Павел Судоплатов - попаданец из будущего - 2

Глава 1

Здесь будет продолжение!!!!!!

Глава 2

Своих заместителей Берия поставил перед фактом в понедельник, на утренней пятиминутке, без подготовки и без обсуждения.

— Я вылетаю в Тбилиси. Четвёртого числа буду в Москве. Круглов остаётся. Все вопросы по оперативным делам — через него, мне не звонить, я еду не по делам МВД.

Он не объяснил, зачем едет. Круглов переспросил и получил короткое «по личному делу», после чего вопросов больше никто не задавал. Заместители переглянулись, когда дверь закрылась: министр внутренних дел Союза, тридцать лет не бывавший на родине дольше недели, уезжает в Тбилиси один, без свиты, с минимум охраны, без протокола.

Он летел через Ростов, обычным рейсом, в штатском, с двумя сотрудниками, которых знал лично. В Тбилиси их встретили на аэродроме машиной без опознавательных знаков. Город он увидел из окна и, по воспоминаниям одного из сопровождавших, за всю дорогу не сказал ни слова.

Дом был старый, с деревянным балконом, выходящим на узкую улицу, где с утра торговали зеленью и мацони. Его встретила женщина в чёрном, дальняя родственница, и провела в комнату, где за столом сидел человек, которого не так давно Берия принимал в Москве.

Дядя был старше его на двадцать с лишним лет. В семье его звали по имени, которое Лаврентий Павлович в детстве произносил шёпотом, — так его боялись все, включая мать. Он работал по хозяйственной части, никогда не был в партии, никогда не занимал должностей, о которых пишут в газетах, и всю жизнь считал, что племянник обязан ему больше, чем партии.

Они говорили два часа.

О содержании разговора известно немного. Со слов одного из сотрудников, стоявших в коридоре, речь шла о деньгах, о каком-то деле в Кутаиси, о том, что «тебя вытащили из грязи» и что «ты теперь сидишь выше, чем тот, кто тебя вытащил». Дважды Берия повышал голос. Один раз — дядя.

Потом стало тихо. Потом хлопнула дверь.

Первый выстрел прозвучал на улице, у машины. Пуля прошла по касательной, по предплечью.

Второй — в подъезде, когда Берия развернулся и шагнул назад, к двери. Пуля ударила в кирпич у самого плеча.

Третий — почти вплотную, и он был точным.

Сотрудники, стоявшие у ворот, вбежали в подъезд через несколько секунд. Дядя сидел на нижней ступеньке, держа револьвер обеими руками и глядя в стену. Он не сопротивлялся. Он сказал только одну фразу, которую потом повторяли на Лубянке шёпотом:

— Скажите ему, что я его не боялся.

Берия лежал на лестнице и был в сознании. Пуля прошла в живот, ниже груди, и вышла в спину. Он попытался что-то сказать, но получилось только дыхание. Его вынесли на руках через двор, положили в машину на заднее сиденье и повезли в Тбилисский военный госпиталь — семь минут хода, которые в тот день показались всем вечностью.

Операция шла четыре часа. Хирург потом говорил, что пуля «прошла в сантиметре от сердца». Ему повезло — если можно назвать везением, что его оперировали в военном госпитале, где был живой запас крови и лучший в городе хирург, и что дядя стрелял в спешке, снизу вверх, с неудобной руки.

К утру следующего дня Берия был жив. К вечеру того же дня он был без сознания и с температурой сорок.

Сообщение пришло в Кремль в 3:40 ночи по московскому времени. Я прочитал его дважды, потом позвонил домой Круглову, потом — Эйтингону.

К семи утра у меня в кабинете сидели четверо: Круглов как исполняющий обязанности министра внутренних дел, Эйтингон, Шепилов и Машеров, которого он вызвал не потому, что тот отвечал за что-то по этой линии, а потому что хотел видеть, как он себя поведёт в этой ситуации.

— Докладывайте, — сказал я. — Факты, не версии.

Круглов разложил лист.

— Покушавшихся было двое. Один — близкий родственник министра, задержан на месте, находится в изоляторе Тбилиси, опрашивать его начали вчера в два часа дня. Второй — неизвестен. В доме, по словам соседей, в тот вечер был ещё один мужчина. Он ушёл за десять минут до выстрелов через двор. Машину его не нашли. — Он помолчал. — Состояние Лаврентия Павловича на двадцать три часа сорок минут — тяжёлое. Оперировали в госпитале, пулу достали. Опасность — перитонит и врачи опасаются, что не выдержит нагрузки сердце.

— Кто в Тбилиси сейчас?

— Заместитель начальника местного управления по оперативной части. Он же первый и сообщил.

— Направьте в госпиталь тех, кому можно сто процентно доверять.

Я повернулся к Эйтингону.

— Наум Исаакович, кого вы дадите?

— Есть полковник, работал в Тбилиси до сорок восьмого, — Эйтингон говорил ровно. — Он грузинский знает лучше многих местных. И у него там живет родня.

— Отлично, именно такой и нужен. Знает людей и знает, кому верить, а кому нет. — я сел. — Поручаю МГБ взяться за это дело, присвоив ему высший статус секретности. Не просто «принять меры», а провести следствие и доложить. Вы меня понимаете, Наум Исаакович?

— Понимаю. Вы хотите, чтобы это дело шло не через МВД.

— Именно. Министр внутренних дел лежит в госпитале, и его ведомство не может вести следствие о его же покушении. Это не следствие, когда виноваты сотрудники МВД. — я посмотрел на Круглова. — А вы, Сергей Никифорович, мне честно ответите на вопрос, который я задам. Кто-нибудь в министерстве хотел, смерти Лаврентия Павловича? Этот вопрос необходимо прояснить в первую очередь. Зря товарищ Берия отказался от охраны сотрудников госбезопасности, положившись на свои кадры.

Круглов ответил прямо, без задержки:

— Насколько я знаю, никто. Он собирался в три дня, о поездке знали только здесь, в Москве. Он лично приказал взять с собой всего лишь двоих из его охраны. Говорю это, понимая, что потом мне же и придётся это объяснять.

— Хорошо. — я обернулся к Шепилову. — Дмитрий Трофимович, надеюсь, что от прессы удалось оставить все в тайне?

— К сожалению, нет, в Тбилиси приехали корреспонденты, и в двух западных агентствах уже успели выпустить сообщение о «начале противоборства с применением физического устранения в советском руководстве». Потому считаю, что следует во избежание распространения нелепых слухов объявить о покушении и о тяжелом состоянии министра.

Я некоторое время размышлял.

— Тогда скажите так, — произнёс я наконец. — Скажите по факту. Пострадал министр МВД, нападавший задержан, ведётся следствие, подробности не сообщаются, потому что идёт следствие. И ни слова о том, что причастен дядя министра.

— Товарищ Председатель, они и так узнают.

— Узнают. Конечно узнают. Но ровно то, что мы сообщим. Нужно подумать как использовать покушение в целях государства.

Он не сказал ни слова за всё совещание. Когда остальные вышли, я оставил его одного и задал вопрос:

— Вы сидели молча почти час. Что вы думаете?

Машеров помедлил.

— Товарищ Председатель, я думаю о двух вещах. Одна неприятная. Мы с вами третью неделю обсуждаем частные фермы, артели и въезд иностранцев, а теперь у нас в стране нашлись те, кто решил уничтожать министров, которые поддерживают ваши начинания. Это плохой знак.

— Вторая?

— Вторая — что родной дядя стрелял не в министра внутренних дел. — Машеров поднял глаза. — Он стрелял в племянника. Человек, который живёт как все, имея высоко забравшегося родственника-чиновника и считает, что его обошли, — это не просто заговор. Скорее всего этого дядю использовали. Нужно вычистить Кавказ от заговорщиков в кратчайшие сроки.

Я смотрел на него и решал как поступить. Затем кивнул:

— Пётр Миронович, я поручаю вам помочь следствию, будете моим куратором. Но я хочу, чтобы вы подумали над одной вещью: что мы будем делать, если Круглов и Эйтингон привезут разные ответы. — Он поднял со стола лист. — Они будут друг другу не доверять, потому что иначе в этой стране не бывает. Ваша задача — сесть и сказать мне, чей ответ держится на фактах. Вы это умеете. Идите.

Машеров вышел. Над Кремлём стоял туман.

— Ты бы, Иосиф Виссарионович, — сказал я негромко, — сразу нашёл бы в этом грузинскую линию. А потом ещё одну, и ещё, до тех пор, пока на Кавказе не осталось бы половина жителей.

***

Пока в Белграде искали американцев, удалось организовать приезд в Москву руководителей стран СЭВ. От болгар прилетели председатель Государственного совета НРБ Вылко Червенков и министр иностранных дел НРБ Георгий Димитров; от поляков - Председатель Совета министров Болеслав Берут и Председатель Государственного совета ПНР Александр Завадский; от венгров - председатель Совета министров Имре Надь и Председатель Президиума ВНР Иштван Доби, от румын - председатель Президиума Великого национального собрания Петру Гроза и председатель Совета министров Йон Георге Маурер; от чехословаков - президент Антонин Запотоцкий и премьер-министр Вильям Широкий. На СЭВ пригласили от югославов президента и одновременно исполняющего обязанности премьер-министра Иосипа Броз Тито и от албанцев премьер-министра Энвера Ходжу.

Заседание совета экономической взаимопомощи созывали не по регламенту — по необходимости. Я настоял на личном присутствии глав правительств и глав государств сразу, хотя мой аппарат доказывал, что достаточно министров: «протокол не выдержит», «не все захотят ехать в Москву в ноябре», «Запотоцкий стар и болен».

Я ответил одной фразой, которую потом повторяли в кулуарах: «Если они не приедут сами, значит им СЭВ нужен как собаке пятая нога».

К девяти утра Манежная была перекрыта, а в Кремле в Георгиевском зале стояли одиннадцать столов, составленных буквой «П». Перед каждым — табличка, стакан с водой, графин, папка с материалами на русском языке и переводом.

Я пришёл за двадцать минут до начала и прошёл вдоль столов, читая таблички. Это было моей привычкой — знать заранее, кто с кем окажется рядом.

Картина складывалась интересная.

Я открыл заседание без вступления о дружбе народов и других лозунгов. Это было не в моем стиле, и все это уже знали.

— Товарищи, я скажу две вещи и перейду к делу. Первая: мы собрались не для того, чтобы принять резолюцию. Резолюции у нас уже есть, я их читал, они ничего не изменят. Вторая: я попрошу всех говорить о том, что у вас на самом деле с хозяйством, а не о том, что должно быть по плану.

Я обвёл зал взглядом.

— Начнём с самой простой вещи, которая всех касается. У нас страны, у которых в этом году был плохой урожай. У кого-то — плохая промышленность. У кого-то — и то и другое. И у каждой есть своя программа на пять лет, в которой написано, что через пять лет будет лучше. Я хочу услышать, что будет, если у соседа все-таки не будет лучше. Кто тогда поможет закрыть его экономическую дыру?

Тишина.

Тито опустил глаза на свои бумаги.

Первым взял слово Берут — и сказал ровно то, что я от него и ждал:

— Товарищ Председатель Верховного Совета, мы готовы к расширению товарооборота. У нас есть программа, которая предусматривает рост. Мы предоставим данные в установленном порядке.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда вопрос: у вас в этом году уголь идёт на экспорт при том, что в Лодзи заводы стоят по два дня в неделю. Это в программе записано?

Зал притих. Берут откашлялся.

— Это временное обстоятельство.

— Дайте срок. — я спросил это спокойно, без нажима. — Когда уголь пойдёт на Лодзь?

Берут назвал срок — май пятьдесят четвёртого. я записал.

— Записал. Значит, в мае у нас будет доклад о Лодзи. Не о программе — о Лодзи. Предлагаю сразу оценивать ваши реальные возможности.

Червенков выступил сразу после и говорил лучше всех: о табаке, о помидорах, о том, что Болгария готова стать «огородом СЭВ». Идея была не глупая, но в словах выступавшего не было никакой конкретики.

— Хорошо, — сказал Варенников. — Огород — это хорошо. Только ты, Вылко, скажи прямо: сколько тонн помидоров ты можешь дать к марту, когда у нас в стране ничего нет? Не в августе, когда помидор и у нас свой. В марте.

Червенков задумался.

— В марте у нас нет помидоров.

— Вот с этого и начнём. Значит, нужны теплицы, а не обязательства. И деньги на теплицы. — Варенников оглядел зал. — Кто может дать деньги на теплицы?

Молчание.

— Тогда скажу я. — Он поднял лист. — Я предлагаю создать фонд. Пять процентов от товарооборота каждой страны — не только деньгами, но и товарами. И этот фонд будет направляться в ту страну, в которой случился неурожай. И управлять фондом будет не Москва, а совет из представителей всех, кто вносит. Председательство в Совете будет переходить к каждой стране-участнице Совета.

Запотоцкий поднял голову и долго смотрел на него.

— Кто будет определять ту страну, которой нужна помощь?

— Совет и будет. — я посмотрел на него прямо. — И вы, Антонин, будете в нём сидеть, и у вас будет голос, и вы сможете сказать "да" или "нет" так же, как и я и как остальные участники СЭВ.

Дошла очередь до югославов. Тито сидел не привлекая к себе внимания, как человек, который не хочет быть на виду. Он поднялся и говорил спокойно, без пафоса, по-русски с лёгкой хрипотцой, которую он никогда не пытался скрыть.

— Товарищ Судоплатов, я скажу прямо. Мы приехали не потому, что согласны с СЭВ как организацией. Мы приехали, потому что у нас в этом году недород в Македонии и потому что нам нужен рынок сбыта для наших заводов. — он посмотрел на зал. — Мы не будем входить в блок, в котором решения принимаются в одной стране. Мне нравится обещание равноправия.

Он помолчал.

— И ещё. Я не могу не сказать этого здесь, потому что потом будет поздно. В Белграде три недели назад мы начали совместную комиссию. У нас в стране был взрыв, и мы решили, что лучше искать правду вместе, чем искать её по отдельности. Я не предлагаю вам сделать то же в ваших странах. Но я предлагаю запомнить: то, что мы делаем по хозяйству, никому не нужно, если за нашими спинами идут дела, о которых мы не говорим вслух, а только шепчемся.

Он сел. В зале было тихо.

Ходжа, сидевший напротив, всё это время не сводил с него глаз. Он встал почти сразу.

— Я хочу задать вопрос югославскому товарищу, — сказал он резко. — Как он понимает независимость, если ездит в Москву договариваться о руде? Мы, албанцы, не имеем ни руды, ни табака. Мы не можем выбирать, кому быть благодарными.

— И поэтому вы выбираете, с кем вам сотрудничать, — ответил Тито ровно.

Наступила пауза, в которой несколько человек одновременно потянулись к стаканам с вином.

Я не дал ей разрастись.

— Товарищ Ходжа, — сказал он, — вы не задали вопроса. Вы высказали свои страхи. Я вам отвечу. Албания в этом фонде будет получать столько же, сколько вносит. Если она не вносит ничего, она и не будет получать из того, что внесли другие. Без условий. — Он повернулся к Тито. — А вам, товарищ Тито, я отвечу на вашу фразу. Комиссия будет работать. И я благодарен вам за вашу добрую волю. А теперь я хочу пояснить для чего я решил вас всех собрать. Хорошо все взвесив, я предлагаю перейти на рыночные отношения. Если кто-то надеется, что Советский Союз будет кормить всю социалистическую Европу, то сразу пусть имеет в виду: этого не будет. Вот Югославия. Эта страна решила заморозить свои стройки новых предприятий, рассчитывая обойтись уже имевшимися. Это путь в никуда. Товарищи отказались от своего экономического развития. Что ж, когда они спохватятся, будет поздно. Как все вы знаете, наша страна объявила новую экономическую политику, разрешив частную недвижимую собственность и индивидуальное предпринимательство. Мы открыли границы, решив получать дополнительную прибыль за счет международного туризма. Вот, кстати, возьмем Югославию и Болгарию, которые имеют выход к теплым морям, Адриатическому и Черному. В Чехословакии находятся знаменитые курорты Карловы Вары. Все эти места нужно развивать, создавая хорошие дороги, уютные отели и рестораны, кафе и закусочные, предоставляя туристические маршруты по местным достопримечательностям, тем же замкам к примеру, которые также нужно восстановить. За их осмотр люди будут готовы платить деньги Советский Союз также будет предоставлять своим гражданам возможность посетить ваши страны. Как и вашим гражданам посетить наши города, в которых есть, на что посмотреть. Но без развития в странах промышленности и современных методов ведения сельского хозяйства эти страны никогда не смогут обеспечить своему народу безбедное существование. А без военного союза СЭВ не сможет выжить в кольце, которым окружили нас капиталистические страны.

***

После перерыва в фойе было шумно. Надь подошёл к столу с материалами и, не обращая внимания на протокол, начал на них что-то дописывать карандашом.

Машеров, стоявший у колонны с папкой, подошёл к нему и, не называя себя, спросил по-русски:

— Что вы пишете?

— Считаю. — Надь поднял глаза. — У нас и у вас одинаковые заводы. Одинаковые до смешного. Мы производим в Будапеште то, что вы производите в Челябинске, и оба не можем сбыть. Если мы будем менять, а не дублировать, у нас обоих будет меньше заводов и больше товара. — Он показал карандашом. — Вот здесь я посчитал. Это грубо. Но это уже что-то.

Машеров взял лист. Смотрел с полминуты.

— Это правда грубо, — сказал он. — Но направление верное. Дайте мне это на неделю, я найду человека, который посчитает точно.

— Кто вы?

— Заместитель Председателя Верховного Совета.

Надь моргнул.

— Такой молодой?

— Такой молодой, — ответил Машеров без вызова и пошёл дальше.

Глава 3

Из Белграда пришли хорошие вести - следственная группа напала на след диверсантов. Американцы успели пересечь границу и сейчас находились в соседней Греции, чей король Павел Первый согласился провести их арест и выдачу Югославскому правительству.

Донесение пришло в Москву в полдень, когда в Георгиевском зале ещё спорили о залогах и никто не думал о том, что в это же время в семистах километрах от столицы закрывается линия, начатая в Праге в ноябре сорок седьмого года.

Я прочитал его в перерыве, стоя у окна. Машеров ждал рядом с папкой.

— Читайте, — сказал я и передал лист.

Машеров прочёл и поднял глаза.

— Значит, Клэр — Мирич — и её напарник перешли границу в Македонии позавчера. Югославы нашли их по линии денег, которую мы им дали в октябре. — Он перечёл абзац. — И греческий король согласился.

— Согласился, — повторил Варенников. — Вы понимаете, что это означает?

— Что они будут нашими.

— Что они будут югославскими, — поправил он. — И это совсем другое дело.

Донесение было коротким, но за ним стояли девять дней работы, о которых в Москве знали немногие.

Группа Краячича вышла на них через Вену, через ту самую линию денег, что Злата Мирич оставила в конверте под панелью шкафа на Соборной площади. Когда югославы сложили цифры из её сводки с банковскими ведомостями, пришедшими из нашей венской резидентуры, получилась дата и сумма — и человек, который их получал.

Человек этот оказался шофёром. Не курьером, не связным, а именно шофёром, который три года подряд возил двоих «коммерсантов» между Белградом, Загребом и Любляной и даже не знал, что возит.

Клэр и второй, который в Белграде значился под фамилией Гомес, ушли из страны за сутки до того, как югославская милиция накрыла квартиру на Звездаре. Они пересекли границу в районе Гевгелии, шли ночью, и на греческой стороне их встретили на автомобиле, который ждал в условленном месте.

Король Павел I вступил на престол в 1947 году — человек осторожный, воспитанный в изгнании, знающий, что его страна на карте стоит между двумя блоками и что каждый шаг на этой карте стоит денег. Согласие на арест он дал не сразу и не бесплатно. В Афинах были названы три условия: арест производится греческой жандармерией, без югославских сотрудников на территории; выдача — через суд, а не по телеграмме; и ни слова о том, что король действовал по чьей-либо просьбе.

Донесение заканчивалось фразой Краячича, которую Машеров прочёл дважды:

«Выдача назначена на 12 ноября. Прошу советскую сторону иметь представителя в Афинах, поскольку задержанные на первом же допросе заявили о желании говорить с представителем Советского Союза, а не с югославской стороной».

— Вот оно, — сказал я. — Им нужно говорить с нами.

— Это ловушка, — сказал Машеров.

— Это не ловушка. Это расчёт. — я сел. — Американцы знают, что югославы будут искать в их показаниях подтверждение своей версии — что Белград был жертвой, а не соучастником. А с нами они будут говорить о Праге. Им нужен свидетель, который подтвердит, что их вербовали не они сами, а их использовали. — Он помолчал. — И ещё им нужно, чтобы их допрашивал не тот, кого они шесть лет обманывали.

— Что мы отвечаем?

— Мы отвечаем «да». — я поднял на него глаза. — Но не потому, что они нас об этом попросили. А потому, что если мы откажемся, они заговорят с югославами, и всё, что они скажут о Праге, прозвучит без нашего участия. Я хочу лично при наличии рядом журналистов услышать как погиб наш полковник.

Я снял трубку.

— Эйтингона ко мне. И Рыбкину — не телеграммой в Триест, а прямо сюда. Пусть летит из Белграда в Афины через Стамбул. Она ведёт это дело с первого дня, и она будет там, когда эти двое откроют рот.

***

Зоя Рыбкина прибыла в Афины 10 ноября, за двое суток до выдачи, и поселилась в гостинице на улице Патиссион под именем переводчицы торгового представительства. Сосновский поехал с ней. Милан — тот самый человек у окна из белградского заседания — приехал отдельно и в тот же вечер пришёл к ней в номер, чего она не ожидала.

— Я вас не приглашала, — сказала она, но не выставила его.

— Мне нужно было вам сказать одну вещь, и сказать лично. — Он сел на стул у двери и долго молчал так, как умеют молчать люди, которые всю жизнь говорили только по службе. — Я подписал эту справку. Я могу объяснить почему, но вам объяснение не нужно, вы и так меня поняли. Мне нужно другое. — Он поднял глаза. — Когда вы будете говорить с ней, спросите, знала ли она, что в Белграде её прикрывал человек, который подписал бумагу о том, что её нет.

Зоя смотрела на него.

— Зачем вам это?

— Затем, что если она это знала, то я не предатель. Я просто coward. — Он произнёс это слово по-английски, потому что на сербском не нашёл нужного. — А это разные вещи. Одну можно пережить, второе - нет.

— Я спрошу, — сказала она. — Но обещать ничего не могу.

Он кивнул и ушёл.

Здание жандармерии стояло в двух кварталах от площади Синтагма. Утро было тёплое, море блестело, и на улице продавали фрукты.

Их привезли в восемь — двоих, в наручниках, под конвоем шести человек. Женщина шла первой, ровно, с высоко поднятой головой, и немного прихрамывала на левую ногу. На ней было серое пальто и очки, которых на рисунке не было.

Зоя стояла у окна в коридоре и смотрела на неё сквозь стекло. Шесть лет. Шесть лет фамилия без лица, рисунок без имени, полстраницы в конверте под шкафом.

— Злата Мирич, или как там ее на самом деле зовут! — сказала она негромко, и Сосновский услышал в этом не торжество, а что-то другое, более личное.

Дверь открылась.

В комнате для допросов, где стояли стол, три стула и лампа на кронштейне, женщина села, сняла очки и положила их на стол. Потом подняла глаза на Зою, и в этих глазах не было ни испуга, ни расчёта.

Она сказала по-русски, почти без акцента, правильно выговаривая слова, которые, видимо, повторяла про себя заранее:

— Я знала, что это будете вы. Мне говорили, кто ведёт дело.

Зоя села напротив.

— Кто говорил?

— Неважно. Он уже умер.

— Кто?

Мирич помолчала.

— Его имя я не назову. Он был мне дорог.

- Хорошо, как ваше настоящее имя и чье задание вы выполняли сначала в Праге, а затем в Белграде?

***

Вот уже четыре дня прошли в спорах. Никто из гостей не хотел свыкнуться с мыслью, что Советский Союз не собирается их содержать и выдвигает условия по кредитованию всего на 1 процент ниже, чем кредитуют Западные банки, а в случае расхода полученных средств на закупку советских товаров, Судоплатов соглашался еще немного уступить. И это все. Мало того, кредитование выдавалось лишь под обеспечение кредита в качестве залога землею. Судоплатов предложил в случае невозможности вернуть кредит безвозмездную передачу на сто лет Советскому Союзу тех территорий, которые заранее будут определены договором. Он знал все еще не открытые месторождения и эти земли собирался указать в качестве закладных.

К четвёртому дню в Георгиевском зале установился порядок, которого никто не заводил: гости приходили к девяти, но настоящая работа начиналась после того, как Судоплатов выходил для решения государственных проблем. Берия все-таки не выжил и необходимо было контролировать процесс наведения порядка на Кавказе.

Сначала спорили между собой, потом звали его, потом он говорил две-три фразы, и спор начинался заново.

Он давно понял: пока Москва давала деньги, никто их толком не считал. Теперь он предложил считать — и выяснилось, что считать не умеет никто, а обижаются все.

Условия были простые, и в них не было ни одной новой мысли. Кредит — на один процент ниже, чем дают западные банки. Если средства идут на закупку советских товаров — ещё небольшая уступка. Всё. Обеспечение — залог земли, и если кредит не возвращён, участок, заранее описанный в договоре, переходит Советскому Союзу на сто лет безвозмездно.

Все понимали, что это значит. Никто не хотел обсуждать это вслух.

Первым не выдержал Червенков. Он зашёл в кабинет один, без Димитрова, и сразу сел, не дожидаясь приглашения.

— Товарищ Председатель, я скажу как есть. Мы не можем дать землю в залог. У нас есть районы, где земля — это всё, что есть у людей. Если я подпишу бумагу, где написано «сто лет», я не смогу вернуться в Софию.

— Сможете, — ответил я. — Вы вернётесь, и вас спросят, где деньги на развитие страны и на обеспечение населения всем необходимым. И у вас будет Договор, благодаря которому ваша страна сможет легче пережить трудное время. А теперь скажите мне, что вы предлагаете вместо залога.

— Наше слово.

— Цена вашему слову - копейка. Сегодня вы говорите одно, завтра у вас появится прямо противоположное мнение! — я говорил без нажима. — Вылко, я вам напомню одну вещь. В двадцать девятом году нам тоже давали кредиты. Нам давали их люди, которые нас не любили, и давали не под слово. Мы выплатили всё до последнего, потому что у нас не было выбора. Потом мы тридцать лет говорили, что это была кабала. — Он подвинул к нему лист. — А теперь мы даём вам кредит на один процент ниже, чем они, и это вы называете кабалой?

Червенков долго молчал.

— Что вы хотите в залог?

— Пока ничего конкретного. Я хочу, чтобы в договоре был принцип. Участок опишем потом, вместе, и вы его сами согласуете.

— Я сам согласую участок, который перейдёт к вам на сто лет?

— Да. — я смотрел прямо. — И я вам скажу, почему это лучше, чем то, что было. В двадцать девятом у нас забирали всё, что хотели, и говорили, что это за долги. Теперь будет бумага: вот этот участок, вот эта граница, больше ничего. И если вы вернёте кредит в срок — участок останется ваш, и в бумаге будет строчка, что залог снят.

— А если мы не вернем?

— Тогда на сто лет он станет нашим. Мы сможем на нем к примеру разместить военную базу. И это будет записано, чтобы потом не спорить до хрипоты. — я откинулся. - Я беру их не потому, что мне нужна ваша земля. Я беру их потому, что мне нужно, чтобы вы все-таки вернули взятые у нас деньги. Залог нужен не для того, чтобы забрать, а для того, чтобы вы подумали дважды, прежде чем строить на эти деньги то, что вам не нужно. Или вы думаете, что мне хочется решать имущественный спор с помощью силы?

Червенков вышел, не сказав ни «да», ни «нет».

Польская делегация пришла вместе, но говорил Берут, а Завадский сидел рядом и молчал, и это молчание было красноречивее.

— Товарищ Председатель, — начал Берут, — мы понимаем хозяйственную логику. Но здесь есть политическая сторона. Западные банки дают нам кредиты под залог оборудования, а не территории. Если мы подпишем то, что вы предлагаете, нас назовут страной, которая заложила землю.

— Вас и так так назовут, — сказал Варенников. — Вы хотите кредит и хотите, чтобы вас за него не упрекали. Так не бывает.

— Мы просим исключить землю из залога. Взамен мы готовы дать десятилетние обязательства по поставкам угля.

Я молчал ровно столько, чтобы это заметили.

— Болеслав, — сказал он наконец, — я вам отвечу не как глава государства, а как человек, который считал. Вы предлагаете мне уголь, который у вас есть, но который вы не добываете, потому что шахты в Силезии работают на пределе тридцать лет и ни одной новой не заложено. Вы даёте мне обязательство на десять лет по товару, который вам придётся покупать у меня же. — Он подался вперёд. — Земля — это единственное, что у вас есть надёжного. Не потому, что она дорогая, а потому, что она не исчезнет и её нельзя переписать на другое ведомство.

Завадский поднял глаза.

— Товарищ Судоплатов, а какие участки вы имеете в виду? — Он спросил это сухо, по существу. — Покажите на карте. Пока мы говорим о принципе, спорить можно бесконечно. Покажите участок, и я скажу вам «да» или «нет» в течение часа.

Это был единственный разумный вопрос за четыре дня, и я это отметил.

— Покажу. Но не сегодня. — я встал. — Участки я назову тогда, когда вы назовёте сумму. Вы просите сто миллионов, я прошу соразмерные этой сумме залог. Назовите мне цифру, и я положу на стол карту.

Берут посмотрел на Завадского. Завадский — на Берута. Никто не назвал цифру.

Имре Надь пришёл с папкой, набитой бумагами до разрыва корешка, — с той самой папкой, с которой он появился в первый день.

— Товарищ Председатель, я не буду спорить о проценте и о залоге. — Он положил папку на стол и раскрыл её. — Я вам предложу другое. Вот здесь — список заводов, которые мы строим. Вот здесь — список заводов, которые вы строите. Двадцать два совпадения. Одинаковые цеха, одинаковая продукция, одинаковый срок. Это не совместное хозяйство. Это два человека, которые построили два одинаковых дома рядом и оба стоят пустые.

Я взял лист.

— Вы что конкретно предлагаете?

— Специализацию. Не в масштабе СЭВ — до этого мы ещё не доросли. В масштабе двух стран. Мы отказываемся от четырёх заводов и берём у вас то, что они должны были производить. Вы отказываетесь от своих двух и берёте у нас. И то, и другое — по себестоимости, без пошлины. — Он помолчал. — И тогда нам не нужен кредит. По крайней мере, не сто миллионов.

Я долго читал список. Потом отложил его.

— Это лучшее, что я услышал за четыре дня.

— Я говорил об этом на второй день. Меня никто не слушал.

— Слушали. Но у вас были лишь голословные предложения без конкретики, а у меня были сомнения. — я сел напротив. — Товарищ Надь, я готов обсуждать специализацию. Но я должен вас предупредить. Если мы её сделаем, у вас закроются заводы. Заводу в Диошдьёре будет всё равно, что закрытие по расчёту; для него это будет закрытие. И для города вокруг него тоже.

— Я знаю. — Надь впервые говорил без пафоса. — Я не могу это сделать в одиночку. Поэтому я вам предлагаю не экономику, а политику: сделайте так, чтобы это выглядело как решение всех, а не как ваше. Тогда я смогу сказать своим: мы вместе решили. И тогда те, кто останется без работы, будут злиться на Совет, а не на Москву.

Я усмехнулся.

— Хорошо. Тогда так: вашу специализацию обсуждаем отдельно, с вами и с поляками. И ещё, товарищ Надь, — я не буду вас за это хвалить на заседании. Если я похвалю вас, остальные решат, что вы уже договорились со мной, и будут против из принципа. Пусть проект войдёт как ваш, а я его «одобрю» через две недели.

Надь смотрел на него секунду и потом кивнул.

— Вы разбираетесь в людях лучше, чем я думал.

— Оставьте папку. К вечеру я скажу, насколько реально будет наше сотрудничество.

Тито зашёл вечером, когда свет в помещениях был включен и сел в кресло у окна, а не за стол. Впервые за пять дней он был один.

— Товарищ Судоплатов, я подпишу, — сказал он. — Мне не особенно и нужен кредит, но я готов его взять и даже соглашусь с принципом земельного залога. Хотя я считаю, что вы не совсем честны с нами.

— Тогда скажите мне, где я вас обманываю. — я спросил это, смотря в глаза своему собеседнику. — Я вам не близкий друг, Иосип. Я вам даю кредит под землю, которую вы же сами и согласуете. Значит, я вам даю возможность решить свои экономические проблемы не растягивая становление экономики на долгие годы.

— Вроде бы и нет обмана, но...

Он встал и подошёл к столу.

— И вот что я хочу спросить, раз мы теперь говорим прямо. Вы просили участки, которые сами назовёте. Зачем вам это? У вас земля есть. У вас её столько, что вы не освоили и десятой части. — Он посмотрел мне в глаза. — Что на этих участках?

Я молчал ровно столько, чтобы это было видно.

— Иосип, есть вещи, о которых я сегодня не скажу.

— Хорошо. — Тито не настаивал. — Тогда когда придет время для открытого разговора?

— Когда мы подпишем, и когда вы убедитесь, что я не заберу лишнего. Тогда — скажу. — я поднялся. — А пока пусть будет так: земли, которые я прошу, — это лишь ценный ресурс, которого ваша страна не лишится, если будет вовремя выплачивать и основной долг по кредиту и проценты. И если только вы не сможете по-хозяйски распорядиться с выделенным кредитом, то только в том случае земля перейдет в наше пользование. Считайте, что мы возьмем в безвозмездную аренду на сто лет, через сто лет земля сможет опять вернуться обратно.

Тито долго смотрел на него.

— Это самый честный ответ, который я слышал в Москве, — сказал он. — И при этом не самый приятный.

Поздно вечером я наконец то остался один. Я достал из сейфа карту — не ту, что висела на стене для совещаний, а свою, с пометками, сделанными карандашом. Я разложил её на столе и зажёг лампу поярче.

Я знал эти месторождения из прошлой жизни. Знал, что где будет открыто геологами. Знал, что под части этих участков лежит то, чего в этом году ещё нет в бумагах ни у кого — ни на Западе, ни здесь; что через тридцать, сорок, пятьдесят лет это назовут иначе, и тогда все, кто сегодня спорит о проценте, будут драться за право разрабатывать эти месторождения.

Я провёл пальцем по одной точке, потом по другой, потом отчеркнул.

— Сто лет, — сказал я вслух. — Сто лет — это не срок. Вы уверены, что вам это нужно и главное - под силу ли вам это будет разрабатывать?

Я аккуратно сложил карту и убрал её в сейф.

Потом вызвал машинистку и продиктовал два документа. Первый — проект договора о залоге, короткий, на трёх страницах, с пустой строкой для описания участка. Второй — записка Машерову: «К пятнице — ваш вариант по специализации с венграми. Считайте не по объёму, а по людям: сколько семей останется без работы, если мы закроем четыре завода. Мне не нужен красивый баланс. Мне нужно знать, сколько будет озлобленных людей».

Я подписал оба и впервые за четыре дня посмотрел на часы с облегчением. Пора ехать домой.