Павел Бажов. Уральских сказов самоцветье

Глава 0

«Пр-равильно говорит. Пр-равильно»

Произведения Павла Бажова – наши спутники с самого детства, и каждый, наверное, припоминает, как говорил в детстве: «Сказки Бажова», а мама или учительница поправляла: «Не сказки, а сказы»… Так и стоял особняком этот удивительный писатель в детском читательском сознании: у всех писателей для детей были сказки, а у Бажова – сказы. Чем же «сказ» отличается от «сказки»? И такие ли уж они детские, эти «сказы»?

Книга «Малахитовая шкатулка», обычно оформленная «под малахит», и представлялась такой волшебной шкатулкой, в которую мастер сложил свои удивительные изделия.

Но каким же был сам этот мастер? Жизнь Павла Бажова пришлась на слом эпох, начиналась она в те времена, когда и крепостное право еще было свежо в памяти, а закончилась уже после Великой Отечественной войны. Поиски истины, участие в революции, колчаковский плен, трудные отношения с партией большевиков и бесконечные потери близких – от болезней и других бед… Даже среди причудливых судеб наших соотечественников первой половины двадцатого века путь Бажова выглядит особенным, как особенным, уникальным представляется и его творчество.

Бажовский стиль очень специфичен. Есть такой феномен: автор биографического сочинения как бы «заражается» стилем своего героя и начинает ему подражать. В случае с книгой Юлии Андреевой этого не произошло: автор, конечно, «имеет в виду» сказовую интонацию, но обладает в достаточной мере собственным стилем, чтобы его и придерживаться. Острые углы в биографии писателя вовсе не сглажены: что было, как говорится, то и было, нет смысла умалчивать об этом. Где остались неясности – так и сказано: не все до конца понятно. Но вообще все сложные, неоднозначные моменты раскрыты по максимуму. Много отсылок к мемуарной литературе, так что читатель книги Юлии Андреевой сможет при желании расширить свое знакомство с жизнью Бажова уже по воспоминаниям его близких.

Одним из главных достоинств книги можно считать умелое создание особой атмосферы – атмосферы Уральских заводов. Это мир, который очень далек от столиц (в конце девятнадцатого века – тем более), там другие люди, другой фольклор, другие тайны: не лес, но гора хранит главный секрет этой земли, не крестьянин, но ремесленник – главный герой многочисленных историй. И «вкус» у этих историй иной. Очень интересно и точно описаны механизмы влияния староверов на происходящее, а это совершенно закрытый и для жителей столиц вообще непонятный мир. В книге же ему посвящена крайне содержательная глава.

Предлагаемую читателям книгу можно назвать своего рода путеводителем по творчеству Бажова. Его произведения не столько отражают внешние события жизни писателя, сколько «географию» его раздумий. Фольклор он начал собирать очень рано, но претворил его в художественные образы значительно позднее, и это тоже – особенность творческого пути одного из самых значительных писателей минувшей эпохи.

Елена Хаецкая

Глава 1

И Европа, и Азия — обе Зауралье.

О’Санчес

В некотором царстве…

Тоже ведь сказы не зря придуманы. Иные — в покор, иные в наученье, а есть и такие, что вместо фонарика впереди.

П. П. Бажов, из книги «Сказы»

В некотором царстве, в Российском государстве, на богатом своими подземными и иными природными богатствами Урале, располагалось множество заводов — «горные предприятия». Завод — это место, где идет добыча руды, и каждый день, подобно сказочным гномам, под землю спускаются горняки. Эти люди постоянно живут при заводе, точнее в поселке, образованном вокруг завода. Мужчины на шахте трудятся, женщины их дома дожидаются, деток поднимают, по хозяйству хлопочут. «По нашим местам ремесло, известно, разное. Кто руду добывает, кто ее до дела доводит. Золото моют, платинешку выковыривают, бутовой да горновой камень ломают, цветной выволакивают. Кто опять веселые галечки выискивает да в огранку пускает. Лесу валить да плавить приходится немалое число. Уголь тоже для заводского дела жгут, зверем промышляют, рыбой занимаются. Случалось и так, что в одной избе у печки ножик да вилки в узор разделывают, у окошка камень точат да шлифуют, а под полатями рогожи ткут. От хлебушка да скотинки тоже не отворачивались. Где гора дозволяла, там непременно либо покос, либо пашня. Однем словом, пестренькое дело, и ко всякому сноровка требуется, да еще и своя живинка полагается»[1].

Когда барин решался собственный завод открыть, он всех своих крепостных автоматически переводил в рабочие и они у него трудились в шахтах, в плавильном цехе (плавилке), в мастерских отрабатывая оброчные деньги. То есть, несмотря на то, что все эти люди получали рабочие специальности и трудились на горно-рудном заводе, в ревизской сказке они по-прежнему числились крепостными крестьянами, их можно было и запороть и продать и на новое место перегнать.

А так как крестьяне все время жили в своей деревне при заводе, рано или поздно все заводские семьи становились близкими родственниками. Официально такое научное понятие как «генетика» появилось в 1819 году, с легкой руки венгерского дворянина Имре Фестерика, описавшего несколько правил генетического наследования в своей работе «Генетический закон природы», неофициально же давно было известно, что браки среди близких родственников приносят ущербных, недужных детей. Поэтому господа что не чужды прогрессу и всякие мудреные медицинские и научные книги читают, желая оздоровить нацию в лице подвластных им крестьян распоряжались, чтобы девушек замуж за своих деревенских парней не выдавать, а единовременно отправлять отобранных для бракосочетания под вооруженным конвоем в другую деревню, где невест и выдавали замуж. Бабушка Павла Бажова вот так же шла по пыльной дороге, роняя горькие слезы и то и дело оглядываясь на оставленную семью и свою прежнюю счастливую жизнь. Никто ее горемычную не спрашивал, хочет она или нет в чужую деревню идти. Да и что спрашивать, естественно не хочет. Дома-то всё родное и все родные, дома папа с мамой, бабушки, дедушки, тетушки, братики и сестрички, удастся ли когда-нибудь вновь повидаться? И что еще ждет бедняжку на новом месте, чай там плохо, чай погано. А меж тем с другой стороны к их деревне другой конвой уже подводит уставших и серых от дорожной пыли новых невест — принимай пополнение.

Все как в народной песне:

«Вырастешь большая Отдадут тя замуж. Отдадут тя замуж Во чужу деревню. В семью несогласну. Ой, люшеньки, люли В семью несогласну.»

Уставших, успевших разве что испить водицы да наскоро умыться, девушек выстраивают в одну шеренгу возле церкви, напротив них становятся неженатые парни. Какое-то время те и эти приглядываются друг к другу, а потом начинается действо. Либо барыня лично осматривает девушек и парней и подбирает кто на ее строгий взгляд больше друг другу подходит, либо этим заводские старейшины занимаются. Каждая сложившаяся пара по очереди родителям жениха в ноги кланяется, благословление святыми иконами принимают, после чего проходят к церкви, где их ждет венчание, в один момент соединившее совершенно незнакомых людей на всю их земную жизнь до гробовой доски. Так в один день всех невест замуж выдадут, всех женихов оженят. Опосля всей деревней, всем миром отпразднуют, а назавтра можно и снова в шахту спускаться. Ни о каких медовых месяцах слыхом не слыхивали. А если и слыхивали, то это для господ, а простым людям работать нужно, в свободное время помилуются.

Кстати о праздниках, когда местный золотодобытчик сумел-таки найти самородок или набрел на жилу, вот тут начиналась настоящая гульба петербургские и московский фанфароны на такую вольницу глядели, завидывали: «не пьют ничего, кроме шампанского, — восхищается лично наблюдавших такие праздники Антон Павлович Чехов, — и в кабак ходят не иначе, как только по кумачу, который расстилается от избы вплоть до кабака». А вот свидетельство от Вячеслава Яковлевича Шишкова «Угрюм-река»: «— Раздайсь! Эй ты, деревня! — вдруг гаркнул вошедший оборванец с подбитым глазом.

— Прочь, орда! Приискатель прет! Здорово, купцы! — он хлопнул тряпичной шапкой о прилавок, изрядно испугав дородную, покупавшую бархат, попадью.

— Почем? — выхватил приискатель из рук матушки кусок бархату.

— Семь с полтиной… Проходи, не безобразь, — сухо сказал приказчик.

— Дрянь! Дай высчий сорт… Рублев на двадцать, — прохрипел оборванец. — Да поскореича! Знаешь, кто я таков? Я — Иван Пятаков, — куплю и выкуплю. У меня вот здесь, — он хлопнул по карману, — два фунта золотой крупы, а тут вот самородок поболе твоей нюхалки. Чуешь?

«Сам» мигнул другому молодцу. Тот весело брякнул на прилавок непочатый кусок бархату:

— Пожалте! Выше нет. Специально для графьев.

— Угу, хорош, — зажав ноздрю, сморкнулся приискатель. — А лучше нет? Ворс слаб.., ну, ладно. Скольки, ежели на пару онуч?

— На пару онуч? — захлопал глазами приказчик. — Тоись, портянок?

— Аршина по два!.. — крикнул «сам» и благодушно засопел.

— Это уж ты по два носи! Дай по четыре, либо, для ровного счета, по пяти.

Когда все было сделано, он швырнул броском две сотенные бумажки, сел на пол:

— Уйди, орда! — и стал наматывать бархат на свои грязнейшие прелые лапы, напялил чирки-бахилы, притопнул:

— Прочь, деревня! Иван Пятаков жалаит в кабак патишествовать… Кто вина жрать хочет, все за мной!.. Гуляй наша!..

И, задрав вверх козью бороду, пошел на берег. Длинные полосы бархату, вылезая из бахил, ползли вслед мягкими волнами. Удивленные примолкшие покупатели враз все заговорили, засмеялись».

Кстати, в каждой деревне действовал кабак или несколько кабаков, в которых не переводилась водка, так что и вне праздника, крестьяне и рабочие с заводов были обеспечены «самым необходимым».

Но в ту пору, о которой пойдет наш рассказ крепостное право было уже отменено, а люди все равно оставались жить при своих заводах, занимаясь привычным делом. А куда денешься, когда здесь дом и хозяйство какое-никакое при нем? Здесь кладбище с родными могилами. И главное, здесь ты всех знаешь, и все знают тебя. Куда уедешь? И кому ты там на чужой сторонушке нужен? Да будь там хоть медом намазано. Русский человек знает: «где родился – там пригодился». Здесь «мир» — община — все родные и знакомые, понадобится поддержат. Всем миром заступятся. Всем миром подымут, выпестуют, выкормят, выучат. Всем миром и похоронят».

Что касается заводских крестьян, то для них вполне привычно, говоря о себе, о своей семье или о земле где вырос употреблять слово «завод». В любом другом крае человек первым делом произнес бы название местности «мы пскопские», «вятские мы», «из Богородска — богородские стало быть», на Урале все наособицу: где родился, где проживаешь — на заводе родился, на заводе и проживаю. Точно не человек говорит, а выточенная деталь. Посетив Екатеринбург и должно быть пообщавшись с местными крестьянами Антон Павлович Чехова оставил следующее воспоминание: «Здешние люди, внушают приезжему нечто вроде ужаса. Я вижу вокруг себя лобастых и скуластых азиатов с громадными кулачищами, происходящих от совокупления уральского чугуна с белугой. Родятся они на местных чугунолитейных заводах, и при рождении их присутствует не акушер, а механик...».

Но если у жителей других краев слово «завод» ассоциируется прежде всего с цехами и машинами, завод для уральца — это не только шахта и плавильня, не только огромные возы с железом тяжело тащащиеся по дороге до пункта приемки в Железном городе. Для человека с Урала — завод это прежде всего их небольшой, но прекрасный мир. Вот как на ту же тему говорит сам Бажов: «…Оно раньше имело свой особый смысл. «Завод» — это то, что заведено: тут и рудники, тут и шахты, тут и лесное хозяйство с выжигом древесного угля, тут и металлургия с ее домнами и «Фабриками», где шел передел чугуна в изделия, тут и сплав металлов по уральским рекам в половодье. Словом, разные виды хозяйства в едином заводском хозяйстве, где были заняты тысячи рабочих рук, то постоянных работников, то сезонных крестьян…».

Вот как описывает родной «завод» герой нашей книги: «Гор, правда, там нет, но небольшие увалы, отроги Уральского хребта, густо покрытые сосновым лесом, со всех сторон окружили завод и так "ловко стали" около речки, что дали возможность легко ее запрудить. — описывает родные места Павел Бажов в повести «Детские годы». — Четыре заводских пруда имеются на этой маленькой речке: Верхнезаводский — самый большой, Сысертский, на котором стоит главный завод округа. Механический и Ильинский.

По числу прудов было и число фабричных зданий. Верхний завод готовил, главным образом, шинное, узкополосное и круглое железо. Ильинский "гнал кровлю". В Сысертском наряду с прокаткой сортового железа работали и доменные печи. Механическая обслуживала потребности завода в токарных и слесарных изделиях.

Возле верхнезаводских фабрик был маленький поселок, домов около семидесяти, из которых значительную часть составляли заводские дома: для управителя, надзирателя и т.д. Вблизи Ильинского частных домов совсем не было. Механическая вплотную примыкала к окраине Сысертского завода — "Рыму". Все занятое в производстве население жило в Сысертском заводе, который широко раскинулся в северной части заводского пруда, а дальше тянулся по берегу Механического и в заречной части. Считалось в Сысерти в пору моего детства около двенадцати тысяч населения.

Кроме группы фабрик, расположенных по реке Сысерти, в состав округа входили Полевской медеплавильный и железоделательный завод — в сорока пяти верстах от Сысерти, и Северский чугуноплавильный и железоделательный — в сорока верстах. В Полевском считалось свыше семи тысяч населения, в Северском — около четырех тысяч.

Все заводы были окружены густым хвойным, преимущественно сосновым, лесом.

Были в этих лесах и совсем глухие углы. Например, верстах в двадцати от Верхнего завода участок "Храпы" представлял собой непроходимую трущобу, где водился медведь, волк, дикий козел и лось. Козлов и лосей было так много, что их иногда забивали на Верхнезаводском пруду во время их перехода из "Храпов" к "Карасьему". Из "Храпов" лес обыкновенно брали только для каких-нибудь фундаментальных сооружений: на "мертвые брусья" к плотине, на матицы, на ледорезы. Брусники в борах за Сысертыю было так много, что осенью за ней шли длинные обозы из "крестьян". В заводской конторе за полтинник брали билет на право вывозки одной телеги брусники».

Гумешевский рудник (Гумешки) в народе именовался Медной горой. Здесь с XVIII века начали добывать руды в основном медь. А где плавить? Завод аж в Уктусе, не ближний свет, вози породу телегами запряженные сильными башкирскими конями так все барыши и проездишь. Не выгодно. Пришлось спешно ставить новый завод поблизости. А уж когда поставили, пришел черед переводить на новое место мастеров. Переселяли из Багарякской слободы. Получив назначение мастер, собирал вещички, кланялся всем своим близким, брал в руки котомку и в путь, а дальше семья уже сидела на тюках дожидаясь, когда кормилец заработает достаточно денег на переезд.

Конечно, человек к месту привыкает тут тебе и друзья и родня, и все тропки хожены перехожены, хочешь за грибами, за ягодами, по рыбку, места знаешь. А там что еще ждет? Да и придутся ли они там ко двору или так и останутся пришлыми чужаками? Бог разберет. Впрочем, выбирать особенно не приходилось. Кого-то понятно под белы рученьки, да с нашим уважением на повышение к новому месту службы приглашают. В родном-то заводе неизвестно, когда еще место покраше освободится, старые мастера за свое положение держатся, клещами не оторвать, с приглашением же ты сразу кум королю, не абы куда едешь, а с первого дня заступаешь на должность мастера, надсмотрщика или приказчика.

Другое дело неугодное начальству Сверло (отец нашего героя — Петр Бажев) который своими выкрутасами да солеными шуточками уже мозг всем просверлил, и которого за поганый характер не раз уже с завода увольняли, да на годик полтора оставляли без работы. Помыкайся по чужим дворам на скудно оплачиваемой поденной работе, вкуси по чем фунт лиха, а дальше уже любому месту будешь рад. Мужик — ясное дело, сам может и куском хлеба прокормится, но семья, она ведь не виновата в том, что кормилец их над своим языком не властен, сдержать душевного порыва ляпнуть чего-нибудь дюже обидного, а то и матерного не способен. Вот таким людям как Сверло новое назначение на завод пусть даже на должность поплоше да на меньший оклад всяко прельстительнее нежели чужим людям сено косить или крышу латать. Так Петр Бажев был переведен в Полевский завод, а через какое-то время туда выехали его жена Августа Стефановна с одиннадцатилетним сыном Павлом, да старая бабушка. С неугомонным Сверлом семья то и дело переезжала с места на место. Сначала проживали они в Сысерти, потом, когда Паше годик исполнился, отец нашел работу в Северском заводе, далее, Павлу шесть стукнуло, отца обратно в Сысерть позвали. И вот очередной переезд теперь уже в Полевский завод.

Как уже говорилось выше, в то время люди старались держаться одного места службы, что же до Петра Бажева, то тут все происходило по одной раз и навсегда отработанной схеме. Нагрубил начальству, нелицеприятно прошелся по поводу профессиональной подготовки нового мастера, высмеял толстую задницу супруги хозяина, а то и подрался, с него станется — в результате гуляй Сверло надоедливое, проветривайся на вольном воздухе, а когда жрать дома будет нечего, авось и поумнеешь, с извинениями на брюхе приползешь. Тем не менее, полностью от Петра Бажева не отказывались, потому как мастер был от Бога. Так помается Петр Васильевич, покорячится на чужих людей, а когда чутка обломается, да гонор сократит, его и обратно принять не грех.

Здесь мне придется остановить свое повествование и объяснить. Настоящая фамилия Павла Петровича Бажова – Бажев. Но так как читатель привык к написанию фамилии героя этой книги через «о», в дальнейшем о нем будет писаться «Бажов», а о его семье Бажевы. Чтобы не путаться.

Поработает на новом месте Петр Бажев, пообвыкнется, и опять за старое: балагурить, хохмить, да правду заводскому начальству в лицо говорить.

«Отец Павла Петровича, Петр Васильевич Бажев, работал на Сысертском заводе, в пудлинговом цехе. Он был добрым и веселым человеком, ласковым по отношению к детям. Доброта, однако, не мешала ему решительно и принципиально вести себя на работе. Часто он, опытный, квалифицированный рабочий, жестоко платился за резкие отзывы о начальстве, за обличение жестоких порядков на заводе. — Вспоминала на старости лет жена Павла Петровича Бажова Валентина. — Не раз его переводили с одного завода на другой, а иногда и увольняли с работы. За годы военной службы Петр Васильевич много повидал и сумел правильно оценить увиденное. Ему было присуще чувство презрения ко всякому "жулью", "сударям" и "присударям", грабящим людей труда — крестьян и рабочих. Подлинным человеческим достоинством, гордостью рабочего человека были проникнуты его наставления десятилетнему сыну, когда тот отправлялся в город на учебу.

Я не знала Петра Васильевича. Он умер задолго до того, как мы поженились. Мать Павла Петровича, Августа Степановна, жила с нами. Она рассказывала мне о своей тяжелой юности. Девочкой-сиротой она попала в большую, многодетную семью отчима, где на нее взвалили всю черную работу по дому, уход за скотиной. Еще совсем маленькой ее отдали в мастерскую, где она научилась искусству плетения кружев и вязанию ажурных чулок. Это впоследствии явилось большим подспорьем для семьи, особенно в беспросветно голодные годы, когда Петр Васильевич сидел без работы».

[1] П. П. Бажов «Живинка в деле».

[2] П. П. Бажов «Уральские были».

Глава 2

Все мы так или иначе похожи на своих родителей: внешность, ум, привычки; от отца будущий писатель унаследовал способность подмечать необычное и затем выводить увиденное да услышанное в комедийном ключе: «У "благодетельного барина" была барыня и дети. Какими "добродетелями" отличалась барыня — не знаю, слыхал лишь от заводских служащих, что она "где-то там вращалась и блистала". Как и где она "вращалась", об этом в заводе знали смутно. Одно было хорошо известно, что свыше двухсот тысяч рублей, получаемых Соломирским от заводов, уходило без остатка на это "блистание и вращение". Иногда этой суммы даже недоставало, и старик требовал "дополнительных".

В заводах эта "блистательная" барыня была, насколько помню, один раз. Слух о приезде пришел с весны. Но дело затянулось до середины лета. Приехала жена владельца как-то неожиданно, поздним вечером, и немногие видели ее "поезд".

В ближайший летний праздник, — какой-то пустяковый, когда не ожидалось даже порядочной драки молодяжника, — народу в церкви и около набралось полным-полно. Необыкновенным казалось, что мужчин было не меньше, чем женщин: рабочие пришли посмотреть на дорогую игрушку старого барина. В толпе сновали полицейские, которых по стародавней привычке звали в заводе "казаками". Становой, в новеньком мундире, размахивая кулачищем, "честно просил держать строгий порядок". От заводского дома до церкви, через площадь, образовалась широкая живая улица. Ребятишки взобрались, куда повыше, или шмыгали под руками старших вдоль живой дорожки.

Открылась парадная дверь владельческого дома, и показалась барыня — некрасивая и уже немолодая женщина, разодетая в какое-то необыкновенное платье с турнюром, по тогдашней моде. Рядом с ней шла девочка, дочь. Сам Пучеглазик был одет тоже по-особому: в невиданной шляпе с белыми мягкими перьями (плюмаж), в белых штанах, в расшитом золотом спереди и сзади мундире (он имел какой-то придворный чин: гофмейстера или егермейстера). Дальше шли какие-то приезжие гости. Прошли в церковную гущу, где только усиленным мордобойством полиции удавалось сохранить дорожку и место впереди.

В толпе, оставшейся на улице, идут разговоры. Женщины судят о наследнице и пышном турнюре барыни. Этот "барынин зад" заметили и рабочие.

— Видел зад-от?

— Подушка ведь. Известно.

— В подушку-ту эту и робим!

— Так видно. У Пучеглазика-то ведь тоже позолочено.

— Старайся, ребята, может, еще кому вызолотим. Тогда и помирать можно, — шутит старый заводский балагур — Стаканчик»[1].

Детские годы чудесные

Муренка, знай, свою песенку поет: «Пр-равильно говоришь. Пр-равильно».

П. П. Бажов. Серебряное Копытце

Отец работал на плавилке (в металлоплавильном цеху и, конечно же, время от времени брал с собой маленького Павла: пусть пацаненок видит, где его отец на хлеб зарабатывает и где со временем он сам, возможно, будет работать. «Помню, мальчуганом я удивлялся оборудованию Полевского завода. Здесь медь плавилась в каком-то старинном котле, в который со всех сторон были проведены трубки — поддувалы. Чтобы очистить медь от примесей, расплавленную массу "дразнили", опуская в нее березовую палку, чуть подсушенную. Древесный сок вызывал бурление, и на крышу летела "медная пена" — мелкие шарики, которые мы, ребятишки, охотно собирали для игрушек. Взрослые, кстати сказать, тоже иногда собирали "медную пену", но уже по другим соображениям. Они приписывали ей лекарственное значение — сращивает переломленную руку или ногу, помогает от грыжи, желудочных болей и так далее.

Низенькое здание медеплавильной с толстыми закопченными стенами, котел и почерневшие от времени трубки напоминали о глубокой старине. Казалось, вот-вот покажется думный дьяк Виниус, с приказом которого связано начало заводского дела в этом месте. Этот думный дьяк, по тогдашнему моему пониманию, представлялся в виде заводского дьячка Петровича, с лохматой головой, вышибленными в пьяной драке зубами и покривившимся носом»[2].

Плавилка — самое место для мужика, в роду которого, если верить старикам, числились колдуны. Отсюда и фамилия Бажевы: бажить — колдовать, ворожить, предвещать, накликать.

Другой вариант — имя Бажа. На Руси было принято иметь два имени: одно церковное, которое следовало прятать, чтобы бесы не добрались, и второе — мирское имя, которым и пользовались. Бывало, что и в важных документах мирское имя ставили, а про христианское забывали.

Так вот, другой смысл слова «бажить» — чего-то сильно хотеть, то есть, «набаженным» могли назвать очень желанного, вымоленного у Бога ребенка.

«Ровным-то местом мы тут не больно богаты. Всё у нас горы да ложки, ложки да горы. Не обойдешь их, не объедешь. Гора, конечно, горе рознь. Иную никто и в примету не берет, а другую не то что в своей округе, а и дальние люди знают: на слуху она, на славе.

Одна такая гора у самого нашего завода пришлась. Сперва с версту, а то и больше такой тянигуж, что и крепкая лошадка налегке идет и та в мыле, а дальше еще надо взлобышек одолеть, вроде гребешка самого трудного подъему. Что говорить, приметная горка. Раз пройдешь либо проедешь, надолго запомнишь и другим сказывать станешь.

По самому гребню этой горы проходила грань: кончался наш заводский выгон и начиналась казенная лесная дача. Тут, ясное дело, загородка была поставлена и проездные ворота имелись. Только эти ворота — одна видимость. По старому трактовому положению их и на минуту запереть было нельзя. Железных дорог в ту пору по здешним краям не было, и по главному Сибирскому тракту шли и охали, можно сказать, без передышки днем и ночью.

Скотину в ту сторону пропустить хуже всего, потому — сразу от загородки шел вековой ельник, самое глухое место. Какая коровенка либо овечка проберется — не найдешь ее, а скаты горы не зря звались Волчьими падями. Зимами и люди мимо них с опаской ходили, даром что рядом Сибирский тракт гудел»[3].

На этой самой горе у проездных ворот был установлен пост, и стояла сторожка, в которой проживал сторож на деревяшке. При стороже находился мальчик, помогающий ему в этом деле.

Использование детского труда — обычное дело, если мальчишечка крепок и силен, его и в плавильный цех возьмут, платить-то подростку полагается меньше, чем взрослому, а уж выдержит он там или помрет, начальству не интересно.

Впрочем, дети на заводе — это скорее от крайней нужды, например, заболел или помер отец, а в семье братья и сестрички мал мала меньше. Приходится старшему с детством прощаться, работать, хлеб добывать. Если же семьи полные и в доме рук больше, чем ртов, или хотя бы поровну, дети ходят в школу. Кто-то в церковно-приходскую, кто-то в земскую школу, для начального образования разница невелика. Курс обучения три класса — рабочему человеку больше и не требуется.

В начальных школах детей обучали чтению, арифметике, чистописанию, а кроме того, для учеников, которые должны были после обучения заступить работать на завод, специально преподавали черчение и рисование. Причем с ними работали заводские мастера, которые преподавали эти предметы таким образом, как их когда-то учили, то есть с прицелом для будущей профессии. Приходил и руководитель церковного хора, учил деток пению; собственно, не столько учил, сколько на будущее кандидатов в свой хор отбирал, но никто такому делу не противился. Коли Бог дитятку голосок дал, так отчего же ему теперь не славить его в сладостных песнопениях?

Правда, в свободное время ребята все больше пели песни собственного сочинения или переиначивали знакомые им народные и городские песенки:

Сколь блаженны те народы,

Коих крепкие природы

Не знали наших мук,

Не ведали наук!

Тут в столовую заглянешь,

Щей негодных похлебаешь,

Опять в свой класс идешь,

Идешь, хоть и воешь…

А тут архангелы подскочат,

Из-за парты поволочат,

Давай раба терзать,

Лозой его стегать…[4]

Что такое три класса для мальчика, который тянется к знаниям? Ничто. Но в те времена, когда отец Павла еще бегал десятилетним огольцом, и такого образования было днем с огнем не отыскать. На Урале ведь как — ребята, которые в поселке при заводе живут, с малолетства к делу приучаются. Самые крохотные мальчишечки сидят, камешки у развала перебирают, чуть подрос — получай тачку, а после десяти-двенадцати лет милости просим вместе со взрослыми в забой.

Теперь же по новой реформе ребят начали учить. Когда Паше исполнилось девять лет, все свободное от учебы время он пропадал на озере, ловил рыбу, стараясь хоть чем-то быть полезным родителям.

«В то лето, 1889 года, мы усердно занимались рыбной ловлей. Только это уж была не забава, как раньше. Ведь мы не маленькие! Каждому шел десятый год, все трое перешли в третье, последнее, отделение заводской школы и стали звать друг друга на “ша”: Петьша, Кольша, Егорша, как работавшие на заводе подростки. Пора было помогать чем-то семье. И вот мы сидели утрами на окуневых местах, вечерами выискивали ершей, в полдень охотились за чебаками. Наши семейные нередко хвалили за это. — По рыбу в люди не ходим, свой рыболов вырос, — скажет при тебе мать. Иной раз отец одобрит: — Хоть мелконька рыбка, а всё — ушка!»[5]

Взрослые понимают: летом мальчику самое время на озерах порезвиться, закончится учеба и дальше будет работать, как взрослый. Пойдет пылью дышать, техники безопасности либо совсем нет, либо есть, но только на словах да в обещаниях. Кто в Бога верит, перед работой молится, кто не верит — ну, об этом мы еще поговорим. Управляющие на заводах люди сами по себе ограниченные да малограмотные, некоторые читать, писать толком не умели. Управитель по фамилии Палкин — детина саженного роста с зычным голосом. Основная стратегия управления: наскок, матерщина и водка. Управитель, прошедший «высшую школу пьяного дела и изучивший потаенные ходы взятки, вдруг назначается управляющим округа. Прельстился, должно быть, владелец крупной фигурой Палкина, или, может быть, рассчитывал, что человек, умевший орудовать около воды и водки, сумеет работать и среди огня и железа. (…) Правил Палкин, как и следовало ожидать, по-особому. Преобладала быстрота наездов, мгновенная ревизия, "цветок" (так назывался букет похабнейших ругательств) и водка.

Кончилось дело тем, что этот управляющий установил необыкновенно быструю связь с заводами. Расстояние в восемь верст до Верхнего завода покрывалось его тройками в очень незначительный срок. Но этого казалось мало неутомимому заводскому "деятелю", и он загонял одну тройку за другой. Это продолжалось до тех пор, пока окончательно не убедились, что человек просто в длительном припадке белой горячки.»[6] После Палкина управление перешло к тихому человеку по прозвищу Воробушек. «Не любил Воробушек чужой грамоты, да и было почему. Ведь его управление представляло собой сплошное втирание очков, и технически грамотный человек был ему помехой. В управители отдельных заводов Воробушек подбирал "своих" людей, которые бы не "умствовали". Один из них — верхнезаводский управитель, не только не имел наклонности к "умствованию", но даже кое-как подписывал свою фамилию. (…) Было у Воробушка и образование, хотя не "ахтительное": учился не то во втором, не то в третьем классе классической гимназии. А это среди тогдашних заводских служащих ставилось высоко, — Иван, умевший написать свое имя латинскими буквами, казался уже не простым Иваном, а "человеком с образованием"»[7].

При заводской школе находилась читальня, там можно было не только читать книги, но и время от времени брать их домой; так Павел, к удивлению соседей и друзей, не просто прочитал томик стихов Некрасова, а заучил его наизусть. После чего дозволял каждому, кто сомневается, открыть книгу на любой странице, прочитать строчку, а Паша тут же подхватывал и досказывал стихотворение до конца. Этот фокус он не однажды проделал в присутствии своего учителя Машукова, и тот, тщательно проэкзаменовав мальчика, был поражен его памятью и вниманием.

Однажды Пашу специально даже сняли с урока арифметики, так как Машуков вознамерился показать своего вундеркинда приехавшему на завод приятелю — городскому ветеринару Николаю Семеновичу Смородинцеву. Тот битый час пытал Бажова, предлагая ему снова и снова читать стихи, то и дело сбивая или заставляя отвечать на каверзные вопросы о прочитанном, и в конце концов сдался. Мальчик не просто тупо вызубрил текст, а понимал, что читает, и делал выводы.

Как такого парня оставлять на заводе? Самородок! Ему необходимо учиться дальше. Где? Ясно где — в городе. Кто же его там ждет? У отца отродясь больших денег не водилось, сможет ли он позволить себе оплачивать гимназию? А если не отец, то кто?

— Гимназию не потянуть — это понятно, — степенно разъяснял Смородинцев, — а что, коли отдать Пашу в духовное?

Правда, бесплатно туда принимали только детей священнослужителей, которые по скудости своих доходов не могли обеспечивать детушек должным образованием, но если мальчик сдаст все экзамены на «отлично», родителям дадут скидку.

И что лучше и перспективнее для духовного училища — принять мальчика с такой памятью, что он способен заучивать книги от корки до корки и за словом в карман не лезет, или мальчика, не блещущего знаниями, но зато с подобающим происхождением? Ясное дело, комиссия будет смотреть на знания и таланты. Опять же, если Павел успешно закончит духовное училище, далее ему прямая дорога в семинарию, если же его успехи оставят желать лучшего, церковь всегда найдет для него тепленькое местечко: сможет поступить псаломщиком, певчим, алтарником или иподьяконом в приходскую церковь. Так или иначе, все не тачки таскать, надрываться, ожидая, что в любой момент тебя в горе засыплет. А не захочет продолжать по духовной части — тоже не беда, образование ведь у него уже никто не отнимет. А согласно последним распоряжениям высокого начальства, учащийся имел полное право, закончив курс духовного училища, или бурсы, далее без благословения устраиваться служить по светской части. За примером далеко ходить не нужно — тот же Смородинцев уже прошел этой дорожкой, все знает, объяснит и научит. После духовного благополучно закончил семинарию, потом медицинский. Теперь устроился по ветеринарной части и очень своему выбору рад. Попы, конечно, повздыхали, поохали, что хорошие кадры на сторону уходят, но никто его силком в церковь до сих пор так и не притащил.

«Выбор учебного заведения определялся материальным положением семьи. Ни в гимназию, ни в реальное училище родители не могли поместить мальчика, так как плата за обучение была там в два-три раза выше, чем в духовном училище, где от учеников не требовалось форменной одежды и предоставлялось общежитие», — через много лет расскажет в своих воспоминаниях жена П. П. Бажова Валентина.

Ветеринар даже расщедрился, предложив на первых порах, пока экзамены, то да се, чтобы Павел пожил в его доме. Чай, он с женой вдвоем живут, места хватит.

Что оставалось родителям? С одной стороны, большинство соседских ребят дальше завода ничего в жизни не видели и не увидят. Как лет с двенадцати уйдут в гору, так до старости или до смерти там им и работать. Рабочие, что всю неделю проводили в забоях, жили в специальных бараках, в рудниковой казарме.

[1] Бажов П.П. Уральские были.

[2] Бажов П.П. Детские годы.

[3] Бажов П.П. Васина гора.

[4] Николай Помяловский. Очерки бурсы

[5]Бажов П.П. Зеленая кобылка.

[6] Бажов П.П. Уральские были.

[7]Бажов П.П. Уральские были.

Глава 3

«На три казармы была одна банешка, но топили ее только по субботам да накануне больших праздников. В будни, дескать, и без этого проживут. Да и банешка была вроде тех, какие при каждом хозяйстве по огородам ставили. Чуть разве побольше. Человек тридцать, от силы пятьдесят, в вечер перемыться могут. Поневоле людям приходилось на стороне где-то баню искать.

Об еде для рудничных у начальства тоже заботушки не было. Кормитесь сами, как кому причтется. Не то что столовой, а и провиянтского амбара сами не держали и торгашей не допускали. Даже кабатчикам дороги не было. Боялись, надо думать, что тогда золото больше будет утекать к тайным купцам. (…) В сарае нары в два ряда и три больших печи с очагами. Над очагами веревки, чтоб онучи сушить. Как все-то развешают, столь ядреный душок пойдет, что теперь вспомнишь, и то мутит. Ну, зимами тепло было. Дедка казарменный не ленился печи топить, а в случае и сами подбрасывали. На дрова рудничное начальство не скупилось. Всегда запас дров был. Теплом-то, может, они людей и держали. По моей примете, немалое это дело — тепло-то. Придут вечером с работы — смотреть тошно. Что измазаны да промокли до нитки — это еще полгоря. Хуже, что за день всяк измотался на крепкой породе до краю. Того и гляди, свалится. А разуются, разболокутся, сполоснут руки у рукомойника — сразу повеселеют, а похлебают горяченького либо хоть всухомятку пожуются — и вовсе отойдут. Без шуток-прибауток да разговоров разных спать не лягут. Конечно, и пустяковины всякой нагородят, что малолеткам и слушать не годится. Только и занятного много бывало. Если бы все это записать, так не одна бы, я думаю, книга вышла. А любопытнее всего приходилось вечерами по субботам да по воскресеньям с утра, пока из завода не прибегут с кабацким зельем»[1]. Казарменный дед отвечал за тепло, что же до порядка, то тут сами кто во что горазд — могли и дежурных назначать, могли и всем гуртом уборку затеять. «Ну, самосильно и наводили: свой сор соседям отгребали, а те наоборот. Как вовсе невтерпеж станет, примутся все казарму подметать. Чистоты от этого мало прибавлялось, а пыли густо. Казарма, видишь, вроде большого сарая. Из бревен все-таки, и пол деревянный, потому — места у нас лесные, недорого дерево стоит»[2]. В одной казарме человек до ста жили. Грязь, вонь, вино, старшие языками молотят, пакости разные рассказывают, а детки заводские, делать нечего, слушают грязнословья, постепенно обучаясь ругаться, пить да на деньги играть.

В семье Бажевых и отец, и мать работящие, отец на заводе трудился, мать знатная кружевница, дед (мамин отчим) чем мог помогал, ни от какой работы не отказывался, бабка по дому что могла делала, а вот Паша — сын, он же внук, у них один-единственный, так неужели для того растили кроху, чтобы он век вечный в забое куковал? С такой памятью? С такой жаждой к знанию?!

Бывало, отец начнет рассказывать о своей армейской службе и о городах, где успел побывать, как ездил на самой настоящей чугунке[3], видел дома в три, даже в четыре этажа — громадины! Наблюдал за дамами в платьях с забавными турнюрами и в шляпах, похожих на облака и птиц. Павлу такие разговоры интересны, его хлебом не корми, дай только новую книжку почитать. О странах разных да о том, как там люди живут, какие животные, рыбы в морях и океанах обитают. Не мальчик — чудо!

Думали, думали родители и к одному выводу пришли — в лепешку разобьются, а дадут Павлуше образование, чтобы он смог потом сам в жизни определиться. Захочет за отцом на плавилку или в забой — никто перечить ему в том не станет, а нет — так, может, и куда повыше заберется. В мире же так много интересного.

Но можно ли отправить мальчика совсем одного, в чужой страшный Екатеринбург, где он никого не знает и случись что, ему и помощи будет не у кого попросить? Что говорить, ехать в такую даль было шибко боязно, но еще страшнее, если внезапно открытая перед ним дверь вдруг захлопнется перед самым носом. И он так и останется век вековать в заводе ничего и не увидит, а детям и внукам своим будет пересказывать истории, услышанные по малолетству от непоседливого отца. Вот Петр Бажев уж повидал мир, а Паша? Неужели он так и вырастет здесь, состарится и помрет, даже не попробовав чего-то иного?

Тем более, что это иное, манящее и волнующее, словно само приглашает его, Павла Бажова, сделать шаг. Зовет, гостеприимно приглашает, подмигивает. Как тут не пойти? Город — заводские «Городом» называли ближайший к ним Екатеринбург, только он для них был без официального имени, а просто Город с большой буквы. Иногда добавляли Железный Город, а остальные города не в счет, за исключением, разумеется, Санкт-Петербурга, но так то ж столица, там государь с государыней, туда с Урала возят малахит, чтобы дворцы да храмы украшать. Что же до Екатеринбурга, туда то и дело отправляются груженные металлом телеги, туда ездят местные щеголихи за покупками, туда спешат приказчики с отчетами. То есть Екатеринбург все время на слуху, Сысерть с ним кровно связана, и Гумешки, и Полевский тоже связаны, и все остальные ближайшие заводы. Иметь возможность поехать в Город — и трусливо продолжать сидеть дома? Это же ни в какие ворота не лезет, это кому сказать, что предлагали дом и стол, где можно остановиться и несколько месяцев задарма пожить, а ты взял да и отказался. Скажут: забоялся Паша, труса отпраздновал.

О тайнах и секретах, о сказах и язычестве

Работа — она штука долговекая. Человек умрет, а дело его останется. Вот ты и смекай, как жить-то.

П. П. Бажов, из книги «Хрустальный лак»

«По народной примете, счастливые люди родятся в сорочке, и мы позволяем перенести это сравнение на Екатеринбург, который в ряду других русских городов занял, с первого дня своего появления на божий свет, совершенно исключительное место. Возникновение Екатеринбурга связано в нашей уральской летописи с именем первого русского историка В. Н. Татищева — этот последний выбрал и место для города, и служил для него как бы крестным отцом. В пестрой среде русских городов Екатеринбург является действительно “живым узлом”, особенно по сравнению с другими городами, историческая роль которых, как сторожевых, военных или торговых пунктов, давно кончилась. Жизнь обошла их и создала свои новые “живые узлы”. Петровское время строило немного, но зато петровские города носят в себе совершенно своеобразный отпечаток, точно на них отразились гениальные замыслы великого царя-преобразователя. Екатеринбург является именно таким петровским детищем, окрещенным именем его любимой жены, хотя собственно городом Екатеринбург сделался в 1781 г., в царствование императрицы Екатерины II», — писал Дмитрий Мамин-Сибиряк, кстати, окончивший то же духовное училище, в которое только собирались отвезти Павла. Правда, Дмитрий Наркисович — поповский сын, у него по сравнению с сыном рабочего имелись все привилегии, зато у Павла, как говорится, «ума палата», авось не подведет своих, не опозорит. Сдюжит сложные экзамены.

К тому моменту, когда Павел начнет учебу в духовном училище, о Дмитрии Наркисовиче там уже будут вспоминать как о выпускнике и состоявшемся писателе. И сетовали только на то, что, окончив училище и затем бурсу в Перми, выпускник Мамин не принял сан, а пошел учиться дальше в Санкт-Петербургскую медико-хирургическая академию, где получил профессию ветеринара. Последнее подтверждало слова Смородинцева и давало надежду на то, что даже если в дальнейшем Павел и не пожелает связать свою жизнь с церковью, у него все равно будет образование в разы серьезнее, нежели у заводских приказчиков, а с образованием можно горы свернуть. Смородинцев тоже прошел этой дорожкой и теперь разъяснял своим новым знакомым, как сие можно провернуть, со знанием дела.

Вообще, с самого раннего возраста Паша приучался воспринимать мир через три разные призмы. Во-первых, это был мир отца, его историй и проделок, насмешек и откровенного издевательства над заводским начальством да над жадными священниками; во-вторых, сказки, наполненные языческими богами и героями, не имеющими никакого отношения к христианству. В-третьих – мир старообрядчества. На Урале полным-полно староверов, целые деревни сплошь заселены староверами, которые находят спасение от притеснений в работе. Да не просто в работе — в уникальном, непревзойденном мастерстве. Потому как тому, кто заказывает вазу малахитовую, шкатулку или колье с брошью и серьгами, нет дела до того, во что верит создавший их мастер. И если старовер, который за версту православный храм обходит, способен создавать вещи, которые заказывают в Петербурге и Париже, такого мастера никто не тронет, а даже наоборот, будут всячески поощрять.

То есть голова Павла была густо набита: лубочными — часто неприличными — историями, язычеством и старообрядством; и при этом ему предстояло учиться в духовном училище, где ничего из вышеперечисленного не только не поощряется, а вообще недопустимо. Тем не менее, родители знали, что их единственный ребенок уже достаточно умный и понимает, как вести себя в церкви, как — в лесу и как — в деревне, и никогда одного с другим не перепутает и лишнего, где не надо, не сболтнет. Кстати, умение не болтать лишнего у заводских тоже в крови.

В рассказах отца хитрые и пронырливые мужики умудрялись объегоривать даже отпетых негодяев и особых людей — промышленных шпионов, которые порой крутились возле мастеров.

Известно, что мастер даже во времена крепостного права делился своими навыками и профессиональными тайнами крайне неохотно, самое большее, открывал секреты профессии талантливому ученику, которого выбирал сам, делая его при этом своим духовным наследником. На каждом заводе есть чудо-мастера, сидящие по своим домам, мастерским или особым закуткам в цехах и выполняющие такую работу, какой больше никто, кроме них, не осилит. Были у мастеров и свои тайны, особые лаки, секреты ковки или плавки, каждый мастер изготавливал для себя и только для себя хитрые инструменты, которыми и пользовался все время, не дозволяя посторонним даже смотреть в их сторону.

Время от времени на территории заводов появлялись люди, не имевшие к данному предприятию никакого отношения; иногда это были иностранцы (обычно немцы), говорящие на ломаном русском. Они то пытались напоить мастера и выведать что-то, когда у того развяжется язык, то предлагали кому-то из рабочих открыть профессиональный секрет за большие деньги. Живущим при заводе ребятам строго-настрого запрещалось общаться с пришлыми, дабы даже случайно не сболтнуть в их присутствии чего не надо. Потому как у себя дома мастер может и не следить за языком, может и начать варить особый лак, клей или эмаль в присутствии сынишки, не только не таясь от последнего, а даже наоборот, обучая и объясняя. Поэтому дети знали, что для пришлых, крутящихся вокруг заводов в поисках любой, даже самой незначительной информации, иногда одного неосторожно оброненного слова довольно, чтобы в итоге собрать сложную мозаику секретного рецепта. К примеру, там, где немец пользуется часами, русский человек читает молитвы. Но ошибкой будет думать, будто бы ушлый иностранец, услышав, что состав следует держать над огнем, пока читаешь десять раз «Отче наш» и один — «Богородице радуйся», схватится за голову, не в силах сообразить, сколько это выйдет в минутах и секундах. Если шпиону понадобится, он наймет русского, который прочитает все, что нужно, тогда как шпиону останется только засечь время по часам. Поэтому если ребенок, желая произвести впечатление, перечислит количество молитв, которыми следует мерить время, считай, он уже сообщил вору нужную информацию, и теперь тот справится с задачей не хуже наших мастеров, и тогда завод останется без заказа, мастера — без работы, а семьи — без еды.

«Наши старики по Тагилу да по Невьянску тайность одну знали. Не то чтоб сильно по важному делу, а так, для домашности да для веселья глазу они рисовку в железо вгоняли.

Ремесло занятное и себе не в убыток, а вовсе напротив. Прибыльное, можно сказать, мастерство. Поделка, видишь, из дешевых, спрос на нее большой, а знающих ту хитрость мало. Семей, поди, с десяток по Тагилу да столько же, может, по Невьянску. Они и кормились от этого ремесла. И неплохо, сказать, кормились.

Дело по видимости простое. Нарисуют кому что любо на железном подносе, либо того проще — вырежут с печатного картинку какую, наклеят ее и покроют лаком. А лак такой, что через него все до капельки видно, и станет та рисовка либо картинка как влитая в железо. Глядишь и не поймешь, как она туда попала. И держится крепко. Ни жаром, ни морозом ее не берет. Коли случится какую домашнюю кислоту на поднос пролить либо вино сплеснуть — вреда подносу нет. На что едучие настойки в старину бывали, от тех даже пятна не оставалось. Паяльную кислоту, коей железо к железу крепят, и ту, сказывают, доброго мастерства подносы выдерживали. Ну, конечно, ежели царской водкой[4] либо купоросным маслом капнуть — дырка будет. Тут не заспоришь, потому как против них не то что лак, а чугун и железо выстоять не могут.

Сила мастерства, значит, в этом лаке и состояла.

Такой лачок, понятно, не в лавках покупали, а сами варили. А как да из чего, про то одни главные мастера знали и тайность эту крепко держали.

Назывался этот лак, глядя по месту, либо тагильским, либо невьянским, а больше того — хрустальным», — рассказывает П. П. Бажов в сказе «Хрустальный лак». В этом же сказе мы встречаем тех самых промышленных шпионов: один раз пришел разведать о чудо-лаке немец: «В мастерских покупал немец поделку, всяко ее нахваливал, а больше того допытывался, как такой лак варят.

Мастера, как на подбор, из староверов были. Сердить урядника им не с руки, потому — он может прижимку по вере подстроить. Мастера, значит, и старались мяконько отойти: со всяким обхождением плели немцу околесицу. И так надо понимать, — спозаранку сговорились, потому — в одно слово у них выходило.

Дескать, так и так, варим на постном масле шеллак да сандарак. На ведро берем одного столько-то, другого — столько да еще голландской сажи с пригоршни подкидываем. Можно и побольше — это делу не помеха. А время так замечать надо. Как появится на масле первый пузырь, читай от этого пузыря молитву исусову три раза, да снимай с огня. Коли ловко угадаешь, выйдет лак слеза-слезой, коли запозднишься либо заторопишься — станет сажа-сажей».

Ушел немец ни с чем, а через какое-то время пожаловал новый гость, на этот раз говорил без акцента, народ в кабаке щедро поил и делал вид, будто вообще никакого отношения к их работе не имеет, просто так тут оказался. Но, как в народе говорят, «и на старуху найдется проруха». Один из молодых мастеров — должно быть, персонаж из отцовых рассказов или даже он сам — решил вывести подозрительного гостя на чистую воду, для чего сообщил пришлому, дескать, готов тайно продать секрет лака, и назвал огромную сумму. После чего часть работы выполнил при нем, а потом, когда ко второму этапу варки подошли, повел он нового знакомого в баню, где сам полностью разделся и гостю предложил сделать то же самое, так как лак должен вариться на самом жутком пару и какой смысл зря одежу портить.

При этом он еще и пошутил, что вот, мол, я, глядите, голый как мама родила, даже если и захочу какую-нибудь тайную добавку употребить, куда я ее спрячу? После чего поддал такого пару, что шпион быстро выскочил из бани и не досмотрел процесс до конца.

Полученные за «тайный рецепт» деньги герой честно разделил с артельщиками, что же до тайной добавки, о которой так и не узнал пришлый, она действительно была, только хитрюга прятал ее в бороде.

[1] Бажов П.П. Рудяной перевал.

[2] Там же.

[3] Имеется в вижу железная дорога.

[4] Царская водка – состоит из азотной и соляной кислоты в соотношении три к одному. Пить ее нельзя.