Паутинное Пространство I

Аннотация

Государственная Корпорация Российской Федерации “Тахион” — созданное в 2018 году гос. предприятие для изучения перспективных технических разработок. До ядерной войны имело множество исследовательских центров по всей стране, практически все проекты так или иначе курировались лично Президентом и были засекречены, в связи с чем “Тахион” мелькал в заголовках СМИ куда меньше Ростеха и других гос. корпораций.

Исследовательский Центр “Алый-042” — секретный объект “Тахиона”. Подземный бункер на глубине более километра, состоящий из 26 уровней, где 25-ый уровень самый близкий к поверхности, а 0-ой самый глубокий. При постройке главной целью было обеспечение максимальной автономности, то есть отсутствие доступа к поверхности или отсутствие связи/прямого сообщения с другими бункерами не должно мешать продолжению работ на объекте. Расчётное время автономности, которое мыло вычислено после постройки и насыщения складов всем необходимым - 3 года. Бункер предназначен в первую очередь для научно-исследовательских работ по проекту “Паутина”, несмотря на то, что перед самой войной на него было вывезено несколько дополнительных научных групп и материалы по их деятельности. Имеет отдельные уровни с дата-центром, складами боевой техники и вертикальными фермами для выращивания растений, чаще всего грибов, так как они имеют минимальную потребность в свете. Система управления безопасности и работы бункера контролирует все процессы работы на всех уровнях, интегрирована с искусственным интеллектом - Верой.

Проект “Паутина” — начатый в 2022 году перспективный и самый секретный проект “Тахиона” по изучению “соседних” или же просто других миров и реальностей. На момент начала ядерной войны учёным удалось открыть несколько порталов с помощью которых можно было видеть и слышать, что происходит вблизи от точки пробоя пространства. Главный руководитель проекта Гаврилов В.В., а руководитель по научной части его товарищ ещё по службе в КГБ/ФСБ Аникин Б.Ф.

Проект “Вера” — проект аналитического искусственного интеллекта для управления бункерами “Тахиона”, в будущем предполагалось и более широкое применение, в том числе в гражданской и военной сферах деятельности. При создании “Веры” были успешно применены наработки корпорации в области биологических вычислителей на основе ДНК Физарума Многоглавого.

ГАВРИЛОВ Виктор Владимирович — 62 года, руководитель ИЦ “Алый-042” — имеет классическое физико-математическое образование. Долгое время работал сначала в секретных институтах КГБ, а потом и ФСБ, по своей основной специальности - инжинер-исследователь. После ухода со службы перешёл на работу в российскую гос. корпорацию “Тахион”, где занял место руководителя проекта “Паутина”.

АНИКИН Богдан Фёдорович — 61 год, руководитель научной службы — целеустремленный и преданный своему делу ученый-исследователь, работающий над проектом “Паутина” с самого его старта. Обладает аналитическим складом ума, глубоким пониманием сложных математических и физических концепций - ориентирован на детали. В своей среде прирожденный лидер, которого коллеги уважают за его опыт, способность вдохновлять и мотивировать других. В своё время учился и служил вместе с Гавриловым, поэтому пользуется исключительны доверием руководителя центра.

АЛЕКСАНДРОВА Ника Тимофеевна — 42 года, руководитель медико-социальной службы — квалифицированный врач и социальный психолог. Её главная обязанность - следить за тем, чтобы все жители получали медицинскую помощь по мере необходимости. Ника Тимофеевна добрая и сострадательная женщина, которая испытывает глубокое сочувствие к своим пациентам. Известна способностью легко справляться со стрессовыми/конфликтными ситуациями и отличными коммуникативными навыками. Играет жизненно важную роль в обеспечении безопасности и благополучия всех жителей.

ВОРОНЦОВ Сергей Степанович — 36 лет, руководитель технической службы — высококвалифицированный и опытный инженер, обладающий глубоким пониманием сложных систем и способностью эффективно решать технические проблемы. Сергей Степанович - человек, всегда ищущий способы улучшить техническое оснащение бункера и обеспечить бесперебойную его работу. Сильный лидер, способный эффективно мотивировать и направлять свою команду для достижения поставленных целей. Хорошо разбирается в различных технических областях, включая механику, химию, программирование. Является важным членом команды бункера, ответственным за обеспечение наилучшего функционирования всех технических систем для поддержки миссии бункера.

ВИНОГРАДОВ Александр Михайлович — 59 лет, руководитель службы безопасности — обладая многолетней специальной подготовкой и опытом работы в контрразведке, он является квалифицированным стратегом в борьбе с внутренними и внешними угрозами безопасности бункеру. Стремится обеспечить безопасность всех людей, находящихся в бункере, и известен своей непоколебимой преданностью своей команде. Он очень дисциплинирован, сосредоточен и всегда бдителен, что делает его ценным.

СБ — Служба Безопасности

МСС — Медико-социальная служба

ТС — Техническая служба

НС — Научная служба

Боевые группы СБ:

1-я группа «Бетельгейзе (Б)»

2-я группа «Альтаир (А)»

3-я группа «Вега (В)»

4-я группа «Ригель (Р)»

5-я группа «Канопус (К)»

6-я группа «Денеб (Д)»

7-я группа «Проксима (П)»

8-я группа «Шедар (Ш)»

9-я группа «Хамаль (Х)»

10-я группа «Стрелец А (C)»

Структура ИЦ «Алый-042» (25 ближе к поверхности, а 0 самый глубокий):

N (0) - энергообеспечение и коммунальные установки (1)

I (1) - энергообеспечение и коммунальные установки (2)

II (2)

III (3) - администрация

IV (4) - дата-центр, библиотека, архив

V (5)

VI (6) - вертикальные фермы

VII (7) - жилые секции (1)

VIII (8) - жилые секции (2)

IX (9) - рабочие секции служб комплекса (1)

X (10) - рабочие секции служб комплекса (2)

XI (11) - склады вооружения

XII (12) - склады вооружения

XIII (13) - медицинские секции (1)

XIV (14) - медицинские секции (2)

XV (15) - пищевые склады

XVI (16) - вещевые склады (1)

XVII (17) - вещевые склады (2)

XVIII (18) - биологические хранилища

XIX (19) - химические хранилища

XX (20)

XXI (21) - установка ТЕК-поля (уровень закреплён за ИС)

XXII (22)

XXIII (23)

XXIV (24)

XXV (25) - промежуточный склад (авария; разгерметизация)

Глава 1: Пролог

20 октября 2025 года 06:30. Подземный исследовательский центр «Алый-042». Гаврилов В.В. - Руководитель центра, ГосКорпорация «Тахион».

Проснувшись и встав с кровати, заглушил встроенный в стену будильник и сделал несколько разминочных движений, чтобы окончательно проснуться и разогнать кровь в теле. Далее, как обычно, прошёл в ванну через автоматическую дверь делать утренний моцион.

— «Да уж, Виктор Владимирович, потрепало тебя…», — сказал я себе, рассматривая лицо в зеркало над раковиной.

Когда я взглянул на свое отражение, стало ясно, что время берёт свое. Несмотря на усилия по поддержанию своего телосложения, а развалюхой даже в 57 я никогда не был, последние шесть месяцев, проведенные в бункере, оставили заметный отпечаток. Мой некогда живой цвет лица теперь казался бледным и безжизненным, а глаза лишились привычного блеска. Потеря волос также стала более заметной. Было страшно подумать, что остаток дней проведу в этом подземном исследовательском центре вместе с соратниками и товарищами, что доверились мне, которые теперь были во многом ограничены, чтобы помогать исследователям. Тем не менее это была наша новая реальность, и у нас не было другого выбора, кроме как принять ее на время.

— «Но это только ПОКА…», — решил я себя подбодрить и как ни странно это помогло, ибо сама мысль о перспективах в случае успеха нашего главного проекта - окрыляла.

Одевшись в тёмно-синий комбинезон с шевронами «Государственная Корпорация «Тахион», что заменял всем жителям, и повседневную, и официальную, и рабочую одежду из-за его удобства и простоты чистки, я вышел в длинный и широкий коридор жилого блока в конце которого находилась лифтовая шахта для перемещения между уровнями подземного комплекса. Интерьеры коридоров и кают выполнены из матовой металлокерамики, которая практически не бликовала.

Время 06:49, поэтому в коридоре пусто и мрачно - свет на ночь приглушаем, чтобы экономить топливо для генератора. Такая атмосфера, учитывая замкнутость пространства и отсутствие окон, немного давила, но тишина разбавлялась потолочными динамиками, которые использовались для объявлений по комплексу или, как сейчас, для трансляции негромких звуков природы, что отчасти снимало напряжённость. Насколько я знаю, с самого начала проекта в нём участвовали социологи и психологи, помогавшие проектировщикам этого автономного подземного убежища сделать жизнь будущих поселенцев чуть менее однообразной и серой. Спустя полгода обитания тут, могу сказать, что отчасти это у многомудрых исследователей человеческих душ получилось.

Дожидаясь приезда лифта, я разглядывал подсвеченную изнутри полупрозрачную боковую стену площадки.

ИЦ «Алый-042»

Уровень VII

Наше убежище представляет собой многоуровневый комплекс, состоящий из 26 уровней. Большинство из них отведено под складские помещения, а восьмой и седьмой уровни являются домом для персонала нашего комплекса. Два самых нижних уровня, а именно нулевой и первый, в настоящее время заняты различными типами генераторов --- сейчас мы пользуемся только атомным. Кроме того, на девятом и десятом уровнях удобно расположены исследовательские, технические и другие секции, в которых может работать наш персонал.

Из лифта я вышел уже на административном третьем уровне. Тут была только одна дверь, в конце широкого металлического коридора, над которой светилась надпись «Центр Управления».

Здесь, ведётся мониторинг и настройка всего комплекса с помощью большого количества новейшего оборудования: терминалов административного доступа оперативной смены, мониторов с текущей информацией о состоянии всех систем и нашей гордости — гало-панели, отображающей план всего исследовательского центра «Алый-042», каждого его уровня. Судя по всему всё везде было в порядке, кроме верхнего 25-ого уровня, там сразу несколько систем пульсировали бордовым цветом.

Сейчас здесь ещё была ночная смена под руководством безопасника Эльдара Гарипова — списанного по ранению с армейской службы майора кадровики «Тахиона» нашли очень быстро, предложив работу схожую с его службой. Майор, услышав звук открывшейся двери, обернулся и узнав меня, вытянулся в струнку. К комбинезонам корпорации фуражек и любых других головных уборов не было, поэтому руки он оставил по швам.

— «Здравия желаю, товарищ...», — не успел он закончить, как я вытянул руку в останавливающем жесте.

— «Эльдар, в нашем положении субординация конечно нужна, чтобы поддерживать порядок в таком маленьком мирке, но давай чуть менее официально, мы всё-таки не на всеобщем собрании комплекса», - с лёгкой улыбкой проговорил я, внимательно глядя в лицо чуть расслабившемуся майору.

— «Хорошо, Виктор Владимирович, до конца смены осталось», — тут он взглянул на наручные часы, чтобы уточнить время, - «пятнадцать минут, могу доложить о состоянии дел устно перед тем, как будет автоматически сформирован доклад».

— «Да, будь так добр, ночью Вера присылала несколько уведомлений, но они были не критического уровня и вполне могли подождать до утра, так что с оперативной информацией ещё ознакомиться не успел», - проговорил я, вспоминая писк личного планшета, который вырывал меня сегодня из сна раза три.

— «Понятнее всего будет, если мы рассмотрим ситуацию на гало-панели», — сказал майор и протянул руку к святящемуся синим плану комплекса «Алый-042», приглашая подойти чуть ближе.

В это время три человека от каждой из служб бункера, сидящие за терминалами, не отвлекались на происходящий диалог, внимательно просматривая поступающую информацию от систем, за которые они были ответственны.

— «Итак, единственная проблемная ситуация, которая стоит вашего внимания - это двадцать пятый уровень...», — на этих словах безопасника я тихо вздохнул, так как вся канитель с самым верхним уровнем длилась уже несколько месяцев, последний устный доклад по ней я прослушивал недели две назад, но в автоматически сформированных Верой рапортах тема «проблемы разгерметизации на уровне 25» фигурировала постоянно.

Майор моего состояния не заметил или сделал вид и спокойно продолжил, указывая рукой на проблемные системы: «Нам удалось ликвидировать несколько самых крупных пробоев в обшивке уровня и начать дезактивацию помещений, так же сегодня удалось подтвердить с помощью специальным образом экранированных беспилотников, что причиной землетрясения повлекшего обширные повреждения верхнего уровня стала детонация мощного ядерного заряда в тридцати километрах от нас».

— «Вера, что думаешь на этот счёт: кто и главное зачем мог больше чем через год после основных ударов долбануть по вечной мерзлоте? Ведь насколько известно, в радиусе пятисот километров ни одного населённого пункта или другого бункера нет?» — озадачено спросил я у ИИ комплекса, зная, что она прекрасно слышит наш разговор.

— «С вероятностью 85-90 процентов такой удар был инициирован одной из автоматизированных систем блока НАТО из-за отсутствия связи со штабами и любым другим военным или политическим руководством. А вот с выбором цели, если так можно назвать фактически пустое место, вопрос сложнее. Предполагаю сбой в системе навигации из-за скрытия поверхности планеты от спутников пепельными облаками, так же большое влияние на работу электроники оказывают постоянные электро магнитные бури. Тот дрон, что мы высылали ночью, даже учитывая отличное экранирование, не смог бы пролететь и полкилометра, если бы мы не вычислили окно в буре, когда в округе всё немного успокаивается», - приятный женский голос, раздавшийся с потолка, был спокоен и доброжелателен.

Мысли, что были у меня в голове насчёт данного инцидента, в принципе совпадали с выводами нашего ИскИна, поэтому я решил сменить тему.

— «Что-то ещё из важного есть?», — сказал я, посматривая в дальний конец зала, где за непрозрачным стеклом находилось помещение, где происходят планёрки и совещания руководителей служб.

— «Есть хорошая новость, правда тоже связанная с верхним уровнем. Мы смогли найти несколько цистерн с водой, до сих пор не понимаю правда, почему они их там решили разместить, тем не менее. Жидкость уже проверена и оказалась не заражена из-за материала, которым были покрыты цистерны. Таким образом теперь у нас запасы на 2 года по питьевой.», — сказал он, читая по всей видимости выжимку из складской инвентаризации, проведённой сегодня Верой.

— «Отлично, просто отлично, молодцы. Кто сегодня на дневной смене?» — решил я похвалить майора и из вежливости поинтересоваться сменщиками, попутно рассматривая уже с большим вниманием его лицо.

Да, на некоторых молодых сотрудниках комплекса такая новая жизнь без света и привычных радостей отразилась куда сильнее, чем на старшем поколении. Серый цвет кожи, опущенные уголки губ и самое страшное - седые виски у молодого, всего тридцать с чем-то лет, парня, мда... Как я знал, у Эльдара жена работала тоже в «Тахионе», вот только на другом направлении, из-за чего перед началом войны не смогла перебраться к нам в бункер, теперь и непонятно жива ли, так как связи никакой. У меня семьи никогда и не было, женщины были, а вот постоянных отношений и детей - нет, работа отнимала слишком много времени, но я и не жалуюсь. Не знаю как бы себя вёл, окажись в такой же ситуации как майор.

За два первых месяца, когда связь прервалась и никто не знал, есть ли ещё выжившие — у нас повесилось пять человек. Люди просто разуверились в том, что когда-нибудь смогут увидеть своих детей, жён, которым, чего уж греха таить, наверняка повезло меньше и они попали максимум в простое гражданское убежище.

По расчётам Веры получалось, что большинство букеров корпорации, даже если они защищены точно так же как наш, но находились ближе к густонаселённым городам или стратегическим объектам по которым и пришлись самые жестокие удары, просто не смогли бы уцелеть и тут уже речь не о повреждении первых, самых верхних, уровней, а о полном разрушении силовой конструкции и несущих стержней. Чего уж тогда говорить о подземных убежищах построенных ещё при союзе, там всё в труху с вероятностью в 90 процентов.

— «Мой сменщик сегодня Михаил Попов из 7-й оперативной», — сказал майор зарываясь в информацию с планшета.

Служба безопасности бункера имеет 12 отлично укомплектованных и проходящих учения групп, например, по отбитию попытки взятия бункера из вне или внутреннего мятежа. Я покивал и отпустил Гарипова к его терминалу, на котором уже перемигивалось какое-то уведомление, требуя внимания безопасника.

Зайдя в комнату переговоров за односторонне непрозрачным стеклом, я налил себе зелёный чай из небольшой машинки, стоящей в углу, и устроился на своём постоянном месте за круглым столом. Сейчас здесь ещё было пусто, обычно люди начинают подходить за 5 минут. Делать было особо нечего, поэтому решил ознакомиться с общей сводкой от Веры. Нажав на кнопку гало-монитора, вмонтированного в стол, я всмотрелся в развернувшийся светло-синий прямоугольник с текстом.

Исследовательский Центр «Алый-042» государственной корпорации «Тахион». Общая сводка от управляющего ИИ «Вера».

Максимальное количество жителей: 1500

Текущее количество жителей: 1440 (Внимание: с начала автономного периода зафиксирована смерть десяти человек, подключённых к системе контроля жизненных показателей «Улей-Лямбда», подробнее...)

Оценка психологического состояния (ОПС) жителей комплекса управляющим ИИ на основе собственных наблюдений и сводных отчётов МСС: 70.3 с отрицательной динамикой (удовлетворительно)

Основные причины негативного ОПС по наблюдениям ИИ и разговорам сотрудников МСС с жителями комплекса:

1) Психологические проблемы из-за нахождения в замкнутом пространстве без естественного окружения: солнца, природы, чистого движущегося воздуха, пения птиц и т.д. - 510 человек

2) Экзистенциальные проблемы: не понимание «что делать дальше, зачем что-то вообще делать» и «зачем жить, если цивилизация погибла» - 137 человек

2) Невозможность встречи с семьёй (Общее кол-во семейных, то есть состоящих в браке и/или имеющих детей: 59 человек) - 15 человек. (*Внимание*, отбор в ИЦ «Алый-042» предполагал максимально возможное снижение влияния данного пункта за счёт приоритета не семейных и бездетных сотрудников в большинстве случаев). Категория: Семейные проблемы.

3) Невозможность обеспечить нормальное будущее своим детям и любимым людям, находящимся в комплексе - 44 человек. Категория: Семейные проблемы.

Оценка автономности при учёте текущих запасов и потребления: 3 года 8 месяцев (Внимание, рекомендуется пополнить запасы питьевой воды, в оценке учитывается возможность сбора и фильтрации воды во внешней среде из вечной мерзлоты, но это приведёт к дополнительным затратам энергии)

Основной активный источник энергии: атомный реактор

Состояние и работа вертикальных ферм по выращиванию грибов и зелени: 94.2 (отлично)

...

Я отвлёкся от чтения, так как дверь в комнату открылась и начали заходить руководители четырёх служб обеспечивающих жизнедеятельность и нормальное функционирование комплекса. Первой зашла красивая женщина, как говорят в таких случаях «в теле», на её лице играла лёгкая улыбка --- Ника Александрова руководит медико-социальной службой и в её обязанности входит обеспечение, в том числе и комфортного психологического состояния, поэтому она всегда демонстрирует оптимизм, вместе с тем являясь высококлассным специалистом, всегда серьёзно относящимся к своей работе. Думаю, что именно за счёт её огромных усилий и усилий организованных ею сотрудников, ситуация в бункере держится хоть как-то, спустя длительный период изоляции.

Сразу за нашим доктором, в кабинет, поздоровавшись, зашёл щуплый парень, самый молодой на собраниях --- Сергей Воронцов руководитель технической службой. «Гений-инжинер», как многие называли его, был в то же время не оторван от реальной жизни в отличие от многих своих коллег, таких же гениев, более того обладал лидерскими качествами и мог организовывать работы крупных коллективов, что продемонстрировал, когда после магистратуры загорелся идеей ДНК-вычислителей и, собрав менее одарённых, но таких же квалифицированных, товарищей из однокурсников смог за неполных полгода разработать прототип работающего «ДНК компьютера». В связи с чем, был замечен фондом президентских грантов, а потом и отделом кадров нашей конторы. Именно на основе его прототипа сейчас и функционирует Вера. Бой за этого уникума между ведомствами был страшный, но директора корпорации смогли убедить президента, что Воронцов и его друзья принесут больше пользы стране именно в «Тахионе».

Далее в проёме двери показался мой старинный приятель с которым мы знакомы ещё со времён службы в другой конторе и её секретных институтах... Руководитель научной службы - Богдан Аникин. Сейчас его лицо было напряжено и он, уставившись в личный планшет, молча прошёл и сел за своё место. Богдану сегодня отводилась важная роль - открыть всем присутствующим информацию о проекте «Паутина», а так же объявить, что уже вечером пройдут первые испытания установки на двадцать первом уровне, за их результатами ы будем следить отсюда же. Уверен многие уже догадывались, что на закрытом уровне что-то происходит, в особенности это относиться к Воронцову - именно его люди обеспечивают техническое сопровождение, но информация скрывалась максимально даже от техников.

Последним зашёл Виноградов - руководитель СБ. В своё время я пытался выяснить, что же за тёмную лошадку ко мне в комплекс пытаются подсунуть, но получил достаточно жёсткий отказ от знакомых. Подозреваю, что он откуда-то из армейской разведки, уж больно повадки нетипичные для ГБ. Хотя, судя по работе, особенно уже после ухода в автономное «плавание», дело своё знает крепко, да и по отзывам своих бойцов, многие из которых ранее были простыми контрактниками, мужик нормальный. Кивнув мне, он устроился на своё место.

Пропищал зуммер под потолком, извещая Центр Управления о начале нового дня.

Глава 2: Совет

20 октября 2025 года 06:45. Подземный исследовательский центр «Алый-042». Воронцов С.С. - Руководитель технической службы, ГосКорпорация «Тахион».

Протерев глаза и убедившись, что до собрания ещё есть пятнадцать минут, я продолжил читать отчёт тестирования технических систем комплекса из-за которого сегодня не сомкнул глаз.

Исследовательский Центр «Алый-042» государственной корпорации «Тахион». Мониторинговые данные технических систем

Система контроля жизненных показателей «Улей-Лямбда»

Оценка состояния: 92.5 (отлично)

Оценка точности данных: 68.1 (удовлетворительно)

Рекомендация: обновить/заменить малые импланты «Улей-Лямбда» у 824 жителей комплекса до версии 1.8 «Пчела Бетельгейзе» --- это позволит увеличить точность собираемых о здоровье данных по всему центру до 89.5, а так же существенно снизит вероятность возникновения побочных эффектов от имплантов, так как начиная с версии 1.8 все считывающие датчики выполнены из биоинертных волокон. ...

ВНИМАНИЕ. 17 сотрудников комплекса имеют импланты устаревшей версии 0.25 «Изменчивый шмель», которая содержит доказанные конструктивные недостатки в программно-аппаратном комплексе способные вызывать опасные для жизни реципиента состояния. Требуется срочная замена. Копии предупреждения автоматически отправлены главе МСС и руководителю центра.

Система наблюдения ...

Оценка состояния: 96 (отсутствует связь с 25-м уровнем)

Система инвентаризации ...

Оценка состояния: 100

Система внутренней стерильности ...

Оценка состояния: 100

ВНИМАНИЕ. На уровне 25 зафиксировано сильное загрязнение радиоактивными веществами. Уровень изолирован. Проход на уровень, а так же перемещениями между секциями уровня осуществляется через систему гермодверей по специальным пропускам.

Система внутренней и внешней обороны «Кадия»...

Оценка состояния: 100 (все системы в норме, последнее тестирование 2 часа назад, «Алый-042» не падёт)

Система внутренней связи комплекса ...

Оценка состояния: 97 (аварийное соединение с 25-м уровнем)

Системы внешней связи комплекса ...

Спутниковый канал: 0

Проводной канал: 100 (связь возможна, стабильное соединение с автоматическим опорным пунктом связи «У-32»)

Радио канал: ~ (сильные помехи)

Правительственная связь: соединение потеряно

Корпоративная сеть «Тахион» — прямое соединение: связь между узлами возможна (Идёт поиск: цикл 597, повторное сканирование через 10 мин. 6 с.)

Корпоративная сеть «Тахион» — корневые сервера: соединение потеряно

Система энергетического снабжения ...

Оценка состояния: 96 (отсутствует связь с 25-м уровнем)

ВНИМАНИЕ. На 21-м уровне зафиксировано превышение квоты потребления в 29 раз. Копия предупреждения автоматически отправлена руководителю центра. Резолюция Гаврилова В.В.: увеличить квоту потребления для уровня 21 в 30 раз.

На первый взгляд всё было в порядке: двадцать пятый уровень наводит суету, поиск соединения с другими узлами связи, фактически с другими бункерами, идёт, «Улей» выражает недовольство, но тут уж епархия Ники Тимофеевны — картина маслом, жизнь продолжается. Однако, вот уже второй день энергосистема выдаёт предупреждения по двадцать первому уровню.

Что там происходит и почему моих ребят там ведут, к нужному участку оборудования для помощи, чуть ли ни с мешком на голове я пытался выяснить и раньше, но после слов Аникина, а уровень числился за его службой, о секретности — отступил, хотя и не очень смог понять, как раскрытие тех или иных секретов, тем более в узком кругу руководства бункера, может навредить хоть кому-то. В тот разговор, решил просто не обращать внимания на странности и вернуться к работе, которая помогала мне отвлечься от мыслей о родителях и друзьях, скорее всего уже погибших...

Позавчера ситуация стала совсем уж нетерпимой, так как комплекс хоть и имеет оценку автономности в несколько лет, но это не значит, что в эту самую оценку закладывалось такое энергопотребление непонятно на что. После того как копия ушла Виктору Владимировичу, я решил сходить и обсудить вопрос о том, как в системе будет зафиксировано такое превышение квоты и что потребуется от меня. Старый гэбист выслушав мои вопросы, так как Гаврилову предъявлять какие-либо претензии мне не с руки, сказал, что прямо сейчас просто повысит квоты, а вот подробности о деятельности научников на двадцать первом уровне я и руководители остальных служб сможем узнать на планёрке уже в понедельник.

И вот мы сидим в нашем зале совещаний внутр Центра Управления. Холодный свет ламп встроенных в потолочные плиты и очищенный воздух без запахов.

Гаврилов внимательно проследил за тем, чтобы мы все заняли свои места. По его сосредоточенному выражению лица было видно, что сегодняшний наш сбор будет особенным и есть какие-то важные новости — это подтвердили следующие слова Виктора Владимировича.

— «Итак, коллеги, предлагаю сегодня обойтись без стандартных обсуждений оперативной обстановки, так как у всех перед глазами сводки от Веры. Единственное, что хотелось бы узнать у вас, Ника Тимофеевна, насчёт сроков обновления имплантов «Улей-Лямбда», планы уже составлены?» - начал по-деловому Виктор Владимирович.

— «Да, специалисты уже сделали все необходимые анализы и проверки, в ближайшие два дня мы обновим у 17 человек с самыми старыми версиями импланты, ну а далее в течение месяца сможем заменить устройства у людей с более терпимой, в плане безопасности для здоровья, ситуацией. Эти меры, как и сказано в отчёте системы, значительно упростят выявление самых разных заболеваний, в том числе и психологического характера, на ранних стадиях», — спокойным, немного девичьим голосом произнесла наш главный доктор, сохраняя на лице благожелательную улыбку.

— «Хорошо, что всё пройдёт достаточно скоро.» — покивал начальник центра и, обведя всех цепким взглядом, продолжил, — «Друзья, сегодня очень важный день для всех нас, всех тех кто смог спастись в стенах подземного комплекса. Как вы знаете, каждый комплекс «Тахиона» создавался не для спасения, так как для такого есть бункеры МЧС и МинОбороны, а для сохранения кадров и наработок по самым разным исследованиям, что велись корпорацией. Меня назначили на место руководителя комплекса потому, что я уже курировал один проект под названием «Паутина», кто-нибудь слышал о нём?»

Я замотал головой, так как до прибытия в комплекс, да и живя уже здесь, больше занимался разработкой отказоустойчивых систем и проектами, что были связаны с ДНК-вычислителями. Быстро всмотревшись в лица остальных, я тихо выдохнул. Наверное это какие-то мои комплексы из-за молодости и неопытности, но я опасался, что единственный не в зуб ногой по этой «Паутине».

Аникин что-то изучал у себя в планшете и видимо готовился к какому-то докладу, судя по его сосредоточенности, Ника точно так же как и я с непониманием смотрела на Виктора Владимировича, и только у нашего безопасника лицо оставалось всё таким же спокойным и ничего не выражающим.

Убедившись, что никто ничего не знает Гаврилов продолжил: «Хорошо, тогда перед тем, как Богдан Фёдорович подробно поведает о сути дела, я хочу, чтобы все поняли одну важную вещь: то что услышите сейчас и то, что увидите должно, по крайней мере на какое-то время, остаться тайной для остальных жителей бункера. Нам не нужны лишние волнения, вопросы, а самое главное неоправданные надежды.» — обычно взгляд шефа был серьёзным с небольшой искоркой иронии, но сейчас там было ледяное спокойствие и сталь. Ответственность о которой сказал Виктор Владимирович заставила меня выпрямить спину и полностью сосредоточиться на словах докладчика — руководителя научников комплекса.

— «Будет удобнее иллюстрировать некоторые понятия.» — сказав это, Аникин что-то нажал в своём планшете и свет в зале притух, а в центре стола запустился большой гало-проектор, показывая объёмный граф, похожий на паутину, — «Итак, ещё в 1983 году, изучая физику высоких энергий, учёные нашей страны обнаружили интересное явление, которое назвали ТЕК-поле. Тогда у них было совсем мало времени, чтобы всё как следует изучить и измерить — совсем скоро началась перестройка, а потом и развал союза. Многие из исследователей уехали, погибли в лихие девяностые, пропали и так далее, но их наработки сохранились в архивах институтов КГБ/ФСБ. Оттуда они и попали в «Тахион» в качестве материала для изучения и разработки. Я был в той группе счастливчиков, кто первыми ознакомились и приступили к исследованиям, обнаружив несколько интересных моментов.»

Изображение на гало-проекторе сменилось и теперь мы видели некое шарообразное устройство с многочисленными мигающими лампочками. В один момент все светодиоды начали светить ровно, а из динамиков раздался нарастающий гул.

— «Нам удалось выяснить, что ТЕК-поле - это явление неясного происхождения, которое возникает при подобранной частоте, модулированной с помощью волновых линз.» — продолжил говорить Аникин, поставив видео на паузу, — «мы достаточно долго проводили замеры поля при разной частоте волны, но в один момент произошло интересное событие — радио сообщение, исходящее прямо из генератора ТЕК-поля, записанное на лабораторное оборудование».

Учёный отжал паузу и в нарастающем гуле стала слышна замусоренная помехами, но весьма отчётливая речь. Язык был мне не знаком, хотя помимо всего прочего я участвовал в проектах по распознаванию и генерации речи на разных человеческих языках и диалектах, так что вполне смог бы определить хотя бы языковую семью, но тут было что-то совершенно чуждое.

— «Как вы понимаете, никаких передатчиков в нашем генераторе быть не могло, а лаборатория находилось под землёй и была максимально экранирована. Сначала мы грешили на удачно совпавшие помехи от работы оборудования, но эту короткую запись дали послушать нескольким именитым лингвистам, которые однозначно заявили, что это реальная речь, несмотря на то, что язык им не знаком.» — в зале была полная тишина, каждый пытался осмыслить те невероятные факты, озвучиваемые Аникиным, — «Мы ещё полтора года до начала войны и переезда сюда внимательно изучали явление ТЕК-поля и пытались повторить что-то подобное той записи. Однако, нам это не удалось. Вместе с тем мы смогли выяснить несколько ключевых моментов о природе поля.»

Потыкав в планшет, Аникин вывел на экран текст из трёх пунктов.

Особенности ТЕК-поля

ТЕК-поле — возникает в точке пространства при сложном волновом резонансе, который можно получить только искусственным путём.ТЕК-поле — всего лишь туннелирующая структура, способная пропускать через себя некоторые виды волн, например, радио и материю, например, газ, но не способно пропускать свет или ионизирующее излучение. Природа подобной избирательности пока не ясна.ТЕК-поле - способны при разной модуляции волн «пробивать» разные каналы.

— «Итак, если коротко», — на этих словах, Аникин вернул первоначальный граф, — «то мы научились делать пробой реальности для открытия порталов, грубо говоря. Скажу сразу, мы не рассматриваем вариант того, что ТЕК-поле позволяет путешествовать во времени, то есть, если мы чисто теоретически сможем открыть портал в похожий на Землю мир, то изменения в нём, к сожалению, не повлияют на НАШ выжженный шарик. Вместе с тем мы думаем, что некоторые из найденных при сканировании каналов могут быть и в нашей реальности или вселенной. Да-да, нам удалось экспериментально подтвердить, что как минимум два канала ведут не в нашу реальность. С помощью дрона обвешанного измерительным оборудованием, мы смогли получить данные о мире по ту сторону ТЕК-поля. Немного изменённые константы связанные со скоростью света, ничего критичного для существования, поэтому дрон успешно вернулся. Кстати, обстановка ТАМ явно дело рук разумных существ...»

Я сидел и смотрел в одну точку, пытаясь осмыслить все те перспективы, что открываются перед остатками человечества в лице жителей комплекса. Удалось достаточно быстро загнать куда подальше, возникшую было надежду на предотвращение ядерной войны, через игры с временем — это было бы уже совсем фантастично. Однако, если удастся найти пригодный для жизни, безопасный мир с помощью этого ТЕК-поля, то это решит наши проблемы и над головами людей не будет висеть дамокловым мечом понимание, что ресурсы подземного центра не бесконечны, а пополнить их неоткуда.

Глава 3: Пуск

20 октября 2025 года 7:25. Подземный исследовательский центр «Алый-042». Гаврилов В.В. - Руководитель центра, ГосКорпорация «Тахион».

Пока Богдан рассказывал, что уже сделано по проекту «Паутина» и что возможно в перспективе, я внимательно всматривался в лица слушателей и по моим наблюдениям, какую-то часть информации имел глава безопасников, но это и немудрено. Скорее всего, когда его сюда назначили, то дали общие вводные по целям и задачам комплекса.

— «Сейчас у нас на двадцать первом уровне установлены два генератора ТЕК-поля. Сегодня запланировано исследование двух точек.» — на этих словах докладчик повернулся ко мне, как бы уточняя в силе ли договорённости, на что я лишь кивнул, — «Первая - это точка, в которую мы уже запускали бота. Предлагаю посмотреть видео оттуда.»

Картинга гало-проектора снова сменилась и теперь мы смотрели от лица бота на длинный коридор, стены которого были выполнены из белого пластика. Везде были надписи, какие-то направляющие стрелочки, явно указывающие, куда нужно идти, чтобы достичь определённой точки. Бот передвигался по коридору минут десять, а потом ушёл в поворот и перед нашими глазами открылась невероятная картина. Несмотря на то, что я уже смотрел эту запись, моё сердце снова замерло в восхищении.

Огромный, как пять футбольных полей, ангар и в его конце, подсвеченный синим светом энергетических полей, тёмный провал со множеством разноцветных точке — выход в открытый космос. Несколько круглых площадок были заняты небольшими кораблями, примерно такими изображались внутрисистемные истребители в нашей фантастике. Хотя, кто его знает что это за корабли, тут требуется подробнейшее изучение.

Все замерли и даже Виноградов проявил эмоции --- его брови поползли вверх, а глаза расширились в удивлении. Ника Тимофеевна сидела и что-то обдумывала, внимательно рассматривая всё, что было на экране. У Воронцова лицо выражало детский восторг человека, который давно и сильно любит фантастику и космооперу, а теперь и сам, практически вживую, смог прикоснуться к далёким звёздам.

— «А вы тщательно проверяли вернувшегося бота? Там ведь могут быть опасные вирусы и бактерии. Насколько я вижу атмосфера на этой, по всей видимости, станции есть, более того, по показаниям датчиков, кислорода в ней достаточно», — решила уточнить главный доктор. По всей видимости её задумчивость была обусловлена именно опасностью новых болезней.

— «Безусловно, Ника Тимофеевна, мы всё проверили», — с лёгкой улыбкой сказал Аникин, — «могу сказать, что нами не было найдено вообще вирусных организмов или бактерий. Органика, а именно лабораторная мышь, которую мы туда заслали, чувствует себя хорошо, поэтому мы предполагаем какой-то санитарный протокол у самой станции. Нам в любом случае не обойтись без помощи, так что просим собрать группу из неболтливых и достаточно талантливых вашей службы, человек пять для начала. Думаю, что уже на этой неделе им предстоит там поработать.»

Александрова лишь согласно кивнула и погрузилась в информацию на своём планшете, просматривая личные дела сотрудников МСС. Аникин закончил свою речь и неторопливо сел, предоставляя мне возможность рассказать про организационную часть сегодняшнего дня.

— «Спасибо, Богдан Фёдорович, за содержательный доклад. Итак, коллеги, сегодня в 14:00 запланировано первое включение установки и продолжение исследований. Прошу к этому времени каждую службу, а не только МСС, собрать 5-6 человек, как уже говорилось из неболтливых и талантливых. Всё, на этом собрание окончено, все свободны. Прошу задержаться только Александра Михайловича.» — сказал я, закругляя наше собрание. Техникам и медикам нужно как следует подготовиться и многое обдумать, исследователям прогнать все тесты на установке, а вот с главой, так сказать, силовиков нужно ещё обсудить детали...

Налив нам с Виноградовым по чашке кофе и не забыв плеснуть туда коньяка, я вернулся за стол. С минуту мы пили бодрящий напиток молча. По безопаснику было видно, что он не удивлён и не ошарашен, как например Александрова или Воронцов, а скорее сосредоточен, обдумывая что-то важное.

— «Александр Михайлович, ты догадываешься что я хочу обсудить в свете открывшихся обстоятельств?» — спросил я, решив обойтись без дальних заходов, и начал прямой разговор.

— «Знаешь, Виктор Владимирович...» — он на секунду замолчал, обдумывая, стоит ли продолжать, — «когда меня отправляли в «Алый-042», то естественно не раскрыли всей информации, но я работаю достаточно давно, чтобы понимать, что двести человек, так называемой охраны, состоящей из штурмовиков, диверсантов и других людей с интересными ВУСами, на полторы тысячи человек, в комплекс, где вся оборона в той или иной степени автоматизированна — это странно.» — на этих словах Виноградов улыбнулся, впервые за всё время нашего общения, — «Информация, хранимая в дата-центрах, тоже весьма занимательна: исторические архивы, кстати не удивлюсь, если у нас самые полные их сканы за всё время, фантастика, особенно о путешествиях в иные миры. Про склады на четырнадцатом уровне я вообще молчу. Когда получил коды на доступ к ним и решил ознакомиться с имуществом службы, то подумал, что у нас тут не полугосударственная лавочка, а склады МинОбороны на чёрный день со всеми новинками. Так что да, у меня изначально были подозрения, что придётся, если не повоевать полноценно, то проводить боевые операции.»

— «Да, отчасти это так. Что же, откровенность за откровенность. Руководство «Тахиона», а значит и руководство страны, прекрасно знало, что в скором времени будет серьёзное обострение с западом. Возможно не предполагалось, что настолько серьёзное», — я обвёл рукой, намекая на полный крах цивилизации, — «но получилось так, как получилось. К счастью, наш бункер оказался готов к подобному испытанию. Так вот, после потери связи с корневыми серверами корпорации и правительственной линией, Вера выдала мне доступ к паре интересных документов. Если вкратце, то там описываются разные варианты того, в каких внешних условиях может оказаться комплекс. В том числе, там есть и пункт с тотальной ядерной войной, правда аналитики пометили его, как маловероятный. Если говорить, только о том, что относится к нам напрямую, то становиться понятным такой состав твоей службы — руководство прекрасно знало, какой проект тут будет осваиваться, поэтому было решено, что в неизвестных мирах силовая поддержка будет необходима.»

Я прервался и отхлебнул кофе. Виноградов задумчиво откинулся на спинку кресла и что-то прикидывал у себя в голове.

— «Хорошо, не буду пока спрашивать, что там ещё есть в этих твоих документах. Часть информации о тебе я нарыл, когда узнал имя нового начальника», — тут он усмехнулся, следя за моей реакцией, но я не был удивлён или возмущён, так как вполне понимал, что подобное поведение, со сбором информации и проверками, вполне нормально для моих бывших коллег и сотрудников смешных контор, — «человек нормальный, да и как руководитель поставил себя хорошо во время кошмара первых месяцев в изоляции. Одно дело делаем, так что можешь на меня и ребят моих рассчитывать. Как я понимаю пятеро от моей службы сегодня прогуляются на ту станцию?»

Я был доволен, что нам с Виноградовым, которого я до определённого момента считал весьма тёмной фигурой, удалось понять друг друга.

— «Да, и если всё будет нормально, то понадобиться ещё одна группа на шесть часов вечера. Мы должны сейчас исследовать и вторую точку, так как с космической станцией сейчас мало понятного. Вдруг там есть механизмы безопасности, которые просто ещё не активировались, или ещё какая пакость. Живых существ там точно нет. На самом деле мы отправляли туда уже с десяток дронов одновременно и прочесали все доступные участки — пусто. Более того, есть пара моментов, которые говорят за то, что станция покинута и уже какое-то время не используется, а её функционирование — заслуга неведомых нам инженеров, что разработали её с таким запасом автономности.» — раскрыл я ещё часть информации, доступной узкому кругу лиц даже в руководстве комплекса, — «Поэтому предлагаю прямо сейчас пойти готовиться, чтобы ко времени запуска установки быть во все оружии.»

Зайдя в Центр Управления, я увидел, что все руководители служб уже находятся здесь, наблюдая за гало-проекцией зала с установкой. Сейчас здесь более никого не было, а все нужные люди уже находятся на двадцать первом уроне, готовые к открытию портала в другой мир.

— «Виктор Владимирович, все участники от моей службы, а так же техники и люди Александра Михайловича проверены на наличие заболеваний и исправность имплантов улья. Так же, мои ребята прогнали тесты на экипировке «Сотник» у силовых групп, проверяя качество фильтрации воздуха и герметичность обмундирования.», — выступив вперёд, проговорила Александрова.

Было видно, как ей интересно участвовать в чём-то настолько новом и необычном, но ответственность за людей и их здоровье перевешивала, впрочем, как и всегда у этой сильной женщины. Ещё из её личного дела, перед заездом в бункер, я узнал, что она добровольно отправилась в зону СВО на Украине и вытаскивала там наших парней чуть ли не с того света, за что была отмечена орденом Пирогова. Ника Тимофеевна полностью соответствует девизу этой высокой врачебной награды - «Милосердие, долг, самоотверженность».

Я кивнул ей в знак благодарности и поманил рукой Виноградова. Мы с ним отошли немного в сторону от терминалов.

— «Ну что там, как твои ребята отреагировали на задачу?» — решил я прояснить достаточно важный момент.

Кто-то может сказать, мол, какая разница — если им приказали, то они должны идти, тем более никакой прямой опасности для жизни не предвидеться. Знайте, товарищи, что этот кто-то дурак. Мы все тут живём в изолированном пространстве, а вне него - мёртвая пустошь. Единственные причины, почему жизнь в комплексе всё ещё есть и не скатилась в анархию — это взаимопомощь, поддержка и какая-никакая субординация и дисциплина.

— «Есть небольшой шок от того, что ещё не всё кончено и есть шанс побарахтаться.» — сказал Виноградов, явно довольный произведённым на своих бойцов эффектом, — «У ребят глаза загорелись от того, что наконец нашлась работа нормальная и для них. В последние месяцы мы больше просто тренировались, чтобы форму не терять, да турниры всякие для развлечения проводили.»

— «Ага, наслышан, как паре техников пришлось носы вправлять по результатам одного из таких турниров, но они и не в обиде. Им тоже движение и разнообразие, тем более спортивное, только на пользу идёт.» — усмехнувшись прокомментировал я последние слова главы безопасности.

— «Коллеги» — громко, на весь ЦУ, сказал Аникин, — «через минуту запуск первой установки. Виктор Владимирович, командуйте.»

Я спокойно подошёл к терминалам, демонстрируя уверенность, но внутренне ощущая всю ту ответственность, что сейчас лежит на всех, кто стоит в этом зале. В первую очередь, ответственность перед всеми людьми, что живут и трудятся в бункере. Они стараются не терять надежду на лучшее будущее. Верят в то, что руководство в целом, и я в частности, сможем исправить ситуацию, когда каждый работник просыпается и засыпает с мыслью «ещё один день прожит, осталось N, а дальше закончатся: еда, вода, топливо и так далее»...

— «Посту управления установками, вывод первого генератора в рабочий режим.»

— «Принято... Вывод в рабочий режим завершён за 2 минуты 37 секунд. ЦУ, ждём указаний.»

— «Старт генерации ТЕК-поля на частоте реальности А-0 «Станция».» — после этих моих слов из динамиков, постепенно нарастая, стал слышаться гул от огромной шарообразной установки, стоящей в центре зала испытаний на двадцать первом уровне. В целом, она была похожа на ту, с видео Аникина, но в нашей отсутствовал один из сегментов и вместо него была арка в которой сейчас воздух дрожал, как от огня.

— «Генерация ТЕК-поля завершена. Установка готова к открытию прямого канала в реальность А-0.»

— «Произвести открытие и запустить дронов.»

Сразу после выполнения моей команды постом управления, воздух рядом с установкой резко успокоился. Можно было бы подумать, что произошёл какой-то сбой, но сразу же в арку влетели несколько ZALA 421-24. На замедленной съёмке было видно, как коптер летит и начинает частично исчезать, а потом и вовсе пропадает из нашего мира.

— «Дроны ушли, подключаем картинку», — отозвался пост управления установкой.

Мониторы, что были сейчас перед нами, сменили изображение и теперь мы могли лицезреть подробности устройства станции изнутри. Впрочем, сейчас был просто контрольный облёт, чтобы перед заходом силовой группы убедиться, что всё по ту сторону нормально. Карта станции уже составлена и выдана бойцам на планшеты. Их главная задача это убедиться, что на станции людям можно передвигаться не опасаясь чего-либо. Так же есть несколько интересующих нас предметов, которые желательно заполучить в бункер и передать учёным для анализа.

Одетые в «Сотника» бойцы выглядели грозно, а герметичные шлемы с изолированной подачей кислорода создавали ощущение брони космодесанта из одной книжки, что была на серверах дата-центра.

— «Первой группе, перейти в А-0, сообщить обстановку и начать движение к помещению «Ангар». Будьте на связи, парни.»

Я обернулся к Виноградову. Он напряжённо смотрел на монитор, где шла картинка с налобной камеры командира группы. Вот, последний боец скрылся в арке. Сразу несколько дронов показывали, как люди в чёрной экипировке появляются буквально из воздуха. Рассредоточившись, они заняли удобные для обороны позиции и через несколько минут пришёл доклад от командира группы Сергеева.

— «Чисто. ЦУ, начинаем дальнейшее продвижение.»

Глава 4: Отчёт по A-0

20 октября 2025 года 15:30 по времени ИЦ «Алый-042». Первичный отчёт исследования о точке выхода А-0 «Станция». Сформирован управляющим аналитическим ИИ комплекса «Вера». Получатель: руководитель ИЦ «Алый-042».

На основании полученных данных, собранных с помощью дронов и боевой группы СБ, я предполагаю, что база является покинутой. Это подтверждается не функционирующими механизмами стации: обесточенные пневмодвери, освещение в некоторых коридорах, а так же целое крыло полностью отделённое от остальных помещений шлюзовыми перегородками, предполагаю разгерметизацию.

Дронами и группой СБ были собраны несколько текстовых материалов: таблички с планом станции, сенсорные планшеты с информацией, а так же надписи на устройствах. Запущен протокол распознавания и лингвистического анализа. Текущие результаты можно увидеть в разделе «Задачи ИИ» системы администрирования комплексом, идентификатор задачи«ИИ/ОН/0A2/A-0/8-7943ОБ/33А0». Первые практические результаты ожидаются в течение недели, однако, если будут собраны дополнительные данные, то можно сократить срок обработки.

На анализ исследовательской группы передано несколько устройств со станции, в том числе и выше упомянутые планшеты, а так же ручное оружие. Первичное исследование образцов показывает, что вооружение имеет в своей основе энергетические принципы, однако, пока что не удалось активировать и/или протестировать его. Сортировка образцов и начальные выводы будут доступны в течение часа в разделе «Исследовательские задачи» системы администрирования комплексом, идентификатор задачи «ИС/КН/Р32/А-0/ВФО93-Т/ВА02».

Рекомендации руководству:

продолжать исследование станции с помощью автоматизированных систем под управлением меня и исследовательской группы.

подробно обследовать бойцов группы СБ силами МСС с карантином сроком в две недели.

Глава 5: Похожий на наш

20 октября 2025 года 18:00. Подземный исследовательский центр «Алый-042». Быков Иван Артёмович — командир 7-й группы СБ «Проксима (П)»

Утром, когда шеф вызвал к себе мою группу, мы были крайне воодушевлены, что наконец-то есть возможность поработать. Однако, когда нам показали кадры со станции, а потом Александр Михайлович сказал, что мы пойдём в мир, который похож на наш, а на станцию пойдут шестые.

И вот мы сидим в буферной зоне лаборатории, а через десять минут пройдём в зал и отправимся на разведку по ту сторону портала. Конечно, если дроны подтвердят, что мы там сможем выжить в нашем обмундировании, которые безусловно хорошее, но всё-таки не абсолютное и в безвоздушном пространстве не поможет.

По громкой связи наш главнокомандующий, как мы Гаврилова меж собой называем, даёт исследователям команды для проверки и запуска установки. Вся группа, а именно 6 человек, включая меня, напряжённо слушаем доклады и ждём, когда уже наш выход...

— «ЦУ, портал в точку А-1 открыт... Дроны запущены, пускаем картинку... Подтверждена кислородная атмосфера... По текущим данным Вера идентифицирует планету как Земля...» — нам тоже было видно, что снимает дроны, тут был большой монитор для этого.

Слушая всё это мои ребята постоянно косились на меня и было видно, что они рады, так как по всей видимости никаких препятствий для нашей работы — нет.

— «Внимание», — на этом моменте я немного напрягся, так как неожиданно в доклад влезла Вера, а она, насколько мне известно, говорила по своей инициативе крайне редко, предпочитая подавать всё через системы комплекса в текстовом виде, — «микрофоны 5 дронов засекли звуки взрывов и артиллерийской канонады... Руководство приняло решение о доразведке с помощью комплекса «Рой-Т»...»

Мда, а вот последнее было неожиданно. Насколько я помню, перед войной РосТех только анонсировал эту систему, а вот как оно... Там должна была использоваться мобильная версия «Веры», которая распределённо управляет многими сотнями дронов.

Экран разделился и по краям появилась картинка с пары десятков небольших и бесшумных летающих машинок, а в центре была та, за которой наблюдают с ЦУ.

Пролетев лесополосу, в которой что-то дымилось, дроны вышли на покрытое снегом поле, а на нём... Это была артиллерийская позиция и за счёт качества передаваемого изображения мы видели, что техника была явно не из двадцать первого века, да и цвета солдатских шенелей резал глаз — фельдграу...

Где-то в течении полуминуты в комплексе стояла гробовая тишина. Дроны разлетались и показывали деревни, пару колонн военной техники и много снега, который буквально покрывал всё вокруг.

— «Подтверждаю, мир идентифицирован — Земля... С вероятностью в девяносто процентов двадцатый век... Географическое положение точки выхода уточняется, но судя по дорожным указателям с вероятностью в семьдесят процентов — подмосковье...»

В этот момент, когда мы с замиранием сердца слушали доклад Веры, в комнату зашёл шеф и передал нам белые маскхалаты, но не ушёл сразу, а постояв пару мгновений начал говорить.

— «Итак парни, работа у вас будет сложная, даже несмотря на всё современное оснащение. Гаврилов хочет, чтобы вы доставили к нам человека оттуда, можно сказать языка, но не обязательно, чтобы это был военный, можно и простого жителя из ближайшей деревни, только сделать нужно всё быстро и тихо. Вы сами видите картинку дронов и слышите то, что сказала Вера, но нужно лучше понимать, куда мы попали, чтобы сориентироваться в ситуации», — внимательно глядя на нас проговорил шеф. И хоть сейчас он был в простом комбенезоне, который носили все жители комплекса, я распознал этот приказной и такой понятный для армейского человека тон его слов. Вся группа встала как по команде и вытянулась, показывая, что мы к работе готовы.

Виноградов ещё раз пробежался по нам взглядом и развернулся к монитору, что-то нажав в своём планшете, который достал из лёгкой сумки на поясе. Картинка сменилась и сейчас мы видели наброски карты, которую Вера сгенерировала по результатам облёта местности.

— «Самым простым я вижу захват объекта вот в этой деревне», — он приблизил фрагмент карты и выделил название «Ямново», — «в ней сейчас орудуют немцы, но их там сравнительно мало, скорее всего передовой отряд. В течение часа туда подойдёт колонна и неизвестно пойдёт дальше или останется, хотя бы и частично, тут. Нужно успеть до подъезда колонны взять человечка и быстро уйти к комплексу. Лучшим выбором будет какой-нибудь унтер, что сможет поведать нам, как о мире в общем, чтобы, так сказать сверить часы, так и об обстановке в окрестностях точки выхода. До деревни полтора километра. Концентрации сил, на которые можно напороться, не видно, так как что если аккуратно действовать, то всё можно успеть. Вопросы есть?» — развернувшись Виноградов вновь внимательно обвёл нас взглядом.

— «Да, если можно, то выдайте пару ампул с «ВМ-30», если он имеется на базе, так будет легче доставить кадра. Он и сопротивляться по пути не будет и сам идти сможет. Если всё верно и там сейчас сорок первый или сорок второй, то немцы ещё ничего не поняли, и спеси полно, а нам не нужны крики, драки или долгие "объяснения", что будет если не пойдёт своими ногами», — выдвинул я, как мне казалось, дельное предложение.

ВМ-30 неплохой "оглушающий" препарат, чтобы временно подавить критическое мышление человека, без превращения в овоща, которого нужно, либо загрузить в транспорт, либо тащить на своём горбу. Помню его применение ещё по контрактной службе в Сирии, когда мы так интересных субчиков отволакивали на пару километров, допрашивали, а потом, отправив в страну вечной охоты, отваливали в расположение.

Виноградов только кивнул, поняв зачем мне это нужно. Пощёлкал в планшете и через пару минут небольшой транспортировочный дрон, под управлением Веры, доставил со склада нужную упаковку ампул, а так же автоматический инъектор.

— «Кстати, не советую привыкать к этому методу, так как на складе не очень много, а в СССР мы банально не сможем воспроизвести подобное вещество. Выход запланирован через пятнадцать минут, готовьтесь парни», — сказал шеф напоследок и вышел из комнаты.

— «Командир», — обратился ко мне Саша Никуличев с позывным "Кнут", данным за худое, жилистое телосложение, — «может, стоило ещё транквилизатор какой взять, с быстрым действием?»

— «Не, Сань, там судя по видео фрицев 10 в деревне, так что если с ВИ-30 не прокатит, легче будет просто оглушить прикладом, чем ждать действие транка.»

На это моё заявление он пожал плечами и продолжил проверять разгрузки и соединения в наших «доспехах».

Как и сказал шеф, через пятнадцать минут, раздался сигнал и противоположная от выхода из комнаты дверь открылась. Мы уже были в полном боевом, с надетыми на головы шлемами, в которых встроена связь. Перед нами был большой зал, в центре которого и стояла установка в виде шара с отсутствующим сегментом. Именно в это прореху мы и должны пройти, чтобы попасть по ту сторону.

Мы выдвинулись, сопровождаемые комментариями Веры по внутренней связи. Она докладывала обстановку у точки выхода. Сейчас всё было спокойно и ничто не могло нарушить наши планы. Установка тихо гудела, не было сияния или иных спецэффектов. Только воздух дрожал, как от высоких температур. Подойдя ближе, я ощутил лёгкий порыв холодного ветра.

Я уже давно не чувствовал чего-то такого, что ранее я и мои бойцы считали естественным, поэтому на секунду впал в ступор. Однако, быстро загнав самокопание поглубже уже уверенно прошёл в колеблющийся воздух.

Всё вокруг белым бело, как и показывали дроны Веры. Подождав, когда остальные прибудут, я объявил, что сначала движемся к вот той роще. Пройдя под деревья чуть успокоился, так как стоять чуть ли не в открытом поле, где была точка выхода, на вражеской территории было не очень комфортно даже в маскхалатах, с современным оружием и всевидящим оком Веры в небе.

Кстати, я несколько раз, когда видел на внутреннем дисплее шлема, что какой-то дрон из роя пролетает над нами, косился вверх, примерно в том направлении, где должна быть машинка. Зрение у меня хорошее, однако ничего увидеть мне не удалось, что конечно являлось плюсом, так как не хотелось бы немецкой стрельбы по нашим «глазам».

Уже через десять минут мы подходили к Ямново. За время нашего быстрого передвижения, пришлось несколько раз останавливаться по указаниям Веры или окликам из ЦУ, чтобы пропустить небольшие цепочки транспорта, что двигались по здешним дорогам.

Деревня состояла всего из двенадцати домов, один из которых был больше других. Наверное, ранее он использовался для сельсовета или чего-то наподобие. Сейчас же оттуда слышались крики, быстро оборвавшиеся после одиночного выстрела. Жителей видно не было, подозреваю, что они попрятались по домам. Пара немцев ходила и осматривала дворы. Зайдя в один из сараев, она вышла через пару минут неся в руках пару кур и яйца.

Интересный нам кадр появился примерно, через минут пять. Немец отошёл на край деревни, чтобы справить естественную нужду. На свою беду он оказался слишком близко к нашей позиции и я посчитал момент удачным, чтобы взять субчика. Без слов передал Николай «Ромбу» Кулакину инъектор с ампулой, на что он только кивнул. Ромб отличался особенно тихим шагом, а нам сейчас именно это и требовалось, чтобы всё сделать чисто.

Мы рассредоточились, беря клиента в клещи, и наблюдая за деревней. Кулакин дождался, когда немец закончит и развернётся, после чего броском повалил его, дезориентировав ударом в челюсть, и вколол в шею препарат, второй рукой закрывая фрицу пасть. С десяток секунд немец ещё пытался вырываться, однако после затих.

Ромб оттащил его ближе к нам, убедившись, что субъект готов и не притворяется. Пару команд на немецком, который я изучал ещё в школе, и немец уже покорно идёт за нами, с накинутым маскхалатом. Скорость движения снизилась вдвое, но мы успевали, даже если пропажу обнаружат, покинуть зону возможных поисков. До прибытия колонны остальные не смогут выйти на нас.

Глава 6: Не последний бой

Время неизвестно. В двухсот метрах от точки выхода. Дмитрий Маркелов - лейтенант ГБ, командир диверсионной группы НКВД.

Наши отступали, а Москва уже совсем близко... Самому не пасть духом и подбадривать своих бойцов одновременно было сложно, но пока справлялся, а тут ещё и нам дело подвернулось.

Товарищ полковник днём объявил нам, что после отхода подразделений РККА, на наших бывших позициях должна пройти небольшая колонна в составе которой будет легковой автомобиль с абверовцем. Откуда поступила такая информация я уточнять, понятно, не стал. Задача — убить разведчика и его сопровождающих в этой машине.

И вот, моя группа из четырёх человек уже залегла на отвале дороги, так чтобы нас было как можно сложнее увидеть. За минут пятнадцать нашего наблюдения проехали пара одиночных крытых грузовиков и мотоциклистов. Стоял страшных холод, зима в этом году выдалась особенно суровая, что являлось плюсом, так как было замечено отсутствие нормального зимнего снаряжения у фашистов.

Сзади незаметно подкрался Ладыгин и привлёк моё внимание. Он сидел чуть дальше, чтобы заранее заметить подходящий транспорт. Время пришло. Из-за поворота дороги выкатились пять мотоциклистов, которые коробочкой сопровождали легковой автомобиль, такие в вермахте использовались офицерами.

У меня было ПТРД Дегтярёва, чтобы однозначно разворотить машину с последствиями для пассажиров, а мои бойцы имели при себе дисковые ДП, того же конструкторского гения. Когда Хорьх поравнялась со мной, я выстрелил по расположению двигателя. Сначала машину немного занесло, она задымилась, но уже через секунды три, раздался оглушающий взрыв.

Двух мотоциклистов, едущих впереди, бросило дальше по дороге и они уже не поднимались, а вот задняя тройка сориентировалась быстро и открыла огонь по тому месту, где была вспышка от выстрела. Двое моих бойцов, сразу после сообщения о приближении объекта, занявших места чуть дальше от меня, смогли парой очередей выбить оду огневую точку, но быстро и сами получили по пуле.

Один из них лежал совсем без движения, а второй, весь в крови, перезаряжал ДП. Ладыгин, который залёг в другой стороне тоже дал очередь, но быстро приник к земле, так как выведенного им из строя пулемётчика быстро сменил второй.

Ситуация была патовая. Хоть мы и сами прекрасно понимали, что такое задание с большой долей вероятности — это билет в один конец, но, как и всякий человек, искали способы выпутаться из сложившегося положения. Нет, речи о сдаче в плен и быть не могло, так как уж сотрудники ГБ прекрасно знали, что происходит с пленными красноармейцами и тем более комиссарами. Да и кому сдаваться? Мрази, что пришла в твой дом, разрушая всё на своём пути? Которая считает, что ты, все твои родные и соотечественники хуже скота и недостойны жизни? Ну уж нет.

Внезапно, с другой стороны дороги, раздались лёгкие, необычные хлопки и три оставшихся немца, что держали нас у самой земли, повалились в своих мотоциклах. Из реденькой рощи вышли люди в белых маскхалатах, направляя на нас стволы своих странных винтовок.

Несмотря на непонятки, я посчитал, что это такая же группа НКВД, просто по другому заданию, поэтому я встал и поднял пустые руки. При этом, не отдавая никаких команд Ладыгину, что сейчас напряжённо держал на прицеле наших, вроде как, спасителей. Один из неизвестных выступил вперёд.

— «Спецгруппа ГУГБ НКВД, майор Хромцев. Представьтесь», — после небольшой паузы сказал он. Его голос был каким-то странным, как будто из колодца, но я решил не обращать на это внимания, так как если бы это были немецкие диверсы, то они бы нас сразу уничтожили и тем более не стреляли бы по своим. Даже Ладыгин бы с его ДП не помог, так как он один, а мой вообще ПТРД однозарядный...

— «Лейтенант ГБ Маркелов, документы спрашивать не буду, так как знаем, что не берут на задания. У нас двое раненых, товарищ майор, не знаю, сможем ли выйти», — информировал я, старшего по званию. Он размышлял буквально пару секунд.

— «Гром и Бур, подхватывайте бойцов лейтенанта и отходим, благо тут недалеко до точки», — произнёс майор непонятную фразу, после чего двое самых рослых из его группы подошли и взвалили на себя моих ребят. Я заметил, что дышат оба, а тот, что ранее перезаряжал ДП даже в сознании и попытался воспротивиться, чтобы пойти самому, но Гром или Бур был неумолим, выполняя приказ командира.

Шли мы и правда недолго, правда я так и не понял, зачем нам это поле. Просто пустой кусок местности, благо, что так далеко немецкие штурмовики ещё не залетали, иначе спокойно могли бы всех тут нас и положить. В следующее мгновение пара бойцов, один из которых, почему-то, был без оружия, подошли к ничем не примечательному в окружающем пейзаже месту и... пропали! Буквально растворились в воздухе.

Майор ГУГБ, видя моё замешательство, просто сказал: «Секретная разработка, визуальная невидимость».

Мне оставалось только неуверенно кивнуть. Вот скрылись бойцы с моими ребятами и остались только я, майор и Ладыгин, который очень уж подозрительно косился на наших спасителей, правда ничего не говорил всю дорогу. Хромцев приглашающе протянул руку и мы точно так же, как и остальные сделали несколько шагов вперёд.

Буквально за секунду изменилось всё окружение. Существенно повысилась температура, а вокруг было уже не поле, а какой-то зал с механизмами, всё гудело и пиликало, а откуда-то из-под потолка раздавался голос: «Группа Проксима успешно вернулась. В зал с установкой направляется отряд медслужбы и СБ». Тут я заметил, что майор стащил с себя белый маскхалат, а под ним...

Я никогда не видел такого обмундирования. Ни у нас, ни у немцев, ни у союзников с фото, которые пару раз печатались в «Правде». На голове был шлем полностью закрывающий лицо непрозрачным чёрным стеклом. Облегающий комбинезон, как у лётчиков, из непонятного материала. На груди и руках чешуйки, как будто из резины. И тут моё внимание привлекла странная нашивка на рукаве: «7-ая группа СБ / «Проксима» / ИЦ «Алый-042» и белая четырёхконечная звезда с вытянутыми лучами.

В мою голову начали проникать некоторые сомнения и я обернулся назад. Там не было никакой двери или чего-то подобного. Ещё один странный механизм, похожий на шар, чей гул сейчас медленно становился тише. Я стал незаметно, как мне показалось, шарить по поясу, чтобы достать ТТ, краем глаза видя, что Ладыгин покрепче сжимает ДП. Однако быстро выяснилось, что никакие наши действия тут, не остаются незамеченными, так как раздался всё тот же голос, а бойцы, что спасли нас, резко развернулись перехватывая своё оружие: «Гостей прошу не дёргаться, мы вам не враги. Раненым будет оказана квалифицированная медпомощь, как и было обещано.»

Глава 7: Допросная

20 октября 2025 года 18:00. Подземный исследовательский центр «Алый-042». Франц Таубе — лейтенант Вермахта, командир передовой группы, 15-й разведывательный батальон.

Пробуждение из этого странного состояния, когда всё как в тумане плывёт, а звуки слышны так, как будто вставил беруши, было тяжёлым. Сначала начало восстанавливаться зрение и я смог рассмотреть где нахожусь: квадратная комната с мягко святящимися стенами, без дверей или окон, а как литая. Ощупав стену и легонько по ней постучав, я не узнал материал, хотя я, пошедший по стопам отца строителя, прекрасно разбирался в том из чего можно сделать стены.

Оружия даже холодного при мне не было и я попытался вспомнить что же произошло. Моя группа была направлена для рекогносцировки в какую-то русскую деревню герром Шульцом, командиром нашего батальона. Прибыв и разобравшись со всем, что там было, я радировал и отошёл отлить, а дальше... Голова снова заболела, но мне удалось вспомнить, как я падаю на снег, а мне в шею втыкается что-то острое. Ощупав, как я предположил, место укола, я ничего не почувствовал.

Ситуация беспокоила меня всё больше: непонятно где, замурованный в белой комнате, без возможности выйти, так как внимательно обойдя помещение по периметру, стыков я не нашёл. Даже плен у этих восточных варваров был бы менее страшным, они бы меня максимум убили, а потом приготовили моё мясо, как нам рассказывал доктор Геббельс. Сейчас же я имел все шансы медленно умирать от обезвоживания и голода, не имея возможности даже покончить с собой, как настоящий войн германской нации, оказавшийся в безвыходном положении.

Это моё бесцельное шатание по помещению продолжалось минут пятнадцать. Внезапно, в противоположной от меня стене, на уровне пола, открылась небольшая ниша откуда вылез... паук. Огромный, блестящий металлом паук, а я их с детства ненавижу, этих восьми палых и непредсказуемых созданий. Ниша закрылась и ничего не происходило, однако, через пару мгновений, раздался женский голос. Звучал он из-под потолка и я не видел, кто говорит. хохдойче был безупречный, вместе с тем, сейчас я уже понимал, что, по всей видимости, попал в плен и поэтому напрягся, осознавая, что начинается мой допрос.

— «Лейтенант, назовите имя и фамилию, подразделение в котором вы служите и ваше задание», — тон был мягкий и приятный, но было в нём что-то странное...

— «Я требую, чтобы со мной обращались в соответствии с женевской конвенцией и ...», — начал я немного осипшим голосом, однако был прерван.

— «Лейтенант, рекомендую отвечать на поставленные вопросы быстро и чётко, иначе к вам будет применено воздействие, как сейчас», — от этих слов я напрягся и начал осматривать потолок, забыв о пауке, поэтому не смог увидеть, когда он прыгнул мне на спину и ... боль. Разряд электротока ударил мне в шею и я упал в конвульсиях.

— «Итак, прошу ещё раз, назовите имя, фамилию, подразделение и задание»

Оклемался я наверное спустя минуты три, весь в поту и с пятнами перед глазами. Решил, что сейчас стоит отвечать на вопросы этих унтерменьшей, почему-то не сомневался, что нахожусь в русском плену, хотя механический паук, который исполняет дистанционные команды выглядел странно, ни о чём подобном у нас я и не слышал. Я прекрасно понимал, что этот допрос ничего не решит и знания мои ничего не изменят. Москва будет взята, а коммунистический колос будет повержен.

Глава 8: План внедрения

23 октября 2025 года 8:00. Подземный исследовательский центр «Алый-042». Гаврилов В.В. - Руководитель центра, ГосКорпорация «Тахион».

Досмотрев до конца допрос немца я выключил запись и гало-проектор погас. Все участники совета комплекса сидели с задумчивыми лицами сидели и переваривали полученную информацию. Подтвердились предположения, что этот параллельный мир, куда мы получили доступ через точку А-1, в первом приближении соответствует нашему прошлому в момент Второй Мировой Войны.

Дроны, управляемые Верой, так же исправно доносили до нас картинку, которая была идентична обороне Москвы 1941 года. Решив, что молчание затянулось, я начал излагать свои мысли о том, что мы можем и должны предпринять.

— «Итак, коллеги, как вы понимаете период безвремения в нашем уютном подземном мирке заканчивается.» — я специально выделил слово «уютном» и увидел кривые улыбки на лицах собравшихся, — «Предлагаю согласовать план действий, начну излагать, а далее обсудим. Во-первых, нам требуется получить постоянный и стабильный канал поставок нужных для жизни в комплексе ресурсов: еды, воды, топлива, хоть и не такого совершенного, как в нашем времени, одежды и всего того, что нужно каждому человеку. Во-вторых, есть моральные цели, думаю никто не будет спорить с тем, что мы будем помогать СССР, а не отсиживаться на другом материке, и уж тем более никакого взаимодействия с Германией и её так называемыми союзниками у нас не будет?» — задав этот важный вопрос я обвёл глав служб взглядом.

Конечно же, я не сомневался, что среди нас нет нацистов или хотя бы сверхмеркантильных людей, которые предпочтут наладить связь с Лондоном или Вашингтоном, чтобы отдыхать где-нибудь на Гавайах и получать прибыли. Однако, были и простые служащие, которые за долгое время жизни в бункере могли начать потихоньку дрейфовать в плане морально-нравственных ориентиров. Хотя, тут опять же есть важный нюанс, так как мы все помним, кто начал этот Ядерный Апокалипсис... Естественно, что все здесь находящиеся кивнули, поняв мой намёк, что перед, а самое главное после, объявления по всему бункеру о нашем открытии, нужно тщательнейшим образом следить за своими людьми. Служба безопасности это хорошо, я уверен в людях Виноградова и их квалификации, но и ответственность прямых руководителей никуда не исчезает.

— «Вместе с тем, нам нужно сохранить независимость, чтобы нас не смогли жёстко шантажировать поставками и уж тем более отнять установку в частности и весь комплекс в целом. Есть ли вопросы по глобальным целям?»

— «Да, Виктор Владимирович, хотелось бы узнать, что за помощь мы сможем оказать нашим и каким образом собираемся это провернуть?» — Ника Тимофеевна, наш главный врач, решила перейти сразу к конкретике, начав со второго пункта, чем заслужила уважительные взгляды от Виноградова и Воронцова.

— «Первый контакт будет не прямым. Я предлагаю, вместе с двумя бойцами из группы НКВД, что сейчас на ногах, послать некоторую информацию с аналитическими выкладками по обороне Москвы. Так же, к этому стоит прибавить и наши собственные данные, полученные от дронов, с текущей расстановкой сил. Думаю, что таким образом мы сможем наладить контакт. В конце нашего сообщения укажем метод шифрования, доступный для людей Лаврентия Павловича в том времени, наш позывной и ключи.»

На эти мои слова Александрова кивнула, продолжая внимательно слушать.

— «К сожалению, ничего большего мы послать с ребятами из диверсионной группы НКВД не сможем. Им предстоит пройти некоторое расстояние по вражеской территории. Это хоть и не глубокий тыл, но с тяжестью нескольких коробок с бумагами делать это сложнее. Думаю, что объём упомянутой мной информации будет в 50 листов А4, ну и небольшой чемоданчик для самоуничтожения всего внутри, надеюсь, СБ подготовит. Максимально простой, на уровне коктейль молотова и пара проводов.»

Виноградов, сразу, не откладывая в долгий ящик, написал сообщение, кому-то из своих помощников и сказал, что всё необходимое будет готово в течении полутора часов, если не к спеху.

— «Хорошо, в таком случае... Вера! Нужно сформировать аналитическую сводку по обороне Москвы, данные по этому периоду отечественной точно есть в дата-центре. Постарайся не дать поводов думать о «людях из будущего», чтобы было поменьше посторонних дум у ответственных товарищей, которые будут изучать наши материалы. Сталин и высшее руководство CCCH и так будет знать многое, в том числе от лейтенанта Маркелова, а остальным это пока ни к чему. Дополнительно скомпонуй карту из изображений с дронов и обозначь на ней легенду по тем силам, что сейчас имеют немцы. С «обратным адресом» так же полагаемся на тебя.»

— «Принято, Виктор Владимирович. Материалы будут готовы в течение часа. Сейчас там 12 ноября, а это значит, что с Вяземской оборонительной уже, к сожалению, ничего не попишешь, но вот воспрепятствовать немецкому наступлению можно более эффективно, если собрать как можно больше данных по обстановке, чем я сейчас и занята...»

— «Отлично, тогда перейдём к пункту о, так сказать, легализации и начале работы по снабжению нашего «подземелья». Для этого я попрошу выступить Богдана Фёдоровича, но сначала хочу сказать пару слов. Для нормального нашего плацдарма, когда нам не придётся постоянно отбиваться от групп захвата или терпеть шантаж продовольствием не подходит ни СССР, пока что, ни, тем более, США и иные «союзники». Итак, попрошу рассказать об очередном достижении науки, Богдан Фёдорович.»

После моего предложения, глава научников встал и снова включил гало-проектор. Теперь там не было записи с допросом немца. Вместо этого, мы видели небольшой граф, что был показан на самом первом общем собрании по «Паутине».

— «Ещё на этапе открытия прохода к точке А-1, нами было зафиксировано постороннее возмущение ТЕК-поля. Такого мы не наблюдали за всё время работы с А-0, поэтому крайне заинтересовались новым явлением и выяснить удалось следующее.» — Аникин немного поколдовал над своим планшетом и на графе от точки А-1 отделилась точка поменьше, — «Оказываться, что существуют ответвления, так сказать, субточки для прохода в тот же мир, но другом географическом положении.»

Картинка снова изменилась. Теперь мы видели глобус, где обозначались страны на период 1941 года, а на двух из них были видны две точки. Одна побольше была в районе московской области, а вот вторая в Швеции, чуть севернее озера Венерн, судя по обозначениям на карте.

— «Точно так же запустив дрон, мы смогли выяснить, где находиться субточка. Так же, есть ещё парочка, но они ведут в Тихий океан и индийское море, поэтому с практической точки зрения нам менее интересны. Мы продолжаем изучать данное явление, но уже сейчас можно сказать, что проход сориентированный на такие ответвления не отличается ничем, кроме увеличенных затрат энергии, но не критично.»

— «Спасибо, Богдан Фёдорович. Итак, в связи с данной информацией, у меня следующее предложение по легализации в том мире. Напомню, что Швеция — нейтральная страна, достаточно близко находящаяся к СССР, хоть и не имеет общей границы, но самое главное там есть посольство, где сейчас, насколько я помню, в качестве чрезвычайного и полномочного Александра Коллонтай — это будет дополнительный канал связи с союзом. Теперь, что касается снабжения бункера ресурсами из мира 1941. Во-первых, для решения вопроса с продовольствием будет открыта частная компания и на неё купим землю. Конечно же, скандинавия — не южнорусский чернозём, но у нас есть теплицы, технологии, удобрения и самое главное отличные сорта растений в хранилище семян. На первое время этого хватит. Так же, можно прозондировать вопрос со скотом, но там вопрос сложнее — внешние поставки в Швецию во время войны практически отсутствовали, так как балтика была забита минами под завязку. В крупных городах был практически голод, например, в Стокгольме в парках высаживали картофель, чтобы прокормиться. Это, кстати, тоже одна из наших возможностей — поставки продукции в города, но это попозже», — я решил промочить горло и взял стакан с водой, стоящий рядом.

— «Есть пара вопросов.» — Винорадов решил воспользоваться моментом, чтобы уточнить интересующие его моменты, — «Кто туда пойдёт? Нужен человек с управленческим талантом, который уладит все юридические вопросы и получит землю недалеко от точки выхода. Какие документы у него будут на руках? Ну не паспорт Российской Федерации или пропуск сотрудника корпорации ему предъявлять же. Ну и последний, но не по значению: на какие, извините за грубость, шиши? Я, конечно, не имею полной информации по складам, но там есть, что-то эдакое, что не выдаст нас с головой из-за иновременного происхождения и, одновременно, достаточно ценное для середины двадцатого века?»

— «Отличные вопросы. Отвечаю по порядку. Во-первых, туда пойдёт не один человек. Изначально должно пойти четыре: руководитель компании — Сергей Иванович Самарский из епархии Ники Тимофеевны, отличный управленец и, ка я знаю, кризис менеджер и финансист, ранее работавший на финтех проектах корпорации. Я предоставлю всем вам его досье, прочитайте. Далее, нужны двое от технической службы и от медико-социальной, чтобы оценить место и дать первичный отчёт по тому, что мы сможем делать на купленной земле. Ну и конечно же, от вашей, Александр Михайлович, вотчины. Думаю, что не нужно объяснять, зачем нам третья позиция. Во-вторых, по документам у меня такие соображения: не будем прыгать выше головы, изображая граждан Уругвая, а просто для трёх человек изготовим нансеновские паспорта, благо, что этой туалетной бумаги было выдано огромное количество. Руководитель же получит паспорт Швейцарии. Все четверо должны изображать из себя эмигрантов и инструкции на этот счёт, а так же легенды, нужно проработать очень чётко. Например, будет странно, если в речи выходцев из Российской Империи внезапно окажется то количество англицизмов, которое нормально сейчас, но крайне странно для людей двадцатого века. В-третьих, да, на складах есть, например, ценные металлы и драгоценности, хоть и в меньшей степени. С этим нужно будет работать очень аккуратно, чтобы не привлечь излишнее внимание раньше времени. Требуется, чтобы ваши, Сергей Степанович, инженеры выполнили небольшую партию серебреных шведских крон того времени. Оборудование есть, а доступ к складу с материалами будет выдан Верой. Всё ли ясно по данным вопросам?»

— «В общем да, но, как и было сказано, требуется плотно поработать с кандидатами, чтобы была уверенность в лояльности и естественность в поведении. Легенда должна отскакивать от зубов.» — немного задумавшись сказал Виноградов.

— «Отлично, тогда предлагаю сейчас заняться всем своими задачами, в том числе озвученными на этом собрании, а где-то через час собраться снова и пригласить лейтенанта Маркелова на разговор.»

23 октября 2025 года 10:18. Подземный исследовательский центр «Алый-042». Гаврилов В.В. - Руководитель центра, ГосКорпорация «Тахион».

Чуть больше двух часов потребовалось Вере, чтобы собрать дополнительную информацию с помощью дронов и подготовить материалы для Москвы. Как она мне сообщила, пару раз в дрона стреляли с земли из автоматического оружия, что было не очень приятно, так как теперь информация о небольших летающих машинах могла разойтись по фронту с последующей за оными охотой. Однако, вот мы все снова сидим в зале совещаний и в дверь заходит лейтенант ГУГБ НКВД Маркелов.

Эти два с половиной дня он, со своим товарищем, сидел, хоть и в комфортной, но всё же запираемой снаружи комнате. Сделано это было затем, чтобы диверсанты не ходили по этажу и не смущали сотрудников, большинство из которых ещё не знает о пробое в другой мир.

— «Товарищ лейтенант, заходите, присаживайтесь.» — ещё один стул для нашего гостя, был принесён в зал заранее.

Это был светловолосый мужик, лет тридцати с цепким и тяжёлым взглядом. Было видно, что собравшиеся у него никакого доверия не вызывают. Обветренные и жёсткие черты лица показывали, что этот человек в военной форме РККА явно не по штабам отсиживается, а воюет на самом передке.

— «Итак, товарищ Маркелов», — специально, чтобы не создавать дополнительных точек напряжённости, я выбрал привычную для него форму обращения, — «меня зовут Виноградов Александр Михайлович, я руковожу центром, в котором вы сейчас находитесь. Расскажите, что вы думаете обо всём происходящем?»

Видя негативный настрой собеседника, я решил перейти в наступление и задал ему немного неожиданный вопрос, от чего он немного опешил.

— «Думаю, что этот, как вы его назвали, «центр» — это логово недобитых беляков, которые наверняка работают на немцев. Так вот, ничего я вам говорить не буду, делайте со мной, что хотите.»

Он решил зайти с «козырей» и посмотреть на нашу реакцию. В комнате, где Маркелов и Ладыгин жили эти два дня, оказались какой-то безобидный документ, что-то связанное с санэпид нормами для бункера — это нормально, так как в карцер мы их не сажали, а выбрали самое обычное жилое помещение при лаборатории. Так вот, на этой напоминалке, помимо «мойте ручки», «чистите зубки» и так далее в том же духе, оказался, о ужас, герб РФ, уж не знаю, зачем минздрав влепил его туда. И что тут началось... Ладыгин так вообще, на полном серьёзе, как мы узнали из записи с камер наблюдения, предлагал пойти на прорыв, когда в следующий раз им принесут пищу.

— «Ну, для начала, мы не на территории СССР, так что «логовом» назвать наш центр сложно, мы тут вполне открыто проживаем. Так же, определение «беляк» в наш адрес неприменим, а уж про немцев так вы вообще загнули. Но это всё лирика. Мы вас вызвали, чтобы осудить, как вы и товарищ Ладыгин, к своим будете выходить.»

Маркелов был явно удивлён поворотом в разговоре, хоть и пытался не показывать этого.

— «Для начала, хочу узнать, как вы считаете ваши раненые товарищи, которых вам показывали в медблоке, транспортабельны? Их можно перетащить через линию фронта, как считаете?»

На это лейтенант лишь покачал головой. Оба бойца его группы были достаточно «тяжёлыми» из-за потери крови и самих ранений. Он понимал, что даже при очень большой удаче успешно вынести их на своих плечах не сможет.

— «Хорошо, что мы с вами думаем одинаково по этому вопросу. Скажу больше, на восстановление, чтобы они смогли самостоятельно вернуться и выполнять обязанности, как раньше, потребуется где-то месяц по оценкам наших врачей. Вы могли видеть, что мы их не пытаем, не морим голодом, опыты не проводим. Так что, я надеюсь, никаких вопросов с тем, что они пока полечатся у нас, не будет.»

Лицо лейтенанта сделалось жёстким, он заиграл желваками, но никак мои слова комментировать не стал, наверняка считая, что мы тут чуть ли не заложников взяли.

— «Итак, мы вместе с вами и товарищем Ладыгиным хотим передать руководству НКВД, сирич Лаврентию Павловичу, некоторую информацию. Вот эти документы», — я поднял зажатые в руке листы А4, — «ни в коем случае не должны попасть к кому бы то ни было, кроме вашего начальства. В связи с чем, мы изготовили специальный чемоданчик. О том, как с ним обращаться вам подробно расскажет товарищ Виноградов. Сегодня вечером вы и Ладыгин будете проинструктированы о том, как быстро выйти к частям РККА, обходя места наибольшей концентрации немцев. Вам понятен план действий?»

Глава 9: Отчёт по группе Маркелова

13 ноября 1941 года 13:30 по Москве. Особой Важности (ОВ). Материалы расследования по делу группы лейтенанта ГУГБ НКВД Маркелова Д.И.

«Приложение 1. Допрос Маркелова Д.И.»

— «Так точно, товарищ следователь, сначала, так сначала... По приказу полковника Полякова, я со своей группой был направлен в район отхода частей РККА для...»

...

— «Да, с задачей мы успешно справились, однако, двое из моих бойцов было ранено, а противников было ещё трое. Ситуация патовая.»

...

— «Да, товарищ следователь, гранаты у нас были, но я не успел принять решение о том, чтобы идти на и подрываться, хотя и было ясно, что ещё минут 5-10 такой перестрелки и мы дождёмся следующей колонны.»

...

— «Всё именно так, как я и говорил ранее. С противоположной стороны дороги из такой же лесополосы раздались хлопки, даже не пистолетные выстрелы. ... Нет, на маузер или ТТ похоже не было совершенно»

...

— «Так точно, командир вышедшей группы представился майором ГУГБ Хромцевым... Ну конечно же нет, это ведь даже не прифронтовая зона, а тыл противника, хоть и ближний. Очевидно было, что вопрос о документах глупый и в той ситуации, когда двое моих истекают кровью, а из-за поворота могут выскочить мотоциклисты, совершенно несвоевременный. Никаких странностей в поведении, командах мною замечено, у подошедшей группы, не было.»

...

— «Экипировка была хоть и странной, но на немецкую совершенно не похожа. Качественный маскхалат и необычное по форме оружие — это да, но по сравнению с немцами, как небо и земля. У нашего осназа вполне может ведь что-то быть и секретных разработок, так я тогда подумал.»

...

— «Да, шли где-то метров 200-300, не более. Остановились фактически в пустом поле. Сержант Ладыгин тогда очень напрягся, а я был более менее спокоен, так как возможностей сдать немцам или просто убить у Хромцева и его бойцов было море.»

...

— «Не было абсолютно ничего, то есть ощущение такое, что просто прошёл в дом через дверной проём. Но ни двери, ни стен дома, ни даже то, что внутри помещения — ты не видишь.»

...

— «Кормили нормально. С нами почти никто не контактировал, пару раз заглядывал и сразу уходил Хромцев. Его лицо я единственное запомнил, когда он снял шлем, после нашего прибытия в центр. Там он точно так же носит комбинезон с нашивкой «7-ая группа СБ / «Проксима» / ИЦ «Алый-042»

...

— «Утром, в день нашего отбытия, нас вывели из комнаты, но повели не в зал, а дальше по коридору. Тогда подумал, что на допрос. В конце коридора был большой лифт. Товарищ следователь, раз, наверное, в 7-8 чем эта комната больше. Я такого никогда не видел. Всё, что мы видели там было необычно, не по нашему. Не в плане языка, нет. Хотя странные словечки у нашего сопровождающего, даже за короткий разговор, проскочили. Мы поднялись на другой этаж, там на выходе из лифта была римская цифра 14 и надпись «ИЦ «Алый-042». Коридор был в общем и целом точно такой же. Нас завели в медицинское помещение, где лежали мои ребята. Выглядели получше, чем после ранение, но все в проводах, рядом капельница и ещё постоянно пищал какой-то аппарат. Я спросил про эти странные звуки нашего проводника, так он ответил, что это пульс. Честно сказать, не силён в этом вопросе.»

...

— «Да, нам дали немного поговорить наедине. Я выяснил, что всё нормально. Их даже не допрашивали. У нас есть разные условные знаки, товарищ следователь, поэтому если бы, что-то было не так, то оба или один из них могли бы мне это показать.»

...

— «Товарищ следователь, лучше-то они лучше выглядели, но всё равно бледные. Видно, что крови вытекло много.»

...

— «Возвращались точно так же, через тот зал и на то же самое поле. Перед этим у нас был разговор с Гавриловым Виктором Владимировичем, который представился руководителем этого центра, но я рассказывал максимально подробно об этом ранее. Мне были даны бумаги в чемодане с секретом, объяснено, как пользоваться. Так же, за минут 20 до выхода нас снабдили оружием, которое я передал сразу, как вышли к частям РККА.»

«Приложение 2. Отчёт о первичном исследовании объекта 1 — «МПЛ». Проведено Лаб. НКВД №10. Гуськов М.П.»

Объект представляет собой самозарядный пистолет необычной формы и конструкции с прикрученным прибором бесшумной стрельбы (глушителем) под патрон 9x19 Парабеллум. При испытании патрона с пистолетом Люгера выявлено, что при совместимости калибра, отдача существенно превышает нормальную для этого типа патронов. Патрон имеет заводское обозначение «7Н31», однако, в текущем классификаторе ГРАУ данный индекс отсутствует.

На объекте имеется заводское клеймо «Концерн Калашникова» и название модели «МПЛ»

Итог: данный экземпляр самозарядного пистолета имеет некоторое внешнее сходство моделями Beretta, пистолетом Коровина и новым Хамада Тип 1. Вместе с тем, конструкционные особенности «МПЛ» ставят его на порядок выше перечисленных моделей и существенно усложняют производственный процесс.

Глава 10: Информация

13 ноября 1941 года 23:00 по Москве. Кабинет Верховного Главнокомандующего в Кремле. Лаврентий Павлович Берия - Народный комиссар внутренних дел СССР. Иосиф Виссарионович Сталин - Председатель Государственного комитета обороны

Сталин изучал полученные из столь экзотического источника документы минут 10. В это время Берия спокойно сидел и ожидал, когда Вождь закончит и задаст ему вопросы по данной теме.

— «Лаврентий, это не может быть простой провокацией? Что удалось подтвердить из данной информации?» — спросил Иосиф Виссарионович и взял со стола знаменитую трубку.

— «На данный момент, товарищ Сталин, с помощью самолётов разведки удалось подтвердить расположение немецких соединений, а так же накопление сил для проведения наступательной операции, как и указано в документах и на фото. Подтвердить всю информацию на данный момент не представляется возможным, но даже если предположить, что такие высококачественные снимки, оружие, которое не похоже по своим характеристикам и дизайну не похоже на дело рук союзников или противников СССР, можно было бы посчитать провокацией, а всё, что описывают Ладыгин с Маркеловым — просто спектаклем, хоть и очень загадочным. То важность разведданных уже сейчас, после их частичной проверки, переоценить невозможно.»

— «Понятно, что ничего не понятно, Лаврентий», — сталин был не вполне удовлетворён ответом своего ближайшего соратника, поэтому отчество было произнесено с раздражением.

— «Товарищ Сталин, попытка наступления будет предпринята в ближайшую неделю. Военные эксперты из главного штаба, которых я ознакомил со снимками наших самолётов разведчиков и с некоторой текстовой информацией из полученных документов, подав её как выводы моих сотрудников, абсолютно уверены в действиях противника и указанных сроках.»

— «Хорошо, Лаврентий, под твою ответственность», — хозяин кабинета пронзительно посмотрел на человека, сидящего напротив него. Берий хоть и немного вспотел, так как понимал, что простой отставкой в случае провала дело не закончиться, но выдержал взгляд Вождя, так как был уверен в своих выводах.

— «А что ты думаешь, насчёт рассказа твоего лейтенанта?»

— «Тут сложнее. Мои сотрудники неоднократно проверили его слова, проводя перекрёстный допрос с Ладыгиным. Очень тщательно. Расхождений в показаниях не выявлено, но... всё выглядит слишком фантастично, поэтому до особого распоряжения, оба посидят во внутренней тюрьме. Думаю, что с учётом полученных сведений и так же информации о способе контакта с этим «Алым-042», совсем скоро удастся получить больше данных. Даже если это всё какая-то игра, то на данный момент нам дали «наживку», которую мы проверили и можем воспользоваться, а далее будет видно.»

— «Лаврентий, но это ведь ещё не всё?» — с хитрым взглядом тигриных глаз спросил Сталин, — «Что ещё удалось выяснить?»

— «Так точно, товарищ Сталин», — быстро проговорил Берия, доставая из папки, что всё время держал в руках ещё один лист, — «подтверждение данных из самого последнего листа пришло буквально час назад.»

Вождь взял в руки протянутый документ и даже не читая отложил его в сторону: «Давай краткую выжимку, Лаврентий».

— «Нам была передана информация о золотоносном месторождении на Урале. Причём, как указано, самом крупном в мире. Приведённый порядок цифр свидетельствует о тысячах тонн серебра и золота, буквально под ногами. Хоть содержание ценных металлов в руде относительно не высокое, но даже так — это может серьёзно помочь бюджету страны. Мною была срочно направлена геологическая партия, чтобы проверить. Сегодня она донесла, что по первичной оценке, найдено крупное месторождение. Рядом есть селение Сухой Лог, там сейчас находиться эвакуированное Одесское высшее артиллерийское командное училище. В конце документа есть карандашная приписка от руки «Первый наш подарок. Надеемся, что поможет в закупках».

Когда Берия вышел, Сталин встал и подошёл в зашторенному окну. Порядок светомаскировки в Кремле, да и по всей Москве, соблюдался очень строго. Мысли Вождя постоянно возвращались к полученным сведениям, а точнее к их источнику.

Хоть Лаврентий и не осмелился сделать прямых предположений, но если данные о немецких операциях под Москвой подтвердятся, то... Вариантов объяснений будет достаточно мало и все они фантастичны в высшей степени. Либо нам решила помочь, какая-то иная цивилизация, так как информацию о месторождении никто бы в тайне держать не стал, да и геологоразведка в районе Сухого Лога не проводилась ранее. Либо...

Глава 11: Группа

Выписка из Системы Идентификации Сотрудников «Паспорт-Дигамма», узел «ИЦ «Алый-042», корпорация «Тахион»

------

ФИО: Самарский Сергей Иванович

Идентификатор: 077Ф4Б4Д-584Б-5АЦ6-8ЦАЦ-214Ф8ЦФ57БД8

Структурное подразделение: Медико-Социальная служба (МСС)

Сводный уровень доступа: А0

Разрешения доступа: < развернуть >

Специальность: Финансист, антикризисный менеджер

Дата рождения: 15 января 1972 года

Специальные пометки: «Выведен под прямой контроль совета комплекса. Занимает должность генерального директора «Группы Тау» (А-1.1).»

Дополнительные идентификаторы:

1. «Паспорт Швейцарии №12876 от 20 июня 1926 года»

На имя: Самарский Сергей Иванович

Для внутренней идентификации: недействителен

Отметки о продлении: 14 мая 1931 года, 2 июня 1936 года, 9 апреля 1941 года

Специальные пометки: «Для использования в Швеции (А-1.1) по заданию «Группа Тау». Имеется шведская виза от января 1941 года.»

------

------

ФИО: Соболева Елена Ивановна

Идентификатор: Д0798902-6971-52Ц9-Б445-56Д6688ФФ134

Структурное подразделение: Медико-Социальная служба (МСС)

Сводный уровень доступа: Б1

Разрешения доступа: < развернуть >

Специальность: Агрономия, агрохимия и агропочвоведение

Дата рождения: 13 февраля 1988 года

Специальные пометки: «Выведена под прямой контроль совета комплекса. Занимает должность зам. генерального директора «Группы Тау» (А-1.1).»

Дополнительные идентификаторы:

1. «Паспорт Нансена от 20 июня 1929 года. Выдан Королевством Болгария.»

На имя: Соболева Елена Ивановна

Для внутренней идентификации: недействителен

Отметки о продлении: ежегодные, последняя от 3 ноября 1941 года

Специальные пометки: «Для использования в Швеции (А-1.1) по заданию «Группа Тау». Имеется шведская виза от января 1941 года.»

------

------

ФИО: Туров Кирилл Эдуардович

Идентификатор: 4818907Б-052Ц-53Ф7-АЦББ-5Д63А49Ц7Д53

Структурное подразделение: Техническая служба (ТС)

Сводный уровень доступа: Б1

Разрешения доступа: < развернуть >

Специальность: Инженер. Кандидат технических наук.

Дата рождения: 29 марта 1983 года

Специальные пометки: «Выведен под прямой контроль совета комплекса. Занимает должность зам. генерального директора «Группы Тау» (А-1.1).»

Дополнительные идентификаторы:

1. «Паспорт Нансена от 10 августа 1926 года. Выдан Королевством Болгария.»

На имя: Туров Кирилл Эдуардович

Для внутренней идентификации: недействителен

Отметки о продлении: ежегодные, последняя от 3 ноября 1941 года

Специальные пометки: «Для использования в Швеции (А-1.1) по заданию «Группа Тау». Имеется шведская виза от января 1941 года.»

------

------

ФИО: Фокин Владимир Евсеевич

Идентификатор: 57Ц985БД-676Д-54БФ-8Д92-Ф8Ц77Д51Е5ББ

Структурное подразделение: Служба безопасности (СБ)

Сводный уровень доступа: < скрыто >

Разрешения доступа: < скрыто >

Специальность: < скрыто >

Дата рождения: 15 мая 1980 года

Специальные пометки: «Выведен под прямой контроль совета комплекса. Занимает должность зам. генерального директора «Группы Тау» (А-1.1).»

Дополнительные идентификаторы:

1. «Паспорт Нансена от 12 декабря 1926 года. Выдан Королевством Болгария.»

На имя: Фокин Владимир Евсеевич

Для внутренней идентификации: недействителен

Отметки о продлении: ежегодные, последняя от 3 ноября 1941 года

Специальные пометки: «Для использования в Швеции (А-1.1) по заданию «Группа Тау». Имеется шведская виза от января 1941 года.»

------

26 ноября 1941 года 8:30 по Стокгольму. Стокгольм, Центральный вокзал. Самарский Сергей Иванович.

Новость о том, что наше томление в «любимом» подземелье заканчивается, была воспринята мною спокойно. Жена умерла от рака ещё за два года до войны, а никого другого из по-настоящему близких людей у меня и не было.

Зато я был рад за коллег, что отправились со мной в Швецию 1941 года. Все трое успели эвакуировать семьи в наш центр, и новость их откровенно обрадовала: Туров, месяц не вылезавший из мастерских, за сборами начал насвистывать, а Елена всё чаще сворачивала разговор на то, как вывезет своих к морю, когда мы тут обживёмся. Детям под искусственными «звёздами» комплекса такое обещание дорогого стоило.

Задачи нам ставил сам Виктор Владимирович Гаврилов вместе с начальниками служб, и объяснял доходчиво: что делаем, зачем и как это скажется на бункере. Молодёжь после этих инструктажей ходила именинниками. А как же? По поддельным паспортам, с фальшивыми деньгами и кусками ценных металлов, мы пробираемся сквозь время и пространство в условно нейтральную Швецию и, как самые настоящие рептилоиды с Нибиру, пользуясь нашим техническим превосходством, начинаем проворачивать свои дела.

Но, шутки шутками, а лёгкой прогулкой это точно не будет, потому что мы не рептилоиды с иной планеты, а люди, просто люди, хоть и из другого века. И окружают нас не дикие племена, а сильные государства, ведущие мировую войну. Из дел — выживание нашего комплекса и помощь своим, то есть Советскому Союзу, тут без вариантов. Такое же понимание я нашёл и в соратниках, что отправились на эту сторону.

Ещё, конечно, есть развитие — та самая космическая станция, вполне пригодная для жизни, которую пока только исследуют. Под неё нужно копить ресурсы, и копить их предстоит в том числе нам.

Первую свою ночь в этом веке мы провели не в лесу у субточки, как я почему-то себе представлял, а в гостинице города Эребру, в четырёх отдельных номерах с холодными чугунными радиаторами и с общей на этаж уборной. Оттуда же Фокин ещё вечером дошёл до телефона в холле и договорился о встрече на сегодня в десять утра. Разговор его длился меньше минуты. Он назвал контору, фамилию юриста, уточнил, что дело касается учреждения товарищества, и ни слова больше. На мой немой вопрос наш особист ответил, что по телефону в военное время говорят только то, что не жалко отдать.

Утренний поезд до Стокгольма шёл без малого четыре часа, и всё это время за окном стояла плотная чернота, разбавленная только редкими синими огнями на переездах. Светомаскировка тут работала чётко, хоть война и обходила Швецию стороной. Рассвело уже на подъезде к городу, часам к восьми, если это можно назвать рассветом — серая мокрая мгла, в которой один оттенок серого сменял другой.

Поезд стал замедляться и вскоре совсем остановился на первом пути центрального вокзала Стокгольма. На перроне я первым делом осмотрел своих спутников: все ли готовы изображать политэмигрантов этого века. Служба Виноградова две недели натаскивала нас, как вести себя, как говорить и как одеваться, и к концу подготовки ответы выскакивали раньше вопросов.

Елена была одета в тёмно-синее платье и шляпку с вуалью, именно ей предстоит работать в поле, так сказать, даже несмотря на зиму. Кирилл Туров, наш техник, инженер и «прочее, прочее», как и я, выбрал костюм-тройку. Ему предстоит вся техническая часть проекта: от теплиц с, прости Господи, автоматизацией на уровне этого века до производственных линий под то, что мы собираемся запатентовать и выпускать, беря на работу местных специалистов. Плагиат, да. Моральных терзаний никто из нас по этому поводу не испытывает. Тот мир, где всё это было выстрадано, открыто, изобретено и построено — мёртв. Наша же основная задача — не допустить ту же судьбу уже тут, но сначала выжить.

Отдельно стоит сказать про наши вещи. Костюмы и платья для нас шили по выкройкам тридцатых годов, а потом две недели носили — люди из хозяйственной части ходили в них по коридорам комплекса, чтобы ткань села, а на локтях и обшлагах появилась честная история. А вот чемоданы взяли со склада реквизита как есть: новые, с блестящими замками и нетронутыми уголками. Никому и в голову не пришло, что четыре человека с нансеновскими бумажками в кармане обычно приезжают с чем-то, что уже побывало в двух-трёх странах.

Последним из вагона вышел наш особист — Владимир Фокин. Как нам пояснил Виноградов, ещё до войны Вова работал по вопросам скандинавского региона, поэтому шведский язык ему знаком. Чем именно он занимался — нам не сказали, но догадаться несложно. В это время, будь он в Германии, его бы точно посчитали арийцем — высокий лоб, блондин, голубые глаза и всё такое.

Пока шли к выходу, я успел рассмотреть вокзал: очередь у окошка, где меняли талоны, объявление о нормах отпуска кофе, и мальчишку у газетного киоска, который выкладывал утренние выпуски. На жёлтом плакате у киоска чёрным было выведено одно слово — MOSKVA. Я задержался на нём дольше, чем следовало, и Фокин молча взял меня под локоть.

Первым пунктом нашего похода будет небезызвестная и в 21-м веке юридическая контора «Setterwalls». Да, сейчас она работает по большей части в области морского права, но думается мне, что тут вопрос больше в сумме, с которой мы готовы расстаться. Правда, на латунной табличке у входа было выбито «Nils Setterwalls Advokatbyrå» — фамилия основателя целиком и никакого короткого имени, к которому я привык по деловым новостям своего века. Мелочь, но именно на таких мелочах и ловят.

* * *

26 ноября 1941 года 9:30 по Стокгольму. Стокгольм, конторские помещения «Nils Setterwalls Advokatbyrå» в двух шагах от Густав-Адольфс-торг. Гектор Борг — юрист и консультант по корпоративному праву конторы.

Придя утром на своё рабочее место, я думал, что весь день проведу в текущих делах. После начала второй мировой войны морские перевозки даже у нейтральной Швеции оказались сильно затруднены. И страны Оси, и страны-союзницы постоянно норовят потопить судно под шведским флагом, полагая, что таким образом препятствуют поставкам чего-то ценного для своих противников. Что же, они может быть и правы, но каждое такое судно оставляет после себя год работы для нашей конторы, и работа эта скучная до зубовного скрежета.

В общем, сейчас дела у нас идут, скажем так, стабильно, но без роста. Всё-таки морское право — это не единственная наша область деятельности, чему я и моя позиция прямое доказательство. Сейчас много времени уходит на помощь Красному Кресту и Шведско-швейцарскому комитету в связи с ситуацией в Греции, но я там не у дел, так что по большей части, приходя на работу, Гектор Борг, юрист по корпоративному праву, разбирается с текучкой по постоянным клиентам.

Вчерашний телефонный звонок в этот распорядок не вписывался. Мужчина с мягким восточным акцентом попросил именно меня, сказал, что речь пойдёт об учреждении товарищества, и на вопрос о характере дела ответил, что предпочёл бы изложить его при встрече. Я записал у себя: «среда, 10, четверо, регистрация», и весь вечер, признаюсь, думал об этой записи чаще, чем она того стоила.

Ровно в десять секретарь заглянул в мой кабинет и сказал, что ко мне пришли.

Зашли четверо самых обычных, зажиточных представителей среднего класса. Костюмы не с иголочки, обношенные ровно настолько, насколько носит платье человек, у которого оно не одно, у дамы приличная шляпка с вуалью. Чемоданы у двоих были новые, и это меня царапнуло: у приезжего чемодан обычно старый и надёжный, а не новый и не из дорогих.

— «Здравствуйте, господин Борг. Меня зовут Владимир Фокин. Я и мои друзья хотим открыть своё дело в Швеции и нам бы пригодилась помощь столь именитой компании, как с устранением юридических моментов регистрации, так и в нескольких смежных с этим вопросах», — на достаточно чистом шведском, хоть и не без лёгкого акцента, что я уже слышал ранее у русских эмигрантов, проговорил высокий молодой человек.

— «Конечно», — ответил я, натянув на лицо дежурную улыбку, — «присаживайтесь на диван, господа и дамы, сейчас нам принесут чай. Уверен, что мы сможем в короткий срок разрешить все вопросы.»

Пока они рассаживались, Фокин положил передо мной машинописный лист и сказал, что здесь коротко изложено, чего они хотят. Я поблагодарил и убрал лист под пресс-папье: сначала хотел услышать о деле и только потом прочитать выжимку.

— «Прежде чем перейдём к делу, назовите мне ваших спутников и скажите, какими документами вы располагаете», — я раскрыл настольную книгу на чистой странице, потому что с этого начинается любое дело.

— «Господин Сергей Самарский, гражданин Швейцарии, он будет главным учредителем», — Фокин указал на седого, но не старого человека с цепким взглядом. — «Госпожа Соболева и господин Туров, его заместители, имеют болгарские паспорта Нансена. Как и я.»

Я записал всех четверых и подчеркнул слово «Нансена». Швейцарец — это хорошо, так как за ним стоит государство, консульство и право вернуться домой. За нансеновской книжкой не стоит ничего, и в любом ведомстве знают, что такого человека нельзя ни выслать, ни поручиться за него. Вот если бы такие книжки были у всех четверых, вышла бы головная боль на полгода.

Чем эти люди занимаются, мне не сказали, а я не спросил: в бумагах о занятии учредителя писать нечего, а в разговоре такое обычно рассказывают сами.

— «Господин Борг, мы бы хотели открыть приватную — материнскую компанию для управления и уплаты налогов с дохода, и несколько публичных фирм, которые будут производить конечный продукт. Контрольные пакеты акций этих производителей должны принадлежать, как вы понимаете, материнской компании», — начал всё тот же молодой человек, прервавшись, чтобы отпить немного чёрного чая.

Я дал себе несколько секунд, прежде чем ответить, потому что половины сказанного попросту не понял.

— «Простите, господин Фокин. Приватное и публичное — это в каком смысле?»

— «В смысле обращения акций», — он ответил быстро, но я успел заметить, как седой посмотрел на него.

— «У нас акционерное общество одно, других не бывает», — я взял чистый лист и разделил его чертой пополам, потому что объяснять такие вещи на словах — только запутывать. — «Различие есть, но оно в акциях, а не в обществах. Акции могут быть выписаны на предъявителя, тогда никто не знает, кто ими владеет, но на это нужно отдельное разрешение короля. Могут быть выписаны на имя, тогда есть книга и в ней записаны все. Что вам ближе?»

— «На имя», — сказал седой, впервые открыв рот, и я мысленно переставил его в разговоре на первое место.

Дальше я изложил им то, что у нас в конторе обычно объясняет младший помощник, потому что клиенты это знают ещё до прихода. Учредителей у акционерного общества должно быть не менее пяти, и все они обязаны проживать в королевстве. Подданство тут значения не имеет, а вот проживание — обязательно, и доказывается оное бумагой.

— «Вас четверо, до пяти всё равно не хватает, но для порядка продиктуйте мне номера ваших разрешений на пребывание.»

Пауза после этого была короткой. Ровно такой, какую делает человек, вспоминающий цифру. Однако за двенадцать лет практики я научился отличать эту паузу от той, которую делает человек, вспоминающий, что цифры нет.

— «Бумаги у нас не с собой, а номера наизусть никто не заучивал», — седой сказал это ровно и без задержки. — «Пришлём с посыльным до конца недели.»

— «Разумеется», — я записал в настольную книгу: «разрешения запросить» и подчеркнул дважды. — «Учредителей вам в любом случае даст контора: я, двое коллег, наш конторщик и бухгалтер. Подпишем, зарегистрируем, акции передадим вам в тот же день. Это обычная практика, и она стоит недорого.»

Седой кивнул так, будто ждал именно этого, и я готов был поклясться, что вместе с кивком у него ушло из плеч напряжение, которого минуту назад там не было. Вот тут я и понял, что имею дело не с четырьмя эмигрантами, решившими торговать, а с чем-то другим, потому что четыре эмигранта на моём диване сидели бы иначе.

— «Теперь о правлении. Членом правления может быть только шведский подданный, проживающий здесь. Иностранцев король разрешает для отдельного случая и не более трети состава, испрашивается это месяцами и даётся не всегда.»

— «А директор?» — уточнил Фокин, и это была первая фраза за утро, в которой я услышал не заготовку, а живого человека.

— «Директором зовите кого угодно, закон такой должности не знает», — я пожал плечами, потому что вопрос был не о том. — «Только подписывать за общество может член правления и никто иной. Господин Самарский может именоваться хоть заместителем директора, хоть управляющим, но ни одной бумаги, имеющей силу, он не подпишет.»

— «Хорошо. Какой размер основного капитала вы предполагаете?» — спросил я, ожидая услышать двадцать или тридцать тысяч.

— «Полтора миллиона крон», — сказал седой ровно, как называют вес чемодана.

Я отпил чаю. Закон требует пяти тысяч, и половина зарегистрированных в королевстве обществ этими пятью тысячами и живёт. Полтора миллиона — это уже не лавка, это предприятие, о котором через год напишут в «Аффэрсвэрлден», и вести его будет не младший помощник, а я лично, со всеми последствиями и для конторы, и для моего имени.

— «Позвольте прямой вопрос. Чей это капитал?»

— «Наш», — седой держал мой взгляд и добавлять к этому слову ничего не стал.

Мы посмотрели друг на друга достаточно долго, чтобы оба поняли: ответ меня не убедил, а другого не будет. Что же, в моей практике за последние два года через Стокгольм прошло достаточно денег, у которых спрашивать имя было не принято, и никто из спрашивавших от этого не выиграл.

Фокин щёлкнул портсигаром и предложил закурить, и я взял, потому что отказываться в такую минуту невежливо. Казённая табачная монополия с начала войны продаёт военный набор в простой обёртке, и качество там гуляет от партии к партии: свернули из того, что удалось привезти. У Фокина был ровный довоенный табак, какого в лавках нет уже года полтора. Портсигар был плоский и гладкий, без вензеля, а пачки, из которой его набивают, я так и не увидел.

— «Насчёт хозяйственной деятельности: фармацевтика и производство пищевой продукции», — Фокин вернул разговор в русло. — «Также нам будет нужно открыть банковский счёт и приобрести на баланс компании землю, мы уже присмотрели участок в несколько гектар с фермерскими постройками, выяснив, что он продаётся.»

— «Участок вы не купите», — я сказал это без всякого удовольствия, потому что это была самая скверная новость из тех, что я собирался им сообщить. — «По закону от девятьсот шестнадцатого года иностранец не вправе приобретать в королевстве недвижимость без разрешения короля. Общество, в котором иностранцы владеют акциями, — тоже, если только в уставе не написано, что иностранцам принадлежит не более четверти. У вас, как я понял, будет принадлежать всё.»

— «А если испросить разрешение?» — спросила госпожа Соболева, и голос у неё оказался спокойнее, чем я ждал от женщины в такой шляпке.

— «Тогда ваши имена и происхождение ваших денег будут разбирать в трёх ведомствах, и рассмотрение займёт от полугода», — я развёл руками. — «Арендуйте. Аренда никаких разрешений не требует, договор можно заключить на десять лет, постройки достанутся вам вместе с землёй, а хозяин будет только рад твёрдой плате в такое время. Единственное неудобство при этом — то, что вы на этой земле построите, юридически останется на чужой земле.»

Госпожа Соболева переглянулась с Туровым, тем из них, кто весь разговор молчал и рассматривал лепнину на потолке, а до того успел, как я заметил, потрогать оконную рукоятку и подёргать её вверх-вниз. Туров пожал плечами. Значит, неудобство они считали терпимым.

— «Далее, для полноты картины. Кроме разрешений на пребывание вам понадобятся разрешения на работу, и то и другое выдаёт социальное управление по представлению губернского правления. Госпожа Соболева, если она будет жить и работать в имении, попадёт ещё и под правила о закрытых для иностранцев районах, это отдельное ходатайство и отдельные сроки», — я говорил это тем же голосом, каким обычно перечисляю пошлины, и следил за седым. Он слушал очень внимательно, и для меня было абсолютно ясно, что слышит он не список бумаг, а список мест и ведомств, где будут изучать их имена и биографии.

— «Тогда о патентовании: помощь понадобится?» — уже по-деловому спросил я, потому что бумажную часть считал завершённой.

— «Да, и в этом вопросе мы также рассчитываем на вас», — Фокин белозубо улыбнулся. — «И ещё, у нас есть вопрос с конвертацией некоторого количества слитков платины и золота у господина Самарского. Насколько я знаю, ваша контора оказывает юридическое сопровождение сразу нескольким шведским банкам. Возможно, что вы можете что-нибудь посоветовать?»

— «Имеются ли документы, доказывающие собственность?» — не скрою, услышав про слитки ценных металлов я немного напрягся, так как этот рынок с недавних пор начал регулироваться всё жёстче, а мне во всякие сомнительные истории попадать не с руки.

— «Безусловно, господин Борг. Есть документы, как ещё царской России, так и подтверждения, полученные от швейцарского Credit Suisse», — из небольшого чемоданчика появилась, как по волшебству, пачка официально выглядящих бумаг, и их сразу протянули мне.

Сверху лежали русские. Свидетельства золотосплавочной лаборатории монетного двора в Петербурге, по одному на слиток: двуглавый орёл в шапке листа, номер, проба, вес и две буквы пробирера в углу. Бумага была тяжёлая, казённая, с той ровной желтизной по краям, какая набирается за четверть века в сухом месте.

— «Вес проставлен в единицах, которых я не знаю. Что такое золотник?»

— «Четыре и двести шестьдесят шесть тысячных грамма», — ответил Самарский, не заглянув в бумагу и не задумавшись ни на мгновение.

Я поблагодарил и посчитал на полях. Выходило около двенадцати килограммов на слиток, восемь слитков золота и отдельно платина. По тому, что Риксбанк платит нынче за килограмм, всё вместе давало примерно полмиллиона крон. Треть основного капитала, который мне назвали получасом раньше. Значит, металл был у них не единственным источником и даже не главным.

Ещё я отметил про себя мелочь. Старых русских бумаг через контору за эти годы прошло немало, и приносившие их золотник от доли не отличали, им это было просто незачем.

Швейцарская бумага лежала под русскими и была моложе их на четверть века. Бланк «Schweizerische Kreditanstalt», ниже мелким шрифтом французское и английское имена того же дома, Парадеплац, Цюрих. Текст короткий: банк удостоверял, что предъявленные ему свидетельства подлинны и что на имя вкладчика содержится закрытый вклад, состав которого указан по заявлению вкладчика.

Последние четыре слова стоили всей остальной страницы. Закрытый вклад — это опечатанный пакет, который банк принимает на хранение, берёт плату по весу и объёму, возвращает под той же печатью и внутрь никогда не заглядывает. Что там лежит, банк знает со слов того, кто пакет принёс.

Я просмотрел бумаги дважды, но яснее они от этого не стали. Русская бумага говорила, что слиток такой-то пробы и такого-то веса был отлит и заклеймён. Швейцарская — что русская бумага не подделка. Чей это металл, не говорила ни одна: свидетельство пробирной лаборатории вообще не документ о собственности, оно о металле, а не о владельце.

Где металл пролежал с семнадцатого года, спрашивать было не у кого: государства, выдавшего первое свидетельство, нет двадцать четыре года. Второе выдано в стране, где с тридцать четвёртого разглашение банковской тайны — уголовное дело, и возбуждает его прокурор сам, даже если никто не жаловался. Служащий, ответивший на мой запрос, поехал бы за это на полгода. Швейцарцы знают это лучше меня и написали ровно столько, сколько написали.

— «Коммерческий банк такой объём в военное время не возьмёт, а Риксбанк возьмёт, но там сидят люди, обученные задавать один и тот же вопрос», — я вернул бумаги. — «Подлинность слитков у вас доказана, в отличие от происхождения. Продумайте ответ заранее, потому что отвечать придётся, и именно от этого будет зависеть, примут ли металлы. Платину пока не трогайте вовсе, так как золото — это деньги, а платина в первую очередь сырьё, и спрашивать о ней будут не в банке.»

— «Продумаем», — седой убрал бумаги в чемоданчик прежде, чем я договорил.

— «Это ещё не всё», — щелчок замка меня не остановил. — «Есть две вещи, и обе вам следует знать до того, как металл окажется в королевстве. Ввозить золото сюда пока никто не запрещал. Вывозить с февраля сорокового нельзя без разрешения Риксбанка. Это статья. Металл войдёт сюда легко и обратно не выйдет.»

— «А вторая?» — спросила госпожа Соболева.

— «Вторая хуже. Всякий, кто проживает в королевстве, обязан объявить золото, которое ему принадлежит и хранится здесь. Пока вы иностранцы без разрешений, вы не должны никому ничего, но и общества не учредите. В тот день, когда разрешения будут у вас на руках, вы станете здешними жителями, и обязанность объявить возникнет вместе с ними.»

Ответила мне тишина, и длилась она на секунду дольше приличного. Седой сложил пальцы домиком и смотрел мимо меня, как человек, который только что заново сложил цифры и увидел, что выгода вышла меньше.

— «И последнее, но, по моему мнению, самое важное», — я закрыл книгу: это уже не для записи. — «Обществу нужен шведский подданный в правлении, и не подставное лицо, а человек с именем, репутацией и понятной биографией, которого не стыдно предъявить банку и ведомствам. Называться он будет управляющим директором, а на деле — единственным, чья подпись имеет силу. Такого человека вам подберу я. Пусть, например, он будет из русской семьи, но со шведским паспортом и шведской школой за плечами, — тогда ваш акцент рядом с ним никого не удивит, а его подпись откроет необходимые двери.»

— «Согласен», — сказал Самарский, и впервые за всё утро мне показалось, что он не согласился, а обрадовался.

— «Что же, дамы и господа. Думаю, что мы можем приступить к заполнению необходимых бланков. Если всё пойдёт хорошо, то свидетельства о создании фирм будут у вас уже через неделю.»

Ушли они в половине второго, оставив аванс, подписанное поручение и запах хорошего табака, которого в это время в Стокгольме почти не осталось. Секретарь унёс чашки, а я вынул из-под пресс-папье отложенный утром лист.

Лист был машинописный, по-шведски, без бланка, без подписи и без адреса, по которому можно было бы ответить. Сверху латиницей было выбито одно слово: TAU. Ниже шли четыре части: чего они хотят, что у них есть, что им нужно от конторы и в какие сроки. В каждой по нескольку строк, коротких, как в телеграмме. Ни обращения, ни любезностей, ни единого слова, которое не несло бы сведений. Такой записки я в своей практике не встречал и читал её с удовольствием: за десять минут я узнал о деле больше, чем узнаю обыкновенно за два часа.

Удовольствие кончилось на второй вычитке, когда я стал сверять написанное с услышанным. В первой части стояло: «приватная материнская компания» и «публичные производственные общества». Стало быть, утром это была не оговорка Фокина. Так у них было напечатано заранее, а это значит, что все четверо полагали, что таковы шведские порядки. Кто-то пересказал им закон, подробно и уверенно. Только не наш.

В четвёртой части значились сроки: регистрация — семь дней, поставка оборудования — три недели, начало производства — тридцать дней. В ноябре сорок первого года так не пишут даже те, кто вовсе ничего не смыслит в деле. Так выходит у тех, кому забыли сказать, что идёт война.

А чего в записке не было, я понял, только дочитав до конца и перевернув лист в поисках продолжения. Они собирались снять имение на десять лет, поставить на нём производство и вложить сюда полтора миллиона крон. И ни в бумаге, ни за три с половиной часа разговора никто из них не спросил, что будет со всем этим, если придут немцы. Этот вопрос мне задаёт каждый второй, включая тех, кто берёт мебель в рассрочку. Эти четверо не задали его ни разу и, очевидно, не по забывчивости: люди, которые считают до третьего знака, ничего не забывают.

* * *

26 ноября 1941 года 14:00 по Стокгольму. Там же, кабинет принципала конторы «Nils Setterwalls Advokatbyrå». Гектор Борг.

К Улофу Вестбергу я пошёл сразу, не откладывая до вечера. Он ведёт контору двадцать шестой год, ему шестьдесят пять, и сколько я его знаю, он ни разу не повысил голоса и не сказал лишнего слова. Я изложил дело как есть: четверо, полтора миллиона, металл с царскими свидетельствами и швейцарским подтверждением, разрешений на пребывание, по всей видимости, не существует в природе.

— «Гонорар?» — спросил он первым делом.

— «Две тысячи за учреждение, прочее отдельными счетами. Если пойдёт так, как они планируют, за год выйдет тысяч пятнадцать.»

Он снял очки и принялся их протирать. По этому признаку в конторе и узнают, что он думает.

— «Пятнадцать тысяч — это два наших пароходных дела, а возни будет как с двадцатью», — очки вернулись на нос. — «Но вопрос не в этом. Кто их к нам направил?»

Я не нашёлся с ответом, потому что не спросил. Я привык, что моё имя называют те, кому его назвал кто-то третий, и давно отвык проверять, кто именно. А человек просто позвонил, назвал меня по имени и пришёл в назначенный час.

— «Узнай», — сказал Вестберг без всякого нажима. — «Не для картотеки, а для себя.»

— «Хорошо.»

— «Дальше. По этому делу никакой переписки за границу. Письмо в Цюрих идёт через Германию три недели и приходит с переклеенным краем, а разговор с заграницей по телефону всегда кто-то слушает и записывает. Всё, что ты напишешь швейцарцам, прочтут дважды прежде швейцарцев: здесь и по дороге.»

— «У них в записке сроки такие, будто ответ из-за границы приходит за сутки», — пожаловался я.

— «Тогда это их забота, а не наша, и я не желаю знать, как они с этим справятся», — он помолчал. — «Сейчас за передатчик без разрешения судят, и защищать их будет назначенный судом адвокат, а не контора.»

Я сказал, что понял. Он придвинул к себе следующую папку, и это значило, что разговор близится к завершению.

— «Дело берём. Ведём безупречно, то есть ни одного одолжения, ни одной справки на словах, каждая бумага в свой срок. Адвокатская коллегия исключает не за дурных клиентов, а за небрежность в делах с ними.» — Он открыл папку и заговорил, уже читая. — «И последнее, Гектор. Дело поведёшь ты. Если через год мы станем ссылаться на него в разговоре с новыми клиентами, ссылаться буду я. Если через год придётся объясняться — объясняться будешь ты.»

Я вышел, прокручивая условия в голове. Вестберг назвал два исхода из трёх. Третий, при котором через год не придётся ни ссылаться, ни объясняться, потому что дело окажется просто сделано, он не назвал вовсе. В этом и было предложение. Партнёрства я жду девятый год, и он помнит об этом даже лучше меня.

Цену он вслух тоже не назвал, но она сводилась к простому: узнать об этих людях всё, что можно узнать, и не оставить об этом ни строчки. Контора получает гонорар и право не знать некоторые детали, а знать за неё буду я.

У себя я вынул из ящика чистую папку. Названия писать не стал, поставив одну букву — «Т.» Внутрь я положил один лист и своей рукой написал четыре строки. Первая: новые чемоданы при старом платье. Вторая: говорят и пишут о том, чего в нашем законе нет, будто им подробно пересказали чужой. Третья: разрешений на пребывание, скорее всего, нет. Четвёртая: про немцев не спросил ни один.

Ниже, подумав, приписал пятую, уже не наблюдение, а правило: не спрашивать, пока платят и пока не запятнано имя конторы.

И совсем внизу, отдельной строкой, — вопрос Вестберга, на который у меня не было ответа.

------

Перевод с шведского. Приложение №2 к отчёту группы «Тау» за 26 ноября 1941 года. Передано в ИЦ «Алый-042» по радиоканалу, оригинал остался у адресата.

------

Памятная записка по делу об учреждении акционерных обществ, приобретении недвижимости и обращении драгоценных металлов

Господину С. Самарскому от Г. Борга, «Nils Setterwalls Advokatbyrå»

В подтверждение нашей сегодняшней беседы излагаю существо дела в том порядке, в каком оно будет решаться, и с той же прямотой, с какой излагал его устно.

Учреждение общества требует пяти учредителей, проживающих в королевстве. Подданство их безразлично, проживание доказывается разрешением и ничем иным. Поскольку таких разрешений Вы мне не предъявили, учредителями выступят пять лиц из состава конторы, а акции будут переданы Вам в день внесения общества в реестр. Прошу, однако, не считать затруднение устранённым: оно только отложено. Номера Ваших разрешений понадобятся мне при первом же обращении в губернское правление, и до тех пор всё, что мы построим, стоит на песке.

Акции, согласно Вашему выбору, будут выписаны на имя и внесены в книгу. Предъявительские потребовали бы разрешения короля, которого Вам не дадут и о котором я просить не советую.

Правление составят шведские подданные, проживающие здесь. Должности управляющего директора наш закон не знает, и подпись за общество действительна только за членом правления. Прошу вспоминать об этом всякий раз, когда Вам покажется, что бумагу можно подписать самому. Кандидатуру подходящего лица представлю Вам в течение недели.

Заявленный Вами основной капитал в триста раз превышает наименьший допустимый и потому потребует доказательства внесения. Сумма такова, что об обществе напишут в печати. Прошу быть к этому готовым заранее.

Недвижимость Вы не приобретёте: закон девятьсот шестнадцатого года не допускает этого ни для иностранца, ни для общества с иностранными акционерами иначе как по разрешению короля. Аренда никакого разрешения не требует, и я взял на себя смелость запросить проект договора сроком на десять лет.

О металле. Банк-хранитель удостоверил подлинность представленных свидетельств и ничего сверх этого. Состав закрытого вклада записан с Ваших слов и банком не проверялся, а по законам места хранения проверен и сообщён быть не может ни мне, ни кому бы то ни было. Происхождение металла, таким образом, не подтверждено и подтверждено не будет. Обращаться Вам придётся в Риксбанк, где о происхождении спросят раньше, чем станут взвешивать слитки. Ответ прошу приготовить заранее и держаться его неизменно. Напоминаю также, что вывоз золота из королевства без разрешения Риксбанка составляет преступление, а с того дня, как Вы получите разрешения на пребывание, Вы станете здешними жителями и будете обязаны объявить хранящееся здесь золото. Обращение платины советую отложить.

Патентные заявки приму отдельным поручением. Обращаю внимание, что заявка публикуется и с этого дня доступна всякому, кто пожелает с ней ознакомиться, в том числе и тем, кому Вы предпочли бы её не показывать.

Гонорар за учреждение — 2 000 крон. По остальным делам счета будут выставлены отдельно.

С уважением,

Г. Борг

------

27 ноября 1941 года. Шифрограмма, полученная центральным радиоузлом НКВД по Москве. Применён шифр перестановки по алгоритму и алфавиту, что были переданы вместе с посланием о наступательных действиях немцев через лейтенанта Маркелова.

------

Надеемся, что наша информация помогла снизить потери и удержать хотя бы часть рубежей. Предлагаем запланировать встречу с нашим представителем в посольстве СССР в Стокгольме. 1 декабря. Желательно посвятить Александру Михайловну в часть информации заранее. Наш человек придёт с торговыми предложениями и в связи с этим, утром позвонит в посольство. Пока что это единственный полноценный способ связи, так как на месте встречи с Маркеловым сейчас плотно стоят вражеские войска. Для ответа используйте алфавит номер 10. Ожидаем ответа между 00:00 и 00:30.

Одиссей.

------

27 ноября 1941 года. Отправлено центральным узлом НКВД по Москве в 00:10.

------

Принято, встреча 1 декабря.

Москва.

------

Глава 12: Посольство

1 декабря 1941 года 12:00 по Стокгольму. Стокгольм, полпредство СССР. Александра Михайловна Коллонтай — полномочный представитель СССР в Швеции. Борис Аркадьевич Рыбкин, в списках миссии советник Б. Н. Ярцев, — резидент НКВД в Стокгольме.

Шифровку из Москвы мне принесли в девять утра, а гостя ждали к часу. В Наркоминделе это, надо полагать, и называется «посвятить заранее».

Выписка была короткая и составлена так, чтобы я узнала не больше необходимого. В ноябре под Москвой диверсионная группа лейтенанта Маркелова встретилась с людьми, передавшими ей сведения о немецких наступательных планах, и сведения эти подтвердились авиаразведкой. Кто эти люди, в выписке не говорилось, сказано было только «гости», и непременно в кавычках, а кавычки в шифровке всегда означают, что кто-то отказался объясняться.

Шифровальщик просидел над ней с семи, и к девяти по всему дому разошлось то особое настроение, когда никто ничего не знает, но все ходят тише обычного.

Одиннадцать лет я живу в этом городе, и с каждым годом он всё меньше похож на тот, куда я приехала в тридцатом. Летом через шведскую территорию в Финляндию прошла немецкая дивизия, и я говорила об этом с Гюнтером тем ровным голосом, какой остаётся, когда протестовать уже поздно, а возразить нечем. Теперь третий месяц под Москвой стоят немцы, шведские газеты набирают крупным «Moskva», а в полпредстве топят скупо, берегут уголь. Я принимаю в перчатках, и манера старой дипломатки тут ни при чём: в зале простой холод, пальцы мёрзнут даже у печи.

Ярцев вошёл без стука, как входят люди, у которых здесь своя ответственность, отдельная от моей.

— «Фирма на месте», — сказал он, не садясь. — «Две комнаты на Кунгсгатан, вывеска свежая, телефон поставлен двадцать восьмого. В девять двадцать оттуда звонил сам гость: назвался Фокиным, заместителем генерального директора, и просил принять его сегодня в час по торговым делам. Как и было сказано в шифровке.»

— «Значит, всё в порядке», — я показала ему на кресло.

— «Нет, Александра Михайловна. Общества как юридического лица нет: в книгах акционерных обществ оно не значится.» — Он всё-таки сел, но на самый край. — «Вывеска есть, телефон есть, а фирмы на бумаге нет. Управляющий домом говорит, что помещение снял высокий блондин, объяснялся по-английски и заплатил за год вперёд.»

— «Год вперёд в декабре сорок первого — это либо очень много денег, либо очень мало времени.»

— «Или человек, который не привык платить по частям.»

Я велела подать чай в зал приёмов и попросила показать мне то, что пришло ему. Он ответил, что ему пришло то же самое, слово в слово, и что распоряжение состоит из четырёх глаголов: принять, выслушать, ничего не обещать, передать дословно.

— «Мне сообщили лишь часть», — сказал он без выражения.

— «Привыкайте, товарищ Ярцев. Мне так сообщают с тридцатого года.»

Он усмехнулся, встал и передвинул моё кресло ближе к изразцовой печи. Из всех, кто служит в этом доме, он единственный не делает вида, что мне по-прежнему сорок.

— «У меня просьба», — сказал он, возвращаясь на свой край. — «Разрешите мне быть невежливым.»

— «Объяснитесь.»

— «Вежливого выслушивают. Невежливому отвечают. Мне нужно не то, что он скажет, а его лицо в ту минуту.»

Резон в этом был, и резон профессиональный, поэтому я согласилась, но с условием.

— «Условимся так. Если я назову вас Борисом Николаевичем, вы замолчите и станете пить чай. Молча и до дна.»

— «Принято.»

Ждать оставалось сорок минут, и я употребила их на то, чтобы вспомнить, кто ко мне приходил с торговыми предложениями раньше. Приходили с концессиями, с изобретениями, однажды господин с проектом вечного мира в двух томах и другой, предлагавший переселить шведских безработных в Карелию. Всех их объединяло одно: они очень нуждались в нас. Человек, снимающий помещение под компанию на год вперёд, в нас не нуждается, и это меняло весь порядок разговора.

* * *

1 декабря 1941 года 13:00 по Стокгольму. Там же, зал приёмов полпредства. Александра Михайловна Коллонтай — полномочный представитель СССР в Швеции.

Служащий доложил о госте в час без двух минут, и дверь раскрылась прежде, чем я успела встать.

Вошёл высокий светловолосый человек лет тридцати пяти, в костюме-тройке, с чемоданом в руке. Улыбнулся он нам сразу всеми зубами, как улыбаются на американских рекламных картинках, и зубы эти я отметила первым делом, потому что были они ровные и целые, все до единого. Хорошие зубы я видела у многих богатых людей, только у богатых людей они хороши по отдельности.

— «Здравствуйте, товарищи, не помешал?»

— «Нет, что вы!», — я показала рукой в перчатке на незанятое кресло. — «Коллонтай Александра Михайловна. Рядом советник полпредства Ярцев.»

Пока я представлялась, гость прошёл к указанному месту и, расстегнув пуговицу на пиджаке, уселся. Чемоданчик он не выпустил из рук, а уложил к себе на колени.

— «Александра Михайловна, без долгих предисловий. Меня зовут Владимир Евсеевич Фокин, я представляю общество «Тау Групп АБ».»

— «Представитель общества, которого ещё нет», — сказал Ярцев.

Гость повернулся к нему с интересом.

— «Общество внесли в реестр в субботу, в книги запись дойдёт со дня на день. Бюро «Сеттерволлс», можете справиться.» — Он снова обратился ко мне. — «Вам, насколько я понимаю, уже сказали в общих чертах, кого я представляю. Предлагаю начать с торговли, а за чаем — об остальном.»

«Остальном» он чуть задержал голос. При всей своей показной открытости он прощупывал и меня, и Ярцева на предмет того, много ли нам сказали.

— «Господин Фокин», — с недовольным лицом начал Ярцев, — «Советский Союз ведёт тяжёлую войну. Всё, что есть, уходит на то, чтобы выстоять. Странно слышать здесь про торговые предложения.»

В зале стало тихо, служащий внёс чай, расставил чашки и вышел, а тишина продержалась и после него. Первым её нарушил гость, и на лице у него была лёгкая ирония.

— «Ведомство Лаврентия Павловича дураков в Стокгольм не посылает, так что отвечу прямо. Мы знаем, что идёт война...»

— «Прошу прощения, а кто это «мы»?», — не меняя интонации спросил Ярцев. — «Мы, государь всея Руси, или как?»

— «Борис Николаевич, давайте дослушаем господина Фокина.»

Я назвала его так на четвёртой минуте разговора, потому что заметила то, чего Ярцев со своего места видеть не мог. Гость назвал Лаврентия Павловича по имени-отчеству вслух, в чужом доме, спокойно и к месту, как называют человека, о котором говорят между собой каждый день. Это было необычно.

Ярцев замолчал и взял чашку. Гость от сахара отказался, но занятнее было то, что он и на сахарницу не взглянул, а взял чай пустым, как берут воду. Я сама вторую зиму беру себе вдвое меньше, чем кладу гостям, и на сахар в этом городе косятся все без разбора чинов и подданства, кроме сидевшего передо мной.

— «Спасибо, Александра Михайловна», — кивнул он благодарно, но искорки в глазах я разглядела: роль, которую попытался сыграть Ярцев, он понял и оценил. — «О войне мы осведомлены. Предложение наше прямо про жизнь бойцов Красной Армии. А от Союза почти ничего не нужно.»

Он поставил чемодан на стол и раскрыл его. Снял с одной из секций материю и показал нам несколько стеклянных ампул с прозрачным содержимым, лежавших на стопке бумаг.

— «Мы запатентовали несколько лекарств и способ их производства. Для войны важны два. Прокофан, это пенициллин, вы, возможно, слышали. Мареноптин, местная анестезия. Есть ещё эксанза, общий наркоз, но с ним сложнее.»

— «Слышала», — сказала я. — «В августе в «Ланцете» была статья, её присылали мне из Лондона с обзором печати. Речь там шла о единичных случаях и о том, что препарата не хватает даже на одного больного.»

— «Совершенно верно.»

— «Сколько ампул в неделю?»

Он ответил не сразу, и это была первая его пауза за весь разговор.

— «Сейчас около полутора тысяч. К весне будет больше.»

Я считала в уме и считала плохо, потому что цифра не считалась. Полторы тысячи ампул в неделю — это ничто против того числа раненых, что лежит сейчас по госпиталям, и одновременно больше, чем есть у всех союзников вместе взятых, включая тех, кто это изобрёл.

— «Кому?», — спросила я.

— «Простите?»

— «Кому в первую очередь, господин Фокин. Раненым в госпиталях или тем, кто эти госпитали посещает?»

Ярцев посмотрел на меня, и взгляд этот я почувствовала щекой. Двадцать четыре года я служу власти, которую сама и ставила, и давно научилась не задавать таких вопросов при третьих лицах. В наркомате государственного призрения, где я просидела четыре месяца первой зимы, я задавала их каждый день, потому что тогда за них ещё не спрашивали.

Гость успел открыть рот и снова закрыл. На секунду рекламная улыбка пропала, и я увидела другое лицо, усталое и немного злое. Потом улыбка вернулась, ровная, как прежде.

— «Это решать не нам с вами», — ответил он. — «Мы передаём лицензию и описание технологии, а пока Союз не наладит своё производство, и готовые партии. Кому лечиться, будет решать Москва. Образцы и подробные наставления по применению, включая побочные действия, я оставлю сегодня.»

— «А ваши бумаги», — Ярцев отставил пустую чашку и потянулся к стопке, но брать не стал, — «напечатаны по-русски. Машинка русская, лента новая. В Стокгольме таких машинок штук двадцать, и половина у нас в доме.»

— «Их печатали не в Стокгольме.»

— «А где?»

— «На производстве.»

— «Господин Фокин, вы вообще понимаете, в какой стране сидите?», — Ярцев всё-таки накрыл стопку ладонью.

— «В королевстве, которое двадцать пятого июня пропустило немецкую дивизию в Финляндию через свою территорию, а министр Гюнтер объяснил это единичным случаем.» — Он сказал это без нажима, как справку. — «Понимаю, Борис Николаевич. И понимаю, что здесь читают всё.»

Я решила кое-что проверить и заговорила по-шведски. Спросила о самом простом, о том, доволен ли он квартирой и как переносит здешнюю зиму, так, как спросила бы у любого, кто живёт тут не первый месяц. Он выслушал меня внимательно и вежливо, до конца, и по лицу его я увидела то, что хотела: он не понял ни единого слова.

— «Я, к сожалению, языком не владею», — сказал он по-русски.

— «Давно вы в Швеции?»

— «С января. По визе.»

— «И за одиннадцать месяцев не выучили ни слова?»

— «Дела у меня были русские, Александра Михайловна.»

Ярцев в этом месте взглянул на меня, и я поняла, что наши мысли схожи. Человек, который одиннадцать месяцев живёт в Стокгольме и не знает по-шведски «спасибо», минуту назад назвал по фамилии шведского министра и точную дату, когда правительство дало проход немцам. Так знают страну, о которой прочли, а не ту, в которой зимовали.

— «И что же вы хотите за лицензию?», — спросил Ярцев уже с настоящим интересом.

— «Почти ничего, кроме самого договора. Нам нужно легализовать несколько тонн платины, золота и серебра. Если возможно, готовы обменять эти металлы у Союза на валюту.»

— «Нескольких тонн», — повторила я, чтобы услышать это ещё раз своим голосом. — «В полпредстве и на его счетах в Швеции нет таких сумм для обмена. Тонны здесь не менял никто, включая шведов.»

— «Ничего, Александра Михайловна», — он улыбнулся тепло, как улыбаются тому, кто беспокоится о пустяках. — «Совсем скоро Красная Армия перейдёт в контрнаступление под Москвой, и первая точка встречи окажется в полном распоряжении советского руководства.»

Ярцев поставил чашку на блюдце, и это был единственный звук в зале.

— «Что вам известно о контрнаступлении под Москвой?»

— «Известно, что оно будет.»

— «Господин Фокин, скажу прямо. Если вы правы, у нас в штабах сидит человек, которого надо найти в ближайшие дни. Если нет — искать будем вас, и найдём быстрее.»

— «Искать будете, это ваша работа», — он не повысил голоса и не отвёл глаз. — «Я о другом, Борис Николаевич. Война кончится. А в мире наша страна проигрывала слишком часто.»

Слово «наша» он произнёс так же спокойно, как всё остальное, и я отметила про себя и это.

— «Всех данных я не открою: они не для меня и не для вас, а для высшего руководства. Кроме препаратов я привёз сведения по вооружению и по операциям Рейха. Очень прошу отправить это куда следует без задержки.»

Он защёлкнул пустой чемодан, не взглянув на ампулы, которые только что выложил, кивнул нам обоим разом и вышел так же быстро, как вошёл. Служащий едва успел подать ему пальто. Было начало третьего. На столе остались препараты, бумаги и совершенно пустое место там, где у всякого просителя бывает нужда.

Я сидела и думала не о лекарствах и не о металлах, а о том, что в этом зале мне впервые предложили помощь, ничего не попросив взамен, кроме услуги, которая нам ничего не стоит. Даром такого не бывает, и знаю я это лучше многих. Но в ночь на двадцать шестое октября семнадцатого года я сидела в Смольном и точно так же не могла понять того, что видела, а на другой день уже была народным комиссаром. С тех пор я приучилась принимать факты как есть.

В дневнике за первое декабря я записала погоду, простуду и то, что принимала коммерсанта по вопросу медикаментов. Остальное записал Ярцев, и не в дневник.

------

1 декабря 1941 года 20:10 по Стокгольму. Шифротелеграмма резидентуры НКВД в Стокгольме, передана по каналу полпредства вне очереди.

------

В Центр.

1. Встреча состоялась 1 декабря, 13:00. Присутствовали полпред, я и гость. Продолжительность полтора часа. Объект называет себя Фокиным Владимиром Евсеевичем, представителем общества «Тау Групп АБ».

2. Оставлены образцы: девять ампул трёх наименований, наставления по применению, описание способа производства, всё на русском языке, машинопись, шрифт мне неизвестен. В той же стопке отдельный лист. По виду это торговое приложение к договору о лицензиях: этапные платежи, приёмка изделий и образцов, сношения через полпредство. По существу, вместе со сказанным на встрече, предложение такое. Партию платины, золота и серебра, партии препаратов по мере выпуска и далее разведывательные сведения объект готов передавать на месте ноябрьской встречи под Москвой, как только оно перейдёт к нам. Всю оплату, включая плату за металл и препараты, предлагается вести внутри лицензионных платежей, этапами, чтобы со шведской стороны никаких сумм за товар не значилось. Лист составлен так, что и перехваченный говорил бы только о лицензиях. Напечатан заранее, той же машинкой, что и наставления. О переговорах выше этого уровня ни слова. Заявленная производительность полторы тысячи ампул препарата «прокофан» в неделю. Если это пенициллин и цифра верна, объект располагает производством, которого нет ни у союзников, ни у противника. Прошу срочно передать образцы во Всесоюзный институт экспериментальной медицины.

3. По объекту. Возраст около тридцати пяти. Русский чистый, без эмигрантского выговора и без наших оборотов последних лет. По-шведски не знает ни слова, при этом называет шведских министров и числа их решений наизусть. Сахар в чай не берёт и на сахарницу не смотрит. Лаврентия Павловича назвал по имени-отчеству вслух и без запинки. Одежда новая, обувь новая, руки не рабочие. Держится как человек, которому ничего от нас не нужно, и это единственное, что в нём не наиграно.

4. Легенда: в Швеции с января 1941 года по визе. Проверить по картотеке иностранцев социального управления возможности пока нет. Объект называет днём внесения общества в реестр субботу, двадцать девятое ноября. В книгах акционерных обществ оно на сегодня не значится, повторная сверка возможна не раньше завтрашнего дня. Вывеска и телефон появились на этой неделе, помещение оплачено за год вперёд. Дела ведёт адвокатское бюро «Nils Setterwalls Advokatbyrå», названо объектом добровольно. Это единственная бумажная опора всей группы, и она шведская. Прошу разрешения на разработку бюро.

5. Объект заявил при полпреде, что Красная Армия в ближайшие дни перейдёт в контрнаступление под Москвой, и назвал это уже решённым. Прошу доложить наверх немедленно и вне связи с прочим содержанием телеграммы. Если сведения соответствуют действительности, источник находится не в Стокгольме.

6. Прошу указаний. Работать по объекту как по союзнику, передающему нам дары, или как по объекту, о котором мы не знаем ничего, кроме того, что он сам о себе рассказал. Своего мнения не навязываю, но за полтора часа он не сказал ни одной проверяемой неправды и ни одного проверяемого слова.

Кин.

------

Глава 13: Предложение

11 декабря 1941 года 23:00 по Москве. Кабинет Верховного Главнокомандующего в Кремле. Лаврентий Павлович Берия — Народный комиссар внутренних дел СССР. Иосиф Виссарионович Сталин — Председатель Государственного комитета обороны.

За окном стояла та же светомаскировка, что и месяц назад, плотная, без единого огонька. На столе горела одна зелёная лампа. Карты были сдвинуты в сторону, и на их месте лежали три папки разной толщины. Сталин отложил верхнюю, с отчётом по препаратам, и прошёл вдоль стены, не глядя на Берию.

Берия сидел, протирая пенсне уголком платка. Тонкие стёкла уже блестели, но он продолжал. В наркомате по этой привычке узнают, что доклад ещё не закончен.

— «Начнём с препаратов, Лаврентий. По порядку, без догадок.»

— «Образцы пришли третьего, самолётом, с дипломатической почтой. Девять ампул трёх наименований. ВИЭМ работал восемь суток, и по «прокофану» уже есть однозначное заключение», — Берия открыл первую папку на закладке. — «Это пенициллин, и он действует. На кроликах с заражением крови трое из четырёх выжили при дозах, которых у англичан хватает на одного больного. Способ производства в наставлении описан вплоть до посуды и температурных режимов, лаборатория обещает, что при выделенных мощностях первую партию можно получить через шесть-восемь недель. Не тысячи ампул, как предлагают гости, но уже и не единицы.»

— «А у союзников?», — Сталин не обернулся.

— «У союзников, по нашим сведениям и по тому, что сами они печатают в «Ланцете», препарата на страну не хватает. Значит, либо нам врут про объёмы, либо у гостей есть завод или склад, которого нет ни у кого. Разницы для нас пока нет: образцы настоящие, наставления рабочие.» — Берия перевернул лист. — «Мареноптин, местная анестезия, аналоги у нас хуже. По «эксанзе» возник спор: это общий наркоз нового типа, токсичность пока не ясна, ВИЭМ просит ещё месяц. Я уже распорядился выделить лаборатории и людей и не стал ждать вашего приказа по этому пункту.»

Сталин остановился. Пальцы на секунду сжались за спиной и снова разошлись. Подошёл к пепельнице, погасил трубку о край и снова набил её, не торопясь. Кивнул коротко, принимая доклад.

— «Дальше по оружию. И сразу скажи, можно ли из этого что-то внедрить уже сейчас, или опять только изучать.»

— «Сходу нельзя», — Берия переложил папку. — «Технические описания и схемы. Часть совпадает с тем, что уже передавали через Маркелова в ноябре, материалы по стрелковому вооружению и по средствам связи. Из нового есть идеи по кумулятивным боеприпасам и по защите от танков, которых у немцев ещё нет в таком виде, а по бумагам будут.»

— «Фальшивка?»

— «Люди из Главного артиллерийского управления и мои сотрудники вместе изучили материалы. Либо очень умелая, либо хорошо собранные сведения о перспективных германских разработках. Изготовить по этим листам сразу ничего нельзя, проверить направление можно, поэтому я отдал всё в закрытые группы, не в промышленность. Чьи это бумаги на самом деле, гости или немцы, аналитики сказать не берутся.»

Сталин сел, затянулся и долго смотрел сквозь дым на лампу.

— «Теперь военная часть. Сведи вместе то, что пришло с Маркеловым, и то, что сказал в Стокгольме их Фокин. Мне нужно понять, совпадает ли одно с другим.»

— «По ноябрьскому пакету проверка закончена. Накопление сил к наступлению на Москву подтвердилось полностью, сроки тоже. То, что штаб делал по этим данным, уже учтено, потери меньше, чем были бы без них. Насколько меньше, вопрос спорный, но никто не говорит, что пакет был бесполезным.» — Берия чуть понизил голос, хотя в кабинете никого больше не было, и продолжил ровнее. — «А стокгольмский гость первого декабря при полпреде заявил, что Красная Армия в ближайшие дни перейдёт в контрнаступление, и назвал это решённым вопросом. Пятого декабря контрнаступление началось. Разница в четыре дня. Резидент просил доложить это отдельно от прочего, поэтому передаю его слова. Человек без биографии говорил о решении, о котором в тот день знал десяток людей, и все они были в Москве.»

Сталин постучал трубкой по пепельнице. Грузинский акцент чуть усилился.

— «Человек без биографии знает решения Ставки. Либо у него свой источник у штабистов, Лаврентий, либо свой Генштаб. Ты это уже проверял, или всё ещё только собираешься?»

— «Проверяю. Связи со штабом пока не найдено. Если что-то будет, сразу доложу.»

Сталин откинулся в кресле. Где-то далеко, за шторой, глухо брякнуло. Оба сделали вид, что не слышали.

— «Про Сухой Лог, кратко. Геологи ещё спорят или уже отработали данные?»

— «Партия на месте, первичная оценка подтверждена повторным обходом. Содержание металла в руде невысокое, но объём большой. Шахт там нет, раньше в этом районе разведки не вели. Значит, о месторождении гости знали раньше наших геологов. Откуда знали, партия не объясняет, и геологам это нравится меньше самой руды.»

Берия закрыл вторую папку и открыл третью, тонкую.

— «Стокгольм отдельно. Фокин Владимир Евсеевич, документы чистые на вид, биографии нет, ни школы, ни службы, ни прежней работы. Общество «Тау Групп» объявилось в конце ноября: в реестр внесено за два дня до визита в полпредство, вывеска и телефон свежие, помещение оплачено на год вперёд. Дела ведёт адвокатское бюро «Сеттерволлс», Фокин назвал бюро сам. Предложение в оставленных бумагах расписано по пунктам и составлено умно. Связь через полпредство. Первая партия металла, партии препаратов по мере выпуска и дальше разведывательные сведения на месте ноябрьской встречи. Вся оплата внутри лицензионных платежей, этапами. В шведских книгах не будет ни строки за товар, а сам лист и перехваченный говорил бы только о лицензиях. О переговорах выше этого уровня ни слова, и напечатано это заранее, до того, как точка стала нашей. Резидент запрашивает разрешение на разработку бюро и инструкции по работе с объектом. Если коротко, спрашивает, считать ли их союзниками или неизвестными личностями с неясными целями.»

Сталин усмехнулся в усы, но глаза остались холодными.

— «Умный резидент. А ты что скажешь мне как нарком, а не как человек, который зачитывает чужие телеграммы?»

Берия сложил пенсне. Платок убрал в карман медленнее обычного.

— «Как нарком скажу прямо. Завод, месторождение и сроки наступления даром не дают, товарищ Сталин. Они просят легализовать металл и подписать договор на лицензии, но это, скорее всего, не то, чего они хотят на самом деле. Чего хотят, либо скажут позже сами, либо уже получают тем, что мы действуем по их бумагам. Вместе с тем бумаги полезны, и выбрасывать их я не предлагаю. Брать и проверять нужно. И одновременно смотреть, что следует из переданных материалов и из решений, которые мы на их основе уже приняли.»

Сталин встал снова и прошёл к зашторенному окну. Плечи под кителем казались уже, чем днём, когда в этом кабинете ещё лежали карты.

— «Когда тебе принесли эти ампулы, Лаврентий, ты о чём подумал сначала и о чём следом? Не про опыты, про дело.»

Пауза вышла длиннее, чем бывает у Берии на докладе.

— «Сначала о том, сколько дивизий можно вернуть в строй, если это правда. Следом о том, какая у них выгода и чего они от нас добьются. Аналитики пишут про выживаемость. Про выгоду гостей это уже моя работа.»

Он сказал про дивизии почти тихо. Сталин не обернулся сразу.

— «Вот», — произнёс он и помолчал так, будто это слово относилось не только к выгоде. Потом обернулся. — «Про выгоду ты думаешь правильно. Теперь объяснения. Без бумаг, своими словами.»

Берия заговорил осторожнее, чем о препаратах.

— «Первое и самое простое. Глубоко законспирированная организация с производством и разведкой, опережающая и нас, и немцев, и англичан. Этому противоречит Сухой Лог. Завод лекарств ещё можно держать в тайне. А указать нам на уральское золото, которого не знали даже наши геологи, ни Лондон, ни Вашингтон, ни Берлин просто так не станут.»

— «Значит, не союзники и не немцы.»

— «Значит, не они. Сведения по фронту Лондон ещё мог бы подбросить. Месторождение у нас на Урале, завод пенициллина в Швеции под вывеской несуществующей компании и человек, который в полпредстве называет меня по имени-отчеству, будто знает лично, этим не объясняются.»

Сталин хмыкнул и жестом велел продолжать.

— «Второе и третье близки. Либо сила, нам не известная, либо люди с иной, но очень похожей историей.» — Берия не стал говорить о пришельцах. В этом кабинете такое не принимают. — «Либо потомки, либо те, кто знает нашу историю как уже законченную. Тогда сходятся и Лог, и сроки под Москвой, и уверенность в отдельных операциях заранее. Тогда же понятно, почему помогают нам, а не Рейху. Они либо считают, что Рейх проиграет, либо хотят, чтобы проиграл. Это не одно и то же.»

— «Не одно. Пока не ясно, какое из двух, помощь брать и проверять.»

Трубка снова погасла. Сталин положил её на стол и молчал. Берия не шевелился. В наркомате знали и эту привычку: пока не скажет, не подсказывать.

— «Место, где Маркелов встречался с ними, уже за нами. Сделку на нём принять. Людей подбери толковых, приёмку металла и сведений согласуй через четыре-пять дней, чтобы успели подготовить и они, и мы. Заметь, Лаврентий, переговоров они не просят. Хотят сначала показать себя делом. Нам это удобно, пусть показывают. Связь через полпредство разрешаю, каждое слово этого канала пойдёт через твоих людей. По Стокгольму отдельно.» — Он сел и положил ладонь на тонкую папку. — «Всё полезное брать. Договор на лицензии готовить, платежи вести по их схеме, этапами. Раз сами предлагают прятать, пусть прячут. Заодно это поводок. Бумаги, которые прячут от шведов, при нужде можно шведам и показать. Производство пенициллина под твою ответственность, как ноябрьский пакет. Но Кину ответить так. Работать как по объекту. Выяснить, кто стоит за Фокиным, проверить их бумаги и разрешения, бюро адвокатов взять под наблюдение, радиопередатчики, если появятся, тоже. Могут оказаться полезными, но без проверки их оставлять нельзя. Маркелова с Ладыгиным пока оставь во внутренней. Показания сходятся, выпускать рано, при спешке можно навредить. После первой приёмки посмотрим.»

Ладонь на папке чуть сжалась и снова легла плоско.

Берия кивнул. На лице ничего не изменилось. Переспрашивать он не стал ни по одному пункту.

— «Будет сделано.»

Сталин закрыл папку с препаратами и подвинул её Берии. Тонкую, со Стокгольмом, оставил у себя.

— «Иди. И поспи хоть два часа. Если заснёшь на диване в наркомате, завтра к утру работы всё равно хватит.»

Берия взял папку. У двери задержался на полшага, будто хотел сказать ещё что-то про дивизии, и не сказал. Вышел.

Когда дверь закрылась, Сталин остался один при зелёной лампе. Он не стал снова зажигать трубку. Подошёл к окну, отодвинул край шторы на палец. Снаружи была та же тёмная Москва, что и тринадцатого ноября. Разница была в картах, которые днём лежали на этом столе. По фронту били свои орудия.

На столе осталась телеграмма Кина с вопросом, на который только что дали ответ. Заключение ВИЭМ Берия забрал с собой. Одно другое по-прежнему не объясняло. Оставалось делать то, что бумаги уже подтвердили, и не доверять тем, кто их принёс.

Глава 14: Дела корпоративные

28 ноября 1941 года 9:30 по Стокгольму. Конторские помещения «Nils Setterwalls Advokatbyrå», Стокгольм. Самарский Сергей Иванович.

После памятной записки Борга и ответа Москвы про встречу первого декабря можно было наконец переходить от разговоров к бумагам и деньгам. Полтора миллиона уставного капитала в комплексе обсуждали легко. Здесь, перед банком, лёгкость кончалась. Явиться с чемоданом свеженапечатанных крон под всю сумму означало отдать кассиру работу на пять минут: сверить серии. Купюры одним тиражом, близкие пачки, слишком ровная история для эмигрантов с нансеновскими паспортами. После этого будет уже не до аренды теплиц.

Поэтому в лоб мы не полезли. Полтора миллиона собирали заранее, тремя почти равными кусками, ещё до выхода в Стокгольм: золото на примерно полмиллиона по прикидке Борга, восемь слитков с бумагами, которые он уже видел; доллары и швейцарские франки под нашу легенду; и кроны, напечатанные не одной сменой, с разбросом серий, часть состаренная по-честному. Платину в капитал не пускали, серебро держали мелким запасом под расходы.

Все три куска несколькими рейсами через портал свезли под Эребру ещё в период подготовки. В город на двадцать восьмое брали не капитал, а оборот на жизнь, гонорар и первый маленький обмен. Остальное пускать в систему по частям, чтобы ни один кассир за один присест не увидел у нас ни типографию, ни валютный склад, ни полтора миллиона одной кучей.

Утром мы снова сидели в том же кабинете у Густав-Адольфс-торг. На столе лежали уже не наши чемоданы и не царские свидетельства на слитки, а договор на юридическое сопровождение и пакет на учреждение общества. Учредителями по закону выступили пятеро: сам Борг, двое его коллег, конторщик и бухгалтер. Акции в день внесения общества в реестр передавались нам. Я числился заместителем, с ясным пониманием, что серьёзную бумагу за общество я подписать не смогу.

Гонорар за учреждение составил те самые две тысячи. Мы оплатили кронами из оборотной пачки. Борг пересчитал без лишних слов, расписался в получении и только потом, уже собирая бумаги в папку, перешёл к сегодняшнему расписанию.

— «Банк. Личные счета на учредителей, расчётный для общества как только реестр подтвердит регистрацию. На жизнь и расходы положите сразу. А вот доказывать полтора миллиона одной сумкой я вам не советую. Касса такое запоминает.»

— «На слитки мы всё ещё рассчитываем», — сказал я. — «Отдельным днём, как вы писали. Кроме того, часть средств у нас не в кронах. Доллары, франки. Сегодня небольшую долю обменять, остальное потом.»

Борг отложил ручку и посмотрел на меня уже внимательнее.

— «Тогда тем более не торопитесь. Handelsbanken валюту принимает, это их работа, не вокзальный ларёк. Курс поставят свой, и в книге останется запись, кто что принёс. Для людей с вашей легендой это даже приличнее, чем тащить через кассу один шведский миллион якобы из чемодана. Только не вздумайте сдавать всё за один визит, и держитесь подальше от стерлингов и марок. Нейтральный банк их тоже видит, но смотрит уже иначе.»

— «Стерлингов нет», — сказал я. — «Марок тоже. И вываливать всё сразу мы как раз не собирались.»

Он кивнул, будто услышал наконец разумное предложение, записал себе коротко и поднялся.

— «Тогда идём. Я предупредил, что будем до полудня.»

* * *

28 ноября 1941 года 11:15 по Стокгольму. Svenska Handelsbanken, Стокгольм. Самарский Сергей Иванович.

Банк встретил нас запахом воска, бумаги и того особого спокойствия, какое бывает только у учреждений, переживших не одну чужую войну на своей нейтральной земле. Высокие окна, тёмное дерево, за стеклом кассы люди в нарукавниках. Борг шёл чуть впереди, как человек, которого здесь знают не по громкому имени, а по тому, что он приводит клиентов и потом за них отвечает. Мы четверо держались сзади так, чтобы не выглядеть ни охраной, ни похоронной процессией.

В сумке у Фокина лежала как раз та оборотная смесь. Двадцать пять тысяч крон, три тысячи долларов и четыре тысячи франков. На фоне полутора миллионов это выглядело почти скромно, и именно так мы и хотели.

Борг представил нас коротко, без биографий, и сразу развёл два окна. Сначала касса. Кассир, мужчина лет пятидесяти с лицом человека, который за день видит сотню чужих историй и ни одной не запоминает, попросил разложить кроны. Пересчитал. Пощупал края. Одну поднял к лампе, сверил водяной знак, отложил, взял другую. На секунду мне показалось, что он задержится на номерах дольше, чем нужно для вежливости. Фокин стоял чуть сбоку и смотрел не на нас, а на эти руки. Елена держала сумочку так, будто в ней были не перчатки, а последний аргумент. Туров, как обычно в чужих кабинетах, нашёл пальцами край стола.

Кроны приняли. Без вызова старшего и без соседней комнаты. Две тысячи из той же пачки уже утром ушли Боргу гонораром, тысячу оставили на руках, на счета с кассы легло двадцать две.

Потом валютное окошко. Борг сказал только, что клиенты его и сумма небольшая. Доллары и франки пересчитали, назвали кроны к зачислению на счёт. Вышло хуже наших ночных прикидок, как и следовало ждать, но в пределах терпимого: чуть больше четырнадцати тысяч. Легенда политэмигрантов с деньгами семьи хотя бы совпала с тем, что лежало на столе.

Наши спецы в комплексе, вынужденные заняться фальшивомонетчеством сразу на нескольких валютах, с видимой сегодня частью работы справились. Банку придраться было не к чему.

Дальше бумажная часть. Личные счета на пятерых учредителей из конторы, расчётный для материнской компании с отметкой о внесении общества в реестр. Полный уставной капитал сегодняшней суммой не закрывали и не собирались. Здесь каждое слово требовало чужой подписи.

Мне протянули ручку на бумаге, где моя роль была скорее присутствием, чем правом. На двух предыдущих Борг даже не повернул лист в мою сторону.

— «Здесь расписываюсь я», — сказал он спокойно, без торжества. — «Вы распишитесь здесь, как лицо, подтверждающее внесение. Не путайте одно с другим.»

Когда мы вышли на улицу, я ещё раз сложил цифры. Двадцать две тысячи с кассы плюс четырнадцать с небольшим от валюты. На счетах к концу визита крутилось около тридцати шести тысяч крон. Против полутора миллионов на бумаге это был не капитал, а деньги на карманные расходы. Именно так и надо было выглядеть в начале. Тысяча в кармане шла на ужин и на то, чтобы не выглядеть людьми, которые после банка идут через весь город с пустыми руками.

Елена тихо, почти без движения губ, сказала по-русски:

— «Прошло.»

— «Пока одна сторона», — так же тихо ответил я. — «Слитки ещё впереди.»

* * *

28 ноября 1941 года 20:40 по Стокгольму. Ресторан «Золотой мир», Стокгольм. Самарский Сергей Иванович.

Борг возился с нами весь день, и вечером, после того как большая часть наличности легла на счета, пригласили его отметить начало дела в местный ресторан «Золотой мир». Остальные ушли в гостиницу раньше. Сидели мы вдвоём. Бренди было немного, разговора больше. Зачем ему таскаться с нами по банкам вместо конторы, я понял ещё днём: человеку, который потом расписывается за нас перед кассой, спокойнее самому видеть, откуда берутся цифры.

Именно там, уже не напротив кассира, я и сказал то, к чему мы шли ещё с двадцать шестого.

— «Гектор, нам нужно будет продать приблизительно сто килограммов золотых слитков. Те самые, документы на которые вы уже смотрели. Платину, как вы советовали, не трогаем.»

Он немного нахмурился, закатил глаза к потолку, что-то считая в уме, и потом выдал:

— «Для мирного времени сумма не очень большая. Наверное, лет десять назад вы могли бы по частям обменять всё это добро в том же коммерческом банке, но времена изменились, поэтому предлагаю завтра собраться у меня в офисе, часам к одиннадцати, и пойти в Риксбанк. Они точно смогут обменять такой объём достаточно быстро. Если, конечно, всё в порядке с документами.»

— «С документами у нас то, что вы уже читали», — сказал я. — «И ответ на вопрос о происхождении мы приготовили, как вы просили в памятке.»

— «Хорошо. Только помните. До стола я вас доведу. Отвечать будете вы. И ещё раз то, что уже писал. Металл войдёт. Обратно без разрешения не выйдет.»

— «Это мы помним очень хорошо, Гектор.»

Вопроса, зачем нам столько золота в королевстве, из которого его нельзя увезти, он снова не задал. За это я был ему отдельно благодарен. Некоторые вопросы, не заданные вовремя, тоже стоят денег.

* * *

29 ноября 1941 года 11:20 по Стокгольму. Риксбанк, Стокгольм. Самарский Сергей Иванович.

На следующий день мы отправились в Риксбанк. Борг шёл рядом, поглядывая на часы чаще обычного. Если коммерческий банк ещё изображал вежливое обслуживание, то здесь эту игру никто не разыгрывал: посетителя тут принимали, как принимают документ на экспертизу, и любезность в процедуру не входила.

Пришли мы уже не с кронами, а с тем, ради чего вчерашний ужин и затевался. В чемодане у Фокина лежали золотые слитки и комплект бумаг: русские свидетельства золотосплавочной лаборатории монетного двора в Петербурге и подтверждение Credit Suisse. Платину оставили в гостинице. Борг ещё позавчера сказал, что золото это деньги, а платина сырьё, и спрашивать о ней будут иначе.

Говорил я. Слитки и папку нёс Фокин. Так мы решили ещё ночью. Безопасник несёт, председатель объясняет, юрист стоит рядом и не даёт нам сказать лишнего раньше времени.

Проверки сертификатов и сверка номеров заняли первый час с лишним. С одной стороны нам помогало то, что Российской Империи уже нет и телеграфировать «в центр» для подтверждения некуда. С другой стороны Credit Suisse готов был подтвердить только оригинальность сертификатов и на этом остановиться, сохраняя банковскую тайну. В общем, умельцы в комплексе хорошо постарались не только с купюрами.

Потом пришёл тот самый вопрос, о котором Борг предупреждал ещё двадцать шестого и который он вчера вечером ещё раз попросил не импровизировать.

Клерк лет сорока, с аккуратными ногтями и лицом без любопытства, спросил ровно:

— «Где металл хранился с тысяча девятьсот семнадцатого года?»

— «В закрытом вкладе в Цюрихе, на имя семьи», — сказал я. — «После семнадцатого года вывезти его в Россию было нельзя. Семья эмигрировала. Пакет не вскрывали. Банк состава не проверял. Подлинность свидетельств Credit Suisse подтвердил.»

Он записал. Не кивнул и не усомнился вслух. Спросил ещё раз вес, ещё раз номера, ещё раз, на чьё имя пойдёт выручка. Борг назвал реквизиты вчерашних счетов. Ещё час ушёл на взвешивание и внутренние визы, которых мы не видели. В конечном счёте нам выдали деньги.

На улице Фокин первый раз за день позволил себе короткую улыбку.

— «Ещё один вопрос закрыт. Думал, с металлом будет сложнее или хотя бы дольше.»

Я, наоборот, был задумчив. Деньги нам выдали, и как раз поэтому мы начинали светиться у всех, кому положено замечать такие суммы. Полмиллиона в золоте, да ещё с такой, по правде сказать, хлипкой историей происхождения.

К вечеру двадцать девятого общество уже было в реестре, а акции у нас на руках. Моя подпись на серьёзных документах по-прежнему ничего не стоила. На счетах лежали вчерашний оборот, обменянная валюта и свежая выручка за металл. До полутора миллионов было ещё далеко, и это нас устраивало. Кандидата в генеральные директоры Борг обещал привести в начале недели.

* * *

3 декабря 1941 года 11:00 по Стокгольму. Конторские помещения «Nils Setterwalls Advokatbyrå». Самарский Сергей Иванович.

Антон Аксель был ровно таким, каким его обещал подобрать Борг. Худой и лицом, и всем телом, серые глаза, тёмные волосы. Увидишь в толпе, и долго образ этого человека в памяти не задержится. Спокоен, рассудителен, успел поработать в банке Карнеги, где сопровождал частных и корпоративных клиентов.

Во время четырёхчасового разговора Фокин почти не вмешивался. Сидел с блокнотом, составлял психологический портрет и только изредка задавал вопрос так, будто проверял не кандидата, а нас. Мы не посвящали Акселя в происхождение капитала и в стратегические планы, но обрисовали среднесрочную перспективу. Выпуск и лицензирование лекарственных препаратов, которые уже патентуем, и производство долгохранящейся пищи из водорослей и грибов. Он кивал так, как кивают люди, умеющие не доспрашивать вслух.

— «Почему ушли из банка?» — спросил под конец Фокин, не отрываясь от блокнота.

— «За семь лет меня дважды обошли с повышением», — ответил Аксель ровно, без обиды в голосе. — «Третьего раза я решил не дожидаться.»

Сам он за четыре часа задал о деньгах один вопрос, и вопрос этот был не о происхождении капитала.

— «Если совет акционеров и директор разойдутся в оценке сделки, чья подпись решает?»

— «Совета», — сказал я.

— «Хорошо. Тогда такие решения я хотел бы получать на бумаге.»

В коридоре Фокин сказал коротко:

— «Берём. На год. Дальше видно будет.»

Контракт подписали в тот же день. С этого момента ~~зиц-председатель~~ генеральный директор Аксель мог ставить подпись за общество, а я остался заместителем и решал, куда эту подпись направить. Схема бесила ровно настолько, насколько работала.

* * *

5 декабря 1941 года 8:05 по Стокгольму. Поезд Стокгольм — Эребру. Самарский Сергей Иванович.

Пятого мы с Акселем поехали принимать ферму. Я, признаться, ждал, что первую неделю новый директор будет осваиваться и подписывать подложенное. Вместо этого на столике между нами лежала папка с закладками, на каждой закладке дата, под каждой датой цифры, и Аксель докладывал по порядку, ни разу в папку не заглянув. Собрана она была, как я быстро понял, для меня: сам он держал всё в голове.

— «Gusums Bruk», — начал он, когда за окном кончились пригороды. — «Десять простых цилиндрических чанов из покупного листа нержавейки, по чертежу господина Турова. Заказ контора Борга разместила ещё до меня, я принял его вместе с остальными делами. Все десять уже в теплицах, сегодня подписываем приёмку.»

— «Быстро. Я готовился ждать до Рождества.»

— «Завод почти триста лет делает латунь, проволоку и булавки, чан для них та же работа по чертежу, только без ювелирной точности», — он говорил без выражения, как читают накладную. — «Война подрезала им экспорт, живой заказ с предоплатой взяли охотно. И везти до Эребру недалеко.»

— «А слесаря не удивились, зачем эмигрантам десять пищевых чанов?»

— «Удивление я не оплачивал», — Аксель перевернул закладку. — «Для гусумских слесарей это просто удачная неделя.»

Для того, кто ждёт станок из Германии месяцами, такая неделя и вправду выглядела чудом. Русский у Акселя был домашний, кухонный, старше его самого: родители увезли этот язык из России в девятьсот пятом и с тех пор не обновляли. «Контора», «приказчики», «извольте» — в его исполнении наши общества звучали солиднее, чем были.

Про восемь чанов под морскую воду в сухопутном Эребру он спросил единственное: по какой статье проводить концентрат, сырьём или удобрением. Вопрос был не «зачем», а «куда записать», и я начинал понимать, за что его рекомендовал Борг.

Эребру он одобрил и сам: город достаточно большой, есть банковское отделение, аренда дешевле стокгольмской. Про то, что город лежит примерно посередине между Стокгольмом и нашей субточкой A-1.1 и что для нас это в первую очередь логистика, знали только мы.

* * *

5 декабря 1941 года 11:40 по Стокгольму. Арендованная ферма под Эребру. Самарский Сергей Иванович.

Землю для дочернего АО «ТАУ.Пища» мы арендовали: о покупке, после всего сказанного Боргом, даже не заикались. Ферма оказалась ровно тем, за что платили. Дом, где можно жить, целые теплицы, земля средней паршивости, которой мы и не собирались доверять пшеницу.

Елена Соболева, ответственная за «ТАУ.Пища», встретила нас у ворот с тетрадью в руках и повела по хозяйству без предисловий. Две из десяти теплиц были заняты. В восьми чанах стоял концентрат из комплекса под морскую воду, в двух остальных плескалась пресная из скважины на участке. В будущем концентрат можно будет варить самим: морская вода, известь и верный техпроцесс.

Аксель первым делом обошёл все десять чанов, сверил клейма с накладной и подписал приёмку у мастера, приехавшего из Гусума. Только после этого он позволил себе слушать про урожай.

И вот мы стоим между чанами, и Елена расписывает посадки по делу, без доклада совету.

— «Из морских берём ламинарию, носток и анфельцию», — она показывала чаны, как показывают грядки. — «Морскую капусту можно есть хоть свежей. Из ностока выйдет мука, лепёшки из неё долго лежат. Анфельция даст загуститель вместо желатина, в войну вещь практическая.»

— «А пресные?»

— «Хлорелла и спирулина. Йод, белок, железо, годится и людям, и скоту, с комбикормом и без.»

За простыми словами стояли культуры далеко не дикие: хлорелла — штамм ИФР №С-111, спирулина с её витамином B12, которого в карточной Швеции днём с огнём не сыщешь. Тот самый урожай, ради которого Елену и отправили: комплекс нуждался в том, чего вертикальные фермы под искусственным солнцем давали мало.

Аксель слушал не перебивая, и вопрос задал не про водоросли.

— «В королевстве карточки, хлеба и молока не хватает самим хозяевам нейтралитета. Продукт, которого нет в привычной корзине, вызовет меньше зависти и больше любопытства», — он ещё раз оглядел чаны. — «Хороший товар для плохого времени. Только в бумагах не называйте её капустой: капусте любой лавочник знает цену, а ламинарии — нет.»

У ворот он остановился ещё раз.

— «И наймите местных хотя бы на чёрную работу. Соседям при карточках нужны кроны. А о ферме, куда не пускают никого из округи, заговорят раньше, чем вы соберёте первый урожай.»

Наши мнения совпадали, хотя шли мы от разного: он думал о вывеске, я о секретности.

Совет пригодился быстрее, чем я ждал. Морские пошли уверенно, пресноводные в первые дни выглядели вяло, и Елена решила, что между двумя пресными чанами нужна циркуляция хотя бы раз в два-три дня. Трубу и ручной насос помогли поставить местные из Эребру, а с соседней фермы каждые двое суток стали приходить подростки. Проверяли поросль, качали воду по её инструкции, уходили.

На вид это дыра в секретности, и дыра настоящая, если пускать их к штаммам, к радиоточке и к разговорам по-русски. Но инструкция у Елены написана так, будто речь о поливе капусты. Да и нанимать больше некого: взрослые мужчины либо на сборах, либо ушли на заводы и в береговую оборону, на хуторах остались старики, женщины и школьники. Кто спросит, тот услышит про корм и удобрения. Секрет бережёт не глухой забор, а скучный вид.

Первый урожай из чанов ждали через три недели, грибы в других теплицах через две: компоста было мало, быстрее не выходило. Елена осталась жить на ферме. Радиоточку спрятали в подвале дома, и в подвал Акселя, разумеется, не водили.

* * *

8 декабря 1941 года 16:20 по Стокгольму. Особняк ГК «ТАУ», предместья Эребру. Самарский Сергей Иванович.

Для лаборатории и головного офиса арендовали особняк на окраине. Гостевой дом идеально подошёл под небольшое производство запатентованных лекарств, в самом особняке сели Аксель, бухгалтер от «Setterwalls» и трое наших. Связь с Еленой держали через вторую радиоточку в нашем подвале. За «ТАУ.Медицину» отвечал Туров. Химия не его основная специальность, но с оборудованием, документацией, сырьём и десятком рук он тянул.

С документацией и оборудованием всё было относительно просто. Первое у нас было с собой.

Стекло взяли на «Kosta Glassbruk» в Смоланде. Там с тысяча семьсот сорок второго варят бокалы, хрусталь и оконное стекло, и колбы с чашками Петри для них та же работа у печи, только без гравировки для ресторана. Бокалы и хрусталь за границу теперь почти не шли, так что утилитарному заказу с живыми деньгами обрадовались: сделали без капризов и в срок. Работу с металлом снова повезли в Гусум: зажимы, столы, друк-фильтры, дистилляторы. После чанов уговаривать завод заново не пришлось, и металл пришёл раньше стекла.

Оба договора провёл Антон Аксель, первые его действия от имени общества, и могу сказать честно: справился на пять с плюсом. По особняку он шёл так же, как по своей папке в поезде, с цифрами в голове и с одним вопросом на комнату. Туров показывал ему производство с осторожностью хозяина, у которого в шкафу лишнего не лежит, но дверцы лучше не открывать. Один раз Аксель задержал взгляд на наставлении к друк-фильтру, отпечатанном шрифтом, какого нет ни в одном здешнем каталоге. Посмотрел, выровнял стопку и вернулся к смете. Умение не доспрашивать вслух я видел у него ещё на разговоре у Борга. Теперь выяснилось, что оно распространяется и на бумагу.

По сырью и лаборантам договорились с кафедрой химии Стокгольмского университета. Они продают вовне все нужные вещества, и ничего невозможного для сорок первого года в наших рецептах нет. Там же нашлись десять выпускников. Крупных химических заводов в стране мало, условный BASF сейчас недоступен по понятным причинам, а добровольно ехать на военный завод в воюющую страну хотели не все. Мы дали достойный оклад, договор и узкий участок работы каждому. Это не предотвратит утечку технологии полностью, но прямое воровство знания хоть как-то упрётся в патент и контракт. Борг, оформляя заявки, между делом напомнил: патент публикуется, и описание способа сможет запросить любой желающий. Мы кивнули. Кивать было легко — пока этот любой не объявился.

В неделю мы могли производить до полутора тысяч ампул каждого из трёх препаратов. Для наших складов это пока не особенно интересно. Медицинские запасы комплекса дно ещё не скоро покажут. Для СССР, пока они не наладят своё, уже полезно, хотя бы для военных госпиталей. Образцы Фокин возил в полпредство первого декабря ещё со складов комплекса. Теперь поставки будут местными.

* * *

10 декабря 1941 года 19:30 по Стокгольму. Тот же особняк. Самарский Сергей Иванович.

На АО «ТАУ.Охрана» настоял Фокин, а через него и Виноградов. Наш «ариец» и стал главой этого дела. Из комплекса вызвали две боевые группы, первую «Бетельгейзе» и восьмую «Шедар». Каждая посменно гостила у нас в особняке и у Елены на ферме. Им выправили нансеновские паспорта, а трудовые контракты с «ТАУ.Охрана» для полной легализации провёл Аксель. Сверил бумаги, внёс людей в ведомость и не спросил, откуда у охранного общества, которому неделя от роду, взялись обученные люди с одинаково свежими документами.

Человек, который всё замечает и ни о чём не спрашивает, удобен. Я только начинал догадываться, что удобство это работает до дня, когда выяснится, куда он всё замеченное записывает.

К десятому декабря снаружи картина выглядела почти прилично: общество в реестре, деньги на счетах, Аксель ставит подписи. Ферма дышит, лаборатория считает ампулы, охрана ходит сменами. Про себя я помнил три вещи, которых в этой картине не было видно. Разрешений на пребывание у нас по-прежнему нет, и Борг это не забыл. В Риксбанке лежит записанная нами история происхождения золота. Под двумя домами работают передатчики, за которые в этой стране в военное время судят.

Пока никто не пришёл спросить. Это ещё не успех, а просто пауза.

Глава 15: Молекула

12 декабря 1941 года 11:10 по Стокгольму. Поезд Стокгольм — Эребру. Нильс Лёфгрен — химик кафедры химии Стокгольмского университета.

В понедельник с кафедры разом ушли десять выпускников, которых я ещё весной уговаривал не бросать лабораторию ради заработка, а теперь заработок пришёл за ними сам. Сырьё их нанимателю продавала наша же кафедра, и в накладных стояло общество, которого весной ещё не было на свете. Стекло, как сказали мне в хозяйственной части, они брали на «Kosta», металл на «Gusums». Для конторы, которой шла вторая неделя, набор выглядел слишком собранным.

Такие конторы я видел дважды, и оба раза это оказывалась лавка патентованных снадобий. Если и здесь так, то сырьё мы отпускаем шарлатанам. Я поехал посмотреть, что нам досталось в третий раз.

Звал меня Эриксон, один из тех десяти, и звал не в гости. В поезде он объяснил, что фирме нужен человек по синтезу, что начальство спросило, кого он знает на кафедре, и что он назвал меня раньше, чем успел подумать. Кажется, он об этом слегка жалел всю дорогу.

О службе он говорил скупо и с удовольствием сразу: оклад вдвое против университетского, участок работы узкий, договор жёсткий, хозяева русские и показываются редко.

— «Сколько вы там варите?», — спросил я уже на перроне.

— «Начальство ставит на полторы тысячи ампул в неделю. И это по каждому из трёх препаратов.»

Цифру он назвал сразу, как называют то, что в конторе слышат каждый день и повторяют с удовольствием.

* * *

12 декабря 1941 года 15:40 по Стокгольму. Гостевой дом при особняке ГК «ТАУ», предместья Эребру. Нильс Лёфгрен — химик кафедры химии Стокгольмского университета.

Особняк на окраине Эребру был велик, и половина окон в нём стояла тёмной. Зато гостевой дом при нём пах спиртом, горячим стеклом и свежей краской, и запах этот говорил в пользу хозяев больше любых слов. Так пахнет работа.

Встретил нас директор Аксель, худой человек с серыми глазами и выправкой банковского служащего. Держался он вежливо и точно, не отвечая ни на один вопрос, которого ему не задавали.

За стеклянной перегородкой в глубине дома сидели двое и негромко говорили между собой по-русски. Язык я узнал — до войны его случалось слышать от заезжих коллег. На нас они не взглянули ни разу.

— «Совет акционеров», — пояснил вполголоса Эриксон, поймав мой взгляд, — «в цех они почти не заходят, распоряжения оттуда приходят на бумаге.»

Слово «оттуда» он выговорил с осторожностью, будто за стеклом была не соседняя комната, а другая страна.

Цех мне показывал сам Эриксон, и показывал с гордостью человека, которому впервые в жизни выдали хорошие инструменты. Дистилляторы стояли правильно, друк-фильтр был не для игрушек, и порядок на столах держался сам собой, без оглядки на гостя. Для частной мастерской это было более чем серьёзно.

Свой участок Эриксон знал назубок и не видел ничего сверх него: две стадии из цепочки, приход сырья, уход полупродукта. Что делается до и после, его по договору не касалось, и говорил он об этом без обиды. За оклад здесь покупали умение и отсутствие излишнего любопытства.

Бумаги о самом конечном продукте мне показал Аксель, уже в конторке.

— «Совет просил ознакомить вас с технологией мареноптина», — сказал он, разворачивая папку ко мне, — «местный анестетик, заявка на патент уже подана. Консультации нам нужны по этой линии.»

Структурная формула, температуры, посуда, порядок стадий — всё изложено внятным деловым языком и отпечатано незнакомым шрифтом, слишком ровным для здешних машинок. Я начал читать быстро, постепенно замедляясь, а затем вернулся к началу и ещё раз к бензольному кольцу.

Это была моя цепочка. Не целиком и не в том виде, в каком мы её оставили, но узнал я её со второй стадии.

Три года под крылом Ханса фон Эйлера-Хельпина мы искали местный анестетик лучше прокаина. Аналоги изограмина, испытания, сверки, тупики — ни одно соединение не обошло прокаин, и работу свернули. Я сам помогал сворачивать: упаковывал образцы, закрывал журнал, говорил младшим, что линия исчерпана.

На кафедре о ней знали пятеро, двое из них уже уехали из страны, а я ничего не публиковал, так что красть у меня было нечего. И всё равно я стоял над чужой бумагой и смотрел на лишнюю метильную группу в шестом положении — ту самую, которую не поставил сам.

Сказать об этом было некому. Эриксон стоял рядом и видел в этих строчках расписание своей смены. Аксель не был химиком. Двое за стеклом продолжали говорить по-русски о своём.

— «Кто это писал?», — спросил я всё-таки.

— «Бумаги пришли вместе с делом», — Аксель выровнял стопку, — «автора в них не указано.»

Предложение он изложил уже в дверях, помогая мне попасть в рукав пальто, и по тому, как готовы были у него условия, стало ясно, что составлял он их загодя.

— «Консультации по органическому синтезу для дочернего общества «ТАУ.Медицина». Два дня в неделю, гонорар помесячно. Кафедра остаётся кафедрой и идёт отдельной строкой.»

— «Совет утвердил вашу кандидатуру на прошлой неделе», — добавил Аксель, потому что я молчал.

— «На прошлой неделе мы с вами не были знакомы.»

— «Совету вас рекомендовали как лучшего в городе по этой части. Я ведаю договорами и людьми, господин Лёфгрен, остальное решается за перегородкой.»

Я ещё раз посмотрел туда. Двое сидели над своими бумагами, и ни один из них так к нам и не вышел. Меня взвесили заочно, утвердили заранее и показали формулу, которую я не мог не узнать. Небрежность или приглашение. В этом доме всё было поставлено с расчётом, от расстановки дистилляторов до шрифта.

— «Я отвечу в понедельник.»

— «Понедельник нас устроит. Эриксон вас проводит, поезд в восемнадцать десять.»

* * *

12 декабря 1941 года 22:10 по Стокгольму. Комната Лёфгрена, Стокгольм. Нильс Лёфгрен — химик кафедры химии Стокгольмского университета.

Домой я добрался поздно и не стал зажигать верхний свет. Сел к столу под лампой, достал старый журнал, и страницы запахли пылью и спиртом трёхлетней давности. Вот место, где я остановился, вот варианты, которые мы отвергли, вот пометка на полях: «6-метильный? — позже».

Позже не наступило. Наступила готовая папка в гостевом доме под Эребру и предложение о работе от людей, которые остались сидеть за своим стеклом.

Обвинять было некого и нечем, это я понял ещё там, у стола. Рассказать фон Эйлеру — он спросит, где публикация. Пойти на кафедру — там спросят то же самое и добавят, почему я молчал три года. Писать в патентное ведомство возражение на заявку, которой я даже не видел на бланке, можно только с основанием посильнее обиды. А те, кому я мог бы сказать это в лицо, даже не подошли ко мне.

О том, что формулу мне открыли не по оплошности, я старался воспринимать спокойно, и это не выходило. Аксель сказал: утвердили на прошлой неделе. На прошлой неделе Эриксон ещё сидел на кафедре и заходил ко мне за реактивами, так что моё имя лежало у них на столе раньше, чем он его произнёс, и раскаяние своё он вёз в поезде напрасно. Стало быть, и узнавание входило в условия найма. Меня не покупали втёмную, как покупают рабочие руки. Мне показали товар лицом, и товаром была моя собственная несделанная работа.

Оставаясь снаружи, я мог немногое, и всё это немногое было откровенно мелочным. Помнить формулу так, как помнят оскорблённые дамы об измене их кавалера. Ждать выкладки заявки, потому что рано или поздно её положат для всеобщего обозрения и описание способа выдадут любому, кто попросит. Не помогать этой фирме больше, чем соглашение обязывает кафедру, — сырьё ей продадут и без моей улыбки.

На службе выходило иначе. Там журналы варок, черновики, порядок стадий и люди, которые всё это пишут. Знание без бумаги в нашей работе весит меньше пустой колбы, я годами повторял это студентам, и снаружи у меня было только знание. А с первого рабочего дня всё, что я скажу в цеху, ляжет в журнал за подписью и датой.

Было и второе, в чём я признался себе в одиночестве под лампой, где врать было труднее. Я хотел быть рядом с этой молекулой. Скорее уж варить её по чужой инструкции, чем прочитать о ней через год в патенте и выучить его наизусть от злости.

И если Эриксон не приврал на перроне, то под Эребру собираются ставить по полторы тысячи ампул в неделю на каждый из трёх препаратов. Само число меня не удивило: прокаин выпускают с девятьсот пятого года и выпускают вагонами. Удивило то, что за прокаином стоят тридцать шесть лет фармакологии, клиник и фармакопей, а мареноптина до пятницы не было даже в моём словаре, и всю дорогу от нового соединения до готовой ампулы там прошли прежде, чем я узнал название. Мареноптин был в том доме не единственной невозможностью. Просто единственной, которая была моей.

Я закрыл журнал и не стал писать никому. Не из страха. Из отсутствия формулировки. Человек может подозревать чудо. Донести на чудо нельзя.

* * *

15 декабря 1941 года 9:05 по Стокгольму. Особняк ГК «ТАУ», предместья Эребру. Нильс Лёфгрен — химик кафедры химии Стокгольмского университета.

У ворот меня встретили двое в штатских пальто. Тот, что открывал, поздоровался по-шведски коротко, и в его выговоре слышалась та же речь, что в пятницу за стеклом. Он прочёл бумагу от Акселя, вернул её и отступил в сторону. Сторожей я видел много, они и у нас на кафедре сидят при входе. Эти были однозначно иными, больше похожими на военных.

В понедельник всё заняло меньше часа, и за этот час я не увидел ни одного из хозяев. Договор лежал у Акселя готовым, в двух экземплярах и без единой правки против того, что он проговорил мне в дверях в пятницу: консультации по синтезу, два дня в неделю, обязанности кафедры отдельной строкой, чтобы никто потом не путал, чьё время я продаю, и оговорка о молчании на пять лет. Её я подписал без внутренней борьбы: молчать о том, о чём и так молчишь, нетрудно.

— «По какой статье проводить ваш гонорар, консультация или экспертиза?», — спросил Аксель, когда дошли до цифр, — «для налога разница малая, дело в отчётности.»

За две недели эта контора обзавелась цехом, десятью химиками и патентной заявкой, а её директора занимало, куда записать мой гонорар. Отсюда и скорость. Здесь ничего не выясняют на месте: решения приходят готовыми, и остаётся выбрать статью, по которой их провести. Подпись за общество Аксель поставил сам, промокнул, выдал мне мой экземпляр и на этом счёл церемонию исчерпанной.

В цеху меня приняли легко: половину этих людей я учил, вторую половину учили те, кого учил я. Порядки выкладывали наперебой, и в этом слышалось, что жалованье здесь платят вовремя.

— «Сырьё по средам, полупродукт сдаём под расписку, в чужую стадию не лезем», — перечислял Эриксон, — «распоряжения совета приносит директор на бумаге, а по технической части всё идёт через господина Турова.»

— «А те двое у ворот?»

— «Общество держит свою охрану. Меняются сменами, живут при доме, в цех к нам не заходят.»

Сказал он это тем же голосом, каким перечислял среды и расписки, и сразу перешёл к порядку варок.

Самого господина Турова мне показали издали, в конце коридора, где человек в халате на ходу поправил зажим так, как поправляют своё, и ушёл, не оглянувшись. Знакомить нас никто не повёл, и я не напрашивался.

Журналы варок велись аккуратно и странно: ни ошибки, ни зачёркивания, ни одного следа живой смены, как будто их не вели, а переписывали набело с какого-то другого журнала, которого мне не показывали. Я перелистал три тетради и оставил это наблюдение там же, где держал остальные.

На столе у выхода стоял поднос с готовыми ампулами, ещё тёплыми от запайки. Я взял одну и посмотрел на просвет: раствор чистый, шов ровный, а на этикетке тем же незнакомым шрифтом стояло «Marenoptin» и номер варки. Подержал я её дольше, чем нужно, чтобы разглядеть раствор, и поставил обратно ровно так, как взял.

Зато на третьей стадии анестетика у них выпадал осадок раньше времени, и это было видно по расходу фильтров, записанному честно, как всё здесь.

— «Держите на два градуса ниже до конца часа и не гоните мешалку.»

Эриксон переспросил градусы, повторил их вслух и записал в журнал: число, час и с чьих слов. Тетрадь была всё та же, переписанная набело, и моя поправка легла в неё первой живой строкой.

— «А откуда вы знаете, что осадок пойдёт раньше?»

Я ответил, что так бывает при этой посуде, и Эриксон записал в журнал и это. Смена смотрела на меня так же, как он, будто я угадал карту из колоды.

Угадывать было нечего. Тот же осадок на той же стадии я ловил сам, только в моей цепочке он выпадал получасом позже, и я точно так же убавлял температуру и придерживал мешалку. Работу свернули три года назад, а руки её помнят до сих пор. Три года — это три года, чьими бы бумагами они ни закончились.

Вечером, в поезде на Стокгольм, я думал о том, что скажу завтра фон Эйлеру. Скажу правду: частная фирма, договор на консультации, два дня в неделю, кафедра не в убытке. Правду ровно до того места, где начинается формула.

Дальше начиналось то, о чём я этим же утром подписал молчать пять лет. Статьи у меня как не было, так и нет, доказательств тоже, а право сказать вслух я сегодня отдал сам, за гонорар и пропуск. Взамен появились чужие журналы варок, номера партий, числа, и всё это пишется при мне, а с сегодняшнего дня отчасти и моей рукой.

В шестом положении их молекулы стоит группа, которую я не поставил. Одна лишняя группа меняет соединению всё: растворимость, стойкость, силу. Теперь такой лишней группой в их соединении стал я, и что я в нём поменяю, совет за перегородкой, судя по готовому договору, просчитал заранее. Что оно поменяет во мне, не считал пока никто, включая меня.

Глава 16: Приёмка

16 декабря 1941 года 8:40 по Москве. Внутренняя тюрьма НКВД, Москва. Дмитрий Маркелов — лейтенант ГБ, командир диверсионной группы НКВД.

Вот уже месяц, а если быть совсем точным, то тридцать три дня, я нахожусь во внутренней тюрьме родного ведомства, на небезызвестной площади Дзержинского. Спёртый воздух и тонкая полоска света из-под стальной двери камеры стали моими каждодневными спутниками. Целыми сутками я не делаю ничего, никогда раньше подобных периодов полного безделья в моей жизни не было, поэтому остаётся лишь считать дни с помощью строгого расписания выключения света и размышлять, как я дошёл до жизни такой.

Вначале, когда меня только привели и, так сказать, поставили на постоянное содержание, были ещё допросы. Бесконечные и невероятно нудные, вопросы и уточнения, повторяющиеся круг за кругом. Будучи скорее оперативником, я всё же понимал, зачем это делается. Меня, как и любого другого подозреваемого, пытались словить на несостыковках, и поэтому путь моей группы от места засады и до попадания в тот странный бункер рассматривался следователями с особой тщательностью, заставляя и меня извлекать из памяти всё больше подробностей о каждом моём шаге и каждом слове.

Размышлял же я об истинной природе всего произошедшего. Первая моя догадка, выросшая из мельком увиденного герба с двуглавым орлом, заключалась в том, что это некое недобитое подполье белых. Однако она не выдерживала никакой критики, так как, насколько мне известно, подавляющее большинство беляков поддерживает Гитлера и его безумное дело. Тем, кто поддерживает врага нашей Родины, нет никакого смысла тащить на себе раненых красноармейцев, тем более из нашего ведомства, выхаживать их, а здоровых отпускать с «гостинцами» — чемоданом документов, которые я отдал, как только добрался до своих. Придумать же более достоверный вариант объяснения случившегося у меня, к сожалению, не вышло, и это непонимание скреблось в моей голове каждый день с утра и до вечера.

Внезапно, прерывая цепь моих мыслей, в двери заскрежетал замок, и низкий голос проговорил:

— «Маркелов, на выход.»

Одевшись в четыре быстрых движения, я переступил порог камеры и под конвоем рослого лейтенанта пошёл по тускло освещённому коридору. Старые обшарпанные стены сменялись поворотами, и вот, когда мы должны были свернуть к допросным, внезапно пошли вперёд, к лифтам. Внутри я немного напрягся, так как ни вверх, как я тогда подумал — во двор, где обычно приводилась в исполнение высшая мера социальной защиты, ни вниз — в подвалы, ехать не хотелось. Напряжение лишь усилилось, когда я почувствовал, что двигаемся мы всё-таки ближе к поверхности. Лифт прибыл, и мы снова пошли по коридорам, только на этот раз тут были окна, и я впервые за месяц мог наблюдать за лучами живого света, хоть и не очень яркими, так как по обыкновению в это время года небо было затянуто свинцовыми тучами.

Меня провели в небольшой кабинет. В углу находилась раковина с покоящейся на бортике бритвой, рядом стояла табуретка со сложенной шинелью, ремнём и ботинками. Ближе к окну стоял стандартный для этого здания стол и пара стульев. Облегчение накатило на меня волной — угроза расстрела ушла, ведь перед этой неприятной процедурой не выдают новую одежду и, тем более, не предлагают побриться. Лейтенант молча стоял у двери всё то время, пока я переодевался и приводил себя в порядок. И вот, когда я закончил, раздался глухой скрип, и в помещение вошло новое действующее лицо, судя по знакам различия — майор госбезопасности.

Он знаком предложил мне сесть на стул, а сам сел ближе к окну, загораживая и без того тусклые лучи.

— «Доброе утро, товарищ Маркелов. Я майор госбезопасности Зотов, Веор Петрович.»

Это подзабытое за последний месяц обращение слегка воодушевило. Впрочем, внешне это никак не отразилось на мне, и я продолжал сидеть с ровной спиной, всем своим видом показывая внимание к словам старшего по званию.

— «Сегодня мы отправимся на известную Вам точку, неподалёку от Ямново. Там будет происходить встреча с теми, с кем Вы познакомились месяц назад. Требуется опознать место, людей и иные приметы. На время этой встречи лейтенант госбезопасности Маркелов должен вести себя соответствующе, как доблестный сотрудник органов СССР. Советую быть очень внимательным. Вам всё ясно, товарищ Маркелов?»

— «Разрешите один вопрос, товарищ майор госбезопасности?»

— «Задавайте», — спокойно ответил он, внимательно смотря мне в глаза.

— «Сержант Ладыгин тоже отправится на эту встречу?»

— «Нет, товарищ Маркелов, сержант Ладыгин останется в камере.»

Я лишь ровно кивнул, понимая, что после этой поездки снова окажусь во внутренней тюрьме, и принарядили меня только для того, чтобы люди из бункера увидели знакомое лицо, а я смог подметить все доступные мне детали. Единственное, на что можно было надеяться, так это на возвращение раненых бойцов, оставленных мной на попечение тем неизвестным. Скорее всего, они будут помещены туда же, куда и я, но это лучше, чем неизвестность.

Разговор, или скорее инструктаж, был окончен, и мы направились к выходу из знаменитого здания, принадлежавшего ранее страховому обществу. Уже выйдя на крыльцо, я замер, глубоко вдохнув чистый холодный воздух. Мороз и снег, падающий с неба, впивались в моё лицо, и глаза, отвыкшие от такого перепада температур, слегка увлажнились. Машина уже дожидалась нас.

* * *

16 декабря 1941 года, около 10 утра по Москве. Шоссе к западу от Москвы.

Зотов сел вперёд, а я и ещё двое бойцов из ведомства — естественно, по бокам, вдруг сбегу — заняли заднее сиденье. В прогретой машине махло бензином и махоркой. Наша дорога лежала на запад. Ещё месяц назад здесь шли ожесточённые бои и артиллерийские дуэли — немец рвался как можно скорее захватить столицу нашей Родины. Теперь всё изменилось: навстречу нам по той же дороге двигались колонны техники и красноармейцы на усиление тем, кто отбросил вражескую армию от Москвы, и из-за этого мы часто останавливались. По обочинам стояла битая немецкая техника, где-то ещё оставались неубранные трупы солдат вермахта.

На одной из длительных остановок, когда уходящей на фронт танковой колонне потребовалась вся ширина дороги и мы были вынуждены отъехать в сторону, я услышал разговор двух пехотных командиров, чей путь также был прерван. Они, покуривая папиросы, обменивались мнениями о последних новостях с фронта. Оказывается, Клин уже взят и бои идут за Калинин. По слухам, немец бежит, бросая тяжёлую технику. Хотя в этом месте оба выражали сомнение, говоря, что повоевать за Волоколамск придётся крепко.

Всё услышанное опять возвращало мои мысли к тому чемодану с бумагами, курьером для которых я был. Понятное дело, что, не зная, что в них было, нельзя с точностью проследить связь между текущими событиями и их содержанием, но...

Я ещё постоял у обочины, смотря вслед колонне — не по привычке разведчика, а просто потому что смотреть было куда. В камере за месяц глаз привык к одной полоске света под дверью, а здесь небо шло низко и широко, и по дороге двигались свои. Свободы мне никто не обещал: вечером меня ждала та же стальная дверь, и коллеги никуда не делись. Другой вопрос, что меня вытащили не для расстрела и не для ещё одного допроса, поэтому я был ещё нужен.

Когда колонна прошла, мы вновь погрузились в машину и продолжили свой путь. Мои сопровождающие за всю дорогу не проронили ни слова. Бойцы, сидевшие рядом, просто смотрели вперёд, а Зотов на переднем сиденье листал какие-то бумаги, которые захватил с собой. За окном проносились деревни, дома, которые были в большинстве разрушены, — только печные трубы торчали над снежными волнами.

* * *

16 декабря 1941 года, около полудня по Москве. Поле в полутора километрах от деревни Ямново, Подмосковье.

Примерно через несколько километров наша машина свернула с основной дороги в сторону, и далее мы поехали по накатанной между сугробами колее. Я сразу же узнал окружающую местность: кусок голого поля, редкая рощица и широкий овраг по её краю. Чуть в отдалении виднелся лагерь с бронемашинами, по всей видимости для защиты этого места от посторонних и для силовой поддержки встречи. В рощице намётанным глазом заметил какое-то шевеление и понял, что местность на всякий случай решили оцепить полностью.

Автомобиль остановился на краю чистого от сугробов места, метрах в двадцати от точки, где в прошлый раз был вход в бункер. Зотов вышел первым и махнул нам рукой, подзывая. Мне пришлось, не подавая виду, пока я шагал к майору, особенно сильно вытянуть ноги, так как за время поездки они успели затечь — целый месяц малоподвижности не обошёлся мне даром.

— «Товарищ Маркелов, это то место?», — спросил Зотов, оглядывая пейзаж вокруг.

— «Да, это то самое поле, товарищ майор госбезопасности», — из моего рта вырвалась струйка пара, а в горле запершило от потока морозного воздуха. — «Вот там мы прошли в тот бункер», — я поднял руку, указывая в направлении места.

Зотов только покивал, не задавая других вопросов. Он чуть оттянул край рукава своей шинели и посмотрел на командирские часы. Потом махнул рукой, сказав, чтобы я и бойцы, меня сопровождающие, чуть отошли, а сам остался на том же месте.

Примерно через минут десять рядом остановилась ещё одна машина, и из неё вышел человек, которого я меньше всего ожидал увидеть, — полковник Поляков. Тот самый, что ставил мне задачу захватить или, если это окажется невозможным, уничтожить высокопоставленного сотрудника адмирала Канариса. Лицо у него, как и всегда, было будто вырубленное из цельного куска гранита и не выражало ровным счётом никаких эмоций. Он коротко посмотрел на меня, но ничего не сказал, даже не поприветствовал. Зотов коротко кивнул новоприбывшему, чуть задержав взгляд, как бы говоря ему, кто сегодня руководит всем происходящим.

К полковнику из машины вышел боец с камерой размером чуть меньше чемодана. Я её сразу узнал, так как и сам увлекался съёмкой и в НКВД такие были распространены, — Ньюман-Синклер, 35 миллиметров. Камера была установлена на штатив и настроена. Стало понятно, что встреча будет крайне интересной.

Ждать развития событий пришлось не так уж и долго, сильно замёрзнуть мы не успели. Из центра поля, где месяц назад пропали люди в белых маскхалатах, буквально прыснули в разные стороны какие-то маленькие летающие устройства, по прикидкам не больше яблока. Их было около сотни. После появления они сразу начали подниматься выше и метрах в двадцати над землёй мигнули, пропав из поля зрения. Все манёвры этот рой, как я тогда их окрестил, проделал абсолютно бесшумно. Отпустив взгляд на точку их появления, я заметил, что воздух в ней дрожит так, как если бы там стояла мощная тепловая пушка.

Бойцы рядом со мной при появлении этих летающих объектов слегка напряглись, сжав в руках перекинутые через плечо автоматические винтовки, но Зотов успокаивающе махнул рукой в их сторону. Он и Поляков просто наблюдали, кажется, зная гораздо больше.

Следом вышли уже знакомые мне люди в странной экипировке. Держа в руках необычные автоматы, они быстро рассредоточились вокруг точки, взяв её под плотный контроль. Я не заметил сразу, пытаясь следить за всеми событиями, но среди вышедших был и их командир, одетый так же, но без шлема. Тот, кто в прошлый раз представился майором ГУГБ Хромцевым, впрочем, я был на сто процентов уверен, что это не его настоящее имя. Он спокойно, без спешки пошёл в нашу сторону.

— «Это тот самый Хромцев, о котором Вы рассказывали, товарищ Маркелов?», — негромко спросил Зотов, повернувшись и внимательно смотря мне в глаза.

— «Так точно, товарищ майор госбезопасности. И вместе с ним его люди, узнал их по нашивкам и экипировке», — в тон сказал я.

Поляков чуть повёл плечами, не знаю, от беспокойства это было или от холода.

В этот момент начали появляться ещё люди, уже не в боевой экипировке, а в странного вида комбинезонах тёмно-синего цвета. Они несли тяжёлые даже на вид оцинкованные ящики, складывая их на относительно чистом от снега пятачке, а потом уходили туда же, откуда пришли, возвращаясь с новыми ящиками. Один из вышедших, также в комбинезоне, нёс в руках толстую кожаную на вид папку и, нагнав Хромцева, также пошёл в нашу сторону. Этот уже седой человек лет пятидесяти припадал на левую ногу, но в остальном выглядел ещё весьма крепким.

Когда эти двое приблизились, то я заметил одну деталь. У обоих был очень бледный цвет лица. Создавалось ощущение, что они вообще никогда не видели солнца. Хромцев, или как его там, просто кивнул Зотову, Полякову и, чуть довернув голову, мне. А заговорил седой.

— «Добрый день, товарищи. Меня зовут Уосис, Николай Фёдорович», — представился он.

Голос у него был тихий и хриплый, я слышал такое у людей, которые курили большую часть жизни или перенесли тяжёлую болезнь. Фамилия у него, конечно, странная для русского уха, но у меня в первые годы службы был начальник — товарищ Кох, так что я привычный. Правда, тот Кох оказался нам совсем не товарищ и был расстрелян в тридцать седьмом как польский шпион, но это уже совсем другая история...

Первым из нашей группы заговорил Зотов, утверждая негласную иерархию этой встречи.

— «Здравствуйте, Николай Фёдорович. Я майор Зотов, а это», — указал он на Полякова, — «полковник Поляков, начальник тех бойцов, что, как мне сообщили, проходят у Вас лечение.»

Уосис покивал, без какого-либо интереса к словам высокопоставленного сотрудника органов, что для меня было слегка необычно. Меня очень волновала судьба бойцов, что были со мной, и такая небрежность покоробила. Седой же человек перед нами, не заметив в своих действиях ничего предосудительного, достал из кармана очки-половинки, нацепил их на нос и раскрыл папку, что до этого покоилась у него в руках.

— «Итак, сегодня Советскому Союзу будет передана партия ценных металлов и фармацевтических препаратов, которые мы согласовали ранее. Как я понимаю, майор Зотов, именно Вы будете подписывать документы приёмки?», — оторвавшись от просмотра документов, Уосис безразлично посмотрел на лица Зотова и Полякова, ища подтверждение.

— «Да, Николай Фёдорович. Меня проинформировали о товарах, и я наделён всеми необходимыми полномочиями», — вежливым тоном проговорил он.

Я совершенно не понимал, что здесь и сейчас происходит, какие-то металлы, препараты, но продолжал ловить каждое слово, надеясь услышать что-то, что позволит мне сложить картину всего происходящего сейчас и того, что произошло месяц назад. Всё-таки коренная причина того, почему я попал и до сих пор сижу во внутренней тюрьме, мне была небезразлична. К сожалению, сконцентрировавшись на столь странном и интересном разговоре, я не сразу заметил, что лицо Полякова пошло красными пятнами...

— «С кем и что мы тут подписываем? С непонятными личностями, расхаживающими на нашей земле, как у себя дома, пока мои подчинённые у вас, якобы, на лечении? И что это за боевиков сюда притащи?», — голос у полковника сорвался, и рука уже легла на клапан кобуры. — «Я с такими дел не веду!»

Люди Хромцева не стали дёргаться, только чуть разошлись в стороны. Уже через секунду я понял причину их спокойствия, когда увидел на лбу Полякова несколько ярко-красных светящихся точек, появившихся неизвестно откуда. Уосис даже не моргнул, лишь прервал размеренное перелистывание бумаг. Зотов чуть довернул корпус к Полякову и повёл бровью, выражая изумление поведением своего коллеги.

— «Товарищ полковник, довольно. Вам стоит пройти в свою машину», — сказал он тихо, но так, что Поляков мгновенно замолчал. — «Прямо сейчас.»

Поляков замер с полуоткрытой кобурой, кинул на меня странный взгляд — будто это я фактически приказал ему идти в машину — и, не ответив Зотову ни слова, пошёл к своей машине. Боец у штатива остался: камера продолжала слегка стрекотать, ведя запись.

Уосис, проводив полковника взглядом, вернулся к своим делам и протянул папку Зотову, указав, где нужно поставить подписи. После этого, как я понял, формальная часть встречи закончилась. На руках у майора остались его копии бумаг и принесённый груз, а Николай Фёдорович, не прощаясь и не торопясь, пошёл обратно. Тут неожиданно голос подал Хромцев:

— «Твоих скоро приведут», — сказал он мне, улыбаясь, — «пока, конечно, бегать по полям не смогут, ещё месяц-другой, но до свадьбы заживёт.»

Я просто кивнул, без слов благодаря за ясность, внесённую этим командиром. Про себя же я только горько усмехнулся, понимая, что не раны будут основным препятствием к возвращению меня и моих людей в строй.

* * *

16 декабря 1941 года, вечер по Москве. Внутренняя тюрьма НКВД, Москва.

Допрос кончился час назад, и я снова сидел на нарах, перебирая произошедшее сегодня. Хромцев оказался прав, и моих вывели примерно через час, в чистых ватниках, одного чуть поддерживали под руку — и сразу к машинам, не дав даже словом перекинуться. Люди в комбинезонах и боевая группа после этого скрылись в мареве воздуха, шаг — и поле снова как поле. Потом приезжали грузовики, и рядовой состав нашей службы грузил эти ящики без всяких церемоний. Дальше всё пошло именно так, как я и думал: меня, Мельникова и Орлова после всех мероприятий везли не в санчасть и не в часть, а сюда, во внутреннюю на Дзержинского. Нового в допросе почти не было — всё те же вопросы, только теперь добавились ящики и то, что я успел подметить. Спрашивали подробно, и я так же отвечал. Впрочем, никакой ясности по поводу нашей дальнейшей судьбы этот день так и не добавил.

* * *

------

16 декабря 1941 года. Из отчёта майора госбезопасности Зотова В.П. Особой важности. Выдержка.

------

Приёмка произведена 16 декабря 1941 года на точке в полутора километрах западнее деревни Ямново. Сдающая сторона представлена Уосисом Н.Ф. На пломбах тары и в угловом штампе сопроводительных листов значится наименование «госкорпорация «Тахион»»; иного удостоверения полномочий на точке не предъявлено. Акт приёмки мною и Уосисом Н.Ф. подписан в двух экземплярах.

По двойному взвешиванию металлы в оцинкованной таре: платина — 1 860 кг, золото — 2 410 кг, серебро — 3 225 кг, всего 7 495 кг. Расхождения между взвешиваниями не превышают допуска весов. Вскрытие слитков на точке не производилось.

По описи сдающей стороны, без лабораторной проверки, приняты препараты: «прокофан» — 14 400 ампул, «мареноптин» — 6 000 ампул, «эксанза» — 2 400 ампул, всего 22 800 ампул. Наставления на русском языке приложены. Партия направляется в госпитали по указанию НКВД, контрольные образцы — во ВИЭМ.

Пакет разведывательных сведений принят под роспись без вскрытия на месте.

Сдающей стороной возвращены Мельников В.А., младший сержант, и Орлов Н.П., красноармеец, находившиеся у неё на излечении с 9 ноября 1941 года. Оба задержаны для дальнейших следственных действий.

Металлы приняты для последующего обмена на валюту с зачислением на счета общества «Тау Групп» в порядке, установленном отдельно. Лицензионный договор на препараты на точке не заключался и к предмету настоящей приёмки не относится; подписание и отчисления — в Стокгольме, по установленному каналу. На точке расчётов деньгами не производилось.

------

16 декабря 1941 года. Шифрограмма, направленная через полпредство СССР в Стокгольме. Для передачи объекту по установленному каналу.

------

По установленному каналу передать представителю общества «Тау Групп» следующее.

Приёмка на согласованной точке под Москвой состоялась 16 декабря 1941 года в назначенный срок. Партия металлов, партия препаратов и пакет сведений приняты уполномоченным лицом советской стороны. Двое военнослужащих, находившихся на лечении, возвращены. Лицензионный договор на точке не подписывался. Просим подтвердить готовность к подписанию в Стокгольме и к дальнейшим сношениям исключительно через полпредство СССР. Ожидаем письменного подтверждения получения настоящей информации.

------

Глава 17: Странности новой работы

17 декабря 1941 года 8:40 по Стокгольму. Поезд Эребру — Стокгольм. Антон Аксель — генеральный директор общества «Тау Групп АБ».

Мы сели в вагон ещё затемно, и к тому времени, как состав набрал ход, за окном уже можно было различить поля и тёмные полосы леса. Снег лежал толстой шубой куда ни кинь взгляд, дорога к Стокгольму была привычной: я ездил по ней принимать ферму и возить бумаги, только тогда напротив сидел Самарский, а сегодня Фокин с папкой на коленях. Он не торопился говорить и, как и я, задумчиво разглядывал зимний пейзаж.

На днях мне попался свежий номер «Affärsvärlden». Экономический еженедельник я брал по привычке ещё со времён работы в банке, и привычка в данном случае пережила службу. Там чужие общества увеличивали капитал кредитом, поставкой и ясной сделкой. У нас же за две недели цифры, как и масштаб деятельности, росли несколько аномально. Счета в Handelsbanken, запись в реестре, чаны, лаборатория и своя охрана. Происхождение некоторого из этого списка было для меня не совсем понятным, а скупые разъяснения моих нанимателей, к сожалению, не всегда вразумительны. Вместе с тем я погрузился в открывшийся фронт целей и задач со всем профессиональным тщанием и молчал о ряде шероховатостей.

Семь лет в Карнеги я сопровождал чужие сделки и компании. Туманные карьерные перспективы, ставшие таковыми из-за непомерной любви моего начальника к кумовству, вынудили меня покинуть насиженное место, и почти сразу со мной связалась контора «Сеттерволлс», а если быть точным — Гектор Борг, с кем мы имели шапочное знакомство, пересекаясь на ниве юридической деятельности. Вышел он на меня с достаточно интересным предложением, и я решил взять контракт на год, чтобы и самому оценить новых работодателей, и себя показать, потому что люблю, когда обе стороны чётко понимают, какую ответственность берут на себя и на какие ресурсы могут рассчитывать. На собеседовании главным вопросом было: чья подпись решает при разногласии с советом. Ответ был ожидаем, и я сразу обозначил, что в таком случае хочу получать такие распоряжения письменно. Вчера вечером господин Самарский довёл до моего сведения, что нужно съездить в Стокгольм и подписать лицензионное соглашение. Всё-таки удивительная скорость принятия решений.

Фокин начал разговор, когда за окном показались уже не поля, а пригородные крыши. Говорил по-шведски, ровно, без той улыбки, которую я видел у него практически всегда.

— «Итак, господин Аксель, кратко посвящу в то, что Вам стоит знать до того, как мы прибудем в полпредство СССР: именно с этой страной мы будем сегодня фиксировать лицензионное соглашение.»

Он смотрел не в окно и не в папку, а на меня, спокойно и внимательно, как смотрят в банке, когда называют сумму, от которой клиент обычно бледнеет.

— «Союзу уже переданы металлы на обмен», — продолжил он. — «Обмен нужен, чтобы увеличить капитал общества. Дальше пойдут поставки наших препаратов. Оплата и оформление сидят внутри лицензионного договора. В шведских книгах отдельной торговли товаром лучше не разворачивать.»

Металлы на обмен я без труда приложил к тому, что уже видел на счетах и слышал по оговоркам Борга: капитал на бумаге и вправду переставал выглядеть пустым, раздуваясь до изначально заявленного размера, весьма не маленького, как для молодой компании. Поставки препаратов ложились в ту среднесрочную перспективу, о которой говорили при найме. Зато путь этих поставок в Союз из его слов не следовал никак — ни порта, ни склада у границы, ни перевозчика, ни даже намёка, каким образом это всё осуществлялось или как мне оформить такую необычную доставку. Учитывая, что вокруг были страны не самые дружественные для СССР, а в море «Кригсмарине» устроили сущий кошмар для всех, на ум приходили только нелегальные методы пересылки грузов, однако, представляя объёмы всего перечисленного Фокиным, необходимые для хоть сколько-то значимого наполнения счетов в приемлемые сроки, отпадали даже самые «отвязные» логистические схемы в стиле шпионских романов.

— «Как их повезут?», — спросил я.

Фокин чуть наклонил голову, будто вопрос был ожидаем и всё же слегка неуместен.

— «Доставку общество на себя в этом вопросе не берёт. Нужна только Ваша подпись по лицензии и графику платежей. Реализация же пока что остаётся за скобками.»

И правда, такие туманные фразы в отчётность не занесёшь. Я осторожно, не выдавая лёгкого замешательства, кивнул. Он ещё мгновение держал взгляд, а затем откинулся на спинку жёсткого сиденья. Я прокручивал в голове все те необычные вещи, с которыми я столкнулся за последнее время: странный шрифт на жемчужно-белых бумагах, каких никогда не видел, и слишком свежие документы прибывшей охраны… Ещё по привычке со службы в банке я привык ограничиваться только той информацией, которую клиенты сами мне предоставляют. Естественно, они не всегда были до конца прозрачны и старались до последнего удерживать часть информации, которую считали наиболее уязвимой для себя. Однако моя новая работа создавала ощущение глубокого тёмного озера, где даже в самый солнечный день дна не раглядеть.

* * *

17 декабря 1941 года 11:15 по Стокгольму. Стокгольм, полпредство СССР, зал приёмов. Антон Аксель — генеральный директор общества «Тау Групп АБ».

От вокзала до места встречи добрались уже без разговоров. У двери Фокин заговорил по-русски и держался так, будто по-шведски не знает ни единого слова, хотя час назад в вагоне изъяснялся на нём свободно и без запинки. Эту деталь я, разумеется, отметил, оставив при себе по своему обыкновению.

В полпредстве топили скупо. В зале на втором этаже стояла изразцовая печь, тепла от неё едва хватало, чтобы при разговоре изо рта не вырывался пар. Александра Михайловна Коллонтай приняла нас и за холод не извинялась: в стране, а в особенности в Стокгольме, сейчас с этим было туго у всех. Ей было под семьдесят, держалась она прямо и разговор вела сама без спешки и излишних любезностей. Фокин представил меня как директора общества. Сам назвался представителем и подписывать, как я уже понял в вагоне, ничего не собирался: папку он тогда протянул мне, а не оставил у себя.

На столе лежали два экземпляра лицензионного договора, графики платежей и приложение, в котором встретилось всё сказанное Фокиным в поезде, только суше и без всякой неопределённости. Я просмотрел листы по диагонали, сверяя основные моменты: Борг вчера приехал в усадьбу и изучал текст при мне. Форму лицензии он счёл приемлемой, на графике платежей с весьма высокими регулярными отчислениями задержался дольше обычного, чуть приподняв бровь, но никак не прокомментировав свою реакцию. Неясность, которая меня самого не отпускала с поезда, он заметил тоже и благоразумно отступил. В конечном счёте подпись под этим документом оставалась моей как, формально, главного юридически ответственного лица.

Мы подписали. Я промокнул свою строку, убрал экземпляр общества в папку и машинально выровнял края, хотя тонкая стопка бумаг была и без того ровной.

Я думал, что на этом всё и закончится, — очевидно, что на чай в этом доме нас никто приглашать не станет, — когда дверь зала открылась и вошёл человек средних лет, которого Коллонтай назвала советником Ярцевым. Он поздоровался коротко, по-деловому, и задержал на мне взгляд дольше, чем требует простое знакомство. Не враждебно, а так, как смотрят на новое лицо за столом, которого раньше там не было, а теперь вот оно сидит с папкой. Я ответил наклоном головы и не стал гадать о причинах подобного поведения большевика.

— «Владимир Евсеевич, напоминаю, что всё должно идти через полпредство», — сказала Коллонтай на прощание, уже вставая. — «Иного канала для этих бумаг не будет.»

— «Конечно-конечно, Александра Михайловна, безусловно», — улыбаясь так, как будто выиграл в лотерею, проговорил Фокин.

На лестнице он шёл сзади и молчал. В вестибюле сказал только:

— «Надо чуть поторопиться, иначе будем ждать поезд несколько часов.»

Я кивнул. За спиной остались холодный зал, полпред и взгляды советника, явившегося якобы только поздороваться.

* * *

17 декабря 1941 года 14:05 по Стокгольму. Поезд Стокгольм — Эребру. Антон Аксель — генеральный директор общества «Тау Групп АБ».

В обратный путь Фокин снова сел напротив и снова замолчал. Папки у него на коленях уже не было — подписанный экземпляр лежал у меня в портфеле. За окном уходила та же зимняя местность, что утром, только теперь в обратную сторону, и я поневоле перебирал день: не ради впечатлений, а потому что некоторые вещи так и просились в список, для которого у меня пока не было названия.

Вчерашнее устное поручение Самарского вместо письменного распоряжения. Металлы на обмен — это ещё можно было понять и даже одобрить с точки зрения усиления капитала, но вот такие быстрые поставки препаратов, ещё, насколько я знал, никем не проверенных. Отдельным тёмным пятном оставался способ доставки в СССР.

Фокин либо задремал, либо успешно делал вид. Спрашивать всё равно было нечего. Мои новые работодатели сегодня явно тестировали мою реакцию: как я отреагирую на отчасти нелегальные махинации с договором и сокрытие части информации по его фактическому исполнению. Я, со своей стороны, прикидывал, сколько ещё подобных неясностей можно держать в уме, прежде чем одна из них станет важнее самой должности. Поле за окном на этот счёт хранило молчание.