Паучья ноша

Глава 1

В сорок лет утро начинается не с кофе. Оно начинается с глухого, ноющего щелчка в районе четвертого и пятого поясничных позвонков, когда ты неосторожно пытаешься повернуться на правый бок.

Питер Паркер замер, уткнувшись носом в край хлопчатобумажной подушки, и осторожно, сквозь зубы, выдохнул. Раз, два, три. Мышцы медленно отпустили спазм. Можно было дышать.

— Снова спина? — сонный, мягкий голос Гвен раздался откуда-то из-под вороха одеял справа.

Она придвинулась ближе, обняв его поперек живота теплой, привычной за пятнадцать лет брака рукой. От ее волос пахло миндалем и лавандовым кондиционером — запахом, который для Питера давно стал единственным якорем в этом вечно гудящем, суетливом городе.

— Не спина, а напоминание о бренности бытия, — пробормотал Питер, с трудом садясь на краю кровати. Колени предсказуемо хрустнули. — Я вчера всего лишь помог Бобу из шестнадцатого дома дотащить генератор до гаража. Всего сорок килограммов, Гвен. В двадцать пять лет я бы этот генератор на плече донес до Манхэттена и даже не сбил дыхание.

— В двадцать пять лет ты питался пиццей суточной давности и забывал надеть шапку в ноябре, — Гвен тоже села, поправляя растрепавшиеся золотистые волосы. Утренний свет из окна спальни в их стареньком, но уютном доме в Форест-Хиллз мягко падал на тонкие морщинки в уголках ее глаз. Она была прекрасна — той зрелой, спокойной красотой женщины, которая знает себе цену и не пытается никому ничего доказать. — Запишись к мануальщику, Пит. Наша медицинская страховка покрывает четыре сеанса в квартал. Не заставляй меня звонить твоему терапевту самой.

— Запишусь, — соврал Питер, нащупывая на тумбочке очки в роговой оправе с диоптриями минус два с половиной. Без них мир за пределами полутора метров превращался в расплывчатые акварельные пятна. — Сразу после того, как закрою квартальный аудит в лаборатории. Нам сегодня привезли партию биосинтетических полимеров из «Озкорпа», нужно проверить калибровку секвенаторов. Если проект утвердят, премия пойдет прямиком в досрочное погашение ипотеки. Еще три года, Гвен. Всего три года, и этот дом станет действительно нашим, а не собственностью банка.

Она улыбнулась, наклонилась и легко поцеловала его в колючую небритую щеку.

— Ты слишком много на себя берешь, Питер. Ты всегда так делал.

«Кто-то же должен», — подумал он, поднимаясь на ноги и чувствуя привычную скованность в связках.

Нью-Йорк в восемь утра встречал тяжелым свинцовым смогом, сыростью Гудзона и бесконечным потоком людей на станции метро «71-я авеню». Питер стоял в вагоне, вцепившись в поручень, и читал с экрана смартфона технический отчет по проекту «Арахнид-Нексус».

Формально он числился ведущим научным консультантом в частном исследовательском фонде «Био-Вектор». На практике это означало, что Питер Паркер был тем самым человеком, который разгребал завалы за молодыми гениями с дипломами Массачусетского технологического, умевшими писать красивые гранты, но не понимавшими, почему перегревается криостат на центрифуге.

Его жизнь была упорядоченной, понятной и… плоской. Никаких героических порывов. Работа в лаборатории, редкие научные статьи во втором квартиле, выплата страховки, субботние походы в хозяйственный магазин за гидроизоляцией для подвала и тихие вечера с Гвен за просмотром старых детективов. Питер считал себя счастливым человеком. В сорок лет стабильность ценится куда выше романтики неизвестности.

Лабораторный комплекс исследовательского центра располагался на границе Лонг-Айленд-Сити — мрачное пятиэтажное здание из армированного бетона, нашпигованное системами биоконтроля четвертого уровня.

— Доктор Паркер, вы вовремя, — навстречу ему по белоснежному коридору торопливо шагал доктор Мендель Штромм, нервный сухопарый мужчина с воспаленными от бессонницы глазами. — Протокол запуска в третьем блоке готов. Но инвесторы торопят. Куратор программы требует предварительные данные по стабильности рекомбинантных нитей уже к вечеру.

— Мы не можем форсировать катализ, Мендель, — нахмурился Питер, надевая защитный халат и застегивая манжеты. — Пептидные цепочки нестабильны при температуре выше пяти градусов. Если запустить ультрафиолетовый излучатель на полной мощности, мы получим не сверхпрочный полимер, а денатурированную органическую кашу.

— Заказчик платит не за осторожность, Паркер, а за результат! — Штромм нервно дернул щекой. — У куратора… скажем так, личные временные ограничения. Его состояние ухудшается с каждой неделей. Если клетки не проявят регенеративного отклика, проект закроют, а нас выбросят на улицу с волчьими билетами.

Питер нахмурился, услышав про «состояние куратора». В научных кругах ходили упорные слухи, что за анонимным фондом, финансирующим исследования в области экстренного нейрогенеза и искусственных мышечных приводов, стоит доктор Отто Октавиус — некогда блестящий ядерный физик и биоинженер, исчезнувший из публичного поля пару лет назад после диагноза терминальной нейропатии. Питер помнил Октавиуса по совместному симпозиуму десятилетней давности: властный, надменный гений с пугающей работоспособностью. Если Отто действительно умирал, он был способен пойти на любые нарушения протокола, лишь бы вырвать у смерти лишний год жизни.

— Я проверю изоляционные капсулы лично, — сухо бросил Питер и вошел в шлюз герметичного бокса номер три.

Внутри царил низкий гул вакуумных насосов. В центре помещения за бронированным триплексом находилась экспериментальная установка: замкнутый биотеррариум, в котором под воздействием контролируемого жесткого излучения культивировались генетически модифицированные образцы *Latrodectus mactans*. Их геном был переписан с внедрением последовательностей тихоходок и искусственных синтетических теломераз — ученые пытались заставить живую ткань производить волокна с пределом прочности легированной стали и одновременно стимулировать клеточный саморемонт.

Питер подошел к пульту управления, вставил ключ авторизации и надел толстые неопреновые перчатки.

— Начинаю калибровку оптической сетки. Подайте давление в контур охлаждения, — скомандовал он через интерком.

— Давление подано, — отозвался динамик голосом лаборанта.

Питер открыл сервисный люк манипулятора, чтобы поправить сместившийся датчик спектрометра. В этот момент за перегородкой что-то щелкнуло. Резкий, неестественный визг перегруженного трансформатора ударил по ушам.

— Внимание! Скачок напряжения во вторичной обмотке! — взвыла сирена.

— Вырубайте питание! Немедленно глушите реактор! — крикнул Питер, пытаясь дотянуться до аварийного рычага заслонки.

Но автоматика среагировала с опозданием в полсекунды. Внутри триплексной камеры вспыхнула ослепительная сине-фиолетовая дуга. Высоковольтный разряд прошил изолятор, ударив в кварцевый корпус одного из инкубаторов. Раздался треск лопнувшего стекла.

Питер не думал о себе — это был рефлекс инженера, вбитый десятилетиями практики. Если аварийная заслонка не закроется, облако радиоактивного аэрозоля вырвется в вентиляцию здания. Он рванул рычаг на себя всем весом сорокалетнего тела, наваливаясь плечом. Металл со скрежетом встал в пазы, отсекая пламя.

И именно в эту секунду — когда адреналин схлынул, оставив лишь дрожь в коленях, — Питер почувствовал острую, жгучую боль сзади, у основания шеи.

Словно под кожу вогнали раскаленную швейную иглу.

— Черт!.. — Питер инстинктивно хлопнул ладонью по шее.

Под пальцами что-то сухо хрустнуло. Он отнял руку. На синей синтетической перчатке осталась крошечная точка раздавленной темной хитиновой оболочки и капля мутной, светящейся слабым опаловым блеском жидкости. Один из опытных образцов вылетел через микротрещину до того, как захлопнулся шлюз.

Боль утихла почти мгновенно, сменившись странным, пульсирующим онемением, поползшим вниз по позвоночнику.

В шлюз уже вбегали сотрудники в костюмах химзащиты, выл зуммер аварийной дегазации, Штромм что-то истошно кричал в рацию…

— Доктор Паркер! Вы целы? Контейнмент поврежден?

Питер медленно опустил руку. Если он сейчас скажет об укусе — его запрут в карантинном боксе на две недели без права связи. Исследования заморозят. Контракт разорвут. Премия за квартал сгорит. А через двенадцать дней банк списывает очередной платеж за ипотеку.

«Это просто паук. Доза яда микроскопическая. Организм справится», — малодушно, но рационально подумал сорокалетний мужчина, сжимая кулак.

— Я в порядке, — ровным голосом произнес Питер, стягивая перчатку и незаметно растирая шею воротником халата. — Сработала блокировка. Установка спасена. Занимайтесь дегазацией.

Он едва доехал до дома.

Уже в вагоне поезда его начало знобить. К шести вечера температура подскочила так, что перед глазами все плыло радужными кругами. Каждый стук колес о стыки рельсов отдавался в затылке тяжелым молотом. Сердце колотилось аритмично, с перебоями, выбивая дикий, сумасшедший ритм: тук… тук-тук-тук… пауза… удар в ребра.

В горле пересохло, словно он наглотался толченого мела. Питер вышел на своей станции на негнущихся, ватных ногах, цепляясь за перила лестницы, как глубокий старик.

Когда он переступил порог дома, Гвен была на кухне — резала овощи для рагу.

— Пит? Ты рано, — она выглянула в прихожую и тут же замерла с разделочным ножом в руке. Ее лицо побелело. — Господи, Питер… На тебе лица нет. Ты серый как простыня!

— Просто… продуло на объекте, — прохрипел он, с трудом стягивая промокший от ледяного пота плащ. Руки тряслись мелкой, старческой дрожью. — Вентиляция работала на полную… Наверное, грипп. Или ротавирус.

Гвен подошла вплотную, приложила прохладную ладонь к его лбу и испуганно отдернула руку:

— Да ты горишь! Под сорок, не меньше! Живо в постель. Я сейчас принесу жаропонижающее и вызову неотложку.

— Не надо неотложку, — Питер схватил ее за запястье. Хватка вышла неожиданно резкой, пальцы сомкнулись плотно, как тиски. Гвен тихо ойкнула от неожиданности. Питер тут же отпустил ее руку, испугавшись собственной грубости. — Прости… Прости, милая. Не надо скорую. Приедут парамедики, напишут счет на две тысячи долларов за физраствор. Дай мне парацетамол и горячий чай. Я просто посплю. Завтра все пройдет.

Она посмотрела на него с тревогой и легкой обидой, потирая запястье, на котором уже проступали бледные следы его пальцев:

— Ты невыносим, Паркер. Твое упрямство когда-нибудь тебя доконает.

Питер проглотил две таблетки, запил их залпом теплой воды и буквально рухнул на кровать прямо в домашней футболке.

И тогда начался ад.

Это не было обычной болезнью. Это была биологическая бойня, развернувшаяся на молекулярном уровне внутри зрелого, сформировавшегося тела.

Около двух часов ночи Питер очнулся от ощущения, что его вены наполнили жидким азотом, а затем подожгли. Он не мог пошевелить даже пальцем — наступил полный сонный паралич. Челюсти свело судорогой так, что зубы скрипели, грозя раскрошиться.

Внутри него шла война.

Инородная, ретровирусная мутагенная цепочка, введенная паучьим токсином, не просто распространялась по кровотоку — она взламывала ядра клеток. В двадцать лет организм пластичен: стволовые клетки делятся охотно, сосуды эластичны, сердце без труда перекачивает возросший объем крови. Но в сорок лет ткани ригидны. Хрящи изношены. Метаболизм замедлен.

Каждая клетка Питера сопротивлялась перестройке с яростью обреченного. Мышечные волокна микроскопически рвались, уплотняясь, меняя структуру миофибрилл на более плотную, подобную паутинному шелку. Костная ткань впитывала кальций из внутренних резервов, кости становились тяжелее, прочнее, теряя пористость.

В затылке, в районе мозжечка, что-то горело синим пламенем. Нейроны формировали миллионы новых синаптических связей, создавая сенсорный центр, для которого в человеческом мозге попросту не было анатомического названия. Он слышал. Он слышал всё.

Шорох лапок жука-точильщика в плинтусе за три комнаты от спальни.

Ровное, глубокое дыхание спящей Гвен рядом.

Капли воды, срывающиеся из неплотно закрытого крана на первом этаже: *кап… кап… кап…* Каждый удар капли о нержавеющую сталь отдавался в барабанных перепонках звуком падения артиллерийского снаряда.

Вибрацию фундамента дома от проезжавшего по соседней улице ночного мусоровоза.

«Я умираю, — билась в агонии единственная трезвая мысль. — Это анафилактический шок. Клеточный распад. Я оставляю Гвен одну с долгами… Боже, помоги мне…»

Сердце сделало колоссальный, оглушительный толчок, на мгновение замерло на четыре мучительные секунды… и забилось с новой, незнакомой, пугающей мощью — ровно шестьдесят ударов в минуту, прокачивая сквозь перестроенное русло сосудов обогащенную кислородом кровь.

Питер провалился в глубокую, глухую тьму без сновидений.

Будильник зазвонил ровно в 6:30 утра.

Старый механический будильник «Сейко», купленный на барахолке еще во времена аспирантуры, зашелся дребезжащим медным звоном.

Питер распахнул глаза.

Первое, что он осознал: в комнате не было темно. За окном только брезжил серый рассвет, но он видел каждую деталь интерьера с безупречной, хирургической четкостью. Текстура штукатурки на потолке напоминала топографическую карту горного хребта. Отдельные пылинки, кружащиеся в воздухе, казались застывшими в янтаре кристаллами.

Второе: его лицо было абсолютно чистым. На носу не было очков.

Питер сел. Движение вышло мгновенным, без малейшего усилия — словно внутри него распрямилась мощная стальная пружина. Ни хруста в коленях. Ни тупой, привычной боли в пояснице. Тело ощущалось… странно. Легким. Плотным. Чужим.

— Черт бы побрал этот звонок… — хрипло пробормотал он, протягивая руку к тумбочке, чтобы нажать на кнопку выключения будильника.

Его пальцы коснулись металлического корпуса часов.

*Хрусть.*

Звук был похож на то, как сминается пустая пивная банка под колесом грузовика.

Питер замер, не веря собственным глазам. Будильник из закаленной стали и латуни превратился в сплющенный, бесформенный комок металла в его ладони. Шестеренки и стрелки брызнули на ковер, батарейка с шипением лопнула, брызнув электролитом.

— Что за… — выдохнул Питер, в ужасе разжимая пальцы.

Обломки часов упали. Но металлическая крышка… не упала.

Она осталась намертво прилипшей к подушечкам его указательного и среднего пальцев. Питер тряхнул кистью — крышка держалась, словно припаянная. Он потянул ее другой рукой: кожа на пальцах натянулась, возникло ощущение, будто тысячи микроскопических крючков вцепились в полированную поверхность стали. С глухим щелчком деталь наконец оторвалась, оставив на коже белые следы, которые затянулись за пару секунд.

Сердце заколотилось. Питер вскочил с кровати.

Его босые ступни коснулись дощатого пола — и доски отозвались странным липким сопротивлением. Шаг — и лакированная планка пола с легким треском приподнялась вслед за его пяткой.

Он бросился в ванную комнату, захлопнув за собой дверь и повернув задвижку.

В зеркале над раковиной на него смотрел сорокалетний мужчина. Тот же Питер Паркер: те же темные круги усталости под глазами, те же залысины и ранняя седина на висках. Но взгляд…

Его карие глаза больше не были мутными и близорукими. Радужка стала глубже, зрачки мгновенно адаптировались к резкому свету включившейся лампы. Под серой домашней футболкой больше не было мягкого возрастного животика — сквозь ткань проступали жесткие, жгутообразные мышцы пресса и широкие плечи, словно выточенные из мореного дуба за одну ночь.

Питер оперся обеими руками о кафельную стену над раковиной, пытаясь перевести дыхание.

— Это сон. Это галлюцинация от температуры. Токсический делирий…

Он попытался оторвать руки от стены, чтобы умыться холодной водой.

Не тут-то было.

Ладони прилипли к гладкой плитке намертво. Питер запаниковал, дернул руками на себя, вложив усилие взрослого мужчины — и с чудовищным треском вырвал две массивные кафельные плитки прямо вместе со слоем гипсокартона и цементного клея.

В коридоре послышались шаги.

— Пит? — раздался за дверью встревоженный голос Гвен. — Что там упало? Ты в порядке? Как температура?

Питер стоял посреди маленькой ванной, тяжело дыша. На его ладонях, приросшие к коже неведомой молекулярной силой, висели два куска стены с торчащими кусками гипса. А в глубине его черепа, тонко и неотвратимо, вибрировало новое, холодное, как лезвие бритвы, предчувствие:

*Прежняя жизнь только что закончилась.*

— Пит, открой дверь, ты меня пугаешь! — ручка ванной дернулась.

— Я… я сейчас, милая! — выдавил Питер, отчаянно пытаясь пальцами отковырять крошащийся бетон от собственной кожи. — Просто уронил бритвенный станок. Не заходи пока… пожалуйста.

Сорокалетний инженер Питер Паркер впервые в жизни почувствовал, как по спине пробегает настоящий, леденящий кровь ужас. Сила пришла. Но никто не оставил к ней инструкции.

Глава 2

Первые десять секунд после того, как в стену ударил кулак паники, Питер Паркер не дышал.

На его ладонях, словно припаянные намертво промышленным эпоксидным клеем, висели два тяжелых куска керамогранита. Из рваных краев гипсокартона сыпалась серая пыль, покрывая белоснежную эмаль раковины. А за тонкой деревянной дверью стояла Гвен — женщина, которая за пятнадцать лет совместной жизни научилась распознавать малейшую фальшь в его интонациях по первому звуку согласной.

— Питер? — ее голос прозвучал уже без раздражения, в нем отчетливо звенела тревога. Ручка двери снова дернулась вниз. — Открой сейчас же. Что там грохнуло?

«Думай, Паркер. Ты двадцать лет работаешь с материаловедением. Придумай объяснение, почему у тебя на руках висит кусок собственного дома».

— Гвен, подожди полминуты, — Питер заставил связки вибрировать на максимально ровной, виноватой ноте. — Я… закружилась голова. Оперся о навесной шкафчик с зеркалом. Крепление не выдержало, вырвало дюбели из стены.

— Господи, ты не порезался?

— Нет! Нет, осколков нет, я перехватил его. Просто… штаны испачкал в побелке. Дай мне одеться, я уберу и выйду.

За дверью повисла тяжелая пауза. Питер почти физически ощущал, как Гвен за перегородкой колеблется между желанием выбить хлипкую фанерную дверь и привычкой уважать его личное пространство.

— Хорошо. Две минуты, Питер. Если не выйдешь, я достану запасной ключ из вазы в коридоре.

Ее шаги мягко удалились по паркету в сторону кухни.

Питер шумно, прерывисто выдохнул через ноздри. Сердце в груди стучало не часто, но с такой чудовищной амплитудой, что виски пульсировали в такт каждому выбросу крови.

«Как оторвать это дерьмо от пальцев?»

Он закрыл глаза. Вдох. Выдох.

Вчерашняя лекция по молекулярной адгезии, которую он читал практикантам в институте, всплыла в памяти с пугающей четкостью: силы Ван-дер-Ваальса. Межмолекулярное притяжение на наноуровне. Гекконы удерживаются на стекле благодаря миллионам микроскопических волосков — спикул, вступающих в электростатическое взаимодействие с поверхностью.

Если паучий токсин модифицировал эпидермис его ладоней и стоп, значит, на подушечках пальцев появились аналогичные структуры. Но у живого организма адгезия не может быть пассивной. Она обязана контролироваться нервными импульсами. Сокращением подкожных капилляров или поляризацией мембран.

Питер мысленно сосредоточился на кончиках пальцев. Он представил, как разжимает невидимые когти. Как расслабляет гладкую мускулатуру кисти, убирая напряжение из сухожилий.

*Щёлк.*

Тяжелые куски плитки мгновенно соскользнули с ладоней, словно смазанные машинным маслом. Питер едва успел подхватить их в воздухе у самого пола — реакция сработала быстрее осознанной мысли. Руки двигались с неестественной, пугающей грацией шарнирного механизма.

Он торопливо затолкал обломки кафеля и гипса в самый дальний угол под чугунную ванну, прикрыв декоративным пластиковым экраном. Раковину ополоснул водой. Взглянул на дыру в стене: два оголенных металлических профиля и рваные края изоляции. Выглядело паршиво. Списать такое на упавший шкафчик можно было только при очень тусклом свете.

Сняв футболку, Питер застыл перед зеркалом.

Вчера он был сорокалетним научным сотрудником с легким сколиозом, уставшей осанкой и мягким валиком на талии от сидячей работы за микроскопом.

Сегодня из отражения на него смотрел хищник.

Широчайшие мышцы спины раздались в стороны, натягивая кожу. Плечи словно обросли стальными канатами, а пресс разбился на четкие, рельефные квадраты без единого грамма лишнего жира. Но самое страшное было не это. На боковой поверхности шеи, прямо над ключицей, где вчера был укус, больше не было ни воспаления, ни прокола. Кожа была гладкой, матовой и неестественно плотной. Питер нажал ногтем на шею — ноготь согнулся, словно уперся в плотную вулканизированную резину, не оставив даже белого следа.

— Двадцать лет ипотеки, пятнадцать лет брака, — прошептал он собственному отражению, и его голос показался ему незнакомым — более глубоким, с грудным резонансом. — И я превращаюсь в чертово биологическое оружие.

На кухне пахло жареным беконом и крепким кофе. Гвен стояла у плиты в фланелевой рубашке поверх пижамы, держа в руке деревянную лопатку.

Когда Питер вошел, она обернулась — и замерла. Ее взгляд скользнул по его лицу, затем опустился на плечи, туго обтянутые старой темно-синей рубашкой, которая раньше висела на нем мешком, а теперь трещала в швах.

— Питер… — она медленно моргнула. — Где твои очки?

— В ванной забыл, — быстро бросил он, садясь за круглый обеденный стол. — Глаза не болят, представляешь? Видимо, кризис миновал. Температура спала, даже зрение как будто прояснилось. Говорят, при вирусных инфекциях бывает временное обострение сетчатки.

— Ты выглядишь так, будто провел полгода на сборах морской пехоты, — Гвен подошла ближе, внимательно разглядывая его лицо. Ее тонкие пальцы коснулись его подбородка. — И у тебя совершенно пропала испарина. Еще четыре часа назад ты бредил и горел.

В этот момент желудок Питера издал звук, похожий на рычание голодного добермана из вентиляционной трубы. Это не было обычным утренним аппетитом. Это была черная дыра, разверзшаяся прямо под диафрагмой. Клетки его тела, закончившие экстренную мутагенную перестройку, требовали горючего. Миллионы джоулей энергии, потраченные на синтез мышечных волокон и уплотнение костей, высосали все запасы гликогена.

— Ладно, — Гвен слабо улыбнулась, отступая к плите. — Похоже, болезнь действительно отступила. Ешь.

Она поставила перед ним тарелку: три жареных яйца, два ломтика бекона и тост. Обычный завтрак, которого Питеру всегда хватало до самого обеда.

Он смел его за сорок секунд. Без преувеличения. Челюсти работали механически, перемалывая пищу. Желудок проглотил содержимое, но сигнал насыщения в мозг даже не поступил. Пустота внутри лишь заурчала громче.

— Гвен… у нас осталась вчерашняя лазанья?

Она удивленно приподняла бровь:

— Половина формы в холодильнике. Ты же не любишь холодную пасту с утра?

— Разогрею, — Питер уже поднялся.

Через десять минут на столе стояла пустая форма из-под лазаньи, банка арахисового масла, дочиста выскребенная столовой ложкой, пустая пачка тостового хлеба и три банана. Он выпил литр апельсинового сока прямо из пакета, даже не заметив вкуса.

Гвен стояла, прислонившись спиной к кухонному гарнитуру, и смотрела на него с нескрываемым изумлением. В ее взгляде сквозило то специфическое выражение, с каким жены смотрят на мужей, внезапно начавших говорить на древнеарамейском языке.

— Паркер… ты в порядке? Ты за пять минут уничтожил наш запас провизии на три дня вперед.

— Метаболический откат, — пробормотал Питер, вытирая губы салфеткой. Наконец-то дикая, волчья дрожь в пальцах начала утихать, сменяясь густым, ровным теплом в мышцах. — Организм восстанавливается после лихорадки. Сам в шоке. Пойду на работу пешком, растрясу.

— Никакого «пешком», — отрезала Гвен, подходя к нему и поправляя воротник его куртки. — Ты берешь такси или едешь на метро. И сегодня же вечером мы едем в «Хоум Депо» за новой плиткой для ванной. Я видела дыру в стене, Питер. Твой навесной шкафчик вырвал кусок перекрытия с арматурой. Ты что, подтягивался на нем?

— Случайно получилось, — он неловко чмокнул ее в висок, стараясь контролировать силу сжатия губ, чтобы случайно не оставить синяк. — Люблю тебя, Гвен. До вечера.

— И я тебя, громила, — тихо ответила она ему в спину.

* * *

Нью-Йоркское метро в девять утра всегда было филиалом чистилища, но сегодня оно превратилось в персональный ад для обостренных органов чувств.

Стоило Питеру спуститься на платформу «Куинс-плаза», как звуковая волна ударила по барабанным перепонкам с мощью взлетающего «Боинга». Он слышал визг изношенных тормозных колодок поезда за триста метров в глубине туннеля. Слышал, как в наушниках подростка, стоявшего в десяти шагах, хрипит дешевый трэп-бит. Слышал хруст пальцев у нервного клерка в сером плаще.

Но хуже звуков были запахи.

Аромат дешевого кофе из бумажного стаканчика смешивался с запахом немытых тел, сырости старого бетона, горелого машинного масла и металлической пыли от контактного рельса. От этой какофонии голова готова была расколоться надвое.

Питер прислонился спиной к колонне, зажмурился и сжал зубы.

«Концентрация. Ты биофизик. Мозг — это фильтр. Если ты не научишься отсекать шум, ты сойдешь с ума к полудню».

Он сосредоточился на ритме собственного дыхания: четыре секунды вдох, четыре задержка, четыре выдох. Медленно, неохотно, сенсорный шквал начал структурироваться. Звуки разделились по частотам, запахи отодвинулись на периферию восприятия. Мир вокруг не стал тише — просто Питер научился вычленять из этого океана сигналов только то, что представляло непосредственную угрозу.

И тут затылок прострелило холодной, колючей судорогой.

Это было не физическое ощущение. Это было похоже на то, как будто кто-то прикоснулся к оголенному нерву на затылке ледяной спицей. Воздух за спиной стал плотным.

Питер не думал. Тело среагировало само — согнулось в пояснице, сделав шаг в сторону с невероятной, смазанной скоростью.

Мимо того места, где только что находилась его голова, с грохотом пролетела массивная стальная тележка уборщика метрополитена, нагруженная мешками с песком и ведрами. Колесо тележки сорвалось с оси, и неуправляемая махина весом под центнер врезалась в чугунную колонну, выбив сноп искр.

— Эй! Смотри куда прешь! — заорал рабочий, поскользнувшийся на скользких плитах.

Пассажиры на платформе испуганно шарахнулись в стороны.

Питер стоял в двух метрах, тяжело дыша. Его глаза были широко раскрыты.

Он увернулся от удара за долю секунды до того, как тележка сорвалась с тормоза. Он не видел ее. Он не мог ее видеть — она неслась строго из слепой зоны, из-за угла служебного выхода.

«Предчувствие? Экстрасенсорика? Нет… Электромагнитная чувствительность? Микроколебания воздуха, уловленные кожными рецепторами?»

Пауки чувствуют приближение хищника за счет трихоботрий — тончайших волосков, улавливающих смещение воздушных масс и изменение давления. Но то, что произошло сейчас, было глубже. Это было биологическое раннее предупреждение. Инстинкт выживания, возведенный в абсолют.

Поезд с ревом вылетел на станцию, обдав платформу порывом теплого сквозняка. Питер шагнул в вагон, чувствуя, как внутри разливается пьянящее, пугающее осознание собственного превосходства.

В исследовательском комплексе «Био-Вектор» царила нервозная атмосфера похоронного бюро.

В коридорах пахло хлорсодержащими дезинфектантами. Двери аварийного бокса номер три были опечатаны ярко-желтой лентой биоконтроля. Возле входа стояли двое незнакомых мужчин в безупречно сидящих темных костюмах с гарнитурами скрытой связи в ушах — типичные безопасники высшего звена корпораций.

— Доктор Паркер, — Мендель Штромм перехватил его у кофемашины в лаборантской. Руки Штромма заметно подрагивали, расплескивая эспрессо. — Слава богу, вы на ногах. Я думал, вас свалил радиационный отек легких.

— Я в порядке, Мендель. Что здесь происходит? Кто эти люди у третьего блока?

Штромм нервно оглянулся на закрытую дверь и понизил голос до свистящего шепота:

— Представители заказчика. Личная служба безопасности доктора Октавиуса. Они в ярости, Паркер. Вчерашний сбой уничтожил три из четырех инкубаторов с активными образцами. Они изымают все жесткие диски, журналы автоклавирования и образцы питательных сред.

— Они не имеют права, — нахмурился Питер. — Это нарушение условий академического гранта. Мы подотчетны федеральной комиссии по биобезопасности, а не частным юристам.

— Какая к черту комиссия! — Штромм нервно дернул галстук. — Октавиус при смерти. Вчера мне звонил его личный секретарь. У Отто начался паралич дыхательного центра. Он уже не встает с инвалидного кресла, дыхание поддерживается аппаратом ИВЛ. Его единственная надежда — получить стабильный клеточный изолят до конца месяца. Если мы не предоставим результаты рекомбинации ДНК, его юристы разорят нас исками, а фонд отзовет финансирование задним числом.

Питер молчал. В кармане его лабораторного халата лежали три пустые вакуумные пробирки с антикоагулянтом, которые он прихватил из процедурного кабинета.

— Что с четвертым инкубатором? — тихо спросил он.

— Пуст, — Штромм безнадежно махнул рукой. — Образец номер восемьдесят девять… тот самый, с максимальным титром теломеразы. При взрыве корпус треснул. Мы нашли только хитиновые фрагменты на полу. Сгорел в радиационной дуге.

«Не сгорел, Мендель. Он укусил меня за шею, а потом я размазал его по перчатке», — мысленно отозвался Питер, глядя на свои руки.

Спустя час, заперевшись в кабинете спектрального анализа на втором этаже, Питер задернул жалюзи.

Он достал скарификатор, протер подушечку безымянного пальца спиртовой салфеткой и нажал на спуск иглы.

*Щёлк.*

Лезвие согнулось о кожу, не оставив даже царапины.

Питер выругался сквозь зубы. Пришлось взять хирургический скальпель из высокоуглеродистой стали. Вложив немалое усилие, он с силой провел кончиком лезвия по ладони. Кожа наконец поддалась — выступила густая, темно-вишневая капля крови. Скальпель оставил неглубокий разрез в два сантиметра.

Питер капнул кровью на предметное стекло, поместил его под объектив фазово-контрастного микроскопа и вывел изображение на монитор.

То, что он увидел, заставило его похолодеть.

Его эритроциты не были похожи на нормальные двояковогнутые диски человека. Их мембраны были усилены сложной гексагональной белковой сеткой, напоминающей структуру графена. Они связывали кислород в четыре раза эффективнее нормы. Но самое невероятное происходило с лейкоцитами. Фагоциты двигались с чудовищной скоростью, мгновенно атакуя любые примеси на стекле. А на мониторе раневой разрез на ладони… затягивался прямо на глазах.

Края раны сошлись. Капиллярное кровотечение остановилось через двенадцать секунд. Через минуту на коже осталась лишь тонкая розовая полоска, которая еще через тридцать секунд исчезла без следа.

— Феноменально… — прошептал Питер, глядя на экран. — Полная регенеративная перестройка соединительной ткани.

Если Октавиус узнает об этом…

Если умирающий гений, располагающий миллиардами и армией наемников, поймет, что живой образец мутации ходит по улицам Нью-Йорка в дешевых ботинках и фланелевой рубашке — Питера не просто пригласят на консультацию. Его распилят на анатомические препараты в первом же подпольном бункере, выкачивая костный мозг литрами до последней капли.

Питер немедленно разбил предметное стекло, залил осколки концентрированной соляной кислотой в вытяжном шкафу и стер историю калибровки микроскопа.

Ему нужно было домой. К Гвен. Подальше от этой проклятой лаборатории.

Вечер опустился на Квинс липким, промозглым туманом. Часы на приборной панели метро показывали восемь вечера.

Питер вышел на станции «Вудсайд». До дома оставалось четыре квартала по тихим, слабо освещенным улочкам между складскими зонами и старыми двухэтажными таунхаусами. Моросил мелкий, холодный дождь, асфальт блестел черным зеркалом.

Он шел быстрым шагом, спрятав руки в карманы куртки. Тело гудело от переизбытка энергии. Он чувствовал каждую мышцу, каждый сустав — они требовали движения, нагрузки, выхода той колоссальной кинетической мощи, что бурлила в венах.

И тут затылок снова взорвался колючим, ледяным жаром.

*Зу-у-ум.*

Сигнал опасности был настолько мощным, что Питер споткнулся на ровном месте. На этот раз импульс шел справа — из темного, заваленного мусорными контейнерами тупика между авторемонтной мастерской и заброшенной прачечной.

Сквозь шум дождя его слух выхватил сдавленный женский всхлип и резкий, глухой звук удара ладонью по лицу.

— Заткнись, дура! Сумку сюда и телефон! Пин-код говори, быстро!

— Пожалуйста… у меня там фотографии ребенка… не надо… — задыхающийся, умоляющий голос.

— Рот закрой, кому сказал! Нож видишь? Еще вякнешь — я тебе горло вскрою прямо здесь!

Питер замер у входа в переулок.

В сорок лет среднестатистический житель Нью-Йорка при звуках вооруженного ограбления делает ровно три вещи: ускоряет шаг, переходит на противоположную сторону улицы и, отойдя на безопасные сто метров, набирает 911. Это разумно. Это сохраняет жизнь. У тебя дома жена, ипотека и неоплаченные счета за отопление. Ты не герой из комиксов, чтобы лезть под нож пьяного наркомана.

Но импульс в затылке не утихал. Он пульсировал, требуя действия.

А внутри Питера — в глубине его обновленной, хищной биологии — проснулась темная, древняя ярость.

Он повернул в переулок.

В глубине тупика, под тусклым светом единственного желтого фонаря, трое парней в темных худи прижали к кирпичной стене женщину лет тридцати пяти. Один держал ее за волосы, второй вырывал кожаную сумку, а третий — коренастый, в грязной куртке — поигрывал длинным выкидным лезвием у ее подбородка.

— Эй, джентльмены, — голос Питера прозвучал тихо, но в узком каменном мешке переулка он разнесся с пугающей отчетливостью. — Вы ошиблись адресом.

Троица синхронно обернулась.

Тот, что был с ножом, сплюнул под ноги и осклабился, обнажив гнилые зубы:

— О, гляньте, герой нарисовался. Мужик, ты жизнь разменял на чужую сумку? Вали отсюда, пока кишки на асфальт не выпустили.

— Отпустите женщину, — Питер сделал шаг вперед. Он не вставал в боевую стойку — он никогда в жизни не занимался боксом или карате. Он просто шел.

— Кончай его, Дэйв, — лениво бросил парень, державший сумку.

Дэйв с ножом сорвался с места. Движение было быстрым, поставленным — короткий колющий выпад в печень, классический уличный удар исподтишка.

Для обычного человека это была бы смерть.

Для Питера мир вокруг внезапно замедлился.

Он видел траекторию лезвия так, словно нож плыл сквозь густой глицерин. Он видел капли дождя, медленно падающие на грязный капюшон нападающего. Видел сокращение мышц на его предплечье.

Питер не стал уворачиваться. Он просто выбросил вперед правую руку и перехватил запястье грабителя.

Он хотел лишь заломить руку, как показывают в обучающих видео по самообороне. Зафиксировать сустав.

Но он забыл, что его тело больше не было телом сорокалетнего кабинетного ученого.

*КРАК.*

Звук был сухим, громким и омерзительным — словно под гидравлическим прессом переломили толстую березовую ветку.

Лучевая и локтевая кости нападающего треснули одновременно, не выдержав чудовищного давления пальцев Питера. Кость неестественно выгнулась под кожей, нож со звоном упал в лужу.

Дэйв даже не закричал сразу. Он замер с открытым ртом, глядя на свою руку, превратившуюся в бесформенную букву «Z», а затем из его горла вырвался тонкий, поросячий визг нечеловеческой боли:

— А-А-А-А-А-ГХ! МОЯ РУКА! ОН СЛОМАЛ МНЕ РУКУ!

— Черт… я не хотел… — вырвалось у Питера. Он отдернул ладонь в панике.

Но двое оставшихся бандитов уже среагировали. Тот, что держал женщину, оттолкнул ее и бросился на Питера с тяжелой железной монтировкой, целясь в висок.

Удар монтировкой рассек воздух. Питер инстинктивно выставил левый локоть на блок, а правой рукой нанес короткий, тычковый удар раскрытой ладонью в грудь нападающего — чисто защитный рефлекс, чтобы оттолкнуть угрозу.

Удар пришелся точно в грудину.

Раздался тяжелый, глухой бум, словно в тушу ударил таран. Стокилограммовый бандит оторвался от земли, пролетел спиной вперед четыре метра по воздуху и с чудовищной силой впечатался в кирпичную стену прачечной. Кирпичи пошли трещинами, посыпалась крошка. Мужчина сполз по стене в грязь, хрипя и выплевывая кровавую пену — три ребра были вдавлены внутрь, пробив плевру.

Третий грабитель замер на месте. Сумка выпала из его ослабевших пальцев.

Он смотрел на Питера — высокого мужчину в мокрой куртке, у которого в темноте переулка неестественно, жутко фосфоресцировали зрачки — и пятился назад, спотыкаясь о лужи.

— Ты… ты монстр… демоноид… — пролепетал он, развернулся и с визгом бросился наутек в сторону проспекта, забыв о подельниках.

В переулке повисла тишина, нарушаемая лишь стонами тяжело раненных на земле и шелестом дождя.

Питер стоял, опустив руки. Его ладони мелко дрожали.

Он посмотрел на свои пальцы. Никаких ссадин. Никакой боли. Лишь следы чужой грязи.

Он мог убить их обоих. Одним движением. Одним неосторожным толчком. Его сила не была героизмом — она была смертоносной, неконтролируемой стихией.

— Мисс… вы в порядке? — Питер сделал шаг к прижавшейся к мусорным бакам женщине. — Я… они больше вас не тронут.

Женщина подняла на него глаза.

В ее взгляде не было благодарности. В нем был парализующий, дикий, животный ужас. Она видела, как этот человек голыми руками раздробил кости взрослому мужчине и швырнул второго через переулок, словно тряпичную куклу.

— Не подходи… — прохрипела она, вжимаясь спиной в мокрый металл бака. — НЕ ПОДХОДИ КО МНЕ! ПОМОГИТЕ! УБИЙЦА! ПОМОГИТЕ-Е-Е!

Ее истошный визг эхом прокатился по дворам. В окнах верхних этажей начали загораться огни.

А с главной улицы, сквозь пелену дождя, уже донесся протяжный, надрывный вой полицейской сирены. Патрульная машина была близко — не дальше двух кварталов.

«Если меня примут здесь… над двумя переломанными телами… это конец. Тюрьма. Огласка. Лабораторные опыты Октавиуса».

Питер в панике отступил назад, уперся спиной в глухую кирпичную стену тупика. Выхода не было — переулок был заблокирован.

Сирены приближались. Свет красно-синих мигалок уже полоснул по мокрым верхушкам зданий.

«Бежать. Немедленно».

Питер присел, уперся ладонями в мокрый кирпич позади себя и оттолкнулся ногами от земли изо всех сил.

Он рассчитывал запрыгнуть на мусорный контейнер.

Но его перестроенные мышцы и сухожилия выдали импульс чудовищной мощности.

Воздух свистнул в ушах. Земля под ногами просто исчезла. Питер взлетел вертикально вверх, прорезав туман, пронесся мимо пожарной лестницы второго этажа и на высоте почти девяти метров врезался ладонями и ступнями в скользкий карниз крыши.

Его пальцы намертво впились в мокрый камень парапета.

Он висел на вертикальной стене здания прямо над переулком. Внизу в тупик с визгом покрышек влетела патрульная машина с включенными проблесковыми маячками, озаряя лежащих на асфальте бандитов и кричащую женщину.

Питер подтянулся на одних руках, перевалился через край и упал на мокрый рубероид крыши.

Дождь хлестал его по лицу. Сорокалетний Питер Паркер лежал на спине, глядя в черное, затянутое смогом небо Нью-Йорка, и его колотила крупная дрожь.

Он не был героем. Он был беглецом.

И это было только начало.

Глава 3

Холодный ноябрьский ливень хлестал по лицу, заливая глаза и стекая за воротник промокшей насквозь куртки.

Питер лежал на животе на мокром рубероиде крыши двухэтажной прачечной, вжимаясь в шершавое кровельное покрытие всем телом. Внизу, в узком горле переулка, по стенам метались резкие красно-синие отблески полицейских проблесковых маячков.

— Десятый-четыре! У нас двое тяжелораненых гражданских, один с открытым переломом предплечья, второй без сознания, западение грудной клетки! — сквозь шум дождя до Питера доносился хрип рации патрульного сержанта. — Свидетельница в состоянии шока, утверждает, что нападавший был один… Повторяю, нападавший скрылся пешком или… черт его знает, она говорит, он запрыгнул на стену! Запрашиваю скорую и кинологов!

Питер зажмурился, уткнувшись лбом в мокрый камень карниза.

«Кинологи. Оцепление. Господи, Питер, что ты натворил?..»

Его ладони все еще мелко дрожали от остаточного адреналинового тремора. Перед глазами стояло лицо нападающего — неестественно вывернутое предплечье и хруст, от которого к горлу до сих пор подкатывала тошнота. Он не хотел ломать кости. Он всего лишь хотел защитить незнакомую женщину. Но сорокалетнее тело, внезапно получившее усилие гидравлического пресса, не умело дозировать импульс. Один рефлекторный тычок ладонью чуть не пробил человеку легкие.

«Если второй подохнет в реанимации — это непредумышленное убийство. Двадцать лет тюрьмы Синг-Синг. И это в лучшем случае. В худшем — меня передадут судмедэкспертам корпораций».

На соседнем проспекте взвыла вторая сирена. К переулку подъезжал фургон экстренной медицинской помощи.

Оставаться на крыше было самоубийством. Рано или поздно кто-нибудь из офицеров поднимет луч тактического фонаря вверх или на перекресток выйдет патруль с тепловизором.

Питер приподнялся на четвереньки.

Его ботинки скользили по мокрому рубероиду, но стоило ему разуться… Нет, бегать босиком по стеклу и гравию ноябрьских крыш сорокалетний инженер был морально не готов. Однако когда он прижал голые ладони к парапету, кожа снова отозвалась тем самым глухим, надежным молекулярным притяжением.

Впереди, за полосой вентиляционных шахт и паутиной бельевых веревок, темнела крыша соседнего четырехэтажного кирпичного дома. Расстояние между зданиями — метров шесть. Высота перепада — около четырех.

В двадцать лет молодой парень, насмотревшийся боевиков, прыгнул бы не задумываясь.

В сорок лет мозг Питера Паркера мгновенно включил инженерный калькулятор: масса тела — восемьдесят два килограмма, ускорение свободного падения — девять и восемь десятых метра на секунду в квадрате, мокрый скользкий кирпич на точке приземления, вероятность не долететь и переломать тазобедренные суставы о пожарную лестницу — сорок пять процентов.

— Ты спятил, Паркер, — прошептал он в темноту. — Ты просто старый кабинетный дурак.

Снизу послышался лай служебной овчарки.

Времени на сомнения не осталось. Питер отступил на пять шагов назад, присел, согнув колени под острым углом, и рванул вперед.

Три шага разгона. Толчок.

Мышцы бедер сработали как спаренные пневмоцилиндры. Воздух с визгом ударил в уши. Земля под ногами провалилась в черную пустоту переулка, огни патрульных машин на секунду превратились в смазанные полосы где-то далеко внизу.

Питер летел. Это не было плавным планированием — это был тяжелый, баллистический бросок снаряда.

Он перелетел шестиметровый пролет с чудовищным запасом, пронесся над парапетом соседнего дома и с грохотом врезался плечом и коленями в кирпичную надстройку лифтовой шахты.

*Удар.*

Удар выбил воздух из легких. Обычный человек после такого столкновения остался бы лежать с переломом ключицы и сотрясением мозга средней тяжести. Но Питер лишь глухо зашипел от боли. Мышечный корсет погасил восемьдесят процентов кинетической энергии, а ребра отозвались лишь легкой тупой болью, которая растаяла за три секунды.

Он поднялся на ноги, отряхнул мокрые колени и побежал дальше — петляя по крышам, перепрыгивая узкие вентиляционные зазоры, спускаясь по пожарным лестницам во внутренние дворы и растворяясь в темных переулках спального района.

До дома в Форест-Хиллз он добрался только к половине одиннадцатого ночи.

Света в окнах гостиной не было, но на крыльце горел дежурный фонарь. Питер обогнул дом по мокрой траве заднего двора, прокрался к пристроенному гаражу и тихо нажал скрытую кнопку на коробке старых жалюзи. Металлическая створка бесшумно приподнялась на полметра — ровно настолько, чтобы он мог протиснуться внутрь.

В гараже было темно и пахло сухим деревом, бензином от газонокосилки, машинным маслом и старыми покрышками. Этот угол дома Питер обустроил под собственную мастерскую еще пять лет назад: добротный верстак из клееного бруса, тиски, сверлильный станок, набор прецизионного инструмента и стеллажи с банками химических реактивов, оставшихся после давних университетских экспериментов.

Питер стянул куртку — рукав был разорван о край кирпичной кладки, на локте темнело грязное пятно побелки и кирпичной пыли. Рубашка прилипла к телу от пота и дождевой воды.

Он подошел к рукомойнику в углу, включил холодную воду и начал яростно тереть руки щеткой с хозяйственным мылом, смывая уличную грязь и микрочастицы чужой крови.

Скрипнула внутренняя дверь, ведущая из кухни в гараж.

Щелкнул выключатель. Вспыхнула люминесцентная лампа под потолком, залив помещение холодным белым светом.

Питер замер, не выключая воду.

В дверном проеме стояла Гвен. На ней был махровый серый халат, на плечи накинут шерстяной плед. Ее глаза — глубокие, умные, серые — смотрели на него без гнева, но с такой пронзительной, ледяной болью, от которой у Питера внутри все оборвалось.

— Где ты был? — негромко спросила она.

Питер медленно выключил кран, взял сухое полотенце и стал методично вытирать пальцы, выигрывая секунды.

— Я же говорил… застрял на объекте. Потом поезд сломался на перегоне, пришлось идти пешком от Кью-Гарденс под дождем…

— Питер, сейчас половина одиннадцатого, — перебила она. Ее голос не дрожал, но звенел, как перетянутая струна. — Я звонила в диспетчерскую метрополитена. Никаких сбоев на ветке «E» и «F» сегодня не было. Затем я позвонила Штромму на служебный номер. Он сказал, что ты ушел из лаборатории в половине седьмого. Почти четыре часа назад.

Питер молчал. Воздух в гараже стал тяжелым, как свинец.

Гвен сделала шаг вперед. Ее взгляд упал на разорванный рукав куртки, брошенной на верстак, затем — на сбитые, покрытые свежими белыми полосами затянувшихся микротравм костяшки его пальцев.

— Ты подрался? — в ее голосе прорезался страх. — Питер… ради бога, не ври мне. На тебе лица нет уже второй день. Ты приходишь домой с лихорадкой, потом уничтожаешь весь холодильник, вырываешь полку в ванной вместе со стеной, а теперь появляешься ночью в разорванной одежде со сбитыми кулаками! Ты во что-то влез? Скажи мне! Тебе угрожают? Те парни из фонда Октавиуса? Ты взял деньги в долг?

Она подошла вплотную, схватила его за лацканы мокрой рубашки. Питер почувствовал, как ее руки дрожат. Она искренне боялась за него. Пятнадцать лет спокойной, размеренной жизни рушились на ее глазах, и она искала любое логическое, человеческое объяснение: долги, бандиты, криминал, другая женщина… всё что угодно, кроме безумной правды.

Питер осторожно накрыл ее ладони своими руками. Он чувствовал биение ее пульса — учащенное, испуганное.

— Гвен… послушай меня. Никаких долгов нет. И Октавиус тут ни при чем.

— Тогда ЧТО ЭТО? — она указала взглядом на его руки.

— Возле станции напали на девушку, — тихо сказал Питер, глядя ей прямо в глаза и на этот раз почти не кривя душой. — Трое парней с ножами. Я… не смог просто пройти мимо. Завязалась потасовка. Я оттолкнул одного, они испугались шума и убежали. Я порвал куртку о забор, когда помогал ей подняться. Вот и всё.

Гвен замерла, вглядываясь в его лицо. Ее брови сошлись на переносице.

— Ты полез в драку против троих вооруженных уличных грабителей? — прошептала она, и в ее глазах блеснули слезы. — Питер Бенджамин Паркер! Тебе сорок лет! Ты биофизик, а не спецназовец! Тебя могли зарезать в этом переулке, бросить истекать кровью, и я бы узнала об этом только утром из морга! Ради чего?! Ради чужой сумки?!

— Ради человеческой жизни, Гвен, — твердо произнес он, и в его голосе прозвучало нечто такое, от чего она невольно отступила на полшага. — Если бы на месте этой девушки была ты… а мимо прошел какой-нибудь благоразумный мужчина сорока лет и просто ускорил шаг, чтобы не рисковать… что бы ты сказала о таком мире?

Она долго смотрела на него. Ее губы сжались в тонкую линию.

— Я бы сказала, что не хочу остаться вдовой, Питер, — тихо бросила она, повернулась и пошла к двери в дом. Уже на пороге она обернулась: — Иди в душ. И обработай руки антисептиком. Завтра утром поговорим.

Дверь закрылась с негромким, сухим щелчком замка.

Питер не пошел спать.

Он поднялся в ванную, принял обжигающий душ, переоделся в сухие спортивные штаны и старый серый свитшот, дождался, пока в спальне погаснет ночник и дыхание Гвен станет глубоким и ровным, а затем бесшумно спустился обратно в гараж.

Он включил настольную лампу над верстаком, опустил жалюзи и запер дверь изнутри.

Происшествие в переулке расставило все точки над «i».

Иллюзии кончились. Он не мог просто запереться в спальне, делать вид, что ничего не произошло, и пить чай с ромашкой по вечерам. Сила внутри него не собиралась исчезать. С каждым часом нервная система адаптировалась к новым скоростям, рефлексы становились острее, а паучье чутье в затылке настраивалось на фоновый шум мегаполиса, словно военный радар.

Но если он снова выйдет на улицу в обычной одежде — его ждет катастрофа.

Во-первых, его опознают. На каждом перекрестке Манхэттена и Бруклина висят камеры с распознаванием лиц и фиксацией биометрии. Стоит засветить лицо — и через час у дверей дома в Квинсе будут стоять либо полицейские с ордером, либо наемники Октавиуса с парализаторами.

Во-вторых, человеческое тело, даже усиленное мутацией, уязвимо. Острая сталь режет мышцы, а пуля девятого калибра, выпущенная в упор, раздробит кости даже паучьей плотности.

И в-третьих — руки. Ему нужно дистанционное оружие. Средство фиксации противника без нанесения увечий, несовместимых с жизнью.

Питер сел за верстак, пододвинул лист миллиметровой бумаги и взял автоматический карандаш. Взрослый инженер подошел к проблеме супергероики так, как подходят к проектированию узлов промышленного робота: расчет нагрузок, эргономика, доступность материалов.

— Никакого цветного трико, — пробормотал он себе под нос, делая первый набросок. — Спандекс придумали идиоты. Первый же гвоздь на заборе распорет его до мяса, а в ноябре в нем окоченеешь через пятнадцать минут.

Базой костюма стал компрессионный термический комбинезон из плотного рип-стоп нейлона, который Питер покупал два года назад для зимней рыбалки на озере Джордж. Ткань не продувалась ветром, отводила влагу и выдерживала контакт с абразивными поверхностями. Под комбинезон он подогнал гибкий скрытый бронежилет второго класса защиты из кевларового полотна — такие использовали инкассаторы, защищаясь от ножевых ударов и пистолетных пуль калибра .38 Special.

На ноги — высокие армейские тактические ботинки с жесткой фиксацией голеностопа. Но подошву пришлось модифицировать: с помощью электрического лобзика и шлифовального круга Питер срезал центральную часть толстого резинового протектора, заменив ее вставками из ультратонкой перфорированной мембраны, через которую электростатические силы его стоп могли взаимодействовать со стеной при приседании.

Маска.

Самая сложная часть. Лицо должно быть скрыто полностью, но дыхание не должно быть затруднено при физических перегрузках.

Питер взял черную балаклаву из огнеупорного номекса, вшил в область рта и носа миниатюрный угольный дыхательный фильтр от респиратора 3M, а в прорези для глаз вмонтировал овальные линзы от стрелковых очков из ударопрочного поликарбоната с поляризационным покрытием. Линзы скрывали глаза снаружи зеркальным серебристо-белым блеском, но изнутри давали идеальную контрастность даже в сумерках.

Костюм выглядел мрачно, утилитарно и тяжело. Глубокий темно-серый, почти черный графитовый цвет, темные матовые кевларовые накладки на плечах, груди и бедрах. Никаких белых пауков во всю грудь. Лишь функциональность, скрытность и броня.

Но главным вызовом оставалась паутина.

Питер открыл химический шкаф.

Природная паутина крестовика по прочности на разрыв превосходит сталь аналогичного сечения в пять раз, обладая при этом эластичностью каучука. Но органических желез для ее выделения мутация Питеру не дала — укус не перестроил его запястья анатомически. Значит, синтез должен быть искусственным.

— Полиэтиленоксид высокой молекулярной массы, диизоцианат для сшивки цепей, пластификатор на основе этиленгликоля… — Питер доставал колбы, взвешивая порошки на прецизионных электронных весах.

Будучи специалистом по полимерным композитам, он знал формулу наизусть. Главный секрет заключался в фазовом переходе: жидкость должна была находиться под колоссальным давлением в жидком состоянии внутри капсулы, но при контакте с кислородом воздуха и резком падении давления мгновенно полимеризоваться в сверхпрочную мононить за счет экзотермической реакции.

Он собрал установку: автоклав с водяной рубашкой, магнитная мешалка, баллон с аргоном для создания бескислородной среды. В течение трех часов в гараже тихо гудел электромотор, пока в толстостенной колбе варилась вязкая, опалесцирующая жидкость серебристо-серого цвета.

Для проверки Питер набрал немного состава в медицинский шприц с тонкой стальной иглой и резко выдавил каплю на металлический тигель.

*Пш-ш-ш!*

С глухим шипением капля вытянулась в воздухе в тончайшую полупрозрачную нить толщиной не более волоса. Через полторы секунды она затвердела.

Питер зажал концы нити в струбцины и подвесил на нее двадцатикилограммовый чугунный блин от гантели.

Нить даже не растянулась.

Он добавил второй блин. Затем третий. Шестьдесят килограммов на нити сечением менее трети миллиметра!

При этом через сорок минут полимер под воздействием естественной влажности воздуха начал медленно терять структурные связи, распадаясь в безвредную белую порошкообразную труху.

— Два часа стабильности, затем полный биораспад без следов ДНК, — Питер удовлетворенно вытер лоб тыльной стороной ладони. — Идеально. Никаких вещественных доказательств для криминалистов полиции.

Оставалась механика распыления.

Веб-шутеры.

Питер использовал корпуса от старых пневматических заклепочников, миниатюрные баллончики со сжатым углекислым газом от сифонов для газировки и быстродействующие соленоидные клапаны от автомобильной топливной рампы. Браслеты монтировались на широкие кожаные ремни и крепились на предплечьях под рукавами костюма.

Спусковой механизм он вывел на ладонь — тонкая пружинная пластина из бериллиевой бронзы, прилегающая к основанию среднего и безымянного пальцев. Случайное сжатие кулака не активировало клапан: чтобы сработал электромагнит, требовалось специфическое двойное резкое нажатие подушечками пальцев с усилием ровно в четыре килограмма.

В четыре утра устройство было собрано.

Питер надел правый браслет, затянул ремни. Металл холодил кожу. Он вставил в патронник цилиндрическую капсулу с полимером, закрутил крышку до характерного щелчка герметизации.

Направил руку в дальний угол гаража, на старую деревянную балку перекрытия.

Двойной щелчок пальцами.

*ТХС-С-С-Т!*

Звук был похож на выстрел пневматической винтовки с глушителем.

Белая струя со свистом рассекла воздух, преодолела шесть метров за долю секунды и с глухим шлепком расплющилась о балку, мгновенно сформировав прочный веерный узел натяжения.

Питер ухватился за нить обеими руками, оторвал ноги от пола и повис всем своим весом. Нить звенела как натянутая гитарная струна, но держала мертво.

Он посмотрел на часы. 4:45 утра.

До рассвета оставалось меньше двух часов.

— Пора на полигон, — тихо сказал Питер, натягивая на лицо черную маску с зеркальными линзами.

Ночной город сверху выглядел иначе.

Питер стоял на краю крыши двенадцатиэтажного офисного здания на углу бульвара Куинс. Внизу пустовали широкие шестиполосные проспекты, редкие желтые кэбы такси рассекали лужи, разбрасывая веера серебряных брызг под светом натриевых фонарей. Ветер на высоте ста метров рвал полы куртки, швырял в лицо колючую морось, но сквозь плотный кевлар и номекс холод почти не проникал.

Сердце стучало в горле. Одно дело — прыгать с крыши на крышу на высоте второго этажа над мусорными баками.

Совсем другое — сделать шаг в бездну над бетонным каньоном проспекта.

«Ты ученый, Паркер. Кинематика проста. Сила натяжения троса компенсирует центробежную силу. Траектория маятника. Ты рассчитывал это на доске сотни раз».

— К черту расчеты, — прохрипел он сквозь фильтр маски.

Питер разбежался по гравию крыши и шагнул в пустоту.

Секунда свободного падения перевернула желудок. Внутренности взмыли к горлу, гравитация с чудовищной силой потянула восемьдесят килограммов мяса и костей вниз, навстречу стремительно приближающемуся мокрому асфальту. Сорок метров… тридцать… двадцать пять…

Правая рука вскинулась вперед. Двойной клик пластины.

*ТХС-С-С-Т!*

Паутинная нить ударила в угол гранитного карниза соседнего высотного банка. Натяжение.

Резкий рывок едва не вырвал плечевой сустав из сумки — перегрузка в нижней точке траектории достигла трех «g». Питер сжал зубы так, что челюсти занемели, согнул руку в локте и почувствовал, как вектор падения плавно переходит в горизонтальный полет.

Ветер взревел. Он пронесся в пяти метрах над крышей проезжавшего ночного автобуса, взмыл по широкой дуге вверх, на пике траектории отпустил нить, сделал в воздухе плотный, контролируемый кувырок и выбросил левую руку:

*ТХС-С-С-Т!*

Вторая нить зацепилась за стальную арку рекламного щита. Снова бросок. Снова свист рассекаемого воздуха.

Это было безумие. Это было опьяняюще, дико и страшно. Возраст, усталость, ноющая спина, ипотека, отчеты для грантовой комиссии — все это сгорело в термоядерном пламени чистого адреналина. В сорок лет Питер Паркер летел над ночным Нью-Йорком, рассекая предрассветный смог, словно мифический демон из древних легенд.

Он сделал круг над промышленной зоной Лонг-Айленд-Сити, направляясь в сторону заброшенных железнодорожных тупиков у реки Ист-Ривер, чтобы отработать мягкое приземление.

И тут затылок прошило электрическим разрядом тревоги.

Не просто предупреждение о препятствии. Чутье взвыло набатом, вибрируя тяжелой, удушающей волной опасности.

Питер погасил скорость, зацепился паутиной за ферму старого поворотного железнодорожного крана и бесшумно опустился на узкую металлическую балку на высоте четвертого этажа.

Внизу, на огороженной бетонным забором территории заброшенного логистического терминала, происходило нечто, совсем не похожее на обычные криминальные разборки уличных банд.

Там стояли три тяжелых армейских бронированных фургона без номеров. Вокруг суетились с десяток людей в темно-серой тактической униформе без знаков различия, вооруженных укороченными автоматическими карабинами с глушителями. Они выгружали из контейнеровоза массивные титановые ящики с маркировкой радиационной и биологической опасности.

Но внимание Питера привлекло другое.

Один из ящиков стоял открытым под светом переносного галогенового прожектора. Внутри, на гидравлических ложементах из углепластика, покоились сегментированные механические манипуляторы — тяжелые стальные суставы сложнейшей конструкции, оканчивающиеся трехпалыми клешнями с микромоторами высокого давления. На каждом сегменте четко читался штамп:

**«OCTAVIUS INDUSTRIES. PROJECT PROMETHEUS. NEURAL INTERFACE CLASS IV».**

Рядом с открытым ящиком стоял высокий мужчина в длинном кожаном пальто, державший в руке защищенный армейский планшет. На экране планшета горела видеосвязь.

Сквозь помехи динамика Питер услышал тяжелый, хриплый, прерывистый механический вдох, сопровождаемый шипением кислородного концентратора.

— Груз… принят, капитан? — раздался из динамика хриплый, угасающий голос Отто Октавиуса. Каждый слог давался говорящему с нечеловеческим трудом. — Генераторы… нейростимуляции… на месте?

— Так точно, доктор, — отозвался командир наемников. — Все шесть блоков изъяты со склада военного резерва. Мы готовы к транспортировке в основной сектор. Но у нас хвост. За нами шла машина федералов от самого Джерси.

— Избавьтесь… от свидетелей, — просипел умирающий голос из планшета. В нем не было злости. В нем была лишь абсолютная, холодная пустота человека, чье время утекает сквозь пальцы. — Мне плевать на полицию… Мне плевать на жертвы… Мой спинной мозг атрофируется через семьдесят два часа. Если я не запущу интерфейс манипуляторов до субботы… вы все останетесь без оплаты. Начинайте погрузку.

Питер на балке крана похолодел.

Октавиус не просто умирал. Он создавал нечто чудовищное — систему, способную заменить разрушенную нервную систему искусственными стальными синапсами. И ради этого он грабил военные склады, наплевав на любые законы.

Один из наемников внизу случайно уронил металлический фиксатор ящика. Раздался резкий лязг.

Командир наемников мгновенно вскинул голову вверх. Его тепловизор на шлеме мазнул по перекрытиям крана.

— На кране контакт! — рявкнул он, вскидывая карабин. — Огонь на поражение!

Вспыхнули дульные вспышки. Свинцовый шквал застучал по стальным балкам в сантиметрах от Питера, сбивая ржавчину и высекая снопы искр.

Время раздумий кончилось.

Питер сорвался с балки вниз, выбрасывая вперед обе руки с заряженными веб-шутерами.

Глава 4

Свинцовый шквал ударил по металлу в ту же секунду, как Питер сорвался с балки.

Звук очередей укороченных карабинов с глушителями был сухим, частым, похожим на треск разрываемого брезента: *пфф-пфф-пфф-пфф*. Пули выбивали фонтаны ржавой крошки из фермы крана, с визгом рикошетили от заклепок и уходили в ночное небо над Гудзоном.

В свободном падении у человека нет опоры, но паучье чутье работало с точностью артиллерийского баллистического вычислителя. Затылок не просто кололо — в мозгу вспыхивала трехмерная сетка угроз. Траектории стволов. Векторы рассеивания. Скорость наведения лазерных целеуказателей.

Питер вскинул левую руку к верхушке крана. Двойной клик пластины на ладони.

*ТХС-С-С-Т!*

Нить зацепилась за поворотную платформу. Резкий рывок изменил вектор падения — вместо того чтобы рухнуть на залитый бетоном перрон прямо под перекрестный огонь, Питер описал широкую дугу в воздухе, пронесся сквозь облако порохового дыма и приземлился на крышу центрального броневика.

*БАМ!*

Тяжелые армейские рессоры фургона просели под его весом.

— Он на крыше первого! — заорал кто-то из наемников. — Рассредоточиться! Гранату под днище!

Питер не стал ждать гранаты.

Он упал на одно колено, выбросил обе руки вперед, целясь не в тела людей, а в их оружие.

*ТХС-Т! ТХС-Т!*

Два сгустка высокомолекулярного полимера с шипением ударили в ствольные коробки карабинов двух ближайших стрелков. Вязкая масса мгновенно расширилась, затекая в затворы и намертво запечатывая дульные срезы.

Один из наемников, не поняв, что произошло, рефлекторно нажал на спусковой крючок.

Раздался глухой хлопок заблокированного выстрела. Пороховые газы разорвали патронник, выбив затворную раму назад. Оружие превратилось в бесполезный кусок дымящегося железа, обжегши стрелку пальцы через перчатки.

— Бросай стволы! Это полимерная блокировка! — крикнул командир.

Питер сорвался с крыши броневика вниз, как падающий камень.

В этот раз он не наносил прямых ударов кулаками — память о раздробленных костях грабителя из Квинса жгла разум каленым железом. Он двигался на пределе человеческой кинематики: подсечка, перехват, бросок через бедро. Стокилограммовый наемник в бронежилете полетел на бетон, но прежде чем его затылок встретился с асфальтом, Питер выпустил струю паутины, приклеив шлем противника к борту фургона в качестве импровизированной подушки безопасности.

*ТХС-Т!* Второго наемника Питер намертво припечатал сетью к колесной арке.

*ТХС-Т!* Третий попытался достать пистолет из набедренной кобуры, но паутинный жгут вырвал «Глок» из его руки и впечатал оружие в металлическую стену контейнера на высоте трех метров.

Весь бой занял меньше сорока секунд. Шестеро бойцов элитной частной военной компании лежали на земле, связанные, обездвиженные и ослепленные липким композитом, матерясь сквозь зубы и тщетно пытаясь разрезать нити тактическими ножами.

Но оставался седьмой.

Командир.

Питер медленно обернулся.

Мужчина в длинном кожаном пальто стоял у открытого титанового контейнера. Он не пытался стрелять. На его руках были надеты тяжелые перчатки с внешним углепластиковым экзокаркасом, а в правой ладони гудел массивный цилиндрический прибор с четырьмя заостренными электродами — промышленный импульсный шокер с конденсатором высокой емкости.

— Ты не из федералов, — негромко произнес командир. Его лицо под тактической балаклавой было жестким, серым, с глубокими шрамами у глаз. — Слишком чистая работа. И полимер… нестандартный. Откуда ты взялся, парень?

— Оттуда, где не любят людей, которые возят ворованное военное железо по ночам, — глухо отозвался Питер через респиратор маски.

— Это железо спасет жизнь великому человеку.

— Этот «великий человек» только что приказал вам расстреливать свидетелей, — Питер сделал шаг вперед.

Командир не стал спорить. Он сорвался с места с пугающей для его комплекции скоростью — явно работал военный нейростимулятор. Резкий обманный замах левой рукой, уход с линии атаки и колющий выпад шокером прямо в область солнечного сплетения Питера.

Питер попытался уйти в сторону, но край подошвы предательски скользнул по луже машинного масла на бетоне. Затылок взвыл от боли за долю секунды до контакта.

Электроды коснулись кевларовой накладки на груди.

*КР-Р-РАК!*

Двадцать тысяч вольт прошили бронежилет, ударив по нервным окончаниям.

Боль была чудовищной. В сорок лет сердце не любит высоковольтных дефибрилляций. Воздух выбило из легких с хриплым стоном, диафрагму свело железной судорогой, перед глазами вспыхнула белая пелена. Питер рухнул на одно колено, опираясь ладонью о холодный бетон. Сердечная мышца сбилась с ритма: пропуск удара… глухой толчок… второй пропуск.

— Хорошая реакция, — усмехнулся командир, занося ногу в тяжелом армейском ботинке, чтобы раздробить Питеру шейные позвонки. — Но ты все еще сделан из мяса.

Удар ботинка летел в челюсть.

Но биология Питера Паркера уже включила аварийный протокол. Модифицированные эритроциты впрыснули в кровь колоссальную дозу кислорода, миофибриллы сократились рефлекторно, минуя парализованный током спинной мозг.

Питер не блокировал удар. Он просто отклонил голову на четыре сантиметра назад — подошва рассекла воздух в миллиметре от линз маски.

И снизу вверх, с колена, Питер выбросил правую руку.

Он не стал бить кулаком. Он просто уперся основанием ладони в коленную чашечку наемника и резко толкнул вбок.

Сустав с сухим щелчком вышел из сумки. Командир захрипел, теряя равновесие, а Питер, уже полностью контролируя тело, вскочил на ноги, зашел за спину противника и обеими руками впечатал двойной залп веб-шутеров прямо в его торс, намертво приклеив командира к стальной стенке контейнера.

Шокер выпал из пальцев наемника, заискрил в луже и погас.

В терминале воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжелым, сиплым дыханием Питера. Он прижал ладонь к грудине — сердце выравнивало ритм, аритмия уходила, оставляя лишь тупое жжение в мышцах.

— Ты… сука… — прохрипел командир, дергаясь в паутинных путах. — Кто ты такой?..

Питер проигнорировал вопрос. Он подошел к открытому ящику с оборудованием Октавиуса.

На дне контейнера лежал армейский защищенный планшет «Панасоник», экран которого все еще светился в темноте. Видеосвязь с Октавиусом оборвалась, но на дисплее осталась открыта база данных логистической операции.

Питер быстро пробежал глазами по строкам шестнадцатеричного кода и техническим спецификациям.

Проект «Прометей».

Это не было просто экзоскелетом. Это была полная нейропротезная система интеграции. Четыре манипулятора из титано-ванадиевого сплава, каждый оснащен микротурбинами высокого давления и автономным блоком искусственного интеллекта для компенсации мышечной слабости носителя. Но чтобы подключить четыре многотонные механические конечности к человеческому спинному мозгу, требовалась чудовищная энергия и постоянная стимуляция синапсов.

В нижней части экрана мигал медицинский бюллетень:

*«Пациент: Октавиус, Отто Гюнтер. Диагноз: терминальная боковой амиотрофический склероз с демиелинизацией проводящих путей. Прогноз: полный паралич диафрагмы через 68 часов. Требуется немедленная имплантация интерфейса. Источник питания: тритиевый микрореактор (статус: ожидается поставка через синдикат Маджии, Бруклин, пирс №42)»*.

— Тритий… — прошептал Питер. — Он собирается запустить нестабильный ядерный синтез прямо посреди жилого города.

Октавиус был безумен. Умирающий гений загнал себя в угол. Чтобы не задохнуться в собственном теле, он шел на сделку с итальянской мафией, скупал оружейные изотопы и строил кибернетического монстра, готового перешагнуть через тысячи трупов.

Питер достал из потайного кармашка бронежилета пустую защищенную флеш-карту, подключил ее к сервисному порту планшета и за десять секунд скачал координаты всех перевалочных баз и списки поставок Маджии.

В этот момент на панели контейнера замигал красный светодиод.

*Пип… пип… пип…*

Питер опустил взгляд. В углу ящика активировался таймер аварийной термитной шашки.

«Удаленная ликвидация следов. Октавиус перестраховался».

До подрыва оставалось двадцать секунд.

— Эй! — крикнул Питер наемникам. — Шевелитесь, если жить хотите! Здесь термит!

Он подскочил к командиру, полоснул паутиной по краям, срывая натяжение, и буквально швырнул стокилограммового мужчину в сторону бетонного дренажного колодца. Затем выпустил две длинные стропы в связанных наемников у броневика, рванул их на себя с силой подъемного крана, оттаскивая за угол кирпичного ангара.

Две секунды.

Питер оттолкнулся от земли, взмыл вверх, выбрасывая паутину к стреле крана.

*ГРОХОТ.*

Термитный заряд вспыхнул ослепительным белым солнцем. Температура в четыре тысячи градусов превратила титановые контейнеры и броневик в пылающий ад. Взрывная волна ударила Питера в спину в воздухе, швырнув вперед, но он удержал траекторию, перекувырнулся через балку и ушел в темноту над рекой Ист-Ривер за секунду до того, как на территорию терминала с воем сирен влетели броневики спецназа полиции Нью-Йорка.

Домой Питер вернулся в шесть утра.

Небо над Квинсом медленно наливалось свинцовой синевой. Первые мусоровозы с грохотом выкатывали баки на проезжую часть, город просыпался, равнодушный к ночным кошмарам на своих окраинах.

Питер вошел через гараж, сбросил закопченный костюм, спрятал флешку в вентиляционную решетку за верстаком и полчаса стоял под ледяным душем, пытаясь смыть запах гари и пороха. На груди, в месте удара электрошокера, красовался багрово-синий ожог размером с блюдце, но благодаря мутации боль уже притупилась, сменившись зудом ускоренного заживления.

Когда он вошел на кухню, Гвен уже сидела за столом с чашкой черного кофе.

Она была одета в строгий серый брючный костюм — ее обычная форма старшего юриста корпоративного отдела. Волосы собраны в гладкий узел, на лице — идеальный, сдержанный макияж. Но под глазами залегли тени бессонной ночи.

На маленьком настенном телевизоре над холодильником шел утренний выпуск новостей телеканала «NY1».

— …Полиция Нью-Йорка и федеральные агенты продолжают оцепление заброшенного терминала в Лонг-Айленд-Сити, где сегодня ночью произошла перестрелка с применением автоматического оружия и взрывных устройств, — вещала ведущая с безупречной укладкой. — По предварительным данным, на месте происшествия обнаружены следы неизвестного органического полимера высокой прочности. Свидетели сообщают о фигуре в темной маске, передвигавшейся по воздуху…

Кадр сменился. На экране появилось багровое, разгневанное лицо Дж. Джоны Джеймсона, вещавшего из студии своей радиостанции:

— Я скажу вам, что это такое! Это не спаситель, это новый психопат в маске! Вчера этот выродок покалечил двоих людей в Квинсе, сломав человеку руку голыми пальцами, а сегодня устроил террористический акт на складах! Полиция бездействует, пока по нашим крышам скачет вооруженная угроза обществу! Я требую ввести национальную гвардию!

Гвен нажала кнопку на пульте. Экран погас.

На кухне повисла звенящая тишина. Питер стоял у столешницы, наливая кипяток в кружку. Рука с чайником не дрожала, но он чувствовал тяжелый, буравящий взгляд жены, прожигающий спину.

— Ты не спал всю ночь, — тихо произнесла Гвен. Это был не вопрос. Это была констатация факта.

— Готовил отчет для грантового комитета, — Питер повернулся к ней, стараясь держаться прямо, чтобы не натягивать обожженную кожу на груди. — Нужно было закрыть протоколы до прихода аудиторов.

Гвен медленно опустила чашку на блюдце. Фарфор сухо звякнул.

— Питер. Ты всегда был паршивым лжецом. В колледже, когда ты пытался скрыть, что провалил тест по органической химии, у тебя дергалось левое веко. Сейчас оно не дергается. Сейчас ты просто врешь мне с каменным лицом.

Она встала из-за стола, подошла к нему вплотную. Питер невольно напрягся. Она потянулась рукой к его груди — поправить воротник домашней футболки — и ее пальцы слегка нажали на ткань прямо поверх ожога.

Питер не сдержался — коротко, судорожно втянул воздух сквозь зубы и отшатнулся на полшага.

Гвен замерла. Ее глаза расширились.

— Что там? — шепотом спросила она.

— Ничего. Мышцу потянул, когда…

— Покажи мне, — в ее голосе зазвучали металлические нотки, каких Питер не слышал за все пятнадцать лет их брака.

— Гвен, перестань…

— ПОКАЖИ МНЕ, ПИТЕР!

Она рванула ворот его футболки в сторону.

На бледной коже отчетливо виднелись четыре точечных круглых следа от электродов шокера, окруженные ореолом багрово-черной гематомы.

Гвен отняла руку, словно обожглась. Ее лицо стало пепельно-серым.

— Это электрошокер, — прошептала она. Ее губы задрожали. — Высоковольтный разряд. Такие следы остаются от полицейских тайзеров или… или армейского оружия. Питер… Господи Иисусе… новости по телевизору… Тот человек на складе… Это был ты?

Питер смотрел на нее и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Вся его взрослая, выстроенная годами жизнь — этот дом, эта кухня, эта женщина с испуганными глазами — трещала по швам, готовая рухнуть под тяжестью невыносимой правды.

— Гвен… я не могу тебе рассказать. Не сейчас.

— Почему?! — ее голос сорвался на крик. Из глаз брызнули слезы. — Почему ты молчишь?! Мы обещали друг другу! В день свадьбы, в церкви Святого Патрика! Никаких тайн! Если ты влез в криминал, если ты связался с бандитами — скажи мне! Мой отец был капитаном полиции, у меня десятки связей в прокуратуре, мы найдем защиту свидетелей, мы уедем из Нью-Йорка!

— Никакая защита свидетелей не спасет от того, что грядет, Гвен, — глухо произнес Питер. Он впервые посмотрел на нее тем самым взглядом — тяжелым, хищным, нечеловеческим, который пришел вместе с мутацией. — То, что происходит… это не бандиты. Это гораздо хуже. И если ты будешь знать подробности, ты окажешься в прицеле первой.

Она отступила назад. В ее глазах смешались ужас, обида и глубокое, сокрушительное разочарование.

— Значит, вот так, — тихо сказала она, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Ты просто вычеркнул меня. Ты решил, что ты умнее, сильнее и имеешь право решать за нас обоих.

Она взяла со стула кожаную сумку, накинула пальто и пошла к выходу.

— Гвен, подожди…

— Не подходи ко мне, Питер, — бросила она, не оборачиваясь. — Я сегодня ночую у отца. Не звони мне. Мне нужно подумать, знаю ли я вообще человека, с которым прожила пятнадцать лет.

Входная дверь захлопнулась. В прихожей раздался щелчок замка.

Питер остался стоять один посреди залитой утренним солнцем кухни. В раковине остывала недопитая чашка кофе.

День прошел как в бреду.

Питер появился в лаборатории «Био-Вектора» только к полудню. Комплекс гудел как потревоженный улей: полиция опрашивала сотрудников, безопасники Октавиуса куда-то бесследно исчезли, а Мендель Штромм закрылся в кабинете, глуша валидол и коньяк.

Питер воспользовался суматохой, закрылся в серверной и вставил флешку в терминал.

Шифрование данных Октавиуса заняло у него два часа. Но когда защита пала, перед Питером открылась полная картина надвигающейся катастрофы.

Отто Октавиус не просто скупал компоненты. Он назначил окончательную сборку и запуск своего экзоскелета на сегодняшнюю ночь. Место встречи с поставщиками трития из синдикала Маджии — заброшенный судоремонтный док №42 на южной окраине Бруклина, Red Hook.

Тритий был нестабилен. Если контейнеры повредят при перестрелке или если Октавиус ошибется в калибровке термоядерного реактора манипуляторов — взрыв эквивалентом в пятьсот килограммов тротила с радиационным выбросом накроет половину жилых кварталов Бруклина.

«Я должен остановить передачу до того, как они запустят реактор», — решил Питер.

Полночь. Бруклин, промзона Red Hook.

Дождь наконец прекратился, сменившись густым, холодным морским туманом, наползавшим со стороны Атлантики. Заброшенный судоремонтный док №42 выглядел как скелет гигантского кита: ржавые фермы перекрытий, разбитые стеклянные фонари на крыше и черный маслянистый залив у причала.

Питер в темном костюме и маске бесшумно скользнул внутрь через пробитую вентиляционную шахту на крыше.

Он зацепился паутиной за балку под самым потолком, повиснув в тени на высоте пятнадцати метров.

Внизу, в огромном сборочном цехе, стояла гробовая, неестественная тишина. Ни голосов. Ни шума моторов. Лишь мерный, гулкий звук капающей воды: *кап… кап… кап…*

В центре цеха горел единственный переносной прожектор, выхватывая из темноты длинный деревянный стол. На столе стояли три металлических кейса с маркировкой тритиевых изотопов.

Но вокруг стола…

Паучье чутье Питера не просто закололо — оно обожгло затылок ледяным ужасом.

На полу лежали тела.

Семь или восемь человек в дорогих кожаных куртках и пальто — боевики Маджии. Но они не были застрелены.

Их тела были буквально разорваны на куски. Бетонный пол цеха был залит густой, темной кровью. Один из мафиози был пригвожден к стальной колонне двухметровым обрезком рельса, пробившим его грудную клетку насквозь. Другой лежал с неестественно вывернутой головой, словно его шею перекрутили огромным разводным ключом.

— Что здесь произошло?.. — прошептал Питер, чувствуя, как мороз продирает кожу под кевларом.

И в этот момент из черного, не освещенного прожектором угла цеха донесся звук.

Тяжелый, ритмичный лязг полированной стали о бетон.

*КЛАЦ.*

*КЛАЦ.*

*КЛАЦ.*

Звук гидравлических приводов высокого давления. Шипение стравливаемого азота. И тяжелое, хриплое дыхание умирающего человека, многократно усиленное динамиками респиратора.

Из тьмы медленно выдвинулась тень.

Это был Отто Октавиус. Но он больше не сидел в инвалидном кресле.

Его иссохшее, парализованное тело висело в воздухе на высоте двух метров, поддерживаемое четырьмя чудовищными, сегментированными титановыми манипуляторами, выходящими прямо из массивного стального корсета, намертво вживленного в его позвоночник. Щупальца изгибались с пугающей, неестественной грацией глубоководного спрута, их трехпалые клешни мягко сжимались и разжимались, оставляя глубокие борозды в бетоне.

На концах манипуляторов горели круглые, тускло-желтые оптические сенсоры, сканирующие темноту цеха.

Лицо самого Октавиуса было пепельно-белым, глаза запали, из носа и рта шли прозрачные трубки дыхательного контура. Но во взгляде умирающего гения пылало безумие абсолютного торжества.

Манипулятор плавно поднял с пола кейс с тритием, и тонкие механические пальцы с ювелирной точностью вскрыли замок, извлекая светящуюся капсулу с изотопом.

— Они… хотели… завысить цену, — проскрежетал искаженный динамиком голос Октавиуса в пустоту цеха. Он говорил медленно, с металлическим присвистом. — Жалкие черви. Они думали… что могут торговаться со смертью…

Один из манипуляторов внезапно замер.

Его желтый оптический глаз медленно, плавно повернулся вверх — точно на балку под потолком, где в тени застыл Питер.

— А вот и ты… — просипел Октавиус, и на его бледных, потрескавшихся губах расплылась жуткая, торжествующая улыбка. — Мой идеальный донор… Спускайся, Паркер. Время пришло.

Клешня манипулятора с чудовищной силой ударила в бетонную опору прямо под Питером.

Глава 5

Бетонная опора под ногами Питера взорвалась фонтаном серого щебня.

Удар стальной клешни был настолько сокрушительным, что полутораметровая несущая балка перекрытия лопнула, как сухая макаронина. Пятнадцать тонн металлоконструкций со скрежетом поползли вниз.

В воздухе не было точки опоры. Питер падал спиной вперед сквозь облако цементной пыли.

Векторы опасности в затылке вспыхнули алым заревом: снизу, рассекая туман с визгом реактивной турбины, неслось второе щупальце. Октавиус не целился в корпус — трехпалая клешня из закаленного титано-ванадиевого сплава летела точно в шею, раскрывшись на полметра, чтобы оторвать голову одним гидравлическим смыканием.

Питер выстрелил паутиной в уцелевшую ферму под потолком.

*ТХС-Т!*

Резкий рывок стропы сдернул его с траектории удара за долю секунды до контакта. Механический коготь рассек воздух в сантиметре от линз маски, обдав лицо Питера запахом разогретого синтетического масла и озона.

*ГРОХОТ!*

Тяжелая клешня врезалась в противоположную кирпичную стену цеха, пробив ее насквозь и выбросив на улицу тонны кирпича.

Питер сделал сальто в воздухе, спружинил на ноги на залитом мазутом бетонном полу в двадцати метрах от противника и тут же ушел перекатом вправо. И вовремя: третье щупальце вспороло пол там, где он только что стоял, оставив в бетоне борозду глубиной в полметра.

— Прекрасные рефлексы, Питер! — голос Октавиуса хрипел из внешних динамиков нагрудного корсета. В звуке работающих сервоприводов слышалось низкое, зловещее пение гидравлики под давлением в триста атмосфер. — Невероятная синаптическая проводимость! В сорок лет нормальный человеческий мозг деградирует на полпроцента объема в год. А твои мотонейроны генерируют импульсы со скоростью проводников из сверхчистого серебра!

Отто висел в воздухе на высоте трех метров. Два нижних щупальца служили ему исполинскими стальными ходулями — они мягко переступали по заваленному обломками полу, удерживая иссохшее тело ученого в абсолютном равновесии. Два верхних манипулятора извивались над его головой, словно кобры перед броском, их желтые оптические камеры непрерывно фокусировались на фигуре в темной маске.

Лицо самого Октавиуса под светом тусклого прожектора казалось восковой маской покойника. Пергаментная кожа обтягивала череп, веки дергались от спазмов, но в запавших глазах бешено пульсировала фанатичная, ядовитая мысль.

— Отто… — глухо произнес Питер сквозь угольный респиратор. Он медленно смещался по кругу, оценивая дистанцию. — Остановись. То, что ты сделал здесь… эти люди…

— Эти отбросы из Маджии? — Октавиус презрительно искривил бескровные губы. — Они посмели требовать с меня двойную плату за тритий. С меня! С человека, который стоял на пороге величайшего технологического прорыва столетия! Они не понимали масштаба уравнений, Паркер. Черви, живущие ради дешевого кокаина и грязных банкнот, не имеют права торговаться с гением, чье время утекает сквозь пальцы!

— Ты убил восьмерых человек!

— Я устранил помехи на пути к выживанию! — взревел Октавиус. В динамиках затрещал перегруз. — Взгляни на меня!

Нижнее щупальце с лязгом шагнуло вперед, сокращая дистанцию.

— Мой спинной мозг гниет заживо, Питер! Боковой амиотрофический склероз. Демиелинизация стволовых путей. Каждый вздох для меня — как глоток толченого стекла! Эти механические манипуляторы… этот искусственный интеллект… они держат мое угасающее сознание за шкирку над пропастью небытия. Но сталь не может исцелить плоть! Мне нужен биологический носитель. Мне нужен модифицированный костный мозг!

Он вскинул клешню, указав на Питера:

— Ты думал, я не узнаю тебя? Вчера утром в лаборатории «Био-Вектора» сработал сбой. Пропал образец номер восемьдесят девять — единственная колония, в которой прижилась рекомбинантная теломераза. А вечером в Квинсе появляется неизвестный вигилант с мускульной силой гидравлического пресса и биомеханической походкой ведущего инженера-материаловеда! Я сопоставил спектральный анализ полимера на складе со статьями доктора Паркера за две тысячи двенадцатый год. Ты выдающийся ученый, Питер. Но ты чудовищно предсказуем!

— Если ты знаешь, кто я… — Питер напряг бедра, готовясь к рывку, — ты должен понимать: я не позволю тебе превратить город в полигон для ядерных экспериментов. Тритий нестабилен, Отто. Твой микрореактор взорвется при первом же скачке нагрузки!

— Не взорвется, — прошипел Октавиус. — Потому что ты сам стабилизируешь его. В качестве донора.

Манипуляторы сорвались в атаку.

Оба верхних щупальца ударили синхронно, как спаренные поршни дизельного двигателя. Левое метило на перехват, правое — на добивание.

Питер выбросил навстречу двойной залп веб-шутеров.

*ТХС-Т! ТХС-Т!*

Плотные паутинные жгуты захлестнули шарниры манипуляторов, облепив оптические сенсоры и сервомоторы.

— Бесполезно! — захохотал Отто.

В суставах механических щупальцев взвыли микротурбины. Сегменты нагрелись до вишневого каления за три секунды — встроенные термоэлементы сожгли органический полимер в черную хлопьевидную золу. Манипуляторы даже не замедлили ход.

Питер попытался уйти вертикальным прыжком вверх, оттолкнувшись от перевернутого автопогрузчика.

Но Октавиус просчитал этот маневр.

Нижнее щупальце, служившее опорой, резко распрямилось, подбросив массивное тело доктора вперед. Верхняя клешня сделала обманное движение, а второе щупальце хлестнуло наотмашь по диагонали — как стальной корабельный канат на штормовом ветру.

Питер был в воздухе. Ему не от чего было оттолкнуться.

Он успел лишь выставить локти и сгруппироваться, напрягая мышцы кора до судороги.

*ХРУСЬ.*

Тяжелый титановый сегмент врезался Питеру в левый бок.

Звук ломающихся костей отдался в зубах. Восьмое и девятое ребра треснули, войдя острыми краями в надкостницу. Удар был такой чудовищной кинетической силы, что Питера швырнуло через весь цех на двадцать метров.

Он пробил деревянную перегородку диспетчерской будки, снес металлический сейф с документами и с глухим грохотом врезался спиной в массивный чугунный токарный станок.

Воздух выбило из легких полностью. В глазах полыхнула багровая тьма.

Во рту появился горячий, соленый привкус крови — отломок ребра оцарапал плевру. Каждая попытка сделать вдох отзывалась в груди такой дикой, раскаленной болью, словно в ребра вонзили мясницкий крюк и провернули вокруг оси.

«Дыши… Паркер, дыши, твою мать… Вставай…»

Сквозь звон в ушах он услышал тяжелые шаги стальных опор по битому стеклу.

*КЛАЦ.*

*КЛАЦ.*

Октавиус приближался. Его лицо кривилось в торжествующей гримасе хищника, загнавшего добычу в угол.

— Предел прочности органики, — глумливо констатировал доктор, зависнув над проломом в будке. — Ты можешь поднимать автомобили, Питер. Твои ткани могут выдерживать колоссальные перегрузки. Но ты состоишь из углерода и воды. А сталь… сталь не знает усталости.

Клешня потянулась к горлу Питера, раздвигая трехпалые когти с миллиметровой точностью нейрохирургического зажима.

Питер лежал на полу, прижимая правую руку к сломанным ребрам. Левая рука бессильно лежала в грязи.

Но пальцы левой руки нащупали кое-что.

Шланг. Армированный резиновый шланг высокого давления, ведущий от газораспределительного щита к двум высоким серым баллонам с надписью: «АЦЕТИЛЕН. ОГНЕОПАСНО».

«Углерод и вода, говоришь?.. А как насчет термодинамики, Отто?»

Когда клешня Октавиуса находилась в двадцати сантиметрах от его шеи, Питер не стал закрываться. Он изо всех сил нажал пальцами на спусковой механизм веб-шутера.

*ТХС-Т!*

Тонкая струя паутины ударила не в щупальце. Она ударила в латунный вентиль ацетиленового баллона, намертво приклеившись к маховику.

Питер рванул паутину на себя всем оставшимся весом тела.

Вентиль со свистом провернулся на два полных оборота. Редуктор сорвало давлением в тридцать атмосфер. Облако горючего газа с оглушительным шипением вырвалось в замкнутое пространство диспетчерской.

Октавиус на секунду замер. Оптические датчики манипуляторов зафиксировали критическую концентрацию углеводородов.

— Стой, безумец!..

— Экзотермическая реакция, профессор, — прохрипел Питер сквозь окровавленный респиратор.

Он ударил металлическим браслетом веб-шутера о станину чугунного станка.

*Сноп искр.*

Взрыв ацетилена в замкнутом помещении не был похож на голливудские хлопушки. Это был ослепительный удар термобарической волны с температурой в три тысячи градусов. Огненный шар мгновенно сожрал весь кислород в радиусе десяти метров, выбив стекла цеха и сорвав крышу диспетчерской будки.

Октавиус успел среагировать лишь благодаря автономному процессору манипуляторов: все четыре щупальца мгновенно сомкнулись перед телом доктора, образовав сплошной титановый щит. Огонь и ударная волна отбросили многотонную конструкцию назад, на рельсы сборочной линии, сбивая нагар и оплавляя оптику.

Питера же взрывная волна швырнула назад — сквозь пробитую внешнюю стену цеха прямо в открытый проем причала.

Десять метров свободного полета сквозь туман.

И ледяной, обжигающий удар о черную, маслянистую воду залива Ист-Ривер.

*ПЛЮХ!*

Холод ноябрьской воды подействовал как электрический разряд в сердце. Боль от сломанных ребер вспыхнула с новой силой, легкие закричали о нехватке воздуха. Кевларовый бронежилет и тактические ботинки потянули Питера на дно, в илистую муть приливного течения.

«Плыви. Или сдохнешь прямо здесь».

Он заработал ногами, превозмогая адскую резь в левом боку. Каждое движение отзывалось хрустом костей. Питер сорвал маску, захлебываясь соленой, вонючей портовой водой, вынырнул под деревянными сваями старого пирса, жадно глотнул ледяного туманного воздуха и снова ушел под воду, отдавшись на волю течения, которое уносило его прочь от пылающего дока.

Позади, над разрушенным цехом, в ночное небо поднимался столб черного дыма. И сквозь вой сирен пожарных расчетов до Питера донесся яростный, металлический визг четырех стальных щупальцев, крушащих бетонные перекрытия на набережной.

Октавиус выжил.

И теперь он знал, за кем идет.

До дома в Квинсе Питер добирался почти три часа.

Он не мог пользоваться метро — мокрая, пропитанная гарью и кровью одежда привлекла бы внимание любого патрульного. Он шел темными переулками промзоны Маспет, прижимая локоть к левому боку, чтобы хоть как-то зафиксировать сломанные ребра. Каждый шаг отдавался глухим толчком в висках. Дважды он терял сознание, привалившись к ржавым мусорным бакам, но паучий метаболизм упрямо выталкивал его обратно в реальность.

Было около четырех утра, когда он ввалился в гараж через заднюю дверь.

В доме стояла мертвая, гулкая тишина.

Гвен не вернулась.

Питер проковылял на кухню. На столе, рядом с холодной кофеваркой, лежал белый конверт.

Он вскрыл его непослушными, одеревеневшими от холода пальцами.

Почерк Гвен — четкий, уверенный, с легким наклоном вправо:

*«Питер.*

*Я у папы. Он расспрашивал меня, почему я приехала посреди недели без вещей и с заплаканными глазами. Я ничего ему не сказала. Сказала, что мы просто поссорились из-за денег.*

*Я не знаю, кто ты теперь. Я смотрю на тебя и вижу чужака, который прячет синяки от пуль и смотрит на меня волчьим взглядом. Если ты хоть немного любишь меня — остановись. Приходи к отцу. Поговори с ним. Он поможет, какие бы проблемы у тебя ни были.*

*Пока ты не решишься сказать правду — не ищи меня.*

*Гвен».*

Питер медленно опустил записку на стол. Пальцы оставили на белой бумаге смазанное бурое пятно запекшейся крови.

— Если я приду к твоему отцу, Гвен… — прошептал он в пустую темноту кухни, — Октавиус сломает его дом пополам за тридцать секунд.

Он вернулся в гараж, закрыл задвижку и щелкнул выключателем настольной лампы.

Зеркало на верстаке отразило кошмар: бледное лицо, запавшие глаза с лопнувшими сосудами, на левом боку — огромная, вздувшаяся багрово-черная гематома, под которой отчетливо прощупывалась деформация двух ребер.

Обезболивающего не было. Только остатки лидокаина в ампулах и ветеринарный антисептик.

Питер зубами сорвал колпачок с одноразового шприца, ввел раствор прямо в мышцу вокруг перелома. Боль слегка притупилась, превратившись в тяжелый, ноющий гул.

Затем он взял широкий рулон армированного строительного скотча и эластичный спортивный бинт.

Вдохнуть. Выдохнуть весь воздух из легких до предела.

И с силой, до скрипа зубов, стянуть грудную клетку тугими витками повязки, фиксируя костные отломки в анатомическом положении.

Хрустнуло. Перед глазами на секунду полыхнули белые искры. Питер застонал, упершись лбом в край верстака, но повязка легла плотно. Дышать стало трудно, поверхностно, но ребра больше не двигались при каждом движении диафрагмы.

Мутация уже работала. Он чувствовал этот странный, зудящий жар в глубине тканей: остеобласты делились с десятикратной скоростью, начав формировать первичную костную мозоль. Обычному человеку на заживление таких переломов потребовалось бы два месяца в гипсе.

Ему нужно было сорок восемь часов.

Но сорока восьми часов у него не было.

Подземный коллектор под Бруклинским ботаническим садом. Заброшенная насосная станция времен Второй мировой войны.

Здесь, в сыром бетонном бункере среди ржавых труб и переплетения силовых кабелей, горел холодный галогеновый свет.

Доктор Отто Октавиус стоял посреди зала.

Четыре титановых манипулятора за его спиной мерно вибрировали. На центральном блоке корсета, прямо между лопаток, теперь пульсировало ровным, изумрудно-голубым сиянием сердце проекта «Прометей» — тритиевый микрореактор, снятый с захваченного кейса Маджии.

Энергия текла по искусственным синапсам. Щупальца больше не дергались в судорогах — они повиновались мысли Октавиуса быстрее, чем его собственные парализованные ноги в лучшие годы жизни.

Но лицо доктора оставалось страшным.

Из носа тонкой струйкой текла темная венозная кровь. Микрореактор давал колоссальную энергию, но излучение и нейроинтерфейс выжигали остатки его собственной нервной системы. Без биологического стабилизатора через двое суток его мозг превратится в обугленную кашу.

Октавиус подошел к лабораторному столу, на котором стоял электронный анализатор крови.

В зажиме манипулятора была зажата клешня, на зубцах которой темнели микроскопические следы засохшей крови Человека-Паука, оставшиеся после удара в доке.

Анализатор пискнул, выводя на экран генетическую формулу.

— Невероятно… — прохрипел Октавиус, и его воспаленные глаза расширились от благоговейного ужаса. — Теломераза активирована ретровирусом… Полная интеграция с костным мозгом. Клетки не стареют. Они восстанавливаются после радиационного распада…

Он судорожно закашлялся, вытирая кровь с губ тыльной стороной иссохшей ладони:

— Мне нужен весь образец. Не пробирка. Мне нужен живой костный мозг из его позвоночника. До последней капли. Иначе реактор убьет меня раньше, чем закончится неделя.

Один из манипуляторов плавно поднялся к терминалу видеонаблюдения, подключенному к взломанным серверам полиции Нью-Йорка.

Механический палец нажал клавишу ввода.

На мониторе появилось досье:

*«Паркер, Питер Бенджамин. Ведущий научный консультант. Супруга: Паркер (Стейси), Гвендолин. Место работы: юридическая фирма "Кроуфорд и партнеры". В настоящее время находится по адресу: Квинс, бульвар Белл, дом 114, резиденция капитана полиции в отставке Джорджа Стейси»*.

Камера уличного наблюдения на углу бульвара Белл показывала залитую утренним солнцем тихую улицу. Из двухэтажного белого дома с верандой выходила молодая женщина в светло-бежевом пальто — Гвен. Она держала в руке бумажный стаканчик с кофе и ключи от машины.

Октавиус медленно склонил голову набок.

Его стальные манипуляторы за спиной хищно, неслышно щелкнули трехпалыми когтями.

— Ты прячешься от меня в норах, Питер… — прошептал Отто, глядя на экран безумными, горящими глазами. — Ты думаешь, что твоя тайна защитит тебя. Но у каждого великого человека есть уязвимость. Архимедов рычаг, способный перевернуть мир.

Манипуляторы с глухим скрежетом оторвали Октавиуса от пола, устремляясь к выходу из бункера.

— Посмотрим, как быстро ты побежишь на сломанных ребрах… когда я начну отрывать ей пальцы по одному.

Глава 6

Пробуждение было похоже на удар кувалдой в грудину.

Действие новокаина и лидокаина закончилось около семи утра, когда серое осеннее солнце только-только коснулось грязных стекол гаража. Питер открыл глаза и попытался сделать глубокий вдох.

Воздух застрял в гортани. Левый бок вспыхнул такой ослепительной, белой болью, что пальцы рефлекторно впились в деревянную столешницу верстака, выдрав из нее две глубокие продольные щепы. В глазах потемнело. Сдавленный хрип вырвался сквозь стиснутые зубы.

«Дыши мелко. Поверхностно. Животом, а не ребрами…»

Он опустил взгляд на свое тело. Армированный скотч и эластичный бинт, наложенные ночью, врезались в кожу до багровых кровоподтеков. Под плотной повязкой ощущался тяжелый, пульсирующий жар: форсированная регенерация сжигала ресурсы организма, пытаясь склеить треснувшую костную ткань за часы вместо положенных природой недель.

А вместе с жаром пришел голод.

Звериный. Неконтролируемый. Пугающий.

Питера колотила крупная дрожь. Мышцы требовали глюкозы, кальция, белка — любого строительного материала. Он сполз со старого дивана в углу гаража, на негнущихся ногах доковылял до холодильника и открыл дверцу.

Никакой эстетики. Он брал продукты прямо руками: три банки тушеной фасоли проглотил холодными, запивая маслом; разбил в кружку пять сырых яиц, выпил залпом; засунул в рот кусок замороженного бекона, перемалывая мерзлое мясо зубами, как промышленный шредер. Желудок принимал всё, требуя еще и еще. Только через двадцать минут, когда на полу валялась гора пустых консервных банок и оберток, дрожь в коленях наконец утихла, сменившись густой, тяжелой испариной.

И в этот момент радиостанция, настроенная на закрытую волну экстренных служб Квинса, зашипела помехами.

Питер вскинул голову.

— Всем свободным патрулям сто одиннадцатого участка! — голос женщины-диспетчера звучал неестественно высоко, на грани истерики. — Код десять-тринадцать! Офицер запрашивает срочную помощь! Нападение на частное домовладение на Белл-бульваре, сто четырнадцать! Повторяю, Белл-бульвар, дом сто четырнадцать!

Питер застыл. Кружка выпала из его пальцев и разлетелась на осколки по бетонному полу.

*Белл-бульвар, 114.*

Дом капитана Джорджа Стейси. Дом, куда вчера вечером уехала Гвен.

— Десятый-четыре, диспетчер, патруль сорок два на связи! — в эфир ворвался задыхающийся голос полицейского, перекрываемый грохотом автоматической стрельбы и нечеловеческим металлическим скрежетом. — Тут чертово безумие! Стена дома снесена! Нападавший… боже мой, у него гигантские стальные щупальца! Он сминает патрульную машину, как жестяную банку! Запрашиваю СВАТ! Срочно бронегруппу и верто…

Голос офицера оборвался визгом сминаемого титана и глухим, леденящим кровь ударом. Рация захлебнулась статическим треском.

Питер не помнил, как натянул кевларовый бронежилет поверх бинтов.

Боль от натянувшихся ребер ударила в мозг с такой силой, что он едва не потерял сознание прямо на полу гаража, натягивая черную маску. Но перед глазами стояло лицо Гвен. Ее испуганные серые глаза. Ее улыбка. Пятнадцать лет жизни, которые этот стальной выродок собирался растоптать ради дозы костного мозга.

— Только попробуй тронуть ее, Отто… — прохрипел Питер в темноту респиратора. — Я оторву тебе голову голыми руками.

Он выбил заднюю створку гаража плечом и вылетел на морозный воздух.

Гонка через утренний Квинс стала для Питера персональным кругом ада Данте.

Каждый бросок на паутине требовал напряжения широчайших мышц спины и косых мышц живота — ровно тех зон, к которым крепились сломанные восьмое и девятое ребра. В нижней точке каждого маятника, когда тело испытывало перегрузку в два с половиной «g», боль взрывалась в грудине десятками раскаленных игл.

Питер не кричал только потому, что челюсти были сжаты до кровавой пены на губах.

*ТХС-Т!*

Рывок над бульваром Квинс. В глазах темнело, картинка плыла, горизонт кренился под углом сорок пять градусов.

«Еще три квартала… Еще два… Не смей отключаться, Паркер! Держи натяжение!»

Навстречу ему по проспекту, завывая всеми тональностями сирен, неслись четыре машины скорой помощи и два тяжелых фургона тактического спецназа ESU. Но они опаздывали. Против Октавиуса обычная полиция была не эффективнее стаи воробьев против шагающего экскаватора.

Питер перемахнул через крышу супермаркета, выбросил двойную стропу к кроне векового вяза и вылетел на тихий, засаженный кленами Белл-бульвар.

Улицы больше не существовало.

Двухэтажный белый деревянный дом с верандой — родовое гнездо семьи Стейси, где Питер и Гвен провели сотни тихих воскресных семейных обедов, — был наполовину превращен в руины. Вся фасадная часть первого этажа была вырвана с корнем: дубовые балки перекрытий торчали наружу, как переломанные ребра гигантского зверя, на мокром газоне догорала раздавленная в лепешку патрульная машина «Форд Краун Виктория».

В воздухе пахло гарью, озоном и жженой проводкой.

А в глубине разрушенной гостиной раздавался методичный, тяжелый грохот.

*БАМ!*

*БАМ!*

— Выходи, капитан! — гремел искаженный мегафонами голос Отто Октавиуса. — Ты служил закону сорок лет! Ты должен понимать простую математику: сопротивление лишь увеличивает сопутствующий ущерб! Отдай мне девчонку, и я оставлю тебя доживать твой жалкий пенсионный век в инвалидном кресле!

— Пошел к черту, кусок ржавого дерьма! — раздался хриплый, яростный крик пожилого мужчины.

Грохнул сдвоенный выстрел тяжелого двенадцатого калибра.

*БА-БАХ!*

Дробь «магнум» с пяти метров ударила в корпус Октавиуса, но два титановых манипулятора мгновенно перехватили сноп картечи, словно веерные щиты. Металл высек сотни искр, на полированной броне щупалец не осталось даже царапины.

Третий манипулятор с визгом вонзился в дубовый комод, за которым укрывался шестидесятилетний Джордж Стейси, и одним движением вырвал тяжелую мебель вместе с куском паркета, швырнув ее через всю комнату.

Капитан Стейси отлетел к лестнице на второй этаж. Старик был в синей фланелевой рубашке, его седые волосы были залиты кровью из рассеченного лба, но он упрямо пытался передернуть цевье пустого дробовика дрожащими, покрытыми старческими пятнами пальцами.

А за его спиной, вжавшись в ступени лестницы, сидела Гвен.

Ее пальто было разорвано, лицо побелело от парализующего ужаса, но она закрывала отца своим телом, глядя на нависающего над ними четырехрукого монстра снизу вверх.

Октавиус завис прямо над проломом. Тритиевый реактор на его спине пульсировал ровным, ядовито-зеленым пламенем, отбрасывая зловещие тени на остатки семейных фотографий на стенах.

Четвертый манипулятор доктора — верхний правый — медленно потянулся к Гвен. Трехпалая клешня раскрылась, зависнув в десяти сантиметрах от ее лица.

— Прекрасный экземпляр, — просипел Отто, и его желтые оптические линзы хищно сфокусировались на зрачках женщины. — Ты пахнешь его страхом, девочка. Он придет за тобой. Он приползет на коленях, волоча свои переломанные кости, лишь бы услышать твой голос…

Клешня дернулась вперед, чтобы сомкнуться на тонкой шее Гвен.

Питер не кричал. У него не было сил на предупреждения.

Он рухнул сквозь остатки черепичной крыши прямо над головой Октавиуса.

*КРАШ!*

Обломки стропил и гипсокартона брызнули во все стороны. Восемьдесят килограммов веса в кевларовой броне, помноженные на ускорение свободного падения с высоты третьего этажа, обрушились прямо на плечевой узел доктора.

Оба ботинка Питера с силой пресса впечатались в центральный сегмент спинного корсета Октавиуса.

*ЛЯЗГ!*

Чудовищный удар выбил Октавиуса из равновесия. Многотонная конструкция с грохотом рухнула на пол гостиной, проломив перекрытия подвала. Манипуляторы инстинктивно подогнулись, спасая тело носителя, клешня, тянувшаяся к Гвен, срезала лишь деревянные перила лестницы в сантиметре от ее плеча.

Питер спружинил на ноги.

Левый бок отозвался такой вспышкой боли, что в горле пересохло, а из глаз полились непроизвольные слезы. Но он заставил себя стоять.

Он встал между Октавиусом и лестницей. Закрыв собой Гвен и ее отца.

— Паркер… — прохрипел Октавиус из пролома в полу. Щупальца со скрежетом упирались в кирпичи фундамента, поднимая массивную тушу доктора обратно. — Ты все-таки приполз… на сломанных ребрах… Какая трогательная супружеская преданность…

— Убирайся из этого дома, Отто, — голос Питера звучал глухо, тяжело, сквозь свистящий фильтр респиратора. Каждое слово давалось с трудом. — Живым ты ее не получишь.

Гвен на лестнице замерла.

Она смотрела в спину темной фигуры в тактическом костюме. На широкие плечи, обтянутые кевларом. На то, как эта фигура слегка заваливалась на левую сторону, инстинктивно прижимая локоть к ребрам. На черную маску с серебристыми линзами.

И на голос.

Голос был искажен мембраной респиратора. Но тембр… интонация… ритм дыхания…

Женское сердце, знавшее этого мужчину до мельчайшего вздоха пятнадцать лет, не нуждалось в открытом лице.

— Питер?.. — едва слышно, одним шелестом губ выдохнула она в тишину рушащегося дома.

Октавиус не дал времени на осознание.

Взревели сервомоторы. Все четыре манипулятора ударили одновременно — веером, перекрывая все пути отхода в узком пространстве гостиной.

Это был бой на дистанции вытянутой руки.

В тесной комнате шесть на четыре метра у Питера не было пространства для полетов. Щупальца крушили все: фортепиано разлетелось в щепки от одного удара, старинный дубовый буфет с фамильным фарфором превратился в облако стеклянной пыли.

Питер не уворачивался назад — сзади была Гвен. Он шел только вперед.

*ТХС-Т!*

Залп паутины в оптические сенсоры левого щупальца. Полимер залепил камеры, манипулятор вслепую врезался в потолочную балку.

*ТХС-Т!*

Второй залп — в правый нижний сервопривод, заклинивая гидравлический клапан.

Но правое верхнее щупальце вынырнуло из облака штукатурки снизу вверх.

Питер успел выставить руки на блок, скрестив предплечья.

*УДАР.*

Титановый сегмент врезался в кевларовые наручи. Сила удара была такова, что Питера отбросило назад, прямо на ступени лестницы. Его спина врезалась в перила у самых ног Гвен. Повязка на ребрах затрещала, сместившиеся костные отломки полоснули по нервам, как бритва.

Питер упал на одно колено. Кровь брызнула из-под маски на ступени, окрасив светлое дерево алыми каплями.

— ПИТЕР! — истошный, отчаянный крик Гвен разорвал грохот боя. Она бросилась к нему, упала на колени рядом, пытаясь обнять его за плечи. — Господи, Питер, нет! Перестань! Он убьет тебя!

Капитан Стейси, хрипя от боли, попытался оттащить дочь назад:

— Гвен, назад! Это существо… он опасен!

— Папа, это Питер! — закричала она сквозь рыдания, вцепляясь пальцами в мокрую от крови ткань его плеча. — Это мой муж! Пит, посмотри на меня!

Питер медленно поднял голову. Сквозь зеркальные поликарбонатные линзы маски он смотрел в ее заплаканное, искаженное ужасом лицо.

Тайна, которую он так отчаянно пытался скрыть, чтобы спасти ее… умерла. Здесь, на обломках их общей семейной истории.

Октавиус захохотал. Звук его смеха был похож на скрежет циркулярной пилы по ржавому железу.

— Прекрасно! Семейное воссоединение! — доктор поднялся на трех щупальцах на всю высоту пролома, зависнув над ними гигантским стальным пауком. Четвертая клешня подняла из развалин массивный чугунный радиатор отопления весом под двести килограммов. — Ты слаб, Паркер! Твоя сентиментальность — твой смертный приговор! Теперь смотри, как умирает твоя драгоценная ипотечная стабильность!

Радиатор со свистом полетел в лестницу, прямо на Гвен и старика Стейси.

Питер не рассчитывал сил. Он не думал о сломанных ребрах, о порванных мышцах, о том, выдержит ли его человеческое сердце сорокалетнего мужчины запредельный выброс адреналина.

Он вскинулся с колена, как сжатая титановая пружина.

Обе руки взметнулись навстречу летящему металлу.

Питер поймал двухсоткилограммовый чугунный радиатор прямо в воздухе за полметра до лица Гвен.

*ХРУСТ.*

В груди что-то лопнуло. Острая, невыносимая вспышка боли отключила слух на две секунды. Но руки не дрогнули.

Мышцы Питера вздулись под комбинезоном с такой чудовищной силой, что швы на рукавах лопнули. Он развернул радиатор вокруг оси всем корпусом и с нечеловеческим рыком швырнул его обратно в Октавиуса.

Чугунная махина врезалась точно в основание тритиевого микрореактора между лопатками доктора.

*БА-БАХ!*

Вспыхнул сноп изумрудных искр. Защитный кожух реактора треснул, тритиевая плазма брызнула по сегментам манипуляторов, вызывая каскадное короткое замыкание в нейроинтерфейсе.

Октавиус взвыл. Это был не крик ярости — это был крик концентрированной боли человека, чьи искусственные синапсы начали плавиться заживо:

— А-А-А-А-ГХ! ПИТАНИЕ! ОТКАЗ ТРЕТЬЕГО КОНТУРА!

Манипуляторы забились в конвульсиях, круша остатки стен и пола. Доктор потерял управление, рухнул на бок, сбивая несущие колонны. Визг перегруженных микротурбин заполнил разрушенную гостиную.

А со стороны бульвара уже доносился сплошной, нарастающий рев сирен.

Десятки полицейских машин, вертолет береговой охраны, прожекторы которого уже шарили по верхушкам деревьев.

Октавиус, хрипя и захлебываясь кровью из носа, с трудом перехватил контроль над двумя уцелевшими щупальцами. Они подняли его из руин, пробивая выход наружу через задний двор.

У самого пролома доктор обернулся. Его запавшие, безумные глаза горели нечеловеческой ненавистью сквозь треснувший респиратор:

— Это еще не конец, Паркер… Твои ткани деградируют от травм… Ты придешь ко мне сам! Лаборатория на острове Рузвельта… Через двенадцать часов! Или к вечеру я пришлю тебе ее голову в коробке из-под трития!

Щупальца вынесли массивное тело Октавиуса во двор, проломили трехметровый забор и с грохотом растворились в лабиринте узких улочек спального района за секунды до того, как на газон ворвались первые штурмовые группы спецназа.

В разрушенном доме повисла мертвая, гулкая тишина, нарушаемая лишь треском тлеющих деревянных балок и шипением пробитой трубы отопления.

Сквозь проломленную крышу падал мелкий, холодный ноябрьский снег — первый снег в этом году.

Питер стоял на коленях у подножия лестницы, упираясь лбом в разбитые ступени. Дыхание вырывалось из его груди короткими, свистящими толчками. На левом боку комбинезон пропитался темной венозной кровью — сломанное ребро пробило кожу изнутри при броске радиатора.

Шаги.

Тихие, нерешительные шаги по битому стеклу.

Тонкие, дрожащие пальцы легли на край его черной маски.

Питер не сопротивлялся. У него не было сил даже поднять руку.

Гвен осторожно, бережно потянула ткань вверх.

Маска соскользнула, открыв лицо сорокалетнего мужчины.

Седина на висках, слипшаяся от пота и кирпичной пыли. Глубокие морщины вокруг рта. Запекшаяся кровь на подбородке. И глаза — усталые, бездонные, полные вины и бесконечной, разрывающей сердце любви.

Гвен опустилась на колени прямо перед ним, в лужу воды и штукатурки, не заботясь о своем дорогом пальто.

Она смотрела на него. Ее руки коснулись его щек. Пальцы гладили его колючую, трехдневную щетину, стирали кровь с рассеченной брови. Слезы катились по ее щекам сплошным потоком, смывая тушь, но она не отводила взгляда.

— Питер… — ее голос дрожал так, словно внутри нее ломались хрустальные перегородки. — Сколько?.. Сколько времени ты… это носишь?

— С понедельника, Гвен, — прохрипел он, опуская глаза. Он не мог выдержать чистоты ее взгляда. — Всего шесть дней. Лабораторный сбой в «Био-Векторе». Случайный укус. Я думал… я думал, что смогу контролировать это. Думал, что защищу тебя.

— Защитишь?.. — она горько, надрывно всхлипнула, прижавшись лбом к его окровавленному плечу. — Посмотри вокруг, Питер! Посмотри на этот дом! Посмотри на моего отца! Ты привел монстра к нашему порогу!

Капитан Джордж Стейси, привалившись к стене с перевязанной платком головой, молча смотрел на зятя. В глазах старого полицейского не было ярости. В них было тяжелое, ледяное понимание трагедии, перед которой закон бессилен.

— Уходи, сынок, — глухо произнес старик, глядя на улицу сквозь пролом, где уже мелькали лучи тактических фонарей оцепления. — ESU на подъезде. Если они возьмут тебя здесь… ни один адвокат в городе тебя не вытащит. Уходи через задние дворы.

Питер с трудом поднялся на ноги. Каждый сустав скрипел, словно несмазанный механизм.

Гвен тоже встала. Она стояла в шаге от него — хрупкая, заплаканная, прекрасная. Женщина, ради которой он был готов перевернуть Манхэттен голыми руками.

— Что ты собираешься делать? — спросила она. Ее голос внезапно стал пугающе тихим. — Он сказал… двенадцать часов. На острове Рузвельта.

Питер натянул маску обратно. Зеркальные серебристые линзы скрыли его глаза, превратив лицо в безликий фасад защитника.

— Я закончу это, Гвен.

— Он убьет тебя, Питер! У тебя сломаны ребра! Ты едва стоишь на ногах!

Питер подошел к пролому в стене. Холодный ветер взъерошил разорванную ткань его костюма.

— Если я не пойду… он придет за тобой на работу. Потом за твоим отцом. Потом за каждым, кто жил на нашей улице, — он обернулся у самого края. — Я не выбирал эту силу, Гвен. В сорок лет никто не мечтает стать мишенью для пуль. Но этот ублюдок существует из-за ошибки в моей лаборатории. И эта ноша… она только моя.

Он выбросил руку в серое утреннее небо.

*ТХС-Т!*

Паутинная нить ушла к верхушке уцелевшего вяза.

Рывок. И темная фигура растворилась в снежной пелене над крышами Квинса.

Гвен осталась стоять среди руин отцовского дома, сжимая в кулаке снятый с шеи Питера серебряный нательный крестик, сорвавшийся во время боя