Патрон

Глава 1

Глава 1

Разом стало тихо, только в ведро глухо капнуло — раз, другой.

«Проспали, — толкнулось в башке. — Увлеклись, мать твою. Раз не свистят и не зовут полицию, то точно не сторожа. Кто ж вы такие люди добрые?»

В темноте локоть Кота ткнулся мне в бок, его рука метнулась за пазуху, к стволу. Я поймал его за руку и сжал что было сил. Он пару раз дернулся, но потом обмяк. С другого бока вжался в землю Яська. Прижал жестянку фонаря культей к животу, перекрыл свет. Дышал часто-часто, мне в самое ухо.

— Погоди, дядя, не шуми, — отозвался я из-под колеса ровно, будто мне тут все нипочем. — Сейчас вылезем, потолкуем.

Сердце бешено билось, но голос я удержал, пополз наружу первым и наконец выбрался из-под вагонов и встал у чугунного колеса, повел плечами — будто щебенку с армяка отряхиваю.

А правой рукой под жестким водовозным армяком уже отстегнул пуговицу тулупа. Пальцы легли на холодную рукоять под мышкой.

Следом вынырнул Кот. Шагнул грамотно в сторону — чтоб не стоять со мной на одной линии. Руку держал за пазухой. Последним выкатился Яська. Запутался в длинных, до пят, полах дерюги и чуть не клюнул носом в снег.

Перед нами, в узком проходе между вагоном и забором, стояли четверо. И я оказался прав, это кто угодно, но не сторожа с колотушками и не босяки с Сенной. Полушубки крепкие, в талию, ремнями перехвачены. У двоих в руках граненые фомки — такими серьезные шнифера висячие замки с пакгаузов рвут.

Старший стоял впереди. Коренастый, морда широкая, через верхнюю губу белесый шрам.

Он не спеша оглядел нас сверху вниз. Скосил глаза на полное ведро у колеса.

Щербатый слева, с фомкой на плече, уставился на утонувшего в одежке Яську и хохотнул в голос:

— Гляди-ка, Гвоздь, они на дело куклу из балагана приволокли, — ткнул он пальцем. — Слышь, сморчок, тебя мамка в кадушке квасила аль под лавкой в голодный год забыла?

Яську подбросило. Он сжал кулаки, подался вперед, культяшка затряслась.

— Сам ты смолчок, молда... — выпалил он.

Кот молча накрыл ему плечо ладонью и придавил к месту. На малого не глянул — буравил щербатого.

— Цыть, — обронил старший и шагнул ко мне. — Чьи будете, шкеты? И какого рожна в чужом кутке в наш час казенку доите?

— А на заборе не писано, дядя, чей куток, — ответил я ровно. — На дверях орлы казенные висят. Твоей росписи я там не видал, а городовые чет не рассказали о том.

Шрам на его губе дернулся.

— Зубы мне не заговаривай, пащенок. — Он понизил голос, и от этого стало хуже, чем от крика. — Тупик наш. Сторожам из нашего кармана за сон уплачено, чтоб до двух носа не казали. Тут все серьезно!

«Вон оно что, — отдалось холодком под ложечкой. — Не сторожей я перехитрил. В чужую нору влез».

— Раз в чужой огород без спросу залез, — договорил Гвоздь, — казенка твоя теперь наша. И сам ты кругом должен.

— Государю императору я нынче точно задолжал. — Я чуть развел руками, и голос мой гулял ровно, хоть под ребром все стянуло в узел. — А с людьми завсегда сочтемся. Сядем, посчитаем. Чтоб обид не было — долю со своего выделю, не обеднею.

Щербатый решил, что пацан струсил и попятится.

— Рядиться вздумал, сопля водовозная?! — рыкнул он и качнул фомкой. — Уши оборву и так отымем!

Он шагнул ко мне, но вожак оказался быстрей. Сгреб меня за грудки и рванул на себя — впечатав спиной в железный борт, поучить уму-разуму.

Упираться я не стал. Наоборот, провалился вперед, за его рывком. Пахнуло от него махрой, луком и псиной. Левым предплечьем подбил его локоть вверх, выдернул из кобуры «Смит» и с размаху вжал дуло ему под ребра.

Не затем, чтоб палить. Пальба на казенных путях — всем крышка: минута, и жандармы с вокзала набегут на свист.

Сухо, щелкнул взведенный курок, а Гвоздь замер. Пальцы на моем вороте разжались сами собой.

Щербатый застыл с занесенной фомкой, не понимая. Третий дернулся было к голенищу — и тут из темноты, из-за шпальной поленницы, скрипнул снег.

Там стоял Упырь, а от лаза в заборе, отрезая проход, шагнули Васян с березовым дрыном да Сивый.

— И не дергайся, — тихо уронил я, вдавив дуло глубже в овчину. — На тебя сейчас не я один гляжу.

Вожак скосил глаза в темноту, на Упыря. Потом на руку Кота с рукой за пазухой.

Гвоздь сжал челюсти так, что желваки заходили. Тертый был, понимал, чем кончится грохот в тупике.

— Зря ты за железо схватился, малой, — выдохнул он мне в лицо, и борода царапнула по щеке. — Ой зря. Из-под земли достану, на ремни пущу.

— Охолони, дядя, — так же тихо сказал я. — Я ж по-человечески, с уважением к тебе. Место, может, и ваше. Я ж сказал, сядем, сочтемся, долю выделю, без обид. А ножами в тупике, за казенкой, — это не дело. Это самоуправство варначье.

Я перевел дух.

— Спор о месте у людей идет на правилку. Или вы сами хотите ответить, что из-за десятка ведер мокрое учинили да жандармов навели?

Вожак дернулся от моих слов и прищурился. Потом криво усмехнулся углом рта и чуть приподнял пустые ладони.

— Ишь ты, — протянул он. — Молодые да ранние. Зубы отрастил и слова знаешь правильные. Ладно. Правило так правило.

Назвал место не торопясь, будто гвоздь вбил:

— К Фоме придешь, он решит за тебя и за меня. Завтра, с темнотой, к семи. На Канаву, к Кокушкину мосту. Спустишься по ступеням на лед. Под сводом, в граните, решетка водосточная, третья от края. Там спросишь его. Придешь — по чести потолкуем. Нет — ты сам понял, — оскалился он. — Как звать?

— Приду, — кивнул я. — Как не прийти, коли люди зовут. Пришлый кличут. — И я придержал курок большим пальцем, плавно опустил дуло вниз оружия не пряча.

— Опустили железо, — бросил Гвоздь своим. — Идем, дело еще не сделано, покуда ночь.

Они пятились в темноту меж вагонов, спиной не поворачиваясь.

Четвертый, молчун у буферов, задержался на миг. Мазнул по мне взглядом из-под шапки — я и глаз-то не разобрал, одно пятно тени. И первым нырнул под сцепку, когда фигуры уже слились с чернотой у соседней рампы, оттуда долетел голос вожака — спокойный, будничный, страшнее всякой угрозы:

— А мальца, что под вагоном лазал, в другой раз дома оставь. Совсем малой, жалко, если что.

Шаги стихли за составом. Через полминуты на соседнем пути глухо крякнула сорванная фомкой пломба.

Я медленно выдохнул и убрал «Смит» в кобуру. Рубаха на спине промокла насквозь, и тут же по мокрому прошел мороз до самых костей.

Яська крутанулся на месте и зашипел на Упыря, путаясь в рукавах:

— А ты куда смотлел, Упыль?! Все глаза плоглядел? Они з нам с Сеней сють на баску не сели!

— С той стороны зашли, — буркнул Упырь и кивнул на хвост состава. — Из-за вагона. Не видать было.

«Верно, — прикинул я. — За составом. Глянули, а там Сивый с ведром по белому снегу взад-вперед, и вышли к нам. Упырю нипочем не углядеть».

— Моя промашка, — отрезал я, подхватывая последнее ведро и мешок с инструментом. —Все, хорош. Уходим.

Через лаз выбрались за забор и, передав ведро, которое Васян в два счета опрокинул в пузатую флягу, забил пробку и присыпал сверху снегом.

Впряглись в лямки и потянули санки прочь от ковша, в темноту.

Груз сразу придавил. Полозья, что налегке шли как по маслу, теперь резали укатанный снег с натугой, оттягивая плечи. Лямка впилась в ключицу через тулуп. Я налег грудью, уперся ногами — санки нехотя стронулись и поползли.

Васян пер свои как бык, только пар валил из ноздрей. Сивый рядом не отставал. Мороз к полночи придавил еще больше. При каждом вздохе внутри что-то слипалось и драло горло. Ресницы смерзались. Снег под полозьями не скрипел, а визжал на всю улицу. И визг этот казался мне громче колокола. А город жил своей ночной жизнью, и до нас ему дела не было.

На углу у Знаменской топтался городовой — воротник поднят, руки за спину, сам притопывает, греется. Мазнул по нашим обледенелым бадьям взглядом и отвернулся.

Мимо, обдав нас снежной пылью из-под копыт, пролетели парные сани. Рысак в яблоках, бубенцы, медвежья полость. Барин в бобрах да дама под вуалью, румяные, хмельные — не иначе из театра аль с бала катят домой.

На нас и не глянули, да и кто глядит на водовоза из саней. Прокатил встречный ванька, пустой. Возница дремал, намотав вожжи на кулак, и лошадь брела сама.

У освещенного подъезда дворник в фартуке поверх тулупа скреб лопатой, звякал скребком о гранит. А где-то в переулке нестройно, пьяно тянули песню — голоса то взмывали, то тонули в морозной тишине.

«Вот так и живем, — думал я, налегая на лямку. — Поверху у господ бубенцы да шампанское, а понизу, в бочках, краденая водка. И все рядом, и все мимо, и никому ни до кого. Большой город слеп да глух, когда надо».

До «Трех кабанов» дотянули без помех.

Плечи горели, спину не разогнуть, взмокшая под тулупом рубаха на морозе схватилась ледяным панцирем.

Митрич ждал в подворотне, с фонарем и вышагивал туда-сюда. Тулуп поверх передника, борода торчком и в изморози.

— Заворачивай во двор, живо. Чего встали на виду?

Санки вкатили во двор, в тень под стеной. Митрич зыркнул по сторонам и мотнул головой на дверь корчмы:

— Внутрь волоком.

Фляги да бочонки, обмерзшие, оттянувшие руки, потащили внутрь. Пахнуло остывшими щами, золой.

В дальнем углу, где к стене примыкал ледник, доски в полу были уже подняты. Над черным лазом, обшитым тесом, стоял Грачик — бледный и серьезный.

Спустили в лаз флягу за флягой, бочонок за бочонком. Сивый принимал внизу, в стылой тесноте, укладывал плотно, бок к боку, чтоб не билось да не звякнуло.

— Прибрали, слава те Господи. А разольем да по своим бочкам раскидаем на неделе, не к спеху. Отлежится покуда.

Сверху на лаз легли доски, на доски — половик, а Грачик с Митричем в четыре руки надвинули тяжелый ларь с крупой.

Теперь хоть городового за руку в корчму заводи — не сыщет.

— Ты мне вот что скажи, Митрич, — покосился я на него. — Кто на Канаве под Фомой ходит?

Старик застыл с огарком. Улыбка с бороды враз сошла.

— Фома? — переспросил тихо. — Ты где про него услыхал?

— На товарной. Завтра к семи под Кокушкин зовут.

Митрич тяжело сел на чурбан напротив. Утер лоб рукавом.

— Ох, Сеня. Не приведи Господь. Слышал я, что это старый варнак, из беглых каторжных, с самой Сибири. Многие его уважают.

Он понизил голос, будто стены слушали.

— Екатерининский-то канал был. Канава нынче. Его из речки Кривуши рыли, по старому руслу. А где Кривуша петлю давала, ту петлю засыпали да сводами кирпичными закрыли, как набережную гранитом одевали, так и стоит под землей. Зимой туда прямо со льда лазят, под мостом, через решетку.

Митрич пожевал губами. Глянул на меня с тоской.

— А кто к нему вниз на правилку спускается... Оттуда, Сеня, не всякий наверх выходит. Весной баграми у Крюкова ловят.

Стало тихо.

— Понятно. — Я поднялся, бросил рукавицы в угол. — Человек серьезный. Санки прибери и дерюгу. Днем зайду еще.

В приют вернулись под утро, вымотанные и промерзшие. На чердаке было тепло. Бяшка не подвел — подкидывал в печурку, а сверху держал чайник с горячим чаем.

Говорить сил не было ни у кого.

Парни молча стягивали обледенелые сапоги, разматывали мокрые портянки, валились на тюфяки.

Яська выхлебал полкружки и уснул сидя. Ткнулся вихрастой башкой Васяну в бок, прижал культю к груди и засопел. Только раз пробормотал во сне, сердито:

— Сам ты... кукла...

Васян осторожно уложил мелкого, укрыл своим одеялом и ушел на Яськино место, да через минуту уже храпел.

Я сидел на тюфяке, башка гудела, а сон не шел. Половицы тихо скрипнули. На ящик у печки опустился Кот. Угли подсвечивали его. Он долго смотрел в огонь, а потом повернул голову:

— Что делать-то будем, Сеня? — спросил тихо, чтоб не разбудить остальных.

— Ты про завтра?

— Про завтра. — Кот кивнул в пол, будто под досками уже чернела ледяная вода канала. — Это не шпана дворовая. Это Иваны. Мы к ним в карман залезли да старшего на ствол посадили.

Я поглядел на спящего Яську.

— Пойдем, Кот, — сказал тихо. — Не прийти нельзя.