Печать из красной яшмы

Часть 1

ПЕЧАТЬ ИЗ КРАСНОЙ ЯШМЫ

Далеко на западе, там, где звенящие цепи серебристо-пепельных гор, усыпанные патиной бронзовых лесов, встречаются с плодородными долинами равнин и берегами илистых озёр, уже как пять веков располагалось одно царство. По просторам земель его струились реки с жемчужными и нефритовыми водами тогда, как в лазурных небесах за пеленой кучевых облаков высились великолепные дворцы волшебных созданий, выстроенные из настоящего нефрита и блестящих жемчугов. Белоликие и бессмертные, божественные создания эти звались небожителями, и взоры их и помыслы неизменно устремлялись за горизонт. Они редко обращали внимание на вверенные им вотчины и почти никогда не вмешивались в бытие обычных смертных. Однако на этих дивных землях издавна обосновались существа гораздо менее возвышенные и высокомерные, но тоже волшебные, которые время от времени были не прочь поучаствовать в жизни людей.

Именно благодаря подобным существам такой простой человек как Гун, или Юн, сумел получить заслуженное «продвижение» и сам сделался то ли наполовину божеством, то ли наполовину духом. Рождённый от смертных – презренных черноголовых, как здесь говорили, – простолюдинов без видного происхождения, Гун однажды нашёл у себя дома на столике «серебряную таблицу». Похожие таблицы посылались лично владыками и управителями Небесной канцелярии, и являлись приглашениями на новую, почётную и прибыльную должность в чертогах небожителей, где главной наградой за прилежную работу было не что иное, как бессмертие. Гун с раннего детства отличался от своих сверстников, выказывая куда большую тягу к учёбе и постижению древних текстов, чем к глупым шалостям или различным развлечениям. Он усердно трудился, и его старания были вознаграждены.

В двадцативосьмилетнем возрасте, на пике своего цвета, физической силы и красоты, Гун был причислен к рядам Серых – множеству учёных мужей невысокого ранга – и теперь работал под началом самого Владыки Ведомства Наследия, в Палатах истории, закона и правил, между прочем, наиболее уважаемых из всех.

А сейчас пал так низко!

Гун, подобрав подолы длинного серого платья, подпоясанного широким кушаком, стоял на коленях на берегу горного ручейка и что-то отчаянно полоскал в его прохладных водах. Ручеёк стекал по отвесам и склонам ухабистой горы, где грозно шипел и бурлил, разбиваясь о камни, но дальше, по мере продвижения, нрав его усмирялся. На живописной, зелёной и свежей поляне он уже жалобно журчал, солнечные лучи отражались золотыми брызгами от его рёбер-зигзагов, а бока его укрывали заросли из тростника и осоки, которые тихо шелестели на ветру.

Всю эту красоту строго охраняли маленькие, юркие надзиратели – стаи птиц. Стражи священного горного ручья ещё издалека приметили, что вода как-то изменила свой блеск и стала отливать сперва пунцовым, затем чуть-чуть фиолетовым, а после и вовсе ало-бордовым.

— Фью! Фью! – забила тревогу предводительница ласточек. – Только взгляните! Только взгляните! Кто это воду мутит? Кто мутит воду в священном ручье?

— Чирик-чик-чик! Чирик-чик-чик! – подхватила крупная синица. – Неужто кровь снова осквернила наше достояние?

— Не может быть! Не может быть! – наперебой заголосила разнопёрая толпа.

Птицы поскользили по воздуху, направляясь вверх по течению реки и высматривая по пути глазами-бусинками злобных нарушителей.

— Яд! Это яд дракона! Яд змеи! – запел главарь пёстрых зимородков.

— Не может быть! Не может быть! – с ужасом заверещала вся стая.

— Не правда! Невозможно! Великая Сеча давно прошла! Отныне мир царит повсюду!

Да, это было так. Настали спокойные времена, когда все великие битвы отгремели, чудесные деяния были свершены, дальние страны – исследованы и нанесены на карты, нехоженые тропы – расширены и обращены в сеть надёжных дорог. Славные пути завершились за укреплёнными стенами пограничных фортов и столичных городов, и каждый искатель приключений обрёл свой дом.

И казалось, будто пресловутый «новый горизонт» завалился за невысокий деревенский холмик или запутался в траве за старой корчмой, и нынче всякому неутомимому страннику именно туда бы пришлось обращать взор, дабы найти хоть одну крупицу земли необитаемой, ну, или чтобы уличить какую-нибудь маломальскую тайну. Впрочем, даже в столь безмятежном и процветающем крае не все проблемы разрешились. В конце концов, люди потеряли слишком много сокровищ, здоровья и жизней, хотя, безусловно, целый мир приобрёл куда больше благ и даров. И в таком-то земном раю кто-то вздумал вновь осквернять священные воды богини Нила́ды пролитой кровью? Немыслимо!

— Это кровь! Я вижу кровь!

— Это яд! Это дурман! – без умолку галдела стая.

Наконец, неугомонные пернатые добрались до источника несчастий и теперь во всей красе могли лицезреть, как рослый, широкоплечий и весьма симпатичный парень полоскал в воде нечто прямоугольное, светло-коричневое и длинное, напоминающее обрез ткани.

— Кровь! Это же кровь! Или ты слепой, а?

— Слепой! Слепой! Слепой! – взорвалась щебетом и треском вся честная толпа лесных стражей.

Птицы подняли такой переполох, что с веток посыпались листья. Неизвестный им молодой человек резко обернулся и недобро сверкнул на негодников глазами, но подобные ужимки ничуть не смутили закалённых и видалых стражей. Они продолжили бесстыдно перешёптываться.

— Что это за мальчишка? Что он тут забыл? Как он здесь очутился, в чудесном заповеднике Великой матушки Нилады? – на разлив просвистела синица.

— Какой же это мальчишка? Ты что, слепая? – возмутился старший зимородок. – Это не мальчишка вовсе, это… да погрызут перьевые клещи мои крылья! Это полубессмертный, один из Серых прислужников из Ведомств. Кто его прислал?

— Слепая! Слепая! – опять завопили прочие птицы. – Чир-чирик!

Прослыть слепой среди лесных охранниц и смотрительниц волшебного ручья считалось делом крайне нежелательным, и потому воспринималось как страшное оскорбление. Но вражда так и не разгорелась, а заварушка не началась – уж больно и синиц, и ласточек, и зимородков взволновала судьба их подопечного ручья, ровно, как и дальнейшая судьбинушка дерзкого нарушителя. Очень незавидная, кстати говоря.

— Что в руках у этого нахала? Чья-то кожа?

— Шкура дохлого животного! Сгнившие облачения покойника! – незамедлительно последовали самые нелепые, и самые нелестные предположения.

— Да успокойтесь уже! – наконец, Гун не выдержал и огрызнулся, после чего снова разок сверкнул тёмно-карими глазами на шумных соседей. – И, вообще-то, это весьма, весьма невежливо обсуждать человека за его спиной! Где же ваши манеры, братцы?

Все птахи как одна мигом замолкли и замерли – кто заледенел, сидя на кустах, кто застыл на ветке скрюченного деревца, склонившегося к тихим водам заповедного ручья. Ведь уже как три века кряду не бывало так, чтобы человек, пускай и не обычный смертный, мог понимать их разговоры. Этот черноволосый странник в сером знал запретный язык птиц!

— Никакая это не шкура «дохлого животного», и уж подавно не «облачения мертвеца», – размеренно и обстоятельно взялся объяснять Гун, при этом водя левой рукой по тому предмету, что держал под водой. – Это пергамент!

Теперь всем присутствующим стало очевидно, что в священных водах богини Нилады купался манускрипт.

— Хах, хотя в чём-то, вы, конечно, правы. Однако! Спешу вас заверить, уважаемые братья-птицы, что эта красная субстанция – вовсе не отрава, и не кровь. Это волшебные чернила…

— Как посмел! Как посмел! – хором взбеленились три птичьих предводителя.

— Немыслимо! Немыслимо! – подпевали щебетом остальные члены стаи.

— Этот ручей – священная вода матушки Нилады, и никому не дозволено её загрязнять!

— Я и пытаюсь вам втолковать, уважаемые братцы-птицы, что мне именно что велено этим заниматься. Таков приказ богов! Эти чернила – волшебные, а Великая Нилада как раз своим божественным промыслом должна удостовер…

— Фьюить! Фьюить! Выклюйте ему глаз!

— Чирик-раз! Чирик-раз! Клюйте в темечко!

Птицы не желали слушать оправданий гостя незваного, и вокруг опять поднялся такой шум и гам, что Гун рад был бы закрыть уши руками – да никак не мог оторваться от работы. Он, хоть этого и не скажешь с первого взгляда, занимался вовсе не вредительством, а совершал сложный ритуал, столь стародавний, что его уже запамятовали даже местные охранники.

— Ай! Прекратите этот произвол! – Гуна немедля щипнул некий смельчак среди синиц. – Я же пытаюсь вам рассказать! Не верите мне, так летите и спросите у матушки Нилады.

— Какая она тебе матушка, братец? – заворчал старый зимородок, однако гнев его уже утихомирился, и он отозвал своих подручных.

Вода в ручье, прежде окрашенная ярко-алыми и бордовыми разводами, принялась меняться: вот цвета засияли пурпуром, вот залоснились розовым атласом, а вот подмигнули золотисто-медными искрами. Птичьи стражи присмирели, как-никак, ни на кровь и на отраву эта растворённая пыльца точно не походила больше, и они решили дать незнакомцу шанс высказаться и оправдать себя. Всё-таки, он же умудрился пробраться сюда и до сих пор ещё не свалился замертво от чар и магии, витающих в этой скрытой горной долине.

— Значит, ты понимаешь наш язык. Эко диво! И, видимо, сам владеешь волшебством! Ты постиг корень древних знаний и заручился поддержкой магии?

— Да как тебе сказать, братец-зимородок… И нет, и да.

— Поведай нам! Поведай нам! – уже на радостных тонах защебетали птахи.

Они в нетерпении захлопали крыльями и взялись порхать с ветки на ветку.

— Зачем ты омываешь чудотворными водами Нилады этот… чир-чир-чир… пергамент?

— Глупец! – вдруг вклинилась ласточка. – Так ты лишь испортишь драгоценный материал! Я летала по всему свету и бывала в наиболее инородных и отчуждённых землях! И мне хорошо известно, что неудачный текст с пергаментов полагается… фью-фью! Со-скабл-ива-ть! Соскабливать!

— Да, мне известно это, сестрица-ласточка. Но, как я упоминал прежде, чернила на моём пергаменте – волшебные. Их мне лично вручил Владыка Ведомства Наследия, и всё начертанное на пергаменте должно пройти проверку именно в водах священного ручья небожительницы Нилады. Она, богиня письма и истины, либо высоко оценит текст и примет его за явь – тогда я выну из ручья неповреждённое сочинение, либо избавится от написанного, и мне достанется пустая страница.

— К чему такие хлопоты? – недоверчиво вопросил старожила-зимородок.

— К чему? К чему? Расскажи! Расскажи! Просим!

— Да, братец Серый, расскажи. Что это за история? Просим!

Гун утомлённо закинул голову наверх и обратил взор к солнцу. Его длинные маслянисто-чёрные волосы, сейчас слегка растрёпанные и едва собранные в высокий хвост, рассыпались по плечам. По самым тоненьким прядям промчалась слабая волна из-за дуновений ласкового ветра, что дул с востока и нёс в себе далёкий запах сладостной истомы. Он так устал, однако золотой и лучезарный облик солнца, светила, которое не знало отдыха и вечно продолжало неистово сиять, внушал надежду. Гун испустил протяжный, тяжёлый вздох, а затем согласился исполнить просьбу новоявленных знакомых.

— Так и быть, расскажу. Всё равно нечем больше время скоротать.

***

Просторная, но тёмная и мрачная зала, украшенная шёлковыми ширмами и узорными деревянными стропилами, резко контрастировала с тем ярким светом, что лился из прилегающего сада. Владелец сих роскошных покоев стоял спиной к своему гостю, не желая ни смотреть ему в глаза, ни выслушивать бессчётные мольбы и стенания. Он продолжал отрешённо любоваться теми цветами, что заполняли клумбы, цветами, которые он собственноручно сажал и бережно выращивал с незапамятных времён. Здесь были и огромные, пепельно-розовые пионы с нежными и хрупкими лепестками, и массивные хризантемы, жёлто-золотые и лоснящиеся, готовые посоперничать в величии с небесными светилами, и белоснежные, морозные орхидеи. Кое-где на цветках проглядывались ещё не испарившиеся капельки росы, и лучи солнца, что отражались от этих линз, разбивались на маленькие, сине-зелёные и красно-фиолетовые северные сияния.

Владыка Ведомства Наследия и Первый министр историй довольно улыбнулся, сомкнув руки за спиной. Широкие рукава его нарядной мантии встрепенулись и с волшебной ткани посыпались мерцающие искорки. Туман, исходящий от его божественных одежд, начал клубиться. Он закручивал в причудливом танце кончики длинной бороды владыки и его драконьих усов, затем сплетался со струйками дыма от благовоний, и после стелился над пышными клумбами с цветами, постепенно укрывая их невесомым одеялом из паро́в.

— …но как же так? Молю, Владыка, дайте мне иное задание! – слёзно причитал любимый помощник Первого министра, Гун, которого здесь, в Залах Небесного Управления, величали Юном. – Это задание недостойно…

— Хочешь сказать, наглец, что задание, которое я тебе поручил, недостойно твоего драгоценного внимания?

Благородный седой старец с горделивой осанкой скорчился, пытаясь изобразить негодование, однако его облик всё равно оставался каким-то мягким и податливым. Именно поэтому он держался от Гуна на должном расстоянии и будто даже нос от подчинённого воротил. Гун всегда проявлял чрезмерную проницательность, и, коли бы столь усердно не сосредоточился сейчас на собственной досаде, то точно бы Владыку в два счёта раскусил.

— Нет, нет! Как можно? Что Вы, Владыка, я бы никогда не посмел! – зачастил Гун, быстро шевеля бледными губами. – Но… это задание… оно в целом недостойно внимания Палат истории, законов и правил. Пусть этим занимаются ищейки из Палат цветной бумаги! А мы! Да как можно?

Молодой писец принялся бурно взмахивать руками. Кровь его вскипела, мысли путались, и из уст юноши теперь вырывались только бессвязные слова, щедро приправленные брызгами слюны. Он по-прежнему сидел на коленях за спиной Владыки. Его настигло проклятье каждой горячей головы – он не мог уже спокойно и уравновешенно выразить задуманного.

— Пусть за древними легендами и старыми байками охотятся всякие писаки! А мы, уважаемые и образованные мужи, должны посвящать себя порядочным деяниям. Как может быть, чтобы кто-то из Палат истории занялся столь презренной деятельностью? И как может сложиться так… чтобы моим… моим последним испытанием стал сбор каких-то там легенд…

Слова Гуна становились всё тише и тише, пока не затухли вовсе, как пламя под стеклянным куполом, что пожрало всё своё питание, а затем исчезло. Гун откровенно и от всей души не мог поверить в то, что его дорогой и почитаемый наставник, его начальник, его отец-учитель в конце концов, обрёк его на столь унизительное… и посредственное задание.

Перед Гуном до сих пор лежала деревянная таблица с начертанным на ней предписанием, однако своевольный писарь к ней даже не притронулся.

— Вот так, – чуть-чуть ехидно отчеканил Владыка Ведомства Наследия и плавно повернулся к пришлому. – Вот так, Серый Юн, именно такое задание ты получаешь, и это не подлежит более дальнейшему обсуждению. Ты должен немедля принять назначение, собраться в путь и отправиться в дорогу.

Гун резко отвернулся в сторону и по его лицу промчалось такое расстройство и негодование, будто его приговорили к самой позорной казни без суда и следствия тогда, когда он был совершенно непричастен к каким-либо преступлениям. Он был невиновен!

— Ты должен немедля принять назначение и отправиться в дорогу… – белобородый старец начал повторяться, – и собрать все сведенья, которые с тебя причитаются. По завершении задания…

Первый министр подплыл к небольшому столику, на котором он хранил книги и бумаги, и парящее облако с магическими искрами полетело за ним.

— …по завершении задания, ты получишь главную награду и сделаешься поистине бессмертным. Разве ты не об этом грезил? Ты ведь мечтаешь взять в жёны эту деву… эту фею! – Владыка пренебрежительно взмахнул в воздухе пальцами, как бы намекая, что подобные чаяния – тоже гиблое предприятие. И весьма недостойное.

Гун поднял глаза на своего терпеливого и щедрого покровителя, и словно в забвении прошептал:

— Взять в жёны, да.

— Успешно исполнишь предписание, напишешь нужную историю, и получишь желанное. Вкусишь заветный плод!

Гун медленно потянулся к деревянной таблице с поручением в то время, как Владыка раздражённо качал головой. Он вообще не понимал, отчего ему приходится уговаривать того, в чьи обязанности вменяется смирение и послушание.

— Легенды – это не история, – проворчал черноволосый юноша.

— Тебе откуда знать? Ты ещё слишком юн, и твои слабые глаза не в силах сейчас распознать все цвета правды.

Выбрав с письменного стола несколько предметов, Первый министр проговорил более ласковым тоном:

— Подойди же сюда.

Гуну пришлось сперва взять таблицу с заданием, поклониться новому назначению, и лишь затем аккуратным и выверенным шагом он добрался до стола Владыки. Умудрённый опытом и утомлённый долгой жизнью бог только усмехнулся. Каков же наглец, этот моложавый писарь Гун! Ещё вчера вроде был простым человеком и бродил среди себе подобных черноголовых простолюдинов, а теперь вот дерзит и своевольничает перед собственным благодетелем! Лучше бы Гун с таким же рвением следил, что творит его язык и куда стремятся мысли вместо того, чтобы оттачивать движения рук и ног.

— Возьмёшь в дорогу это, – Первый министр протянул подопечному три диковинных предмета. – Пергамент, рубиновые чернила, и печать из красной яшмы.

— Пергамент? – недоумённо переспросил юноша, разминая пальцами странную вещицу, невиданную прежде.

Ибо на его родине писали при помощи туши и кистей если не на бумаге, то на бамбуковых дощечках.

— Недавно к нам заглядывали гости из далёких стран, и среди них был один мой старинный приятель. Он преподнёс мне это, как дар. Судя во всему, такой материал лучше сохраняется, и лучше удерживает на себе текст. Тем более…

На секунду Владыка замялся, но удивлённые глаза Гуна, уже полные любопытства и юношеской жажды приключений, его подстегнули. Наконец он вспомнил, почему так высоко ценил этого неблагодарного плута!

— Тем более тебе, мальчик мой, придётся окунать его в священные воды богини Нилады.

Гун в тревоге встрепенулся, однако старец предупредил дальнейшие расспросы:

— Только так начертанный специальными чернилами текст, твоя будущая история, может пройти проверку на соответствие истине и на надёжность, если не привлекать к делу время, конечно. Богиня истины лично решит, правдива она или нет, и так тому и быть…

Владыка Ведомства Наследия пустился в пространные разъяснения касательно пергамента, рубиновых чернил и волшебной печати, а также деталей поездки, однако удручённый и подавленный Гун его не слушал. Магические артефакты и чудесные предметы – это, безусловно, хорошо, но как же быть с понятиями куда более важными в этом мире, и куда более вещественными: с честью, со славой, с достоинством? Ведь переписывать и изучать легенды и предания – это так… позорно и бесславно.

— Юн! – строго одёрнул задумавшегося помощника Первый министр. – Я всегда относился к тебе не только как воспитаннику, подающему большие надежды, и не только как к подчинённому, но заботился о тебе, словно о родном отпрыске. Так прими же это задание с сыновьей почтительностью!

— Да, Владыка.

Гун снова поклонился по всем правилам Небесной канцелярии, собрал выданные ему предметы и уже было удалился из приёмной залы, как божественный старец опять его окликнул:

— А! Чуть не забыл! – Владыка Палат Наследия расправил одежды и уселся за письменный стол, застывая в величественной позе. – В твоих деяниях тебе окажет помощь Четвёртый Бессмертный Герой, так что ты не будешь полно…

— Что?! – завыл писарь, словно одержимый.

У него вновь закипела кровь в жилах, правда, на этот раз из-за воодушевления. В груди Гуна заклокотало распаляющееся ликование… торжество полностью охватило его существование, и Гун на всех парах устремился к столу Владыки.

— Как? Неужели… тот самый Четвёртый Бессмертный? Доблестный и прославленный герой Великой Сечи? Последний из девяти, ещё не причисленный к сомну богов, и единственный, о котором почти ничего не известно?

— Да, да.

Старик удовлетворённо зажмурился, и его глаза превратились в тонкие щёлочки. Губы Первого министра расплылись в хитрой улыбке, и он принялся с наслаждением поглаживать свои холёные усы.

— Значит, я могу и о нём написать!..

— Юн, нет, это строго-настрого запрещено! Не забывай, твои исследования с этого момента посвящены не великим свершениям на поле брани, и не деяниям славных предков на поприще управления государством. Ты должен написать о любви! Могущественной и чистой, что сумела преодолеть всевозможные преграды и лишения…

— Но Четвёртый Бессмертный герой! – Гун сложил руки перед собой, зажав пальцами таблицу, и начал неистово ими трясти, и обширные рукава его серебристо-серой робы закачались в такт движениям. – Вот если бы я написал о нём, чем бы это было не доброе свершение? И не достойное испытание?

— Исключено! Путь твоей судьбы повернул в иную сторону, ты должен найти историю подлинной и искренней любви!

У Гуна от шока некрасиво разинулся рот. Мало того, что его посылают неведомо куда, в мир смертных черноголовых, скитаться по пыльным и опасным дорогам людей в поисках какой-то безделицы, от которой будущим поколениям явно предвидится недостаточного прока… так ещё и выдают ему в спутники Четвёртого Героя! Героя, о чудесных подвигах которого мечтает написать каждый в Палатах истории, и жизненная стезя которого до сих пор никем не задокументирована. Его судьба ещё не приняла несгибаемую форму, ещё не стала всеобщим достоянием, и пока он сам не пройдёт через собственное «последнее испытание» – его прошлое, настоящее и будущее не свяжутся единой красной канвой. Как бы было хорошо написать именно о нём! Однако, как раз это-то и запрещено!

У Гуна в душе зародилось неприятное, но въедчивое впечатление, будто его наказывают за какие-то неведомые грехи, или понижают в ранге за недостаток прилежания. Он словно был отправлен на задворки мира учёных и образованных мужей, сослан в Палаты цветной бумаги, ответственной за всякие суеверные байки, предания о духах и небылицы о демонах, и народные празднования. Самой низкой ступеньке на лестнице среди всех Ведомств Небесной канцелярии!

Видя, что подопечный его продолжает гневно выпячивать зенки так, будто исполняет роль демона на сцене, Первый министр грозно произнёс:

— Чего ты ждёшь? Иди.

Гун снова поклонился и посеменил к дверям, но вскоре его нагнал суровый наказ начальника:

— И не забывай, история твоя должна быть со счастливым концом.

Уже стоя в дверном проёме под резной аркой, Гун тревожно сглотнул. Прежде, когда он был черноголовым, слышал ли он хоть раз подобную любовную историю от матушки, сестриц или старейшин? Вряд ли.

Когда непокорный и своевольный подчинённый удалился, древний бог наконец смог расслабиться. Он тоже поднялся на ноги, оправил наряды, сотканные из морозных облаков и волшебного тумана, и направился к саду – в своё излюбленное место.

В окружении розовых пионов и золотых хризантем вверх вздымалась чаша на длинной витиеватой ножке, вырезанная из белоснежного мрамора и наполненная водой. Первый министр, будучи когда-то первобытным божеством природы, ещё явственно помнил те времена, когда по просторам царства гулял миф о том, как была сотворена эта земля.

Считалось, что вначале на поверхности большой волшебной чаши с водой во дворце Верховного Божества сформировалось чудесное изображение – будто сон, или словно видение, «отражение» будущего мира смертных. Оно было совершенным и гармоничным, однако быстро растаяло, когда Божество взялось лепить почвы и ткать небеса. Вода взволновалась от ритмичных и резких движений, по зеркалу проскользнула рябь, и изображение исчезло навсегда.

Поскольку первичный «чертёж» был утрачен, искомый мир людей не получился столь же безупречным; в нём поселились невзгоды, смерти и болезни, несчастья и великие несправедливости.

Владыка Ведомства Наследия устремил свой взор вперёд, на бесчисленные павильоны, сады, гроты и дворцы с черепичными двускатными крышами, украшенные изысканными статуями и покоящиеся на массивных, вычурных деревянных столбах. Перед глазами раскинулись владения небожителей, чертоги из драгоценных камней в которых занимали разношёрстные божества. Внизу же, на бренной земле, народ построил дворцы чуть менее пышные и роскошные, однако в полном соответствии с небесным образцом. Смертные так прославляли своих правителей, и собственные достижения, увековечивая в камне и словах плоды ручных и умственных трудов.

— Какое великолепие! – прошептал владыка.

Да, он высоко ценил людские старания и заслуги, только… Конечно, надёжные и крепкие здания будут стоять до скончания эпох и продолжат рваться в высь, а народ – плодиться, но… что же будет у всего этого внутри? Столько немыслимых страданий. Смерть и насилие – во имя мира? Разве это не смешно?

— Роскошные дворцы и запутанные замки отбрасывают на земли чудовищную тень, под покровом которой разрастается плесень и плодятся болезни…

Однако Владыка не успел выразить мысль, ибо в его владения беспардонно вторглись. По чаше с водой пробежалась лёгкая рябь, а воздух наполнился запахом смолы, хвои, кедровых шишек, подпалённых жаркими лучами солнца, песка и непревзойдённой, звенящей чистотой. Такой дивный аромат струится только в высокогорье.

— Вот и вы, друг мой, – монотонно промолвил Первый министр. – Мудрецы толкуют, будто притяжение – это наименьшая из сил, имеющихся в природе. Ну, что ж. Проверим.

Засунув таблицу с предписанием куда подальше, – а именно, в самую глубокую складку обширного рукава, – Гун поспешил вдоль павильонов и изящных анфилад из комнат Небесного Управления. Пересекая очередной сад, он увидел своих приятелей по службе в воздушной беседке и лишь ускорился, раздражённо пыхтя, однако один из отдыхающих – рослый и рукастый парень – заметил-таки своего наперсника. Подскочив на ноги, он помчался за Гуном, а как только настиг его, то громко отчеканил:

— Приветствую тебя, Серый Юн! – молодой человек, сотрудник Гуна по Палатам истории, закона и правил, сложил руки перед грудью и легонько ими взмахнул.

— Приветствую тебя, Серый Кира́м, – нехотя, сквозь зубы проворчал писарь.

Гун тоже поклонился, отдав Кираму должное положенными жестами, но брови юноши так и не распрямились. Кирам никак не мог взять в толк, что же омрачило настроение друга в столь славный, погожий денёк, и потому указал левой на беседку, где его старинные приятели и коллеги приятно проводили время: они угощались фруктами, пили сладкое вино и развлекались настольной игрой.

— Мы отмечаем твоё новое назначение, братец. От чего же ты хмуришься? Пойдём, лучше выпьем за повышение ранга и исполнение желаний!

— Да, слухи из канцелярии распространяются по дворцам стремительней пожара.

Гун ухмыльнулся и скрестил руки, пряча кисти в рукава мантии. Кто-то из беседки поднял вверх чарку из агата, полную вина, как бы приглашая Гуна оставить позади никчёмные раздумья и присоединиться к всеобщему веселью, но писаря это не проняло. Наоборот, растревожило и подстегнуло ещё больше.

— На, погляди, какое мне назначение выдали, – язвительным тоном вымолвил Гун, вынимания на свет божественный злополучную таблицу с предписанием.

Повисла тяжёлая минута неловкого молчания, пока Серый Кирам бегал натренированными глазами по начертанному тексту, ничуть в него не веря.

— Как считаешь, братец, это можно назвать «славным назначением»? А «повышением ранга»?

У Кирама тоже разинулся рот, но он быстро взял себя в руки.

— О каких мечтах речь?

— Я… я так завидовал тебе, братец! – откровенно признался Кирам, вцепляясь пальцами в плечи друга. – А теперь мне даже как-то совестно. Сейчас точно требуется выпивка. Прошу к столу!

— Да брось ты! Не пойду, – отмахнулся Гун. – Ты же знаешь, я не терплю спиртного, особенно по утру. Да и мне собираться нужно в дорогу, приказано отправляться немедленно…

Пока Гун в общих чертах описывал другу своё свежее назначение, ошеломлённый Кирам, прикрывая одной рукой рот, внимательно вчитывался в текст, нанесённый тушью на коричневую деревянную табличку, ведь в нём говорилось о немыслимых вещах! Как кто-то, вроде Юна Серого, уже добившегося определённого уважения сослуживцев, ровно, как и весьма стабильного положения в канцелярии, может быть отослан исполнять столь… столь бестолковое, тщетное, а, главное, туманное и заведомо проигрышное дело?!

Вот так вот росчерком кисти баловень судьбы превратился в незавидного несчастливца.

— … немедля отправиться в дорогу, собрать все доступные сведенья и составить собственную, совершенно новую легенду… о настоящей любви?! – Кирам вслух читал строки так, будто озвучивал жуткое проклятье на гробнице. – Что всё это значит, Юн?

— Да я и сам толком не знаю… Ты лучше скажи мне, тебе известны такие истории?

— Ты, верно, шутишь, – щёлкнул языком собеседник. – Я что тебе, девица?

Кирам всучил обратно неприглядную таблицу с назначением Гуну и сразу ощутил, как у него камень с души свалился. Ну и влип же его приятель! Всё это… вся эта ситуация походит на странную причуду с прогорклым привкусом. Словно кто-то, какой-нибудь купец-кочевник на верблюде, привёз с собой из дальних стран гостинец – дивный заморский фрукт, но плод уже испортился в дороге, и никогда домашним не доведётся познать медовую истину – этот загадочный и первозданный вкус открытия; лишь сладость гнили.

— Спроси лучше об этом у Эмэи, – вскользь предложил Кирам тогда, когда Гун уже двинулся в сторону тенистых персиковых садов.

— Так и намеревался сделать. Бывай, приятель. Пойду попрощаюсь с нею.

— Погоди, – Кирам вновь бодро подскочил к другу. – Пожалуй, судьба, по правде, существует! Держи, тебе больше пригодится, – и поднёс ему на распростёртой ладони связку медных монет.

— Что это?

— Как, «что»? Уже забыл? – усмехнулся рослый молодой человек. – Это деньги смертных. Тебе они в пути точно потребуются, а мне они к чему? Я ведь завсегдатай Нефритовых дворцов на Лунной гряде и старожила здесь, в Небесном Управлении.

— Откуда…

— Откуда? – перебил приятеля дальновидный Кирам, вскидывая окладистую бровь вверх. – Только сегодня матушка опять прислала, а слуги передали через подношения. Будто не знает, что здесь эти жетоны – совершенно бесполезная вещь.

Гун с радостью принял подарок, с почтением поклонился другу и направился в нужную ему сторону.

— Если встречу на людских дорогах твою матушку, обязательно передам от тебя низкий поклон и привет, – слова писца звучали уже приглушённо, ведь он удалился на весьма внушительное расстояние.

— Не утруждай себя. Всё-таки, это настрого запрещено, – ещё более тихо, себе под нос, пробормотал опечаленный Кирам.

Он сложил руки на груди в замок, прислонился спиной к белоснежной мраморной колонне в прогулочной галерее сада, и наблюдал за тем, как мрачная фигура его приятеля растворяется в тенях от крон раскидистых деревьев. Теперь ничего не остаётся, кроме как надеяться на лучшее. С надеждой и верой смотреть… ну, впрочем, такие «прописные истины» и «слащавые клише» были не в чести в Ведомстве Наследия. А пока ждёшь добрых вестей, всегда можно утопить горе и тревоги в вине!

Сперва Гун решил не навещать Эмэ́ю, фею сада персиковых деревьев, а заглянуть в собственную комнату и снарядиться в путешествие, дабы после разговора с возлюбленной сразу выдвинуться, уже в хорошем настроении и на правильной волне. Негоже начинать долгое странствие, ступая на дорогу не с той ноги. Разумеется, Серый Гун уже давненько не был обычным черноголовым жителем страны Середины и Сердца, он являлся получеловеком-полубессмертным – созданием немного величавым и возвышенным, но всё-таки он сохранил в себе чуток суеверности.

Комнаты служащих в Небесной канцелярии располагались в одном из многочисленных садов. Они стояли, плотно прижимаясь друг другу, и протягивались длинной белой грядой на восток, сверкая на солнце тёмной черепичной крышей там, где не были укрыты густым слоем веток и листьев прилегающих слив и яблонь. Комнаты не представляли из себя ничего особенного – просто маленькие одноместные жилища, почти коморки, но опрятные, чистые и с заботой обставленные. Даже в тесноте они давали своим обитателям некоторое уединение с удобствами, обеспеченное, в основном, магией.

Стоило только Гуну закрыть за собой бревенчатую дверь, как сразу в его жилище вспыхнули все свечи и зажглись светильники. Благодаря магическим течениям здесь никогда не тратилось масло в лампах, а свечной воск не таял, и на всякую растрату в хозяйстве – будь то бумага, вода или пища – имелось собственное, волшебное изобилие.

Глубоко вздохнув, Гун принялся наполнять котомку вещами, но много с собой в дорогу он не брал – как-никак он тоже владел магией, пускай и захудалой, и смог бы снабдить себя наиболее необходимыми предметами по единственному звонкому слову колдуна или по щелчку пальцами. Однако, кое-что всегда требуется иметь за пазухой, или, вернее сказать, на поясе. Например, нож, оселок, шило для развязывания узлов, кисть, утиральник и ножны. Переодевшись в менее богатое платье, исполненное из обычной хлопчатобумажной ткани, а не из шёлка, с узкими рукавами, куда более удобными в путешествиях, Гун прикрепил все вышеобозначенные предметы к поясу и двинулся на выход, как что-то будто приказало ему задержаться на мгновение. Он вспомнил, что как-то раз получил в подарок от своей благоверной, феи персикового сада, тонкую книжицу – сборник «любовных» баек. Тогда молодой человек воспринял это подношение просто как выражение чувств Эмэи, как подтверждение серьёзных намерений, но теперь всё открылось для него с иной стороны.

Ринувшись к письменному столу, на котором хранился деревянный ящичек со сборником внутри, писец случайно опрокинул жаровню с углями. Но беда не посетила этот дом – жаровня сама собой вновь приняла вертикальное положение, а угли поднялись в воздух и послушно полетели обратно в бронзовую чашу. Гун изъял из вместилища книжицу, которую никогда не читал, но которой дорожил словно бесценным сокровищем, и положил её в котомку. Пожалуй, Кирам был прав – судьба воистину ему явилась, уставившись любопытными зеницами на своего избранника. «Последнее испытание»… скоро Гун узнает, что на самом деле значит это словосочетание.

Взволнованный и преисполненный рвения, он за миг домчался до Мраморного павильона – прекрасного и упорядоченного строения, окружённого пышными садами фруктовых деревьев и причудливыми гротами из камня, места, где любили прогуливаться разные небожители: и обитатели Небесного Управления, и работники канцелярии, и даже гости с Лунной гряды – наиболее могущественные и почитаемые боги, коим обычно и дела не было до остальных. За рост, развитие и вкус персиков – волшебных плодов бессмертных – отвечала фея Эмэя, столь обольстительная и образованная дева, что не нашлось бы ей равных ни в мире мёртвых, ни в мире живых. По крайней мере, так считал Гун – её верный поклонник, её друг, её приятель по долгим разговорам, её неизменный собеседник на тему поэзии и литературы, а ещё её возлюбленный и тайный жених.

Знакомство молодых, как водится, произошло случайно. Почти сразу после возвышения и получения самого низшего ранга канцелярского служки, Гун столкнулся с Эмэей. Юные души продолжали украдкой встречаться, затем зародилась крепкая дружба, ну а после…

После вышло так, что Эмэя и Гун уже как пару десятилетий мечтали пожениться, чему усердно препятствовал привередливый, капризный и строгий батюшка феи персикового сада. В его узколобой голове просто не могло уместиться, что его прелестная дочь, его драгоценная кровинушка, выбрала себе в суженого этого… этого глупого простолюдина, вчерашнего черноголового, чьи ногти, наверное, до сих пор покрыты грязью с полей и огородов! Тьфу!

Но Эмэя была не только начитана и красива – у этой феи имелся ещё и несгибаемый характер, что достался ей от предка. Она не уступала ни уговорам, ни угрозам, а упорство, как известно, щедро на долгосрочные выплаты. Отец Эмэи, дабы закрыть этот животрепещущий и неприятный вопрос, объявил, что даст добро на свадьбу, но лишь после того, как Гун обретёт полноценное бессмертие и его вновь повысят в ранге до начальника отдела.

И вот победа оказалась так близко!

Гун подошёл к узорочной, плетёной решётке в саду, покрытой вьюнком, и его тут же заметила краем глаза Эмэя. Девушка обходила свои подопечные деревья, проверяя качество листвы и плодов, но как только в её владениях нарисовался редкий гость – занятой при свете дня писарь Палат истории – она побросала все благовония и ритуалы, и помчалась к нему на встречу, подобрав полы струящегося и летящего платья из тончайшего шёлка. Её аккуратные, узкие плечи укрывала прозрачная кофточка с симметричными красными печатями, заправленная в облачение-халат, волосы цвета вороного крыла были закручены в жгуты и сложены на макушке в высокую причёску-пучок, чьи бока венчали неувядающие бутоны и шпильки с навершиями из кораллов и жемчугов. Она была свежа; прелестней дикого цветка и слаще персикового нектара, – под стать хранительнице божественного сада, владычице истока наслаждений.

— Гун! Что ты тут делаешь в такое время? – лишь она одна звала его по имени.

Молодые взялись за руки, а потом соприкоснулись устами в беглом поцелуе.

— Первый министр Наследия высылает меня на задание, и отправляться в путь нужно немедленно.

— Высылает? О чём ты?

Девушка непонимающе повела бровью, но затем начала озираться по сторонам. Убедившись, что никто за ними не наблюдает, Эмэя нежно потянула возлюбленного за рукав к небольшой каменной лавочке, что перекидывалась мостиком между двумя монументальными фонарями, вырезанными из серого гранита.

Расположившись на сидении напротив друга, Эмэя склонилась к нему и прошептала на ушко:

— Поведай мне, – и Гун явственно почувствовал аромат спелых фруктов.

Слово за слово, рука в руке – и вот так сложилась для Эмэи целостная картина. Не сказать, что она полностью разделяла тревоги и опасения своего избранника, но всё же было в этом странном, нежданном предписании от Владыки нечто весьма подозрительное.

— …ты знаешь подобные истории, любовь моя? – завершил рассказ Гун на унылой ноте.

Он совершенно повесил нос и сложил обессиленные конечности по бокам, так что долг Эмэи был воодушевить, и подбодрить своего мужчину.

— Ну, я знаю историю о ткачихе и пастухе, – захихикала она, забираясь с ногами на лавочку и обхватывая руками колени, будто малый ребёнок.

— Я тоже знаю эту историю, – отрезал Гун, хитро улыбаясь и глядя в сторону. – Но она скверно кончилась.

— Как тебе небылица о том, как некий правитель древних времён заигрался с собственной властью и на потеху любимой наложнице велел зажигать тревожные огни? Дабы все его союзники и данники привели войска в столицу, чем бы знатно повеселили эту праздную женщину? Или история о том, как некий император во имя любви отказался от младших жён и наложниц и делил ложе лишь с единственной супругой? Говорят, каждое утро он лично рисовал ей брови…

Гун хмыкнул, прерывая поток бессмысленных девичьих мечтаний.

— Это не какие-то там «небылицы», а задокументированная явь! Всё так и было!

Правда, пораскинув мозгами, он добавил ради справедливости:

— Но я спрашивал Владыку, это не годится.

Эмэя тихо рассмеялась, и на душе Гуна тут же стало как-то светлей.

— Боюсь, мне самому придётся учить этот урок и в одиночку постигать подобную науку… только…

— Только, что? Что тебя гложет?

Фея повернулась к возлюбленному и в её тёмно-ореховых глазах, под цвет самой редчайшей древесины, отразились тревоги и волнения Гуна.

— Что, если я не сумею пройти испытание, потому что ничего сейчас не понимаю? Боюсь, что так и не разберусь, и провалю задание, а без награды за него нам с тобой никогда не стать супругами.

Двое провели некоторое время в молчаливой задумчивости, но вскоре Гун поднялся на ноги – в конце концов, ему пора в дорогу, солнце никого не ждёт: ни смертных, ни бессмертных, ни всемогущих богов. Всё в мире движется согласно его воле и в гармонии с его природой, так что…

У увитой зеленью решётки Эмэя нагнала возлюбленного. Она крепко ухватилась за одежды Гуна и принялась нашёптывать ему:

— Не переживай об этом, прошу. Коли ты вернёшься с неудачей, то тогда я без благословения родителей подойду к тебе с веером в руках, мы в тайне совершим три поклона и сбежим отсюда уже как муж и жена. Найдём приют в горах или остановимся в речной долине, покинем вместе небесные дворцы небожителей.

— Ты… твёрдо это решила? – Гун взял сердечную подругу за локоть. – Не передумаешь?

— Как можно?

— Возможно, я буду очень долго странствовать. Пройдут годы, и ты меня забудешь…

— Гун, что ты такое говоришь? – усмехнулась девушка. – Посмотри на это. Взгляни на персиковые деревья в цветах. Взгляни на лотосы в прудах. Знаешь, чему цветы нас учат?

— Чему же? – словно под действием чар, вопросил молодой писец.

— Цветы никогда не передумают распускаться по весне из-за особенно суровой зимы.

— Ни дальний путь, ни долгая разлука не пошатнёт верность любящего сердца.

Гун, с полуслова понявший суженую, улыбнулся во все зубы.

— Тогда решено: если дело не выгорит, то мы вместе сбежим, – уверенно отчеканил он напоследок, и Эмэя кивнула.

— Так тому и быть.

Они повернулись друг к другу спиной и каждый пошёл в собственную сторону. Когда Гун исчез за пологом тёмно-бирюзовой и изумрудной растительности сада, Эмэя печально прошептала ему напутствие:

— Ты тоже проверь свои чувства, любимый.

Теперь Гун ощущал лёгкость в ногах, но что-то скверное по-прежнему отягчало его голову и утяжеляло сердце. Впрочем, даже если в распоряжении молодого человека пока имелись лишь физическая сила и юношеская удаль – это тоже неплохое начало путешествия. Во всяком случае, куда лучшее, чем просто дурное предчувствие. Ноги – вот главная опора странника, его достояние. И его орудие.

Мимо мелькали стены из плотных кустов и каскады лохматой зелени, но вдруг боковым зрением Гун заметил ярко-белое пятно. Он ещё не выбрался из персиковых садов Мраморного павильона, и не мог сейчас припомнить новых построек здесь, возведённых в недавнее время. Поэтому пришлось вернуться и проверить, что там искрится позади.

— Неужто! Вот и ты! – пропело пятно на манер заморской птицы. – Не убегай так быстро, это непочтительно по отношению к страшим.

От светящегося пятна отделился утончённый бессмертный юноша с копной распущенных белоснежных волос длиной до пояса. Он стоял в расслабленной и вальяжной позе, окружённый росчерками зелёных стеблей травы и колосьями с зёрнами-жемчужинами. Его высоко поднятую голову обрамляла листва нависающих деревьев, и от всего этого великолепия рябило в глазах.

— Опять ты, Турфэн. Чего тебе надобно? – неприветливо оскалился Гун. – Планируешь позлорадствовать?

— Как грубо. Я всегда видел в тебе младшего брата, это ты нашёл во мне врага.

— Всю нашу беседу с Эмэей подслушал? Или тебе нужен более точный пересказ?

— Слухи о твоём новом назначении разлетелись под небесами за мгновение! – торжественно заключил Турфэн, полностью игнорируя нападки молодого человека.

Он звучно щёлкнул пальцем, а затем грациозно завёл руку за спину, и сине-фиолетовые камни, украшающие вышивку его кипенно-белого одеяния небожителя среднего порядка, засияли металлическим блеском. Ткани зашуршали бархатом и зашелестели шелками в такт речам.

— У меня тоже имеется подходящее задание для тебя. А по заданию – и награда.

Он лукаво подмигнул Гуну, будто хвастаясь своими длинными, серебристыми ресницами, которые у внешних уголков глаз оканчивались перламутрово-белыми перьями-флажками из хвостов колибри. Эти перья – его фирменный знак, знак повелителя пернатых и хозяина крылатых.

Турфэн всегда был хрупким и изящным, но вместе с тем ловким и проворным, а ещё за легкомысленной и самодовольной улыбкой он таил нечеловеческую силу – он руководил птицами, и потому перенял на себя некоторые особенности подчинённых.

— Хочешь отвести мои глаза в сторону, пока будешь бесстыдно пытаться соблазнить мою возлюбленную за моей же спиной? – раздражённо проворчал Гун в то время, как Турфэн оплетал его шею твёрдой, несгибаемой рукой бессмертного очень по-хозяйски.

— Нет! Что за гнусности? – усмехнулся белоснежный юноша, и объятья замкнулись, зажимая в тисках Гуна. – Я тебе тысячу раз говорил, что Эмэя – моя племянница. Как можно? Это ведь омерзительно! Страшное преступление!

Да, Турфэ́н Белопёрый, хоть нынче и принадлежал Лунной гряде, проживал в Нефритовом дворце и являлся любимцем Небесного Владыки, в котором последний души не чаял, когда-то родился здесь, среди не столь вычурных и достославных зданий. Он был троюродным дядей Эмэи по материнской линии, однако теперь считался скорее частью двора, нежели заурядным бессмертным, которые в основном и населяли павильоны и залы Управления. И не то, чтобы Турфэн имел непревзойдённую колдовскую силу или особенное могущество. Его главное преимущество заключалось в расположении и благоволении правителя. И если бы он только пожелал… то, как тогда Гун смог бы с ним соперничать?

Нахмурившись, писарь вперился в волшебные глаза Белопёрого Турфэна, и принялся просверливать соседа взором, полным гнева и недоверия, пока бессмертный бог куда-то вёл его по саду.

— Ты – обитатель Лунной гряды. Вам не писаны никакие правила, и вы презираете законы…

— Задание это – самое простое из того, что вообще можно вообразить! – объявил красавец, сотрясая пальцами в воздухе.

Он не обращал никакого внимания на подозрения и уколы спутника, весьма оскорбительные, между прочем. Турфэн обладал редкой добродетелью среди власть имущих – он был непробиваемо толстокожим, но не был заносчивым, и именно из этих черт родились две его сокровенные жемчужины: терпение, и неуязвимость к ложным пересудам.

Двое мужчин медленно покидали пределы дворцового сада. Мраморный павильон остался далеко позади, а впереди раскинулись почти непроходимые дебри: неухоженные и дикие, они то кусали путников за ноги, то хватали их за полы одежд, то хлестали по щекам тонкими шальными ветками – в общем, вели себя как самые закоренелые и дерзкие попрошайки. Но чего конкретно хотели местные кусты и деревья Гун так и не смог уловить – они ведь явно жаждали не денег и не крошки хлеба. Может, пытались задержать его или о чём-то предупредить?

— Я знаю, куда и зачем ты отправляешься. Так что тебе не составит великого труда оказать мне услугу: проводи… м… – отчего-то на мгновение собранный Турфэн запнулся, а затем серьёзно задумался, – тебе требуется всего-то сопроводить и поддержать в пути одного моего старинного приятеля. Горного духа низшего порядка.

— Если тебе известно, куда я нынче направляюсь, то ты должен понимать, что мне это не сподручно…

— Не переживай, – Белопёрый ехидно улыбнулся и взмахнул рукой на собеседника. – Всё сложится так, как уже предрешено великими ткачами судеб. Я-то знаю то, что неведомо тебе, полубессмертный-получеловек, однако. Уверяю тебя, братец, что это будет не сложно. Скоро дух сам явится тебе, даже искать его не нужно.

В гуще насыщенно-изумрудной и тёмно-синей зелени забелела каменная змейка – то была пограничная стена с воротами, что отделяли владения бессметных небожителей от вотчин простого народа на земле, и мужчины застопорились. Гун устремил взор на два опорных столба арки, а Турфэн продолжал искрить на спутника колючими глазами.

— Хорошо, коли этот горный дух случайно встретится мне, то я ему помогу, – вдруг покорно принял условия Гун.

Подобный поворот событий оказался неожиданным для него самого, но не для Белопёрого Турфэна. Сияющий красавец заносчиво улыбался так, будто знал наперёд все слова своего «младшего брата». Услышав наконец желанное, он ослабил хватку и отпустил на свободу несчастного писаря, в сердце которого поселилось ещё больше сомнений и тревог. Всё равно настало время прощаться, у каждого теперь своя дорога.

— Как имя-то его, скажи хоть?

— Его величают погонщиком, или пастухом червей и заклинателем змей.

— Какое унизительное прозвище…

— Поговорим о награде! – громко воскликнул Турфэн, и где-то в глубинах магического леса его поддержали криками разномастные птицы, как бы заглушая совершенно ненужные мысли Гуна и развеивая дурные чувства шумом. – Справишься с заданием, и я наделю тебя небывалым даром, Серый Юн…

Турфэн сделал театральную паузу и демонстративно вздёрнул вверх указательный палец на правой руке.

— … я наделю тебя способностью понимать птичий язык! – затем этот самовлюблённый проходимец взмахнул ресницами для пущего эффекта, прикрыл глаза и растянул губы в блаженной улыбке, так, словно являлся воплощением богини милосердия.

— Это… это… – от подобных громких заявлений Гун моментально лишился дара речи. – Столь щедрое предложение… этого не может быть. Что! Что на это скажут твои покровители? Что подумает Небесный Владыка? Разве ты имеешь право направо и налево раздавать такие милости? Мудрость и… источник неиссякаемой волшебной силы, чудесный корень – вот, что сулит схожее умение…

— Кому ты это говоришь? – хмыкнул Турфэн. – Я – хранитель сих сокровищ, и мне решать, кого ими наделять, а кого лишать такой возможности. Так что, впредь не смей упоминать, будто я пытаюсь украсть твою возлюбленную…

Но Гуна переполняли разнообразные эмоции, и он не мог справиться с нарастающим возбуждением:

— Братец, расскажи подробней, что это за горный дух такой? Как его имя? Где его святилище находится? В какой кумирне ему полагается воздавать хвалу? Как мне найти его?

Серый Гун в порыве чувств вцепился в предплечья Турфэна и начал его сотрясать.

— Эй, поаккуратней, нахал, – бог вырвался из хватки человека, – я уже всё сказал.

— Пастух червей? Заклинатель змей? Ха!

Было сразу ясно, что где-то в столь заманчивом предложении скрывается подвох, но что всё очутится настолько плохо – даже Гун помыслить не мог, а он никогда на отличался особой жизнерадостностью.

— Да если я хотя бы вслух посмею обратиться так к любому духу, самому захудалому и ветхому, на меня сразу ополчатся все его собраться, и… Турфэн?

На секунду Гун отвернулся в сторону, но когда глаза его возвратились на прежнее место, то Белопёрого Турфэна уже и след простыл. Вернее, там, где на узенькой тропинке ещё недавно высился распрекрасный и грациозный юноша, источающий белое свечение, копошилась стайка мелких птиц. Гун, привыкший к шуточкам троюродного дяди своей возлюбленной, с досадой вскинул левую бровь вверх. Но вскоре опомнился и двинулся дальше – в конце концов, за каменной аркой его дожидался целый новый мир – мир людей, которому он принадлежал когда-то, но о котором уже и думать забыл. Разве часто так бывает? Нельзя упускать возможности и понапрасну расточать удачу.

Гун в быстром темпе зашагал к вратам, нашёптывая себе под нос:

— Погонщик червей… заклинатель змей… Вздорный же ты человек, Турфэн.

— Это потому, что я не человек, а бог, – раздался грозный голос, преисполненный чего-то сверхъестественного, и Гун резво обернулся.

На столбе каменных ворот сидел огромный павлин-альбинос, и его перья в тусклом свете пасмурного дня отливали синими всполохами. Внезапно павлин разинул нежно-розовый клюв и испустил столь пронзительный вой, что Гун в ужасе отшатнулся. Птица поднялась в воздух, выставила перед собой наточенные когти и бросилась на грудь писца. Гун, опешив от приключившегося, начал инстинктивно пятиться и отступать назад, и даже не заметил, как пересёк границу, разделяющую два мира. Божественная птица буквально выдворила его за ворота, невидимые двери захлопнулись, и Гун рухнул на спину, уже будучи на землях смертных.

Когда вокруг всё успокоилось и человечий запах Гуна растворился среди лесных ароматов и благоухания хвои, Турфэн вновь принял привычный облик. Он распрямил спину, облокотился на ворота и загадочно промолвил:

— На Лунной гряде тысячи богов живут… и все они друг другу родственники.

Проверь свои чувства…

Спустя два дня блужданий по лесу, Гун наконец-то вышел на просёлочную дорогу и перед ним раскинулась гряда обломанных пепельно-горчичных гор, что своим изъеденным гребнем устремлялась на запад. Писец понял сразу, что Турфэн, несмотря на всю его вздорность и непредсказуемость, оказал ему весьма достойную услугу – Гун очутился почти что перед целью, у подножья Западных гор. Верхушки скал покрывали блестящие на солнце снежные шапки, тогда как их основания терялись в гуще сосновых и смешанных лесов. Рядом, по левое плечо, мелькали крыши сельских домов, а к облакам то и дело тянулись струйки дыма – явные признаки того, что в этой захудалой деревеньке кто-то живёт. Удачное стечение обстоятельств, ибо Гуну требовалось пополнить запасы продовольствия.

Он даже представить не мог, что где-то в волшебных чащобах, окружающих Небесное Управление и его павильоны, могли притаиться врата, которые вели прямиком во владения смертных, да ещё в столь удобные места! Вздохнув полной грудью чистого горного воздуха и широко расправив плечи, Серый Гун бодрым шагом направился к деревеньке. Он надеялся спросить у поселенцев, где именно искать Четвёртого Бессмертного Героя. Да, Гун знал, что тот принадлежал духам Западного хребта и обитал на горе Эрла́н, но где это было конкретно – сложно вообразить неподготовленному.

Никогда прежде Гун не пускался в путешествия. Разумеется, он прихватил с собой компас и карты, однако какой прок от подобных вещиц для затворника-неумехи? Что же происходило в его смертной жизни ещё до причисления к рядам учёных в Небесной канцелярии, Гун не очень-то ясно помнил…

Остановившись возле плетня первого подкошенного домишки, Гун взялся переминаться с ноги на ногу и стал дожидаться прохожих. Он плохо мог припомнить порядки и обычаи заурядных смертных, и решил не вторгаться столь бесцеремонно в центр их деревни. Может, явление неурочного гостя вызовет в сельчанах гнев, или страх, или кто знает, какие ещё накликает неприятности?

К счастью, практически сразу рядом пробежала молодая деревенская жительница. За спиной она несла вязанку хвороста и взор её был обращён строго себе под ноги, но Гун всё равно обратился к незнакомке:

— Молодая госпожа! Не подскажете… а! Молодая… Уважаемая!

Он столь старательно пытался украсить свою чуть-чуть пыльную физиономию обворожительной улыбкой, только все ухищрения были напрасными – девица, не поднимая глаз, промчалась мимо. Преследовать юную барышню было бы крайне невежливо, поэтому Гун смирился с поражением. Вскоре на горизонте нарисовался некий мужичок, но ни он, ни идущие за ним так и не уделили Гуну какого бы то ни было внимания. Он будто вообще не существовал для живых!

— Вот тебе раз! – поражённо ахнул писец, запрокидывая голову наверх. – Интересно, а могут ли нынче меня видеть обычные люди?

Он спрашивал это у пустоты, ну, или у духов, всегда обитающих на перекрёстках дорог и живущих под столбами ворот, однако отчего-то услышал ответ: раздался высокий и звонкий детский смех. Через дорогу у соседнего плетня стояла маленькая девочка в тёмно-малиновом платьице, и в руках она держала серую кошку. Девочка с любопытством и озорством смотрела на пришельца, хихикая себе под нос, и неожиданно Гуна осенило:

— Точно! Где-то я уже читал, что дети и некоторые домашние питомцы могут видеть то, что недоступно смертным. Они видят призраков… так я что, получается, призрак теперь?!

В суматохе пробежавшись пальцами по рукавам собственного облачения, Гун убедился, что и ткань, и кожаные полоски до сих пор вполне материальные, хотя бы для него самого. Собравшись с духом, он направился к девочке, которая продолжала буравить его живыми глазами цвета чёрной сливы.

— Эй, малышка, ты меня видишь?

Писец слегка склонился над ребёнком, заслоняя своей фигурой солнце и отбрасывая на землю массивную тень. Стоял ещё только десятый час утра – час змеи – и дневное светило не успело забраться слишком высоко в небеса.

— Ага, ха-ха, – девочка взмахнула ресницами и кокетливо прикрыла глаза.

В будущем её явно ждала карьера роковой красотки.

— Только не пугайся, но мне нужна твоя помощь. Что это за место? Что за деревня? Это Западные горы?

— Хи-хи, ага, – она была так немногословна и смешлива, что Гун устало вздохнул.

— А как деревня называется? Мне нужно найти обитель Четвёртого Бессмертного Героя. Ты знаешь, где он поселился? Где-то недалеко, наверное…

Гун выпрямился и оглянулся по сторонам. Вот неказистые и ветхие домишки прилегали к единичным раскидистым деревьям, вот их окружали огороды и сады, где вовсю паслись утки и кудахтали курицы, а ближе к сердцу деревеньки дома разрастались в высоту и становились куда более внушительными. На горизонте, будто растревоженное горячими лучами солнца, колыхалось приведение сизо-жёлтых скал – и пункт назначения, и точка отсчёта путешествия Гуна, правда, писарь не знал, какая именно из вершин ему требовалась. Угадать – нешуточное дело. Впрочем, выудить ответ из этой девчонки – ничуть не легче. Тяжело нынче живётся бесплотным призракам на землях смертных!

— Быть может, мне удастся отыскать здесь какие-нибудь старинные легенды и предания?

— Что ты там бормочешь, братец? Я не слышу, – девочка ухватилась за полы одеяния Гуна и принялась настойчиво их теребить.

— Говорю, может в вашей деревне имеются какие-нибудь интригующие мифы и легенды?

Но… поток речей вновь прервался. Черноволосая девочка не желала больше отвечать на расспросы незнакомца, а лишь лукаво улыбалась, раскачиваясь из стороны в сторону. Постучав ногой о землю, Гун двинулся в случайно избранном направлении, но малышка его окликнула:

— Может, в хижине старого монаха есть то, что тебе нужно, братец?

Она отпустила кошку и поскакала по деревенским улочкам, запутанным и безлюдным, маня Гуна за собой.

— Пойдём! Пойдём же!

Преодолев несколько поворотов и миновав парочку домишек, они вдвоём вышли на опушку, посередине которой стояла хлипкая хижина отшельника.

— Когда-то здесь жил монах аркана, но затем он ушёл в столицу уезда и больше не вернулся, – пустилась в разъяснения девчушка, пока вела незнакомца к незапертым дверям. – Мама говорит, что он вернулся в монастырь, а отец – что сгинул по пути, что его сгубили разбойники, или метель, или…

— Думаю, что он вернулся в обитель к своим братьям по вере, – взволнованно просвистел Гун.

Он не хотел пугать или печалить единственную душу, которая согласилась ему помочь в этой неприветной деревушке, и поэтому решил придерживаться того варианта, что казался более подходящим для малолетних слушателей.

Дверь скрипнула, и Серый Гун перешагнул через высокий порог. Он ещё помнил, что местные веровали в то, будто такие пороги не позволяют проникать в дома всякой нечисти – неупокоенным мертвецам, например, или кровожадным вампирам, однако в Небесном Управлении всё это считалось за глупые суеверия. Ибо если беда захочет пробраться в дом и присоединиться к трапезе за столом – то она непременно отыщет дорогу. Лихо вездесуще, оно витает в самом тёплом и уютном, и обитает даже в насущном.

Девочка, словно юркая кошка, опередила Гуна и первой прошмыгнула в хижину. Рассохшиеся и истлевшие напольные балки жалобно застонали и затрещали даже под её незначительным весом, поэтому писец ступал крайне осторожно. Он ещё не определился, призрак он в этом мире или нет, и имеет ли какой-то собственный вес. Как бы там не было, пороги дома пропустили его, не приняв за коварную и озлобленную нечисть, так что…

Девчушка остановилась возле длинных книжных полок, сплошь заваленных свитками из перевязанных бамбуковых дощечек. Перебирая сокровища монаха, она поднимала в воздух клубы пыли. Редкие лучи солнца, что протискивались в хибару через щели в стенах и крыше, осветили эту пыль, превратив её без малого в блестящие магические искры. Гун, чуток помедлив, улыбнулся и подключился к поискам. Он будто бы вернулся в родную стихию.

— Что ты там ищешь, братец? Легенды о Четвёртом герое?

— Да, что-то подобное.

Девочка, явно не умеющая ни читать, ни обращаться должным образом с книгами, бесцеремонно разворачивала свитки так, что один конец произведения укатывался куда-то вдаль, а затем начинала бегать глазами туда-сюда по начертанному тексту.

— Эй, поаккуратней! Так же нельзя, ты испортишь…

Однако, каково же было разочарование Гуна, когда всякий раз перед ним представали скучные религиозные стихи или хуже того – просто списки разномастной безделицы: фазы луны, расходы риса, грядущие покупки… И это – вместо обещанных преданий, или хотя бы пометок и справок о Четвёртом Герое?!

— …испортишь чужую работу.

Гун поднёс согнутый палец к губам, затем ловким движением привёл книги в первоначальную форму и разложил их на полке по прежним местам.

— Слушай, малышка, может ты сама знаешь какие-нибудь захватывающие истории?

— О Бессмертном Герое? Тебе туда, братец, – она указала пальцем на северо-западную стену хижины. – Повернёшь на перекрёстке направо, дойдёшь до скрюченной сосны, затем…

— Так ты с самого начала знала правильное направление? – вспылил было Гун.

Впрочем, писец быстро остыл, уяснив, что ребёнку что-то от него нужно. В конце концов, часто ли бывает так, что обычный человек сталкивается с непонятным и неуловимым миром духов? И всегда взамен за помощь он требует нечто для себя: награду, или всего лишь какой-то знак, удостоверяющий состоявшийся контакт.

— Вообще-то, юная барышня, мои хозяева прислали меня на эти земли, чтобы я разыскал историю любви – наиболее чистую и прекрасную из всех, а ещё достоверную, и непременно со счастливым концом.

Гун снова склонился над маленькой селянкой, которая со всем прилежанием сейчас внимала его речам. Он снял со связки несколько медных монет – пригоршню из тех, что вручил ему приятель Кирам – и протянул подношение собеседнице, приправляя свою неожиданную щедрость весьма странным предложением:

— Может тебе известны какие-то истории любви? Расскажи мне, что у вас тут в деревне происходит? А я тебе заплачу.

Внезапно искреннюю заинтересованность в глазах девчушки заменил первозданный ужас. Она отшатнулась от незнакомца, всплеснула руками, после чего помчалась восвояси, по пути роняя пронзительные крики:

— Ма-а-а-а-а-м! Мамочка-а-а-а-а! Здесь какой-то дяденька…

— Что? Нет же! Глупая девчонка, я не это имел в виду! Постой!

По шее Гуна проскользнул холодок, леденящий душу. Ну, хотя бы теперь можно было твёрдо заключить, что он – не призрак. И дела его худы.

Скрежеща зубами и щемя сердцем, Гун покидал опушку с хижиной монаха в полной уверенности, что на границе деревни его уже поджидают озлобленные и вооружённые жители, готовые вздёрнуть нарушителя на ближайшей сосне, но… ничего подобного не приключилось. С облегчением вздохнув, Гун двинулся в том направлении, которое ему указала девчонка, но вскоре повстречал на пути хмурую и суровую женщину. На поясе её висел массивный разделочный тесак и утиральник – кажется, она занималась какой-то кухонной работой, а теперь вот вышла из дома, дабы как следует «обработать» обидчика собственной дочурки.

— Вы! Это Вы, молодой господин! – грозно искря глазами, прокричала селянка.

Гун сложил руки и вытянул их перед собой, приняв приветственную позу человека знатного и достойного.

— Позвольте представиться, меня величают Серым Юном, и я… – действуя наперёд, писец попытался вселить в женщину некоторое спокойствие, а также расположить её к себе обходительными манерами, но это не сработало.

— Как можно, молодой господин! Вы выглядите, как благородный муж, а сами в тайне пытаетесь деньгами соблазнить мою дочь. Ей всего восемь лет! И какое же это…

— Что? Нет-нет! – перебил её молодой человек. – Уважаемая, вы и ваша дочь всё не так поняли, и на самом деле я просто хотел справиться о том направлении, в котором мне до́лжно двигаться далее. Я малость заблудился, и лишь предлагал вашей дочери заслуженную плату за помощь…

— Куда… вы держите дорогу? – через силу проворчала женщина, смотря в сторону и вытирая руки о передник.

— Мне необходимо добраться до вершины горы Эрлан, и лучше затемно. Я ищу…

— Ищите Бессмертного Героя, так? – брови её поплыли, и она издала надменный смешок. – Я сразу это поняла, как только дочка выложила мне суть вашей с ней беседы. У этого негодяя и последователи будут точное такие же – одни негодники и подлецы!

— Не… годяя? – Гун растерялся.

Он распрямил спину, свесил руки по бокам и вылупился на женщину, словно это она была какой-то диковинкой: то ли невиданным зверем, то ли жутким чудищем, то ли порождённым тёмной энергией цветком.

— Уважаемая! Как можно отзываться о бессмертном герое в столь оскорбительной форме? О любом герое, не говоря уже о том, который спас нас и весь этот мир во времена Великой Сечи?

— Ничего не знаю о временах Великой Сечи, но теперь этот «герой» – просто омерзительный и гнусный человечишка! Грязный отшельник! Отребье, которое вместо того, чтобы помогать и благословлять посевы своих подопечных, от скуки насылает на них мелкие напасти! Из-за него в нашу деревню больше не захаживают торговцы, её сторонится каждый путник! Он…

Щёки женщины налились бордовой краской, глаза воспылали яростью и её понесло: она взялась на чём свет стоит бранить несчастного героя такими скверными и забористыми выражениями, что у неподготовленного Гуна язык во рту онемел от ужаса перед гневом богов.

— Ай, будь с тобой! – заметив несчастное и перекошенное лицо молодого человека, женщина прекратила ругань столь же внезапно, как и начала её. – Пойдём, я провожу тебя до дорожного святилища. От него легко найти тропу на вершину горы Эрлан, вон она!

Селянка указала своим мощным и мясистым перстом на одну из покатистых гор, которая где-нибудь на юге скорее сошла бы за невысокий холмик, но никак бы не значилась полноценной горой.

— Только ты мне заплатишь! Отдашь вдвое больше, чем обязался дочери, а иначе… – она потрясла кулаком перед носом Гуна.

Юный писарь, будучи уже давненько полубессмертным-получеловеком, не очень-то хорошо разбирался в современных ценах на различные товары и услуги, и потому согласился без особых раздумий. В конце концов, на его новой родине – в Небесном Управлении – точно не найдётся достойного применения медным жетонам, и поэтому нечего беречь бесхозное добро.

— Уважаемая, сперва отведите меня в лавку бакалейщика. Разве можно заявляться к бессмертному с пустыми руками?

Женщина ехидно хмыкнула. Тем не менее, она была не прочь исполнить любую прихоть своего свежеиспечённого нанимателя – главное, чтоб была предложена разумная плата. Но в Гуне её больше всего, безусловно, прельщал отнюдь не блеск металла на связках, и даже не моложавое лицо столичного красавца – то были свободные уши, ещё не уставшие от её запутанных баек и едких сплетен.

Само собой, в захудалой деревеньке не нашлось никакого бакалейщика, однако общими усилиями Гун и провожатая сумели выкупить у местного населения пару кувшинов вина и кое-какую снедь: сладкого печенья с мёдом, паровых булочек с бараниной и рисовых лепёшек.

По пути до дорожного святилища Гун многое услышал от говорливой спутницы. Оказывается, Четвёртого Героя, которого именовали Фурси́ном, у подножья горы Эрлан знавали совершенно под иным обличием: ни как благородного и доблестного воителя, и ни как самоотверженного ветерана Великой Сечи, получившего за свои заслуги от небожителей молодость и бесконечную жизнь, а как «премерзкого бессмертного». По слухам, он был нелюдимым грубияном, пьяницей и затворником, который никого не подпускает к собственному дому на расстояние в сотню шагов.

— … он мутит воду, он рвёт сети рыбаков и тупит топоры лесничим. Он грязными словами обругал заплутавшего в горах праведного старца, своей резкостью довёл до истерики девицу, искавшую утешения на природе из-за разбитого сердца. Однажды он так напугал местную детвору во время грозы, что сын моей снохи до сих пор боится выходить из дома один! Его злодеяниям нет счёта!

Двое путников уже стояли у дорожного святилища – всего лишь небольшого постамента на столбе, вырезанного из дерева – и Гун смешливо улыбнулся. Все перечисленные поступки «премерзкого бессмертного» не походили на настоящие злодеяния. Они скорее напоминали поведение невежественного юноши, пробующего собственные силы и познающего свободы, и испытывающего на прочность окружающих его людей.

— Тебе кажется это забавным? – вспылила женщина. – Несчастному мальчику через пару лет невесту себе подыскивать, а он всё ещё мочится в штаны!

— Вы правы, это непростительно, – Гун поклонился так, как обычно поступал в присутствии начальства, с мнением которого был в корне не согласен. – Я постараюсь урезонить достопочтенного героя.

— А! – провожатая взмахнула кистью на Гуна, мол, она не лелеет в сердце столь несбыточных надежд.

Дорожное святилище, в коем принято было оставлять подношения для заступников и духов, неприглядно пустовало. Эта обездоленность вызывала к жизни горькие отголоски, будто сразу нарушая хрупкий баланс между богами и смертными, и душевное равновесие каждого проходящего мимо странника. Болезненный укол пронзил нутро Гуна.

Бессмертные герои, мудрые отшельники и духи природы всегда существовали за счёт даров, молитв и крепкой веры местных народов. Что же приключится, если вдруг прервётся этот бурный поток? Своевольный и проказливый покровитель селения не желает исполнять свои обязанности, но и жители деревни не спешат поддерживать его сверхъестественные силы. Гун печально вздохнул, рассчитавшись с крестьянкой, и женщина медленно побрела назад.

— Будьте внимательны, молодой господин, и глядите в оба, – наставляла она гостя.

Через редкие и невысокие деревца горы Эрлан была проложена крутая, ухабистая тропа наверх, и Серый Гун начал своё восхождение к хижине бессмертного в послеобеденный час.

Недавно Гун обнаружил, что он не являлся бестелесным призраком – это значит, что конечности его имели определённый вес, кости изнашивались, а плоть обладала неприятной особенностью – она уставала от интенсивных движений и энергичных тренировок. Однако он не принадлежал и числу простых смертных, и всё-таки восхождение на гору давалось ему с гораздо меньшими издержками, чем такое же свершение потребовало бы от его одногодки-человека.

Спустя пару часов Гун уже наворачивал круги по утоптанной тропинке, опоясывающей вершину горы. В тени массивных кедров теснился скромный, но надёжный домик с каменными стенами и черепичной крышей. Не походило это зрелище на ветхое жилище пьяницы или на убежище одичалого затворника – всюду тут в глаза бросались признаки благообразия и процветания, но такие, которые возделывались в тайне от посторонних… и вдалеке от суеты!

Роскошные цветы, пышные фруктовые деревья с сочными плодами, ароматные целебные травы в огороде и в горшках, открытое свободное пространство, яркое сияние солнца, движение свежего воздуха и колебания ветра – было трудно перечислить все преимущества сей земли обетованной. Внезапно Серый Гун почувствовал связь этого священного места с Небесным Управлением и с Лунными горами, закрыл глаза, запрокинул голову назад, подставляя физиономию резвящимся солнечным лучам. Они проскальзывали через резную мозаику крон деревьев и чередованием теней и света вырисовывали причудливый, почти божественный узор на его лице. Здесь было так спокойно и красиво, воистину заповедный уголок! Кажется, Гун даже начал разделять нелюбовь хозяина к разнообразным компаниям и бессовестным вторженцам, как его самого приняли за кого-то подобного и грубо вернули с небес на землю:

— Эй ты, ты кто такой? И как пробрался через мой защитный барьер?

В кипенно-белой робе с длинными и широкими рукавами недалеко от дома стоял хорошо сложённый молодой господин с притягательными чертами и бесстрастным выражением лица. Несмотря на жёсткость слов, ни одна его мускула не дрогнула, и его густые брови, отливающие стеклянном блеском меха соболя, остались неподвижными. Он напоминал лилию, окружённую зарослями зелёного папоротника, – горделивый и затейливый горный цветок, один, сияющий посреди природных красот.

— Ах! – опомнился Гун. – Просите-простите! Позвольте представиться, меня зовут Серый Юн, и я пришёл к вам с поручением из Небесной канцелярии…

Писарь зажал между пальцами таблицу с предписанием и, как и полагается, сложил руки перед собой. На сей раз бессмертный наморщился и злобно фыркнул, наглядно демонстрируя незваному гостю свою глубокую неприязнь.

— Я спрашивал, как ты пробрался через защитный барьер?

Молодой господин размашистыми шагами подлетел к Гуну, и полы его нарядов раздувались на ходу.

— Ну… – на секунду замялся Гун, только бессмертный герой не собирался с ним церемониться: он резко выхватил деревянную табличку из рук пришельца. – Наверное, дело в том, господин, что я – тоже не совсем человек. Видите ли, я служу…

Мельком прочтя назначение писаря, Фурсин быстро сообразил, что к чему. Он пренебрежительно щёлкнул языком, прерывая поток оправданий вторженца, и засунул его таблицу ему же за пояс со словами:

— Тц! Здесь ничего не сказано обо мне, лишь о тебе, и каком-то идиотском задании, с которым я не желаю иметь ничего общего. Поскольку ты тоже из рядов бессмертных, то, так уж и быть, я дам тебе фору – беги прочь, пока целы твои кости, и пока голова крепко сидит на плечах.

Речи бессмертного звучали спокойно и уверенно, однако в его ореховых глазах с тёмно-зелёными переливами заплясали такие устрашающие и нечеловечные огни, что Гун тревожно сглотнул и попятился назад.

— Прошу, великий Бессмертный Герой Фурсин! Выслушайте меня…

— Считаю до трёх. Раз…

— Меня прислал сюда лично Владыка Ведомства Наследия! Да, мне поручили весьма странное задание, однако упомянули ваше имя и…

— Два…

Гун продолжал вести себя как было принято в Палатах истории – он стоял полусогнувшись, сложив руки перед грудью и низко опустив голову, и слёзно повторял собственные намерения, однако, становилось очевидно, что это не работает в компании бессмертных героев.

— Не испытывай судьбу.

Собрав мужество в кулак, Гун распрямился, будто натянутая струна цитры, и вонзился похолодевшим взором точно в глаза Фурсина.

— Я не с пустыми руками к вам явился, а принёс подношения, достойные вашего величия. Вино, и сладости.

Стоило слову «вино» вылететь из уст Гуна, как округа тут же содрогнулась и по лицу бессмертного Фурсина пробежался призрак любопытства. Кажется, он даже жадно облизнулся.

— Два кувшина, – решительно заявил Гун.

— Ха-ха! Я никогда не хотел жить вечно, наверное, поэтому меня боги и наделили бессмертием, – мрачно и в тот же момент шутливо проговорил Фурсин, поднимая плошку с вином на уровень подбородка.

Затем хозяин резким движением осушил её, и с громким дребезгом водрузил обратно на деревянный столик. Напротив в скрюченной «почтенной позе» сидел Серый Гун, который то и дело подливал Фурсину выпивку – стоило только плошке героя опустеть, как писарь брался за кувшин с вином и снова наполнял её. Зачарованными глазами деревенского мальчишки он смотрел на Четвёртого Бессмертного Героя, ловя каждое его слово, и мотая на ус всё, что покидало уста собеседника. Гун поверить не мог в ту удачу, которая ему подвернулась!

— Получается, ты пришёл, дабы составить моё жизнеописание? – ещё более скорбно промолвил герой.

Наконец, его неутомимые руки замерли на месте, и он принялся водить пальцем по краю сосуда. Он внимательно следил, как по блестящей поверхности прозрачного вина расползаются круги.

— Огорчу тебя, писарь. Я сам практически ничего не знаю о собственной былой жизни. Я не помню ни боевых товарищей, ни врагов Великой Сечи, ни отчий дом. Ничего, лишь какие-то блёклые и мутные осколки порой будто бы вонзаются в мою голову и… всё.

Бессмертный пожал плечами, а затем изящным и аккуратным движением подхватил плошку, после чего опустошил её. Всем своим видном он будто говорил гостю, что сам ещё далеко не полностью раскрыл личную природу: да, в нём было много резкого и острого, его возлюбленный меч, что покоился возле постели, поглядывал сейчас на происходящее, подмигивая металлической отделкой на ножнах, но откуда-то взялась же и эта грациозность, словно в знатном дворянине… или в принце крови.

— Не-е-е-е-т, что вы, господин, – протянул Гун, пристыженно отводя взор. – К моему великому неудовлетворению, меня прислали сюда за тем, чтобы я собрал сведенья о кое-каких легендах и преданиях, но я просто не могу… не могу не расспросить вас! Это ведь такая редкость! Получить возможность лицом к лицу побеседовать со столь доблестным и прославленным воином! Каждый в Палатах лишь грезит о подобном, однако судьба избрала меня! Но…

Гун вновь наполнил плошку героя вином, однако она не продержалась долго – Фурсин тут же залпом выпил всё содержимое.

— Но они прислали тебя вместо «каждого», – подхватил Фурсин, – и поручили тебе совершенно иное задание! Ха-ха! Я же говорю, что на небесах поселились сплошные черти! Они издеваются над нами, простыми смертными, себе в усладу…

От крамольных и богохульных речей по спине Гуна побежали мурашки, впрочем, он попытался это скрыть – не хотелось писцу гневить или провоцировать вспыльчивого мастера меча.

— Ну, поскольку самим Владыкой Ведомства Наследия было сказано, что меня ждёт это путешествие, а вам предстоит к нему присоединиться, то…

— Ну уж нет! – на отрез отказался Фурсин и с грохотом водрузил чарку на деревянный столик. – Наливай же! И себе!

— Нет-нет, господин. Я не выношу алкоголя…

Из глазурованного чёрного кувшина тонкой струйкой потекло вино – этот звук всегда успокаивал Фурсина, и он даже слегка улыбнулся.

— Однако, вы говорите, что ничего не помните о прежней жизни. Не потому ли это, господин, что сами ещё не прошли своё последнее испытание и не обрели истинную божественность?

Гун начал свою атаку с удара из-за укрытия. Стенами его непреступного замка были сегодня дары для Четвёртого Героя – кувшины с вином – и писец втянул голову в шею и почти с макушкой укрылся за их горлышками, как за зубцами.

— Уверен, что вам не раз подворачивался случай пройти это испытание. Так, позвольте полюбопытствовать, отчего же вы отказались? Получили бы регалии настоящего бога, а не бессмертного, ваши воспоминания бы восстановились, и, разумеется, общие условия жизни изменились бы к лучшему! – Гун раскинул руки по сторонам, обводя простой и тесный, но аккуратный домик героя. – Чертоги небесных дворцов на Лунной гряде – это вам не хижина где-нибудь на холме Западного хребта, в забытом захолустье.

— Ну, может быть, такие края – как раз то, что любо сердцу и мило глазам? Ты об этом не думал?

Фурсин склонился ближе к гостю и как-то особенно игриво блеснул глазами, а затем подмигнул ему. Признаться, Серый Гун не ожидал подобных выходок от нелюдимого и грубого «премерзкого бессмертного», а потому сам чуток растаял. Правда, так снег лишь укрепляется на вершинах гор – его опаляет солнце, он ненадолго плавится, но потом снова замерзает, и образуется твёрдая корка изо льда, что на манер купола защищает основные массы от исчезновения.

Бессмертный указал взором на опустевшую плошку, и Гун спохватился.

— Ох, прошу простить мою невнимательность! Хм… – он было опрокинул кувшин с вином над чаркой, однако жидкость так и не полилась в сосуд. – Увы, рисовое вино закончилось. Осталось сливовое.

— Откупоривай. Что… ты ещё принёс?

— Ах, вот! – Гун выложил перед хозяином иные подношения: рисовые лепёшки, сладкое печенье с узором в виде лепестков цветка и паровые булочки с начинкой из овощей.

— Ха! Обожаю еду смертных! – Фурсин тут же набил рот угощениями.

— Раз так, господин, то отчего бы вам не исполнять роль бессмертного с горы… более… ответственно?

Произнеся это предложение, Гун сжался и попытался укрыться за пузатым туловищем винного кувшина, однако гнева не последовало. Наоборот, хозяин оставался спокойным, ведь, кажется, чересчур увлёкся поглощением печенья с мёдом.

— Может, если бы вы проявили больше участия к бедам местных жителей, то стали бы получать от них подношения, которые так цените? Уверен, они бы не поскупились на вино и выпечку.

— Да, но… – на мгновение Фурсин задумался.

Он замер в живописной позе: сложив одну руку на стол, а второй поддерживая плошку с вином, покрытую синей глазурью, с головой, немного отведённой влево и в бок. Его неубранные волосы рассыпались по плечам рыхлыми и свежими прядями, а в глазах заблестела такая печаль, что Гун, украдкой наблюдающий за прекрасным, едва не поперхнулся.

— …но ведь это скука смертная, – наконец, опомнился хозяин. – Или, вернее, бессмертная. Всё, что меня раздражает в этом мире, лишь множится и процветает, а я никак не могу избавиться от этой ноши. Да, воистину, жизнь – тяжёлая штука.

— Но ведь бессмертным до́лжно помогать страждущим, наставлять на путь заблудших, давать приют обездоленным, а не обругивать стариков и доводить девиц до слёз, – сквозь зубы процедил Гун.

— Да я этой дуре, считай, что жизнь спас! Она выла, словно горная обезьяна, сидя на моём камне у ручья, и слёзы лила по какому-то негодяю, которому явно была не нужна!

В перепалке возникла пауза, но вскоре герой заунывно прошептал:

— А, вероятно, ты в чём-то прав. Лучше бы вместе с прежней жизнью я забыл и свой дурной нрав, тогда бы мне не пришлось подворовывать вино у сельчан, а им бы не надо было сочинять обо мне порочные байки…

— Подворовывать вино?! – не веря собственным ушам, воскликнул Гун в негодовании.

Впрочем, у него вдруг созрел вполне добротный план.

— Господин Фурсин, коли вы не желаете исполнять долг бессмертного, почему бы вам не отправиться со мной в дорогу?..

— Я сейчас тебя отсюда вышвырну, – перебил его хозяин.

— Вам ведь так полюбились людские кушанья и напитки, – Гун снова перенял инициативу, – а на трактах смертных не составит великого труда найти подобные сокровища! Сейчас многие центральные дороги снабжены тавернами и постоялыми дворами, там подают не только простые блюда, но и изысканные яства. И, конечно же, там текут реки спиртного!

— Благодарю сердечно за столь дивное предложение, но я уж как-нибудь обойдусь без этого.

Фурсин обеими руками вцепился в кувшин со сливовым вином и потянул его на свою сторону. Однако и Серый Гун в ответ сделал то же самое – писарь оплёл хваткими пальцами горлышко сосуда и потащил его обратно.

Внезапно стены дома содрогнулись, а крыша заплясала. Маленький столик, на котором развернулся нешуточный бой за выпивку, заходил ходуном, так, будто оживился из-за фокусов некого шаловливого и весьма способного мага. Во дворе раздались громовые раскаты и, кажется, за окнами пару раз даже блеснула молния. Оба участника потасовки присмирели. Они уже вдвоём ласково обнимали пузатый кувшин с вином, словно с нежностью и трепетом защищали наиболее ценное.

— Опять твои шуточки с погодой?! Хочешь провернуть со мной то же, что и с тем несчастным писающим мальчишкой? – шёпотом возмутился Гун, искривляя брови и сверкая глазами.

— Никогда! Клянусь, я здесь непричастен, я не умею управлять стихией… – столь же тихо изрёк ему встревоженный хозяин, – это во власти лишь повелителя наших земель: Великого Духа Западных гор.

В дверь тут же учтиво постучали. Гун и Фурсин одновременно сглотнули. В конце концов, они оба вращались в высших кругах, и прекрасно знали, что такие нежданные визиты, проходящие под аккомпанемент раскатов грома и освещённые полыхающими молниями, – не к добру, уж точно.

Стук в дверь продолжился, и снаружи послышался высокий, визгливый и требовательный голос:

— Фурсин, открывай немедля! К тебе Владыка гор пожаловал! Опять спишь посреди бела дня?

Мужчины двусмысленно переглянулись, а затем Гун почти бесшумно выговорил:

— Возможно, мне лучше спрятаться?

Всё-таки, все главные духи хребтов и горных цепей славились своим крутым и непредсказуемым нравом: они менялись словно погода на большой высоте, и от ясного и чистого взгляда Владыки Западной гряды могло ничего не остаться за единственное мановение век! Раз, и над тобой уже громоздится не добродушный и сердечный старик, это – настоящий древний бог, грозный властелин земной стихии, готовый то ли взорваться вулканом, то ли обрушить камнепады и сели на головы всех, кто ниже. Гун не горел желанием сталкиваться с чем-то подобным, и поэтому, окинув взором убежище бессмертного, где кровать почти соседствовала с кухней, устремился вглубь.

— Я посижу за этим горшком у очага, пока…

— Нет, даже не вздумай, – ухватил его за рукав Фурсин. – Собираешься обмануть божество? Да кем ты себя возомнил? Что обычно случается в твоих историях, когда кто-то пытается учудить нечто похожее?

— А мне откуда знать?! – вспылил писарь. – Я – член уважаемых Палат, и мы не занимаемся сбором всяких суеверных баек…

— Кто пытался обмануть бога – в итоге обманул себя сам, – поучительным тоном изрёк Фурсин.

Впрочем, ситуация сейчас не располагала к задушевным беседам и пересказу старинных наставлений, ибо в дверь с чувством колотили, и она обещала вот-вот не выдержать.

— Открывай немедля! Каков… – свистел снаружи пришелец.

Бессмертный ловко подлетел к двери, отодвинул засов и тут же её отварил.

— …нахал, – на пороге стояло столь странное и диковинное существо, что у Гуна невольно челюсть поплыла вниз, однако писец остановил предательницу вручную, плотно прижимая ладони ко рту.

Существо это немного смахивало на огромного сома в человечий рост, только, будто для пущего ужаса, было покрыто чешуёй и снабжено мясистым хвостом змеи. На нём болталась широкая мантия, выполненная из превосходного тёмно-зелёного бархата, а плоское чело его венчала шапка из оленьей кожи, так, словно создание это вовсе не являлось отражением водных жителей местных рек и прудов, а состояло на службе у смертных царедворцев.

— Чем ты тут промышляешь в такой тайне? – прищуриваясь и с подозрением искря глазами на Фурсина, вопросил пришедший. – О! А это ещё кто?

— Так тому и быть, – тихо прошептал себе под нос бессмертный герой, однако ни представлять своего неурочного гостя, не пропускать вперёд новоприбывшего он не спешил.

— Разойдитесь, – вдруг со двора прогремел оглушительный приказ.

— Владыка! – простонал глашатай и немного опустил голову, сложив руки перед грудью на манер Гуна.

Из роскошной повозки, вырезанной из прекраснейшей древесины кедра и усыпанной сотнями каменьев, вышел необъятный и грузный господин с длинной бородой. Тучный и увалистый, он отчётливо напоминал гору, которой управлял, – его бездонное брюхо укрывал наряд из тёмно-вишнёвого шёлка со златошвейными узорами, которое волочилось по полу. Каждый шаг давался с превеликим трудом Владыке Западных гор, во всяком случае, так могло показаться непосвящённому. Безусловно, любое движение подобного исполина требовало дюжей силы, однако его мощь считалась здесь и неисчерпаемой, и непреодолимой – чем больше божество хребта тратило энергии на перемещение, тем больше получало взамен от окружающей среды: его пронизывали поддерживающие жилы драгоценных минералов, внутри бурлил котёл с горючей лавой, а дух его питали токи магических вихрей, и так было бы до скончания времён. Ну, или до тех пор, пока Дух Западных гор не изволил бы покинуть границы собственной вотчины, перевоплотившись во что-то менее массивное и могущественное.

Повозку окружали вооружённые охранники – гигантские людоящеры, закованные в натёртые до блеска латы, но тянули её вперёд ещё более причудливые твари: то были существа, напоминающие нечто среднее между змеями и собаками. Их тела покрывали серо-синие чешуйки, что отливали на солнце сталью, а длинные хвосты заканчивались пышными кисточками с белым и кудрявым мехом, будто у львов.

Через тонкие фиолетовые занавески в окне повозки можно было различить ещё один силуэт, но он оставался неподвижным.

Дух Западных гор вразвалку направился к крыльцу, и Фурсин низко ему поклонился.

— Чем обязан столь внезапному визиту? – не слишком учтиво проворчал бессмертный герой.

— Разойдись, – снова скомандовал Владыка, и из уст его вылетели клубы искрящейся золотисто-жёлтой пыли, так, словно некий рудокоп потревожил старинные, и весьма опасные отложения в забое.

Поднимая одну ногу за раз, Дух преодолел крыльцо и после того, как народ расступился, проник в скромное жилище своего подопечного. Владыке Западных гор пришлось низко поклониться, дабы иметь возможность хоть как-то протиснуться через узкую дверь, но он быстро вернул себе облик образцового достоинства: выпрямился, расставил ухабистые плечи и двинулся к столу. Проходя мимо глашатая, Дух отослал его наружу одним уколом взгляда, и Гун съёжился под покровом одежд.

Вскоре все трое сидели за столом, и перед каждым теперь стояла плошка, наполненная сливовым вином. В помещении из-за лютого нрава горного Владыки как будто уплотнились и загустели даже нематериальные вещи – и атмосфера, и мысли присутствующих сделались гнетущими.

— Кто… твой гость, Фурсин? – неспешно вымолвил Владыка и воздух опять наводнили мерцающие искры.

— Смиренно прошу меня простить! – выпалил Гун, но из-за переживаний язык его принялся заплетаться. – Меня зовут…

— Тихо, не тебя же спрашивали, – кивнул ему безмятежный герой.

Казалось, никакие внешние события не способны были взволновать его кровь или подогреть чувства… помимо выпивки, конечно.

— Это Серый Юн, Владыка. Он явился в мою обитель по некоему поручению из Небесного Управления.

— Славно, – одобрительно вздёрнул Дух левую бровь, а затем медленно поднёс плошку к губам. – Вижу, не просто так всё сложилось подобным образом.

Дух гор осторожно опробовал вино, но, к сожалению хозяина, угощение вообще не пришлось ему по вкусу. Владыка нахмурился, а его глаза – два огромных чёрно-бордовых граната с поволокой – вспыхнули огненно-красными всполохами, словно напоминали об опасной, непредсказуемой и непостоянной природе древних богов. Плошка полетела в сторону, а вино расплескалось по полу.

— Кислая гадость! – вспылил Владыка, играя бровями и выпучивая зеницы. – Фурсин! Как ты можешь пить такую отраву, да ещё и потчевать ей гостей? Решено! Пора тебе переходить на вино небожителей!

И Фурсин, и Гун перекосились от удивления, ибо заявление Владыки значило одно: то, что впереди Бессмертного Героя ожидает его собственное последнее испытание, по завершении которого он присоединится к сонму богов на Лунной гряде, поселится в чертогах Нефритовых дворцов и будет там распивать день и ночь прекраснейшее зелье и волшебный нектар – вино небожителей, со вкусом, крепостью и бархатистостью которого не сравнится никакой земной напиток.

— Повелитель, я бы предпочёл остаться здесь и далее вести отшельнический…

Горный дух сурово нахмурился и ударил кулаком по столу.

— Ты и так засиделся тут, сын мой. Слишком долго томился в уединении, задержался на перепутье между двумя мирами. Какое этому я могу дать оправдание перед Небесным Владыкой? Нет, тебе пора в дорогу. Пора принять с покорностью своё испытание, а затем вступить в должность полноценного бога.

— Но… – Фурсин пытался перечить гостью, однако божество природы его не слушало.

— А здесь от тебя никакого прока! Ты лишь пугаешь местных жителей, и забавляешься ребячеством! Отвратительный позор для всего нашего народа! Тьфу!

Владыку Западных гор захватили чувства и в порыве он плюнул в сторону. Серый Гун тайком даже улыбнулся, ведь не походил сейчас этот определённо грозный и весомый господин на строгого судью или безжалостного наместника трона; он скорее смахивал на бродячего актёра.

— Я… – встрял было Фурсин, но ему не позволили и слова произнести.

— Довольно! Возражений не приемлю! Всё! Моя чаша с терпением… она переполнилась!

Пылающим взглядом Дух указал на кувшин со сливовым вином, будто именно из него в эту самую «чашу терпения» попали злополучные последние капли. Что-то кислое и разъедающее растеклось по помещению… и отразилось на физиономии Фурсина в виде раздражения. Ему аж скулы свело!

— Да! Так и будет! – продолжал упорствовать Владыка.

Впрочем, из-за его недомолвок и ужимок создавалось странное впечатление… Гун пока не мог раскусить весь скрытый смысл этого спектакля.

— Четвёртый Бессмертный Герой Фурсин! Я поручаю тебе последнее испытание, по завершении коего ты изопьёшь сладкой росы из агатовой чарки и приобщишься к богам на Лунной гряде!

Наконец, зазвучали положенные слова, пронизанные магией, – то было сложное заклинание, и по комнате заструилось что-то прохладное и бестелесное. Рядом с ошеломлённым Фурсином, который не мог сейчас ничего вымолвить в собственную защиту, заклубились золотисто-песочные пары́.

— Задача твоя простая – сопроводить моё чадо на церемонию бракосочетания!

Поскольку божественный приказ был озвучен, где-то снаружи опять загремели тучи и пару раз сверкнула молния. Когда Фурсин опомнился, он подскочил с места и принялся злобно скалиться, размахивая руками по сторонам. Разумеется, такое поведение в присутствии правителя было не то, что невежливым… уж скорее невообразимым! Однако, это ведь Фурсин, «премерзкий бессмертный», а Западный хребет – та ещё дыра, отстающая от столицы не только на десятки тысяч миль, но и в уровне культуры. Чему уже только Гун не сделался свидетелем, так что он больше не столбенел от удивления: лишь внимательно слушал, пожирая жадными зенками развернувшееся представление.

— Что за недостойное испытание такое?! – возмущался Фурсин, брызжа слюной. – Может, прикажете ещё мне просто-напросто похлопать в ладоши, дабы обрести статус бога?! Я – воин! И мой долг – это заслужить повышение в битве!..

— Ай, замолчи! – махнул на него рукой Дух Западных гор. – Всем будет лучше, коли ты закроешь рот, мальчик мой.

Как не странно, Фурсин повиновался – он снова уселся на прежнее место и уставился потупленным взором в единственную точку. Сейчас он смахивал на вспыльчивого мальчишку с горячей кровью, которому однажды сказал отец, что годы его юности остались позади, а впереди теперь лежит лишь долг. И сплошные обязанности. Никакой больше рыбалки в погожие дни, никакого послеобеденного сна, никаких застолий с друзьями; одни дела, дела, дела!

Гун хихикнул, впрочем, неучтивость его ничем не выдала себя – уж слишком жаркие противоречия возникли у его соседей.

— Ты отправишься в путешествие, дабы сопроводить моё дитя на брачную церемонию, – повторил Дух Западных гор, расчёсывая пальцами свою окладистую бороду. – Путь предстоит не близкий…

— Я – воин, но не охранник, и уж точно не сваха!

— …возможно, вам троим придётся поплутать по землям смертных. Видишь ли, семейство, с коем мы породнимся посредством этого брака, проживает очень далеко. Как можешь догадаться, оно не принадлежит Западным горам, а поселилось где-то на востоке… Одна загвоздка! Никто нынче – ни смертные, ни бессмертные – уже не помнит, как туда добраться.

— Что?

— А посему! – пресекая любые попытки вставить палки в колёса его стремительной повозки, прокричал Владыка. – Вам ещё предстоит выяснить это! Самим найти дорогу! Брачная процессия должна быть тайной… мы ведь не хотим, чтобы прочие духи гор или феи ручьёв распускали сплетни раньше того, как суженые соединятся навеки? Не привлекайте в пути внимание, держитесь подальше от неприятностей, и, надеюсь ты это чётко усёк, Фурсин: семейство то крайне могущественное, а посему опасное, даже в нашем мире. И поэтому… и поэтому…

Горный дух резко поднялся на ноги и вразвалочку двинулся к дверям.

— Поэтому, может хотя бы твой приятель обучит тебя подобающим манерам, мальчик мой? Незачем бередить древнее, давно уснувшее в земной коре, это даже богам на небе известно.

— Постойте, Владыка! «Нам троим придётся»? «Обучит приятель?!» – завёлся бессмертный герой, то буравя глазами правителя, то указывая на Серого Гуна, что скромно сидел за столом. – Да я с этим типом едва знаком!

— Ничего не знаю! – зажмурившись, выпалил Дух, и сразу начал протискиваться через дверь наружу. – Такова суть испытания! Познакомитесь ещё, у вас будет много времени в запасе… Фэй!

— Владыка? – во дворе к горному божеству мигом подпрыгнул его подручный глашатай, потирающий лапки. – Вы задержались, меня уже разбили тревоги. Мигрень вернулась! Ай-яй! Как больно!

Существо скорчило страдальческую гримасу, но Духа Западных гор, казалось, вообще не интересовали его проблемы – он могучими шагами продвигался к повозке.

— Фэй! Выходи, дитя моё! Я обо всём сговорился!

О Духе Западных гор по всему царству гуляла молва, что он за долгую жизнь успел обзавестись неисчислимым потомством: вроде как, он имел больше двухсот отпрысков, и каждый – от различной жены или наложницы, которые никогда между собой даже не пересекались. Ну, что поделать? У духов больших горных цепей были такие особенности: коли почвы им подвластных земель являлись плодородными, коли склоны давали сок деревьям, коли в недрах копились руды, драгоценные металлы и чудесные каменья – то сферы их влияния множились, а заодно разрастались и священные места. И всякому ручейку со сладкой и чистой водицей или пруду с карпами требовался собственный смотритель – дух низшего порядка, отпрыск фей и главного Владыки.

Фурсин и Гун тоже вышли на крыльцо. Ткнув собутыльника в бок, герой проворчал:

— Ты почему ничего против не сказал?

— Сам же велел мне молчать! – шёпотом огрызнулся писец.

— Да, но не тогда ведь, когда решается твоя судьба!

Серый Гун подумал, что для него-то всё как раз удачно складывается. Ему поручили написать о любви… и разве свадьба – не лучшее для того событие? Он коварно улыбнулся, наблюдая за происходящим.

Из повозки при помощи слуг стал выбираться отпрыск Верховного божества, которого и требовалось сопроводить в дороге. Тоже облачённый в роскошные наряды, тем не менее, он вызывал скорее скорбную ухмылку – не было у него ни должного величия, ни возвышенности, ни особой красоты. Лишь понурое и бледное лицо с высокими скулами и худосочное, даже тощее тело – не под стать такие «прелести» духу природы, той самой природы, что лишает дара речи своим великолепием, и которая проявляет неповторимую изобретательность во внешнем виде. И сухие долы, и яры, и плодородные равнины, и леса, и заснеженные пики, и болота с марями, и песчаные пляжи, и даже беспощадные пустыни – всё насквозь пропитано волшебной силой и непреодолимым притяжением. Однако этот бог не казался таковым. Он был обычным.

Самая лучшая черта его – длинные, блестящие и густые чёрные волосы – гордо реяла на слабом ветерке. Тонкие брови с крутым изломом посередине были украшены сверху маленькими фиолетовыми точками. Дух Западных гор протянул простёртые ладони по направлению к своему дражайшему отпрыску, и ласково его представил:

— Это Дух Весенней горы – Фэй, моё младшее, возлюбленное чадо!

Фэй невесомым движением сложил руки перед грудью и едва заметно кивнул головой. Широкие рукава его тёмно-багряной мантии, что прикрывала нижнее одеяние экзотического цвета маренго – чёрно-синего с серым отливом, – живописно всколыхнулись, но тут же успокоились.

— Пока ещё младшее, отец. Блестящий Безрогий к вашим услугам, – отчеканил он, устало прикрыв глаза.

— Да! Ха-ха-ха! – добродушно расхохотался толстяк, после чего принял узкие и белоснежные кисти отпрыска в свои массивные жёлто-серые пальцы. – Поручаю заботу о тебе этим господам. Отныне освобождаю тебя.

Произнеся эти слова, Дух поставил заключительную фиолетовую точку на переносице Фэя. Подобным ритуальным касанием божественного перста он разрывал путы, что не позволяли младшим духам перемещаться в пространстве по желанию. Всё-таки, они создавались для того, чтобы охранять определённые заповедные уголки – дабы усмирять стихии, вылечивать болезни зелени и живности, или поддерживать баланс между сверхъестественными течениями и людьми, но не для того, чтобы скитаться, где вздумается. Впрочем, у пронырливых и опытных старожил земли всегда имелся в запасе некий обходной манёвр: если духу действительно требовалось отправиться в дорогу, то Владыка местности должен был лично дать на это добро, и удостоверить свою милость волшебным пропуском – печатью на лбу.

Отметина Фэя, по неясным причинам, очутилась насыщенно-фиолетовой, впрочем, краска эта хорошо смотрелась на его обескровленном лице, оттеняя тёмные глаза цвета чёрного, ржавого железа.

— На рассвете отправляемся в дорогу? – неуверенно спросил Фурсин.

— Отправляйтесь как можно скорее! – приказным тоном выдал Владыка, а затем начал собственное восхождение в повозку. – Фурсин! Не подведи меня, а то я с тебя шкуру спущу! И твой друг тоже не сносит головы, коли с Фэй по пути приключится что-то скверное, – уже изнутри вещал Дух.

Стоило колёсам закрутиться, как магическая повозка взмыла вверх, заодно со всей свитой Владыки Западных гор. Искрящаяся пыль осела, и с ближайшего кедра на плечо Блестящего Безрогого Фэя спустилась загадочная птица – то ли сорока, то ли чёрный дрозд. Окинув окрестности взором опытного дозорного, она протяжно взвизгнула.

Серый Гун тревожно сглотнул. Во что он ввязался?

Говорят, Весенняя гора, духом которой и являлся Фэй, образовалась не столь давно, во всяком случае, по меркам хребтов и горных цепей. Как-то раз на северо-западном склоне, известном своими неугомонными стремнинами и бурными реками, в начале весеннего сезона произошёл чудовищный оползень: дожди, что шли в высокогорье, и талые снега, размочили почвы, и мощные лавины из грязи и камней посыпались вниз. Часть склона обрушилась в реку, усмиряя тем самым её неприветливый нрав и одновременно обнажая породы скал.

Вот таким вот образом и родилась на свет «Весенняя гора», ибо к берегам умиротворённой реки вскоре прибыли новые жители – люди всегда ценили подобные «подарки судьбы», и умели извлечь выгоду даже из катаклизмов. Очень быстро у подножья новоявленной горы сложился небольшой культ, прославляющий деяния местных духов. Там и впрямь было чудно – тишина, ибо крутой склон хорошо защищал от ветра, гладь воды, в которой барахталась промысловая рыба, окрестности поросли целебными травами и плодовыми деревьями… В целом царило процветание и изобилие! А где звучат молитвы и имеются насущные подношения, там заводятся потусторонние существа… Совсем недавно младшая любимая жена Духа Западных гор родила первенца, и отпрыску сразу отошли во владения такие дивные закрома хребта.

Впрочем, теперь Блестящий Безрогий Фэй, возмужавший и окрепший дух Весенней горы, сидел в тесном домике какого-то захудалого «бессмертного героя» и на него устремлялись сразу две пары пытливых зенок соседей. Серый Гун и Фурсин настойчиво пронзали взором свежеиспечённого знакомого, и напротив каждого стояла плошка со сливовым вином, однако никто больше не смел притрагиваться к выпивке.

— …вот такая вот легенда! Да! – закончил чтение Гун.

Он отложил в сторону свёрток из перевязанных бамбуковых табличек с текстами, которыми давеча разжился.

— Где-то я уже слышал похожий бред, – пробормотал Фурсин, задумчиво постукивая пальцами по подбородку. – Точно! Эй, неужели ты украл эти книги у моего закадычного приятеля, Аюма?

— Нет! – рявкнул Гун, малость попривыкший к окружению и легко усвоивший весьма прискорбную манеру здешнего общения. – Кто такой Аюм?

— Монах аркана, отшельник, что занимал ветхую хижину на отшибе деревеньки в низовьях горы Эрлан.

— Да, это так, – внезапно даже для себя согласился писарь, но затем резко изменил мнение. – Нет же! Не «украл», а «позаимствовал», ведь я тоже разыскиваю кое-какие сведенья, и мне бы пригодилась посильная помощь. Книги и свитки в этой хижине содержатся в отвратительном состоянии! Такое небрежение делами!

Припомнив недавнюю беседу с деревенским ребёнком, Гун вдруг выпалил:

— Когда монах вернётся? Я без промедленья отдам свитки назад… если, конечно, он пообещает лучше о них заботиться. А то, знаете ли, на него же падёт кара от Небесной канцелярии, а не на меня.

— Ха! Ну… – Фурсин обвёл взглядом комнату, пока выдерживал наигранную паузу, – наверное, никогда не вернётся. Не вынесла его душонка отшельнического образа жизни. Жаль… он ведь был моим единственным надёжным собутыльником.

— Со… бутыльником?! Выпивка в среде монахов аркана строго запрещена, – промычал писец.

— Ну, а вы что скажите, достопочтенный господин? – наконец, Фурсин преодолел некий невидимый барьер и обратился напрямую к незваному гостю. – Бредни ли это или нет? И как всё было на самом деле? Я о вашей Весенней горе.

— Я, как и всякое разумное существо, ничего не ведаю о собственном происхождении, – ровным тоном проговорил Фэй.

Он до сих пор неподвижно сидел в той же позе, которую принял добрых полчаса назад, излучая благородство, но и демонстрируя стойкий характер. Черты его лица не были особенно красивыми или запоминающимися, а тело – выдающимся, однако он всё равно продолжал сиять пуще прочих источников света и тепла, что находились в комнате.

— По крайней мере, ничего достоверного, – внезапно, он почему-то улыбнулся. – Думаю, могло быть и так. Мне бы явно пришлось по нраву покровительствовать столь богатым и щедрым землям. Моя мать – действительно младшая любимая жена Владыки Западных гор, но я практически её не знаю…

Ручная птица, с горделивым видом восседающая на стропилах, вдруг нервно крикнула. Она неотрывно следила за происходящим как жёстко вымуштрованный соглядатай, и эти бегающие туда-сюда слюдяные глазки вселяли тревогу в сердца присутствующих. После очередного выступления птица приземлилась на плечо духа и снова просвистела.

— Кхе-кхе, – Фэй поднёс ко рту рукав мантии и аккуратно в него откашлялся. – Наверное, нам лучше обсудить грядущее путешествие. Я не знаю, как нам предстоит добираться до нужного места, однако мне известно, что тот, кто соединяет небеса и землю, может с этим помочь.

— Постой, – перебил рассказчика хозяин, – я считал, что нам надобно двинуться туда, «куда никто не помнит дороги, ни смертный, ни бессмертный».

Вообще-то, предложение это сильно смахивало на зачин из какой-нибудь второсортной сказочки, которой не единожды его пугала бабка в долгие зимние вечера возле очага… да, Фурсин определённо припоминал нечто похожее. Он скорчил гримасу задумчивого и высокомудрого мужа и опять уставился в одну точку – взор его холодных глаз будто прорезал пространство и время, ведь устремлялся сейчас в пошлое, весьма помутневшее за годы безделья, и неразборчивое ныне. Получается, что всё оказалось не таким, как он представлял сперва?

— Так и есть, бессмертный герой. В какой-то мере, – спокойным голосом продолжил Фэй. – Однако, поскольку наш пункт назначения – это всё-таки реальное место, здесь не обойтись без более точных указаний, и…

— «Тот, кто соединяет небеса и землю»? – снова перебил его Фурсин. – Кто же это, если не твой отец? Может, вековечные деревья?

— Или птицы? – вдруг встрял в беседу Гун. – Они летают выше крон и селятся на пиках скал… Или дождь?

— Это шаман! – не выдержав, прокричал Фэй, ударяя ладонями по коленям.

Не совсем смертный, однако и не бессмертный, постоянно странствующий между мирами и витающий средь духов, шаман идеально подходил под описание.

— В деревне Каменная Утроба близ ущелья Пурпурных ручьёв проживает тот, кто нам нужен, – выдал гость. – Он способен помочь.

Фурсин разочарованно выдохнул.

— Что это значит? Туман рассеется, пасмурные дни сменит ясность солнечных? Зачем было нагонять весь этот сумрак тайны? Объясни, господин, к чему такая секретность? Бьюсь об заклад, ты знаешь намного больше, чем говоришь нам.

Бессмертный герой перегнулся через столик с напитками и угрожающе навис над духом Весенней горы, но последний не дрогнул и даже не изменился в лице.

— Наверняка, ты знаешь, куда мы держим путь.

— Я знаю куда, но дороги я не знаю, – огрызнулся Фэй.

— Куда же? Для чего конкретно соблюдать такую скрытность, и подвергать опасности во имя тайны столь достопочтенную особу, вроде тебя?

Птица, до сих пор смирно сидящая на плече Фэя и даже чуток задремавшая, распахнула свои крошечные глазки, защёлкала клювом и стала гневно щебетать.

— Я… не могу этого рассказать.

— Тогда что это за семейство, с которым вы спешите породниться? С кем заключается брак?

— А этого я говорить не желаю…

Финальная фраза Фэя прозвучала немного жалобно, и Серый Гун уже собирался за него вступиться, но склочная птица опередила незадачливого писаря – она взмыла в воздух и учинила такой переполох, что Фурсин малость пожалел о собственных словах.

— Как бы там не было, Четвёртый Бессмертный Герой, таково твоё задание. Исполняй его, – внезапно Фэй вернул себе хладнокровие.

В его голосе звенели и нотки дерзости, и высокомерия, положенные по долгу службы всяким божествам, и он ехидно ухмыльнулся. Фурсин отпрянул назад, на насиженное место. Он сложил руки на колени и молчанием засвидетельствовал своё поражение.

— Ответ, достойный бога, – спустя какое-то время, изрёк хозяин. – Ну, пей давай. А затем отправляйся на покой, я уступаю тебе ложе, как благородному.

Но ни Фэй, ни Серый Гун не торопились сегодня исполнять приказы своего командира на этом поле брани – на винном поприще, – и плошки, полные спиртного, оставались нетронутыми.

— Пей-пей, – настаивал бессмертный. – Разве батюшка не учил тебя, что отказываться от угощения сродни оскорблению? – пораскинув мыслями, Фурсин лукаво добавил. – Вдруг твоя жёнушка окажется скверной бабой, и не позволит тебе наслаждаться вином, когда пожелаешь? Придётся слушаться, но это потом, а сейчас всё в твоих руках.

На сей раз Фурсин не стал дожидаться реакции гостя. Высказавшись и вдоволь позлословив, он поднялся на ноги и направился к собственной постели, у изголовья которой в ножнах почивал его возлюбленный меч – единственный его друг, и самый приятный собеседник на целую округу. Меч имел весьма разумную привычку – он хранил своё мнение в тайне, лишь подражая действиям хозяина. Когда Фурсин улыбался – он улыбался в ответ, когда смеялся – звонкий смех отражался от блестящей закалённой стали, а стоило только из уст героя посыпаться брани, как она эхом отзывалась в его крепком клинке. Настоящая идиллия…

— Сейчас, видимо, я должен слушаться тебя, – отчеканил Фэй, не поднимая головы на бессмертного героя и не провожая его фигуру даже взором.

— Именно так, молодой господин. Потому что здесь лишь я имею какой-то ценный опыт. В дороге пригодится оружие, и навыки сражения, так что командование передвижением беру на себя. Я не нянька. И подавно не слуга.

Он схватил обеими руками меч. Рассекая комнату широкими шагами, Фурсин пылал гневом. Потоптавшись малость у порога и порычав, подобно тигру или буйволу, он выскочил наружу и захлопнул дверь.

— И какая разница? – удручённо прошептал Фэй.

Он явно пытался сделать так, чтобы Гун не мог разобрать его речей, но почему-то в путешествии у писца обострились чувства. Он давно приметил, что начал лучше слышать, чутче осязать, и зрел куда яснее прежнего. Но врождённые особенности, ровно, как и образ жизни начитанного затворника всё-таки сказались – Гун не сумел подобрать подходящих слов к моменту: ни наставлений, ни утешений, ни шуток. Видимо, иметь обширный словарный запас и знать много диковинных фраз – это не то же самое, что и ловко с ними управляться.

— Наверное, я… мне… – внезапно на Гуна нахлынули странные ощущения, и он будто стал заикаться.

Подскочив на ноги, писарь опять принял позу «провинившегося подчинённого» – сложил руки перед грудью, опустил голову и весь затрясся.

— Я пойду… за господином бессмертным, и попытаюсь… попытаюсь разрешить это досадное недоразумение.

Фэй никак не реагировал: он не двигался, не отвечал, и даже не взирал на писаря, всем своим видом демонстрируя холодность и отстранённость. Ну, наверное, глупо было бы ожидать другого от отпрыска столь величавого духа гор. Да, Западный хребет – это жуткое захолустье, впрочем, именно оно служит пограничной защитой от варварства соседей для целого царства, а ещё когда-то хребет был иным: рослым, непреступным и могучим. Ныне, конечно, померкла его слава, а пики и кряжи сточились ветрами, но что-то всё равно осталось неизменным. Оно въедчивыми осадочными отложениями залегало на дне сказок и легенд, или врастало в характер местных жителей.

Плавно и бесшумно выйдя во двор, Серый Гун обнаружил, что снаружи уже давно стемнело. Тёмно-синие небеса, прочерченные на востоке насыщенными фиолетовыми полосами, заиграли бриллиантовым блеском: тут и там мерцали звёзды, особенно хорошо заметные в высокогорье. Фурсин стоял под кедром, неподалёку от огорода, где он собственноручно выращивал овощи и целебные травы.

— Выдвигаемся с утра, так что отдыхайте, – мягко проговорил герой, когда Гун подошёл к нему с правого плеча. – Поделите спальные принадлежности между собой, только меня в это не впутывайте.

— А ты?

— Я… собираюсь сегодня бодрствовать. Спущусь к каменному валуну у ручья, взберусь на него, и погружусь в созерцание и раздумья. Это – тоже отличный отдых для бессмертного. Мне же нужно…

Он взглянул вначале на небо, а затем уставился на горизонт.

— Мне же нужно подготовиться к дороге, поразмыслить о путешествии.

Герой пошагал по узенькой тропинке, что уводила с горы, и напоследок мрачно изрёк:

— Полагаю, отправляться лучше с рассветом. Особенно, если учесть, что наше направление – это неизвестность.

Его тут же захватили тяжёлые думы: а что, если он ошибается? И самое подходящее время для подобного тайного и запретного путешествия – это как раз густая, непроглядная тьма середины ночи? Но, в итоге, такие вещи всегда решает командир. И он уже решил.

Проводив взором Фурсина, Гун вернулся в домик. На тот момент Фэй, дух Весенней горы, уже самостоятельно расстелил постель – он соорудил ложе для себя на деревянной кровати под полупрозрачным пологом, и для писаря из Небесной канцелярии, состряпав нечто на полу из перин и пуховых одеял. Неплохо здесь ночи коротал этот бессмертный нахал! В деревне часто судачили о его лени и праздности, и изобилие постельных принадлежностей – явный тому знак, и прямое подтверждение слухов. Как-никак, больше всего на свете Фурсин любил припасть к бутылке… а после возлияний было так приятно примоститься на мягкую кровать, что и не описать!

— О, вы, достопочтенный, уже позаботились о ночлеге! И даже для меня ложе подготовили! Благодарю! Благодарю вас, – зачастил Гун услужливым голосом, только дух ему не ответил.

Фэй уже снял роскошное верхнее одеяние из темно-бордового шёлка с набивным рисунком и, разложив подушки на должные места, принялся развязывать пояс и разоблачаться дальше. Гун, никогда прежде не находившийся со знатной особой в спальне, тем не менее многое читал, и знал прекрасно, что таким господам не дано самим справиться с собственными нарядами.

— Позвольте, я подсоблю вам.

Писарь придвинулся к юноше, протянул руки и дотронулся до его плеч в надежде помочь духу высвободиться из очередного платья, но Фэй в ужасе отпрянул. Он оглянулся на Гуна и явил ему перекошенное от испуга лицо, и венцом этой картины были широко распахнутые глаза лани, в коих отражался кровожадный хищник и преследователь – Гун собственной персоной.

— Ох… простите… – пристыженно прошипел он, отдёргивая руки. – Я не хотел пугать вас, просто… ведь этот наряд трудно снять в одиночку?

— Ничего, и вы меня простите, – прошептал Фэй, плотно скрещивая расходящийся треугольный запа́х нижнего платья, словно стеснительная барышня, застигнутая за купанием. – Я… справлюсь сам.

— Я вас смущаю? Мне удалиться?

— Нет, ничего такого, – запротестовал Фэй, и на секунду Гуну показалось, что не такой уж он холодный и неприступный; скорее неуклюжий. – Мы ведь оба… мужчины, в конце концов.

Быстро расквитавшись с последнем слоем одежд и оставшись в исподнем из тонкой ткани, закрывающем всё тело, Фэй занырнул в постель и задёрнул занавески. Гун сперва потушил свечи и лучины, затем скинул походную одежду и тоже развалился на ложе, которое размещалось рядом с хозяйской кроватью.

— А поутру… я могу помочь вам с причёской, – прошептал писец, натягивая одеяло на губы так, будто оно могло отсеять лишнее: всё дерзкое, скабрезное и неприличное. – Я часто помогал с убором своей возлюбленной, так что у меня есть опыт в таких делах! Даже брови умею рисовать.

— Возлюбленной? – послышался ласковый и заинтересованный голос с постели, на явление которого Гун точно не рассчитывал. – Так у вас имеется возлюбленная? Как, говорите, вас величают?

— Серый Юн. И – да, имеется! Дева, слаще и чудесней коей на свете не сыскать! – он игриво хихикнул, и после продолжил. – Фея персикового сада в Мраморном павильоне Небесного Управления. Мы уже давно знакомы и теперь мечтаем пожениться, осталось малое – заполучить ранг бессмертного и сделаться достойным её руки.

— Серый Юн, – звучно повторил Фэй. – Теперь даже как-то совестно вас во всё это впутывать… однако, такова воля батюшки…

— А? Да ничего подобного! Я рад впутаться сам! Видите ли, достопочтенный, мне тоже предписано пройти последнее испытание, и задание выпало далеко не плёвое – найти историю настоящей и нерушимой любви! А тут такая удача – свадебная процессия богов!

— Не зовите меня больше «достопочтенным», – тихо шепнул дух Весенней горы, кажется, тоже натянув одеяло на нос. – Зовите просто Фэй. А я в свою очередь буду вас Юн-Юн называть.

Он хихикнул, словно проказливый мальчишка, и Гун едва нахмурился.

— Не надо, прошу. Я ведь не ребёнок.

— Спокойной ночи, Юн-Юн.

Гун хотел ответить что-то на этот коварный выпад, только слишком быстро погрузился в сон – накопленные усталость и впечатления подкосили его, стоило лишь опустить голову на мягкую, уютную подушку.

В хорошей компании время идёт незаметно. Что и говорить о славном, добротном путешествии по живописным и плодородным землям? Особенно для тех, кто не привык к подобным развлечениям – ни Серый Гун, прирождённый писарь и книгочей, ни Блестящий Безрогий Фэй, дух определённой местности, никогда не отлучались из дома надолго и не бывали не то, что в смежных провинциях… даже кривые хибары из соседней деревни показались бы им чем-то неслыханно чуждым и экзотическим! А ныне мимо мелькали различные краски, невиданные прежде. Густые изумрудные леса из сосен и кедров сменялись смешанным пролеском, почвы из серо-жёлтых превращались сначала в бурые, а затем в чёрно-коричневые, вскоре поля и суходолы раскинулись на свободных просторах, тут и там обрамлённые невысокими деревьями. На пологих равнинах было так удобно вглядываться в даль – все облака и тучи, то и дело сгруживающиеся, дабы пролиться тёплым дождём, устраивались на подстилке из тёмно-зелёных трав словно на сон грядущий.

Спустившись с горы Эрлан, трое путников сперва покинули владения примыкающего селения, что прогремело дурной славой на целую округу по вине «премерзкого бессмертного». Однако, стоило им только выйти на большую узловую дорогу, как проезжая часть мигом оживилась. Серый Гун, будучи заинтересованным почти во всём и вся, что ему встречалось на пути, тут же сговорился с одним торговцем. Торговец этот, а, вернее, вполне зажиточный купец, разъезжал по свету в превосходной повозке, и сейчас двигался обратно, в родовое имение, которое располагалось примерно в том же направлении, что и деревня Каменная Утроба близ ущелья Пурпурных ручьев. Он согласился взять троих попутчиков, в конце концов, те выглядели как приличные, и весьма достойные люди – учёный муж, отпрыск благородных кровей, и доблестный воин, вынужденный строго соблюдать сложный кодекс чести и следить за собственным поведением. Подобные господа не представляли серьёзной угрозы, тем более, первым делом Гун условился с торговцем о продаже роскошной верхней мантии Блестящего Фэя.

Брачная процессия не должна была привлекать внимания, поэтому надлежало держаться скромней и сперва избавиться от слишком заметных вещей – Фурсин отказался от обычая бессмертных носить лишь белое, ибо на людских землях его сочли бы за человека в трауре, а Фэю только предстояло сменить личное «оперение». Мало того, что на его плече постоянно сидела эта странная птица, так он ещё и сиял направо и налево столь величественными платьями, в которых на земле мог щеголять лишь высокопоставленный придворный, разве что. Разумеется, подобным особам – не место на дорогах, поэтому первой жертвой похода стала мантия духа Весенней горы.

В итоге, все остались в выигрыше: Фэй разжился менее царственными, зато более удобными и уютными одеждами, а торговец лелеял мысль, сколько серебряных слитков он выручит, перепродав мантию непревзойдённого качества, столь искусно выполненную, что трудно было поверить в её реальность, и настроение его лишь улучшалось день ото дня. Конечно, своё восхищение и удивление он скрыл за безразличием и холодной ухмылкой, понижая ставки для продавцов и одновременно взвинчивая будущую прибыль для себя – посредника и хитреца. Ему в тот день несказанно повезло, ибо Серый Гун не разбирался в ценах на товары смертных, Блестящий Безрогий готов был заложить шёлковую мантию за сущую безделицу, соглашаясь на любое вздорное предложение, а Фурсин испытывал глубокое презрение к деньгам и показательно воротил нос от сделок.

В результате купца не смутило даже то, что десять дней он вынужден был ютиться с кучером на козлах. Уступив целую повозку троим простакам, он приобрёл гораздо большее.

Через десять дней приятной и комфортной поездки троим попутчикам пришлось покинуть своего «благодетеля» – дальше их дороги расходились. Купец продолжил путь на юго-восток во второй по величине город в уезде, а существам волшебным предстояло теперь идти пешком по совершенно иной тропе. Она плутала серди негустых, лиственных лесов, между валунов из серого гранита, поросшего лишайником, вдоль тихих, сверкающих речушек и редких ручейков, и вела в селение под звонким наименованием «Каменная Утроба». Впрочем, какая именно это была тропа – ещё требовалось выяснить, потому что возле межевой стелы дорога разделялась натрое, а в рядах странников возник разлад – они никак не могли прийти к единому мнению о том, в какую сторону нужно двигаться:

— …я говорю, вот это – восток, поэтому нам следует выбрать данное направление, – настаивал Фурсин, указывая пальцем на свою избранницу – пыльную тропинку с потрескавшейся землёй, теряющуюся где-то в зарослях ракитника.

Терпение бессмертного героя явно подходило к концу: он стиснул зубы и сжал кулаки, а глаза его некрасиво выпучились.

— Нет, нам туда, – упорствовал Фэй, наводя перстом на другую тропинку.

Она пересекала более просторную местность со старыми, искривлёнными деревьями, покрытую рыхлой серо-жёлтой почвой с примесью песка и слегка засыпанную валунами и каменными обломками разных величин.

— Но это – северо-восток, а значит…

— Я точно знаю, что нам нужна эта тропа! – взорвался от гнева Фэй, уже выкрикивая слова в полный голос. – Что ты так привязался к востоку?!

— А то, ваше благородие, что батюшка ваш так и сказал, «семейство это проживает далеко на востоке…»

— Но мы идём сейчас к шаману! И я точно знаю…

Для равновесия или из-за чувства справедливости Серый Гун должен был бы выбрать третью тропу – так уж всем путям досталась бы крупица внимания, однако молодого человека ни горячая перепалка, ни выбор направления вообще не волновали, он занимался чтением. Точнее, пристальным изучением старого и обветшалого трактата. Одна из книг монаха Аюма очутилась не такой уж бестолковой, впрочем, как назло, именно она пострадала больше всех – тушь выцвела и кое-где облезла с дощечек, и потому разгадать смысл некоторых слов и даже целых фраз не представлялось возможным. Одно писарь знал наверняка – текст, который он кропотливо исследовал, имел прямое отношение к его спутникам. И сейчас, на перепутье просёлочной дороги, он никак не мог отделаться от навязчивых мыслей и отложить свои бдения над книгой хотя бы на чуть-чуть.

— Чет… нет чер… черв… – бормотал Гун, постоянно шевеля губами.

Он медленно переступал ногами с места на место, пытаясь как можно плотнее следовать за Фурисоном и Фэем, вырвавшимися вперёд. Спор между мужчинами не унимался:

— Нам нужно выбрать этот путь, – вещал непримиримый герой. – Я один здесь имею опыт в путешествиях, я знаю все стороны света, знаю небесный свод как свои пять пальцев…

Он уже было пошёл в ту сторону, которую считал правильной, но Фэй его задержал. Завидев крошечного полупрозрачного червячка, что вился в куче развороченной почвы возле серого камня с выгравированными на нём рисунками, дух Весенней горы опустился на корточки и аккуратно взял в руки этого подземного жильца. Создав из пальцев клетку для пойманного, он выпрямился и начал тихо нашёптывать что-то на неизвестном наречии.

— Я должен отвести вас, молодой господин, на церемонию в целости и сохранности, и вопрос здесь в том, продолжится ли моя собственная жизнь. Моя и Юна, – Фурсин кивнул головой на невозмутимого писца, что до сих пор стоял, уткнувшись в книгу, хотя вокруг уже сгущались сумерки. – Риски слишком велики, и у меня нет времени с тобой нянчиться…

Рядом с Фэем заструилась мощная, первозданная энергия. Раскидистыми волнами и тонкими струнами она обвивала его щуплую фигуру, обнимая за плечи и путаясь в волосах незримыми, но весьма ощутимыми для бессмертных сгустками.

— Что ты делаешь?

— Смотри, – промолвил Фэй зачарованным голосом, разжимая пальцы.

На его ладони вместо уродливой твари теперь сидела чудесная бабочка с иллюзорными, просвечивающими крыльями из магических искорок. Она взволнованно шевелила длинными усами-антеннами, наставляя их на своего создателя, или преобразователя, и степенно перебирала лапками.

— Поведай, приятель, какой дорогой нам быстрее добраться до Каменной Утробы? – изрёк Фэй на странном колдовском языке, неизвестном ни Фурсину, ни Серому Гуну, поэтому спутники не поняли его.

Зато магическая бабочка, к которой обращались эти речи, всё прекрасно уяснила. Она тут же взмыла в воздух, покружила над тропинками, демонстрируя изумлённым наблюдателям мастерство полёта, изящество и удаль, и устремилась на тропу, которую изначально предлагал выбрать Фэй.

— Мой новый дружок советует нам идти этой дорогой, – хмыкнул дух, надменно вздёргивая вверх левую бровь, словно настоящий победитель битвы. – Разве великий герой не считает, что обходные дороги лишь удлиняют путь к цели? Неужто он страшится тягот?

Фурсин раздражённо фыркнул, но повиновался.

— Иногда обходная дорога просто безопасней. Прошу, благородный господин.

Совершив рукой какой-то до нелепости вычурный и постановочный жест, он пригласил Фэя ступить на пыльную тропу первым. В этом злополучном походе ничего не складывалось согласно желаниям и задумкам Фурсина, и внутри героя начинали подогреваться и бурлить крайне опасные и довольно противоречивые чувства.

Вскоре искры от крыльев волшебной бабочки растаяли бесследно, и воин мрачно вымолвил:

— Значит, ты кудесник. Что ж, вероятно, ты не будешь столь неподъёмной обузой в пути, и даже от тебя, дух Весенней горы, предвидится какая-то польза.

Фэй от очередного подтрунивая лишь приуныл. Он потупил взор, и больше не глядел по сторонам.

— Черт..? Нет, «черв». Черв…оточина? Черв…оный? – Гуна, казалось, вообще не задевало всё происходящее, он пустил события на самотёк, отчаянно пытаясь выяснить природу почти исчезнувшего слова.

— Может, тогда, коли ты волшебник, расскажешь нашему увлечённому чтецу какую-нибудь историю? – внезапно предложил Фурсин, извлекая из собственного голоса более радостные и доброжелательные ноты.

Ибо даже он, нечуткий и холоднокровный воин, ощутил, как вокруг принялись тускнеть цвета и сгущаться мерклые краски. Змеиная тропа виляла туда-сюда, обнимая засохшие деревья с осыпающейся корой и опоясывая крупные камни, поверхность которых кто-то заботливо изрезал спиралями и концентрическими кругами. Не походило это место на то, где можно праздно гулять, наслаждаясь видами, или хотя бы на такое, которое можно с лёгкостью преодолеть и добраться без труда до пункта назначения.

Фурсин нахмурился. Ему следовало слушать собственное сердце, а не внимать речам этого несмышлёного парнишки – Блестящего Безрогого Фэя – и уж точно не вестись на игру из переливов света и теней на чудесных крыльях зачарованной бабочки. Кто знает, какое именно колдовство применил Фэй? Может, это просто был обман? Фантом, который внушал зрителям лишь то, что было угодно его создателю? Впрочем… духи природы издревле были известны своей способностью вступать в беседы не только со зверями или насекомыми, даже камни, реки и сама почва могли им что-то рассказать.

— Поведай нашему усердному Юну историю любви, – продолжил развлекаться Фурсин. – Не буду любопытствовать, первый это твой брак или нет… Думаю, женатого мужа бы точно не отправили через всю страну на свадебную церемонию. Как-никак, это ведь удел невесты – въезжать в дом жениха. Однако, судя по слухам и пологу той мрачной тайны, которой твой дражайший батюшка окутал предстоящий брак, будущая родня твоя – весьма высокопоставленная и требовательная, привыкшая секретничать, так что – не суть. Скажи, было ли у тебя что-нибудь до этого? Какая-нибудь интрижка? Любовные похождения? Давай, расскажи братцу Фурсину, не стесняйся.

Бессмертный похлопал пару раз по плечу Фэя, словно своего приятеля-собутыльника в трактире.

— Ты ведь знаешь, что конкретно ищет Юн? Так расскажи же ему о любви! Знакома ли она твоему сердцу? Вошла ли в привычку? Имелась ли у тебя возлюбленная?

— Да, было такое дело, – внезапно признался Фэй, из-за чего Фурсин опешил.

Фэй вонзился изученным и печальным взглядом в землю под ногами.

— Однако всё осталось в прошлом. Мы не были счастливы, – дух скорбно подытожил результат своей прежней жизни, и после тяжко вздохнул.

— Хм… – задумчиво протянул бессмертный герой. – А с виду и не скажешь. Что ж, предполагаю, мужчине незачем блюсти целомудрие. Иначе чем ты сможешь удивить будущую жену?

— А что до тебя, бравый вояка? – Фэй решил перевести стрелы на собеседника. – Была у тебя возлюбленная или жена? Или меч – это твоя супруга? Или, может, кувшин вина?

— Ха-ха! – холодно и невозмутимо отчеканил Фурсин. – Очень остроумно, мой господин. Нет, вынужден разочаровать тебя. Зачем мне супруга? Я не желаю добровольно приглашать в дом врага.

Впрочем, его колкости опять не оценили по достоинству спутники, и пришлось как-то выкручиваться. Герой насупился и уже серьёзно проговорил:

— Что было в прошлой жизни, я не помню сам…

— Свино… пас? Воло… пас? – Гуна совершенно не интересовали откровения его приятелей, он перебирал слова. – Па… может, погонщик? Пастух! Да, пастух!

Воцарилась гробовая тишина, и Фэй опять поник, будто несчастная девица накануне свадьбы, чьё сердце разбилось в дребезге по вине родителей, выбравших неподходящего жениха.

— Первая законная супруга – тоже недурно, – задумчиво изрёк Фурсин, всеми силами стараясь поддержать бодрую атмосферу в его отряде. – Надо же с чего-то начинать? Вот, у твоего достопочтенного отца больше ста жён и наложниц!..

— Больше ста пятидесяти, – поправил его Фэй невзначай.

— Какие ещё ваши годы, молодой благородный господин? Коли не по нраву придётся первая жена, то ничто не помешает вам жениться ещё, и ещё, и ещё раз… Минуют годы, и вы уже пойдёте по стопам своего отца!

— Я не собираюсь идти по его стопам, – Фэй вдруг замер посреди тропы. – Хочу следовать собственной дорогой.

Сейчас он выглядел таким резким и непримиримым, что, казалось, словно все его выдающиеся черты – такие как хорошо очерченные скулы, или острые глаза, или нос с крутым изломом, – сделались ещё более осязаемыми и выступающими, и будто даже волосы обзавелись гранями как на поверхности причудливого чёрно-синего кристалла с малиново-бордовыми прожилками внутри. Они лоснились, рея на слабом ветерке.

— Всегда знаете, как обезоружить меня даже без боя, молодой повелитель, – язвительно, однако вполне искренне прошептал Фурсин, демонстративно разводя пустые руки по сторонам. – Вы точно понимаете, как произвести должное впечатление, дух Весенней горы.

— Червяк! Это же был всего лишь «червяк»! – воскликнул Гун, разрушая мир и спокойствие, установившиеся между попутчиками в последнее мгновение.

Торжеству его не было предела – он наконец-то разгадал смысл древнего текста, и сердце писаря теперь сгорало в пламени сияющем и лучезарном, что в народе именовалось слишком просто для столь сложного понятия, – ликованием.

— Пастух червяков и заклинатель змей! Как я мог быть таким слепым?! Разве Турфэн не об этом говорил?

Внезапно беседа принялась уподобляться извилистой тропе, по которой шли мужчины, – она резко сменила своё направление и вдруг забурилась в такие дебри, что их было не покинуть без применения грубой силы даже самому опытному первопроходцу и исследователю.

— Да как ты смеешь?! – в сердцах воскликнул Фэй, взмахивая руками и прижимая их к груди. – Как ты, ещё даже не бессмертный, смеешь обращаться ко мне подобным скверным образом?!

— Пастух… червяков? И заклинатель змей? – задумчиво и монотонно повторил Гун без злого умысла.

— Это так грубо! Оскорбительно! Откуда ты разузнал это отвратительное… омерзительное прозвище? Где слышал эти гнусные титулы?

По лицу Фурсина пробежалась удовлетворённая улыбка, и он коварно и самовлюблённо потёр руками шею. В кои-то веки он сумеет отыграться в этой бесконечной партии и обвести надменного отпрыска знатного бога вокруг пальца? Заткнуть его за пояс?

— Так, значит, это ты? Пастух червей и заклинатель змей! – пребывающий в восторге Гун вскинул руки вверх, к небесам. – Несказанная удача, я так рад! Белопёрый Турфэн просил помочь тебе в дороге, и…

— Какой позор, поверить не могу… – неразборчиво шептал Фэй, от стыда покрасневший и закрывающий лицо рукавами платьев.

— Прошу, милостивый достопочтенный господин! Разрешите служить вам, – Гун его не слушал, он взялся за старое: принял соответствующую позу, и начал заунывным голосом вымаливать желанное. – Дозвольте прислуживать вам, готов сделаться вашим покорным рабом на время путешествия…

— Блестящий Безрогий… но, при этом, ещё и заклинатель змей, пастух червей? – хмыкнул Фурсин, решив, что выяснил всю подноготную духа Весенней горы.

К тому моменту Фэй уже более или менее пришёл в чувства. Он оправил наряд, вернул себе уравновешенный и утончённый облик, однако его раскрасневшиеся щёки продолжали предательски пылать. Сейчас они были самыми яркими объектами в округе, ибо небеса поразил закат, и серебристо-сиреневые сумерки миг за мигом наливались сначала сизым, а затем густо-фиолетовым.

— Молю, достопочтенный, – Гун ухватился за полу нижнего платья Фэя, выбивающегося из-под новой верхней одежды – стёганой куртки до колен с высоким стоячим воротом.

— Я же просил не называть меня «достопочтенным», – отрезал Фэй, выдёргивая собственные наряды из цепких лапок этого нахала.

Писарь? Нет, скорее обездоленный, но пронырливый бродяга, готовый втиснуться по случаю в любую шкуру ради сиюминутной выгоды.

— Исполню твою просьбу, если пообещаешь больше впредь не упоминать это кощунственное прозвище!

— Конечно-конечно, позаботьтесь обо мне, – Гун склонился и затрясся всем телом.

В переплетеньях паутины из сухих веток и голых прутьев деревьев, что обрамляли дорогу, Фурсин заметил мигающие бледно-жёлтые огоньки: то ли светляки затеяли свои танцы в неурочную пору, то ли опять в окрестностях начало твориться нечто неладное. Плотно опоясав рукоять меча, на крестовине которого текучим стилем было выгравировано слово «ветерок», герой чуток двинулся по направлению к зарослям, однако его отвлёк переполох, учинённый спутниками, ну а затем он уже и сам передумал куда-либо идти. Всё-таки, пускай за колдовские происки отвечает тот, кто знает толк в подобном, – Фэй; а дух горы сейчас не выказывал тревоги из-за посторонних шорохов или мелькающих огней.

Поскольку в лесу уже довольно сильно стемнело, дух Весенней горы опять решил воспользоваться магией. Узрев на соседнем дереве несколько не опавших листьев, сухих и крупных, он сорвал их и ловкими пальцами соорудил нечто, похожее на фонарь, а затем вдохнул в этот фонарь чуть ли не настоящую жизнь – его чрево взорвалось ярким, насыщенным магическим пламенем, сияющим, но не горячим и не пожирающим предметы.

— Какое великолепие! – восхитился Гун, пока Фэй проносил мимо него зачарованный светильник на вытянутой руке.

По влажной коже писаря заскользили причудливые тени скрученных деревьев и изломанных гранитных камней.

— В народе поговаривают, будто все драконы произошли от червей, – бессовестный Фурсин снова затронул болезненную тему, – и болтают, что некоторые тысячелетние змеи-неудачницы так и останутся пресмыкаться навсегда, ведь не сумеют найти способа обратиться в драконов. Получается, что ты – дракон, Фэй?

Герой загадочно поднёс указательный палец к губам и слегка по ним постучал. Однако очередной бури эмоций за этим не последовало. Фэй, теперь идущий рядом с Фурсином, пространно ответил:

— Среди моих предков действительно значились драконы.

— Постой, что это?

Внимание воина привлекли три странные, жирные точки идеально круглой формы, каждая из которых размещалась ровно посередине над ногтевыми пластинами большого и указательного пальцев Фэя.

— Раньше их не было.

Магический огонь бело-золотистым светом заливал окрестности, озаряя и конечности, и тело, и лицо горного духа, несущего фонарь, и Фурсин, поддавшись какому-то глупому и безрассудному порыву, принял его заледеневшую кисть в свою ладонь, после чего пару раз провёл подушечками пальцев по выпуклым отметинам, так напоминающим татуировки или маленькие, пухлые родинки.

— Что это значит?

Герой направил пытливые орехово-зелёные зеницы точно в глаза Фэя, однако их внезапная атака не была удачной. Налетев на твёрдую преграду из чёрного железа с бурыми наплавами ржавчины – неприступные очи Фэя – все благие устремления рассыпались в прах.

— Ничего… – слишком робко и пристыженно вымолвил Фэй, которому сейчас в пору было чертыхаться и злословить.

Он медленно отнял руку у бессмертного, который тоже согласился пойти на мировую:

— Опять не желаешь рассказывать? Ну, будь по-твоему.

— Эм… я не хочу вам мешать, но, может, лучше взгляните сюда? – раздался испуганный и сдавленный голос Серого Гуна.

Фурсин обернулся назад и широко распахнул веки, как только осознал представшую перед ним картину. Со всеми этими магически вихрями, зачарованными бабочками, драконами, змеями, червями и новоявленными загадочными метками, он совсем не заметил засаду! Разве можно было удариться лицом в грязь с ещё большим размахом?

Перед белой шеей Серого Гуна, не защищённой ни доспехами, ни одеждой, зловеще сверкали два скрещенных клинка ятаганов, коими были вооружены безобразные бандиты. С головы до ног облепленные ветками и сухими листьями, с перепачканными глиной лицами, покрытые плащами с жухлой травой и припорошенные мхом, они смахивали скорее на диких горных приведений или лесных бесов, однако определённо были рядовыми смертными. Теперь, когда магия вокруг чуток рассеялась, острый нюх Фурсина отчётливо улавливал человечий дух, которым пропитался каждый камешек и всякий кустик возле пыльной тропы. Тут и там вспыхивали всё новые светила – это распахивались глаза разбойников, веки которых были замазаны тёмной краской. Они оставались закрытыми до последнего момента, дабы не сиять белым и не привлекать внимания, что говорило о немалой выдержке и достойном уровне подготовки. С лёгким сердцем можно было бы даже отдать нападающим дань уважения, если бы всё не смотрелось теперь настолько скверно.

Серого Гуна пленили двое коренастых мужичков, и он беспомощно поднял руки вверх.

— Хочешь увидеть своего друга в мире живых, отдавай всё ценное. Монеты, украшения, – рыкнул кто-то из толпы лесных разбойников, которые множились, словно по волшебству.

Тихие и юркие, они покидали свои убежища: кто-то выполз из-за каменной глыбы, кто-то выбрался из-за куста, кто-то чуть ли не выпал из огромного дупла, однако большинство разбойников просто стояли неподвижно либо у раскидистого дерева, либо в траве за обочиной. Они так сливались с пейзажем, что даже при свете дня их не сразу бы вычленили глаза опытного и настороженного следопыта. Вот она, цена небрежности и беззаботности.

— Братец Фурсин, – промямлил перепуганный писец, на лбу которого уже выступил холодный пот.

На самом деле, подобный ход событий лишь воодушевил Фурсина. Неужели подвернулся удобный случай, когда он сможет выровнять весы или даже сумеет выиграть несколько очков в общем зачёте, продемонстрировав себя во всей красе и раскрывшись в полную силу? Он взялся за рукоять меча и перенёс вес на опорную ногу, но не тут-то было:

— Без глупостей!

— М-м-м-м-м! Р-р-р-р-р! – раздалось что-то среднее между приглушённым воем и жалобным стоном из-за левого плеча героя, и он устремил свой ледяной взор на источник шума.

Магический фонарь валялся на полу, а огромный бугай, превосходящий ростом всех товарищей на целую голову, уже успел скрутить Безрогого Фэя в настоящую баранку. Он плотно зажимал рот горному духу своими чудовищными пальцами, и держал его руки, заломив их пленнику за спину. Гигантская ладонь разбойника, на тыльной стороне усыпанная кудрявыми волосами, казалась ещё более громадной на фоне хрупкого и изящного лица молодого господина. Один из помощников поднёс к горлу Фэя лезвие кинжала, и холодная стальная молния промчалась по изогнутому клинку.

— Сложи оружие, воин, – зазвучал внушительный голос главаря, выдвинувшегося из рядов бандитов. – Нас слишком много, а ты один.

Фурсин решил повиноваться, пока что. Он хотел проверить, на что способны ныне люди, доведённые то ли до отчаяния, то ли до безумия неким бедствием, или просто одержимые алчной жаждой, принуждающей всюду рыскать в тщетных поисках золотого и серебряного блеска? «Ещё посмотрим», подумал герой, и надменно прищурился.

— Не позволяй парнишке и рта раскрыть, даже если он откусит тебе все пальцы, – приказал главарь. – Он – волшебник.

К бессмертному подошёл подручный капитана со словами:

— Меч давай. На землю его брось.

Но Фурсин, высокомерно улыбаясь и поглядывая на обступивших его сверху вниз, не соглашался выбросить сокровенное оружие в пыль и грязь, не желал оскорблять артефакт столь недостойным поступком. Он было протянул воришке меч в ножнах, однако тот быстро вспылил:

— Без фокусов! И рукоятью вперёд.

Серый Гун продолжал обливаться по́том, Фэй мычал что-то нечленораздельное и злобно искрил глазами, и только Четвёртый Бессмертный Герой сохранял должные выдержку и холоднокровие. Он наслаждался происходящим. Права, вскоре дело приняло скверный оборот:

— Этот длинноволосый мальчишка не просто волшебник! – загремел голос из толпы, полный желания и нетерпения. – Я слышал, как он говорил, что в его жилах течёт драконья кровь!

— Не может быть, чтоб этот хилый отпрыск знатного семейства был драконом во плоти, –произнёс главарь, голову которого венчал убор с оленьими рогами.

— Мы это проверим, – зашипел сквозь стиснутые зубы тот самый тип, что держал лезвие кинжала у горла Фэя. – Распотрошим его! Говорят, в своём нутре драконы хранят божественную жемчужину! Она сияет ночью словно солнце и луна вместе взятые! Она исцеляет все недуги и стоит целое состояние! Цари и императоры о ней мечтают!

— И кости! И рога! – подхватил второй, замотанный в искусно состряпанный маскировочный наряд и походящий не иначе, как на трухлявый пень. – Алхимики и аптекари ценят такие ингредиенты!

— Где ты видишь у него рога? – человек с кинжалом проскользнул лезвием вдоль шеи Фэя и переместил остриё на висок пленника. – Рогов у него не имеется, зато есть эти чудные волосы! Я знаю одного колдуна, который лишь за них предложит отличную плату!

У Фэя от ужаса онемели ноги и, кажется, он даже запамятовал, как пользоваться магией. На его холёной, белоснежной коже тоже выступили капельки ледяного пота, а глаза суматошно забегали, перепрыгивая с одного неотёсанного разбойника на другого вонючего бандита. Бугай грубо сдавливал рот и челюсть горного духа, так, что кожные покровы бедняги побледнели ещё страшней.

Поражённый и лишённый дара речи Гун стоял, беспомощно подняв руки. Он никак не мог взять в толк, отчего бессмертный герой не окажет хоть какое-то сопротивление этим проходимцам в то время, как единственный в отряде меч уже очутился в лапах неприятеля.

— Погодите-ка, – настойчиво заголосил главарь, скрещивая руки на груди.

Вальяжной походкой он прошёлся между обезоруженным Фурсином и истерично бьющимся Фэем, зажатым в тисках врага. И, сдаётся, то была его роковая ошибка.

— Этот мальчишка выглядит, как благородный, и лучше будет вернуть его семейству. Конечно, за достойное вознаграждение. Они заплатят больше, если он останется невредимым.

— Капитан, позволь срезать хотя бы волосы! Они ведь не считаются!

— К дьяволу волосы! Я хочу то, что скрыто внутри! Я хочу эту драконью жемчужину!

Человек с кинжалом потерял остатки терпения, и заодно улетучились последние крупицы здравомыслия из целого отряда. В рядах людей посеялась настоящая смута – они возжелали заполучить нечто поистине великолепное, и нечто недозволенное, то, что добывалось в муках среди крови, что совершалось под знаменем кощунства, что порождалось тьмой и скверной. Такие преступления не прощали боги, на них не смотрели сквозь пальцы даже непорочные слепцы, их не извиняли наиболее просветлённые и милосердные.

— Да! Жемчужина дракона! Бесценное сокровище! – истошно завопили наперебой разбойники, и один принялся отталкивать другого в попытке расчистить себе дорогу к телу Фэя.

Серый Гун инстинктивно двинулся вперёд, на подмогу тому, кому поклялся служить верой и правдой только что, но в его горло сразу впилась морозная сталь. Владелец ятагана самозабвенно улыбался, скалясь как дикий шакал.

Сверкнул клинок кинжала. Он пробежался сверху вниз, лёгким касанием срезая все завязки и пуговицы со стёганой куртки Фэя, и ужасу несчастного не было предела. Страх застыл в его глазах.

— Распотрошим его, рассечём грудину, – шептал в припадке безумия зачинщик.

— Исцеляющая жемчужина!

Фурсин разочарованно покачал головой из стороны в сторону и пощёлкал языком, словно стыдил таким нехитрым образом разгулявшихся разбойников, и заодно порицал себя. Ему до тошноты наскучило грубое представление из глубин народа. Да, Фурсин тоже был рождён черноголовым, однако он не высоко ценил подобные «достижения» былых собратьев. Ничего не изменилось с тех самых пор, как он покинул земли смертных и вознёсся на вершину горы Эрлан в виде героя. Великая Сеча не исправила умы и не вычистила сердца, она просто пережгла в своём пепелище массу тел, сгубила жизни, надежды, души… Всё осталось на законных местах, будто кровожадность, властолюбие и алчная страсть были под небесами самыми вечными и нетленными жильцами. Вот – общее для всех и единое для каждого создания.

— Раз, – тихо прошептал Фурсин.

Он медленно прикрыл глаза и сосредоточился, направляя силу в кончики пальцев. Первым получил смертоносный удар главарь, увенчанный разветвлёнными оленьими рогами. Бессмертный герой, скользя по земле невесомо, будто пёрышко, изящным поворотом обогнул собственных охранников и зарядил главарю в солнечное сплетение. Убор царя леса спал с его чела, пока мужичок преодолевал внушительное расстояние в полёте. Он замертво рухнул на кучу своих подчинённых, однако в то время Фурсин уже объявил следующий номер:

— Два.

Раскидав толпу возле Фэя в мановение ока, бессмертный ловко выхватил у зачинщика кинжал и всадил его по самую рукоять ему же в глаз. Из раны брызнула кровь, и по окрестностям разнеслись душераздирающие вопли пострадавшего. Бандиты, вооружённые саблями или пиками, набросились было на бессмертного, однако это им ничуть не помогло. Сделав так, чтобы крикун навеки замолк, Фурсин зловеще вымолвил:

— Три.

Каждому из разбойников досталось по мощному, но едва заметному удару – кому прилетело в висок, кому в грудь, кому по шее за ухом, и после подобных прикосновений все падали на землю мёртвым грузом. Со стороны казалось, что Фурсин выполняет сложную цепочку пируэтов, рассчитанных на силу и сноровку, однако не лишённых особой, опасной красоты. Он будто танцевал, но всякий приглашённый не переживал столь великой чести – его сердце разрывалось от радости, а затем останавливалось навсегда.

На самом деле, конечно, просто атаки героя были стремительными и смертоносными. С такими слабаками он мог бы справиться с завязанными глазами и единственной рукой. Кряжистые бандиты с ятаганами, охраняющие Гуна, уже бросились наутёк, но вначале они срезали его связки с монетами. Разумеется, Фурсин их тут же догнал, а затем обезглавил их собственным оружием.

Последний уцелевший успел убежать довольно далеко, и унёс с поля брани не только голову на своих же ногах, ещё он разжился невероятным трофеем – мечом бессмертного воина! Вот это артефакт! С вожделением поглядывая на оружие, он забывал смотреть в нужное место – вперёд, – и вскоре натолкнулся на хмурого Фурсина, чьи верхние облачения чуток перепачкались кровью убитых врагов. Изумлённо распахнув рот, беглец сумел издать лишь многозначное и громогласное «ах!».

Фурсин ухватился за рукоять своего возлюбленного меча, обнажил клинок, а затем вонзил его в живот вора.

— Моё, – равнодушно отчеканил он, наблюдая, как с клинка соскальзывает бездыханное тело разбойника.

Дело было сделано, и герой вытер меч о причудливый плащ поверженного человека.

— Что это такое? Не может быть, не может быть, – трясущимися губами шептал Фэй.

Он сидел прямо на сырой земле, плотно обняв собственные плечи. Его обуяла неконтролируемая дрожь, и молодой господин никак не мог понять, отчего он был не способен совладать с такой напастью. Прежде подобного не происходило. Он некрасиво трясся и содрогался, сжавшись, как креветка на суше.

— Что? Нет, нет. Почему? – продолжал шептать горный дух, выпучивая глаза и глядя в никуда. – Что творится?

На секунду его сознание просветлело, и он заметил пятна грязи на манжетах своей куртки.

— Почему… грязь не счищается сама собой? Что… с моей магией?

— Ты слишком далеко от дома, – безразлично ответил вернувшийся назад Фурсин.

Бессмертный герой даже не пытался скрыть своё раздражение, он не привык казаться лучше, чем был на самом деле.

— Что происходит? Это называется «дикий ужас», «страх за собственную жизнь», ну и тому подобное. Без родной земли твоё тело стало более слабым, и более людским, что ли. Разве отец тебе об этом не говорил? Духи местности не должны покидать свои посты, а если уйти всё-таки необходимо, то придётся как следует за это поплатиться.

После долгих разъяснений, которые по большей части пролетели мимо содрогающегося Фэя, что сидел на обочине дороги и сверкал обнажённой грудной клеткой, Фурсин подошёл ближе. Он склонился к потерпевшему и коварно улыбнулся, оголяя фарфоровые, белоснежные зубы, так не походящие на зубы обычных людей, и злокозненно вышептал:

— Теперь у тебя сердце смертного.

— Сердце смертного?.. – испуганно повторил Фэй, поднимая на своего спасителя полные влаги глаза, и по его щекам заструились слёзы.

— Да. Однако, поздравляю вас, молодой господин. Отныне вам уже точно будет чем поразить юную супругу. Вас закалила битва. Если, конечно, с огрехами…

— Вместо того, чтобы издеваться, ты бы лучше помог ему подняться на ноги! – подбежал к Фэю возмущённый Гун.

Писарь недурно держался для того, кто ни разу не то, что не участвовал в битве и не видел казни преступника – Серый Гун никогда даже не был замечен в потасовке или в пьяной драке! Его стойкость весьма впечатлила героя, чего не скажешь о духе Весенней горы, что вообще разревелся, как девчонка.

Впрочем, он один из компании путешественников не был рождён смертными людьми. У него никогда в груди не билось человеческого сердца – источника всевозможных бурь и затиший.

Гун плюхнулся на колени рядом с Фэем и стал натягивать ему на плечи его же куртку.

— Молодой господин, вам надо одеться.

— Они просто услышали мои слова… слова о предках-драконах, и… – шептал бледный Фэй с широко раскрытыми, остекленевшими глазами и таким леденящим душу взором, что Гун невольно сглотнул от ужаса, – и… как они могли поверить в это? Почему они так легко поддались соблазну? Разве люди не должны считать, что все эти сказки о драконах и жемчугах… что всё это – лишь вздор? Я же только сказал…

Полы нижнего одеяния без завязок никак не хотели сходиться на груди, а затем держаться в приличном положении, и Гун нахмурился.

Внезапно речи Фэя снова привлекли внимание угрюмого героя. Они возбудили в мужчине нечто древнее и давно заброшенное, такое, о чём сам хозяин и думать забыл. Однако под натиском правильных слов и под напор нужных интонаций оно быстро воскресило себя само, из глубин поднявшись на кромку сознания. Чёрные воды расступились, холодная бездна отпрянула, обнажая дно и демонстрируя останки всего, что когда-то замертво опускалось сюда в надежде обрести вечный покой – обломки судов, скелеты могучих животных, руины затонувших городов, всё мигом оказалось на поверхности, под лучами солнца.

— Ты думаешь, этого мало? – отчеканил Фурсин потусторонним тоном.

Он опять подошёл к Фэю, которому вовсю старался помочь новый прислужник-Гун, склонился ниже и театральным жестом принял челюсть пострадавшего в свою горячую ладонь. Он развернул лицо духа Весенней горы так, чтобы их взгляды пересекались, и начал чудовищным голосом вещать:

— Я видел, как обычные миролюбивые жители из-за великих несправедливостей брались за оружие и выступали против своих господ. А затем наблюдал, как эти же «миролюбивые жители», поддавшись запалу битвы и охваченные жаждой крови, шли на ещё большие бесчинства, совершали ещё более омерзительные преступления, чем их угнетатели. Когда они дорывались до власти…

Фэй сразу вернул себе самообладание, а Серый Гун замер. Они оба теперь сидели на земле и молча взирали на небывалое происшествие – нисхождение настоящего божества.

— Когда они дорывались до власти, то уже не могли отказаться от этого упоительного чувства, – Фурсин игриво щёлкнул языком и провёл большим пальцем по челюсти Фэя. – Но сей кубок наполнен не нектаром, ни не вином. Он наполняется кровью.

Дикая ухмылка не сходила с одержимого лица Фурсина. Будто сам бог войны спустился с небес на землю, дабы умыться кровью, ведь ему что кровь, что вода – всё едино; обычная жидкость.

— Я видел, как кристально чистые горные озёра после войн мутнеют и оборачиваются морями скверны. Видел, как за считанные дни вырастают новые горы, возведённые из трупов убитых, как…

— Фурсин, мне так жаль, – тепло и сердечно прошептал Фэй, прерывая речи героя и затыкая мощный поток откровений своим искренним участием. Обвив его запястье пальцами, Фэй продолжил. – Я, правда…

Однако, не тут-то было! Ни жалостливые тирады, ни сцена расправы, ни неожиданные события никак не впечатлили чёрную птицу, приспешницу молодого господина Фэя. Она, навернув пару кругов над тремя путешественниками, уселась на плечо духа Весенней горы, а затем с размаху клюнула его в висок.

— Ай! За что?! – завыл Фэй, оглядываясь на обидчицу.

— Что за чертовщина? – насупился герой, принявший прежний облик. – Эта птица напрашивается на неприятности. Впору сварить её в котле, если сегодня ночью поживиться будет нечем.

Серый Гун всё ещё предосудительно посматривал не героя, так, словно мысленно передавал ему послание: «ну ты, братец, учудил». Но писарь взял себя в руки, затем помог подняться Фэю и заправил-таки его растрёпанные одежды.

— В общем, я хотел сказать, что иногда люди испытывают страсть к пролитию крови. И им не нужны дополнительные поводы, дабы применить силу, – тихо промычал себе под нос Фурсин, пока его спутники пытались вновь обрести твёрдую почву под ногами. – Порой они убивают так же легко и непринуждённо, как я осушаю кувшин с вином, так что нам следует быть предельно осторожными, и внимательными.

Спустя пару секунд, Фурсин решил добавить:

— Даже твои волосы могут вызвать волну зависти.

— Ясно, – уже спокойным, уравновешенным тоном ответил Фэй.

Вся поклажа вернулась на законные места – будь то плечи, или руки или пояс искомого хозяина. Гун не забыл забрать назад и связки с монетами, что у него отняли бандиты.

— Именно поэтому выбирать тропу отныне буду я, – поставил точку в разговоре помрачневший Фурсин.

Стоило Фэю только принять вертикальное положение, как он тут же снова рухнул на колени. На сей раз, правда, уже по собственной воле. Он заметил нечто неладное на шее одного из бандитов. С головы убитого в ходе битвы свалился капюшон, из-за чего обнажилась уродливая и страшная отметина – от уха до ключиц длинной дорожкой тянулась некая сыпь, которая при близком рассмотрении совсем не походила на сыпь – то были не струпья, и не пупыри. Скорее нечто, напоминающие… ягоды облепихи?

— Что это? – заколдованным голосом прошептал Фэй.

Он вытянул свой аккуратный пальчик в надежде подцепить таинственное образование, но Фурсин резко остановил его. Грубым и стремительным движением герой перехватил кисть непослушного мальчишки.

— Вы сдурели, молодой господин? Не трогайте всякую мерзость! Я же сказал вам, что ваше тело уже не столь неуязвимо, вы лишились части своей божественности…Ха. Хм-м-м-м…

Только нравоучения строгого наставника опять не пришлись ко случаю, потому как он сам тоже пожелал приобщиться к изучению неизведанного и первым ткнул оранжевый пузырь.

— Интересно. Такого я ещё не видел. Эй, Юн! Пойди, взгляни на это!

— Да… да мне и отсюда видно! – запротивился писарь.

Впрочем, вскоре и перед его глазами залоснились эти загадочные образования на телах погибших, чем-то напоминающие спелые ягоды облепихи. Как только пыль на дороге осела, а кровь в жилах Гуна окончательно усмирилась, он, раз узрев подобные диковинные выросты, уже не смог равнодушно отвернуться в сторону, притворяясь, словно ничего не заметил.

— У этого на коже такие же отметины, – заключил Гун, перейдя к другому телу. – И у этого. Что это?

Фэй, ослабив завязки на верхней и нижней рубахе убитого, оголил его грудь, однако на немытой коже разбойника, испещрённой всяческими точками и родинками естественного происхождения, не обнаружилось больше оранжевых студенистых пузырьков. Зато горный дух и герой нашли массу талисманов и различных амулетов, спрятанных на изнанке внутренних одежд.

— Чем бы это не было, кажется, они пытались от этого избавиться с помощью заговоров и магии, – прошептал Фурсин, измеряя пальцами первый попавшийся бумажный оберег. – Юн, ты, вроде бы, учёный муж, так поведай же нам, недалёким и невежественным, что это за вещица?

Герой предложил писарю бумажную полоску, изрисованную защитными надписями, однако Гун брать амулет напрочь отказался.

— Нет-нет, я не притронусь к этой гадости. Откуда мне знать, что это? Ещё раз вам повторяю – я из Палат истории, законов и правил. Мы занимаемся сбором, упорядочиванием и хранением истинных знаний о былых великих свершениях различных царей, властителей и ушедших династиях. Или описанием их промахов и ошибок, но никак не сбором подобного… подобных сведений. Это нужно обращаться к кому-то из Палат цветной бумаги, возможно, им известно…

— Не нужно ни к кому обращаться, и так всё очевидно, – прервал отповедь писаря дух Весенней горы. – Я и так знаю, что это. Талисманы, отваживающие злые чары, и амулеты, подавляющие порчу. Кто-то проклял этих несчастных, и потому они обезумели…

На редкость серьёзный и сконцентрированный Фэй вдруг перевёл напряжённый взор на бессмертного героя и болезненно впился в него глазами.

— Они напали на нас из-за этого тяжкого недуга, а не потому, что ими «овладела жажда крови», будто дикими зверьми, – пренебрежительно фыркнув, молодой господин сомкнул веки.

— Чем жажда крови – не суровое проклятье? – надменно ответил Фурсин.

Герой увлёкся поисками, и его пальцы ловко обшаривали искусно пошитые маскировочные одеяния убитого. Талисманы, амулеты, маленькие поясные сумочки, наполненные целебными и магически травами, верёвки, свитые из алого шёлка… да, он начал припоминать, что когда-то, когда Фурсин был ещё смертным ребёнком, его матушка собственноручно изготавливала такие же предметы для его защиты от духов и вредоносных чар. Его излюбленной была тонкая нашейная тесёмка, сплетённая из кожаного шнурка и покрытая множеством различных узелков. Фурсин медленно и незаметно поднёс руку к своему телу и, минуя слои одежды, коснулся обнажённой шеи, но… там ничего похожего не оказалось – лишь кожа, голая и чистая.

Тем временем Фэй, дух Весенней горы, расправил полы нижнего одеяния и расселся на земле в красивой позе: он сложил руки в молитвенном жесте перед грудью, закрыл глаза, развёл плечи и выпрямил спину, и вновь принялся что-то вещать на волшебном языке.

— Ай-яй-яй, молодой господин, – стал тут же его журить герой. – Только что потратили столько магических сил, что перед лицом опасности не просто дара речи лишились, но и колдовать не смогли, и вот опять за старое.

Вокруг Фэя возникло едва заметное тусклое свечение, кончики его волос чуть-чуть поднялись вверх, но тут же опустились. В воздухе на долю мгновения появились странные мерцающие искры, будто снежинки, но они сразу бесследно растворились во тьме. Из земли рядом с горным духом проклюнулась парочка длинных и юрких червей размером с небольших удавов. Бледно-жёлто-золотистые, и повадками больше напоминающие полозов, они извивались кольцами, однако вскоре устремились к трупу одного из бандитов.

— Ну и ну, – прошептал Фурсин, улыбаясь. – Повелитель червей и хозяин змей во всей своей красе.

Фей гневно обернулся на своих спутников, которые стояли позади него на почтенном расстоянии, а затем злобно блеснул пылающими зеницами на Серого Гуна.

— Я тут не причем! – писарь взялся усердно отваживать от себя беду. – Это он сказал, – и указал пальцем на героя.

Две бледные змейки доползли до пузырчатых образований на шее трупа. Но после того, как магические твари ощупали заражённую зону своими трепещущими языками, они жалобно запищали. Их поразила тёмная энергия – токи начали стремительно распространяться по телам животных в виде разводов чёрной туши, затем змейки зашипели и затрескали, так, словно находились в огне, после чего обернулись пеплом. Вверх поднялись две тонкие струйки дыма.

— Так я и думал, – твёрдо заключил Фэй. – Сюда.

Он поднялся на ноги, ушёл с тропы и направился сквозь лес.

— Что ты думал? – тихо спросил догнавший его Фурсин.

— То, что это порча, и я смогу изгнать её. Эти люди поклонялись кому-то… какому-то духу или божеству. Я не очень хорошо разобрал, потому что плохо помню язык.

Пробираясь к цели, он то и дело отгибал в сторону очередную и хлёсткую ветку, преграждающую путь.

— Какой ещё язык? – шепнул герой.

— Язык змей, – уверенно ответил Фэй, уставившись в лицо Фурсина.

Они уже оба стояли за искривлённым старым и лысым деревом, за ветвями которого чётко просматривалась укромная опушка – как раз то место, где бандиты обосновали собственный лагерь. Теперь, когда его жильцы погибли в битве с могучей сверхъестественной силой, кою сами же и спровоцировали, всё здесь выглядело каким-то покинутым, давно заброшенным и обветшалым. Так, будто всё приключившееся на просёлочной дороге случилось лет десять назад, не иначе.

— Что будем делать с телами? – в полголоса промолвил Гун, втиснувшийся между духом и героем. – Неужели бросим их?

— Не беспокойся, о телах мои подопечные позже позаботятся, – отозвался Фэй. – Если, конечно, это вообще потребуется.

Размашистым шагом он переметнул несколько кочек, увенчанных пожухлой травой, и уже очутился в границах лагеря.

В центре на возвышении располагался массивный, искорёженный пень с громадными наростами, во все стороны света раскинувший бесчисленное множество уродливых, кривых и переплетающихся между собой корней. Вернее, этот деревянный исполин прежде, может, и являлся полноценным дубовым пнём, но не теперь. Теперь его корни, его кору и древесину поразило лютое, зловонное гниение, он почернел и провалился вовнутрь, пробурив гигантскую дыру в земле, и постепенно стягивал с опушки верхний слой. Травы, зелень, живность – всё, до чего способны были добраться его щупальца-корни, уходило с ним в могилу.

Рядом по периметру лагеря были расставлены хлипкие палатки, возле кострища торчали пеньки или лежали небольшие булыжники, исполняющие роли сидений, а над холодными углями на жерди висел закопчённый котелок. Где-то виднелись пузатые кувшины для хранения продуктов, рядом с разделочным столом в почву были воткнуты три удлинённых глиняных горшка. От одного самого высокого дерева до верхушки другого, не менее высокого, но растущего на ином крае лагеря, тянулась крепкая верёвка, посередине украшенная обрезками алой и бордовой ткани, что развевались на ветру, будто стяги. Тряпичная композиция размещалась точно над исполинским пнём, и самые длинные ленты устремлялись в расселину. Их концы терялись где-то под землёй, создавая тревожное и гнетущее впечатление.

— Что это за гнусный культ?! – негодующе воскликнул Серый Гун.

Он последовал за Фэем, и молодому писцу пришлось зажать руками ноздри – уж больно отравляющее тут стелилось зловоние.

— Это не гнусный культ, – поправил его Фэй, медленно и уверенно обходящий стоянку.

Дух Весенней горы двигался по спирали: он шёл от периферии к центру, осматриваясь по пути и внимательно изучая лагерь. Здесь не было ни одной живой души, зато… зато в сыром и влажном ночном воздухе Фэй ощущал инородное присутствие весьма отчётливо. Это были не разгневанные духи предков, и не фантомы неупокоенных, не просто «тёмная энергия». Здесь витало нечто, что имело с Фэем общее происхождение.

— Кажется, эти несчастные поклонялись когда-то иноземной богине по имени Манну, – тихо проговорил волшебник, остановившись совсем рядом с изуродованным корнем пня.

Наконец, Фурсин решил приблизиться. Он вплотную подошёл к горному духу, а затем выставил перед ним руку, разделяя тем самым своего нерадивого подопечного и очередную опасность.

— Даже я слышал об этой скверной и дикой богине безумия, которая наделяет своих почитателей не благодатью, а разъедающим проклятьем, – отчеканил Фурсин, не пропуская Фэя дальше.

— Однако тебе нечего страшиться скверны, Четвёртый Бессмертный Герой, – надменно изрёк дух, подражая собеседнику. – Ибо это по моей части, и я с тобой.

Фей подался вперёд. Он желал сначала забраться по гнилым остаткам пня, а затем спуститься под землю, потому что твёрдо верил, что сможет очистить эти почвы и вернуть равновесие природы. Но непреклонный герой и шага не позволил сделать молодому господину.

— Хватит уже на сегодня грязных приключений. Нам давно пора обустраиваться на ночлег.

— Как только я закончу, мы сможем остаться прямо здесь.

Фэй аккуратно убрал руку Фурсина со своего пути, так, словно отталкивал ещё одну назойливую ветку, и продолжил восхождение вверх по гигантскому пню.

— Богиня Манну – это не какое-нибудь обезумевшее божество, истинно злое по натуре, потому что…

— Молодой господин, я тоже прошу вас этого не делать, – взмолился Гун.

Правда, в ту минуту на словах писаря было одно, тогда как мысли его занимало совершенно противоположное: он чересчур расторопно последовал за хозяином для того, кто был не согласен с участвовать в дальнейших событиях. В конце концов, кажется, Фэй прекрасно отдавал себе отчёт в собственных действиях, и сейчас все корни – будь то корень проблемы, или сути, или сгнившего дерева – покорно вмешались в его хрупкие руки.

— Потому что Манну – такое же божество природы, как и я. Она действительно иноземная, как и это могучее древо, была привезена издалека, высажена здесь, и почему-то прижилась. Ей пришлась по вкусу местная почва, а климат услаждал её нрав.

— Ты слишком много знаешь для того, кто не при делах, – заключил Фурсин, тоже ступивший ногой на извилистый корень.

Пень был настолько огромным, что вскоре мужчинам пришлось на него буквально карабкаться, как на скалу. Взобравшись на вершину – точнее, на внешнее кольцо из коры – все трое остановились перевести дух. Отсюда пень скорее напоминал жерло вулкана, и перед путниками раскинулась непроглядная бездна, уводящая в глубокое, мрачное подземелье. Из червоточины вверх поднимались клубы белёсого, зловонного пара, который окутывал предметы подобно туману.

— Но духи природы не бывают злыми, – продолжал настаивать Фэй. – Они могут быть неприветливыми, грозными, суровыми и нелюдимыми, в зависимости от тех краёв, которые оберегают, однако они не имеют злого умысла.

— Что за жуткая энергия?

— Это-то я и собираюсь выяснить. Надо помочь сестре. Вдруг когда-то…

Фэй грациозно взмахнул рукой и на дно подземелья посыпался каскад волшебных искр, освещающих дорогу. Под потоками яркого света он разглядел нечто, составленное из корней, что прижималось к стенам подземелья и опоясывало его словно обычная лестница. Горный дух первым ступил на дорожку из корней, за ним последовал взволнованный Серый Гун, который никак не мог урезонить сейчас собственное сердце, и замыкал цепочку хмурый и раздражённый Фурсин, что всё время держал кисть правой руки на черенке меча.

— Вдруг когда-то такое же несчастье приключится и со мной? Кто тогда меня очистит? – уже на дне проговорил дух Весенней горы.

Его прыткий голос гулом наполнил брюхо сгнившего древа. Звонким эхом или тихими переливами трели он отразился от стен и сводов, заполняя и очерчивая каждую мелкую деталь без исключения: разложившиеся корни, какую-то вязкую и липкую тёмно-бурую субстанцию под ногами, разбросанные тут и там камни и булыжники, трухлявые обломки, истлевшую ткань, даже священного идола, вырезанного из древесины. Сердитым великаном истукан возвышался прямо из сердцевины бурлящей жижи, и устремлял свой беспощадный взор на незваных гостей.

— Как благородно, молодой господин, – ядовито хмыкнул герой. – Что ж, приступайте, а я покараулю, и прикрою вашу спину.

— На твоём месте я бы не стал затеивать бой с богом природы, – отразил его выпады Фэй, проходя мимо. – Это неразумно.

Повеяло морозной свежестью, и бессмертный герой сразу понял, что ритуал по очищению уже начался.

Сперва дух Весенней горы освободился от того, что ему мешало – он снял стёганую куртку и верхнее платье, уже немного запятнавшиеся в дороге, и вручил это добро Серому Гуну. Затем выпутался из нижнего одеяния, оставшись в одном исподнем. Всё-таки, иногда невозможно хорошо сделать работу и ничуть не запачкать руки, поэтому, основательно подготовившись и замотав волосы в тугой пучок на затылке, Фэй практически занырнул в болото из густой и вязкой жидкости. Он присел на корточки, погрузил напряжённые кисти в бурлящую жижу, и приступил к колдовству.

За долгий день Фэй истратил немало волшебной энергии и силы могли вот-вот покинуть его, однако пока что ему хватало умений и сноровки – на поверхности жижи, словно на священном озере, стали проступать очертания различных предметов культа и подношений. То показывалась табличка с молитвой или прошением, то обещание, начертанное на черепке, то скульптурная фигурка части тела, кою требовалось излечить, – глиняное ухо или глаз, например, но ничего из этого не представляло особой важности, хоть со стороны и выглядело довольно жутко.

Пока Фэй пытался из глубин забытого прошлого поднять первопричину бедствий Манну, бессмертный герой и писарь заметили, что пещера пришла в движение и принялась меняться. Вдруг с каждого камня вверх заструились странные перламутровые пузыри, внутри которых мерцало слабое сине-пурпурное колдовское пламя, и подземелье озарило волшебное сияние.

— Не знаю, что вы делаете, молодой господин, но, кажется, это работает! – на радостях крикнул Гун, желая подбодрить мага.

Теперь было прекрасно видно, что из жижи, заполняющей центр пещеры, в разные стороны расползаются вьющиеся, змееподобные корни старого дерева. Словно щупальца гигантского сгнившего кальмара, выброшенного на берег приливом, они повторно обрели жизнь и начали сумбурно сотрясаться. Удивление смешалось с отвращением, и Серый Гун ахнул, Фурсин же был готов обнажить меч.

Но, как на зло, сколько Фэй не рыскал внутренним взором на дне болотища, он никак не мог найти проклятый предмет. Его лоб украсили капельки холодного пота, напряжённые конечности снова задрожали, а на шее проступили натянутые вены. Вскоре из-под самых толстых и массивных закруглений трухлявых корней стали выползать безобразные твари: безногие и пучеглазые, полностью покрытые грязью, они монотонно выли, устремляясь к колдуну. Фэй тут же выдернул руки из жижи, которая уже порядком загустела, почти превратившись в полноценную, здоровую почву. Фурсин, резко обнажив меч, ринулся на подмогу приятелю, однако дух Весенней горы остановил его:

— Нет, не приближайся! Не поднимай оружия на этих тварей, оружие здесь бесполезно. Я знаю, как их усмирить.

— И как же? – истошно завопил герой. – Давай быстрей, иначе сам не сносишь головы!

Грязевые порождения передвигались довольно медленно, однако от этого Фэю не слишком полегчало: его тоже охватили суматоха и волнение, но он справился со своим новым приобретением – неугомонным сердцем человека.

Призвав на помощь верных слуг, – два фантома бело-золотистых змеек, – горный дух отправил их на поиски, а сам начал выпускать в морды грязевых тварей блестящие огни иллюзий. Они не причиняли вреда, зато отвлекали, а иногда слепили разгулявшуюся нечисть. Спустя несколько мучительных мгновений змейки вернулись вместе с уловом. Фэй медленно поднёс руку к очередному подношению, походящему на обычный венок, сплетённый из крепких стеблей и гибких прутьев. Цветы, венчающие его середину, давно увяли и почти превратились в прах, однако конструкция по-прежнему оставалась вполне узнаваемой.

— Что… это такое? – прищуриваясь, пробормотал Фэй.

Тонкими, длинными пальцами он смог извлечь из тугих переплетений пригоршню стальных иголок, которые прекрасно сохранились, и до сих пор сияли так, как будто ещё недавно покинули мастерскую своего создателя. За иголками последовали нити из чьих-то волос, и по спине Фэя промчалась дрожь отвращения.

— Кто-то действительно по личному желанию проклял эти земли… так… безответственно, – вымолвил поражённый дух.

Все подвижки в пещере тут же прекратились: пузырьки, наполненные магическим пламенем, застыли в воздухе, щупальца-корни усмирились, грязевые чудища замерли, уставившись на находку Фэя.

Ещё чуток прилежания и усердия, и горный дух вытащил из венка самую омерзительную часть проклятья – маленькую куклу, свалянную из человеческих волос.

— Бесконечный поток чужих желаний, тёмных и тягостных, отравляет наши мысли. Так и рождаются скверные проклятья, а боги ручьёв и деревьев обращаются зловредными демонами, – прошептал волшебник на исходе колдовства.

Внезапно Фэй почувствовал, как его сердце пропустило удар, а потом сжалось от печали.

Инородная магия была рассеяна, а осквернённый предмет, стоило ему оказаться на поверхности, тут же истлел: прутья и сушёные цветы рассыпались в труху, волосы превратились в пыль, а иглы поразила ржавчина.

Ритуал завершился. Жижа окончательно затвердела и на корке быстро образовались трещины. Грязевые твари раскрошились, обнажая под собой останки погибших – тех самых разбойников, что напали на путников в дороге, а затем наверх исторглись кучи охранных амулетов. Пузыри с огоньками разом лопнули, и подземелье пришло в привычное состояние – здесь воцарились первозданные тишина и сумрак.

Уставший Фэй поднялся на ноги и с его кожи вниз посыпались комья засохшей грязи.

— Что приключилось с этими несчастными? – мягко поинтересовался Гун, подошедший к духу со спины.

Он накинул продрогшему до костей спутнику на плечи его же куртку.

— Не возьмусь судить, – отстранённо и немного безразлично ответил Фэй.

— Вы закончили поминки? – хмыкнул Фурсин, уже стоящий возле лестницы, что вела наверх. – Тогда может попробуем прилечь где-нибудь на ночлег?

На поверхности гулял лёгкий ветерок, своим наличием как бы подтверждающий, что гнев природы был усмирён, во всяком случае, в этих землях. Травы пели, а кусты перешёптывались, волны ряби прокатывались по ближайшему лугу, который снова зацвёл. Издалека ветер принёс дивные ароматы целебных трав и терпких пряностей, то ли в награду, то ли как приветственный дар для своих спасителей. Пропуская через ноздри прыткие потоки свежего ночного воздуха, Фэй сумел различить и нотки мяты, и ароматы жасмина, и запах аниса, и, кажется, даже дикий женьшень.

Женьшень, да. Пока его спутники осматривали очищенный от скверны лагерь, где напрочь отсутствовали какие-либо признаки недавней жизнедеятельности, Фэй резвым шагом устремился к трём продолговатым глиняным горшкам с узкими горлышками, что были вкопаны прямо в почву рядом с разделочным столом. Фурсин уже развёл огонь на старом пепелище, и под пляску языков пламени Фэй плавным движением повалил на землю один горшок за другим. Разумеется, горшки в дребезге разбились, однако ни шум, ни проделки отбившегося от рук горного духа никого не тревожили – Фурсин пытался обустроить места для ночлега из подручных материалов, а Серый Гун носился по периметру лагеря почти в отчаянии, ища, чем бы таким перекусить. Перед Фэем предстали внутренности горшков – какое-то полусгнившее чёрное месиво растительного происхождения. Однако, тщательно порывшись в отходах, он извлёк на свет огня цивилизации массивный корень женьшеня, и самодовольно улыбнулся.

— Благодарю, сестрица Манну, – прошептал Фэй.

Горный дух отряхнул находку, спрятал её в котомку, а затем направился к костру.

— У меня живот от голода скрутило, – жаловался Гун.

Он лежал, свернувшись калачиком, на настиле из сена и старых тюков, который соорудил Фурсин всего пару минут назад. Бессмертный герой разместил три ложа возле очага, дабы всем участникам похода досталась хотя бы крупица тепла.

— Поздравляю, ты тоже малость очеловечился, – сквозь зубы прошипел Фурсин.

Он взирал на ритмично двигающиеся, то вздымающиеся, то опускающиеся языки пламени с превеликим интересом, так, словно его загипнотизировал какой-то горючий бес. Ну, или наоборот, могущество Фурсина было настолько велико, что он одной только силой мысли заставлял огонь плясать перед собой.

— Ты же вроде недавно заделался слугой? Давай, приготовь молодому господину достойные кушанья. И про его горемычного охранника не забудь, – проворчал герой. – А вообще, я вспомнил, чем можно поживиться! Давайте сожрём эту треклятую птицу, что смотрит за нами, но никогда не вмешивается!

Правда, подстрекания к расправе не возымели успеха – Серый Гун так и остался лежать, сохраняя совершенную неподвижность. Он слишком устал, не то, чтобы прислуживать… даже чтобы возражать.

— Мне кажется, эта птица не здорова. Она клюнула твоего хозяина сразу после того, как я вырвал его из лап тех вонючих варваров!

— Чирак! Фью! Фью! – гневно искря крошечными глазками, защебетала и засвистела птица.

Пернатая разбойница тут же объявилась – она приземлилась рядом с Фурсином, грозно расправила крылья, нахохлилась, выставила вперёд грудину и принялась исполнять воинственные танцы, явно намекая на скорые неприятности… и ответную расправу над героем.

— Именно! В котёл её!

— Не нужно, – проговорил Фэй, мягко отстраняя руку героя, уже занесённую над его склочной спутницей. – Там течёт речушка, вполне чистая. Я принёс воды, сейчас мы сварим кое-что понасущней.

— Видать, ты и впрямь полезный, – рассыпался в скупой похвале Фурсин, коротающий время за жеванием травинок.

Фэй, дух Весенней горы, на долю которого сегодня выпало, наверное, самое трудное испытание, лично натаскал воды, омыл старый котёл, и наполнил его свежей жидкостью. Затем он добавил в кипяток всего пару зёрнышек из своей поясной сумки, и вскоре пышная, ароматная и наваристая рисовая каша уже была готова. Разложив еду по мискам, найденным неподалёку, он раздал друзьям по порции, объясняя по пути:

— Это волшебные зёрна, достались мне от тридцать седьмого брата. Хватает лишь пары штук, дабы досыта накормить трёх божеств на целые сутки, что и говорить о нашей компании из духа, бессмертного, и получеловека.

— Жаль, что ты не обладаешь всеми женскими достоинствами – я имею в виду красоту, конечно, – уточнил Фурсин, с жадностью уплетающий угощение, – однако во многом ты даже превосходишь их! Отроду не пробовал такой вкусной каши.

— Это не моя заслуга, – произнёс Фэй, присаживаясь на краешек собственного ложа и приступая к позднему ужину.

— Однако, – быстро расквитавшись со своей порцией, герой хитро улыбнулся, – еда смертных всё же лучше.

— Эти рисовые зёрна – дар небожителей, как мне приготовить из них еду смертных? – непонимающе вопросил Фэй.

Он выпучил чуть покрасневшие зеницы и уставился на Фурсина с таким вниманием, что герой едва не расхохотался в голос. Неужто этот чудак забыл прихватить из отчего дома не только здравомыслие и осторожность, но и чувство юмора?

— Ты ждёшь от меня рецепта? – решил подыграть герой. – Что ж, я обучу тебя, коли отыщешь мне выпивку, – он постучал по поверхности пузатого сосуда с вином, который опустошил в дороге ещё днём.

— Прости, тут нет ничего, кроме воды, – чересчур серьёзно ответил Фэй.

Фурсин не выдержал и громогласно рассмеялся.

— Странный ты тип, – сквозь слёзы промолвил герой, когда судороги, вызванные смехом, прекратились. – А теперь ложитесь спать, завтра отправимся с рассветом.

Воин отвернулся в противоположную сторону, чтобы ничего не видеть и не замечать, однако руки бессмертного сегодня не могли найти покоя – они, ухватившись за что-то длинное и тонкое, что вытянули из походных одежд, начали плести и вязать.

После ужина, который любому непосвящённому показался бы чрезмерно лёгким, Серый Гун ощутил прилив свежих сил и приятную, не утяжеляющую сытость. Он решил отнестись к своей новой роли слуги более ответственно, и помогал духу Весенней горы с комфортом разместиться на ложе.

— Надеюсь, за ночь мои силы восстановятся, и одежда починится сама собой, – тихо промолвил Фэй, пока Гун укрывал его верхними одеждами, – а то я не умею этого делать. А ты умеешь, Юн-Юн?

— Не переживайте, в Каменной Утробе наверняка живёт ни одна мастерица, которая согласится исполнить за вас эту работу. За плату, конечно, – Гун постучал по связкам на поясе, и монеты отозвались поддакивающим звоном. – Пока что укроетесь моим плащом.

— Перестань, – отмахивался дух от услужливого помощника, но Гун был неумолим: он накрепко вцепился в руки Фэя и взялся их растирать.

— У вас ледяные пальцы, так же нельзя.

— Прекрати! Ночью меня согреет колдовство. Что… – наконец, горному духу удалось вырваться, и он с головой спрятался под плащ прислужника, – что там тебе наговорил обо мне Турфэн? Мне не нужна забота, и не нужны слуги.

— Сказал, что коли я вас поддержу и сопровожу в походе, то он наделит меня небывалым даром – пониманием языка птиц, – откровенно признался Гун.

Писарь сидел на краю настила, и внезапно лежащий Фэй тоже принял сидячее положение. Он убрал плащ с лица и направил взгляд в глаза соседа, как бы намекая на что-то… на нечто такое, что Серый Гун не сподобился усвоить. Тревожно сглотнув и перебрав в уме массу вариантов, он пустился в запоздалые расспросы:

— Так вы знакомы с Турфэном? Кем он вам приходится? Почему он пообещал мне столь дивную награду за такой несложный труд? Это… часть какого-то запутанного плана?

— Ну… – Фэй поджал колени к груди и обнял их руками. – Кто из небожителей не знает Белопёрого Турфэна, посланника Небесного Владыки? Да и сколько на Лунной гряде проживает богов? Сколько бы их не было, они все между собой родственники, так что… спи иди. Планы Турфэна мне не ведомы.

Последнюю фразу Фэй произнёс особенно обстоятельно, как бы давая собеседнику понять, что час разговоров давно миновал, потому что настало время для сна.

Разочарованно корчась и строя забавные гримасы, Гун отправился к собственному ложу, куда и плюхнулся с размаху. Уткнувшись носом в свёрток из одежды, он никак не мог перестать думать о странных стечениях обстоятельств и загадочных поворотах событий… всё чересчур удачно складывается. Видимо, кто-то из небожителей к этому делу руку приложил. Только кто именно? И, главное, зачем?

Кажется, Серый Гун уснул довольно быстро, во всяком случае, он лежал неподвижно и монотонно сопел, а вот к бессмертному герою сон не спешил наведываться. Устав перекатываться с бока на бок, Фурсин сдался, приняв поражение с достоинством и отказавшись от дальнейших попыток погрузиться хотя бы в дремоту. Всё-таки, бессонница – такая страшная невзгода, что перед ней бессильны и люди, и бессмертные, и даже боги.

Слишком многое сегодня приключилось, слишком много воспоминаний всплыло из пучин памяти Фурсина. Воспрянуло то, о чём он, казалось, забыл навсегда.

Он снова сражался с помощью возлюбленного меча, снова побеждал… кровь бежала рекой, заодно со скверной проклятий и чужеродной магией. Сердце героя теперь бешено колотилось в груди, не способное уняться, хотя бы на чуток.

— Эй? – Фурсин тихо позвал соседа, обращаясь к духу Весенней горы. – Мне тоже жаль, что так получилось сегодня.

Фэй лежал в образцовой позе благородного мужа – вытянувшись точно по струнке вдоль тюфяка, с прямыми ногами и руками, сцепленными на животе, с головой, устремлённой к небесам, однако он не спал. Повернувшись и приняв более расслабленное положение, он посмотрел на Фурсина, и в глазах его отразилось медленно угасающее пламя костра.

— Наверное, ты впервые видел смерть, и не привык к подобному.

— Вовсе нет, – шёпотом ответил горный дух. – Там, откуда я родом, много смерти. В легендах Юна моя родина – это изобильный край пышных цветов и ярких красок, но в действительности Весенняя гора – весьма заунывное место, куда редко проникают лучи солнца. Там нет ни бурной растительности, ни щедрых фруктовых деревьев, зато имеются гигантские паутины и сухие кустарники. Но это мой дом, и он мне по душе. Как и везде на природе, там часто случаются болезни и смерти, но… никогда смерть ещё не была столь бессмысленной и уродливой, как сегодня.

— Бессмысленной? – нахмурившись переспросил Фурсин.

— Ну, да. Смерть – это закономерное завершение жизни, в конце концов. И начало новой. Однако здесь всё ощущалось как-то… по-иному, что ли.

Хмыкнув, герой решил прервать разговор. Он пожалел о затеянном и отвернулся в сторону, но неугомонные пальцы его так и не обрели покой, они продолжали плести из кожаного шнурка какую-то поделку.

— Ты поэтому не хочешь проходить последнее испытание? – неожиданно резко спросил Фэй. – Не желаешь, чтобы былые воспоминания вернулись, ибо они чересчур болезненны?

Фурсин, удивлённо раскрыв рот, повернулся назад, обращая лицо к духу Весенней горы.

— Ты ведь знаешь, что когда пройдёшь испытание и станешь настоящим богом, то несмотря на возвращение всех воспоминаний в полной мере, ты не будешь чувствовать с ними должной связи? Они не будут тяготить тебя, отнюдь.

— Слышал нечто подобное, – небрежно фыркнул герой. – Честно говоря, я просто не хочу снова поступать кому-то в услужение. Они говорят «бог», но на самом деле – это просто слуга, чей долг превыше всяческих дарованных благ. Я опять буду исполнять приказы вышестоящих господ, даже если они мне не по нраву… что в этом хорошего? Что это за награда?

Фурсин, прищурившись, уставился на ночные небеса, испещрённые яркими, блестящими звёздами. Он всю человеческую жизнь провёл таким вот образом – действовал согласно чужой воле, слушался и преклонял колени, не задавал вопросов. Лишь во времена Великой Сечи на поле брани у него была свобода – свобода умереть за «государство и за отчизну», а по факту, – просто за амбиции царей и королей, или свобода погибнуть ради чего-то большего, совершить героический поступок, превосходящий сущность обычного человека и поражающий размахом даже небо. Фурсин сумел узреть во всех скорбных положениях и плачевных ситуациях свою выгоду – наконец он мог распоряжаться собственной судьбой, и потому прослыл непобедимым воином, истинным мастером меча. Он никогда не боялся смерти, потому что только смерть принесла ему избавление от ярма. Как сразить такую силу?

Ныне же всё будто вернулось на круги своя… и он опять – скучный и унылый почитатель чужого великолепия, коленопреклонный и раболепствующий.

Часть 2

— Какая разница, кто мной управляет? Смертный император или Небесный Владыка? Сейчас же я сам по себе, и это лучшее время. Вот, держи.

Фурсин размахнулся и выбросил в сторону Фэя поделку, которую только-только завершил. Кожаный шнурок, теперь красиво сплетённый и украшенный множеством узелков, приземлился на полуобнажённую грудь Фэя, ибо его одежды ещё не успели «починиться сами собой».

— Что это за старый хлам? – брезгливо спросил дух, принимая в руки дар.

— Это змея, – жутким голосом прорычал Фурсин.

— Не боюсь я змей, змеи – мои друзья. А это какая-то убогая поделка…

— Убогая?! – наигранно возмутился герой. – Ну простите, что моё мастерство недостойно вашего величия, молодой господин. Однако смиренно прошу вас надеть это «убожество».

— Зачем? Чтобы тебе не пришлось искать петлю, когда решишь, что с тебя довольно хлопот, и пожелаешь вздёрнуть меня на ближайшем дереве?

— Да нет же, – как-то чересчур серьёзно и задето проворчал Фурсин. – Это оберег такой, вещица смертных. Говорят, защищает от невезения, а вы, молодой господин, самый невезучий во всём нашем отряде, так что я лишь пытаюсь облегчить собственную долю. Потому как знаю, стоит мне отлучиться на секунду, и вы уже снова влипните в беду.

Фэй улыбнулся и накинул шнурок на шею.

— Моя мать такие делала когда-то, – выдал герой.

— Значит, не все воспоминания исчезли? Что-то ты помнишь?

— Это мудрость тела, – отмахнулся Фурсин, отворачиваясь от собеседника. – Руки помнят, пока голова остаётся пустой.

Однако он всё-таки слукавил: хоть его добрая память давным-давно прохудилась и превратилась в решето, кое-что она всё-таки в себе задерживала.

— Что-то помнишь, но не главное, – промолвил Фэй мелодичным голосом.

Слова его пробудили птицу, спящую неподалёку на ветке дерева. Она стрелой подлетела к духу Весенней горы, опять распушила перья и расправила крылья, и начала истошно кричать.

— Что не так с этим бесовским отродьем? Клянусь, я сварю её на обед, – прошептал Фурсин сквозь сон, который неожиданно накатил на героя тёплой, расслабляющей волной.

— Можно потише? Тут люди спать пытаются! – раздался раздосадованный возглас с лежанки Гуна.

Писарю не давали покоя перешёптывания спутников, однако теперь, как проказливая птица замолкла, найдя приют на ночлег возле плеча Фэя, он смог испытать истинное блаженство – молодой человек уснул в считаные мгновения, и не просыпался до утра.

Когда солнце забрезжило на востоке, окрасив тёмно-фиолетовые небеса с лёгкой серебристой дымкой в пурпурные и золотистые тона, Фурсин открыл глаза. Он лежал в расслабленной позе на тюфяке из старой и колкой соломы, ничем не укрываясь, но чувствовал себя невероятно бодрым. Так, словно первый раз за долгие годы бесконечного сидения в доме выбрался наружу и сделал пару-тройку упражнений на свежем воздухе, а затем уснул среди мягких перин и пуховых одеял. Сладко потянувшись и поднявшись на ноги, он решил сперва обойти лагерь и осмотреть его снова при свете белого дня, дабы убедиться… в безопасности, и в том, что произошедшее вчера – это реальность.

Золотистые лучи солнца уже подсветили кроны ближайших деревьев. Фурсин, вооружившись мечом, прошёлся по заброшенной стоянке, после чего двинулся к реке. Умывшись и справив всю необходимую нужду, он долго гулял по берегу и размышлял о различных вещах…

Смотря на плотные стены из камыша, бессмертный думал, что недурно было бы где-нибудь затеряться среди дикой природы. Так высокие травы и массивные деревья скроют его от взора небес, и он сумеет выбраться из этой кабалы. Коли не получается разорвать нить судьбы, то можно хотя бы её запутать – настолько тщательно, что никакое боги и их подручные, никакие подземные жнецы не станут терять время, дабы, следуя за одним концом, прийти к человеку, запястья которого связаны вторым.

Вернувшись в лагерь, Фурсин обнаружил, что на огне уже снова пыхтел котелок с волшебной кашей, а двое его спутников сидели на грубой, едва отёсанной лавочке возле кривой шелковицы. Они вели мирную беседу, и до героя долетали обрывки разговора:

— …однако ничего выдающегося этот купец мне не поведал, – сокрушался Серый Гун.

На коленях у него были разложены его сокровища: заморский пергамент тонкой выделки, изящный стеклянный пузырёк с чернилами малинового оттенка и искусная печать, вырезанная из ценного и редкого материала, – красной яшмы.

— Все эти истории обычно кончались довольно скверно, – продолжал жаловаться писарь Фэю, который внимательно его слушал, округлив глаза. – Даже не знаю, сколько в них имелось именно любви. То это была лишь горячая страсть, и двое влюблённых сбегали, после чего их ждала неминуемая гибель, то неразделённые чувства, которым не суждено найти отклика; то поучительная проповедь о том, как какую-то девицу выдали замуж за нежеланного господина, но в браке она обрела счастье. И ведь у небожителей дела обстоят не лучше! Ещё не слышал ни одной счастливой и впечатляющей истории, которую стоило бы вписать на этот чудесный пергамент.

Гун торжественно провёл рукой по поверхности будущего манускрипта, а затем добавил:

— В конце полагается заверить работу красной печатью, и она-то и определит, достойна ли история остаться в веках, потомкам на добрую память.

— Каким же образом это проделает печать? – вскинул бровь вверх дух Весенней горы.

— Ну… – начал уклоняться писарь. – Это происходит не совсем благодаря печати. После составления текста мне приказано посетить вотчину богини истины Нилады, и опустить пергамент в её священные воды. Если после того, как я выну рукопись, текст сохранится, то он тотчас попадёт в анналы…

— А если нет?

— Если нет – то плохи мои дела, – печально заключил Гун. – Значит, задание провалено. Однако без печати текст не примут никакие боги. Этот артефакт – настоящая диковинка… а! – наконец, писарь заметил приближающегося Фурсина. – Вот и герой явился. Тогда позавтракаем и в путь?

Мастер меча утвердительно кивнул, сохраняя хмурый и неприступный облик.

Странно, ведь на рассвете он чувствовал невероятную лёгкость и был готов покорять новые вершины, а сейчас будто опять всё вернулось в старую, давно протоптанную колею, борозды которой настолько глубокие, что в ней проще утонуть иль сгинуть без вести, чем выбраться на волю.

После завтрака, состоящего из очередной порции рисовой каши небожителей, Фурсин к собственному удивлению обнаружил, что Фэй скрылся из вида. Заскользив по окрестностям напряжённым и тревожным взором, герой не заметил, как с левого фланга к нему подкрался Гун. Ткнув задумчивого приятеля в грудь свёртком из бамбуковых дощечек, писарь изрёк:

— Если вспомнишь какую-нибудь дельную любовную историю, не забудь со мной поделиться. А то с этим походом я совсем забросил собственное задание.

Но молчаливый Фурсин ничего не ответил, и тогда, немного подумав, Гун добавил загадочным голосом:

— Кстати, а ты не заметил, что на братце Фэе тоже лежат чары?

— Чары? – переспросил герой, поражённо хлопая глазами.

— Ещё какие! Вокруг него столь мрачный и тяжёлый полог, что диву даёшься… как ты мог пропустить подобное? Тоже мне, бессмертный.

Издевательски фыркнув, Серый Гун отправился собирать поклажу, а в сердце Фурсина вдруг воцарилась поразительная ясность. Внезапно его осенило, и он понял, где следует искать пропащего. Медленно пошагав к реке, герой не поверил сам себе, когда у воды узрел неподвижного Фэя, который замер в живописной позе. Вытянувшись вверх и расправив плечи, дух Весенней горы смотрел на другой берег, ища глазами нечто среди густого бело-жёлтого тумана, что стелился в ущелье между песчаными скалами. Пышными клубами туман подползал к воде, и спустя пару минут противоположный берег реки полностью скрылся за его завесой, и было уже ничего не разглядеть.

Фурсин остановился в нескольких шагах от Фэя. Он наблюдал, как сосредоточенный дух взирает в недра молочной мглы, как ветер тихонько перебирает его распушенные волосы, и наконец герою стало очевидно то, о чём говорил Гун. Проклятье… злые чары?

На мгновение почудилось, будто с другого берега на двоих странников в ответ посматривает рослое и изящное существо, чем-то отдалённо напоминающее Фэя. Правда, если один назывался Блестящим Безрогим, то второй, напротив, казался Чёрным и Рогатым. Впрочем, видение тут же растворилось в воздухе.

— Кто это был? – поинтересовался Фурсин, подошедший на расстояние вытянутой руки. – Твой бедный родственник-дракон?

— Может и так, – размыто отозвался Фэй. – А, может, никто. Лишь призрак.

— Я знаю, что над тобой довлеет чужое колдовство, – могучим и мужественным голосом вымолвил Фурсин, склоняясь ближе к духу. – Я развею эти чары. Это и есть моё истинное испытание.

— Думаешь так? Или опять обманываешься? – надменно отразил собеседник.

Сперва Фэй оглянулся по сторонам, ведь не хотел получить очередной клевок от птицы, а потом злокозненно прошептал:

— Аккуратно, бравый воин. Как бы чары не перекинулись и на тебя.

Затем он плавным движением приподнял полы своего нижнего платья, порядком испачкавшегося в походе, и направился вверх по склону берега, обратно к заброшенной стоянке и пню вековечного дуба. Завязки на одеждах Фэя не починились за ночь, пуговицы не вернулись на законные места, и все его наряды пребывали в плачевном состоянии. Теперь дух Весенней горы выглядел довольно неряшливо.

Четвёртый Бессмертный Герой вначале наблюдал за тем, как Фэй пытается взобраться в горку по липкой грязи и не поскользнуться, однако вскоре тоже двинулся вперёд. Какая разница, даже если эти злые чары вдруг превратятся в настоящий злой рок? Он всё равно намеревался в дребезги разбить свою судьбу, так что… Подниматься в гору одному – непосильная задача, особенно когда на ногах у тебя не сапоги странника, а кожаные туфли знати, и Фурсин, догнав духа, бесцеремонно подтолкнул его в спину и буквально пропихнул наверх. На этом великодушном поступке и закончилось восхождение на крутой берег, однако впереди лежало ещё множество взлётов и падений.

— Туман укрывает ущелье Пурпурных ручьёв, и нам будет тяжело туда добраться затемно, – прошептал Фэй.

— Что же такого неладного творится в этом селении? Мне прямо не терпится выяснить это, – надменно хмыкнул герой, пробежавшись по ножнам, которые крепились к поясу.

— А! Фурсин! Мне брать с собой котелок? Как думаешь, он нам пригодится? – прокричал Серый Гун бодрым голосом.

Писарь был уже снаряжён и полностью готов отправляться в дорогу.

— Брось этот старый хлам, мы в дне ходьбы от Каменной Утробы, и лучше там обзаведёмся чем-то новым, – отмахнулся герой.

— Иногда и старый хлам приносит пользу, так? – язвительно вышептал Фэй.

Он наглядно провёл рукой по шее и проскользнул дальше по собственной худой грудной клетке с выступающими рёбрами, и его белые, длинные пальцы неизменно задевали в пути плетёный шнурок из кожи – защитный амулет, что вручил ему суеверный человек.

— Это не хлам, а могучий оберег, – отразил Фурсин, состроив неуязвимую гримасу. – Однако если речь идёт о тех лохмотьях, что надеты на тебе, Фэй, то – да. Лучше сохранить их, чем разгуливать голым. Иначе нас вообще никуда не пустят.

— Да-а-а-а, – протяжно согласился Гун.

Подойдя к своему новоиспечённому господину, писарь опять попытался натянуть ему на плечи его же одеяния и как-то справиться с распоясавшимися нарядами, однако – совершенно безуспешно. Если у Гуна получалось спрятать оголённое плечо горного духа, то тут же обнажалась его грудь, и, как говорили люди, тут подоткнёшь – там выпрет.

— Придётся где-то раздобыть тебе новый наряд, – заключил Фурсин.

Подгоняющими жестами он направлял двоих нерасторопных спутников к сути дела – вернее, на тропу, что вела в деревню.

Сегодня Фэй шагал в самом конце. Он старательно отряхивал рукава и полы верхнего платья, но ничего толкового из этого мероприятия не вышло. Видимо, прав был бессмертный, и теперь, помимо человеческого сердца за Фэем прочно закрепились другие людские недостатки: он даже не мог очистить и исправить собственные облачения, приводя их в соответствие со своими вкусами посредством магии. Хотя… колдовская сила не покидала духа Весенней горы, он не утратил и крупицы врождённого могущества, просто ныне чары действовали как-то по-иному.

Вернувшись на тропу, где вчера приключилась потасовка, путники не обнаружили каких-либо останков погибших или следов скверного происшествия – всё было здесь тихо, мирно и благообразно. В том самом месте, где бессмертный герой лишал жизни обезумевшую толпу бандитов – ну, или думал, что лишал, – Фэй сомкнул ладони в молитвенном жесте и что-то прошептал на древнем наречии. Наверняка, какую-то богобоязненную чушь, или же чушь чуток другого сорта – ту, что задабривает разгневанных духов. Фурсин недовольно фыркнул.

— Вообще-то, мои одежды пострадали от рук разбойников из-за тебя, – вдруг оскалился горный дух после того, как закончил поминальный ритуал.

— Не поздно ли ты спохватился?

— Ты должен был защищать меня и охранять в дорогое, герой. А не безмолвно наблюдать, как эти подлецы чинят надо мной расправу.

— Расправу? Ничего же не случилось.

— Только чудом!

— Хах, ага, – ухмыльнулся Фурсин, и самодовольно прикрыл глаза, – мои руки поистине чудесны, ибо ты был спасён их умениями, а не божественным провидением! Наглец!

Впрочем, вскоре Фурсин ощутил нечто разъедающее и отравляющее внутри – какие-то неведомые прежде чувства, что подстрекали его к странным поступкам и неразумным заявлениям. Он с размаха плюхнул пятерню себе на лоб, а затем хорошенько потёр глаза и нос в надежде избавиться от этого наваждения. Вероятно, вчера он действительно перегнул палку, что было как минимум безрассудно и… весьма рискованно.

— Прошу меня простить, молодой господин. Впредь такого не повторится, – сквозь зубы прошипел Фурсин, однако он всем своим видом говорил, что в подобном извинении мало искренности.

— Эй, хватит спорить, и поглядите-ка лучше на это!

Радостный Гун, лицо которого украшала улыбка от уха до уха, уже стоял на перекрёстке – за одиноким поваленным камнем просёлочная тропа завершилась и наконец соединилась с главной дорогой, и впереди лежал чистый и свободный путь до ущелья Пурпурных ручьёв. Правда, несмотря на солнечную погоду, туман, что будто рваными хлопьями снежного покрова окутывал ухабистые скалы вдалеке, потихоньку сползал с утёса и начинал густеть, изменяя облик привычных предметов. Казалось, что стоит лишь закрыть глаза на мгновение, а потом вновь их распахнуть, и ты уже ничего не узнаешь в округе: все заметные ориентиры сотрёт молочная мгла, верхушки деревьев и черепичные крыши домов исчезнут под волнами этого невесомого моря; дорогу, межевые стелы, вьючных животных, спутников, даже собственные руки – всё пожрёт вездесущий и назойливый туман, словно ненасытный зимний голод.

— Туман – недобрый знак, надо спешить, – изрёк Фэй, а затем резко ускорил шаг.

Но когда дух Весенней горы проходил мимо Фурсина, герой неожиданно схватил его за предплечье, остановив тем самым.

— Надеюсь, мы поняли друг друга, молодой господин, и отныне путь выбираю я. Я смогу провести вас туда, куда прикажете, и доставлю в целости и сохранности, коли будете слушаться.

Фэй испуганно кивнул, но тут двоих сцепившихся разнял Серый Гун. Он буквально вырвал хрупкое тело духа из стальной хватки бессмертного, а потом окатил последнего осуждающим взором.

— Четвёртый Герой Фурсин! Ты же благородный воин, а распускаешь руки! Это так прискорбно!

— Я долго жил на горе отшельником и совсем позабыл хорошие манеры, – язвительно прошептал герой.

Он вытянулся вверх, почти встав на носочки, и принялся обнюхивать влажный воздух, словно ищейка. Долго прислушивался к оглушительной тишине, что пленила округу, и после выдал:

— Сюда. Только внимательно смотрите под ноги, и не вздумайте потеряться. С такой скверной видимостью нам бы к полуночи до Каменной Утробы добраться.

Путешественники в унывном молчании продолжили своё шествие, выстроившись в шеренгу. Время текло медленно, а туман будто становился гуще с каждым шагом.

— Когда хоть нас окружали добрые знамения? Да никогда, – с презрением проворчал герой. – Впрочем, таков удел тех, кто вздумал спорить с небесами.

Для пущей уверенности Фурсин решил обнажить меч, и неспешно потянул за черенок. Клинок, покидая ножны, издал слабый металлический звон, и белёсый туман, что клубился рядом, на секунду подсветился яркой сине-голубой искрой.

— Моё, – мелодично произнёс Фурсин, словно приветствовал артефакт таким невежливым образом.

— Дзинь, – ответило ему оружие дребезжанием, и искра тут же потухла.

Боковым зрением герой уже давно заметил радужный блеск, который возникал то тут, то там, и всегда исчезал, стоило лишь повернуть голову в его направлении. В прежней жизни Фурсин уже встречался с подобным явлением, и оно не предвещало ничего хорошего. Внимательным и вкрадчивым этот потусторонний блеск говорил о том, что поблизости затаились зловредные духи, готовые выплеснуть своё негодование на первого подвернувшегося путника; для беззаботных и мечтательных же оно ничего не значило, ибо оставалось практически прозрачным.

Серый Гун и дух Весенней горы тоже ощутили присутствие какой-то дьявольщины. Они уже шли рядом, плотно прижимаясь боками друг к дружке и взявшись за руки, и испуганно озирались по сторонам. Фурсин счёл такое поведение разумным и даже желательным, ибо ему сейчас предстояло нешуточное дело – работать навигатором во враждебном море, полном острых подводных камней и диких тварей, и было бы весьма прискорбно, если бы провожаемые суда сбились с курса, а затем отстали.

— Фью! Чирак! Чирак! – заголосила чёрная птица Фэя.

— Он зовёт нас! Он поможет найти дорогу, – обрадовался горный дух, однако его воодушевление тут же натолкнулось на хладнокровие сурового героя.

— Дзинь! – задребезжал металл легендарного клинка так, будто подтверждал, что птице можно поверить. На сей раз.

— Даже так? – удивлённо подняв брови, шепнул Фурсин себе под нос.

— Чирик-чик-чик! Чирик-чик-чик! – снова позвала птица, приглашая путников пройти чуть дальше по невидимой дорогое.

Все трое мигом устремились на зов волшебной животины.

— Стойте! Стойте! – внезапно Гун завыл так истошно, что по телу Фэя промчалась дрожь от испуга и он даже подпрыгнул на месте. – Что-то меня схватило! Что-то держит меня за одежду! Не могу двинуться!

С писарем приключилось нечто необычное: его поразило оцепенение. Конечности его онемели, по шее пробежались стайки мурашек, а побледневшее лицо овеял могильный холод. Никогда прежде Гун не испытывал ничего подобного, раньше он и не верил, что такое вообще возможно. Он раскрыл рот и начал шевелить замёрзшими губами, но звуки больше не рождались в его гортани, он оставался нем, словно рыбина на суше – беспомощная и неуклюжая, но привлекательная добыча для хищников и вкусное лакомство для падальщиков.

Герой кинулся пострадавшему на помощь наперевес с обнажённым мечом, однако его участия не потребовалось – бесстрашный Фэй уже опустился на колени и руками шарил по земле, пытаясь выяснить, что же пленило братца Юна.

— Нет, молодой господин! – крикнул Фурсин, желая оградить подопечного от дальнейших глупостей.

— Это змея! Наверняка это змея! Или оголодавшая нежить! – наконец, уста Гуна разверзлись и в них снова стали появляться звуки.

— Это просто ветка с шипами, – хмыкнул Фэй.

Он распрямился, воспрянув из тумана как тонкая, но солидная скала. В руках дух держал сухой и искривлённый сук и выглядел будто поборник невежества и сокрушитель тьмы вокруг.

— Мы случайно ушли с дороги и забурились в кусты, – подытожил Фэй.

— Фью! Фью! – опять позвала путников птица.

Гун, с облегчением вздохнув при виде ветки-змеи, промокнул взопревший лоб рукавом и последовал по стопам Фурсина. Туман чуток рассеялся, и рядом показались некоторые объекты: растения, протянувшиеся вдоль обочины, редкие постройки, деревца и камни. Однако вскоре уже начали сгущаться сумерки – не успели путешественники избавиться от одной напасти, как за ней торопливо шла вторая.

— Туманы часто насылают змеи и драконы, что вредят всему живому, знаете ли, – оправдывался Серый Гун.

Он всё ещё чувствовал, как по спине струится лёгкий холодок, и поэтому плотно обвивал руками собственные плечи.

— Вот только не надо приплетать сюда драконов, – недовольно пробурчал Фэй.

— Хм, – многозначительно выдал герой.

Сегодня утром у крутого берега реки он видел нечто странное, похожее на нечистую силу, причём весьма могущественную. Значит, Блестящий Безрогий покрывает проделки Чёрного Рогатого? В конце концов, то, что драконы и змеи занимают горы, а затем вредят всем подряд, насылая ядовитые туманы и создавая зловонные испарения, – это известный факт. Не нужно принадлежать Ведомству Наследия, дабы знать настолько завалящую истину. Драконы… помогают драконам, ибо они – братья крови, как-никак.

— Чирак! Чирак! – прокричала в очередной раз птица-соглядатай.

Размышления Фурсина сразу обесценились, ибо перед путниками предстала длинная и основательная деревянная стена с массивными вратами, на которых и восседала крикунья-проводница. Наконец-то они добрались до деревни под броским наименованием Каменная Утроба, но густые туманы, хоть и отступили от дороги и окрестных лесов, всё ещё плотным слоем заволакивали ущелье Пурпурных ручьёв, не позволяя глазу различить ни единого выступа на скалах.

Только бессмертный герой подумал, что пора оставить позади все тревоги и волнения, как у него в голове зазвучали причудливые голоса, словно доносящиеся из иного измерения:

— Да, будь ты проклят, будь неладен. Никогда тебе не выпутаться!

— Замолчи, ведьма! Грязная колдунья! Ты – моё проклятье!

Голоса не обращались к герою, они вели беседу на повышенных тонах друг с другом. Фурсин, направив остриё обнажённого меча в землю, ещё крепче сдавил черенок верного орудия, и оглянулся по сторонам. Серый Гун настойчиво стучал металлическим кольцом по вратам, а Фэй беззаботно почёсывал брюшко чёрной птицы, что, исполнив работу, опять примостилась у него на плече. Оба выглядели совершенно обычно, и бессмертный решил, что наваждение призраков преследует только его, и никто больше не слышит этих перешёптываний. Впрочем, это к лучшему – можно будет увильнуть от неприятностей, просто закрыв глаза и заткнув уши руками.

Ворота отварились и пропустили усталых путников на территорию деревни.

— Надо срочно раздобыть выпивку, – прохрипел Фурсин, пересекая границу поселения.

Разве не считалось в народе, что спиртное помогает умилостивить духов? Они ведь к шаману держат путь, в конце-то концов, а парочка глотков вина заодно усмирит и чересчур буйное воображение бессмертного. Лишним уж точно не будет, как предупреждающая мера.

— Гляньте, кто явился! – начали собираться вокруг пришлых деревенские жители.

— Воин с мечом! И учёный муж! То, что нужно! Такая радость! – толпа сразу повеселела.

— Такое счастье, такая удача! Вас прислали сами небеса!

— Небесный Владыка вас прислал нам на подмогу!

— Ай-а! Могучий, славный воин! Поверить не могу! – заахал и заохал тощий и сгорбленный старец.

Он вразвалочку приближался к долгожданным гостям, опираясь на посох, и его сопровождали двое здоровых, зрелых мужчин. Очевидно, то был старейшина Каменной Утробы, и Фурсин недовольно нахмурился.

— Вы-то нам и нужны! Вас-то мы и ждали! – расплывшись в приветливой улыбке, сказал старик, и его глаза превратились в две узкие щёлочки.

— Могучий мастер меча и мудрый учёный муж, и… – переговаривались между собой женщины, – и… кто это?

Они скользили оценивающими взглядами по худосочному Фэю в растрёпанных одеждах и с нечёсаными волосами, и на лицах их ярко читалось осуждение и отвращение, хоть ни одна из присутствующих селянок сама не являлась дамой высшего света, и не представляла из себя ничего особенного.

— Бродячий музыкант? – незамедлительно из женского угла последовали нелепые предположения о роде деятельности Блестящего Безрогого Фэя, духа Весенней горы.

— Монах-проповедник?

— Слуга?

— Что вы, что вы, – вперёд выступил Серый Гун.

Он затеял своё фирменное представление: чуток склонил голову, сложил руки перед грудью и принялся совершать мелкие поклоны, изображая притом радушие и выдавливая обходительную улыбку.

— Как вы могли такое подумать, уважаемые. Этот молодой господин – сын знатного человека, а слуга здесь не иначе как я сам, – своей фигурой писарь разделил Фэя и назойливых женщин, впрочем, те не обиделись, а игриво захихикали.

Фэй, то и дело бросая испепеляющие взоры на неучтивых деревенщин, ещё раз оправил собственные одежды. Фурсина же держали в оцеплении мужчины селения – они обступили бессмертного плотным кружком, наперебой требуя разобраться с нечистой силой, что изводила целую деревню уже давным-давно.

— …проклятые туманы жизни не дают!..

— …мор и зловоние!..

— …отравляют реки, мутят воды…

— …путники гибнут!..

— …заманивают в трясину, откуда не выбраться…

— …поднимают ветры, что несут злой дух!..

Фурсин устало возложил руку на своё лицо. Он практически не слушал жалобы и стенания ничтожных человечков, однако обрывки фраз всё равно добирались до него, терзая и совесть, и спокойствие, и чуткий слух. Громче в ушах бессмертного звучали лишь потусторонние голоса:

— Ха! Ах-ха-ха-ха! Ха-ха!

— Ведьма! Отродье скверны! Мне невыносимы эти перемены!

— …густые туманы, кто их насылает? Это чёрное проклятье! Помогите! Молим вас о помощи, добрые путники! – упражнялся в красноречии старый дед, только его беды не тревожили Фурсина.

— Нам нужен шаман. И вино, – твёрдо сказал герой, словно отрезал мечом.

— Шаман! Да! Да! Тут есть такой, – подтвердил старейшина, продолжая выдавливать из себя располагающую улыбку.

— Связывающий воедино небеса и землю Ворон Пэн! – представил шамана заочно советник старейшины, мужчина с тёмной кожей и волосами, собранными в пучок на макушке, что перехватывался простой деревянной шпилькой. – Только он вас не примет. Никого не желает видеть, покуда окрестности разъедает проклятый туман.

— Примет, – хмыкнул герой, смотря в сторону. – Коли не пожелает принять нас, усталых странников, по законам гостеприимства которым, кстати, полагается предлагать кров и пищу, то тогда будет ответ держать перед моим лучшим другом.

Фурсин демонстративно похлопал по ножнам с мечом.

— Он обернётся вороном и вылетит в окно! И поминай, как звали! – предположил кто-то из толпы.

— Опять вороном? Мне уже ненавистны эти пернатые разносчики болезней.

— Птицы – посланники божественного! Они ведают все премудрости земли! – возмутился широкоплечий житель средних лет. – Им известна даже милость неба!

— Ха-ха-ха! – расхохотался старейшина. – Очевидно, мастер меча так задорно шутит! Обещаю, уважаемые гости, будет вам и кров, и пища, и заслуженные почёт и слава, коли поможете нам разобраться с сей чудовищной напастью! К нам так редко захаживают путники. Ведь Каменную Утробу больше не найти, её поглотила пелена тумана! Вы лишь взгляните на нашу беду одним глазком, и Ворон Пэн тут же согласится вас принять. Зуб даю!

Дедок показательно взмахнул рукой в воздухе и широко улыбнулся.

— Не в твоём положении, старик, давать подобные зароки. У тебя хоть один-то невредимый зуб во рту остался?

Деревенские жители прибегли к крайней мере, и все как один рухнули на землю, распластавшись перед бессмертным.

— Просим! Просим! Просим!

— Молим! Молим! Молим!

— А тебе самому, бравый, могучий воин, разве не интересно? – зазвенел потусторонний текучий женский голос в голове Фурсина.

— Распутная дьяволица! Ты это на зло мне творишь! – шептал второй, грубый и мужской.

— Ладно, давай посмотрим, чем можно изгнать туманы, – обратился Фэй к своему измученному охраннику.

Дух Весенней горы держал руки сведёнными перед собой, а кисть правой помещалась в левый рукав – лишь в подобном положении его одежды не расходились на груди, и не обнажали предплечья, сохраняя более или менее приличный облик. Фэю на сегодня уже с лихвой хватило оскорблений, и он изо всех сил пытался теперь производить более величественное и достойное впечатление.

— Как прикажете, молодой господин, – поклонился ему Фурсин. – Но вы останетесь за стенами.

— Нет, я пойду с тобой. Я один знаю множество различных магических уловок, и умею обезвреживать чужие чары.

— Так вы колдун, господин! – воскликнула толстая женщина, ударяя себя по переднику, так, словно она упустила из виду самое заметное и наиболее очевидное, а теперь вот узрела это.

— Тогда хотя бы ты останься здесь, вдруг они нас назад не пустят? – тихо шепнул герой на ушко Гуну. – Возможно, этот спектакль – лишь предлог, чтобы избавиться от нежеланных посетителей.

Но писарь был неумолим: он размахнулся и зарядил Фурсину в плечо той книгой, что держал в руках.

— Ты такой мнительный! А как же вера в лучшее?

— Вера в лучшее – для сопливых юнцов и дураков, а я горьким опытом научен.

— Нет, я не могу нарушить клятву и покинуть своего господина, я пойду с вами, – торжественно объявил Гун, вставая рядом с Фэем как ни в чём не бывало. – Я тоже могу пригодиться, мне тоже не чужда магия. Всяческие зачарования и проклятья, между прочим, я чую надёжней тебя, – и нахально подмигнул Фурсину.

Под бурные рукоплескания и добрые напутствия нежданные гости вышли за стены деревни.

За оградой инородные голоса сразу растворились, и Фурсин уже не знал, в какую сторону надлежит идти. Трое невольных борцов с демонами переминались с ноги на ногу за запертыми воротами, однако вскоре Фэй определил, куда следует двигаться дальше.

— Здесь, несомненно, обитает нечто, что вызывает явление этих непроглядных туманов, – пространно вымолвил молодой господин.

— Нечто зловредное? Тёмная сила? – вопросил Гун.

— Не уверен. Хотя теперь мне кажется, что это тоже просто местные духи природы, но что-то отравляет их натуру…

— Змеи? – ехидно предположил Фурсин, успевший обнажить меч. – Или драконы?

Туман малость присмирел, и ныне без затруднений можно было выбрать тропу из богатого изобилия стезей. Путешественники обогнули стены Каменной Утробы почти по полукругу, затем свернули налево, на северо-запад, и принялись углубляться в ущелье. По идее под ногами должна была журчать вода – печально известные пурпурные ручьи – однако вместо чистых горных потоков повсюду распространило своё зловоние обширное болотище. Тут и там вздымались кочки, где-то в ночном свете серебрились лекарственные травы или мерцали мелкие тёмно-бордовые ягоды среди чёрно-изумрудной листвы, и хлюпала густая грязь.

— Драконы и змеи-отравители занимают горы, а потом изгоняют оттуда местных жителей, – упорствовал Фурсин.

Фэй же считал, что бессмертный герой без малого возводит клевету на его дальних родственников:

— Вот только не следует во всех возможных бедах винить драконов! Драконы не превращают горные земли, иссечённые ручьями, в гниющие болотища. Им претят подобные условия.

С юго-востока задул лёгкий, студёный ветерок, и он принёс с собой искрящиеся клубы свежего тумана, словно взбитого до состояния пены.

— Что это? – взволнованно вышептал писарь. – Я только что видел, как справа в переливах марева промелькнуло что-то чёрное.

Фурсин устремился в указанную сторону, но его ждало разочарование. Поймав себя на мысли, что в данном случае вспыхнувшее чувство должно именоваться не «разочарованием», а «облегчением», герой некрасиво оскалился, но Гун не унимался:

— Да нет же! Справа от меня! Вот оно!

Фэй, прищурившись, тоже рассмотрел нечто интересное – будто возле его ног проскользнул завиток массивного хвоста гигантского обсидианового змея, по хребту увенчанный острыми угольными шипами.

— Дракон! – в ужасе вскрикнул Гун.

— Змея… – тихо прошептал Фэй, словно заколдованный.

Фурсин молниеносно оказался рядом со свидетелями невообразимого. Могучей и непоколебимой стеной он оградил Фэя и Гуна от извивающегося кольцами хвоста рептилии. В лоснящихся чешуйках отразился натёртый до блеска клинок обнажённого меча бессмертного. Вооружённой рукой мужчина прикрыл фигуру Фэя, и тот, поражённо распахнув рот, попятился назад, однако споткнулся о кочку и упал наземь.

— Не приближайся, тварь, – сквозь зубы прошипел Фурсин, и в глазах его засверкал едва сдерживаемый огонь. – Юн, уведи отсюда молодого господина.

В воздухе уже запахло чем-то подозрительным: тут витали не только «ароматы» разложения со сладковатым привкусом, струился не один лишь запах стоячей воды, но будто ещё и тлели угли предстоящего сражения… схватка с нечистой силой начиналась, и по крепкому телу Фурсина пробежалась волна горячего предвкушения.

Впрочем, ожидания снова не оправдались. Стоило только неосторожному Фэю повалиться на землю, как туман принялся таять. Он отступал стремительно, так, словно бурные фантазии в одночастье решили сдать позиции безжалостной правде, которая ничто не украшала и не скрадывала. Болото оголилось, и за первой попавшейся кочкой Фэй заметил инородный предмет – он призывно блестел. Занырнув рукой в траву, Фэй тут же выудил огромную чешую рептилии размером с целое блюдо. Она сияла и искрилась, подобно ночному звёздному небу, потому что именно его сейчас и отражала – чешуя, будто вырезанная из обсидиана, походила на тёмное стекло.

— О, Небесный Владыка! – воскликнул Гун, склонившись к сидящему Фэю и уставившись на находку. – Что это?

— Я не знаю… – отвечал ошеломлённый дух.

— Чешуя этого ползучего гада? Куда он делся?! – возмутился Фурсин.

Герой продолжал озираться по сторонам, проверяя все направления своим орлиным взором. Но вокруг больше ничего подозрительного не намечалось.

— Быть может, это зеркало? – предположил Фэй.

Он покрутил в руках загадочный предмет, а затем повернул его так, что на отполированной поверхности показались две изумлённые физиономии – его и Серого Гуна.

— Меня не спрашивай, я ведь не девица, – растерянно отозвался писарь и пожал плечами.

— Я… пожалуй, я возьму это с собой, – прошептал дух Весенней горы, попутно пряча обсидиановую чешую в котомку, где у него уже лежал женьшень. – На всякий случай.

— На какой-такой случай?! – чуть было не взорвался Фурсин. – Объясни, друг мой, отчего ты привлекаешь к себе столь невероятные события? И все они какие-то протухшие?

Одним ловким движением герой водрузил Фэя на ноги и собственноручно отряхнул его одежды.

— Как новенький! Ну, куда идём?

Туман совсем рассеялся, и перед путниками предстала цельная картина местности: в широком ущелье, дно которого когда-то иссекало множество различных ручьёв, теперь раскинулось болотище. Кочки, покрытые травой, и небольшие насыпи камней перемежались неглубокими прудами и мелкими лужицами, вода в которых отливала серебристым металлом в свете ярких и чистых ночных небес. На поваленной гранитной глыбе возле воды сидел грустный юноша благородной наружности. Он подпирал голову рукой, повесил нос и выглядел настолько уныло, что его печальный образ ещё больше отягчал эти безрадостные земли.

— Кто это? – шёпотом спросил Серый Гун.

Все трое путников выпрямились и прижались друг к другу. Надо было говорить как можно тише, дабы не волновать неизвестного. По крайней мере, до тех пор, пока не будет намётан дальнейший план.

— Понятия не имею, – огрызнулся Фурсин. – Может, это он – первопричина здешних бедствий? Я чувствую в нём нечто родственное с нами…

— Согласен, это не человек, – кивком подтвердил Фэй. – Вероятно, небожитель?

— Тогда, Юн, иди и поговори с ним. Выясни, в чём тут дело, – приказным тоном возвестил герой, после чего чуток подтолкнул испуганного писаря вперёд.

— Что? Почему я?

— У тебя хорошие манеры и ты один среди нас создаёшь впечатление благовоспитанного и порядочного господина, ты умеешь держать беседы с такими лицами. Иди же, только попытайся не злить его.

Недолго посомневавшись и подёргавшись, писарь всё-таки решил исполнить распоряжение «командира» и двинулся вперёд. Он сильно нервничал, поэтому постоянно теребил лямку своей котомки, перекинутую через плечо, однако позади послышались обнадёживающие напутствия Фурсина:

— Это – точно не человек, поэтому всё хорошо. Я за тебя не переживаю.

Пока Гун медленно приближался к печальному юноше, Фурсин аккуратно вернул меч в ножны. В его голове опять зазвучал потусторонний женский голос, текучий и искрящийся, но бессмертный старательно это игнорировал, сохраняя безучастный облик. Он будто излучал хладнокровную уверенность, и Фэю стало легче на душе. Только вот голос призывал героя повернуть совсем в другую сторону:

— Прекрасный воин, не желаешь ли взглянуть на меня поближе, коли твоё сердце ещё свободно?

Но Фурсин не внимал ему, он спокойно опустил веки.

Тем временем Серый Гун успел добраться до гранитной глыбы. Он сложил руки в домик перед собой, чуток поклонился, натянул поверх физиономии, разбиваемой тревогами, натужную счастливую улыбку, и зачастил:

— Приветствую, уважаемый господин! Какая чудесная ночь выдалась сегодня, не правда ли?

— Чудесная ночь? – повторил за пришлым хозяин камня, уставившись на гостя непонимающим и малость возмущённым взором. – Что чудесного в этой ночи, добрый путник, коли на небесах не видно ни луны, ни звёзд?

— О чём вы, уважаемый? – снова поклонился Гун. – Звёзды ведь сияют ярче…

Он запрокинул голову наверх и с изумлением обнаружил, что небесный свод успели сковать загустевшие туманы, просто теперь они оторвались от земли и сбивались в плотные покрывала где-то на середине высоты ущелья Пурпурных ручьёв.

— …ярче каменьев в тиаре Нефритовой Владычицы, – писарь невольно довёл мысль до логического завершения.

— Ха! «Владычицы»! Она специально это делает, ведь знает, как мне мил блеск небесных светил…

— Что тут происходит? – хлопая большими глазами, поинтересовался Гун, вмиг позабывший о манерах и учтивости, из-за которых его и послали вести разговор с загадочным незнакомцем.

— Что происходит? Вы заблудились? – парировал мо́лодец.

Он выглядел юным и неопытным, но только для несведущих. Его обезоруживающая красота говорила всякому разумному созданию, что сам он соткан из более возвышенных и утончённых материалов, чем какой-нибудь обычный черноголовый. Нет, он не был человеком, как прозорливо отметил Фэй. Но не являлся и жителем Лунной гряды, ведь у этого юноши была чересчур неповторимая и запоминающаяся внешность, с вкраплениями незначительных изъянов, а небожители всегда оставались слишком недостижимыми, словно величественные статуи, доведённые до совершенства резцом мастера. Этот же казался более понятным, и более… земным. Дух природы, не иначе, восседал сейчас на поваленном камне и с печалью смотрелся в воды на просторе собственных владений.

— Заблудились? Нет, нет, что вы, – опомнился Гун, после чего начал снова кланяться. – Благодарю за заботу. Мы с друзьями, – рукой он указал на приближающихся Фурсина и Фэя, – пришли навестить вас от имени деревенских жителей и справиться о том, что же поистине приключилось с этими землями, и отчего ущелье поразили туманы.

— Что приключилось?! – тут же вспылил дух ущелья, и его брови искривились.

— Позвольте представиться, – заговаривал ему зубы Гун. – Меня величают Серым Юном, и я писарь в Палатах истории из Ведомства Наследия, а это – Блестящий Безрогий Фэй, Погонщик…

Гун запнулся, потому как Фэй успел огреть его испепеляющим взором, но вскоре продолжил:

— В общем, Фэй – тоже дух природы.

— Блестящий Безрогий с Западного хребта, – едва поклонился Фэй.

— Может, поделитесь со своим братом невзгодами, а мы сумеем вам как-то помочь? – Гун довольно по-хозяйски приобнял Фэя и похлопал его по плечу, как бы демонстрируя местному правителю, что он имеет в виду. – Здесь ещё Фурсин, Четвёртый Бессмертный Герой Великой Сечи.

Хмурый Фурсин, стоящий позади всех, слегка кивнул незнакомцу.

— Помочь? – оскалившись и ещё сильней сведя брови, прохрипел дух ущелья. – Тогда вынудите эту ведьму вернуть всё назад! Прикажите ей не мутить воду, не заслонять туманом небеса, ибо мне прекрасно известно, что она творит эти злодеяния по коварному умыслу! Коварство, да! Весь женский пол пропитан им до самой сердцевины! До последнего волоска! Гадость!

Юноша в гневе ударил рукой по камню, на котором сидел, и удар этот расколол гранит – трещина промчалась от поверхности до основания глыбы, что углублялась в рыхлую и влажную болотистую почву.

Трое просителей недоумённо переглянулись.

— Ведьма? – вышел вперёд Фурсин. – Та, что оборачивается змеёй и исторгает ядовитое марево?

— Марево? Змеёй? – с недоверием покосился на него собеседник. – Отроду не водилось больших змей в моём ущелье! Ведьма – это фея ручейка… и моя былая возлюбленная, – тяжело вздохнул природный дух.

— Возлюбленная? – хмыкнул бессмертный. – Это по его части, – и указал поворотом головы на Гуна.

— Отныне заклятый враг! – прокричал юноша так громко, что всем присутствующим пришлось прикрыть уши руками, ибо его голос зазвучал, словно раскаты грома, усиленные троекратно нависающими скалами. – Мне наскучил этот разговор!

Божество тут же перевоплотилось в бестелесный поток густой, тёмной энергии и устремилось к противоположному склону ущелья. Теряясь среди острых выступов и крутых обломков, оно просвистело на прощание шальными ветрами:

— Лишь эхо, от которого я порядком устал! Идите же, и допрашивайте эту гнусную ведьму, изгоните её с моих земель любыми средствами, тогда благоденствие вернётся.

— Какой вспыльчивый, – пожал плечами Серый Гун. – Попробуем расспросить упомянутую ведьму, или, может, у молодого господина имеются какие-то иные соображения?

— Придётся искать её. Трудно будет с этим говорить, – Фурсин указал на убежище духа ущелья. – Он… как-то странно изъясняется.

— Так ты не догадался? – надменно хмыкнул Блестящий Безрогий. – Это ведь дух ущелья, он привык разносить по окрестностям чужие молвы, а не сочинять свои, вот и не научился выражаться складно. В ущельях, гротах и пещерах слова превращаются в пустое эхо. Что же до «ведьмы»…

Дух Весенней горы присел на корточки. Он сомкнул веки, словно блаженный и просветлённый, и приложил расправленные ладони к почве, будто проверяя её качество.

— …никто не запрещает духам изменять характер с течением времени, в конечном счёте, природа непостоянна и переменчива, – тихо вышептал Фэй после магических обследований.

— Но также и устойчива, – возразил Фурсин.

— Не понимаю, что так прогневало местного хозяина, но давайте попробуем это выяснить. Я чувствую здесь… сильные чары. Настолько сильные, что неизвестно, что вообще сумело их породить. Божествам низшего ранга не совладать с таким могуществом.

Фэй резко поднялся на ноги и отправился на поиски феи пурпурного ручья. Его облачения испачкались ещё больше, настолько, что дух уже не утомлял себя тщетными попытками привести наряды в должный облик. Не готов он нынче был к визитам вежливости, но делать было нечего – не бросать же жителей Каменной Утробы на произвол двух разъярённых духов. Когда природа злится, находясь не в ладах с собой, то случаются страшные катаклизмы и бушуют разрушительные стихийные бедствия, наподобие пожаров или наводнений, так что селяне пока выходили сухими из событий, ведь туман не столь страшен как, например, неожиданный оползень или потоп…

— Не все такие терпеливые, как твой батюшка, – ядовито отметил Фурсин, вырвавшийся вперёд. – Не всякий может ужиться с совершенно посторонним существом на одной территории. Как известно, у каждой горы есть собственный тигр. Или дракон.

Мужчина щёлкнул языком.

— Говорю тебе, драконы тут не причём! – рыкнул молодой господин.

Герой старался предугадать движения Фэя, дабы всегда быть на шаг впереди, ибо прозорливость и осторожность – защита более надёжная, чем упреждающие атаки и удары на опережение, которые, по сути, попусту растачали силы.

— Моему отцу незачем было выказывать нетерпение, – уныло ответил Фэй. – У него не было горячих чувств ни к жёнам, ни к наложницам, кроме редких исключений…

Фурсин покачал головой, намекая на то, что ему ничуть не интересно выслушивать подобный династический вздор, однако Фэй всё равно продолжил отповедь:

— И такова судьба любого великого природного божества: будь то боги протяжённых горных цепей, бескрайних пустынь или безбрежных морей – им предназначено брать в супруги более мелких и малозначительных духов, что селятся на той же территории, для общего процветания и во имя благоденствия земель.

— Меня уже одолела скука, аж до тошноты пробрало, – проворчал Фурсин. – Молодой господин, вы неустанно повторяете одно и то же для того, чтобы как-то смириться с незавидной участью? Хотите превратить проклятье в заговор?

Из уст бессмертного вырвался сдавленный смешок, и тут же ему прилетел от спутника удар кулаком под рёбра.

— Нет, я хочу сказать, что обычно духи природы живут в согласии друг с другом и редко враждуют. Зачастую в нежданном разладе следует винить людей. Они отравляют земли, они нарушают естественный ход вещей, они сеют семена раздора…

— Думаешь, местные жители сами виноваты в своих бедах? Наконец-то! – Фурсин торжественно возложил распластанную пятерню на плечо Фэя и доброжелательно его похлопал. – Наконец-то мы заговорили на одном языке! Осталось найти выпивку, и возможно тогда мы сможем даже дуэтом спеть?

— Скорее! Скорее же, могучий бравый воин! Я жду тебя! Скорей иди сюда…

Фурсин изо всех сил старался не выдавать истинное положение дел: у него слегка кружилась голова и начало понемногу закладывать уши. Теперь в сознании героя вспыхивали не только призрачные призывы женского голоса, требующие поспешить и объявиться невесть где, но и звенел подозрительный, раздражающий шум. Впрочем, умудрённый опытом вояка ничем себя не обличил – вместо того, чтобы казаться уязвлённым и замученным со стороны, он предпочитал сам язвить.

— Я научу тебя тому, что есть настоящие отдохновение и услада… – шептала невидимая красавица.

— Повремени пока что с празднованием, – вымолвил Фэй. – И прекрати злословить, здесь проживает могучая колдунья. Воспользуйся своим же советом – не серди того, чья натура переменчива.

Блестящий Безрогий медленно и аккуратно подбирался к небольшой рощице из шелковиц, что проступала сквозь туман возле заболоченной старицы у восточного склона ущелья. Над рощей не виднелось ни единого облачка, и наливная, полнокровная луна озаряла сине-изумрудные кроны тутовых деревьев холодным, пепельным сиянием. То был живописный, но совершенно непривычный пейзаж для горной местности, и Фэй сообразил, что очутился в нужной точке.

— Хотя, братцу Юну по сердцу придутся подобные хитросплетения! – изображая собранность и бодрость, отчеканил Фурсин, но по его лбу прокатилась незаметная капелька пота. – Неужто мы дождались истории любви, что расскажет лично юный господин?

— Что за неприветные края? – настороженно вышептал Серый Гун, приобняв ветвь шелковицы, голую и кривую, первую из тех, что попалась под руку. – Разве сейчас нам до досужих бесед? Здесь же всё какое-то… м…

Писарь запнулся на полуслове. Он, задумчивый и угрюмый, поднёс согнутый указательный палец к губам, и продолжил размышлять, пока бесстрашный дух Весенней горы исследовал подступы к роще из тутовых деревьев.

— Испорченное? Нет, – одёрнул Гун сам себя. – Изменённое? Осквернённое? Нет же! Порой так трудно выбрать правильное слово, что аж диву даёшься…

Стволы нескольких шелковиц, растущих на приличном расстоянии друг от друга, вверху смыкались кронами, образуя проходную арку, за которой лежал тенистый туннель, что вёл в глубины чащобы. Кора, ветви и листья деревьев были покрыты тонким, едва заметным слоем паутины, которая поблёскивала в лунном свете дрожащими серебристыми нитями. Но иногда этот блеск менялся, отражаясь от причудливых бутонов ещё не распустившегося ликориса, отчего-то белоснежного здесь, и рассыпался по округе целым снопом горящих, перламутровых искр.

— Зачарованное, ты хотел сказать? – предложил строгий и сконцентрированный Фэй.

— Да, именно! – радостно подхватил Гун.

И тут перед путниками будто отодвинулся занавес из атласной паутины с украшениями из крупных жемчужин и мелких хрустальных бусин. Из распахнутых врат подул лёгкий и свежий ветерок, а затем воздух насытился терпкими цветочными ароматами и запахами спелых фруктов. То было, бесспорно, колдовство.

— Добро пожаловать, гости дорогие! – сладкозвучно запела некая барышня, очевидно, хозяйка тутовых чертогов. – Проходите же, не стесняйтесь! Наверное, вы притомились в дороге.

Фэй сразу узрел, что рощу шелковичных деревьев опоясывает широкий круг, выложенный из бело-серых, окатанных камней. Когда-то прежде он сталкивался с подобными ухищрениями магов, пришедших из-за далёких рубежей, и потому знал, что стоило лишь раз обеими ногами заступить за метки ворожеи – и ты уже пропал. Впрочем, у Фэя в рукаве сегодня имелся козырь – секретный, но толковый. А ещё беспроигрышный. Поэтому, набрав полную грудь неотравленного магией воздуха, Блестящий Безрогий перешагнул через границу. Не моргнув и глазом, он повёл своих товарищей на разведку в логово могучей чаровницы… нет, ведьмы! И никак не мог определить, откуда же эта женщина раздобыла столько сил, чтобы создать столь мощную иллюзию?

Правда, теперь и Фэю пришлось держать язык за зубами, дабы не выдавать врагу истинных намерений – нельзя позволить колдунье разузнать его тайны, а затем разболтать их целому свету. Но эти двое – Фэй и ворожея – оставались друг для друга непроницаемыми, поэтому дух Весенней горы твёрдо верил, что волшебница узнает лишь то, что он ей сам поведает.

Когда последний член группы прошёл сквозь арку, деревья медленно сомкнулись. Врата затворились, занавес из паутины опустился, но вместо того, чтобы оказаться в кромешной тьме, путники очутились среди магических огней, пульсирующих и источающих слабый лунный свет. В зарослях то и дело зажигалась очередная искра, словно далёкая звезда, подмигивающая своему почитателю, и можно было с лёгкостью рассмотреть как узкую тропинку, петляющую среди причудливых деревьев и обрамлённую кустами, так и стволы шелковиц, сплошь обвитые тугой сетью из серебристой паутины. Фэй аккуратно возложил руку на один из тутов и прошептал:

— Это место напоминает мне дом… как странно.

— Гости дорогие! Не задерживайтесь в дверях! – задребезжали речи нетерпеливой хозяйки и воздух будто налился бренчанием трещоток и звоном колокольчиков. – Стража! Помогите им не заплутать!

— Ах-ха-ха-ха! – уши Фурсина же занимал лишь оглушительный призрачный хохот, холодящий душу и вызывающий мурашки.

Он уже выглядел скверно: опустил плечи, прижал левую руку к груди и теребил одежды возле сердца, потому что вместе с голосом ведьмы в голове героя почему-то начали оживать совсем неуместные события… крики боли и вопли отчаяния с поля брани времён Великой Сечи звучали где-то вдалеке, будто вовсе находились на тонкой грани, что разделяла сознание и запретные воспоминания невидимой плёнкой. Однако, плёнка эта – щит ненадёжный для трезвого ума, ведь она всё равно пропускала сквозь себя обрывки произошедшего, которые любую волшебную сказку превратили бы в сущий кошмар. Пот струился по всему телу бессмертного, его нижнее платье почти насквозь промокло, и только благодаря впечатляющему и пленительному колдовству ворожеи никто из спутников не обратил на это должного внимания.

— Командир! Вас вызывает… – искажённый голос обернулся мужским, после чего рассыпался на десятки составных частей.

Отчёты подчинённых, приказы вышестоящих, лязг металла, рокот бойни, водопадом обрушились на Фурсина, и он, в ужасе озираясь по сторонам, едва не схватился за меч. Как раз в этот момент на тропе объявилась стража – то были высокие и мощные воины, вооружённые алебардами и облачённые в полностью закрытые доспехи, пластины и чешуйки на которых сплетались из паутины. Издалека они вообще походили на огромные коконы, но при приближении становилось ясно, что всё это – трюки искусного колдуна. В прорезях паутинных доспехов, в зазорах между шлемами и кирасами зияла тёмно-синяя пустота бездны, словно морская впадина, что лежала сразу за излучинами чистого и белоснежного песка с платиновых пляжей. Да, это были воистину необитаемые острова в тихом океане – никто и никогда их не занимал из разумных тварей, ими лишь владела дикая природа.

Блестящий Безрогий и Серый Гун раскрыли рты, однако краем глаза Фэй всё же заметил, куда именно тянется рука бессмертного героя, и остановил её продвижение, положив свою кисть на запястье воина.

— Нет, ещё рано, – шепнул дух Весенней горы, склоняясь к плечу Фурсина. – Попробуем спокойно поговорить и выяснить, что тут приключилось, и уйдём с миром. Постой… что с тобой?

— Всё… в порядке, – сдавленно ответил Фурсин, после чего сразу отвернулся.

Стража уже сомкнула оружие за спинами гостей и повела их к колдунье, поэтому спорить было некогда.

— Тут всё такое чудно́е, – вымолвил Гун едва слышно.

Он прижимал к груди свою котомку с книгами и свитками, пока шагал по тропинке, подгоняемый жуткими оживлёнными доспехами.

— Наверное, ты хотел сказать, чудесное, дорогой гость? – пропела ведьма самым очаровательным образом.

Путешественников уже провели по запутанному древесному лабиринту до центра шелковичной рощи, где заседала местная владычица, – это были и её приёмные покои, и тайная сокровищница, и укромные опочивальни. Небольшую круглую опушку плотно обнимали гладкие стволы тутов, вздымающиеся высоко в небеса и сплетающиеся вверху в некое подобие дворцового свода. Наглухо сцепленные кроны украшались мерцающими огоньками магической природы, которые издалека вполне могли сойти за россыпи звёзд.

Опушка была пышно обставлена дорогой и утончённой утварью: на цветных коврах покоился низкий лакированный стол из красного дерева со стульями, огороженный с трёх сторон высокими ширмами с шёлковыми экранами, на которых изображались бутоны. Из-за серебрящегося занавеса выплыла хозяйка, облачённая в белые и нежно-голубые одеяния. Её густые волосы поднимались наверх, скручивались в два жгута, а затем объединялись на макушке в массивный пучок. Причёска скреплялась множеством нефритовых шпилек и гребнями с драгоценными камнями, но главной жемчужиной всего убора был гигантский цветок бледно-розового пиона со светло-золотистыми тычинками посередине.

— Добро пожаловать, я несказанно рада видеть вас в своих чертогах, – хозяйка радушно улыбнулась.

Её свежий, розовый румянец подёрнулся лёгким влажным блеском, и из-за плавных движений женщины словно засверкал растушёванной слюдой. Она грациозно взмахнула рукой, указывая на стулья, и просторные рукава её верхнего наряда встрепенулись. Определённо, ворожея вызвала бы куда большее волнение в мужчинах, если бы им не угрожали чудовищные доспехи-стражи из паутины.

— Проходите же и выпейте со мной! – торжественно возвестила колдунья.

Гостей тут же подхватили под руки и бесцеремонно поволокли к столу, а потом усадили на низкие креслица, украшенные на спинках витиеватой резьбой. Серый Гун так и не изволил отнять от груди собственную сумку и выглядел довольно жалким и испуганным, на Фурсине же не было лица, он покрылся ледяной испариной, тяжело дышал, и плохо соображал, что вообще творится вокруг, а Фэй принял решение чуток проплыть по течению. В конце концов, они явились на аудиенцию к духу Пурпурных ручьёв, что какими-то неведомыми способами разжился потрясающим могуществом, и следовать за водой до тех пор, пока не разузнал её свойств, – это весьма разумный ход.

— Вы такие молчаливые! – проговорила владычица на повышенных тонах и поиграла бровями с проворностью самой обольстительной танцовщицы. – Вынуждена предупредить вас, гости дорогие, что мне порядком наскучила тишина!

В приёмной зале показались другие прислужники волшебницы. Они выбирались из-за ширм и занавесов, выходили из туннелей, скрытых за пологими ветками, усыпанными листвой, и несли с собой различные яства. Вскоре небольшой деревянный столик заставили роскошной посудой – чашами из агата, серебряными блюдами и золотыми подносами, на которых размещались угощения: белые персики, орехи водяного каштана, медовое печенье, всевозможные закуски к вину, и, безусловно, крупные чёрно-фиолетовые ягоды шелковицы. Однако гости даже при виде таких изысков не оценили щедрости хозяйки – дело в том, что снедь подавалась настолько отвратительными созданиями, что присутствующим впору было бы опустошать желудки, а не с аппетитом набивать животы. Слуги грозной, но соблазнительной госпожи напоминали обычных людей, правда они давно уже не были живыми… тоже обмотанные паутиной, словно коконы тутовых шелкопрядов, они едва волочили ноги и с трудом работали руками. Их искажённые смертью физиономии приобрели отталкивающий синюшно-фиолетовый оттенок, глазницы и щёки провалились вовнутрь, образуя на коже чёрные тени, а волосы довольно поредели.

— Видите ли, – продолжила распинаться колдунья, – моя свита почти безмолвна, а я едва терплю тишину, поэтому, прошу вас, только не молчите.

Она подошла сначала к одному стражнику из волшебных доспехов, и подняла ему забрало, наглядно демонстрируя гостям свою беду.

— Этому нечего сказать своей госпоже и создательнице…

Затем, крутанувшись будто в танце, ведьма направилась к слуге, подающему кушанья, и обвила его покатые плечи своими белыми руками, запястья которых перехватывали дорогие браслеты из нефрита.

— А этот язык проглотил от избытка чувств!

Она надменно рассмеялась, проводя кончиком пальца по онемевшим губам покойника, и звонкий хохот в ушах Фурсина обернулся жуткими, загробными нашёптываниями:

— Не трудно свести с ума того, кто уже безумен, и слышит голоса!

— Он лишился дара речи из-за вашей несравненной красоты, госпожа, – наконец, разомкнул уста Фэй.

Он единственный сидел в надлежащей позе – дух Весенней горы выпрямил спину, чуток развёл колени и сложил на них кисти рук, в то время как Фурсин, обливаясь по́том и что-то шепча себе под нос, ёрзал на стуле, а писарь Гун просто заледенел от ужаса с открытым ртом, но так и не отпустил свою драгоценную суму.

— Прошу простить нашу неучтивость, добрая хозяйка, – продолжил Фэй ровным тоном, ничуть не изменившись в лице. – Мы действительно устали в дороге и позабыли хорошие манеры. Значит, вы желаете вести беседу? Что ж, нам тоже имеется о чём с вами поговорить.

— Однако! – внезапно взвизгнула колдунья, поднимая вверх хрупкий указательный пальчик правой. – Сперва полагается соблюсти церемонии и правила приличий…

— Разве приличествует незамужней даме держать разговор с первыми встречными незнакомцами? – отразил её настойчивость непоколебимый Фэй. – И тем более приглашать их в свои опочивальни?

— Кто сказал, что я – незамужняя?

Серый Гун немного расслабился и отставил в сторону свою котомку. Но стоило ему возложить холодные руки на подлокотники, как его тут же обвили тугие путы из растений – то ли лианы, то демонические щупальца сдавили его запястья и лодыжки, пригвоздив к сидению.

— Ай-ай-ай! – погрозила ему ворожея, лукаво улыбаясь, – без резких движений! Не дёргайся, пока тебя об этом не попросят, милый мой.

Волшебница потеряла интерес к Фэю и быстро переключилась на перепуганного Гуна. Она подошла ближе, склонилась над скованным писарем, и теперь-то молодой человек сподобился заметить, что тонкотканные наряды ведьмы были почти прозрачными… сквозь материю просвечивали её маленькие, аккуратные соски бледно-коричневого оттенка, и он сглотнут от удивления.

— Какой красивый юноша, – прошептала она сладострастно, нависая над Гуном.

— Я считаю, что церемонии излишни, – строго отчеканил Фэй, пытаясь вновь приманить ведунью к себе.

— Наверное, я сделаю вас частью своей свиты! – просвистела хозяйка, явно пребывающая в восторге и не слушающая более гостей. – Превращу вас в своих новых мужей!

Она хлопнула в ладоши и перед каждым посетителем слуги выставили по чарке, наполненной неким напитком. Подразумевалось, что это вино – обычный дар для усталых путников – однако Блестящий Безрогий нахмурился, предчувствуя подвох.

— Или, может, в наложников? – ухмыльнулась женщина.

— Нет такого слова, вы заговариваетесь, госпожа, – холодно поправил её Фэй.

Ведьма чуток искривилась. Она оторвалась от уже полюбившегося ей лица Гуна и навострилась на вторую желанную добычу – бессмертного героя.

— Высокий, храбрый и могучий воин! – вышептала дама припухшими губами, немного выгибая шею. – И утончённый, благовоспитанный и скромный красавец! Какая прелесть!

Она оплела пальцами собственное горло и чувственно вздохнула. Грудь колдуньи, плотно обтянутая прозрачной тканью, встрепенулась, но страсти быстро улеглись, так и не разгоревшись. Взор ведьмы похолодел, она извлекла из просторного рукава белый веер, и провела его кончиком по челюсти Фэя, так, словно горный дух был недостоин ощущать жар её прикосновений на своей заледенелой коже.

— И ты, – пренебрежительно скорчив брови, прошептала хозяйка рощи. – Не сильный, не красивый, и даже не милый. Какую же судьбу мне для тебя уготовить?

— Не… смей трогать… молодого… господина… грязная… ведьма… – прохрипел Фурсин, превозмогая боль.

Его тут же сковали судороги, и он сжался, обхватив руками собственное тело. Фурсину казалось, что его грудную клетку что-то разрывает изнури, и он готов был повалиться на столик и разнести все изысканные кушанья, однако от подобного позора его уберегла добрая владычица:

— Не перечь мне, грубиян!

Под звук её возгласов пробудились растительные щупальца и сразу же зажали рот провинившемуся.

— Нет, отпустите нас! – завопил Серый Гун, и следом ему тоже досталось от лиан.

Извивающиеся растения, кое-где увенчанные шипами, безжалостно заткнули писаря.

— Несомненно, эти двое станут чудесными украшениями для моего ложа! Грубый воин и ласковый учёный, – ворожея хихикнула и закрыла глаза, представляя всякие непристойности, но потом повернулась к Блестящему и брезгливо произнесла, – а ты станешь исполнительным слугой. Будешь нам вино подносить и вытирать лбы от испарины. А теперь пейте! Пейте все немедля!

Щупальца заколдованных растений отпрянули от лиц гостей. Поскольку горло Фурсина горело так, словно он только что хлебнул лавы, бессмертный сразу потянулся к чарке, но Фэй остановил его пробивным и многозначительным взглядом. Дав приятелю понять, что даже в столь сложном положении не стоит добровольно принимать отраву, и что не всё ещё потеряно, Фэй сурово вымолвил:

— Прошу, сестрица, не принуждай моих спутников пить спиртное. Этот господин напротив меня, чья красота пришлась тебе по нраву, не переносит вина, а второй мой спутник сильно болен, как видишь.

— Пейте! – захлопала в ладоши ворожея, предвкушая дальнейшие события. – Пейте же немедля! Кто-то из вас точно умеет играть на флейте или цитре, и развлечёт нас музыкой! А учёный муж наверняка знает толк в увлекательных историях! Он-то нас и потешит во время пиршества! Хочу слышать о дальних странствиях и…

— Сестрица! Моим попутчикам нездоровится! – почти прокричал Фэй, а затем ударил кулаком по столу так, что крошечные чарки, вырезанные из крапчатого зелёного нефрита, содрогнулись и подпрыгнули. – Или же ты всего лишь бесчувственная ведьма, а не владычица Пурпурного ручья?

— Ты кто такой, чтобы звать меня сестрицей?! – воспылала колдунья гневном и подскочила на месте.

Одним взмахом руки она смела со стола все угощения и закуски помимо чарок и кувшинчиков с волшебным напитком.

— Позволь представиться, я – Блестящий Безрогий Фэй, дух Весенней горы с Западного хребта. Считай, что твой собрат, однако более могущественный, и ты мне – не указ. Дух одного священного края не может повелевать вторым, если не обладает над ним властью.

— Дух Западного хребта? – нахмурилась и переспросила ведьма, пока по её жилам растекалось жгучее волнение, что будоражило кровь.

— Воистину.

— Западный хребет – это жуткое захолустье, – пренебрежительно махнула она веером на собеседника, однако в сердце её тлело и распалялось нетерпеливое смятение.

— И, одновременно, это родина любой магии. Говорят, что именно в Западных горах зародилось волшебство после того, как Могучий Илу́ обласкал его однажды сиянием своих животворящих глаз. И на склонах Западного хребта появилось первое божество, так что…

— Могучий Илу… – повторила ведьма и подошла ближе к духу Весенней горы. – Могучий Илу дремлет где-то посреди бездны из первоосновы, что мне до его проделок?

— Но иногда он пробуждается, дабы уничтожить старое, создать новое или внести изменения в уже имеющееся.

Веки колдуньи смокнулись сами собой, и перед взглядом её промчался образ исполинского и вековечного змея-дракона по имени Могучий Илу́, что обитал на границах мира людей, небожителей и подземного царства, что бороздил между хаосом и порядком, и что будто сам являлся рубежом между всем сущим и небытием.

— Могучий Илу, – распахнув искрящиеся глаза, прошептала фея Пурпурного ручья. – Да, ты отмечен его влиянием, я теперь воочию вижу это.

— Ты пригласила нас к себе домой, и мы не можем ответить отказом, это будет неучтиво, – Фэй по-хозяйски взмахнул рукой и принял ту чарку с вином, что стояла перед ним. – Поэтому я уважу тебя, и выпью всё до дна. Я сам осушу все три чарки, одного прошу – не заставляй пить моих друзей.

— Ха! – рассмеялась женщина, и стройное, изящное тело её разбили судороги из-за бурного веселья. – Ха-ха-ха! Ты? Один выпьешь все три чарки? Да быть того не может!

— Именно так, добрая госпожа, – спокойно произнёс Фэй, после чего опрокинул первую чарку себе в рот.

Ведьма тут же придвинула к нему следующую порцию, и, недолго думая, Блестящий Безрогий залпом прихлопнул три стопки подряд, чем ввёл фею Пурпурного ручья в изумлённый восторг. Она сидела на краю лакированного стола и наблюдала, как отважный горный дух рискует собственным здоровьем и заливает в себя всё новые и новые порции отравленного зелья, пока его друзья – эти трусливые бездельники – либо корчатся от боли и стенают, либо испуганно трясут поджатыми губами и стучат пальцами о подлокотники кресел.

— Я изменила своё мнение о тебе, молодой господин, – прошептала ворожея, сладко растягивая слова.

Она дотронулась до губ Фэя, ещё покрытых капельками обронённого вина, а затем ласковым прикосновением смахнула излишки.

— Наверное, я сделаю тебя главой в моём гареме, – тихо говорила ведьма, водя подушечками пальцев по поверхности полных, но сухих и малость потрескавшихся губ Фэя. – Оказалось, что за столь заурядной внешностью кроются такие редкие таланты. Невероятная стойкость! Ты – драгоценная жеода!

Женщина, сидящая напротив Блестящего Безрогого, грациозным движением возложила руки на плечи молодого господина и наклонилась так, что их носы едва не соприкоснулись. Она готова была то ли впиться в уста собеседника горячим и глубоким поцелуем, то ли оседлать его без прелюдий, но Фэй, крепко оплетя пальцами запястья ведьмы, аккуратно и вежливо их отстранил.

— Так о чём ты желала поговорить? Помнится, я тебя предупреждал, у нас тоже имеются к тебе вопросы, милостивая госпожа.

Пухлый, круглый ротик ведьмы, расцвеченный ярко-алой помадой, отворился, и она испустила протяжный, неверующий вздох.

— Не может быть! Как ты устоял перед моим зельем?

— Кто знает? – игриво ответил Фэй и ухмыльнулся.

Магия подчинения и очарования постепенно ослабевала, и к остальным участникам полночной трапезы начали возвращаться истинные чувства.

— Хочешь знать? Тогда расскажи, что приключилось с этими землями. Почему ты насылаешь туманы на деревню, зачем развела всюду болота и возделала топи? Зачем вредишь людям?

— Мне нет дела до людей! – колдунья опустилась на колени перед столом возле Фэя, и зарядила по лакированной поверхности своим крошечным кулачком. – Я врежу ему, мне глубоко безразличны какие-то там людишки!

— Видимо, помимо тех, что стали частью твоей свиты.

Блестящий Безрогий обвёл осуждающим взором жутких мертвяков-прислужников, закутанных в шёлковые нити на манер куколок.

— Ах, это, – ведьма скорчила уморительную гримасу, – это мои первые эксперименты. Провальные, как видишь. Не долго они продержались в роли моих мужей… слишком быстро вымотались.

— Потому ты решила в отместку обмотать их этой гадостью? – прорычал очнувшийся Фурсин.

Он подпирал кружащуюся голову рукой, что упиралась локтем в столик, но всё равно ещё подрагивала, и поглядывал на владычицу чащобы исподлобья голодным и суровым взором, словно кровожадный тигр.

— Добро пожаловать в подлунный мир живых и бодрствующих, – иронично бросила герою фея ручьёв. – Эти писаные красавцы были моей первой свитой, моими покорными слугами и благоверными избранниками.

Она подскочила на ноги и радостно подпрыгнула к мертвякам, перемещаясь от одного к другому, будто невесомая бабочка, порхающая от цветка к цветку, и струящиеся дамские наряды развевались позади её точёной фигуры подобно крыльям.

— Вот этот когда-то был лесорубом, – объясняла колдунья, лаская пальчиками плечи или шеи своих подопечных, – а этот – рудокопом.

Когда ведьма повернулась к гостям спиной, Фэй украдкой спросил у Фурсина:

— Ты как?

— Теперь всё нормально, молодой господин, а вы…

— Тс-с-с, – прервал его Блестящий Безрогий, поднося к губам указательный палец.

Он перевёл вопрошающий взгляд на Серого Гуна, и писарь кивнул духу в ответ, мол, у него тоже всё в порядке.

— Ещё у меня тут два охотника, безземельный мастер меча и один заблудший рыболов! Но, знаете ли, век людей недолог! Их страсти не хватило для того, чтобы поддерживать во мне огонь, какой полагается всякому пристойному небожителю…

— Пристойному? – огрызнулся Фурсин.

Он снова мог обхватить черенок меча твёрдыми пальцами, а потому мрачно вышептал:

— Ты с первого мгновения просто сыплешь непристойностями, грязная жен… ар-р-р!

Под столом Фэй со всей силы пнул Четвёртого Героя в ногу, отведя душу и выпустив на волю собственные гнев и раздражение.

— Сестра, прости моего друга, он глуп и необразован. Он хотел сказать, что мы понимаем твоё горе, однако помочь ничем не можем. Видишь ли, мои спутники – оба люди, хоть и непростые. Бравый воин – это человек, который однажды переродился и стал бессмертным, а учёный муж – обычный черноголовый, за прилежание и выдающиеся таланты награждённый чертами небожителей. Они оба ещё даже не божества, да и у Серого Юна имеется возлюбленная, он не смеет оскорбить её чувства изменой.

— Правда? – поражённо ахнула ведьма, усевшись обратно за стол, и в глазах её загорелся неподдельный интерес вкупе с явной симпатией.

— Да, правда, – утвердительно кивнул Фэй. – Сам я уже причислен к полноправным божествам, однако я держу путь на собственную свадьбу. Ты ведь порядочная женщина, и не расстроишь чужое счастье злыми кознями?

Ворожея подобрала ноги под себя, сжала тонкую ручку в кулак и поднесла её к плотно стиснутым губам, после чего затряслась и закачалась из стороны в сторону, будто вся её природа восстала, отрицая доводы нового приятеля.

— Так что, увы, ни один из нас не сможет составить тебе достойную пару. Да и сердце ведь – не разменная монета, а своё ты уже кому-то преподнесла. И зачем тебе всё это?

— Проклятье! – прокричала ведьма и в ярости сплеснула руками, после чего схватила со стола один кувшинчик с вином и зашвырнула его куда-то далеко-далеко за ширмы. – Виной всему этот негодяй!

Её истошный крик бурлящей волной промчался по замкнутому пространству волшебного чертога.

— Он клялся мне в любви и верности! Он обещал, что мы будем вместе, пока не разрушится местное ущелье, и здешние земли не придут в упадок и не обернутся бесплодным песком! Он! Он!

Женщина начала запинаться, и из её горла вырывались скорее сдавленные стоны и возгласы отчаяния, нежели членораздельные слова. Она принялась метаться туда-сюда, то заламывая руки, то рвя на себе одежду, и, пребывая в полном исступлении, повторяла одну и ту же заповедь:

— Будь он проклят! Будь он проклят! Уничтожу всё, что ему было дорого!

Женская истерика навела ужас и оцепенение на Серого Гуна, который недоумённо и вопросительно покосился сначала на мрачного Фурсина, затем на непробиваемого сегодня Фэя, а после опять прижал к груди свою сумку с книгами и свитками. Ещё не единожды – ни в жизни, ни после смерти и приобщения к рядам служащих в Небесной канцелярии – он не видел, чтобы дух природы настолько разъярился и озлобился. Всякий раз, когда ворожея кричала, воздух вокруг содрогался. Каждый её топот ногой по земле приводил почвы в движение, и они то трескались, то размягчались. Если дело пойдёт той же дорогой, то недолог час, как фея Пурпурного ручья – по сути, дух благостный по своей натуре – обернётся зловредным и чудовищным демоном, сеющим лишь разрушения и смуту.

— Сестра, прошу, расскажи подробней, что приключилось между тобой и духом ущелья, – обстоятельно и спокойно попросил Фэй.

Как не странно, это сработало. Фея Пурпурных ручьёв немного усмирилась, и завела рассказ:

— Мы обручились, объявив друг друга супругами перед лицом небес! А он… сперва он начал отстраняться и холодел ко мне день ото дня, а потом и вовсе потерял всякий интерес! А затем! Затем скатился до гнусных измен! О!

Руки ведьмы поплыли вверх в театральном жесте совместно с её густыми и широкими бровями.

— О, сколько же у него было бесстыдных интрижек и связей на стороне! Так почему я! Почему мне нельзя?! – она молниеносно подлетела к Фэю, который наконец-то растерялся, вцепилась в его одежды и принялась трясти несчастного, раскачивая его влево и вправо.

— Убери свои лапы от молодого господина, – рявкнул Фурсин, разнимая двоих духов природы, – на нём и без тебя едва держатся одежды.

Он ещё чувствовал разъедающую слабость в конечностях, его голова чуток кружилась, а уши по-прежнему закладывало, однако бессмертный уже мог совладать с собственным телом и был готов пустить в оборот холодное оружие, более того, он просто жаждал крови и возмездия, но непреклонный Фэй опять не позволил ему обнажать меч. Блестящему Безрогому пришлось прикладывать немалые усилия, дабы меч героя оставался в ножнах, – Фэй что есть мочи надавливал на навершие легендарного артефакта вниз, пока Фурсин тянул за черенок наверх, и вся борьба развёртывалась под столом, вдали от глаз колдуньи.

— Я помогу тебе, милостивая госпожа, из братских чувств, – продолжил торги с полубезумным духом Фэй. – Мы с друзьями вновь соединим руки двух возлюбленных. Тогда-то ты приведёшь в порядок эти земли?

— Да! Да, конечно, братец! – зачастила воодушевлённая ведьма.

Она обхватила прохладные руки Фэя пылающими ладонями и стала наглаживать его бледную кожу. Фурсин и Гун глазам своим поверить не могли, что горный дух, не обладающий ни особым красноречием, ни даром убеждения, с такой лёгкостью сумел обвести вокруг пальца обезумевшую женщину! И кто тут наиболее великий волшебник с самым непревзойдённым очарованием и непреодолимым притяжением?

— Раз так, пойдёмте, я вас провожу! Перенесу прямо в его логово! – ворожея поманила Фэя за одну из ширм.

За туго натянутым шёлковым экраном с изображением пионов располагалось сомнительное сооружение явно магического толка – за густыми зарослями осоки скрывалось небольшое озерцо идеально круглой формы.

— Прошу, – хозяйка рощи указала на воду, – прыгайте внутрь ничего не страшась. На самом деле это не пруд, это портал, который некогда соединял моё жилище с обителью духа ущелья…

Женщина задумалась и с мечтательным выражением лица опустилась на колени перед обнажившимся порталом. Она провела пару раз по глади воды напряжёнными пальцами и прочла некоторые заклинания, напоминая присутствующим, что поистине является покровительницей ручьёв и ключиков, – и безмятежное зеркало пруда вспыхнуло, а затем заискрилось рябью.

— Скорее, не теряйте ни мгновения, гости мои!

— Да разве мы можем тебе довериться после того, как ты нас околдовала и пыталась опоить, чтобы пре…

Фэй прервал гневливую тираду Фурсина ударом локтя по рёбрам героя.

— Я пойду первым, коли ты боишься инородных чар, – прошептал бессмертному дух Весенней горы.

— Я тебе запрещаю, как командир, – отбил языком Фурсин и скорчил столь грозную физиономию, что она вызывала скорее смех, чем уважение.

— Всё будет нормально, – отразил Фэй и сиганул в портал.

Блестящий Безрогий мгновенно исчез из вида и поверхность воды сразу приняла прежний, непоколебимый облик, только чуть-чуть уменьшилась в объёме. Одарив на дорожку колдунью испепеляющим взором, Фурсин последовал за подопечным, и цепочку должен был замкнуть Серый Гун. Он поклонился хозяйке рощи шелковичных деревьев, перекинул лямку котомки через плечо, прыгнул в портал и тоже растворился в пруду.

Другая сторона магической двери вела в тайную, разветвлённую пещеру – убежище духа ущелья. Фэй появился первым под сводом круглой арки, выложенной из прямоугольных камней одинаковой формы неподалёку от северной стены. С хребта арки свисали длинные гирлянды из стелющихся растений, что походило на настоящий занавес в проходе в дом отшельника. За ним из портала выскочил пылающий гневом Фурсин, и рухнул сверху на молодого господина.

— Ты! – рычал герой, свирепо сверкая глазами и кривя бровями. Он слышал, как что-то громко хрустнуло, но, запустив руку себе за пояс, извлёк лишь тонкий обломок сталагмита. – Ты безрассудный! Неуправляемый! Глупый мальчишка!

Фэй, тяжело дыша и запыхаясь, пытался выбраться из-под бессмертного, что придавил его и своим немалым весом чуть было не впечатал в пол.

— Зато ты чересчур управляемый! Где же твои хвалёные стойкость и выдержка?! – Фэй, отчаянно скребя пальцами каменный пол, всё-таки умудрился освободиться от непосильного груза и отполз в сторону. – Так легко поддался чарам обольщения, что мне противно! Поверить не могу! Идиот!

— Ах, ну простите меня, благородный господин…

Гнев Фэя быстро улетучился, и он предложил бессмертному герою простёртую ладонь, как только сам поднялся и выпрямился во весь рост.

— Меня начали одолевать… в общем, скверные воспоминания вернулись, – приняв помощь, Фурсин тоже резво встал на ноги.

— Неужели? Ну… ты всё равно идиот! Вздумал там мечом махать?! Водную волшебницу не сокрушить оружием! Её не поразить мечом, следует использовать чары! А если бы она раскусила твои намерения?! Что бы с нами стало? Хотел… хотел прислуживать ей и ублажать её капризы до скончания дней? У нас даже не было плана действий!..

— Тш-ш-ш-ш-ш, – нашипел на крикунов Гун, – чего расшумелись?!

Он единственный выбрался из портала без малейших затруднений, потому и твёрдо стоял сейчас на своих двоих – в целом, находился в достойном и даже завидном положении. Фей и Фурсин извалялись в грязи, нацепляли на одежду всяческую пыль и ветошь и выглядели весьма потрёпанно. Они разошлись по углам и пристыженно замолкли, опуская взор вниз. А внизу лежали многочисленные тропы, пересекающие разветвлённые и длинные пещерные туннели. Буро-коричневую горную породу разрезали каменные леса из сталагмитов, образующие столбы или складывающиеся в более причудливые формы, отдалённо напоминающие задрапированные статуи. Слева журчала вода и были слышны ритмичные отзвуки капели, а, значит, здесь имелся ручей или даже озеро, и всё подземелье подсвечивалось желтоватым сиянием крупных и мясистых грибов с волнистыми и выгнутыми наружу шляпками. Вверх от грибов тонкой лентой струились тусклые огоньки, чем-то похожие на светлячков, но что это было такое – даже Серый Гун не взялся судить, хотя он прочёл от корки до корки немало справочников по аптекарскому делу и травничеству.

— Думаю, лучше не поднимать шума, пока мы не придумаем плана действий, – прошептал Гун, занимая позицию между героем и духом. – Что дальше?

— Вряд ли получится примирить владыку ущелья с этой сумасшедшей, – проворчал герой, складывая руки на груди в замок.

Он наугад выбрал первую попавшуюся тропу и двинулся по ней уверенным шагом. Фэй и Гун последовали за бессмертным, и пока писарь озирался по сторонам, дивясь местным достопримечательностям, Блестящий Безрогий тихо рассуждал:

— Я тоже не верю в мир между этими двумя, но нам ведь нужно как-то добиться встречи с Вороном Пэном, шаманом из Каменной Утробы…

— Если ему так надо побороть зловредные туманы, то пусть сам и разбирается с кознями этой обезумевшей и ненасытной ведьмы! – перебил приятеля герой, опять нахмурившись. – Чуть не стали марионетками! И пускай сам же спускается в тёмные подземелья…

— …поэтому можно хотя бы попытаться как-то выторговать для селян ясную погоду, – впрочем, Фэй тоже не слушал спутника. – Только я не знаю, что им предложить? Что усмирит страсти двух соперничающих…

— Пф-ф-ф! – прыснул со смеху герой, намекая на то, что планы молодого господина настолько благородны и достойны похвалы, насколько же и неисполнимы.

— Выторговать? – поддержал хозяина Гун. – Да что мы вообще можем им предложить взамен? Эти духи природы, порой они – сущие вредители, особенно когда разгневаются и превратятся в лютых. Хуже самых кровожадных и плотоядных паразитов… не в обиду вам, молодой господин, будет сказано!

Писарь ободрительно похлопал Блестящего Безрогого по спине.

— На что тут обижаться? – пожал плечами Фэй. – Ты прав. Одного я понять не могу, отчего фея Пурпурного ручья вообще выбрала в супруги этого угрюмого духа ущелья. В конечном итоге, их союз не был предопределён небесами, не имелось между ними и никаких обязательств, так зачем же тогда?..

— Может, ей сердце так приказало? – предположил Гун с невинным выражением лица.

— Иногда трудно отличить приказы сердца от обычных желаний плоти, – шёпотом ответил Фэй.

— И, конечно, подобная задача просто непосильна для столь вздорной и похотливой особы, – отбил языком каждый звук Фурсин, явно воспринявший слишком близко всё произошедшее в жилище ведьмы.

Когда на них в дороге напали разбойники, бессмертный не торопился обнажать оружие, дабы защитить тех, кого ему доверили, из-за личного высокомерия и самолюбия. Он хотел потянуть подольше, чтобы затем покрасоваться, впрочем, сейчас герою за столь ребяческий поступок было чрезмерно стыдно. Но и теперь ситуация сложилась ничем не лучше – Фурсин опять провалил свою задачу, не оправдал надежд, и вместо того, чтобы силой вырвать спутников из когтистой хватки разбушевавшейся ведьмы, он сложил оружие и сдался без сражения. Пока молодой господин пил ядовитое зелье, он сидел спокойно на удобном креслице, погружённый в собственный мир, и сожалел…

— Вино! – вдруг осенило бессмертного, и он вцепился в предплечья Фэя. – Ты выпил очень много этой гадости!

— Не кричи, – увернулся дух Весенней горы от рук героя. – Всё со мной в порядке. На меня не действуют всякие приворотные зелья и одурманивающие снадобья…

Фэй, конечно, произнёс свою отповедь с гордым и неприступным видом, однако он чувствовал, как тошнота всё больше и больше его одолевает, и как содержимое желудка подступает к горлу. Подавлять рвотные позывы становилось невмоготу.

— Вы меня до смерти перепугали, молодой господин! – подхватил Гун. – Больше так не делайте, прошу. Так… отчего на вас не подействовало колдовство ведьмы? Магия была второсортной? Не для одурачивания настоящих богов?

— Напротив, м-м-м, – лицо Фэя исказила гримаса боли и он поднёс ко рту рукав измученной куртки. Его гортань пылала, а внутренности словно разъедались кислотой. – Магия была отменной. Где же она обучилась таким потрясающим заклинаниям, и как сумела… как…

Гун шёл рядом с Фэем и засматривался на него восхищённым взором, полным азарта и нетерпения, будто малый ребёнок, что предвкушал скорое продолжение понравившейся истории. Однако вместо чёткого ответа, вместо просветления или очередной крупицы истины писарь получил от горного духа нечто весьма неожиданное – Фэй не смог больше сдерживаться и его резко вырвало. Поток плотной струёй обрушился вниз и угодил прямо на сапоги Серого Гуна, который отпрыгнул в сторону, словно ошпаренный.

Фэй попытался как-то извиниться за содеянное, но за первой волной сразу последовала вторая, и он впопыхах убежал за гряду сталагмитов, где громко и с удовольствием опустошал желудок. Теперь пещера содрогалась от жутких внутриутробных звуков, производимых несчастным духом. Видимо, всё-таки нельзя выпить отраву без каких-либо последствий даже когда ты могучее бессмертное божество.

Фурсин ехидно улыбнулся, а потом сострадательно покачал головой. Он извлёк из ножен меч и принялся любоваться отражением в клинке, попутно сообщая Гуну свой дельный совет:

— Иди, помоги господину подержать волосы. Он и без того слишком грязный, не нужны нам очередные пятна на репутации.

Когда молодой человек послушно скрылся за столбами сталагмитов, Фурсин почему-то вздохнул с облегчением. Наконец, он остался один, а значит нагрянуло подходящее время, дабы придумать план, как изжить со света этих одичалых тварей – духов природы, что вот-вот обернутся настоящими демонами. Вернее, как одних изжить со света, а вторых изгнать из-под земли… выкурить из промозглой и зловонной норы.

Бессмертный герой совершал монотонные движения – специальной тряпочкой, предназначенной для полировки металла, он водил по поверхности клинка туда-сюда и размышлял. Но стоило только в зеркале меча появиться фигурам спутников, как Фурсин, будто ни в чём не бывало, спрятал артефакт обратно в ножны.

Фэй выглядел теперь ещё более бледным и изнурённым чем в начале дня, он едва переступал ногами и перемещался лишь благодаря поддержке Серого Гуна. Фурсину подобное зрелище показалось довольно забавным, он расплылся в улыбке и хотел было поприветствовать возвратившихся спутников какой-нибудь забористой шуткой, однако вовремя остановился: в глубинах пещеры зашуршали и зашелестели подозрительные звуки.

— Говоришь, ведьму нельзя уничтожить мечом? – вышептал герой, нависая над Фэем, которого до сих пор мучили тошнота и головокружение. – Как полагаешь, ты бы смог разделаться с ней при помощи магии?

Блестящий Безрогий отстранился от героя, который имел дурную привычку выдавливать из окружающих желанный ответ своей внушительной и пугающей фигурой, и медленно направился к берегу небольшого подземного озера. Гладь воды оставалась неподвижной, но порой на ней вспыхивали и тут же гасли размытые бело-жёлтые блики.

— Мог бы, наверное, – неуверенно отозвался Фэй, когда опустился на колени.

Он зачерпнул ладонями пригоршню студёной жидкости и омыл своё лицо, и по залам пещеры промчался мелодичный, приятный слуху перезвон упавших капель.

— Тогда, я считаю, нечего с ними церемониться, и лучше действовать наверняка. Воспользуемся…

— Нет, что ты задумал?! – возмутился Гун. – Убить двух божественных созданий?! Это… страшное преступление! Непростительное! Навлечём на себя кару небес за столь омерзительные деяния!

— Здесь слишком темно, и некому и дела нет до того, что творится в мрачных закоулках подземелья. Считай, Юн, что небеса закрыли на нас глаза, и мы вольны…

— Гуа-а-а-а-к! Гуа-а-а-а-а-к! – раздался громкий и протяжный возглас, больше походящий на кваканье гигантской лягушки, однако притаилось в нём и что-то человеческое, некие невнятные и странные отголоски древней речи.

Фэй замер у кромки воды. Фурсин обнажил меч, и пустые своды пещеры снова наполнились инородными звуками – на сей раз, тонким дребезгом металла.

— Дзинь! – лязгнул меч.

— Гуак! Гуак! Гуак! – зачастило непонятное существо.

Оно явно приближалось по воде к духу Весенней горы, и Блестящий Безрогий быстро выпрямился, после чего принялся медленно пятиться назад, так как уже был научен прошлыми неудачами – если не соблюдать осторожность и не быть внимательным, то сам себя и предашь, развалившись перед врагом в позе беспомощной куклы для битья. Герой выдвинулся вперёд, заграждая собственным телом двоих спутников.

— Гуак! Гуа-а-а-а-а-к! Гуак!

— Ква-ква! Ква-ква!

Из озера на островки суши выбрались диковинные твари, поразившие своим обликом не только Гуна и Фэя, но и бывалого и закалённого в сражениях Фурсина. Огромные, размером со здоровенного быка, тигровые лягушки, что показались во всей красе, блестели своей влажной кожей в мерклых пещерных огнях. Однако, самым ужасным в них были вовсе не их размеры, и не то зловоние, что они источали, – эти неведомые существа, подобно прекрасным русалкам или заморским сиренам, обладали верхней частью тела обычных женщин. Только их глаза оставались непропорционально крупными, и скорее напоминали бельма – заплывшие молочными туманами и покрытые тонкой бледно-розовой мембранной, они уставились на незваных гостей. Длинные чёрные волосы, разделённые аккуратным пробором посередине, промокшими прядями спускались на упругие и пышные груди женщин, пряча всё самое интересное, однако их руки скорее принадлежали миру животных – то были определённо лягушачьи лапки. На хранительницах пещеры висели дорогие и изысканные украшения из золота – к блеску кожи добавилось и ослепительное сияние драгоценного металла. Диадемы, венки, ожерелья и браслеты переливались солнечными вспышками.

— Кто? – проговорила одна из «дам» при помощи крошечного рта.

Нос её тоже не особо выделялся над поверхностью уплощённого лица, и скорее смахивал на две щели-ноздри.

— Кто-кто-кто?

— Кто-кто-кто? – заквакали её приятельницы.

Серый Гун сжался под одеждами от столь отвратительного зрелища, и даже Фурсина передёрнуло.

— Наш господин! – произнесла одна свистящим образом.

— Господин-господин-господин! – сразу подхватили прочие, разнося по округлым залам слова подруги, будто неутомимое эхо.

— Господин там!

— Там-там-там!

Женщины-лягушки перепрыгивали друг за другом с одного островка на второй, словно указывали путь пришедшим в приёмные чертоги местного правителя. Последняя задержавшаяся, с огромным лоснящемся рубином в её короне, вновь заголосила на манер животного:

— Гуак! Ква-ква! – и путники увидели, как по бокам от её шеи надуваются мощные пузыри, разрисованные синюшными венами.

— Чего же вы ждёте? Вперёд! – скомандовал Фурсин, первым ступивший на новую тропу.

Шеренгу замыкал Серый Гун. Голова Фэя всё ещё кружилась и его чуть-чуть подташнивало, поэтому писарь надеялся, что сможет поддержать молодого господина и оградит его от падения в воду, если будет идти позади.

Над макушками мужчин сгустились шевелящиеся тени, и краем глаза бессмертный герой приметил инородные движения. С потолка спустились ещё более безобразные создания: с массивными хвостами и цепкими лапищами ящериц, они сплошь покрывались чешуёй, хотя имели человекоподобную форму тела.

— Тц-тц-тц, – эти твари стрекотали, прищёлкивая на вторженцев длинным языком.

— Цык-цык-цык! Хозяин! Хозяин!

— Гости! Гости!

Тропа пролегала через середину озера, и приходилось перемещаться по скользким каменным выступам-наростам или песочным кочкам.

— Говорил, что отроду на его землях не водилось гигантских змей, – мрачно заключил Фурсин, направляющий движение группы, – зато поглядите сколько тут ящериц и лягушек, и все оборотни. Лжец их хозяин.

— Это не оборотни, брат Фурсин, – позволил себе не согласиться Гун. – Хотя, что именно это такое, я даже предположить боюсь. Как были созданы такие… дивные существа? Наполовину женщины, наполовину… Что это за колдовство?

Фэй, до сих пор прикрывающий рот рукавом куртки, безразлично пожал плечами, однако за него ответил герой:

— Что бы это ни было, Могучему Илу не по нраву придётся, что кто-то без него вмешивается в естественный ход вещей и без дозволения небес плодит уродливых гадов в усладу себе.

Вскоре тропа завершилась, и мужчины в сопровождении целой толпы женщин-лягушек и дев-ящериц выбрались на сушу. Впереди раскинулся горный чертог, где перед занавесом из сросшихся сталактитов возвышался могучий трон местного владыки, вырезанный из камня и украшенный над изголовьем светящимися круглыми минералами – очередной редкостной диковинкой. Справа от трона в отдалении зиял кривой дугой выход из пещеры – там плескался тихий ручеёк, перебирающий гальку своими водами, и оттуда доносились дуновения гуляющих ветров.

— Тц-тц-тц! Наш хозяин! – зашипели ящерицы, зависающие на потолке и на стенах около трона, на котором кто-то мирно спал.

— Гуа! Ква-ква! Почитаем нашего владыку! – лягушки-переростки сгруживались по бокам от дремлющего.

На престоле в расслабленной позе восседал повелитель – дух ущелья, который нынче напоминал лишь кучу мокрого песка вперемешку с щебнем, камнями покрупнее и старой ветошью. Как только последние отголоски звонкого эха затухли в самых тёмных уголках залы, он начал медленно разлеплять веки, и с каждым протянутым мгновением принимал всё более и более узнаваемый облик. Когда властелин подземелья открыл глаза, он уже выглядел, как прежде – словно свежий и прекрасный юноша с острым носом и колким подбородком, резким изломом бровей и пышной вороной гривой, собранной в изящную причёску.

— Я слышу, – тут же заговорил он без предварительных приветствий и поклонов вежливости, – что снаружи до сих пор задувают ветры. Я чую, что земли мои всё ещё источают отравленное зловоние болотищ, а это значит, что вы не прогнали эту гнусную ведьму! Так чего же вы явились?

По помещению стремительным вихрем пронёсся грохот его разгневанного голоса.

— Тц-тц-тц!

— Гуа-ква-квак! – хором ему подпевали лизоблюды и подхалимы.

Женщины-лягушки закачали своими длинными и липкими языками в воздухе, а девы-ящерицы затрясли толстыми хвостами рядом с повелителем, орудуя ими будто опахалами.

— Снаружи бродят слухи, – бесстрашно изрёк Фурсин, выдвигаясь вперёд, – что гнусная ведьма – твоя законная супруга, и сдаётся мне, что буйства стихий не прекратятся, пока вы не примиритесь.

— Законная супруга?! Примиримся?! – истошно завыл дух ущелья, после чего в ярости ударил кулаками по подлокотникам трона.

В глазах его появились огненные прожилки и лавовые проталины, и казалось, что он копит внутри горючие и неконтролируемые силы, будто бог вулканов – ещё чуток, лишнее слово, чрезмерное давление, и всё вокруг укроется саваном из пепла. Начнётся извержение, что пеленой собственного бешенства заслонит небеса, и затянет едким дымом земли.

— Хозя-я-я-я-яин!

— Повели-и-и-и-итель! Не гневайся!

Свита в ужасе разбежалась кто куда, ища укрытия в расселинах, прячась за каменными выступами или возвращаясь обратно в тёмные воды озера.

— Не гневаться?! Я брал в супружницы фею робкого ручья, а не эту неукротимую ведьму! – дух подскочил на ноги и направился к гостям. – Я заключал союз с милой и боязливой феей. Повстречал её, когда она была ещё лишь ласковым и податливым ключиком, а не заливала эти земли, словно полноводная река. Она… как можно было устоять перед подобным искушением, и не очароваться прелестью?

Дух совсем забылся и принял странную позу – сгорбленную и неуклюжую. Он начал мечтательно шептать, ни на кого не обращая внимания:

— Верните мне её, ту, которую я брал в жёны. Кто мог мне поведать, кто бы меня тогда предупредил, что она погубит мои собственные земли и превратит пышноцветные долины в грязные, тухлые болотища? Хах, какая… какое оскорбление. Какая… растрата сил.

Давным-давно на территории духа ущелья пробился родник с необычайно чистой и сладкой водой, который быстро привлёк взгляды как местных жителей, так и более величественных созданий. Вскоре возле чудесного явления природы уже вовсю вились волшебные потоки и струилась магия. Время шло, ключик разрастался, а затем превратился в полноценную реку, которая стала круто менять свой нрав в зависимости от сезона. Иногда её напитывали дождевые воды или талые снега из высокогорья, и река оборачивалась безжалостным, стремительным потоком, что сметает всё на собственном пути. Иногда, летом, в самую жаркую пору, река пересыхала, не давая живительной влаги ни измученной скотине, ни усталому страннику-человеку, а зимой её сковывали льды, и она могла промёрзнуть практически до основания. Подобные скачки приводили духа ущелья в полное уныние. Уныние под давлением долгих лет преобразовалось в гнев, и вот теперь дух мечтал вернуться в прошлое.

— Верните всё, как было прежде! – заголосило божество, и по зале задули ошеломляющие ветры.

— Вода переменчива, это камень постоянен, – заключил Фурсин, чем, конечно, не порадовал хозяина.

— Переменчива? От вас никакого прока! Превращу вас в удобрение для моих земель!

Над головами гостей затрещали каменные своды и вниз посыпались мелкие обломки. Рядом с троном на стенах сгустились угольные тени, отброшенные неизвестно чем, и Серый Гун, заметивший это первым, отошёл назад, к подземному озеру. Тени принялись извиваться и пузыриться, и уже больше напоминали грязевую пену. Дело казалось проигрышным, или даже гибельным, ведь дух ущелья был готов вот-вот обернуться безжалостным демоном, но бессмертный герой не привык пасовать перед трудностями. Рукой он дал знак спутникам, что им лучше бы начать сейчас медленно и спокойно продвигаться к озёрной тропе, пока сам вещал стальным голосом:

— Неужто ты, дух ущелья, не знал, как часто меняется погода в горах? На что ты вообще рассчитывал, когда связался с водяной феей?

Хозяин не отвечал. Он перевоплотился в поток мрачной энергии и стал метаться по пещерной галерее. Дух то налетал на сталактит, и тот обламывался и с грохотом падал вниз, то ударялся о скалу, и она сразу раскалывалась, то поднимал с земли пылевые вихри.

— Увы, вам не расстаться, – прокричал во всё горло Фэй, вставая перед Фурсином. – Теперь вы обречены бок о бок коротать долгие века на общей земле, так может ты одумаешься, владыка? Из-за ваших распрей страдают невинные.

Разъярённый дух лишь ускорился, и герой скорчил утомлённую мину, мол, он же предсказывал это событие. Разве можно образумить сумасшедшего, ссылаясь на здравый смысл?

— Чего ты добиваешься? – шёпотом прохрипел Фэй, буравя взглядом бессмертного.

— Хочу, чтобы он потерял равновесие и явил нам собственную суть, – Фурсин положил левую руку на плечо Блестящего, – и тогда я его убью.

— Что? Нет, погоди, – оскалился дух Весенней горы. – Повелитель! А как же дары?

Молодой господин выскочил на середину залы и встал перед хозяйским троном в позе поклонения и обожания – именно такое положение принимали люди, когда восхваляли богов и приносили им жертвы. Он желал напомнить одичавшему собрату нечто такое, о чём мог знать только бессмертный бог, – как это сладко и как хорошо, когда тебя ценят и превозносят смертные. Люди своими подношениями подпитывали веру, из которой духи природы черпали магические силы. А сейчас оба – и дух ущелья и фея Пурпурных ручьёв – лишены подобной милости, и, может, они выглядят неутомимыми и непобедимыми, однако на самом деле просто бездумно тратят энергию, расточая могущество на впечатляющее и искрящееся, но чисто показное колдовство.

— Мы принесли подарки для тебя, дорогой брат! – закричал Фэй и взмахнул рукой.

— Дорогой брат? Подарки? – зашептали тёмные магические вихри на сотню голосов. – Да… да! Я чую это, вы что-то ценное принесли в мою обитель…

Все завихрения энергии соединились в один поток, который молнией ударил в каменный пол прямо перед Фэем. Через мгновение поднятая пыль рассеялась, и перед путниками снова предстал моложавый и белоликий юноша. Правда, дух ущелья уже с трудом контролировал собственные силы, и по его напряжённым венам было видно, что их наполняет вовсе не кровь, а зыбучие пески. По линии роста волос владыки проступали мелкие камушки и речная галька, а со ступней его сыпались сгустки грязи.

Кажется, с ним приключалось как раз то, чего желал Фурсин, – он постепенно превращался в обычного элементаля земли.

— …что-то ценное, важное… и непостижимое. Что это?

Дух потянулся руками к Фэю, и тот быстро извлёк из походной сумки крупный корень женьшеня, который недавно отыскал на заброшенной стоянке.

— Что это за трухлявый плод? – брезгливо произнёс дух, грубо отнимая у Фэя подношение.

— Господин, это же магический женьшень, и он не трухлявый, заверяю тебя, он превосходного качества, – начал оправдываться Фэй, однако подробности совсем не заинтересовали подземного владыку.

Он с отвращением швырнул корень через плечо, и отверженный женьшень шлёпнулся где-то позади, издав при этом жалобный шлепок.

— Превосходного качества? Какой мне прок от этого ничтожного корня, когда я могу взрастить сотни таких?

— И это тоже тебе, дорогой брат, – следующим «козырем» Фэя была непонятная чешуя рептилии, больше походящая на обсидиановое зеркало.

Однако, к разочарованию Блестящего Безрогого, дух ущелья даже брать в руки отказался его второй подарок. Вместо того, чтобы принять и хотя бы осмотреть чешуйчатую пластину, дух резко ухватился за руку Фэя, а потом привлёк его запястье и своему носу.

— Я чую что-то интригующее… Что-то великое и тайное, – выдавал он, по-хозяйски верша своё обследование – тщательное обнюхивание кожи Безрогого Фэя.

Но владыка подземелья остался неудовлетворённым даже после столь бесстыдной проверки – вскоре он в гневе оттолкнул Фэя, устраняя собрата с дороги, будто докучливую преграду, и двинулся к Серому Гуну.

— Это ты, – дух вновь завыл на сотню голосов, и из его рта вместе со словами вырывались чёрные, коптящие пары́. – Это ты принёс ко мне осколок вечной тайны… Отдай его!

Тело божества покрылось земляной коркой, и вниз посыпались засохшие песчаные крошки. Снаружи пещеры раздался демонический женский смех, а затем по убежищу ударили шквальные ветры. Серый Гун, который нёс с собой чересчур много волшебных предметов для беззащитного человека, крепко-накрепко обнял руками свою походную суму, и наотрез отказался уступать грабительским запросам духа ущелья:

— Ни за что! Я не отдам тебе инструменты моего исследования! Они нужны мне для работы!

Разумеется, писарь не хотел расставаться с пергаментом, чернилами и яшмовой печатью вовсе не потому, что ценил научный труд превыше жизни. Конечно, дело всей жизни требует этой самой жизни как жертвы, как минимум, и не грех будет умереть дважды за одно великое свершение. Однако, Гун просто не собирался сдаваться так нелепо на милость случая: он намеревался любыми средствами выполнить задание и вернуться к возлюбленной Эмэе победителем, уже в новом ранге, и взять её в законные супруги. Писарь бросился наутёк от духа ущелья, которого обуяла алчность.

— Эй, погляди на это, – язвительным тоном вымолвил Фурсин.

Герой медленно и демонстративно обнажил меч, и по поверхности клинка тут же промчалась синяя искра, которая сразу привлекла разбуянившегося духа. Его горящие глаза будто прикипели к блестящей стали.

— Вижу, тебе по нраву не только безделушки, но и истинные драгоценности. Как тебе мой славный меч?

Пока Фурсин отвлекал духа, Фэй ринулся на поиски корня женьшеня. Найдя пропажу за поваленной глыбой, Блестящий Безрогий побежал к Серому Гуну. В душе он уже чётко понимал, что договориться с божествами природы не выйдет. Их разум слишком затуманен, взор заволокла пелена озлобленности и ненависти, и единственное, на что сейчас горазды местные властители – и дух ущелья, и фея ручья – это непримиримая и ожесточённая вражда.

— Пойдём, поможешь мне, Юн-Юн, – шепнул Фэй на ухо писарю, беря его за руку и уводя к тропинке через озеро.

— Спорим, то, что ты учуял – это кровь? – Фурсин тем временем продолжал заманивать одержимое божество в противоположную сторону. – Мой меч закалялся в крови, а не в воде. Он осушил вены тысяч людей!

Как правило, горные духи не были склонны к сладострастию или особой алчности – их суровая природа славилась иными недостатками. Например, беспощадностью и даже кровожадностью. Заблудший путник, один в горах, без компаса и карты, наверняка мог бы многое поведать о таком изъяне своим собратьям, однако его уста сковывала смерть намного раньше, чем ему доводилось повстречаться с кем-то помимо острых скал, лютого холода или диких зверей. Высокие горы и ухабистые кряжи – места исключительного уединения, и лишь тени одиноких деревьев засвидетельствовали бы его безвременную гибель. А затем на свою жатву явился бы молчаливый владыка камней – оголодавший дух, чью жажду снимает только кровь невинных жертв.

Но дух ущелья, уже похожий на огромный ком грязи, заметил неладное – двое его гостей, или наёмных рабочих, как он считал, улепётывали сломя голову к тропе через подземное озеро. Он было открылся для атаки бессмертного, но стоило герою замахнуться мечом, как дух перевоплотился в бестелесный поток энергии и помчался за беглецами.

— Вы! Никчёмные! – завыл он ветрами. – Смеете поворачиваться ко мне спиной, когда не исполнили своих обещаний? Вы клялись изгнать ведьму с моих земель!

Фэй и Гун резко оглянулись назад, и, узрев, что их догоняет неприятель, лишь ускорились. Фурсин бросился по следам разгневанного духа, однако герой мало что мог противопоставить ему, покуда тот не принял свой истинный облик, и покуда у него ещё имелись силы для перевоплощений.

Одержимый дух настиг молодого господина и писаря, когда мужчины уже перепрыгивали с кочки на кочку, спеша назад к порталу. Стремительным порывом ветра повелитель подземелья закружил широкие полы нижнего платья Фэя, описал его по полукругу и народился рядом в виде изваяния из затвердевшей земли. Он ухватился за левую руку Фэя, но дух Весенней горы не растерялся, и сам кинулся в атаку:

— Дорогой брат, вы обязаны полюбовно примириться с феей! – вместо того, чтобы пытаться вырваться из хватки врага, Фэй оплёл предплечья духа похолодевшими пальцами.

— Никогда! – заревел хозяин, и вся пещера содрогнулась.

Впрочем, уловка Фэя сработала – Фурсин уже приближался к окаменевшему духу со спины.

— Уничтожьте эту ведьму, чтобы кровь лилась рекой! Оскверните её поганый водоём!

Воплощённый в земле и камне дух ущелья был значительно выше и массивней Фэя, но из-за его плеча, покрытого ухабами и рытвинами, Блестящий Безрогий чётко видел, как бессмертный замахивался мечом. Фэй оскалился, и как раз тогда, когда клинок Фурсина прошёл через локоть божества, отчеканил с презрением:

— Пусть кто-нибудь другой разбивает твоё упрямство о собственные стены, а у нас на это нет времени.

Рука, держащая Фэя, была отсечена одним ловким, молниеносным движением, и дух Весенней горы тут же продолжил путь. Тёмная фигура Серого Гуна уже маячила почти на середине водоёма, и Фэй поспешил за приятелем, потому что ныне вся ярость и негодование элементаля выплеснулись на Фурсина.

— Предатели! Негодя-я-я-я-я-я-и! – ревел в отчаянии одержимый.

Он растратил слишком много сил и уже не способен был перевоплощаться в бестелесную энергию, ровно, как и поддерживать впечатляющие иллюзии. Убранство вокруг потеряло былой блеск и мгновение за мгновением принимало самый обычный облик – облик рядовой горной пещеры.

— Что ты сказал? – тихо и растерянно прошептал бессмертный герой. – Разбить упрямство о…

Внезапно, и совершенно невовремя, его поразило до глубины души весьма странное, но навязчивое чувство – словно в старое, пересушенное и растрескавшееся русло вернулся поток воды. Словно первые капли грозового дождя, прохладные и крупные, обрушились на бесплодные почвы изголодавшихся пустынь…

Впрочем, герой не мог сейчас себе позволить выяснять, что же это такое было. Перед ним стоял уродливый земляной элементаль, готовый разорвать на части и его, и любого другого, кто возникнет на пути, да и вообще сровнять окрестности с уровнем воды и все возвышенности превратить в низины. Он ревел, закинув голову вверх, и на спине его взрывались многочисленные бугры, рассеивающие вокруг песчаную пыль, будто грибные споры. Издалека послышался приглушённый крик Блестящего Безрогого, уже скрывшегося из вида:

— Фурсин, ты должен разрушить круг ведьмы! Уяснил?

Герой кивнул темноте, хоть ничего и не понял толком, и вступил в сражение с элементалем.

— Хотел стабильности? – надменно вышептал Фурсин. – Вот тебе стабильность – стоячая вода тухлого болота.

Непочтительные речи мастера меча вызывали в одичавшем духе приступы неконтролируемой ярости. Иногда он вскидывал могучую левую руку, увенчанную булавой, и исступлённо сотрясался. Иногда по его жёлто-серому телу с бурыми прожилками проскальзывали настоящие волны, будто по встревоженной глади озера, и тогда он начинал загадочно дрожать. Но всякий раз на спине чудовища созревал очередной пузырь, который тут же взрывался подобно крошечному вулкану, и исторгал наружу потоки грязи вперемешку с пылью и землёй. Фурсину не составило большого труда рассечь эту рыхлую глыбу на части – вот от элементаля отпала вторая рука, вот плечо кусками осыпалось в воды пруда, а вот треть головы шлёпнулась на дно.

Фэй и Гун уже давно исчезли из вида, и даже их резвые шаги заглохли в мрачных закутках пещерных туннелей, но разваливающийся земляной элементаль до сих пор пытался их преследовать. Теперь дух ущелья напоминал ком обычной, влажной грязи, или гигантскую улитку, но он всё равно медленно полз по тропинке к противоположному берегу озера. Когда от его расплывчатой туши отламывался кусок, из воды вытягивались проворные руки его чудовищных прислужниц.

— Гуа, ква-ква! – горланили они, ловя простёртыми ладонями обронённые комья земли и отправляя их себе в рот. – Мы любим нашего владыку!

— Тц-тц-тц, – шипели девы-ящеры, свисающие со стен и потолков, и длинными раздвоёнными языками подхватывающие песочные крупицы. – Накорми нас, хозяин!

— Мы любим владыку!

Фурсин уже не прикладывал ни малейших усилий в этой скверной битве. Он лишь слегка взмахивал мечом, отсекая жирный кусок земляной плоти элементаля то с одного бока, то с другого, а прочую работу проделывали подопечные владыки – они буквально пожирали всё, что с него ссыпалось. Бессмертный многое повидал в своей былой жизни, да и в нынешний сталкивался с массой отвратительных вещей – таков уж удел великого воина, истинного мастера меча, – однако ничего подобного он прежде не встречал.

— Гуак-ква-квак! Мы любим, любим владыку!

— Тц-тц-тц, дай и нам кусочек! И нам кусочек!

Дух ущелья таял на глазах, словно снежная скульптура громадного слизня, и вскоре от него уже практически ничего не осталось. Больше у него не было ни глаз, ни рта, он не мог злословить или даже жалобно подвывать, и герой решил разделаться с неприглядной картиной как можно скорее. Быстрыми ударами меча он разметал уцелевшую плоть духа, и добрался до сути, дорылся до первопричины его порчи – во тьме пещерной галереи, чуток разбавленной тусклыми жёлто-золотыми огнями и редкими белыми бликами на воде, чёрным маслянистым блеском залоснился таинственный сердечный камень. Тяжёлый и крепкий, размером с голову младенца, он призывно искрился, обвитый и истерзанный ветвящимся корнем свежего ростка, что пробивался из глубин минерала.

— Ха! – Фурсин присел на корточки возле праха демона и вынул находку левой рукой.

— Ш-ш-ш! Гуак-гуак! – возмутилась самая крупная женщина-лягушка, прыгнув прямо на останки своего господина.

— Убирайся прочь! – пригрозил ей мечом бессмертный.

— Ш-ш-ш-гуак! Отдай мне его! Ядро!

Чудовище бросилось в акату на мужчину, но Фурсин, будучи даже в невыгодном положении, всё равно ухитрился победить – одним умелым движением он отсёк твари голову. Из раны брызнула кровь, угодив прямо на чёрный камень, и тот содрогнулся наподобие настоящего человеческого сердца.

— Кажется, ты тоже обзавёлся непосильной ношей, дорогой дух, – прошептал бессмертный, и лицо его исказила язвительная ухмылка, – живым сердцем.

Этот смолянистый «камень», судя по всему, был неким диковинным семенем, глянцевая и плотная оболочка которого треснула. Затем семя проросло и дало корни внутри духа ущелья, повелителя каменных глыб и властелина почв.

Фурсин водил пальцами по гладкой поверхности чёрного семени и, улыбаясь словно одержимый, нашёптывал себе под нос:

— Водоёмы засыпают землёй, а землю разрывают корни деревьев…

Дальнейший ход был за Фэем и Гуном, он свою работу выполнил.

— Землю побеждает дерево, а воду нужно засыпать землёй! – прокричал запыхавшийся Гун, который уже нёс обе сумки – свою и Фэя.

Писарь и Блестящий Безрогий мчались к порталу без оглядки несмотря на то, что их никто не преследовал.

— Здесь не всё так однозначно, – возразил дух. – Боюсь, расхожие приёмы не сработают с этими двумя. Фурсин сразит повелителя земли мечом, пока мы…

Мужчины замерли напротив портала, который казался совершенно безжизненным.

— …пока мы одолеваем владычицу воды её же колдовством.

— Звучит весьма рискованно.

— Ты мне поможешь? – твёрдо спросил Фэй, проводя указательным пальцем по изгибу арки.

Он надеялся тем самым активировать портал, но в пещерной зале ничего не происходило. К счастью, стражи не охотились за беглецами, и Фурсин выиграл небольшую передышку для друзей. Однако, рано было радоваться, ведь, скорее всего, стоит обезумевшему духу сложить голову в битве с бессмертным героем, как подземелье начнёт рушиться. Ущелье Пурпурных ручьёв, как отметил Фэй, уже и без того выглядело скверно. И дело усложняли не только топкие мари и непроницаемые туманы; сами скалы имели довольно печальный и усталый облик. Они будто превращались в песок с небывалой скоростью, и каждое новое дуновение развевало их жалкие остатки по ветру, который уносился на запад, в мир прошлого, смерти и снов.

— Конечно помогу, – закивал Гун. – Но чем? И как мы победим такую могущественную колдунью?

— Как, спрашиваешь? – дух Весенней горы скорчил задумчивую, уморительную гримасу, приставляя палец к губам. – Отплатим ей тем же. В итоге, вода принимает вкус и цвет того, что в неё подмешивается.

Писарь Гун лишь пожал плечами в ответ на загадочные речи спутника. Определённо, коварный Фэй затеял нечто поразительное, только мало предвидится пользы даже от самой хорошей идеи, коли они оба не поспешат. Если не активировать портал, то вскоре пещера погребёт под собой всех, кто в ней застрял – стены уже принялись рокотать, а с потолка сыпались водопады из мелкой гальки.

— Фьюить-ить-ить! – раздался пронзительный свист, и путники устремили взоры ввысь.

На фоне мрачных скатов скальной породы и драпировок из сталагмитов скользил ещё более чёрный и непроглядный призрак – то была птица Фэя, рассекающая воздух своим куцым, но юрким тельцем.

— Живой! – воскликнул Безрогий и широко улыбнулся. – Ты пришёл нам на выручку!

— Фью!

Птица, пролетая над хозяйским плечом, зацепила когтями с куртки Фэя несколько кусочков почвы, которые остались там после столкновения с духом ущелья. Затем она плавно приземлилась на изгиб арки и, взяв в клювик один комочек, потёрла им о замковый камень, как бы намекая Блестящему Безрогому, что нужно делать дальше.

— Ясно! – на радостях затряс головой дух, и, основательно испачкав руки в грязи элементаля, стал натирать ими обод портала.

На камнях тут же проступили витиеватые надписи, исполненные текучим, «водным» стилем. Они засветились сначала ярко-синим, затем-небесно-голубым, а после вспыхнули белым, и залы подземелья озарились таким ослепительным сиянием, что казалось, будто где-то здесь прикорнул на ночь солнечный диск, но вдруг забрезжил рассвет, и диск распахнул своё веко.

— Это ты, Турфэн?.. – невнятно промолвил поражённый Гун, взирая на птицу-помощницу.

Но Фэй его не расслышал. Собравшись с духом, молодой господин уже было намеревался сигануть в портал, пока тот работал, однако задержался на секунду. Вцепившись железной хваткой в спутника и пристально заглянув ему в глаза, Блестящий Безрогий заговорил:

— Ты должен отвлечь эту ведьму, пока я буду занят подготовкой.

— Как? – с трудом выдавил писарь.

— Придумай что-нибудь, я на тебя рассчитываю. Отвлеки её сладкими речами и похвалой, женщины такое любят.

Фэй, по-прежнему крепко держащий Гуна за плечи, уже навострился на портал, но потом вновь замер. Выпучивая зенки самым страшным образом и скалясь, он внушительно изрёк:

— Только ни при каких условиях и ни под каким предлогом не пей её вино. Ну, я пошёл.

Острые пальцы духа Весенней горы расслабились, выпуская на волю незадачливую добычу, и он сразу занырнул в портал, поверхность которого вибрировала и переливалась перламутром. Серый Гун снова пожал плечами и растёр пострадавшие места на теле, подумав, что побывал в когтях дракона, не иначе, и тоже прошёл через прозрачную перегородку портала.

Двое мигом очутились в более культурной обстановке: всюду мерцала посуда из драгоценных металлов; золото, серебро, яшмы и агаты, размещённые на столиках для утвари или специальных подставках, нежно заигрывали с редкими лучами бело-голубого света, проникающего в лесные чертоги через мозаичные кроны плотно сплетённых между собой деревьев.

Несмотря на то, что путешественников якобы исторг иллюзорный пруд, зависший прямо на потолке, они, оставаясь сухими, плавно приземлились на расписной ковёр без каких-либо проблем. Под низкой, раскидистой веткой шелковицы располагалась лежанка, обрамлённая тремя ширмами. Среди многочисленных декоративных подушек и атласных покрывал скользили тени, однако при более внимательном рассмотрении на ложе никого не обнаружилось, и гости незваные вздохнули с облегчением. Хозяйка покоев отсутствовала.

Ещё при первом посещении заколдованных чертогов ведьмы Фэй кое-что почуял. Жестом он поманил Гуна за собой, и затем повёл молодого человека в дальний закуток лесных туннелей. Там, за очередным занавесом из стелющихся растений, в густых зарослях курчавого папоротника он нашёл источник – робкий, едва бьющий ключ с родниковой водой. Впрочем, вода эта почернела и наполнилась илом, обличая своим скорбным видом тот недуг, что поразил колдунью.

— Ха! – тихо вымолвил Фэй, едва шевеля губами. – Так я и думал. Она растратила свою божественность на это хвастливое чародейство, и теперь…

Дух Весенней горы, ни мгновения не сомневаясь, резко погрузил руку по локоть в родник, и начал там доискиваться чего-то.

— …и теперь не составит большого труда одолеть её. Сразить её, её же волшебством. Зеркало отражается в зеркале и создаёт ловушку из ложных дверей.

— Братец Фэй! – шептал писарь, в ужасе озираясь по сторонам. – Опять вы! Голыми руками! Ну как так?!

Через секунду Фэй уже извлёк наружу комок липкой и плотной грязи, настолько твёрдый, что его невозможно было ни проткнуть пальцем, ни пронзить ножом.

— Что это? – спросил Гун, присаживаясь на корточки возле отравленного ключа. – Земляной ком Небесного Владыки, что засыплет любой водоём?

— Ну уж нет, – улыбчиво отмахнулся дух. – Откуда здесь взяться сокровищам небес? Это земная вещь; всего лишь корень проблем.

Блестящий Безрогий выбросил вязкую, чёрно-бурую субстанцию на низкорослую траву, усыпанную крошечными цветочками звёздчатой формы. Он слышал, как за пределами тутовой чащобы бушуют ветры и рокочут скалы – это дух ущелья гневался, приходя в отчаяние перед гибелью. Кроны шелковиц раскачивались, а стволы трещали, создавая в своём танце похоронную мелодию, что леденила душу.

Фэй приложил ладони к земле и принялся читать заклятье. Вскоре из почвы выбрались сотни или даже тысячи мелких червячков, и устремились к комку грязи. Они стали с аппетитом вгрызаться в этот «корень проблем», то ли пожирая его, то ли разрывая на составные части, и Блестящий Безрогий, – а ещё по совместительству и пастух червей, – торжественным, но тихим голосом произнёс:

— На первый взгляд кажется, что природа презирает слабость. Но в ней найдётся место даже самым ничтожным тварям.

За изгибом туннеля что-то зашелестело и зашуршало, и Фэй быстро припрятал комок грязи, снедаемый червями, себе в рукав. Дух Весенней горы направился в ближайшие заросли кустарника, шепнув Гуну на прощанье:

— Замани её в постель и сделай так, чтобы она улеглась на спину и закрыла глаза.

— Что?! – возмущённо прокричал молодой человек как раз тогда, когда последние искры от Блестящего затушевались в тёмных гущах колючего кустарника.

— Что, «что»? – отозвалась вопросом подоспевшая ведьма, и Гун резко оглянулся назад.

С необычного ракурса ему вдруг померещилось, что глаза ворожеи приобрели странный и причудливый блеск, будто у гигантской кошки, – они сияли пепельным светом луны, и походили сейчас на два плоских серебряных блюдечка. От неожиданности и волнения писарь нервного сглотнул слюну, ведь ему почудилось, словно колдунья уже раскрыла коварный замысел чужаков и теперь готовится поразить их испепеляющим внутренним огнём, однако ничего подобного не приключилось. Вскоре женщина плавно переместилась, и её влажные зеницы с поволокой вернули прежний облик.

— Вы убедили духа ущелья раскаяться и отречься от прочих жён? Где, – она растерянно посмотрела по сторонам, – где твои сподвижники?

— Зеркало отражается в зеркале, – почти бесшумно пробормотал Гун, повторяя за Фэем.

Кажется, он начал понимать, что задумал его господин.

— Они ещё на приёме у владыки! Однако я!..

Шелковичную рощу опять взялись раскачивать шквальные ветры и по растительным залам промчалась жуткая рябь, то ли подтверждающая, то ли опровергающая слова Гуна.

— Я не смог больше терпеть и вернулся к вам, потому что!..

Колдунья подозрительно и безжалостно стрельнула глазами в писаря.

— Потому что меня покорила ваша неземная красота! – он чувственно всплеснул руками, явно вкладывая в сей спектакль все свои скрытые таланты. – Ваша прелесть пронзила моё сердце и теперь я! Я ваш преданный почитатель и покорный слуга!

— Неужели? – игриво произнесла хозяйка, изображая неверие, но её губы самовольно растянулись в ухмылке. – А как же твоя суженая?

— Суженая? – скривив брови, переспросил Гун и придвинулся чуть ближе к женщине. – Я и думать о ней забыл с тех пор, как впервые увидел вас, моя госпожа! Ничто в мире не сравнится с вашей изысканностью и грацией…

Молодой человек непойми откуда набрался смелости – подойдя к ворожеи по-хозяйски важным шагом, он согнул в локте собственную руку и предложил женщине вместе прогуляться по её владениям, прямиком до спален.

— …ваши великолепные локоны превосходят блеском и насыщенностью цвета даже шёлковые наряды самого Нефритового Императора, а белизна вашей холёной кожи затмевает лунный свет!

Гун никогда не отличался особым красноречием, и не слишком преуспел в искусстве обольщения женщин словами, однако кое-что он всё-таки слыхивал на своём веку, и потому решил пустить в ход лучшие качества. Ни льстивыми речами или изысканными комплиментами он намеревался проторять тропу к успеху, а обычным очарованием, что всегда было ему присуще от природы. Он без умолку нёс вздорную ерунду, нахваливая внешность ведьмы, бесспорно выдающуюся, пока представлял на её месте свою драгоценную возлюбленную, в надежде на то, что так его выступление будет выглядеть более убедительно.

Ворожея приняла приглашение гостя, утончённого и хорошо образованного учёного мужа, красу которого она давненько оценила. Хитро хмыкнув, хозяйка рощи повела мужчину сразу в опочивальни, и пока по дороге Гун осыпал её всяческими хвалебными речами, она заливалась звонким смехом. Пару раз писарь как бы невзначай касался пальцами тыльной стороны её ладони, и даме сразу передавалось дикое напряжение спутника, но и это играло на руку задумке.

Тем временем Блестящий Безрогий, окутав себя лёгкой магией сокрытия, поспешил по следам «влюблённых», однако, когда Гун с ворожеей свернули направо, в хозяйские опочивальни, он двинулся налево – в узкий, едва заметный коридорчик, проложенный через густую чащу. Здесь располагался скромный алхимический кабинет, в коем ведьма и занималась составлением своих снадобий. На длинном деревянном стеллаже рядками стояли сверкающие склянки с различными ингредиентами, ровно, как и сосуды с уже готовым зельем.

Рабочий кабинет охраняла пара стражей – оживлённых магией доспехов. Вернее, должна была охранять, но, когда Фэй шагнул в пределы крошечного зала, задрапированного ниспадающей с деревьев паутиной, от надсмотрщиков уже почти ничего не осталось – они рассыпались в прах. Магические силы ведьмы улетучивались с каждым мгновением благодаря проделкам червей, что продолжали разъедать комок грязи в рукаве своего повелителя. Практически все чары хозяйки рощи испарялись, словно вода под жаром полуденного солнца, разлитая по большому, плоскому блюду. И, подобно едкой морской воде, чары эти оставляли после себя не просто призрак в подлунном мире, но нечто весьма вещественное, вроде хрупкой соляной корки на кромке посуды. Доспехи из паутины, заговорённое оружие, слуги-мертвяки, замотанные в шёлковые коконы, – все чудесные диковинки тутовой рощи покинуло колдовское одухотворение, и безжизненным грузом они обрушились на землю.

Фэй, не теряя даром времени, подпрыгнул к стеллажу со склянками, и принялся по очереди откупоривать каждую. Затем Блестящий Безрогий, тоже чуток искушённый в зельеварении и травничестве, тщательно принюхивался к горлышку сосуда и нашёптывал себе под нос:

— Кислое вино, тоже кислое вино… фу! Это вообще винный уксус.

Он искривился и отставил неугодную склянку поодаль.

— Готовое привораживающие снадобье средней силы… это малой силы… А! Вот это пойдёт!

Крепко взяв в руку своего избранника, – кувшинчик из сине-фиолетового непрозрачного стекла, – Фэй начал шарить свободной правой по разделочному столу в поисках чего-то эдакого, что могло бы исправить настой.

— Да, добавим туда сушёную батрицию, – в жидкость тонкой струйкой посыпалась упомянутая субстанция гранатового цвета, растолчённая в порошок. – Ещё ягоды шелковицы и жимолости, – маг-самоучка пропихнул через горлышко раздавленные плоды, а затем основательно взболтал сосуд. – Что ещё?

Фэй оглянулся по сторонам, и внимание его привлекла вещица, которая здесь имелась с избытком, и которая напоминала ему о доме – густая паутина, укутывающая почти каждый ствол дерева и всякий предмет в заколдованных чертогах. В мире небожителей она именовалась тканью магии, пеленой, или покровом, тайны, и было ей по меньшей мере сотня применений. Оторвав кусочек паутины и измельчив её в каменной ступке, Фэй соединил её с зельем, а затем снова принюхался к жидкости, проверяя, насколько удачным вышел напиток.

— Чего-то не хватает, – недовольно проворчал горный дух.

— Чирак! Чир-чир! – заголосила чёрная птица.

Она приземлилась на стол алхимика, покрытый пылью, и тут же взялась вытанцовывать.

— Живой? – вопросительно подняв брови вверх, прошептал Фэй.

По его лбу покатились редкие капельки пота, он чувствовал, как время безвозвратно ускользает. Страшно было оставлять Серого Гуна наедине с этой кровожадной и плотоядной дьяволицей, однако зелье никак не получалось достаточно крепким.

Птица продолжала танцевать, и от её пируэтов на поверхности стола оставались следы. Блестящий Безрогий успел заметить, что отпечатки птичьих лапок складывались в связное послание до того, как фразу разрушили вездесущие ветры. Снаружи бушевала настоящая вьюга, и ледяные порывы протискивались даже через плотные заросли волшебной рощи.

— Конечно! Как же мне это сразу в голову-то не пришло? – воскликнул Фэй.

На его перепачканной одежде всё ещё лежали кусочки грязи, той самой грязи, из которой состояло подлинное тело духа ущелья, и, отщипнув горошину, Безрогий добавил к зелью сей загадочный ингредиент.

— Можно подумать, – хмыкнул он, завершая производство микстуры, – что ты переживаешь обо мне, Турфэн. Каковы твои истинные намерения?

Чернопёрая птица резко повернула голову на бок и уставилась на вопрошающего, грозно раскинув крылья по сторонам и намекая, что кое-кто суёт свой нос в чужие дела, а это, как правило, не доводит до добра.

Вооружившись свежеизготовленным привораживающим зельем самого высокого качества, Фэй было ринулся на подмогу Серому Гуну, однако вскоре вернулся. Надо было как-то обезопасить себя и замаскироваться, поэтому он хорошенько измазал лицо грязью, и навесил на потрёпанные наряды как можно больше паутины, чтобы хотя бы издалека напоминать местных «слуг» – куколок с трупной начинкой. В таком виде он и объявился в спальнях ведьмы.

Писарь исполнил свою часть работы, как и обещал. «Любовники» уже находились на широком ложе колдуньи, но через просвечивающие занавески Фэй отчётливо видел, что ведьма пока что не приняла нужного положения. Гун продолжал с ней ворковать, и Блестящий Безрогий, едва переступая ногами, проник в опочивальни.

— …а ваши глаза, моя госпожа! Они бесподобны!

— Ха-ха-ха! Краснобай! – заливалась игривым смехом ведьма, отбрасывая голову назад и соблазнительно изгибая длинную шею.

— Отражающиеся в них звёзды ещё более прекрасны, чем на самом деле!

Фэй незаметно приблизился к подставочному столику, на котором покоилась вся роскошная посуда из драгоценного металла. Он выбрал самое блестящее и ёмкое блюдо из серебра средней глубины, которое можно было использовать как зеркало, и начал по-тихому его наполнять зельем. Гун краем глаза уловил появление долгожданного спутника и громко вздохнул с облегчением, из-за чего колдунья чуток напряглась.

— Странно, потому что в твоих глазах, мой мальчик, я вижу лишь собственное отражение. Может, и тебе уже пора повернуться так, чтобы ты мог лучше увидеть меня? Изучить как следует?

Она опять фривольно хихикнула и провела горячей ладонью по своей вздымающейся груди, которая приманивала нескромные взоры стоящими как пики, острыми и мелкими сосками, будто норовящими вот-вот прорваться сквозь тонкие покровы прозрачной ткани.

Мелодичные звуки её певучего голоса заглушили шум плещущейся воды, но, когда почти все приготовления были завершены, колдунья резко оглянулась через плечо. Правда, Гун быстро взял ситуацию под контроль и перехватил лицо ведьмы изящным движением длинных пальцев. Фэй замер с серебряным тазом в одной руке.

— Хорошо, разумеется, моя госпожа, – отвечал ей напевом новоиспечённый актёр. – Я тоже желаю этого свершения всем сердцем, и…

— И? – переспросила женщина, и её разбила дрожь нетерпения. Она совершенно позабыла о любых подозрениях.

— …и чресла мои горят пламенеющей страстью, – сквозь зубы выдавил Гун.

Молодой человек изо всех сил старался превозмочь природную стеснительность, однако сделать это так, чтобы не звучать нарочито.

— Да, расскажи мне ещё! – сладострастно воскликнула ворожея. – Пусть твои губы поведают о том, как будут ласкать меня, не словами, но…

Фэй, стоящий за ложем, жестами подгонял приятеля и просил его скорее привести ненасытную ведьму в должное положение – лёжа на спине. Зажмурившись от ужаса, который ему предстояло сейчас пережить, Гун вытянул перед собой руки с длинным и тонким лоскутом ткани, который можно было использовать разными способами:

— Конечно-конечно, моя госпожа. Однако, молю вас, закройте глаза во имя моего спокойствия! Мне будет чудовищно неловко показаться вам таким, ведь… ведь у меня совсем нет никакого опыта в любовных утехах!

— Ах, ты проказник! – ведьма ловким и резким движением выхватила у Гуна из рук повязку на глаза, но вместо того чтобы воспользоваться тканью, она выбросила её прочь. – Невинный? Вряд ли!

Женщина прислонила свою щёку к пылающему от волнения лицу писаря, и нежно прошептала ему на ушко:

— Благовоспитанные и порядочные всегда оказываются самыми распущенными внутри! Но, так и быть, я уступлю тебе!

Хозяйка рощи опустила веки, и чёрные подкрученные ресницы коснулись её блестящей кожи. Фэй сделал шаг по направлению к ложу, а Гун, ухватившись за запястья колдуньи, повалил её на подушки, прилагая все имеющиеся силы. Правда, ведьма не заподозрила подвоха. Она всё ещё хихикала и повторяла одно слово – скорей, скорей, – когда глаза её распахнулись в следующий раз и обнаружили перед собой нависшую угрозу. Хмурый Фэй взирал на неё сверху вниз, держа в руках серебряное блюдо, полное приворотного зелья. Брови ворожеи дрогнули, а затем на её переносице появилась лёгкая морщинка, однако больше женщина ничего не сумела предпринять – на неё тут же хлынул водопад из едкого снадобья. Она закашлялась и зажмурилась, пытаясь избавиться от жидкости, что проникла в её тело столь бесцеремонно, но, несмотря на то что многое было расплёснуто по ложу и кое-что утекло на пол, ведьма всё равно нахлебалась яда должным образом. А следом Фэй накрыл её голову широким блюдом.

Гун, пока не успевший взять в толк, что только что приключилось, до сих пор держал руки ведьмы, заведёнными за голову, и восседал на ней в позе наездника-завоевателя.

— Всё, отпускай, – сказал Блестящий Безрогий, протягивая приятелю руку.

Буквально выдернув писаря с ложа и водрузив его в вертикальное положение, Фэй резво отскочил на безопасное расстояние.

— Что? Да как… что за игры такие у вас?! – шептала женщина, не веря своим ощущениям.

Она медленно отняла блюдо от глаз, однако уловка Фэя сработала, ибо первым, что увидела ворожея после принятия напитка, было её же лицо на поверхности блестящего металла.

— Как… что это за прелесть?

Гнев женщины улетучился, она в мановение ока позабыла о личном позоре, ибо уже не могла оторваться от дивного и обворожительного зрелища – от отражения в серебряной посуде.

— Да! Да! Ха-ха-ха! – исступлённо заголосила она, ощупывая и измеряя пальцами свою физиономию.

Ведьма запамятовала обо всём на свете: она сидела посреди ложа, мокрого и липкого от пролитого вина, и с блаженной улыбкой профессионального безумца смотрелась в зеркало-блюдо, не отвлекаясь ни на секунду.

— Я была так слепа! Так слепа! Что я вообще искала… в этих жалких… силачи, красавцы, учёные мужи, искусники, им не сравниться с моею красотой! О, как далеко им до меня!..

— Пойдём, – Фэй повлёк безмолвного Гуна в сторону одного из туннелей. – Это надолго.

— И что теперь будет?

Заколдованная ведьма сползла на пол, оставляя на постели только вытянутые перед собой руки с блюдом, и продолжала восторгаться своим же обликом.

— Волшебно! Прелесть! Прелесть! А-ха-ха!

— Это… нечестивый приём, братец Фэй, – сурово нахмурившись, отчитал спутника писарь. – Конечно, мне пришлось пойти на небывалые ухищрения, чтобы заговорить ей зубы, но всё же… но всё-таки!

Последнюю фразу молодой человек произнёс довольно молящим, слёзным образом, однако он быстро передумал сам – всё вокруг поразила какая-то странная, чёрная плесень; словно тление вещей ускорилось, и они принялись на глазах рассыпаться в прах.

— Неужто она так и встретит свой конец? – вышептал Гун, когда Фэй подводил его к очередному завитку лесного коридора.

Рокот снаружи затих, а вместе с ним исчезли и штормовые ветры, однако стоило только Блестящему Безрогому сделать шаг в нужном направлении, как туннели начали схлопываться.

— Проклятье! Бежим! – Фэй схватил писаря и потянул его вперёд.

Деревья грозно склонялись вниз, нависая над гостями, которые превратились для них в настоящих разбойников. Зачарованные ветки и юркие лианы до сих пор жили собственной жизнью, и пытались то огреть, то вцепиться в нарушителей границ, ведь ими овладела жажда мщения; они хотели поквитаться за падение хозяйки во что бы то ни стало. Последние неусыпные стражи шелковичной чащобы – сами деревья – раскачивались из стороны в сторону, с каждым разом подступая всё ближе к бегущим по тропе.

— Живой! – радостно воскликнул Фэй, указывая пальцем на промелькнувшую в зарослях птицу. – Он проведёт нас! Скорей!

— Брат! Брат Фэй?! – на бегу кричал писарь. – Что это за птица такая, черти побери её?!

Деревья делались всё более подвижными и ловкими, они разорвали в клочья нижнее одеяние Блестящего Безрогого так, что дух теперь сам походил на призрака рассыпающихся горных склонов. Плащу Серого Гуна тоже досталось, лианы растерзали ткань в лохмотья. Писарь чудом уберёг ценную поклажу, но проход туннеля с каждым мигом становился всё у́же и у́же, так, что выбраться наружу вообще не представлялось возможным. Фэй знал, что всё вокруг – это иллюзия, но у него не хватало умений и сноровки, чтобы её разрушить. Деревья наступали, и кричащие от ужаса Фэй и Гун вцепились друг в друга, пока отважная чёрная птица щипками и тычками отгоняла от подзащитных приблизившиеся ветви.

Внезапно всё прекратилось. Фэй и Гун замолкли и распахнули глаза, и обнаружили себя уже под открытым небом. Рядом не было видно ни единого деревца, и только редкие лужицы разбавляли унылый и монотонный пейзаж стоячих болот. На востоке за грядой развалившихся на кусочки утёсов забрезжил рассвет. Он озарил ущелье Пурпурных ручьев, подкрасив кочки, травинки и камни в золотисто-пунцовый цвет, а воду обратив в серо-золотой.

— Вы паршиво выглядите, – в своей манере отчеканил Фурсин, надменно и язвительно. – Что приключилось?

Герой стоял напротив и подбрасывал в воздух шаровидный и белый предмет – булыжник из магического круга. Фурсин сделал так, как ему велел Фэй, и собственноручно рассеял злое колдовство, избрав из всей цепочки нужную вещицу – чародейский камень, и средоточие вредоносной силы. Совершенно случайно, разумеется.

— Ничего вам поручить нельзя. Посмотрите, на кого вы оба похожи! Или, вернее, на что.

Его едкие слова просвистели мимо, как разящая стрела. Фэй и Гун разомкнули объятья и хором облегчённо вздохнули.

— Ха! Поверить не могу! – хлопнул в ладоши Гун. – Молодой господин, ваша дерзкая затея удалась на славу! Кто бы мог подумать! Мы выбрались! И мы… – человек пробежался руками по собственному телу, ощупывая конечности и проверяя их на целостность, – мы живы и невредимы!

Фурсин тоже испытывал некоторое облегчение, хоть и не подавал вида и не пускался в пляс, подобно писарю. Он больше не замечал боковым зрением инородного радужного блеска, а это значило, что все враждебные, нечистые создания были изгнаны с этих земель. Вообще, если так поглядеть, из предместий Каменной Утробы испарились следы любого колдовства вместе с надоедливым туманом. Да, избавление от гиблого марева, что сбивало с пути странников и мешало ходу жизни сельчан, – это, безусловно, благое деяние, однако отчего тогда в сердце у Фурсина зародилась такая поразительная тяжесть и печаль? Словно… как будто со злыми силами отсюда исчезла и сама душа? Ведь когда умирает магия, когда снимаются все чары, то на месте тайного и притягательного остаётся сплошное разочарование. Да… вот она – горькая правда.

Бессмертный извлёк из-за пазухи странное проросшее чёрное семя, что нашёл в останках одержимого божества, и молча уставился на его глянцевую кожицу.

— Небесный Владыка, что это?! – подивился Гун очередному небывалому зрелищу.

— Не знаю, какая-то лютая дрянь, – брезгливо отмахнулся герой.

Впрочем, не успел он вдоволь поворчать, как Блестящий Безрогий Фэй опять опустился на колени.

— Молодой господин, – отбил языком Фурсин, перебрасывая загадочное каменное семя из руки в руку, – у вас имеется весьма скверная привычка для столь возвышенного существа. Вредно вашему новому людскому телу вечно на коленях стоять, так что давайте-ка, поднимайтесь, как послушный мальчик.

Дух ущелья был сражён мечом и его утёсы обрушились, превратившись в бесплодный песок. Фея ручья, пленённая собственным заклятьем, ушла в себя и в итоге застряла в лабиринте – в её водах отразилось металлическое зеркало, и изображения продлились в бесконечную ленту из двойников.

Фэй, орудуя грязными и истерзанными руками, вырыл небольшую лунку в бурой земле, а после погрузил на дно тот комок, что нашёл в волшебном источнике феи.

— Что это? – тихо спросил Фурсин.

Черви уже на славу потрудились: они так разрыхлили ком, что при соприкосновении с землёй он сразу рассыпался на богатую и плодородную почву.

— Не знаю точно. Может, новое начало? Давай сюда эту штуковину, – Безрогий протянул пальцы в бессмертному, и тот покорно вложил в них чёрный сердечник элементаля.

— Догадываюсь, к чему ты ведёшь.

Дух Весенней горы зарыл каменное семя в получившийся грунт, а затем присыпал его сверху почвой, начертав на грядке послание для будущих поколений из единственного слова – «мир».

В воздухе повисла тревога, потому как было совершенно неизвестно, что может вырасти из любви и ненависти двух богов. Порой пресловутый неудачный выбор перевоплощается в злой рок, но разве искренняя любовь – это не эликсир бессмертия?

Главное распознать, настоящая она или нет, но для этого требуется чудо, по меньшей мере. Ведь даже у бессмертных небожителей ни с высоты прожитых лет, ни своего значительного положения не получается отличить подлинник от подделки. Но любовь – она как философский камень, что превращает в нетленное золото сущую безделицу. Одного свежего ростка на скверной земле будет достаточно, чтобы дать толчок следующей главе.

Наверное, даже скромный шанс для магии в новом мире процветания городов и наивысшего развития человечества – это уже хорошо.

В деревню победители нечисти возвращались в траурном молчании, однако поселенцы встретили их ликованием, будто истинных героев.

Жители Каменной Утробы, голося наперебой и хлопая в ладоши, провели своих освободителей в специальное помещение – небольшую, продолговатую и тёмную комнату в деревянном доме, над которым на сваях громоздилась вторая постройка, связанная крытым переходом с первой. Она возвышалась над всей деревней подобно башне или сторожевому посту, и с её верхнего этажа открывались захватывающие виды на округу, конечно, когда туманы не сковывали низину ущелья. Здесь обитал знаменитый шаман Ворон Пэн, и, как и обещал Дух Западных гор, он словно бы соединял небеса с землёй, застряв где-то посередине всего, что было известно людям и что имело полярную природу: будь то день и ночь, жизнь и смерть, мир людей и мир богов.

Старейшина с подручными рассадили гостей перед низким столом на сплетённые из соломы подушки, велели ожидать шамана и пока что восстанавливать силы – подкрепляться угощениями, которые в изобилии для них предоставил народ, а сами удалились под каким-то невинным предлогом и плотно затворили за собой тяжёлую дверь. Раньше, может ещё пару часов назад, такое поведение вызвало бы волну бойкого недовольства в Фурсине, заодно с приливом подозрений, однако он так безбожно устал, что не взялся даже возражать. Его компаньоны выглядели ещё более уныло и потрёпанно, неподготовленные к лишениям и тяготам походной жизни, за окнами домика вовсю сияло солнце, а путешественники с предыдущей ночи ещё не смыкали глаз. Поэтому Фурсин, как командир отряда, постановил, что на этот раз можно пойти на неслыханную вольность – просто довериться событиям и спокойно принять происходящее.

Втроём они сидели перед накрытым столом, полным различных яств. Были тут горки из персиков, груш и яблок на керамических блюдах с высокими ножками, какие-то овощные закуски, разнообразные соления, однако бессмертный герой от подобных «угощений» лишь воротил нос.

— Опять сплошная трава! – фыркнул Фурсин. – Эти бездельники потчуют нас, своих спасителей, словно стадо тягловых волов! Сами-то, небось, едят пельмени с мясом!

Серый Гун уже набивал рот лепёшками вперемешку с жареным кабачком, и запивал всё свежезаваренным чаем, недурным, кстати говоря.

— Зря ты так, братец, – отозвался писарь, с трудом проглотив массивный кусок. – Свежие груши и персики считаются у людей за прекрасные подношения для небожителей, так что…

— Где этот гнусный шаман? – нахмурился герой.

Правда, лик его просветлел сразу, как натренированные руки дотянулись до первого кувшинчика с рисовым вином. Бессмертный наполнял одну плошку за другой, опустошая чарки с таким проворством, что впору было его выставлять на ярмарках и рыночных площадях как редкую диковинку или умелого фокусника.

— Эй… полегче, – шёпотом вымолвил Гун, – солнце ещё не поднялось над горизонтом, а ты уже пьёшь словно завсегдатай игорного дома.

— Это, брат Юн, земли людей! – торжественно провозгласил Фурсин, поднимая вверх очередную плошку с вином. – Все здесь пьяны, а те, кто трезв, желают напиться как можно скорей! Так что, прошу, не препятствуй мне.

Фурсин бросил беглый взгляд на молчаливого Фэя, который сегодня ночью проявил себя на высшем уровне. Теперь он опять неподвижно сидел за столом, приняв некую величественную и благородную позу, и скромно и тихо поглощал лепёшки.

— Ваше здоровье, молодой господин, – ехидно скалясь, отчеканил бессмертный, после чего залпом осушил початый кувшинчик с вином, припадая прямо к горлышку, без всяких посредников. – А тебе, братец Юн, отныне будет о чём написать, не правда ли? Как тебе история этих одичалых духов?

— Она весьма непохожа на настоящую любовь, мой уважаемый друг! – писарь, одной рукой держащий круглый пирожок с начинкой, а второй – плошку с чаем, быстро уловил шутливый настрой собеседника и решил подыграть ему.

В конце концов, за добрым развлечением проще коротать долгое время ожидания.

— Не знаю, что поистине происходило между этими двумя, но этого определённо недостаточно, чтобы оказаться на моём пергаменте. Как ты правильно отметил раньше, вода переменчива, а камень постоянен. А ещё вода точит камень, превращая его в бесплодный песок, а песок, в свой черёд, засыплет любой водоём, так что…

Атмосфера начала портиться и будто даже воздух утяжелился и загустел.

Впрочем, стойкий Фурсин не поддался повальному помрачнению. Он, расслабленно улыбнувшись, освободил от снеди небольшое блюдце, единственное из всех на столе, что было вырезано из некачественного и блёклого поделочного камня, и наполнил его рисовым вином – по сути, бесцветной жидкостью. А затем пододвинул своё творение к соседу со словами:

— Однако иногда – это лучший союз из всех возможных.

Герой вскинул вверх левую бровь, как бы намекая сим жестом на то, что вот он – самый чудесный образчик людской изобретательности, сочетающий в себе и пользу, и достояние красоты: тут тебе и сосуд для питья, хранящий жидкость в чистоте и прохладе, и услада, что радует глаз, и долгосрочный вклад в строительство, а, возможно, что даже и некоторая зодческая достопримечательность, которую в будущем прославят на века – изысканный фонтан там, или грандиозные купальни.

Неожиданная выходка произвела должный эффект: Серый Гун, кажется, от удивления проглотил не то, что находилось из пищи в его рту, а собственный язык, – он замолк и обомлел. Обычно грубый и циничный бессмертный герой тоже способен испытывать какие-то сложные чувства, отличные от примитивных инстинктов охотника? Да быть того не может!

Замешательство не продлилось дольше секунды – всё-таки Гун слишком сильно устал. Он был не просто измучен, а буквально выжит до последней капли, и после того, как писарь впопыхах набил брюхо, его опухшие веки самовольно поплыли вниз.

— Хм, не очищается само собой, – промолвил безразличным тоном Фэй.

Блестящий Безрогий, наверное, сейчас выглядел в разы хуже своих спутников – его лицо покрывала корка засохшей глины, изодранная в лохмотья одежда повисла на хрупком, субтильном теле печальными и замаранными лоскутами, напоминая облачения бездомного бродяги, да и руки были грязными практически по локоть. Однако дух Весенней горы не сдавался, он упорно тёр запачканную кожу, прищёлкивая пальцами левой, видимо в надежде, что сумеет умыться и починить наряды с помощью магии.

— Разумеется, нет, молодой господин, – выдал Фурсин, опираясь одной рукой на стол. – Именно поэтому сельчане принесли вам вон те дары.

Бессмертный кивнул в сторону, указывая на дальний, тёмный угол комнаты, где покоился таз с водой для умывания, полотенце, чистая материя, а ещё свежая, но простая и безыскусная одежда для Безрогого. Всяко лучше, чем расхаживать в том, что уцелело от нарядов Фэя.

— И что мне с этим делать? – спокойно, и совершенно серьёзно вопросил Фэй.

— Что делать? Ты что, никогда прежде не принимал ванну? Не мылся ни разу за свою бесконечно долгую жизнь?

— Отчего же? Напротив! Я люблю плескаться в холодных горных ручьях Весенней горы в жаркие летние дни, дабы освежиться. А в прохладную погоду спускаюсь к южному склону, где бьёт горячий источник. Только я делал всё это для удовольствия, ведь моё тело было безупречным, а магия – непреодолимой.

— Ну, отныне тебе придётся «делать это» ради пользы, – герой растянул бледные губы в улыбке. – Эй, братец Юн, иди подсоби своему хозяину. Он не справится с умыванием без помощи слуги.

«Братец Юн» был чрезмерно тихим, поэтому Фэй и Фурсин одновременно повернулись в сторону молодого писаря, однако тот уже спал и видел сны. Он развалился рядом со столом, сложив голову на подушку для сидения, и сладко посапывал, бормоча себе под нос неразборчивым голосом:

— Птица… что за птица, чёрт её побери? Турфэн… Турфэн, это ты? Ты… зачем… меня преследуешь?

— Вот это скорость! Люди так слабы телом, я уже и позабыл об этом, – прошептал Фурсин, страшась потревожить утомлённого Гуна.

Правда, сейчас того и явление громовых драконов не разбудило бы. Всё, что было в нём человеческого, осталось без сил, и писаря сразил беспробудный сон.

Когда Фурсин, отчего-то испытавший подозрительное умиление от подобного зрелища – беззаботно дрыхнущего человека с блаженной улыбкой на лице, – снова устремил взор на горного духа, тот уже самостоятельно приступил к омовению, как бы опровергая сим действом все недостойные предположения героя. Блестящий Безрогий успел оттереть свою физиономию от глины мягкой льняной тканью, которую споласкивал в глубоком тазу. Вода в ёмкости уже довольно замутилась, но Фэй будто ничего не замечал, он продолжал водить влажной материей по плечам, лишь размазывая грязь.

— Нет, надо слить воду вон в то ведро, – советовал ему внимательно наблюдающий герой, – А теперь налить новую, из в-о-о-о-т этого кувшина. Ох, Фэй, – бессмертный взялся за голову и провёл по глазам рукой, словно снимал какую-то плёнку наваждения. – О, небеса! О, Нефритовый Владыка! О, три великих династии и три великих царя! Да как твой отец отпустил тебя в путь без свиты из верных слуг?

— Наше путешествие должно…

Дух сидел на коленях перед предметами для омовения, лицом к стене. Он спустил растрёпанные одежды себе до талии, и перекинул густые волосы через плечо, обнажая слишком тренированную и закалённую спину. Его крепкие мышцы и острые кости совсем не походили на мальчишеские, и, возможно, Фурсин немного изменил собственное мнение насчёт Фэя. Было здесь что-то нечисто, и дело заключалось не только в обычной земной грязи и пригоршни сухих листьев, что застряли в вороных волосах Безрогого… имелось там кое-что ещё. Какая-то вселенская тайна, тёмная и непознанная, которую стремился разгадать Фурсин. Эти невидимые чары, что лежали на Фэе, и что зарёкся рассеять герой, не давали теперь покоя бессмертному.

— Слушай, – твёрдо произнёс Фурсин, без стеснения палящийся на спину спутника, – в подземелье ты сказал, «разбить твоё упрямство о собственные стены».

— Я не помню…

— Ты уже говорил мне это?

— Что? – настороженно переспросил Фэй, и руки его замерли на месте.

— Ты ведь уже говорил мне эти слова когда-то. Только я не помню, когда именно.

— Нет, вроде не говорил.

— Мы ведь с тобой встречались прежде, так?

— Ты видишь меня впервые, – резко отразил его нападки Фэй.

На мгновение бессмертному показалось, что Блестящий Безрогий, будучи отпрыском высокородного семейства, даже оскорбился из-за столь бесстыдных намёков, однако дух Весенней горы остался верен себе – он продолжил удивлять героя. Хмыкнув и тоже надменно улыбнувшись, он вымолвил:

— Что ты вообще сейчас такое делаешь, позволь спросить?

— Наблюдаю за твоими неуклюжими движениями, – усмехнулся Фурсин, подпирая голову рукой. – Ты ведь без меня не справишься.

— Прекрати это.

Четвёртый герой вовсе не собирался следовать наказам молодого господина, особенно, коли это вызывало раздражение в отстранённом и чрезмерно замкнутом спутнике. Фурсин настойчиво буравил взором спину Фэя, однако растерзанные наряды верой и правдой служили собственному хозяину, и всегда скрывали большую часть его тела от любопытствующих глаз. Фурсин уже замечал на пальцах духа Весенней горы какие-то странные, новоявленные отметки, и теперь, видя его смятение и потрясающую изворотливость, герой укрепился во мнении. Подозрения множились.

Дверь распахнулась и в помещение без предупреждения влетел мрачным вихрем шаман Пэн. Укутанный в слои разномастной ткани тёмно-серых, глубоко-синих и угольных оттенков, он позвякивал длинными подвесками из драгоценных и поделочных камней – на кожаные шнурки нанизывались бусины из оникса, сердолика и обсидиана; чёрные жемчужины и раковины пресноводных моллюсков крепились к поясу. С боков пышного шаманского наряда свисала связка лисьих хвостов, а капюшон мантии Ворона Пэна был оторочен кисточками из меха ласок. Его лакированный посох из дерева венчали наточенные медвежьи когти, и мужчина, стоило ему пройти в приёмную залу, тут же ударил орудием по полу.

Он подумал, что застал гостей врасплох: один валялся без памяти под столом, второй, мокрый и полуголый, испуганно разинул рот и округлил глаза, третий же, самый неприятный из всех, беспардонно расселся в позе царя, набивая рот яствами и наполняя брюхо вином, что когда-то предназначались для него, шамана этих краёв.

— Грачи и галки сообщили мне о приходе трёх героев в мой дом, но что я вижу! – старик с лёгкой седой щетиной ударил посохом по полу ещё разок, но Серый Гун так и не пробудился. – Вижу каких-то заблудших ничтожеств, что разоряют мои закрома и пожирают подношения!

— Вообще-то, эти подношения были приготовлены для нас местными жителями, – грубо ответил Фурсин, ничуть не изменившись в лице. – И если бы ты лучше исполнял собственную работу по охране селения, то, возможно, получил бы их первым. Но ведь ты и пальцем не пошевелил для того, чтобы прогнать гнилые туманы с болот…

— Фурсин, пожалуйста! – молящим голосом воскликнул Фэй.

Он уже накинул свои лохмотья обратно на плечи, и, выбравшись на середину комнаты, упал ниц перед ногами Ворона Пэна, изрядно поразив подобным поведением бессмертного героя.

— Молодой господин, не надо преклоняться перед этим дармоедом! Он лишь сеет заблуждения…

— «Дармоедом»? «Исполнять свою работу»? – повторил шаман, едва подавляя гнев. – Моя работа – это поддержание хрупкого баланса между могучими энергиями, что неведомы тебе, невежественный глупец! Покорять и обуздывать то, что не в силах покориться – вот поистине бессмысленное дело!

— Дедушка Пэн! – почти прокричал Фэй.

По лицу шамана промелькнула коварная улыбка. Он резко развернулся спиной к Фурсину, который уже тоже готов был взорваться от ярости в любой момент, и направился к духу Весенней горы.

— Прости, я не узнал тебя с первого взгляда, – ласково проговорил пожилой человек. – Однако ныне мне всё ясно, но я не ожидал вас, увы.

Шаман помог подняться Фэю на ноги, а затем проскользнул скрюченными, окостеневшими пальцами по крутому излому его выдающегося носа.

— Твой отец предупреждал меня о твоём скором прибытии, Фэй, – зачастил Ворон Пэн моложавым и хорошо поставленным голосом, так, будто к нему вмиг вернулась юношеская удаль. – Однако я даже подумать не мог, что всё обернётся таким вот образом!

— Эй, старик, – рыкнул Фурсин.

Умом он понимал, конечно, когда следует выходить вперёд с грозными речами, а когда надлежит помалкивать, только в этой хибаре, определённо магического толка, вились такие странные и могущественные энергии, что Фурсин не мог с собою справиться. Всё его нутро словно выдалось наружу, изнанка превратилась в поверхность, обнажая каждую неровность и оголяя все сколы, сгибы и изъяны. Впрочем, этому герою любой позор был нипочём, особенно, если дело шло во благо. Будь то обличительные лучи яркого света, или сыворотка правды, или волшебный камень, что обезвреживает яды и изгоняет чужие чары, – если средство могло избавить молодого господина Фэя от заклятья, что над ним довлело, то можно было стерпеть и не такие унижения, поступившись гордостью.

— Зато я узнал кое-что другое! – торжественно объявил шаман Пэн, не позволяя герою и рта раскрыть.

Он ловко подпрыгнул к бессмертному и легонько ударил его по лбу собственным посохом. Маленькая высушенная тыква-горлянка, наполненная песком и семенами священных растений, издала приглушённый треск.

— Галки и грачи доложили мне, что ты, герой Фурсин, – шаман похлопал навершием посоха по макушке воина, – и ты, Фэй, совместно с каким-то человеком, разогнали вездесущие туманы над Каменной Утробой! А это значит!..

— Вообще-то, наш спутник – Серый Юн, и он – не человек, дедушка, – тихо вымолвил Блестящий Безрогий. – Он уже находится на дороге к настоящему бессмертию.

— Хм, занятно, – зашуршал Ворон Пэн как лукавый бес. – Ну и компания! Однако, у судьбы свои причуды. Вам удалось разогнать туман, а это значит, что обещание твоего отца выполнено, и я обязан исполнить свою часть сделки независимо от того, хочется мне или нет. Ну, что ж…

Ворон Пэн навернул несколько кругов по комнате, явно намереваясь вызвать в душах присутствующих некоторый отклик, но Фурсин только сурово свёл брови воедино.

— Таков мой долг! Такова моя судьба, в то время как твоя судьба, Фэй, отправиться на церемонию и навечно соединиться с Могучим Илу, и вам нужен проводник…

Внезапно от макушки до поясницы Четвёртого Героя промчалась электрическая молния озарения, впрочем, откровения, что она оставила после себя, были весьма неприятными на вкус, как почти всякая правда. Он выдвинулся вперёд, загораживая своим могучим корпусом Фэя, и громко проговорил:

— Значит, ты прозреваешь будущие, старик, и умеешь читать удачу?

— Наша удача неотделима от нашей судьбы, мальчик мой, ибо будет свершено лишь то, что неизбежно.

— Очень удобно следовать дорогой, которую для тебя уже кто-то проложил.

— Судьба дарует надежду и утешение, – шаман растянул морщинистые губы в широкой улыбке и обнажил свои пожелтевшие, наполовину сгнившие зубы.

Он явно испытывал особенное удовольствие, провоцируя героя и играя с огнём. Впрочем, в его магической лачуге любой огонь считался за культурный, а, значит, был обуздан и не представлял опасности.

— Или снимает с плеч личную ответственность, – оскалился Фурсин.

Фэй, тревожно искривившись, попытался втиснуться между бессмертным и шаманом, но противостояние двух величин уже началось задолго до его вмешательства.

— Ха-ха-ха! Как пожелаешь, как скажешь, мальчик мой!

— Мальчик? Да я уже умер разок тогда, когда ты ещё даже не родился.

— Видишь, и ведь до сих пор ничему не научился! Зрелость просто тебе ещё не открылась во всей своей прелести пышноцветия и плодовитости!

— Могучий Илу – существо из иных миров, нечто непознаваемое и недоступное земным обитателям. И Фэй обязан заключать союз с такой чудовищной тварью? – рявкнул воин.

— Тварью? Я бы лучше сказал, «с чудовищной силой», – выдал старик, задумчиво поглаживая подбородок. – Поистине, разве это – не благословение?

— А обо мне что скажешь? Давай, поведай мою судьбу, великий прорицатель.

— Ну-с, – Ворон Пэн раскинул руки и ядовито хмыкнул. – Твой удел – пройти последнее испытание, испить из агатовой чаши сладкой росы и сделаться богом, а затем служить людям.

— Служить? Защищать, ты имел в виду…

— Фурсин, прошу, замолчи, – Фэй, сверкнув распалёнными глазами на спутника, начал шипеть на него и прищёлкивать языком от негодования.

— Нет, точно служить! Сомнений нет! Займёшь новую должность и будешь служить на благо человечеству.

— А до него что? – Фурсин поворотом головы указал на спящего Гуна. – Его судьбу ты тоже предопределил?

— Ха! Да разумеется! Его судьба – это провальное задание, которое не выполнить ни человеку, ни бессмертному, ни даже небожителю.

— Раз так, и всех нас впереди ждут сплошные поражения и неудачи, возможно, стоит передумать и выбрать другой путь?

— Выбрать другой путь? – издевательским голосом вторил шаман, в надежде высмеять героя так, как он того заслуживал по мнению всех предсказателей судьбы. – Нет, нет, юноша! Ты не властен над столь тонкими материями, что они не поддаются обозрению глаз, и которые можно лишь сердцем познать. Всё живое имеет своё разумное начало и не менее разумное завершение, и нить, что соединяет начало с концом – и есть судьба. Она неразрывна! Не будь её, сущее распалось бы на составные части и никогда не пришло бы к порядку. Судьба – это жилы, по которым перемещаются жизненные силы космоса, эта чудотворная кровь. Невозможно перерубить сосуды, нарушить кровоток и не испортить устройства органа; не погубить его.

— А что, если у меня всё-таки получится? – прищурив один глаз и распахнув второй, отчеканил Фурсин. – Хочешь сказать, что Фэй обречён на невыгодный союз, я должен буду по завершении своего задания влачить жалкое существование вечного слуги, а Гун никогда не соединится со своей возлюбленной? И мы, следуя за твоими предсказаниями, двинемся на зов судьбы, как её покорные рабы?!

— Так и будет, – самодовольно скалясь, вышептал шаман. – Как бы, по-твоему, этот ничтожный человечишка обручился с величественным и нетленным созданием из мира высокого и запретного? Людям не по пути с волшебством, и ты и Серый Юн – отличный пример такому правилу.

— Фэй, ты желаешь этого брака?

— Меня никто не спрашивает, – устало закатив глаза, произнёс горный дух.

— Я тебя спрашиваю, – настаивал герой.

— Нет, – вдруг найдя в себе источник смелости и откровения, отрезал Безрогий.

— Тогда я разрушу эту судьбу, похороню её, а надгробную табличку пришлю тебе на долгую память, шаман, – выговорил Фурсин, сурово перекашивая брови.

— Ха! Ха-ха-ха!

Ворон Пэн разразился диким смехом. Он раскинул руки по сторонам и замахал ими, и его мантия развевалась по бокам, подобно настоящим крыльям.

— Ничтожные глупцы! Жалкие людишки! Ты сделаешь лишь то, что должно быть сделанным! – шаман снова дотронулся посохом до лба героя, но бессмертный, с омерзением искривившись, отодвинул магический артефакт от своего лица. – Да начнётся сей спектакль! На потеху небожителям! А теперь убирайтесь прочь, наглецы! Вы сами себя погубите!

Старик с чувством выбросил на пол порошок бледно-бордового цвета, и при соприкосновении с деревянными балками он взорвался, окутав плотным чёрным дымом всю комнату.

— Невозможно переубедить закостенелого упрямца, – удручённо покачав головой, вышептал Фурсин. – Нам пора, молодой господин.

Он крепко ухватился за предплечье Фэя и потащил его к дверям.

Серый Гун проснулся от громкого шума и им завладел неподдельный ужас от всего происходящего: по приёмной зале носился какой-то очумелый старик, переодетый в гигантскую птицу, всюду клубился зловонный и едкий дым, а герой и горный дух спешили на выход, казалось, совсем о нём позабыв.

Писарь резко подскочил на ноги и принялся суматошно собирать свои пожитки, как к нему на подмогу подлетел Фурсин, чьё лицо и даже шея пылали от гнева.

— Убирайтесь прочь! Прочь, неблагодарные поганцы! – кричал старик то ли в припадке бешенства, то ли в порыве радости.

Путешественники уже перешагнули порог, когда дым рассеялся, но вдруг Ворон Пэн успокоился, и задержал их словами:

— Только не ты, Фэй. Айда наверх, в мою обитель. Я ведь пообещал твоему отцу, и не могу отпустить тебя без должных наставлений…

Бойкой походкой молодого воина Ворон устремился к гостям и, вырвав на редкость покорного Фэя из цепких лап Фурсина, поволок его в противоположную сторону. Второй рукой шаман выпихал нежеланных посетителей и с грохотом затворил за ними дверь.

— Что случилось? – недоумевал Серый Гун.

На его несчастной мине отразилась вся грамма сложных чувств, так, что казалось, словно писарь готовился вот-вот расплакаться.

— Неужто мы отдадим этому стервятнику братца Фэя?

— Нет, я думаю… мне… – Фурсин сложил руки на груди и пристально уставился на дверь, что сейчас перед ним захлопнулась раз и навсегда. – Верится мне, что нам волноваться не о чем, ведь в Фэе скрыта поистине величественная и непревзойдённая сила, коли его избрал Могучий Илу.

— Что-о-о? – Гун округлил не только рот, но и глаза.

Но от героя не последовало никаких разъяснений, и Гуну оставалось лишь теряться в догадках.

Спустя небольшой срок Блестящий Безрогий Фэй выпорхнул из жилища шамана уже в новом облачении – совершенно неприметном платье обычного крестьянина. Гун и Фурсин ожидали его явления, восседая на ступеньках крыльца. Дух, вложив кисть левой руки в правый рукав, молча подошёл со спины к своим спутникам. Мужчины поднялись на ноги, отряхнулись, и в немой тишине двинулись к вратам, желая выбраться за пределы Каменной Утробы как можно скорей. Местные жители больше не одолевали их просьбами и мольбами, не сопровождали радостными криками или льстивой похвалой. Люди даже не сподобились взглянуть на прощание на своих благодетелей одним глазком, и бессмертные покидали деревню словно тени, которые никогда в этом мире не обладали значимым весом или действенной силой, и были желанны лишь в пору свирепого зноя. Теперь трое путешественников будто и вовсе не существовали под солнцем и луной.

За пределами стен все трое разом остановились и переглянулись. Чёрная птица – неизменная спутница Фэя – вновь приземлилась на хозяйское плечо.

— Что дальше? – поинтересовался Серый Гун, держа за лямки обе сумки – свою и молодого господина.

Проверь свой разум…

— Значит, Могучий И́лу! – отчеканил герой, коварно скалясь и медленно пожирая яблоко, которое разделывал на части походным ножом, одолженным у Гуна. – Мерзкое чудовище вместо прекрасной молодой невесты. Ну и позор! Паршиво это всё, должно быть, на вкус.

Он ещё пару раз хихикнул, и прикрыл глаза. Блестящий Безрогий сидел на корточках перед костром, за коим и наблюдал, ведь на огне готовилась очередная порция волшебной рисовой каши – варево, от которого все путники порядком устали за пару недель. Фэй степенно ворошил угли палочкой, а второй рукой орудовал длинным деревянным половником. Он понимал, что бессмертный просто над ним подшучивает и провоцирует его, отчего-то охочий до чужих эмоций, но всё равно не устоял. Зачерпнув чуток бурлящей воды из горшка, Фэй выплеснул кипяток в сторону Фурсина, но тот лишь громко заржал.

— Эй! Обварить меня вздумал?

— Всё равно вино скоро сотрёт и эти воспоминания, так что… какая разница? – отложив палочку, Фэй подпёр голову рукой и скорчил смехотворную гримасу.

— Какая разница? – изображая возмущение, переспросил шумный герой. – Такая, что вино моё уже заканчивается! Что делать будем? Тебе нужно привыкать к роли жены, посему, поучись-ка пока что служить мне.

Хитро сверкнув глазами, Фурсин дотронулся обеими руками до собственной груди, однако теперь вместо воды в него уже полетели тлеющие угли, и он уязвлённо зашипел, уклоняясь от снарядов Фэя.

— К твоему сведенью, невежественный, неотёсанный мужлан, Могучий Илу – это бесполое создание…

— Мне прекрасно об этом известно, как и всякому в царстве Середины и Сердца, – вставил своё веское слово Фурсин, перебивая тем самым рассказчика.

— …да и наш союз трудно назвать полноценным браком.

— Ты меня не понял, молодой господин. Я ничего не имею против подобных… подобных соединений, – герой никак не мог подобрать подходящее выражение, – просто Могучий Илу – на то и Могучий, и Великий. Он мог избрать любого небожителя или любую небожительницу, так почему выбрал именно тебя, не выделяющегося особой красотой? Странный же у него вкус, однако…

В Фурсина опять полетели брызги кипящей воды, на этот раз уже с наполовину разваренными рисинками, которые липли к волосам и одежде, а затем намертво приклеивались. Бессмертный закрылся рукой от атаки.

— Молодой господин, перестаньте разбазаривать провизию, иначе нам обедать будет нечем.

Путники остановились на полуденный отдых под двумя большими и раскидистыми фикусами, стволы и ветви которых извивались причудливым образом. Поскольку они следовали дорогой, что вела к одному выдающемуся и знаменитому городу, повсюду сновали люди и вьючные животные, и на порой тракте было сложно протолкнуться. Пыль, поднимающаяся с дороги, не оседала до самых сумерек, и чтобы глотнуть свежего воздуха приходилось сворачивать с проезжей части и углубляться в какие-нибудь кустистые заросли. Впрочем, и такие уголки дикой природы близ узловых путей были обжитыми, даже на этой стоянке кто-то побывал до бессмертных небожителей – имелось здесь и кострище, и тренога для размещения котелка, и обструганные поленья, приспособленные под сидения.

— Думаешь, я не знаю, что ты затеял? – спросил Фэй приунывшим голосом. – Я ничего тебе не расскажу. Потому что не могу рассказать.

— Ну, кое-что ты уже мне рассказал.

— Могучий Илу избрал меня не за мою «красоту» или таланты, а просто потому, что я родился там, где родился, и от тех, кто меня породил. Западный хребет…

— Да-да, – вновь перебил его нетерпеливый герой, который уже прикончил яблоко. – «Западный хребет – это место, где проявилась магия…»

— Существует легенда, что Могучий Илу однажды лично посетил эти края, и от его драконьей чешуи, что подобна прекраснейшему минералу, откололся кусок, когда он решил почесать бок об острые пики гор. Пики тоже разрушились, разные породы смешались воедино, а из того, что упало на землю, образовались первые яйца драконов. Однако яйца эти слишком сильно походили на обычные камни, только круглые, поэтому они никого не интересовали. Прошло какое-то время, скорлупа треснула, и наружу выбрались маленькие дракончики. Илу не создавал их, однако был причастен к появлению. Говорят, что кто-то из богов даже нашёл осколок чешуи Илу впоследствии, но это лишь сказка.

— Да… если бы Илу искал красоты, то выбрал бы другого небожителя, – задумчиво изрёк Фурсин, устремляя глаза к небесам, и его тёмно-каштановые неубранные волосы рассыпались по плечам. Он вёл себя так, будто вообще не слушал собеседника, хотя на самом деле внимал каждому слову Фэя. – Турфэна, например. Ходят слухи, что нет никого прекрасней Белопёрого Турфэна на Лунной гряде.

— Да, только Турфэн – избранник Небесного Владыки, служащий посланником богов. Вряд ли Владыка без боя отдал бы своего любимца даже если бы его потребовал Могучий Илу. Поэтому, это почётное место займу я.

Блестящий Безрогий склонил голову влево и игриво улыбнулся, намекая, что он шутит. Чёрная птица спустилась с раскидистой ветки фикуса на землю прямо перед Фурсином и принялась что-то выедать из почвы.

— А эта тварь? – кивнул бессмертный на крылатое чудище. – Давай её тоже в котёл положим, я скучаю по мясу.

— Нельзя, братец Фурсин, – отрицательно закачал головой дух Весенней горы. – Она…

— Она следит за нами неотрывно, и почти никогда не вмешивается. Однако иногда она всё же приходит тебе на помощь. Так что же это такое?

— Ты прав, она следит за мной. Безмолвно наблюдает за тем, как я прохожу собственное испытание.

— Это она – источник тех чар, что лежат на тебе? – отбросив в сторону все обходные манёвры и отвлекающие трюки, вымолвил Фурсин, после чего требовательно впился взором в глаза Фэя.

— Нет, и я уже устал это твердить. Хотя в чём-то ты, бесспорно, прав, – утомлённый помешиванием варева, Безрогий пожал плечами и принялся разминать спину. – Птицу я зову «Живой», и на нём тоже лежат могущественные чары. Он следит, чтобы я не выходил за рамки, и не разбалтывал то, что не полагается знать непосвящённым. Некоторые слова лишь по мановению его маховых перьев обращаются в моём рту в иные выражения, и никогда не обличают правды.

Фурсин склонился ближе к собеседнику. Он ощутил, как воздух вокруг стоянки напитался странными электрическими искрами, и будто воочию увидел то, о чём говорил сейчас Фэй – непреодолимое и первобытное, необузданное и дикое, определённо тёмное колдовство струилось рядом с Блестящим Безрогим.

Часть 3

— Потому что ты – часть той предвечной тайны, что коснулась однажды Западного хребта, и что принадлежит Могучему Илу? – прошептал почти по слогам Фурсин, словно завороженный.

Однако, отчего-то его предположение вызвало в Фэе лишь разочарованный глубокий вздох. Неужели бессмертный герой ошибся с выводами?

— Пусть так. Только, какая ныне разница? Ты ведь не желаешь больше мне помогать, доблестный воитель, мастер меча.

— Желаю, – безжалостно и грубо отрезал герой, – ещё как желаю, но помогать именно тебе, а не какой-то там мифической судьбе, что всё за нас предопределяет. Ты ведь не хочешь этого союза? Кто бы вообще его хотел в здравом уме?

Вместо ответа, бури эмоций или хотя бы лёгкого тычка или слабого подзатыльника, герой получил на руки миску, полную пышущей жаром каши.

— И что же ты задумал? – тихо вымолвил Фэй, подавляя улыбку.

Дух накладывал в простую деревянную миску вторую порцию кушанья для Серого Гуна.

— Пока не уверен. Может, уведу тебя на край земли, – принялся отшучиваться герой, – точнее, к краю восточного моря. Там посажу на лодку и увезу ещё дальше, на какой-нибудь необитаемый, или полуобитаемый остров, туда, где никто тебя не найдёт – ни твой отец, ни алчные божки с Лунной гряды, ни Могучий Илу. Ты вроде бы неплохо справляешься с поварёшкой, так что продам тебя в первую попавшуюся харчевню, а на выручку обустрою собственную хижину где-нибудь неподалёку.

Боковым зрением Фэй заметил, что Серый Гун возвращается, как раз к обеду.

— А с братом Юном что будет? Он из-за нас ещё ни строчки не написал. Его исследование застопорилось, и всё испытание теперь под вопросом.

В голосе Фэя опять зазвучали скорбные нотки, но Фурсин на корню их изничтожил:

— Отправится с нами. Напишет о чистой любви каких-нибудь диких островитян.

— И на краю земли меня настигнет предназначение, – заунывно вышептал Фэй.

— О чём речь идёт? – бодрым тоном поинтересовался писарь.

Фэй сразу всучил ему миску с едой, а затем сам уселся на пень и приступил к трапезе. Около часа Гун вёл беседы с проезжими торговцами на центральном тракте, праздные или не очень, и наблюдал за тем, как стройные вереницы навьюченных лошадей и ослов тянутся по дороге, а затем исчезают в той стороне, где лежала уездная столица, и второй по значению город всего царства. Купцы везли богатые и роскошные товары на рынки Града-на-семи-мостах круглогодично, однако сейчас они особенно сгрудились, так, что между людьми и животными порой было сложно даже пешему протиснуться, ибо спешили на грандиозную ярмарку.

— Да так, ничего важного, – отмахнулся Фурсин от расспросов писаря.

— Молодой господин, – завёл речь издалека Гун, присаживаясь на третий пень, между героем и духом. – К чему такая секретность? Может, всё-таки поделитесь, куда же теперь мы держим путь? А то без знания пункта назначения сложно строить какие-либо планы…

— Разве я могу? Расскажу, и Фурсин откажется нас сопровождать. Он ведь не собирается больше участвовать в «потворстве судьбоносному злу», – брезгливо вымолвил Фэй, успевший прикончить свою порцию каши. – Наглядно демонстрирует, чего ныне сто́ит слово людское…

— Ауч, молодой господин, – шикнул Фурсин так, будто спутник снова огрел его черпаком. – Ваше недоверие ранит. Не знал, что вы можете быть таким жестоким и бессердечным.

Гун только устало закатил глаза. В последнее время подобное происходило всё чаще – стоило ему хоть на минуту оставить этих двоих наедине, как они начинали перешёптываться и будто бы уже говорили на своём собственном языке, которого писарь отроду не знал, и который было невозможно выучить стараниями. Гун переставал понимать, что творится вокруг, и что затеяли два проказливых бессмертных создания, против него, «простого человека».

Правда, вскоре пересуды утихли, и каждый стал сетовать на личные проблемы – бессмертный герой жаловался, что практически все его фляжки и сосуды под вино уже оскудели, а Блестящий Безрогий, привыкший чуть ли не к стерильной чистоте, опять где-то испачкался, но у него не получалось очистить загрязнения. Фэй сидел, сложив на колени левую руку, и отчаянно тёр правой тыльную сторону своей ладони.

— Эй, прекрати, – одёрнул его мастер меча. – Эти затемнения ты не очистишь даже при помощи мыла и горечей воды.

— Почему же? – непробиваемо серьёзно спросил дух Весенней горы.

Серый Гун и Фурсин чуть не расхохотались.

— Потому, что это не грязь, а загар, молодой господин! – сквозь смех выдавил писарь.

— Ну и как бы я мог покинуть столь несмышлёного глупца? – проворчал себе под нос Фурсин.

Однако громкие слова его заглушил радостный крик писаря:

— У меня появилась прекрасная идея! Нам следует совместить любовь Фурсина к выпивке и стряпне смертных с любовью молодого господина к мытью и чистоте!

— Что ты лепечешь? – нахмурившись, вопросил бессмертный.

Он снова приложился к фляжке с вином, но и руками, и ртом почувствовал, что в запасе оставалось слишком мало его излюбленного напитка.

— У проезжих я разузнал, что впереди, буквально в паре часов пешей ходьбы от нас, имеется поселение под названием Рун.

На сей раз настало время Фурсину закатывать глаза от недовольства – он не желал выслушивать очередную проповедь увлечённого историка о каком-то там заштатном городке.

— Поселение это образовалось вокруг обширного и благоустроенного постоялого двора, что пользуется большой популярностью среди купцов, торговцев и путешественников всех мастей! Может, и мы заглянем туда?

— Исключено, – резким отказом ответил герой. – Не хочу влипать в ещё одно приключение. Вдобавок, мы сильно выделяемся из общей массы.

— Вовсе нет! Там ведь полно иностранцев! Мы на пути к большому городу, и никто не обратит внимания на горстку жалких…

— …жалких сверхъестественных существ? – перебил его воин, грозно сведя брови в арку. – Никто не взглянет на бессмертного, чиновника из Небесной канцелярии и духа Весенней горы?

— Именно! – подтвердил Гун. – Они будут чересчур заняты своими делами, и на нас даже не посмотрят. Ну, что скажешь, братец Фурсин? Там полно свежайшей еды! Вкуснейшие яства из мяса и рыбы! И, разумеется, море вина! А для молодого господина там найдутся купальни! И!

Разгорячённый собственным рассказом, писарь подскочил на ноги и начал носиться взад-вперёд, мельтеша перед спутниками так, словно пытался сбить их с толка. Сейчас Серый Гун чувствовал себя чрезвычайно бодрым и окрылённым, будто он снова был желторотым юнцом.

— И господину, как отпрыску благородных кровей, не по нраву нынешний его наряд! Он очень груб, а ткань – безыскусна, она трёт его нежную кожу…

— Как выяснилось, я довольно толстокожий, – выдал Фэй в своей стандартной манере – без каких-либо эмоций.

— …мы бы прикупили ему новое облачение! Что скажешь, братец?

— Что я скажу? – загадочно переспросил Фурсин, завершая полуденную трапезу последним глотком вина. – Если молодой господин, наконец, поделится с нами дальнейшими планами, то… так и быть, заглянем в эту дыру.

По спине Фэя промчались мурашки, и лицо его чуток похолодело.

— Кстати! – громогласно воскликнул Фурсин. – А деньги-то у тебя сохранились? Всё это, и еда, и напитки, и одежда, и ночлег в комфорте, стоит немалых средств.

— Да, да! Вот же, связки монет до сих пор при мне!

Гун отвязал от пояса три крупных гирлянды из монет, и солнце красиво заиграло на отполированном металле. Фэй поднялся на ноги и незаметно направился к источнику – ручей, ответвляющийся от обширной речной сети Индиван, как всегда, давал воду для приготовления пищи и умывания, а ещё служил ему убежищем.

— Если я сниму с тебя заклятье, – неожиданно на ухо Блестящему шепнул Фурсин, – ты сможешь не подчиняться этому треклятому предназначению? Сумеешь избежать союза с Могучим Илу?

Всё-таки Фурсин был значительно проворней и ловчее духа Весенней горы. Он привык к сражениям, привык охотиться и выслеживать добычу. Он умел красться и таиться, знал, как держать врага в неведении, и застал Безрогого врасплох, однако тот не показал своей уязвимости перед подобными уловками – выпрямив спину и сложив руки на груди, Фэй выглядел холодным и неприступным, словно самые отдалённые и заснеженные пики его родины.

— Да, смогу, – спокойно ответил дух ровным тоном, поворачивая голову к собеседнику. – Только ты ведь ещё ни на каплю не приблизился к цели. Ты вообще пытался разгадать загадку, а затем развеять колдовство?

— Просто, – внезапно сердце героя охватили стыдливые сожаления, – я никогда не славился великим волшебством.

— Не надо было растрачивать его на глупые проделки, – с укором произнёс Фэй, однако ему удалось разрушить напряжение.

— Вы совершенно правы, молодой господин, – бессмертный наигранно поклонился другу. – Мне не следовало опускаться до таких низменных выходок и растрачивать бесценные магические силы столь бездумно на горе Эрлан, когда я просто раздражал людей, которые бесили лично меня.

— Что посеешь, брат Фурсин, – хмыкнул Фэй и двинулся обратно к стоянке. – Впрочем, ведь тебе не известен смысл этой пословицы. Ты воин, а не земледелец.

Он замер на месте, а затем обернулся и выговорил:

— Мы идём в Град-на-семи-мостах. Там я получу дальнейшие указания, так что у тебя мало времени осталось. Поспеши и исполни обещание.

Фэй исчез в зарослях высокой травы, а Фурсин продолжил размышлять. Определённо, этот неуклюжий, беспомощный и хилый мальчишка умел порой проявлять лучшие свои качества – только-только соберёшься списать его со счетов как немощного ребёнка, и он тут же продемонстрирует во всей красе истинный облик – облик величественного, непостижимого и всеведущего небожителя, которому не чужды никакие тропы, ни людские, ни даже демонические. С другой стороны, как верно отметил шаман Пэн, богам и людям не по пути, так стоит ли переживать по поводу пустого и бессмысленного? Можно потратить уйму сил, но никогда не получится осуществить невыполнимое, ибо это невозможно.

Внезапно Фурсин ощутил, будто с глубоким и резким вдохом в его нос проник инородный предмет – колкая, едва заметная льдинка, что витала в быстро похолодевшем воздухе. Проскочив внутрь, ледяная игла словно впилась в его разум, и уже никогда не оставляла завоёванных позиций. Она не таяла и не растворялась, напротив, заставляла вертеться вокруг себя все скверные мысли и обрывистые, давно покинутые воспоминания. Что-то готовилось вот-вот случиться.

В лучах яркого, полуденного солнца тёмно-каштановые волосы героя отливали кровавым блеском. В конце концов, удел бессмертного, Четвёртого прославленного ветерана Великой Сечи, – это вечный бой на поле, окроплённом багрянцем и расцвеченном белыми костями. Кровь пропитала его образ, сделавшись единственной доступной сочной краской. Однажды он обязался стать богом войны, а теперь только и думал, как бы расквитаться с неурочной клятвой. Потому что вдруг узнал, как пишутся слова «дружба», «равновесие» и «мир». Жизнь не кажется такой уж невыносимой тяготой, когда в ней присутствует тень свободы выбора. Но, как водится, алчные и завистливые боги намеревались испортить и это зрелище: они могли как зачернить, так и засветить картинку, изгоняя все тени с земли и упраздняя вольности трактовки. Чёрный, или белый, никакой двусмысленности, лишь зависимость от судьбы.

Через пару-тройку часов путники уже стояли возле предместий небольшого городка – торгового поселения под названием Рун, в центре которого, прямо на пересечении главных улиц, высилась пятиэтажная гостиница. Заведение это прогремело своей известностью на всё царство, ведь не было места роскошней и краше на сотню лиг вокруг, разве что, помимо постоялых дворов в самом Граде-на-семи-мостах, да ещё в столице.

Обычно гостиницы не обзаводились настоящими деревнями подле себя, однако эта была особенной. Мало того, что князья Града-на-семи-мостах обеспечивали безопасность дорог, которые их кормили и обогащали, так они ещё и гарантировали сохранность жизни и груза всякого купца иль посыльного, что ступит в их владения. Торговые отношения с зарубежными странами и заморскими державами лишь поощрялись, и в Руне наличествовали даже отдельные кварталы, которые занимали выходцы из какой-то определённой области. Здесь слышались различные языки и всевозможные наречия, по улицам сновали толпы разношёрстного народа самого диковинного облика, а стойла и конюшни заполнялись вьючными животными – лошади всех пород, мулы, ослы, и даже двугорбые верблюды теснились под одной крышей в то время, как их хозяева отдыхали в благоустроенных комнатах, заключали новые сделки в просторных торговых павильонах, пересчитывали товар на складах, или попивали вино в уютных харчевнях.

На улицах Руна царил порядок, но не сказать, что и чистота. В конце концов, такая свора приезжих не могла не оставлять после себя горы мусора и нечистот, однако даже для столь грязной проблемы у местных воротил имелось готовое решение. Труженики помела и совка регулярно расчищали мостовые и вывозили отходы за пределы поселения.

Напротив центральной гостиницы стояла вторая достопримечательность Руна, отделённая широкой и длинной улицей, – поместье знатных господ, владеющих окрестной землёй. Они-то и развили эту весь, подняв её до небывалых высот. Несмотря на то, что большая часть купцов стремилась в Град-на-семи-мостах, Рун считался традиционным местом встречи: здесь тоже заключались прибыльные сделки и подписывались договора.

Денно и нощно по улочкам Руна курсировала городская стража, что было неслыханным для столь малого поселения.

— Ведите себя естественно, – прошептал Серый Гун на ушко друзьям, когда они пробирались через потоки приезжих по центральной мостовой. – Но спокойно! К тебе это в первую очередь относится, братец Фурсин!

Писарь болезненно уколол взглядом спутника, которого отчитывал. Пальцы бессмертного как раз потянулись к навершию меча, однако предупредительный Гун его задержал:

— Нет! Не хватайся за оружие. Люди не любят, когда незнакомцы им грубят, размахивая при этом мечом, так что беседовать буду я.

Фурсин ничего не ответил, лишь, стиснув зубы, злобно порычал, подобно зверю.

Налетев на нескольких праздных зевак и обогнув большой круг галдящих торговцев с далёкого северо-запада, замотанных в пёстрые шелка и задрапированных блестящей парчой, путешественники, наконец, вышли к постоялому двору.

Между гостиницей и роскошным поместьем знати располагалось множество построек различного назначения – и отдельные питейные дома, харчевни, совмещённые с игорными заведениями, конюшни и складские помещения, и разумеется, дома увеселений. Впрочем, наличествовало в этом продажном городе всевозможных благ и развлечений, которые только можно было приобрести за деньги, и кое-что бесценное – небольшой, но изысканный священный храм. Возведённый из блоков серого известняка, поражённого россыпью бело-жёлтого лишайника и покрытого зелёным мхом, храм представлял из себя чудный образчик виртуозного владения резцом мастеров-каменщиков – возле здания и на его фасаде была масса впечатляющих статуй тонкой работы. Фэй поражённо разинул рот, изучая барельефы и пагоды, и его сердце ускорилось от волнения. На редкость собранный Гун быстро приметил подобную перемену в приятеле, а потому подхватил его под руку и повёл от греха подальше. Только сам писарь тоже не смог противиться очарованию древнего святилища – краем глаза он увидел крошечную, сгорбленную старушку, облачённую во всё белое. Опираясь на посох, она обивала пороги храма, а, вернее, неспешно прохаживалась рядом с лестницей, ища неизвестно чего.

Старушка показалась до боли знакомой Гуну, и он застопорился на месте. Вместе с ним остановился и Фэй, и тогда Фурсину пришлось чуток вернуться назад.

Уже втроём мужчины недвижимо стояли напротив храма и гипнотизировали взглядом старушенцию. Их поведение казалось столь странным со стороны, что охранники не заставили себя долго ждать. К путешественникам приблизилась целая группа стражников.

— Кто вы такие и куда держите путь? – проговорил капитан, протягивая руку и однозначно что-то требуя сим жестом. – Ну же, предьявите документы и представьте свой товар.

Три неизвестных и весьма подозрительных типа продолжали отмалчиваться, и тогда второй стражник подключился к допросу:

— Вы торговцы или простые путешественники? Может, паломники? Не заблудились ли вы случаем?

— Что? А, нет, достопочтенный господин, – Серый Гун очнулся как раз вовремя, потому что начальник стражников уже терял терпение.

Правда, глядя теперь на то, как старательно и обходительно раскланивается этот недотёпа, капитан начал видеть во встречных не каких-то тёмных личностей, а скорее потерявшихся иноземцев. Настолько беспомощных и жалких, что они достойны были лишь снисхождения.

— Мы обычные странники, и ничем не торгуем. Мы держим путь в…

— Впрочем, – перебил писаря Фэй, и несчастный молодой человек аж побледнел от ужаса, – кое-что у нас имеется на продажу.

Гун наступил сапогом на ногу Блестящему Безрогому, подавая сигнал, чтобы тот немедленно заткнулся, но это не сработало: Фэй ловко извлёк из своей котомки жирный и мясистый корень женьшеня.

— Какой дивный женьшень! – тут же поразились люди.

— Воистину! Какой чудный экземпляр!

— Знаете, уважаемые, у вас его с выгодой приобретёт хозяин дома Сури́н, – стражник указал пальцем на одну из высотных построек. – Торговый дом Сурин занимается скупом, производством и перепродажей ингредиентов для целебных средств и алхимических снадобий. Кости дракона, чёрный гриб, семена голубого лотоса, и, разумеется, корень женьшеня. Всё это там имеется!

— Да-да! Господин Сурин – человек честный. Он дорожит своей репутацией и не обманет даже вас, приезжих.

— Окрестности Руна славятся своими лекарственными травами, но, чтобы отыскать такой редкий образец! – поддержал подчинённых капитан. – Несказанная удача! Вам впору своё дело открывать! И Рун – наиболее подходящее место для таких начинаний! Ха!

— Ха-ха! – подхватили остальные стражники, и инцидент был исчерпан.

— Благодарю, достопочтенные и уважаемые, за совет, однако лучше нам сперва разместиться на ночлег в гостинице, – кланяясь, Гун отступал назад, к постоялому двору.

Он передавал послания спутникам – мысленно и при помощи многозначительных взглядов, – но, очевидно, это не работало. Писарю пришлось вернуться и насилу утащить с площади Фурсина и Фэя.

— Вы представляете, как мы странно выглядим со стороны? Люди – существа подозрительные и беспокойные. На самом деле, они еще более мнительные, чем Фурсин.

Гун поднял голову и устремил взор на небеса, так, словно его-то действия не вызывали в окружающих смертных ни вопросов, ни сомнений, и считались вполне естественными, или даже распространёнными.

Гостиницу опоясывала ограда из белоснежного мрамора, на равных расстояниях украшенная резными фонарями из камня. Возле просторного крыльца ввысь вздымалась садовая композиция из обломка скалы, причудливо источенного водами и истерзанного ветрами, и небольшие, ухоженные деревья с пышными, аккуратно подстриженными кронами. Всё здесь создавало благовидное и роскошное впечатление, а ещё как бы невзначай намекало посетителям, что останавливаться в подобном месте довольно дорого.

Путники прошли внутрь, и у входа их встречали прелестные служанки, наряженные по последней моде. Они хвастались высокими причёсками, убранными живыми цветами и шпильками с кораллами, а платья из светло-серой прочной ткани сверху покрывались тонкими, прозрачными алыми накидками.

— Дорогие гости! Проходите, проходите, прощу! – защебетал выхолощенный привратник.

Служанки выстроились в ряд, как бы указывая направление к прилавку.

— Чего изволите? – промурлыкал улыбчивый мужчина за стойкой.

— Нам бы комнату для ночлега, – Гун начал усиленно прокручивать мысли в голове.

— Конечно, разумеется! Комнат у нас имеется с избытком. Но! Не в это время года. Видите ли, скоро пройдёт Шестая ярмарка в Граде-на-семи-мостах, и многие торговцы спешат туда… а затем в уездной столице сразу будет праздник середины лета, так что у нас сейчас натяжки со свободными местами. Остались лишь жемчужные, нефритовые и яшмовые палаты, а они вам…

Привратник, вставая на носочки и высовываясь из-за прилавка, пробежался оценивающим взором по гостям, но не счёл их за благородных или платежеспособных, и потому выдавил, корча кислую мину:

— …они вам не приглянутся по убранству или размерам.

Его кривых намёков Гун не понял. Постукивая себе по подбородку и отбивая лёгкий мотив, он вымолвил:

— Ещё бы нам не мешало славно отужинать. Нет! Попировать! Нам нужно вино, и две… нет, три смены мясных блюд. Ах, да, ещё новая одежда для молодого господина, и…

Тоже проскользнув придирчивым взором по парадной постоялого двора, писарь вопросил:

— …и горячая вода. Имеются ли у вас, уважаемый, бани?

— У нас в наличии самые передовые купальни, как общие, так и индивидуальные! – возмущённо отчеканил мужичок, ведь он принял вполне серьёзное и искреннее непонимание гостя за дерзкую издёвку.

— Ин-диви-ду… – начал тихо шептать себе под нос Фэй, однако Гун опять его одёрнул, жестом велев держать рот на замке.

— Значит, уважаемый, нас устроят «жемчужные» опочивальни, славный ужин в сопровождении различных вин и наливок со сменой трёх мясных блюд…

— Рыбу не предлагать, – встрял Фурсин, скорчив очень суровую гримасу, будто он принадлежал числу заправских бандитов.

— Да-да, именно мясных блюд, и, конечно же, индивидуальную купальню для молодого господина.

— Ох.

Человек никак не мог взять в толк, о каком молодом господине идёт речь, ибо никто из его собеседников не походил на благородного. Привратник обречённо закатил глаза и закинул голову наверх, уперевшись взором в изящные деревянные стропила, чем только подтвердил догадку Гуна: отныне писарь был убеждён, что смотреть в небеса в разгаре рабочего дня – это для людей милое дело.

— О, небеса, о, Нефритовый Император! – запричитал несчастный привратник. – Пять стихий и шесть полюсов придут в беспорядок! О, Небесный Повелитель!

Он извлёк из-под завалов расходных книг и кип бумаг счёты, и начал складывать. Потом аккуратно вывел кистью на крошечном листе получившуюся сумму, ибо страшился озвучивать её вслух, и показал листок требовательному посетителю.

— Вот, во что вам обойдётся сегодняшний вечер в нашей скромной обители. Что скажите, гости дорогие? Устраивает цена?

— Да, отчего нет? По рукам, – безразличным тоном выдал Гун, чем практически прикончил пожилого человека.

— Славно, славно. Как намереваетесь расплачиваться? В долг мы не даём, и расписок не принимаем.

— Зачем же в долг? Вот деньги!

Однако за резкими словами писаря не последовало столь же резких движений. Он рад был бы подтвердить всё сказанное действиями и разрушить сомнения глупого, приземлённого человека тем, чему больше всего на свете доверяли люди, – блеском драгоценного металла, но связки Гуна пустовали. Точнее, к его поясу уже не крепилось ни единой монетки, даже самой завалящей. Некто в толпе обчистил его словно слепого старца или беспомощного младенца, и единственное, что осталось Гуну, это громко посмеяться над столь прискорбным происшествием, только, почему-то, ему сейчас было не до смеха.

— Это какая-то дурная шутка? – трясущемся голосом спросил привратник, и глаза его наливались кровью.

Казалось, ещё чуть-чуть, и подавленная ярость пробьёт себе дорогу, выпученные зенки человека треснут, и наружу вырвется неукротимый пламень.

— Убирайтесь прочь, пока я не натравил на вас стражу! Прочь! Прочь!

Под крики и проклятья привратника отряд из троих поникших духом мужчин покинул двор гостиницы. Через пару часов начнёт смеркаться, а слоняться по городским улицам после наступления темноты – предприятие весьма опасное и недальновидное. Пусть, бессмертному герою, небожителю и служащему Небесной канцелярии не могли серьёзно навредить обычные смертные, но и незачем по доброй воле лезь на рожон. Чувство всемогущества и неуязвимости – опьяняющее зелье, что опускает на дно отчаяния своих ярых приверженцев ещё вернее и надёжней, чем самое крепкое вино.

— Как же так? Как так вышло? – шептал обессиленным голосом Гун, пока натирал переносицу, закрывая рукой свои глаза, и не позволяя другим лицезреть его неслыханный позор.

Он готовился сгореть от стыда, впрочем, Фурсин и Фэй держались молодцом. Хотел бы писарь сказать о спутниках, что те держались именно с достоинством, однако сейчас было мало достойного в их положении: путешественники сошли с центральной улицы, укрылись за зданием одной из конюшен, и пока Гун причитал и громко сокрушался о потере, бессмертный и горный дух рыскали по земле. В кустах, за камнями и среди зарослей сорняков они высматривали нечто такое, что могло бы им нынче послужить на славу.

— Может, это пойдёт? – тихо прошептал Фэй, беря в руки пригоршню гнилых щепок.

— Или лучше жёлуди? – поинтересовался Фурсин.

— Нет, форма неподходящая… хм…

— Как же так приключилось? И, что, мы всё оставим, как есть?! – последнюю фразу Гун почти что прокричал, кипящий от негодования, стыда и гнева.

На него уставились две пары блестящих глаз – из-за кучи трухлявых поленьев и гигантских листьев лопуха высунулись странные и смехотворные существа. Это были верные спутники Гуна, бессмертный герой Фурсин, и Блестящий Безрогий Фэй, дух Весенней горы, просто выглядели они нынче скверно: стояли на коленях и лазили по земле, словно дикие звери, или того хуже – маленькие, но неуправляемые бесы, что выползли из окрестных лесов. Молодому человеку пришлось зажимать ладонью собственный рот, чтобы не расхохотаться от подобного зрелища.

— Я не знаю никаких дельных заклятий, которые помогли бы нам отыскать пропавшие монеты, – невнятно проговорил Фэй, продолжая шаркать руками по сырой почве.

— Не «пропавшие», а украденные! – громогласно его поправил писарь.

— Вот! Нашёл! – торжественно объявил герой.

Собеседники склонились над ним и замерли в нетерпении, и тогда Фурсин разжал кулак, с гордостью представляя свою находку, – горсть овальных и плоских камней.

— Я могу зачаровать их так, что этот дурак за прилавком в гостинице не отличит их от серебряных слитков.

— Или можем использовать обычные листья, – предложил Фэй. – Их больше, и они повсюду.

— Нет, листья по весу не сгодятся, они слишком лёгкие. А эти чары иллюзии довольно слабые – лишь обманка зрения, но не других чувств.

— Ясно, – отозвался тихий и спокойный дух.

— Молодой господин, пожалуй, и мои проказы на горе Эрлан не прошли даром, не так ли? Чему-то я всё же научился даже в волшебстве!

— Чему? Лжи и бесстыдным выкрутасам? – шепнул Безрогий.

— Эй, ты хочешь принять ванну или нет?

На мгновение воцарилась тишина, и пытливые взоры героя и духа устремились на Серого Гуна, как на знатока человеческой и божественной истории, правил и законов. В их влажных и сияющих глазах читался немой вопрос, и Гун тревожно сглотнул слюну.

— Что скажешь, брат Юн? Нам дозволяется во время испытания обманывать людей? Надзиратели не прогневаются и не покарают нас, если мы чуток сжульничаем? – всё-таки выговорил Фурсин в конце передышки.

— Я… мне…

— Только не уверен, сколько продержатся эти чары. Хватило бы их хотя бы до рассвета!

— Я пойду и посоветуюсь с небожителями, – выпрямившись и заложив руки за спину, отчеканил Гун. – Загляну в местное святилище, а вы… Может, лучше наведаетесь в этот торговый дом Сурин и попробуете продать женьшень брата Фэя?

— Хм, – разочаровано выдал бессмертный.

Он тоже выпрямился во весь рост, что значительно превосходил всех прочих, положил указательный палец на нос, нахмурил брови и скорчил задумчивую физиономию. Выдержав паузу, герой надменно произнёс:

— Но это ведь скучно. Как мы тогда проучим глупых смертных?

— Нет, всё правильно, правильно, – в голове Гуна опять стали происходить какие-то сложные подвижки и начались расчёты, и писарь руками принялся подталкивать друзей в сторону упомянутого торгового дома. – Так и надо, нам полагается идти людской дорогой, а это значит, что до́лжно соблюдать законы, и не привлекать лишних неприятностей. Ступайте же, и попробуйте выручить хорошую сумму за корень женьшеня, а мне всё равно необходимо навестить храм, так что…

Непойми откуда в Сером Гуне снова появились нечеловеческие силы, и он в одиночку вытолкнул спутников на мощёную камнем улицу.

— Так что, пока разделимся. Встречаемся возле гостиничной вывески после того, как догорят палочки благовоний… да… мне нужно поднести жертвы.

Фурсин выбросил то, что нашёл с таким трудом – пригоршню плоских камней – обратно на землю, поправил одежды и меч в ножнах, и двинулся в заданном направлении, подманивая пальцами Фэя. Блестящий Безрогий оглянулся через плечо на своего покорного слугу, ведь ещё ни единожды за целый месяц, что путники провели в дороге, они не расставались, но Гун казался уверенным и собранным. Он точно знал, что именно задумал, и дух решил не мешать ему.

— Только не сворачивайте в переулки! И не потеряйтесь! – кричал вслед удаляющимся молодой человек. – Это может быть опасно!

Фурсин вновь решил исполнить роль поддержки и опоры для Фэя, потому согнул руку в локте и предложил Безрогому ухватиться за себя, что и не преминул проделать небожитель. Очевидно, Фэй был совершенно несведущим в людских обычаях, но эта выходка уже ни в какие ворота не лезла, и раздражённый Гун догнал двоих мужчин со словами:

— Нет, ну что же вы творите? Я ведь просил вас не привлекать внимания и быть скромней!

— Ты сам говорил, чтобы мы не потерялись, – принялся оправдываться малость испуганный Фэй, и его глаза заблестели как у дикой лани.

— Да, но не за руки же держаться! Где вы вообще такое видели? Люди так не делают… Ох, вот так, – писарь начал собственноручно выставлять фигуры спутников в пространстве, словно играл в шахматы. – Вы, молодой господин, идите немножко впереди, вы же благородная и многочтимая особа. А ты, Фурсин, держись малость позади, ты его охранник – подчинённый, а не ровня. Только не упускай Фэя из вида! И никому не груби!

Гун продолжал сыпать указаниями, пока его вышколенная процессия потихоньку удалялась.

— И никого не обманывай!

Теперь Фэй и Фурсин смотрелись подобающим образом – молодой господин шагал впереди, правда, делал это чуток неуверенно, а позади него выступал могучий и широкоплечий герой, который наводил дрожь на любого встречного одной своей тенью, и, в общем-то, волноваться Гуну было не о чем. У него давно созрел собственный план, и настало время претворять его в жизнь.

— Где этот торговый дом Сурин? – до писаря ещё доносились обрывки разговора, и он недурно слышал возбуждённый голос Фэя. – Я забыл…

— Вон та махина, с окнами в виде цветов…

Когда отзвуки последних шагов его друзей затихли, Серый Гун, собравшись с духом, двинулся к городскому храму.

Низкорослая и сгорбленная старушка всё ещё была на месте, хотя солнце медленно катилось на запад и уже окрасило окрестности в золотисто-пунцовые тона, и само налилось багрянцем. Поклонившись храмовым вратам, Гун заступил правой ногой на первую серую плитку, и таким вот нехитрым образом началось его восхождение наверх.

Здание храма представляло из себя усечённую пирамиду, увенчанную высокой одиннадцатиярусной пагодой, и ко входу вела длинная лестница с тремя каменными вратами, возведёнными через равные отрезки. Старушенция продолжала бесцельно бродить туда-сюда, и молодой человек без заминок с ней заговорил:

— Достопочтенная бабушка! Позвольте вам представиться, меня величают Серым Юном, и я…

Однако старушка не обращала на юношу никакого внимания. Она проходила свой привычный путь, затем степенно разворачивалась, и шла обратно, не поднимая головы и не озираясь по сторонам. Она что-то неразборчиво шептала себе под нос, но что именно – было невозможно расслышать даже самому чуткому уху.

— Достопочтенная госпожа! Госп!.. – писарь пошёл за ней по пятам, но старушка так и не взглянула на своего преследователя. – Госпожа!

Ещё недолго покланявшись и взывая к старухе, Гун всё-таки решил сдаться. Не затем он явился под закат в святилище, чтобы досаждать старой и усталой женщине. Ему действительно было необходимо посоветоваться с вышестоящими, ибо его личное задание никак не продвигалось, а лучше, чем храм, для связи с богами места не сыскать.

Пока Гун взбирался по крутой лестнице, его мучали смутные догадки. Он определённо где-то уже видел эту даму в белом… только где?

Внутри храма почти никого не осталось – ни монахов, ни жрецов, ни прихожан. Гун подошёл к первому попавшемуся изваянию божества и сложил руки в молитвенном жесте перед бронзовым горшком с песком, в который были воткнуты многочисленные палочки благовоний. Денег у него больше не было, и поэтому он не мог себе позволить вознести собственную жертву для богов.

— О, Владыка Палат Наследия, да услышь же мой голос и пошли мне ответ, – взялся тихонько нашёптывать Гун, ничего не замечая вокруг. – Чего от меня ждут небожители на Лунной гряде? Чего хотят боги? Имеем ли мы право с…

— Чего хотят боги? Да вы, молодой господин, не иначе как будущий жрец.

По тёмным и прохладным коридорам разнёсся едкий женский голос, и писарь резко повернулся влево. Перед ним стояла молодая женщина, наряженная в роскошные одежды и закутанная в покрывало с головой, и её сопровождала служанка, которая в руках держала зонтик. Оказывается, неучтивый писарь Гун загородил весь проход, и благородная дама просто не могла выбраться из укромного закутка, в коем находилась, без того, чтобы не потревожить его покой.

— Ох, приношу свои извинения, почтенная госпожа, – Гун переместился по плитам пола ловко и проворно, будто танцор, и его наряды зашелестели. – Проходите же, прошу.

Он чуток поклонился, и красавица, у которой на лбу сияла красная точка, ласково ему улыбнулась.

— В этом нет вашей вины, господин. Я сама вам помешала своим нетерпением.

— Ну, это понятно, – слишком расслабленно заговорил Гун, – снаружи уже смеркается, и не гоже такой прелестной девушке задерживаться на улицах Руна. Да и мать вас, видимо, заждалась.

Благородная госпожа уже собиралась уходить, однако стоило ей только заслышать слова о матери, как она тут же остановилась. По её увитой шелками шее будто заструились могильные ветры, и она почувствовала на себе тяжёлую отметину – печать перста судьбы. Храм – доброе и священное место, однако и таинственное, именно поэтому его держали подальше от лучей солнца и яркого дневного света. Со стен и каменных потолков будто свесились все вопросы, что так долго глодали её, воплотившиеся в чудовищных призраках прошлого. И ответом на них был этот странный, причудливый незнакомец.

— Вы… – едва она отбила надутыми и бледными губами, словно лепестками продрогшей розы. – Дила, подожди меня снаружи.

— Но, госпожа, – запротивилась служанка.

— Иди, – взглянув на сопровождающую неумолимым взором, изрекла красавица. – Простите пожалуйста мою дерзость, молодой господин, но что вы сказали о матери?

— Разве это не ваша мать топчется возле храма? Такая низкорослая пожилая дама в белом? Я подумал, что вы возносите молитвы и совершаете жертвоприношения за неё, ведь, наверняка, она уже не может сюда подниматься лично. Или я перепутал? Конечно, это ваша бабушка!

Писарь неловко рассмеялся, ведь он не желал наносить урон женскому тщеславию и заводить врагов среди благородных людских фамилий.

— Пра… бабушка?

Молодая женщина оглянулась по сторонам как хищная орлица, и, убедившись, что за ними не наблюдают, приблизилась вплотную к Гуну, а затем накрыла их обоих своим платком.

— Значит… вы тоже видели её у входа? Старуху в белом?

— Разумеется, – писарь попытался отпрянуть, но не тут-то было.

— Все думают, что я ума лишилась! Что я сумасшедшая, одержимая, или проклятая! Но вы! Вы тоже её видите!

— Я пытался поговорить с ней, но она непреклонна.

— Молодой господин, вы, должно быть, приезжий, и не знаете истории Руна?

— Я знаю множество историй всевозможных городов, – почему-то на секунду Гун почувствовал себя немножко оскорблённым, но тут же у него отлегло от сердца, – однако история этого селения мне, увы, неведома.

— Тогда позвольте, я вам расскажу её. Ещё мой прадед и его родной брат, будучи владетельными князьями в этом захолустье, размышляли над тем, как бы улучшить жизнь сельчан, а заодно поднять и собственное благосостояние. Сын прадеда, то есть, мой родной дедушка, был никчемным повесой, зато отпрыск его брата – весьма способным и талантливым молодым человеком. Это он придумал, как обратить незаметную весь в процветающее селение на торговых путях. Говорят, что он всего себя посвящал работе, и порой пропускал приёмы пищи и подолгу не спал. Тяжкий труд подорвал его здоровье, но в могилу его свёл яд. Яд, что поднёс ему его двоюродный брат.

— В… Весьма прискорбно это слышать.

— Моя история здесь не заканчивается, а, напротив, только начинается. Годы шли, семейные прения разрешились, Рун и наша фамилия пришли к гармонии и процветанию. Славный предок удостоился величайшей чести, ибо местные жители стали ему поклоняться, будто богу. Они изъявили желание возвести сей храм, и мои деды и дядья не стали противиться, но поспособствовали этому. Всё, казалось, удачно сложилось и повернулось к лучшему. Помимо одного.

Благородная дама подняла вверх тонкую левую бровь.

— Мать великого предка так и не смирилась с потерей любимого сына. Говорят, она ушла монахиней в сей храм, но от горя лишилась рассудка. Она каждый день подносила духу усопшего всё, что только могла найти: и еду, и напитки, и связки монет, и одежды; всё, что ей передавали и чем снабжали родственники. Так она и сгинула, однако её призрак по-прежнему обивает пороги храма, не пропуская внутрь повинных в смерти её сына.

Снова оглянувшись по сторонам, госпожа прислонила губы к уху Гуна и принялась совсем тихо нашёптывать:

— Считается, что это из-за её проклятья по линии моего деда перестали рождаться мальчики, давненько у нас не было настоящего наследника мужского пола.

Серый Гун был убеждён, что уже где-то слышал подобную историю, только её искажённую версию.

— Меня вообще здесь не должно быть. Дама в белом должна была воспрепятствовать моему входу в храм, однако она пускает меня. Может быть, потому что я – единственная, кто её видит. Но вот теперь появились и вы. Скажите же, вам известно что-нибудь об этом случае? Прошу, не молчите.

— Серый Кирам? – едва слышно прошептал писарь. – Это был ты?

— Что, простите?

— Достопочтенная, возможно, у меня получится вам помочь, только вы не должны меня ни о чём спрашивать. Да и вообще вам лучше забыть сегодняшнюю встречу.

— Конечно! О чём вы только попросите, то и будет исполнено, – закивала женщина, и в мокрых глазах её забрезжила надежда. – Стоило мне вас увидеть, и я сразу поняла…

— От вас требуется одно – скажите, какое имя при жизни носил ваш славный предок? – перебил её писарь.

— Это… разве смею я произнести вслух столь запретную вещь?

Впрочем, благородная барышня оказалась не из робкого десятка: она снова прильнула к плечу Гуна и вышептала ему на ухо имя своего почившего предка, а потом спокойно ушла восвояси, ведь писарь пообещал ей скорое, и благополучное разрешение всяческих несчастий.

Чуток посмаковав во рту терпкий привкус тайны, что была известна лишь ему одному, Гун вальяжной походкой спустился к подножью храма, где до сих пор бродила настырная старушка.

— Достопочтенная госпожа! Я прибыл к вам по поручению вашего дражайшего сына, Эная Кета.

Старуха никак не реагировала, и тогда Гун ринулся в наступление:

— Как вам уже должно быть известно, сын ваш, многоуважаемый Энай Кет, после смерти своей удостоился величайшей чести для смертного, и был обращён в божество. Он причислен к рядам чиновников в Небесной канцелярии, – писарь склонился над женщиной, и она, на удивление, заинтересованно взглянула на него ясными глазами, – и там ему присвоили новое имя, Серый Кирам.

— Серый… Кирам? – повторила она дрожащим голосом.

— Да, именно так. Разве не эту потерю вы ищите? Обращайтесь к сыну по новому имени, и тогда он вам непременно пришлёт весточку. Вообще то, он уже её прислал. Он передаёт вам горячий привет, и низкий поклон.

— Ах! О! Кирам! Как он там?

Её белоснежный силуэт начал искриться в последних солнечных лучах.

— Прекрасно! У него имеется доходное место, он отлично справляется с работой, и он – надёжный и искренний друг, и достойный товарищ для нас.

— Ох, Кирам! Кирам! – шептала старуха, пока её фантом медленно исчезал в холодеющем воздухе.

— Занятно. Так вот кто ты такой, – произнёс Гун уже после того, как призрак старушки навсегда покинул мир людей.

Улыбаясь широко и самодовольно, Серый Гун ушёл из храма, так и не спросив о главном у своих начальников – имеют ли они право в путешествии обманывать людей или вредить им. Тем не менее, Гун всегда знал, что убивать смертных в подобных обстоятельствах и при любых заданиях – это страшный грех, за которым непременно последует суровое наказание. Именно по этой причине большинство небожителей вообще не желали вмешиваться в земные дела, дабы ненароком не перетасовать карты ревнивой судье по имени судьба, или чтобы не нажить себе могущественных врагов, вроде хранителей книги имён мёртвых. Эти господа не терпели беспорядка и не выносили перемен, так что, обитатели Лунной гряды, и особенно Небесной канцелярии, предпочитали миновать дороги смертных. Однако, коли уж ты на них заступил, и тебе велено вести среди людей какие-то исследования, то немудрено, что придётся подпортить чьи-то планы. В конечном итоге, жизнь – это весьма сложный и замысловатый узор на ткани мироздания, но, вдобавок, ещё и очень пёстрый. Поэтому, если пропадёт пара штрихов или вытянется несколько ниток – это ничего, никто даже не заметит разницы, глядя издали на общий орнамент.

Гун хотел разобраться с волнительным и трепетным чувством в груди, что не позволяло ему пройти мимо загадочной старухи в белом, и он это сделал. Его человеческое сердце подсказало ему, как надо поступить, и писарь не жалел о содеянном. Напротив, он выхаживал теперь, словно важный господин.

Рядом с гостиничной вывеской его друзей не оказалось, хотя уже смеркалось, и жители Руна на карнизах зданий зажигали фонари. Зато к писарю быстро подпрыгнул юный работник постоялого двора, и уволок молодого человека за собой, клятвенно заверяя, что его прислали Фэй и Фурсин. Недоверчиво нахмурившись, Серый Гун всё же пошёл за незнакомцем. В конце концов, он только что побывал в храме и совершил там благое деяние, и милость небес точно убережёт его теперь от всех возможных неприятностей.

Как выяснилось позже, герой и горный дух продали корень женьшеня в доме Сурин, впрочем, не очень прибыльно. Оно и понятно, ни один из них не разбирался в ценах на подобные диковинки, а глава Суринов хоть и являлся человеком слова, дорожащим репутацией семьи, был ещё и торговцем – существом, падким на то, что сулило ему выгоду. И, узрев перед собой такой чудесный дар земли в руках двоих несведущих простаков, он решил, что репутация, это, конечно, хорошо, но вот золото – дороже, ведь им можно было возместить любые недостатки. Как-никак, в людской среде считалось, что честь тоже чего-то стоит, её всегда можно было обелить, позолотив другому руку. Поэтому Фурсин и Фэй получили за корень женьшеня приличную выручку, только её, разумеется, не хватило бы, чтобы взять внаём яшмовые или жемчужные палаты в лучшей гостинице города, да ещё и закатить пир горой.

Однако, когда сварливый привратник увидел у гостей настоящие деньги – и медные монеты и серебряные слитки – то без промедлений зарегистрировал новых постояльцев. Тяжесть драгоценных металлов выдавила из него правду – на самом деле оказалось, что далеко не все комнаты были заняты, и Фэю, Фурсину и Гуну досталась неплохая спальня на четвёртом этаже.

На первом этаже гостиницы, как водится, располагались кухни. Второй был отведён для общего обеденного зала, где трапезничали обычные люди; на третьем находились закрытые, роскошно обставленные кабинеты для состоятельных и знатных гостей, а два последних этажа занимали спальни и палаты различного уровня – от самой простой коморки с тремя-четырьмя койками, до царственных покоев на одну персону. Строение с подогреваемыми купальнями стояло особняком от гостиницы, в противоположной стороне от конюшен и стойл для вьючных животных.

Бессмертный герой не очень-то чтил водные процедуры, а посему расквитался с ними раньше других. Твёрдым и уверенным шагом он проходил по деревянному коридору, который опоясывал анфилады банных комнат с индивидуальными купальнями, ведь спешил на ужин в большом обеденном зале. Несмотря на то, что сегодня Фурсин уже отведал волшебной каши Фэя и должен был вовсе не испытывать голода, он всё равно желал набить брюхо как можно скорей. С кухонь валил горячий воздух, и нёс с собой ароматы всевозможной снеди: сладкой выпечки, пельменей с овощной или мясной начинкой, тушенной курятины или жареной свинины, приправленной бадьяном, имбирём и чесноком, вкуснейших гарниров из припущенных в масле овощей, да и бог знает, чего ещё! В общем, у Фурсина разыгрался аппетит, ведь он обожал стряпню смертных.

Он мчался, ничего не замечая вокруг, полностью поглощённый мыслями о жарком из мяса, и случайно налетел на Серого Гуна, что держал в руках стопку чистых полотенец и переминался с ноги на ногу возле дверей одной из купален.

— Ты что тут делаешь? – принялся отчитывать его герой, недовольный, что ему чинят помехи его же собственные спутники. – Разве ты не должен сейчас помогать молодому господину с омовением?

— Должен, но, вот незадача, – пристыженно зашептал Гун, затем оглянулся по сторонам и подманил пальцем Фурсина поближе, – молодой господин меня выставил. Он такой скромный!

Писарь будто завершил целую песнь, и на лицо его снизошла благоговейная улыбка. После посещения храма Гун пребывал в весьма приподнятом и довольно странном настроении, и Фурсину это не нравилось.

— Скромный? Может, скрытный, ты хотел сказать? – прошипел сквозь зубы герой и нахмурился. – Раньше у него лишь на трёх пальцах левой руки были эти круглые отметины над ногтями, а теперь они заполнили всю руку, и уже перебрались на правую. Что это?

— Я… я не знаю, братец Фурсин, – растерянно затряс головой молодой человек.

— Ты не знаешь, или не хочешь мне говорить, так же как он? – острым и любопытным носом герой указал на двери в купальни. – Не говорит нам, куда мы идём. Не говорит, как мы попадём туда, куда до́лжно попасть. Или ты, наивный дурашка, веришь, что у нас получится так легко связаться с Могучим Илу? Это чрезвычайно сложное и безмерно опасное задание!

Фурсин, хоть и держал свой голос под контролем и не повышал его, всё равно будто бы криком отчитывал провинившегося писаря. Молодому человеку даже начало казаться, словно он работает в этих купальнях, и чем-то не угодил грозному и безжалостному владельцу – бессмертному герою.

— Я это прекрасно понимаю. Однако, чего же ты хочешь от меня?

— Хм, – мастер меча скорчил загадочную мину. – Я думаю, что братец Фэй страдает от неизвестной болезни. Иначе отчего бы ему быть таким осторожным и скрытным, таким…

— Да брось ты. Просто он – из благородного семейства, нам не понять их заморочки, – хмыкнул Гун.

— Он хоть раз раздевался при тебе? – отчеканил Фурсин, и его левая бровь, самая надменная из всех, опять поплыла вверх.

Ответом докучливому герою послужила тишина, и только голоса прочих купальщиков и плеск воды разрезали горячий и влажный воздух.

— То-то же! – торжественно объявил Фурсин. – Я уверен, что брата Фэя терзает некая болезнь, которая оставляет видимые метки на его теле. Только из-за гордости, или, может, из-за чересчур доброго сердца Безрогий никогда нам этого не расскажет. Но мы всё выясним сами.

— Ты что затеял? – начал сверкать на него глазами Гун, бросаясь в наступление.

— Иди, и подгляди за Фэем в купальне, пока не поздно, – приказным тоном выдал Фурсин, чем окончательно выбил из колеи Гуна.

— Что? Подглядеть? Но почему это должен делать я?! Иди, и гляди сам!

— Ты ведь его слуга, а ещё ты меньше и незаметней.

— Я на это не пойду, это отвратительно! И… и низко! Разве ты не слушал поучений старших о том, какой несмываемый это позор – в тайне наблюдать за купающимися!

Внезапно негодование писаря растворилось в клубах молочного пара, ведь он всерьёз задумался над предложением героя.

— Ты за ним подсмотришь, а я его напою за ужином вином. И выведаю правду, – бессмертный, склонившись над Гуном подобно кривой, но могучей сосне, коварно улыбнулся.

— Напоишь? Что? Ты спятил! Зачем мне подглядывать за Фэем, он всё-таки мужчина и игра не стоит свеч…

— То есть, будь он женщиной, ты бы без промедленья согласился, – ещё более злокозненно усмехнулся воин.

— Что? Нет! Разумеется, нет! Ну ты и свинья, Фурсин! Убирайся прочь, пока я не позвал на помощь! Охрана-а-а!

Серый Гун было показательно всплеснул левой и слегка повысил голос, но Четвёртый Герой удалился сам по доброй воле. Вальяжной походкой выигравшего большую сумму денег он отправился на выход, заложив по пути руки за спину и заливаясь противным смехом.

— Мерзкий! Премерзкий бессмертный! – ворчал писарь.

Тут раздвинулись створки дверей индивидуальной купальни, в которой уже битый час заседал Блестящий Безрогий. Дух Весенней горы немного высунулся наружу, и его мокрые волосы слипшимися прядями спускались по плечам практически до талии. Из одеяния на нём значилась лишь полоска чистой ткани, обмотанная вокруг бёдер, и ещё шнурок на шее из чёрной кожи – амулет, что сплёл Фурсин. Тот самый Фурсин, который всем сердцем хотел защитить своих спутников, желая им лишь добра, а теперь вот науськивал одного подглядывать за другим. Какое поразительное бесстыдство!

— Юн-Юн! – шёпотом позвал молодой господин. – Что вы тут подняли за шум? Вы мешаете другим посетителям.

Злостно надув губы и пылая гневом, Серый Гун решил ввязаться в затяжное сражение с бессмертным воином. Поэтому, домаршировав до купальни Блестящего Безрогого, он вручил приятелю стопку чистых полотен и во всеуслышание провозгласил:

— Это вам, господин. Не спешите, наслаждайтесь омовениями. Мы будем в харчевне на втором этаже.

Дух Весенней горы лишь хлопал большими, широко распахнутыми зенками и совершенно ничего не понимал. Впрочем, Фэй не разделял ни высокомерия или мнительности героя, ни взбалмошности писаря из Небесных палат, а потому, пребывая в полном неведении, он почти безразлично пожал плечами и снова сомкнул створки дверей, исчезая в пышных клубах горячего пара.

Фэй поднялся на второй этаж гостиницы, чтобы присоединиться к компаньонам за ужином, когда его волосы всё ещё были чуток влажными. Поэтому их пришлось скрутить на затылке в пучок и скрепить его ониксовой шпилькой, что осталась у духа с тех пор, как он покинул родные склоны Весенней горы, – это была самая драгоценная вещица, которая сохранилось у Фэя на память об отчем доме, и которую не довелось заложить старьёвщику.

Слуга таверны проводил Безрогого к мрачному и узкому закутку в углу обширной залы, где обосновались его друзья, только за столом не обнаружилось Серого Гуна. На низкой лавке гордо восседал бессмертный герой Фурсин в полном одиночестве, и неспешно попивал вино из одного кувшинчика, которых в общем счёте перед ним выстроилось аж целых три штуки. Ещё стол покрывали многочисленные блюда с пищей, только почему-то герой к ним так и не притронулся. Фэй молча присел напротив спутника, и от тряски у него в рукаве защебетала чёрная птица по кличке Живой. Впрочем, в таверне стоял такой шум да гам, что никто не обратил внимания на новоприбывшего гостя и его питомца, и Блестящий Безрогий немного расслабился, складывая руки прямо перед собой, на стол.

Здесь никто не пытался держаться с достоинством и не утруждал себя созданием благовоспитанного образа – все отправляли еду в рот как придётся, и губы их лоснились от жира, а затем этими самыми губами они и припадали к чаркам и плошкам с вином, стараясь напиться как можно скорей ещё до того, как настанет глубокая ночь.

— Я думал, ты скучаешь по еде смертных, – печально проговорил Фэй в полголоса, и Фурсин едва его расслышал из-за пересуд и болтовни, гуляющих по зале. – Так отчего же не ешь теперь?

За соседним столиком один мужичок самозабвенно спорил с неким господином, распаляясь всё больше и больше то ли из-за спиртного, то ли из-за слов собеседника.

— Оказалось, что желудок мой уже полон до верха. Аппетит был ложным, – хмыкнул в ответ герой. – Он обманул меня. Но ты приступай, прошу.

Мастер меча провёл рукой над горячими блюдами и различными закусками, которые он накупил скорее из-за азарта, чем по нужде, только Фэй, верный себе и собственным обычаям, оставался холоден и равнодушен. К еде он даже не притронулся.

— Где брат Юн? – поинтересовался дух.

— Брату Юну почудилось, – изрёк Фурсин деланным голосом, – что это превосходная идея – вести беседы со здешними завсегдатаями, так что он отправился на «разведку». Видимо, пытается вытянуть что-то из людей касательно своего исследования, справляясь о любви у каждого, чей язык развязался из-за выпивки. Так что он бросил меня!

Жеманное представление бессмертного прошло на славу: Фэй выдавил из себя робкую улыбку, и лицедей остался весьма удовлетворён. В конце концов, ничто на свете не могло бы ярче озарить это тусклое заведение, чем величайшая в мире редкость, – улыбка того, кто давным-давно позабыл, что такое беззаботное веселье и радостный смех.

— Брат Юн не велит нам вмешиваться в дела смертных и воспрещает даже говорить с ними, а сам-то! Вон, погляди на это дивное зрелище!

Рукой, вооружённой его извечной вечерней спутницей, – чаркой с вином, – Фурсин указал на столик, за который присел Серый Гун. Писарь добродушно хохотал, пока его гостеприимные соседи угощали его наливкой из слив и сладкими закусками. Разительное отличие от того скорбного уныния, что царило в закутке героя и горного духа.

— Может, это к лучшему, – прошептал Фэй, немного прогибая шею и откидывая голову назад. – Сдаётся мне, брат Юн – больший человек из нас всех, а нам с тобой действительно не следует беседовать с простыми жителями царства. Мы не понимаем их нравов и обычаев, они нам чужды.

Герой молча поднял чарку на уровень глаз, мол, брат Фэй совершенно прав, и он, Четвёртый ветеран Великой Сечи, полностью согласен с вышесказанным, а затем резко опустошил сосуд.

— Не хочешь есть, тогда выпей со мной, – предложил Фурсин с широкой ухмылкой на лице.

— Может, лучше ты остановишься? – отразил атаку чуток взбодрившийся Фэй. – Хватит пить! Давно пора тебе уже завершить собственное испытание, и наслаждаться крепким вином бессмертных. Разве ты вообще можешь почувствовать настоящее опьянение из-за обычного вина людей?

— Хах, нет, братец Фэй, не могу, ты меня раскусил, – хмыкнул воин, наполняя две выстроенных в ряд плошки.

Он никогда не выделялся особой аккуратностью, и поэтому разлил некоторое количество напитка на стол. Сверкающие в свете фонарей и масляных ламп лужицы протянулись вереницей от одной чарки к другой, словно оазисы в пустыне, что соединялись долгой и неприветной дорогой через барханы с острыми гребнями, которые искривились под натиском ветров.

— Видишь, ты меня понимаешь.

Фэй принял в руки плошку с вином и затем выпил всё до последней капли вместе с бессмертным героем. По груди Фурсина начало распространяться некое жгучее, но весьма приятное тепло, и дело здесь было не только в спиртном. Он ощущал томление и предвкушение перед лицом той тайны, что готовился обличить с помощью древней и необузданной магии – магии дурманящего зелья, что разверзает уста. Спора нет, бессмертные и небожители не способны испытать истинное опьянение из-за вин заурядных смертных, однако и на них алкоголь оказывает лёгкое влияние: расслабляет, например, а ещё позволяет забыться.

— Ещё!

Фурсин быстро наполнил сосуды повторно, а затем поднёс плошку к губам. Хитро прищуриваясь, из-за глиняного ободка он наблюдал, как Фэй залпом выпивает свою порцию. В рукаве духа Весенней горы что-то шуршало и елозило, и бессмертный тихо проговорил:

— Можешь выпустить его на волю, здесь никого не волнуют… подобные мелочи. Ещё!

Пока Фэй освобождал чуток помятого Живого, Фурсин вновь наполнил плошки и придвинул одну Безрогому. Птица, почистив пёрышки, уселась на плечо хозяина. Дух глубоко вздохнул, а затем опрокинул чарку себе в рот, и щёки его, наконец, налились насыщенным румянцем. Он изящно вытянул из волос ониксовую шпильку, и влажные пряди рассыпались по плечам. Фэй просто собирался дать им как следует просохнуть, однако тусклые лучи света, проскальзывая через слипшиеся локоны и отдельные волоски, наделили его неповторимым ореолом золочёного цвета. И Фурсин вдруг решил, что он запутался. Определённо, здесь схоронилась какая-то дикая тайна, пропитанная чарами и сложными заклятьями, но какая именно – герой не мог себе представить. Он думал даже схватить соседа в охапку и показать его какому-нибудь местному прорицателю или знахарю, дабы тот дал ему наводящую подсказку, но… какой прок от советов несведущих?

— Слушай, куда мы точно идём… – начал было допрос с пристрастием герой, однако его перебил собеседник.

— Знаешь, любовь ведь не приносит счастья… – заунывно прошептал Фэй, смотря куда-то вдаль.

Его пронзительный, но печальный взгляд будто со свистом проносился над головой бессмертного, не задевая Фурсина даже краем. И от этого, почему-то, на душе становилось ещё скверней, чем могло бы сделаться от тяжёлого удара или кровоточащей раны. Но опытный воитель себя не выдал, он продолжил запланированное представление:

— Тогда что вообще способно принести счастье? Ты вот знаешь?

— Как же? – вдруг игриво улыбнулся Фэй. – Богатство, долголетие, и большое число потомков мужского пола! По мнению людей, конечно.

— Ах, да, верно, – согласился кивком и ухмылкой герой. – Это братец Юн тебя надоумил? Хотя…

Мастер меча откинулся назад, развалившись и приняв ещё более непринуждённую позу.

— …я тоже был черноголовым, как тебе известно, и помню нечто подобное. Впрочем, я уже разок умер и отныне мне такие «истины» не кажутся столь же прописными.

— Может, оттого, братец Фурсин, что ты просто забыл, как правильно писать?

Свершилось неслыханное, и Блестящий Безрогий снова улыбнулся. Фурсину даже почудилось, что надави и извернись он ещё малость, и случится небывалое событие: с небес посыплются звёзды, пять стихий перемешаются, а шесть полюсов придут в беспорядок, потому что вечно смурной и угрюмый Фэй засмеётся по-настоящему. Но, далеко не всем мечтам и чаяниям дано воплотиться в жизнь, потому как физиономию Безрогого опять поразила суровая строгость:

— Думаешь, я не понимаю, что ты затеял? Ни к чему такие ухищрения, я тебе поведаю бесплатно о своих дальнейших планах.

— Что ж, я весь – внимание, – надменно огрызнулся собеседник.

— В Граде-на-семи-мостах проживает стародавняя приятельница Ворона Пэна, и она даст следующие указания. Нам… нам нужно добраться до Пепельной заставы до полнолуния, а оно будет довольно скоро, как ты сам понимаешь. Эти отметины на моих руках…

Безрогий немного помял собственные пальцы, пробегаясь подушечками левой по ногтям правой.

— …ты уже как-то спрашивал о них. Они отсчитывают время, что осталось до намеченного дня. Лишь в полнолуние нынешнего месяца, когда лунный диск взойдёт над горизонтом в предместьях Града-на-семи-мостах на фоне древнего древа Харат, откроются врата в мир теней.

Пепельная застава – это полулегендарное место, недоступное обычным смертным, что невидимой границей разделяет измерение, населённое различными призраками, духами погибших, всевозможными демонами и бесами, и прочие части мироздания. По слухам, застава эта располагается в Забытых землях, и, как ясно из названия, никто из ныне живущих не знает, как туда добраться.

— Но, чтобы преодолеть барьер мы должны заручиться некоторой вещицей – специальным магическим ключом. Ключ этот испокон веков хранится в мире смертных только потому, что мало кто из небожителей с Лунной гряды или даже со Снежных островов надумает его искать здесь, а от рядового человека его незачем прятать, ибо ему закрыт путь через Пепельные врата.

— Откуда тебе это известно? – недоверчиво нахмурился герой. – Шаман Пэн рассказал?

— Нет, мой батюшка…

— Разве многие бессмертные не желают завладеть этим ключом, брат Фэй? И ты так просто раскрываешь мне подобные тайны? Прямо здесь, в этой битком набитой таверне, где любой может подслушать наш разговор?

— Ну, – Безрогий снова игриво хихикнул. – Ключ не так-то легко заполучить, мой многоуважаемый доблестный воитель. И, видишь ли, это – второй главный вопрос: что мы предпримем дальше, и как добьёмся права на проход?

Фурсин, напрочь позабыв о «хитром и безупречном» плане по спаиванию молодого господина, начал сам припадать к чарке без какого-либо участия собутыльника. Герой наполнял плошку за плошкой, единолично опустошая третий кувшин с вином. Он, конечно же, не думал, что задание Владыки Западных гор окажется плёвым, однако Фурсин и предположить не мог, что этот древний увалень так бессовестно подставит собственного отпрыска.

— Ключом не может владеть кто-то кроме его хранителя, – прошептал Фэй, склоняясь над столом и пододвигаясь к собеседнику. – Однако, хранитель может одолжить его на время тому, кого сам изберёт. Ключ по определению не может попасть в дурные руки.

— Видать, – бессмертный раздражённо хмыкнул, – твой Илу всё предусмотрел. Какая поразительная сметливость.

Мастер меча, заправившись последней на сегодня чаркой вина, с презрением окинул взором всю таверну. За соседними столами велись праздные беседы, кто-то заключал новые прибыльные сделки либо договаривался о сотрудничестве, кто-то играл в кости или другие азартные забавы, кто-то нахально сватался к служанкам, и никому и дела не было до того, что рядом вершились судьбы более могущественных и власть имущих. Какая изысканная ирония!

— И что же нас ждёт за вратами Пепельной заставы? – мрачно прохрипел герой.

— Как же? Ещё одно испытание, наверное, – предположил Фэй.

Чуток подумав в тишине, он продолжил:

— А в самом конце… меня ждёт встреча с судьбой – соединение с Могучим Илу. Ты получишь свою награду и изопьёшь из агатовой чаши сладкой росы, после чего сделаешься истинным небожителем и полноправным членом Лунной гряды, а…

— А он? – предвосхищая ход мыслей спутника, бессмертный небрежным жестом указал на развесёлого и довольного Серого Гуна, который пока что даже не догадывался о тех бедах и трудностях, что подстерегали его впереди.

— Он, – Фэй опять изящно прогнул шею и откинул голову назад. – Надеюсь… нет, я верю, что у него всё получится. В отличие от нас с тобой. Брат Юн найдёт достойную тему, напишет своё исследование, заслужит продвижение по рангу и заживёт по-новому.

— «В отличие от нас с тобой», – язвительно повторил герой, после чего растянул губы в жуткой улыбке.

Его глянцевые и белоснежные зубы засветились красно-рыжими бликами, отброшенными языками пламени.

— Потому что союз с Илу – это, скорее, жестокое проклятье, чем благословение на удачу, верно? – вещал Фурсин загробным голосом. – Это равносильно смертному приговору, так?

— Если…

Фэй очень живописно опустил потяжелевшие веки, и его длинные ресницы дрогнули. Спустя пару мгновений дух снова распахнул глаза, и на его тёмно-серой радужке с ржавыми полосками заплясали отблески от масляных ламп. Будто пламень соединился с собственным подобием, запечатлённым в камне. Огонь попался в ловушку из чёрного стекла.

— Если ты всё понимаешь, брат Фурсин, тогда поспеши и сними заклятье, как обещал.

Да, рецепт людского счастья – долголетие, богатство и множество потомков мужского пола – это как раз то, что не предвидится для Блестящего Безрогого после заключения союза с Могучим Илу. Но, возможно, не имеет смысла искать нечто столь эфемерное и неопределённое в мире телесного и материального? В конце концов, что люди вообще могут знать наверняка?

— Если я сниму заклятье… тогда ты будешь свободен? Что случится, если мы не успеем к сроку к Пепельной заставе? – проворчал бессмертный, не смея более поднимать глаза на собеседника.

— Боюсь, что чары будет уже невозможно снять. Впрочем… ах, нет.

Блестящий Безрогий внезапно замолк. Он запустил пятерню в свою роскошную гриву и отвернулся в сторону.

— Не робейте, молодой господин, и скажите прямо, коли уж до такого дошло.

— А с тобой-то что будет, если тебе удастся воплотить задумку? Ты об этом размышлял? Боги покарают всякого, кто возьмётся им перечить.

— Ха, – Фурсин улыбнулся так злокозненно, словно он уже умудрился обвести вокруг пальца всех глав Палат, и об этом никто не разузнал, а теперь вот дорвался до исправления указов самого Небесного Владыки. – Мне на это наплевать.

Фурсин за миг вернул самообладание и сделался прежним. Он по-хозяйски взмахнул руками, а затем провозгласил:

— Взгляните на этих глупцов, молодой господин! Все они ищут бессмертия, не подозревая о том, что это скорее лихой навет, чем благословение небожителей… Однако, коли я начну их вразумлять, разве они поверят мне?

Герой потянулся к кувшинчику с вином.

— Но мы-то с вами не глупцы, и нам лучше других известно, что смерть – это не так скверно, как видится со стороны. Когда я умер, то от моего былого тела и кусочка не осталось. Чёрт…

Оказалось, что Фурсин уже выпил всё спиртное до капли, и на столе теперь было нечем промочить горло. Фэй хотел попросить у пробегающего мимо слуги ещё выпивки, но бессмертный его остановил. Вместо этого из просторного рукава воин извлёк качественную восковую свечу, которую купил намедни, поджёг её фитиль с помощью лёгкого магического прикосновения, а затем водрузил в центр стола со словами:

— Я лишь хочу наслаждаться светом до последнего мгновения, понимаешь?

И Фэй ему кивнул.

Настало время отведать все яства и угощения, от которых ломился стол, и довершить сей вечер праздным безделием, а, возможно, даже лёгким помешательством –весельем на грани гибели. Бессмертный герой и Блестящий Безрогий пробовали различные кушанья смертных, пока их болтливый спутник Серый Гун переходил от одного кружка постояльцев к другому, тщательно расспрашивая народ о всяких пустяках, а Живой лакомился семечками подсолнечника, сложенными в горку на блюдечке возле хозяйского локтя.

Всё-таки, бестелесное надёжней литого и каменного. Оно не имеет чёткой формы, и потому незыблемо.

— Это что такое? – спросил Фурсин, недоумённо поднимая брови вверх и проводя глазами по плотным продолговатым предметам светло-персикового оттенка, коих прежде он не видывал.

Поднявшись с ложа, как говорится, с первыми лучами рассвета, бессмертный быстро собрал пожитки и отправился шататься по окрестностям, чтобы как-то скоротать время в ожидании своих спутников. Его внимание привлекли лавки торговцев овощами и зеленью, которые будто по веленью магии выросли вдоль центральных улиц Руна.

— Это корень лотоса! – немного грубо отрезала заносчивая женщина, а затем сердито нахмурилась.

Вообще-то, герой хотел поискать что-нибудь иного сорта – волшебного и зачарованного, что-нибудь из потустороннего мира, что помогло бы ему разобраться с проклятьем молодого господина, и заодно сняло бы с несчастного зловредные чары. Что-то наподобие трактата по заклятьям, или руководства по духовному очищению, какой-нибудь знаковый амулет, или охранный талисман, однако это… этот «корень лотоса» настолько завладел воображением Фурсина, что он совершенно позабыл о своих благих намерениях, и теперь досаждал торговке овощами. Бедная женщина в переднике и простеньком, но пёстром платье всего лишь подменяла собственного мужа, но на сей раз боги не послали ей удачу. Вместо богатого бездельника или поварят одной из центральных харчевен к ней нагрянул этот странный, жуткий господин, который расспрашивал её о самых обычных вещах, постоянно держа правую руку на навершии меча.

— А это что такое? Что это за чёрные дьявольские яйца? – воин взглядом указал на клубнелуковицы водяного каштана, сваленные горкой в глиняном горшке.

— Это водяной орех! – огрызнулась женщина. – Господин, вы в своём уме? Вроде бы, изъясняетесь на нашем языке, но ведёте себя, словно иностранец!

— Цыц, цыц! – к прилавку подбежал муженёк говорливой торговки, и тут же принялся её вразумлять, отгоняя прочь. – Брысь отсюда! – затем повернулся к потенциальному покупателю и пискляво заголосил. – Уважаемый, вы уж простите мою супругу, ей не с кем поболтать, вот она и…

— Этот «корень лотоса», – повторил непробиваемый Фурсин, – его можно есть?

Бессмертного воина заворожили массивные корневища, смахивающие по форме и размеру на кабачки, которые лишь в разрезе раскрывали свой уникальный вид – кажется, он начинал припоминать что-то подобное. Когда-то прежде, причём давным-давно, он ел это растение с превеликим удовольствием, нашинкованное тонкими ломтиками и обжаренное в масле, что делало каждый пластик похожим то ли на причудливый цветок, нарисованный на бумаге, то ли на кружевную салфетку.

— Конечно-конечно, – стал кланяться торговец. – С корнем лотоса можно стряпать различные блюда! Его можно жарить, можно потушить или отварить, можно замариновать или засахарить…

Со спины к Фурсину подошёл заспанный Фэй, и бессмертный герой, взяв в каждую руку по полюбившемуся корневищу, повернулся к компаньону и громко спросил:

— Эй, ты сможешь их приготовить в дороге?

— Не знаю, – задумчивый, и как всегда серьёзный Фэй поднёс согнутый указательный палец к нижней губе. – Я никогда не пробовал готовить что-то кроме волшебной каши тридцать седьмого братца, так что…

Услышав о некоей «волшебной каше», торговец состроил удивлённую гримасу, а затем решил, что утренние его посетители – не кто иные, как великие и прославленные повара, которые путешествовали по всем землям под небесами и выискивали редчайшие ингредиенты для княжеского стола. Возможно, они настолько ловкие и умелые в собственном деле, что дают званые обеды среди аристократов, а, быть может, даже трудятся на благо самого императора, так что, нужно проявить себя во всей красе. Эти напыщенные вельможи и утончённые дворяне настолько погрязли в утончённой изысканности, что нынче ищут чего-то простого, пресного и обыденного. Немудрено, что их повара не знают о наиболее распространённой снеди в царстве Середины и Сердца.

— Ха-ха! – расхохотался торговец, поглаживая свои тонкие усы, как у сома. – Знаете, что вам нужно, молодые господа? Помимо припасов из этих чудных, сочных и блестящих корней лотоса вам ещё понадобятся девицы, которые сумеют что угодно из них состряпать! Да и вас обучат столь нехитрому занятию…

Не теряющий времени даром мужичок занял стратегическую позицию – между Фурсином и Фэем, – вручая герою целую охапку корней лотоса.

— Ох, если вы, коли вы, конечно, соизволите, – спохватился он, подумав вдруг, что мог ненароком оскорбить важных птиц своими дерзкими речами, – а у меня как раз имеются две дочери! Незамужние барышни на выданье…

— Нет, – отрезал Фурсин, возвращая обратно торговцу все корни лотоса, которыми тот наспех снабдил его. – Благодарю, милостивый человек, однако мы сами держим путь на свадебную церемонию…

— Ах, правда? А вам известно, какое это дивное угощение для праздничного стола – жареный корень лотоса?

Боковым зрением Фурсин заметил, что из гостиницы вышел Серый Гун, и поэтому герой уже не слушал байки пронырливого человека.

— Нам пора, – шепнул бессмертный Фэю, а следом обратился к торговцу. – Что-то нет особого желания тащить всё это добро на собственном горбу, однако…

Ловким движением, достойным придворного жонглёра, Фурсин подхватил с прилавка один корень лотоса, самый мясистый, подбросил его в воздух и отловил той же рукой.

— Этот я всё-таки возьму. Молодой господин! Рассчитайтесь с этим человеком!

Поскольку деньги хранились в поясном мешочке Фэя, ему и пришлось расплачиваться с продавцом овощей.

— Сколько с нас, уважаемый? – робко поинтересовался дух Весенней горы, и его брови медленно поплыли вверх.

— Ох, это. Ну, это!

Узрев, как на распростёртой ладони Фэя блестят серебряные слитки и медные монеты, торговец начал потеть. Оглянувшись по сторонам, он вдруг вздохнул глубоко и резко, и принял твёрдое решение извлечь выгоду из столь странного события:

— Вот этих двух слитков... и ещё пяти… пят-надцати таких монет будет достаточно, молодой господин! – он сам отсчитал положенное, используя ладонь Фэя как подставку.

Блестящий Безрогий не сопротивлялся, но мужичок всё равно всматривался в его усталое лицо, пытаясь предупредить нежеланные реакции вроде подозрений или обиды, и притом продолжал усердно кланяться. Однако Фэй спокойно расстался с деньгами, и потом ушёл вверх по улице, к центральной гостинице.

Торговец облегчённо выдохнул, когда непонятные простофили убрались от его лотка без каких-либо проблем. И они не то, что не причинили владельцу ущерба, но, наоборот, принесли ему неслыханную прибыль! Что за дела!

Мужчина блаженно прикрыл глаза, сжал монеты и слитки в кулак и довольно причмокнул, так, будто наслаждался сладкой конфетой. Впрочем, даже его человеческая радость не продлилась долго – вскоре над прилавком нависла массивная и угрожающая тень, и торговец овощами испуганно распахнул веки. Перед ним возвышался некий амбал, больше походящий на скалу, составленную из груды закалённых мышц и стальных костей, и мужичок тревожно сглотнул слюну.

— Так-так-так, – незнакомец плутовато щёлкнул языком, а затем поправил свою густую, маслянисто-чёрную неубранную и будто даже нечёсаную гриву, доходящую ему до шеи. – Что я вижу… муж, не заметивший очевидного. Это даже скучно. Неразумный человек думает, что не упустит своего, однако… он упускает главное.

Когда глаза торговца попривыкли к смене яркости, он узрел, что перед ним высится не какой-нибудь разбойник с большой дороги или злостный вымогатель, а весьма уважаемый купец, наряженный в богатые облачения по иноземной моде: на чужаке были нижние одеяния из тончайшего светло-кремового хлопка, просторные шёлковые шаровары цвета спелых мандаринов и верхняя накидка из тёмно-бордового бархата. Вся расшитая камнями и золочёной нитью, она сверкала, споря с солнцем за право зваться самой ослепительной на свете.

Посмотрев себе через каждое плечо, торговец заключил, что вокруг него полно стражников Руна, а ещё городские улицы с утра пораньше кишели всевозможными охранниками и телохранителями, приставленными к богатым купцам и солидным караванам. Решив, что ему нечего опасаться, торгаш пустился в наступление:

— Единственное, что вы видели сейчас, уважаемый господин, так это заключение первоклассной сделки! Вот так! Всё было законно, и честно.

— С первым не возьмусь спорить, – игриво вышептал гигант, после чего немного склонился над собеседником. Мужчина сразу заметил, как в золотисто-янтарных глазах неизвестного гаснут какие-то странные, волшебные искры, – а вот со вторым утверждением, увы, не могу согласиться.

Иноземец тут же выпрямился. Пробежавшись пальцами по наливным, бело-розовым яблокам, сложенным в аккуратную горку в ящике, он изъял одно и двинулся восвояси. Разумеется, торговца тут же обуяли гнев и негодование из-за такой неописуемой наглости, и он ринулся за вором, сыпля по дороге упрёками:

— Да как!.. Как же!.. Вы, столь достопочтимая особа, и!.. Обдираете меня! Нищего торговца овощами!.. – слов мужичку не хватало, и он запинался.

— Считай, что мой друг за это уже заплатил, – незнакомец нахально подбросил в руке яблоко, которое успел откусить, и указал взором на Фэя. – Или хочешь, чтобы мы совместно отправились в приёмные залы Кетов, дабы они нас рассудили?

— Ар-р-р! Да кушайте на здоровье, молодой господин!

Торговец тут же перестал преследовать этого напористого щёголя. Плюнув в сторону, мужичок посеменил к своему прилавку, ворча по пути:

— Да глядите, чтоб кусок не застрял посередине горла…

Поскольку прошлым вечером Блестящий Безрогий всё-таки сумел прикупить приличные облачения в соседнем торговом доме, окружающие снова принимали его за почтенную особу и выказывали ему куда больше внимания, и уважения. Прикрывая рукавом нового платья рот, который поразил приступ затяжного зевания, Фэй едва волочил ноги. Он с трудом плёлся возле правого плеча Фурсина, и герой, улыбнувшись, проговорил:

— Как ваше самочувствие, молодой господин? Ночка выдалась неспокойной?

Зевнув ещё разок, широко и громко, Безрогий отвесил спутнику затрещину.

— Ты ведь знаешь! Ты там тоже был! И ты прекрасно слышал, как горячо и неистово спорят эти склочники!

В снятой на ночь комнате гостиницы имелись многие удобства, такие как кровати, например, или тазы для умываний с тёплой водой и чистые полотенца, однако не было там самого главного – уединения, ровно, как и прочных, звуконепроницаемых стен. Вместо полноценных деревянных стен из брёвен в спальнях наличествовали лишь хлипкие перегородки из решёток, обтянутых бумагой, поэтому о спокойствии можно было даже не мечтать. Был слышен всякий шум, что производили соседи – будь то храп, или сопение, или куда более интригующие или непристойные звуки, всё долетало до чутких ушей Фэя, который привык к жизни в лесу.

— В час тигра я уже подумал, – рассказывал измученный Фэй, – что они, наконец-то, прекратили браниться и проклинать друг друга, но нет! Потом они завелись пуще прежнего, и будто к «беседе» подключились ещё участники!

Фурсин и дух Весенней горы подошли к крыльцу гостиницы, где их мирно дожидался Серый Гун, которому, казалось, в отличие от спутников удалось славно отдохнуть – писец выглядел бодрым и посвежевшим. Он был полон сил, готовый к великим свершениям, и нетерпеливо теребил лямки дорожных сумок – своей, и своего господина.

— Ныне у меня глаза закрываются сами собой, конечности едва шевелятся, и я ни на чём… ни на чём не могу сосредоточиться. Что со мной, братец Фурсин? – слёзно спросил Фэй.

Однако его беспокойства и тревоги вызвали в герое лишь язвительную ухмылку.

— Поздравляю, молодой господин! В нашем скромном путешествии вы расширяете кругозор и открываете для себя новые горизонты! И этот зовётся не-до-сып-ани-ем, – по слогам отчеканил бессмертный. – Люди постоянно от него страдают.

На лице Фэя отразился неподдельный ужас, и бессмертный расхохотался в голос из-за столь дивного зрелища.

— Как? Как можно жить столь скверным образом? Это отвратительно!

— Радуйтесь, что нам вчера довелось выслушивать лишь споры о настольных игрищах, а не стоны страсти, которые, вроде бы и будоражат кровь, однако весьма докучают, когда ты к ним не причастен, а спать всё равно не можешь.

— О чём вы? – непонимающе прищурившись, поинтересовался Гун. – Я вот чудно выспался, и вообще ничего не слышал…

— Ага, и даже твой собственный храп не разбудил тебя, – фыркнул Фэй.

— Вы, господин, слишком чувствительны к шуму, – Фурсин опять позволил себе вольность, невиданную среди людей, – он приобнял подопечного за плечи. – До такой степени, что я даже боюсь за вас, ведь впереди у нас крупный город. В таком месте голоса, крики и грохот повозок не прекращаются ни на секунду.

— О, у меня ведь имеется отличная новость! – провозгласил Серый Гун, улыбаясь от зуба до зуба.

Ибо в толпе он заметил, как к их скромному кружку приближается виновник этой неурочной радости, а заодно ещё и кладезь большой удачи – богатый иноземный купец, которого Гун повстречал вчера в таверне, и с которым договорился вместе продолжить путь.

— Видите, вон того рослого господина с золотистой кожей в роскошных одеждах? Он сказал, что подвезёт нас до врат самого Града-на-семи-мостах, представляете?

— Что ты ему за это пообещал? – стиснув губы, прошипел Фурсин, и его приподнятое настроение быстро улетучилось.

— Ничего… нам просто по пути! А у него… у него есть свободные вьючные животные.

— Звучит как-то подозрительно.

— Ни… ничего подобного!

Писец выскочил перед Фурсином, разделяя своим телом его и надвигающегося гиганта в шелках и бархате.

— Его зовут Тигр Руна, и он…

— Тигр Руна? Это что ещё за имя? – нахмурившись, переспросил Фэй.

Блестящий Безрогий на сей раз решил встать на сторону бессмертного героя. В конце концов, чутьё Фурсина ещё ни единожды не подводило странников, в то время как Серый Гун был слишком беспечным и чересчур доверчивым – не очень-то полезные качества в мире людей. Фэй оплёл пальцами предплечье той руки Фурсина, которой воин держался за оружие, и как бы добавил его фигуре собственный вес.

— Очевидно, что это не имя, многоуважаемые господа, – отозвался уже лично чужак. – Это всего лишь прозвище.

Огромный незнакомец, что был выше Фурсина на полголовы и шире его в плечах, теперь нависал над новыми собеседниками – кучкой незадачливых путешественников. Его гладко выбритое и моложавое лицо оттенка талой карамели украсила ослепительная улыбка, и белые, словно глазурованные зубы выстроились в ряд, как бы намекая, что с их хозяином лучше не враждовать. Клыки его чрезмерно выделялись, а в янтарно-золотых глазах, не похожих на зеницы заурядного смертного, плясали колдовские искры.

— Да. Кажется, я догадываюсь, в чём тут дело, – заключил герой, отворачиваясь в бок и издавая тяжкий вздох.

Фурсин признал поражение и отступил.

Пока путники продвигались к конюшням и стойлам для животных, свежеиспечённый знакомый представился более обстоятельно. Прозвищем «Тигр Руна» он прикрывался лишь среди себе подобных, а когда спускался с гор и вставал на тропу людей, то назывался более приземлённым именем. Он не был полноценным небожителем, хоть и считался практически бессмертным. Впрочем, бессмертие это требовало постоянной подпитки и поддержки. Кровь, что текла по жилам Тигра Руна, наделила его сверхъестественными способностями и волшебной силой, а ещё за счёт неё Тигр входил в число наиболее древних и уважаемых родов всего царства Середины и Сердца. Однако вместе с небывалыми дарами, красотой, здоровьем и нечеловеческой мощью, происхождение Тигра принесло ему и одно старинное проклятье – тягу к всему звериному.

Вчера в общей трапезной зале гостиницы Серый Гун и Тигр Руна заприметили друг друга издалека, примерно так, как рыбаки находят в толпе своих братьев по ремеслу, ведь их объединяло множество особенностей – сомнительное положение в мире небожителей, ровно как и восхваление, почитание и даже страх среди простых смертных. Разговорившись, они доболтались до того, что надумали продолжить путь до Града-на-семи-мостах совместно. В конце концов, у Тигра Руна имелось три верблюда, которые почти не были навьючены, и он благодушно предложил помощь представителям единой силы – то ли бессмертным сородичам, то ли демонам, которых на тропе людей держали за обычную нечисть.

— Так зачем ты отправляешься в Град-на-семи-мостах, братец Тигр? – вопрошал Серый Гун, уже стоя напротив породистых животных.

Три статных, выхоленных и украшенных расшитыми попонами верблюда взирали сверху вниз на новых приятелей хозяина, и, как и всегда, делали вид, что это они тут самые благородные и знатные особы – даже прирождённому актёру надо ещё постараться, чтобы изобразить столь холодное презрение на своём лице. Высотные горбатые создания будто олицетворяли собой воплощённое высокомерие, и Фэй удивлённо приоткрыл рот, глядя на их взъерошенные хохолки.

— Да имеются у меня там неотложные дела, – расплывчато ответил Тигр Руна, пока помогал странникам разместить поклажу на седельных сумках своих питомцев. – Вы же знаете наверняка, какое это славное место для нашего брата – Град-на-семи-мостах.

— Нет, – прошептал Гун, хлопая ресницами. – Ничего подобного даже не слышал.

— Ну, тогда у меня нет выбора! – торжественно объявил Тигр Руна. – И я сам поведаю вам, уважаемые и достопочтенные, эту дивную историю. Хоть будет, чем время в дороге скоротать. А теперь прошу на борт!

Он потянул за поводья и приказал всем верблюдам лечь на землю, после чего пригласил первым Серого Гуна:

— Господин писарь поедет на Сохатом, а господин мастер меча на Золотце.

Писарь Небесной канцелярии без вопросов взгромоздился в седло названного верблюда, весьма странное кстати, и стоило это ему немалых трудов. Однако бессмертный герой не выказывал такой же покорности: он стоял как вкопанный, сурово нахмурив брови.

— Что до молодого господина? Где поедет он? – изрёк Фурсин.

— А молодой господин поедет со мной, – плавным жестом Тигр Руна указал на вожака верблюдов по кличке Жемчужница.

— Лучше я поеду с тобой, а молодому господину не пристало соседствовать с незнакомцами.

— Путь до Града не близкий, боюсь, Жемчужница вымотается, пока тащит нас с тобой, – быстро придумал отговорку Тигр.

Склонившись к плечу Фурсина, он в тайне прошептал:

— Либо молодой господин едет со мной, либо плетитесь сами по пыльным дорогам и под палящими лучами солнца. Справедливо, коли владыка одной горы разделит почётное место с хозяином другой.

— Я тоже – владыка горы, – оскалился Фурсин.

Нетерпимый и горячий воин уже было потянулся к черенку меча, однако его рука остановилась сама собой. Всё-таки, не было у двух великанов серьёзных причин для вражды, и обнажать клинки среди бела дня и на глазах всей честной толпы по такому маломальскому поводу – это как-то малодушно, что ли?

— Ты – человек, – ответил герою Тигр Руна, злобно оскалившись, – а не владыка.

Но, то ли корень лотоса за пазухой героя оказывал на него успокаивающее действие, то ли по причине глубокого недосыпания Фурсин не взялся спорить дальше и не стал накалять ситуацию. Он сдался, уже второй раз за утро, и уселся на предложенного верблюда. После того, как Тигр Руна приказал подняться двум животным – Сохатому и Золотцу, – сам он тоже взобрался в седло, приглашая Фэя присоединиться к себе. Когда Жемчужница начала вставать, сперва выпрямляя задние ноги и лишь затем передние, духу Весенней горы с ужасом почудилось, будто почва вылетает из-под его ступней, и он испуганно вцепился обеими руками в переднюю луку. Тигр, ухмыляясь и оголяя левый верхний клык, словно заключил поражённого собрата в невидимые объятья без прикосновений – он сидел позади Фэя и крепко держался за поводья, так, что Безрогий чувствовал могущество и силу, исходящую от возничего за своей спиной.

— А теперь я поведаю вам о Граде-на-семи-мостах, – завёл рассказ загадочный попутчик, когда караван из трёх верблюдов уже следовал на восток по центральной городской улице. – На всё царство это место прогремело славой самого праздничного города на свете, где нет ничего, помимо безудержного веселья, всевозможных потех и развлечений. Поверить не могу, что такие мудрые создания о нём не слышали!

— Да-да! – поддержал беседу Серый Гун, докрикивающийся до Тигра Руна со второго верблюда.

Мрачный Фурсин замыкал цепочку шествующих, поэтому был практически исключён из разговора.

— В Граде-на-семи-мостах постоянно проходят ярмарки, – согласился писарь, на что черноволосый гигант лишь хмыкнул.

— Речь не о ярмарках, брат Юн. Я говорю о другом сорте веселья, том, что развращает души смертных и заставляет их тела увядать и тлеть.

Внезапно Тигр Руна придвинулся ближе к Фэю и небрежно шепнул ему на ухо:

— Я знаю, кто ты, дух Весенней горы, и мне известно, что за проклятье на тебе лежит.

Блестящий Безрогий медленно повернулся и ошеломлённо посмотрел на спутника, однако Тигр не выказывал намерений продолжать личную, уединённую беседу. Он громко скандировал для всех:

— Град-на-семи-мостах знаменит пышными и размашистыми празднествами, которые тут случаются по поводу и без! Карнавалы затеваются постоянно – будь то некий календарный праздник; день, посвящённый богам или духам предков, наливной луне, солнцевороту ли, или очередной ярмарке – здесь всегда царят радость и беззаботное веселье…

— А-а-а-а! У-у-у-у! – по просторным залам Нефритового дворца растекались душераздирающие крики.

Чиновники и практически все небожители из-за этих неистовых воплей приходили в оцепенение, однако наиболее лютый ужас испытывали прислужницы. Бессмертные девы низкого ранга – все как одна напомаженные и нарумяненные – толпились возле дверей в опочивальни Небесного Владыки, которые давно были плотно заперты на замок. Нынче почти никто не удостаивался чести быть представленным лично Властелину, ибо его здоровье ухудшалось день ото дня, ну, или тысячелетие за тысячелетием, что и приводило окружающих, мягко говоря, в замешательство. Неужто может состариться и умереть тот, кто, казалось бы, преодолел все земные тяготы, победил тление, поборол всяческий порок, свалив недуги и несчастья на слабые людские плечи? Тот, кто, вроде как, сам придумал смерть и хворь, потому что вселенной на первом этапе так не хватало порядка?

Да, бесспорно, смерть вносит упорядоченность в земное существо, наделяя опознаваемыми границами то, что сперва значилось как беспредельное и всеобъемлющее. Чтобы создать «что-то» из «ничто» следовало наметить две противодействующие стороны – тягу к жизни и логический конец для неё. Видимо, подобная особенность и подвела Небесного Правителя, он заразился от собственного творения этим разъедающим, губительным легкомыслием природы.

— Турфэ-э-э-эн! Турфэ-э-э-эн!

— Опять Его Величество зовёт Белопёрого, – прошептала одна из служанок, переминаясь с ноги на ногу возле господских чертогов.

Она боялась не то, чтобы говорить открыто – всякий вздох давался темноволосой прелестнице с большим трудом, и дева уткнулась носом в рукав собственного платья, выполненного из роскошного и лоснящегося шёлка цвета платины.

— Что за злая сила задержала его в пути? – сокрушалась вместе с придворной дамой её подруга. – Поспешил бы он, иначе нам всем несдобровать. Прислуживать теперь правителю – печальный жребий.

И Турфэн, наконец, прибыл, вызывая в рядах служанок нескрываемое ликование. Он приземлился на мраморный парапет одной из галерей, что примыкала к центральным залам, уводящим в глубь Небесного дворца.

Стены коридоров составляли блоки серого мрамора, украшенные тонкими барельефами и расписанные лучшими художниками, на потолках блестели лазурит, ляпис-лазурь и тёмно-синие поделочные камни, разрезанные белыми зигзагообразными узорами – будто молнии застыли на грозовых небесах. В то время, как под ногами словно бы плескались целые моря: зелёные, бирюзовые и цвета бронзовой патины нефриты испещрялись узкими светлыми прожилками, так похожими на рябые волны, на которых резвились солнечные зайчики. Всё в этом волшебном, драгоценном и величественном месте источало здоровье, суля своему владетелю не просто десять тысяч лет жизни, но обещая саму вечность как непреходящий дар. И, тем не менее, даже сей славный мир неувядающего долголетия поразила тень закономерного и близкого конца.

Когда Владыка заболел, ставни в окнах начали закрываться, выходы на галерее – занавешиваться чёрной тканью, а двери – плотно запираться на замки. Во дворце изящества и света поселилась тревожная тьма, которая постепенно отвоёвывала для себя всё бо́льшие пространства. Сперва пали покои Владыки, потом различные закутки, затем мрак покрыл коридоры, анфилады, галереи и портики, и вот сейчас он уже подбирался даже к наружным павильонам, устремляясь в сад. Только как именно это приключилось, и как слуги допустили подобный разлад – Турфэн не мог сказать.

— Ваша Светлость, Его Величество уже третьи сутки не в силах успокоиться, он всё вас призывает к себе, а вы никак не явитесь, – с укором, однако очень осторожно прошептала главная служанка приближающемуся посланнику богов.

Дева с удовольствием поклонилась Белопёрому Турфэну, ведь, во-первых, с его возвращением в Нефритовом дворце уже значительно прибавилось света – прекрасный, белоликий и ясноокий небожитель излучал такое сияние, что озарял промозглые коридоры, словно неугасимый пламень просвещения, попирающий невежество. А, во-вторых, теперь-то её неугомонный хозяин получит то, о чём грезил столь отчаянно, и наконец замолкнет! Неужто вскоре в этой обители умалишённых вновь воцарятся покой и тишина? Придворная дама блаженно прикрыла глаза, когда господин Турфэн проходил мимо неё.

— Прошу меня простить, имелись неотложные дела, – бросил он в оправдание такую неряшливую реплику, что она не спасла бы Турфэна от смертного приговора, коли на суде председательствовали бы лишь уже подкупленные мужи.

Однако вместо мужей-присяжных здесь были только его древние союзницы – наперсница Локтрея и её собственная свита из женских божеств низшего ранга, так что голова Белопёрого осталась на месте, во всяком случае, на этот день. Дама отварила двери в спальни, пропуская вперёд Турфэна.

— А-а-а-а-а! Турфэ-э-э-эн! Турфэ-э-э-эн! – орал что есть мочи Небесный Владыка, лёжа на спине.

Он расположился на огромной, удобной и внушительной постели, устланной простынями из тончайшего шёлка и пуховыми одеялами, и усыпанной пёстрыми подушками. Кровать опиралась на четыре столба, вырезанных из лакированного красного дерева, что поддерживали её крышу – узорную конструкцию, в которой причудливые орнаменты перемежались перегородками из белого перламутра с розовыми и пурпурными отливами. Просвечивающие занавески, сотканные из лиловой ткани с длинными серебряными прожилками, создавали атмосферу уютного уединения на ложе, однако стоило разок посмотреть на почивающего, чтобы понять, – ему уже и дела не было до всяческих изысков, ибо выглядел он скверно, если не пугающе.

— Ваше Величество, это я – Турфэн, – проговорил моложавый бог, закрывая двери спален у себя за спиной.

Кожные покровы Небесного Владыки будто затвердели, и отныне напоминали спилок пемзы. Его глаза впали, щёки осунулись, и он едва шевелил потрескавшимися губами, повторяя то имя своего любимца, то сыпля несуразными проклятьями.

— Пойди… пойди сюда, – простонал император, выбрасывая почти безжизненную руку по направлению к гостю.

Его острые, чёрные и длинные ногти, которые довершали всякий палец, смотрелись словно когти на лапах дракона или гарпии. Пальцы принялись дрожать, а затем сжиматься в нетерпении, ведь желали во что бы то ни стало ухватиться за ускользающее дуновение – за свет, молодость, красоту и радость жизни. Когда, наконец-то, Небесный Император ощутил прикосновение своего фаворита, то вдруг подумал, что в руках его до сих пор находится то, чем он владеет безраздельно, и чего жаждет более всего в подлунном мире, и к нему начали потихоньку возвращаться былые силы, наряду с трезвомыслием.

— Вот и ты, да? – прошептал Повелитель, будто зачарованный.

Он неотрывно взирал в глаза Турфэна, с жадностью скитальца по пустыне погружаясь в эти бесподобные колодцы с целебной влагой.

— Да, вот и я, – уравновешено-успокаивающим тоном заверил его Белопёрый.

— Я хочу написать это… я хочу завершить тот указ! Но они… они отняли! Они украли!

— Что украли? – недоумевающе переспросил фаворит, придвигаясь ближе к говорящему.

Однако, оказалось, что хитрый правитель ввёл гостя в заблуждение. Притворившись хилым стариком, которого враз покинули и силы, и рассудок, он подманил Турфэна чрезмерно близко, а затем вцепился в свою добычу, и уже не отпускал.

— Печать! Где она?! Ты её украл! Это был ты, Турфэн?!

Небесный Владыка тряс посетителя с настоящей остервенелостью, и его когти вонзились в плоть бессмертного. На белоснежных нарядах Турфэна проступила кровь, однако он сам почти ничего не чувствовал, кроме холодного отчуждения. Он искусно держал осаду, сохраняя неприступность крепости.

— Как я мог бы поступить столь бесчестным образом, Ваше Величество? Моё сердце болит, зная, что Вы истинно обо мне думаете!

— Замолчи! Ты! Ты льстивый лжец и лицемер, как и все прочие! Где печать? Ты её уволок под шумок из моих покоев… прямо из-под моего носа увёл! Потому что никто больше не мог! Никто не посмел бы больше!

Повелителя обуревал гнев, поэтому он принялся швыряться в предполагаемого преступника всем, что подворачивалось под руку – благо, это были обычные подушки или мягкие пуховые валики. Турфэн, блюдя едва ли не безукоризненную невозмутимость, поднялся на ноги и направился по-хозяйски важным шагом к массивному письменному столу, вырезанному из цельного пласта агата. Здесь хранились различные письменные принадлежности самого высокого качества и с наиболее вычурной отделкой: и подставка для кистей в виде павлина, и золотые палитры для растирания туши, и, конечно, громоздкая печать из нефрита с драконами – эта царская метка властелина, коей удостоверяли всякий документ на Лунной гряде.

— Она здесь, Ваше Императорское Величество, – спокойно вымолвил Турфэн, пока водил холодными пальцами по ледяному предмету, символизирующему небесную власть. – В полной безопасности…

— Да не эта печать! Другая! Ты знаешь, о чём я, нахал! Ты видел её сотни раз! Я тебе её показывал неоднократно!

Среди неподписанных бумаг и незапечатанных приказов Турфэн обнаружил то, что не давало лично ему наслаждаться жизнью в кругу бессмертных небожителей на Лунной гряде – иноземный пергамент, на котором была составлена его собственная история, якобы. Та самая история, которая ему претила всем своим существом, но которая едва не воплотилась в явь. Единственное, что отделяло Турфэна от краха и кромешного отчаяния – это короткое слово «якобы». Печать на пергаменте отсутствовала, а это значило, что всё сочинённое Небесным Владыкой, все эти его нелепые фантазии, – они не примут вид неизменного закона бытия.

— Печать из красной яшмы! – истошно прокричал Правитель, и его слюна, которая по слухам имела животворящие свойства, брызнула по сторонам. – Это ты её выкрал?!

— Как бы я сумел, Ваше Величество, если был занят Вашими же поручениями? Я спускался в мир людей, чтобы…

— Турфэ-э-э-эн! Турфэ-э-э-э-эн!

Но гостю повезло, ибо на императора опять снизошло помешательство, известное в мире смертных как обычный маразм, и он принялся жалостно причитать, призывая любимца к своему смертному одру.

— Турфэн, Турфэн, Турфэн… Мой мальчик…

— Я здесь, Ваше Величество, – снисходительно поговорил Белопёрый.

Он подошёл к изголовью царского ложа и уже по доброй воле подал руку страдающему хозяину. Тот прижался щекой к тыльной стороне ладони молодого красавца, продолжая слёзно молить его:

— Турфэн, мальчик мой, ты должен разыскать похитителя. Найди вора, найди того, кто украл мою святыню, ибо без неё я не смогу сделать так, чтобы мы, вопреки всему, навечно оставались вместе… навечно… вопреки всему… печать!

Белопёрый склонился над дряхлым стариком.

— Ты ведь знаешь, как она мне досталась? Великий и Могучий Илу лично подарил мне собственную чешую!

— Подарил, или же Вы её украли?

— Дерзкий! Дерзкий и наглый мальчишка, как ты смеешь? Хотя… именно твоя непокорность всегда привлекала меня, Турфэн. Когда я завладел чешуёй Могучего Илу, то приобрёл потрясающую возможность!.. Я стал способен влиять на судьбы всего сущего! Обучился перекраивать жизни, подтачивать незыблемое и ломать несокрушимое!

Турфэн присел рядом с Владыкой. Откинувшись на подушки, что были в изголовье кровати, Белопёрый покровительственно приобнял за плечи слабеющего старика, пока тот продолжал мечтательно рассуждать:

— И только… только я собирался благополучно завершить нашу с тобой историю, как обнаружил, что печать пропала! Ты ведь не брал её, мальчик мой? Ты ведь не мог предать меня после всего, что я сделал для тебя?

— Ну Вы и фантазёр, Повелитель.

Вестник богов пристально смотрел в одну точку, и его насыщенные, пронзительно-синие глаза светились в пологой тьме. Эти неповторимые глаза так нравились Владыке ещё и потому, что они имели редкую особенность, которая была присуща немногим небожителям: ярко-голубые кристаллы – зеницы Турфэна – напоминали кусочки расколотого неба, и, как и небеса, они могли чернеть, бледнеть, мутнеть и проясняться, золотиться или наливаться кровью, меняя свой цвет в зависимости от состояния владельца.

— Тогда иди… иди и разыщи во что бы то не стало мою печать. И того, кто её украл. Поймай злодея! Его ждёт суровое наказание! – голос императора исказился, обернувшись грозным рёвом зверя. – Турфэн, мальчик мой…

Белопёрый дождался, когда Владыка погрузится в крепкий сон, а затем бесшумно поднялся на ноги и ушёл из царских покоев.

По веленью утерянной печати перекраивались лишь судьбы, но не сердца; ломались только жизни, но не убеждения. Эта печать – наиболее тлетворная вещица во всех трёх измерениях, как считали многие вольнодумцы, и посему она обязана сгинуть там, откуда пришла – она должна раствориться в молочных туманах неизведанного, где и поныне властвует Великий Илу. Печать, что приручает тайны и заклинает первобытные силы, – вещь слишком желанная и соблазнительная для цивилизованного мира, где последние слово всегда за порядком. Впрочем, как думал Турфэн, её полномочия тоже не были безграничными, ведь печать не могла изменить главного… того самого непоколебимого, что не поддавалось на уговоры, и не бралось приступом. Сердце смертного человека может превратиться в оплот постоянства, а ещё – это источник непреодолимого могущества, коли найти ему достойное применение, конечно.

После того, как двери в спальни Небесного Владыки закрылись за Турфэном, к створкам подбежала Локтрея, просунула в замочную скважину ключ и провернула его пару раз, заперев тем самым хозяина. Белопёрый не изволил подождать свою наперсницу, бодрым шагом он удалялся прочь, и свет, заливающий прохладные коридоры Нефритового дворца, таял вместе с его фигурой. Локтрея поспешила по следам беглеца.

— Господин, ну как всё прошло?

— Не знаю, трудно сказать. Однако Его Величество проспит какое-то время…

— Его сыновья и зятья денно и нощно заседают в павильоне Десяти Истин, пытаясь определить, что делать дальше. Они хотят разорвать на части, будто драгоценный саван, все те земли, что принадлежат Его Величеству, и…

— Ха! Что бы там они не затеяли, – хмыкнул Турфэн, склоняя голову на бок, – это уже ничего не изменит, даже когда их батюшка преставится.

— Господин Турфэн! Говорить такое вслух, как же, – пристыженно прошептала придворная дама.

Однако при звучанье столь непочтительной фразы она тоже испытала некоторое удовольствие. Щёки её вспыхнули, а губы задрожали, и пришлось скрывать свои эмоции за рукавом сверкающего платья.

— Неважно, что решат сыновья и зятья Его Величества… – холодно и уверенно отчеканил Турфэн, и глаза его опять вонзились в даль.

Они будто обладали собственным оружием, выкованным из литого света, которым и сражались с чёрным мраком, что заволок Небесный дворец.

— …у них нет главного: силы их отца. Возможно, Небесный Владыка одарил их почестями, и наделил властью, раздав титулы и распределив полномочия… но он не смог им передать своих таланов и способностей. Ха!

Надменно хмыкнув ещё раз, Турфэн упёрся руками в бока, закладывая большие пальцы за широкий, расшитый каменьями пояс.

Белопёрый и Локтрея стояли в одной из многочисленных «секретных» комнат, куда не допускали кого попало с Лунной гряды. Впрочем, этим двоим были открыты все пути. Двери бы даже распахивались сами собой перед фаворитом Небесного Императора, посланником богов и баловнем судьбы Турфэном и его сердечной приятельницей Бриллиантовой Локтреей, девой-смотрительницей покоев, если бы, конечно Локтрея не была по совместительству ещё и хранительницей ключей. У Локтреи на связках звенели ключи от всех существующих во дворце сокровищниц и тайников, и она являлась одной их немногих, кто знал, как проникнуть в эту укромную обитель.

Перед богами простиралась высокая стена из ржаво-бордового камня, на которой висели иноземные пергаменты и бело-жёлтые бумаги, запечатанные когда-то лично Его Величеством при помощи печати, вырезанной из чешуи Могучего Илу, которая лишь впоследствии получила своё броское наименование и стала величаться печатью из красной яшмы в миру.

Локтрея и Турфэн встали плечом к плечу и принялись изучать стену приказов с глубоким унынием в душе. Стена сама будто бы была живая – она медленно и плавно колыхалась из стороны в сторону, где-то истончаясь, где-то уплотняясь, и пергаменты с приказами шевелились вместе с ней. Здесь находились все постановления владыки, что касались «сердечных дел» его подчинённых и верноподданных. После того как открылись великие свойства печати из красной яшмы, император с горячим рвением взялся расстраивать неугодные ему союзы, или, наоборот, начал соединять с пользой неприятных друг другу особ. Всё это творилось ради общего блага, разумеется: во имя процветания Лунной гряды, Снежных островов и Небесной канцелярии, или во славу подвластных царств, за честь и гордость обычного народа. Но, безусловно, дело не обходилось и без злоупотреблений. Вроде того, что приключилось с Турфэном…

Приказ о разделении Локтреи с любимой семьёй и перекройке её судьбы тоже висел на живой стене, и с этим уже ничто нельзя было поделать. Среди постановлений числились и наиболее древние, например такие, которые создавались в седые эпохи, на заре культуры и цивилизации.

Дабы как следует властвовать народами и землями Небесному Императору нужны были верные и могучие союзники. Только сложно склонить на собственную сторону того, кто погряз в пылких чувствах и не видит перед собой ничего, помимо лица возлюбленной. Владыка Западных гор когда-то был диким и неуправляемым духом, что соединил руки с хозяйкой Восточных морей. Их союз не приносил потомства, однако у каждого имелись десятки детей от побочных связей: всё-таки, повелители горных цепей издревле вступали в отношения с младшими божествами на своей территории, точно так же, как и морские царицы сходились с теми, кем повелевали на островах, либо на дне. Небесному Владыке это не по нраву пришлось, и он разлучил возлюбленных, издав соответствующий указ. Он проклял Духа гор и Царицу вод, посулив им следующую встречу лишь на закате эпох, когда ветры, дожди и солнце сотрут Западную гряду в песок и сметут её в Восточное море, которое уже само к тому времени измельчает и превратится в бесплодную соль.

Усмирённый Дух Западных гор поступил на службу к Его Величеству, а стихийный произвол Царицы вод был чуток укрощён, и приказ императора прибили к этой зловещей стене, как вечное напоминание о непререкаемости его слов.

— Не знаю, – вышептал Турфэн, – но верится мне, что дни могущественных творцов и разрушителей истекли. Кто будет чинить мироздание и вершить судьбы, когда дух Небесного Владыки покинет его дряхлеющее тело? Его сыновья, зятья, замена? Нет, не думаю.

Локтрея резко повернулась к собеседнику и уставилась на него, выжидая дальнейших разъяснений.

— Тем более, сестра моя, печать пропала. Та самая печать, которую нам послал Могучий Илу. Этот… этот кусочек инопланетного мира исчез бесследно, и некому больше править жизни богов и людей.

— Что?! Не может быть! – прошептала придворная дама, зажимая рот уже обеими руками и пытаясь сдержать нарастающее ликование. – Что это значит, Ваша Светлость? Мы теперь свободны?

— Свободны? – надменно переспросил вестник, и тонкие перья в уголках его глаз содрогнулись. – Увы, госпожа Локтрея! Некому нас освободить.

В это же мгновение Белопёрый Турфэн словно вспомнил о чём-то крайне важном, и резвым шагом направился к Южным вратам дворца.

— Кроме нас самих, – тихо вымолвил он, обращаясь к себе лично.

Локтрея, будто находясь в потустороннем мире, невольно потянулась к приказу, на котором была расписана вся её нынешняя жизнь, однако стена тут же зашевелились, и из её недр выпятились странные существа с головами кошек и змеиными телами, полностью покрытые чешуёй. Они грозно клацали зубами и блестели хищными, зелёными глазами на нарушительницу, стараясь ухватить её за пальцы. Придворная дама резко отдёрнула руку и побежала за Турфэном.

Белопёрый неожиданно прильнул к догнавшей его сподвижнице и принялся наставлять её тихим и мрачным тоном:

— Сущность этого ядовитого предмета не должна покинуть стен Небесного дворца. Секрет печати исчезнет вместе с нами, когда и наше правление придёт в упадок. Ни смертным ни бессмертным не совладать с таким могуществом… Печать сулит порядок, но несёт в себе лишь хаос. Нам нужно действовать трезво, и не поддаваться чувствам.

Мужчина возложил ладони на плечи подруги, и та утвердительно кивнула в знак того, что она всё поняла.

Закончив кипучую тираду, Турфэн помчался к выходу. Небожителя по пятам преследовал крик приятельницы:

— Куда же вы?

— Нужно отловить злоумышленника.

Град-на-семи-мостах – это знаковое место и второй по величине город в царстве, где проживают наиболее состоятельные и утончённые люди среди всех черноголовых и аристократов. Поселением правят потомственные князья, что издавна занимают центральный остров, к коему и ведут семь чудесных мостов из серого камня с пагодами посередине, но правят только на бумаге. Потому как истинная власть здесь принадлежит хозяевам иного сорта – двум супругам, прославенным купцам, и самым богатым людям под небесами.

В последние тридцать-тридцать пять лет в городе стали всё чаще и чаще происходить различные праздники. Здесь постоянно проводились карнавалы, сюда спешили заглянуть актёры и бродячие музыканты, ибо нигде на землях смертных не были им настолько рады. Впрочем, подобная особенность имела и оборотную сторону: бесконечное веселье и расточительные пиршества вкупе со зрелищными представлениями истощали казну, а заодно наносили урон морали жителей. Поговаривали, будто местные обычаи развращают смертных, превращая их в ленивых, бездеятельных и скучающих повес, охочих только до вина и ласк красавиц. Злые языки даже болтали, что над Градом-на-семи-мостах весит некое проклятье, и недолог час, как все блага, которые прежде стекались в город золотыми ручейками, столь же резво утекут обратно, оставляя после себя лишь нищету и зловонную грязь.

— …тридцать лет назад я уже бывал на одном таком празднестве, и вот снова тороплюсь на карнавал, – Тигр Руна произнёс свою речь так громко, чтобы её слышал всякий спутник, даже тот, что плёлся в самом конце шеренги.

— Потрясающе! – восхищённо поддакивал ему Серый Гун, тоже, как водится, при помощи громкого крика, ибо двигался он позади, и на приличном расстоянии. – Недаром ведь смертные считают, что большое празднество с музыкой, шествиями, танцами, возлияниями и песнопениями – как отдохновение для рода людского и как соприкосновение с божественным; в нём восстанавливается небесный порядок, которого они лишены на земле…

Голос писаря звучал, как сказка, как песня, и был столь умиротворяющим и успокаивающим, что Фэй даже прикрыл глаза. Он опять ехал в одном седле с Тигром, и путешествие их на верблюдах продолжалось уже несколько дней.

— Для рода людского – возможно, – ответил загадочный проводник. – Для моего же племени это прекрасный шанс насладиться недоступным более. Что до вас, молодой господин, то и вам небеса послали великую удачу. Разве не проще проникнуть в мир иной с праздником?

Последнюю реплику Тигр Руна прошептал особенно тихо, склоняясь к плечу горного духа и нависая над ним.

— Так ты мне поможешь или нет? – не менее секретно отозвался Фэй. – Время ускользает.

— Ха-ха! – крепкий мужчина вдоволь посмеялся, а затем блеснул зубами так, словно пытался затмить своим сиянием трезвомыслие спутника. – Может и помогу, а может и нет. Ты уже который день твердишь одно и то же. Не наскучило тебе?

— Но… неужто ты и вправду видишь проклятье на мне? Или же просто сочиняешь небылицы?

Голос Фэя звучал так, будто он был готов вот-вот расплакаться. Тигр приблизился ещё чуток, и указательным пальцем, увенчанным длинным и острым когтем, направил голову собеседника к себе.

— Конечно вижу, молодой господин.

Он совершенно бесцеремонно запустил свои мощные лапища в роскошную гриву Фэя и принялся перебирать пряди, поворачивая их так, чтобы через них проскальзывали лучи яркого полуденного солнца.

— О, что же я вижу здесь, и не только проклятье, но и истину, – изрёк погонщик верблюдов, самодовольно улыбаясь. – Моя мать была прославленной прорицательницей…

— А отец?

— А отец был прежним Тигром Руна, – настроение спутника изменилось, и он вмиг похолодел.

Тигр отпустил челюсть Фэя и отвернулся в сторону.

— Тогда, прошу, заклинаю, расскажи об этом проклятье и этой правде моим друзьям!

— Ха-ха! Нет, не так просто, молодой господин. Мы ведь уже с вами обсуждали эту… эту неурядицу. Думаете, я ради удовольствия нацепил личину купца?

В Тигре вновь вспыхнул былой азарт, и он прильнул к Блестящему Безрогому вплотную.

— Конечно, торговля приносит мне удовольствие, как иначе? Однако самый смак – это выгода. Так что же вы мне пообещаете за помощь? Что предложите? Что вообще… у вас имеется?

Беззастенчивый Тигр опять ослепительно улыбнулся, а затем прикрыл глаза. Он явно издевался, наслаждаясь чувством превосходства и мелкой властью, что произрастала из тайных знаний, которые он случайно украл исподтишка.

— Мой отец… – начал было Фэй, однако спутник быстро его заткнул.

— Твоего отца здесь нет, он, может, и Владыка Западных гор, но тут он – ничто, и он не смеет мною помыкать. И предложить ему тоже нечего. Мне…

Лицо Тигра исказилось от нахлынувших гнева и неприязни. Его глаза зазолотились магическими искрами, левый прищурился, а правый выпятился, и казалось, что обращение в свирепое животное неминуемо.

— Мне с лихвой хватило высокомерия и произвола подобных твоему отцу, братец Фэй. Они… вы, духи значительных мест, вы никогда не считали нас, оборотней, своей ровней… скорее собственностью! Да, я тоже живу на горе, однако я ей не хозяин, но лишь гость на ней. Только это – ваше мнение, напыщенные небожители… ибо смертные… да, люди думают совсем иначе.

Тигр прижался к уху Фэя, и Безрогий чувствовал, как шевелятся его могучие челюсти, вооружённые опасными, массивными клыками.

— Люди меня боятся, и почитают. А о таких, как ты, они зачастую даже не подозревают… Ты – лишь ветер, что обитает на границе неведомых миров, а я – кости и плоть. И ещё я их погибель.

Солнце высоко стояло над горизонтом, освещая окрестности своими меткими и жалящими лучами. Путешественники преодолевали небольшой перевал, засыпанный щебнем. Они давно сошли с проезжей части, покрытой пылью и запруженной сотнями всадников и пешеходов, и отправились по той дороге, которую выбрал лично Тигр Руна. Теперь вот тропа пролегала через прореженные заросли магнолий. Деревья с огромными, глянцево-зелёными листами были сплошь усеяны пышными, белыми цветами, и воздух наполнился дивным ароматом.

— Однажды я гостил на твоей родине, дух Весенней горы, – продолжал увещевать собеседника погонщик верблюдов, – и гора эта – одно из самых унывных и уединённых мест, в которых мне только довелось бывать. Деревья там лишены листьев, трава пожухла, цветы завяли и всюду спускаются пологие занавесы из густой паутины. У подножья горы имеются даже руины города, а где-то на средней высоте стоит давно заброшенный храм. В общем, скверное местечко во всех смыслах. Говорят, дух, что обитает там, выступает покровителем умертвий. Он предпочитает оставаться за сенью сухих деревьев, таиться во мраке, а теперь вот выбрался на обличительный свет дня. Какая… диковинка.

Тигр провёл большим пальцем по нижней губе Фэя, то ли желая выудить ответ из молчаливого соседа, то ли просто подразнить его своим наглым поведением.

— Брат Рун! – позвал оборотня Серый Гун, который ехал позади. – А что ты везёшь в Град-на-семи-мостах, коли верблюды твои не нагружены?

— Что я везу? – игриво и загадочно переспросил мужчина. – Или что лишь собираюсь увезти оттуда? Наверное, то же самое, что брал в городе тридцать лет назад.

— К чему такая секретность?

Вместо того, чтобы ответить прямо добродушному, но недогадливому Гуну, Тигр снова обратился к соседу:

— Поразмыслите ещё, молодой господин. Хорошенько поразмыслите над тем, чем вы можете меня соблазнить или задобрить, ибо, воистину, я бы сумел облегчить вашу ношу. Но! Бесплатно я и словом не обмолвлюсь о вашем проклятье, или вашей подлинной сущности, или о том, что я знаю, как избавиться от злых чар… да вы и сами это понимаете, не так ли? Следует всего лишь потянуть за некий конкретный волосок… целенаправленно потянуть, и вырвать его.

Черноволосый гигант с янтарно-золотистыми глазами опять по-хозяйски запустил руку в пышную шевелюру Фэя и легонько потрепал его за загривок.

— Ты видишь этот злополучный волосок или нет? – отбил припухшими губами Безрогий, и на глаза его навернулись слёзы.

— Нет, – с досадой покачал головой Тигр Руна. – Однако тебе ведь от меня совсем не это нужно. Так что, подумай, и удиви меня. Пока… во мне распалился азарт, и я ещё чуток поиграю с тобой. Инстинкт охотника, знаешь ли. Но не забывай, что случится потом.

Вожак верблюдов по кличке Жемчужница замер на перепутье. Узкая тропа внезапно раздваивалась, и один её хвост уходил на возвышение, в то время как второй стремительно заваливался в низины. Почему-то, Тигр Руна не смог сразу определить нужную стезю, и его сразили волнительные муки выбора. Сердце его ускорилось и стало так усердно и назойливо биться в груди, что оборотень даже испугался, как бы его сосед – опечаленный дух Фэй – ничего не почувствовал. Немного пораскинув мозгами, Тигр всё-таки избрал тропу, и вскоре к нему вернулось самообладание. Никто ничего не заметил, и странники начали восхождение на покатый холм.

Фэй вынул из дорожной сумки чёрную, сияющую на солнце чешуйку, которую обнаружил в болотах возле Каменной Утробы, и протянул её караванщику, предлагая то ли как взятку, то ли как дар. Во всяком случае, этот загадочный предмет – единственная ценная вещь, которой нынче обладал Безрогий, и которая могла бы заинтересовать его собрата.

— Хм… что же это? – физиономию Тигра украсила заинтригованная ухмылка.

Он обвязал поводья вокруг передней луки седла, а потом уже обеими руками принял подношение. На отполированной, отсвечивающей белыми всполохами поверхности чётко и ясно отражались все окрестности. Брат Рун повернул объект, и в нём появились образы двух идущих позади верблюдов. Фэй тоже склонился над чешуйкой, однако Тигр быстро изменил положение вещицы, направляя её на небеса.

— Мы не знаем точно, – пожал плечами Безрогий. – Может, зеркало?

— О, да, молодой господин. Это зеркало… но не простое, а весьма полезное для всякого путешественника. Вот, взгляните сами.

Купец переместил предмет так, чтобы оба соседствующих наездника могли смотреть в обсидиановую чешуйку и видеть небо. Вместо чистого, лазурного свода перед ними предстала совершенно иная картина: тяжёлые грозовые тучи заволокли весь горизонт, и лишь в одном месте имелся просвет, правда оттуда на путников таращился зловещий глаз – то была яркая, но несчастливая звезда, сулящая невезения и приносящая беды и даже катастрофы.

— Звезда Тайсуй преследует тебя, брат Фэй, – прошептал Тигр Руна коварным голосом, в котором отчётливо слышались хищнические нотки. – Это дурное знамение.

— Но, быть может, что она преследует тебя, а не меня? И это твоя неудача повисла над нами? Мудрецы считают, что зеркала – как сознание; лишь вмещают образы, но не удерживают их.

— Ха-ха! – добродушно расхохотался оборотень, вполне довольный тем, что ему удалось-таки расшевелить скрытного горного духа и втянуть его в свою игру. – Кто знает, кто знает. Смотри, я научу тебя.

Мужчина приобнял спутника и настроил зеркало так, чтобы оно отображало их собственные лица: ехидное и злонамеренное Тигра и недоумевающее Блестящего Безрогого. Единственное, что изменилось – это одежды оборотня; теперь вместо роскошных облачений из тончайшего шёлка, полупрозрачного хлопка и набивного бархата на нём значились лишь какие-то рваные, грязные лохмотья.

— Эта волшебная вещица временами способна даже обличать правду. Она развеивает иллюзии и разгоняет наваждения, однако…

Фэй недоверчиво покосился на Тигра, и уже хотел было обвинить того во лжи, но оборотень опередил его:

— …однако! Она не способна срывать полнокровные маски и личины. Хм… не думаю, что мне это когда-либо пригодится, ибо у меня уже имеется всевидящее око.

Он постучал длинным когтем по своему правому веку, и круглый зрачок, походивший до сего момента на зрачки всех обычных смертных, начал быстро сокращаться, а затем перевоплотился в тонкую полосочку. Полоска эта работала как замочная скважина в потусторонние измерения, через которую можно было ясно подглядеть за миром мёртвых, миром духов или царством небожителей.

— Я ведь уже упоминал, что моя мать была прорицательницей? Скорее ясновидящей, и мне передался этот её талант по наследству, так что, увы и ах, молодой господин! Придумайте что-нибудь получше, а зеркало оставьте себе.

Только-только Фэй собирался опечалиться, как вдруг случилось непредвиденное, и небеса послали ему новую возможность выкрутиться. Пока Тигр Руна одной рукой отвязывал поводья от луки седла, а второй пытался всучить Безрогому его безделицу, на поверхности чёрного зеркала отразился образ прекрасной, крупной и важной птицы, в то время как над головами наездников мельтешила лишь мелкая и юркая невеличка по кличке Живой. Оборотень сразу позабыл обо всём на свете, кроме этой птицы. Он вцепился в зеркало уже обеими руками, внимательно следя за тем, как в длинных и изящных чернильных перьях ловкой летуньи искрятся редкие молнии, и в уголке его рта запузырилась слюна. Тигр жадно облизнулся, и без пособничества колдовства обнажая собственную дикую натуру. Глаза его вспыхнули, и сердце забилось чаще.

— Что это за чудо? Эта… эта птица! Вот какова она на самом деле! – принялся он нашёптывать себе под нос зловещим голосом. – Я хочу её попробовать… отведать кусочек…

— Что ты говоришь, брат Рун?

Фэй задрал голову повыше, чтобы надёжней видеть лицо спутника, однако того уже подвела оборотная сущность: он начал скалиться и клацать клыками, воображая, какой сладкой на вкус окажется плоть желанной добычи.

— Только представь, как бы возросли мои магические силы, если бы я пожрал её? А моя линия жизни… как бы она расширилась, коли бы я подкрепился этой дивной тварью?

— Какой тварью? – дух Весенней горы взялся в суматохе озираться.

— За счёт неё я бы разжился ни какими-то жалкими десятками или сотнями лет, нет, я бы получил тысячелетие! А, может, даже не одно!

Наконец, до Фэя дошло, какую именно «тварь» Тигр обсуждал с таким ярым аппетитом, и ужаснулся. Блестящий Безрогий встрепенулся, и стал отбирать зеркало у спутника, чтобы тот не распалялся понапрасну, и не пускал слюни на недозволенное.

— Нет, ты ни при каких условиях не получишь птицу!

Пальцы Тигра уже было принялись покрываться золотисто-рыжим мехом, но стоило Фэю вырвать из рук захватчика обсидиановую чешуйку, как все его подвижки в звериную сторону тут же прекратились. Демонический блеск в глазах оборотня потух, клыки усмирились, дыхание выровнялось.

— Решено! Я хочу эту птицу! Я съем её, продлю своё долголетие, приумножу силу…

— Исключено! – истошно завопил Фэй, вцепляясь в роскошные одежды собеседника. – Птица остаётся со мной, и ни при каких условиях…

— Отчего же? – перебил его Тигр, нахально вскидывая вверх одну бровь и щёлкая языком. – Разве птица – это не обычный страж, что наблюдает за твоим испытанием, брат?

Фэй побледнел и конечности его обмякли. Он расслаблял палец за пальцем, выпуская из рук бархатную жилетку спутника так, словно прощался со всеми надеждами на славное и незыблемое будущее.

— Конечно необычный, – продолжил Тигр. От нетерпения он опять начал ёрзать в седле, – и кто же это послал за тобой наблюдать столь дивное и могущественное создание? Ну, что ж! Выбирай! Отдашь мне птицу, и я расскажу твоим друзьям о проклятье… даже намекну им, как снять чары.

— Нет! Это Живой! Он не имеет права погибать! Он должен жить, чтобы!..

— Что там у вас происходит? – раздался позади голос Гуна, однако никто не обратил на писаря внимания.

— Что? Не хочешь навечно застрять в этой хилой оболочке? – Тигр Руна провёл когтями по щеке Фэя, показывая ему и превосходство, и своё искреннее презрение. – Впрочем, твоё «навечно» не продлится долго, ибо вскоре ты растворишься в чужом величии…

Затем мужчина раскинул мускулистые руки и громко отчеканил:

— Выбирай! На одной ладони лежит твоя истинная сущность, на второй – избавление от проклятья.

Храбрый пернатый спутник Фэя почувствовал неладное, и принялся защищать своего хозяина с яростью и остервенением, присущими всякой мелкой твари. Он нападал на Тигра Руна, выставляя крошечные когти вперёд, или пытался ущипнуть его клювом, однако из-за подобных действий в оборотне только ещё сильней разгулялся аппетит. Глаза его опять сверкнули золотом, но быстро заплыли кровью, зубы начали скрежетать, и он уже ничего вокруг не замечал, помимо желанной добычи.

— Проси что угодно другое! Я всё исполню! – взмолился Фэй, но Тигр неотрывно следил за траекторией движения Живого.

— Нет, я хочу… я хочу её!

Не совладав со сложными и противоречивыми течениями внутри себя, брат Рун от голода и жажды крови едва не выпрыгнул из кожи, причём в буквальном смысле. После него на седле возле Фэя остался лишь свёрток грязной и истрёпанной одежды, ведь оборотень в мановение ока зарос шерстью и перевоплотился в гигантского рыжего тигра.

Внезапная атака зверя удалась, и в полёте Рун подцепил когтями левое крыло Живого, слегка подбив его. Птица беспомощно шлёпнулась на землю, и Фэй разразился истошным воплем умирающего. Но Живой мигом оклемался, ведь Тигр не сумел прикончить жертву одним прыжком. Птица уже не могла подняться на большую высоту, однако она продолжала спасаться от хищника, но рычащее чудище неотрывно преследовало свою добычу. Так они и исчезали из виду – маленькое чёрное трепещущее тельце удалялось всё дальше и дальше, к вершине холма, и за ней по пятам гналась огромная полосатая кошка.

— Фурсин! Птица! Живой! Спаси его! – во всё горло заревел дух Весенней горы.

Он в ужасе озирался и сотрясал головой, но не знал, как лучше спуститься с верблюда. Жемчужница ощутил перемены в расстановке сил, ровно, как и отсутствие хозяина, и потому стал сам демонстрировать скверный характер: он фыркал и брыкался, не слушаясь приказов Безрогого, а затем вообще поскакал в противоположном направлении.

— Фурсин! Фурсин! Скотину понесло!

Фэй уже был не способен на полноценный крик, его онемевшее горло теперь порождало скорее некий сдавленный свист, и на бледном лбу Безрогого проступили капельки ледяного пота. Однако, непоправимое так и не случилось – просто не успело, ибо ловко спешившийся бессмертный герой, который быстро нашёл общий язык с чужими верблюдами, остановил Жемчужницу, и скотина ему покорилась. Он велел животному опуститься на землю, и Фэй слетел с седла как ужаленный.

— Спаси Живого, иначе я совсем попал! – проорал Безрогий, повисая на плечах героя.

Мастер меча молча кивнул и молнией помчался по следам преступника. Фэй был готов рвать на себе волосы и метаться по округе как неприкаянный призрак, завывая и стеная, но к нему подбежал писарь, который чудом сумел покинуть спину верблюда без происшествий. Молодой человек попытался утешить своего господина:

— Всё будет хорошо, нет таких заданий, с которыми бы не справился Фурсин.

— Он ранен! – простонал Фэй, выпячивая глаза и пытаясь рассмотреть, что творится на холме.

— Кто ранен?

— Живой! Я должен помочь! Найти и исцелить его!

Фэй ринулся по тропе наверх, однако Гун остановил его.

— Нет! Это слишком опасно! Нам не совладать с могуществом оборотня!

— Как ты не понимаешь, я обязан!..

— Положитесь на Фурсина, – крепко обняв неистовствующего духа, возвестил писарь твёрдым голосом.

Раненый Живой демонстрировал поразительную юркость для столь скромного создания. Он то поднимался ввысь, то опускался на землю, дабы передохнуть и перевести дыхание, но как только Тигр Руна пытался его прикончить лапами в прыжке, или придавить к камню, он тут же взметался ещё выше, всякий раз ускользая от когтей и клыков преследователя. Он явно вёл двойную игру и лишь подбрасывал поленьев в бушующее пламя, распаляя и без того разгульный аппетит оборотня, светящиеся глаза которого уже заволокла пелена одержимости. Живой давно заметил, что за тигром по пятам бежит Фурсин с обнажённым мечом, и, изобразив в очередной раз нестерпимые мучения, он завалился на одно крыло возле зарослей папоротника. Стоило Тигру только приблизиться и якобы беспомощная птица взмыла вверх, резко изменяя траекторию.

В первые мгновения своей атаки Тигр Руна застал Живого врасплох, и существо поддалось на уговоры природы – оно без оглядки полетело прочь от обидчика, однако вскоре к нему вернулись зачатки сознания, привнесённые волшебством. Сообразив, как было глупо и опрометчиво первое решение, теперь Живой вознамерился заманить оборотня в ловушку – а, точнее, хотел подвести его под меч воина.

Тигр бросился за добычей вниз по склону, но повстречал на тропе совсем не то, на что рассчитывал. Озлобленный Фурсин догнал оборотня, используя внутренние магические силы, которые он бережно хранил всё путешествие, и сейчас вот готовился поприветствовать неприятности со всей положенной горячей «благосклонностью». Луч солнца промчался по отполированному лезвию его легендарного меча, застыв на острие, и искра эта больно ужалила тигра в оба глаза.

— Допрыгался, – сквозь зубы прохрипел Фурсин. – Оставь птицу, иначе…

— Иначе, что? Р-р-р-р! – прорычал оборотень, закидывая могучую голову наверх.

Грозный возглас местного владыки прокатился по окрестностям гулким эхом. Только теперь Фурсин увидел, что на вершине пологого холма стоит каменная хижина с крышей, покрытой соломой, а рядом из земли вверх вздымается чёрный и массивный гранитный валун. Что это за секретная обитель?

— Р-р-р, я забрал много жизней, но пленников никогда не брал, – внутриутробным голосом вещал Тигр Руна. – С дороги, и отдай мне птицу, тогда я, так уж и быть, пощажу тебя!

— Ха!

Живой как раз успел приземлиться на плечо бессмертного героя, и выглядел он намного здоровее, чем хотел казаться со стороны – лишь левое крыло его чуток подрагивало, да перья, прежде уложенные один к одному, были нелепо взъерошены. Фурсин хмыкнул, а затем согнал мешающуюся животину с плеча.

— Да я сам смерть видел чаще чем сны в этом мире, так что невелика беда.

Птица вспорхнула и полетела назад, к своему хозяину. В тот же миг Тигр Руна ринулся в бой. Впрочем, было непонятно, кого именно он атакует – птицу, или же нежданную преграду на пути. Фурсин ловко увернулся от удара, и крючковатые когти оборотня просвистели над его головой. Однако тигр не замешкался, он тут же развернулся и снова кинулся на воина. Меч – далеко не лучшее оружие против хищников, которых обычно сражают стрелами или хотя бы пиками, однако Фурсин сумел выкрутиться так, чтобы нанести сильный удар по хребту обидчика. Впрочем, удар этот не был сокрушительным. По телу оборотня промчалась резкая боль, которая лишь придала ему ещё большей ярости. Истошно рыча и брызгая ядовитой слюной, он перешёл в наступление.

Бессмертный герой ногой поднял в воздух целый ворох пыли, направив её поток в морду тигру, и пока чудище морщилось и жмурилось, Фурсин уже снова вырос за его спиной. Затем последовал взмах клинком, и по боку тигра полоснуло что-то холодное. Завыв, тигр оскалился, но Фурсин всё ещё надеялся вразумить соперника. Не хотелось мастеру меча проливать волшебную кровь под пристальным взором небес, и он обратился к трезвому людскому разуму Тигра Руна несмотря на то, что в груди его сейчас билось звериное сердце:

— Брат Рун, остановись!

— Р-р-р! Скорее я оскверню ваши могилы, что сперва вырою на своей земле!

Зверь опять набросился в неистовой атаке на мужчину, однако клинок бессмертного Фурсина был проворней – он принял должное положение ещё до того, как манёвр врага завершился, и пронзил могучую грудину тигра насквозь.

Фурсину достались несколько царапин и пара укусов в плечо, но, поскольку он был далеко не обычным смертным, подобные раны не представляли и малейшей опасности для него. Это были скорее досадные неприятности, а вот брату Руну повезло гораздо меньше. Он, жалобно ревя, истекал горячей кровью, что вырывалась из рассечённой раны и сочилась прямо на героя.

— Р-р-р! Ха-ха, – умирающий попытался посмеяться на прощение. – Я… разузнал великий секрет, и ничего… я мог бы… вас спасти, глупцы…

— Что? – недоумевающе нахмурившись, спросил бессмертный.

Тело тигра поразили предсмертные судороги.

— Теперь будет что рассказать у древа возле реки в загробном мире другим… ха… я продам… сей секрет… нечистой силе…

Тигр Руна издох, испустив напоследок душераздирающий вопль. Фурсин оттолкнул тушу поверженного, освобождая себя, а затем поднялся на ноги. Когда он начал отряхивать одежды, то к вершине холма подтянулись его спутники. Блестящий Безрогий Фэй и Серый Гун уже были тут как тут, и Живой с повреждённым крылом горделиво восседал на хозяйском плече.

— Ну и что это такое? – возмущённо выкрикнул герой. – Я же просил вас оставаться внизу!

— Разве мы могли бросить тебя в беде? – отразил Фэй, насупившись.

— А что бы вы могли сделать, молодой господин? Вы даже с верблюдом не способны справиться!

Фурсин и Фэй сошлись лбом ко лбу, и повторная буря уже готовилась вот-вот разразиться, однако писарь не позволил этому случиться. Он встал между друзьями, и принялся их разнимать.

— О какой тайне говорила эта нечисть? И почему Живой настолько ценен, что мне пришлось рисковать бессмертием ради его спасения, и ты бы, молодой господин, без птицы и вовсе «пропал»?!

— Ну! Я!

— Ты? Что? – герой в гневе взмахнул рукой.

— Птица ни в коем случае не должна погибнуть, ибо это скажется на мне самым скверным образом!

Фэй не выдержал и сорвался на истеричный крик. Он начал бурно жестикулировать перед лицом собеседника.

— Почему ты раньше мне об этом не сказал? Я думал, мы с тобой прекрасно понимаем друг друга!

— Потому что не было возможности! Я не могу заговаривать о чарах и проклятье с теми, кто сам ничего не понимает и не видит лично их влияния на мне! Иначе!

— Иначе, что?

— Ох, молодой господин… – растерянно обронил Серый Гун.

Он долгое время безмолвно созерцал, будто заколдованный, как из носа Блестящего Безрогого капает кровь насыщенно-гранатового цвета, однако, когда лёгкие брызги преобразовались в настоящий поток, что хлынул вниз на одежды Фэя, человек мигом спохватился:

— …у вас же кровь идёт.

Фэй почувствовал, как почва вылетает из-под его ступней. Зрение его поплыло, а голова пустилась в пляс, и он бы даже упал на землю, коли бы его не поддержал за руку заботливый слуга.

— Это проклятье, я уже лишнего наболтал, – дух Весенней горы прижал рукав нового платья к носу, пытаясь тем самым остановить, или хотя бы замедлить поток крови.

С каждым его нарядом в пути случалась очередная неприятность. Ткань слишком быстро пачкалась, рвалась или мялась до неузнаваемости, ибо Блестящий Безрогий Фэй, дух Весенней горы, привык чинить свои одежды магией, которая теперь улетучивалась день за днём. Испытывающий тягу к порядку и опрятности Фэй не был приучен соблюдать осторожность, он просто не мог проявлять надлежащую аккуратность в отношении вещей.

Поток чуть-чуть присмирел, и после багряных рек, которые обрушились на облачения горного духа, на серо-синей ткани распустились прекрасные и причудливые кровавые цветы, словно напитавшись воды, что была им по вкусу. Видя всё это, Фурсин почувствовал некоторое сожаление, и хотел было даже извиниться. Однако, плотно стиснув зубы, герой лишь вымолвил в полголоса:

— Напрасно я убил этого гада. Если он что-то знал о твоём проклятье, то мне следовало сохранить ему жизнь, чтобы допросить его как полагается.

— Он… ничего бы не рассказал, – Фэй вытирал с носа остатки крови. – Он, конечно, обращался в тигра, но был упрям, как три осла.

— Рассказал бы, – бессмертный скорчил такую внушительную и суровую мину, что в окрестностях как будто похолодело, и в воздухе заструились ледяные северные ветры, – если бы я принялся срезать с него полоску за полоской.

— Опять твоя неукротимая жестокость, – в гневе толкнул его Фэй, которому было совершенно несвойственно прилюдно демонстрировать эмоции. – И кровожадность! Они играют, а ты пляшешь под их дудку!

Тучи сгущались, причём буквально. Когда мастер иллюзий – тигр-оборотень – погиб, через пелену красивого и сладкого наваждения начали проступать контуры резкой и грубой реальности. На самом деле сегодня на небе было не видно даже призрака солнца – настолько пасмурная и промозглая стояла погода. На вершине уплощённого холма выли ретивые и неугомонные ветры, и их тоскливая колыбельная остудила нрав Безрогого. Отойдя в сторону, дух проворчал:

— Не надо идти на преступления ради того, чтобы снять это проклятье, это несправедливо.

— Однако природа без оглядки и раздумий вершит любые чёрные дела, награждая за зло и наказывая за добро, – Фурсин отразил нравоучения спутника сердитым шипением и сложил руки на груди в замок.

Тем временем Серый Гун двинулся к огромному гранитному валуну и хижине из плоских сланцевых камней, напоминающих пышные оладьи великана, что все, как один, подгорели на сковороде.

— Молодой господин, присядьте здесь. Вам лучше передохнуть, а мы пока решим, что же делать дальше, – писарь указал на деревянную скамью возле западной стороны валуна.

Фэй не стал спорить и поступил так, как ему велел сердобольный слуга.

— «Несправедливо», пф-ф-ф! – продолжал сокрушаться герой. – Справедливость – одно из самых страшных слов, что я вообще слышал. Люди вечно шли на самые ничтожные и гнусные деяния во имя неё, либо из-за её отсутствия.

— Что ты там ворчишь, брат Фурсин? – позвал бессмертного писарь. – Иди сюда!

С вершины холма открывались прекрасные виды на близлежащие земли, правда воздух сегодня был каким-то густым и мутным, и посему трудно было отчётливо разглядеть, что конкретно происходило на горизонте. Озираясь и изучая окрестности, Серый Гун вдруг спохватился:

— Где это мы?

— А! Дошло наконец?! – язвительно изрёк Фурсин, качая головой. – А сколько раз я твердил, что этот грязный оборотень завёл нас в неведомые дебри?! Что он нарочно увлёк нас с проезжей части? Но ты меня не слушал!

— Всё… не должно быть настолько плохо, – прошептал Фэй.

Он сидел на лавке, прислонившись спиной к массивному камню, со слегка прикрытыми глазами, и бледные губы его едва шевелились.

— Разумеется, всё плохо, ибо мы застрянем теперь здесь. Можем даже опоздать – к полнолунию не доберёмся и до предместий Града-на-семи-мостах, стоит ли говорить о его парадных вратах?

Герой протянул пальцы к духу Весенней горы, и, ухватившись за подбородок спутника, аккуратно повернул его голову на себя.

— К тому же, взгляни на себя. Ты паршиво выглядишь.

Серый Гун не растерялся. Несмотря на скоропостижную и нелепую гибель оборотня, на всевозможные опасности и неприятности в дороге, он ощутил прилив свежих сил. Подозрительный душевный подъём словно подталкивал юношу вперёд, и он принялся бегать туда-сюда, что-то тщательно выискивая на горизонте.

Пока труженик Небесной канцелярии был занят непонятными делами, Фурсин незаметно склонился к Фэю и тихим, пристыженным голосом прошептал ему на ушко:

— Ты как? Прости, что так получилось. Я правда ничего не знал о проклятье…

— Нормально, – кивнул ему Фэй, уже достаточно успокоившийся и вернувший себе былую невозмутимость.

Живой приземлился хозяину на колени, и стал перебираться по его ногам мелкими прыжками. Его левое крыло до сих пор казалось повреждённым, и Фэй сказал:

— Сейчас главное исцелить пернатого.

— Как? Что для этого нужно?

— Вон! Разве это не очертания стен и шпилей башен Града-на-семи-мостах?! – радостно вскричал Гун.

Он даже подпрыгнул на месте из-за переизбытка чувств.

Фурсин покинул Блестящего Безрогого и направился к точке обзора – открытой площадке за домиком, которую вдоль и поперёк исходил молодой человек. Пристальным взором опытного странника Фурсин уставился туда же, куда глядел писарь – на тусклое, расплывчатое серое пятно. Спустя пару мучительных мгновений бывалый вояка заключил:

— Кажется… да. Это они.

— Значит, мы успеем вовремя? Если поспешим! – сегодня ничто не могло омрачить настроение неунывающего Гуна. – Можно спуститься вниз по тропе и взять верблюдов брата Руна. В конце концов, их хозяин теперь в ином мире, и не сможет больше заботиться о скотине должным образом…

— Мне нравится твоя идея, брат Юн, – надменно отчеканил герой, сводя руки на груди. – Если мы уже убийцы на маленькой дороге, то на большой станем мародёрами.

Бессмертный герой гнусно расхохотался, и Гун сразу вспомнил, отчего того прозвали «премерзким» у подножья горы Эрлан. Неодобрительно толкнув друга в бок, писарь отправился помогать своему хозяину. После того, как брат Фэй общими стараниями был водружён в надлежащее положение, отряхнут от пыли и грязи, а одежды его – застёгнуты и оправлены, вся честная компания двинулась вниз по почти нехоженой тропе.

— Если бы мы задержались там чуть дольше, то кто знает, что приключилось бы… – загадочно вымолвил герой, когда отряд уже приближался к тому месту, где была брошена вьючная скотина. – Тот чёрный гранитный валун, он ведь словно магнит для невинных душ…

— О, да! Я слышал нечто сходное! – Гун с воодушевлением хлопнул в ладоши. – Вернее, читал об этом в сборнике старинных легенд, что мне вручила Эмэя.

— Что ещё за магнит? – пожав плечами, поинтересовался Фэй.

Дух Весенней горы по-прежнему выглядел весьма скверно: мало того, что его новое платье было заляпано кровью – то есть, «украшено» этим довольно-таки своеобразным узором, – так ещё и конечности его слегка дрожали, кожные покровы казались влажными и бледными, а под глазами угнездились густые, фиолетовые тени, обозначая собой невыносимую усталость и всю тяжесть бремени, что пришлось волочить Фэю. Фурсин украдкой посматривал на Безрогого, от блеска и великолепия которого уже практически ничего не осталось, и в сердце героя от подобного зрелища постепенно разверзалась зловонная и ужасающая бездна – дом родимый всякого страха и любой неприятной мысли; настоящая гнилая червоточина. Странное дело, ведь ни лишения, ни бесчисленные смерти прежде не вызывали в герое столь яркую, или, вернее, мрачную реакцию.

— Этот тёмный камень, молодой господин…

Фурсин завёл было речь загробным голосом, однако его сразу перебил нетерпеливый Гун. В походе молодой человек уже достаточно «испытал собственные чувства», как он думал, и теперь вот вовсю давал волю недавно приобретённой охоте к волнительным и интригующим историям:

— По поверьям, сей камень является одновременно и источником колдовской силы для оборотней, и чем-то таким, что заманивает в его логово неповинные и юные души с чистыми сердцами, которые не что иное – как излюбленное лакомство тигров. Правда, если ему уж больно по нраву придётся жертва, то оборотень может и не пожирать её, а заключить с ней союз, как плотский, так и духовный. И даже впоследствии взять её в жёны, отказавшись от произвола леса в пользу земных законов.

— Да, то-то его жалкая хижина пустовала десятилетиями! – хмыкнул герой. – Видимо, ныне в мире так «много» доброго и славного люда, что девать их некуда! Тигр аж чуть не лопнул от обжорства…

— О, Небеса! О, Нефритовый Император! – Гун вскричал так внезапно, что Фэй вздрогнул всем телом, а Фурсин схватился за меч.

Посреди узкой тропы, покрытой ржаво-коричневой пылью, высились три огромные кучи мусора, однако верблюдов на ней не было. Подлетев к хламу и принявшись его разбирать на составные части, Серый Гун не нашёл ничего, помимо горы костей и наполовину истлевших верблюжьих шкур вперемешку со старыми и грязными лохмотьями. Вот и всё, что осталось от впечатляющего и могущественного колдовства тигра-оборотня, равно как и от его владычества над данными землями, однако такие слова – малое утешение для спешащих путников.

— Что делать будем? – проговорил Гун, поднимая на вытянутой руке трухлявую шкуру животного и придирчиво осматривая неблаговидную находку.

Краем глаза Фэй заметил, что в самом центре остатков верблюдов что-то призывно мерцает. Он опустился на колени и занырнул рукой под остов животного, уже изрядно выбеленный временем, и извлёк наружу маленькую, но ярко сияющую жемчужину. Свет, что источала драгоценность, был настолько интенсивным, что все окрестности будто погрузились в облако из мягкой платины, и вокруг разлетелись длинные, радужные и тонкие преломлённые лучи.

— Что это за диковинка? – изумлённо ахнув, спросил Гун, и шкура выпала из его рук, с шумом шлёпаясь на землю.

— Жизненная эссенция другого магического существа, – прошептал Фэй, вращая бусину пальцами. – Кажется, неспроста Тигр Руна обзавёлся таким непревзойдённым могуществом, что ни я, ни брат Фурсин не сумели раскусить его планы.

Блестящий Безрогий сжал пальцы, и ослепительный и чарующий свет волшебной жемчужины потух.

— Правило всех духов природы, нечисти и нелюдей этого подлунного мира очень просто: сам живи, и не мешай жить другому, – взялся за объяснения молодой господин. – Впрочем, далеко не всё магическое проявляет искренность и честность. Порой оно обманывает, а иногда вредит. Имеются такие твари, которые ради увеличения продолжительности своей и без того протяжённой жизни, или ради повышения силы уничтожают собственных собратьев. Но найти в прахе божественную эссенцию – дело иное, тут глупо рассчитывать на успех. На это нужна великая удача…

Торговцу на тропе людей за всё приходится платить: там, где одно начинание оборачивается непревзойдённой удачей, во всех остальных случаях его поджидает страшное невезение по навету прогневанных небес. Успехи тут же прекращаются, фортуна чернеет и истончается, а далее так вообще его подстерегают лишь отчаяние и тлен, потому как впредь бывалому счастливчику надлежит усвоить, чего действительно в этом мире стоит удача для охотника, купца иль воина, и что это такое – зависть небожителей.

— Пожалуй, неспроста Тигр Руна сгинул столь бесславным образом, его покарали сами небеса.

Закончив реплику, Фэй снова разжал пальцы, и на его ладони вместо волшебной жемчужины остался потусторонний, мистический блеск. Мягкие, мерцающие искры выстроились в тонкие струйки и бесшумным водопадом устремились наверх, к облакам.

— Бесславно? Покарали небеса? – пренебрежительно хмыкнул уязвлённый Фурсин. – Это я его покарал, и умереть на острие моего меча – величайшая честь.

— Воистину, брат, – внезапно согласился с ним Фэй, и широко улыбнулся.

Отпустив пленённую силу собратьев в те края, которым она и принадлежала, Блестящий Безрогий совершил по-настоящему благое и бескорыстное деяние. На кончике его безымянного пальца задержалась пара искр. Они не спешили отправляться восвояси, как будто не хотели покидать своих спасителей, но, напротив, решили осесть неподалёку, остепениться и передать крупицы собственного могущества и колдовства тому, кто оказался их достоин. Одна искра впиталась через кожу Фэя, придав духу более здоровый вид и должную для путешествия энергию, а вторую слопал Живой, и его крыло тут же исцелилось.

— Красиво… – заворожённо шептал Серый Гун, пока безмолвный Фурсин собирался с мыслями.

— Нам пора, не отставайте, – позвал друзей бессмертный, который уже успел избрать лучшую тропу. – Если пойдём по этому пути, то по моим расчётам прибудем вовремя. Если нам повезёт, разумеется.

Так или иначе, к началу часа змеи, то есть в первой половине дня, бессмертный, горный дух и писарь Небесной канцелярии добрались до западных врат Града-на-семи-мостах как раз к назначенному числу. Полнолуние должно было случиться глубокой ночью где-то в середине часа быка, и времени в запасе оставалось чрезвычайно мало. Поэтому компания не мешкая отправилась к жилищу той самой ведьмы, к которой их послал шаман Ворон Пэн, ради дальнейших указаний, разъяснений и наставлений. К вечеру Блестящий Безрогий уже должен разжиться ключом – некоей таинственной вещью, с помощью которой он сумеет проникнуть через Пепельную заставу.

Граница, что разделяет мир живых и потусторонние владения умертвий, охранялась множеством стражей, да и путь пролегал через негостеприимную местность – так называемые Забытые земли. Уполномоченная колдунья не просто знала нужную дорогу и обладала сведеньями о ключе, она выступала полноправной посланницей Забытых земель, и, кажется, страшно задолжала шаману Пэну при предыдущей встрече, так что женщина не смогла бы отвертеться теперь, и не исполнить обещанного.

Воистину, Град-на-семи-мостах представлял из себя настоящий образчик изящной архитектуры, в который гармонично вписывались как роскошные и пышные, цветущие сады, так и передовые достижения цивилизации – например, широкие мощёные дороги и обширные площади, где обычно проводились ярмарки с последующими громкими выступлениями актёров. Тонкие и ажурные мостики сплетались с рослыми пагодами в причудливом танце, и их ансамбль разбавляли двускатные крыши массивных домов, на вершинах коих сгружались ряды каменных скульптур-стражей. Изваяния в виде драконов и фениксов, обезьян, львов или неизвестных демонов сурово поглядывали вниз на многочисленных прохожих, и выпученные глазища их не слепили даже лучи яркого солнца, что отражались от глазурованных черепиц и рассыпались по окрестностям снопом искр.

И что же это были за прохожие! По оживлённым улицам сновали целые толпища холёных, праздных горожан. Они прогуливались, обмахиваясь веерами или прячась за пёстрыми зонтиками, и с удовольствием демонстрировали себя, свои вычурные наряды из лучших тканей и высокие причёски таким же необременённым делами обывателям. Вперемежку с мещанами городские мостовые топтали сбившиеся в стаи монахи всех мастей, только они не спешили проповедовать среди людей или наставлять их на путь истинный. Напротив, эти слуги богов выбрали самую расхожую дорогу в Граде-на-семи-мостах – то есть, тропу беспутства: монахи бранились, прикрикивали на неугодных, украшали себя цветами или бусами из дешёвых ракушек, пили вина и пробовали многочисленные яства или попусту охотились на милых зазевавшихся барышень.

И ведь в Граде-на-семи-мостах действительно лучше было не разевать рта, иначе можно было остаться без монет на связках – в толпах орудовали банды карманников, а в переулках рыскали мелкие воришки. Тем не менее, подобная опасность – лишь небольшая досадная неприятность, ложка горечи в бочке отрады, и общий порок для всех больших городов.

Только Фэй нутром чувствовал, что это далеко не все невзгоды и испытания, что уготовил им Град-на-семи-мостах. Витало по улочкам людского города какое-то тревожное настроение; словно ожидание чего-то давно отложенного и сброшенного со счетов, но теперь неминуемого. Правда, что это было на самом деле – было невозможно выяснить сейчас, за неимением свободного времени.

Серый Гун восторженно разглядывал каждую постройку и всякого шагающего мимо человека, Фурсин хмурил брови всю дорогу, ибо усиленно размышлял, как и где ему раздобыть в этом пропащем городе настоящего, умелого знахаря, хорошо разбирающегося в чарах и способного снять проклятье с молодого господина. Впрочем, на ум ничего толкового не приходило, а вот до носа бессмертного постоянно доносились дивные ароматы, что страшно его отвлекали, распаляя аппетит то при помощи запаха жареного мяса, то духом от крепких спиртных напитков. Однако Фурсин гнал их прочь. Он уже хотел было предложить друзьям отправиться на поиски знахаря совместно, как Безрогий Фэй, который сегодня заделался проводником и почти что капитаном отряда, замер возле хлипкой хибары так резко, что герой чуть в него не врезался.

— Мы на месте, – тихо проговорил горный дух, после чего отварил калитку ветхого заборчика.

Подкошенный влево домишка, хоть и находился едва ли не в центре города, всё равно погряз в густых зарослях: рогоз и камыш спорили друг с другом за право зваться владыками сих краёв. Хижина теснилась на овальном клочке суши, и к каждой её стене плотно прижимались скрюченные деревья, а по кругу постройку опоясывал ров с водой, расположенный сразу за кривым забором. Ров был очень мелкий и узкий, настолько, что его можно было просто перешагнуть, не испытывая при этом свершении ни малейших неудобств, так что герой не совсем понял, для чего он здесь выкопан.

Проходя мимо, Фурсин заметил, как в воде шевелятся и извиваются столь гигантские пиявки, что он даже не поверил бы в их существование, коли своими глазами не видел бы эту мерзкую картину только что.

Бессмертный первым занёс ногу надо рвом, однако из воды тут же воспряли вздыбленные охранники – чудовищные кольчатые черви размером со здоровенное бревно. Фурсин мигом схватился за меч, однако на сей раз воину не пришлось прибегать к грубой силе – Фэй выдвинулся вперёд. Он прикрыл глаза, поднёс к сомкнутым губам два напряжённых пальца правой – средний и указательный – и принялся сквозь зубы бормотать заклятье. Гигантские пиявки тут же отступили, признав в госте своего хозяина, «погонщика червей и заклинателя змей». Когда гады уползи восвояси, Фурсин проворчал:

— Что за бардак? Горожане настолько заняты праздниками, что не замечают таких неестественных происшествий у себя под носом?

— Думаю, брат Фурсин, проблема здесь в чём-то другом, – двусмысленно прошептал в ответ Фэй, пересекая ров.

— Согласен, – кивнул Гун, подпирая подбородок пальцем, – может, это опять какая-то могущественная иллюзия, а, может, и наоборот – тщательно сокрытая правда.

— Или просто чья-то частная собственность? Я видел знак неподалёку, гласящий: «убирайтесь прочь», – задумчиво изрёк герой.

Мастер меча внимательно смотрел, как Фэй поднимается по шаткой лестнице, и сердце его было неспокойно.

— Тогда, возможно, нам не стоит здесь хозяйничать? – еле слышно произнёс писарь.

— Наверняка Фэй знает, что делает. Эй, – Фурсин схватил Гуна за предплечье, когда тот собирался последовать за духом, – нам срочно нужно что-то делать с проклятьем Фэя, времени в обрез осталось.

— А что мы можем сделать? Как я понял, это проклятье сплетено из весьма запутанных и крепких чар, их нити не порвать, и не ослабить. И сколько не приводи их в беспорядок, они лишь больше сплачиваются меж собой.

— Довольно высоких слов, – оскалился герой. – Как мне поступить? Разрубить этот узел мечом?

— Я…

— Добро пожаловать, усталые путники!

Внезапно двери в хижину распахнулись, и вместе с чёрными ветрами оттуда вырвался зловещий голос. Кажется, бессмертный недавно уже сталкивался с чем-то подобным, на пороге заколдованных чертогов из шелковичных деревьев возле Каменной Утробы, и мужчина грозно нахмурился. Который день он пребывал в дурном расположении духа, а посему не намеревался церемониться с очередной вздорной, своенравной и коварной ведьмой. Лучше прибегнуть к старому, «недоброму» методу, и выудить из вертихвостки всё желанное недюжинной силой… или дюжими угрозами.

Но, как не странно, история не повторилась, потому что вскоре рядом с хижиной всё утихомирилось. Ветхий домик, словно прокашлявшись и пропыхтев, теперь приветливо отворял двери перед путниками, и внутри него блестел рыже-красный огонь из очага так чисто и ясно, будто улыбался гостям. Да и птица Фэя – Живой – уже восседал на крыше и исполнял задорный танец, демонстрируя довольство, и посылая хозяину знак, что здесь вполне безопасно.

Фэй вошёл в помещение первым, за ним в хибару проник Серый Гун, и вереницу замыкал Фурсин, недоверчиво стреляющий глазами во все стороны. Внутри очутилось на удивление просторно, опрятно и красиво. Дом колдуньи защищала могущественная иллюзия, масштабы которой можно было оценить лишь тогда, когда ты уже окажешься посреди роскошной приёмной залы, отделанной красным деревом, покрытым лаком, и сплошь завешанной шёлковыми тканями. Кое-где с узорных стропил спускались охранные талисманы из нефрита, белого агата или яшмы, отпугивающие зловредную магию и нечистые силы, но в целом тут царили три цвета: буро-коричневый, золотистый и насыщенный алый. Видимо, местной владычице было не чуждо всё человеческое – её манили глянцевые и вычурные вещи, тепло, уют и свет. В бронзовой жаровне на трёх ножках трещал огонь, а малиновые свечи, расставленные повсюду, тихо мерцали.

Из дальнего и самого мрачного угла плавно выплыла хозяйка – высокая и стройная дама в чёрном. Издалека она походила на обычную смертную черноголовую простолюдинку, потому как личико её не было изящным или ладным, у неё имелся крючковатый нос и чрезмерно широкая нижняя губа, а ещё на голове её вместо идеальной укладки был какой-то дикий беспорядок наподобие вороньего гнезда. Однако стоило приглядеться, как сразу становилось ясно, что эта женщина – не из числа заурядных и посредственных. Под слоями её пышных тёмно-серых и угольных юбок извивались щупальца как у каракатицы или медузы. Полупрозрачные и дымчато-чёрные, они кружились и дёргались, но вскоре усмирились.

— Дух Весенней горы, – поприветствовала ведьма Фэя лёгким поклоном, а затем обратилась к двоим его спутникам. – И вы, уважаемые господа, я вас ждала. Вода подсказала о скором вашем прибытии, однако признаюсь, я рассчитывала, что вы явитесь намного раньше!

Голос хозяйки изменился и рядом с женщиной заструилось странное марево – будто пламя из копоти дрожало на ветру позади неё, и Серый Гун неловко сглотнул, пытаясь справиться с тревогой. Фурсин же, напротив, оставался предельно спокоен. Кажется, ведьма и Блестящий Безрогий были знакомы, а это давало отличный шанс ему для того, чтобы откланяться на время.

— Госпожа, рад нашей встрече, – ответил ей Фэй взаимной вежливостью.

— Прекрасно! – отчеканил бессмертный. – Не хочется вас перебивать, однако, ничего не поделаешь! Вижу, что Фэй нынче в хороших руках, а мне… мне надо отлучиться ненадолго…

Продвигаясь к выходу, Фурсин продолжил сочинять нелепые отговорки. Он хотел оставить молодого господина и Серого Гуна с этой ключницей, а сам бы поспешил на поиски знахаря, но ему тут же перегородили дорогу.

— Стоять! – только и успела крикнуть колдунья, как из-за её юбки выскользнули пронырливые твари.

Похожие на пучеглазых головастиков с мелкими ручками, они ходили на крошечных лапках. Юркие создания облепили героя так, что он и шага не мог ступить, и отрезали все пути для побега: дверные проёмы и ответвления в коридоры заполонила армия уродливых выродков.

— Втроём вы должны пройти следующий этап испытания, – торжественно возвестила колдунья, складывая руки, будто придворная дама, – и только вместе вы сумеете раздобыть ключ от заставы! Время утекает, как…

— Вот именно, почтенная госпожа, – рыкнул непреклонный герой. Несмотря на то, что его фигуру осаждали и раскачивали подручные ведьмы, он не думал сдаваться без боя, – но мои намеренья благие…

— Ш-ш-ш-ш! – свирепо зашипела на дерзкого посетителя хозяйка.

Из-под её юбки высунулся хвост, снабжённый трещоткой, как у гремучей змеи.

— Присаживайтесь, – приказным тоном объявила ведьма, указывая на накрытый стол в дали.

Обстановка настолько накалилась, что даже языкастый чёрт Фурсин не взялся спорить с этой змеехвосткой, жуткой донной жительницей, и покорно направился к столу, шепнув Фэю по дороге:

— Это кто, твоя кузина?

— Тишина! Ш-ш-ш-ш! – вновь заголосила ведьма.

Когда помощники-головастики рассадили по местам долгожданных гостей, и преподнесли им и хозяйке приветственные дары – непонятный напиток гадкого вида и ровно такого же запаха, напоминающий болотную жижу, зато разлитый по серебряным чаркам – женщина заговорила:

— Первым делом вам сейчас до́лжно раздобыть ключ, а затем уже пора спешить к Пепельной заставе, ибо жизненно необходимо успеть к тому моменту, когда полный диск луны взойдёт за древом Харат, иначе придётся ждать целый год до нужного дня.

— Тогда, может, не будете задерживать нас? – выдал Фурсин, потирая подбородок.

Он не притронулся к зловонной жиже в чарке.

— Вам не следовало мешкать самим! – дама ударила кулаком по столу, будто полководец с пылкой кровью, чьё нутро кипело от негодования. – Вы задержались по собственной вине, и теперь расплачиваетесь неудачами! Перед Пепельной заставой раскинулись Забытые земли, кои мне покровительствуют, и время там идёт иначе. Поэтому они не станут помехой на пути.

— В чём же тогда проблема? – искривившись, прошептал герой, уловив сложное настроение хозяйки.

Он жил, умер, и снова возродился на войне, и не единожды заседал в шатрах среди военачальников, и поэтому легко усваивал правила ведения переговоров в подобном стиле.

— Проблема, конечно, в ключе.

Ведьма улыбнулась самым обольстительным образом, и наконец наружу выступила её подлинная личина. В этом мире есть смертные и бессмертные, боги и демоны, знание и неведенье, память и забвение, и она ловко балансировала где-то между всеми этими понятиями.

— Вы вообще знаете, отчего в этом городе постоянно проходят карнавалы, а праздники длятся неделями и даже месяцами?

— Из-за… богатства и безделья? – предположил Серый Гун, проводя рукой над столом.

Он пытался отведать предложенный напиток, ибо отказываться от угощения – это весьма невежливо, но просто не смог. Какая же от чарки поднималась вонь!

— А откуда у владык Града-на-семи-мостах столько богатств? Ты знаешь? – слащаво прошептала ведьма, склоняясь над новой жертвой.

— Т… торговля? – испуганно выдавил из себя писарь.

— Верно!

Ведьма опять ударила кулаком по столу и серебряные чарки подпрыгнули.

— В центре, на острове, здесь проживают владетельные князья – родственники самого императора, однако истинная власть в городе принадлежит другим людям из числа обычных смертных. Два прославенных и блистательных купца захватили всё, прибрав к рукам и имения, и доходные предприятия, и пожертвования с храмов – все бразды правления, короче говоря. Теперь они наиболее богатые и влиятельные под небесами, однако когда-то были мелкими сошками.

Женщина чересчур увлеклась собственным рассказом, и взор её поплыл, устремляясь куда-то вдаль, вслед за мыслями.

— Это даже малость любопытно! Они ведь ничем не выделялись из толпы – простой парень и простая девица, что заключили союз по любви. Толкуют, будто любовь их была настолько сильной, что они и думать не могли о жизни друг без друга, но… человеческий век недолог, знаете ли. Пф!

Колдунья фыркнула, будто лиса, и закатила глаза.

— Болезни, телесные слабости и несовершенства, старость, смерть, настолько их страшили, что влюбленные возжелали во что бы то ни стало обмануть всё это. И понадеялись на нечто непреходящее и долговечное, что особо ценится среди людей, – на нетленное золото. Им не откупишься от смерти, разумеется, но кое-что можно приобрести. Например, уверенность, прочность положения, даже честь и почёт, толпу врачей, магов и алхимиков, сулящих исцеление всяческих болезней и долгожительство. Так что, молодые принялись усердно работать, дабы скорее сколотить состояние.

Взяв небольшую передышку, колдунья с жадностью припала к чарке – захотела, видимо, горло промочить.

— Но, чистая совесть заодно вычистит и все монеты со связок, так что дела у них шли не слишком хорошо. До тех пор, пока тридцать пять лет назад начинающие торговцы не повстречались с моим хозяином… Он не то, чтобы владыка потустороннего мира, но демон знатный, а ещё расчётливый. Он пообещал молодым стремительную и огромную прибыль, взамен на то, что купцы откроют врата города для его карнавалов и празднеств… это для нас настоящий курорт!

Печально повздыхав, ведьма продолжила:

— Знаете ли, постоянно пребывая в потустороннем мире, начинаешь так скучать по обычным удовольствиям смертных… по вкусу сладкой, солёной и жирной пищи, по дурману вина, по красоте светлого дня, и по прелестям темнейшей ночи… Так что, Владыка здесь не прогадал – и нам хорошо, и купцы порадовались. Правда, недолго. Сами понимаете, все эти гуляния, они затуманивают разум сильных, и совершенно отравляют душу слабых волей. Град-на-семи-мостах вскоре не выдержит наплыва нашей братии, всех этих оборотней, кровососов, демонов, бесов, обольстительниц и чёрных колдунов, что скрываются под личинами смертных, но… таков уж был уговор! Ха-ха!

Она игриво пожала плечами, в то время как гости слушали её, затаив дыхание.

— Ключи от Пепельной заставы… они у купцов, ибо купцы ныне их хранители, так велел нерушимый договор. По чётным дням ключ у хозяйки, Госпожи Левого Холма, по нечётным – у хозяина, Господина Правого. Ныне они не в ладах, и проживают в разных дворцах на противоположных концах города.

— Сегодня чётное число, – подытожил Серый Гун, а затем улыбнулся.

— Напрасно ты, милейший, считаешь, будто вам свезло! – вернула его с небес на землю колдунья. – Во дворец Госпожи допускаются лишь женщины, монахи и евнухи, так что…

Пока Фэй и Фурсин лихорадочно обдумывали план дальнейших действий, ведьма подорвалась с места и забегала по приёмной зале.

— Ох, мне и самой пора возвращаться! Вообще-то, не полагается разбалтывать первым встречным о ключе от Пепельной заставы…

Головастики тоже замельтешили вокруг, принявшись спешно собирать и паковать пожитки.

— …и наверняка меня ждут страшные неприятности, однако я дала обет Ворону Пэну…

— Госпожа! Почтенная госпожа, успокойтесь! – Фэй подлетел к ней и схватил за руку. – Как нам проникнуть во дворец купчихи, ведь это последний вечер перед полнолунием…

— Вообще-то, я ждала вас за три дня до сего момента! – вырвалась ведьма. – Но вы сами опоздали, и значит сами будете разбираться со своей бедой!

Когда все ценные предметы были свалены в бездонные мешки, а слуги уже скрылись в задних комнатах, ведьма встала посреди приёмной залы в некоей знаковой и величественной позе и громко объявила:

— Я обещала только рассказать о ключе духу Весенней горы, и всё! Мой обет исполнен!

Она с чувством выбросила на пол маленькое золотое кольцо с перегородками из фиолетовой эмали, и её фигура тут же начала растворяться в воздухе.

— Надо же! И впрямь исполнен! – женщина оторопела от удивления. – Хозяин, я иду домой!

Ведьма исчезла, оставляя после себя лишь сломанное золотое кольцо.

Фэй, Фурсин и Гун опечаленно переглянулись пару раз, боясь нарушить тишину, и отправились на выход. В конце концов, они не могли себе позволить роскошь долгих сожалений или бурных причитаний, ведь и первое и второе оплачивалось временем, а путешественники нынче были не при деньгах – вскоре закатится золотой солнечный диск, примерно в час собаки, а в час быка уже взойдёт платиновая луна, и тогда… пиши пропало.

Снаружи домик сильно переменился – теперь он напоминал обычный заброшенный храм. Час петуха подходил к своему завершению, однако на просторные и нарядные улицы ещё не опустились даже сумерки. Впрочем, это не мешало мещанам и городским труженикам уже разжигать огни – повсюду вспыхивали фонари самых разнообразных цветов, ровно, как и разводилось пламя в специальных жаровнях, и всё это до наступления темноты. Какое расточительство!

— Смельчакам, что проникнут в старый храм богов, никогда не увидать удачи, – проворчал какой-то старый, седовласый и сгорбленный работник, проходящий мимо.

Он опирался на короткий посох и брёл по мостовой, не обращая особого внимания на окружающих. Старикан, второй рукой орудующий магическим предметом – витиеватым корнем в форме петли, наподобие аркана, – дотрагивался до плафонов в виде огромных морских раковин, закреплённых на столбах, и внутри вместилищ занимались синие-голубые, тихие и мирные огоньки. Они не источали гари или какого-то зловония, не производили тепла, но сияли равномерно. Изысканное волшебство, по правде говоря.

— …им никогда не узреть феникса! И земля, и небеса отвергнут их! – на распев вымолвил смотритель света, минуя троих путников.

— Замолчи, старый чёрт! – прикрикнул на каркающего простолюдина Фурсин.

Старик не обернулся и даже не взглянул на мужчин – он явно был слишком занят делом, чтобы уделять время каким-то желторотым выскочкам.

— Оставь его, – махнул рукой на деда Гун, – мы ведь входили не в заброшенный храм, а в дом могущественной колдуньи… да и этот бедолага, наверняка, уже выжил из ума.

— Пусть это всякие нахалы оставляют при себе собственные мысли, а я!..

Фурсин опять было схватился за меч, только Фэй перехватил его руку. Молодой господин ухмыльнулся и откинул голову назад, из-за чего по его роскошным, чарующим волосам промелькнула едва заметная волна. Он давал понять сим действом, что, мол, Фурсину хорошо бы самому принять к сведенью свои же слова.

— Говорить такое… прямо в лицо… сулить нам неудачу, когда она так необходима… что за паршивый гад… черепашье яйцо!

Герой монотонно ворчал, пока его компаньоны, вырвавшись вперёд, пробирались по наводнённым гуляками улицам. Тут и там велись пышные представления профессиональных актёров, где-то выступали укротители змей, где-то – заклинатели огня, где-то – искусные акробаты. Отовсюду струилась музыка: лёгкая и тонкая, порождённая струнами и звонкими трещотками, или, наоборот, оглушительная, что выбивалась из бубнов и барабанов, или выдувалась из горнов или рожков. Впору было затыкать уши и связываться верёвкой, дабы просто иметь возможность протиснуться сквозь толпы празднующих, не потерявшись и не отставши друг от друга, и не оглохнув, конечно же. Однако путешественникам следовало обсудить новый план, и вскоре они свернули с центральных улиц в первый попавшийся закуток.

— Браться, что делать будем? – вновь произнёс Серый Гун фразу, что уже вошла у него в привычку. – Вроде как, вон та улица ведёт прямиком ко дворцу Госпожи Левого Холма, – писарь указал на просторную мостовую, по которой перемещались полчища гуляк, и которая недурно проглядывалась из переулка, – но туда ведь допускаются лишь дамы…

— Не только, – поправил его спокойным тоном Фэй, – ещё монахи и евнухи.

— Может, переоденемся в евнухов и проникнем так? – предложил молодой человек, состроив мину коварную и злонамеренную, достойную закоренелого нарушителя закона.

Он понимал, конечно, что всё происходящее – это вовсе не шутки, и от дальнейшего развития событий зависит не только жизнь и судьба Блестящего Безрогого и Четвёртого Героя Великой Сечи, но и его собственное будущее. Однако увлечённый молодой человек ничего с собой не мог поделать, он чувствовал небывалый прилив эмоций и жизненных сил, и готов был пойти на любые подвиги, или, вернее, на любые глупости, как бы в последствии сочли его личные биографы или летописцы – он с лёгкостью бы представился служителем какого угодно культа, оскорбив тем самым сотню-другую богов, притворился бы евнухом или даже переоделся бы в женщину… может, что-то бы даже поджёг – амбар там, или сарай какой, но лишь для отвода глаз, а не во имя зла.

— Можно ведь пробраться тайно во дворец купчихи? Без приглашений? – настаивал на своём плане Серый Гун.

— Или же надавить на привратников силой, – прохрипел Фурсин. – Пригрожу, что выпотрошу, или четвертую их…

— Опять вперёд хозяина стремится его кровожадность, – фыркнул дух.

— Нет-нет! – запротестовал писарь. – Это ведь скверное дело…

— Я не буду никого резать, клянусь!

— Во дворце, наверняка, имеется охрана, – продолжил здраво рассуждать служитель Небесной канцелярии, – и даже если нам удастся проникнуть внутрь с помощью угроз и устрашающего облика брата Фурсина, это не значит, что стражи не забьют тревогу. Они переполошат весь город…

— Но гул карнавала поглотит шум их колоколов и гонгов.

— …и там, должно быть, полно евнухов, – твёрдо заключил Серый Гун. – Если они лишены одного достоинства мужчин, это не значит, что у них нет и остальных, и они совершенно не умеют драться. Так ты ненароком кого-нибудь прикончишь, братец. А убивать и калечить людей нам не полагается, мы ведь не демоны…

— Я бы на твоём месте не зарекался о демонах здесь, в центре Града-на-семи-мостах! – вдруг раздался из-за угла звонкий и чистый голос.

Он был настолько мощным и вездесущим, что даже через чудовищный шум добрался до ушей интриганов. Все трое единовременно оглянулись назад и обнаружили возле одной неброской вывески ослепительного и сияющего Белопёрого Турфэна в компании трёх весьма нарядных спутниц не слишком благонадёжного и порядочного вида.

— Во всеуслышание говорить такое здесь! Разве демоны тоже не следуют законам небес, и ведут себя должным образом на людских дорогах?

Закончив речь, Турфэн прищёлкнул языком и самодовольно улыбнулся. Он сложил руки на груди и спрятал их за мантией из превосходного набивного бархата цвета морозной луны, что отразилась в водах ночного озера. Ярко накрашенные дамы залились льстивым смехом, и их высокие и пышные причёски, составленные из туго закрученных жгутов и валиков, содрогнулись в такт летящим, полупрозрачным облачениям. В волосах каждой значилось по свежему, гигантскому цветку – алому гибискусу, нежно-розовому пиону и золотой хризантеме.

Часть 4

— Демоны подчиняются лишь законам преисподней, – злобно отчеканил Серый Гун.

Писарь сжал кулаки так, что его костяшки побелели. Он не то, что будто бы увидел призрака – скорее узрел на перепутье своего заклятого врага.

— Турфэн! Опять преследуешь и изводишь меня?

Молодой человек бойким шагом направился к посланнику богов, и, очутившись рядом с ним, грозно вымолвил:

— Почему ты якшаешься с демонами? Ты ведь небожитель!

Прошипев свой упрёк сквозь зубы, Гун повернулся к распутным дамам и одарил их испепеляющим взором.

— Ну же, братец Юн, не будь столь высокомерен, – Турфэн приобнял стародавнего знакомого, перекидывая левую руку ему через шею, – тебе это ни к лицу. Тем более, это не я разглагольствовал тут о том, чтобы кого-то покалечить или убить, и уж подавно этого не делали мои любезные подруги.

— Нет, мой господин, – разверзла алые уста дама с гибискусом в волосах. – Нас интересуют развлечения и утехи иного сорта, для которых нужно оставлять смертных целыми…

— …и невредимыми! – подхватила слащавым тоном госпожа с розовым пионом и такой же помадой на губах.

— Турфэн, добрый друг мой, – поклонился подошедший Фэй, и Живой, что сидел у него на плече, два раза крикнул, громко и радушно.

— Блестящий Безрогий, – ответил искрящийся небожитель, чуток склонив голову в знак приветствия.

— Наконец-то! – изрёк Фурсин. – Уже столько слышал о тебе, и с левого плеча до меня доносились сплетни, и с правого…

Язвительно цыкнув, герой встал между Гуном и Фэем, и затем продолжил:

— …а теперь вот вижу воочию.

— Я тоже о тебе наслышан, Четвёртый Воин Великой Сечи, – Турфэн прижал руку к груди, откинул за спину свою мантию и с почтением поклонился бессмертному. – Прошу, друзья, присоединяйтесь к нам за выпивкой. Думается, я сумею вам оказать некоторую помощь.

Несмотря на сомнения Серого Гуна, к слову, совершенно беспочвенные, его насилу затолкали в неприметный и почти безлюдный чайный домик, который был открыт допоздна, и в котором принимали посетителей цветочные подруги Белопёрого. В заведении этом подавали не только чай, разумеется, но и вино, и всевозможные наливки, а ещё массу сладкой выпечки и разнообразные цукаты – стол ломился от различного печенья, засахаренных орехов и фруктов, сдобных булочек и прочей снеди. Здесь, как и везде в Граде-на-семи-мостах, чувствовалось особенное, уникальное изобилие. Фурсин, некстати испытывающий звериный голод, принялся неаккуратно набивать рот, и крошки падали на расшитый ворот его походного платья.

— …Госпожа Левого Холма и Господин Правого приобрели много богатств, – шептала губами-лепестками дама Хризантема, – однако они лишились согласия и благоденствия в паре, расселились по разным дворцам, и отныне неустанно соперничают, пытаясь друг друга перещеголять!

— В ход идёт всё, – поддержала наперсницу дама Пион, – вышколенные слуги, лучшие, наиболее учтивые приёмы и самые вычурные праздники! Роскошество убранства и расточительство пиров!

— И, конечно же, уровень доходов. Семье госпожи принадлежит…

— Любезные! – вдруг перебил своих спутниц чересчур серьёзный Турфэн. – Не в этом ныне суть. Прошу, приступайте к делу.

Три чаровницы окружили Белопёрого, взяв его в плотное кольцо. Госпожа Гибискус положила маленькую белую ладонь на предплечье небожителя и продолжила за приятельниц:

— Но самое главное, бесспорно, кроется в другом. Господин Правого Холма испытывает слабость к прелестям юной плоти, но жён и наложниц для него отбирает лишь главная супруга, и между ними уже накопилось много злобы и презрения, так что…

— …так что, коли поможете госпоже как-то посрамить и унизить мужа, то, должно быть, она исполнит вашу просьбу, – очень тихо вышептала красавица с Хризантемой, и на лбу её сверкнул драгоценный опал.

— Мне нет дела до распрей смертных и их гнилого честолюбия, – строго вымолвил Фурсин, кладя на стол напряжённые кулаки.

Закончив уничтожать коробку с печеньем, он тут же ринулся в грубое и неумолимое наступление.

— Я всегда сумею заполучить то, чего желаю под светом солнца и луны, и в этом мне подсобит Моё, – он возложил легендарный меч в ножнах на лакированную столешницу.

— Дзинь! – звякнуло оружие.

— Что-то твой стальной сподвижник не особенно помог тебе в делах, герой, – надменно отчеканил Турфэн, вскидывая вверх левую бровь, – так что лучше умерь гордыню, и прими то, что шлют тебе небеса.

— Я ещё не определил, где именно располагается Лунная гряда – на небесах, или же под землёй, в преисподней, в самом центре ада.

— Фурсин, – осуждающе прошептал Фэй, одёргивая за рукав спутника, но Белопёрый лишь расхохотался от души.

— А-ха-ха-ха!

Вытерев навернувшуюся слезу своим изящным, длинным и белоснежным пальцем, увенчанным розовым и блестящем ногтем, Турфэн спокойно продолжил рассказ:

— Раз так, то уверен, что вы справитесь с Госпожой Левого Холма, ибо она – простая смертная. Её связывает договор, конечно, с Владыкой Долга, Господином Энвиром, и потому дворцы её и её супруга стерегут могучие колдовские обереги и защитные заклятья. Даже такой волевой и прозорливый воин, как герой Фурсин, не сможет прорваться сквозь барьер, однако я… однако мы вас принарядим.

— В этом заключается вся твоя хвалёная помощь? – прошипел разочарованный Гун. – Приодеть нас надумал?

— Ну, это ведь не совсем одежды… скорее, новая личина!

В чайном домике не было больше ни единого посетителя, и по щелчку пальцами дамы Хризантемы захлопнулись все двери и закрылись ставни. Внутри царили тёмно-красные и бордовые оттенки, и всё происходящее стало напоминать отголосок некоей тревожной сказки, что когда-то давным-давно Гун читал на ночь глядя, ещё будучи смертным. Сказка эта волновала не только воображение, но и бередила душу, так, что потом было сложно не то, что уснуть – даже находиться в постели выходило с трудом. Сердце словно готовилось убежать вперёд, впитавшее в себя нектар запретного и неизведанного, но не тут-то было, ибо на всех черноголовых лежит родовое проклятье – это тяжкое бремя плоти. Оно, как якорь, пригвождает к земле то, что было создано небесным, а потому до сих пор стремится подняться ввысь лёгким дымком либо жаждет броситься в огонь.

Красавицы вынули из своих причёсок пышные цветы, и каждая передала дар одному из мужчин – Фурсину достался алый гибискус, Гун получил розовый пион, а Фэй – золотую хризантему.

— Вплетите цветки в волосы и обернётесь прекраснейшими наложницами – новыми претендентками для гарема Господина Правого Холма, – пояснил Турфэн, медленно поглаживая подбородок.

Наверняка он сейчас смаковал момент, упиваясь собственным превосходством, во всяком случае, так считал Гун. Каков нахал! Узрит писаря в столь неподобающем обличие, а затем, как пить дать, поспешит на Лунную гряду, дабы скорее разболтать всё остальным небожителям.

— С чего ты взял, достопочтенный, что купчиха вообще нас примет сегодня? – поинтересовался Фурсин, склоняясь ближе к посланнику богов и нависая над столом.

— С того, друг мой, что я вручу вам ещё и это! Думаешь, для чего я приказал затворить все ставни и запереть двери?

Белопёрый извлёк из-под мантии склянку из тонкого, синего стекла, украшенную спиральными узорами, и вытянул перед лицом свою ладонь. Затем второй рукой он резко провёл в воздухе над подушечками пальцев, так, словно рассекал их острым лезвием. Что-то просвистело, и на кончике безымянного и среднего перста небожителя появилась густая субстанция, однако это была не кровь. Голубоватая и сияющая изнутри, она излучала странное тепло и приносила умиротворение всем, кто смотрел на неё. Собрав в сосуд три крупные капли, Турфэн запечатал его заклятьем и передал Фэю.

— Что это? – спросил Серый Гун.

Он, совместно с Фурсином, неотрывно следил за тем, как по склянке медленно перемещаются светящиеся точки – словно бы светлячки плавали в жидком хрустале.

— Бывшие черноголовые не ведают даже этого, – хмыкнул Белопёрый.

— Это чудотворные жизненные соки бога, – прошептал Фэй. – Его кровь, его дыхание, и его колдовская энергия, это величайший дар на свете, что можно получить от небожителя.

— Воистину, ты правду говоришь, – согласился Турфэн, опуская веки и наигранно взмахивая ресницами. – И ещё это именно то, чего ищут господа купцы, и чего действительно им не хватает в мире.

— Да! – радостно захихикала одна из подруг Белопёрого, не способная больше сдерживать своё ликование. – Наш Повелитель их отпустит лишь тогда, когда они соберут полную чашу в своём доме.

— Чашу, что заполнена подлинными дарами небожителей! – завелась вторая, с розовой помадой.

— Да такими, которые были отданы по доброй воле, – завершила рассказ последняя, с золотыми губами.

— Как видите, отныне вы – самые желанные гости при дворе купчихи. Так что, поспешите же! – громогласно приказал Турфэн, а затем щёлкнул пальцами. – Вперёд, цветы в волосы!

Фурсин, как не странно, раньше всех исполнил повеленье их неожиданного благодетеля, и с мужеством и бойким рвением впихнул цветок гибискуса в свой пучок на голове. Затем ту же операцию проделал Фэй. Горный дух вплёл стебель размашистой хризантемы себе в густую гриву, и лишь Серый Гун долго сомневался. Он, сопя и раздражённо хмурясь, мял пион в руках, испытывая притом дикую неловкость. Но делать было нечего – ни он ли сам добрых полчаса назад увещевал друзей выкрасть одежду евнухов и пробраться во дворец Госпожи Левого Холма? Чем же примерка образа наложницы хуже такого несостоявшегося преступления?

— В мире людей век сорванных цветов недолог, они быстро увядают, – вышептала румяная красавица с алой помадой, играя бровями и стреляя глазами в гостей.

— А посему, вам пора, друзья! – скомандовал Турфэн, распахивая резким движением входную дверь.

Пока что ничего не происходило, и каждый участник похода выглядел так, как и задумала природа. Но, стоило только перешагнуть порог чайного домика, как всякий, увенчанный магическим цветком, в красно-рыжих и сине-белых лучах ночного освещения города приобретал новую, соблазнительную женскую личину. Серый Гун превратился в стройную и хрупкую девицу с белоснежной кожей и тёмно-каштановыми волосами, а Фурсин – в роковую красотку с пленительными очами, хоть и остался непозволительно высокого роста. Иллюзия не была всесильной, и кое-что не удалось изменить.

Лишь Блестящий Безрогий Фэй пока что никак не преобразился, что распаляло тревогу в его спутниках, но не в рассудительном Турфэне.

— Тебе достанется иная маска, – прошептал Белопёрый уже на улице, за дверью.

Склонившись к горному духу, он вонзил в сердцевину золотой хризантемы пару зёрнышек риса, и всё в Безрогом, начиная его платьем и заканчивая шевелюрой, принялось меняться. Длинные волосы Фэя будто бы втянулись обратно в голову, и тут же под светом фонарей залоснилась гладко выбритая лысина, могучий и крючковатый нос Безрогого уменьшился и распрямился, челюсть стала менее резкой и заметной, а одежды приобрели первозданную белизну.

— Ты будешь монахом! – провозгласил Турфэн. – Монахов аркана и чёта не принимают в палатах Госпожи Левого Холма, уж больно у них скверная репутация. А вот братьев из ордена талисмана, напротив, рады там почивать, ибо они – такая же редкость в этом проклятом городе, как благочестие или порядочность.

— Но почему… – Фэй было запротивился, однако Белопёрый не позволил ему и рта раскрыть.

— Всё-всё, довольно воздух сотрясать. Вам давно пора!

— Благодарю сердечно, достопочтенный небожитель, – по-солдатски отчеканил Фурсин.

И, несмотря на обличие юной и пышногрудой красавицы, помаршировал бодрым и уверенным шагом по направлению к центральным улицам. Герой по привычке широко расставлял ноги при ходьбе и размахивал руками, но его нынешний ваятель – Белопёрый Турфэн – загляделся вслед собственному творению.

— О, небеса! Что же я создал? Свой идеал! Вот это женщина, – мечтательно проговорил посланник богов, прикрывая глаза.

Окружающие так и не поняли, шутит он или нет, но три куртизанки залились смехом, что должен был поддержать и ободрить их господина. Когда Фурсин и Гун удалились на безопасное расстояние, Турфэн схватил новоиспечённого монаха талисмана в охапку и зачастил:

— Как Живой?! Он пострадал? Напрасно я с тобой послал птицу Люта! Она с лёгкостью и красотой защитит от любого смертного, однако практически бессильна против происков нечисти из потустороннего измерения…

— Всё с ним в порядке.

— Откуда мне было знать, что на дороге людей тебя поджидают лишь бесчеловечные неприятности? – хмыкнул Белопёрый, вздёрнув вверх левую бровь. – Как, кстати, та вещица, что вы несёте с собой? Разобрались, к чему она?

— Зеркало? – горный дух тут же извлёк из сумы обсидиановую чешую.

— Нет. Впрочем, не важно. Иди уже, тебе пора.

Фэй пошлёпал босыми ногами к наложнице-Фурсину, который дожидался его явления под смоковницей, но святое место рядом с Турфэном долго не пустовало – его занял возвратившийся писарь. Казалось, молодой человек готовился рвать и метать, ибо он бросал весьма недвусмысленные взгляды на небожителя, но вместо брани или привычных обвинений Гун в открытую спросил:

— Почему ты нам помогаешь, Турфэн?

— Разве я не говорил, что ратую за счастье дражайшей племянницы? К тому же, имеются у меня на то и личные причины.

Серый Гун склонил голову в благодарственном поклоне и помчался за друзьями.

— Ха-ха! – тихо посмеивался Фэй-монах, и его глаза превратились в тоненькие щёлки.

Стоя под деревом, усыпанным ароматными плодами инжира, он с удовольствием изучал новый облик сурового и непримиримого бессмертного героя, и не мог скрыть радости, что приносила ему подобная картина.

— Даже не подозревал, что ты умеешь так улыбаться, – прошептал мастер меча.

Он сохранил все прежние манеры и вёл себя как хозяин положения, был бесцеремонным и заносчивым, и потому ухватился за подбородок Фэя, проведя перед этим согнутым указательным пальцем по челюсти духа. Окружающим такое зрелище могло бы показаться по меньшей мере странным – неестественно высокая женщина, обхаживающая монаха, принявшего обет целибата, только в Граде-на-семи-мостах никого было не удивить столь распространённым происшествием, что оно уже успело каждому набить оскомину.

— По нраву вам, молодой господин, то неловкое положение, в котором я нахожусь сейчас?

— Взгляни на себя! Ты невероятно хорош! – обнадёжил его Фэй, опять доставая из сумы чёрное зеркало.

— Что-то нет особого желания проверять, насколько я «хорош», – зашипел герой.

— Не «хорош», а «хорош-а»! – поправил воина писарь, который, кажется, слышал всю беседу. – Ты теперь должен правильно изъясняться и не выдавать нас, а лучше так вообще держи язык за зубами.

Три взволнованных физиономии уставились на зеркало-чешую, словно сегодня их и вовсе не ждали никакие судьбоносные свершения или великие дела, но с глянцево-чернильной поверхности на них взирали… лишь они сами, прежние и неизменные.

— Ох, я и забыл, что она развеивает иллюзии, – огорчился Блестящий Безрогий.

— Смотри туда! – Гун указал на переулок, где до сих пор стояли Белопёрый Турфэн и три его распутные красавицы.

Дамы игриво помахивали ручками и веерами на прощанье, и Фэй резко завёл зеркало себе за спину так, чтобы вся их честная компания отражалась в загадочном предмете. Перед изумлёнными глазами путешественников предстала истинная картина: три скрюченные, иссушенные и гнусные ведьмы, почерневшие и пыльные, как старые, увядшие цветы, что позабыли в вазе покинутого дома на века. В их зеницах пылал демонический огонь из расплавленного золота, а гнилые зубы жадно скрежетали. Лишь Белопёрый небожитель ничуть не изменился, появившись в отражении в своём обычном облике.

Испуганно всхлипнув, Фэй-монах помчался вперёд по улице, а за ним бежали две обольстительные наложницы, и все они по дороге заглядывались в зеркало. Вот дама с высоченной причёской помахала им веером в знак расположения, но зеркало показало, что на самом деле это был жуткий монстр из дьявольского леса, и вместо волос у него на голове сплеталась клетка из прутьев, в которой заточались магические огни – неусыпные зеницы проклятого. Да и спутником этого неведомого создания было чудище с собачей мордой, а не какой-то там крепкий и достойный господин. Вот прохожие оборачивались лисами, вот – барсуками или крупными кошками, вот в зеркале отображались уродливые фигуры големов, будто составленные из мускулов и украшенные головами лошадей или быков. Мелькали там и полупрозрачные фантомы, и трупы обугленных и сгоревших заживо, и тела непогребённых, и призраки голода или мора, и чёрт пойми, кто ещё.

Фэй не видел ничего подобного ранее, и сердце его наполнилось не страхом, а каким-то тёмным и мрачным ликованием. В конце концов, как справедливо отметил брат Рун, Фэй действительно являлся покровителем умертвий, только его личная обитель – Весенняя гора – место куда более спокойное и малолюдное, где всё умирает в согласии с природой, закономерно и неизбежно увядает, и почти ни у чего не остаётся внутри зла, затаённого на этот мир. Но, очутилось, что всё и по-другому тоже может быть.

Вскоре путники свыклись с происходящим, и Безрогий спрятал зеркало. Вряд ли кто-то из участников парада хотел быть разоблачённым. Впрочем, никто не выказывал враждебности или настороженности, позволяя рассматривать себя взволнованному Фэю и Гуну столько, сколько требуется.

Пересекая деревянные и каменные мосты, преодолевая широкие улицы, запруженные толпами празднующих и труппами, их развлекающих, трое хитрецов довольно быстро добрались до великолепного дворца на Левом Холме, что принадлежал купчихе. Точнее, это был целый комплекс зданий, даже лабиринт, в котором запросто можно было заблудиться без должной подготовки, однако гостей здесь всегда встречала свора привратников в сопровождении сторожевых псов.

— Кто это прибыл к нашим вратам в праздник Жаркой Луны? Сегодня мы гостей не ждали, уходите, покуда целы! – прокричал неприветливый охранник, затянутый в прекрасную кольчужную броню и вооружённый блестящей алебардой.

— Это один из евнухов, наверное, – шепнул Гун Фурсину.

— Прощу прощения, брат мой, – заговорил Фэй-монах на правах священнослужителя и мужчины. – Я явился, дабы препроводить сих дам, пожалованных моим настоятелем вашему господину, а затем дабы осветить новый союз благословением небожителей.

Безрогий изобразил рукой изящный жест, один из тех, что он только что подсмотрел в толпе среди монахов, а затем блаженно прикрыл глаза, подражая статуям некоего божества.

— Мне ничего не докладывали о вашем визите!

Вокруг уже стояла тьма, ибо солнце садилось рано в предместьях Града-на-семи-мостах. Наложница-Гун и наложница-Фурсин несли перед собой фонари на шестах, но охранник всё равно не сразу разглядел кто именно находился перед ним.

— Ай-я! – внезапно воскликнул мужчина. – Вы же монах талисмана! Быть того не может! Госпожа! Наша госпожа так рада будет вашему визиту! Она! Она ведь столько раз посылала вам дары и дань, слёзно моля, чтобы явился кто-то из вашей обители и снял порчу с её покоев! Ох!

Страж приказал подчинённым пропустить нежданных гостей. Поскольку дворец защищали сложные заклятья господина из потустороннего мира – на поверку лютого демона – страж был уверен, что никто не сможет сюда проникнуть из вредителей, и не стал особо допрашивать прибывших. В конце концов, в белой рясе перед ним стоял не кто-то там, а монах талисмана первого ранга собственной персоной! Щедрость и унижения Госпожи Левого Холма всё-таки окупились, и даже принесли плоды. Монах пришёл не один, он не просто проведёт обряд экзорцизма, но и пожалует Господину Правого Холма двух новых наложниц, наверняка непревзойдённого благочестия и чистоты!

— Прошу, проходи, брат монах, проходи же, – причитал стражник, кланяясь и одновременно направляя руками пришлого. – Добро пожаловать в скромную обитель Владычицы Левого Холма!

Фэй шёл впереди. Он держался с достоинством, но пытался придать своей походке некоторую надменность и двигался так, как бы это делал Белопёрый Турфэн. Позади семенили две молчаливые и робкие девицы.

Гостей проводили до монументального крыльца из красного дерева, украшенного изысканной росписью и оформленного искусной резьбой, но охрана куда-то запропастилась. Видимо, во дворце прислуга оказалась действительно не готова к принятию гостей, особенно столь почётных, поэтому все разбежались, бросая Фэя и его отряд на произвол судьбы, под открытым ночным небом.

— Вот-те раз, ну и гостеприимство, – проворчал Гун, первым не справившись с ролью покорной и усмирённой женщины. – Мы тут до рассвета проторчать можем.

— Вдруг они раскусили нас? – испуганно шикнул горный дух, притрагиваясь рукой к собственной щеке, будто его одолела зубная боль.

— Нет, у тебя прекрасно получается, – поддержал друга герой. – Я верю тебе. Пускай, мне и с трудом верится в то, что на свете имеется хотя бы один порядочный монах. Все монахи, которых я знал, были мотами, склочными пьяницами и азартными игроками!

— И наверняка развратниками, – холодно отбил языком Фэй.

— О, да! Они обожали женщин, но не брезговали и мужчинами. Иногда в дело шла даже скотина, правда это мясо они предпочитали сперва хорошенько прожарить на огне.

Блестящий Безрогий собирался выдать дежурную затрещину бессмертному, и парадные двери распахнулись как раз в тот момент, когда он уже занёс руку над миловидной наложницей. Впрочем, подобное дурное обращение со слабой женщиной никого не смутило, все находящиеся в помещении лица широко и приветливо улыбались, зажмуриваясь до неприличия подобострастно.

— Добро пожаловать! – хором загорланило целое полчище слуг.

Гости прошли внутрь и очутились на первом этаже центрального дворца, из прихожей которого наверх вела просторная лестница. Стены по бокам были задрапированы тканями либо украшены художественными свитками, но в приёмные палаты набилось столько народу, что даже величественная и утончённая обстановка не могла подчеркнуть особый размах этой городской усадьбы – из-за изобилия служанок и евнухов казалось, что путники снова пытаются втиснуться в очередной тесный переулок Града-на-семи-мостах.

— Расступись! – заголосил главный евнух, нарисовавшийся на вершине лестницы.

В высокой шапке из чёрной парчи, расшитой золотыми нитями, он был всё равно, что чиновник. Железной и несгибаемой рукой он правил слугами, подчиняясь лишь Госпоже Левого Холма, и именно его надлежало обвести вокруг пальца по первому числу.

— Дорогу монаху талисмана! Госпожа ожидает его в личных покоях!

Толпящиеся возле пришедших девицы – молодые и очаровательные служанки – бурно перешёптывались, обсуждая внешность гостей и столь внезапный, но радостный визит. Первым на лестницу заступил Фэй. Он вышагивал, словно фазан, держа руки сомкнутыми под прикрытием свободной мантии, и позади него неспешно двигались Фурсин и Серый Гун. Когда бессмертный герой занёс ногу над ступенькой, к нему украдкой обратилась одна из местных прислужниц:

— Сестрица, ты такая высокая!

— Да! Это сродни чуду! – поддержала её подруга, очень похожая внешностью; вероятно, родственница.

Фурсин, наверное, впервые в жизни не нашёл, что надлежит сказать, и растерялся. Он распахнул свои новые глазища цвета чёрного ореха и чуток приоткрыл маленькие, но пухлые вишнёвые губы, уставился на вопрошающих и принялся хлопать ресницами. Девушки заворожённо поглощали взором эту неземную красоту, удовлетворённые даже столь бессодержательным ответом.

— Молчать! – говоруний тут же окликнул главный евнух. – Нерадивые бездельницы!

— Просим прощения! – хором вымолвили вышколенные девицы, пряча лица и головы за рукавами платьев.

— Пойдите прочь! Оставьте нас!

— Мы удаляемся! – отчеканили все слуги разом.

Вместо того, чтобы хаотично разбегаться по сторонам, словно тараканы, они плавно и грациозно покинули прихожую, передвигаясь мелкими шажками. Дальше огромный дворец почти пустовал, и после лестницы Фэй больше не видел никого из смертных, помимо провожатого-евнуха. По мнению духа Весенней горы это место ничем особенным не выделялось среди кучи других роскошных имений знати – были здесь толстые деревянные столбы с узорными капителями, что поддерживали крышу, и расписные стропила, с которых вниз свисали талисманы от зловредных демонов и различные обереги от сглаза, и анфилады комнат, плотно прилегающие друг к другу, но ничего в себе не содержащие.

— Мы так рады вашему визиту, достопочтенный монах талисмана! Госпожа, она совсем потеряла сон и аппетит, – распинался евнух, но Фэй его не слушал, – всё это из-за происков соперниц! Прогоните вредоносные чары этих гнилых женщин, и Госпожа клянётся, что новые пожертвования не заставят себя ждать! Рекой они потекут к вам в храм…

Вход в покои госпожи преграждала гигантская дверь из массива кедра, обитая бронзовыми пластинами и более подходящая для крепости, чем для личных опочивален. Возле двери стояли, склонив головы, две служанки в самых бледных и убогих нарядах. У одной на глазах была повязка, и Фэй решил, что та – слепая; у второй же несчастной на весьма привлекательном личике располагался столь отталкивающего вида нос, что было ясно – кто-то явно приложил руку к его созданию, в буквальном смысле, и боги были непричастны к этому злодеянию. Такой дефект легко исправить сразу после перелома, но никто и пальцем о палец не ударил, дабы позаботиться о благополучии пострадавшей.

— Вижу, вы даёте приют сирым и обездоленным, – проговорил строгим голосом Фэй.

На секунду он встретился взором с девицей с кривым носом, но та быстро опустила голову ещё ниже, со всей силы впиваясь глазами в пол. Лицо Блестящего Безрогого, которое изрядно похорошело после преображения, ничуть не изменило своего выражения, сохраняя безукоризненную и безупречную холодность. Он походил теперь на скульптуру, высеченную из снега резцом умелого камнетёса, и пользовался новым оружием довольно ловко.

— Это благое дело, госпоже зачтётся в списке добрых поступков.

— Ох, – извинительно и в тот же миг лукаво закудахтал евнух, – эти женщины – скверные и грязные отродья, которые понесли наказания за свои грехи. Госпожа…

— В чём их грех?

— Воистину, монахи талисмана славятся своей сострадательностью! – пропел провожатый, а затем торжественно распахнул створки дверей. – Эти ничтожные искупят часть своих грехов ещё на земле, а затем уже отправятся вариться в адских котлах, вы им ничем не поможете, уважаемый, ибо вас уже заждалась наша владычица, Госпожа Левого Холма.

Мужчина взмахнул руками, указывая дальнейший путь для Фэя, и намекая, что не стоит задерживаться у порога – это воплощение дурных манер.

— Ваша цель – помочь нашей правительнице, и она в долгу не останется, – выдавил из себя напоследок евнух, улыбаясь самым льстивым образом.

— На вашей госпоже долгов уже больше, чем шёлковых нарядов, – не стерпел Фэй, съязвив наконец.

Но, пожалуй, от надменных и недосягаемых монахов в белых рясах из ордена талисмана ожидалось именно такое поведение, и евнух был вынужден радушно улыбаться, кланяясь. Он съел бы любую гадость, что ему преподнесли. В конце концов, таков его удел – пробовать на яды блюда, которые идут на стол его покровительнице, и первым принимать подлые удары и коварные тычки, заместо неприкосновенной госпожи.

Блестящий Безрогий невозмутимо перешагнул порог, и Фурсин подумал, что сей образ ему чрезвычайно подходит – мир многое потерял, когда Фэй, отпрыск Владыки Западного хребта, не посвятил себя служению богам, будучи сам таким же богом. Ведь никто не смог бы превзойти его в спокойствии и рассудительности. Хмыкнув, Фурсин было последовал за другом, но его грубо остановил главный евнух, хватая за руку.

— А ты куда направилась? Госпожа не желает тебя видеть!

— Она со мной, – раздался требовательный и ледяной голос «монаха». – Обе девицы прошли долгое обучение при наших обителях и постигли такие магические искусства, которые даже не снились тебе, о, смерд! Они – мои полноценные помощницы, и ты не имеешь права чинить им препятствия.

— Конечно-конечно! – снова растянув губы в фальшивой улыбке, прошипел мужчина. – Кто я такой, чтобы разбираться в подобных тонкостях?

Он покорно отпустил предплечье наложницы-Фурсина, и позволил пройти в залу всем троим. И когда дверь захлопнулась за нежданными посетителями, евнух удивлённо всплеснул руками:

— Он и вправду меня смердом назвал? Ай-я!

И огорчению старика не было предела.

В личных опочивальнях госпожи воскуривали самые изысканные и редкие благовония, которые зачастую привозились с иного края земли, однако тут всё равно стояла прохлада и свежесть, и даже гуляли лёгкие ветры, что раскачивали прозрачные занавески лиловых и серебристых оттенков. Среди дорогой посуды и роскошных образчиков природы, вроде цельного коралла с людской рост, расхаживала владелица всех этих сокровенных диковинок – низкорослая и полная пожилая женщина. Однако волосы её были по-прежнему черны как смоль, и лоснились на свету, будто перья породистого ворона. В пышной и модной причёске значилось столько шпилек и гребней, что казалось, будто дама нашпиговала свои локоны таким числом украшений, которое бы соответствовало её преклонному возрасту – по каждому за год, а Госпоже Левого Холма уже как исполнилось пятьдесят пять лет отроду.

Она театрально взмахнула рукой, и длинный рукав придворного платья протянулся почти что до пола, искрясь по кайме жемчугом и каменьями, дополненными металлической нитью.

— Я слышала, – заговорила она хорошо поставленным голосом, будто императрица, – что ко мне наконец явился тот, за кем я устала посылать, но что же я вижу?

Она гарцевала на круглом помосте из лакированного дерева, что возвышался посреди комнаты на ещё одном помосте, только крупнее по размерам. Всю конструкцию обрамляли шторки из тонкой блестящей сетки с бахромой, которые свисали с потолков, подчёркивая причудливое убранство зала.

— Вижу ли я перед собой монаха талисмана в белой рясе и двух его обученных помощниц-колдуний? Избавят ли они меня от проклятий? От наветов и заговоров соперниц?

— Так и есть, госпожа, – Фэй чуть мотнул головой в сторону, словно собирался сделать кивок, однако невидимая корона на макушке будто бы не позволила ему завершить сей жест, потому что…

Потому что тот, кто слишком сильно надеялся и ждал, уже заведомо проиграл, а победители не склоняют голову в учтивом поклоне перед неудачниками.

— Подойдите ближе! – повелительным тоном, но довольно мягко вымолвила купчиха.

Взмахнув рукой, она указала на очередной невысокий столик в окружении изящных стульев, вырезанных из витиеватого и искривлённого дерева. Правда, на сей раз, на нём сверкали в лучах свечей и масляных ламп какие-то предметы для азартных забав – то ли фишки, то ли фигурки, то ли кости, расставленные в странном порядке на пышно отделанной игральной доске.

Гости поднялись на первый деревянный помост, как и приказала им хозяйка, и тут же за ними с потолка опустился мерцающий занавес из серо-сиреневого муслина с металлическими пайетками. От неожиданности Серый Гун и Фэй вздрогнули, а Фурсин было потянулся за мечом, спрятанным среди многослойных юбок его наряда, но вовремя остановился.

— Или же передо мной предстали три мошенника?! – громогласно объявила Госпожа Левого Холма и хлопнула в ладоши.

По спине Фэя промчались целые стада мурашек, но купчиха так тепло и радушно улыбнулась, что на сердце у гостей даже полегчало.

— Думали обмануть меня, помощницу и подельницу Владыки Долга, Господина Энвира? Много мните о себе, достопочтенные мужи!

Как только занавес коснулся пола, иллюзия, наложенная на путешественников Турфэном, принялась истончаться и таять на глазах. Лысина Фэя мигом заросла, и впечатляющая грива Блестящего Безрогого быстро вернулась на законное место, ровно, как и его чуток понурое лицо с резкими чертами. Фурсин и Серый Гун тоже не успели моргнуть, как лишились своих поддельных оболочек – и перед Госпожой Левого Холма теперь возвышались три отборных молодца в цвете лет и на пике своего могущества и силы. Поскольку ей были доступны в мире всевозможные удовольствия и деликатесы – помимо юной плоти противоположного пола, разумеется, – она не затаила обиду на обманщиков. Напротив, улыбаясь и предвкушая дальнейшие события, купчиха деланным голосом защебетала:

— Экие красавцы! Породистые жеребцы! Чем же я, простая смертная женщина преклонных лет, заслужила подобную честь? Ночью, под покровом тьмы и ложными личинами, меня в тайне навестили бессмертные и небожители?

Пока она упражнялась в красноречии перед онемевшими путниками, на пол с влажным и громким звуком шлёпнулись три цветка – пион, гибискус и хризантема – источники инородного колдовства.

— Хм, что же это? – купчиха изящно наклонилась и подняла гибискус. – Порочные цветы ущепок, этих дьяволиц растительного мира… так вот как вы сюда проникли? Любопытно.

Она повертела в руках находку.

— Будет славным дополнением к моей коллекции.

— Значит, вам изначально был ясен наш обман? – прошептал Фэй.

— Почему же? – искренне удивилась госпожа. – Сперва я посмела поверить, будто небеса сжалились надо мной и послали мне истинного монаха талисмана на выручку, но!..

Серый Гун, всегда стремящийся не то, чтобы сохранить лицо, но имеющий тягу к благородству, собрал оставшиеся цветы с пола, избавляя тем самым хозяйку от нужды преклонять колени перед гостями.

— Небеса не благосклонны к тем, кто заключает сделки с демонами, – отчеканил Фурсин.

Теперь его рука опять могла найти пристанище в привычном месте – на навершии меча – и бессмертный обрёл уверенность.

— Однако небеса и не падают ниц перед теми, кто ведёт праведную жизнь. Так зачем вы пожаловали в мои опочивальни на ночь глядя?

Госпожа игриво стрельнула глазами в Серого Гуна, который выделялся наибольшей красотой, и писарь чуть не лишился чувств от поражающей способности этого оружия – он побледнел и в ужасе сглотнул. Впрочем, обстановку разрядил Фэй. Горный дух извлёк из рукава пузырёк с синими огоньками, что ему передал Турфэн, и протянул столь щедрый дар на ладонях строптивой госпоже.

— У нас к вам предложение. Взамен на истинные дары небожителей, отданные добровольно и безвозмездно, позвольте позаимствовать ваш ключ от Пепельной заставы, моя госпожа.

— Ах! – громко изумилась купчиха, явно не ожидающая подобного поворота. – Это… это весьма…

Женщина медленно и аккуратно ухватилась за тонкое, запечатанное горлышко склянки, и потянула сосуд на себя.

— Какие чудеса! Чудеса какие происходят здесь! – приговаривала она, открывая колпачок.

Затем Госпожа Левого Холма резким движением сдёрнула покрывало с одного предмета на столе, коим оказалась чаша о трёх ногах, вырезанная из прозрачного кристалла. На дне её уже мерцали несколько «божественных жемчужин», и с чувством настоящего благоговения, затаив дыхание, купчика прибавила новых жильцов к их единокровным сёстрам. Завершив процедуру, она вновь накрыла чашу бархатным платком.

— Это, конечно, очень приятно и весьма щедро с вашей стороны, однако то, что вы дали мне сейчас – всего лишь плата за проход на «аудиенцию». Мзда за пропуск в частные покои.

— Что ты лепечешь, старая ведьма? – вспылил Фурсин.

— Не горячись, могучий, бравый воин, – взмахнула хозяйка на мастера меча круглым веером. – Дело я вам поручу непыльное, вы ведь все здесь бессмертные, и небожители, так что легко справитесь с моим заданием.

— У нас нет времени на эти игры, – рявкнул Четвёртый Герой, обнажая белые и острые зубы.

По его клыкам промчалась искра, блеснув на всю округу заместо холодной стали, и как бы напоминая присутствующим, что сейчас в ножнах остаётся куда более разящее и куда более бессердечное оружие, однако это ненадолго.

— Под солнцем и луной ни у кого из смертных нет времени в запасе! – госпожа исполнила свою фразу, будто песню, изображая сожаление. – Но, слово даю, что вам, дитятям вечности, хватит времени на всё сегодня. Прошу.

Купчиха приглашала гостей подойти ещё ближе, но Гун и Фэй пребывали в замешательстве, пока Фурсин, наоборот, готовился совершить победоносный прыжок на наглую торговку, и силой отобрать у неё всё, что причитается. Только её залы действительно стерегли могучие чары, с которыми лучше было даже не спорить.

— Чего стоит слово человека?

— Слово человека, мой прекрасный воин, стоит многого, когда его укрепляют золотые горы и серебряные прииски! Не желаете тратить драгоценности попусту – немедля приступайте к заданию: помогите посрамить моего дражайшего супруга.

Когда по просторным опочивальням разнеслись эти слова, воздух будто замёрз, и все стеклянные или каменные предметы покрылись ледяной испариной. Даже нетленные металлы и минералы принялись отчаянно потеть, страшась гнева своей хозяйки, что и говорить о слабых существах из плоти и крови. Госпожа Левого Холма улыбалась, но было ясно, что улыбка эта – самый гнусный из величайших обманов здесь.

— Что ты от нас хочешь? – выступил вперёд Фурсин, заслоняя своими широченными плечами хрупкую фигуру Фэя. – Как нам посрамить твоего супруга? Ославить его в городских тавернах? Или оклеветать на рынке?

— Что за глупые причуды?

— Тогда отвечай немедленно, что же ты задумала? – надменно хмыкнув, бессмертный вскоре добавил. – Я, конечно, наслышан о том, что чем больше складок на сушёном инжире, тем он слаще, но, увы, я не лягу с тобой.

— Что? – возмутилась купчиха.

Суматошно подбежав к герою, она огрела его веером.

— Что ты надумал себе, грязный распутник? Никто не приглашает тебя делить со мной ложе! Я – благородная и уважаемая госпожа, и никогда не растачаю себя на посторонних! В отличие от моего муженька…

— Кажется, вся беда в том, что ты как раз-таки не благородная.

— Да, – слишком снисходительно и расслабленно прошептала женщина.

Она вернулась обратно на второе возвышение, и взялась мечтательно разглядывать собственный веер.

— Впрочем, изначально, это было наше благословение. Ведь мы с супругом сумели пожениться по любви… – поняв, что она отвлеклась от сути проблемы, купчика, взмахнув рукавами платья, присела на стул, – а теперь помогите мне выиграть затяжную партию в настольной игре, и, так уж и быть, я одолжу вам ключ.

Одно дело втайне вредить успехам мужа и калечить его излюбленных наложниц, совсем иной уровень – превзойти нахала в чисто «мужском» состязании – сложной и серьёзной игре, что издревле использовалась как тренировка для ума, и как проверка расчётливости и сообразительности среди знати.

— Последний ход остался, – объяснила госпожа, – и, если нынче я одержу победу, мой дражайший супруг будет столь унижен и оскорблён, что его чресла поразит уныние! Ха! Давно пора, и отчего годы не берут своё?

Наружу проклюнулось низкое происхождение купчихи, но его явление вызвало лишь снисходительные улыбки у гостей.

— Так уж и быть, я принимаю предложение, – согласился кивком Фурсин. – Стратегия – моя стезя, я родился и умер на войне…

— А! А! А! – пригрозила пальчиком герою женщина. – Не так быстро. Видишь этот пьедестал? Его охраняют такие могущественные силы, что никакой муж не может переступить через барьер, кроме моего супруга! Ну, или почти «никакой». Игру нельзя выносить отсюда, ибо она – дар Владыки Долга. Если я попытаюсь переместить доску за пределы круга, она тут же исчезнет!

Трое путников недовольно переглянулись.

— Посему, я выбираю этого, с длинными волосами! Он настоящий небожитель, и единственный среди вас, кто достоин составить мне компанию. Он точно преодолеет наложенные чары.

Вдруг лицо Госпожи Левого Холма рассекла коварная ухмылка, словно ей была известна некая тайна, неведомая прочим.

— Кажется, давным-давно я играл в нечто подобное, – промолвил Фэй, нервно пожёвывая указательный палец.

— Не боись, – ласково позвала его хозяйка, – садись напротив, я не кусаюсь. Ты сможешь принимать советы от друзей, вы не навсегда разлучаетесь.

Фэй направился твёрдым шагом ко второму постаменту, и как только он дошёл до границы, что разделяла верхний и нижний ярус, по кромке верхнего промчалось адское пламя. Оно серебрилось и переливалось нежно-сиреневым светом, причудливо выгибая свои языки в попытках облизать потолки, но жара от него не исходило. Вначале Фэй ахнул и испуганно отшатнулся в сторону, но тут же продолжил путь, хоть его и старались задержать друзья:

— Нет, молодой господин!

— Стой на месте! – во всё горло вопил Фурсин.

Но Блестящий Безрогий без проблем преодолел пылающую границу, не получив ни единого ожога и ничего не почувствовав. Когда дух Весенней горы стал располагаться в креслице, огонь из потустороннего мира перевоплотился в обычный магический барьер с прозрачными стенками, и спутники Фэя могли чётко видеть всё, что происходило за игральным столом.

— Муж наведывается ко мне в опочивальни лишь раз в месяц, и мы давно уже ведём этот затяжной бой, – объясняла условия купчиха. – Все ходы тщательно записываются, и записи эти имеются в двух экземплярах, одна книга хранится у меня, вторая – у супруга. Здесь нельзя как-то сжульничать, ты не можешь передвигать фигуры, как тебе вздумается, или убирать их с полей без причины. Также нельзя подменять кости или влиять на выпавшие очки иным способом, он следит за всем, – женщина пару раз ткнула перстом в стол, имея в виду, конечно, не древесину, а князя подземного мира, – и потому нечестность обойдётся слишком дорого.

— Что это за игра вообще такая? – шёпотом спросил Фурсин, склоняясь к плечу писаря.

— О, я слышал о ней, это иностранное развлечение. Вернее, нечто, основанное на нём, – тихим голосом ответил ему Гун.

— Как видишь, прекрасный небожитель, нынче ход остался за мной, так что… приступай, – купчиха пронзила настырным взглядом несчастного Безрогого. – Но не спеши. Подумай хорошенько, взвесь все «за» и «против». Ты знаешь правила?

Фэй растерянно кивнул.

На самом деле эта дьявольская игра была порождением изощрённой мысли и не менее извращённых фантазий Владыки Долга, Господина Энвира, и он отправил своё хитроумное изобретение в мир людей, дабы испытать его перед использованием в собственном измерении. Доска походила на шахматную, но была значительно уже, и каждое поле на ней покрывала пластинка из какого-нибудь ценного минерала – будь то лазурит, или бирюза, или сердолик – и всякую ячейку от соседней отделяли перегородки из золота. Фигурки же, вырезанные из самоцветов, представляли из себя истинные произведения искусства, и изображали зверей, людей или чудищ. Ещё к набору прилагались кубики из слоновой кости с насечками, и целый выводок серебряных флажков, которые могли быть помещены в специальные пазы вдоль каждого продолговатого ряда из квадратных полей. И чтобы выиграть, требовалось без малого отнять «самое ценное» у противника, что определялось той случайной ролью, которая ему выпадала при распределении в начале партии.

Фэй скорчил серьёзную гримасу и основательно задумался. Да, он играл в нечто подобное, однако там не было ни костей, ни флажков, ни такого изобилия фигур, ни комбинаций фишек и простора для ходов. Как можно победить в игре, суть которой ты не понял? Хотя… ведь и новичкам везёт, стоит ли упоминать дураков?

— Может, для начала бросишь кости? – язвительно отбила языком госпожа.

Дух потянулся за кубиками, но женщина сама его остановила.

— Нет, или мне их бросить? У кого удача выше? Во что бы то не стало нам до́лжно победить! Нужно захватить сокровища подземного бога!

— Я брошу, я давно не играл.

— Изволь, – она всучила союзнику латунную чашечку с эмалью для перемешивания костей.

Фэй сложил в ёмкость кости, и они издали приятный звон, ударяясь о металлические стенки. Дух встряхнул пару раз стакан, а после вывалил его содержимое на подложку из тёмно-изумрудного бархата.

— Ах! Да! Ура! – радостно вскрикнула госпожа, держа кулачки за игрока.

Госпожа Левого Холма молниеносно подсчитала выпавшую сумму в уме, однако Безрогий смотрел на кубики опустошённым взглядом.

— Это девятнадцать! Чего ты ждёшь? Рассвета? – подняв нарисованные бровки вверх, купчиха уставилась на смущённое лицо Фэя. – Бери флажок! Наша стезя – это киноварные поля! Это хорошо! Сердце подземелья уже заждалось.

Где именно на доске располагались киноварные поля понять было легко – в их рядах значилось больше всего минералов красного спектра, хоть присутствовали ещё зелёные и белые. Фэй медленно потянулся за одним из серебряных флажков, которые все были одинаковыми, по, боясь ошибиться, он вновь замешкался. Рука его нерешительно мельтешила в воздухе над пазами, но так и не определила, в каком конкретно сейчас должен возвышаться флаг.

— Девят-на-дцать, – по слогам повторила женщина, сгорающая от нетерпения и буравящая напарника ядовитым взором. – Сюда!

Наконец, она ткнула алым ногтем в нужный паз, давая тем самым точные указания нерадивому игроку.

— Ну? Какую фигуру ты изберёшь? Какой квадрат предпочтёшь? Выбор за тобой! Давай! Вперёд!

Госпожа захлопала в ладоши, предвкушая славный бой.

— Ход слоном… ход львом, – нашёптывал себе под нос Фэй, стуча пальцем по подбородку.

— Пойдёшь слоном? Или львом?

Безрогий занёс руку над фигуркой льва, вырезанной из куска насыщенно-золотого гелиодора, но хозяйка опочивален ему запретила:

— Сперва полагается избрать поле! Куда будешь заступать? Не забывай, мы должны отнять сокровища!

Фурсин и Гун вплотную приблизились к магическому барьеру, и даже периодически вставали на носочки, дабы лучше видеть, что творилось за игральным столом.

Выбор лежал между четырьмя квадратами – рубиновым, гранатовым, малахитовым и яшмовым, но Фэя одолели тяжкие сомнения.

— Почему так долго? Делай ход! – взвизгнула купчиха.

— Не торопи его! – прикрикнул на неё Фурсин. – Чёрт, я сам посмотрю.

Бессмертный уже было дотронулся до волшебного занавеса, однако женщина резко его остановила:

— Ни шагу больше! Иначе твою душу разорвёт на части, а нынешнюю оболочку сотрёт в порошок!

— Ты лжёшь!

— Желаешь проверить? Ну, что ж! – госпожа хмыкнула столь надменно, что Фурсину впору было поучиться у неё.

— Ход слоном… или львом?

— Хм, – вдруг осенило писаря. – Где-то я уже всё это слышал. Или, вернее, видел. Брат Фэй, погоди чуток!

Серый Гун плюхнулся на колени и начал рыться в своей котомке.

— Эй, ты чего задумал? – легонько пихнул его ногой герой.

— Да, вот! – Гун ударил пальцами по бумажным страницам книжки с легендами, что вручила ему Эмэя. – «Лев на киноварном поле напьётся крови врагов».

— Чего? – брезгливо переспросил бессмертный.

— Героиня этой повести так победила суровую владычицу подземного царства, по совместительству её сестру, когда пыталась вызволить из загробного мира безвременно погибшего возлюбленного…

— Это твой господин через несколько часов станет безвременно погибшим, коли мы не успеем, – оскалился Фурсин.

— Но это правда, здесь та же самая странная игра, и та же ситуация, точь-в-точь! Героине выпадает девятнадцать – магическое число, между прочим, – что уже ставит подземную владычицу в невыгодное положение, – писарь вещал из-за тонкой книжицы, – поэтому она пытается запутать сестру, и советует ей ходить слоном по киноварному полю. Но нужно ходить львом!

Блестящий Безрогий и Госпожа Левого Холма одновременно потянулись за фигуркой льва, но Фэй оказался проворней и первым схватил её.

— Нет! Не слушай этого безумца! – взмолилась купчиха. – Ещё не хватало в таком важном деле следовать советам из старой книжки! Думай своей головой!

— Я так и делаю!

Даже в столь ответственный момент знаменитая неуклюжесть Фэя не покинула своего хозяина – он ненароком задел постороннюю фигурку на доске, исполненную в форме дамы с бараньими рогами, та пошатнулась и закачалась, чуть не упав, и по телу духа промчалась резкая боль. Его сковали судороги, и молодой господин скорчился в агонии, прижимая к груди с трудом отвоёванную фигурку льва.

— Что происходит?! – забили тревогу его друзья.

— Неужто я забыла вам сказать, – захихикала купчиха, – что за каждый неверный шаг в этой игре небожителей ждёт суровое наказание? Кажется, ваш друг сейчас проходит испытание раскалённым металлом!

Но, беда миновала – фигурка с бараньими рогами устояла на месте, и «испытание металлом» тут же прекратилось.

Едва оправившись от боли, Фэй обнажил по локоть правую руку, которой и задел злополучную фигуру, и перед зрителями предстала отвратительная картина – его белая и тонкая кожа надулась пузырями будто от тяжёлых ожогов.

— Проклятье! – прошипел сквозь зубы горный дух, со лба которого градом струился пот.

— Именно! Оно самое, и оно пожрёт тебя, коли не выиграешь, так что вперёд! Ищи сокровище царя подземья!

— Я пронжу тебя своим мечом! – пригрозил ей разгневанный Фурсин. – И тебе это не понравится, старуха.

— Да всё с ним будет хорошо, если, конечно, справится с заданием! Он на редкость силён!

— Замолчите все! – приказал могучим голосом Гун. – Молодой господин, вы победите, если позволите льву испить крови врагов! Что… какой камень символизирует кровь? Рубин, или гранат?

— Рубин! – закричали госпожа и Фурсин.

— По мне, так гранат более подходит, – чуть тише и немного скромней вымолвил Серый Гун.

Впрочем, у Блестящего Безрогого Фэя имелось собственное мнение по данному вопросу. Вообще-то, ответ на эту престарелую загадку он разузнал давно, и теперь вот нашлось ему достойное применение. С трудом шевеля повреждённой рукой, он водрузил льва на малахитовое поле, и глаза купчихи тут же округлились до размеров двух бурлящих котлов.

— Глупец! Что ты наделал! Теперь ты заживо сгниёшь!

Однако её проклятье не сбылось, напротив, уродливые пузыри на руке Фэя начали растворяться, и всё зловредное колдовство спешило обратно в посмертие, просачиваясь в иное измерение через столы и пол.

— Нельзя победить подземного бога кровью, – прошептал обессиленный Безрогий. – Кровь – его излюбленная пища, что придаёт ему энергию. Но если выкрасть из-под его носа самое ценное, бережно хранимое, он будет посрамлён.

Игральная доска завибрировала, фигурки на ней принялись раскачиваться, затем золотые перегородки вспыхнули магическим сиянием, как бы подтверждая, что Фэй совершил правильный выбор.

— Что такого ценного в малахите? Он дешевле рубинов и гранатов, – разочарованно пробубнила госпожа.

— Не будь ты столь невежественна, то знала бы, что малахитовая руда прежде использовалась для получения меди. Впрочем, сейчас людям этого не понять…

Слова горного духа заглушили фанфары и трещотки, что звенели из потустороннего мира, провозглашая победу Госпожи Левого Холма. У фигурки кристаллического льва отварилась голова, и из полости ввысь начали подниматься ароматные пары розового и пурпурного дыма, знаменующие то, что желание её воплощено, ибо она здесь – самая премудрая, ну, или во всяком случае, самая хитрая и удачливая.

— Аха-ха-ха! – захлопала в ладоши купчиха, как одержимая. – Я выиграла, выиграла!

Как только страсти малость поутихли, Госпожа Левого Холма вынула из просторного рукава верхнего платья ключ от Пепельной заставы. Им оказался серебряный прут, изогнутый в форме подковы, но на длинной ручке. Через боковые отверстия этой подковы были протянуты металлические стержни, на которые нанизывалось множество мелких пластин из серебра или перламутра. Если взять такой предмет и встряхнуть его, он издавал приятный треск, и считалось, что шум этот угоден и богам, и демонам, и даже способен умиротворять разгулявшиеся ветры.

— Берите, заслужили, – купчиха всучила ключ Фэю, который полностью оправился от боли.

Магический барьер исчез, и дух совместно с хозяйкой опочивален спустился вниз.

— Значит, ключом был музыкальный инструмент? – шепнул себе под нос недоумевающий Гун, пока друзья его собирались в путь.

Возле дверей госпожа, на радостях позабывшая обо всём на свете, вернула гостям их магические цветы. Опять принарядившись в личины монаха и двух наложниц, мужчины двинулись на выход, но Фэй задержался. Он решил напоследок дать концерт, достойный лучшего актёра, и начал проповедовать от души:

— Сердечно благодарю за ключ, и за развлечения. Однако вы не должны вредить тем, кого полагается оберегать, – взором он указал на изнеможённых покалеченных девушек, которые до сих пор ждали у двери распоряжений госпожи. – Вам известно, что в мире теней праведники переходят реку испытаний по мосту, свершившие незначительные проступки перебираются вброд, а грешников ждёт глубина холодных вод, что кишат драконами и бесами?

— «Брат», иди уже с добром, – махнула на его слова рукой хозяйка. – Мне ведь известен твой секретик, как подельнице Владыки Долга. Могу испортить тебе все планы!

Женщина захлопнула дверь перед носом Фэя, благо, его успел выдернуть с порога Фурсин, возвратившийся назад.

— Чего топчешься на месте? Нам впору бежать! До часа быка осталось несколько минут, а в середине его мы уже должны быть в Забытых землях!

Все трое помчались по роскошному дворцу купчихи, погружённому во мрак.

— Кстати, ты знаешь, как туда попасть?

— Да! Да… – подтвердил Фэй, что нёсся впереди друзей.

Ловко миновав полночную охрану дворца, путешественники выбрались в сад через заднюю дверь, а затем направились к высокому каменному забору, огораживающему обширные владения Госпожи Левого Холма от тех лесов, которые примыкали к ним с западной стороны. Туда-сюда по периметру сада сновали редкие стражники, но Фэй бесшумно провёл спутников к стене, покрытой серой штукатуркой.

Птица Живой, что дожидалась хозяина всё это время на соседнем декоративном деревце, вспорхнула с ветки и полетела к забору. Сев на вершину стены, она постучала пару раз клювом по камням, и сверху до низу по ограждению заструилась трещина, обнажившая каменную кладку. Вскоре перед друзьями разверзлась настоящая расщелина, в которую можно было протиснуться, коли приложить должные усилия.

— Кто там? – раздался встревоженный и низкий голос охранника.

Путники замерли от ужаса, впрочем, в очередной раз их прикрыл удачный случай: глашатай, вооружённый гонгом, начал свой обход по двору. Он бил в отполированный инструмент, громко выкрикивая после каждого удара:

— Час быка! Настал час быка!

Стражник, видимо, подумал, что это глашатай создал лишний шум и привлёк его внимание, и спешно удалился прочь.

— И как смертные спят в таком шуме? – пожимая плечами, поинтересовался Фурсин.

Фэй сурово взглянул на приятеля, призывая его блюсти тишину, однако затем Серый Гун оглушительно зевнул:

— Я тоже спать хочу!

Блестящий Безрогий лишь с болью наморщился, ибо не знал, когда точно теперь им удастся где-то прикорнуть, и мигом просочился через трещину в стене.

— На том свете поспишь, друг, – язвительно вымолвил Фурсин, ударив пару раз по плечу писаря.

Бессмертный герой вторым пролез через расселину, и в пределах дворца Госпожи Левого Холма остался лишь молодой человек. Гун с грустью в душе бросил последний взор на окрестности – в конце концов, отныне их путь опять будет пролегать через земли богов и демонов. Это значило, что дороги и города смертных остаются позади, и вряд ли Серому Гуну ещё хотя бы раз в жизни и выпадет шанс прогуляться по ним. Будет ли он скучать по этому миру?

Перед писарем раскинулись роскошные и причудливые постройки, возведённые в согласии с природой, но по совершенно новым технологиям, с приложением ума, искусства и, бесспорно, великого воображения. Поистине, то была дивная красота!

Прикрыв на секунду глаза и набрав в лёгкие побольше воздуха через ноздри, Гун, мысленно распрощавшись со смертной жизнью, бросился в расселину. Живой, до сих пор сидящий на заборе и покорно ждущий замыкающего, мечтательно наблюдал за россыпью крупных и мелких звёзд, что сияли на небесном своде. Но когда Серый Гун вынырнул с другой стороны стены, птица постучала клювом по камню, и проделанная колдовством дыра тут же заросла плотными ветками, на которых сразу распустились сочные, зелёные листья.

Величественный и основательный дворец Госпожи Левого Холма, должно быть, простоит на данном месте до скончания лет, или, по крайней мере, до конца эпохи человечества. Но найдётся ли в нём кто-то, кто с утра заметит столь незначительные перемены – зелёную изгородь, что прорвала каменные блоки стены?

Бесспорно, любовь – это сложное, высокое понятие, призванное освещать людям горизонт, и любой мудрец обнаружит в нём подлинник философского камня. Однако если этот злополучный философский камень превратит в золото саму любовь – то её уже ничто не спасёт. Потому что вечность стережёт лишь всё нематериальное, разрушая вещество.

И глаза свои тоже проверь…

На другой стороне Гуна дожидался бессмертный герой, тогда как Фэй уже занырнул в прилегающий лес, что смотрелся весьма тревожно в густой и бархатистой тьме влажной ночи середины лета.

— Почему ты так долго? – прищурившись, отчеканил Фурсин.

— Вовсе нет, – оправдывался писарь, – я пошёл сразу за тобой.

Мастер меча возвышался напротив в своём истинном облике и держал в руках два демонических цветка – хризантему и гибискус. Больше было незачем соблюдать осторожность и разгуливать под подложными личинами, и писарь тоже вынул из своей причёски розовый пион.

— Пойдём скорей, время на утекает, – прошептал герой, направляя приятеля рукой на едва заметную тропу.

— Наверное, лучше вернуть эти заколдованные цветы владелицам? Или передать их госпоже, как думаешь? В знак благодарности? – по пути неуверенно спросил Гун.

— В знак благодарности? – нахмурился собеседник. – Ты, верно, шутишь?

Фурсин выхватил из рук компаньона чуть-чуть потрёпанный пион, и, присоединив его к остальным цветам, швырнул весь букет в колючие заросли крапивы.

— Благодарности за что? За то, что втянула нас в ссору со своим нерадивым муженьком? Или за то, что заставила Фэя участвовать в этой бесовской забаве? За то, что выбрала его, единственного, кто действительно мог пострадать в случае неудачи?

— Брат Фурсин! – писарь его не слушал; молодого человека куда больше сейчас волновала судьба необычных цветов. – Зачем ты выбросил столь чудесные дары?

— Это не «чудесные дары», а сущее проклятье!

— Куда же вы запропастились? – назад по тропинке возвратился Фэй.

Горный дух находился в своём прежнем обличие, и все те украшения, которыми щедро снабдила его иллюзия Турфэна, исчезли бесследно – не было на Безрогом больше ни белоснежной мантии, расшитой шёлковыми нитями, ни пухлых, но мужественных губ, ни глаз идеальной миндалевидной формы, слегка раскосых, словно у породистого феникса. Плавно очерченные скулы снова углубились и выпятились вперёд, точно так же, как и острый, костлявый подбородок – он стоял на своём, и опять крутым утёсом довершал хозяйское лицо.

— Нас ждут, – дух указал на подоспевших проводников.

Среди травы, в кустах и за низкорослыми деревьями угадывалось ярко-зелёное свечение. Тут и там вспыхивали новые огни – то были зеницы рыжих лис, что выбрались из глубин леса, дабы встретить и сопроводить Блестящего Безрогого Фэя в Забытые земли. Лишь они, как существа, что ходят и среди богов, и среди людей, знали путь до нужных дверей. Серый Гун помчался за мистическим бледно-зелёным пламенем, льющимся из очей лисиц, словно мотылёк, и Фэй с Фурсином поторопились за ним.

— Что, не по нраву тебе мой нынешний облик? – хмыкнул Безрогий, заметив пристальные взгляды героя.

Он провёл пальцами по своему точёному подбородку.

— Будет вам, молодой господин. Мне совершенно безразлично, как вы выглядите.

— И тем не менее ты постоянно меня высмеиваешь.

— Не высмеиваю. Подтруниваю, – бессмертный остановился и основательно ухватился за плечо собеседника, – тем самым закаляя тебя.

Тропа как раз завершилась: рыжие проводники столпились возле небольшого кургана, поверхность которого покрывала короткая, упругая трава и мелкие, белые цветы.

— Я ведь не металл, чтобы меня можно было закалить, – вышептал Безрогий.

— Но ведь Блестишь! – язвительно отметил Фурсин.

— Гробница? – писарь, кажется, чуток очнулся от того наваждения, что наслали на него хвостатые бестии.

— Разумеется, гробница! – решительно подтвердил Фэй. – Как иначе?

Лисы обогнули курган по полукругу, и путники побежали за ними. Первая животина занырнула в небольшую нору у подножья сооружения. Её сёстры принялись расширять отверстие, разрывая его чёрными лапками, и вскоре нора превратилась почти в полноценный люк – наверное, в такую расселину сумел бы протиснуться даже Фурсин. Однако сперва её испытала птица Фэя – Живой мигом влетел в гробницу, не оставляя хозяину времени на размышления или сомнения.

— Стой! Погоди! – всполошился Фэй.

Горный дух опустился на колени и, разбрасывая по сторонам комья свежей почвы, пополз было за своей приспешницей, только Фурсин его грубо выдернул наружу.

— Эй-эй-эй, ты что творишь? Давай лучше я первым пойду. Никому…

Герой, присевший на корточки рядом с расширенным отверстием, взялся принюхиваться и бросать на окрестности то холодные, то горячие взоры, полные гнева и подозрений.

— …никому не известно, что может случиться за стенами старинной гробницы. Там нас могут поджидать озлобленные духи погибших, или ещё хуже – их неупокоенные останки.

— Дело говоришь, брат Фурсин, – согласился писарь, почти насильно оттаскивая Фэя с пути.

Бессмертный герой слишком ловко и быстро проскочил через столь скромное отверстие для такого широкоплечего и мускулистого человека, и спустя пару мгновений писарь остался наедине с горным духом. Через несколько секунд, проведённых в звенящей тишине, весьма мучительной, из-под земли раздался зловещий голос:

— Здесь темно, но всё спокойно. Можете спускаться.

Впрочем, речи эти произнёс не кто иной как мастер меча, и двое его спутников, ждущие на поверхности, вздохнули с облегчением.

— Вы следующий, молодой господин, – Серый Гун уступил право прохода Фэю.

Блестящий Безрогий, опять опустившись на колени, встал на четвереньки и пополз вперёд, однако прославленная неуклюжесть Фэя снова взяла своё, и молодой господин застрял посередине.

— Прошу… прошу меня простить, но мне придётся вас подтолкнуть! – извинительно пропыхтел Гун, с натугой пропихивая через дыру в гробнице хрупкую фигуру Фэя. – Фурсин! Лови его!

— Ах!

Предприятие удалось, и Фэй тут же с треском провалился вниз, но криков боли или жалоб не последовало, и потому писарь решил, что Фурсин ему помог. Второй раз подряд Серый Гун очутился совершенно один посреди мирного безмолвия ночи, но свободного времени для наслаждения сим изысканным блюдом у человека не имелось. Собравшись с духом, Гун наконец сам полез в лисью нору, и вскоре оказался за стенами старинной гробницы.

Свод слагался из плотно утрамбованной почвы, кое-где подпёртой массивными балками или деревянными перекрытиями, а из камней были сооружены лишь несколько алтарей и помостов, припорошенные слоем серой пыли и окутанные блестящей паутиной. В гробнице всё ещё сияли зелёным светом зеницы лис-проводников, да и Фэй уже с помощью волшебства разжёг факелы, что нашёл в специальных выемках на опорах.

— Всякому известно, что лисы, роющие норы в гробницах и могилах, – это воплощённые души покойников, – прошептал, словно зачарованный, молодой человек, – но кто же мог подумать, что они способны на подобное?

— Эти лисы способны и на большее, – заверил его горный дух. – Сюда!

Фэй протянул свой длинный палец в том направлении, в котором исчезали светящиеся зелёные точки, и все трое помчались за рыжими провожатыми. Гробница очутилась довольно обширной и вместительной, и через сотню-другую шагов впереди забрезжил тусклый, серо-жёлтый свет, в призрачном мареве которого таяли горящие зеницы лис. Внезапно Фэй выбросил на пол факел, чем вызвал в Фурсине волну возмущения:

— Ты что творишь?

— Так надо. Обитатели Забытых земель не терпят огня людей.

Придирчиво прищурившись и искривившись, Фурсин злобно фыркнул, однако от своего факела он тоже избавился. Почему-то ему всё чаще начинало казаться, что Блестящий Безрогий слишком хорошо осведомлён о нравах и обычаях различных умертвий для того, кто до сих пор живёт под ликом солнца.

Путешественники покинули заброшенную гробницу через просторный выход – единственная каменная стена расходилась посередине, пропуская внутрь воздух. Жаль только сложно было назвать данный воздух «свежим», потому как в Забытых землях – пограничном крае между живыми и мёртвыми, естественным и сверхъестественным, порядком и хаосом – не было ни дуновения ветра. Здесь всегда царили сумерки, не было ни луны, ни солнца, здесь не шли дожди и не падал снег с небес. Над головой зияло низкое и мрачное серо-ржавое небо, и все окрестности объял туман, преломляющий и рассеивающий без того редкие лучи света, и преображающий мир в одну густую краску – сепию, с лёгкими вкраплениями серого, бледно-жёлтого и тёмно-бурого цвета.

Голые, иссушенные деревья сплетались в настоящие стены, и вереница из мерцающих огоньков, которые когда-то были глазами лис-проводников, устремилась в эту толщу. Глаза перевоплотились в светлячков, и сверкающие насекомые яркими вспышками своих колдовских брюшков пронзали однородную мглу Забытых земель. В недрах мёртвого леса круглые огоньки сбивались в пары, поднимались на уровень людских голов, и снова становились глазами, на сей раз – уже принадлежащими полупрозрачным, зеленоватым призракам, которые плавно удалялись в небытие.

Фэй поклонился призракам в знак благодарности за ту услугу, что они ему оказали.

— Ха! Взгляните на это! – бодро воскликнул Безрогий, сотрясая рукавом походного платья перед взором спутников.

Прежде истрёпанная и грязная, ткань уже самовольно очистилась и починилась.

— Мои силы восстанавливаются!

— Только к вам, молодой господин, может вернуться радость на землях уныния, – проворчал сквозь зубы герой. – Чем вы так довольны? Скорой встречей с Могучим Илу и «приобщением» к его Величию? Вы сгинете тут!

— Нам некогда спорить! – вмешался Гун. – Мы покинули пределы дворца в начале часа быка, а уже к его середине должны быть у древа Харат! К восходу полной луны!

— Нечего тебе переживать, Юн-Юн, – ответил малость надменно Фэй. – В Забытых землях, как и говорила колдунья, время идёт иначе, а это значит, что мы можем теперь расслабиться и даже отдохнуть. Я в родных водах. И, поскольку в моих жилах течёт драконья кровь, я не просто умею превосходно плавать, но и повелеваю морем.

Блестящий живописно взмахнул длинным шлейфом, который только-только «нарастила» его мантия. Прежде запятнанная и прохудившаяся, теперь она сверкала изысканной отделкой и могла похвастаться чудесной вышивкой, и каждому стало очевидно, что исход дороги для этой скорбной «свадебной процессии» уже близок.

— Как я могу не переживать? – за Юн-Юна отозвался Фурсин. – Когда конец рядом.

Однако Фэй ушёл вперёд, и толковать по душам с бессмертным остался лишь писарь.

— Смерть не за горами.

— Что это значит, брат? – прошептал молодой человек.

— То, что она уже на горизонте, – мрачно выдал герой.

Фэй шагал впереди, а компаньоны следовали за ним по пятам. Благо, в Забытых землях имелась лишь одна дорога, видимо, для облегчения передвижения тем, у кого были проблемы с памятью. Впрочем, когда в твоей голове надолго не задерживается ни одно событие, то заблудиться можно и на прямом пути. Во всяком случае, пока странники не нашли иной тропы, они резво перемещались по этой, не тратя время на споры и петляния.

— Брат Фурсин, грубой силой и жестокими насмешками ты ничего не добьёшься, – взялся поучать собеседника человек.

— Именно поэтому нам нужно отыскать здесь какую-нибудь дополнительную лазейку! – воин схватил спутника в охапку, из-за чего Гун даже вздрогнул. – Ты ведь умудрённый опытом законник, так придумай что-нибудь!

— Придумать? Но что? Как я обману небеса? Я ведь всего лишь обычный смертный!

— Ха! – грозно хмыкнул Фурсин. – Уже давно не «обычный» смертный. Ты наполовину небожитель! Ты разбираешься как в небесных правилах, так в людских законах, так придумай же… что-нибудь. Какое-нибудь ловкое…

Серый Гун удивлённо покосился на Фурсина, ведь почти что кожей ощутил его промозглое отчаяние. Но, как выяснилось дальше, холод этот был иного сорта.

— Ха! Кха-кха-кха!

Фэя, двигающегося впереди, сковал приступ удушающего кашля, и он снова рухнул на колени. Мужчины пересекали гладь замёрзшего озера, и окрестности укутывал ледяной, вязкий и колючий воздух. Пробравшись в лёгкие, он вырывался наружу через ноздри или рот белоснежными клубами пара, а затем под действием чар и магических заклятий, что опутывали это проклятое место, принимал облик безобразных приведений. Злобные, кровожадные и оскаленные, с круглыми головами и тонкими телами-хвостиками, они шипели и клацали зубами, вцепляясь костлявыми пальцами в горло своих же творцов.

Фэю «посчастливилось» стать первооткрывателем столь опасного свойства заледенелого озера. Неистово сражаясь с атакующими, он уже лежал на спине, не в силах вдохнуть ни капли воздуха, ведь его душили вредоносные духи.

— Чёрт! Фэй! – прокричал во всё горло Фурсин, впрочем, то была его главная ошибка.

Герой, умелым движением обнажив клинок меча, стремглав помчался к бьющемуся в агонии Безрогому. Но в пути он столько надышал, выпуская из лёгких раскалённый воздух, что ничем не сумел помочь другу. Пара взмахов мечом – вот и всё, на что хватило Фурсина, и спустя несколько секунд он уже валялся рядом с Фэем, заламывая собственные руки в попытках освободить горло от вездесущих призраков, и стуча сапогами по льду.

Глаза Серого Гуна сперва округлились от ужаса, однако он быстро сообразил, что к чему. Затаив дыхание, писарь поспешил на берег. Сойдя со льда, молодой человек вдохнул, а затем аккуратно и медленно выдохнул, и струйка пара просто растворилась возле его рта. Припомнив слова Фэя о том, что местные обитатели «не терпят» людского огня, Гун изъял из сумки книжицу со сказками и древними легендами, распотрошил её на страницы, начертал на каждом листе по оберегу от демонов обычной водой, а затем поджёг свою первую «жертву». Как только страница вспыхнула, призраки разжали костлявые пальцы, отпуская Фэя и Фурсина, пронзительно и истошно завизжали, после чего устремились к нарушителю.

Вместо того, чтобы швыряться в злых духов огненными снарядами, Гун вновь и вновь поджигал огнивом бумаги, а потом складывал их на лёд. Его чуткое, но незатейливое колдовство сработало, и озеро начало оттаивать. Вверх принялись подниматься пары́ влажного и тёплого воздуха, из-за чего призраки замедлились, а затем и вовсе стали планомерно исчезать. Замёрзшее озеро оказалось всего лишь скромным прудом с глубиной не более, чем по щиколотку. Серый Гун изгнал вредителей и развеял отвратительные чары без особых затруднений.

— Кха-кха-кха, – всё ещё не мог откашляться Фэй.

Он, мокрый и продрогший, хватался за горло, и, видя столь прискорбную картину, быстро оклемавшийся герой подполз к приятелю.

— Эй, ты живой? – тихо поинтересовался бессмертный. – Всё в порядке?

Он собственноручно отлепил холодные пальцы Фэя от его шеи, но Фурсина здесь поджидало очередное неблагоприятное знамение: уже на каждом персте Безрогого чернела злополучная точка. Проведя по выпуклому кругляшку большого пальца духа, герой спрятал его руку в собственную ладонь, в робкой надежде на то, что владелец метки не узрит её, а значит и не огорчится ещё страшней.

— Ты молодец, брат Юн! – крикнул Фурсин ободряющим голосом как настоящий главарь отряда. – Я бы до такого не додумался. А вы, молодой господин, опять умудрились испачкаться.

Мастер меча невесомым прикосновением пробежался по щеке Фэя пальцами, смахивая налипшую на него грязь. Дух только что перестал кашлять, и наконец осмелился поднять глаза на спутника.

— Ха! Ха-ха! – и его тут же в плен взяла смешливость. – На себя посмотри, ты весь в какой-то гадости.

На плечах героя висела тина, а полы его платья покрывала болотная ряска.

— Фюйть-ить-ить! – позвал хозяина Живой, и Фэй сразу устремил взор на дерево, где сидела птица.

Она выглядела совершенно по-другому, ведь под низкими и грузными небесами Забытых земель открылась её истинная сущность: теперь перед путешественниками предстало грациозное и могучее животное небывалой красоты, с серо-чёрными, призрачными перьями, длинным и пышным хвостом, будто у феникса, размашистыми крыльями, обсидиановым клювом, острым и изогнутым как у сокола, и тлеющими углями глаз, что неотрывно следили за тремя подопечными. Среди оперения птицы путались играющие молнии, которые порой искрились белым, пересекаясь меж собой. То был Лют Громовые Перья во всём своём величии – один из спутников Турфэна, и его излюбленный помощник во всех мирских делах смертных.

— Чир-чирак! Чирак!

— Живой зовёт, нам пора, – тихо вымолвил Фэй.

Дух Весенней горы встал на ноги сам, а затем помог подняться Фурсину, и уже все трое побрели на иной берег пруда, туда, куда и зазывал их взволнованный Живой. Он рассекал воздух, мельтеша перед проходом сквозь деревья – там продолжалась единственная тропа через Забытые земли.

Когда друзья покинули лес, перед ними раскинулась череда небольших пологих холмов, и теперь дорога то поднималась в горку, то опускалась вниз. Сперва Серому Гуну показалось, что это сильно затрудняет обзор, однако с одного холма открылся такой чарующий вид, что писарь едва удержался от того, чтобы ахнуть во весь голос. На горизонте уже зиял полный диск луны, наливной и золотистый, и в сердце Гуна сразу поселилась лютая тревога. Неужели же они не успели добраться до древа Харат в положенный срок?

Заметив замешательство спутника, Фэй обнадёживающим тоном произнёс:

— Не беспокойся, времени ещё предостаточно. Диск луны должен пройти во-о-о-о-н за тем деревом.

Блестящий Безрогий указал на удалённый и наиболее высокий холм, на котором росло хилое, искорёженное и безлиственное деревце с пышной кроной, напоминающей то ли остов зонтика, то ли полукруг – в общем, ветки сходились вверху, образуя некое подобие каймы-оторочки, которая и должна была «обвести» чёрным углём луну на фоне за собой. До встречи диска и дерева оставалось совсем чуток, но из-за необычного течения времени на просторах Забытых земель на это могли уйти часы или даже сутки.

— Мы можем сейчас отдохнуть, вот тут, – дух перевёл перст малость влево, тыкая в живописные руины, что проглядывались между поворотом тропы и цепью раскрошенных гор.

Небо расчистилось, являя небывалое зрелище для этих краёв – по своду величаво плыл сочный лунный диск с золистой поверхностью, на котором будто бронзой был прочерчен рельеф: все впадины и рытвины можно было с лёгкостью рассмотреть невооружённым глазом. И за прославенной ночной царицей-луной шествовали её менее жаркие и видные прислужницы – смиренно блестящие звёзды; какие-то лучились белым, какие-то сине-голубым, какие-то огненно-рыжим или красным, но каждая изливала свет на окрестности, наделяя прилегающие земли крупицей волшебства.

Такие сказочные преображения случались лишь единожды в году – в специальный день, к которому и спешили путешественники. Даже если бы какому-то удачливому искателю приключений, будь то человек, небожитель или демон, удалось бы отыскать сюда дорогу – дорогу в беспамятье и безвременье, – то вряд ли бы у него получилось ещё и явиться к дверям Пепельной заставы к сроку; к моменту восхода полной луны в середине лета, во втором месяце сезона. Все прочие дни, вне зависимости от времени года, небеса в Забытых землях были скованы плотной пеленой облаков, не пропускающей сияния звёзд, блеска луны или солнца, но только не сегодня. Сегодня от пытливого и внимательного взора здесь не скрылся бы ни единый закуток – настолько стало ярко и светло.

Слева к излучине тропы, волнистая лента которой теперь отливала бело-голубым и золотистым, прижимались живописные руины, в изломанном абрисе коих угадывались башни и ротонды, некогда величественные; толстые и могучие стены, высокие арки и соединительные мосты. Все эти разрушенные здания столь сильно отличались от того, к чему привык писарь Гун, что сердце его участилось от волнения. Даже в Небесной канцелярии или на Лунной гряде молодой человек не встречал подобных строений, что и говорить о землях смертных?

Добравшись до руин, путники надумали передохнуть и разбили небольшой лагерь, разместившись неподалёку от двух уцелевших стен, что смыкались под прямым углом. Поскольку Блестящий Безрогий Фэй вновь очутился в родной среде, ему не пришлось вручную таскать воду или искать вблизи источник – по приказу господина вода потекла в котелок, поднявшись из глубин земли и вырвавшись наружу в виде ключика. Ключик этот помогли разворошить извечные помощники Фэя – неприглядные и мерзкие черви и бледные змеи, однако, Гун и Фурсин уже свыклись с их присутствием. Писарь бы даже не возразил, если бы кто-то из слуг Фэя взялся лично изготавливать ужин для своего повелителя и его союзников, и приложил бы руку к стряпне. Впрочем, черви и змеи Фэя так и не обучились использовать хвосты вместо рук, так что за волшебной кашей на сей раз присматривал сам Гун. Безрогий отправился на уединённую прогулку, и ни Гун, ни Фурсин не решились ему мешать.

— Будет чем удивить твою свежеиспечённую супругу, – проворчал Фурсин.

В Забытых землях он тоже чувствовал прилив сил, но вытянуть ноги и размять конечности, пока сидишь, совершая перерыв в долгом и трудном путешествии, – это ведь милое дело, что любо и небожителю, и рядовому человеку.

— О чём это ты? – поинтересовался писарь.

Он монотонно помешивал варево в котле и неотрывно следил за жемчужно-белой пеной, что периодически образовывалась на ободе сосуда. Сегодня вместо привычных языков медно-ржавого пламени дно котелка вылизывал бело-серебристый магический огонь, не должный волновать местную живность и тревожить стражей, так что кушанье обещало быть особенно славным.

— О том, что ты научился кашеварить в нашем походе, – хмыкнул герой. – Причём весьма недурно.

— А? Да-да, – согласился задумчивый человек. – Не всё же молодого господина заставлять торчать у огня. Это как-то несправедливо, да и что из меня тогда вышел бы за слуга?

— Как там твои исследования продвигаются? Так и не отважился написать что-то на пергаменте рубиновыми чернилами, и опечатать новую байку…

Серый Гун метнул в собеседника такой многозначительный и испепеляющий взор, как будто тот городил отборный вздор, а затем устало фыркнул, и воин мигом замолк.

— Написать мне решительно не о чем. Стыдно признаться, но я так и не нашёл истории, которая бы соответствовала всем критериям, и была бы достойна остаться в веках. Может, конечно, где-то в Граде-на-семи-мостах, или даже в уездном Руне имеются подобные истории любви, даже с дюжину, но как мне разузнать о них? Люди почему-то не распространяются о хорошем! Они выставляют на всеобщее обозрение лишь то, что уже испорчено, или же то, что испортили за них небеса и боги, или то, что ложно; то, что вот-вот прогоркнет…

Повертев деревянной ложкой в котелке быстрее прежнего, Серый Гун встряхнул головой и мечтательно улыбнулся. Его густые волосы, собранные в высокий хвост, сначала ударили по хозяйской спине, а затем рассыпались по плечам, и залоснились, будто меховая мантия.

— …тем более, скверное сейчас время для таких историй. На мою задачу не было отведено чётко ограниченного срока, и уж лучше я пройду этот путь с тобой и молодым господином, чем буду отвлекаться на поиски того, что, возможно, не существует вовсе.

— О! Надо же, как ты заговорил, – бессмертный искривил брови. – Тогда поведай мне следующее, брат Юн: ты нашёл лазейку? Разузнал, как снять проклятье с Фэя?

— Да я так и не понял, что именно это за проклятье! – в отчаянии всплеснул руками Гун, однако быстро успокоился. – И вообще, братец Фурсин, ты не задумывался о том, что, может… м…

— Что?

— Быть может, Фэй не хочет, чтобы ты изменял его судьбу! – отчеканил без запинок писарь.

Его слова, резкие и грубые, отлетели от зубов и со звоном ударились об металлическую поверхность раскалённого котелка, из-за чего бессмертный герой едва не поперхнулся травинкой, что жевал.

— Что?! – завыл разгневанный Фурсин, будто медведица, лишившаяся своих детёнышей. – Да как ты посмел…

— А ты? Почему ты вдруг вздумал, что молодому господину не по нраву его судьба и что ему претит будущий союз с Илу? Кто тебе такое сказал?

— Он сам просил меня снять с него проклятье!

— Однако проклятье и судьба – это разные вещи! Фэй хоть раз пытался избежать предначертанного? Он вообще не сопротивлялся.

— В этом вся беда.

Глаза Фурсина зажглись яростью, и герой принялся злобно скрежетать зубами, так, что писарь даже сглотнул плотный комок, образовавшийся в его горле, но ветры войны поутихли, так и не распалив огонь противоречий. Всё-таки, этот край не даром звался Забытыми землями, и ветры не имели власти на его просторах и теснинах; здесь всё забывалось за одно мгновение – и злые помыслы, и добрые намерения.

— В этом твоя беда, Фурсин. Ты пытаешься вылечить себя, или исцелить его?

Бессмертный подскочил на ноги и напрягся, впрочем, даже через пелену подступающего бешенства он отчётливо узрел то направление, на которое указывал Серый Гун, неожиданно здравомыслящий и рассудительный сегодня.

— Очнись. Ты видишь лишь то, что хочешь видеть.

— Довольно! – одёрнул его герой. – Ни слова больше, писарь Небесной канцелярии из Палат закона. Я найду это проклятье, и развею его чары, ведь это и есть моё настоящее испытание на пути к истинному небожительству.

— А-а-хрр! – молодой человек издал потешный звук, скрестив разочарованный вздох и раздражённый рык.

Каша уже была готова, и Гун взялся раскладывать её по мискам.

— Как же, позволь спросить? Ты вообще не разбираешься в чарах и заклятьях, а твои магические силы… они… весьма ограничены.

— Разве мы не отправляемся к Пепельной заставе, что разделяет мир живых, потустороннее измерение демонов и бесов, и мир умертвий? Что-то мне подсказывает, – Фурсин состроил столь злокозненное и хитрое лицо, что ему позавидовал бы любой продажный и корыстолюбивый советник при дворе, – что в загробном мире сейчас находится куда больше великих и прославленных колдунов и шаманов, чем их бродит под небесами среди живых людей.

— Великих и прославленных? Будь они такими великими, то разве умерли бы так просто?

— О, мой юный и неопытный спутник, – воин снисходительно похлопал собеседника по плечу, принимая у него из рук миску с кашей, – вот ты и снова в своей привычной роли неумехи и затворника-книгочея. Именно величие сводит в могилу быстрее всего!

— Даже если так, братец, то разве станут они тебе помогать? Все шаманы и колдуньи, которых мы встречали в людских землях, делали лишь то, что им хотелось…

— Шаманы и колдуньи? Разве не хватит с нас подобного народца? – спокойно вопросил Фэй.

Дух Весенней горы вернулся с прогулки с целой пригоршней цветов – на коротких и мясистых стеблях раскачивались крепкие бутоны с полупрозрачными лепестками, переливающимися от небесно-голубого до бирюзово-зелёного, словно хрустальные крылья стрекоз.

— Мы с братом Юном решили, что после того, как пересечём Пепельную заставу, то первым делом запишем тебя на приём к Белобородому Одноглазому Цируну!

Фэй, прижимая охапку цветов к груди, беззаботно рассмеялся, ибо Белобородый и Одноглазый Цирун был легендарным магом, который жил среди черноголовых в незапамятные времена, и умер ещё до того, как появилась на свет Весенняя гора, не говоря уже о Безрогом, названном в её честь. Простолюдины толковали, будто Цирун умел летать, перемещался за мановение ока на гигантские расстояния, повелевал дождями и грозами, и ему прислуживала пара драконов – самец и самка.

— Только меня к своим фантазиям не приплетай, – огрызнулся Гун.

Наполнив волшебной кашей миску для Фэя, он пригласил его присесть на поваленную глыбу, которую предусмотрительно застелил собственным верхним одеянием. В Забытых землях стояла тёплая и равномерная погода, радующая всякого скитальца, и излишние слои одежд были больше не у дел.

— Прошу, присаживайтесь, молодой господин.

Фэй покорно опустился на приготовленное местечко, весьма уютное, но цветы из рук так и не выпустил.

— Одноглазый Цирун уже, наверное, десяток раз переродился, и живёт заурядной жизнью какого-нибудь ремесленника или земледельца, – предположил Фэй. – И ничего не помнит о былом. Его таланты, ровно, как и его магические способности, улетучились бесследно.

— Не скажи, – Фурсин скорчил наигранно задумчивую мину, и постучал указательным пальцем себе по подбородку. – Он столько грехов совершил, будучи прославленным и именитым колдуном, что, должно быть, до сих пор запекается где-нибудь в аду на вертеле, или варится в одном из тамошних котлов.

— Тогда мы его точно не найдём. Говорят, что люди без кожи – все как один на лицо.

— Фу, – писарь почувствовал лёгкий приступ тошноты, ибо слишком бойко представил описанную картину. – Не к столу такие разговоры.

— Что ты, молодой господин, за траву приволок? Она – к столу? – усмехнулся герой.

— Нет, это… на вершине Весенней горы летом произрастают похожие цветы, и они напомнили мне об отчем доме…

— Жуй давай, – приказным тоном возвестил бессмертный и указал на миску с кашей Фэя, – а воспоминаниям предадимся позже.

— Было бы чему ещё предаваться, – расстроенно и как-то горько хмыкнул на него Безрогий.

— Кого это лихо принесло? – сквозь зубы прошипел молодой человек.

Реплика его прозвучала совсем недружелюбно, а ведь на огонёк явились гости – вернее, лишь одна заблудшая душа. К магическому костру семенила молодая женщина со скромной и аккуратной причёской. Она пробиралась наощупь, ибо, кажется, была слепа. Путники не ожидали встретить хоть кого-то в Забытых землях, и поэтому переполошились. Фурсин даже схватился за рукоять меча, но обнажать его не потребовалось – несчастная женщина выглядела совершенно безобидно, и вызывала скорее жалость, нежели серьёзные опасения.

— Здесь есть кто-то? Кто здесь? – шептала она тихим, сорванным голосом.

— Вам тот же вопрос! – чисто и громозвучно отозвался Фурсин. – Кто вы такая, уважаемая, и чего забыли в этом месте? Ах, да. Пожалуй, это вы тоже запамятовали?

Фэй пихнул сподвижника ногой, дабы тот заткнулся, наконец, и перестал язвить. Всё-таки, столкнуться с кем-то живым на пути в Забытых землях считалось происшествием чрезмерно редким, и в этом заключалась его ценность, а потому лучше было не перечить встречным. Кто знает, какими силами они облечены?

— Госпожа, вы – умелая колдунья? Или могучая шаманка? – воин продолжал забавляться.

— Кто здесь? Кто здесь?

Женщина взмахивала руками перед лицом и едва-едва переступала ногами, очевидно, боясь споткнуться о корягу или камень, которых по округе было разбросано великое множество. Серый Гун не смог равнодушно наблюдать за её страданиями. Он резко поднялся и подпрыгнул к неизвестной, после чего учтиво помог ей обогнуть грузный валун.

— Позвольте представиться, сестра, меня величают Серым Юном, и я здесь со своими спутниками на отдыхе. Мы движемся… хм, – писарь обратил взор, полный сомнений, на Фэя, который кивнул ему, давая понять, что тот имеет право распространяться о целях их странствия; впрочем, не до конца. – Мы движемся к Пепельной заставе, а вы какими судьбами угодили в Забытые земли?

— Пепельная… застава? Забытые земли? – несчастная до одури перепугалась из-за непонятных наименований, которые слышала впервые в жизни.

Женщина вздрогнула всем телом, но Гун взял её под ручку и чуть ли не насилу потащил к костру.

— Да, так вам неведомы эти края?

— Нет! Нет, молодой господин, никогда не слыхивала о подобном. Пепельная застава… куда же я забрела?

Писарь усадил несчастную поближе к костру, уступая ей собственное место и протягивая миску с кашей. Женщина скромно сидела, даже не шевелясь, и не приняла угощение, потому что его не увидела. Когда Гун осознал свою ошибку, он даже выругался, однако его брань заглушили речи рассудительного и беспристрастного Фэя:

— Она походит на обычную смертную. Черноголовая женщина в Забытых землях? Воистину, странное происшествие. Уважа́емая, – заголосил дух на повышенных тонах, чётко выделяя ударные слога, – вы ненаро́ком заблуди́лись?

— Я?

— Молодой господин! Она слепа, а не глуха, – ехидно отметил Фурсин, и склонился к плечу незнакомки. – А ну отвечай, зачем ты за нами шла?

— Я?! Нет, что вы, достопочтенный господин! Я здесь…

— Как тогда ты тут оказалась, именно в тот час, в ту минуту и в тот день, когда мы с молодым господином и писарем должны были преодолеть врата на пути в иное измерение? Совпадение? Я не столь наивный. Быть может, это скверный демон, что скрывается за личиной беззащитности!

— Прекрати!

Гун сурово отчитал героя, который, кажется, уже готов был разорвать одежды незнакомки в тщетных попытках обличить её «подлинную», коварную суть и доискаться до истины, на сей раз, демонической природы… но сугубо по его мнению.

— В какой день? – переспросила слепая заблудшая. – Я вышла из дома ещё затемно, до рассвета хотела прийти к могиле моего дражайшего Улуна, но не нашла дороги. Пришлось поплутать по округе… затем я потеряла посох, и всё это случилось на пятнадцатый день седьмого месяца второго года от правления царя Э. Так какой нынче день, господа?

Трое мужчин недоумённо переглянулись, и Серый Гун поднял брови вверх.

— Второй год правления царя Э? – повторил писарь.

— Это ж когда было-то? – беспардонно вопросил Фурсин, за что опять едва не получил оплеуху от молодого господина.

— Ах, уважаемая сестрица, ты пока погрейся у костра, и перекуси той рисовой кашей, что я тебе дал, а нам с друзьями нужно побеседовать.

— Хорошо. Благодарствую, дорогие братья. Кстати, вы не видели тут могилы моего драгоценного Улуна? Где же она?

Женщина, хоть и была одета в довольно простое и безыскусное платье, обладала приятной наружностью и учтивыми манерами. Она плавно поклонилась незнакомцам, которые радушно её встретили и даже угостили ужином, и приступила к неспешному поеданию каши без аппетита. Возможно, она являлась мелкопоместной дворянкой или же принадлежала к числу аристократии низшего ранга, только разорившейся.

Гун тем временем выдернул за руки с насиженных мест своих спутников и уволок их за высокую, непроницаемую для людского слуха стену из каменных блоков.

— Второй год правления царя Э! – раздосадовано прошипел он сквозь стиснутые губы. – А сейчас, вроде бы, на землях смертных уже как тридцать лет царствует его сын и приемник, который унаследовал трон после двадцатитрехлетнего правления отца?

— «Вроде бы»? – насмешливо переспросил Фурсин. – Твоя память, законник и летописец, тоже повредилась в Забытых землях?

— Такие вот они, эти заповедные края, – отрешённо вышептал Фэй. – Стоит смертному лишь ступить на тропу Забытых земель, как в мире людей минуют десятилетия и пройдут века.

— Эта благочестивая женщина идёт на могилу родственника, дабы поклониться, – не обращая внимания на выпады героя, продолжил Гун, – хочешь сказать, что она не просто заблудилась и не только опоздала, но и каким-то чудом угодила в потустороннее измерение?

— Очевидно, что это так, – Блестящему Безрогому ничего не оставалось, кроме как развести руками.

— Что делать будем? Сообщим ей правду?

— Какую правду? – рыкнул герой. – Ту, в которой уже пятьдесят один год прошёл с тех пор, как она из дома вышла? Или ту, в которой она вернётся на дороги смертных дряхлой старухой, коли вообще, конечно, вернётся? Нам впору взять её с собой и доставить в загробный мир, ведь проводить её до выхода в мир света мы не сможем.

— Не сможем, – подтвердил Фэй. – Да она и не сумеет выбраться наружу. Не найдёт дороги.

— Господа? Уважаемые? Вы где-то здесь? Или же мне примерещилась эта встреча? – по руинам разнёсся обеспокоенный голос неизвестной женщины.

— Скажем правду, – заключил Фэй, прижимая спутников ближе к себе. – Достаточно с бедняжки всяческих туманов и неясностей.

— Фьюить-ить-ить! – опять засвистел Живой, сидя на ветке высокого дерева и привлекая внимание наземных жителей.

Все трое заговорщиков уставились на горизонт, туда, где гигантский лунный диск неторопливо плыл по небу в своей серебряной барке, и уже почти соприкоснулся границами с очертаниями корявого древа Харат. Пора было трогаться в дорогу, а то так недолго и опоздать, а вторых шансов для Фэя и Фурсина точно не предвидится.

— Идите к огню, и помогите даме подняться, – приказал спутникам дух. – Скоро я вас догоню.

Только фигуры Гуна и Фурсина скрылись за поворотом стены, как Живой присел на плечо Блестящего Безрогого, и будто начал что-то нашёптывать ему на ушко. Несмотря на то, что многие духи природы славились своим умением понимать язык зверей и птиц, Фэя обошла стороной эта способность, поэтому он не знал точно, что пытается ему сообщить Живой. Протянув согнутую в локте руку птице, которая приняла в Забытых землях свой истинный облик – облик величественного Люта Громовые Перья, – Фэй пригласил старинного приятеля на разговор лицом к лицу. Птица передвинулась с плеча на предплечье, а затем вытаращилась на Фэя своими бегающими глазками.

— Фью!

— Когда… – взялся тихо шептать Безрогий, – когда останется совсем чуток до встречи с Могучим Илу, я расскажу ему всю правду.

— Чир! Чир-чир-чир! – Живой распушил перья и поднял такой переполох, что не нужно было быть чтецом мыслей для того, чтобы понять – он явно против.

— Да, так и будет, – твёрдо произнёс горный дух, кивнув головой. – Я уже всё решил, и ты меня не остановишь. Ни ты, ни твой подлинный хозяин.

Фэй двинулся к компании друзей, а встревоженный Живой, взмыв в воздух, кружил над ним, будто коршун какой, и протяжно свистел.

— Что с этой бестией? – хмыкнул герой, однако никто ему не ответил.

Когда бессмертные и небожители в полном составе вернулись к кострищу, незнакомка уже закончила трапезу.

— Сердечно благодарю вас за тёплый приём и за чудное угощение, – молвила женщина, – однако мне пора в дорогу. Я в затруднительном положении сейчас, а потому смиренно прошу вас о последней услуге: не могли бы вы подсказать, где располагается могила моего возлюбленного Улуна?

Она встала на ноги и скромно поклонилась своим благодетелям. Писарь Гун, как единственный из компании небожителей и бессмертных, кто ещё помнил, что это такое – быть бренным человеком, шагнул вперёд и заговорил со слепой предупредительным голосом:

— Видишь ли, сестрица, тут такое дело…

Потом он основательно и по порядку выложил перед ней на стол все карты, жаль только, ввиду своего увечья женщина не сумела их хорошенько рассмотреть. Гун рассказал ей и о Забытых землях – странном и спорном месте, некоей незримой мировой меже, – и о Пепельной заставе, к которой друзья держали путь, и о том, что под небесами в царстве Середины и Сердца, вероятно, уже миновало по меньшей мере пять десятилетий с тех пор, как эта несчастливая женщина покинула свой дом. Должно быть, родственники и дети давно похоронили её саму, и нет больше смысла стремиться на чью-то могилу. Впрочем, новую спутницу будто вообще ничто не волновало – её не тронули слова о возможной смерти или предполагаемой старости, о потраченной впустую жизни, о безвозвратно потерянном, о ходе времени и смене царей на тронах, об упадке и процветании династий и о достославных битвах; её беспокоило лишь одно:

— …мой драгоценный Улун, вы точно его не встречали?

Она шагала по тропинке за Фэем и Гуном, когда путь вперёд прокладывал Фурсин, и опиралась на посох, который быстро соорудил ей из неотёсанной ветки сердобольный писарь.

— Нет, прошу прощения… – отчего-то принялся извиняться молодой господин.

Только эту настырную даму уже не интересовали ни учтивые поклоны, ни разговоры вежливости, она продолжала наступление:

— Вы бы точно его заметили, коли бы увидели хоть раз! Он был высок и несказанно хорош собой! Прямо загляденье! Волосы его…

— Постойте, – перебил слепую герой. – Так мы ищем могилу, или человека?

— Человека! Человека! Мой драгоценный Улун был величайшим воином своей эпохи! Улун Длинная Рука! Он был генералом и правой рукой владетельного князя Нама и…

— Значит, он погиб в сражении? – искривляя брови, прошептал Серый Гун.

Работник Небесной канцелярии уже начал догадываться, что здесь творилось. В конце концов, как часто случается так, что в расселину между мирами попадает живая душа, пусть и принадлежащая слепой? Да, издавна считалось в народе, что слепым известно кое-что такое, что неведомо зрячим и здоровым, и простолюдины даже приписывали им магические силы. Однако правда заключалась в том, что вход в Забытые земли закрыт для всех, кроме тех, кого лично изберут зачарованные стражи. Тогда, как очутилась эта женщина на одной тропе с бессмертным героем и духом гор, ибо она определённо была не способна увидеть путеводный свет, льющийся из глаз лис-проводников?

— Да, он погиб в сражении, но это не значит, что…

— Но это не значит, что ты подобру-поздорову отпустишь его одного даже в загробный мир, – мрачно вымолвил Фурсин, когда лунный диск уже заплыл за силуэт древа Харат, и путники приближались к нужному холму.

— Не отпущу! Не отпущу! За ним пойду, всюду его отыщу, мы обещали ни дня не проживать друг без друга! Мой Улун был таким честным и праведным, и всегда держал своё слово…

— Как ты найдёшь его, ты ж слепая? – выдал недвусмысленную фразу воин, чем ввёл Фэя и Гуна в замешательство.

— Найду, небесами клянусь! И Нефритовый Император будет мне свидетелем! Мой драгоценный возлюбленный никогда не упокоится, покуда мы вновь не соединим руки…

— Сумасшедшая, – злобно проворчал себе под нос герой.

— Сестрица, вскоре назад уже не будет дороги! – взялся вразумлять новую спутницу Гун. – Одумайся, и иди с миром, возвращайся по тропе обратно, в царство людей, а мы же направляемся в довольно опасное измерение.

— Да, за вратами мы сразу двинемся во владения бесов, демонов и всевозможной нечистой силы, – подхватил Фэй, – и не сможем сопроводить тебя в загробное царство к реке Хакур. С нами ты пойти не можешь, тебя там на куски разорвут.

— Я не собираюсь даже приближаться к реке Хакур! – почти прокричала слепая. – Единственное, что мне нужно, это хотя бы ещё одна встреча с драгоценным Улуном.

— Вот упрямая ослица, – рявкнул герой. – Иди прочь! В море, как говорится, рыбы полно. Найдёшь себе нового возлюбленного, среди людей нет незаменимых.

— Среди людей нет краше, благородней, умней, добрее и способней, чем дражайший Улун! Улун – моя зеница! Свет очей моих!

— Из твоих уст это звучит, словно гнилая шутка, – огрызнулся Фурсин.

— Всё, помолчите! Представление началось! – провозгласил Фэй.

Стоило золочёному лунному диску занять положенное место – прямо за силуэтом лысого и скрюченного древа Харат с раскидистой кроной, по форме напоминающей полукруг, – как Блестящий Безрогий извлёк из рукава магический ключ, эту серебряную трещотку, что дала ему Госпожа-купчиха. Несмотря на то, что до дерева ещё оставалось весьма приличное расстояние и на холм путники так и не забрались вовремя, дух не стал напрягаться и утруждать себя бегом, он просто воспользовался музыкальным инструментом по назначению, и зазвонил в него. Окрестности наполнились мелодичной и волнительной трелью, и вдруг случилось непредсказуемое: картина впереди треснула. По образу лунного диска, перед которым чернел скелет дерева, промчались глубокие и многочисленные трещины, будто по хрупкому стеклу. Фэй продолжал настойчиво звонить ключом, и расселина словно напитывалась силой от этих пронзительных звуков, а потом и вовсе взорвалась. Силуэты луны и дерева разлетелись на мелкие осколки, и в мироздании разверзлась вибрирующая прореха.

— Сработало! – удивился сам музыкант. – Бежим!

И, припрятав ключ обратно в рукав, Безрогий ринулся в открывшийся портал.

Фурсин и Гун стояли плечом к плечу с разинутыми ртами и круглыми глазами, и не знали, что сказать.

— Что происходит? – взялась вопрошать женщина. – Почему так тихо? Вы узрели великолепие моего драгоценного возлюбленного?

— Помоги этой ненормальной, – прошептал герой, склоняясь к уху приятеля.

Молодой человек кивнул, после чего бессмертный сиганул в портал за духом Весенней горы. Когда Гун пришёл в себя и опомнился, портал уже начал медленно затягиваться. Поэтому он, схватив несчастную вдову в охапку, помчался к пролому в полотне мироздания, и едва успел запрыгнуть в мерцающую бездну перед тем, как привычная картина восстановилось, и всё вернулось на прежние места.

Очутившись по ту сторону жизни, и с иного конца от Лунной гряды – то есть на самом дне, в преисподней, – Серый Гун подивился тому, какая чудесная погода тут стояла! На чистых, серо-розовых небесах, словно в преддверии свежей зари, плыли мягкие, кучевые облака, которые будто полупрозрачной газовой тканью обрамляли небывалое зрелище впереди.

С левого края за равнинами и пологими долинами на горизонте возвышался настоящий исполин: древо, высеченное из скалы, которое словно бы вырастало из ниоткуда, и кроны его простирались ввысь, а за ним завис столь же массивный лунный диск. Вырезанный из камня, он навсегда лишился своего природного блеска и сияния, зато теперь его окрасило в перламутрово-серый и пурпурно-розовый марево восходящего солнца, что вот-вот должно было зажечь всю восточную часть небосклона.

С правого края виднелся совершенно другой пейзаж – там властвовали нежно-голубые, лиловые и серебристо-белые цвета, в гуще которых искрились многочисленные дороги и тропы, сплетающиеся в раскидистые сети. Все пути вели к широкой и полноводной реке, возле которой толпились души умерших, ждущие переправы на иной берег. Рядом вздымалось уже обычное дерево, возле которого неспешно перемещались две тёмные фигуры. Вот они, знаменитые река Хакур справа, и могучее древо Харат слева, но стезя бессмертных, как всегда, лежала где-то посередине.

— Какое… великолепие! – Серый Гун не мог сдержать чувств, и изумлённо ахнул. – Кто бы мог подумать, что в мире теней и демонов будет так светло и славно!

Между каменным деревом и лунным диском, которые маячили на горизонте с одной стороны как мираж, и вполне чётким образом дорог, тропинок и развилок, что всё как одна вели к смерти и берегам реки Хакур, находилось самое тёмное, мерклое и зловещие пятно.

— Что там? Что происходит? – зачастила слепая. – Расскажите, мы уже повстречали могилу Улуна? Мы уже нашли его?

В пятне этом преобладали серые, бурые, угольные и ржавые краски, правда кое-где проступали белые либо ярко-зелёные проталины. И несмотря на тесность, на давку давно забытых статуй, что были выкинуты на обочину истории, на плотную застройку из покинутых храмов и заброшенных домов, на беспризорность оставленных садов и захламлённость старых ратуш, что однажды обезлюдили, здесь гуляли могучие ветры. Бризы и лёгкие дуновения овеивали редкие пространства в то время, как тайфуны и ураганы безжалостно завывали, мчась в различных направлениях и чиня преграды всем желающим пересечь эти запретные земли, наводнённые демонами, чертями, бесами и призраками. Впрочем, даже в столь чудовищном кошмаре притаилось нечто весьма любезное: в сердцевине полосы препятствий сиял белоснежный мрамор нетронутых построек, что извивались изящными дугами арок, или, напротив, тянулись вверх глазурованными куполами или статными столбами башен. Туда-то и полетел Живой, который снова выглядел, как некрупная чёрная птица – что-то средние между сорокой и дроздом. Он резко взмыл с хозяйского плеча, направляя Фэя дальше.

— Никто не говорил, что здесь будет скверно, – ровным тоном вымолвил дух, устремляясь за пернатым другом. – Да, это земли Владыки Долга, Господина Энвира, но здесь пролегают и последние жилы, которые до сих пор наполняет Могучий Илу своим несравненным колдовством, так что… тут просто не может быть уныло.

— Могучий Илу? – удивлённо переспросила женщина. – Что это?

— Или, вернее, кто? – хмыкнул герой. – Сопроводим вдову до одной из троп, что ведёт к берегам реки Хакур.

— Нет! Ни в коем случае! – запротивилась она. – Мне следует… мне нужно найти возлюбленного, моего драгоценного Улуна Длинную Руку!

Все четверо бодро вышагивали вперёд, к загадочной полосе препятствий, вблизи больше напоминающей причудливые руины сада, которые однажды решили разбить небожители, только вот утомились от непосильного труда и затем забросили свою задумку, и вскоре все фундаменты и каркасы поглотили дебри джунглей.

— Очнись, женщина! – прикрикнул на строптивую вдову Фурсин. – Твой муженёк был воином, а это значит, что он совершил множество грехов! Он давно утонул в водах Хакура, или душу его разорвали демоны и бесы в клочья.

— Не может быть! Мой Улун был самым справедливым и честным, самым порядочным из всех мужей на свете…

Дальше последовала целая тирада из причитаний, которую даже Серый Гун притомился выслушивать с учтивым видом. Потом, конечно, молодой человек вспомнил, что перед ним распинается слепая, и можно особо не стараться, не кивать в такт и не улыбаться, и он волен вдоволь закатывать глаза или зевать, главное, делать это втихаря.

Бессмертный герой же вообще не проявил и малейшего участия к горестям госпожи-вдовы. В конце концов, он лично сражался в битвах Великой Сечи, и не единожды наблюдал за такими мерзостями, которые не могли вообразить заурядные обыватели даже под действием какой-нибудь забористой отравы, так что разбитые жизни и разлучённые возлюбленные были для Фурсина весьма привычным делом. Другой вопрос, что за вратами Пепельной заставы на него самого нахлынули давно забытые воспоминания. Они кружили и жужжали, словно мухи из чёрного стекла, которые, коли вздумают, то могут вонзиться прямо ухо или в глаз, а затем впрыснуть яд, что разъедает сердце, размывает зрение и разжижает мысли.

Путь четверых гостей из подлунного мира проходил слишком близко к одной безлюдной, извилистой тропе, ведущей к берегам легендарной подземной реки Хакур, и Фурсин явственно ощутил соблазн поддаться на её сладкие призывы. Вдалеке мелькали призрачные тени, полупрозрачные и мутные, будто дымчатый кристалл, и бессмертный знал, что наверняка среди недавно умерших найдётся некто могущественный, кто ещё не забыл до конца все свои способности и навыки, и не отринул былую жизнь. Схватив в охапку Фэя, Фурсин то ли в шутку, то ли с полной серьёзностью завыл:

— Э-ге-гей! Эй, Одноглазый и Белобородый Цирун! Ты ещё здесь? Заклинаю тебя, поделись мудрым советом!

Блестящий Безрогий лишь захихикал, и несмотря на то, что некоторые призраки принялись озираться по сторонам, и к смутьянам даже устремилась парочка тёмных фигур, никто не откликнулся. Тогда брат Фурсин увеличил громкость:

— Эй! Одноглазый Цирун? Старик, явись нам! Тебя зовёт Четвёртый Герой Великой Сечи, бессмертный Фурсин, и тебе надлежит немедля появиться предо мной, ибо!..

Стоило только слепой вдове услышать о Великой Сечи, как она тут же вцепилась смертельной хваткой в руку героя и стала его трясти.

— …ибо этот мир обязан мне не меньше, чем тот, что лежит под солнцем и луной на землях людей!

— Великая Сеча? Великая Сеча? – суматошно шевелила губами слепая, и слова её путались. – Вы, господин, тоже участвовали в войне, как и мой Улун? Он был военачальником и правой рукой владетельного князя Нама, и…

— Тогда, кажется, я знаю, где он может быть, – вдруг выдал Фэй спокойным голосом. – Впрочем, тебе, любезная, лучше спуститься с этого пригорка, присоединиться к своим собратьям и встать на тропу, что ведёт к перерождению, потому что…

— Ни за что! Никогда! – возмутилась женщина. – Меня не страшат трудности и лишения, и вам не запугать меня «демонами» и «бесами»! Ничто меня не остановит!

Блестящий Безрогий равнодушно пожал плечами, в конечном итоге, они уже приближались к началу заключительного этапа его собственного испытания, и дух просто не мог себе позволить растрачивать силу на смертных, вечно находящихся под властью каких-нибудь иллюзий. Массивное мрачное пятно впереди, чадящее и трепещущие, опоясывал вполне благоустроенный заборчик из серого гранита, на котором были вырезаны даже каменные фонари, однако проход преграждали плотно переплетённые ветки и корни невиданных деревьев, ощетинившиеся острыми шипами.

— Должно быть, твой Лун Длинная Рука сейчас в залах заупокойной славы, – тихо вымолвил Фэй, – и мне знакомо это место.

— Откуда? – стрельнул в него глазами Фурсин.

— Не Лун, а Улун! Это… возмутительно, столь неуважительном образом отзываться о погибшем! Мой дражайший супруг пожертвовал жизнью, чтобы весь мир мог свободно вздохнуть и навсегда позабыть о войне…

— Оттуда, дорогой брат Фурсин, – повернулся к герою дух, не обращая внимание на нравоучения вдовы, – что и в моей обители царят похожие порядки. И я, как покровитель умертвий, был в ответе за всех, кто погиб или сгинул на моей земле.

По позвоночнику слепой вдовы будто промчалось сразу несколько электрических разрядов. Её начали одолевать сомнения, ибо разговоры, что вели её попутчики и нежданные спасители, были слишком уж тревожными и необычными. Они постоянно упоминали очень странные и причудливые вещи! Не демоны ли это, которым и переодеваться-то не было нужды, дабы столкнуть её на кривую дорожку с пути истины?

— Ты в курсе, что именно приключилось с твоим супругом?

Фэй обратился напрямую к смертной, и, если бы она только знала, какой удостоилась чести, наверняка не стала бы сейчас носа воротить и строить некрасивые гримасы, сея в почву дружбы семена неверия.

— Да… – поразмыслив, отозвалась вдова.

Беседующие стояли возле прохода, загороженного глухими зарослями колючек, но вдруг мимо них прошлёпало некое существо ростом всего лишь по пояс Гуна. Покрытое чешуёй, оно монотонно взмахивало длинным зелёным хвостом, пока орудовало магическим посохом с петлёй на конце. Фурсин и Гун сразу отметили, что будто бы уже видели этого подозрительного типа, и существо, проходя рядом с Фэем, небрежно произнесло:

— А вот и три грубияна, что вторгаются в заброшенные храмы.

— Кто здесь? – несчастная вдова чуть не подпрыгнула, потому как зелёный и чешуйчатый бесцеремонно изгнал её со своего пути при помощи посоха.

— По-хорошему я должен бы вас пропустить, однако…

Он взмахнул петлёй на навершии посоха, и в фонарях из резного камня забрезжил более яркий, голубоватый огонь.

— Однако, коли вы такие смельчаки, то попробуйте сами исцелить это гиблое место…

— Малявка, да ты знаешь хоть, кто это возвышается перед тобой?!

Фурсин в гневе обнажил меч, и по клинку промчалась серебряная искра.

— Дзинь! – лязгнуло оружие.

— Ха! Ха-ха! – гнусаво захихикало существо. – Кто бы это не был, ему далеко до тех тварей, что здесь обитают с момента зарождения эпох!

— Это – младший сын Владыки Западных гор, тех самых гор, что являются источником всего магического в царстве Середины и Сердца, – герой навёл остриё меча на фигуру Фэя. – И он спешит на церемонию к Могучему Илу! Как смеешь ты чинить нам препятствия?! А ну отворяй!

Старое и сморщенное чешуйчатое создание, напоминающее то ли гигантскую ящерицу, то ли черепаху без панциря, остановилось, тщательно оглядело молодого господина, и, видимо, сочло сие представление неубедительным. Потому как рот его покинул презрительный смешок, за которым последовали очень неучтивые речи:

— Ну, у этого хилого и тощего юнца всего одна голова и даже нет хвоста, так что… меня подобным не впечатлить! Нашёл, чем бахвалиться… горделивый и дерзкий птенец!

— Да как ты?! – негодованию Фурсина не было предела. – Молодой господин вовсе не хилый и не!..

— Могучий Илу или Илу Немощный – мне дела нет. Отныне вы сами по себе. Прочь!

Ящер-старичок взмахнул посохом, расчищая себе дорогу, а затем поковылял вдоль длинного забора, что терялся из виду где-то на горизонте.

— Грубияны! Мешают смотрителю огней! Разбазаривают свет!

Впрочем, что-то вынудило его задержаться, будь то приказ высших сил, предназначение или судьба, или просто снисхождение к более слабым и менее значительным тварям, и чешуйчатый, обернувшись назад полным корпусом, важно провозгласил для Фэя:

— Попробуй теперь пролить ясность на самое тёмное в мире дело! Приведи сюда свет!

— Что он несёт? – прищурившись, выдавил сквозь зубы Фурсин, глядя на то, как мельчает фигура неизвестного. – Шкуру бы с него живьём спустил, только жаль руки пачкать.

Фэй сразу влепил герою затрещину, и Гуну начало казаться, будто воин нарочно подобным образом выпрашивает ласк, что скорее придутся впору быку или настоящему дракону, потому как те слишком толстокожи и удары держат за поглаживания.

— Куда дальше, молодой господин? – поинтересовался Фурсин, словно бы уже не догадался сам.

Фэй плавным движением руки указал на заросли, и герой сразу накинулся на колючки и переплетённые корни. Медлительным деревьям было не сравниться с прытью и удалью бессмертного героя, и вскоре могучий воин разметал по округе все их орудия и доводы, не столь стальные, как несокрушимый легендарный меч, и путь был открыт.

Первым в проход заступил Фэй, за ним следовал Фурсин, и цепочку по привычке замыкал Гун, на сей раз помогающий слепой вдове преодолеть все мелкие преграды и неровности, такие как разбросанные камни или уцелевшие корни. После того, как путешественники прошли по длинному и узкому туннелю, они очутились в так называемом зале заупокойной славы – по сути, громадной гробнице без доступа света со стенами из утрамбованной почвы. На мрачном потолке мерцали слабые блики, которые, должно быть, порождались волшебством, однако огня страшно не хватало и трудно было разглядеть, что здесь творится. Впрочем, проницательный Фэй, не понаслышке знакомый как с магией, так и с порядками загробного мира, чётко видел, что эти земли поразила какая-то странная, разлагающая болезнь. Чернота казалась ещё более тёмной, глубокой и зловещей, и на поверхности каждого предмета рябили пятна скверны, так, словно через червоточины из этого измерения ускользало пространство, время и всякая материя.

Серый Гун пробежался по просторам галереи, заставленной скульптурами в полную величину, изображающими воинов в боевом облачении. Однако вместо того, чтобы покоиться в некоем величественном и грозном положении, или вести вечную службу, они находились в довольно неприглядных позах: кто сидел на корточках и будто трапезничал, кто лежал, согнувшись и скорчившись, кто припал к берегу реки, кто начищал снаряжение, а кто помогал вышестоящему по рангу, и создавалось впечатление, будто волна мгновенной смерти застала капитанов и солдат прямо в лагере, посередине рутинных действий.

— Вот это мастерство скульптора! – ахнул Гун, изучая внешность воинов. – Все статуи разные.

— А по мне, так все они совершенно одинаковые, – прошептал Фэй, проводя пальцами по плечу одного из солдат, в которое въелись крупицы чёрной, разлагающей скверны.

— Разумеется, одинаковые, – хмыкнул Фурсин, подходя к молодому господину. – Для любого небожителя, обычный народ – не просто однообразная масса «черноголовых», а безликий скот.

— Прежде ты ещё не обвинял меня в высокомерии, – отразил его нападки Фэй.

— Так ведь случая не представилось, – игриво промолвил герой. – Лучше скажи, что тут происходит?

— О, если бы я только знал.

Блестящий Безрогий размял в руках комок грязи, добытой с плеча скульптуры, настолько чёрной и непроглядной, что в её недрах терялся любой цвет.

— Мой милый Улун? Уважаемые господа, вы довели меня до могилы возлюбленного? – слепая не унималась. – Мой дражайший супруг служил в войске князя Нама, но сложил голову под началом другого командира… Их загнали в ловушку, а затем… затем была битва при реке Исе.

Внезапно на мастера меча нахлынули бурные воспоминания, и он замер в безмолвии.

— Река Иса протекает возле Весенней горы, – тихо прошептал Фэй, вручную очищая изваяние солдата от загадочной грязи, что, разумеется, вообще не исправляло ситуацию. – И как мы должны пролить свет в подземье? Смерть – самая тёмная и таинственная часть жизни, и она точно не несёт в себе ясности.

— Однако именно смерть преподнесла мне наиболее светлые дни, – возразил Фурсин.

В его длинных тёмно-каштановых волосах, отливающих рыже-красными всполохами, запутались редкие порывы ветра. Он навис над хрупкой и нерослой фигурой молодого господина Фэя, и уже готовился собственноручно очистить его пальцы, вновь перепачканные какой-то зловонной грязью, но здравый смысл задержал его.

— Это потому, что ты переродился, получив благословение небес, и стал бессмертным, иначе… – чётко и уверенно заговорил Фэй, смотря точно в глаза Фурсина из-под пелены своих пышных и чуток подкрученных ресниц.

— Мой возлюбленный Улун! Вы знаете его? Он тоже переродился? – слепая вопрошала в пустоту, обращаясь то к одной статуе, то ко второй скульптуре.

Женщина заглядывала в лицо каждому изваянию и пристально всматривалась в его черты, словно бы ещё была способна что-то зреть воочию.

— Это вряд ли, – отозвался Фэй. – Такие чудеса случаются один раз на десять тысяч.

— Улун? Вы встречали моего супруга? Улуна Длинную Руку? Он самый красивый, самый мудрый, самый высокий и ловкий среди всех мужей царства Середины и Сердца!

Вдова переходила от одной скульптуры к другой, но так никогда бы не нашла своего благоверного супруга, ибо среди каменных воинов царило поразительное единообразие: как и отметил Фэй, не было здесь ни чрезмерно высоких, ни особенно прекрасных лицом или телом, ну, а мудрость, ловкость и выдающиеся способности вообще не отражаются во внешнем облике, так что… поскольку дама была слепая и озвучивала слишком пространные и общие описания, спутники ничем не могли ей помочь.

— Он был военачальником самого князя Нама!..

— Князь Нам – тот ещё вшивый пёс, – раздражённо фыркнул Фурсин. – Вместо того, чтобы прислать подкрепление нам, зажатым меж рукавом Исы и крутыми скалами, он предпочёл сговориться с врагом.

В зале заупокойной славы восстановилась почти первозданная тишина, и лишь могучий голос бессмертного героя разносился по закуткам из статуй будто раскаты грома. Серый Гун и Фэй сразу почувствовали, что сейчас произойдёт нечто важное, и потому затаили дыхание, и даже болтливая вдова прикусила свой язык.

— Впрочем, понять его можно, ибо уже тогда наше войско страдало от морового поветрия, да и припасы иссякли. Их должны были доставить по реке, как вдруг случился паводок из-за проливных дождей, и русло вышло из берегов, перекроив не только карту, но и наши планы… да, я помню это…

— Улун служил князю Наму, – снова прошептала вдова, приблизившись вплотную к мастеру меча, – но сложил оружие в битве под командованием другого военачальника, господина Хаонсара, молодого, но подающего надежды генерала, коего назначил лично царь Э, будучи тогда ещё уездным князем.

— Хаонсар погиб в том же бою, – мрачно заключил герой. – Силы врага превосходили, в лагере бесчинствовал мор, припасы подходили к концу, и мы думали бежать, однако даже для бегства не осталось энергии.

Фурсин состроил сосредоточенную и увлечённую мину и продолжил свой рассказ. Он явно не осознавал, что именно говорил:

— Хаонсар помчался к берегу, когда полчища врага набросились на лагерь, выныривая из тьмы ночи, будто черти какие или демоны. Сперва он собирался переплыть реку, ведь на другом берегу его ждала возлюбленная, однако не смог отважиться на подобное предательство. Он остановился лишь тогда, когда вода уже доходила ему до пояса, развернулся, и пошёл в атаку на врага с обнажённым мечом. Он один зарубил больше сотни солдат недруга, но не одолел тысячу, и враги разорвали на части его тело… хах, толкуют, что даже его собственные уцелевшие воины пытались отхватить хотя бы мелкий кусок, ибо Хаонсар покрыл себя славной ещё при жизни, а смерть добавила в этот саван целую пригоршню драгоценных даров, коими хотел владеть каждый… Вот так вот он и издох, без могилы, без надлежащего погребения, без почестей, даже без тела… его призрак, должно быть, сейчас безутешно бродит где-то по этим землям, что и говорить о твоём муже, несчастная женщина?

— Любезный брат, ты там был? Ты видел это своими глазами? – тихо спросила слепая.

— Я…

Всё то время, что Фурсин предавался болезненным воспоминаниям, Живой был занят важным делом: острым, крючковатым клювом он дырявил потолки, стараясь привнести чуток ясности в этот мир мрака, сомнений и тьмы, и, наконец, непокорная земная твердь поддалась. Птица расковыряла каменную корку, и через получившуюся расселину в помещение ворвался кристально чистый, бело-голубой небесный свет.

— Вот это да!

— Какая красота! – восхитились Серый Гун и Фэй.

Столб белого света обрушился вниз, словно искрящийся водопад, и очертил всевозможные объекты, что наполняли залы заупокойной славы. Внезапно по разные стороны от путников вспыхнули массивные призмы прозрачного хрусталя и мутного аметиста, а примерно в центре обозначился некий пьедестал из полукруглого камня, на коем высилась гранитная подставка. Внимательно осмотревшись, Безрогий заметил, что пыл зияющих тут и там червоточин уже поумерился, и дух быстро сообразил, что нужно делать дальше.

Он подбежал к Гуну и извлёк из своей походной сумки чёрную, блестящую чешуйку. Сперва Фэй поднёс её к лицу вдовы, и учтивым голосом спросил:

— Госпожа, вы что-нибудь видите здесь?

— Нет, что ты, братец! Я ведь… – она подманила Фэя пальцем так, будто собиралась сообщить ему величайшую тайну вселенной, – я ведь слепая от рождения, и вообще ничего не вижу.

Не отвечая и не объясняя сути происходящего своим друзьям, Фэй со всех ног ринулся к столбу света. Он отловил лучи, льющиеся через дырку в потолке, в обсидиановое зеркало, а затем принялся вертеть в руке предмет, перенаправляя их в разные стороны. Когда же поток ударил в один из кристаллов, всю залу на секунду затопило яркое, белое сияние. Фэй ещё чуток повернул руку, и луч, угодивший на минерал, проскользнул дальше – он за мановение ока пронзил все прозрачные, молочные и сиреневые самоцветы, и наводнил гробницу лёгким, мерцающим свечением. Теперь призмы кристаллов будто сшивала между собой платиновая нить, из которой прялась вся ткань мироздания, однако стоило Фэю пошевелить рукой, как она тут же бесследно пропадала.

— Неудачное место, – постановил Серый Гун, изучив потолок.

Он помчался по зале вперёд, глядя вверх, и вскоре натолкнулся взором на нужный участок.

— Вот здесь! – писарь указал пальцем на лучшую точку для бурения отверстия. – Если продырявить свод здесь, то лучи по-прежнему можно будет перенаправить при помощи чешуи…

— Да! – согласился Безрогий. – А саму её мы закрепим на подставке, для того она и стоит тут! Живой, а ну подсоби!

Дух Весенней горы послал птицу Люта атаковать избранный клочок, впрочем, на сей раз её Громовые Перья оказались бессильными перед толщей потолка, которая никак не желала поддаваться. Лют и клевал скальную породу, и царапал её когтями, но ничего не происходило.

— А ну разойдись, – вдруг приказным тоном объявил Фурсин.

Бессмертный начал швыряться мелкими камнями и целыми булыжниками в назначенное место, только долгое время ничего не приключалось. Однако, сколь бы крепкой не была скала, ей всё равно было не потягаться с упрямством и своеволием героя, особенно, когда в неё полетели каменные руки и головы, позаимствованные Фурсином у ближайших статуй. И вскоре крыша мира снова треснула. В зал заупокойной славы проник ещё один лучик света, правда в этот раз чрезвычайно узкий.

— Проклятье, – заворчал Фурсин себе под нос.

— Но и этого может быть достаточно, – утешил его Фэй, легонько отталкивая локтем бессмертного с пути. – Взгляни же.

Блестящий Безрогий повернул лоснящуюся пластинку так, что она перенаправила тончайший белый лучик света в должное русло – кристалл опять соединился со следующим кристаллом, и так по цепочке, словно минералы связывались в драгоценные, сияющие бусы на шее бога-демиурга. Зала вновь озарилась огнями, но не слепящими как прежде, а мягкими, и куда более приятными для глаз. Каждый предмет призывно замерцал серебристыми искрами, будто говоря спасибо своим освободителям, и чёрные, тлеющие отметины на статуях стали быстро растворяться.

— Всё-таки, свет не должен ослеплять. Он должен указывать на истину, – поучительно изрёк Фэй, водружая чешуйку в специальный паз на подставке и закрепляя её в основании.

В зале воцарилась лёгкая серо-лиловая дымка сумерек. Червоточины и жуткие чёрные пятна полностью исчезли. Статуи людей, лошадей и окаменевшие объекты вроде палаток вернули себе первозданный облик, но вскоре на их поверхности показались загадочные блёстки явно магической природы. Бледно-зелёные или светло-золотистые, они разгорались всё больше и больше, пока не распалились настолько, что сумели зажечь новую искру внутри скульптур. Они будто повторно вдохнули жизнь в то, что ещё до гибели было одухотворено, и сквозь монолитный песчаник начали проступать сверкающие контуры призраков былых воинов.

Фэй, Фурсин и Гун недвижимо стояли возле пьедестала с чешуйкой, боясь пошевелиться и даже вздохнуть. Они понятия не имели, что нынче творится в зале заупокойной славы, но слепая вдова продолжала бродить меж статуй и призывать своего возлюбленного.

— Улун? Ты здесь? Мой драгоценный Улун?

Её тело тоже покрылось серебристыми блёстками, и женщина сама стала больше напоминать приведение, нежели живого человека из плоти и крови.

Все солдаты-фантомы, отделившиеся от скульптур, принимались восторженно ахать и охать, осматривая собственные руки и выбрасывая наземь оружие, бесполезное теперь в мире упокоения и бестелесности. Вскидывая головы наверх и простирая руки к небесам, они шептали:

— Свобода…

— Какое облегчение!

— Наконец, освобождение! Пора!

А затем и вовсе перевоплощались в струйки дыма и устремлялись ввысь, к скалистым потолкам, где через свежесделанные дырки просачивались наружу и, возможно, уже там обретали более отчётливую форму и присоединялись к своим собратьям на путях к реке Хакур.

Те солдаты, что отслоились от изваяний, которые лично повредил Фурсин, сперва в ужасе озирались, пытаясь проверить, действительно ли у них теперь нет руки или ноги, однако быстро успокаивались: призраки пробуждались целыми, нетронутыми временем и оружием врага, и даже если у кого-то было страшное ранение или неизлечимый изъян до гибели, то на облике приведений это никак не отразилось. Правда, один юный воин, видя со стороны собственное каменное тело без головы, отправился на розыски пропажи, никак не способный поверить в то, что с ним случилось.

Голова его валялась поодаль, и Серый Гун решил помочь несчастному. Писарь побежал вперёд, но проворный Фурсин опередил его, и первым подобрал отколотую деталь скульптуры. Герой поднёс разбитое чело суетящемуся привидению и язвительно изрёк:

— Старшие не научили тебя, что именно это не следует терять в запале битвы?

Стоило только юному солдату узреть своё лицо, вырезанное из серого песчаника, как его фантомную физиономию украсила блаженная улыбка, и он тоже начал растворяться в воздухе.

— Спасибо, господин, – зашелестел его искажённый голос.

— Свобода, наконец!

— Долгожданное облегчение!

По зале всё ещё разносился мистический шёпот душ, что только-только обрели покой, но он не вызывал страха или тревожных мыслей, скорее наоборот, даровал некоторое утешение.

— Ты ведь сам ему снёс голову с плеч, – принялся ворчать на бессмертного Серый Гун, – так что же теперь насмехаешься над ним?

— Я сделал это, чтобы помочь молодому господину! – Фурсин злобно оскалился, и рука его по привычке потянулась к мечу. – Да и откуда мне было знать…

— Тише, – скромно попросил упомянутый молодой господин, что подошёл к двоим спорщикам и обоих подхватил под локти. – Лучше посмотрите вот на это зрелище.

Поворотом корпуса он указал на слепую вдову, которая сама уже давно распрощалась с бренной плотью и обернулась сияющим призраком. Наконец, она отыскала своего дражайшего супруга, и теперь возлюбленные шептались, держась за руки.

— Улун, неужто это ты?

— Моя дорогая жена, ты ли это? Вот уж не думал, что ещё хотя бы раз увижу тебя…

Улун Длинная Рука, военачальник князя Нама, который сражался в битве при Исе под командованием прославленного генерала Хаонсара, и о котором его вдова бессмертным все уши прожужжала, ничем особенным не выделялся из толпы. Не было у него ни неповторимой красоты, ни чудесных волос или первоклассных зубов, ни выдающегося роста; напротив, он казался ниже, слабее и худее остальных.

— Князь Нам предал нас, – рассказывал супруге муж обстоятельства собственной кончины, пока держал её ладони, пусть и призрачные, – и господину Хаонсару ничего не оставалось, как принять заведомо проигрышный бой. Я видел, какой ужасной смертью он погиб!

— Ха! – язвительно хмыкнул Фурсин, за что получил укол холодным взором от Безрогого.

— Т-с-с-с! – нашипел на него писарь, что тщательно прислушивался к разговору влюблённых.

По зале всё ещё раскатывались облегчённые стоны приведений, ровно, как и похвала, что они воздавали своим спасителям и небесам, так что и без бессмертного было трудно разобрать слова воркующих.

— Но ничего более не имеет значения, ведь ты здесь, любимая.

— Я здесь!

— Тогда… коснёмся друг друга и отправимся в путь. Нам пора. Я поведу тебя, как в старые-добрые времена.

Улун потянул жену за руку, поступая так, как и всегда, ведь слепой требовалась постоянная помощь, однако женщина не могла больше сдержать радость в сердце, потому что недуг её сгинул вместе с несовершенным телом.

— Улун, драгоценный мой Улун, наконец-то я вижу тебя, – шептала она, готовая пуститься в горько-сладкие рыдания.

— Какое чудо! И… по нраву ли тебе такое зрелище?

Фигуры влюблённых подёрнулись лёгкой рябью и тут же принялись растворяться в воздухе, из-за чего Серый Гун неудовлетворённо вздохнул.

— Нет, не может быть! Я ведь хотел знать, чем всё закончится, но они не показали мне целую историю! – раздражённо брюзжал молодой человек.

— К счастью для этих людей, они избавились от любопытных глаз шпионов, – взмахнул рукой Фурсин. – Тем более, что там могло быть такого, чего свет не видывал прежде? Лишь всякие вздорные речи, приторные словечки, сопливые воздыхания, слезливые обещания, и прочее, и прочее…

Герой и писарь ещё недолго буравили взором то место, где только что находились две призрачные фигуры мужчины и женщины, и затем направились к молодому господину. Блестящий Безрогий уже выбрал дальнейшую дорогу, и, поскольку задание смотрителя огней успешно разрешилось, путь стоял открытым – круглая и массивная дверь на другом конце залы откатилась в сторону.

— Хаонсар… – вдруг промолвил Серый Гун, шагая плечом к плечу с героем тогда, как горный дух вырвался вперёд, – у него была возлюбленная? Вот, значит, как. Интересно…

— Интересно? Что же в этом интересного? – мастер меча скорчил уморительную гримасу, пока пытался изобразить сложную гамму чувств из неодобрения и презрения вперемешку с незатейливой дурашливостью. – Эй! Молодой Господин?! Твой слуга совсем от рук отбился! И пристрастился к подглядыванию!

Лукаво подмигнув компаньону, Фурсин замаршировал с ещё более важным видом.

— К подглядыванию?! Да я ведь просто хотел разузнать что-то хорошее о людской любви и верности! Хоть что-нибудь! Мне нужна хотя бы единственная крупица нетленного, о которой я сумею написать свою работу после нашего… хм… путешествия.

Вдруг Гун вспомнил о том, что путешествие это – вовсе не праздная прогулка, и не променад по центральной столичной улице, где кутилы и прохожие лишь выставляют на обозрение собственные роскошные одежды, и взамен глазеют на других, но опасное и непредсказуемое странствие. Процессия на церемонию, пусть не брачную, но всё же, зенитом которой будет не приятное соединение на супружеском ложе, а растворение в безвременье, с последующим исчезновением всех надежд и чаяний для Фэя…

Блестящий Безрогий Фэй сейчас назывался хозяином Гуна, но на поверку он скорее стал для писаря истинным другом. И как можно завершить их общую историю, что сложилась в этом походе, и уместить её в одно простое, но зловещее слово – «конец» – Гун не представлял теперь. Как быть? Тешить себя напрасными надеждами по примеру грубого и недалёкого Фурсина, и озираться по сторонам в поисках могучего колдуна, что сумеет развеять чары и освободит Фэя от проклятья? Но какой нынче в этом смысл, когда они уже здесь, в царстве смерти, теней и тлена, где будущее похоронено, а в живых осталось лишь настоящее на пару с прошлым, да и то лишь для того, чтобы погрести усопшее с честью и достоинством.

Настроение безвозвратно испортилось, и здесь, как назло, герой выдал мрачным голосом довесок:

— Настолько ли сильна любовь, чтобы одолеть даже смерть?

— Но… на что тогда вообще рассчитывать в этом мире человеку? – прошептал Гун сдавленным голосом, и ощутил, как уголки его глаз начали покалывать заледеневшие слёзы, которым он не позволил сейчас пролиться.

— Где вы застряли? – призвал друзей Фэй.

Фурсин воспользовался подвернувшимся шансом и в спешке покинул собеседника, чтобы не иметь дела с его провокационными вопросами.

— Большая дверь отварилась, но вот как открыть малую я не знаю, – дух Весенней горы выглядел весьма растерянно.

Он носился взад-вперёд перед массивной круглой дверью, высеченной из бело-серого камня, и временами указывал рукой на то, что теперь преграждало путь. Фурсин, упираясь кулаками в бока, и строя из себя некоего мастера взломщиков, подошёл ближе и окинул пристальным взором злополучное препятствие. На второй двери значились какие-то витиеватые рисунки, нанесённые острым резцом, и изображали они в основном драконов, тела которых сплетались в сложном узоре из меандров и проходили по ободу круга. Меандры эти складывались в лабиринт, но следовать его петляниям было совершенно бессмысленно, ибо он никуда не приводил. В центре барельефа два дракона сцеплялись когтями и держали перед собой нечто… то, что сейчас на двери отсутствовало, и на его месте зияла сиротливая, чёрная трещина.

— Хм, – промычал Фурсин.

— «Хм» – это определённо мнение знатока, – дружелюбно подтрунивал над спутником Фэй.

Блестящий Безрогий тепло улыбнулся, однако бессмертный воин вообще не понимал природы его радости.

— Слушай, молодой господин, – Фурсин возложил свои огромные и крепкие ладони на хрупкие плечи Фэя, и верхняя мантия Безрогого, выполненная из серебристо-серого бархата, мягко зашуршала. – Если эта дверь захлопнулась перед нами, то, может, и не стоит стучать в неё? Что там тебя ждёт? Гибель в объятьях безумного дракона?

— И что же ты предлагаешь, бравый воин? Остаться здесь? Поселимся в одной из каменных палаток в зале заупокойной славы? Кажется, они больше не нужны своим владельцам. Или же уплывём на корабле вглубь восточного моря и осядем на необитаемом острове? Я буду работать в таверне поваром, а ты – рыбачить сетями…

— Какая таверна, когда остров – необитаемый? – усмехнулся герой, пытаясь сбить с молодого господина эту спесь обречённости, что совсем не шла ему к лицу.

Видимо, Могучий Илу уже слишком близко, и теперь его влияние чувствовалось чересчур отчётливо – от соприкосновения со временем прекрасные металлы вроде бронзы или меди поражались тленом патины. Даже глаза Фэя, эти рудники чёрного железа, всё больше и больше ржавели с каждым мгновением в мире теней. Где же залегало золото, когда оно было так необходимо, как найти и потом раскрыть его секрет?

— Ты же понимаешь, что всё это – лишь пустые слова утешения? – бескомпромиссно выдал Фэй, который сейчас не потерпел бы насмешек или возражений.

Он протянул руку и поправил прядку волос, выпавшую из неряшливой причёски Фурсина.

— Лишь мёд, чтобы намазать гниющие раны.

Однако Фэй резко отпрянул от героя, потому как Живой уже навострил свои когти и клюв на него. Безрогий прильнул к загадочной двери, присоединяясь тем самым к Серому Гуну, который прилежно изучал надписи и рисунки на барельефе.

— Но мёд действительно помогает! – прохрипел бессмертный.

— Наверное, в этот пустующий паз нужно что-то поместить, – прошептал писарь, – некий ключ.

— Мой явно не подойдёт, – проговорил Фэй, вынимая из рукава серебряную трещотку.

— Нет, должно быть, это какой-то самоцвет! Драконы любят драгоценные камни. Алмаз, или, быть может, сапфир?

— Или жемчуг? Драконы превозносят жемчуг! – подхватил Фэй.

— Да, но где же мы возьмём жемчужину настолько исполинского размера? – усмехнулся бессмертный, нервно почёсывая собственный подбородок. – Может, поступим так же, как те дикари из леса, и попробуем вскрыть твою грудную клетку?

Фурсин, не привыкший следить ни за своим длинным языком, ни за шаловливыми руками, демонстративно провёл пальцем по грудине Фэя в том месте, где его светлая мантия встречалась с нижними облачениями из тёмно-синего шёлка, и остановился на остром углу, образованном клиньями воротников.

— Дабы всего лишь заглянуть внутрь одним глазком и выяснить, настоящий ли ты дракон, и что скрываешь от смертных. Где твоя сокровенная жемчужина? Твоё личное царство Середины и Сердца?

Герой хмыкнул, а затем растянул бледные губы в жутком подобии улыбки, но Фэй не мог понять его намерений в то время, как Серый Гун вообще бессмертного не слушал.

— Почему ты колеблешься? Если готов умереть без лишних вопросов, то почему бы не погибнуть от рук кого-то умелого и обученного? Кого-то вроде меня?

— Я… не то, чтобы прямо умру, просто исчезну. Растворюсь в величии Илу, и моя жизненная сила и энергия подпитает и поддержит его суть. Легенды говорят, что я сяду ему на спину, на одно из колец, и закружусь с ним в созидательном и разрушительном танце; сделаюсь истинным богом смерти…

— Легенды, безусловно, не лгут, – едко отчеканил герой.

Но их странную дуэль прервал Серый Гун:

— Пожалуй, здесь до нас побывали грабители, – печально заключил писарь.

— Спятил? – возмутился воин. – Откуда бы им взяться в посмертии, мире теней, загадок и иллюзий? Много тут вообще странников и скитальцев, подобных нам? И какие нас ждут трудности дальше?

— Иллюзии, да, – кивнул Фэй так, словно уловил главное. – Я сейчас вернусь!

Молодой господин резво побежал к подставке, на которой он закрепил обсидиановую чешуйку, и его по-праздничному сверкающая мантия развевалась позади, надуваясь будто паруса сказочного судна.

— Надо как-то уговорить Фэя бросить эту гиблую затею, – заговорщицким голосом вышептал Фурсин, придвигаясь ближе к писарю. – Может, скрутить его и утащить отсюда силой?

— Как… куда?! – завёлся Гун.

— Поскольку мы уже за Пепельной заставой, то за опоздание или неявку наказания точно не предвидится. Мы уже успели в срок, а это значит, что дальше мы вольны не торопиться, и делать то, что вздумается.

— Ты смеёшься? Слушай, – молодой человек грубо взмахнул рукой, давая понять этим жестом, что он предельно серьёзен сейчас, – мне тоже не по нраву судьба Безрогого, и эта безумная «свадебная» церемония, только… что мы можем предпринять? Укрыться здесь, в этих забытых лабиринтах и ждать до скончания лет в темноте? Кто знает, какие бездушные чудовища и лютые призраки тут обитают, и насколько они любят полакомиться живой плотью? Посмотри вокруг! Это суровое и негостеприимное место!

Фэй как раз вытащил зеркало-чешуйку из специальной подставки и уже спешил назад, однако зала заупокойной славы не очень изменилась внешне. Лёгкий, ненавязчивый свет, слабые мерцающие искры, сияние призматических кристаллов хрусталя и аметиста, блеск вкраплений слюды и белых камней на земле, – всё осталось прежним, ведь болезнь, что одолевала эту обитель, была безвозвратно изгнана.

— Что, если укрыться здесь – это лучшее из возможных решений, – промолвил герой. – Тут не так уж плохо.

— Нет же! Ты должен перевоплотиться в полноценного бога, дабы служить народу взамен на их почитание и молитвы, я – вернуться в Палаты истории, законов и правил, повысить свой ранг и жениться на Эмэе, а Фэй…

Фурсин прищурился и поджал губу, выжидая, когда же Серый Гун скажет вслух то, что Фэй должен умереть, чтобы жили другие, однако писарь не стал этого делать, по разным причинам. Тактичность и здравомыслие его остановили, точно так же, как и приближение молодого господина – Фэй явился, вооружённый чёрной чешуйкой и победоносно размахивающий рукавами мантии.

Блестящий Безрогий попытался вставить своё сокровище в пустующий паз на двери, только чешуйка не слишком подходила по размеру. Правда, это обстоятельство не охладило пыл духа Весенней горы – приложив ещё чуток усилий, он впихнул-таки чешую на место. Внутри двери что-то щёлкнуло и заскрежетало, и путь открылся.

Фэй торжественно развёл руками, приглашая друзей пройти первыми через новенький проём.

— Если бы я знал, для чего эта дрянь нужна на самом деле, то давно бы от неё избавился, – проворчал бессмертный, склоняя голову перед низким каменным косяком.

— Не серчай, доблестный герой, – похлопал его по спине Фэй, – в конце концов, нельзя миновать неотвратимое, а взор Могучего Илу обратился на меня ещё при рождении, так что сетовать на это и горевать, увы, бессмысленно, ведь…

Перед путниками простёрлась ещё более удивительная и небывалая картина, чем прежде: сотни тонких, замёрзших ручейков текли по пыльным, серым землям, засыпанным толстым слоем золы и пепла, а вверх вздымались острые глыбы отдельных скал, из которых будто складывались колонны-великаны, что поддерживали небесный свод. У самой почвы колоны приобретали человеческие черты, и в итоге превращались в громоздкие изваяния наиболее прославленных и великих из смертных мужей и дев.

— …ведь взгляда его не в силах вынести ни единое существо из плоти и крови. Илу создаёт материю своими глазами, и ими же её уничтожает. Стоит ему лишь разок посмотреть на кого-то, как в том прорастает семечко разрушения.

Среди колонн-изваяний были и могущественные императоры, и победоносные генералы и военачальники, и самые выдающиеся из строителей, и изобретатели, и первооткрыватели, и сочинители, и художники, и музыканты, но нынче все они как один остолбенели и превратились в подпорки для неподъёмного, тяжкого груза – рока и камней небес.

Серый Гун и Фэй с изумлением засматривались на лица, атрибуты и облачения статуй, и даже Фурсина не обошло стороной их могучее притяжение. Путники плавно передвигались между исполинскими изваяниями и скалами, что они поддерживали. Где-то вдалеке завывали ветры – это стремительные потоки воздуха, что дули с севера и запада, сталкивались в коридорах ущелья, а затем переплетались, поднимали с земли пыль и серую грязь, и закручивались по спирали, перевоплощаясь в смертоносные песчаные смерчи, с которыми лучше было не встречаться.

— Ого, кто же у нас тут? – язвительно отметил Фурсин, выхаживающий, будто павлин или щегол на току. – Неужто Первый Герой Великой Сечи собственной персоной?

Бессмертный указал своим настырным носом на гигантского колосса, на плечах которого покоился чуть ли ни целый город. Он был облачён в доспехи, но не имел шлема, и из ножен его на два пальца высовывался клинок изящного и дорогого меча, которым мог располагать лишь потомственный аристократ.

— Благороден, словно породистый олень и свиреп, будто тигр. Однако, он воспринял и худшее от этих зверей – глупость, кровожадность и безрассудство.

— А я думал, что твоя память повреждена, а воспоминания запутаны, – насмешливо выдал писарь.

— Так и есть. Но что-то я начал вспоминать. Вот третий герой, с луком и колчаном. Непобедимый Стрелок! А вон тот, с алебардой, это седьмой.

— Да… Да, точно! – согласился Серый Гун.

Всё-таки, летописание и сохранение имён величайших из смертных были его основными задачами в Палатах истории и законов, так что молодой человек чувствовал себя здесь, как рыба в воде.

Они приближались к безымянной статуе молодого и прекрасного воина, вооружённого стальным мечом.

— Слушай, брат Фурсин… – нехотя заговорил Гун.

Предварительно он переглянулся с Фэем и послал тому какие-то мысленные сигналы, правда, кажется, они не дошли до адресата.

— …ты знаешь, что в летописи мы вносим посмертные имена героев, царей и императоров, и даже обожествлённых черноголовых? В то время, как их прижизненные имена зачастую достаются лишь пескам и ветру? Обычно они тонут в забвении.

— Да, почему? Какой чудной обычай.

Герой замер на перепутье и принялся озираться по сторонам, и отовсюду на него неодобрительно и осуждающе посматривали суровые, натуженные лица великих завоевателей, освободителей и генералов. Вооружённые до зубов, ощетинившиеся пиками, копьями или сариссами, они выглядели настолько жалко под давлением того груза, что на них взвалила земля посмертия, что Фурсин с отвращением плюнул на пол.

— Оцените только этих глупцов. Они верили, что неуклонно следуют предначертанной судьбе, но война лишь разрушает судьбы.

— Тогда, должно быть, война – самая твоя любимая на свете вещь и лучшее оружие, – откликнулся Фэй.

Всё внимание горного духа тоже приковалось к скале-изваянию, и он медленно побрёл к подножью статуи.

— Как не странно, войну я тоже ненавидел, – чистосердечно признался герой. – Но я всегда превозносил смерть, потому-то и встретил её с распростёртыми объятьями…

— Брат Фурсин, а что ещё ты помнишь о генерале Хаонсаре? – неуверенно спросил Серый Гун.

Впрочем, молодой человек не поспешил за двумя бессмертными, и остался позади.

Подойдя к каменному гиганту вплотную, Фэй с уважением возложил свою кисть на его массивную ступню, и немного потёр шершавую поверхность камня влажными ладонями.

— …ведь человек создан, чтобы умереть, – безрадостно проговорил Фурсин.

Герой прислонился спиной к изваянию и закрыл Серому Гуну весь вид на распрекрасного сегодня и нарядного молодого господина.

— Как по мне, он создан для созерцания вечности, – шёпотом ответил Фэй, не поднимая глаз на собеседника.

— Какие высокие слова! Но вечность для тебя – всё равно, что гибель. Так что я здесь прав.

Фурсина изводили противоречивые чувства, природу которых он сам не понимал, и, припав к уху Фэя, он уклончиво прошептал:

— Сейчас мы сами будто люди: сегодня живём только потому, что завтра уже умрём.

— Хаонсар! – почти что прокричал Фэй, вцепляясь при этом напряжёнными и дрожащими пальцами в ступню скульптуры.

— Что… ты сказал? – повторил ошеломлённый герой.

— Ничего, я молчал, – солгал ему Фэй, однако было уже поздно.

Живой начал кружить над головами Безрогого и Четвёртого Героя Великой Сечи. Уже несколько минут он истошно кричал, только никто не обращал на него внимания. Но стоило Фэю вымолвить это проклятое, злополучное слово, как птице пришлось исполнить собственное предназначение. Как бы Живой не сопротивлялся, он не мог превозмочь свою натуру. Между его чёрными перьями, отсвечивающими то синим, то зелёным, заблестели искры и засверкали молнии. Вскоре разряды электричества сконцентрировались в один прицельный пучок, что и ударил провинившегося Безрогого прямо в спину. Дух Весенней горы почувствовал, как его насквозь пронзило что-то раскалённо-пылающее и невероятно быстрое, что несло в себе нестерпимую боль. Зашипев и искривившись, он согнулся пополам и свалился бы на землю в муках, если бы герой его не поддержал.

— Что за дьявольщина? – сквозь зубы прохрипел Фурсин, будто это его сейчас поразила молния.

— О, небеса! Молодой господин, вы целы? – лицо Гуна посерело от ужаса, однако он старался не подавать вида, чтобы ещё больше не волновать пострадавшего.

Бессмертный и писарь усадили мертвецки бледного и молчаливого Безрогого к подножью статуи.

— Я убью эту гадину, – отчеканил мастер меча.

Пернатый соглядатай и сам выглядел потрёпанным и измученным, и уже не походил на полноценного Живого, скорее напоминал что-то полумёртвое, поэтому Фурсину не составило великого труда отловить птицу одной рукой.

— Сверну ей шею!

— Нет, прошу… умоляю… не делай этого, – шептал себе под нос Фэй, обливаясь холодным потом и закатывая глаза в некоем приступе беспамятства.

— Чёрт побери, – выругался, наконец, чересчур благовоспитанный Гун. – Брат Фурсин, брось ты эту птицу и помоги. Я не знаю, как быть.

Писарь, конечно, протёр пот со лба и носа молодого господина, однако на этом его познания по уходу за больными исчерпывались, и человек сам провалился в глубокое и леденящее озеро полнейшего бессилия. Фурсин со скрипом сердца разжал пальцы правой руки, могучие и твёрдые, и перед ним предстал настолько жалкий и истерзанный Живой, что герой даже устыдился своей вспыльчивости. Воин не последовал за собственным советом и погорячился, чуть было не потеряв голову от гнева и не убив невинного заложника того, что так люто ненавидел лично – дурной судьбы.

Фурсин присел на колени рядом с потерпевшим, и взгляд его сразу упал на странные, красные разводы, внезапно появившиеся на шее молодого господина и напоминающие молнии. Как брызги крови или киновари, расплывшаяся на белой бумаге или попавшие в молоко, они создавали весьма зловещее впечатление, и бессмертный герой распахнул мантию Фэя, после чего отогнул ворот его нижних одеяний. Пятна паутиной оплетали белоснежное и тонкое тело Безрогого, минуя лишь те участки, которые закрывал маленький шнурок-талисман, сплетённый Фурсином давно, ещё в начале путешествия.

— Что это такое?! – вопросил перепуганный герой, а затем бережно дотронулся до покрасневшей кожи духа, и пострадавший вскрикнул от боли.

— Походит на ожог, – заключил Серый Гун.

— Нам нужно где-то разместиться на отдых, – предложил Фурсин, в суматохе скользя взором по округе.

Однако за массивным изваянием завывали дикие ветры, и погода в целом ухудшалась.

— Нет, нам нужно идти, – едва слышно простонал Фэй, и слова путались в его обрывистом и тяжёлом дыхании. – Я в порядке.

— В порядке?! – прикрикнул на спутника бессмертный. – Шутишь, что ли?! Ты… ты… выглядишь…

Фурсин своими же руками оправил и завязал одежды духа Весенней горы, пока тот вытирал остатки пота со лба рукавом роскошной мантии.

— Да, знаю. Я выгляжу паршиво, и ты неустанно об этом твердишь, – вымолвил Блестящий Безрогий, слегка улыбнувшись.

Только улыбка эта принесла Фурсину ещё больше боли и горечи, и он ощутил, будто злополучная молния проклятья пронзила и его тело, и мужчина совершенно лишился сил.

— Эм… – промычал писарь, пытаясь как-то ненавязчиво встрять в разговор.

— Что такое, Юн-Юн? – прошептал Фэй, хоть и дыхание его ещё не совсем восстановилось.

— Мне жаль прерывать ваши милые пересуды, однако ветер набирает резкость, и…

Между скалами и изваяниями уже мелькали потоки серого песка. Они походили на длинные и изорванные в лохмотья погребальные покровы из дальних стран – на бинты, которыми окутывали тело мертвеца заместо савана, – и обвивались вокруг статуй, каменных грибов и останцев гор, иссечённых песчаными бурями, что бушевали здесь когда-то. Словно языки рыхлого и сухого пламени, они облизывали пейзаж, и был недолог час до того, как разыгравшиеся ветры собьются в настоящий ураган, и сметут все признаки жизни с этой окаянной земли.

— …и, кажется, скоро разразится шторм!

— Да, бежим, – хрипло произнёс Фэй.

Друзья помогли Безрогому подняться на ноги и повели его в ту сторону, которую он сам же выбрал, поддерживая пострадавшего за обе руки, – Фурсин шагал слева, а Серый Гун справа от молодого господина. Но ветры не давали несчастным путникам должной передышки, и, как назло, усердней завыли. Вездесущий песок кусал неприкрытые участки кожи и значительно ухудшал видимость, однако даже он не смог затушевать страшную картину – впереди по спирали закручивался песчаный смерч. Разумеется, высотой он не превосходил даже самую скромную из статуй, однако всё равно никто не горел желанием сходиться с ним лицом и лицу, и затем сражаться с потоками воздуха – сложно победить того, кто не имеет чёткой формы, и кого ещё дополнительно подпитывает колдовство.

— Бежим!

Серому Гуну пришлось кричать во всё горло, потому как ветер теперь забирался не только под одежды, он не просто выворачивал карманы и обыскивал самые укромные и тайные местечки, но воровал даже нематериальное – слова терялись за гулом и свистом неумолимых вихрей.

— Скорее, туда!

Фэй указал на закуток, где лес из каменных столбов и останцев скал сгущался, превращаясь в настоящий лабиринт, но среди безжизненных глыб и массивных гребней, разукрашенных разноцветными продольными полосами, проклёвывалась свежая зелень. Там колыхались волнами рощи из карликовых лиственных деревьев, чья выносливость позволяла им выжить в столь неблагоприятном климате.

Блестящий Безрогий всё ещё страдал от недавнего удара молнии, и едва волочил ноги, поэтому Фурсин вынужден был приложить собственные силы:

— Прошу прощения, молодой господин, у меня нет иного выбора, – герой схватил хрупкого Фэя в охапку и взвалил его на своё широкое плечо, после чего на всех парах понёсся к укрытию.

— Нет! Поставь… меня на землю! Я сам могу идти! – дух протестовал громко и горячо, однако это ему ничуть не помогло.

— Лучше держи свои волосы, – дал ему ценные указания спаситель.

Фурсин старался двигаться как можно более осмотрительно, ибо роскошная грива Фэя так и норовила запутаться у него в ногах. Так что Фэю пришлось послушно взять свои смолянисто-чёрные локоны и намотать их на руку, обуздывая тем самым этих негодяев, непокорных и распущенных.

Серый Гун превзошёл сам себя – он стремглав мчался вперёд, обогнал Фурсина и Фэя, и первым добрался до заветного убежища. Сюда точно не смогли бы проникнуть песчаные смерчи, ведь здесь даже не звучало тревожное и унылое завывание ветра.

Каменные столбы вытягивались вверх, к серому и беспросветному небу, а в промежутках между ними росли вполне приличные деревья с пышными кронами. Однако, это уютное и укромное место всё-таки не было таким уж благонадёжным и стабильным: отовсюду из почвы вздымались монументальные грибы самых разнообразных форм и размеров. Были среди них и гиганты с волнистыми буро-коричневыми шляпками и пушистой бахромой по кайме, и продолговатые сиренево-фиолетовые здоровяки с круглыми пятнами на толстой кожице, и овальные середнячки, и малыши на узких ножках с полупрозрачными шляпками, и такие, которые сбивались в многочисленные колонии и образовывали целый ковёр, но все они создавали весьма гнетущее впечатление чего-то ядовито-несъедобного.

Фурсин водрузил молодого господина в вертикальное положение, однако дух Весенней горы не сразу обрёл равновесие после того, как очутился на ногах и ощутил под ними твёрдую почву.

— Что это? Какая красота, – Гун кружил возле грибов, изучая самые странные и выдающиеся.

Каменные столбы, деверья и грибы собирались в небольшие островки, между которыми лоснились сотни и даже тысячи тропинок, и сразу стало ясно, что трудно будет выбрать нужный путь. Впрочем, Фэя ничуть не смутило такое обстоятельство; он взмахнул рукавом мантии, указывая приятелям на правильное направление, и двинулся вперёд с такой уверенностью, будто наизусть знал все пересечения и развилки данной местности.

Вскоре за очередной извилиной тропы из-за куста выглянуло какое-то жалкое и грязное существо размером с откормленную кошку. Оно хлопало светящимися бледно-жёлтыми глазами и упиралось беспалыми руками прямо в почву.

— С возвращением! Добро пожаловать! – запричитало существо на людском наречии, и Серый Гун от удивления вздрогнул. – Добро пожаловать на родину!

Грязное и понурое создание обращалось к Блестящему Безрогому Фэю, который не выказал тому ровно никакого участия, однако его слова почему-то задели гордость Фурсина, и герой надменно отчеканил:

— Как ты разговариваешь со своим будущим господином? Пред тобой Владыка сих земель и избранник Могучего Илу!

— Владыка, – пропело чёрно-коричневое существо, словно находясь под действием великих чар. – Владыка! Владыка! Добро пожаловать домой! С возвращением!

Когда создание это, таящееся среди грибных зарослей, разевало рот, то Серый Гун отчётливо видел, как вместо языка в его пасти перемещаются комья глины, а зубами ему служили обломанные прутья от старой изгороди.

— Ну и чертяга, – пренебрежительно фыркнул герой. – Надеюсь, твой благоверный найдёт более приличных слуг, иначе эта тварь и её сородичи испачкают твои наряды, Фэй, а ты, как водится, подобного не любишь…

— Владыка! – ахало чёрное существо, когда светящаяся в сумерках, серо-стальная мантия Фэя промелькнула мимо него. – Владыка… дай мне… Помоги, молю!

Горный дух замер, но ни слова не обронил и даже не взглянул на просящую милостыню тварь, и бессмертный герой, как хороший и смиренный охранник, ответил за своего господина:

— В чём дело? Что тебе нужно?

Он узрел слабое мерцание – предполагаемую выгоду, которую можно извлечь даже из знакомства и контакта с бесом или второсортным демоном. Вдруг, Фурсин окажет грязевому монстру посильную помощь, а тот, в свою очередь, развеет чары, что довлеют над Безрогим?

— Голод… меня снедает лютый голод!

— И… как я могу его унять? – хмыкнул Фурсин, недоумённо поднимая вверх левую бровь.

— Голод… меня терзает вечный, неутолимый голод! Еда… едва! Едва ты можешь мне помочь…

— Съешь чуток этих грибов, – ехидно предложил герой, указывая пальцем на грибные заросли. – Или попробуй вырыть какие-нибудь клубни, найди сочную зелень.

Фэй, видя интерес, который Фурсин проявил к местным обитателям, поспешил назад. Он быстрым шагом подошёл к герою, взял его за руку и повлёк вперёд с речами:

— Пойдём, не связывайся со здешними жильцами.

— Голод! Вечный голод терзает меня! О, Владыка! Ты столь холоден и бессердечен! Помоги мне, или будешь проклят.

— Пойдём, – настаивал Фэй, но ему не хватало грубой физической силы, чтобы увести героя прочь от этого демона.

— Одного проклятья ему уже по горло. Слушай, я бы мог, наверное, тебе помочь, если ты тоже окажешь мне услугу…

Мастер меча начал было плести интриги, но Фэй на корню пресёк все его планы, и потащил спутника прочь.

— Еда! Пища! Голодно… так… голодно… дай мне…

— Что? – Фурсин вырвался из хватки Фэя, приблизился вплотную к грязевому демону и склонился над ним.

— Дай мне кусочек свежей плоти! Я не ем листья и коренья, не питаюсь и грибами. Тут всё ядовито! Всё отравлено! Боль скрутит мои бедные кишки, если я хотя бы попытаюсь откусить от них… поэтому… дай мне кусочек мяса!

Фурсин сперва прищурился, затем нахмурился, потом протяжно вздохнул. Он тщательно обдумывал причудливую просьбу этой лукавой гадины – сумеет ли воин в обмен на собственную плоть выменять свободу для духа Весенней горы? Вряд ли, конечно, ведь если бы эта несчастная тварь хоть что-то знала о том, как разорвать цепи чар и вырваться на волю, она не стала бы прозябать в грязи, обречённая влачить столь жалкое и ничтожное существование до скончания эпох за какие-то неведомы грехи. Но, чем не шутит чёрт, которого Фурсин так любил упоминать всуе?

Жаль только, что грязевой монстр сам не выказал желания заключать каких-то сделок с героем. Каким бы голодным он не хотел казаться со стороны, наружу быстро проступила его истинная личина, совместно с сущностью гурмана. Разборчивость и требовательность, которые монстр проявлял при жизни, и после смерти не давали ему покоя:

— Да не ты! Уйди прочь! Хочу белую и мягкую плоть прекрасного молодого господина! Владыка… Владыка! Прошу, молю, не будьте столь жестоки и бессердечны! Не проходите мимо! Дайте мне чуток! Прошу, умоляю, лишь крошечный кусочек вашей сладкой плоти!

— Фу, уйди с дороги, – по спине Серого Гуна пробежались мурашки из-за того отвращения, что он испытал по отношению к этой твари, которая при иных обстоятельствах получила бы от него лишь снисхождение. – Не смей даже рта своего гнилого раскрывать и просить молодого господина о таких мерзостях! Как тебе не стыдно?

Гун готовился даже пнуть настырного демона, чтобы тот скорее убрался с пути, но монстр вдруг весь затрясся и закачался из бока в бок, демонстрируя чересчур много прыти для живущего впроголодь. Мишень стала слишком подвижной и неустойчивой, и Гун оставил всяческие попытки огреть её ногой.

— Стыдно?! Мне стыдно?! Как им не стыдно? Как?! – завыл монстр, мельтеша на тропинке перед Фэем. – Как им не совестно так измываться над голодными? Прошу, молю, прекрасный молодой господин! Всего лишь малюсенький кусочек…

Фэй устало закатил глаза, а потом взмахнул руками и начал что-то делать с собственной одеждой. Фурсин и Серый Гун до смерти перепугались того, что Безрогий решил исполнить нелепую просьбу страждущего, и герой успел даже выхватить меч, но оказалось, что горный дух просто запустил ладонь в свою поясную сумку. Фэй извлёк из полупустого мешочка целую пригоршню волшебных рисовых зёрен, опустился на колени, и протянул их грязевому демону.

— Вот, держи, брат.

— Что это? Я такое не ем. Мне нужно мясо! Сладкое, сочное мясо молодого…

— Эй-эй! – Фурсин навёл на плоский, впалый нос демона остриё меча, и на кончике его предупредительно блеснула яркая искра. – Ещё одно гнусное слово покинет твою пасть, и я, мастер боли и страданий, покажу тебе, что такое подлинное невезение и несчастие.

— Мгм, – существо тут же покорно замолкло.

И несмотря на то, что сперва бес не хотел брать щедрое подношение Блестящего Безрогого, его алчная природа взяла своё. Он простёр к Фэю свои широкие ладони, покрытые толстым слоем несмываемой грязи, и Фэй отсыпал монстру добрую часть оставшихся припасов.

— Попробуй, это вкусно, – успокаивающим и ласковым голосом вымолвил Безрогий, мягко улыбаясь.

— Ага, авось понравится, – Гун тоже присел на корточки напротив демона и принялся убеждать его, будто малого ребёнка.

— А… вось понравится? – повторил бес.

— Эти рисовые зёрна – волшебные. Они утоляют голод даже могучего бессмертного небожителя…

— Но я ем только мясо!

— …значит, точно справятся с твоим.

Грязевой монстр недоверчиво покосился на великодушного сегодня Фэя, потом перевёл свои мутные желтоватые бельма и с подозрением уставился на писаря, но всё-таки решил отправить в пасть несколько рисинок.

— Не переусердствуй, – предупредил его Безрогий. – Достаточно лишь одной в день.

Но, разумеется, существо его не слушало – оно потеряло интерес к гостям и медленно поползло в заросли грибов, которые облюбовало уже очень, очень давно, попутно закидывая в пасть всё новые и новые зёрна. Но на простёртой тёмно-коричневой ладони беса оставалось ещё много белых, жемчужных зёрнышек, и зрелище это несказанно грело клочки его разорванной души.

— Эй, куда спешишь, гниль? – окликнул беса Фурсин. – А спасибо где? Не желаешь отплатить своему покровителю той же монетой? Где…

Существо не внимало нравоучениям бессмертного, и вскоре совсем скрылось из вида в мрачных глубинах преисподней.

— …где твоя хвалёная совесть?

— Вот, держите и вы, – Фэй протянул мешочек с остатком сухого риса Фурсину и Гуну. – Вы будете возвращаться назад через земли людей, и вам тоже пригодится пища. Тридцать седьмой брат специально дал мне с избытком.

— Нет, благодарствую, – мастер меча сжал руку Фэя, а затем перенаправил её к писарю. – Лучше отдай это своему верному слуге.

Серый Гун принял дар небожителя с блаженной физиономией, и Фэй всучил молодому человеку ещё и ключ от Пепельной заставы – серебряную музыкальную трещотку.

— Не знаю, может, он тоже понадобится на обратном пути, коли, конечно, мой батюшка и Турфэн не помогут вам отсюда выбраться, – пространно заявил Фэй, взмахивая рукой и снова трогаясь в дорогу.

— Зачем Владыке Западных гор и Белопёрому Турфэну помогать нам? – вымолвил Гун.

Но несмотря на громкость и ясность, его вопрос остался без ответа.

Путники продолжили своё печальное шествие, и пункт назначения уже был не за горами – он маячил на горизонте как очертания белокаменных построек среди зелёного моря из лесов и островов из серого камня.

— Ваша щедрость, молодой господин, вам во вред. Нужно было уничтожить эту тварь сразу, как она перешла нам дорогу.

— Брат Фурсин! – одёрнул героя молодой человек. – Эту жалкую тварь и без того уже сурово покарало небо.

— Я больше не верю ни в искупление, ни в наказания, – мрачно выдал Фэй фразу, что скорее подходила грозному воину, чем спокойному повелителю умертвий.

Спустя пару сотен шагов в полном безмолвии, мужчины вышли к цели – впереди белела ажурная арка из блестящего мрамора, со столь тонкими колоннами и воздушным перекрытием, что было непонятно, как она вообще удерживается в этом мире, и её не сносит самое лёгкое дуновение ветра. Рядом с аркой чинно и неспешно раскачивались тёмно-изумрудные кроны деревьев, шелестящие так, словно с небес накрапывал слабый дождик, хотя погода была предельно сухой.

Пройдя под аркой, путешественники вышли в пролесок, на поляне которого раскинулись живописные руины древности. Посередине них вздымались уже цельные строения: невысокий пьедестал, широкий и круглый, чей пол был выложен мозаикой из мерцающих глазурованных кусочков приглушённых, пепельных тонов – серебристые и платиновые осколки соединялись с палевыми, кремовыми и дымно-розовыми, образуя странный геометрический узор. В сердцевине пьедестала на резных ножках, напоминающих щупальца осьминога, покоилась чаша из белого агата, а по ободу платформы вились кольца массивных змей, увенчанные по спинному гребню острыми костяными наростами.

Чаша эта обозначала центр и отмечала сразу два недвижимых полюса мира – зенит и надир, потому ножки её вонзались глубоко в почву, а сам сосуд наполнялся сияющей жидкостью, гладь которой отражала небеса, будто первоклассное металлическое зеркало. С севера, юга, запада и востока на платформу взирали длинные статуи драконов с разинутыми пастями, или, скорее, то были туннели – через зияющие отверстия можно было пройти внутрь, даже не склонив головы. Во вратах-рту северного, южного и восточного изваяния уже нёс вечную службу страж, поддерживающий верхнюю челюсть, и как бы не дающий дракону сомкнуть пасть, а вот западные пустовали.

Живой первым вылетел из густой лесной чащи, причём совершенно с иной стороны, и присел на кромку чаши из белоснежного агата.

— Ну, вот мы и пришли, – подытожил Фэй. – Поздравляю, Четвёртый бессмертный Герой Великой Сечи, потому как ты успешно выполнил своё задание, и отныне вправе принять награду.

Блестящий Безрогий поплыл к сосуду, а затем театрально всплеснул руками и возложил их на холодный камень, словно призывая героя подойти ближе.

— Вот она, сладкая роса, уже накопилась специально для тебя. Испей же из агатовой чарки и присоединись к сонму небожителей на Лунной гряде! – голос горного духа затрещал и заискрился так, будто принадлежал верховному богу, и округа задрожала в трепете перед его величием. – И ты тоже, брат Юн, – обратился Безрогий к писарю. – Благодарю тебя за всё; за твою доброту и участие, ты мне несказанно помог, а посему ты тоже получишь награду. Однако!

Фэй медленно прошёлся с благородным видом вокруг чаши из агата, не отрывая кончиков пальцев от её каймы, и Фурсин чётко слышал, как скрипит начищенный камень.

— Не я в ответе за твою награду, так что получишь её чуть позже. Настало время прощаться, ибо здесь наши пути навсегда расходятся.

— Как же?!

Серый Гун было возмутился, только Фэй стрельнул в него столь внушительным и непримиримым взором, что даже этот неспокойный и своевольный человек не взялся спорить с ним. Тяжело вздохнув и мысленно проклиная весь белый свет и целый честной мир, он грузными шагами направился к молодому господину. Сперва Гун протянул ему руку, и Фэй принял человеческое рукопожатие, но чувства взяли верх над писарем, он резко дёрнул Безрогого за его мягкую десницу, привлёк к себе и тут же заключил в объятья.

— Я желаю счастья тебе и твоей возлюбленной, будущей госпоже Юн, – тихо выговорил Фэй на ухо бывшему слуге.

Он быстро сдался и сомкнул в ответ ладони на шее молодого человека.

— Благодарю, друг, – кивнул Гун, выдавливая из себя тёплую улыбку. – Но разве счастье существует? Думаете, я не знал, о чём вы там шептались в таверне Руна?

Фэй хмыкнул и отстранился от собеседника на вытянутых руках.

— Люди часто желают несбыточного, но это даже лучше, чем мечтать о суетном или грезить о мирских благах.

Безрогий и Серый Гун отошли друг от друга на пару шагов и одновременно отвесили низкий поклон соседу, выражая подобным образом и уважение, и почтение, и сожаления, и пожелания добра. Настала очередь Фурсина прощаться с новым верным другом, однако выглядел он мрачнее самой жуткой бездны, чернее самой беспросветной пропасти, из которой никому было не выбраться, и где уже поселилось зло ям: на дне редко оседают алмазы или золото – их в природе слишком мало, – в основном там скапливается гнусный мусор, коего хватает всюду с лихвой.

— Великий бессмертный герой, – кивнул ему Фэй едва заметно, и сделал это грациозно: чуть-чуть надменно, с небольшой издёвкой, но со всей должной серьёзностью и глубоким расположением. – Пей, а я посмотрю.

— Тоже пристрастился к подглядыванию?

Дух Весенней горы указал на агатовую чашу, в которой собралась тонкая плёнка драгоценной жидкости – нектар сладкой росы, что стоило лишь выпить, и даже самый посредственный и заурядный человек тут же присоединился бы к сплочённым рядам бессмертных небожителей, а Фурсин, как водится, таковым не был. Он ещё при жизни считался выдающимся, подающим великие надежды, талантливым, прекрасным и несравненным, но, в общем-то, ему всегда претили чрезмерные почести и громкие, но пустозвонные награды.

— Нет, не хочу, – отказался от сокровенного дара богов могучий воин.

— Что?! – возмущённо прыснул Фэй, и тут же улетучилась вся его наигранная величавость. – Ты обязан! Ты должен стать богом! Настоящим небожителем, чтобы жить вечно, и чтобы…

— Нет, молодой господин, не тратьте слова и силы попусту, прошу вас, окажите мне такую милость. Зачем мне пить эту гадость? Я не хочу вновь лишиться воспоминаний, когда их и без того – крупицы. Когда их так мало – это воистину ценная редкость.

— Фурсин! Не будь столь упрям, и!.. – Фэй без раздумий вцепился в предплечья героя, и бессмертный приобнял его в ответ.

— Ты не можешь ничего сказать или сделать, что заставило бы меня изменить мнение. Просто… я хочу помнить. Всё это, – мастер меча обвёл руками магическую поляну. – Тебя, брата Юна, наше путешествие, наши заблуждения, ошибки и удачи, утраты и приобретения, наши шутки и бестолковую болтовню…

— Но ты не потеряешь память! – прокричал во всё горло Фэй, занимая противоположную точку в пространстве и вставая с другой стороны агатовой чаши. – Эти воспоминания только станут несущественными! Потеряют вес! Превратятся в маловажные! И никакой боли, никаких страданий, никакой печали…

— Нет уж, увольте.

— Откажешься – за этим последует неминуемая расплата! Небожители Лунной гряды не снесут подобного оскорбления!

— Да мне плевать на них, – Фурсин безразлично пожал плечами. – Я лишь хочу сохранить то, что мне дорого, как можно ближе к сердцу, иначе зачем вообще нужна вечная жизнь?

Фэй не выдержал, и разрыдался. Из его глаз хлынул целый поток горячих и едких слёз, голос его задрожал, пальцы затряслись, щёки раскраснелись, и из-за разыгравшейся бури на поверхность всплыла уродливая гримаса отчаяния перед лицом полнейшей безысходности.

— Если даже тебе суждено исчезнуть завтра, то я всё равно хочу тебя сберечь, – прошептал герой вкрадчиво, приближаясь к духу и утирая его слёзы, – хотя бы в своих воспоминаниях. И ни небеса, ни преисподняя, ни боги, ни настоящий ад не смогут этого отнять. Ну же, хватит рыдать, ты…

Часть 5

— Да, знаю, – кивнул Фэй, отворачиваясь в сторону и вытирая сопли рукавом роскошной мантии. – Я и без того непривлекателен, а плач ещё никого не украшал.

— Тогда, плачь сильней! – выдал Фурсин, смачно ударяя духа по спине. – Может Могучий Илу откажется от тебя если сочтёт достаточно уродливым?

Живой заметался по воздуху, явно давая понять, что сцена прощания чрезмерно затянулась, и Фэй промолвил:

— Всё, пора.

Сперва заплаканный Блестящий Безрогий выставил вперёд обе ладони и принялся жестами спроваживать друзей, но те ничего не предпринимали, и тогда он решил удалиться сам. Фэй побрёл к западному дракону с разинутой пастью, и больше не оглядывался.

Фурсин ещё долго стоял неподвижно, взирая на эту скорбную картину с великой печалью в сердце. Он до сих пор не понимал, почему у него в груди щемило настолько сильно, что, казалось, бессмертный воин был готов замертво свалиться здесь же. Прошло какое-то время, прежде чем мастер меча собрался с мыслями и пошагал на выход.

Серый Гун устремился было за приятелем, но вдруг спохватился, бросился к агатовой чаше и взялся суматошно вычерпывать голыми руками её содержимое. Он считал, что бросать сладкую росу без участия – уж слишком нерачительный и недальновидный поступок, и потому хотел припасти её для Фурсина на случай, если тот внезапно передумает по дороге домой. Однако вместо драгоценной жидкости писарь получил массивные ожоги – кожа на его пальцах, кистях и ладонях покраснела и начала пузыриться тогда, как роса просто испарилась без следа.

— Что ты натворил?! – завопил на него воротившийся герой.

— Я лишь хотел собрать её для тебя, брат Фурсин.

— Безмозглый дурак! Прикоснуться к сладкой росе может лишь тот, для кого небожители её и приготовили, иначе… ах! – воин махнул рукой на писаря. – Не важно. Уже ничто не имеет значения. Пойдём отсюда, я сопровожу тебя домой.

Сумерки сгущались, и Серый Гун чувствовал, как он вязнет в этом тёмно-фиолетовом и индигово-чёрном болоте из непроглядности и порушенных надежд. Особенно явственно потеря ощутилась, как только мужчины вернулись к грибным зарослям и лабиринту из каменных столбов.

— Хах! – нашёптывал себе под нос герой. – Я всегда думал, что ничего мне больше не нужно, покуда у меня имеется сад с овощами и фруктами, доброе вино и повод для злых шуток, но…

Мастер меча запнулся то ли о выкорчеванную корягу, то ли о булыжник.

— Но, кажется, я ошибался. И пребывать в компании верных друзей гораздо лучше, чем проводить вечный досуг в гордом уединении в своей крепости на горе Эрлан. Как там твоя рука?

Внезапно бессмертного героя кто-то схватил за полу верхнего платья, и воин тут же вынул из ножен меч. Остриё клинка опять упиралось в плоский нос уродливого и грязного земляного монстра, но тварь крепко держалась за ткань и не желала отпускать улов.

— Что тебе ещё нужно? Моя плоть? Да пожалуйста, изволь!

— Сюда! Сюда! – бес повлёк героя за собой по узкой и нехоженой тропинке.

Видимо, демон всё-таки сумел насытить брюхо и унял свой «неутолимый вечный голод», потому что не исходил слюной и не выпрашивал подаяний. Напротив, он решил помочь незнакомцам, и вёл Фурсина и Гуна через причудливые заросли грибов к очередной знаковой постройке. Вскоре перед растерянными и недоумевающими странниками показались новые руины – длинные обелиски из чёрного базальта с обломанными вершинами покоились на постаменте, к которому примыкала просторная лестница из песчаника, изъеденного временем и бушующими ветрами.

— Вы знаете, почему люди и небожители хранят лишь посмертные имена? – промычал грязевой бес, и Фурсин с Гуном едва разобрали его невнятную речь.

Они пробирались через поросль высокой сухой травы, напоминающей то ли камыш, то ли тростник, то ли вообще папирус, и вокруг мужчин обвивались потоки чёрного ветра. То явно были какие-то зловредные духи или иные сородичи гостеприимного беса, но Фурсин с лёгкостью отгонял настырных гадов взмахами и ударами меча.

— Потому что… такова традиция? – предположил Серый Гун. – Нельзя упоминать всуе настоящие имена великих деятелей, императоров…

— Ха-ха-ха! – гнусаво захихикал проводник. – Какого ещё ответа ждать от учёного мужа? Традиция такая сложилась потому, что мы, демоны и бесы мира теней, любим поживиться истинными, прижизненными именами людей. Особенно великих! Вот, взгляните-ка на это!

Он поднял свою тощую руку, похожую на паклю, и вдруг ладонь его отрастила пальцы, которые указывали на базальтовые обелиски, сплошь покрытые мелкими, пакостливыми тварями – будто крупные насекомые из угольной бумаги, или чудовищные бабочки, вырезанные из чёрных и полупрозрачных пластин слюды, они облепили плотным слоем поверхность монолитов. Однако в редких проблесках между тельцами угадывались надписи, высеченные на обелисках красивым и торжественным стилем.

— Мои братья и сёстры многое скопили за жизнь! Вот наше достояние! Прочтите-ка!

Грязевой монстр вскарабкался по лестнице, перекатываясь из бока в бок, и, добравшись до первого обелиска, усердно замахал руками, пытаясь отогнать упрямых мелких бесов:

— Кыш! Кыш! Пойдите вон!

Фурсин, шагающий за монстром по пятам, тоже поднялся по ступенькам вверх, но его статная и крепкая фигура чуть-чуть раскачивалась из стороны в сторону. Бессмертный будто погрузился в транс, находясь в предвкушении чего-то долгожданного и светлого, и потому не особенно спешил делать так, как ему велят местные старожилы. Время тянулось медленно, но и его нити не были неразрушимыми – если приложить достаточно усилий и растянуть как следует, даже они треснут, соединяя в пространстве два события: то, что откладывалось, и то, что должно было свершиться.

— Кыш! Кыш!

Доблестный воин взмахнул мечом, и яркий свет, отражённый от стального клинка, за раз изгнал целые полчища этих неприятных созданий. Мелкие жужжащие бесы-паразиты, пожирающие камень и письмена, взмыли в воздух, сбились в тучу и улетели вдаль, скрываясь где-то за грядой изломанных серо-бурых гор, что застряли на севере горизонта.

— Вот! Вот! – грязевой монстр радостно всплеснул руками, с гордостью демонстрируя своё достояние посетителям. – Мы с братьями и сёстрами многое насобирали!

Фурсин встал напротив центрального обелиска и вскинул голову вверх, стараясь рассмотреть, что же там написано. Серый Гун присоединился к другу, и поглядывал на текст из-за мощного плеча героя.

— Я погиб возле Весенней горы, и хозяйка ухаживала за мной после смерти, поэтому я многое знаю, и многое видел.

— Хозяйка? – робко переспросил писарь в то время, как Фурсин хранил суровое безмолвие.

Герой сосредоточенно впивался взором в строки, высеченные на обелисках.

— Хозяйка приютила меня, дала пищу и кров, она пестовала нас с братьями и сёстрами, но Владыка Долга, Господин Энвир, всё равно нас проклял! – существо содрогнулось от гнева.

Оно хотело было от злости и негодования прыснуть слюной, но вместо этого из его разинутой пасти вырвались комочки ржаво-чёрной грязи.

— Он всё равно нас проклял и обрёк на невыносимые мучения, когда мы очутились здесь! Так почему бы мне не нарушить его планы в ответ, и не отплатить той же горкой монетой? Кому? Кому нужна несчастливая судьба? О, что за великая несправедливость!

Существо настолько завелось, что принялось возбуждённо наворачивать круги возле ног Фурсина, хватая бессмертного героя за штаны и полы верхнего одеяния.

— Читай! Читай же! Вслух читай! Будь проклят сам Владыка Энвир!

— Владыка Энвир здесь не причём, – заступился за невинного Серый Гун, – он тоже несвободен, и раздаёт наказания лишь тем, кто заслужил их. Наша главная беда сейчас не он, а Могучий Илу. Брат, ты знаешь что-то о Великом и Могучем Илу, и том, как скрыться от его вездесущего взора? Ты умеешь снимать проклятья? Или лишь накладываешь их? Кем ты был при жизни?

— Кем я был? – существо замерло на месте и поражённо распахнуло рот.

Комья грязи падали на плиты песчаника с его коричневых прутьев-зубов.

— Не суть, кем я был! Главное, кем был он!

Монстр снова отрастил указательный палец на правой руке и ткнул в Фурсина.

На двенадцати массивных обелисках, высеченных из блестящего, чёрного базальта, была подробно изложена целая история, которую собрали, бережно записали и сохранили демоны. Они, в отличие от смертных или небожителей, никогда не забывали истинного имени Четвёртого Героя Великой Сечи. Лучше не надеяться на несовершенную людскую память и доверить бумаге, или камню, всё таким, как есть. Но правда теряется на кривых дорогах из изгибов слов, а секреты исчезают в пустом пространстве между строками потому, что… Потому что истина – это привилегия живого.

— Хаонсар был… – начал озвучивать текст Фурсин.

Хаонсар был обычным черноголовым, и в тот же момент, самым необычным из всех людей под небесами. С раннего детства он превосходил сверстников на целую голову, как в росте, так в талантах и способностях. Благо, он появился на свет в большом уездном городе, а не в какой-нибудь захудалой деревушке, где его задатки точно бы канули в безызвестности или растворились среди бедности. Но отец Хаонсара был не нищим ремесленником, и не торговал вразнос товарами, едва сводя концы с концами, а владел приличным состоянием, будучи старательным и прилежным купцом.

Его дражайший отпрыск, будущий генерал Хаонсар, герой Великой Сечи, интересовался не только грамотой, литературой и счетоводством, как и полагалось юношам его круга, но ещё и демонстрировал впечатляющие успехи в боевых искусствах, сражениях на мечах, охоте и стрельбе из лука и верховой езде. Хаонсар настолько преуспел во всех начинаниях, что даже уездный князь, будущий царь Э, обратил на него свой взор, а потом взял на попечительство, зачислив в собственную дружину.

Свободное от тренировок время Хаонсар любил посвящать чтению книг по военному делу, ибо эпоха тогда была весьма неспокойная: враждующие владетельные князья постоянно поглядывали на чужие вотчины с завистью, сколачивали ополчения или армии, и бросались в опустошительные набеги на соседей. Да и правители многочисленных мелких государств занимались ровно тем же самым, только в большем масштабе, и никто не мог остановить алчность, что распространилась по землям смертных, даже сам Нефритовый Император. И кто знает, как бы сложилась судьба Хаонсара, если бы не один примечательный эпизод, что произошёл с ним почти сразу после его двадцатилетия. На праздник подающий надежды воин получил в подарок от князя Э чудесного, ретивого и быстроногого скакуна, однако нрав жеребца оставлял желать лучшего – чересчур уж он был строптивым и диким, и коня ещё требовалось объезжать. Но юному воителю любые трудности казались незначительными, и вскоре он уже отправился на прогулку за черту города верхом на новом гнедом жеребце.

Перейдя вброд реку Ису, которая тонкой петлёй опоясывала пологий склон Весенней горы, Хаонсар пустился вскачь вдоль берега. И не успел юноша толком понять, что приключилось, как уже мчался во весь опор по кромке крутого обрыва. Потом конь что-то завидел впереди, встал на дыбы и заржал, но ловкий Хаонсар и с этим совладал. Очутилось, несчастная скотина перепугалась огромной змеи, которая мирно спала в траве. Жеребец попятился назад – туда, где его ждала неминуемая гибель от падения с большой высоты, но Хаонсару удалось-таки застопорить животное на месте. Только молодой человек собирался облегчённо выдохнуть, как нога скакуна подвернулась, а затем его копыта заскользили по липкой и рыхлой грязи. Раздался скрежет и треск, коня повлекло в обрыв, и вскоре клочок земли, на котором стояла животина, обрушился вниз. Вместе с комьями почвы, галькой и растениями в реку полетели Хаонсар и жеребец. Конь разбился о камни, Хаонсар же выжил – его сберегли небеса, или счастливый случай.

Однако юноша сильно приложился головой, и какое-то время провёл в холодной воде. Когда же чувства к нему вернулись, он выбрался на берег. Перед молодым человеком простёрлась ухоженная и хорошо вытоптанная тропинка, обрамлённая редкими башенками и пирамидками, сложенными из плоских булыжников, хотя Хаонсар прекрасно знал, что края эти – заповедные, и необитаемые. Он замер в раздумьях, но затем всё-таки пошагал наверх, и вскоре вышел на небольшую полянку, которую от яркого дневного света закрывали размашистые ветки сосен и елей. С ветвей вниз спускался настоящий занавес из густой паутины, но когда лучи солнца протискивались сквозь этот полог, то нити начинали отливать всеми цветами радуги, так, словно были покрыты напылением из перламутра. Почему-то это зрелище принесло умиротворение рокочущему и щемящему сердцу Хаонсара, и он продолжил путь.

На приплюснутом камне восседала прекрасная госпожа с белой кожей, губами и щеками цвета сочного персика, и глазами – рудниками чёрного железа с лёгкими проблесками бурой ржавчины. Она расчёсывала гребнем свои дивные, длинные волосы, настолько сияющие, что казалось, словно каждый волосок был высечен из мягкого обсидиана. Хаонсар застыл на месте. Он наслаждался представлением, позабыв и о скромности, и о приличиях, и обо всём, чему его учили прежде. Возложив руку на извилистую ветвь ближайшего дерева, он впился взором в красавицу, которая, к слову, сама не проявила и капельки стыдливости. Госпожа, облачённая в роскошную, чёрно-синюю мантию с набивным узором и вышивкой шёлком, тоже вонзалась взором в статную и могучую фигуру незнакомца, но глаза её оставались холодными. Она продолжала степенно расчёсываться.

— Ты меня не видишь, – чётко, почти по слогам произнесла хозяйка Весенней горы.

— Нет, вижу, – хмыкнул гость незваный. – Весьма отчётливо вижу, правда… должно быть это ненадолго, ибо вскоре твоя неземная красота, что так сияет, ослепит меня, и я уже ничего более не увижу больше. Должно быть, я умер, и попал в блаженный сад.

Госпожа хмыкнула, привлекая прядь волос, которую расчёсывала гребнем, ближе к своей груди.

— Нет, не видишь. Люди не могут видеть меня, коли я им этого не позволю сама, и я не позволяю.

— Тогда… как же быть? Кто-то из нас двоих определённо ошибается.

— Правда… видишь меня? – внезапно настроение незнакомки изменилось, и она уставилась на пришлого проникновенным взглядом.

Её волшебное личико выражало суровую серьёзность, одновременно с ребяческой заинтересованностью и полным непониманием. Возможно, местная владычица вообще никогда прежде не разговаривала со смертными, и Хаонсар призывно улыбнулся ей, сочтя, что он не иначе как погиб, и теперь имеет дело с высшими небожителями.

— Правда.

— Видишь… и слышишь меня? – всполошилась девушка, всплеснув руками.

Она дёрнулась всем корпусом, а потом встала с камня, и в подолах её разлетающихся нарядов мелькнули босые ступни. Хаонсар сглотнул слюну, а затем утвердительно кивнул.

— Да быть того не может! Как же? – госпожа подошла к нарушителю границ, однако приближаться вплотную не стала, соблюдая дистанцию в пару шагов. – Это невозможно! Неужели мои силы ослабли?

Она удивлённо посмотрела на собственные руки, а затем сложила пальцы в сложном знаке, и тут же вокруг забрезжили ласковые магические искры.

— Ух ты! Что за дивный свет? – вопросил молодой человек, озираясь по сторонам с разинутым ртом. – Так ты колдунья?

— Даже лучше. Я – божество этой горы, тихого и спокойного места, где каждое существо может найти свой последний приют. Смертные…

Дева провела руками по свободной и раскидистой мантии, за которой не угадывались даже примерные очертания её фигуры, и принялась плавно и грациозно вышагивать возле Хаонсара.

— …смертные не могут видеть меня, если я им того не позволю. Они не могут говорить со мной, не могут касаться меня. Здесь бывают люди, но редко… и никто ещё не замечал моего присутствия. Так что, ты – либо не человек вовсе, либо… либо ты уже умер.

Финальное слово она произнесла очень тихо и чувственно, страшась оскорбить или напугать недавно почившего, по её мнению, юношу, но характер Хаонсара разрушил все благие чаяния доброй госпожи – молодой человек язвительно хмыкнул и растянул губы в надменной ухмылке.

— Разве я похож на мёртвого? Нет, достопочтенная небожительница, я жив, живее всех возможных. Коли не веришь мне, хочешь послушать, как сейчас бьётся моё сердце?

Он беспардонно взял божество за руку и приложил её тонкую кисть, покрытую мягкой, чуть влажной кожей, к собственной груди.

— Ты чувствуешь это? То, как оно стучит?

— Да… – спокойно отозвалась дева.

Она явно не уловила сути истинных намерений молодого воина, и потому лицо её сохранило безупречную невозмутимость. Правда, вскоре брови её поплыли вверх, так как небожительница всем телом ощутила жар, что исходил от незнакомца, и поняла, что тот однозначно жив. А это нарушало все правила и противоречило законам, к которым она привыкла.

— Это невероятно… сродни чуду, – прошептала красавица, а затем медленно подняла тяжёлый взгляд на Хаонсара. – А ты что чувствуешь? Ты… можешь ощутить мои прикосновения? Смертные не могут, если…

Не позволив хозяйке Весенней горы закончить фразу, Хаонсар перехватил её руку и размял хрупкую девичью кисть своими крепкими и могучими пальцами, а потом заключил:

— Чувствую небывалую честь, что оказана нынче мне, – он снова ехидно хмыкнул, но госпожа ничего не поняла.

Она лишь шире распахнула и без того большие глаза и ещё настойчивей уставилась на собеседника.

— Тоже чувствую… живую плоть, – вскоре смущённо пояснил он, – а ещё то, что твои пальцы холодные. Ты, видимо, замёрзла.

— Разве может быть иначе? Я проживаю на этой горе, дабы присматривать за неупокоенными душами, призраками или недавно умершими, и ничто не должно прельщать их из мира живых. В моих руках редко оказывается тепло…

Она аккуратно высвободилась из хватки воина, и одежды небожительницы зашелестели.

— Постой! Значит, ты видишь и его?

— Кого, «его»? – прищуриваясь, переспросил юноша.

— Моего верного спутника, моего милого друга! Моего любимца?

Девушка воодушевилась, и голос её обрёл бодрость. Впрочем, Хаонсар не понимал, о чём она толкует. С его точки зрения всё выглядело так, будто посреди горной поляны находились только двое – он сам, и загадочная красавица. Хотя, на самом деле, вокруг божества горы вился и скакал её питомец – оленёнок-альбинос, которого загрызли волки спустя примерно месяц после рождения, и на чьи отчаянные вопли явилась лично хозяйка сих земель. Дева принесла оленю облегчение и даровала мирную смерть, но затем решила оставить его призрак в собственной свите – уж больно он был редким и видным существом.

Девушка указывала на оленёнка, что к ней ластился, но Хаонсар мог наблюдать перед собой лишь пустое пространство.

— Нет, прости…

— А этих видишь? – она взмахнула длинным и широким рукавом мантии, обращая этим жестом внимание молодого человека на руины, что располагались за плоским камнем.

— Нет, ничего, лишь груды развалин, – удручённо покачал головой Хаонсар.

Взору непосвящённого не могла открыться правда: издавна Весеннюю гору наполняли духи неупокоенных, призраки, мелкие, безобидные бесы и различные умертвия, но все они были кроткими, и поэтому смертные даже не подозревали о том, с кем именно соседствуют. Божественная дева расслабленно хмыкнула, являя гостю свою вторую, надменно-снисходительную натуру. Она постановила, что теперь можно облегчённо выдохнуть, ибо юноша в полной безопасности, над ним не довлеют проклятья, не нависают тёмные неудачи и не грозит серьёзный вред из-за происков чужого колдовства. Просто… отчего-то сложилось так, что он может видеть её, хозяйку Весенней горы, находясь при этом в мире людей, а не стоя одной ногой в могиле и будучи уже на пороге иного измерения.

— Эй, а чего это у тебя на голове венок из сухих цветов? – неожиданно выдал Хаонсар, скорчившись. – Они ведь уже все почернели. Неужели на этой горе ничего приличного не растёт?

— Конечно, здесь растут всевозможные цветы! – оскорблённо отозвалась небожительница, и засунула правую руку в левый рукав мантии, после чего переплела между собой пальцы.

Она почувствовала небольшое раздражение из-за тех нападок, которые якобы совершил гость на её садоводческие навыки, весьма продвинутые, как и у всякого божества природы.

— Однако… эти цветы – особенные, – загадочно вымолила дама, вынимая из венка один бутон и демонстрируя его на ладони молодому человеку, – ведь они обманули смерть! И это в то время, когда век цветов – это всего лишь пара дней. Разумеется, они потеряют что-то, лишатся части своей красоты и свежести, но взамен получат долговечность. Они неувядаемые!

Она столь увлечённо рассказывала, что Хаонсар проникся. Он снова принял в ладони руку прекрасной девы, а затем медленно сомкнул её пальцы. Цветок, который до этого держал форму, изменился до неузнаваемости – он рассыпался и обратился в пыль. Но небожительница не расстроилась и не опечалилась, ведь способность не впадать в уныние – это общая черта природы. Возможно, ей даже по сердцу пришлись такие метаморфозы.

— У всего своя цена, – поучительно изрекла она, вздымая вверх левую бровь.

— Да, знаю, достопочтенная госпожа. Однажды я принесу тебе нетленный цветок получше.

— Как зовут тебя? И почему ты здесь?

— Меня зовут Хаонсар, и лошадь моя свалилась в реку…

— Вот, оцени моё подношение, великая и прекрасная небожительница, – немного язвительно изрёк Хаонсар, присаживаясь на чёрный валун посреди опушки в низинах Весенней горы.

С тех пор, как началась дружба между смертным военачальником и духом природы, всё вокруг переменилось, ибо прошло довольно много времени, вместе с которым миновала и человеческая юность. Например, на горе среди руин появились облагороженные закутки, обустроенные в согласии с людскими традициями; ради удобства они были снабжены мягкими сидениями, гранитные лавки и ложа покрылись циновками или перьевыми подушками, и даже на излюбленном месте для отдыха – большом плоском камне – теперь грудилось толстое серо-синее одеяло с тёмными узорами и бахромой по кайме, что сплеталась в узелки из-за любого дуновения ветра. Завязались здесь и кое-какие ещё узлы, крепкие и весьма запутанные:

— Ну, что скажешь?

Мужчина протянул собеседнице шпильку для волос искусной работы, вырезанную из цельного куска молочного нефрита, инкрустированную золотом, жемчугом и тёмно-красными гранатами. Она изображала крупный дикий цветок, один из тех, что можно было встретить весной в горах.

— Помнишь или нет, как давным-давно я пообещал, что принесу однажды нетленный цветок для тебя? Слышала людскую поговорку о том, что обещанного три года ждут? Ну вот, свершилось наконец!

— Не знаю даже… – небожительница приняла дар, затем повертела его в руках, но сердце её не тронула красота камня.

В её сокровищницах и закромах хранились всевозможные драгоценности и украшения, напрямую доставленные с Лунной гряды. Мало того, что отцом девушки являлся прославленный Владыка Западного хребта, но и её собственная вотчина – Весенняя гора – тоже таила под толщей скал разнообразные диковинки. В недрах здесь залегали жилы золота и серебра, а на стенах пещерных сводов сверкали россыпи самоцветов, так что трудно было впечатлить хозяйку столь роскошного и многочисленного добра простой поделкой из нефрита. Ибо гораздо выше ценится та редкость, что скрыта от посторонних глаз, и что ещё не растрачена по мелочам; что сулит изобилие в будущем, а не утрату сейчас.

Лучшие из золотых самородков и драгоценных каменьев это те, что ещё покоятся в земле, и госпожа умертвий знала об этом не понаслышке.

— Главное, что он от тебя, – хмыкнула хозяйка Весенней горы, закидывая голову назад.

И по её блестящим чёрным волосам промчалась волна бело-голубого света.

— Этому цветку не суждено увянуть, – загадочно вымолвил Хаонсар, скалясь. – Его не поглотит мрак и не пожрёт ржавчина. И сколько в руках его не сжимай, он не превратится в прах.

— Однако у богов всё иначе, и если кто-то решит навредить этому цветку, то с лёгкостью раскрошит и его твердыню. Он проклянёт самую его суть, и цвет поблекнет, а блеск померкнет.

— Я так не думаю, – злокозненно вымолвил воин. – Мне кажется, что вот она поистине – наиболее могучая и неистребимая вещь. Эй, ты знаешь, что это значит в мире людей, когда мужчина преподносит женщине заколку для волос?

— Нет, – спокойно и невозмутимо ответила госпожа.

Хаонсар аккуратно ухватился пальцами за её хрупкую челюсть, и вручную направил взор собеседницы прямиком себе в душу.

— Хорошо, – твёрдо отчеканил он. – Хотя, может быть, наоборот, плохо.

Он силой привлёк к себе соседку и пылко поцеловал её в губы, скрепляя тем самым собственный обет.

Под конец Великой Сечи, или, вернее, под начало её конца, всем и каждому было известно, что у господина Хаонсара, второго генерала армии князя Э, была возлюбленная, и поэтому никто даже не думал советовать ему взять законную жену или наложницу, ибо ответ на столь «дельное» предложение был довольно предсказуемым. Генерал Хаонсар славился неукротимым характером, а ещё своенравием и вольномыслием, поэтому он не послушался бы ни наставлений отца или старейшин, и не внял бы даже царскому указу.

Правда, никто из приближённых ничего толком не знал о загадочной женщине, что сумела приручить и укротить столь неистовое сердце. Поговаривали, будто она была писаной красавицей, что манеры её источали благородство, да и вообще от неё веяло некоей недосягаемостью и возвышенностью, но никто представления не имел, из которой она вышла семьи, или коему роду принадлежит. Чаще всего, когда таинственная госпожа посещала своего избранника, они оба пребывали за плотно закрытыми дверями, не допуская слуг и помощников в опочивальни, или проводили время в поездках. За городом они на пару могли часами прогуливаться возле какого-нибудь леса или вышагивать вдоль берега реки, главным здесь было держаться особняком от остальных.

Когда Владычица Весенней горы спускалась с вершин своей вотчины, её колдовство слабло по мере удаления от родины, и она делалась полностью видимой для любого человека. Она не покидала отчий дом надолго, и не отходила слишком далеко от святыни. Поэтому Хаонсар предпочитал сам посещать любимую, ведь на землях ещё неоформленного тогда царства Середины и Сердца бушевали кровопролитные войны, а столь чарующая и миловидная особа даже в спокойные годы в сильных мира сего распаляла жгучее желание ей обладать. Кроме того, что хозяйка горы прослыла первой красавицей, она ведь являлась истинным природным духом, управляющим невообразимой магией, а кто не захотел бы подчинить, или хотя бы привлечь на свою сторону подобное могущество?

Всё изменилось, когда у подножья Весенней горы разразился мор в рядах размещённых там войск, и богине пришлось спуститься с небес на землю, дабы исполнить собственный долг и позаботиться надлежащим образом о погибших. Мор прошёл, но ненадолго, вскоре он возвратился со свежей силой, совместно с новой волной солдат, которую на сей раз вёл вперёд великий и доблестный Хаонсар. Казалось, что наконец влюблённым сопутствует удача, однако во всех прочих начинаниях мастера меча и будущего героя Великой Сечи ждали сплошные беды и разочарования. Сперва болезнь взялась косить его армию, затем река Иса разлилась совершенно внезапно, нарушив поставки провизии и обрекая солдат на голод, а потом один из верных союзников князя Э вообще опустился до гнусного предательства.

Князь Нам в погоне за славой и богатствами не успел заметить главного – здравомыслия – и в порыве алчности, и под наплывом смутных чувств перешёл на сторону врага. Он обрушил свой гнев и негодование на ослабевшее и исхудавшее войско Хаонсара. В ту роковую ночь генерал почивал в собственной палатке тогда, как Госпожа Весенней горы отдыхала в своём убежище, восстанавливая силы, которые истратила, оказывая поддержку и помощь погибшим. Она не вмешивалась в жизнь и устои живых, во всяком случае, таковы были традиции в Небесном дворце. Однако, госпожа умертвий принадлежала Лунной гряде лишь частично, и вторая её сущность происходила из природной среды, которая могла проявлять благосклонность, недоброжелательность или скупое безразличие.

Ночью её разбудил смрад дыма. Она дремала в укрытии, возведённом из каменных блоков и обустроенном под естественную пещеру, но едкий запах без спроса и разрешения вторгся даже в эту тайную обитель. К чёрной копоти и гари примешались крики, вопли людей и ржание лошадей, бой копыт и барабанов, вой горнов и рожков, стоны, дикие, разрозненные возгласы и лязг металла. Потерев глаза до сих пор усталой рукой, она спустилась по склону, и воочию наблюдала разгром армии сокрушённого и уничтоженного генерала Хаонсара, её возлюбленного, с которым небожительница обменялась сердцами уже как пятнадцать лет назад – срок для смертного немалый. Редкий брак среди людей держится так долго, ибо чаще всего причиной разлуки двух влюблённых служит не предательство, резкий поворот интереса с последующей переменой сердца, ни нищета, голод, войны и нехватка средств, ни жажда золота или неутолимая страсть к почестям, а самые древние враги рода человеческого – болезни и смерть. Семь лет в добром браке, вот и всё, что отведено двоим, пока не явится жнец за тем, что причитается его хозяину по праву.

— Что же здесь творится? – шептала небожительница, одной рукой опираясь на ствол дерева, а второй хватаясь за ветку над головой.

Её мантия из дорогих и текучих тканей цвета маренго и тёмной вишни отливала ярко-рыжим, ведь по шёлку и парче расползлись отблески костров. Мимо носились покалеченные люди – одичалые солдаты, лишённые оружия, рук или рассудка, – но никто по-прежнему не замечал её присутствия. Все подопечные госпожи умертвий, нынче разросшиеся до масштабов целой армии, навострили уши и приготовились исполнять приказы. Они чувствовали перемены в хозяйке, и внимали всякому движению небожительницы, опутывая каждое дерево в округе и организуя в кустах засады.

— Ты что надумала? – раздался вдруг звонкий и чистый голос, что пронзил окрестности серебряной стрелой.

Госпожа повернулась и обнаружила за своей спиной Белопёрого Турфэна. Он, как и всегда, сиял кристальной белизной, затмевая собственным величием и красотой все небесные светила.

— Я… я их остановлю, – тихо вымолвила женщина, перемещаясь от одного дерева к другому вдоль тропинки.

— Спятила? Небожителям запрещено вмешиваться в дела смертных. Тебя сурово покарает Нефритовый Владыка, коли посмеешь его ослушаться. Тебя ждёт проклятье, или забвение, или же вообще полное исчезновение. Твой дух разотрут в порошок и пустят на волшебные снадобья…

— Нефритовый Владыка прислал тебя, о вестник богов, дабы ты наставил меня на путь истинный? Поздно спохватился… где ты был десять-пятнадцать лет назад, друг мой?

Она тут же растворилась в воздухе, перевоплотившись в чёрную дымку, смешалась с витающими возле подножья горы гарью и копотью, и помчалась по пятам обидчиков, но Турфэн ринулся за ней в образе платиновой синицы.

Небожители вновь приняли человеческий облик рядом с густыми зарослями тростника – последней преградой, что отделяла их от прохладных и мутных вод разлившейся Исы, из тонкой верёвочки за пару дней превратившейся в широкую и непреодолимую реку. Отсюда открывался превосходный вид на терпящий бедствие лагерь генерала Хаонсара: палатки, склады сена и припасов пылали, словно погребальные костры, в которых сгорали все надежды живых.

— Нет! Я… их уничтожу!

— Постой! – резко задержал свою стародавнюю подругу Турфэн. – Никогда не думала, что, быть может, умереть для Хаонсара будет лучшим выходом?

— Что ты несёшь, безумец? Ты подхватил недуг Небесного Владыки!

Белопёрый вестник богов лишь хмыкнул. Недавно по небесам и землям распространился слух, будто Нефритовый Император слёг с некоей загадочной болезнью, что породило чуть ли не панику в рядах небожителей. Ведь, если получается, что даже безупречное верховное божество вовсе не всесильное, что даже непобедимые создания подвержены тлению, а хвалёное бессмертие – это всего-навсего безмерно долгая жизнь, неизбежно следующая дорогой в один конец, то на что тогда вообще рассчитывать существам не столь могущественным?

— Нет, недуг Владыки не заразен. Даже если тебя поразит та же самая хворь из-за соприкосновения с сокровенной и непознаваемой святыней, то… твоё сердце уцелеет, ровно, как уцелело моё.

Уличив момент, когда Турфэн отвлёкся и пустился в пространные рассуждения, госпожа умертвий снова попыталась перевоплотиться в бестелесный пар, чтобы поспешить на выручку возлюбленному человеку. Она готова была нарушить все запреты, навлечь на себя проклятье небес и подвергнуться наиболее суровой каре – полнейшему истреблению – во имя каких-то там нескольких лет совместной жизни, но Турфэн не позволил этому случиться. Он сразу заметил потуги дальней родственницы, и обхватил её за талию, пленяя и затыкая рот смутьянке.

— Успокойся! Прекрати!

Женщина кусалась, пиналась и брыкалась, не желая отступать от задуманного.

— Отпусти меня!

— Отпущу, если пообещаешь не творить глупостей! Послушай, Безрогая и Блестящая Повелительница Весенней горы, я тебе говорю, что Хаонсару будет лучше умереть сейчас, чтобы обрести вторую жизнь потом. Боги за великие заслуги и выдающиеся умения назначили ему в награду звание бессмертного героя…

— Бессмертного… героя? – недоумевающе хлопая глазами, прошептала Безрогая.

— Да, я сам видел приказ Владыки, так что отзови своих слуг, и, молю тебя, не вмешивайся. Коли ты не подорвёшь к себе доверие со стороны Небесного Владыки, я помогу исправить ситуацию. У тебя появится второй шанс.

— Как? Как можно исправить непоправимое?

Хозяйка Весенней горы грозно всплеснула руками, вырвавшись из крепкой хватки своего закадычного приятеля. Но слуги её – души погибших, призраки заблудившихся, лесные бесы и демоны – замерли на месте, не смея действовать без распоряжений госпожи.

— Хах, – ядовито фыркнул Турфэн, упираясь кулаками в бока, – во дворце есть предмет поистине чудовищного могущества, и в этом мире ему не покоряется лишь единственная сила, да и то только потому, что сила эта – потусторонняя, явно имеющая неземное происхождение.

— Что… это за неведомый предмет?

— Не скажу, – прекрасный небожитель лукаво улыбнулся. – Ибо знаю цену, которую придётся заплатить за сопричастность со столь сокровенной тайной. Тебе ли, чаду земли и неба, духу природы, что реет на вольных просторах, не знать, во что обходится настоящая святость? Она… возвеличивает и низвергает. Она создаёт и разрушает, она даёт и отнимает, а скверна и сакральность – её единая стезя.

— С каких пор ты заговорил загадками, Турфэн?

Блестящая Безрогая напрочь позабыла о том кошмаре, что творился вокруг, хотя по окрестностям ещё разносились резкие вопли и крики отчаяния, от которых кровь стыла в жилах, а пожары и нечестивые костры, наоборот, больше распалялись.

— Если последуешь моему совету и не будешь вмешиваться, как прилежный горный дух, то я слово тебе даю, что обустрою так, что ты вновь повстречаешься со своим драгоценным Хаонсаром и сумеешь даже остаться с ним навсегда. Клянусь своими перьями, – хмыкнул заговорщик в белом, главный интриган Небесного дворца.

— И… мы будем любить друг друга и дальше?

— Разве это зависит от сторонних обстоятельств? – ответил вопросом на вопрос Турфэн, издевательски вздёргивая вверх левую бровь.

— Что?

— Ничего, – выдал небожитель. – Мы тебе поможем, добро пожаловать под нашу опеку, иди же под моё крыло.

Турфэн распростёр объятья, приглашая Блестящую Безрогую прижаться к его плечу, дабы переждать самый сложный момент в долгой жизни в уюте и безопасности. Хозяйка горы подумала было, что этот Белопёрый пересмешник явно скрывает нечто тёмное за выхоленными и хорошо уложенными пёрышками, ведь и улыбается он сегодня как-то по особому зловеще, и внезапно в его запутанных речах проскользнуло «мы», хотя до этого он говорил исключительно о себе лично, так что стоило основательно поразмыслить, прежде чем нырять поглубже в этот непроглядный омут. Впрочем, Турфэн ещё никогда не приносил Безрогой зла в собственных руках, даже когда ему приходилось сообщать ей дурные вести, поэтому женщина приняла предложение и уткнулась носом в грудную клетку собеседника, отворачиваясь всем корпусом от происходящего. Турфэн приобнял подругу в ответ.

— Я понимаю, конечно, что ты – любимец и фаворит Небесного Владыки, – зашептала госпожа умертвий, – но даже тебе он с рук не спустит подобной дерзкой выходки. Неповиновение карается смертью.

— Хах, благодарю за заботу, добрая госпожа, однако не стоит тебе сейчас об этом переживать. Да… все мы рабы Его Величества. Покорный скот, зоркие соколы или охранные псы – не важно…. Одно я знаю наверняка…

Турфэн крепко обхватил Блестящую Безрогую, которая принялась тихо всхлипывать у него в объятьях, а впереди в чёрно-платиновой зеркальной глади реки Исы отражался массивный пожар, что обуял весь военный лагерь генерала Хаонсара, человека, возведённого небесами в ранг бессмертного героя за выдающиеся заслуги и великие свершения. Того самого человека, который в одиночку перед смертью порубил почти сотню вражеских солдат, и которого разорвали на части победители, желая унести с поля брани не только жизнь, почёт и славу, но и скверный амулет на память, – средоточие дюжей силы – плоть мастера меча.

— …боги уже были обречены, когда в их груди первый раз ударило людское сердце, – промолвил мелодичным голосом Турфэн, ставя точку в сим повествовании и ничего не разъясняя для несведущих.

Наступает время, и ты понимаешь, что любые камни, философские, красноречивые, косноязычные или вовсе молчаливые, и всевозможные золотые слитки – это всего лишь плиты будущей гробницы. Настолько ли сильна любовь, что сумеет побороть даже смерть? Или же одна другую просто-напросто обманывает?

Впрочем, когда любовь твоя – госпожа умертвий, ты сам не пожелаешь лгать ей. Так смерть – это извечный враг человечества, или всё-таки честный и преданный союзник на пути к настоящей вечности?

…а теперь им доверься.

— …людское сердце, – прочёл вслух последнюю строчку бессмертный герой, вдруг вспомнивший своё прижизненное имя.

— Брат Фурсин… – повторял одну и ту же фразу ошеломлённый и побледневший Гун, который выглядывал из-за плеча мастера меча и никак не мог успокоиться.

— Какой же я бессердечный, слепой дурак! – всплеснул руками могучий воин, а затем водрузил правую себе на лицо.

— Хи-хи-хи, – шуршал своим странным, сухим и корявым языком грязевой монстр. – Ха-ха-ха. Поделом! Поделом им будет! Сокруши тут всё! Разнеси к дьяволу эту проклятую пыточную, этот жертвенник душ! К демонам всё!

Чудовище принялось перешёптываться со своими собратьями, что успели собраться возле героя и писаря, и взяли их в плотный кружок.

— Хозяйка присматривала за нами невзирая ни на что! Так отомсти за неё! Сровняй посмертие с землёй, потопи его, сожги его во имя нашей хозяйки!

Монстр извивался рядом с ногами бессмертного героя Фурсина, известного в подлунном мире как Хаонсар, пытаясь его воодушевить на небывалые злодеяния и бесчинства, но мужчина не слушал подстрекательств.

— Разве в несчастьях господина Хаонсара и твоей хозяйки виноват Владыка Долга Энвир? – возмущённо вышептал Серый Гун. – Или, может, небеса? Нефритовый Император? Не думаю. Просто один уродился могучим духом, а второй – слабым человеком, и за это отвечают лишь те силы, которые пока что остаются для нас непостижимыми…

— Несправедливость! Великая несправедливость! – завыл грязевой монстр, и его тут же поддержали земляные братья и сёстры. – Схватить их! Уничтожить их!

Фурсин, обычно весьма темпераментный и готовый без сожалений погорячиться даже тогда, когда было бы лучше блюсти хладнокровие, на этот раз ушёл молча, без единого слова. Он не обронил ни звука, не обратил на бесов взгляда, и Серый Гун только и видел, как могучая фигура воина теряется в зарослях густой, бежевой травы.

— Брат Фурсин! Куда же ты? – молодой человек разразился возгласом, и побежал по следам ушедшего.

Писарь опасался, что грязевые монстры объединятся в банду с бесами и демонами, и нападут на гостей, которые не захотели исполнять их прихоти, но волшебные существа вели себя весьма смиренно: главарь их лишь подвывал и хихикал.

— Хи-хи-хи! А-ха-ха! Что нам известно, то неведомо ни небесам, ни земле! На дне! Всё копится на дне!

Серый Гун прекрасно понимал, что эта тварь заблуждается, ведь на дне копится лишь то, что имеет вес, а лёгкое и бестелесное, наоборот, устремляется наверх, и то, до тех пор, пока Могучий и Великий Илу опять не вмешается и не учредит новые порядки мироздания. Но, что поделаешь, ведь безумие – одно из неснимаемых проклятий, на которые были обречены здешние постояльцы. Другие же в краях посмертия получали ценный дар – упокоение – и, по правде говоря, никто не знал, от чего конкретно зависит выпавший жребий. От удачи? Или определяется поступками в прошлой жизни? А, может, небожители и демоны выбирают игроков, и назначают любимцам лучшее тогда, как ненавистным достаётся скверна? Увы, смертному не дано постигнуть это, пусть даже правда и закон – привилегия живого. Ведь как только внутренний взор открывается и прозревает истину во всей ясности, бренный человек умирает… и рождается бессмертный бог.

Серый Гун с трудом догнал быстроногого героя. Фурсин уже находился на полпути к живописным руинам посреди зачарованного леса, где он распрощался с Блестящим Безрогим Фэем, и сердце великого воина то собиралось выпрыгнуть из груди от волнения, то хотело остановиться, прекращая жизнедеятельность в целом организме. Он готов был умереть на месте, если его благоверная возлюбленная Амафэйн, Блестящая и Безрогая Повелительница червей и Заклинательница змей, хозяйка Весенней горы, уже отправилась на встречу с Могучим Илу. Как он, прозорливый и дальновидный Фурсин – он же Хаонсар, – тот, кто поднаторел в стратегиях и хитрых умыслах, мог быть столь слеп, столь глуп, столь ограничен и недалёк, столь не чу́ток, что не заметил главного под носом? Не узрел свою любовь, ровно, как и не признал собственного сердца в спутнике, ставшем верным другом?

Но… круглая площадка под чашей из белого агата, вымощенная мозаикой, пустовала, и в окрестностях не наблюдалось ни души. Озираясь по сторонам, Фурсин отчаянно пытался сообразить, что делать и как быть дальше, и тут ему на выручку явился не столь смятённый человек. Серый Гун, собрав в кулак всю имеющуюся мужественность, первым сиганул во врата – он забежал прямиком в разинутую пасть западного дракона, которую ещё не поддерживала статуя, в отличие от остальных, а это было хорошим знаком.

— Я видел, как Фэй двигался в этом направлении! – прокричал по пути писарь, и воин, обнажая меч, ринулся за ним.

Нужно было опередить человека, дабы в случае опасности иметь возможность его прикрыть и защитить. Ох уж это алчное и ненасытное людское сердце! Ему всегда мало, оно желает недостижимого: больше радости, больше несчастий, больше удач и больше ошибок!

Своды туннеля, высеченные в камне и оформленные под рёбра змеи, сужались по мере продвижения, но вскоре впереди забрезжило сизое марево – это тусклый свет лился снаружи. Фурсин первым покинул тело каменной змеи, и врата, которые его исторгли с противоположной стороны отвесной скалы, тоже изображали драконью пасть, широко разинутую и хвастающуюся острыми как сабли клыками.

— Этой двуглавой гадине не суждено когда-либо укусить себя же за хвост, даже если она высвободится из плена горы, – проговорил Гун, улыбаясь, но герой ничего ему не ответил.

Фурсин хранил молчание с тех самых пор, как закончил читать вслух собственную историю, и писарь уже начал беспокоиться о том, что как бы древние камни не наложили на воина новое проклятье, обрекая его на вечное безмолвие, или что-то вроде того. Разве людские книжки не пестрят легендами о том, как какой-нибудь могучий монолит, испещрённый письменами, навёл на своего первооткрывателя страшную порчу, наболтав столько всего, что окончательно лишило дара речи окружающих? Но, кажется, Фурсина миновала столь незавидная участь – он просто хмурился, сжимая зубы так плотно, что ни один звук не сумел бы сейчас протиснуться через подобную преграду и не осилил бы покинуть его рот.

Однако перед героем и писарем раскинулся такой поразительный пейзаж, что он-то и нашёл магический ключ, открывающий любые замки и срывающий запоры, – рты Гуна и Фурсина распахнулись безвольно, давая полную свободу голосам.

— Ай-я!

— Вот это да! – хором вымолвили поражённые путешественники.

Высоко в небесах, застланных карамельно-сливочными облаками, кучевыми и клубящимися, извивались молочные реки и растекались моря из драгоценной, блестящей жидкости. Если хорошенько приглядеться, можно было заметить, что в ней мерцают белеющие звёзды, а ещё сверкают горячие, красные искры или сияют ярко-синие вспышки, стыдливо прикрытые дымкой туманностей, – то был первичный космический бульон, обетованные просторы которого бороздили киты-исполины и скаты-манты.

Их громадные спины изгибались дугами. Животные то и дело взмахивали могучими плавниками, вороша пену палевых облаков и разбрызгивая капли концентрированной туши, в коей тлели зачатки звёзд, – этими чернилами скаты и киты писали историю новых миров на холсте из небосвода, припорошенного буро-жёлтой почвой, наиболее плодородной во всех измерениях. Вот каков облик богов-демиургов, или же это всего лишь подручные Великого Илу, чья суть настолько непостижима, а форма – невообразима, что всегда остаётся за гранью доступного для восприятия?

Серый Гун залюбовался танцем вечности, что разыгрался в небесах, но Фурсин, как очутился в новых краях, почти сразу обрушил взор себе под ноги. Врата выходили в ущелье, на дно которого опускалась длинная и крутая лестница, и на первых ступеньках сидел дух Весенней горы. Он до сих пор находился в том же самом обличие – неказистом и унылом, – к которому за месяцы странствия уже успел привыкнуть бессмертный герой. Лишь великолепные волосы Блестящего Безрогого напоминали о былом, о том, что, казалось, было безвозвратно утрачено, но вот обрелось снова. Потому что теперь, когда Фурсин вспомнил свою минувшую жизнь, он видел тот изъян, что залегал здесь изначально. Кого прельщает добытое золото и обработанные драгоценные камни, тот обманывается, ибо истинным сокровищам до́лжно оставаться внутри материнских тканей, вне досягаемости разрушительного влияния света. Разве притяжение – не наименьшая сила в природе? Тогда почему так трудно ею пренебречь?

Одиночный седой волосок в гриве Безрогого портил общую картину совершенства, добавляя и дефекта в безупречность, и в тот же миг куя некую прелестную особенность; создавал неповторимую изюминку, что влекла сладостью и сулила райское блаженство.

— Вообще-то, я никогда не любил инжир, – проворчал герой, пошагав к печальному другу, который продолжал лить слёзы и не замечал произошедшего. – Но, говорят, что чем больше на нём морщинок, тем он слаще.

— Фу, – скривился Гун.

Фурсин бесшумно подошёл к Фэю на носочках и ловким, стремительным движением вырвал злополучный седой волос из его роскошной шевелюры.

— Ай, – шикнул дух Весенней горы.

— Угу.

Кивком головы воин как бы подтвердил, что это было просто необходимо – испытать такую боль, дабы освободиться от влияния скверных чар, давления со стороны внешнего мира, пут судьбы, оков долга, и… многого ещё. Глаза Фурсина и Фэя встретились, и по коже мужчины промчались мурашки в то время, как духа Весенней горы охватила лёгкая дрожь. Это чужеродное колдовство сходило на нет, обличая правду и обнажая истину, ту самую, что недоступна смертным, но принадлежит всему живому: перед Серым Гуном и Четвёртым Героем Великой Сечи предстала пленительная, но хрупкая и низкорослая женщина с миловидным лицом и тонкими конечностями, и тем немногим, что у неё осталось от прежней личины, были её бесподобные волосы – уже безукоризненные – и глубокие, чёрные глаза с железным отливом, в которых то и дело проскальзывали буро-рыжие, огненные искры. Ржавчина исчезла, металл восстановился.

— Как… – изумлённо прошептала Блестящая и Безрогая, поднимаясь на ноги и кладя холодные ладони на своё лицо, – как ты нашёл его? Этот заклятый волосок?

— Не знаю. Просто увидел издали, вот и всё, – выпалил герой, после чего схватил возлюбленную за руки.

Он до сих пор не мог поверить собственному счастью, а потому улыбался как безумец.

— Прости меня, я такой дурак! – едва сдерживая чувства, прохрипел Фурсин. – Постоянно поносил твой внешний облик, тогда…

Хозяйка Весенней горы приподнялась на носочках, чтобы хоть как-то сравняться с рослым мужчиной, и возлюбленные соприкоснулись лбами.

— Значит, всё-таки поносил, а не закалял? – хмыкнула Безрогая, и из её глаз заструились слёзы.

— Не плачь, – попросил мастер меча, после чего протёр женские щёки. – Ну вот, я уже два раза видел, как слёзы льёт один и тот же бог. Пожалуй, не зря на свете пожил.

Фурсин растянул губы в ухмылке, и небожительница ему ответила лёгкой и мягкой улыбкой.

— Молодой господин, вы как? – наконец, выдал Серый Гун, подбегая ближе к двум воркующим голубкам. – То есть, госпожа, я хотел сказать…

— Ничего, – отмахнулась женщина.

Она отошла чуток поодаль, оправила одежды, которые по веленью её магических сил тут же были подогнаны под новую фигуру, сложила руки перед грудью, а затем поклонилась писарю.

— Юн-Юн, позволь представиться как следует. Меня величают Блестящей Безрогой Амафэйн, хозяйкой Весенней горы. Я – дух природы, как ты уже знаешь, и дочь Владыки Западных гор, а Фурсин… ой!

Амафэйн вдруг спохватилась, удивлённо разинула рот, а затем прикрыла его широким рукавом почти белой, сверкающей мантии.

— Воистину сработало! Отныне я опять могу говорить о себе в женском роде! Я так по этому скучала!

В жизни никто не видывал от госпожи умертвий столько ярких эмоций; они искрились и переливались, добавляя свежего, нежно-розового румянца образцовой белизне её щёк.

— Фюйть-ить-ить! – засвистел Живой, кружащий над головой своей хозяйки, снова в обличье Люта Громовые Перья. – Чир-чирак! Чирак!

Он будто оповещал присутствующих, что его долг тоже исполнен, а работа здесь окончена – ему незачем более неотрывно следить за духом Весенней горы, проклятье с которого было снято, и который вновь обрёл былые силы и полномочия. Лют, грациозно взмахивая полупрозрачными крыльями, мерцающими на солнце, и сотрясая длинным хвостом, в перьях которого путались молнии и громовые разряды, ещё раз пронёсся над путешественниками так, будто хвастался собой, а затем улетел восвояси.

— Гнусная птица… – проворчал недовольный Фурсин. – Я ещё поквитаюсь с тобой.

— Юн-Юн… – снова заговорила Амафэйн, поворачиваясь к писарю всем корпусом, – ты на славу потрудился и оказал мне должную помощь. Без твоей поддержки и заботы я бы точно не справилась, особенно в компании такого бесчувственного злодея, – она пихнула героя в бок, восстанавливая старые порядки и наглядно демонстрируя молодому человеку, что изменилась лишь внешняя оболочка тогда, как начинка осталась прежней. – Поэтому, прошу, не зови меня госпожой. Ты мой друг.

— Да, – согласился без промедления Гун. – Так и есть.

Человек принял точно такую же позу, в которой только что находилась Блестящая Безрогая – он вытянул перед собой руки, чуть склонил голову и потряс рукавами верхнего платья в знак приветствия.

— Рад нашему повторному знакомству… однако, разве нам не следует сейчас поразмыслить о том, как отсюда выбраться?

— Дело говоришь! – подхватил Фурсин, водружая свою гигантскую и увесистую кисть на плечо возлюбленной.

— Как вообще можно избежать встречи с Могучим Илу? – вопросил писарь, округляя глаза и смотря на хозяйку горы. – Ты, вроде бы, потомок драконов, к зарождению которых причастен Илу, а ещё сызмальства отмечена его взором. Значит, должна что-то знать об этом…

Но не суждено было сегодня писарю из Палат истории, законов и правил закончить это предложение, ведь плиты лестницы, на которых стояли все трое, внезапно задрожали и закачались. Укромное ущелье наполнилось резкими и настораживающими звуками, гул и рокот падающих камней отражался от навесных скал, превращаясь в настоящие волны, которые готовы были смести любого с лица заповедных земель.

— Что это такое?! – прокричал Гун, ища равновесия в собственных ногах и стараясь удержаться в вертикальном положении.

Всему виной были врата в виде пасти дракона – они оживились и начали клацать зубами. Сперва ни Гун, ни Фурсин, ни Амафэйн не могли поверить в происходящее, однако, когда из горной породы напротив вылез длинный и грозный дракон белой масти, путникам пришлось смириться и принять ситуацию. Всё выглядело так, будто дракон, подобно исполинской змее, просто линяет; что он изволил сменить шкуру, но туннель, оставшийся после него пустым, тут же обрушился, и чудище взмыло в воздух, пронзительно ревя. Совершив круг почёта и промелькнув над головами вторженцев, дракон снова истошно завыл, а затем поднялся выше.

— Это и есть Илу?! – прокричал Гун, улепётывая что есть мочи с открытого пространства.

— Нет, я так не думаю, – ответил ему криком герой, обнажая меч.

— Дзинь! – пропело оружие.

Одно ловкое и невесомое движение, и по закалённой белой стали клинка пробежалась яркая, голубая искра. По сути – тревожное зрелище, однако почему-то вид искусного клинка в руках умелого воина теперь вызывал в Гуне лишь спокойствие. Он спрятался под скальным навесом, а сверху его прикрыли размашистые и пышные ветви карликовых кедров.

Только Блестящая Безрогая не думала искать себе убежище, наоборот, она выпрямилась, расправила плечи и приготовилась читать заклятья. Вот от такой картины в сердце Гуна зародился истинный страх, и он суматошно заорал:

— Сюда! Фэй! Сюда! – осознав свою ошибку, молодой человек тут же её исправил. – Амафэйн! Прячься!

Белый дракон метался по воздуху, однако не спешил нападать. Он будто что-то выискивал внизу своими огромными, подвижными глазищами цвета насыщенных изумрудов, затем принюхивался к потокам ветра, которые только что окутывали тела гостей, а сейчас вот стелились где-то под его нижней челюстью. Учуяв нечто желанное, дракон спустился вниз, а затем плавно приземлился на широкую лестницу, плиты которой основательно растрескались. Пока ничего не происходило, Фурсин не торопился атаковать, ведь, в конце концов, одно дело – задирать смертного простака, ну, или его бренные останки, и совсем другое – развязывать кровавый бой со здоровенным и матёрым чудовищем. Тут не то, что зубов не соберёшь, даже костей после подобной схватки не останется, а Фурсин уже однажды окончил сражение без единственного кусочка плоти за собственной душой.

Дракон, приземлившись на мраморные плиты, будто уже принялся купаться в победоносных лучах славы – но, на поверку, это солнце постаралось, обливая длинный и извивающийся корпус зверя ярким, бело-жёлтым светом, что отражался от перламутровой чешуи, словно от зеркала, и затапливал окрестности. Надувая громадные ноздри и выпучивая безмерные глазища, дракон направился к тому укрытию, где схоронился Серый Гун.

— Эй-ей-ей! – окликнул чудище герой, размахивая мечом и пытаясь привлечь его внимание. – Сюда иди, и выбери того, кто вооружён, как и подобает благородному и сильному созданию!

Дракон лишь испустил из ноздрей клубы жемчужно-белёсого пара, выражая глубочайшее презрение к речам мастера меча, и устремился к писарю. Тут его в тело примерно посередине ударила молния, дракон нахмурился и резко обернулся – это Блестящая Безрогая выпустила магическую стрелу, желая то ли укротить дурной нрав своего дальнего сородича, то ли просто припадать урок шелудивому охранному псу. Зверь грозно заревел, но не отступился от намерений – он ещё на шаг приблизился к молодому человеку, который от ужаса потерял способность двигаться и совершенно онемел. В дракона сразу прилетела очередная магическая стрела, выпущенная из иллюзорного лука Амафэйн, и чудищу пришлось уделить внимание новой напасти. Разинув пасть, он бросился с клыками и зубами на Блестящую Безрогую, однако в тот же миг его по хвосту огрел мечом Фурсин. Легендарный клинок по прозвищу Моё рассёк перламутровые чешуйки дракона, словно обычную скорлупу, и зверь заревел от боли. Забыв об атаках дальнобойным оружием, он развернулся и накинулся на бессмертного воина.

Пока Фурсин отвлекал дракона, хозяйка Весенней горы помогла Гуну выбраться из его убежища – по скале над писарем уже прилетело несколько ударов хвостом чудища, и был недолог час, как крутой каменный навес обвалился бы и погрёб под собой человека.

— Мне здесь не рады, пора убираться, – вымолвил Гун, немного оправившись.

Придя в чувства, он даже испытал некоторое интригующее волнение, ибо когда ещё ему доведётся из первых рядов понаблюдать за сражением бессмертного и бога с настоящим белоснежным драконом?

Монстр кряхтел, шипел и извивался, то вздымаясь ввысь, то обрушиваясь всем весом в то место, где стоял Фурсин, однако ему так и не удалось обезвредить бессмертного героя. Дракон лишь разорвал полы одежд мастера меча, и нанёс ему незначительную рану в левое предплечье. Взмыв в небо в очередной раз, дракон вдруг изменил привычную манеру действий, и ударил туда, где находились Гун и Амафэйн. Мраморные плиты разломались, кусочки почвы и осколки камня поднялись в воздух, Блестящая Безрогая отлетела влево и свалилась в заросли кустов, а Серый Гун остался совершенно один, лицом к лицу с разинутой пастью дракона. Впрочем, чудище не собиралось рвать несчастного писаря на части, но выплеснуло своё негодование на его походную сумку – дракон с размаха вцепился в скарб Гуна, и только чудом котомка попала в промежуток между острыми зубами.

Дракон затряс пастью из стороны в сторону, сумка не выдержала и треснула, и кубическая печать из красной яшмы с хлёстким звуком вырвалась наружу. Она приземлилась на грудь молодого человека, и потому лишь не разбилась. Узрев воочию то, что так его тревожило, дракон снова раскрыл челюсти, выплёвывая сумку, в ужасе завыл и начал спешно отступать. Фурсин уже настиг монстра сзади, а Амафэйн, расквитавшись с колючими кустами, раскалила руки могучей, древней магией, и накинулась на врага с правого фланга.

Гун быстро сообразил, что это именно красная печать, которая давным-давно лежала в его котомке и раньше не создавала каких-либо проблем, вызвала помешательство в страже заповедника, да столь сильное, что дракон без лишних мыслей набросился на пришлых. Молодой человек вооружился печатью, выставляя её вперёд на вытянутой руке, и стал травить ей чудище, загоняя того в угол.

— Вот, получай, кусачий гад, – прошипел человек.

Дракон всё пятился и пятился назад, пока не был плотно прижат к скале, где на него налетели хозяйка Весенней горы и Фурсин. И так, совместными усилиями, посредством меча, магии и странного предмета монстр был повержен: Амафэйн придавила его голову к земле раскалёнными добела руками, а Фурсин перерубил чудовищу шею, после чего тот снова взялся обращаться в камень.

— Ты как?! – вопросил герой, смотря на писаря, по лбу которого градом струился пот.

— Я-то в порядке, однако печать… она, кажется, чуток повредилась.

На отполированной поверхности ручки проступила тонкая, едва заметная трещина, впрочем, это не нарушило целостность таинственной вещицы – она пережила потрясение.

— Ну, ей ведь ещё можно пользоваться? – хмыкнул воин, обтирая тканью меч. – Ты же тоже должен закончить собственное дело.

— Дзинь! – поддакнул хозяину верный меч перед тем, как был спрятан в ножны.

Дракон после гибели своей быстро перевоплотился обратно в резной серый камень, однако, как только это приключилось, всё ущелье сразу заволокли густые клубы молочного тумана, в глубинах которого мигали колдовские искры.

— Амафэйн?! – испуганно позвал мастер меча, опять потеряв из виду возлюбленную.

— Фурсин! – откликнулась небожительница.

Прищурившись, бессмертный герой разглядел некий подозрительный, но весьма знакомый силуэт за слоями клубящегося марева. Длинный, высокий, чёрный и угловатый, он то ли обладал причудливой короной, то ли голову его венчали раскидистые рога. Фурсин уже встречался с этим мрачным призраком, возле берега речушки, на заброшенной стоянке в лесной пуще, неподалёку от Каменной Утробы.

— Чёрный Рогатый, – сурово отчеканил мужчина, вновь обнажая меч и прогоняя мглу ярким блеском стали.

— Чёрная Безрогая, – поправил его таинственный силуэт, выныривая из марева и подставляясь под лучи света. – К вашим услугам, господа. Или, вернее будет сказать, что это вы здесь, дабы послужить мне?

Туман постепенно таял, очерчивая статную и долговязую фигуру прекрасной незнакомки в чёрном одеянии с затейливой причёской: волосы её были разделены прямым пробором посредине, потом закручены в плотные жгуты и уложены по бокам наподобие двух массивных рогов дракона, кои поддерживались металлическими кольцами, сеткой, шпильками, и прочими конструкциями. Кажется, женщина была иноземкой, да ещё настолько высокой, что превосходила ростом даже Фурсина, знатного богатыря.

— Дикари! – неожиданно воскликнула она так, что Серый Гун едва не подскочил на месте. – Что вы сотворили с моим стражем?!

Чёрная Безрогая, которая определённо носила на голове парные рога, пусть и поддельные, побежала к обломкам серого изваяния – тому немногому, что осталось от её любимца после столкновения с беспринципным и холодным оружием четвёртого героя.

— О, нет! Как же так? За что… зачем вы его погубили? – скорбно запричитала она, прижимая руки, пальцы которых испещряли тёмные узоры вплоть до последних фаланг, к своим вспыхнувшим щекам.

И Серый Гун подумал, что уже видел где-то похожий жест. Все её манеры казались знакомыми.

— Прости нас, матушка, но он первым напал! – вышла вперёд хозяйка Весенней горы, закрывая своих подельников.

— Матушка?! – хором переспросили писарь и бессмертный, а затем недоумённо переглянулись.

Впрочем, Чёрную и Безрогую госпожу куда больше волновала участь её творения:

— Напал? Как он мог напасть на вас, если мы ждали вашего прибытия?! Амафэйн! Я ведь дала тебе зеркальную пластину с собственного хвоста, где она, и отчего ты ей не воспользовалась? Зачем было губить мою скотину!

— Позвольте сказать, достопочтенная, – выдвинулся вперёд Фурсин, всегда готовый взять на себя полную ответственность за поступки членов своего отряда; в конце концов, он был образцовым командиром. – Но эта дикая тварь и вправду на нас напала. Вернее, она накинулась на господина писаря из Небесной канцелярии, и пыталась разорвать его в клочья…

— Не меня! Не меня! – встрял Гун. – А эту штуку.

Молодой человек извлёк из-за пазухи треснувшую печать из красной яшмы, и по лицу Чёрной Безрогой пробежалась лёгкая улыбка.

— Вот как, – хмыкнула она. – Пожалуй, уже ничего не поделаешь, и такова судьба! Придётся мне ваять нового стражника.

— Только привейте ему манеры получше, – язвительно изрёк Фурсин.

— Амафэйн, где моя чешуйка, – строго и неумолимо отчеканила темноволосая красавица, но в глазах её буянил игривый огонёк, дающий понять, что она не держит в сердце зла на виноватых в гибели её питомца.

Всё-таки, белый каменный дракон даже не был полноценным живым существом.

— Прости, матушка, но мы не могли открыть вторую дверь в зале заупокойной славы, и вставили её в специальный паз, используя как ключ.

— Что?!

Госпожа вроде и пыталась напустить на себя суровую серьёзность и непробиваемость, однако её спектакль не выдерживал даже самых крошечных проверок: стоило пойти чему-то не по плану, как Чёрная Безрогая принималась метаться из стороны в сторону, заламывать руки, строить уморительные гримасы, да и вообще вести себя немного вздорно. Какая поразительная разница с потомством! Смотря на то, как мать его возлюбленной стреляет зенками и хмурит бровки, Фурсин начал даже понимать, отчего Владыка Западных гор изменился во мнениях… говорят ведь, что он сошёлся с госпожой Чёрной по доброй воле и из искренних намерений. Тысячелетние существо, что не закостенело и не состарилось – это, поистине, небывалое сокровище!

— Эта дверь открывается простым нажатием в паз! – возмущённо прокричала госпожа-дракон. – А чешуя нужна, дабы стражи признали вас за своих и пропустили с миром в этот укромный уголок! И ещё! Она нужна кое для чего ещё, а вы её потеряли?!

— Не потеряли, – задумчиво произнёс Фурсин. – Мы ведь точно знаем, где она находится – во второй двери за залом заупокойной славы.

— Эта дверь всё равно открылась бы, ведь мы вас ждали! – напоследок ещё раз бурно всплеснув руками, Чёрная Безрогая, наконец, успокоилась. – Ну, будет.

— Прости, матушка, – в очередной раз повторила Амафэйн поговорку, что уже вошла у неё в привычку.

— Да что ты всё время извиняешься, дочка, хотя мы с тобой добрую сотню лет не виделись? Думаешь, я оскорбилась из-за подобной мелочи или затаила на тебя обиду? Иди же сюда!

Мать распростёрла объятья, приглашая возлюбленную дочь окунуться в этот омут и попробовать не утонуть во всех роскошных чёрных и тёмно-серых тканях с отделкой позолотой, что составляли пышное облачение госпожи. Амафэйн скромно прильнула к чересчур рослой женщине, и та принялась тискать своё чадо, будто маленького и пушистого зверька.

— Я так скучала!

— Матушка, позволь тебе представить моих спутников, – вырвавшись из цепкой хватки хищницы, Блестящая Безрогая указала на двоих мужчин рядом. – Это Фурсин, Четвёртый…

— Четвёртый Герой Великой Сечи, отныне бессмертный, прежде известный как Хаонсар, – перебила её мать. – И Серый Юн, писарь из Ведомства Наследия, выдающийся и подающий надежды служитель Палат истории, закона и правил, что трудится под началом самого Владыки Ведомства. Да, я знаю, мне многое известно.

Чёрная Безрогая вздёрнула вверх левую руку, ловко развернулась на месте, словно урождённая танцовщица, и направилась вниз по лестнице, увлекая путешественников за собой грациозными и плавными жестами.

— Мне, как существу, что перемещается между различными сферами и живёт на перепутье всех стезей, очень многое известно, как в этом мире, так и в следующих. Нам, драконам, подвластны все стихии, а ещё мы повелеваем магией, так что вряд ли, доченька, ты скажешь что-нибудь такое, чем сумеешь меня поразить. Прошу, гости дорогие, сюда.

— Может вы, достопочтенная госпожа, тогда ещё и знаете, как Фэй, то есть Амафэйн, может избежать предначертания? – вопросил Серый Гун со всей вежливостью.

Впереди лестница разветвлялась на множество мелких дорожек и развилок, и, выбрав одну малозаметную тропу, Чёрная Безрогая повела гостей дальше, в чащобы заколдованного леса, где колыхались причудливые деревья с сочной изумрудной листвой, колосились невиданные травы и на стеблях зрели самые необыкновенные цветы.

Вскоре госпожа-дракон остановилась рядом с выходом серо-золотистой скальной породы, но пока что ничего не ответила писарю.

— Я понимаю, – уклончиво заголосил молодой человек, – что ещё в детстве госпожу Амафэйн отметил своим взором Могучий Илу, но…

— Полагаешь, что Великий Илу настолько разборчивый и привередливый, что выбирает лишь единственную? – хмыкнула Чёрная Безрогая. – Отнюдь!

— Я слышал, что у Могучего Илу имеется четыре верных сподвижника, которые поддерживают столпы мироздания… – прошептал Гун.

— Должно иметься, – поправила его госпожа-дракон. – У Великого и Могучего Илу на спине должны расположиться ещё четыре бога: двое, что властвуют над жизнью, и двое, что властвуют над смертью. Можете звать их как угодно: божествами света и мрака, созидания и разрушения, холода и жара, и так далее, почти до бесконечности. Сейчас этих богов лишь трое, и последнее место пустует. Поэтому, Илу ищет, или, вернее, призывает к себе способного небожителя, не обделённого талантами, магической энергией, и, конечно, выделяющегося любопытным происхождением на общем фоне. Однако, на призыв велено откликнуться не просто достойным, но и… сделать это им полагается искренне, с чистым и лёгким сердцем. Так что, дочь моя, выбирать тебе. Чего ты желаешь? Присоединиться к Могучему Илу в его космическом танце, или остаться здесь, со своим возлюбленным, навеки вечные сокрытыми от взоров посторонних?

— Что? – поражённо ахнули все трое слушателей.

— Неужто считаешь, что я бросила бы свою единственную дочь на произвол судьбы и милость небес? Нет, мы с твоим отцом решили, что дадим тебе выбор, позволив самой творить собственную жизнь, и не важно, что там запланировал Нефритовый Владыка… нам помогли, конечно, – пожала плечами Чёрная Безрогая, – но не об этом ныне речь! Нужно срочно определяться, иначе опоздаем!

Госпожа-дракон провела рукой по шершавой поверхности камня, и тут же в скале образовалось окно. Будто массивная жеода размером с человека треснула, и обнажила свой внутренний секрет – прекрасный новой мир, просвечивающий через хрусталь чистейшей воды, в недрах которого росли другие минералы, распускаясь, словно цветы из аметиста, и сверкая, как лучи солнца из пирита и слюды. Амафэйн приложила холодную ладонь к прозрачной перегородке, что отделяла запутанный лабиринт из тропинок и лестниц в ущелье, и сокрытую лощину, явно созданную великим, почти всемогущим колдовством. Там, за ширмой из стекловидного кристалла, расположились и ухоженные сады, и аккуратные постройки с двускатными крышами, покрытыми глазурованной черепицей, и пагоды, и павильоны для прогулок, но имелись и иноземные причуды: древние, живописные руины, от которых так и веяло вдохновением былых времён, и высотные башни с машикулями, и толстые замковые стены с зубцами, и пещеры, и гроты, и…

— Отец потрудился над этим добром, – прошептала Амафэйн, очарованная потрясающим зрелищем.

Фурсин же почувствовал, как его усталое сердце и набрало предельную тяжесть, и получило потрясающую невесомость одновременно. Он обомлел и лишился дара речи. Да что там, слова не то, что не находили дороги из его рта, прежде славившегося своей несдержанностью, но даже перестали появляться в голове! Как может статься так, что все старания, что все страдания, несчастья и беды были не напрасными? Неужто справедливость зародилась в этом мире?

— Учти, моя дорогая, – заговорила Чёрная Безрогая, и точки из золотой фольги на её переносице вспыхнули магическим пламенем, – что вы никогда не сможете вернуться назад. Если перешагнёте эту границу, то мигом забудете путь в мир людей, мир богов и мир посмертия! Для вас двоих не останется ничего, помимо этих владений. Они, конечно, весьма причудливые и разнообразные, радуют глаз, но надолго ли это? Что такое вечность в сравнении с обычным изобилием земли? Всё приедается со временем, даже самая острая и сладостная пища начинает то ли набивать оскомину, то ли казаться пресной…

— Этого никогда не произойдёт! – выступил вперёд Фурсин, всем своим видом, грозным и не терпящим возражений, дающий понять, что он не намерен шутить.

— Матушка, – тихо и спокойно вымолвила госпожа умертвий. – Коли тебе почти всё на свете известно, то ты должна была уже понять мой ответ.

Сперва Блестящая Безрогая думала, что присоединиться к свите Великого и Могучего Илу – это её долг, однако вскоре её разум одолели сомнения. Ибо сколько на одних лишь землях царства Середины и Сердца обитает небожителей и духов природы, подобных ей? Тех, что по естественным причинам связаны с жизнью, или смертью, тех, что верой и правдой служат высшим целям, тех, кого тоже породил бурный поток магии, а таланты, скрытые способности и выдающиеся умения не миновали стороной? Сотни? Может, даже тысячи?

Но у скольких претендентов среди этого несметного числа нет серьёзных амбиций, зато наличествует в руках сердце избранника? Того, кто подходит идеально? Почему тогда именно она обязана лишаться главной силы, наиболее опасной и разрушительной для становления цивилизаций и спокойствия власть имущих? И предать свою любовь?

План хозяйки Весенней горы был таков: пройти путь до конца, и если герой Фурсин, он же Хаонсар, так ничего и не вспомнит об их совместной жизни, тогда Амафэйн поведает ему всю правду. Пускай, она бы после этого никогда не вернулась в прежний облик, пускай, обрекла бы себя на ещё более страшное проклятье, даже на исчезновение… Что терять тому, кто уже всего лишился, и кто должен раствориться во мраке космоса, дабы поддержать хрупкий баланс материи и живого, и утвердить без того незыблемые законы бытия? Впрочем, потом госпожа Весенней горы передумала, ведь если смерть вообще не имеет смысла, то умирать напрасно – это не просто скверный выбор, а двойное отрицание самых важных величин. Потому женщина и решила присоединиться к Илу, однако теперь всё резко изменилось.

— Мой ответ – я выбираю тайное убежище, если смогу прожить там отведённые мне дни совместно с дорогим, – медленно проговорила Амафэйн, кладя руку на прозрачный кристалл-дверь.

— О чём вообще речь?! – нетерпеливо прокричал бессмертный герой. – Разумеется, я тоже так считаю!

— Как… – Серый Гун растерянно развёл руками по сторонам.

Как раз в этот момент раздался пронзительный, но благозвучный вой, больше походящий на пение. Все четверо подняли головы вверх, и узрели, как по молочно-бурым небесам скользит нечёткий силуэт гигантского змея столь исполинских размеров, что предыдущие покорители воздушной сферы – манты и киты – не смогли бы с ним соперничать. Призрачное тело змея терялось среди взбитых облачных перин, и едва угадывалось, однако всё равно отбрасывало массивные тени, что заструились по земле.

— Началось, – прошептала госпожа Чёрная и Безрогая. – Жаль, что вы потеряли мою чешуйку…

— Мы её не потеряли! – настаивал на своём Фурсин.

Но женщина не стала слушать зятя, она взмахнула пальцами, и из-под её разлетающихся юбок вытянулся длинный драконий хвост, сияющий на солнце, будто чёрное железо, натёртое до блеска и покрытое слоем расплавленного обсидиана. Однако в одном укромном уголке сей блеск отсутствовал – там гнездился незащищённый бархатный участок кожи цвета каменного угля. Женщина, поддев соседнюю чешуйку, с помощью магии вырвала её почти что безболезненно, а затем взглянула на просвет через этот нерукотворный предмет.

— Чего не сделаешь ради возлюбленного чада? – хмыкнула Чёрная Безрогая, а затем поиграла чешуйкой, ловя редкие лучи солнца и отражая их в сторону небосклона.

Сигнал был принят. Внезапно по фигурам четверых беседующих промелькнули три насыщенные, отчётливые тени, – то были боги, сидящие на одном из колец змея-демиурга, – но вскоре они исчезли бесследно, зато с небес на землю посыпалась мелкая, красная крошка, отдалённо напоминающая пыльцу либо порошок из драгоценного камня. Стоило лишь нескольким крупицам этой магической пыльцы угодить на поверхность чешуйчатой пластины, как она тут же начала разрушаться – в ней за мгновение ока возникли дыры, будто прожжённые или проеденные кислотой, и она быстро рассыпалась в прах.

— В этом мире ещё полно духов и фей, которые захотят пожертвовать всем во имя подобного могущества, – изрекла госпожа-дракон, отряхивая пальцы от волшебных пылинок. – Сегодня Илу не повезло, и он не взял последнего спутника, однако время для него – лишь шутливая иллюзия. Ничего не изменится, хотя на землях смертных и небожителей минуют века или даже тысячелетия… Но я всегда буду здесь, дабы испытать новобранцев.

— Что же приключится, достопочтенная госпожа, когда Илу усадит на свою спину последнего бога? – с нескрываемым любопытством вопросил Серый Гун.

— Что случится, милый мой? Этого, боюсь, даже я не ведаю. Быть может, Илу навсегда покинет наш мир, а заодно с ним исчезнет и магия, и духи природы вместе с небожителями, и драконы, и фениксы, и демоны, и бесы, и… Словом, всё, что он принёс; всякая сила, которая не вынесла земного притяжения.

— Исчезнет магия? – расстроенно повторил Гун, взирая на собственные растопыренные пальцы правой.

В конце концов, и он уже давно являлся неотъемлемой частью чудесного, но эфемерного сообщества колдовских созданий.

— Мы ведь этого не хотим, – вымолвил человек, и Чёрная Безрогая утешительно похлопала его по плечу.

— Хотя, возможно, случится нечто обратное, и земли людей снова наводнятся волшебством? Так же, как это было в начале времён? И заживёт народ в дружбе и согласии с добрыми духами, и даже с нечистой силой найдёт новые способы борьбы, с таким-то разливом магии! Кто знает? Обсудим это позже.

Госпожа-дракон опять взмахнула кистью, приступая к ритуалу разверзания створок.

— Потому что теперь, дети мои, вам поистине пора.

Выполнив череду сложных и утончённых пасов руками, приправленных зачарованными словами, Чёрная Безрогая вынудила кристалл, прикрывающий дорогу в заповедные края, размягчиться. Он не то, чтобы исчез или полностью растворился, просто превратился в вязкое, стекловидное желе, через которое можно было просочиться внутрь.

— Да, отличную работу проделал твой отец, – хмыкнула женщина. – Ну, прошу!

— Матушка, неужто мы больше не увидимся? – вздрогнула хозяйка Весенней горы, и Чёрная Безрогая крепко обняла её на прощание.

— Невелика беда, – утешала она дочь ласковыми словами. – Во всяком случае, для тебя. Моё же сердце теперь навсегда останется неполным, но, видя твоё нынешнее счастье, я как-нибудь справлюсь с такой утратой.

— Благодарю вас от всей души, милостивая госпожа! – Фурсин отвесил тёще низкий поклон, которых он отроду не делал, а затем устремился в проход, пока никто из власть имущих и могущественных не передумал.

— Благодарить, доблестный воин, тебе следует не только меня. Много кто принимал участие в сим свершении, иначе ничего бы не получилось. Турфэн, Владыка Западных гор, и… ну, не суть. Отныне у вас с Амафэйн появится целая вечность в запасе, чтобы разрешить эту загадку.

— Как… но ведь я… – наконец, опомнился Гун, – я не готов был проститься с Фэем, то есть, с молодой госпожой, а сейчас мне придётся навсегда расстаться ещё и с Фурсином?!

Чёрная Безрогая лишь показательно развела руками и хлопнула в ладоши, мол, даже она не знает прикупа на этих землях, а уж коли столь мудрому и всеведущему существу ничего не известно, то, чего тогда вообще может стоить судьба и предначертание? Пока их тайны остаются нераскрытыми, то и все действия, ровно, как и личный выбор, имеют собственный вес, цену и глубочайший смысл.

Ответственность, вовлечённость и предприимчивость – вот лучшие противоядия от уныния и бессмыслицы.

Обнявшись с Амафэйн, и крепко пожав руку Фурсину, Серый Гун готовился к небывалому событию: он, затаив дыхание, совместно с Чёрной Безрогой наблюдал за тем, как дух природы и бессмертный воин преодолевают преграду из мягкого, прозрачного кристалла.

— Брат Юн, мы никогда тебя не забудем! – заверил спутника мастер меча.

— Я тоже… не смогу забыть вас, даже если захочу.

Как только Фурсин и Амафэйн просочились в заповедную лощину, кристалл принялся твердеть. Вскоре он уже снова перевоплотился в массивный кусок прочного хрусталя, после чего начал тускнеть и мутнеть, скрывая за молочной пеленой внутри себя страшную тайну. Хаонсар, генерал армий князя Э, и Четвёртый Герой Великой Сечи посмертно, заключил в пылких объятьях свою возлюбленную, хозяйку Весенней горы и духа природы, Блестящую Безрогую Амафэйн, а потом уста их соприкоснулись в горячем поцелуе. Камень тут же затуманился, дымка обернулась монолитной скалой, и всё чудесное волшебство, что обнажилось перед взглядом на доли мгновения, тут же исчезло, являя двоим недоумённым лицам грубую и скучную реальность – лишь острую и щербатую горную породу. Она, бесспорно, была непроницаема для глаз, но открывалась внутреннему взору мудреца, словно карта истинных сокровищ, книга символов, или запутанный рассказ.

Серый Гун возложил руку на то место, где только что значился портал, и провёл пальцами по ухабистым камням. У них, хотя бы, несгибаемый характер, и довериться базальту, или граниту, – не самое худшее решение человека.

Вдруг по бокам от писаря что-то зашуршало и задвигалось, и Чёрная Безрогая едва успела отдёрнуть молодого человека до того, как его не поглотили бурные заросли: высокие кустарники, юркие лианы, цепкие плющи и вьюнки оплели всю поверхность камня, маскируя даже малейшие намёки на вмешательство со стороны разумной жизни в этот девственный мир природы.

— Осторожно! Малыш, давай-ка я тебя подброшу!

— Но… я… – мямлил писарь, так и не найдя слов, достойных подобного момента.

Он был не готов ещё прощаться с областью посмертия, но его отчаянно влекли в реальность разнообразные силы. Например, госпожа-дракон завертелась чернильным вихрем вокруг собственной оси, и предстала перед Серым Гуном в своём подлинном обличье – перед юношей теперь возвышался ужасающий дракон с обсидиановой чешуёй, однако не такой, какими изображались эти мудрые и благородные создания на его родине. То был могучий ящер о четырёх лапах, да ещё и с огромными крыльями! Однако, по хребту Чёрной и действительно Безрогой проходила пушистая грива из тёмно-синих перьев, как знак кровного родства с местными покорителями небес и владыками морей.

— Забирайся-ка ко мне на спину, домчимся с ветерком! – голос дракона звучал настолько чуждо этому миру, что было неясно, кому именно он принадлежит.

Мать Амафэйн приклонила колени перед бывшим смертным, дабы слабый человек сумел взгромоздиться ей на спину, и как только ощутила, что писарь накрепко уцепился в её загривок, то поднялась на лапы и расправила крылья.

Гун и рта не успел раскрыть, как Чёрная Безрогая взмыла в воздух, и понесла его прочь. Перед взором мелькали низкие, но влажные облака в то время, как под ступнями писаря тянулись блестящие золотом и лазурью реки, зеленели лесные кущи и белели редкие постройки.

— Оглянись назад! – прогорланил дракон, и Гун незамедлительно внял его совету.

Позади крылатого ящера раскинулся острый, ухабистый и живописный горный хребет с заснеженными шапками, глубокими серыми поперечными складками, припорошенными темнеющими кронами хвойных деревьев, и бледно-золотистым подножьем, испещрённым сетью бурных голубых потоков, что били из родников где-то в сквозных ущельях или укромных пещерах.

— Ух ты! – не смог сдержать восхищения человек.

На секунду, или всего лишь на крошечную долю мгновения, он позабыл, что только что стряслось, крепче взялся за свою порванную котомку и с надеждой уставился на горную цепь, которая так страшно напоминала Западный хребет – то место, где и начались все его приключения в этой жизни. Теперь хотя бы Гуну имелось, что написать на уцелевшем пергаменте рубиновыми чернилами, яркими и ароматными, словно спелая малина.

Всё-таки, величие горных вершин хорошо заметно лишь издали, в близи же любая могучая и неприступная скала – это всего-навсего куча неотёсанных камней; масса изъянов и недостатков, которые бросаются в глаза при близком рассмотрении куда сильней.

Что же до Фурсина и Фэй? Они останутся здесь, то ли в виде призраков или духов, то ли будто отголоски былого, славного, но давно прошедшего, такого, что не сохранилось в памяти, но отпечаталось в языке. Превратятся в эхо, что возьмётся вторить лучшие и добрые слова, разнося по внешним землям их сокровенный смысл; застынут на границе между мирами, на перепутье всех стезей, потонут в сумерках, как мираж заходящего солнца. Станут недоступны для смертных, и для бессмертных небожителей, или вовсе обернутся тенью от колеблющегося пламени свечи в комнате на ширме беспокойного рассказчика…

Но всякий закат – это обещание свежего рассвета. И знающему и опытному человеку не составит великого труда развеять чары миража, ведь за миражами таится правда, не менее прекрасная и удивительная, чем любое фантастическое видение.

Гун распахнул веки поутру. Почувствовав прилив свежих сил, он сладко потянулся и громко зевнул, всем телом ощущая, как по его организму распространяется пылкая энергия, взявшаяся непойми откуда. Рядом с молодым человеком покоилась его истерзанная сумка, но больше вокруг никого не было. Лишь сочная зелень, обрамляющая укромную горную полянку, ковёр из мягких и податливых трав, выход скальной породы прямо за спиной, да лазурное летнее небо над головой, крепкое и безбрежное, простирающееся во все стороны света. Ещё возле Гуна гулял лёгкий ветерок, и, пожалуй, на этом перечь заканчивался.

— Неужели же мне всё это приснилось, и я ещё даже не начинал собственного странствия? Вот это да… Вот это дивный сон!

Место, в котором очнулся Гун, уж слишком напоминало то, куда его вытолкнул Белопёрый Турфэн в самом начале дороги. Но внезапно конечности Гуна разбила резкая боль – в одночасье к молодому человеку вернулись усталость, незначительные раны и повреждения, мозоли и ссадины, ровно, как и все его душевные терзания. Утрата, скорбь, опустошение – они не могли быть поддельными, никакой вещий сон не сумел бы правдоподобно и отчётливо изобразить то, что Серый Гун сейчас испытывал.

Он с трудом водрузил ладонь себе на грудь, а затем уязвлённо потёр точку поражения –сердце Гуна стенало и гудело столь отчаянно, что, казалось, было вообще невозможно унять такую боль.

— Или не сон?

Присев и подтянув к себе за лямку дорожную суму, писарь принялся рыться внутри в поисках магических предметов: печати, иноземного пергамента и склянки с зачарованными чернилами. Печать, как Гун отметил прежде, чуть-чуть треснула, однако трещина эта проходила вдоль ручки и оставалась практически незаметной. Правда, сейчас он обнаружил, что лицевая поверхность предмета тоже испортилась – её будто изгрызли черви-короеды, при том, что та была каменной. Теперь она скорее смахивала на осколок бурой пемзы, чем на красную яшму. Пергаменту тоже досталось – его углы истрепались, а один и вовсе отсутствовал, однако лист до сих пор можно было использовать по назначению, и Гун с облегчением вздохнул. Одна треть чернил умудрилась вытечь даже из склянки-непроливайки, но, в целом, все вещицы чудом пережили столкновение с драконьими зубами.

— Нет, точно не сон, – постановил писарь, поднимаясь на ноги и отряхивая свои пыльные и прохудившиеся одежды.

— О сне бы я позабыл на твоём месте, покуда работа ещё не выполнена, – раздался звучный и мелодичный, до боли знакомый голос.

Приглядевшись, Гун узрел под сенью широкого дерева Белопёрого Турфэна, как всегда прекрасного, даже безупречного, облачённого в серебряные, платиновые и кипенно-белые наряды. Тонкие перья с флажками на концах в уголках его глаз трепетно подрагивали, и небожитель демонстративно взмахнул ресницами, обозначая собственное присутствие фирменным жестом. Вниз посыпалась мерцающая пыльца. Позади Турфэна пестрели яркие, крупные и насыщенные цветы, источающие призывное благоухание, – пионы, гибискусы и хризантемы; все на единственном кусте и в одном и том же месте, а такого в природе не встречалось. Серый Гун сразу понял, что здесь замешаны чары.

— Она ведь не выполнена? Твоя работа? – снова задал вопрос небожитель, складывая руки на груди в замок и пряча их под пологом бархатистой мантии.

Он ехидно вздёрнул вверх левую бровь, и к Гуну тут же вернулась былая прыть. Ничто не могло подстегнуть молодого человека лучше, чем нахальная снисходительность этого негодяя.

— Снова ты? – процедил сквозь зубы Гун. – Опять преследуешь меня по пятам, ещё не надоело?

— Что? Преследую? Я? Ха! Ох, – Турфэн закинул голову назад и испустил усталый, протяжный вздох, и волшебные цветы позади него содрогнулись в такт. – Это начинает раздражать. Почему ты постоянно подозреваешь во всяческих злодеяниях невинного и бескорыстного меня?

— Невинного? Ха! – ответил собеседник небожителю точно таким же смешком, после чего болезненно уколол его взором.

— Не знаю, как там твоя работа продвигается, но…

— Да всё ты знаешь, не пытайся меня запутать! Потому и явился, что до тебя дошли слухи о том, что я не справился!

— Но… ты ведь справился, – торжественно возвестил Турфэн, простирая перед писарем правую ладонь. – По меньшей мере, у тебя получилось совладать с моим личным заданием, так что…

На плечо небожителя плавно присел чёрный и сверкающий выхоленными перьями летун.

— Живой! – воскликнул Гун и широко улыбнулся, ведь он был искренне рад видеть старинного приятеля, и то единственное существо, в чьих жилах текла кровь, а в груди билось сердце, и которое было свидетелем всего приключившегося в путешествии совместно с молодым человеком.

От печальных воспоминаний на Гуна вновь нахлынули смятённые чувства, однако господин Турфэн быстро вывел его из приближающегося ступора:

— Это птица Лют Громовые Перья! Не зови столь благородное создание этой дурацкой кличкой.

— Так говорила Амафэйн…

— Она так говорила потому, что Лют наблюдал за ходом её испытания! Лют был связан с ней тонкими, незримыми, но невероятно прочными чарами, и коли бы она ошиблась, или же оступилась хоть разок, он бы покарал её!

— Знаю! Я видел этот кошмар своими глазами! – вспылил Серый Гун, и взмахнул руками.

— Однако сделал бы это не по собственной воле или злому умыслу. У всего была своя цена, и свой расчёт… ха… да. Может, боги, цари и принцы крови никогда не считали торговлю за достойное занятие, но посмотри на нас сейчас.

Турфэна явно увлекли личные идеи и проблемы, и он блестящими глазами вонзился в пустоту.

— Лют следил за речами нашей общей подруги. А если бы он погиб, или если бы Амафэйн нарушила правила, то навсегда бы осталась в теле жалкого и тщедушного духа…

— Да знаю я, – отмахнулся от запоздалых объяснений Гун. – Давно уже сам догадался.

— Да ну? – игриво переспросил Белопёрый, и Лют, сидящей на его плече, взмахнул крыльями и протяжно просвистел. – Тогда не зря я тебя награжу! Это под стать мудрецу – способность понимать птичий язык.

Турфэн снова протянул простёртую руку к Серому Гуну, и посередине его изящной кисти вспыхнуло голубое, не опаляющее колдовское пламя. Потом небожитель медленно и чинно щёлкнул пальцами, так, будто совершал ими великое и сложное знамение, и с его ногтей посыпались блестящие искры. Они сбивались в полупрозрачные нити и широкие ленты, после чего устремлялись прямиком к писарю. Гун ощутил приятное тепло, а затем лёгкое покалывание, ведь магические искры быстро преодолели барьеры из кожи и ткани его одежд, и проникли в кровь. Кажется, даже его зрение, чуть-чуть ослабевшее за годы корпения над книгами и свитками, вернуло былую резкость, и юноша увидел мир по-новому. Он глубоко вздохнул, наполняя лёгкие ароматом зачарованных цветов, и медленно выдохнул.

— Фьють! Хозяйка! Я скучаю по хозяйке… Хозяйка! – жалобно стонал Лют на плече Турфэна.

— Я не говорил, что эти свежеобретённые силы сделают тебя счастливым. Сведущим и сметливым, но не счастливым.

Белопёрый поднёс палец к брюшку скорбящего и сокрушающегося Люта, и нежно почесал его в надежде хоть как-то утешить.

— Благодарю за вашу щедрость, милостивый господин, великолепный Белопёрый Турфэн, посланник богов.

Гун склонил голову перед собеседником как только впервые услышал речь Живого, являя небывалое для Лунной гряды зрелище, – искреннюю признательность. Не то, чтобы он ожидал подвоха или обмана от Турфэна, просто этот павлин славился своим непостоянством, а ещё тягой к плетению разнообразных заговоров и игре с чужими судьбами.

— Но всё же, как там твой собственный труд?

Вместо того, чтобы пускаться в долгие и пространные разъяснения, Гун молча вынул из сумки голый лист пергамента и продемонстрировал его небожителю.

— Как? Он пуст?! Ты… ничего не написал!

Турфэн то ли выказывал настоящее удивление, то ли утверждал очевидное, – Гун так и не понял. Как бы там ни было, Серый Гун всегда считал Белопёрого вестника богов слишком сложным и запутанным типом для того, чтобы можно было с уверенностью судить о его поступках и намерениях. На самом деле, за искрящейся улыбкой и обворожительными ужимками Гун не мог заметить даже истинных эмоций Турфэна, впрочем, подобная «загадочность» – весьма полезное приобретение для придворного.

— Знаешь, было не так уж просто исполнить странную прихоть Владыки Ведомства Наследия… – взялся выгораживаться молодой человек.

— А печать? И чернила?

— Они здесь, – Гун пошире распахнул повреждённую котомку, дабы небожитель имел возможность тщательней рассмотреть её содержимое.

— Что?!

Турфэн закрыл рот рукой, и тогда-то уж Гун сумел сказать наверняка, что собеседник его не рад сложившейся ситуации.

— Зачем… ты притащил эту дрянь обратно… как? Этого не должно было приключиться, – принялся бормотать себе под нос Турфэн, наворачивая круги по поляне сбитым и нервным шагом. – Печать должна была сточиться под небесами посмертия и превратиться в оберег, а до этого…

— Ну, возможно, вам всем следовало давать мне более чёткие указания, если вы хотели получить определённые результаты? А не надеяться на провидение? Что ты, что госпожа Чёрная Безрогая, что Владыка Палат Наследия… так трудно было озвучить правду?

— Трудно? Возможно? Не! Невозможно! – суматошно нашёптывал Турфэн, словно сумасшедший. – У всего имеется своя цена, и за сопричастность с подобной тайной…

— Да не переживай ты, троюродный дядя моей невесты, у меня есть запасной план. Видишь ли, да… в мире людей много чудесных и поразительных вещей, но вечная любовь – не в их числе, к сожалению или к удаче. Так что, я напишу о своём путешествии!

— Напишешь… о путешествии?

Турфэн, наконец, замер на месте и уставился на писаря.

— Чир! Чираз! – поднял шум Лют, взмывая в воздух. – Пиши! Напиши о моей хозяйке и её возлюбленном!

— Именно об этом и собираюсь написать. О том, о чём толкует Живой.

— Его величают Лютом! – чуть ли не оскорблённо прокричал посланник богов.

Однако, даже в столь ответственный и удручающий момент – когда с треском крушились его планы, а надежды тонули в бездне, – он сумел справиться с разгулом эмоций и взял себя в руки. Напустив на свою внешность непробиваемый и надменный облик, Белопёрый удовлетворённо хмыкнул:

— Да… почему бы и нет? Это ведь может сработать даже сейчас.

Он старательно потёр собственный подбородок, да до такой степени, что тот раскраснелся и начал сиять, как пунцовый закат на белых и холодных зимних небесах – его кристально-чистой и блестящей снегом коже.

— Правда, печать отчего-то повредилась, когда я был в землях посмертия или блуждал на перепутье миров…

Серый Гун извлёк из сумки печать и с тревогой в сердце протянул её соседу. Небожитель, сперва похрустел шеей и основательно поразмыслил, но затем всё же принял подачку.

— Видишь, тут образовалась трещина? И поверхность почему-то изъело за время странствия…

Пока молодой человек в подробностях описывал несчастья и злоключения, что выпали на долю печати из красной яшмы, Турфэн задавался вопросом, отчего та вообще не была уничтожена в том же месте, откуда изначально вела своё происхождение? Она должна была сгинуть в посмертии, должна была раствориться в величии Могучего Илу, её должно было разорвать на части непреодолимое притяжение неизвестности, но… она, как назло, уцелела!

— …кажется, её до сих пор можно использовать. Ты знаешь, почему с ней это приключилось?

— Понятия не имею, – отрезал Турфэн, а затем взглянул на Гуна столь твёрдо и внушительно, да и глаза его тут же переменили цвет, и из прозрачно-голубых обернулись индиговыми, что писарю пришлось невольно сглотнуть.

В итоге, всё было равносильно: печать поразило тление, ведь ей остался неведом подлинный закон бессмертия, и Турфэн растянул губы в победоносной улыбке.

— Знаешь, что? Я тебя сопровожу до Небесной канцелярии, – внезапно предложил Белопёрый. – Только сперва тебе необходимо закончить работу. У меня здесь неподалёку разбит шатёр, и я приглашаю тебя, как будущего родственника, погостить в нём. Там-то и приступишь к делу.

— Что ж, – Серый Гун развёл руками, – сердечно благодарю за заботу!

Лют Громовые Перья умчался к шатру небожителя первым, и Турфэн на пару с Гуном последовали за птицей. После всего произошедшего молодой человек даже не взялся выяснять, что благородный и загруженный дворцовыми делами Турфэн позабыл в безлюдных горах, и отчего остановился на заурядной опушке возле тихого ручейка, он просто вошёл в роскошную палатку, задрапированную тонкими шелками, усыпанную драгоценными безделушками и окуренную терпкими благовониями. Здесь, в укромном убежище, среди развалов парчовых подушек и набитых пухом пуфов, он приступил к любимому священнодействию: подготавливал рабочее место за письменным столом, раскладывал кисти и перья, наполнял сосуды песком, и так далее.

И, освободив голову и выровняв дыхание, Гун принялся за письмо.

Пока молодой писарь сочинительствовал, путь для его рук и для его мыслей освещали лампы, наполненные ароматным маслом с Лунной гряды небожителей, и первоклассные свечи, подолгу не сгорающие и дающие безупречно чистое пламя. Белопёрый Турфэн постоянно находился где-то рядом и старался держаться на почтенном расстоянии от труженика канцелярии, однако присутствие постороннего всё равно малость раздражало Гуна. Иногда Турфэн пытался заглянуть ему за плечо, чтобы узнать, как продвигается работа, а это уже ни в какие ворота не шло:

— Господин Белопёрый вестник, прошу, не отвлекайте меня.

— Долго ещё ждать? Я, конечно, бессмертный, но хочу успеть и попировать на свадьбе своей племянницы, а с такими темпами…

— Это занятие не терпит спешки и небрежения, мне необходимо соблюдать предельную точность и аккуратность, как на письме, так и в выражениях, так что, идите-ка, прогуляйтесь. Я слышал, что ночь в горах особенно прекрасна! Да и луна, вроде как, сегодня по-прежнему полна красок.

Турфэн нахмурился, но не решился спорить: уж больно Гун состроил серьёзную и беспощадную гримасу. В одном был уверен Белопёрый вестник богов – лучше в этом мире не вставать между двумя вещами: самкой дракона и её детёнышем, и произведением и его творцом. Пожав плечами на дорожку, Турфэн безмолвно покинул шатёр. Занавески из расписного муслина колыхнулись после его ухода, запуская внутрь сладкий бриз. Облегчение… казалось, это слово отразилось слабым звоном ото всех металлических и каменных предметов в палатке небожителя, и Серый Гун с новыми силами набросился на пергамент, вооружившись гусиным пером, которым он не привык орудовать.

Турфэн, гуляя по окрестностям, беспокойно ахал и охал, и, разумеется, его поведение привлекло гостей:

— Господин мой, что тревожит твоё сердце? – раздался певучий и умиротворяющий голос, что изъяснялся на иностранном языке; к счастью, Турфэн был знаком с ним.

Недалеко от шатра протекал тонюсенький ручей, а чуть выше по склону он брал свой исток, и именно туда в ночных бдениях забурился Белопёрый.

Из густых зарослей высокой прибрежной травы вынырнула одна из богинь, правда эта достопочтенная и величественная особа точно не принадлежала Лунной гряде: всё в ней твердило об экзотическом, иноземном происхождении. Её пышные, чуток курчавые чёрные волосы с длинной прямой чёлкой закручивались в спирали и упругими жгутами спускались вниз по спине до самой талии. На голове богини блестел обруч из чистого золота с перемежающимися вставками из синих и красных пластин, что венчался на лбу крупной звездой, сплошь усеянной бриллиантами, отражающими даже мельчайшие крупицы ночного света. Она сверкала, словно прозрачная родниковая водица под лучами полуденного солнца, или будто величайшая в мире драгоценность из космических огней.

Женщина медленно покинула собственное убежище из зарослей тростника, и её изящные сандалии прижимали к земле душистые травы, усыпанные брызгами росы, оставляя мокрые следы на этом сине-зелёно-сером ковре. Браслеты на лодыжках, запястьях и предплечьях тёрлись о просвечивающие ткани облегающих одежд из выбеленного льна, которые целомудренно прикрывались леопардовой шкурой, и Турфэн улыбнулся, завидев приближение стародавней знакомой. От неё исходил волнительный запах, словно от домашнего пиршества из лучших яств, устроенного для возвратившихся на родину героев после массы приключений в заморских странах.

— Могу я чем-то унять твою тревогу? – снова вопросила богиня, взирая на мужчину большими и влажными глазами смиренной лани.

— А! Нилада! Приветствую тебя, сестра, – игриво, но ласково отозвался Турфэн.

Он ушёл с открытого пространства под лиственные кроны и упёрся спиной в ствол кривого дерева.

— Этот беззаботный дурак так ничего и не написал за целое путешествие. Можешь в это поверить?

В сени деревьев и под покровом ночи двое богов взялись за руки.

— Хуже того, он притащил проклятый предмет обратно в подлунный мир. Конечно, предмет защитит его на какой-то срок, пока не рассыплется…

— И что теперь? – спросила шёпотом женщина уже на местном наречии, после чего чувственно моргнула подведёнными глазами.

— Кажется, печать повреждена, так что… Думаю, она со временем сама разрушится.

— Лишь думаешь? Разве можно полагаться на волю случая в таких вопросах?! Если бы… если бы мой повелитель только знал об этом артефакте!

— Это не артефакт, – поправил собеседницу Турфэн, коварно хмыкнув. – Эта нерукотворная вещица, возможно, является частью неведомого нам мира, но одно я знаю точно: она – сущее проклятье для всей разумной жизни. Мы полагали, что она имеет некий охранный потенциал…

— Возможно, тогда следовало дать своему подопечному более чёткое задание?

— Разве мог я? Вот, оцени.

Турфэн оглянулся по сторонам, потом снял с себя мантию и повесил её на ближайшую ветку дерева, а затем закатал рукава, обнажая белую, светящуюся во тьме кожу, по которой уже довольно сильно распространились чёрные пятна тления. Материя будто распадалась на составляющие, лишаясь формы, веса, текстуры и цвета, и начинала просачиваться в небытие, ускользая обратно, в зону притяжения своего первого создателя.

— Ох, нет, – богиня прикрыла рот пальцами, однако левую руку она водрузила на повреждения Турфэна, будто пытаясь остановить неминуемые разрушения того, кто был ей дорог.

— Кажется, Могучий Илу призывает меня к себе, – вымолвил Белопёрый на редкость человечным голосом. – Но, такова цена за приобщение к великой тайне…

Он приобнял иноземку за талию, привлёк к своей груди и вышептал ей на ушко:

— …к тайне печати из красной яшмы. Кара уже забрала разум и память моего владыки, уже вгрызлась в его нетленную плоть, и меня тоже не пощадила, как видишь. Как считаешь, разве мог я доверить такую ношу слабому человеку? Да и сердца людские славятся своей переменчивостью… лучше, если эта вещь затеряется где-нибудь среди них, непостоянных и забывчивых. Всё равно, без знаний нет и великой силы. Да и ядовитость её порядком выветрилась на просторах инородного мира. Нилада…

Турфэн прижался своей щекой к щеке подруги, плотно обхватил её за талию и закрыл глаза.

— Любовь моя, что ждёт тебя за подобное преступление против повелителя?

— Ш-ш-ш, – призвал вестник богов собеседницу к благоразумию, – не называй меня так, а то небось ещё кто-нибудь услышит, и тогда…

На вытянутых руках Турфэн отстранил её горячий корпус от собственного пылающего тела, оглядел благоверную с головы до ног, нахально улыбнулся, а затем изрёк:

— Хотя, что ещё со мною может приключиться, сквернее уже произошедшего? Мне нипочём наказания и проклятья Небесного Владыки и его подручных, потому что я уже – не жилец.

— Не говори так!

— Однако, это правда. Сколько на Лунной гряде небожителей проживает, как думаешь, мой свет? Тысячи, может, десятки тысяч… и все друг другу родственники, но ты – исключение. Ты не родственница, и не чета им, ведь берёшь своё начало на чужбине, на землях, что неподвластны Нефритовому Императору, а, значит, он не сумеет наказать тебя. Ты неуязвима для их гнева, и лишь это служит мне утешением. Ах, да! Кстати говоря…

Мужчина снова оплёл шею возлюбленной вспотевшими от волнения руками и привлёк Ниладу к себе.

— Этот дурак считает, что мы дали ему некие «волшебные чернила», хотя на самом деле они просто смываются водой, так что, ты уж исполни свою роль с надлежащей серьёзностью, и не подведи меня.

Нилада сомкнула пальцы за спиной Турфэна, и внушительным тоном произнесла:

— Будет исполнено.

— А теперь… не хочешь ли опуститься со мной до ещё одного непростительного преступления? – нескромно хмыкнул он. – Мне уже нечего терять, забыла? Кроме мгновений рядом с тобой, конечно же.

— Всего лишь одно злодеяние против владыки совершим? – ответила насмешкой всевышняя. – Я желаю грешить от всей души!

— Ха-ха! – Белопёрый провёл согнутым пальцем по необычному, покатому носу возлюбленной. – Да, это – моя богиня.

Пока боги развлекались и резвились на природе, прославляя чувства друг к другу посредством действа, что Нефритовый Владыка счёл бы истинным кощунством, а в прочем мире приняли бы за одно из лучших времяпровождений, полезных и приятных во всех смыслах, Гун старательно заполнял пергамент. И, как только дело было сделано, он покинул шатёр Турфэна с весьма самоуверенным и довольным видом, явно испытывающий гордость за собственный труд. Нилады к тому моменту уже и след простыл, во всяком случае, ей надо было соблюдать осторожность и хранить тайны возлюбленного бережней своих собственных, поэтому она укрылась в гуще личной вотчины, завеса над которой была непроницаема для смертных, духов природы и богов низшего ранга. Белопёрый вестник же дал Гуну дальнейшие распоряжения: спуститься вниз по склону к берегам священной реки, и окунуть в них текст, дабы «проверить его на подлинность». И именно так молодой человек и поступил.

***

— Вот так всё и было, братцы-птицы, – закончил свой долгий рассказ Серый Гун, сидя на берегу священного ручья возле зарослей осоки и тростника. – Госпожа Чёрная Безрогая предложила забраться ей на спину, дабы «прокатиться с ветерком», ну, а затем… затем я провалился в какой-то невероятно глубокий сон, и очнулся уже неподалёку от этого ручейка, чуть выше по течению, в компании Белопёрого Турфэна. Вам должно быть известно это имя.

— Чир-чир-чир, – затрещали синицы, не верящие собственным ушам.

— Фью! Фью! – засвистела ласточка, наворачивающая круги над головой молодого писаря.

— Чираз! Чираз! – изумлялся старый зимородок. – Что за байка! Эко диво!

— Чирик-чик-чик, – запела предводительница синиц. – И ты желаешь сказать, что всё это заправду приключилось? Не бывать!

— Я не хочу это сказать, – устало вымолвил Серый Гун, – я вообще не хотел вам что-либо рассказывать, однако вы сами, братцы-птицы, меня вынудили своим неверием. Посему, принимать мою историю за «байку», или же за явь – это ваше дело, в которое я не смею вмешиваться.

Главари ласточек, зимородков и синиц вновь перебросились многозначительными взорами, решив, что прыть и юношеское рвение порядком поубавились в их собеседнике с момента начала разговора и к закату дня. Алое солнце пылало за отвесным утёсом на западе, давая понять, что настала пора связывать концы с концами, а затем прощаться навсегда.

— Фьюить! Фьюить! – запорхала над искрящейся водой ласточка. – Братец! Братец! Сколько ещё ты будешь отмачивать пергамент? Ты испортишь его!

— Испортишь! Испортишь! – загалдела вся стая.

— Да я давно уже его вынул, вот же он, сушится, – Серый Гун указал на плоский серый камень, на котором был разложен лист из тонко выделанной кожи. – А вы, уважаемые стражи заповедного ручья Нилады, даже не заметили этого.

Молодой человек хмыкнул, и по рядам пернатых промчалась шумная волна негодования. Птицы трещали и прищёлкивали клювами, ища самых нерасторопных среди своих собратьев.

— Слепая! Слепая! Слепая!

— Ты! Ты слепой!

Они спорили и бранились, и писарь печально выдохнул. Для того ли он получил в награду от Турфэна этот чудесный дар – возможность понимать птичий язык – чтобы слушать бессодержательные пересуды и пустую болтовню?

— Братец Юн! – опомнился первым из всех птиц старый зимородок. – Что же до пергамента? Твоё задание исполнено? Ты заслужишь новый ранг? Матушка Нилада приняла твою историю?

— Матушка Нилада! Матушка Нилада! – щебетали наперебой взбудораженные синицы.

Но взгляд зимородка, по-прежнему острый и приметливый несмотря на его седые годы, невольно упал на ровную поверхность пергамента с лёгким карамельно-бежевым отливом… совершенно чистую.

— Как видишь, – заключил человек, растягивая губы в обречённой улыбке. – Ничего не изменилось… моя история не сможет стать частью сакральных скрижалей Нилады, великомудрой богини истины и письма.

Стаи птиц тут же угомонились, и на горную долину вместе с сумерками опустилась оглушительная тишина. Все яркие цвета померкли, помимо одного – кроваво-красного оттиска печати, что всё-таки не вымыли воды священного ручья из правого угла пергамента. Печать почему-то осталась на законном месте… и всем, что нынче занимало сердце Гуна, была она.

— Что за напрасный шум вы подняли, мои верные прислужники? – из-за опахал лохматого тростника вынырнула величественная и благородная женщина неземной красоты.

Её влажная и упругая кожа медового оттенка отсвечивала золотым и бронзовым, мерцая блёстками фольги в последних солнечных лучах, а пышные, ухоженные волосы с подвесками в виде лепестков слегка раскачивались на ветру. Все её наряды, ровно, как и экзотическая стать, давали явственно понять, что владычица сих земель – создание не местное, однако, определённо принадлежащее к числу бессмертных небожителей.

Она походила на хрупкий тропический цветок, который хорошо бы беречь да пестовать, но который, на удивление, сам демонстрировал незаурядную способность к выживанию. В нём будто заместо сока текли невероятные потоки магии, заодно с несокрушимой силой, ощутимой даже издалека.

— Слуги мои досаждали тебе, юноша? – вопросила она ласково и улыбнулась.

Украшение, венчающее её золотой обруч, сверкнуло россыпью бриллиантов, и Серый Гун подумал, что сегодня довольно рано взошла первая звезда, и то была не вечерняя, и не полярная, и не самая яркая на небосклоне, а та, что принадлежала Ниладе, богине истины и письма, покровительнице учёных, мудрецов и летописцев.

— Ба! Ма… Матушка Нилада! – Гун поражённо выпучил глаза, но быстро опомнился.

Вскоре он уже распластался ниц перед небожительницей, и бил челом о негустой покров травы вблизи ручья.

— Матушка Нилада! Какая честь для ничтожного смертного вроде меня лицезреть вас воочию!

— Перестань, – махнула на него рукой хозяйка ручья, игриво похихикав. – Какая я тебе матушка? Разве только потому, что покровительствую твоим сподвижникам. Зови меня госпожой.

— Госпожа Нилада! Великая на небесах и могущественная на земле! – заладил человек.

— Госпожа Нилада! Госпожа Нилада! Госпожа Нилада! – залились пением мелкие птахи, но богиня их прогнала изящным жестом.

— А ну прекратите этот шум, ни к чему нам привлекать лишнее внимание, позволяя гуляющим тут ветрам поживиться правдой. Ты…

— …почему вы не приняли мою историю, о ясноокая и знаменитая мудростью? – внезапно перебил небожительницу Гун, и женщина скорчила недоумённую гримасу, неподобающую славной и грозной правительнице. – Могу ли я попробовать ещё разок? Мне… очень нужно получить ваше одобрение и благословение.

— Вообще-то, – Ниладе пришлось приступить сразу к сути вопроса, но самоуверенность писаря вызвала в ней небольшое смятение, – я явилась, дабы огородить тебя от подобных глупостей.

— Что? – Гун поднял лицо над землёй и требовательно уставился в глаза богини.

— Говорю, нет, повелеваю: ты должен забыть об этом нелепом задании!

Она, почувствовав, что нащупала нужную нить в сложном переплетении, поняла наконец, куда именно следует надавливать. Нилада взялась вышагивать напротив распростёртого перед ней Серого Гуна, и её льняные одежды трепетали на ветру, а леопардовая шкура издавала слабый шелест, натираясь мехом о разлетающиеся юбки с графичными складками.

— Выбрось из головы этот вздор и впредь не смей меня беспокоить такими пустяками! Что? История любви? Ты, верно, шутишь! Я – великая богиня, что отмеряет время для правителей и сохраняет в вечности их имена! Та, кто оберегает слово для будущих поколений! Я – госпожа царского скриптория! Великая на небе и могущественная на земле!

Она вошла в раж и звучала довольно убедительно. Подняв указательный пальчик левой руки, оплетённый золотыми кольцами, а правой уперевшись в бок, богиня продолжила спектакль:

— Ни у кого из бессмертных богов не отыщется свободного мгновения на то, чтобы заниматься глупостями вроде чтения твоих заметок, человек! Я могла бы сурово покарать тебя, однако не сделаю этого, но не из мягкости собственного сердца, а потому лишь, что это твой дряхлый учитель надоумил тебя взяться за столь недостойную работу!

Она смачно щёлкнула пальцами, и треск этот промчался по стенам из горных утёсов и отразился в водах безмятежного ручья.

— Да он же выжил из ума! Владыка Ведомства Наследия? Ха! Передай ему, пускай впредь не смеет переходить мне дорогу, иначе… проявится мой гнев во всём его блеске и великолепии, – Нилада пару раз взмахнула пальцами на безмолвного человека. – Всё, убирайся с глаз моих долой, покуда цел.

— Но…

— Но?! – она склонилась над Гуном, а затем изобразила ехидную ухмылку Белопёрого Турфэна; к счастью, образцов для подражания у ней имелось предостаточно в уме. – Спорить с богом – очень безрассудно, а ещё самонадеянно. Что ты о себе возомнил, человек?

Гун нехотя поднялся на ноги, в спешке собрал свои пожитки, и принялся удаляться прочь от берега реки, непрерывно кланяясь разгневанной богине.

— Приказываю тебе распрощаться с этой ничтожной затеей, и вновь заняться достойным ремеслом! Тем, что прославит дело твоих собратьев-писцов!

Молодого человека разбивали горечь и досада, ведь мало того, что он провалил собственное задание и теперь не сможет взять в жёны возлюбленную Эмэю, так ещё и великое божество покинуло свои волшебные чертоги специально для того, чтобы отчитать его, будто нашалившего ребёнка. А теперь ещё и это: внизу склона его поджидал Белопёрый Турфэн, искря хитрым взором на все окрестности. Гун уже не знал, что сказать, да и требуются ли вообще какие-то слова, но посланник богов сам разрушил напряжённую неловкость:

— Пойдём, пора в дорогу. Нам ведь ещё надо вернуть ключ от Пепельной заставы его законным владельцам.

Турфэн похлопал по седлу одной из лошадей, что привёл с собой в горы.

— Что будет с этим пергаментом? – тихо вымолвил писец, покорно бредя к ездовым животным. – Текст исчез, но печать-то сохранилась.

— Поживём – увидим.

— Серый Юн! – грозно и торжественно объявил Владыка Ведомства Наследия, пока упомянутый Серый Гун распластывался перед ним в позе опального подчинённого, что явился с повинной. – Ты не нашёл достойной истории, не составил благообразный текст, который пришёлся бы по душе Великой Ниладе, и вернулся в Палаты с пустым пергаментом!

Сурово хмурясь, начальник продолжал зачитывать вслух все грехи Гуна с обширного свитка, и всякий раз при звуках его голоса писарь вздрагивал. Молодой человек упирался лбом в деревянную панель на полу, и поэтому не знал, как тяжко было Владыке Ведомства сохранять серьёзность, не допуская минутных слабостей в виде удовлетворённых улыбок или лёгкого прищура. В уголках его глаз то и дело проступала сеть из морщинок, вызванная скрытым ликованием, и старец нетерпеливо потирал окладистую бороду, стараясь как-то изгнать это наваждение чувств. С его робы и волос вниз сыпалась искрящаяся магическая пыль.

— Хорошо! Задание провалено! Однако, испытание твоё успешно пройдено, – постановил в конце Владыка, и возложил свиток на стол перед собой.

— Что? – тихо переспросил Гун.

Он не смел поднимать глаза на покровителя, которому, по собственному мнению, принёс лишь горечь и разочарование, и, возможно, даже навлёк на него гнев вышестоящих богов.

— И посему я повелеваю, что отныне тебя будут величать Белым Юном, ты займёшь недавно освободившийся пост главы палаты писарей, повысишь ранг и будешь причислен к рядам настоящих небожителей!

— Что? – повторил Гун, неверующий в реальность происходящего.

Наконец, он набрался смелости и поднял своё бледное, изнеможённое лицо на Владыку Ведомства Наследия, который шевелил длинными белоснежными усами, пока оглашал свои постановления твёрдым тоном непреклонного правителя. Гун не мог понять, в чём тогда вообще заключалась суть его испытания, и отчего, вопреки здравому смыслу и всем писаным законам трезвомыслия, его вдруг решили повысить до полноценного жителя Лунной гряды, когда он с таким позором и треском провалился на низший уровень развития.

— Поднимайся же на ноги и прими новое назначение с достоинством! – приказал ему Владыка. – И прояви чуток благодарности, мальчик мой! Разве новый ранг и долгожданное бессмертие не открывают для тебя желанные возможности?

— Возможности, да… – прошептал Гун, будто зачарованный.

Однако писарь Небесной канцелярии так и не сумел отлепить свои ладони от отполированных деревянных панелей на полу – настолько велик был вес тех вестей, которыми его ошеломил начальник, будто выплеснув на спящего целую бадью с водой.

— Сможешь теперь взять в жёны эту деву, как её там именуют? Фею…

— Эмэю, фею персикового сада, – выпалил Гун, словно скороговорку.

— Да, её самую.

Нацелив свой костлявый указательный палец вверх, Владыка Ведомства Наследия немного потряс им в воздухе, как бы подчёркивая существенность данного момента и добавляя остроты церемонии назначения на должность, которая сегодня не отражала той глубины, что обычно была ей свойственна.

Он хлопнул в ладоши, и в покои его проникла длинная шеренга слуг, вооружённых разнообразными дарами по случаю: они несли на подносах, покрытых киноварным лаком, то, чем было положено награждать отличившихся особыми заслугами – в их руках блестели коробки с печеньем и засахаренными фруктами, рулоны неокрашенного и цветного шёлка, различные письменные приборы искусной работы, стопки хорошей бумаги, и прочее. Слуги выставили подношения в ряд перед Серым Гуном, и в центре всех этих изысканных предметов находились свежие облачения, отороченные лилейной каймой и расшитые кипенно-белой нитью, ведь молодому человеку, который вскоре должен сделаться полнокровным бессмертным небожителем, отныне жаловалось и новое имя – Белый Юн. И одеваться, и выглядеть, ему теперь полагалось соответствующим образом.

— Благодарю… – беспомощно промямлил Гун.

Сердце его бешено колотилось, в горле пересохло, а в уголках глаз начало что-то болезненно и назойливо колоться, и человек уже подумал было, что вот-вот напрочь лишится чувств. Он тонул в море изумления, заблудился в дремучем, поразительном лесу, застрял на перепутье, где восторг соседствовал с лютым ужасом; терпел крушение в океане неизведанных, чуждых и ошеломляющих переживаний и ощущений.

— Прими же это назначение и исполни волю мою, – старец потряс свитком с приказом о повышении, призывая подопечного подняться на ноги и подойти ближе. – Вероятно, последнюю…

— Что, учитель? – неловко переспросил Владыку Ведомства Гун, когда уже забрал у него из рук свиток.

На бумаге, где перечислялись новые должности Гуна, его будущее жалование и титулы, значились все надлежащие печати. Теперь, когда молодой человек мог ознакомиться с текстом воочию, тонкая и хрупкая сказка, в которую он вдруг погрузился столь неожиданно, приобрела более чёткие очертания, ровно, как и обзавелась крутыми гранями. Она словно затвердела, превратившись в магический кристалл непревзойдённой чистоты, через который можно было взглянуть на мир, однако уже иными глазами, и, как увидеть его таким, каким он был взаправду, так и изменить пространство вокруг с помощью простого поворота камня. А можно было и вовсе отловить лучик света, преломить его и расщепить на всевозможные цвета, и посредством этого рукотворного волшебства будто раскрывалась истинная суть предметов, проступала подноготная всякого явления. Что за диво, что за дар? Бессмертие? Или ясный взор небожителя? Или всего-навсего реальность, в которой воплотились в явь самые смелые мечты и наиболее дерзкие пожелания?

Гун с облегчением выдохнул, а потом низко поклонился Владыке Ведомства Наследия. Он не знал, как выразить свою благодарность словами, и почему Владыка вообще передумал на его счёт, но, к счастью, хозяин одного из важнейших ведомств в Небесной канцелярии мог самостоятельно принимать решения касательно своих подчинённых и служащих, ни перед кем не оправдываться и не держать ответа.

Владыка поднёс сжатый кулак ко рту, громко в него прокашлялся, и затем заговорил снова, когда его голос приобрёл положенные резкость и чистоту:

— Отныне, мальчик мой, можешь приступать к первому заданию на посту главы палаты писарей: тебе вменяется в обязанность написать достойный внимания и содержательный трактат о Четвёртом Герое Великой Сечи, бессмертном Фурсине, последнем черноголовом, который за свои заслуги был причислен к сонму небожителей, но житие которого ещё не было составлено должным образом.

Гун, который ещё не успел сменить наряды и из серого перевоплотиться в белого, недоумённо покосился на старого Владыку.

— Разве ты не этого желал изначально? Писать о великих деятелях и прославлять видные свершения людей?

— Да, но теперь… я познакомился с настоящим Фурсином, или Хаонсаром, как его звали при жизни, и он стал моим другом. Хаонсар был…

— Хаонсар? Хм-м-м-м, – Владыка основательно задумался и взялся почёсывать свою пышную и шелковистую бороду. – Так не годится, не велено это, звать героя по имени. Мы ведь трудимся на благо будущих поколений, и делаем это под крышей Палат истории, законов и правил, и… не по правилам, когда к отборной литературе примешивается заурядная жизнь.

— Но где правда? – выдал Гун, вонзаясь во Владыку Ведомства непримиримым взором, что внушал немного ужаса.

— Правда? Ха, – старец попытался подавить нарастающую радость, однако наружу всё равно вырвалось несколько игривых смешков, которые, казалось, были не по возрасту такому старожиле. – Ха… Да, но ты никогда не размышлял о том, почему учреждение наше именуется палатами именно законов и правил?

Гун лишь прищурился, корча суровую гримасу, которой он, пожалуй, обучился в путешествии, и Владыка взмахнул рукой на подопечного.

— Нет? Значит, будет чем заняться на досуге. А теперь иди же, ты свободен. Наверняка, тебе не терпится навестить свою суженую. Обрадуешь её добрыми вестями…

Молодой человек припрятал грамоту с назначением в рукав чистой и просторной мантии, и отправился на встречу с возлюбленной Эмэей.

— Я прикажу доставить подарки в твою новую обитель.

— Владыка! Что же мне делать с пергаментом? Печать на нём до сих пор на месте.

— С пергаментом? – повторил старец, постукивая по губам кистью для письма, которой уже успел вооружиться. – Можешь оставить его у себя, Юн. Начертай на нём историю своего совместного проживания с Эмэей, феей персикового сада. Почему нет? Отличное будет подспорье для ваших потомков. Ведомству-то нет дела до этого иноземного предмета…

Хозяин палат немедля взялся за бумаги, и не обращал более внимания на подчинённого.

— Благодарю вас за заботу обо мне, Владыка Ведомства Наследия! – отчеканил Гун в дверях.

Он снова поклонился начальнику, но уже не столь подобострастно и услужливо как в былые времена, скорее просто учтиво и с достоинством. Впрочем, Гун по-прежнему искрился искренней признательностью, и сердце Владыки палат чуть-чуть облегчилось от такого зрелища. Старец испытал поистине волшебное чувство – глубокое довольство проделанной работой. Что ещё в этом мире может сравниться с подобным ощущением?

— Не за что, мальчик мой… Наверное, пора бы перестать тебя так называть, – пробубнил себе под нос Владыка, не отрываясь от письма.

Серый Гун промчался мимо прочих небожителей, что в разгаре дня заполняли чертоги и прогулочные галереи Небесной канцелярии: он не поприветствовал собратьев-писарей, не отвесил низкие поклоны другим начальникам и управителям ведомств, не поздоровался с друзьями и даже словом не обмолвился с Серым Кирамом, своим закадычным приятелем, – никто ещё не знал о его возвращении или повышении. Молодой человек со всех ног нёсся к дому Эмэи, что утопал в тени фруктовых деревьев, усыпанных яркими цветами или усеянных спелыми плодами.

Белопёрый Турфэн, известный плут и знаменитый хитрец и лицедей, уже давно занял своё насиженное место: он устроил засаду в густых зарослях перед крыльцом, готовясь наблюдать за картиной воссоединения возлюбленных из первых рядов.

Вот Серый Гун в целости и сохранности домчался до двора дома, где проживала Эмэя, фея персикового сада, но которым владел её отец. Вот слуги спустились на его зов, вот писарь последние мгновения разлуки проводил в нестерпимых мучениях, вызванных резкой тревогой и различными опасениями, и вот, наконец, в дверях показалась красавица Эмэя. Турфэн удовлетворённо хмыкнул, видя, как влюблённые заключают друг друга в крепкие объятья, и сердце его наполнилось радостью от того, что его троюродная племянница, кажется, вскоре обретёт счастье в браке: Гун с гордостью продемонстрировал ей грамоту с назначением, и оба залились ликующим смехом. Теперь у сурового, но справедливого батюшки Эмэи не найдётся причин для того, чтобы препятствовать союзу по любви, и посланник богов растянул губы в таинственной улыбке.

Турфэн хотел, конечно, воочию узреть, как племянница нарядится в красные шелка, как подойдёт к Гуну, закрывая лицо веером, и как молодые отвесят три поклона – родителям, небу, и друг другу, – а затем станут полноценными супругами, однако у всего в этом мире имеется своя цена. И как бы боги, благородные правители и принцы крови не презирали традиции торговли, по истечении срока им тоже выпишут счета. Кто именно? Это вопрос до сих пор открытый. Может, высшие силы, следующие сложной и непостижимой задумке бытия, может, пресловутые предначертание или судьба, а, возможно, что и сами путники и испытуемые, кто знает? Вероятно, это единственный непреложный закон мироздания, который был уже разгадан и богами, и человечеством: не выйдет получить что-то, ничего не отдавая взамен. Но, когда ты осведомлён о подобном правиле, то уже остался в выигрыше: принять неизбежное во всеоружии, но с лёгким сердцем и чистой совестью – вот поистине благословение небожителей.

Что до любви? Она освещает этот мир, разгоняя тьму на перепутьях столичных улиц, одиноких и почти безлюдных в самый мрачный час в ночи, делая жизнь чуть-чуть приемлемей. Что ещё осталось для свободной души, загнанной цивилизацией на задворки ойкумены? Новый закостенелый и в тот же миг чрезмерно подвижный мир превратил душу в устаревший миф, недостойный даже зваться историей, а нынешнее время не в ладах с тем, что не имеет тела или формы, и чему не получается присвоить чёткое определение. Тонкую путеводную нить из света, что связывает и пронизывает вечность, невозможно обуздать или приручить: за неё нельзя ухватиться, её нельзя использовать во имя выгоды, её не перенаправить, не удлинить и не укоротить. Можно лишь позволить ей пронзить собственное сердце, не задумываясь о последствиях, ведь она и есть лучшее мерило для познания настоящих ценностей, и без привкуса торговли.

От созерцания умиротворяющей картины воссоединения двух влюблённых Белопёрого Турфэна отвлёк приступ острой боли. Задыхаясь, он дрожащей рукой схватился за грудь тогда, как второй накрепко взялся за ветку ближайшего дерева, дабы не повалиться на землю. Откашлявшись и сплюнув комок густой, чёрной слизи, он устремил взор в небеса, ведь с западной стороны из-за широкой башни взбитых в пену облаков вырвались золотые, насыщенные лучи света. Их энергия буквально ощущалась кожей даже с такого большого расстояния.

— Хах, – хмыкнул Турфэн, отхаркивая очередную порцию гниющей жижи. – Быстро нынче путешествуют злые вести. Дурные слухи становятся притчей во языцех, – лучи из божественного гнева направлялись прямиком во дворец Владыки Ведомства Наследия, – а вся добрая молва остаётся в сказках.

Свет, посланный Нефритовым Императором, продолжил свой путь, и ничто не могло умалить его ярость, помимо отмщения.

Как только Серый Гун покинул кабинет Владыки Ведомства Наследия, усталый старик сразу отложил в сторону кисть и бумагу. Он приказал слугам запереть все двери и занавесить окна, а затем вышел в прилегающий сад, где цвели роскошные хризантемы, выведенные лично им. Цветы эти имели такие выдающиеся размеры и обладали настолько потрясающим окрасом, отсвечивающим позолотой, что их массивные головы склонялись на бок под собственным весом, и со стороны даже казалось, будто вместо пыльцы с упругих бутонов сыплются истинные самородки драгоценного металла. Осмотрев своих любимцев, Владыка присел на скамью, на столике возле которой покоились две серебряные чарки с вином, подготовленные слугами заблаговременно.

— Вот и всё… – проворчал Владыка, вглядываясь в далёкий горизонт.

По саду растекался не только насыщенный и терпкий аромат хризантем, но и запах прогретого на солнце песка с камнями, хвои и сосновых шишек, и вскоре раздался голос того, кто принёс этот шлейф с собой в Небесную канцелярию по праву Владыки Западных гор:

— Вы не жалеете о содеянном, друг мой?

— А! Вот и вы, вот и вы, старина! – поприветствовал один старик второго радушной улыбкой. – Напротив, я весьма доволен, и нахожусь сейчас в приподнятом настроении! Присаживайтесь рядом.

Впрочем, когда Владыка Ведомства произнёс последнюю фразу, увалистый и тучный Правитель, дух Западной гряды, уже разместился на крепкой скамье, вырезанной из причудливого иноземного камня – блестящего, будто мрамор, но крепкого, как базальт, в красно-розовых недрах которого извивались бурые волны-прожилки. Первый министр вопросил:

— Отчего мне печалиться? Да и имеет ли смысл сожалеть о содеянном, когда ничего уже не изменить.

— Думаю, мы с вами, друг мой, как раз многое изменили, именно поэтому нас ждёт неминуемое наказание от Нефритового Императора.

— Желаете выпить? – Владыка ведомства, как гостеприимный хозяин, указал рукой на серебряные чарки.

— Нет, откажусь, – громозвучно ответил дух Западных гор, и его могучий голос рокотом промчался по павильону сада.

— Да… я тоже не хочу. А вы? Уже пожалели?

Седобородый старик уставился на соседа, однако того трудно было выбить из колеи или смутить: уж слишком несгибаемым характером славились ухабистые скалы Западных гор, и положиться на твёрдость камня – это, поистине, удачное решение, особенно когда все догадки прошли проверку испытаниями.

— Нет! Как же? – возмутился дух, и его густые брови нахмурились. – Разве вы не слышали, что моя возлюбленная Владычица Восточного моря заточена в своих же безднах? И что мы сумеем повстречаться вновь, только…

— Да, да: «лишь на закате эпох, когда время истолчёт горы в песок, а ветер сдует его на побережье океана, которое тогда уже само превратится в бесплодную соль».

Владыка Западных гор кивнул собеседнику, а затем уставился на небосвод.

— Да и меня Нефритовый Император наградил проклятьем, ничем не лучше вашего, ведь…

— Слышал! Ваша возлюбленная была превращена в лучик зари, и после этого вы могли встретиться лишь рано поутру. В тот же самый миг вы и потеряли свой моложавый вид, и обрели нынешний облик. Да, всё так и происходит на Лунной гряде, это распространённая история!

— Уже традиция, – похихикал первый министр Ведомства, складывая руки перед грудью. – Поэтому я так полюбил выращивать цветы. Они впитывали всё лучшее, что давало им солнце. Среди всех его бесчисленных лучей, наверняка, хотя бы один принадлежал моей дражайшей Энтей, и наверняка это именно она подарила золотым хризантемам столь величественный окрас.

— Наверняка, – согласился Правитель Западного хребта, испуская протяжный вздох.

Воздух наполнился мелкой, серо-жёлтой пылью, а когда мерцающие клубы рассеялись, двое старцев узрели, как из-за белых кучевых облаков с розовой каймой на них мчатся потоки стремительного света.

— Началось, – прохрипел могучий дух природы.

Как только свет коснулся его каменистой кожи, она тут же принялась расслаиваться и трескаться, обращаясь в прах в мгновение ока.

— Настала пора, – согласился Владыка Ведомства Наследия.

Его седая борода обернулась ледяным туманом, а когда туман растаял, то от Владыки уже осталась лишь пара капелек росы, что осела на комьях рыхлой, раскрошенной и бесплодной земли, куча которой громоздилась на месте Правителя Западной гряды.

Серый Одай работал в Небесной канцелярии в Палатах истории, законов и правил. Он, как и многие здесь, высоко ценил свою должность, превозносил литературу и любил каллиграфию всей душой, а потому всегда радостно спешил на службу, даже ранним утром сверкая на целую округу довольной и счастливой улыбкой. Правда, сегодня ему по пути встретилось нечто весьма необычное: его собратья-писари, которые тоже прослыли заядлыми тружениками на всю Лунную гряду, собрались в одном из садовых павильонов, и распивали рисовое вино, хотя солнце не так давно взошло над горизонтом.

— Брат Чарм! Серые братья! Что это вы делаете?! – заголосил он, подбегая к накрытому в беседке столику.

— Как, брат Одай? Неужто ты запамятовал, какой великий сегодня день нам предстоит? – ответил рослый и видный юноша по имени Чарм.

Одай лишь прижал ближе к себе стопку книг, которые нёс в кабинет начальника, стрельнул глазами в наглеца Чарма и состроил непонимающую мину.

— Как же? Сегодня мы завершим долгую и тяжёлую работу над трактатом о Четвёртом Бессмертном Герое Великой Сечи! Дело всей жизни нашего руководителя, даруй ему небеса десять тысяч лет…

— Десять тысяч лет! – хором поддержали оратора его друзья, после чего торжественно осушили чарки с вином.

— …дело, наконец, возымеет собственный венец! Надеюсь, сей трактат удостоится похвалы первых министров, и среди Ведомства военного дела, и Ведомства медицины найдутся верные его поклонники!

— Слава главе палаты писарей! – вновь одновременно заголосили учёные мужи.

Серый Одай нахмурился.

— Да, но пить-то с утра пораньше зачем? Нам ещё необходимо всё проверить…

— Этим занимаются служки.

— Пойдём, брат Чарм, – молодой человек вцепился в предплечье приятеля и насильно потащил его к рабочему кабинету, напоследок кивнув прочим присутствующим, – господа, хорошо потрудиться вам.

Друзья продолжали спорить по дороге:

— Ох, ты такой зануда.

— А ты, хоть и обладаешь выдающимися способностями, недостаточно прилежен. И никому не выказываешь должного уважения! Ни главе палат, ни Владыкам Ведомств, ни даже небесам! Ты навлечёшь беду на себя… а заодно ещё и на меня.

Оба молодых человека присоединились к рядам серых, безликих служащих Небесной канцелярии за определённые заслуги, посмертно, разумеется, и каждого ждала своя стезя, однако пока что они трудились совместно над общим проектом.

Сегодня в кабинете главы палаты писарей всю ночь горел свет, ведь над трактатом о великом и доблестном Четвёртом Герое Великой Сечи корпел незначительный служка, ещё не дотянувший даже до звания одного из Серых братьев. Почти никто в Небесной канцелярии не знал его имени, однако юноша посвятил всего себя чужому творению, и глаз не смыкал, чтобы проверить уже начертанное другими писцами.

Стоило Чарму перешагнуть порог просторного, светлого и хорошо обставленного кабинета, как молодому человеку сразу бросилась в глаза неприглядная правда: служка, что должен был без устали вычитывать трактат, дрых без задних лап, словно изнеможённая собака.

— Теперь, после смерти Нефритового Императора, когда Лунной грядой заправляют его бесчисленные отпрыски, здесь всё покатилось к чертям! – возмущённо прокричал брат Чарм.

— Во всяком случае, это лучше, чем грызня и бесконечные междоусобицы, – проворчал Одай.

Служка держал голову прямо на столе перед заключительным листом произведения главы палаты писарей, чем вызвал ярое негодование в пылком Чарме.

— Эй! Эй, ты! Утро настало!

Чарм выхватил из рук спутника стопку книг, и с грохотом водрузил её на стол, неподалёку от макушки грезящего. Служка от удивления и неожиданности аж подскочил на стуле, и пока он приходил в себя, Одай решил выказать неопытному юнцу некоторое сочувствие:

— Зачем же так обращаться с человеком? Бедняга, видимо, работал ночи напролёт. Немудрено, что он вымотался.

— С человеком? – язвительно переспросил Чарм. – Он более не человек, он уже на первой ступени лестницы, что ведёт к бессмертию! Высока не только награда, но и ответственность!

Молодой писарь совершил некий возвышенный пас руками, по крайней мере, он так считал, а несчастный служка, до которого дошла вся тяжесть его нынешнего положения, еле выбрался из-за стола, а потом пал ниц перед Серой братией.

— Простите! Простите достопочтенные Серый Чарм и Серый Одай! Слёзно молю вас пощадить этого ничтожного слугу! Но, небесами клянусь, моя голова коснулась стола лишь тогда, когда я проверил всё до последнего знака!

— Да? Ну, ладно тогда, – безразлично пожал плечами Чарм.

— В тексте всё в порядке? – поинтересовался Одай, уже успевший взяться за неотложные бумаги.

— Хм… ну… как бы сказать, – замямлил смущённый служка, – этот трактат, он… весьма… хм… необычайный.

— На то и рассчитывали при его создании, – холодно изрёк Чарм, тоже приступивший к собственным обязанностям.

— Я имею в виду… – служка скорчил натужную гримасу, будто истратил последнюю энергию на раздумья, и теперь готов был упасть замертво, – имею в виду, что, ну кто так составляет летопись? Бессмертный герой Фурсин там неоднократно именуется Хаонсаром – то есть, называется его смертное имя, да ещё и эти описания трактирных застолий и посиделок у костра… разве всё это имеет отношение к тому, чем занимаются Палаты истории?

— Ты кто такой, чтобы осуждать решения нашего господина? – нахалу тут же достался укол обжигающим взором от брата Чарма.

— Да нет же! Поймите меня правильно: трактат произвёл неизгладимое впечатление, однако…

— Однако?

— Однако! Что скажет об этой неслыханной дерзости Владыка Ведомства Наследия?

— Ха!

— Ну…

Серый Одай собирался успокоить нервного служку, но его быстро перебил ретивый Чарм:

— Господин Белый Юн занимает должность главы палаты писарей намного дольше, чем Владыка Ведомства Наследия. Господин Юн давненько пустил здесь корни, и не привык оглядываться на чужое мнение.

Повисла неловкая пауза, и служка, пожав плечами, засеменил тишайшими шагами по кабинету. Вскоре он подошёл к знаменитой реликвии главы палат – на пьедестале под прозрачным куполом хранился странный обрывок ткани, или, скорее, выделанной кожи.

— А насколько нашему главе вообще можно доверять? – шёпотом промолвил испуганный служка, и к нему с обеих сторон приблизились Серые братья. – В коридорах поговаривают, будто Господин Белый Юн был причастен к… к гибели Небесного Владыки, самого Нефритового Императора.

Оба писаря удивлённо покосились на парнишку.

— Да ну ты брось, как такое может быть? Невозможно участвовать в заговоре против верховного небожителя, и не понести за это ровно никакого наказания! – заверил его бодрым голосом Чарм.

— Да ещё и получить награду, и продвижение по службе, – поддержал приятеля Одай.

— И давай-ка, попридержи язык, нахал! – угрожающе изрёк рослый молодой человек, искря глазами на нарушителя.

— Толкуют, будто Господин Юн заполучил в распоряжение некий могущественный предмет, который работает как оберег, защищает от тления, и наделяет своего владельца неуязвимостью перед гневом небес. Или что Белый Юн в ту пору был настолько незначительной букашкой, что от небожителей с Лунной гряды ускользнул сам факт его существования…

— Я велел тебе оставить эту скверную затею! – твёрдо отчеканил Чарм, нависая над служкой всем корпусом. – Не клевещи на нашего начальника!

— Брат Чарм, возьми же себя в руки. Довольно запугивать помощников. А тебе, служка Дин, я бы посоветовал не вникать в разномастные слухи. Ими, как известно, полнятся людские земли, но занимают они лишь умы невежественных…

— А это тогда что за вещь?

Служка указал на пергамент под прозрачным куполом и многозначительно уставился на Серого Одая.

— Ах, это? Сие – просто пергамент, самый обычный. Господин нашёл его, пока странствовал по свету.

— Или же ты веруешь, что вот он – предмет необычайной силы и секретный оберег, что помог Белому Юну скрыться от императорского гнева и избежать кары небес? Умоляю!

Чарм в голос расхохотался, а затем язвительно произнёс:

— Пергамент, конечно, крупный, но за ним не укрыться от немилости владыки.

— Ха-ха-ха! – вторил другу Серый Одай тёплым и добродушным смехом. – Ну ты и удумал, братец Дин. Но, не беда, ибо искоренять невежество – это наша работа!

— Ага-ага! Мы тебя исправим.

Пока двое подручных Белого Гуна дурачились, подтрунивая над несведущим и легковерным пареньком, тот продолжал настойчиво изучать пергамент.

Действительно, этот объект ничем не напоминал дивный амулет или предмет великой волшебной силы, и на нём аккуратным почерком были выведены самые заурядные и скучные на свете вещи: дата помолвки Гуна и Эмэи, день их свадьбы, дни рождения их детей, бракосочетания отпрысков, рождения и помолвки внуков, и так далее. Походит на очередной семейный архив, но служка Дин своим человеческим сердцем чувствовал, что скрыта здесь какая-то жуткая, сокровенная тайна.

Киноварный оттиск, что венчал реестр в нижнем правом углу, привлёк всё его внимание, ибо юноша отроду не видывал таких хитрых переплетений знаков. Словно лабиринт из слов, печать своими плавными линиями-дорожками завлекала в дебри, из которых было уже не выбраться. Притяжение, что манило вглубь исследователя, казалось, было непреодолимым, хоть печать давно померкла, лишившись прежнего цвета и былой насыщенности. Всё вложенное в знак будто растворялось с течением времени, постепенно превращаясь в обычную прореху, – в пустоту посередине текста. Однако прозорливый знает, где именно прячутся секреты: их следует искать в пробелах, в расстояниях между столбцами или строчками, за тенью символов, на кривых тропинках букв.

— Я узнаю правду, – почти неслышно промолвил служка, – чего бы мне это не стоило.

Но никто из Серых братьев больше не взглянул на молодого парня, ибо был слишком занят подготовкой к новому рабочему дню.