боевые монахи. По всему полу были разбросаны листы. Иона быстро собрал их. Собрался было уйти, оглянулся уже на пороге. Под кроватью что-то лежало. Иона быстро нагнулся. Еще пара листков, которые выпали из свертка, принесенного братом Арсением. Иона быстро пробежал по ним глазами. Перечитал снова. И изменился в лице.

#

Силин уже в кайданах сидел прямо на полу перед входом в палаты архимандрита. Из зала совета вышел брат Арсений. Руки не связаны, но под охраной боевых монахов. На Силина старался не смотреть, виновато отводя глаза. Плохо. Брата Иону Николай не видел. С одной стороны, вся надежда была на него, но… Силину как-то не верилось в чудо. Уж больно все не случайно вышло.

Вышел Бородач. Махнул рукой охране Силина. Детина рывком поставил того на ноги. Толкнул в спину в направлении двери. Николай вошел. Детина сзади ударил его по ногам, и пленник рухнул на колени. На каменный пол.

Исподлобья глянул на собравшихся. Три или четыре старца из совета во главе с благочинным расположились на высоких стульях. В дальнем углу, скрываясь в тени, его высокопреподобие — настоятель Кирилловского монастыря отец Никита. Секретарь застыл за столом в ожидающей позе. Несколько монахов стояло вдоль стен. Среди них — брат Иона. От этого на душе у него стало нехорошо. Совсем нехорошо.

Один из старцев, келарь брат Даниил, сидевший около благочинного, окинул взглядом коленопреклоненного Силина:

— Ну аспид, признаешься? — не дождался реакции и продолжил: — Ну нет, так нет… тебе хуже.

Келарь поерзал на кресле, принимая удобную позу.

— Брат Иона.

Тот вышел вперед, бросил быстрый взгляд на Силина. Он был бледен и сосредоточен.

— Ты видел, как сегодня ночью этот аспид, аки змий адский, прокрался в архивные палаты. Так?

Иона молчал. Он снова посмотрел на Силина.

— Так? — келарь повторил это уже с нажимом.

— Так, но…

По рядам монахов пронесся шум.

— Что — но? Что ты тянешь? — келарь начал терять терпение.

— Может, не он это был… я не знаю уже. В рясе был.

— Что значит «не он»? Как — в рясе? — келарь взорвался. — То ты говоришь, что это Силин был, что ты видел его, а теперь — не знаю, может, не он? А теперь в рясе? Силин — в рясе? Нож, но-о-о-ж у него нашли, Иона, а ты — «не знаю»…

Иона молчал.

— Та-а-ак, — брат келарь встал. — Посиди-ка ты, брат Иона, недельку на хлебе и воде. Может, память это твою освежит. А потом — на подлые труды. Повыгребаешь золу из печей — может, поумнеешь. Быть сему. За ложный сказ — словом и делом!

Отец келарь закончил торжественным тоном. Потом подошел к Силину.

— Ну а ты? Не убивал, значит? Поличное у тебя взяли, а ты в отказ?

Силин замотал головой. Келарь отошел от него и вернулся на кресло.

— А теперь ты послушай меня. Внимательно! — келарь обратился к Николая и поднял вверх указательный палец. — Ежели ты убил и вину свою признаешь, можем мы похлопотать перед его высокопреподобием архимандритом, чтобы ты здесь, в монастыре, наказание получил. Помаешься в колодах, погнешь спину на черных работах, но грехи свои многотяжкие замолишь.

Келарь откашлялся.

— Ежели упорствовать будешь, то пути два у тебя. К воеводе — на суд спорый и расправу быструю. Или же — яко согрешивший против Матери нашей Святой Церкви — на костер взойдешь. Ибо убил ты не просто раба Божьего, а служителя Его, в обители Его святой, — келарь сделал паузу. — Понял теперь?

Услышав слова про костер, монахи загудели, как потревоженный пчелиный рой. Келарь грозно зыркнул на них — и они вмиг примолкли.

— Повинишься?

— Не в чем мне виниться. Не убивал я. Подкинули поличное! Извет воровской на меня навели!

Голос Силина осекся. Он замолчал, поискал глазами Иону. Тот стоял спокойный. Не отвел взгляд, когда Николай посмотрел ему в глаза. Зачем? Что происходит? Как быть? Почему Иона обвинил его, а теперь молчит или несет околесицу? Кто же подбросил ему нож? Арсений? Но зачем? Может, Иона? Для чего-то он клеветал? Руки Николки сжались в кулаки. Иона! Нож — это его рук дело. А может, и не его? Может, у него его украли? Но для чего тогда оговорил его? Голова кружилась от безответных вопросов.

Силин хотел перекреститься. Кайданы зазвенели. Силин поднял обе руки, одну не получалось, и осенил себя крестным знамением. Келарь повернулся к секретарю:

— Что там в Уложении о христопродавцах и хулителях?

Секретарь вскочил и, как на экзамене, затарабанил:

— А будет кто, пришед в церковь Божию, учнет бить кого ни буди, и убьет кого до смерти — и того убойцу по сыску самого казнити смертию же.

— Христом Богом клянусь, не убивал я! Подбросили нож!

Келарь посмотрел на него, потом зло бросил:

— Не пачкай языком своим поганым имя Божье! В клеть его, богохульника!

Силин рванулся вперед, туда, где в темном углу сидел архимандрит. Охранники чуть замешкались, но быстро спохватились. Бородач, подсекая, ударил Николку по ногам. Тот на всем ходу рухнул, сдирая щеку о каменный пол. Тут детина прыгнул ему на спину, обвил рукой шею и резко рванул ее на себя. Дыхание Силина перехватило, перед глазами завертелись яркие круги. Последнее, что он видел, — это сгорбленная, застывшая в молчании фигура отца Никиты.

#

Иону отвели в арестантские кельи. Бумаги, которые он нашел в келье у Силина, он успел спрятать. Но не все. Два листка, которые упали под кровать, остались. Монах сунул их за пазуху, да и сам позабыл о них.

Дверь кельи глухо бухнула. Грохнул закрывающийся засов, потом лязгнул ключ в замке. Тюремщик крякнул, с трудом прокручивая заржавевший механизм. Ушел, позвякивая связкой ключей на поясе. Тишина.

Иона достал листки. Бережно разгладил их. Потом подошел к узкому зарешеченному окну. Начал читать про себя, проводя губами в такт несказанным словам.

«Соборное уложение гласит — будет кто иноверцы, какия ни буди веры, или и русской человек, возложит хулу на Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, или на рождшую Его Пречистую Владычицу нашу Богородицу и Приснодеву Марию, или на Честный Крест, или на Святых Его угодников, и про то сыскивати всякими сыски накрепко. Да будет сыщется про то допряма, и того богохульника обличив — казнити, сжечь. А по сему приговариваю казнити волхва поганого Славомира и женку его Любаву, безо всякия пощады смертью огненной.

А ублюдка ихнего, Радослава, нареченного в Святом крещении Ионой, по челобитной Силина Поликарпа сына Савелия, из детей боярских, что помещиком есть в Ставках, смертию не изводити, а отдать в Кириллов монастырь на вечное поселение».

И подпись: «Брат Макарий». Иона отошел от окна и сел на грубо сколоченную деревянную лавку. Подумал, что хорошо, что сразу прочитал эти листки, прямо в келье Силина. Или наоборот. Вздохнул. Долг благодарности — самый тяжкий долг. И он за него расплатился. Хотя еще не до конца.

Иона снова подошел к окну. Чуть слышно свистнул. Подождал. Свистнул еще раз. Темная тень промелькнула за окном. Галка села на каменный край, пристально посмотрела на Иону взмахом ярко-голубых глаз. Монах протянул руку, и галка без колебаний прошла по ней и села ему на плечо.

Глава 13: Побег

Силин сидел на холодном каменном полу темницы, изможденный и опустошенный. Сколько часов или дней длилось заключение, он не знал. Никто его не кормил и не открывал дверь. Несколько раз он проваливался в тяжелый сон. Каждое мгновение тянулось, как вечность.

Его мучила жажда. По сырым стенам кельи стекали тонкие ручейки. Словно оплакивали его судьбу. Он слизывал их, чтобы как-то успокоить пересохшее горло.

Плотная тьма, которая наполняла келью, будто имела вес. Она стискивала грудь узника с каждым его вздохом, выдавливая последние силы. Безнадежность разливалась по телу, как холодный яд.

Николай на ощупь выбрал самую сухую стену и прислонился к ней спиной. Он тяжело вздохнул, но ему показалось, словно тьма довольно ухнула, проглатывая его дыхание. Тихо. Темно. Все замело. Только легкий ветерок шел из-под невидимой двери. Силин попробовал поймать его рукой. Сам усмехнулся. Поймать ветер. Но все равно еще раз провел рукой над самым полом.

Как ни странно, это незаметное, едва уловимое движение дало Силину то, что ему так не хватало. Нет, не надежду. Какая могла быть надежда у человека, обвиненного по ложному доносу в убийстве, которое не совершал, и заточенного в каменный мешок без еды и питья. Это едва уловимое движение воздуха принесло Силину другое. Оно дало ему ощущение жизни. Среди каменных стен, где каждый звук гасился тьмой, где время потеряло свой ход, это прикосновение ветра стало напоминанием о существовании внешнего мира. Мира, у которого есть вкус, цвет, запах и боль. Да, боль. За тех, кто остался там. Кого ты любишь и кто нуждается в твоей помощи. Надежда не появилась. Но внутри выросла уверенность, что он не разобьет голову о каменные стены, не даст тьме и безумию вытянуть его душу. Он будет ждать. Ждать, пока дышит, пока есть силы. Это будет его борьба. И если он дождется, когда откроется тяжелая кованая дверь, это будет уже его победа. Даже если из нее его поведут под петлю.

#

Силина разбудил шум в коридоре. Кто-то негромко шептался недалеко от двери. Потом ключ в замке провернулся, и дверь со скрипом открылась. Свет факела резанул глаза, привыкшие к темноте. Николка прикрыл глаза рукой.

— Давай, шибче.

Кто-то, еще не видимый, дернул его за ворот и вытащил в коридор.

— Стой.

Силина вдавили в стену. Острые грубые камни резанули спину. Стояли молча. Глаза узника уже привыкли к темноте. Монах, который выволок его из кельи, вытянул вперед руку с факелом, вглядываясь в темноту коридора.

— Пошли.

Монах двинулся вперед. В свете факела что-то блеснуло у него за ухом. Серьга. Силин насторожился. Остановился. Его спутник монахом явно не был.

— Че застыл? На костер охота? Давай двигай.

Да, на костер Николка точно не хотел. Поэтому быстро зашагал за нетерпеливо смотревшим на него псевдомонахом. Тот, не сказав больше ни слова, двинулся вперед. Прошли по тесному проходу, вырубленному прямо в скале. Поднялись по узкой лесенке. Остановились. Монах передал факел Силину. А сам осторожно приоткрыл дверь. Высунулся и быстро огляделся. Все тихо. Принял у Силина факел и опустил его в ведро с водой, стоящее при входе. Факел зашипел и потух. Николай кашлянул от дыма. Монах зло глянул на него и потряс кулаком перед самым носом. Приоткрыл дверь, снова огляделся.

— Давай, вдоль стены. Мышью.

Монах вышел наружу и сразу вжался в стену. Над ними, на стенах, перекликались дозорные. Силин вышел следом. Быстро огляделся по сторонам. Он не очень хорошо ориентировался в раскинутом по берегу Сиверского озера целом городе. Но недавно возведенную громаду Кузнечной башни, нависавшей над ними, узнал безошибочно. Новый город. Еще раз осмотрел местность. Прямо перед ним, за застроенным пространством, темнели стены Успенского монастыря. Если на них есть стража, то беглецов точно заметят.

Монах нетерпеливо махнул рукой. Прошли под неосвещенными тюремными кельями. Остановились. Впереди была Косая башня. Здоровенная четырехъярусная махина с дозорной вышкой наверху. Внизу — массивные, окованные железом ворота. У горевшей перед ними жаровни грелась стража. Зори были холодные. Глядя на боевых монахов, греющих у огня замерзшие руки, Силин сам поежился.

Зори. Николай обеспокоенно глянул на небо. Начинало светать. За стенами не было видно горизонта, но верхушка Московской башни едва заметно позолотилась. Черт. Скоро монахи-будильщики ударят в колокол и призовут всех к ранней молитве. И тогда все. Конец. Нужно было что-то сделать. Напасть на стражу. Обезоружить, пока не пришли в себя греющиеся монахи, а там… После. Силин стал осторожно обходить замершего у стены спутника. Тот заметил его движение и резко отбросил Николку назад. Прижал палец к губам.

И тут вдалеке, где-то у Острога, зазвенел колокол. Но не будильный, а пожарный. Нервный, надрывный, зовущий на помощь. Столб дыма взметнулся над одним из хранилищ. А за ним яркие языки пламени рванулись в небо. Монастырь вмиг ожил. Из келий высыпали монахи, все завертелось в хаотичном водовороте. Стражники бросились на стены. Монах еще раз огляделся по сторонам, рванул Силина за грудки и бросился вперед. Они быстро миновали башню, снова ушли в тень крепостных стен и добежали до речки Свияги, протекавшей прямо через монастырь. Монах с ходу бросился в воду. Силин — за ним. По пояс в воде они подошли к стене и, пригнув головы, зашли в туннель под стенами. Тот, через который река входила в монастырь.

В туннеле было темно. Только светлое пятно на его выходе, уже за крепостной стеной. Шедший первым монах остановился. Силин не понял причину и чуть не разбил лицо о железную решетку, которая преграждала им дорогу. Толстые, в палец толщиной, кованые прутья. Черт! Черт! Николай в сердцах ударил по решетке рукой. Хотя… по-другому быть и не должно. Как военный человек, он-то должен был понимать, что этот путь точно будет для них закрыт. Нужно скорее вернуться назад, попробовать затеряться в суете, вызванной пожаром.

Он хотел схватить монаха и потянуть его за собой, но того нигде не было. Силин растерянно огляделся. И тут монах появился. Он просто вынырнул по другую сторону решетки.

— Давай, вот там, ныряй.

Чуть видный в темноте монах показал рукой туда, где он сам недавно стоял. Силин нырнул. Пошарил рукой в воде. Везде были металлические прутья. Нырнул еще раз. С тем же результатом. Вынырнул.

— Да что ты… сучий потрох! Там правее! — монах начал терять терпение.

Николай занырнул снова. Наконец-то. Небольшая дверца в решетке была открыта. Как только он преодолел преграду, монах тут же рванулся к светлому пятну, которое с каждой минутой становилось все ярче.

Какое-то время они шли по руслу реки, стараясь держаться заросшего травой берега, подальше от Косой башни. Но прятаться долго не удалось. За спиной раздался крик наблюдателя, а потом — несколько мушкетных выстрелов. Силин оглянулся. Башня была достаточно далеко. А вот от стены они были в опасной близости. И тут же, подтверждая мысли Николая, со стены загремели мушкеты и пищали. Одна из пуль тяжело плюхнулась в воду рядом с беглецами.

Таиться уже не было смысла. Беглецы стали выбираться на берег, и тут с Косой башни снова открыли огонь. Силин уже был на берегу, когда монах взмахнул руками и рухнул обратно в воду. Николай бросился за ним, подхватил легкое в воде тело. Монах судорожно и хрипло задышал и замер. Силин опустил его в воду. Бездыханное тело перевернулось. На спине зияла дыра от тяжелой мушкетной пули. Николка снова бросился из реки. Поскользнулся, больно врезавшись коленом в подводную корягу. Снова рванулся из реки, обрезая руки об острые стебли осоки. Берег. Не переводя дыхания, рванулся вперед. За спиной снова раздалась ружейная трескотня. Мимо. Еще чуть-чуть — и пули до него не долетят.

Силин чуть замедлил ход. Быстро огляделся. Справа — небольшой лесок впереди. Слева — плавни Сиверского озера. Плавни дальше, но там спрятаться надежнее. Побежал к плавням. На ходу продолжал судорожно думать. Монах, который не монах, отсутствие стражи в тюрьме, пожар, спиленный замок на подводной решетке. Это не может быть совпадением… Но кто такой Николка Силин, чтобы кто-то так захотел его спасти? И все же.

Он остановился, переводя дыхание. Оглянулся. В Косой башне открылись ворота, и выехало несколько всадников. До плавней не успеть. В рощу. Туда. Рванул, что есть сил, срывая дыхание, разрывая задеревеневшие во время заточения мышцы. Вбежал в лес. Голова кружилась. Сердце молотом билось в груди. Хриплое дыхание рвалось наружу, боль, как нож, резала бок. Упал, как подкошенный, на колени. Сейчас, еще немного — и снова бежать. Еще вдох, еще один.

Копыта лошадей застучали совсем рядом. Так быстро. Встать с колен не было сил. Но нет. Надо. Не гоже ему, Николке Силину, сыну боярскому, принимать смерть, стоя на коленях. Нет. Он с трудом встал. Выпрямился. Всадник ломанулся через кусты и выехал прямо на него.

— Ну здрав будь, Николка.

Перед Силиным, одерживая коня удилами, появился брат Иона. Без черной рясы. Простая белая рубаха и ряды красных зигзагов вдоль ворота.

#

Радослав вместе с основным отрядом ехал впереди. Спереди и сзади Силина следовала пара ватажников. То ли охрана, то ли стража. Думать не хотелось. После бессонной ночи и побега плавный ход лошади успокаивал и усыплял. Несколько раз Николай проваливался из полудремы в настоящий сон. Но в седле держался крепко.

— Тпр-у-у.

Лошадь встала, и Силин открыл глаза. Казак держал коня под уздцы. Вихрастый чуб из-под дырявой шапки, насмешливый взгляд темных глаз.

— Приехали, барин.

Голос его звучал и вежливо, и насмешливо одновременно. Силин хотел соскочить с лошади легко, но не получилось. Тело задеревенело без движения. Да и бег с препятствиями от монастырской тюрьмы до свободы не прошел даром. Кряхтя, Николка сполз с лошадиного крупа. Постоял немного, разминая ноги. Огляделся. Лесная поляна. Пара приземистых домиков, больше похожих на землянки, чем избы. Всадники куда-то делись. Только несколько коней стояло у небольшой коновязи. Тихо.

— Сюда иди.

Азиат в простом крестьянском зипуне, но с длинным турецким ятаганом за поясом, махнул ему рукой. Силин подошел к нему. Тот кивнул в сторону входа в землянку. Отрыл хлипкую, обитую мхом дверь. Пригнувшись, вошел внутрь. После яркого дневного света в землянке царила полная темнота. Только небольшое круглое светлое пятно на крыше. Дымоход и окно одновременно.

— Заходи. Что ты как не родной встал!

Голос Ионы звучал холодно. Совсем не так должен был звучать голос спасителя и радушного хозяина.

Глаза Николая, наконец, привыкли к полутьме. Он подошел к столу, сколоченному из оструганных топором досок. Сел.

— Здрав будь, Николка.

— И тебе не хворать, Иона.

Приветствие Силина прозвучало недружелюбно и даже дерзко. Сын боярскийне очень понимал, почему он так сделал. Просто злость на Иону, который засадил его в тюремную келью, требовала выхода.

— А ты чего щеришься-то? В ноги мне упасть должен, что от костра тебя спас. Нет?

Силин молчал. Опустил голову.

— Я не просил, — сказал он.

— Не просил? Может, тогда назад тебя вернуть? А-а?.. Это мы мигом. Что молчишь? Не хочешь, верно? Не просил он.

— Сам мне ножи подбросил, в кайданы спровадил, на костер определил, а теперь еще и спасибо от меня захотел услышать. Что замолчал, Иона?

Николай хотел еще что-то добавить, но сдержался. Просто стиснул челюсти покрепче, так что скулы свело.

Иона улыбнулся.

— Ладно. Иону забыть уже пора. Мой отец меня Радославом нарек. Я им был, есть и буду.

Прозвучало это немного пафосно и напыщенно. Силин снова смолчал. Только бросил на собеседника удивленный взгляд. Произнеся свое родовое имя, тот буквально преобразился. Плечи развернулись, голова гордо вознеслась вверх. От прежнего монашеского благолепия не осталось и следа. Точно Радослав, не Иона.

— А что до ножика. Ну как тебя еще из монастыря вытащить было? Вот и пришлось… Не обессудь.

Сидел и ждал, что будет дальше. Пауза затянулась. Радослав хлопнул ладонью по столу.

— Так, хватит уже старое вспоминать и в молчанку играть, — потер руку об руку, — дело есть к тебе, Николка Силин.

Волхв встал. Прошелся. Земляной пол приглушал шаги, и казалось, фигура в белой рубахе парит в полутьме.

— Ты успел прочитать допрос, что отец Арсений принес?

Силин вскинул голову.

— Нет, не весь.

— А то, что Любава говорила? — голос Радослава чуть дрогнул.

— Нет.

— Нет? Точно?

Радослав Силину не верил и не скрывал этого. Белая фигура остановилась. Радослав подошел, наклонился над Николаем. Зашептал ему на ухо, как будто кто-то мог их подслушать.

— Я вот что тебе, Николка, скажу. Играть с тобой в кошки-мышки я не хочу. Пыткой грозить тоже. У Болдыря есть такие умельцы. С человека кожу лоскутами снимают. А потом… пока жив человече, сапоги они из его же кожи пошить успеют и примерить дадут, — Радослав улыбнулся недобро. — Но я тебе, Николка, не о том хочу сказать.

Волхв отстранился и присел рядом с Силиным. Заговорил. Ровно и спокойно.

— Когда мать пытали, я совсем малой был. Меня напротив посадили, смотри, говорят. Глаза закрыть не давали. Я и смотрел. А что делать-то. Только вот не на мучения ее телесные, а прямохонько в глаза ей. Боль ее хотел принять, чтобы ей легче было. И принял. Боль эта до сих пор со мной.

Радослав замолчал.

— Есть, Николка, дар у меня. Боль чужую чувствовать. Я вот и твою боль знаю.

Силин повернул голову к Радославу.

— Тебе же Василь сказал, что Настя твоя в монастыре?

Николай кивнул. Волхв молчал. Силин подумал, что тот просто не видит его жеста, и ответил:

— Да.

Голос его сорвался, он скорее прохрипел эти слова, чем произнес.

— А сказал он, что она не в себе? Что одержимая?

— Знаю я… — Силин запнулся, — болеет она, нездорова.

— Да не просто нездорова, Николка. Сейчас в нашем мире все не просто. В церкви бы сказали, что дух нечистый к ее душе прирос. А я тебе так скажу, по-другому, — он сделал паузу, подбирая слова, чтобы Силин лучше его понял, — одна неприкаянная душа другую нашла. Сошлись они, переплелись. Чем дольше они вместе, тем тяжелее их разлучить будет. А потом и вовсе невозможно станет. Срастутся. Насмерть.

В словах Радослава не было участия. Он говорил ровно, отстраненно.

— Поглотит Кикимора Настеньку твою. Облик только и останется. Не отмолят ее монашки. Нет.

— Ты мне все это к чему говоришь?

Силин пытался взять себя в руки, но и не получалось. Голос дрожал и срывался.

— Я-то? К тому, что перстень Мары много что может. И я сам многое могу. И с Настей твоей тоже могу помочь. Но и ты мне помоги. А? Скажи просто, что матушка моя Макарию сказала?

Силин молчал, раздумывая. Мысли вертелись в голове бешеным водоворотом. Долг, слово. Но почему?! Почему ему Василь не сказал?! Настя… Настенька. А что бы поменяло, кабы сказал? Настенька… Сердце защемило, как тисками. Ему так захотелось увидеть ее, провести своей рукой по ее волосам, смахнуть со лба непослушную прядь, улыбнуться в ответ на ее улыбку, прижать ее к себе, стиснуть… Настенька…

Радослав ждал. И ждал не напрасно. Николай откашлялся и заговорил.