Печать
Глава 1. Дорога
1655 год
На третий день самостоятельной жизни Фёдор заблудился.
Дорога привела его к поваленной берёзе и разошлась надвое. Обе тропы уходили в лес. О поваленной берёзе вчерашний хозяин постоялого двора ничего не говорил.
Фёдор остановил гнедого и огляделся. Дождь кончился ещё ночью. В колеях стояла вода, с орешника падали тяжёлые капли. Правый путь казался наезженнее, но и левый не был заброшен. Спросить дорогу было не у кого.
Вчерашний хозяин объяснял дорогу долго. Сперва какой-то покос, потом овраг, у креста не сворачивать, а за ручьём, напротив, свернуть, иначе попадёшь к старой вырубке. Фёдор слушал вполуха: ему казалось, что такую дорогу невозможно перепутать. Теперь он помнил красное веко хозяина и волосок, торчавший из бородавки, но никак не мог вспомнить, прежде оврага должен был быть ручей или после.
Он спешился и присел возле правой колеи. Колесо недавно срезало здесь мокрый дёрн; дальше, за папоротником, след углублялся, будто шла тяжёлая телега. На левой дороге вода успела отстояться, а в старых колеях уже пробивалась трава.
Выходило, что направо хотя бы недавно ездили. Куда — другой вопрос.
Фёдор выпрямился и стряхнул с пальцев грязь. В Луговске сейчас уже принесли бы завтрак, на конюшне накормили коня, проверили седло. Отец непременно нашёл бы к чему придраться: к подпруге, к ремню, к тому, как Фёдор сидит верхом. Дома эта опека бесила. Здесь он неожиданно вспомнил горячую кашу и тотчас рассердился на себя.
Он уехал искать государеву службу, а не тосковать по завтраку.
Гнедой потянул его за повод: вся трава возле берёзы уже была объедена. Фёдор погладил коня по шее, поправил потник, проверил подпругу. Потом, сам не замечая, нагнулся осмотреть переднюю ногу. Так же осматривал её отец, когда выбирал ему коня из трёх лошадей. Тогда Фёдор едва не счёл такую проверку оскорблением.
Поймав себя на этом, он быстро выпрямился.
— Направо, — сказал гнедому и сел в седло.
Через некоторое время лес поредел. Под копытами перестало чавкать, между стволами показалось солнце. Дорога пошла шире, и Фёдор уже начал думать, что всё-таки выбрал верно, когда увидел в канаве перевёрнутую телегу.
Одно колесо у неё уцелело, другое разошлось на спицах. Из прорванного мешка высыпалось зерно. Дождь вбил его в землю, а между зёрнами уже копошились муравьи.
Фёдор придержал коня. Телега могла опрокинуться сама: колея здесь глубокая, а левая оглобля треснула почти у передка. Но ремень, которым её пытались стянуть, был перерезан. В грязи возле колеса виднелись следы сапог — кто-то упирался ногами, вытаскивая лошадь.
Он спешился, обошёл воз. Хозяин мог уйти за помощью. Только зачем тогда бросил зерно? Неужто не осталось времени даже собрать рассыпанное?
За колесом темнело пятно. Фёдор нагнулся и увидел мокрую кору. До этой минуты он искал глазами кровь, сам того не сознавая.
За спиной зашуршали листья.
Он обернулся, положив руку на саблю. Гнедой поднял голову, насторожил уши. Из орешника тяжело вылетел голубь и скрылся между берёзами.
Фёдор выдохнул, отпустил рукоять. Смеяться над собой почему-то не захотелось. Он сел в седло и дальше ехал уже шагом.
За лесом лежали поля. Одно зеленело молодыми всходами, другое было недавно вспахано. В борозде отражалось белое облако. Людей нигде не видно. Может, работали на дальних полосах. А может, не вышли сегодня вовсе.
За поворотом показались крыши.
Деревня тянулась вдоль дороги. У крайних изб были просторные огороды, ближе к середине плетни сходились так тесно, что две телеги едва разъехались бы между ними. Несколько дворов пустовали: одно окно забили досками, у другого крапива поднялась до крыльца. Из остальных труб шёл дым. На воротах сушилась рогожа, под ней лаяла рыжая собака, не решаясь выбежать на дорогу.
Женщина у колодца увидела всадника первой. Застыла с полным ведром, и вода полилась ей на подол. Когда Фёдор подъехал ближе, подхватила второе ведро и поспешила в дом, толкнув калитку плечом.
Возле амбара мужик правил топор. Оселок ходил по лезвию размеренно, но сам мужик не сводил глаз с дороги. За его спиной стояли двое; один держал пищаль. Чуть дальше несколько мужчин спорили возле плетня. При виде Фёдора замолчали.
— Доброго дня, — сказал он, останавливая коня. — К большаку здесь выеду?
Из толпы вышел седой, широколицый человек с короткой бородой. Он был без шапки, под глазами лежали тёмные тени.
— Выедешь. Через деревню прямо, дальше не сворачивай. И езжай с Богом.
Фёдор посмотрел на пищаль. Мужик с топором перестал точить, хотя так и остался сидеть с оселком в руке.
— Что у вас случилось?
— Ничего. Проезжай.
Седой оглянулся на людей у амбара. Кто-то окликнул его, но он не пошёл, дожидаясь, когда чужой всадник уедет.
Из-за амбара вышла девочка с узлом. Ноша была такой большой, что она не видела дороги под ногами. Женщина от колодца подбежала к ней, сердито зашептала что-то и увела за дом.
— Военных ждёте? — спросил Фёдор.
Седой не ответил.
— Разбойников?
Босой парнишка с топором в одной руке и скомканной шапкой в другой вскинул голову.
— К вечеру грозились.
— Митька! — оборвал его седой. — Тебя спрашивали?
— Да он сам видит, — пробормотал парень.
— Тебе дорогу сказали, барин, — обратился седой к Фёдору. — Не задерживайся.
Фёдор мог послушаться. Никто не просил его остаться; напротив, дважды велели ехать. За деревней виднелся сухой подъём к большаку, а при нём были только конь, сабля да пистоль. Четыре года московского учения не давали ему права распоряжаться здесь чужими людьми.
Но девочка с узлом всё ещё стояла перед глазами. И старостино «не задерживайся» почему-то задело, хотя Фёдор и сам не знал, чем мог здесь помочь.
— Они уже приходили?
Седой помолчал.
— Дважды.
— Чего хотели?
— Сперва хлеб взяли, овцу зарезали. Второй раз овса насыпали — думали, отстанут. Теперь коня подавай, да хлеба опять.
— И двоих людей, — вставил Митька. На этот раз его не остановили. — Сказали, кого выберут, тех и уведут. В помощники.
Фёдор посмотрел на паренька. Тот сжал рукоять топора и упрямо выставил подбородок. На губе у него только пробивался тёмный пушок.
— Сколько разбойников?
— Одиннадцать видел. Один за воротами стоял, может, ещё кто был. Семеро верхами, — ответил Митька.
— А у вас сколько мужчин?
Седой обвёл рукой стоявших рядом.
— Вот наши.
— Всех собрать если?
— Человек двадцать. Кто стар, кто хворает.
— Так вас почти вдвое больше.
Оселок перестал шуршать по железу. Седой посмотрел на Фёдора так, что тому захотелось взять слова обратно.
— Ты, барин, нас считать приехал? Мы и сами считать умеем.
Фёдор почувствовал, как жарко стало под воротом. Сказать, что он имел в виду не это, было бы неправдой: он и вправду успел удивиться, почему двадцать человек не могут прогнать одиннадцать.
Он спешился и подвёл гнедого к плетню.
— Покажите, откуда они приезжали.
— А ты кто будешь?
— Фёдор Матвеевич Лунёв.
Фамилию он назвал отчётливо. В Луговске она избавляла от многих вопросов.
Седой подождал.
— Ну, Лунёв. А дальше?
Фёдор снял перчатку, хотя та ничуть ему не мешала.
— Дальше ничего. Ты, я так понимаю, староста?
— Староста.
— Пошли со мной кого-нибудь. Дорогу осмотрю.
Староста взглянул на его дорожный кафтан, на саблю, потом на людей у амбара.
— А после что? Посмотришь да уедешь, а нам тут оставаться?
Фёдор сжал снятую перчатку.
— Сперва пусть покажет дорогу. Вернусь, скажу, где лучше держаться. А людей без твоего слова не поведу.
Староста помедлил, посмотрел на Митьку, уже сделавшего шаг вперёд.
— Митька, проводи. — И добавил Фёдору, когда парень отошёл: — Только людям попусту не обещай. Они и так наслушались.
Митька сунул топор за пояс и зашагал к северному концу деревни. Фёдор привязал гнедого к плетню и пошёл следом.
За амбаром дорога поднималась к полю. С холма лесной путь был виден далеко: широкая, просохшая колея спускалась прямо к крайним дворам. Верховой мог разогнать лошадь, ещё не въехав в деревню.
— Оттуда, — показал Митька. — В прошлый раз один у амбара стоял, прочие по избам пошли.
— А вы их где встречать собрались?
Митька указал на открытое место перед плетнями.
Фёдор представил, как сюда выходят люди с топорами и двумя пищалями, а навстречу летят кони. В Луговске даже смирная конюшенная лошадь иной раз шарахалась так, что опытные люди бросались к стене. Здесь же за спиной у каждого были собственные ворота. Стоило одному побежать к ним — и строй рассыплется.
— Здесь не надо. Пойдём обратно.
Митька посмотрел на него с новым интересом, но спорить не стал.
Между амбаром и длинным плетнём проезд сужался. С одной стороны стоял навес, с другой тянулись огороды и заборы. Фёдор прошёл вдоль стены, заглянул во двор и вернулся. Здесь лошадям было бы трудно развернуться; люди могли укрыться за строениями. Он представил, как разбойники врываются в проезд верхом, а деревенские кидаются к воротам, задевают друг друга, не слышат приказов. В такой тесноте легко было запереть врага. И своих тоже.
— Если не показывать людей заранее, разбойники подъедут ближе, — сказал он. — Здесь их можно задержать.
Митька поднял глаза на крышу амбара.
— А подожгут?
Фёдор тоже посмотрел вверх. Край навеса был сухой; огонь пошёл бы по нему быстро.
— Что в амбаре?
— Рожь. Не вся, сколько спрятать успели.
Они обошли соседние дворы. В одном женщина вытаскивала из-под лавки пожитки и набивала мешок. В другом двое мальчишек пытались вывести свинью. Она визжала, упиралась четырьмя ногами, а старший, сам готовый заплакать, хлопал её по спине. Митька подхватил верёвку и помог вытянуть животное за ворота.
— Скот уводят? — спросил Фёдор.
— Кто может. Староста велел за овраг, к лесу.
— А женщины с детьми?
— Туда же. Только не все идут. У кого корова, куда он её бросит?
У колодца их ждали. Мужчин прибавилось; один привёл мальчика лет четырнадцати с длинной жердью. Тот стоял возле отца и старательно смотрел себе под ноги. Неподалёку женщины стягивали верёвками узлы, готовясь уходить за ручей.
— Ну? — спросил староста. — Что скажешь?
Фёдор начал объяснять. Один перебил его вопросом о северных воротах, другой хотел знать, кому стоять у амбара. Кузьма хотел знать, когда именно нужно двигать людей и кто будет стоять у его двора. Фёдору пришлось поднять голос. Разговор стих, и он ощутил невольное удовольствие: теперь слушали его.
Он показал на северную дорогу.
— В поле их встречать нельзя. Поставим людей между дворами, за оградами. Пусть сначала въедут в узкий проезд. Если понадобится, дорогу перекроем. Только раньше времени не выскакивать.
— Чем? — спросили сразу из нескольких мест.
Фёдор указал на пустую телегу у ворот.
— Её подкатим к амбару. Пока будет стоять сбоку, а когда те въедут, повернём поперёк.
— Мою не дам, — сказал мужик с топором.
— Почему?
— Сломают.
— Кузьма, — предупредил староста.
— Что Кузьма? — Мужик поднялся. — Зимой передок делали, колёса новые. Барину уехать, а мне потом на чём возить? Вон другая стоит. Её берите.
Фёдор едва удержался от резкости. Люди собирались отбиваться от разбойников, а Кузьма спорил из-за телеги. Но тот стоял напротив и ждал ответа, с ободранными костяшками пальцев, с въевшейся под ногти грязью. В Луговске Фёдор точно так же не позволил отцовскому человеку перекладывать свои дорожные сумы: сам собрал, сам и отвечу.
— Если сломаем, заплачу, — сказал он.
Кузьма посмотрел на старосту.
— Слышал?
— Все слышали, — ответил староста.
— Я беру телегу, я и заплачу, — добавил Фёдор.
Кузьма ещё помедлил, потом махнул сыну и пошёл к воротам. Фёдор вспомнил, сколько серебра осталось в дорожной суме. Новое колесо обошлось бы недёшево.
Следом проверили пищали. Старый Тимофей уверял, что порох сухой, но развязывал мешочек неохотно, ворча, что зря его тратить не даст. Второй стрелок признался, что стрелял всего раз. Митька усмехнулся, и тот покраснел. Фёдор велел парню замолчать: сейчас хуже всего было бы заставить человека хвастаться тем, чего он не умеет.
— Раньше времени не стрелять, — сказал он обоим.
Тимофей кивнул.
— А как узнать, что уже пора? — спросил второй стрелок.
Фёдор начал объяснять и остановился. Кто-то должен заранее увидеть разбойников, сосчитать их, вернуться с вестью. А если поставить на дорогу мальчишку, тот мог прибежать с криком при первом же всаднике.
Сам Фёдор смог бы съездить на разведку. Но у колодца и без того спорили, кому двигать телегу и где прятать стрелков. Стоило ему отойти, распоряжения могли перемениться трижды.
Митька стоял рядом, уже готовый вызваться. Он смотрел так нетерпеливо, что Фёдор решил поручить это дело кому угодно, только не ему.
— Есть у вас служивый человек? — спросил он старосту. — Такой, что в бою бывал. Пусть подступы осмотрит.
Староста почесал бороду. Митька тут же повернулся к нему.
— Тот, что за ручьём? — спросил парень.
— Есть один, — сказал староста. — Только не наш.
— Где он?
— У стога спит. Вчера к вечеру пришёл, конь у него прихрамывает. Овса попросил, поел. Кузьме воз из грязи помог вытащить, а после за ручей ушёл.
— Кто такой?
— Не назвался.
— Откуда знаешь, что служил?
— Сабля при нём, ружьё. Да и сам... Увидишь.
— Можно его позвать?
— Ступай сам. Коли пойдёт — хорошо. Только недолго толкуйте: разбойники ждать не станут.
Фёдор оглядел двор. Кузьма уже спорил с помощниками, как повернуть телегу, а Тимофей сел у амбара, положив пищаль на колени. Люди выполняли его распоряжения, и теперь от них зависело слишком многое. Ещё недавно он мог уехать по дороге за деревней; теперь даже уход за ручей казался делом, которое придётся объяснять.
Гнедой стоял у плетня. Тот самый мальчик с жердью держал перед ним ведро, стараясь не расплескать воду. Фёдор поблагодарил, достал из сумы хлеб и отломил кусок. От голода слегка кружилась голова. Увидев, что староста идёт к нему, он почему-то спрятал хлеб в карман.
— Фёдор Матвеевич.
Фёдор обернулся. Прежде староста ни разу не назвал его по имени и отчеству.
— А если не выйдет у нас? — спросил тот. — Ты ведь и сам не знаешь, сколько их придёт.
Фёдор уже хотел ответить, что дорогу выбрали удачно, люди расставлены, врасплох их не застать. Но возле коня стоял мальчик с ведром, а за колодцем Кузьма тащил свою телегу. Говорить им о верной победе было нельзя.
— Не знаю, — сказал он. — Сперва надо увидеть, сколько их.
Староста кивнул.
— Вот и я не знаю.
Постояли молча.
— Пойду к твоему служивому, — сказал Фёдор.
— Через ручей по брёвнам. Стог большой, не пройдёшь мимо.
За деревней тропа спускалась между огородами. Возле воды росла молодая крапива, в кустах сухо трещала птица. По двум брёвнам Фёдор перешёл ручей и вышел на сырой луг. Трава доходила до колен; вскоре полы кафтана намокли, а в сапоги пробралась вода.
Он шёл быстро. Служивый мог отказаться. Тогда придётся вернуться одному и признать, что на чужого человека рассчитывали напрасно.
Фёдор достал хлеб и на ходу откусил. Корка отсырела. Вспомнилось, как у колодца он назвал свою фамилию, ожидая, что она что-нибудь изменит. Будто Лунёвых обязаны знать возле каждого деревенского плетня.
Стог стоял на сухом бугорке возле ивняка. Прошлогоднее сено снаружи потемнело, но там, где кто-то вытащил несколько охапок, светилась свежая впадина. Рядом паслась сивая лошадь. Она подняла голову, взглянула на Фёдора и снова принялась щипать траву, осторожно переставляя переднюю ногу.
Под кустом лежали седло и туго связанная сума. Из стога доносился храп.
Фёдор обошёл его. На солнце сено пахло сухо и сладко; от мокрого луга тянуло холодом. В светлой впадине торчал крепкий, потёртый у носка сапог. Рядом виднелся край тёмного кафтана.
— Эй, хозяин! — позвал Фёдор.
Храп оборвался. Фёдор подождал. Потом дыхание стало ещё ровнее, чем прежде.
— Проснись. Поговорить надо.
Никакого ответа.
Фёдор нагнулся, ухватил сапог за голенище и дёрнул.
Из сена вылетела рука и сомкнулась на его запястье. Хватка оказалась такой крепкой, что Фёдор невольно подался вперёд. Сухие стебли посыпались ему на сапоги.
Незнакомец приподнялся. Небритый, с примятой щекой, на вид лет сорока пяти. Светлые глаза смотрели совершенно ясно, без следа сна. Он оглядел Фёдора, его саблю, потом повернул голову к деревне.
— Горим?
Он разжал пальцы. Фёдор выпрямился; запястье ныло.
— Нет.
Незнакомец зевнул, поправил выбившуюся из-под него полу кафтана и опустился обратно в сено.
— Тогда разбудишь, когда загоримся.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
