Патриция Сфинкс

Глава 1. Безымянный город

I look at all the lonely people.

The Beatles

/

[Я смотрю на всех этих одиноких людей.

Битлз]

Шофёр долго отказывался забрать меня. Я же был слишком захвачен единственным оставшимся инстинктом – бегством – и был не способен торговаться. Сунув угрюмому человеку за рулём вдвое больше, чем следовало, я нетерпеливо попросил не обращать внимания на мой взъерошенный вид. Шофёр ещё раз критически окинул меня взглядом (не желая, чтобы его прикончили в собственной машине на одной из самых протяжённых трасс страны), после чего с лицом человека, решившегося на незапланированный прыжок с парашютом, открыл дверь.

Я тяжело дышал и не мог ни о чём разговаривать. Тихо-мирно сидел на заднем сидении, мёртво уставившись в потолок. В руках сжимал маленький чемодан. Скажем так, я не был похож на авантюриста, собирающегося лететь через полсвета, но то, что я рвал когти, было очевидно. Шофёр мрачнел всё больше, щурился сильнее, всматриваясь в скудно освещённую фарами дорогу. Я всё ждал, когда он начнёт ругаться на встречные машины и огни, на дорожные знаки и постовых…

Это случилось примерно через час-полтора.

В конце концов, я погрузился в нечто вроде тягостно-благословенной дрёмы. Я почувствовал себя на грани реальности и бреда, на каком-то интуитивном уровне – и безвольно отдался новому состоянию. Бегство ещё не отпускало, всё сжимало в тисках нервы, голову, грудь. Ноги жили как бы отдельной от меня жизнью, готовые в любой момент пружинисто вытолкнуть своего хозяина из машины, пусть даже на скорости, и дать дёру. Я казался себе роботом со сбившейся программой.

Затрудняюсь ответить, как долго мы ехали. Впоследствии я был лишь благодарен всем призракам и божествам, от которых это зависело, что всю дорогу спал как убитый и не был в состоянии о чём-либо думать. Злая весть не должна существовать как самостоятельное понятие, её непременно нужно чем-то разбавлять. Иначе можно не выдержать передозировки и отравиться.

Шофёр растолкал меня, не объясняя, в каком мы городе и сколько прошло часов, и посоветовал катиться в гостиницу. Это мне совсем не улыбалось, так как на хорошую комнату не доставало денег, в дешёвой же я останавливаться опасался. А башенные часы отбили три равнодушных удара по полуночи. В этот миг прощально мигнули фары, и машина скрылась за чёрными холмами.

Пешие путешествия на дальние расстояния? Это не тяжело, когда ходьбы даже не замечаешь. Гораздо сложнее не вспоминать. Что-либо помнить мне сейчас было нельзя, я мог спятить. Нашлась табличка с названием города. Здесь, если я правильно помнил, жили нечужие мне люди. Это меня насторожило. Я сел на чемодан и прикинул в уме, сколько нужно шагать, чтобы добраться до мифического дружественного семейства, которому в своё время мой отец якобы оказал большую услугу. Я тут же посмеялся над этими рассуждениями. Во-первых, это почти наверняка байка. Во-вторых, будь эта история правдива, какое право имеет чужак вламываться в дом, которому лично ничем не помогал? Однако сейчас мне действительно некуда было идти.

"…She calls out to the man on the street: "Sir, can you help me? It's cold and I've nowhere to sleep, is there somewhere you can tell me?.." / ["...Она окликает мужчину на улице: "Сэр, вы можете мне помочь? Здесь холодно, и мне негде спать, вы можете мне где-нибудь подсказать?"] – пропел в моей голове Фил Коллинз [Phill Collins – Another day in Paradise].

Я фыркнул и пошёл искать хоть что-нибудь. Что это, я не знал, но это было что-то важное.

Мимо мчались машины – чёрные, белые, серебристые и иногда красные. Они слепили, оглушали и не останавливались.

"He walks on, doesn't look back. He pretends he can't hear her. Starts to whistle as he crosses the street, seems embarrassed to be there…" ["Он идёт дальше, не оглядываясь. Он притворяется, что не слышит её. Переходя улицу, начинает насвистывать, кажется, ему неловко находиться здесь..."]

Да что сегодня со мной? Что с моим настроением? Счастье, жизнь, тебя подвело моё настроение! Я смеялся над собой...

Мой мозг, видимо, без моего участия отключался от главной засевшей в нём занозы и вертелся вокруг да около, фокусируясь на мелочах – на сумеречных бабочках, шарахающихся от смертельных скоростей надвигающегося света фар, на лохматых одуванчиках, чей пух окружил меня, на рассыпающемся хоре лягушек в далёкой реке. Всему этому я завидовал – они не были мной. Бабочки могли спать в цветах, одуванчики могли спать до первого дождя, лягушки могли вообще не спать... А я чувствовал, что готов спать прямо здесь, на обочине, лишь бы отключиться и никогда ничего не помнить.

Глава 2. Встреча

Недалеко от полосы города я вдруг заметил человеческий силуэт. Понять сразу, кто это, было сложно. Любой человек сейчас внушал мне инстинкт бегства, но…

Позади этого человека находилась пустошь, усеянная каменными плитами и кое-где – крестами. Я понял, что это место уже почти никому не требуется: сюда не привозят новые тела, а тех живых, кому не безразличны старые, осталось мало. И вот, этот таинственный силуэт…

"Oh think twice, it's just another day for you and me in Paradise…" / [О, подумай дважды, это просто еще один день для нас с тобой в раю...]

Бегство напружинило моё тело, я был весь - будто олень, почуявший сводящий с ума запах пороха… И я не трогался с места. На свете существовали такие же люди, как я, как этот бедолага, который ходит там сейчас неприкаянным привидением. Ходит мимо. Мы одно. В нас осталось так мало света, что мы должны соединять факела, чтобы хоть как-то поддерживать в себе жизнь, хоть как-то освещать путь. Я думал: что, если этот человек примет другое решение, нежели я в такой же момент? что если он сейчас сойдёт с ума или покончит с собой? Медлить было нельзя… а я медлил…

- Постойте. Скажите, какой это город?

Иногда это необходимо, это вырывает ум из когтей замкнутого круга. Привели ли мои слова в бешенство незнакомца или показались ему благой вестью, он поднял голову и посмотрел на меня. (Помните тот, ещё не ведающий грядущей опасности, взгляд мальчика-робота Дэвида, когда воздушный шар в виде луны взмыл над холмом, озарив мертвенно-электрическим светом одну из лучших ролей Джуда Лоу?) [Отсылка на кинофильм "Искусственный разум" 2001].

Голос произнёс ожидаемое мной название. Он был глух, но только от долгой ходьбы и сырости. Голос был женский.

- Вы… Вам нужна моя помощь?

- Разве вы Господь? – спросила женщина. – Или доктор? Мне нужны ответы и таблетки от кашля. Кто-нибудь из них двоих мог бы мне помочь.

- Ни то, ни другое, - вынужден был я признаться. И прибавил зачем-то: - Простите, мне очень жаль.

- Не ваша вина.

Я подал ей руку, и мы пошли вдоль дороги.

- Это Осеннее шоссе, – сказала женщина. - Давайте говорить о чём-то постороннем.

- Давайте. Вы любите читать? – спросил я.

- Люблю. А вы?

- Нет. – Я помолчал.

- Раз разговор не клеится, вы можете сделать вид, что слушаете, а я буду нести чепуху. Слушаете? слушайте... Не верьте лицу, что мне грустно. Мне хорошо. Я прихожу сюда не грустить, а мечтать. Я люблю рисовать... а здесь Кто-то уже всё разрисовал за меня, причём в тысячу раз лучше. Да, кстати, вы ещё увидите наш городок... и, надеюсь, оцените по достоинству.

Простодушно смеётся.

- А я знаю, кто здесь рисовал. Вы знаете?

- Бог? - равнодушно спросил я, скучая.

- Льюис... - почти шёпотом пробормотала женщина и замотала головой.

- Кто, простите?

- Только Льюис мог так рисовать!.. - торжественно произнесла она и задумалась. - Что вам ещё сказать? Грусть - это ведь одна из двух античных масок, комедии и трагедии, так? Масок всего две. Гениальны те, кто придумали их, ведь они – краткая форма того, о чём всегда говорили так много, а это уместилось всего в два слова, в два предмета. В две противоположности, как всегда. Как же это просто! На самом деле нет людей, которых принуждают к какой-либо жизни.

- Вы уверены? - спросил я иронично.

- Выбор люди принимают сами, совершенно добровольно, - уверенно ответила она. - Выбор всегда есть. Когда человек опустошён и безмолвен, не значит, что он страдает. Проблемы есть у каждого, одни и те же, но все относятся к ним по-разному. Вот скажите... Есть ли на свете человек, который без увёрток, без попыток обмануть других или себя, сказал бы: я счастлив?..

Мы долго молчали. Я шёл, опустив голову, слыша и не совсем понимая рассуждения своей спутницы.

- Да, есть всего два вида людей: одни прячут проблемы за безудержным хохотом, а ночами плачут в подушку; другие носят отчуждение и крещенский холод, как одежду. Но приходят и те, и другие к такой жизни добровольно. Я отношусь ко второму типу людей. Впрочем, и это не совсем так... Нельзя надеть одну и ту же античную маску на всю жизнь. Маска позволяет оставаться собой втайне от всех. И у каждого из нас есть две, всего две маски... Я уже говорила об этом?

Я утверждающе кивнул.

- Нюансов и оттенков как таковых нет. Это удобно – всего две маски. Что же, упиваться трагедией, восхищаться ей, любоваться, чувствовать себя самым одиноким, драматичным, непризнанным, совершать маленькое, обаятельное зло? И это тоже своего рода наслаждение! Кому как легче, вот и всё: кому-то легче прятать проблемы за мнимым весельем и беспечностью, кому-то - за равнодушием и непонятым отчаянием. Когда же хочется почувствовать себя - и притом чувствовать лицемерно! - живым, ты надеваешь комедию, бросаешься в пламя жизни, которое, на самом деле, тебя даже не греет... И так до бесконечности... ты забываешься на время, как будто пьёшь вино, и уже не можешь отличить своих масок от своего лица...

- Так, говорите, на свете нет счастливых людей? - спросил я опять.

- Только безумец или ребёнок может сказать "я счастлив" не со скрытой целью, а потому что так оно и есть. За это их любят и боятся, воспитывают и лечат. Но что можем сказать мы, простые, взрослые люди? Мы говорим "я счастлив" с досады, чтобы кому-то насолить, или в сердцах, или чтобы обмануться, что это и есть счастье. - Она вздохнула и по-детски серьёзно подвела итог: - Ох, маски, маски... Маски нужны, наверное. Настоящего человека очень сложно увидеть. Не прочитаешь его мысли. Чтобы понять человека БЕЗ маски - человека, понимаете? а не маску - нужен не день и не два… На это уходят годы, вся жизнь. И для этого нужно либо очень любить, либо очень ненавидеть. Иначе никак. Нужно много слушать... Вы понимаете?

Вдруг её рука, которую я держал, задрожала и вырвалась. Женщина дико на меня посмотрела и, швырнув в лицо "Кому я это говорю!", - бросилась прочь, так что плащ колыхался за спиной.

"Наверное, это плащ её мужа", - подумал я. И пошёл дальше.

Глава 3. Клоун

Рассвет застал меня, когда я наконец оказался внутри городка. Людей на улице было мало, или мне только так казалось, потому что там, откуда я сбежал, улицы всегда были "полноводны". Никто меня не заметил, никто даже глаз не поднял. Все были сонные, злые на весь свет и заранее готовые рявкнуть на любого, кто только посмотрит в их сторону. Мне это было на руку.

В парке играл на саксофоне размалёванный клоун. Я не знаю, почему у меня с детства такой ужас перед клоунами. Может, дело в их искусственности, но я никогда не находил их смешными. Пройдя дальше, я через какое-то время замедлил шаг. Обернулся. Рыжий клоун убрал инструмент. Теперь он стоял на одной ноге на бордюре тротуара и жонглировал, бормоча: "Раз - Патриция, два - Патриция..." Парк ещё не выбрался из сумерек, мягких, майских. Я, зачарованный, прошептал: "Странно он играет". Таких ребят можно было толкать и высмеивать, они отряхивались, плакали, смеялись и продолжали дурачиться - это был их хлеб. Кого-то это всё мне напоминало...

- Давно ты здесь? - спросил я, стараясь, чтобы голос звучал не грубо после долгого молчания и по возможности выражал участие. - Пойдём пить горячий шоколад. У меня всё равно навязывается серый день, а пить даже что-то горячее в одиночку не так уж весело.

Клоун идиотски посеменил ко мне, преувеличивая каждое движение. Я не хотел отгадывать, делает ли он это по инерции или не понимает, что с ним говорят серьёзно. Взяв его за руку, я потащил уличного артиста к кафе (столики между деревьев и лавочки); клоун прыгал и делал вид, что падает.

- Как нелепо ссорятся вот эти молодые люди, - сказал я, поджидая официантку. Клоун проследил за моим взглядом и наткнулся на сидящую неподалёку парочку. - Оба они в том возрасте, когда важно само состояние любви, а не любовь, и не важно, на кого направлять своё чувство.

К нам подошла хорошенькая официантка, с изумлением воззрившись на моего спутника, и я поспешил сделать. К чему было сразу нести эту чушь? С досады на себя я уставился в небо.

- Воздух сегодня хороший, - наконец, выдавил я. - Без ветра совсем. Время застыло и тянется вечность.

Клоун стёр с губ грим и теперь пил мелкими глотками.

- Это из-за воздуха вас тянет поговорить, - произнёс он, начиная понимать, что происходит. Нормальный голос его оказался вполне земным и человеческим.

- Не всем удаётся взять от возраста этих ссорящихся детей то, в чём его единственная прелесть. Счастья же тем, кто может быть детьми.

В раскрашенных глазах клоуна всё же был заметен вопрос.

- Всегда было любопытно, что происходит с людьми, когда они... Посмотрите, они боятся, но их тянет друг к другу. Что это такое, почему? - Тон мой был чуть насмешлив. - Я так и не понял. Но это вовсе плохо, правда? Не всем же понимать суть мироздания. Нужно лишь чаще чеканить слово "хорошо", как заклинанье - и всё будет казаться небезнадёжным.

Клоун не задавал вопросов. Он не знал, остался ли я совсем один среди друзей или только что приехал из другого города, но он заметил:

- Что ж, раз все и всё однажды уйдёт, и с этим ничего не поделаешь, то, сколь бы ни страшна была беда, и она окажется частью прошлого.

- Ты похож на кольцо Соломона, старина. Это всё, конечно, верно, но у меня отвратительная манера - я всё помню. Ужас, а? Кому-то память заменяют фотоальбомы и записные книжки с именами и телефонными номерами. А я помню ровно всё то, что однажды уходит.

Мой собеседник задумчиво смотрел на дымную сирень на фоне такого же неба. Удивительно, сегодня даже облака были сиреневыми.

- Утончённая вежливость незнакомцев, - сказал клоун.

- О да. Она угнетающе фальшива? Или всё-таки она - убежище ума? - Я встал и положил деньги на стол. - Прошу прощения. Вы поэтому стали явным притворщиком? Чтобы незнакомцы с вами поступали пусть грубо, но искренне?

Клоун указал официантке на плату на столе и улыбнулся зловещей (ибо размалеванной) улыбкой.

- Интересно, а когда вы слышите, как над вами смеются... вы слышите?

- Да, но будто смеются над кем-то другим, действительно смешным. И тоже начинаю смеяться.

- Честно?

- Очень честно смеяться, - важно подтвердил клоун. - Благодарю за шоколад. Храни вас директор цирка. Надеюсь, вы найдёте то, что ищите.

- Я ничего не ищу.

- Разве? А как же камин, чтобы спастись от влажности, и домашний завтрак? А они как раз ждут вас во-о-он там...

Я взглянул, куда он указал. На перекрёстке стоял двухэтажный коттедж с вывеской на старинный манер: "Госпожа Джорджиана". "Видно, мне туда..." - подумал я и хотел поблагодарить клоуна за совет, но рыжий дурачок уже скакал по бордюру и хохотал во всё горло.

Глава 4. Комната

Около заведения "госпожи Джорджианы" вертелся мальчишка лет восьми, в напяленной до отказа пиратской треуголке (самой дешёвой в магазинах), и громко вопил, проползая под столами, выставленными прямо на улице, и перепрыгивая через них с помощью стульев. Тонкие ножки мебели так дребезжали, что я опасался, как бы парень не рухнул на каменный тротуар.

Не прошло и минуты моего наблюдения за опасной игрой, как из дома выскочила женщина, подпоясанная фартуком. Она кричала на мальчишку по всем статьям, озвучивая всё, что имела в арсенале о дурном поведении и наказаниях, пыльной обуви и чистых столах. Я счёл своим долгом вмешаться и невозмутимо сел за один из столиков. Затем деликатно стряхнул салфеткой осыпавшуюся во время потехи грязь. Женщина мгновенно оказалась рядом, а мальчишки след простыл.

- Бес, а не ребёнок. - Тон её должен был звучать как извинение, но в сердцах она будто отчитала меня вместо пирата. - Вы, надеюсь, никуда не спешите?

- Нет, но я только что пил горячий шоколад и пока не хочу ничего заказывать, - отрапортовал я.

Женщина вяло фыркнула. "Не спешите", - повторила она и ушла в дом, чтобы тут же вернуться с меню. Я улыбнулся.

- Видите ли, я только что приехал и...

Глаза женщины расширились - так кошка смотрит на мышь. Она сразу успокоилась и нежно проговорила:

- Так, что же вы сразу не сказали. Будете почётным постояльцем. Не торопитесь... отказываться, я сдаю светлые комнаты на втором этаже, соседей там сейчас нет.

Эти реплики без вопросительных знаков требовали раздумий.

- Я бы охотно остался, но, боюсь, мне не хватит...

- Мы здесь не привередливы, господин странник. Обойдёмся скромной платой. И даже смогу отпускать вам завтраки в долг на первых порах.

- В чём подвох? Клопы, что ли, у вас на втором этаже?

Хозяйка (вскоре я узнал, что это и была сама Джорджиана) твёрдо заявила, что клопов нет. В этот момент из-за угла дома высунулась голова сбежавшего мальчишки. Разведка не удалась - парнишку засекли.

- Вот, мой единственный подвох, - проскрипела Джорджиана, накручивая мальцу уши, - но, поверьте, я страдаю от него ничуть не меньше, чем немногочисленные постояльцы... Стой и не вертись, с тобой мы ещё поговорим!.. Кстати, как записать вас в журнале?..

- Клод, - быстро сказал я. - Позвольте попросить вашего сына об одной услуге.

Я вынул купюру, а Джорджиана выпустила мальчика и ушла готовить комнату. Мальчишка остался без охоты, деньги не особо привлекли его внимание.

- Вот, принеси, будь добр, свежую газету, а на сдачу купи что-нибудь для матери... Стой, как тебя звать?

- Энтони, - сказал он, топчась, как нетерпеливый жеребёнок.

- Так вот, Тони, учти, что мы едва встретились, а я уже дважды не позволил задать тебе трёпку. Всё, теперь беги.

...Комната оказалась приличной, и клопы не набросились на меня, едва я переступил порог. Происходящее казалось мне в высшей степени странным, но спрашивать я не спешил - решил, что и так всё пойму.

- Ну, как? - горделиво спросила Джорджиана, навалившись на дверной косяк. Она была ещё молода, и её простоватая открытость подкупала. - У вас есть ещё вещи, кроме этого чемодана?

- Нет. Но, если я останусь, могут появиться новые.

- Бог в помощь. Господин Клод... - Она колебалась между желанием говорить от души и принуждением себя к строгости. - Вы, правда, не беспокойтесь об оплате. Живите, сколько хотите. Я готова помочь.

Я, как мог, поблагодарил радушную хозяйку. Но мы оба были слишком рассеянны, погружены в свои мысли, чтобы уловить суть произнесённых слов. Как странно, доброта чужих людей кажется честнее, чем напускное сострадание близких. Они теперь стали такими далёкими. Гостеприимство Джорджианы согревало быстрее и надёжнее, чем бесчисленные слова прежнего окружения, родни. От вспыхнувшей с новой силой памяти во мне зацарапалось раздражение, но это был неподходящий момент.

- Расскажите о вашем городе, если у вас нет неотложных дел.

- Отлично. - Легко, как девчонка, Джорджиана приземлилась на стоящий в углу сундук. - Это то, чего я ждала. Вы отличный парень, господин Клод, вы знали это? - И звонко рассмеялась. - Но если в двух словах, то... Всё, что вы здесь увидите, сначала может захватить новизной. А потом вы начнёте понимать, что и наша жизнь не похожа на праздник, а интересы не отличаются разнообразием. Городок заурядный, достопримечательности те же, что и везде. Дешёвые клиники и однокомнатные музеи. Разноцветные девушки и рекламы. Выпивка по вечерам. Клоуны, танцующие на тротуарах. Унылые официанты, говорящие "благодарю" на всех языках. Вот, разве что... ха, свой Сфинкс.

- Что?

- Сфинкс, - повторила Джорджиана. - О, вы ещё услышите о ней. Это неизбежно, как смерть. Её зовут Патриция Сфинкс.

- Грустный Клоун в парке говорил о какой-то Патриции. Может быть, это та же самая?

- Отчего нет? Она - наша местная сказка, о ней все говорят. Ну, что же, перейдём к практичной части? Выложить вам всё о ценах и вакансиях?

- Это не срочно. - Я стал ворошить вещи в чемодане, пытаясь сориентироваться, что там вообще есть. - Дайте ключ, и я, пожалуй, прогуляюсь. Как говорится, лучше один раз увидеть своими глазами, чем...

Влетел торжествующий Энтони с газетой и полным ртом шоколада. Джорджиане он приволок псевдоиндейское ожерелье с мелкими клыками и перьями. Я закатил глаза... Но, вот чудо, подарок женщине понравился.

- Отличная мы команда, правда? - проговорила Джорджиана, обнимая сына. - Пират и индеец! Нам только Питера Пэна не хватает.

- Ну, - услышал я собственный голос, - тут я не помощник. Мне не удалось не повзрослеть.

Энтони серьёзно осмотрел меня с ног до головы, точно проверяя, а не врёт ли подозрительный гость. После чего подмигнул мне, как заговорщик.

Глава 5. Доктор

Между тем новая жизнь оказалась недурна. Я ожидал темноты - а чего ещё ждать, бросаясь головой в омут? Но теперь понял, что и впрямь всего лишь переехал в другой город. То, что я поменял центр на провинцию, принесло мне большое облегчение. С непривычки здешняя красота казалась тусклой и лишённой размаха, зато люди здесь жили, а не делали вид. Как я про себя охарактеризовал это явление, "здесь меньше смотрят телевизор". Не стесняются своих желаний и сердечности.

Пока что про "женщину без фамилии" - так я прозвал таинственную Патрицию - местные завсегдатаи судачили мало. Из их болтовни - на ходу сочиняемой мифологии - я сделал вывод, что люди склонны преувеличивать и выдумывать.

Часто я входил в свою комнату в замешательстве и спокойствии. Включал свет и снова выключал. Ждал чего-то, глядя в одну точку. Порой меня била дрожь. Душила ярость на самого себя. Чего я ждал, на что рассчитывал? Что сразу встречу здесь своё противоядие? Что меня отыщут и спасут, как лебеди - гадкого утёнка? Что я обрету свободу? Так ребёнок надеется, что мечта станет реальностью, если поверить в неё посильней.

ОНИ не понимали... Когда я ещё был с НИМИ, ОНИ засыпали меня вопросами, оглушали хлопотливыми, знакомыми голосами. И ничего, кроме боли и раскаяния, эти голоса не вызывали. В конце концов, все они оставили меня в покое, сделали одолжение. И были огорчены. И это меня убивало. Я хотел спать, сон кружил тяжёлую голову. Но стоило задремать, как мысли давили на череп изнутри. И я не спал, потому что гонял мысли.

Майский вечер... Нет ничего прекраснее, теплее, ничего более исполненного понимания и предчувствия. Как легко бежать сквозь него с душой, открытой ветру, с бурлящими потоками крови, с музыкой по венам...

И ещё легче кому-то всё это оборвать, как рекламный лист, у которого истёк срок.

Быть сильным?.. Молчать, хотя чувствуешь боль?.. Не просить помощи...

Почему?

Потому, что тебе не у кого её просить...

Я сделался другим человеком. Бесшабашность сменилась усталостью. Я просто жил, потому что нужно было жить, а зачем, уже не знал. В эти дни, вдруг - впервые, быть может, - мне пришла мысль о Боге. Не та, мимолётно-насмешливая, но деловито-оценивающая, ибо нам как никогда скоро предстояло встретиться (рана была хоть и медленной, но смертельной, мы оба это знали), а вообще мы по жизни были друг с другом не в ладу. Хм, занятно... я так часто нарушал правила. А теперь от скуки решил жить в строгих рамках. Назло себе. А что, если все вокруг меня были правы столько лет - и по правилам действительно лучше, проще, безопаснее?

Ах да, я же нашёл работу... Независимо от моего желания, я должен был её найти, так как можно страдать и уходить в себя сколько душе угодно, а вот не платить Джорджиане нельзя.

И я стал охотиться на объявлениями на стенах магазинов и на округлых столбах. Взвились бумажки с адресами, телефонами и именами. Сдирая их, я всё смотрел на одну яркую до рези в глазах афишу: «Выставка и продажа картин». Прилагался также список имён. Имя «Патриция» цепляло взгляд, и я пошёл любопытствовать.

Картин было много, хороших картин - мало. Впрочем, я стремился отойти от деления творчества на первый и второй сорт. Я знал, какой ценой, какой пропастью времени и раздумий иногда оплачен час вдохновения. А ещё я умел видеть красоту во всём: то, чего не давала очевидность, я любил угадывать по намёкам.

- Что думаете? – спросил меня молодой мужчина во всём белом и небрежно-изящным жестом указал на холст, где изображалась рыжая птица с человеческим лицом.

Я назвал нескольких живописцев, которые явно вдохновляли автора картины, похвалил выбор мифологического персонажа и оригинальную его трактовку. Художник видел сирену собственными глазами, ни у кого не воруя идей и стереотипов.

- А вы кое-что в этом понимаете, а? – лукаво ухмыльнулся мужчина в белом.

- Доводилось бродить по музеям. В большом городе их много.

Я умолчал, что это дочь таскала нас по галереям, кино и театрам, а мне никак не хватало на всё это терпения.

- Так вы, можно сказать, светский лев? – с той же ухмылкой сказал мой собеседник, при виде которой в меня закралось подозрение.

- Простите… вы, случайно, не доктор?

- Доктор, - почтительно приподнял он шляпу, – Ватсон. А вы, вероятно, мистер Холмс, мастер верных догадок?

- Нет, - улыбнулся я. – Но мистер Холмс был моим лучшим другом, когда я был маленьким мальчиком. Жаль, с утратой детства фантазии теряют плотность.

- Мне знаменитый детектив не кажется такой уж фантазией. А то, что вы называете детством, иногда чувствуется, несмотря на возраст. Особенно если рядом такая вот картина. - Он снова взглянул на сирену.

«Интересно, - подумал я, - этот тип начитался книжек о добре и зле или сохранил что-то человеческое, несмотря на циничность профессии? По его чистенькому виду и не скажешь».

- Скажите, я могу вам чем-нибудь помочь? – вдруг спросил доктор. Не успел я удивлённо присвистнуть, как он продолжил: - На днях я вас уже видел. Вы ведь живёте на постоялом дворе?

- На самом деле, да, я приезжий и не откажусь от работы...

- Значит, нас свела судьба. Я тот, кто вам нужен. Ваша специальность?

Я перечислил всё, что умел. С удивлением обнаружил, что теперь хочу держаться подальше от профессий, требующих воображения, изощрённости и творческого подхода - словом, от чего раньше был без ума. Теперь душа требовала монотонности.

- Вы же не пьёте, так? Хотите стать шофёром у господина Генри К.?

"Ватсон" набросал жирными красками: дорога, мол, нужна всего одна, но долгая - дом-работа, работа-дом. Чувствуя себя попугаем, я спросил:

- В чём подвох?

- Господину К. уже давно нужен уравновешенный шофёр, с которым можно вести беседы об искусстве.

- С чего вы взяли, что я уравновешенный? - обиделся я.

Доктор захохотал. Он купил картину с сиреной и, заломив шляпу, потащил меня за собой.

Вскоре мы очутились напротив шикарного дома, резко отличающегося от большинства построек в городе. В тот день я и познакомился с тем самым Генри К. Но в тот момент он так мало для меня значил, что я едва его рассмотрел. Да и он особо не болтал. "Водитель? Садитесь за руль". Оставалось лишь выполнять команды. Обитатель особняка прохлаждался на заднем сидении и общался по телефону, пока я кружил его по кварталу. Затем мы полетели вперёд, и мне был дан ряд ценных советов, где свернуть и как сократить путь, чтобы не застрять в свежем ремонте шоссе.

Вот так, едва узнав город, я стал тем, кто мог найти ближайшую дорогу с одного его края на другой.

Глава 6. Осеннее шоссе

Прошло несколько дней, а я снова шёл со стороны Осеннего шоссе. Хорошо, что оно так называлось, потому что проливной дождь, омывающий голые ветви, создавал ощущение конца, а не начала. Я мог ещё видеть смутные кресты, которые будто преследовали меня, окружали, ловили за плечи. Я не знал СВОЕГО места, поэтому ходил по ЭТИМ местам, всюду перекрещенным. В голове были одни глупости и бред: мне почему-то очень хотелось прилечь отдохнуть... Ну почему эта навязчивая идея посетила меня здесь и сейчас?

Все эти одинокие люди. Я готов был наговорить им с три короба ереси, в которую сам верил не всегда, а только в такие моменты, как сейчас. У меня голова горела от желания кого-нибудь заполнить собственной душой, скинуть на кого-то всё чёрное, что скопилось во мне. Но жертвы не подворачивалось.

Все эти одинокие люди. Впрочем, я уже знал многих, кто часто здесь появлялся. Вот, Элла - женщина, которая кажется гораздо старше своих лет. Она здесь так часто, что дом пугает её уже сильнее, чем Осеннее шоссе с темнеющими крестами. Пустой дом, в котором со дня смерти её супруга ничего не изменилось, но стало так тихо, так тихо... Мне знакома эта, сжимающая кольцом голову и уши, тишина. Элла любила кошек и рыбку в аквариуме, которая постоянно рисковала быть съеденной.

А это местный священник, он молится около людей с чёрными зонтиками. Для него Осеннее шоссе - тоже нечто вроде неизбежности мира. Не скрывался ли оттого под его внешним спокойствием и добротой обыкновенный цинизм? Кто мог это знать? Кто говорил с ним не как со священником, всегда знающим правильный ответ на твои вопросы, а как с человеком, который то и дело ошибается? Я любил видеть его плотную, маленькую фигурку, силуэт, источающий серый покой посреди людского отчаяния и боли... Как ему это удавалось?

Откуда брались эти люди, эти одинокие люди, вышедшие из толпы совершенно одинаково жаждущих счастья детей?

Я пытался понять, видят ли они меня. Так же, как я видел их. Думали они тоже: "Кто он такой? Что приводит его сюда по вечерам - смотреть на деревья, которые в мольбе тянут к небу свои костлявые и трясущиеся "руки"?..

Чувствовали они, что нас всех что-то связывает? Было у них предвзятое чувство, мол, я неплохой, но, как все они, не нашедший себя человек после микрокатастрофы - крушения во всю Вселенную? Чувствовали они, что мы - одно? Мы понимали друг друга, не зная, кто мы, что у нас за беда.

Я знаю джазмена, который порой впадает в странное отчуждение - и играет рок. Эти прыжки поначалу казались мне почти неприличными. Джаз я воспринимал таким же гармоничным, как восход и закат солнца. Как можно было отвлекаться от него на суматоху мелодии, на панику звука, которым словно некуда вырваться.

Рок в те дни для меня походил на армию, лишённую грамотного полководца - солдат разбили, и вот, они бегут, крича и топча друг друга... Но мой знакомый музыкант называл рок последним причалом. Или лекарством от "печальской опухоли". Я долго не понимал его.

Теперь рок мне по душе. Хотя я всегда болезненно отношусь к признанию, осознанию в себе перемены - в своём вкусе и образе жизни.

Я себе противоречу. Я ненавижу то, чего желаю. И стерегу свою жизнь, которая мне опротивела - стала несмешной шуткой. Может быть, чтобы начать ценить её заново, нужно осознать, что я смертен? Но как? Ещё раз оказаться между жизнью и смертью? Или поговорить с сухими, унылыми стариками, чтобы услышать в голове: пока ты ещё не стал таким, живи... Смешно сказать, но на висках я уже находил серые волоски. Куда ни беги, кончится всё метелью и пеплом. Я не стар - и не выгляжу старым. Но меня не могло довести до добра моё упоение - одиночество, от него я научился так много думать... И все мысли, провались они, не от мира сего... и почему я - человек?

Что ж, по крайней мере, я человек, который от дождя и музыки приходит в состояние, вполне способное заменить счастье.

Глава 7. Лис

Они, кажется, оставили в машине вино. Отгоняя машину посреди ночи в гараж, я чувствовал странный сладковатый запах, которого прежде не было. Наверное, Он напоил Её. Как примитивно. Какие они оба примитивные, что на всё согласны, на любые самые дешёвые приёмы.

Но я прервал сам себя. Только дешёвые приёмы действенны. Дешёвая романтика, дешёвые рассуждения, дешёвые смыслы. По-моему, в этом есть счастье.

Я отогнал машину в гараж. У меня самая красивая профессия на свете. В форме, - но не на войну. Делать дело молча, производить впечатление задумчивого умника или тупого робота - это уж каждый видит то, что ему ближе и понятнее. Сейчас я мог идти, я не нужен до семи утра.

Как воздух тих и свеж, когда цветут сирени и прошёл дождь...

Откуда её принесло? Почему она здесь оказалась именно ЭТИМ ВЕЧЕРОМ, в ЭТОТ ЧАС? Я не видел её десять лет. Я узнал её ещё до того, как увидел, словно знал, что в следующий миг обернусь, - и она вернётся.

Я обернулся.

Она стояла под дорожным красно-синим знаком. Машин почти не было, потому что это была окраина города. А она стояла там в таком замешательстве, будто никак не решалась помчаться поперёк скоростной магистрали.

Я смотрел на неё, мне было спокойно, будто это нормально, встречать ТАКИХ людей и, что удивительнее, в ТАКИХ местах. Я был горд, как ребёнок, что узнал её. Мы с Лис учились в одном классе и вместе выросли в "полуразрушенном и отстроенном заново замке посреди Европы", как нам нравилось звать старую школу, подражая любимым авторам.

И вот, часть моего прошлого, обрывок тех лет стоял передо мной, слепо глядя на дорогу.

- Вы не узнаете меня? - спросил я, неслышно приближаясь. Я знал, знал, что изумление обрушится на меня гораздо позже, когда всё уже кончится, когда я вернусь домой, меня пригвоздит к полу.

- Шериф, добрый вечер, - как ни в чём не бывало назвала она меня моим старым именем. - Как хорошо, что ты здесь!

- Почему... как ты... Лис! - Я был готов кричать, но лишь забормотал что-то сбивчиво. Чуть не схватил её за руки, но невозмутимый вид женщины сковал меня.

- Я здесь живу. Хочешь кофе? Пойдём, здесь есть хорошее кафе, а стаканы можно взять с собой и пойти в парк...

У меня кружилась голова. Вместо тьмы вопросов, прежде которых, казалось, вообще нельзя ни о чём говорить, Лис толкнула меня на легкомысленную болтовню, позволенную добрым приятелям, что видятся ежедневно и понимают друг друга без слов. Это было то же самое кафе, где я говорил с Печальным Клоуном...

- Спасибо, - лучисто улыбнулась Лис официантке, забирая кофе. Её нелепая, взросло-детская рука, протянула через столик один из стаканов. - Я не знала, сколько сахара ты пьёшь теперь, поэтому попросила, как раньше - полторы, правильно?

- Ты помнишь?..

Я был потрясён. Мы сидели всей ватагой на дереве и мечтали о глупостях. И я сказал, что однажды буду сам себе хозяин и стану красиво жить. В каждом местечке, куда я буду иметь обыкновение заглянуть, запомнят, что я предпочитаю 1,5 ложки сахара. Мне нравится сахар и число 1,5...

- Лис, как же совестно: я совершенно не помню твоих желаний.

- А они уже сбылись. - Моя дама с удовольствием сделала глоток.

- Очень рад...

Я не решался расспрашивать - Лис уводила разговор в сторону.

- Кем ты стал, Клод?

Паузы её явно не стесняли в отличии от меня.

- Раньше был журналист и фотограф. Порой удавалось помочь кому-нибудь продать картину, книгу или статуэтку.

Кофе мой медленно остывал.

- Затем уволился из газеты... На самом деле, пришлось повозиться со всякой грязной работой. А теперь я шофёр.

Мне вдруг пришло на ум, что Лис может оказаться успешной и расценит мой рассказ как жалобу. Я рассердился на себя и решил идти в атаку.

- А ты? Выглядишь, как королева.

- Мой муж был королём, - бросила она без сухости, обиды или сожаления. - Он позволял мне заниматься музыкой, писать песни, но на сцену меня никогда не выпускал, считал это глупостью. Да я как-то об этом и не думала никогда... Мне казалось несерьёзным то, чем я занимаюсь. Потом... авиакатастрофа. Мне досталась такая куча денег, что... Меня быстро облапошили, чему я почти не сопротивлялась. Собрав то немногое, что было необходимо, я села в поезд и, перечертив им полстраны, оказалась здесь. Здесь мне даже ПРИХОДИТСЯ петь на сцене, во дворцах культуры и тому подобном... - Лис не сдержала улыбки. - Часто - для детей. Странно, мне очень странно, что мои песни нравятся детям.

- Кем был твой муж? - прозвучал я, наверное, резковато.

- Снова о нём... Да разве это важно? - устало пробормотала она, не замечая моего тона. - Ладно, он был замечательным мужчиной не моего круга. Что ещё? Ну, его звали Зденек (он был чех), но все говорили ему почему-то Николас... - Потом, словно очнувшись, сказала: - Я совсем не королева.

И многое было в этих словах.

"Она его не любила, - подумал я. - Никогда не любила. Если бы он был жив, она не говорила бы этих мелочей, они были бы слишком личными. Она могла бы это сказать лишь с досады, но досада - от неравнодушия... Нет, она не любила его".

Я давно заметил: только после долгого общения можно понять, насколько тот или иной человек красив. В Лис была живая красота, подвижная и выразительная. Совсем иная, чем у девушки, которую я встретил в тот день на Осеннем шоссе, наделённую особой, драматичной красотой, которую так же было не распознать с первого взгляда; сначала в ней можно было видеть тайну, даже смутную угрозу, но не красоту, о нет.

- Ты помнишь старину Кана? Этого неунывая, задиру, лучшего среди нас? - спросила Лис. - Паяц... исполненный мудрости настолько, что мог развить в себе жизнеутверждение без причин. Тот, чьих слёз никто не видел, потому что он презирал свои невольные слёзы.

- Разве он не умер? - спросил я. - Я всегда сожалел, что такие люди, как Кан, быстро и плохо кончают. Такие, как он, гении...

- Он друг моего покойного мужа, - произнесла Лис спокойно, заполняя меня звоном. - А сейчас - и мой лучший друг.

- Не знал, что твой муж мог дружить с... ведь он не был среди нас... Так значит, Кан не потерян?

- Он живёт в этом самом городе, в центре и шуме, окружённый теми, кому что-то от него нужно, так как он безумно популярен под именем Dreamer.

Я закашлялся.

- И у него нет ни единого свободного дня, кроме тех, которые он полностью посвящает друзьям. То есть и мне тоже. Он господин оформитель в кино, так сказать. Процветает и ужасно устаёт, почти не рисуя для себя самого, поэтому, когда мы вместе, я готовлю ему холст - и Кан пишет, а иногда даёт и мне уроки. Он любит меня, я люблю его, и мы вечно вытаскиваем друг друга из беды. - Лис говорила всё быстрее, торопясь укрыть расплёскивающуюся нежность. - Если бы не он, его слова и дела, я бы не выжила.

Я был слишком взволнован, чтобы тотчас обсуждать Канов - нынешнего и прошлого. Я должен был его увидеть.

- Ты была замужем... Кан стал декоратором...

- И каким декоратором, Шериф, подумай, каким! А замужество - это глупости, Клод, такие глупости...

Глава 8. Картина

Мы!.. - это волшебное слово для того, кто долгое время избегал его. Избегал, чтобы лишний раз не травить душу. Тяжело осознавать, что слово "мы" не для тебя.

Мы пробыли с Лис вместе до самого утра, бродя по улицам, заходя в магазины погреться. Мы шёпотом хохотали в кулак, если замечали неудовольствие продавцов, поджимающих губы. При свете витрин я смог рассмотреть, как она теперь выглядит. Лис изменилась, теперь никто не указывал ей, как жить и что носить. В детстве, я вспомнил, у неё была такая проблема, в результате ей чуть не отравили вкус. Индивидуальность и смелость едва не вогнали в рамки. Многие, пожалуй, теперь нашли бы вульгарным, что с одной стороны она отпустила неровные космы, а с другой соорудила короткую стрижку. Лис носила береты и, как выяснилось, до сих пор не бросила кататься на роликах. Носила цветную, но не яркую одежду, которая не резала глаза, а казалась необычной и даже забавной. Лис вечно шутила и смеялась, когда раскрывала рот, и даже в молчании не могла не улыбаться, будто принадлежала к другому миру, где ещё в силе такие прекрасные вещи, как искреннее веселье. Разумеется, как у всех, и у неё были трудности в жизни, но... Лис была замечательной в своих ошибках.

Но самое главное, мы вспоминали о нашем прошлом, общем детстве, играх, привязанностях и увлечениях.

- И не надо меня оправдывать, я был отъявленный негодяй...

- Зря хвастаешься. Ты уступал другим мальчишкам в бесшабашности. Всегда успевал подумать, прежде чем наломать дров.

- Вот как? - надулся я.

- Потому что всегда знал, где остановиться. Поэтому тебя и прозвали Шерифом. Ты и остальных осаждал от глупостей. В тебе сидел нерв рассудка.

- Зато в тебе сидит нерв пиликанья на разных побрякушках, - отомстил я.

Лис выгоняли из класса, где стояло фортепиано. А потом она научилась играть. Приходила в магазины музыкальных инструментов - и играла, пока её не выставляли замученные продавцы. Но Лис собиралась сколотить свою группу и играть на всём, чём можно и нельзя. Она предавалась мечтам об этой с безмятежной беспечностью.

- После знакомства с моим мужем, - виновато улыбнулась Лис, - идея группы как-то утерялась. Если человек падает со скалы, он думает о том, как спастись, у него нет времени любоваться видами. Со мной произошло подобное. Я уже говорила... Пока он был рядом, то не препятствовал занятиям музыкой, но никогда не позволил бы сделать это основой моей деятельности.

- Как такой человек мог остановить тебя?

- Ты не знал его. И понятия не имеешь, кто я такая.

- Видимо, уже нет... А Кан?.. Никогда не думал, что он продвинется по карьерной лестнице. Да ещё осядет там с уверенностью в завтрашнем дне. Вокруг блеск, шум, люди... Кан был начисто лишен честолюбия. Не замкнутый, конечно, но избирательный. Не умел он раньше распылять себя на всех... Помнишь, Лис? Когда кто-то докучал Кану, он мог и отколотить.

- Да, - усмехнулась Лис. - Он был забияка ещё тот! Живой, сильный, счастливый вопреки всему.

- А теперь...

Мной овладело странное чувство. Я не знал, рад я или нет. Изменениям? Встрече? Новостям?

Я не знал даже, слабак ли я последний, испугавшийся камня, брошенного в мою пучину безрадостных размышлений? Или философ, которому усталость и скука не дают полно ощутить даже радость?

- Теперь Кан, как и я, вынужден иногда говорить: "Эй, ребята, хватит с меня на сегодня дел этого мира, этот мир меня утомил..." И лишь спустя время мы находим мужество признать, что от мира невозможно отказаться. Мы живём в этом мире, мы часть его, и он постоянно вокруг каждого из нас, что бы мы ни сказали или ни сделали.

Мимо усталой, запылённой пары - спонтанного шофёра и весёлой вдовы - плыла очередная витрина. С картинами. В верхней её части располагалась надпись: "Совсем к другой жизни". Лис пожала плечами и натянула берет поглубже на затылок:

- Какая странная картина!

- Меня больше заинтересовал заголовок.

- Да ты взгляни...

Нелепо, но броская надпись относилась лишь к одной, далеко не самой заметной картине. Эскиз, в котором почти не было красок. Мужчина держит на руках ребёнка - девочку, и они оба - под зонтиком. Сверху льётся жидкий огонь, похожий на цветы. Девочка тянет к огню руки, но мужчина ей не позволяет, его лицо выражает раздражение и страх. В лице же девочки - отблески и отчаянная решимость. Вверху картины (которая и демонстрировалась, к слову, даже без рамы) значился развёрнутый вариант фразы: "Призванная совсем к другой жизни". А внизу: "Не могла сказать своему сердцу Нет". Оставалось лишь догадываться, дотянулась ли девочка до опасного, но необходимого ей огня или нет.

- Какая странная картина! - повторила Лис. - Кто же автор?.. Шериф! Мы обязаны это выяснить. Ты со мной?

И Лис первая ворвалась в лавку.

Глава 9. Время дружбы

- Лис!.. Тьфу, пропасть... Лис, где ты?

Я не уследил за её лёгкими, быстрыми ногами, она скрылась среди стоящих и висящих в беспорядке картин. Только теперь я заметил, как странно обошёлся со своим товаром владелец магазина, но это не удивило, а разозлило меня. Лис пропала, по-девчачьи смеясь, ей зачем-то потребовалось знать автора... Никого не было, я чувствовал себя глупо среди ненужных мне предметов и стоял на месте бессмысленно и нерешительно.

- Здравствуйте, - раздался едва узнанный голос, ведь хрипотцы в нём больше не было.

Я обернулся. В тот раз я не успел узнать имя, но прекрасно запомнил человека. Моя странная знакомая - первая, кто встретился в городе.

- Я хотела извиниться. В тот раз я так сбежала... а вы лишь хотели помочь. Извините. Я всегда обижаю незнакомцев, которые не знают, что для меня характерно.

Я невольно улыбнулся и заверил нелепую особу, что слишком незначителен был её проступок, чтобы обращать на него внимание дольше трёх секунд. Особа чрезмерно обрадовалась.

- Скажите, вы, значит, всегда бичуете себя за любую каверзу своего настроения? Как вы до сих пор в живых остались...

Незнакомка быстро хихикнула, закрыв лицо руками. Глаза у неё были полны тумана, но сейчас сквозь этот туман вспыхнул свет, как маяк, нервно дрожащий в мареве моря.

- Мне так немного надо, чтобы поменять это проклятущее настроение! - выпалила девушка. - Это плохо?

- Это не докучает ни вам, ни людям вокруг, а значит, это просто ваш характер, его не нужно стыдиться.

- Откуда вам знать? - серьёзно, как ребёнок, который желает показаться старше, спросила она. - Может быть, меня здесь терпеть не могут.

"Кого-то она мне напоминает..."

- Всё возможно, - не стал я спорить. Как-никак, действительно чужак. Правда, после моего ответа, как я и ожидал, девушка окончательно повесила голову. Мне показалось, она снова хочет уйти.

- Чья картина там, под надписью?

- Владельца магазина, он один из тех, кто работают на господина К.

- Нет, я имел ввиду автора. Кто автор картины?

- Патриция Сфинкс, - подумав, отозвалась девушка.

- То есть, это ваша картина? - Я схватил её за руку. - И та картина с сиреной - тоже?

- Если они поступили на продажу, они больше не мои, - бесстрастно сказала она. - В них больше нет души, потому что теперь никто не захочет её рассмотреть.

- Да что вы говорите? А я видел парня, купившего вашу картину, и не могу сказать, что в нём не было души, способной рассмотреть другую душу. Пусть даже нарисованную на холсте.

Моя горячность смутила меня самого. Я вовсе не собирался этого говорить. Не собирался тем более останавливать её, удерживать... Совсем свихнулся.

А кто бы не свихнулся, окажись он на моём месте, если бы всюду слышал о Сфинксе? Её имя произносилось в шутку, надменно, боязливо, с неприязнью или с жалостью, но зато - везде. Разумеется, мне было совестно, что Патриция так заинтриговала меня, хоть я её ни разу не видел.

Сначала я этого не замечал, не придавал значения. Потом имя Патриции стало раздражать. Наконец, меня захватила стадное любопытство - интересоваться тем, в чём не нуждаешься. Это было сродни глупому желанию обладать тем, чего желают многие. В дешёвом коттедже госпожи Джорджианы и хозяйка, и постояльцы судачили о том, где встречали Сфинкс - и чем Сфинкс занималась, будто местное Лох-Несское чудовище, таинственное, привередливое. В конце концов, и мне улыбнулось это имя - стало талисманом города.

Итак, будем считать, я не оправдал, но объяснил своё нахальное поведение. Я ведь в тот момент всё ещё пытался стать понятным и недвусмысленным, положительным персонажем в жизни.

- Этот парень, о котором вы говорите... он вот там. - Патриция взглянула на деревянную лестницу, ведущую на второй этаж. - Он мой друг. Можете узнать его лучше, если поднимитесь.

- В тот раз он показался мне доктором... И он меня не разубедил.

- И правильно. Это виртуоз, доктор Паверо. Слышали о таком? Вы подружитесь. У вас тут уже много друзей?

Я угрюмо сообщил, что прошло слишком мало времени с нашей первой встречи, а значит, и с моего прибытия в город, чтобы появились друзья.

- Вы так думаете?

Патриция вдруг приблизилась и заглянула в глаза. Знаете, в фильмах эти жесты смотрятся красиво, значительно - то трогательно, то напряжённо, - а в жизни такое выглядит смешно. Вот, и сейчас мне захотелось фыркнуть и отвернуться, но она приковала меня к месту странным цветом глаз: он повторял то, на что был направлен.

Хотите, скажу красиво? В тот момент волна крови принесла к берегу моего сердца иглу, и она остановилась в двух шагах от причала. Я впервые ощутил исходящее от Патриции безумие.

- Какие строгие слова, - сказала девушка. - Для дружбы вам нужно много времени? Но у меня за всю жизнь нет столько времени!.. Значит, я никогда не найду сознательно, не дождусь случайно, не сотворю из постороннего и непохожего человека... того друга, которого так жду?.. Значит...

- Ничего это не значит, - пожал я плечами, высвобождаясь от гипнотических глаз. Мне бывало очень неуютно, когда чужие люди, особенно женщины, начинали изливать на меня сокровенное. Они хотят облегчить душу, а мне паршиво: сразу сравниваю их неприятности со своими - и убеждаюсь, что шаблонная фраза "мне бы ваши проблемы", а также град язвительных замечаний, рвущийся изнутри, не способствуют укреплению добрососедских отношений.

Я вышел из магазина, Лис можно ждать и здесь. Беседа разозлила меня, тем более, что я понимал: этого легко можно было избежать. Лучше всего сейчас остыть и не ссориться хотя бы с Лис, на которой, на самом деле, сейчас сфокусировался весь смысл бытия.

Патриция Сфинкс... Неужели это была она? Из-за этого столько шума? В таком случае, у города вкуса нет. Я не нашёл в этой особе ничего...

- Ну, как, вы поговорили?

- Да, и у вас с ней много общего, господин доктор - манера подкрадываться со спины, например.

- Почему нет, мы ведь так давно дружим с Патрицией.

Доктор Паверо, представленный заочно, улыбался, и снова я заметил тонкость, умеренность, спокойствие - знаки его профессии и принципов.

- Странно, мне, вот, Патриция Сфинкс пожаловалась, что никак не найдёт своего особенного друга. Выходит, либо она слишком требовательна, либо вы не соответствуете её представлениям о друзьях.

- Если хотите от меня избавиться, - благодушно усмехнулся он, - не обязательно кусаться.

"От вас обоих не так-то просто избавиться, но я хотел попробовать. Оставьте меня в покое", - чуть не сказал я, но вспомнил, что этот человек мне здорово помог, я обязан ему работой, поэтому вслух сказал: "Извините, доктор".

- Ради Бога. Простите и меня, господин Клод. Сегодня на многое приходится делать скидку, толкуя о человеческих отношениях. Темпераменты, да! Я хотел лишь попросить вас вспоминать об этой скидке, когда будете снова говорить с Патрицией. Она странная, это так. Она не умеет, как все нормальные люди, говорить одно, а думать другое.

"Да этот ваш Сфинкс сама не понимает, что думает и говорит", - подумал я.

- Но главное, что она никому не причиняет вреда, и это уже нужно ценить.

- Всё понятно, доктор, - отчеканил я громче, чем хотел.

***

- Вот, ты где! - в голос сказали мы с Лис, когда она, наконец, вышла из магазина.

Я подождал, пока подруга детства оживлённо сообщит, что автор картины - та самая городская сумасшедшая, после чего заявил, что только что с ней разговаривал.

- С Патрицией? - удивилась Лис. - А я слышала, она не особенно разговорчивая.

- Мне крайне повезло.

И я поведал, что, стоило мне высадиться в городе, как Патриция Сфинкс встретилась мне под указателем - и уже тогда я бы не смог назвать её молчаливой. Лис хихикнула и показала завёрнутый в коричневую картонку прямоугольник. Я закатил глаза - она купила картину с мужчиной, девчонкой и зонтиком.

Глава 10. Одинокие люди

Я не успел зайти в коттедж Джорджианы, даже чтобы промочить горло. Проводил Лис и, взглянув на часы, обнаружил, что не опоздаю к Генри, только если побегу. К счастью, в этом городе кварталы небольшие...

Генри, как всегда, ОДАРИЛ меня доброжелательным взглядом и, ни слова ни говоря, сел в машину. Замечательный человек! Никогда его не тянет потрещать, чтобы скоротать дорогу, он может смотреть в окно или мирно обсуждать свои дела по телефону.

Появление Лис, моё неожиданное "потепление" - всё это поначалу вселило в меня надежду. Я считал, что смогу заговорить о своём прошлом без дрожи, без ужаса перед реакцией слушателя, без опасений быть непонятым. И вот, сейчас мчался по вызубренному маршруту, едва глядя на дорогу, и понимал, что говорить я, как и прежде, ни о чём не могу.

"Лэйла"... Помните песню Эрика Клэптона?.. Послушайте снова... ту более медленную запись, где чувство. Где тоска... и бессилие... и мольба!..

- Осторожно!.. - крикнул Генри, и я рванул руль вправо. Я чуть не вышел на встречную полосу.

- Мы могли перевернуться, - наконец, произнёс хозяин машины. - Или бы он нас сбил.

Я невозмутимо подтвердил это. Хорошо, что этого не случилось, но с работой придётся попрощаться.

- Клод, вы хорошо себя чувствуете?

- Великолепно. Я...

Пропасть! Ещё не хватало проболтаться, что я не спал и сел за руль, шатаясь от усталости...

- Что случилось?

Я пробормотал что-то о бессоннице. Мой начальник велел остановиться. Машина затихла.

- Болезнь, вино или женщина?

Лучше бы он просто сказал, чтобы я катился на четыре стороны, чем вот так вытягивать все жилы. Хотя, знаете, меня поражала капризная девчонка фортуна. Она точно преследовала меня по всему городу, будто извинялась за прошлые огрехи. Сначала в облике попутчика-шофёра, затем - гостеприимной Джорджианы, потом - обладателя связей, доктора Паверо, теперь - незадачливого, доброго Генри... Всё более чем странно. Но мне не хотелось думать об этом.

Лис озарила мою душу забытым светом надежды, всколыхнула то немногое хорошее, что оставалось, и всё же не воскресила меня, невзирая на все упования.

Мимо нашей будто зачарованной машины прошла Элла, она несла домой потрёпанную уличную кошку. Я не сомневался, что Элла провозиться с ней весь остаток дня, откормит и вылечит.

- Едем дальше.

И я нажал на педаль...

Радуга. Рассвет.

Лис, наверное, сейчас смотрит на ту же радугу, если ещё не спит. Но всё прекрасное хрупко, и призрачная арка исчезла прежде, чем я успел обратить на неё внимание моего пассажира. А, собственно, кому какое дело? Кому нужно говорить со мной о радуге?

Но ведь радуга... радуга была такая яркая.

А в машине Генри (с ума сойти!..) играли песни группы "Чикаго".

И надо же в такую минуту мне было ворошить в голове мрачные мысли...

- Тормози, Клод, - с улыбкой напомнил Генри, когда я едва не пропустил его офис. Он вышел, склонился над моим окошком. - Клод, сегодня званный вечер. Приходи к восьми.

- Да, господин К., - машинально отозвался я, не успев ни удивиться, ни подумать: только этого не хватало...

На обратном пути я увидел священника, который поливал цветы и свистел что-то вместе с соловьём в деревьях. Соловей, в отличие от него, не фальшивил. Я двинулся дальше.

Но вернулся. Одинокие люди - Элла и священник - как магнит, притянули меня.

Где-то грянул одинокий колокол. Мой правый сапог прохудился и чавкал по лужам. Мне вдруг стало весело.

Я подумал, что сказал бы Кан, тот, каким я его помнил, если бы сейчас был рядом и увидел меня со стороны. Закидал бы жёлудями, и мы вместе полезли бы на дерево...

А сегодняшний Кан, о котором столько рассказала Лис?.. Посоветовал бы найти женщину или другую, по-настоящему интересную работу.

Ещё он заметил бы, что утро сырое и холодное, и я сознательно заставляю себя страдать, блуждая под дождём. Да, я это делал сознательно. Как вновь сорвавшийся на вино хроник, я говорил себе: "Будь что будет, зачем мы живём? Не для того же, чтобы сдерживать всю жизнь свои желания... Если подавлять себя, зачем вообще жить?.." И гнал себя в пропасть, стараясь не вспоминать о том, чем она мне грозит.

Собственно, я был очень рад поселиться в таком городе - здесь часто шли дожди, имелось довольно много огней вдоль дорог, а людей - мало. Что может быть лучше?

Зонтик, который так и не раскрылся, служил мне тростью...

- Элла совсем что-то плоха в последнее время, - пробормотал святой отец. Я вздрогнул. Я догадывался, что он знает о моём присутствии, даже знает, может быть, кто я такой. Но заговорил он со мной впервые.

- Она больна? - спросил я, отмечая про себя, что голос у священника звучнее ожидаемого.

- Нет, - было мне ответом, - она удивительно спокойна. Раньше я замечал в Элле тлеющий огонь борьбы, а теперь она ни о чём не жалеет, никуда не спешит, хоть внешне и совершенно здорова. Наверное, никто не может убегать от старости вечно.

Я взглянул на женщину, стоящую у забора и задумчиво поднявшую взгляд в небо. Никогда бы не поверил, что до сих пор она оставалась юной. Но теперь я видел и сам, и благодаря словам святого отца: она изменилась, изменились глаза Эллы...

- Я хотел отправить телеграмму её родственникам. Хотел, чтобы она была окружена близкими в тяжёлый час. Но, кажется, у неё нет родственников. Я нашёл всего пару адресов. Никто не приехал.

"Nobody came".

"Старая история, - подумал я. - Все эти одинокие люди. Откуда вы приходите? Я вижу вас, все одинокие люди..."

Глава 11. Дети

В задумчивости я вернулся к дому Джорджианы и сел за столик под открытым небом.

- Я знаю, кто вы, - подошёл ко мне Тони. - Вы Билли Бонс.

- Хм, ничего от тебя не скроешь. И как же ты меня вычислил?

Тони с важностью молодого сыщика поведал, что я дольше всех остаюсь в общей гостиной, никогда не говорю, откуда приехал и не рассказываю о семье. Вывод лишь один: я пират и скрываюсь от старых дружков. Эти умозаключения напомнили мне про ещё одну излюбленную книгу из детства.

- Всё может быть... Надеюсь, ты будешь верным приятелем, Джим, и убережёшь меня от Слепого Пью?

Тони покачал головой с уважением и досадой одновременно.

- Мама говорит, чтобы я вас не донимал. Но вы всё понимаете, да? Вы не такой, как они все... Вот, только Джимом я быть не хочу.

- Почему?

- Он слишком правильный.

Пришла моя очередь пожать ему руку. Мы с мальчиком ещё пошептались, и у меня вновь возникла просьба. Тони взмахнул бумажной треуголкой и убежал. Дети не умеют стоять, они и должны бегать... сражаться... спешить, пока не повзрослели. А вот я остался сидеть на месте. Старые дядьки обрастают занудством и волосами на лице. У них скучная газета в руках и лень в движении.

Джорджиана умела предчувствовать настроение своих гостей. Прекрасно понимала, когда им следует побыть в уединении, а когда нет. Она пришла ко мне на этот раз: рукава закатаны по локоть, на них ещё оставалась пенная вода.

- Знаете, господин Клод, вы нравитесь моему сыну. Не знаю уж, в чём тут дело. Странно, вы не особо отличаетесь от других постояльцев, но он выбрал именно вас.

- Действительно, странно.

- Вам не скучно у нас?

- Нет, совсем нет. С чего вы взяли?

- Маленький городок... Разве что вы всё-таки встретите нашего Сфинкса. - Она заколола волосы на затылке.

- У Патриции нет настоящей фамилии?

- Я точно не знаю... - Джорджиана заговорила быстро и тревожно. - Насколько слышно в округе, она выросла в приюте... не здесь, далеко. Кстати, вы уже нашли работу, господин Клод?

Я сообщил, что служу шофёром у Генри К. Но неопределённость тона и жестов намекали, что поиски ещё в силе.

Мимо пробежал Тони с ватагой малолетних корсаров, вооружённых деревянными кривыми тесаками. Они охотились на жертвоприношения индейским богам. То есть, как истые разбойники, таскали то, что им не причиталось - атаковали побережье кухни и уносили жертвенные пряники. Тщетно Джорджиана их прятала.

Я поймал капитана за ворот и спросил тем жутким шёпотом, который вошёл у нас в обычай: "Ну, что? Не нашли?"

- Ищем, - выдохнул ещё не очухавшийся от бега Тони, - сорвали уже ворох объявлений. На чердаке в сундуке лежат...

Ну, с этим понятно: сокровища! Одно из них, видимо, должно было обеспечить Лис музыкальную группу. По крайней мере, я хотя бы попытаюсь...

- А как насчёт... неё?

- Сложно найти нарочно - она постоянно ходит по городу вслед за дождём. Вот, если случайно натолкнёмся...

- Помни, я в долгу не останусь, кэп.

В голове пронёсся вихрь поэтического настроения, то есть желания оставить пока имя Патриции Сфинкс в той же тайне, в какой оно попало ко мне с самого начала, не вспоминая о неудачном личном знакомстве.

"Но на Осеннем шоссе Патриция не была таинственной воображалой, ей явно требовалась помощь".

Тони отсалютовал и сбежал.

- Что это вы с ним? - спросила Джорджиана.

- У мужчин свои секреты, - уклонился я и виновато улыбнулся.

- Вы сами, как ребёнок. Сохраните эту черту... она так помогает жить всем вокруг.

Хозяйка наша, как всегда, проницательно использовала выражение "всем вокруг", но не включила в них того, кто оставался ребёнком.

- Боюсь, все дети однажды признают поражение и говорят: пора взрослеть... Даже если не хотят. Даже если эти слова - только их оправдание, что они стали такими слабыми. Потому что ничего, кроме как признать себя повзрослевшими, они не могут.