Патриот. Смута

Глава 1

– Деда, как настоящая!

Игорек, правнучек мой, размахивал шашкой. Деревянной, конечно, маленькой. Не доверю я ему еще ту, что реликвией семейной на стене в доме висит. Ею еще мой отец немцев рубил и его отец тоже германцев, только в первую мировую. А эту я сам с любовью резал. Сидел, строгал, морил, красил, всю душу вложил. Знал, что приедет подрастающее поколение, подарок готовил, чтобы традиция передавалась и сохранялась.

Вышла и правда хорошая игрушка.

Точь-в-точь как та, что мне в его возрасте отец подарил. В носу чуть засвербило, накатили воспоминания. Когда тебе к восьми десяткам, оно бывает. Идешь, смотришь вроде на обычные вещи, а вокруг… Вся жизнь перед глазами проходит – та самая, которой ты свидетелем был.

Этот дом, что сейчас развалюхой стал, в свои годы был главным красавцем нашей улицы. Его друг мой строил, товарищ из детства, только помер, девяностые не пережил. А вон там, в те же лихие годы, коттедж построили на пустыре. Сейчас уже, в сравнении с новомодными хоромами, обычный такой домик, крупный только. Постарел, зарос слегка диким виноградом, и люди остепенились, проще стали. А в то время владельца соседи прозвали «бугром».

Мы шли медленно вниз по улице к реке. Родители Игорька давно уже там, с самого утра. Ну и нам пора догонять. Сумка с водой, бутербродами, полотенцами, пледом давила на плечо. Летнее солнце пригревало лысину.

Жарко будет. Хорошо, самое время для купания. Потом к обеду домой, окрошку есть. На квасе белом, да с огурчиками свойскими, сметанкой нашей местной. Яйца, колбаска, лучок, как положено. Аж слюнки потекли. Ну и картошечку горячую отварю, крупную на части порезанную к столу. Молодая только пошла, маслицем ее чуть полить, укропчиком приправить и будет пир горой.

По жаре – самая та еда. А потом мороженое. Это вам, конечно, не пломбир за двадцать копеек, который отец покупал раз в месяц с получки, но тоже хорошо.

Правнук прыгал вокруг, кружился, шумел.

– Кия, на тебе, на... Всех порублю! На... Гад. Получай!

Славный воин растет.

– Деда, а разве машины летают?

Он остановился, замер, уставился куда-то мне за спину. И тут я услышал дикий звук клаксона, грохот, шипение шин по асфальту.

Не думая, схватил пацана в охапку и дернул с дороги. Мимо пронеслась, долбя басами, тачка. Из слов я разобрал только «шмаль, бухай и бабья бл...ь». М-да, колоритно. В машине несколько человек. Не подростки и не мужики, что-то непонятное, промежуточное.

– Мозгов нет, чужие не вставишь. – Выругался я. Уставился на правнука, не испугался ли, все ли нормально.

– Деда, ты герой!

Мальчишка смотрел на меня глазами круглыми от счастья. Это приятно безмерно. Когда самый родной и любимый человек, младший в роду, видит в тебе пример для подражания. Этот взгляд стоит очень и очень многого.

Я улыбнулся в ответ, ничего не проговорил, только кивнул.

Мы двинулись дальше. Правнук шел рядом, смотрел по сторонам, не прыгал и не кричал. Ситуация с машиной его явно испугала, но говорить и жаловаться он не стал. Спустились по улице мимо домов и садов к пляжу. Раньше свободный вход был, а сейчас территория огороженная. С одной стороны, скажешь плохо, а с иной – порядок. Проходная, там знакомый мой сидит, хороший мужик. Махнул ему, идя ко входу.

И тут…

Знакомые басы, смех, шум-гам справа на парковке. И вновь что-то там про «бабья бл...ь».

Из пролетевшей мимо нас совсем недавно тачки выгружались те самые парни, трое.

– Еб...й рот! Поцарапал крыло! Сраные горки, бл...ь!

– Чо за место ты выбрал, Стасян? Х...ня какая-то! Драйва нет! Телок нет! Пи...ц.

Машина умудрилась на повороте въехать в пластиковый контейнер с мусором, опрокинуть его. Пакеты разлетелись по дороге. Содержимое вывалилось, но парни даже не думали поправлять положение, втроем орали друг на друга, матерились почем свет стоит.

Еще один, водитель, пошел договариваться, чтобы машину загнать на территорию пляжа. Так-то можно, но вот этим бы я хрена лысого чего разрешил. Вообще, метлой поганой погнал бы. Злость начала закипать внутри, но я сделал глубокий вдох.

Я взял руку внука и мы двинулись к выгружающимся.

Ощущения от компании тут же дополнилось нецензурной бранью из открытой машины. Музыка продолжала орать что-то невнятное, в котором мои старческие уши разбирали только «Х...й, пи...а, вот и вся еб...я».

Поморщился. Отступающая злость накатила вновь.

– Сука, е...я. Перекрашивать опять.

– Если на пляж с тачкой не пустят, я тебе е...о раскрою, Стасик.

– Да заткнись, урод. Сам бы место выбирал.

Я решил нарушить их матерную дискуссию.

– Убери! – сказал я громко и четко. Рука показала на раскиданный мусор и перевернутый контейнер.

– Чего? – Короткостриженый уставился на меня. – А дед, иди дальше давай, мелочи нет.

Его руки привычным движением смяли баклажку и пульнули ее в кусты. Холодная злость начала сменяться настоящей яростью. Это уже залет! Мало того, что вы мусорку снесли, орете как твари, так еще внаглую хамите.

– Чо зыришь, дед. Иди давай, солнце в твоем возрасте вредно.

С этими словами он заржал, достал очередную баклажку, крутанул, та зашипела, пенный напиток полился наружу.

Я чувствовал, что внуку, стоящему рядом, страшно. Рука его крепко сдавливала мою, сам прижимался ближе. Он верил мне, знал, что не подведу, защищу.

Трое у машины и еще один где-то сзади. Но я таких уродов в свое время легко раскидывал, а эти еще и пьяные. Серьезно с ними никогда и никто не говорил. Значит, мне учить уму-разуму.

– Подними, я сказал. Это наша земля! Здесь себя так не ведут.

– Чего? Ты меня учить будешь?

Второй парень, стоявший рядом, попытался остановить буяна, положил ему руку на плечо, но тот скинул, выпалил.

– На х... иди, Стасик. Слышь, дед-пердед, учить меня не надо. Я сам ученый. Вали отсюда, пока ноги целы. А то я за себя не отвечаю.

Третий в это время отвлекся от разгрузки, занял место у открытой двери. Я был уверен, что там под сиденьем у них есть что-то тяжелое. Бита, может монтировка. Откуда вы такие взялись? Из какой трущобы вылезли? Девяностые закончились давно, но, видимо, не везде и не для всех.

Сейчас начнется потеха.

– Игорюша, отойди. – проговорил я спокойно. – И сабельку я у тебя позаимствую, потом новую сделаю.

Правнук кивнул. Перечить не думал, лицо его стало серьёзном. Глаза смотрели и все понимали. Дедушка дает важный приказ, его надо выполнить, и все будет хорошо.

– Ну что, поговорим по-мужски?

– Ты, дед, совсем страх потерял.

Короткостриженый, покачиваясь, сделал шаг вперед, потом второй.

Пока он медленно шел, в душе моей закипала злость. Ах ты падаль пьяная. Ты же предков своих позоришь, землю свою, кровь свою. Что вы за люди.

Он ударил первым, тяжело, неуклюже.

Я сместился с линии, саданул сабелькой в лоб. Так, больше с назидательной целью. Получилось быстро, ладно, но мышцы ответили болью. Суставы заныли. Непросто будет. Но таким козлам я не проиграю и не отступлю. Хрена.

Парень схватился за лоб.

– Аааа…

Даже крови не было. Шишка появится приличная и все, а ты уже орешь.

– Молись, дед!

Из-за машины выбежал тот, что до этого тянул биту. Размахивал ею, подступал. Третий, вроде Стасик, растерялся. Он оказался то ли самым адекватным, то ли трусоватым. Когда твоих товарищей бьет какой-то мужик, даже если они не правы… Вполне мог полезть в драку.

Я встал в стойку. Была бы сабля настоящая… Хотя, рубить и резать их я бы не стал. Поучить нужно. Синяков да ссадин набить, чтобы знали, как хамить.

На пляже тем временем началась кутерьма. Правнук постарался, молодец. Помощь позвал. Шум и гам за спиной воодушевил. Но отвлекаться на это нельзя.

Вооруженный подбежал, ударил. Бита пролетела мимо. Бил парень хорошо, уверенно, но не понимал, с кем связался.

Мой хук левой влетел отморозку в ухо. Когда он согнулся, я сабелькой приложился по хребту. После чего тот рухнул на колени, заныл, бита вылетела. А мое оружие не подвело, не треснуло – хорошая работа, с любовью сделал.

Кулак болел. Спина ныла. Сердце долбило как бешеное. В голове мутилось. Старость не радость.

– Я это, я ничего. – Третий струсил, руки поднял, начал отступать в кусты. За своих в драку не полез.

Далеко, одним рывком не доберусь. Оставлять его в тылу тоже дело хреновое, но сейчас где-то за моей спиной еще один. Водила. Он трезвый, по крайней мере, должен быть таким. Хотя, после тех выкрутасов, что он делал на дороге, я не удивлюсь, если тоже пригубил пенного по такой жаре.

Не ошибся, он подкрадывался сзади, улыбался. Гадливо так, подло. В руках я увидел стеклянную бутылку. Ах ты ж тварь, хотел меня со спины садануть. Парень махнул, я с трудом ушел от удара. Сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Тяжело. Видел я, как из-за ворот выбегает мне на выручку пара крепких мужиков. Армяне, они тут кафе держат, шашлык наивкуснейший. Знаком с ними, хорошие люди. Вроде бы с юга, но родные, наши, улыбчивые, приветливые. За ними еще трое парней, отдыхающие в плавках. Лица собранные, злые. Увидели что творится, ускорились.

– Держись, отец! – закричал один из них.

Из КПП вылез охранник. В руках палка.

Бутылка пролетела мимо меня. Увернулся, ушел с трудом. Сабелькой отмахнулся, но тоже мимо. Отморозок натиска не сбавлял. Махнул еще раз, хотел разбить и розочку сделать. Пырнуть меня. Это же уже не просто драка, сущая поножовщина. За такое надолго присесть можно. Откуда вы такие дикие взялись?

– Осторожно!

Раздались хлопки. Знакомые мне выстрелы.

Охренеть! Это еще что?

Плечо обожгло. Больно чертовски. Меня крутануло, левая рука отказала, повисла плетью. Травмат! Тот трусливый выхватил, начал палить. Да его же здесь сейчас охрана положит. Только вот он до этого полпляжа пострелять может. Синяки ладно, а если в голову, а по детям?

Ах ты тварь! В груди закипал волной праведный гнев.

Я понимал, что сбоку вот-вот получу бутылкой, но медлить нельзя. Размахнулся, метнул деревянную саблю. Вложил всю силу и умение. Отвлекся. Удара от водителя я не увидел, увернуться уже не мог. Голова шла кругом, руки и ноги медлили, запаздывали.

Прилетело прямо в голову бутылкой, по затылку. Звон. По макушке что-то потекло.

Последнее, что я помнил – удар деревянной саблей промеж глаз стрелку. Попал, тот начал заваливаться. Картинка поплыла, я падал, отключался. До ушей долетел крик моего правнука.

– Деда!!!

Стук сердца – раз, два, три... Тишина... Как-то долго, черт! Долго. Где еще удар? Его не было.

Лишь звон колоколов. Или это в ушах у меня звенело?

Колокол продолжал гудеть.

Отдавал ударами по ушам, отзывался в голове.

Лицо болело. Зубы вроде целы, но саднят ужасно. Челюсть справа горит. Во рту привкус крови, соленый, неприятный. Что за... Ерунда?! Мне же по голове дали, прямо сверху, бутылкой. А здесь челюсть? И рука, левая – в нее прилетела резиновая пуля. Болеть должно адски, а тут… Как-то слегка и больше спина, а не плечо.

Но – жив!

Уже хорошо. Не подвело стариковское тело, выдержало. Еще поживу, воздух буду коптить, да подрастающее поколение учить.

Вокруг слышались крики.

– А ну назад. Назад, ироды! Хозяин! Вставайте!

– Пшел прочь, смердяка убогий. Холоп!

– Сами идите, откуда пришли!

Что происходит? Неужто драка не закончилась? Тот с травматом вроде осел, может, отпугнул идущих на помощь с пляжа? Черт. Башка болит, как будто мне в зубы дали кулаком. А вот шишки на затылке я не чувствовал и это удивляло.

От зуботычины не помирают. Надо вставать.

Но…

Почему вокруг холодно, промозгло? Стояло же жаркое утро. Меня что, знобит? А еще, почему я одет во что-то плотное? Похоже на шинель. Откуда, черт? Чувствую пояс, пряжка давит на живот. На ногах – сапоги.

Я открыл глаза.

Надо мной неказистый деревянный потолок. Высоко, метра четыре. Бревна выцветшие, старые, кривые, не струганные. Потрескались, лежат редко. Из-под них торчит солома, сухая трава, камыш. Запах сырого чуть прелого сена бьет в нос, сладковатый, неприятный. Слева от меня стог сена. Справа балка, прокинутая между опорами. За ней грязь и дождь. Улица. Хотя нет – просто открытое пространство и деревья. Лес!

Меня оттащили и накрыли чем-то? Погода так быстро сменилась и почему я в сапогах?

Кто орет? Если времени прошло много, отморозков должны были разогнать. Или повязать.

– Боярчик твой того, издох.

– Кидай палку свою и вали отсюда.

– Васька, давай ты его! Раз на раз.

– Негоже мне казаку убогого холопа бить.

– Хозяин! Хозяин...

В голосах я слышал насмешку, а в последнем – накатывающую истерику.

Прямо предо мной в метре застыл какой-то паренек. Он кричал и не пускал троих ко мне. Не тех пьяных дураков, нет.

Не пойму ничего. Ерунда полная. Черт! Да они опасны!

Разбой настоящий. Я же их вроде почти всех укатал. Да и мужики подоспели на подмогу.

А эти еще хлеще, чем та компания. У одного нож, у левого сабля! Самая настоящая. Откуда? Центрального плохо вижу. Вроде бы без оружия. Все одеты в какое-то карнавальное тряпье. Реконструкторы, что ли? Напились и буянят? Решили помочь своим сотоварищам. На двух машинах приехали. Обычные и ряженые. Странно. Не видел я вторых.

Игорь, вопросы потом. Не вмешаюсь, быть беде.

Парня порешат, и за меня примутся.

– Назад, ироды! Хозяин! Люди добрые! На помощь! – кричал не подпускающий к себе отморозков.

– Васька, давай уже разделай этого холопа. – Смешок слышался в голосе того, кто держал саблю.

Мои руки-ноги целы. Болит только челюсть. Пора действовать. Главное, чтобы старый организм не подвел.

Я резко вскочил, оказался рядом с левым – самым опасным. Тот уставился на меня, как на восставший труп.

– Живой! – Опешил, начал отступать.

Что-то мешало мне двигаться. Пояс тянул к земле. Как-то непривычно. Одежда тормозит. Но кости не ноют и мышцы работают как раньше, в молодости. Почти.

Все потом.

Мужик не ожидал, что я буду так быстр. Начал переступать ногами, отходить, разворачиваться в неказистую боевую стойку, замахиваться оружием. Но... я был шустрее и ощутимо опытнее.

Сабля – это тебе не игрушка. «Брось ножичек, сделаешь дырочку, не залатаешь».

Удар пришелся ему в кисть. Хороший, ловкий, хлесткий. Оружие вылетело.

– Брось, а то уронишь. – злобно выпалил я.

Дальше последовал знатный апперкот, от которого противник не защитился. Как тюфяк полетел в кучу сена. Признаков агрессии больше не подавал. А я развернулся, встретился взглядом со вторым. Лицо его исказилось гримасой злости. Рука потянулась к топору, что висел в петле за поясом.

У меня доли секунды, чтобы успеть его уложить и взяться за третьего.

Глава 2

Тот, что с ножом, стоящий от меня дальше всех, понял – легко не будет. Злобно оскалился. Готовился напасть, но нас разделяло метра три и паренек с палкой в руке. Он не атаковал, смотрел на них, косился на меня, вставшего сбоку. Помощи от него я не ожидал, не похож на опытного бойца. Но отвлечь врага на какие-то секунды – уже хорошо.

А эти двое, злые.

Ближайший мешкал, топор его застрял в петле, не шел.

– Падаль! – Выкрикнул он яростно.

Я воспользовался заминкой, подступил. Противник попытался ударить меня кулаком. Вторая рука все еще тянула оружие, держа его за обух. Настрой был серьезным, убить, не иначе. Но действия совершались медленно, вяло, неуклюже.

Что вы за балованы? Но, какие серьезные! Резать и рубить готовы. Посреди поселка.

Атака бандита не удалась. Я схватил выброшенную в ударе руку. Крутанул. Шагнул вперед.

– Ааа!

– Бэ. Болевой. – Процедил сквозь зубы.

Крик боли, хруст. Сустав сломан.

В нос ударил отвратительный, кислый запах немытого неделями тела, чеснока, гнилых зубов. Шапка орущего полетела с головы на пол, открывая сальные, нечесанные, полные колтунов волосы. Вояка весь скрючился в неестественной позе и выл от боли.

Что за налет ряженых бомжей?

Я толкнул его на третьего, уже готового напасть на меня с ножом. Двое столкнулись, попытались удержаться на ногах. Стали падать. Упирались друг за друга, хватались, надеялись сохранить равновесие.

– Свали! – Проорал тот, что был вооружен. – Порешу!

Ему почти удалось отпихнуть товарища. Устоять. Но я оказался рядом. Зашел слева. Там, где ему было очень сложно попасть по мне своим оружием.

Ударил под колено. Окончательно вывел из шаткого равновесия.

Как итог – оба рухнули.

Пара быстрых шагов. Ногой я откинул нож. Надавил на пальцы, с силой. Подошва отозвалась непривычно. Тонкая, слишком мягкая. Но я переступил на пятку, а там оказался каблук. Послышался хруст. Переборщил. Плевать!

Для надежности пнул раз, другой. Потом еще саданул тому, что валялся со сломанной рукой и причитал. Вот и все. Инцидент исчерпан.

– Полиция. Звони давай. – Проговорил я, поднимая глаза на четвертого, того, что оборонялся и до сих пор стоял вооруженный длинной палкой. – Чего застыл? Звони. И этих, и тех пускай вяжут. Охреневшие они вкрай.

Дело сделано, можно отдышаться. Хотя странно. Одышки-то особой и не появилось, в мои почти восемь десятков…

Что мы имеем? Где машина и те уроды?

Здесь трое явно пытались ограбить этого несчастного или даже убить. Или... Меня? И, что за черт? Где я? Это непривычная мне улица в поселке, где я отключился, не медицинская палата. Хотя, судя по костюмам, на дурдом смахивает. Не пляж, куда меня могли оттащить.

Я начал осматриваться и душу стало переполнять все большее удивление.

За навесом шел моросящий дождь, кругом грязь. На другой стороне дороги или улицы, черт разберет, несколько чахлых домиков. Слева, метрах в ста видна... Церковь? Деревянная, сложенная недавно, маленькая, с невысокой часовней. Этажа два, может, два с половиной, не больше. Рядом еще несколько строений и пристроек.

Не понимаю. Рука инстинктивно коснулась макушки там, куда, как я помнил, прилетела стеклянная бутылка. Но раны не было, даже шишки не было. А еще он прилично так зарос. Последние лет десять шевелюра моя была ощутимо скуднее.

Вновь ударил колокол.

– Хозяин. – Парень стоял и смотрел на меня совершенно ошалело. На нем кафтан, шерстяная шапка, сапоги. На поясе сумка. В руках все еще дрын. До оглобли не дотягивает, так – дубина, неказистый посох.

Тоже реконструктор?

– Ты кто такой? Что тут творится? – Спросил я, прикидывая, что угрозы пока нет и можно заняться расспросами.

– Эко вас, хозяин, приложило... – Парень хлопнул глазами. – Но как вы их. Ух, ух...

Точно – приложили, щека тому свидетель, зубы саднили. К вечеру пройдет. Ерунда.

– В полицию звони, дурачина. Какой я тебе хозяин.

Ждать действий от этого испуганного парня себе дороже. Я потянулся к карману. Там должен быть... Черт.

Рука наткнулась на эфес. Сабля! Чего? Откуда?

И тут я начал понимать. На мне тоже надет кафтан, толстый, суконный, как пальто. Ткань хорошая, дорогая и отделан мехом. Богато. Только вот грязен – что есть, то есть. Под ним чувствовалась нательная рубаха. На ногах – штаны широкие, шаровары вроде бы, сапоги высокие. Перепоясан я и снаряжен. Сабля, кинжал, сумка.

Шутка, что ли, какая-то.

Я погладил деревянную рукоять сабли, провел рукой по развитому перекрестью, хорошо прикрывающему в бою кисть. Схватил, будто вытащить хочу. Вдохнул, ощущая накатившее чувство уверенности и спокойствия. Оружие всегда на меня так действовало. Чуть вынул добрую сталь из ножен, провел пальцем. Ковка, шлифовка, маслом покрыта слегка – качество хорошее, но на новодел не похоже. Полировано слабо. Лезвие не острое, без зазубрин. Ну-ка... Потянул еще. Где-то от середины заточка улучшалась, становилась все острее и острее. Доставать до конца смысла не было и так все было ясно.

Это не муляж, это взаправду. Сабля – оружие. Ловким движением я отправил клинок обратно в ножны. Хмыкнул.

Вновь ударил колокол.

Около церкви собирались люди. По нашу душу, больше незачем.

– Вяжи их. – Я строго выдал приказ. – Ремни снимай, ножи, топоры в сторону. Все железо найди и забери. Сапоги проверь, а лучше сними и вытряхни все. Руки за спину и вяжи.

Голос звучит непривычно, хотя похож. Старческая хрипота куда-то делась.

Уф. Так. Выдохнули. Отбился, сейчас во всем разберусь. И не в таких делах бывал. По порядку. Что за маскарад? Что за место?

Я сделал пару шагов. Отступил от места драки. Встряхнулся. Ощупал себя. Тут же последовала новая порция непонятного, вызвавшая удивление. Это же не я. Тело не мое. Ему явно не к восьмидесяти, а... лет двадцать, может, даже меньше. Заросший, небритый с длинной щетиной, худой, высокий парень. Достаточно крепко сложен, но мышц точно не хватает. Похоже на то, что в отрочестве тренировался, а потом человек забросил физические нагрузки.

Это какой-то новый я?

Ладно, понял, принял – взял на вооружение.

Что еще. Руки... Мозолей нет, к работе не приучен. Зеркало бы. Найдется оно у местных? Хотя судя по домам, вряд ли. Бедновата округа.

Так. Что еще? Какая информация есть?

Этого парня, что отчаянно зовет меня хозяином, надо расспросить. Это раз. Он, видимо, мой слуга. Трех отморозков допросить. Это два. Народ успокоить, это три. Только придется начинать с конца, судя по всему. Толпа понемногу двинулась в мою сторону от церкви.

Язык понимаю, говорят на русском, уже хорошо.

Есть ли здесь у них местный, эээ... Шериф? Кто знает. Но вроде бы люди как-то достаточно кучно сгрудились, идут не спеша. Сто метров, может, чуть больше. Сейчас вопросы задавать начнут и что? Я этих дураков не убил. Кровь не пролил. Они сами напали.

Правда на моей стороне. А сила она, как известно – в правде.

– Хозяин. – Донеслось сзади. – Вы как?

Хотелось сказать, что в норме, но голова пошла кругом. Всплывали какие-то неведомые и не видимые мной ранее образы. Память парня, которым я стал, ее остатки. Это хорошо, может смогу понять хоть что-то из происходящего. Освоиться.

Но потом. Сейчас проблемы решать надо.

Переварить поток всей идущей информации в один миг было невозможно. Основное, что я понял, зовут меня Игорь, тезка значит, Данилов. Я молодой боярин, сын боярский, и везу некие письма из Москвы в Воронеж и на Дон к казакам. Со мной слуга, тот парень, что вяжет нерадивых разбойников – Ванька Коршун. И здесь, где именно, память отказывалась подсказывать, мы должны встретить подьячего Разрядного приказа и передать ему одну из бумаг.

Так.

Уже кое-что. Работаем.

– Ванька. Как там эти... казачки? Я более-менее пришел в себя. Ты смотри не убей их. Расспросить надо будет.

– Не извольте беспокоиться, хозяин, все живы, охальники. Свяжу так, что не утекут. Парень уже успел их разоружить, скинуть сапоги. Одного скрутил. Занимался вторым.

Быстро работает, молодец.

– Напомни, как это богом забытое место называется?

– Это вы, хозяин, верно подметили. – Проговорил, не оборачиваясь и не отрываясь от работы Иван. – Зовется-то оно совсем уж страшно. Чертовицкое. Недоброе название, ох недоброе, чуял...

Я не слушал его дальнейших причитаний. Смотрел по сторонам. Это же мое село, что близ Воронежа! Здесь и детство прожил, и старость встретить решил. Осел, домик купил. И...

Стоп, может, ошибся. Мало ли таких названий по стране нашей.

– А до Воронежа нам еще, сколько?

– До городу то, хозяин? Здесь заночевать хотели. Письмо передать. А завтра должны были туда прибыть. Коли все хорошо случится.

Сомнений нет, с местом определились. Но время точно не мое. Далёкое прошлое, но какое. Судя по одежде и наличию сабли – это эпоха что-то от Ивана Грозного и до Петра первого. С учетом того, что Воронеж построили в конце шестнадцатого века, уже после смерти сурового государя, то рамки ограничены примерно веком. Жестокие сто лет почти постоянных войн.

Занесло.

– Ванька, письма где?

– Знамо где, хозяин. На лошадях, в сумах.

– А лошади? – Что-то я их не приметил, когда изучал обстановку вокруг.

– Так вон, хозяин, отошли поодаль. – Парень, завершив связывание второго, распрямился, уставился на меня. – Хозяин, с вами все хорошо? Этот гад вам врезал сильно, так.

Он с негодованием пнул того, кто продолжал стонать, держась за сломанную руку.

– Голова кругом идет. Тут помню, тут не помню. – Губы расплылись в улыбке. На память пришла крылатая фраза из советского кино. – Но, терпимо. Как дело было, говори.

– Мы, получается... – Ванька продолжил работу с разбойниками. Поднял за грудки последнего, которого я вырубил апперкотом. Повалил на землю ничком. – В поселок этот въезжать стали, а тута эти трое. Вы думали, встречают, а они грабить нас удумали. Ну и вы...

Он замолчал, глаза опустил, слова искал верные.

– Что я?

В голове зрело понимание, что боярин, тело которого теперь принадлежит мне, был слабым в плане характера. Струсил, скорее всего. По роже получил и помирать собрался.

– Вы с ними поговорить хотели, урезонить, миром обойтись.

– Не вышло. – Я дотронулся до скулы.

И не такие удары я пропускал в своей жизни. Вставал и бил в ответ так, чтобы противник второго уже не мог нанести. Через многое прошел, пока на покой не ушел по возрасту. А на старости лет без командировок опасных жить стал, семьей занимался – внуками и правнуком.

Ванька продолжал говорить, связывая третьего.

– Несмотря на ваше словесное мастерство, хозяин, настроены они были решительно. Напали... – Я продолжал слушать. Было понятно, что слуга подбирает слова, чтобы ситуация звучала не так ужасно, как оказалась на самом деле. Да что я за рохля был? Оружие же есть. От троих не отбился? К людям, к церкви не прорвался? Чудно.

– Вы саблю вынуть не успели, хозяин. – Выдал Иван как-то сбивчиво. – Ну и один охальник вас по лицу ударил. Сильно. Вы отшатнулись, отступились, оступились и пали. А я их палкой вот, к вам не пущал.

– Упал, значит.

Внутри разгоралась злость и негодование.

– Ну а потом вскочили вы и как...

Он разогнулся, уставился на меня. Во взгляде я чувствовал нарастающее недоумение. Не ждал от своего господина таких свершений. Не ожидал и, чем дальше, тем больше удивлялся. А еще поглядывал в сторону приближающихся людей, недоверчиво и с напряжением.

– Ясно.

Я тоже глянул туда. Народ прошел больше половины пути к нам. Метров тридцать-сорок, совсем рядом. Удары колокола прекратились. Раз драка завершена, звонарь решил лишний раз не стараться и не собирать еще какой-то народ.

– Хорошо лошади не разбежались. Ты тут, я сейчас.

– Да, хозяин.

Выбрался под дождь. Моросило слабо, вроде бы стихия унималась.

Кони наши стояли чуть поодаль, метрах в пятнадцати. Спрятались под прикрытие деревьев, чтобы не мокнуть под потоками льющейся с небес воды. Сразу я их не приметил, отвлекся на храм, который меня до глубины души удивил.

Чавк, чавк.

Земля эта еще не знала асфальта и даже щебенки. Деревянные мостовые, это только в крупных городах, а здесь в грязи бы не утонуть.

Лошадей было три. Мой скакун черный, достаточно крепкий и добрый, даже для конной сшибки подойдет. У слуги вьючная похуже, но тоже вполне ничего. Отец меня еще в детстве учил в лошадях разбираться. Он в этом мастак был, не просто так у Доватора служил. Забылось с тех пор многое, но база осталась. Помнил кое-что.

Я погладил коня по крупу, тот фыркнул, стряхнул воду. В нос ударил травяной, с примесью мускуса и навоза, немного землистый запах.

– Хороший, хороший. – Проговорил я спокойно, по-доброму.

Так. Письма.

Ну и где вас искать?

Внутренний голос подсказал – в небольшой седельной сумке, что накрыта дополнительно провощенной кожей, защищающей от дождя. Открыл, увидел два крупных пакета и один завернутый свиток. Нужен был по ощущениям последний. Я достал его, запрятал под кафтан на груди и двинулся обратно.

Толпа уже почти подступила к навесу, где произошла наша драка с казаками. Преимущественно крестьяне, бедные, ободранные, напряженные. В руках оглобли, сохи и прочий снаряд, который можно пустить в дело в случае опасности. Несколько человек было одето лучше, богаче. Примерно, как те разбойники, что на меня напали. Только вооружены качественнее, у каждого сабля в ножнах на боку. У половины воинов – луки и колчаны стрел.

Я отметил, что до моего кафтана и шапки им было далеко. Даже Ванькина одежда была немного лучше.

Хм, прошлый владелец тела не понимал, что значит маскировка. Не думал сливаться с другими людьми и не выделяться из массы. Для того, кто везет важные письма, опрометчивое поведение. Надо исправить.

Дождь стихал. Небо было обложное, низкое, серое, но лить перестало. Лишь ветер сносил капли с деревьев.

Толпа остановилась подле навеса.

Из пришедших людей вперед сделал шаг высокий, худой, даже изможденный, пожалуй, мужчина. На нем был серый кафтан, перепоясанный кожаным поясом, на котором висела сабля с простой деревянной рукоятью. Шапка с потертым, поеденным молью мехом. Примечательно было то, что все пуговицы, кроме одной, самой верхней, были деревянными, а та красовалась серебряным отблеском.

Я, возвращаясь от лошадей, остановился в пяти шагах от него. Положил руку на эфес, расправил плечи.

– Вы всех гостей так встречаете здесь? В своем Чертовицком?

Он слегка опешил. Я видел, что не ожидал подобного поведения и этих слов от меня.

– Ты кто таков будешь, мил человек. – Проговорил он медленно, выдержав паузу. – И почто гремел, почто казачков побил?

Гремел? Я стрелял? Или слуга мой?

Разберемся.

Толпа за спиной выступившего вперед служилого человека загудела. Еще четверо похожих по одежде и вооруженных длинно клинковым оружием мужчин вышли чуть вперед, заняли место за спиной говорящего от лица поселения. Глаза злые, лица суровые, бородатые, руки на рукоятках сабель, готовы чуть-что драться. Выглядели они опытнее тех, кого я уложил под навесом.

Пятеро, да плюс толпа, это не то, с чем бы хотелось схлестнуться. Надо договариваться.

– Я, Игорь Васильевич Данилов. – Смотрел на них, не отводя взгляда, ждал недоброго, был готов действовать, но говорил спокойно. – Приехал я по делу к подьячему Разрядного приказа, местному. Казачки живы. Так, помял их немного. Сами виноваты. Пугнуть меня решили, пошутить, в татей поиграть, видимо. Или шапка им моя понравилась, тут уж не знаю.

Говорил серьезно, без улыбки на лице. Стратегия в том, чтобы не обвинять напрямую известных здесь людей. Мало ли кто они такие, может родня того, кто передо мной сейчас. Сейчас спокойно с толпой все порешаем, а насчет казаков с главным, уже после обсудим, как так вышло со мной и почему.

– К подьячему? Так это я. Яков Ключев. – Тот, кто стоял первым, оказался нужным мне человеком. – Что за дело ко мне у тебя?

Отлично, не ждать в такой напряженной ситуации нужного человека. Разберемся здесь и сейчас.

– Яков, не знаю, как по отцу тебя. Письмо я тебе привез из Москвы.

– Из Москвы? – Подьячий проговорил это медленно. Рука легла на эфес сабли. Добавил тяжело. – Значит, из Москвы ты к нам.

Мужики сзади напряглись еще сильнее. Вот-вот сабли потянут наружу. А толпа загудела, словно недовольный рой пчел. Я увидел, что стоявшие сбоку начали понемногу меня обходить. Лица не добрые, напряженные.

Глава 3

М-да, попал. Не в чести здесь у них столица.

Неужели, Смута? Вот это занесло, так занесло. В это время, считай, каждый сам за себя мог воевать.

– Я, человек посыльный. Окинул их взглядом. Раз письмо везу, должен передать. Служба такая.

Сделал вид, что не обращаю внимание на угрозу, достал свиток. Показал. Добавил.

– Вот бумага. Вы, люди добрые, если пускать к себе не хотите, право ваше, развернусь и уеду. Закон ваш чту. Но вручить должен.

Толпа стала перешептываться. Интересно, сколько из них тут читать умеют? Подьячий, уверен, обученный. А вот остальные? Для них грамота – нечто большее, чем для нашего времени письма.

– Эко. – Усмехнулся худощавый дворянин, говорящий от лица толпы. – На ночь глядя так и умчишь, боярин? таки

– Я в чужой монастырь со своим уставом не лезу. Надо, в лесу переночую.

Народ зашептался еще сильнее. Те крестьяне, что обходили меня сбоку, остановились, стали переглядываться. Даже как-то расслабились, опустили оружие.

– Пока не гоним, раз с миром пришел. Давай письмо, раз привез.

Идти к толпе опасно. Здесь у меня есть пространство для маневра, а подойду, вмиг окружат. Не, так дело не пойдет. Умнее надо.

– За гостеприимство спасибо. А с письмом погоди, подьячий. Сыро. – Я бросил короткий взгляд на небо. – Дождь капает, бумагу повредить может. Я за сохранность головой отвечаю, сам понимаешь. Лучше под навес зайдем. Там и передам, в сухости. – Постарался добродушно улыбнуться, не отводя взгляда от толпы. Убрал руку от эфеса, который поглаживал, добавил. – К тому же у казачков спросить стоит вначале, чего они так меня невзлюбили. Я посыльный, а не бандит какой-то.

Мужчина буравил меня взглядом. Я понимал, что он размышляет, как поступить, и мне это все больше не нравилось. Ситуация неприятная, влез в нее не я, а прошлый хозяин тела, но рулить-то мне.

Выходило по всему, что гость в моем лице – нежданный и нежеланный.

В этот момент из стоящих за спиной подьячего людей выдвинулся еще один боец. Запыхавшийся, видимо, догонял и присоединился к толпе в последний момент. Уставился на меня.

– Эти люди у меня жили… Хлеб со мной делили… А ты их побил, московит. Негоже!

Ага, вот и проявил себя еще один мой недоброжелатель. Более крепкий, приземистый, широкий в плечах.

Толпа вновь заворчала, но как-то уже спокойнее.

– С кем жили они, мне неведомо было. Но когда все ценное отдать требуют, да саблей угрожают, я в зубы бью. – Улыбнулся я злобно. С такими только так говорить следовало. – По-другому не приучен.

– Ах ты...

Горячая голова. Что, в драку полезешь. Раз на раз я тебя в бараний рог скручу. Давай.

– Погоди, Федор. Тут дело неясно. – Яков положил руку на плечо покрасневшему от злости. – Мы же не разбойники, мы люди служилые. Зайдем, чего мокнуть-то. Поговорим. Решим. Человек же пред нами стоит, по пути все молвит. Не бежит, не кричит, саблю не выхватывает, не угрожает. Охолонись. Нас вон сколько, а он один, стоит перед нами. Что мы, лиходеи какие, а?

Это была победа. Напряжение ситуации спадало. Да, еще не все понятно, далеко не все, но по крайней мере меня здесь и сейчас не окружат и не попытаются забить палками. От толпы отбиться – дело непростое. Кровь лить не хочется.

Тем временем Яков повернулся к мужикам, простым работягам, и громко проговорил.

– Холопе, крестьяне, люди добрые, расходитесь! Угрозы нет. Спасибо, что явились всем миром. Дело мы дальше сами решим! Ну а кто при сабле, собратья, дворяне, прошу остаться.

Народ заворчал, затоптался.

Слуга мой смотрел на все это от стога сена, куда и уложил трех связанных казаков. Лицо его выражало невероятное удивление. Взгляд, напуганный и растерянный, перебегал с меня на толпу и обратно. Уверен, он ошалело думал, как будет меня выручать. Но, так сложилось, что я сам себя выручил, да и его в придачу. Прошлый хозяин так делать не умел. Ни говорить, ни убеждать, ни сражаться.

Ничего, парень, теперь все по-иному будет.

Вооруженные мужчины, которых помимо Якова и Федора было пятеро, переглянулись и остались. Толпа стала расходиться по делам. Мужики бубнили себе что-то под нос. На меня было брошено несколько заинтересованных, опасливых и негодующих взглядов.

Спустя пару мгновений все оставшиеся зашли под навес, где я и протянул письмо подьячему. Но тот пока его не взял, показал рукой, что мол – потом.

– Скажи, Федор. – Проговорил Яков, буравя своего земляка взглядом. – Жильцы твои, недели две же тут обретаются, так?

– Ну, так. – Насупился ответчик.

Подьячий смотрел на снятые с разбойников сапоги, валяющуюся рядом с ними саблю, топор и несколько ножей, поглаживал подбородок. Сами казаки приходили в себя, сидели насупленно, молчали.

Понятно, к чему идет, но интересно, как вывернет.

– Ты сказал, что рыбу ловят, промысел у них, так?

Мне с трудом удалось сдержать смешок. Рыба… Саблей много ее не наловишь.

– Ну, так. – Выдал Федор. Он тоже начинал понимать, хотя туго.

– А как так получается, что эти трое с оружием после полудня, ближе к вечеру у края поселка оказались? Где удила их, где сети? Саблей да топором не наловишь много. – Яков покачал головой. – Чудно. Как ждали кого. Виданное дело в дождь тут сидеть. Когда у реки шалашик себе соорудили и у тебя часто сиживали и ночевали. В дождь поклевка-то хорошая, сам знаешь, а они тут да с оружием.

Он вновь почесал бороду, перевел взгляд со снаряжения казацкого на своего товарища, проговорил.

– На посыльного, да на дороге, да в такую погоду случайно налетели? Рыба-то, она вон там, в реке. – Он махнул рукой в сторону церкви. За ней, внизу под склоном несла свои воды к Дону река Воронеж. Потом добавил. – А тут рыбы-то нет, Федор.

– Казаки, люди вольные. – Процедил коренастый дворянин, стиснув зубы.

Ситуация не простая, но подьячий, мужик толковый, почувствовал, что здесь дело нечисто, начал вопросы задавать. Это хорошо, сейчас все и разберем.

– Казаки, я мыслю, разбой учинить решили, Яков Семенович. – В разговор вмешался еще один служилый человек. Среднего роста, неприметный такой, среднего телосложения и среднего же возраста. – Это по моей части. Ты не кипятись, Федор, не кипятись. Я вижу, что эти трое решили разуть, раздеть нашего гостя, а он им отпор дал. А может быть...

О, знакомый типаж. Даже в это время и в этом месте такие люди встречаются. Этакий особист, которого не видно, но он следит за тобой.

– Да вы что, крамолу во мне искать удумали?! – Выкрикнул поселивший к себе казаков-разбойников служилый человек. Лицо его перекосило от злости, рука сжала рукоять сабли. Клинок на четверть показался на свет. – Видано ли это? Григорий, я такого не потерплю!

Мужик то ли хитрый и игрок хороший, то ли, наоборот, простой и горячий донельзя.

– Не кипятись, саблю спрячь. Мы же разбираемся. Думается мне, они письмо хотели умыкнуть. – Названный Григорием продолжил говорить вполне спокойно, не обращая внимания на агрессию. – Раз гость из самой Москвы его вез, значит важное оно. Нынче-то с письмами опасно ездить. Особенно с важными. Верно я говорю?

– Верно, Григорий, не знаю, как тебя по отцу. – Нужно было вмешиваться в разговор. – Письма я везу не только вашему подьячему. Важные они.

Остальные служилые люди закивали. Григорий повернулся ко мне, уставился пробирающим до глубины души холодным взглядом голубых глаз. Сущий особист, никак иначе, первое мнение не ошибочное.

– Ты, мил человек, поведай нам людям простым, откуда, куда, зачем? А потом мы казачков-то поспрашиваем.

Секретов держать смысла не было. Правда и открытость в моем случае, лучший аргумент при работе с этими гражданами.

– Я и холоп мой, Ванька, ехали из Москвы. – Медленно, пытаясь выдернуть информацию из памяти тела. – Письма у нас к вашему подьячему, имени и фамилии я не знал до встречи, еще на Дон к атаману казацкому и в Воронеж к воеводе. Опять же имен и фамилий нет.

– От кого?

В голове всплыли писари какие-то. Лица бородатые, усталые, столы, шкафы, заваленные бумагами.

– Посольский приказ. От кого, не знаю, дело не мое. Дали задачу доставить, я везу по назначению. С воеводой в Воронеже, думаю, несложно будет, а вот с атаманом… – Я сделал паузу. – Не просто.

Григорий погладил подбородок. Борода у него была совсем редкая, неказистая такая, немного козлиная на вид. Молчал.

– Получается, что казачки, что две недели у нас тут под боком рыбу ловили, да на баб наших поглядывали, решили тебя встретить сегодня. Именно сегодня. Чудно. – Хмыкнул Яков, вступая в разговор. – Как прознали?

Вот ты тоже спросил.

– Этого не знаю. Ждали они меня. Слазь с коня, говорят. Решил, опасно у вас тут, может, татары лютуют или разбой какой. Охрана они. Думал, к подьячему отведут. – Я добро улыбнулся, показывая, что никому зла не желал. Оно, мол, как-то так само случилось. – Хитростью взяли.

Окажись я в этом теле чуть раньше, казачков по кускам собирать пришлось бы. Может так-то и лучше как-то вышло. Они живы, расспросить можно. А так – конем потоптал бы, саблей посек. Трое против конного – мелочь. А нас двое.

И здесь меня осенило. Они знали, что пришлый я – полный идиот… Черт, да это подстава чистой воды.

– Брешет он, други, брешет, собака! – Один из разбойников подал голос, пока я размышлял. Тот самый, который хотел меня ножом резать. – Он нас, боярчик этот, кнутом бить пытался. Охальниками назвал, поносил, на чем свет стоит.

Служилые люди начали переглядываться. Слово незнакомого московита против троих известных им казаков.

– Насмехался. Москаль, одно слово. Веры ему нет никакой. Не верьте ему, други! – К первому присоединился второй, со сломанной рукой. Выкрикивал с болезненной гримасой на лице. – Побил нас. Вы бы не подоспели, заколол бы, как свиней.

Третий, что только в себя пришел, закивал.

– Стоять! – Поднял я голос. – Первое! Еще раз кто собакой, или как еще меня недобро назовет, нос сломаю. В лучшем случае. И буду в своем праве.

Взгляд мой буравил казаков, и те мигом притихли. Было желание подойти и дать леща, но я сдержался. Все же они пленники. Местные служилые люди должны их судьбу решать. К тому же на лицах дворян я увидел одобрение своим словам. Не понравилось им, что кто-то на боярина орет как на холопа провинившегося.

– Второе. – Я продолжил медленно. – Раз говорите против меня. Давайте подробнее, как же это я вас поносил? В какой руке кнут держал? На кого замахнулся, может ударил кого? Может следы побоев есть? Ну!

Не на того напали, казачки. Я в свое время много народу разного допрашивал, расспрашивал. Когда по аулам в Афганистане работаешь, понять пытаешься, кто враг, кто друг, у кого оружие под полом, у кого дурь всякая, а кому помочь надо от имени Советского Союза – не такому научишься. Там целая школа, где ошибка не только твоя жизнь, но еще и десятков, а может, и сотен людей.

– Чего замолкли! А! – Подтолкнул я их, чтобы времени соображать и выдумывать не было. – Говорите!

– Так это... Богохульно поносил. – Забубнил тот, у кого была рука сломана. Мне все больше становилось ясно, что он у них главный. – Словами черными. Самыми грязными...

Хорошо, что ему досталось от меня больше всего. Думать тяжелее, и авторитет его просел.

– А хлыст?! – Рявкнул я.

– Хлыст. Так это... Дождь же...

– Нет у нас хлыста! – Закричал Ванька. – Хозяин! Нету! Отродясь не было. Вы коней не погоняли никогда, не били.

Смышленый он у меня парень. Молодец. Я что-то такого и ожидал. Не верилось мне, что прошлый трусоватый я решился на троих казаков первым полезть. Ждали они его – тюфяка и рохлю, а дождались меня на свою голову. Расхлебывают то, что сами заварили.

При этих мыслях я криво улыбнулся, и разбойникам сие очень не понравилась.

– Так, он грозился только! – Заорал казак со сломанной рукой.

Почуял, падаль, что сморозил не то. Сам себя во лжи обличил. Поздно оправдываться.

– Молчать. Все уже сказал. Брешешь всем нам.

– Григорий Неуступыч, я их тут вчерась тоже видал. – Проворчал один из молчавших до этого служилых людей. – И дня три назад, было.

Что же ты раньше молчал-то, а? Пока сами не раскрылись за московита вставать не хотел?

А он тем временем продолжал.

– Спросил их. Говорили, девка красивая тут ходит. Крестьянская дочка, валежник собирает и возвращается к вечеру. Ждут, свататься хотят. Люди не жаловались, я как-то и не мыслил ничего дурного то. Сидят и сидят.

Хорошо то, что теперь правда на моей стороне. Разобрались, дальше пойдем,к письмам.

– Так. – Яков повернулся к Федору. – Видимо, мужики эти битые, все же, что-то недоброе затевали. Ты их откуда знаешь?

– Ах ты ж, сыть волчья, Васька смердяка! – Заорал Федор, саблю из ножен выхватил. – Ты же меня что, перед своими сотоварищами подставить решил.

Все же горячий он, а не хитрый. Доверился казакам, а они его кинули.

Другие служилые люди напряглись, оружия не достали. Знали, чего от товарища ждать.

– Охолонись, Федор. – Яков смотрел на пышущего злостью земляка. Потом перевел взгляд на меня. – Московит, горячий он у нас. Не бери в голову.

– Федор. – Это был уже Григорий. – Получше казаков допросим. Судом решим. Сабельку опусти. Не надо здесь.

– Перед вами, собратья, стыдно. А эти...

Со словами этими он злобно смотрел на казака, того, что постанывал, держась за сломанную руку. Тряхнул головой, сплюнул, лицо кривая гримаса перекосила.

Мне все понемногу становилось понятно. Ситуация обыденная.

– Ты, Федор не кипятись. Саблю спрячь. – Продолжил Григорий. – Пойдем в храм все, там и поговорим уже. Более предметно. Там и письмо глянем. Сухо там. И спокойно. В церкви-то за оружие хвататься никто не будет. Давайте други, пособите этих казачков туда доставить. Московит, тебя тоже приглашаем. Не откажи. Будь гостем.

– Хорошо.

Ситуация вроде бы разрешилась.

Федор саблю опустил, в ножны загнал резко, злобно. Крутанулся на месте и под вновь начавший накрапывать дождь вышел из-под навеса. Отошел, застыл в ожидании.

Недовольные разбойники ругались, когда их поднимали. Вроде бы главный стонал, увещевал, что ранен и руки не чувствует, и что за увечья московский боярин, то есть я, должен денег ему. На лечение и как виру. Остальные двое тихо бранились себе под нос, косо поглядывали друг на друга. Дворяне не слушали, толкали вперед.

– Давай, пошел.

Компания у казаков смотрелась сплоченной, но... Таких расколоть несложно. Перекрёстный допрос. Каждого вызвать, надавить, сразу все выболтают.

– Ванька, коней давай забирай и веди к церкви. – Приказал я.

– Хорошо, хозяин. – Парень пошлепал по грязной дороге к стоящим все там же под кронами деревьев лошадям.

Я было хотел двигаться следом за остальными служилыми людьми, как меня остановил Яков. Мы остались с ним вдвоем под навесом и чуть задержались.

– Хотел чего, подьячий?

Он смотрел на меня холодным немигающим взглядом человека, бывавшего в передрягах.

– Лихой ты парень, раз троим рожи начистил. – Проговорил он. – Вижу, в деле бывал. Да про то, что из Москвы так открыто всем сказал. Не забоялся. Не стал душой кривить. Но, как бы лихость твоя дуростью не обернулась.

Все же гостей из столицы здесь не жалуют. Перво-наперво надо понять, год какой. От этого плясать будет проще. Пока что информации очень мало.

– Двум смертям не бывать, а одной не миновать. – Ответил я, выдержав короткую паузу и улыбнувшись. – Мне скрывать нечего, я человек честный. Тебе, Яков, спасибо, что рассудил все по делу.

Какая будет реакция на такие слова? Не просто же так он оставил меня здесь. Хотел что-то сказать, узнать, поговорить. Я-то ничего путного в ответ выдать не могу. Сам не понимаю, что вокруг творится и как я здесь очутился, кем послан и зачем.

Кроме мысли, что везу письма, зацепиться мне было не за что. И какие-то еще обрывочные воспоминания. Вот и все, что есть. Опыт прошлого меня здесь пришить можно, но сложно.

– Молодой. – Вздохнул, сплюнул, лицо скривил, словно сливу неспелую съел. – Жалко мне вас, молодых. Когда мрете по глупости. По своей, по чужой. Да и вообще, жить то дальше кому?

Ох, мужик. Знал бы ты, что мне лет не так уж мало. Выходит, побольше чем тебе. И опыта, думаю, больше. Только вот ты тут все понимаешь, знаешь, по крайней мере, на месте за ситуацию, а я пока что в этом плох.

Первым делом, решить надо эту нависшую задачу.

– Не жалуете вы тут гостей московских, верно? – Задал я прямой вопрос. Давай, скажи отчего. Назови причину и мне будет проще понять, что здесь вокруг творится. Какая политическая ситуация сейчас.

– И да, и нет. – Покачал он головой. – Время такое, сложное, смутное. В Москве царь один, а вокруг еще. Цари другие. Кто себя теперь только царями не именует. И каждый служить требует. Себе. А других воевать. Присягу дать. Конно, людно и оружно выступить в составе войска. Против таких же, как мы, людей русских, православных. А на земле кому оставаться? Вот и беда.

Яков вздохнул, тяжело.

Понимаю тебя всем сердцем, гражданская война – страшная штука. Раз царей много, то самый апогей смуты. Шуйский, скорее всего, на троне. Если так – ох, сейчас завертится…

Мы не спеша двинулись вслед бредущей по грязи к церкви процессии.

Пока шли, я вспоминал. Так-то немного интересовался историческим вопросом, читал литературу некоторую и более или менее понимал, что к чему и почему.

Выходило так:

Юг страны поддерживал, преимущественно Лжедмитриев. Сначала первого, потом второго. Только для местных, они, выходит, царь Дмитрий Иванович. Вполне законный претендент на трон. Затем Юг, когда с самозванцами было покончено, на сторону ополчений встал, опять же и первого – неудачного, и второго – которое ляхов из кремля московского выдворило.

А кто сейчас в Москве правит? Неясно. От года, а может, даже и от месяца зависит.

С последним было чуть проще – хотя, судя по погоде, тоже определить сложно. Не снег не зима. Листья зеленые, не очень густые – на осень не тянет. Дождь, сыро и промозгло. С учетом тогдашнего климата и заморозков в начале семнадцатого века это может быть и лето, но, скорее всего, конец весны.

Мы брели, чавкая по грязи, и Яков произнес.

– Вам там в Москве, может, и видней, что да как. Вы там подле царя сидите. А нам тут, на земле... – Он вздохнул. – Нам здесь от года к году все тошнее становится. То ляхами пугают, то татары ходят, то свои. – Подьячий остановился, посмотрел пристально. – Истосковалась земля по твердой руке. По царю такому, что всю эту смуту...

Он сжал кулак, потряс.

– Яков, понимаю тебя. Но и ты, и я, люди служилые. Служба у нас такая. Что в Москве, что здесь под Воронежем. – Проговорил я, не отводя взгляда. В душе моей зрело полное понимание этого человека. – Мы же здесь все люди русские. За землю свою держимся и кровь проливаем.

Он хмыкнул в ответ.

– Против кого? Это при Иване Васильевиче, отец сказывал, все ясно было. А сейчас? Дмитрий, сын его, выходит, покорности и службы с нас требует. А как верить, если его уже раз убивали? В Москве при свидетелях. Выжил? Всяко бывает, но веры-то мало. Шуйский. – При упоминании этой фамилии мужика аж перекосило слегка. – Тоже требует верности. Тоже царь. И он сейчас в Москве, и ты от него. Вот люди и смотрят косо. Тут еще штук пять царьков обретается. Кто жив, кто мертв. А кому из них, до нас дело есть? До наших бед? Дед мой под Казань ходил в железе. С людьми, не один. Отец, как ушел десять лет назад, так и все. Брат погиб, пять лет как. Сам после ран вернулся домой, с год. Надолго ли? Уверен, нет. И только беднеем мы, нищаем.

Изможденный дворянин сокрушенно покачал головой. Голос его стал злым, шел от самой души, пронзительно, негодующе. Говорил этот человек о наболевшем.

– А что я, господи боже? Я сам то, в кафтане воевать только могу теперь. – Глаза его полные ярости смотрели на меня. – Сабля и лук. Конь еще. Один, понимаешь, московит. Один! Все! Крымчаки на север двинут, чем их встречать? Животом своим? Удом? – Отвернулся, сплюнул. – Ты прости меня, боярин, за слова такие. Наболело. Но кто с нами против них встанет, а?

– Я встану. – Как-то само вырвалось.

Сомнений не было, встану вместе с этим человеком против внешней угрозы. Недолго думая. Приложу весь свой боевой опыт ради Родины, терзаемой гражданской войной. Понимал я его, сочувствовал и знал, каково это, когда видишь, что Родина твоя разваливается на глазах. У меня девяностые за плечами были. Я делал что мог. А здесь нужно сделать больше. Но и опыта у меня больше и знаний. Справлюсь!

Яков уставился на меня.

– Ты? Один в поле не воин, а путник.

Глава 4

Так-то оно так, не воин, но путник – мудрость народная.

Но, из истории я знал, что только личный пример, персональная сила духа, проявление характера поднимали за собой людей. Впереди всегда был тот, кто вел. А массы окружали его. Не просто русское войско разбило врага при Рымнике. Во главе его был – Суворов. Не сами по себе русские рати дали бой на Куликовом поле. Дмитрий Донской их вел. Река Нева, Чудское озеро, кто? Александр Невский. Полтава – сам царь Петр первый! И сколько таких? Сотни? Тысячи?

Личным примером, талантом, стремлением люди вели за собой других. И достигали побед.

И здесь, надо, значит – смогу.

– Может, и один. – Я улыбнулся, задумчиво. – Только с малого все начинается. С одного желудя лес вырастает. Ты не смотри, Яков, что молодой я. Не думай, если из столицы, то уважения к земле нет. Я делом докажу верность не царям, а ей родной. Земля она всего важнее. Хрена лысого, татары ее топтать будут.

В глазах подьячего я видел удивление, непонимание, сменяемое уважением. Не думал он услышать от молодого парнишки такое после своей тирады. Не ждал, что парень скажет, что готов жизнь положить и людей вокруг себя сплотить ради важной цели.

– Раз ты за царей сказал. – Решил я закинуть ему удочку в раздумья. – Я тебе свою мысль открою. Думаю, я, Яков, что собор Земский царя выбрать должен. Всем миром, кого решим сажать, тот и царь. А пока, чтобы собрать его – от врагов землю очистить надо. Вот так.

Такое должно расположить к себе. Раз этот, уважаемый здесь человек, Шуйского в грош не ставит, а в Дмитрии сомневается. Такое решение, ему приятно будет. Да и я считаю – только так действовать и надо. Разогнать всю эту сволоту, интервентов, грабителей, лжецов и бояр – предателей. Тогда и будет мир. И потом выбрать человека достойного.

– Московит, твои слова бы, да людям в головы.

Ответ меня убедил. Дальше молча мы дошли до церкви. На встречу к нам из пристройки выбрался одетый в черную рясу паренек. Я сразу обратил внимание, что руки его в мозолях. Звонарь?

– Отец Матфей всех разместил, ждут только вас. Казачки в клети посажены.

Пока дворянин говорил со служкой церковным, я огляделся.

Церковь Михаила Архангела – я знал это, потому что в мое время примерно на том же месте стоял белокаменный храм. Только вот возвели его уже после Петра Первого, прилично так после. Выходит, где-то спустя сто пятьдесят с лишним лет от текущего момента.

Храм возвышался на деревенской площади. Если это пространство, конечно, так можно было назвать. Грязища, сырость, лужи, каша под ногами. Вокруг неказистые, небольшие домишки, стоящие поодаль друг от друга. Огороды с какими-то насаждениями, плетни и заборы из уложенных длинных тонких жердей.

Напротив, через площадь к небу вздымался дуб. Высокий, кряжистый, раскидистый. Древний, видно сразу. Ветви крепкие, листва только-только пробивается. Значит, угадал – конец апреля, начало мая.

За церковью открывался невероятной красоты вид. Склон к реке, поросший лесом, вначале пологий, а дальше все более и более обрывистый. Сейчас здесь возвышались деревья, спасающие достаточно отвесный склон от селей и разрушений. А в мое время на нем уже жили люди. Как же непривычно было смотреть на знакомые вроде бы места по-новому.

Сердце аж защемило.

– Ну что, московит, идем. – Проговорил Яков.

Он стоял у двери в церковную пристройку. Церковник куда-то делся. Я кивнул подьячему, стащил шапку, перекрестился. Это встретило одобрение на лице служилого человека.

Так, сперва нужно сделать еще кое-что.

– Сейчас, Яков.

Лошади мои и слуга дожидались меня недалеко от входа в трапезную.

Я подошел, бегло осмотрел имущество. Надо провести полную инвентаризацию того, что у меня есть, но не сейчас. Снял сумку с оставшимися письмами, распорядился:

– Ванька, со звонарем поговори, коней в порядок приведи, накорми, напои пока что. На ночь под крышу их, а лучше под замок, если тут такое есть. Размещайся сам и мне ночлег найди. – Подождал, добавил – И баню.

Смотрел на меня он, то ли как на черта, то ли как на ангела. Сам не определился, и я пока не понял. В глазах круглых, было столько удивления, что ни в сказке сказать, ни пером описать. С этим надо будет что-то сделать, но после.

– Хозяин, вы... – Протянул он.

– За меня не бойся, люди в храме Божьем мне ничего не сделают плохого. – Улыбнулся я.

Он хлюпнул носом.

– Хозяин, вас как подменили. К лучшему это, ой к лучшему. Но вдруг бес в вас вселился, а? – Он резко поклонился и чуть в ноги не бухнулся.

Пришлось хватать, ставить на ноги. Этого мне не нужно. Слушаться и дела делать – это важно.

– Ванька, за одного битого, двух небитых дают. – Я улыбнулся. – А насчет чертей, я же подле церкви стою, в здание сейчас пойду. Пар из ушей моих не валит же. Так что, не пори ерунды.

Слуга кивнул ошалело.

Хороший малый. Хотя какой он малый? Иван, вероятно, даже старше меня, теперешнего. Не сильно – на год или два. Надо будет после улаживания всех этих дел получше его обо всем расспросить. Дел и планов – громадье.

Ладно, пора, Яков заждался.

Наконец-то завершив поручения, я подошел к нему, и мы вошли внутрь трапезной.

Ощущалось, что используется помещение для сходов всего местного народонаселения, решения каких-то коллективных дел и советов. Сбор крестьянской общины, вероятно, здесь и проходил. Дела мирские решались. А где еще-то? Клубов да домов культуры пока еще не изобрели. Шесть длинных, простых, дощатых столов и лавки вдоль них стояли тесно. Потолок давил, окошки были маленькими, давали минимум света. Но, текст разобрать можно.

К тому же там, где собрались служилые люди, горела пара лучин.

В помещении, помимо уже старых знакомых дворян, я увидел одетого в рясу батюшку. Средних лет, сухонький такой, прямой. Он стоял у входа, встречал нас. Приветствовал, благословлял, крестом осенял.

Казаков, побитых мною, не было. Вспомнились слова звонаря про клети. Видимо, это были какие-то подвальные помещения. Вряд ли здесь была предусмотрена специальная тюрьма или хоть что-то для временного заключения людей под стражу. Использовалось что угодно, откуда сложно было бы выбраться.

Под засов посадили в подвал и вся недолга.

– Ну что, собратья. – Проговорил Яков, окидывая взором собравшихся. – Прошу всех за стол. Решать будем.

Звучало это немного странно, поскольку ждали только нас. Люди уже заняли лавки. Сам подьячий проследовал и сел во главе. Там, где тлели лучины, дающие немного дополнительного света.

Рядом с Яковом, с одной стороны от него, сидел Федор, у которого казачки жили последние две недели. С другой – Григорий, неприметный и такой «средний» человек. Остальные распределились примерно поровну. Мне выделилось место либо слева, либо справа в самом конце стола.

Хм. Виделось в этом некое испытание.

В ту пору в ходу было местничество, пронизывающее все общество сословное насквозь. Место за столом, в церкви и много где еще – распределялось на официальных мероприятиях в соответствии со статусом. По идее, если следовать традиции, я должен был сидеть выше них. Я боярин, место мое выше, они же простые дворяне, хоть и все мы люди служилые.

Но, в конфликт вступать я не торопился. На место мне было плевать. Силен не тот, кто всем ее показывает, а тот, кто на деле показать может и применить.

– Господа, местнических традиций ваших не знаю. Сяду где мне удобно. Без споров.

Говорил, пока шел к столу, ждал реакции.

– Садись куда пожелаешь, московит. – Проворчал Федор. – Мы тут люди простые. Обидеть не хотели.

Я сел на край стола, ближе к выходу, чтобы хорошо их видеть, а в особенности самого Федора. Не верилось мне, что решат они меня сейчас убить или скрутить. Но как известно, лучше всегда иметь запасной план на случай конфликта.

Отсюда отступать к двери будет проще.

– Собратья. – Начал Яков. Он поднялся, окинул всех своим взором. – Мы здесь собрались, ради двух дел. Первое, человек московский нам... Мне письмо привез. Прочту его вам не скрывая, поскольку мыслю касается оно нас всех. А второе дело, нападение...

Федор кашлянул, заворчал что-то под нос, но наткнулся на острый взгляд подьячего и притих.

– Нападение трех казаков, жильцов Федора Шрамова, на московского посланника. Вопросы есть?

Стояла тишина.

– Предъяви письмо, посыльный.

Я поднялся, подошел, пробираясь между близко поставленных лавок так, чтобы не задеть собравшихся. Теперь если отступать, то только с боем, прорываться.

Яков принял свиток. Взглянул на печать, кашлянул, поднял на меня взгляд.

Не мной оно писано, подьячий. Что дали, то привез. Содержания не знаю, даже кем составлено не известно мне. Во взгляде читалось удивление и непонимание. Чего тебе печать не понравилась?

– На печать гляньте. – Показал Яков ее соседу справа, потом слева. – Чтобы вопросов не было.

– Ух... – Федор поднял на меня удивленный взгляд.

– Ломай, не томи. – Это был Григорий.

– Света побольше дайте. – Попросил Яков.

Зажгли еще одну лучину. Подьячий хрустнул сургучом, вскрыл, развернул, быстро пробежал глазами письмо сам. Я, пока все это происходило, вернулся к тому месту, которое занял изначально. К концу стола. Замер там, пристально следя за происходящим.

Яков поднял глаза на меня, вновь опустил к письму.

– Читаю, собратья. – Он кашлянул, набрал в легкие побольше воздуха – Мы, наияснейший и непобедимый Монарх Дмитрий Иванович... – Повисла гробовая тишина. Глаза всех служилых людей буравили меня.

Даже кто сидел боком – развернулись.

Дмитрий? В Москве? Получается, Шуйский еще не на троне? Как же его подьячий царем называл тогда. Хм… Тогда какой же сейчас год, если я такие письма везу? Или я что-то не понимаю? Нет. Здесь дело нечисто. Реакция служилых людей тому доказательство.

Подметные письма, поддельные. Злость накатила на меня, рука сама легла на эфес. Дело нечистое. Опять разгребать за своим прошлым «я».

Яков откашлялся и продолжил, многозначительно.

– Божиею милостию, Цесарь и Великий Князь всея России, и всех Татарских царств и иных многих Московской монархии покорённых областей Государь и Царь повелеваю… = Пауза была короткой, но многозначительной. Даже огоньки от лучин затрепетали в ожидании. – Собрать всех служилых людей и вместе с подателем сего письма ехать в Воронеж и на Дон. Везде речь вести о том, чтобы войско татарское во главе с калгой Джанибек Гереем и мурзами его Арсланом Сулешевым и Кантемиром встречать и пропустить. Никакого вреда крымским гостям не чинить, припасами снабдить и челом бить, помогать во всем. Таково мое царское слово. А если кто ослушается, то в немилость попадет великую…

Вновь повисла тишина. Яков аккуратно свернул письмо. Отложил его чуть в сторону, смотрел через стол. Ситуация медленно накалялась. В полумраке я видел, как желваки играют на щеках этих людей. В глазах появилась невероятная злость, непонимание. Руки потянулись к саблям.

– Татар пустить! – Выпалил первым Федор Шрамов. – Челом им бить! Припасами снабдить! Что?!

Эти люди изначально были не в восторге от того, при каких обстоятельствах мы встретились и кем я оказался. Московский посланец не желанный гость. А здесь еще и тот, кто передает письмо о помощи татарам, хотя... Стоп!

– Письмо же от царя Дмитрия, так? – Проговорил я, смотря на них, поднимаясь.

– Так. – Яков все уже понял.

– Царя Дмитрия в Москве нет. Сколько уже нет?

– Четыре года скоро будет, как Шуйский там. – Яков сузил глаза. – Царь Дмитрий из-под Москвы ушел. Войска в Калуге собирает с зимы.

Вот и вскрылась наконец-то дата. Помнил я, что разгром Тушинского лагеря – это конец шестьсот девятого года. Значит сейчас поздняя весна десятого. Впереди самые страшные и кровавые события. Апогей смуты.

Эти люди должны понимать, что письма подметные.

– Господа, я еду к вам не четыре года. – Губы скривились в злой ухмылке. – Путь держу из Москвы, как сразу и сказал. Не из Тушино, и тем более не из Калуги. Мне письма в Посольском приказе выдали. Не царем они писаны. Не Дмитрием Ивановичем. Врать мне, господа, как вы понимаете, смысла нет. Я знаю, что здесь московитов не очень-то жалуют. Но я представился тем, кто я есть. Я был с вами откровенен и честен.

Они смотрели на меня зло.

Но, видно было, в головах этих людей, как и у меня, что-то не складывалось.

– Господа, скажу, что думаю. – Продолжил я медленно. – Мне доверили письма. Я их вез вашему подьячему, дальше в Воронеж и на Дон. Меня здесь встретили казаки и… – Короткая пауза. – Предположим, убили бы. Настроены они были вполне в этом духе. Что тогда?

– Московит, это дело еще не решенное. – Федор поднялся. Смотрел на меня зло, рука на эфесе. Вот-вот в драку кинется.

– Согласен, не решенное. Давай иначе. Мне какой резон вам московитом называться, а?

Все они молчали.

– Верно, никакого. Предположим. – Надо описать ситуацию абстрактно, без упоминания казаков-разбойников – Некто везет письма, его убивают. Бумаги попадают в руки к неким людям, уважаемым, и они видят в них то, что Царь Дмитрий призывает сделать то, что разорит землю Русскую. Татарам ворота Воронежа открыть, на север их пустить. Что тогда?

Служилые люди переглядывались, думали, соображали.

– А еще, предположим. Если письма такие попадают в руки тому, кто, возможно их ждет, крамолу готовит, людей подговаривает. А потом на круге казачьем покажет, заранее поддержкой заручившись. И слова правильные скажет. Очернит атамана и воеводу, а бумаги доказательством пойдут. Что тогда?

– Сядь, Федор. – Это был Яков. – Сядь. Парень дело говорит. Оно как-то так все сходится, что не сходится. Сам подумай, зачем московиту нам говорить, что он московит? Здесь? В наших землях сейчас для тех, кто за Шуйского стоит, небезопасно.

– Я за Шуйского не стою, господа. Мне письма дали, я службу исполнить взялся. – Отрезал я. – Мне за отчизну обидно. Кровью она истекает вся. Скоро до края дойдет, до самого. Пока мы тут то татар, то шведов, то поляков водить будем через нее к столице.

– Так это ты письма же привез! Ты крымчаков пустить нас просишь. – Федор не унимался.

Горячий, но недалекий ты, мужик.

– Нет. Не я. Я с вами сам встану, степняков чтобы бить и вглубь земли не пустить. Это мое слово.

– Ишь какой. Встанет он. Нужный больно.

– У меня еще письма. – Продолжил я. – Я вам говорил о них. В Москве данные. Уверен, в них то же самое.

– Казаки за такое на круге порвать могут. – Покачал головой доселе молчавший Григорий, поднялся. – Думаю я, что дело нечистое. Письма подметные тебе боярин дали. Дозволь, скажу, Яков, что мыслю.

– Говори.

– Мыслю, послали этого боярина с бумагами, чтобы не доехал он. Чтобы казачки отловили, порешили и письма забрали. Спрос с них какой? Побили, пограбили и были таковы. Да кого? Московита. Лес большой, мы бы их даже искатьне пошли ради такого дела. Верно, собратья?

Люди кивали, этот человек говорил толково. Занял мою позицию.

– Так вот. Казакам добро и кони, что цены немалой. А письма передали кому-то с кем договорено, и он их показал бы и в Воронеже, и на Дон бы отвез.

– Спасибо тебе. – Я кивнул говорившему. – Думаю, допросить казаков надо. Все станет понятно.

– Ишь, допросить. – Федор продолжал ворчать.

Мне это начинало надоедать. Если есть ко мне какая-то конкретная претензия, желание обвинить меня во лжи... Как раньше это делалось? Этого горячего мужика я укатаю без проблем. До первой крови можно и подраться.

Понимание традиций у меня еще пока не сформировалось окончательно, но нужно поставить вопрос ребром.

– Не знаю, как у вас тут заведено, на юге, господа. – Проговорил я спокойно, смотрел на боевитого и рвущегося драться вояку. – Но если есть сомнения в моих словах, в моей честности к вам, моем деле, то можем дело судом божьим решить.

Федор потянул саблю из ножен, проговорил тихо и зло.

– Да я тебе...

– Тихо! – Гаркнул Яков. – Остынь парень, и ты Федор! Сколько мы еще крови нашей лить будем? А? Игорь, гость наш, посыльный, боярин. Он дело говорит. Подставили его. Он к нам со всем уважением, слова бранного не сказал, на краю стола сел, чтобы уважить. Говорит по делу все. А мы что? Уймитесь. Решать словами будем, что дальше, не саблями. Сталь на татар поберегите!

Федор выдохнул, отпустил саблю, толкнул ее сильно, вогнал в ножны. Сел, голову руками прикрыл.

– Ладно, собратья мои. Смиряюсь я. Казачков-то я пустил, в том моя вина. Пеплом голову посыпаю перед вами. Прощения прошу.

– Не торопись. Любого обмануть-то можно. Дьявол промеж нас ходит и искушает каждого. Поглядим, поговорим с казачками этими. – Выдал Григорий. – Давайте их сюда.

– Господа. – Я вновь поднялся. – Мысль у меня есть.

Как пояснить этим людям, что всех их вместе допрашивать нельзя. По одному надо. Они и без того на меня недобро смотрят.

– Что за мысль, говори.

– По одному допросим. Чтобы не сговорились.

– Дело.

Привели первого и здесь началось...

Ближайший час местные дворяне с моей помощью проводили допрос.

Вышли этакие оперативно-следственные мероприятия. Люди начала семнадцатого века были не ограничены рамками привычного мне закона и, пожалуй, более жестоки. Жизнь к такому располагала, закаляла, требовала суровых мер. Действовали дворяне на свой страх и риск без оглядки на последствия со стороны властных органов.

Почему? Да потому что они сами были здесь себе власть. А иные органы управления находились очень и очень далеко. К тому же в текущей ситуации смутного времени до каких-то местных разборок дела никому не было вообще. Только земляки, соседи могли решить здесь и сейчас, что и как делать – кого судить, кого миловать.

Как итог.

Допрос показал, что трое казаков действительно были наняты, чтобы меня убить и забрать письма. Все имущество мое обещалось им, а оно было немалое. Только письма нужно было передать нанимателю.

Кто это был? Здесь все оказалось непросто. Эти три мужика водили дружбу с некоей ведьмой – Маришкой, живущей в лесу на левом берегу реки Воронеж. Колдуновское болото, по-простому если – Колдуновка. Так называлось это место. По их словам, женщина вела весьма мутные дела с казаками, лихими людьми всех мастей, откровенными разбойниками, головорезами и, вроде даже с татарами.

Мне, после вскрывшихся фактов сразу пришла в голову мысль, что казаков бы там, на Колдуновке, порешили бы. Свидетели точно никому не нужны.

Боялись пленники ворожею сильно. Крестились и молились за души свои. Говорили, что если не привезут бумаг, то черти за ними придут. Мной этот весь мистицизм воспринимался с толикой иронии, но дворяне, участвовавшие в допросе, отнеслись серьезно.

Именно ей – Маришке, письма и нужно было доставить.

Пока шли допросы, трое служилых людей спустились к реке, осмотрели казацкий шалашик. Там нашлись удилища и пара кадок с вяленой рыбой, да лодка. Интересного – примерно ноль.

Что еще удалось выяснить?

Казаки засиделись здесь. Уже думали уходить, потому что никак молодой московит не приехал. Думали, помер по пути и хотели плыть, говорить с Маришкой. Но решили ждать еще три дня. Как раз сегодня утром и решили о таком.

А тут как раз и... Свалился боярин как снег на голову. Думали, обманули, а по факту – огребли по полной от меня.

Я расспросил каждого из них про эту бандитскую "малину", кабак, трактир.

Слушая рассказы пленников, тут же вспомнился мультик, про трех казаков и нечисть. Где в старой водяной мельнице всякая бесовская братия лютовала. По рассказам люди воспринимали чертовщину как бытность. Говорили, что сам Сатана к Маришке в гости ходит, что лешие на пути к хутору ее – шалят, заводят в болото.

Понятно, что суеверия – это все. Умела девка, по описанию была она довольно молодой, произвести на людей верующих нужный эффект. Если отбросить всякие поверья, то выходило – обычные лихие люди, разбойники, татары, шваль всех мастей собирается у какой-то атаманши, привечающей их брагой да водкой.

И вся эта кодла лютовала по окрестностям.

Будь в Воронеже и округе крепкая власть – дворяне бы разогнали все это лихое пристанище, но в текущей ситуации... Решили за лучшее сидеть в городе, при своих женах и детях. Не высовываться и не наводить порядок, рискуя жизнями.

Плохо.

Расплодилась от этого нечисть всякая. Вполне людская, без какого-то налета мистики. Слушал я, и злость накатывала. Приходило понимание, что надо весь этот рассадник накрыть и стереть с лица земли.

Как? Это подумать нужно. План построить.

Но оставлять дело без внимания никак нельзя.

Больше всех, допрашивая казаков, хмурился Федор. Он пустил их на порог своего дома. Доверился им. Одному он, когда тот не ответил на прямой вопрос, выдал такую зуботычину, что казака аж водой поливать пришлось. Другим надавал затрещин. На Якова он смотрел исподлобья, на меня со злостью. Но чувствовалось в нем желание искупить. Не виновен он был в их делах. Пустил по старому знакомству людей, а они отплатили злом за добро.

Яков вел себя, как первый среди равных. Он здесь был за главного и это все признавали. Григорий, как и положено особисту, действовал хитро. Улыбался, располагал к себе, задавал глупые вопросы. Я наблюдал, иногда вмешивался, когда понимал, что без моего навыка ну никак тут.

Вечерело, с допросом мы окончили. Вновь сели за стол.

– Что решать будем, собратья? – Подьячий выглядел усталым. – А то ночь заходит.

– Думаю, этих в петлю, лиходеев. – Скрипнул зубами Федор.

– Дело верное. Ты, московит, чего скажешь, они на тебя напали.

Вешать людей мне еще не доводилось. Убивать в бою, да. Но, эпоха такая, время тяжелое. Раз надо разбойников покарать, значит надо. Однако я переключился на другой момент.

– Думаю, бандитское их это логово огню предать нужно. Колдунью схватить и допросить.

– Эко ты... – Яков уставился на меня. – Какой простой и лихой. Это же ведьма. А с ней их там может полсотни, татей. Ты туда так придешь, боярин? Тебя и разденут, и разуют и кишки выпустят.

Злость охватила мою душу. Да вы-то, мужики? Вас здесь грабят и бьют, а вы сидите? А если она, как казаки говорят, с татарами сговорилась? Так, может, щупальца химеры уже и в городе? Корчевать надо гадость – огнем и мечом, без всякой жалости!

– То есть, господа, под носом у вас бандиты лютуют, людей режут, а вы что? Ничего? Вы же люди служилые.

Глава 5

Повисла тишина, усталые люди смотрели на меня с неприязнью. Это чувство вроде бы ушло с их лиц за несколько часов совместных допросов, но вновь вернулось. Читалось в них, хотя и не высказывалось вслух:

– Ты что московит, думаешь умнее нас всех? – Это был Григорий. Говорил спокойно, размеренно. – Стыдить нас не надо.

Смысла стыдить никакого. Факты за себя сами говорят.

– Господа, закон есть закон. Царь там, не царь – дело десятое. У вас под боком люди, сущие упыри по описанию, мирное население режут и насилуют. Да, времена смутные, но если не дать бандитам отпор, что тогда? Они должны знать, что не они здесь полноправные хозяева жизни. Бандиты боятся нас, а не наоборот. – Я поднялся, уперся руками в стол, продолжил. – Не пугнем, так и будут людей убивать, землю грабить. Чего доброго, еще и татарам город помогут открыть, хитростью, обманом, подкупом. Или вообще, ночной резней стражи. Если сил своих мало, надо подумать, где подмогу взять.

Ну что, подействуют на вас слова мои, или еще думать будем? Ждать, пока враг на самую голову залезет. Сядет, ноги свесит?

Служилые люди ворчали. Негромко, видимо понимали, что есть правда в моих словах и им самим ситуация не нравилась, но обстоятельства были выше них, чем и прикрывались.

Один Яков смотрел на меня с удивлением. В нем зрело какое-то воодушевление и все больше растущее уважение. Искра. Да, сейчас, я уверен, он думал о своей жизни. О родных и близких, о крестьянах и холопах, о товарищах. О малой Родине.

Но то, что здесь было высказано вслух, заложило в его сердце и душе крупицу надежды.

А судя по тому, что говорил он, когда мы только шли к церкви, вера в светлое будущее в нем уже давно угасла.

– Если решим разбойников бить, я пойду. – Федор встал, посмотрел на меня. – Не ради тебя, московит, не думай. Ты мне не друг и не собрат. Грех на мне перед всеми здесь собравшимися. Смыть его надо делом.

Мужик оказался не только горячим, но и толковым. Был в нем зачаток порядка, а раз так, получится с ним общий язык найти несмотря на неудачное начало.

– Так, никто никуда не идет. Ночь на дворе. – Выдал Яков, тоже поднимаясь. – Есть следующее предложение. Мы тут хоть и подьячие Поместного и Разрядного приказу и людей собрать можем... Но, сила эта невелика будет. Сколько здесь нас? Ну пара десятков еще придет. И это все. Прямо все, кто поднимется. Железа нет, пороха мало, люди обнищали. Навоевались мы за это время смутное. Скольких потеряли за последние годы? А?

Он обвел всех взглядом. Мужики закивали поддерживая.

Я уже собирался вмешаться, бить его карту, увещевать, но он продолжил.

– Но! – Глаза его смотрели на меня. – Боярин говорит дело. В Воронеж надо идти. Завтра. Малыми силами. По проселкам или по воде. С воеводой и атаманом местными говорить. А потом и на Дон можно к Чершенскому отправиться. Он там сейчас самый уважаемый из атаманов. Сидит, силы собирает.

Это было уже что-то.

– Спасибо, Яков. – Я кивнул ему. – Пойду до Воронежа, там силу соберу. Разбойников покарать надо. Нельзя иначе.

Идея мне нравилась. В городе помощь просить – дело верное. И накрыть этот их бандитский притон, и разузнать, кто же письма мои там ждал. Кому они предназначались и кто бы потом на служилых людей, руководство обороны города наводил бы наветы.

– Игорь Васильевич, ты тут при церкви размещайся. – Яков махнул рукой. -Отец Матфей, уважь гостя.

Поп кивнул. Пока мы здесь работали, допрашивали, говорили, он то заходил, то выходил по своим делам. Службу вечернюю уже провел и вернулся.

– Просьба есть у меня.

Вроде бы разговоры окончены, надо бы ко сну готовиться. А значит, в порядок себя как-то привести с дороги.

– Чего желаешь, боярин. – Улыбнулся подьячий.

– Баньку бы. И поесть чего. – В животе давно не было ни соринки, ни былинки, урчал он знатно. А организм молодой, растущий.

– Это можно. Все, собратья, на сегодня все.

– Яков Семенович, а с татями то что? – Спросил святой отец.

– Сидят пускай. Причасти их, утром всем миром осудим. Петля их ждет.

Жестоко, но раз человека убить хотели, подрядились для этого – значит ответить должны. Непривычно, но понятно.

– Миколка! – Батюшка позвал звонаря.

Тот примчался мигом.

– Баньку истопить и гостя накормить.

– Ага. Уже все готовлю. Ждал, когда завершат, значит.

Служилые люди расходились, поглядывали на меня косо.

Наконец-то один. Можно спокойной сесть, поесть, подумать. Устал прилично, но план лучше с вечера сложить.

Утром едем в Воронеж – это хорошо. Там с людьми надо говорить и собирать их против бандитского притона. Как? Есть мыслишка.

Что еще по «малине»? Разбойники живут вблизи города, через реку, рукой подать, что это значит, Игорь? Все просто. Свои люди у них в Воронеже. Не один, не два, целая бандитская партия, иначе никак. Если бы с письмами история удалась, то бунт легко могли поднять именно они.

Что дальше по геополитике?

Кому выгодно, чтобы Воронеж вспыхнул? А за ним и весь Дон? Думай Игорь.

Первое – татары. Вполне рабочая схема. Чтобы проще пройти на север и грабить земли беззащитные. Но сами они действовать напрямую не могут.

Второе. Шуйский и его властный круг, бояре, что у трона сидят? Самый подходящий кандидат на сговор с татарами. Юг не за них стоит. Но, единая ли у бояр партия? Уроки истории говорили, что у Кремля всегда несколько башен и борьба за власть около трона идет подковерная. Василий, хоть и аватар боярской «партии», не факт, что единственный. Могут быть еще интересные персонажи. Информации больше надо. Ощутимо больше. Кто в эти игры играет мне пока не ясно.

Третьи по счету – поляки. Тут сложно. Сам король Сигизмунд? Зачем ему это? Магнаты какие-то? Еще сложнее чем с нашими московскими боярами.

Ладно. Идем дальше.

Четвертый. Сам Царевич Дмитрий, чьим именем у меня письма писаны. Сомнительно, очень и очень. Ведь именно южные земли и казаки стоят за ним. Разброд на пользу не пойдет. Скорее цель – подставить его, как автора неугодных населению решений.

Происки это боярские, а выгодоприобретатель основной – татары.

Злость стала накатывать от таких мыслей. Какая-то сволочь людей русских и землю нашу под нож пустить решила. В такое то время, когда сплотиться надо всем миром. Иноверцев выдворить. Царя избрать всем миром.

Татары! Важный момент, важнейший. Вымысел ли то, что придут они под город или, правда? Если письма поддельные, то... Может оказаться в них и все обманом, а может часть правдой. Для пущей достоверности.

Если так, то передовые отряды крымчаков уже где-то поблизости.

Сложная ситуация складывается. Опасная.

Меня отвлек вернувшийся звонарь. Принес хлеба ломоть, квашеной капусты миску, еще каши, в еле теплой плошке. Поклонился.

– На здоровье вам, боярин. Я баньку топить, скоро за вами приду.

Он ушел, оставил одного в задумчивости.

Четверть краюхи была ржаной – слегка кислой, с немного чувствующейся остринкой на языке. Капуста хрустела и отдавала терпкостью. Были в нее добавлены какие-то травки, немного, для аромата, а еще морковь и ягоды. Просолка была сильной, еще бы – с осени стояла в кадушке, напиталась, размягчилась. До нового урожая-то еще далеко. Каша оказалась томленой, мягкой, рассыпчатой, имела легкий ореховый привкус. Была чуть сдобрена маслом, самую, самую малость, без прочих признаков жира и какого-либо мяса...

– Черт, тут же все постятся. – Вырвалось.

Надо это учитывать. Православное, глубоко верующее население не то что из моего времени. Пост соблюдали и в церковь ходили почти все. В этом всем, в религиозной части, я не силен.

Придется больше слушать и делать, как все. Кстати, а крестятся тут как? Реформы то еще не было. Значит двумя перстами, вроде, не тремя. Внимательно надо глянуть, в таких мелочах не ошибиться.

Я, насыщаясь ощущал с голодухи всю палитру вкусов на языке.

Думал, вспоминал, что про время это знал. Весна на дворе. Летом Василия Шуйского скинут, возьмут в плен. Этому будет предшествовать страшный разгром и гибель удалого полководца Скопина-Шуйского. Точнее, наоборот – предательская смерть от яда и последующее поражение.

Случилось ли это уже? Непонятно, точных дат не помню.

Что потом?

Поход поляков на Москву. Вход в нее. Бояре страну отдадут, продадут – здесь кому какое слово больше нравится. Семибоярщина – без центральной власти в те годы, это смерть государства. Пример дальнейшего во времени разрушения Речи Посполитой – красочный и наглядный. Власть сейма довела до Руины.

Так, к нашим баранам, то есть боярам, что дальше?

Осенью или зимой, не помню уже – Лжедмитрия второго убьют. Потом два ополчения, но до этого еще времени много. Может и не так все повернуться. А что у нас, локально?

Выходит, крымчаки пойдут на север.

Я вздохнул.

Татар пускать нельзя. Это самое важное дело. Дать бой им надо или обхитрить. Развернуть вспять. Как? Время подумать и придумать есть.

Что-то еще узнаю, пока Колдуновку огнем и мечом воевать будем. Это тоже дело важное.

За этими мыслями я съел все, что было принесено звонарем. Думал попросить еще, но решил, что перед баней, да перед сном наедаться не стоит.

Опять вернулся церковный служка, притащил какой-то теплый напиток. Травяной, вкусный. В нос ударил знакомый запах чабреца и ромашки. Но дополнялся он еще чем-то. На языке я ощутил сладкий привкус солодки.

Благодать.

Умели же раньше на Руси делать напитки и без чая заморского как-то обходились.

– Боярин, готова баня. – Проговорил звонарь, собирая посуду. – Слуга ваш, Иван, комнату уже подготовил. Я к нему заходил. После баньки сразу спать.

– Хорошо.

День выдался не простым, но водные процедуры должны стать отличным его завершением.

Мы двинулись в обход трапезной, вышли на площадку за церковью. Справа пара построек – сеновал и конюшня. Слева – деревья, небольшой сад, за ним улица стоящих редко маленьких домиков с огородами.

Солнце почти зашло, было сыро. Людей никого. Либо спят, либо ко сну готовятся.

А перед нами за несколькими деревьями, чуть поодаль от церкви, вблизи склона – небольшое строение, из-под крыши которого идет дымок.

Подошли.

Баня маленькая, недавно рубленная.

Предназначалась она исключительно для пользования церковными служащими и приезжими в храм. Не верилось мне, что пригодна она для большего. Уж очень мала. Вокруг стен имелась завалинка, чтобы зимой тепло быстро не уходило. На ней из напиленных бревен для топки организована поленница – и утепление дополнительное и сушка дров.

У входа, на улице, прямо под небольшим навесом стояла пузатая и высокая кадушка с дождевой водой. Собирали ее, чтобы не таскать лишний раз. В ней и снег можно было потопить, занеся внутрь. В теории.

Внутри – предбанник метр на два считай – чисто вещи положить на лавку. Они здесь, кстати, были. Нижние штаны и рубаха – серые такие, небеленые. Далее сама комнатка банная. Три на три где-то, с лавками и печкой. Простой совсем, которая топилась по-черному. Наверху небольшие вытяжные окошки.

Е-мое... Не тот уровень комфорта, который я ждал. Но, мне приходилось в прошлой жизни мыться и не в таких условиях. Пойдет.

Веник был дубовый. Сухой, крепко стянутый нитью, пах отлично. Пропариться он еще не успел, времени слишком мало прошло. Кадка с теплой водой, в которой и лежал. Горшок на печке, в нем тоже вода, греется. Еще ухват.

Звонарь остался снаружи, я расположился здесь, уставился на огонь, что горел в печи. В нос ударил запах дубовых листьев, дерева и дыма, щекочущий.

Чихнул. Раз, потом еще.

Хорошо. Накатило ощущение спокойствия и безмятежности.

Тепло, приятно, тело ноет, томится. Ссадины и синяки саднят, но боль уходит, заменяется чувством благодати, неги.

Я посидел минут пять, может, семь. Позволил себе погреться, немного попариться до первого пота. Вдыхать тепло, заполнять им свои легкие, наслаждаться. Жара в такой бане особо не было. Ждать дольше надо, а мне уже хотелось помыться и отправиться спать.

Пора.

Водные процедуры провел быстро. Обтерся, пару раз плеснул ковшом, вытерся – используя пару длинных тряпиц. Одна благоразумно была оставлена как полотенце.

Осмотрел себя, оставшись нагишом. В целом, к прошлому ощущению не добавилось ничего нового. Молодой организм. Лет восемнадцать – двадцать. С хорошими задатками, но несколько запущенный. Мышцы подкачать надо, но на первое время – пойдет.

Завершил осмотр. Вышел в предбанник.

Переоделся и выбрался наружу.

Спускалась ночь. С небольшого банного крылечка открывался отличный вид на реку над верхушками деревьев. Красота. Страна наша так красива, что мы зажрались. Все о заграницах думаем. А у самих, за двадцать километров от городской черты отведешь, такие места, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Вот и здесь. Склон, идущий к реке, поросший деревьями. Слева овражек, промоина. За ним лес. На той стороне Воронежа, в сгущающихся сумерках – бескрайний простор зелени.

Хорошо! Я вздохнул, хотелось выругаться, но сдержался.

Обулся в сапоги, спустился на землю.

Двинулся к церковной пристройке. Рядом с трапезной виднелась еще одна дверь в помещение. Там мне и моему слуге было выделено место. Ванька, интересно, там уже? Ждет? Спит? Кони где? Рядом с храмом располагалось несколько хозяйственных построек.

Хотелось верить, что слуга организовал для лошадей добрый постой и с ними все будет поутру – хорошо. Не чесанные, нечищеные кони могут создать проблем в пути. Но раз досюда мы добрались от столицы, слуга как-то справлялся.

У двери меня поджидал поп.

– На заутреню приходи завтра. И на исповедь, с причастием святым. В пути ты давно. От дома родного далеко. Дело нужное. Помолюсь я за тебя. Но, чтобы дела светлые делать с чистою душою, сын мой, храм посещать надо.

– Хорошо отец. Спасибо.

Вдумчиво надо действовать. Годы моей юности пришлись на советское время. Там с верой все иначе было. И у меня, человека светского, не воцерковленного никогда истовой веры в бога не было. Понятно, что каждый воин верит во что-то. В удачу, судьбу, Бога, Дьявола... У каждого свой путь в этом. Когда рука об руку со смертью ходишь, и она на тебя из-за любого куста и кочки смотрит – Поверишь! Но, в плане религиозных действий, познаний мало.

Пока я думал, святой отец окинул меня взглядом. Вздохнул, осенил крестным знамением, кивнул и удалился.

А я вошел внутрь выделенного помещения. Комнатушка оказалась небольшой. Печка в дальнем углу – слева. В правом – лампадка да образок какой-то совсем простой на полочке и пустота. От печки и красного угла к двери по стенам стояли широкие лавки.

М-да, кроватей в деревнях тогда особо-то и не знали.

Пахло слегка ладаном, сильно дымом, а еще мокрой, седельной кожей, мускусом и потным телом моего слуги. Я проморгался, чтобы лучше видеть в полумраке. Седельные сумки покоились на одной из лавок. Иван сидел у печи, в которой потрескивал огонь, клевал носом.

Завидев меня, он с приличным опозданием неловко вскочил.

– Хозяин, все готово. – Предательский зевок показал его несобранность – Воооот, место вам выбрал. Лавка не скрипучая, пошире.

Он мял руками шапку, нервничал. По лицу было видно, что спать ему хотелось сильно. И что говорит он сейчас со мной на автомате.

– Давай, ложись, спи. Я тебя потолкаю потом, покараулишь. Ближе к утру.

– Караулить? – Он еле ворочающимся языком добавил. – Хозяин.

– Да, Ванька, караулить. В полглаза спать.

– Так вы раньше...

– То раньше было. Дело-то опасное.

Он уставился на меня с недоверием.

– Вас, хозяин, как подменили.

– Пословица такая умная есть. Говорил уже, не помнишь, что ли. – Я ему улыбнулся, совершенно по-доброму, без давления какого-то. – За одного битого, двух небитых дают. Так вот, я по зубам получил, сразу уму-разуму набрался. Дальше все по-другому будет. Привыкай.

– Хорошо это, хозяин. Ох, как хорошо. А то порой так страшно было, аж жуть.

Дальше, Ванька, еще страшнее будет. Дорога наша только начинается здесь.

– Спи.

Он тут же сел на лавку, устроился поудобнее, насколько это было возможно и засопел.

У меня же были грандиозные мысли осмотреть свое снаряжение. Но, поняв, что в помещении источники света – это печка и ровно одна лучина, я решил отложить дело до утра. Однако письма не давали мне покоя. Я их не отдал дворянам. Только показал.

Сейчас очень хотелось взглянуть самому. Из-за чего весь сыр-бор.

В полумраке я извлек их.

Сургучная печать с оттиском массивного символа. Ставился он крупным перстнем с двуглавым орлом и надписью «Многих господарств…» дальше буквы плыли и были плохо читаемы.

На одном указано, что передать нужно воеводе Воронежскому, на втором, идентичном, что для атамана Донского. Странно. Почему нет имен и фамилий? Хотя... В Москве не знали, кто сейчас здесь главенствует над служилыми людьми. Раз край поддерживал Царевича Дмитрия войсками или же фуражом и просто нежеланием присягать столице. Люди могли смениться. Чины же оставались прежними.

Атамана войска Донского. Он же не один, не весь дон, не единый это чин. Среди донцов несколько атаманов было во времена смуты. Точно помню. Скорее всего, по территориальному признаку. Близ Воронежа одному человеку люди верны, ниже по течению – другой у них за главного.

Все логично.

Я вернулся к печатям. Были они идентичны и, отложив воронежское письмо, взялся за донское.

Хм… Такую снять и обратно поставить – можно.

Если так прикинуть, срезать получится, прогрев тонкий нож. Клинок найдется в имуществе. Но… зуб поставлю, будет написано примерно то же, что и в письме к местному подьячему Якову.

Почему бумаги отличаются внешне? Все просто – местный представитель Разрядного приказа, человек небольшой. А воевода и атаман, птицы иного полета. К ним серьезнее надо писать, увесистее.

Еще немного подумав, я убрал письма в сумку. Негоже тайну переписки нарушать. Не стоит оно того. Мне уважение людей завоевать надо. Показать им, что я посыльный. И что я, человек достойный. Не на их стороне, не на стороне Шуйского или Дмитрия. На стороне земли русской. Ей хорошо, то и мне ладно.

Тут до ушей моих донеслось приглушенное чвяканье. Кто-то шел через двор, скрывался, таился, но именно это меня и насторожило. Будь это звонарь, возвращающийся из бани – он бы действовал громко. А здесь шаги по грязи слышны, но еле-еле. Если бы не отвлекся от писем, мог бы и не услышать.

Рука нащупала нож. Я аккуратно подошел к двери.

Ночь на дворе, если кто-то лазает – значит, дело недоброе затеял. Надо глянуть.

Глава 6

Щели между дверными досками были хорошо законопачены. Черт. Постарались строители – молодцы, только мне от этого огорчение. Я подошел к Ивану, сел, положил ему руку на рот, второй тряхнул.

Он открыл глаза и попытался закричать. Ожидаемая реакция.

– Тихо, дурень, это я. – Выдал одними губами.

Его страх чувствовался. Глаза широкие, словно блюдца. Спросонья слуга не понимал ничего, совсем осоловел, как пьяный. Сколько он дрых? Меньше часа прошло, чего же его так разморило.

– На улице кто-то есть. Я проверю, ты здесь жди. Уйду, засов тихо... Тихо, понял, прикрой. Стук – раз, раз-раз. – Я легонько, в произнесенный шепотом такт, толкнул его кулаком в живот. – Сейчас руку уберу, ты молчи.

Он продолжал смотреть на меня и сопеть глубоко и быстро. Сердце его билось как сумасшедшее, вот-вот выпрыгнет. Придется еще конкретизировать, чтобы не сотворил всякой дичи.

– За мной ни ногой. Почуешь запах гари, ори что есть мочи – пожар и не выходи, пока совсем дыма много не станет. Услышишь звуки драки, ори – татары и тоже не выходи. Все понял?

Он кивнул.

Черт, зуб ставлю – уверился Ванька, что бес в хозяина вселился. По глазам вижу, что выйду и начнет креститься. Ладно, это мы утром решим, пока что надо соглядатая поймать. Я накинул кафтан, перепоясался. В рубахе было, конечно, сподручнее, но она слишком светлая. Ночью заметно.

Проверил, как сабля и кинжал из ножен выходит. Нормально можно работать. Тяжелые только, я к более легкому оружию привык. Хотя было дело и топоры метать учился. Интересно было.

Прыгнул слегка – не звенит ничего. Отлично, пора на вылазку.

Аккуратно открыл засов. За спиной напряженно сопел Ванька. Я толкнул дверь, медленно, неспешно. Высунулся, прислушался.

Тихая ночь, где-то ухает филин. Далеко. Чвяканья слышно не было. Но, человек мог спокойно завернуть за трапезную, уйти в посадки или еще как-то уйти с открытого пространства.

На полусогнутых ногах выбрался, осмотрелся, кивнул Ваньке – жди, мол.

Тот прикрыл дверь, также аккуратно, стараясь не шуметь. Вышло неплохо.

Глаза мои привыкли к темноте быстро. Движений не видно. Но, мне не показалось. Куда же ты делся? Идти к бане, смотреть, что там со звонарем? Очень далеко и по открытому пространству. Дым из окошек все еще идет. Не сильно так, поменьше, чем когда я мылся. Как-то долго церковный служка водные процедуры принимает.

Закралась мысль, что убили парнишку, но проверять некогда. Толку от этого никакого.

Потом.

Вжался в стену, двинулся обходить трапезную медленно, еле-еле. Думал.

Смысла идти к обрыву нет. Там конюшня и еще пара строений – перекрывают полный обзор. Местность между ними открытая. Перебежать от стены к стене, если кто-то наблюдает, даже в темноте, незаметно непросто.

Кто же это мог быть, какие варианты?

Первое. У казаков был связной – рабочая схема, но мы их хорошо допрашивали. Не скрыли бы такое. Второе. Федор отличный актер, на их стороне. Полез освобождать или убивать. Сомнительно, слишком он горячий мужик. Такие люди, обычно, не строят сложные планы. Третье. Полез порешить их из-за того, что они его подставили. Вот это в его стиле, но зачем, если их утром собираются вешать? Вряд ли они что-то утаили.

Наоборот, если бы могли кого-то сдать и вину свалить, на все сто десять процентов сделали бы это сразу. Чувствующие расправу над собой всегда ищут крайних и виноватых, сваливают с себя ответственность.

В голове родилась шальная мысль, что все происходящее – не имеет отношения к ситуации с казаками. Может, любовные приключения святого отца или звонаря? Девка к ним пробирается?

Нет, не то. Опыт и чутье подсказывали мне, что опасность нависла над Чертовицком.

Я добрался до угла трапезной.

Здесь кто-то совсем недавно топтался. Следы под ногами были свежие – сапоги, размер большой, мужской, широкий. Да и женщины не ходят в такой обуви. Враг! Не будет же свой вжиматься в стену, озираться, красться, на месте замирать.

Чужак.

Черт, как и я сам сейчас.

Прислушался, чвяканье за углом слышно, но далеко. Выглянул аккуратно. Силуэт двигался у другого угла строения. Вот-вот завернет к входу. На площадь выберется. Крупный человек, в шкурах, шапка какая-то странная на голове. Торчит из нее что-то, разобрать сложно. И запах… Неприятный.

Месяц выбрался из-за туч, и я увидел его лучше. Повезло.

Это был точно человек, одетый... Как черт! На голове шапка с рогами. Ее то не получалось распознать, не понимал в темноте – что это. Весь одет в лохматое, словно барашек. Крадется медленно, но уверенно. В правой руке зажат нож, поблескивает.

Миг. Он высунулся и почти сразу исчез, юркнул туда.

Я, насколько мог быстро, чтобы не создавать шума, двинулся следом за ним. Секунд пять, и застыл там, где он стоял. Запах зверя остался, неприятный, злой такой. Мускусом воняло и кровью. Даже тухлятиной слегка отдавало. Шкуру чем-то обмазал для пущей жути. Местные такого увидят, почуют и точно в беса уверуют. Решат, что по их душу сам дьявол приходил. Маришки стиль, так-то. Казаки говорили, к ней такие забредают.

Но меня таким не проведешь.

Прислушался – тихий шепот, слов не разобрать. Аккуратно высунулся, снизу, близко к земле.

У двери в трапезную замерли в тенях двое. Один – тот самый черт и второй в широком кафтане и валяной шапке с луком наготове в руках. Присоединившийся, как я решил, обходил церковь с другой стороны. Вдвоем они ее взяли в кольцо и встретились здесь.

Стояли, вжавшись в стену, что-то тихо обсуждали.

Метнуть кинжал в лучника и с саблей броситься на рогатого? Похоже на план, но есть нюанс. А что, если где-то в кустах, на той стороне площади перед церковью засел еще кто-то? Может их здесь целый отряд, а это разведчики.

Жду момента.

Почему тогда еще не жгут?

Пока думал – глаза мои изучали окрестности. Движений не наблюдал, но несколько стрелков могли легко затаиться в кустах, за деревьями и не двигаться. Что через площадь неплохая позиция для наблюдения и с другой стороны церкви тоже. Ближе к спуску. Я сидел бы или там, или там.

Ночью, даже мой опытный взгляд был не всесилен. Устроили засаду и ждут?

Тем временем месяц зашел за тучи. Сгустился мрак, и двое решили действовать. Черт неспешно начал открывать дверь, протиснулся в нее. Лучник двинулся следом.

Ждать. Раз. Два. Три.

Дверь захлопнулась за спинами вошедших, и я метнулся к ней. Ставка была на быстроту. По бегущей цели в ночи попасть – дело не простое. Но, стрел не полетело, никто не закричал. Не поднял тревогу. Выходит – они пришли вдвоем, либо еще кто-то ждет их у спуска. Готовился прикрывать отступление.

Я замер у входа, прислушался, готовый ворваться и напасть со спины. И тут из трапезной услышал злобный рык Федора.

– Вы кто такие? Черти! Чур меня!

Далее следовало протяжное «треньк» спускаемый тетивы, крик боли.

– Ааа, собака!

Толкнул сколоченные доски, влетел внутрь и сразу же наткнулся на спину лучника. Тот тащил новую стрелу из колчана, меня совсем не ждал. Уверен, они и служилого человека не рассчитывали тут увидеть. Чего искали? Точно казаков.

Обухом ножа по затылку я вырубил лучника. Он даже не понял, откуда появилась угроза.

Черт, пробравшийся дальше напарника, резко остановился. Замер посреди комнаты, начал озираться. Что, запаниковал, мохнатый? Святой водой тебя обольем и Отче наш прочтем.

Дворянин с шелестом вытащил саблю из ножен, начал обходить стол, из-за которого поднялся.

– Живьем возьмем. – Проговорил я спокойно.

– Ага. – Его голос был злым и полным боли. Стрела все же попала в цель, только вот я не видел куда.

Двигался он обычно, насколько это можно было удить в почти кромешной темноте.

– Алга! – Заорал черт, развернулся и кинулся на меня. – Алга! Алга!

В руках нож, но здесь чертовски темно, чтобы хорошо видеть удары.

Лавка на его пути отлетела в сторону. А я приготовился, становясь в стойку, саблю так и не вынул. Убивать этого человека нельзя, нужно допросить. Секунда и враг добрался до меня. В нос ударил уже знакомый отвратительный запах – тухлятина, мускус, кровь с примесью человеческого пота и страха.

А ты боишься, тать!

Он полоснул ножом, выбрасывая руку вперед. Резанул, скоро, неловко, наотмашь – больше пугая, чем, желая попасть. Следом попытался прорваться к двери сбоку, оттолкнуть. Я ушел. Дал ложную возможность, пропуская мимо.

– Уйдет!

Хрена, никуда не денется. Я сработал, все отлично рассчитав. Ловко подсек ногу, направил следующий удар врага туда, куда мне было нужно. Толкнул – и черт полетел головой вперед. Саданулся о дверь, через которую хотел улизнуть, застонал. Сильный пинок довершил дело, выбил воздух из его легких. Я ударил еще раз, потом еще. В темноте было не видно, выронил ли он нож, а быть порезанным меня вообще не радовало.

После очередного пинка раздался кашель, за которым последовал злобный несвязный вопль и наконец-то звон выпавшего из рук железа.

Нож инстинктивно откинул, действуя на слух.

– Вяжи их. – Я толкнул дверь, но сам наружу не выбежал.

В дерево тут же влетела стрела. Били со стороны угла церкви. Того, что ближе всего к спуску. С воды пришли, значит. Как я и думал. Только вот… Лучнику на своих, выходит, плевать? Они же могли сейчас выбегать и словили стрелу от своего. Струсил что ли?

Учту.

Высунулся, рассчитывая резко вернуться, но силуэт того, что стрелял, двигался по открытой местности в сторону реки. Удирал быстро. Миг – и он исчез. Точно испугался, побежал к лодке.

– К воде уходит. – Прошипел Федор, добравшись до меня. – Зараза, руку проткнуло.

– Вяжи этих и буди людей, я за ним.

Рванулся вперед, ожидая услышать ворчание, но его не последовало.

– Ладно. – Прозвучало кратко.

Шлеп, шлеп, несся по грязи, торопился, насколько это можно. Скрываться смысла не было. Добрался до угла церкви, откуда стреляли. Высунулся. Огляделся, ища врага или то, как он отступал. Спуск, тропу, ступеньки. Ночью бежать вниз по сырой траве было плохой идеей. Беглец тоже должен понимать риск.

Так и вышло.

Глаза, привыкшие к темноте, уловили движение, и я помчался следом.

У врага лук, у меня – сабля и кинжал. Плохое соотношение сил. Поймет, что догоняю, пустит в меня стрелу. На открытой местности подстрелить не так уж и сложно. Я замедлился, припал к земле, начал двигаться более скрытно. Прикрывался кустами на петляющей вниз дорожке. Перебегал.

Удирающий не терялся из виду. Силуэт то появлялся, то исчезал, но общее направление мне было понятно. Тропа петляла вниз, а там у берега его ждала лодка или плот. Иначе никак. Не пойдет же он вплавь да в одежде, да с луком и прочим оружием на другой берег. Воронеж – река не узкая в этом месте, течение по центру сильное. Брода здесь нет.

К тому же они втроем прибыли сюда. Есть у них какое-то плавательное средство.

Я спускался осторожно. Торопился, насколько позволяла скрытность. Прислушивался.

Ночь была тихой. Наверху, где осталась церковь, усиливался шум. Колокол не звонил, но голоса я улавливал.

Наконец-то, спустя где-то минуту с начала спуска, добрался до прибрежных деревьев. Здесь тропа заканчивалась, превращаясь во вполне благоустроенное место для стирки белья, набора воды, купания. Люди здесь ходили часто, кусты были порублены, не мешали обзору. Нижние ветви деревьев спилены. Организованы крючки для вешанья и крепления веревок. Несколько из них были натянуты.

Пахнуло сыростью, болотом, гнилым камышом.

В реку от берега уходило несколько мостков – крепких, устойчивых. Близ одного из них, самого правого, вдали, в темноте я заметил движение. Враг там, больше некому.

Я вжался в массивный ствол. Перевел дух, всмотрелся.

Из-за туч вновь вышел месяц. Отлично – подступы к воде в темноте, под кронами деревьев видно гораздо хуже. Гладь, отсвечивая, помогала мне лучше разобрать происходящее.

Беглец отвязал лодку и толкал ее от берега, упираясь шестом в дно. Пока что за пределы мостка не выплыл. Но счет шел на секунды. Еще чуть-чуть и уйдет. Нельзя! С середины реки, где течение, его никак не достать.

Я метнулся к нему. Расстояние приличное, нужно преодолеть его быстро. Не до скрытности. Он, занятый отчаливанием, заметил движение в последний момент. Уронил шест, тот с хлюпаньем упал в воду.

Схватился за лук. Натянул тетиву.

Нас разделяло каких-то десять метров. Лодка отходила от берега. Еще немного, буквально метр и не достать.

Три моих шага, миг. Резко отшатнулся, рухнул ничком. Тренькнула тетива. Стрела просвистела надо мной. Он выхватывал следующую. Нет, хрена лысого! Я привстал и метнул кинжал. Мгновение – и удар.

Рывок!

План был выбить его из равновесия. Такой тяжеленной штукой, чтобы хорошо попасть – это наловчиться надо. Навык-то у меня есть, но слишком тяжелое оружие. Непривычное.

Беглец тем временем выронил лук, схватился за грудь. Неужели попал?

Шаг, еще шаг. Под ногами первые бревна мостка. Ушей моих достиг хрип. Враг заваливался со стоном, кренился. Упал с громким – «бах». Ударился головой о дощатый настил. Следом соскользнул, провалился в воду – «хлюп».

Труп. Если после попадания кинжалом можно еще сомневаться, но от такого падения... Нет. Невозможно притвориться. Все мозги всмятку.

Лодка по инерции продолжала свое движение от берега, качалась на волнах. У края мостков плавал в луже разливающейся темной жидкости труп беглеца. Лунный свет не красил алым, давая лишь оттенки серого и черный.

Прыгать в воду не хотелось, я осмотрелся.

Рядом нашлась длинная жердь, изогнутая на конце. О, крюк, получается. Пойдет! Схватил, развернул, закинул на лодку. Зацепился за что-то с первого раза. Подтянул.

Прыгнул внутрь. Здесь же нашлась веревка, и я быстро закинул ее за один из опорных столбов мостков. Разбираться с имуществом было некогда.

Пришел черед мертвеца.

Тот плавал, покачиваясь на небольших волнах. Ничком. Подвоха нет – мертв. Ловко орудуя крюком, я подтащил его к берегу. Схватился за мокрую одежду. Потянул неподвижное тело. Вынул, перевернул, взглянул. Вода вперемежку с кровью полилась потоками с берега в реку.

Кинжал вошел ему в грудь.

Вытащил, взвесил в руке. Убойность огромная, а вот точность... Тут и везение, и мой боевой опыт, и навык метания, и божественное проявление сыграли роль. Все вместе.

Кто же передо мной?

Человек одет в широкий кафтан – запашной халат. Цвет ночью не разобрать, но что-то темное. На голове валяная, массивная шапка, как у лучника, что остался в трапезной, очень похожая. Перепоясан кушаком, поверх которого широкий, толстый кожаный ремень. На нем сумка, нож, кинжал и к нему же крепится колчан. Стрел в нем мало. Частично они разлетелись по лодке, частично в воде или оказались сломаны при падении.

Карманы?

В то время их еще и не придумали. За пазухой – тоже ничего. В правом сапоге – небольшой ножик. Оружие последнего шанса.

Так, надо бы тебя тащить наверх. Но кровь хлещет. И мокрый ты, до ужаса. Это я так весь измажусь. Раз труп, к тому же какой-то налётчик – уважительной транспортировки ты не заслуживаешь.

Веревка. Использовал ту, что была в лодке.

Начал осматриваться. Сверху у церкви горело зарево. Поднимался шум. Федор молодец поднял людей. В тот же миг пара человек с факелами появилась на склоне у начала тропы, по которой я спускался.

– Московит... – Ветер сносил слова.

М-да, со скрытностью у них здесь так себе. Хотя... От кого скрываться? Еще какой-то отряд разбойников, если только подтянется.

– Тут я! Догнал!

Свет факелов начал спускаться. Хорошо, подожду, чего тащить-то самому, если люди помогут.

Пока они шли, я пристально вгляделся в труп. Обыскал я его ранее, но на внешность как-то внимания не обратил. По одежде узнавать, кто передо мной – еще не научился. А вот лицо... Помяло его знатно, упал, стесал ухо, щеку, голова в крови, череп точно треснул. Но понять можно, глаза раскосые и общий вид... Татарин.

Казаки, за ними татары, один ещё и чертом обернулся. Или все же сборная солянка и там наверху мы двух русских схватили? Надо допросить. Узнать, кто такие и какого… Ну да, какого хрена они здесь делали.

Пара минут и двое служилых людей были тут как тут. Заспанный, усталый, еще больше изможденный, чем вечером, Яков в нижних, светлых штанах и рубахе с саблей наголо. Второй служилый человек, имени которого я не знал, в кафтане на голое тело – с луком и колчаном.

– Поймал?

– Да.

– Татарин?

– Да.

– Наверху тоже, двое. Крымчаки. Григорий допрашивает.

Они подошли, глянули на меня, на лодку, на труп.

– Этот готовый. Как это ты его, ловко. Осмотрел?

– Нет у него ничего, особо.

– Ясно. – Яков повернулся к напарнику. – Останься, сними все ценное, лодку проверь, а его вон... – рука указала на воду. – Пущай сомов кормит басурманин.

Жестко. Нравы этих людей были мне еще не до конца понятны.

– Скажешь, хоронить, московит? – Уставился на меня дворянин, чувствуя удивление.

– Нет. Ваша земля, ваше право. – Я не спорил, смысла не было. Нужно привыкать к таким делам. Самому действовать также, сурово. Здесь законы иные, непривычные, как в моем времени.

Он ничего не ответил, и мы вдвоем стали подниматься.

– Думаю, за казаками они пришли. От той самой Маришки. – Проговорил я.

Подьячий шел тяжело, сопел. Слышалось, что начинает сбиваться с дыхания. Не здоров он был.

– Согласен. Так же мыслю. Уф... Казаки про них не ведали. Уф... Выходит так.

Мы прошли еще немного, и на середине пути пришлось остановиться. Яков тяжело вздохнул, закашлялся.

– От хвори не оправился... Уф... до конца еще... Пол зимы пролежал. Раны, потом она... Зараза.

Сверху слышались голоса.

– Увидели они, что к шалашу казаки не пришли. Потом твои люди его осмотрели. Ходили же. С другого берега это отследить можно. Дождались ночи и полезли. – Версия складывалась рабочая. – Но почему в храм?

– А куда?

Действительно, а куда им еще лезть-то?

– Логично.

Церковь, это место, где люди собираются, путники останавливаются за неимением иных возможностей. Если кого под засов посадить надо, на время – тоже при храме в какой-то подвал. МВД и тюрем еще нет. Поэтому и решили татары с трапезной начать.

– А откуда там Федор взялся?

Яков вздохнул, дыхание более или менее к нему вернулось.

– Идем. – Махнул рукой. – Да он вечером молвил, что глаз не сомкнет. Будет за казачками следить. Вдруг удумают как-то выбраться. Не зря.

– Как мы с ним разминулись то?

– Пока ты там трапезничал... Федор молиться ходил... Я с ним был. С отцом Матфеем... Уф... Поговорили еще. – Яков начал отставать, пришлось замедлится. – А ты сам? Как там?

– Не спалось. Возню услышал. Думал, по мою душу опять кто пришел. Пошел посмотреть, осторожно. А они у двери переговариваются, вдвоем. Подождал, пока войдут. Подоспел.

– Это хорошо. Ладно, все вышло.

Дальше шли молча.

Выбрались. Служилые люди, разбуженные Федором и святым отцом Матфеем, собрались у церкви. Стояли, ждали указаний, не суетились. Простой люд был не нужен, все и без их помощи и знания решилось. Нечего население среди ночи пугать.

Дворяне пришли, в чем спали. Смотрели по сторонам зло, с напряжением. Давили зевки.

Федор сидел на завалинке. Один из товарищей бинтовал ему руку. Рядом к стене было привалено два скрученных тела. Лучник и черт без маски и шапки – обычный человек, черноволосый, злой. Григорий, тихо расспрашивал их о чем-то.

Мы подошли.

– Спасибо тебе, Московит. – Раненый дворянин смотрел на меня. – Отплачу.

– Пожалуйста. Служба. – Улыбнулся я в ответ.

К нам подбежал поп, взъерошенный и помятый. Рясу одеть не успел, был в подряснике, но крест на груди имелся – крупный, деревянный.

– Миколку они... Ироды. – Он шмыгнул носом. – Молодой был, совсем.

Приступ ярости вспыхнул в душе. Кулаки сжались. Все же в бане или на выходе из нее убили паренька. Жаль его, смышленым показался на первый взгляд. Черти!

– Говорят что-то? – Я навис над Григорием.

– Сложно. Они русский знают плохо, считай никак. А я их речь, примерно так же. У нас тут все такие. С крымчаками особо говорить не привыкли.

Я поделился мыслью.

– Думаю, если так, то новые люди они здесь. Из Крыма. Либо, врут.

– И то верно. – Григорий почесал бороду. – Те татары, что в Поле постоянно близ наших границ обретаются, с русской речью знакомы хорошо. Обычно так. Они, бывает, с казаками торг ведут. А эти совсем дикие. Наглые.

В татарском я был вообще не силен. Английский, немецкий, французский, даже китайский, малость – это да, еще афганский немного, но только разговорный. Не думал, в той жизни, что когда-то познания тюркских наречий понадобятся.

Ладно, попробуем по-простому:

– Э, сын шайтана. – Я ткнул лучника кулаком в грудь. – Маришку знаешь? Ей служишь?

– А, у-рус. Сам слуга. Сам собака.

Я ударил резко. Не сильно, без замаха. Больше, чтобы дать понять – не стоит со мной так. А еще, чтобы знал, ответ не засчитан. Татарин закашлялся.

Левой рукой взял его за подбородок, уставился в глаза.

– Еще раз про собаку что скажешь на человека русского, я тебе язык вырву. Понял.

Он явно понял. Здесь перевод был не нужен. Интонация оказалась важнее содержания.

– Еще раз спрашиваю. Маришка. Знаешь ее? Шайтан баба.

– Маришка знаю. Еще знаю, что батыр... шанлы Къанлы Къылычымыз ольдюрмек. Всех вас ольдюрмек.

Он надрывисто засмеялся.

Глава 7

Черт, что за тарабарщина. Я половину не понял.

– Говорит, что батыр их, богатырь получается, главный вроде как, побьет нас всех тут. – Вздохнул Григорий.

К нам подошел Яков.

– Ну что?

– Да... Сложно. Уверен, Маришка их послала, следить. А может и казаков порешить. Добро мое у них забрать. Но служат они батыру какому-то Каналы, Калачи. – Выдал я складывающуюся в голове версию.

– Имя странное. Прозвище скорее. – Задумчиво проговорил Григорий. – Они же Гереи все. Ханы, которые. А тут... Кровь, оружие, не пойму я точно.

Хотел спросить у Якова про письмо, с собой ли. Но... Он же примчался, в чем спал.

– Текст помнишь? Там же были имена.

– Точно.

– Калга... Сейчас... Дженибек, Арсалан, Кантемир.

– Э, сын шайтана. Женебек, Арсалан, Кантемир. Они войско ведут?

– У...рус. Буюклерге баш эгмек. Батыры.

– Склониться в поклоне требует. Это слово я знаю.

Требование прошло мимо моих ушей. Ясно, значит, в письмах про крымчаков – все правда. Идут они к нам и раз передовые отряды уже здесь, скоро будут всей ордой своей.

– Много вас?

– Тьма у-рус. Сайысыз. Коктеки йылдызлар киби.

– Про звезды что-то говорит. – Григорий вновь вздохнул.

Вроде бы спрашивать больше нечего. Ситуация вокруг Воронежа становилась по-настоящему напряженной. Если вечером я думал, как ликвидировать один бандитский притон, и соображал, как противостоять потенциальной угрозе татар, то новая информация говорила – Игорь, времени в обрез.

Хм...

Помнится мне, не сожгли в 1610 татары Воронеж. Мимо прошли? Или иной дорогой? Так-то Родина моя, столичный край Черноземья, от основных путей крымчаков на север несколько в стороне была. Главный шлях, дорога – западнее пролегала. Объединяла она все пути с юга через степь в районе Оскола, в мое время – Старого Оскола. А дальше вела на север, к Москве. Еще один шлях пролегал восточнее. Если память не изменяет – не крымчаки, а ногайцы по нему хаживали. И с ними отношения лучше были, торговали больше.

– Через Воронеж же дороги крупной нет, верно?

– Так-то оно так. – Григорий продолжал бороду свою козлиную поглаживать. – Но, татары, когда на север идут, вокруг разъезды рассылают. Отряды. А потом в единый кулак собираются. Это раз.

– Ну и, если им кто обещал стены Воронежа открыть, чего бы не свернуть, и не пограбить. – Это говорил Яков тихо, чтобы слышали только мы. – Это два.

Я уставился на него, а он лишь кивнул, показывая – что такой вариант вполне возможен и он о нем тоже думает. Громко произнес.

– Ладно, поговорили. Кончай их и спать.

Вот так легко и просто. Они враги, звонаря убили, нашего парнишку. Одного из служилых людей ранили. Могли и церковь подпалить. Красного петуха по поселку пустить. В свое время за такое, если война вокруг, я бы их тоже к стенке поставил.

– Слово последнее есть? – Яков спокойно обратился к пленнику.

– У-рус. – Оскалился тот, что был чертом одет, задергался. – Мен сени къаргъайым.

– Ругается.

Григорий, говоря вполне спокойно, с очередным вздохом выхватил нож. Быстро полоснул татарина по горлу. Затем ловко ткнул второго в шею. Отер клинок о плечо убитого. Я наблюдал. Жестко, ох и суровые же они люди – дворяне начала семнадцатого века.

– Ну что, собратья. До утра. Предлагаю всем тут ночевать остаток ночи. – Проговорил Яков.

Двое дворян подошли, подняли первого крымчака, понесли от церкви подальше. К дубу, что черной массой возвышался на другой стороне площади.

– Я к слуге пойду. Он там сидит, караулит.

– Утром на службе увидимся, московит. – Изможденный подьячий хлопнул меня по плечу. – Спасибо тебе.

Я кивнул в ответ, распрощался и двинулся обходить трапезную. Ночка выдалась нелегкая.. Казаки вечером, татары в темноте. Что утро мне покажет? Выспаться надо хорошенько.

Тук... Тут-тук, постучал я.

– Ванька, открывай, я это.

Засов громыхнул.

– Что там, хозяин, я тут сижу, сижу... – Начал он бубнить. Выглядел помятым и испуганным.

Хотелось сказать «татары», но решил не пугать парня. Ему от этого знания никакого толку, сплошные нервы. Утром, все утром.

– Да так, кутерьма. До утра давай. Спать ложись, а я покараулю.

– Спасибо, хозяин. А то я уже и так, с трудом. Со страху.

Он отстранился от двери, вернул нож, которым вооружился, в наши вещи и завалился спать. Почти сразу захрапел. Чудно. Испуганный, а вырубился мгновенно. Усталость взяла верх.

Я подкинул в печку пару дровишек. Поворошил аккуратно палкой, сбил покрасневший на ней уголек. Дымило сильно. Топилась избушка по черному. Печей белокаменных здесь не было. Да, изобрели их уже, да применяли далеко не все. В селах к этому более или менее везде, только к эпохе Петра придут. А пока – вот так.

Тянуло хорошо, оконца были высоко, под самым потолком. Дым туда уходил.

Я привалился к стене, расслабился. Прислушался к телу своему. Спина слегка саднила, щека гудела. Удар казацкого кулака уже и забылся, но все же последствия оставил – пришелся хорошо, но молодость все покроет. Через три дня забуду уже. Ноги побаливали в бедрах. Не привык паренек, тело которого я занял к долгим верховым путешествиям, а еще на пользу не пошла беготня вниз к реке и обратно в гору.

Впереди половина ночи. Ванька спит, сопит без задних ног. Похрапывает. А я, человек привычный, в полудреме посидеть. На улице было тихо. Где-то в углу стрекотал сверчок.

Время шло. Мысли текли медленно. О старом доме. О старой – прошлой жизни. Как там правнук мой, тезка, Игорюшка? Как внуки? Друзья ушли раньше меня, кроме родни никого уж там и не осталось. Держался за жизнь, за них, помогал чем мог. Учил, воспитывал. Благо – за плечами опыт приличный.

Наконец, выработанный годами инстинкт подсказал мне, что половина ночи позади. Пора караул сменять.

Потолкал слугу, он проснулся, потянулся, сел, а я завалился на лавку и уснул.

Отрубился, казалось, но нет.

Мое новое тело решило делиться эмоциями и памятью. Не моими, не старыми и привычными, новыми и по ним я все больше понимал, что парень был слабым, трусливым и прожигающим жизнь зазря.

Ничего, теперь я здесь хозяйничаю и все, что умел сам и что знало это тело и во что могло вырасти пойдет на лад. На пользу служения отечеству.

Сквозь сон являлись тягучие образы.

Вначале появилось лицо сурового, крепкого, седовласого мужчины, одетого в кольчужный доспех с пластинами поверх плотного кафтана. Бахтерец – всплыло в голове название защитного снаряжения. Сидел этот воин верхом на гнедом могучем скакуне, руководил отрядом, смотрел, как… Кхм. Сложные у сына и отца были взаимоотношения. Чувствовал я во взгляде презрение, разочарование, боль. Видимо, заслужил.

Василий Данилов погиб. Я понял это по обрывкам памяти, и весть эта кардинально изменила жизнь молодого человека, тело которого теперь мое. Рассыпался беззаботный и бестолковый мир иллюзий и фантазий. Пузырь лопнул, и в него вошла вполне реальная жизнь с ее перипетиями и ужасами смуты – гражданской войны всех против всех. Чудно, что даже в такие времена рождались и жили такие наивные и не приспособленные ни к чему люди.

Следом всплыло родовое имя – Мстиславские. Ооо…

За именем шла целая буря эмоций. Тот, чье место я занял в этом теле, боялся их до дрожи в коленях, до спазмов в животе, до трясучки в руках, до жути. Тьфу, мерзость какая, словно в чан с помоями влез.

Копаясь в мареве воспоминаний, найти причины, порождающие этот страх, не получилось.. Представителем рода и самым пугающим человеком был крупный кряжистый боярин с массивной окладистой бородой. Сидел он, развалившись в кресле. Дорогие одежды, высокая меховая шапка, суровый взгляд, от которого нигде не укрыться. Смотрел надменно, но говорил спокойно. Задачу выдавал, пояснял. Письма! Важные бумаги.

Ага, вот оно. Этот господин послал меня сюда с письмами. Знал ли он, что они поддельные? Уверен, что да. Хотел ли он моей смерти? Думаю, ему было плевать. Одной пешкой меньше, одной больше – если выполнит свою задачу, хорошо.

Надо запомнить его. Должок верну, напомню о себе. Узнает этот боярин, что пешка порой в ферзя превращается.

Декорации сменились. Далее было еще интереснее.

Трактир в Москве – это я знал точно. Злачное заведение, что пахнет брагой, потными телами, нечистотами, и отсутствием хоть каких-то перспектив у местных выпивох. Грязный стол в углу заведения. Там, где потемнее, подальше от глаз и ушей. Напротив, в полумраке сидел чубатый казак, лицо рябое, тело сухое, пропитое, болезненное. Сам тощий, изможденный, поиздержавшийся до крайности. Глаза пустые, пьяные, но взгляд у него – это взор настоящего убийцы, опасного воина, прошедшего через все и разочаровавшегося в жизни. Всплывает имя, скорее кличка – Корела. Он говорил что-то про Дон, описывал людей, рассказывал, как и куда лучше добраться.

Черт. Вспоминай! Это же самое важное! Покажи мне.

Беда в том, что тот прошлый я до ужаса боялся этого человека. Слушал абы как, потому что ему отвратительно было находиться рядом, вообще присутствовать в таком месте. Столь полезное воспоминание, но обрывочное, неполное.

Появилось еще одно лицо. Кто это – неясно. Не было ни имени, ни рода. Только яркий образ. Прошлый я столкнулся с ним, выходя из трактира для пропойц. Он не был похож на местных, тоже шел к казаку. А на улице его ждали несколько вооруженных человек.

Интересно. Меня такого не одного отправили? На контрасте с теми обрывками воспоминаний его лицо запомнилось мне отлично. Увижу, узнаю.

Дальше сон формировал видения, проносящиеся, словно в калейдоскопе – поля, луга, пашни, лес да болота. Поселки и городки, которые почему-то обходили окрест. Дорога долгая, мучительная, изнуряющая. Мы с Иваном, ехали, тряслись в седлах, торопились как могли. Но, тот, прошлый я непривычен к долгим переходам. Они изнуряли его. А жизнь вне города стала настоящим адом. Ночевки на сеновалах, в каких-то придорожных, доходных домах, при монастырях и церквях, а порой у обедневших дворян или даже крестьян. Все это угнетало невероятно. Ночи в поле, под открытым небом, вселяли сущий ужас.

Я ощущал безмерное уныние, грусть и печаль того, кому раньше принадлежало это тело. Он уже не верил, что что-то может измениться. Вначале молился, затем проклинал всех и вся. Потом нахлынула апатия, почти смертельная.

И вот, через марево этой бесконечной дороги приходит последний образ.

Известный уже поселок, Чертовицкое, въезд в него. Как раз там, под навесом, что стоит немного на отшибе и в котором хранят сено. Именно под ним я пришел в себя в этом новом теле.

Во сне вижу, как дорогу нам преграждают три мужика – знакомых мне казака. Тот прежний я с радостью решает, что именно они ждут письма, им можно их отдать и свалить с себя бремя этого ужаса. Но это не так. Мы пытаемся говорить, но они, ухмыляясь, берутся за оружие. Смеются, потешаются.

Я, тот другой, плачу, прошу не трогать меня. Прошу забрать проклятые письма и отпустить меня на все четыре стороны. Только живым. Черт, как противно на это смотреть. Потом следует удар.

Звонко ударил колокол. Мгновенно вырвал меня из дремы.

Понятно, вот оно что. Вот оно значит как. Зубы скрипнули, злость накатила.

Получается, отец погиб, а меня Мстиславский с письмами отправил на Дон. Какой-то вояка, донской казак, рассказывал, что да как. Проводил ликбез, если по-советски. Только вот прошлый я был полным рохлей, трусом, несмышленым раздолбаем.

Это мы поправим.

Кстати! Я слышал посапывание слуги. Непорядок. Я полночи бегал за татарами, отсидел свою смену, а ты. Собака такая!

– Ванька, что же это ты удумал! – Поднялся и сильно тряхнул его.

Было желание влепить зуботычину. Уснуть на посту – последнее дело. Да, он человек не военный, но ситуация не простая. И приказ был.

Сдержался с трудом, пожалел молодого. Пока.

– А, что, беда? – Он не понимал, что творится, выходил из сна, смотрел на меня.

– Беда, сукин ты сын! Ты в дозоре спишь! – Злобно проговорил я. Тряхнул его еще раз.

– Хозяин, я это, только-только… глаза прикрыл. Самую малость.

Я дал ему легкую затрещину. Болезненно, но без членовредительства.

– Ты башкой думай. Уснул, а нас зарезали бы, двоих. Подожгли. А? Я понятно излагаю?

– Да кому резать-то, хо…

Я смотрел на него, не мигая, держал за ворот.

– Хозяин, этого больше не повторится. – Просипел он.

Другой разговор.

– Еще раз такое учудишь… – А чем я ему мог пригрозить? Идея появилась сама собой. – Другого слугу найду. Боярину служить каждый холоп захочет. А тебя здесь оставлю, в селе.

Я улыбнулся, отпустил его.

– Хозяин, да вы что, я за вас. Лучше секите меня, боем бейте, только не здесь, не в деревню. Я же с детства с самого с вами. – Он рухнул на колени, начал ноги обнимать. – Бейте, ругайте, но не бросайте.

Работает. Знает он, что со мной ему и еда лучше будет и возможности какие-то, перспективы. А в селе холоп – человек последний.

– Встань. Того Игоря больше нет. По роже получил, поумнел. – Я поднял его за шкирку. Поставил. – Кланяться мне и в ножки падать не нужно. Бросай это, не люблю. Слушать и исполнять, что говорю, этого требую. Если не будешь, и ты, и я погибнем. Понял?

Парень смотрел на меня непонимающе. Глаза как блюдца. Трясется весь.

– На заутреннюю службу идем. Одевайся.

Он икнул, начал возиться, как-то пытаться привести себя в порядок.

Я сам накинул кафтан, перепоясался. Саблю брать не стал.

Так, вопрос, а как же нам вещи-то наши здесь оставить, незапертыми? Не упрут ли? Судя по тому, как я одет, по лошадям и по моему имуществу – продав все это, можно было худо бедно снарядить небольшой отряд бездоспешных казаков. Даже утянув что-то мелкое, неприметное местный крестьянин или холоп мог обеспечить себе сытый стол на некоторое время.

Непорядок.

– Так, Иван. Отбой. Я в церковь, ты коней готовь, и имущество все разложи. Приду, гляну что везем. А то с самой Москвы не смотрел, не перебирал и позабыл уже. Надо знать, что в дороге пригодится. Понял?!

– Будет сделано, хозяин. – Ванька кивнул, икнул и принялся суетливо выполнять приказ.

Я вышел.

Поток свежего, холодного воздуха ударил в лицо. Утро было ранним. Только-только рассвело. Сырость поднималась от земли, стоял легкий туман, который шел от реки. Там, внизу, водная гладь была полностью покрыта маревом.

Спал я мало, но чувствовал себя отдохнувшим.

Осмотрелся окрест. Потянулся. Хорошо, как же красива страна наша. Сколько в ней мест таких заповедных.

Колокол звонил, и я двинулся в церковь, обходя трапезную. Люди, простые крестьяне, одетые невероятно бедно, в подранных, штопаных полушубках, жилетках, накидках и сильно потертых кафтанах сходились к храму. Женщины в платках, глаза в пол. Тоже одеты бедно, платья длинные, поверх накидки, чтобы не озябнуть. Детишек вели много.

Церковь собирала всех людей. Объединяла, вселяла веру в завтрашний день.

Также я приметил двух служилых людей. Один у дуба застыл с саблей на поясе и в кафтане. Второй на углу церкви расположился с луком. Наблюдал за спуском. Хорошо, постовую службу организовали. Надежнее будет и спокойнее.

Местные, смотря на вооруженных дворян перешептывались, волноваться начали. На меня косились. Да что там, откровенно пялились, особенно дети и девки, и я понимал почему. Выглядел я, примерно как дорогущий Мерседес, а то и Феррари, в потоке машин отечественного автопрома, побитых жизнью. М-да, маскировка опять – незачет. Еще со вчерашнего дня про это думал, но дел навалилось.

Вернусь, поручу Ваньке одежду себе попроще добыть.

У входа меня поджидали все те же знакомые. Яков с синяками под глазами от недосыпа, выглядел еще больше исхудавшим, осунувшимся. И...

– С утром, московит. – Ощерился Федор. Левая рука его была перевязана и покоилась на подвесе.

Подьячий зыркнул на него, но я лишь улыбнулся в ответ.

– И вам доброго утра, люди служилые. Ночка недобрая выдалась, может утро, чем порадует.

– И то верно.

– Как рука?

– Пойдет. И не в таких переделках бывал. Сдюжу.

– На службе отец про татар скажет, а после нее миром решать будем, что с казачками делать. Ну а потом, сборы и в Воронеж отправимся.

Все было ясно. Отвечать что-то смысла не было.

Мы все развернулись к храму, перекрестились, зашли вслед за крестьянами.

В ноздри ударил приятный запах дерева, перемешанный с ладаном. Аромат пробуждал в душе позитивные эмоции, настраивали на возвышенные мысли о вечном. Людей набилось много, все стояли, ждали, перешептывались. Чувствовалась нервозность.

Звонарь мертв, интересно, кто бьет в колокол? Сам отец Матфей, кому же еще.

Не стал я лезть куда-то далеко, занял место вблизи от двери. Дворяне же протиснулись к алтарю, встали самыми первыми. Местничество, чтобы его. Главное, чтобы мое поведение не сочли за неуважение. Расчет на то, что раз я здесь человек пришлый, требовать к себе какого-то особого подхода и показывать этим людям, что я выше их по роду – плохой план.

Осмотрелся. Люди меня сторонились, образовали некоторое свободное пространство подле. Нескольких дворян не было, как и Григория – служба.

Шло время. Народ начал ворчать громче. Люди вертелись, осматривались. Все больше взглядов падало на меня.

Наконец-то святой отец вышел из-за алтаря. Народ заволновался пуще прежнего. То, что он был один, вызвало удивление.

– Братья и сестры! Православные христиане! Прежде чем начнем мы службу, подьячий приказа Разрядного Яков скажет слово свое мирское.

Он отступил в сторону, уступая место представителю светской власти. Тот вышел вперед, встал перед людьми. Дышал тяжело, но распрямился, выпятил грудь, как мог.

– Народ честной! – Голос его был звонок, отдавался легким эхом. – Люди служилые, крестьяне вольные, черносошные, да холопы! Православные!

Галдящий народ притих.

– После службы татей судить будем. Это раз. – Он окинул всех взглядом. – Ночью татары...

Дальше его слышно не было, народ зашумел. В выкриках звучал страх. Паника не началась, но всем собравшимся вмиг стало не по себе, они повторяли...

– Татары! Татары! Татары! – Стены церкви усиливали звуки.

Кто-то из детей заревел навзрыд. Пожилая женщина заголосила что-то бессвязное. «На кого же ты нас» – или похожее в этом духе. Пала на колени.

– Тихо! – Кричал Яков. – Тихо!

Но его не слушали, сил у подьячего было мало. Еще немного и начнется сущая вакханалия. Чего поп молчит-то? Федор куда смотрит!

Глава 8

Я быстро двинулся вперед. Люди расступались. Уверенно поднялся к подьячему, положил руку на плечо. Тот зыркнул недовольно, закашлялся, пришлось смириться и не перечить.

– Тишина!!! – Заорал я так, что стены, казалось, дрогнули.

Люди уставились на меня. Подействовало. Шум начал стихать, но остановить его совсем было невозможно. Детский плач, причитания, бубнение продолжалось. Но говорить уже можно.

– Продолжай Яков. – Я чуть отступил в сторону.

– Ночью татары! Миколку звонаря убили! – Проговорил Подьячий.

Мужики, что стояли первыми, слыша речь, опускали глаза к полу.

– Татей этих мы изловили, суду скорому предали. За усопшего помолимся! – Яков кивнул святому отцу, тот ответил ему тем же. – Так вот! Теперь все мы, ваша заступа, глаз окрест не спустим. Пришла беда...

Он вдохнул побольше воздуха в грудь, закашлялся. Начал захлебываться. Пришлось вновь заменить.

– В Воронеж я еду, там силу против татар собирать буду! А вы, люди, смотрите здесь в оба. Я все сказал.

Яков продолжал кашлять, пришлось придерживать его. Мы уступили место святому отцу, отступили, встали рядом с Федором. Тот смотрел недовольно, но во взгляде я видел растущее уважение.

– Зараза чертова. – Просипел Яков, приходя в себя.

Стоял он на ногах более или менее крепко. Моя помощь не требовалась, и я, кивнув ему, протолкался к выходу.

Люди ворчали, переговаривались, расступались.

Отец Матфей, невзирая ни на что, начал службу. Все постепенно отвлеклись от мыслей тревожных, молились, вторили ему, проговаривали слова себе под нос. Я речей не знал, в целом службы посещал раза три в жизни. Эта была четвертой. Но, некое представление все же имелось, как у человека русских традиций.

Служба, по моим ощущениям длилась где-то около часа, может, чуть больше. Люди крестились, кланялись. Приходилось повторять. Это было несложно, потому что действовали все немного вразнобой. Не как болванчики. Вполне в обычной житейской манере.

Под конец батюшка начал говорить, что благословляет людей служилых на путь дальний, на защиту земли. Он отошел от алтаря. В руках чаша и кропило. Макнул, махнул на застывших в поклоне дворян.

– Сын божий, Игорь, подойди. – Он обратился ко мне. – Ты отважно сражался, тебя благословлю.

Люди, стоящие и так поодаль от меня, вновь расступились, пропустили. Я неспешным шагом подошел, поклонился так же, как это сделали местные служилые люди. Отец Матфей окропил меня водой. Непривычно, но перед боем я видел такое. В мое время, в молодости иными словами и мыслями побуждали на битву. Во имя великого дела мировой революции, идей Маркса, Энегльса, Ленина. Когда же пришла старость, вернули в обиход церковные чины в вооруженных силах Российской Федерации. Но я этого уже не застал. На пенсии был.

Служба завершилась, народ стал выходить, но останавливался перед церковью, на площадке. Поднимался шум.

Пойду смотреть на суд всем миром.

Дворяне были спокойны и двинулись к выходу, замыкая процессию. Народ расходился в две стороны от дверей, становился полукольцом. Мы вышли и моему взгляду предстали три вчерашних казака. Руки связаны за спиной, на шеях петли. Веревки закинуты на сучья разлапистого дуба, росшего напротив выхода из храма. Под ногами лежат чурбачки.

Трое служилых людей, которых не было на службе, во главе с Григорием деловито готовили казнь.

Ладно, поглядим. Мне сейчас любая информация полезна, чтобы лучше понимать, как и на что реагировать. Впитать их местные нравы, привыкнуть. Мне же здесь жить. С татарами воевать и русское государство налаживать.

– Народ честной! – Григорий вышел вперед, говорил громко и решительно. Повторял то же, что в церкви его товарищ. – Люди служилые, крестьяне вольные, черносошные, да холопы! И вы, люди церковные! Всех услышать слово законное, призываю.

Чувствовалась назревающая туча негодования, злости. В головах у простого люда складывались вместе слова «татары» и «разбойники». К гадалке не ходи. То, что в церкви сказали, испугало людей и этот страх они готовы сейчас выплеснуть на казаков.

Также я понял по поведению толпы, что говорящего уважали. Недаром он был подьячим Поместного приказа. Суд над разбойниками был здесь в его юрисдикции. Насколько я помнил, в это время за бандитами следил Разбойный приказ, но в провинции приходилось совмещать. Вот и наложились обязательства.

– Эти трое признаны виновными в лиходействе. На посланца царского, к нам вчера явившегося, напали. Действовали не только ради наживы, но и по найму. Подбили их на это тати с татарами связанные, лиходеи и душегубы.

Григорий остановился, ждал криков толпы, но их не последовало. Лица мужиков только больше посуровели. Тогда он продолжил.

– Также люди эти во лжи обвиняются. Нашего собрата, человека служилого, обманули, Федора Шрамова, всем нам известного. Воина отважного, кровь за нас всех проливавшего в походах и здесь на земле. Словами елейными, уговорили к себе на постой взять. Старой памятью прикрывались. А сами за его спиной дело лихое затеяли. Это все. Что же вы скажете, люди собравшийся?

Тишина, повисшая на секунду, нарушилась.

– Татары… Татары… Татары… – Перешептывался народ, и задние ряды, вблизи с которыми я стоял, расступились, смотрели то на меня, то на готовящуюся виселицу. Выходило как-то так, что толпа разделилась на две части. Прямую линию через площадь можно было провести от меня, замершего у входа в храм до Дуба, где шло судилище.

Вздернут казаков.

Чего я здесь не видел? Мне собираться дольше, чем местным дворянам. Все имущество перетряхнуть надо.

Не спеша развернулся и двинулся в обход трапезной. Сзади раздавались голоса. Из толпы вперед выходили люди, говорили что-то про судимых людей, обвиняли их. Женщины голосили все сильнее. Поднимался шум и гвалт.

Но меня ждала иная работа.

Слуга на заднем дворе храма седлал коней. Они выглядели почищенными и приведенными в готовность к переходу.

– Ванька, давай за едой. Попить чего-нибудь теплого добудь. – Отдал приказ я. Тот навострился выполнять, но я его остановил. – Скажи, а есть у меня какая-то менее выделяющаяся одежда?

– Так это… Второй кафтан вы три дня назад порвать изволили. В кустах запутались.

– И где он?

– Вон там в сумах, поверх юшмана я его запихал.

Юшмана? У меня еще и стальная защита есть. Живем! Только надев его, я буду как красное знамя не снегу. Видный издали, приметный, очень богатый человек. Одно слово – боярин из Москвы. Здесь я брони ни на ком не видел, и самый уважаемый человек Яков вечером жаловался мне, что изнищали они, доспехов нет.

Дела.

– Задача тебе, добыть мне серый, можно чуть рваный кафтан. Только чтобы не смердел. И блох, и вшей не было. Без живности. Ясно?

– Да, хозяин. Что еще изволите?

– Иди пока, я вещи все посмотрю и решу.

Слуга удалился быстрым шагом. Расторопный он был. Немного распустившийся, но это не страшно. Я ко всем этим взаимоотношениям, барин – слуга, непривычный. А вот приказы отдавать, как в армии, это мое. Несколько иной подход, но суть единая.

Вещей было прилично. Начал неторопливый осмотр.

Примерно за полчаса, пока Ванька добывал мне новую одежду и еду – я провел полную инвентаризацию сумок и испытал кое-какой инвентарь.

Самое интересное и ценное – кольчато-пластинчатый доспех. Перехлестывающийся и застегивающийся ремнями, на груди. Юшман, как Ванька его и назвал. Сидит ладно, поверх кафтана, чинка не требуется. По весу килограмм десять, может, чуть больше. Ходить удобно, по фигуре фиксируется. Поясом перетягивается. В масле, не ржавый. Доставал его прошлый я примерно… Ни разу. Кольца клепанные и сеченые, вперемешку, сидят плотно – одно к одному. Годная штука.

Там же, на вьючной лошади, нашелся кольчатый капюшон с пластиной на макушку, со вшитой внутрь, стеганной шапкой. Мисюрка выходит. Не ерехонка, конечно, но уже кое-что. Всяко лучше, чем в шапке одной в бой идти.

На моей лошади в седельных сумках слева и справа в свободном доступе обнаружились два увесистых пистолета. Хотя я бы их назвал обрезами. Это что-то промежуточное между карабином и пистолем. В голове всплыло название – рейтпистоли. Хранились они в кожаных чехлах спереди седла. Выхватывать удобно и применять на скаку сподручно. Там же к чехлам крепились подсумки с мешочками. В них отсыпанный порох и пули. Все это накрывалось вощеной кожей от дождя. Средство ускоренной перезарядки – ясно, понятно.

Сзади к седлу крепилась сумка с карабином.

Довершала мое воинское вооружение сабля, но с ней я уже был знаком. Хотя и поверхностно. За вчера так ни разу ее и не достал из ножен до конца. В дело не пустил.

Солидное вооружение. Денег не малых стоит.

Карабин я достал, взглянул, приложил к щеке, прицелился. В целом, плюс-минус, автомат Калашникова в снаряженном варианте – по весу. Только вот беда. Из калаша я могу поливать очередями и перезаряжать рожок за рожком, если они под рукой. А тут… Бах и долгие секунды идут на снаряжение к новому выстрелу. Точность в несколько раз хуже, попасть бы в корпус, в силуэт.

А еще процесс прицеливания и стрельбы усложняется тем, что при воспламенении затравочного пороха в сторону бьет прилично так пламенем. Брови сжечь – запросто. Еще и глаза можно повредить.

Что до пистолетов – с перезарядкой примерно то же самое. Весом полегче, но до наших ПМ и всяких прочих, более любимых в современной армии, как до Китайской пасхи. Пуля калибра больше сантиметра. Такая если попадет, то свалит наповал. Вырвет такой кусок мяса, что зашить уже не получится. Убойность компенсирует точность.

Ударный механизм не фитильный, что радует. Более продвинутый, дорогой – колесцовый.

Нашелся запас пороха, пуль, просто слиток свинца и инструменты для отливки разного диаметра. Хм… Вроде бы карабин и мои пистолеты имели примерно одинаковый калибр. Зачем оно мне такое?

Надо копаться дальше.

Дальше все было менее интересно. Обычный походный скарб. Шерстяные коврики, чтобы спать под открытым небом. Пропитанный чем-то, тяжелый, отрез ткани с растяжками – небольшой тент, укрывающий от дождя. Запасы еды – сухари, вяленое мясо, сушеная рыба, крупа в мешочке. Бурдюки с водой, котелок металлический.

Я покрутил его в руках. Не предел мечтаний. Но, судя по тому, как здесь жили люди, штука очень ценная. Далеко не у каждого имеющаяся. Это не современная армия, где у любого бойца свой удобный походный котелок индивидуального пользования. Да еще и, как вариант, титановый.

В годы, куда я попал, все металлическое дорого и ценно.

Что еще? Запасной, рваный кафтан, по качеству и богатству примерно такой же, как тот, что на мне. Два запасных комплекта нательного белья – рубаха и штаны. Льняные, плотные, вполне хорошие и даже чистые.

Был набор еще всякой-разной походной мелочи. И деньги.

Я высыпал на ладонь из мешочка, запрятанного в самый низ сумки пару десятков монет. Золото и серебро. Интересно, а оно... Что я за это могу купить? Местный курс валют, так сказать, я не знал.

– Как будут нужны, спрошу Ваньку. – С этими словами сложил обратно и спрятал.

Большинство всего имущества тащила вьючная лошадь. Оружие и индивидуальные вещи размещалось на моей.

Дошел черед до снаряжения слуги.

У него тоже имелся пистолет, легкий, малокалиберный. Вот и стало понятно почему в инструментах для литья пуль несколько приборов.

Вспомнилось еще, что говорили служилые люди при первой встрече. Палил. Значит, не прошлый я, а он?

Еще из оружия у него имелся средних размеров нож и короткий не то тесак, не то палаш. Что-то среднее, подходящее и для рубки тонких стволов деревьев, и для боя. Также в сумках лежали его личные вещи. В них я копаться не стал.

Слуга оказался снаряжен вполне достойно. Мог дать отпор. Чего только не попал он в казаков? Осечка? Странно. Или…

Этот пистолет у меня раньше висел, а теперь к нему перекочевал? Так-то я не против, но узнать надо.

Под конец я оставил изучение сабли. Основного оружия, поскольку на него я возлагал надежды в отличие от огнестрела. Лук – не мое. Да, в детстве все мы себе их делали, представляли эдакими Робин Гудами, пускали стрелы. У кого-то даже с оперением получалось что-то. И я был в этом деле неплох, но до хорошего лучника, далеко. Очень.

Мушкеты потому и вытеснили лук, что учиться стрелять из него, целая наука. Годами ее надо осваивать.

С сечей иной момент.

Еще отец учил меня шашкой махать, недаром он у Доватора служил. Немцев бил в войну и, по его рассказам, инструктором числился. Передал мне традицию, тянущуюся, по его словам из глубин веков. Вроде бы как родичи наши, предки наши – французов гоняли во времена Наполеона. И под Полтавой Петру служили. А раньше? Легенды, конечно, были, только очень сомнительные. Отец и про Куликово поле что-то говорил, но я всерьез не воспринимал.

На старости лет, после того как на пенсию вышел, увлекся я фехтованием. Коллекция небольшая была – скьявона черногорская, сабля кирасирская – русская, польская карабела и венец всего – шашка от отца, доставшаяся по наследству.

Всем этим я хорошо умел пользоваться. Хотя хорошо, не совсем верное слово. Отлично умел. И в теории, и в практике разбирался.

Пришло время сабли. Взялся за рукоятку, вздохнул, наконец-то вытащил клинок из ножен на свет божий. Вышел хорошо, легко. Взвесил в руке. Тяжела зараза!

Красивая, польская «баторовка» из необычных версий с развитой гардой. Сделана хорошо, качественно. Заточка последней трети двусторонняя, выведенная, считай, в бритву идет по основной кромке на спад к рукояти. Перекрестье – пара вензелей, для пущей защиты кисти. Изгиб приемлем. Баланс прилично смещен от эфеса вверх – не нравится, лезвие имеет утолщение и расширение, елмань – это тоже непривычно. Таким оружием стальной доспех прорубать можно, а для боя с бездоспешными – маневра мало.

Я крутанул в руке, провернул в локте, махнул два хлестких удара кистью.

Тяжело. Работать можно, к тому же рука этого тела худо-бедно умела пользоваться оружием. Но, лучше бы добыть что-то полегче. Точно!

Из-за угла вывернул Ванька. Он нес мне еду, а на плече его висел серый потертый кафтан. Вспомнил. Такой был вчера на одном из казаков. Трофей, как никак. Главное, чтобы от прошлого хозяина мне никаких зверей не перешло.

– Хозяин, все нашел. Одежда над дымом висела ночь, если там кто еще был, весь издох. – Улыбнулся он. – Я почистил, потряс, святой водой окропил.

Чего? Водой святой, это ты переборщил, конечно. Хотя казаков-то повесили, может, так и лучше.

– Молодец Ванька. – Я принял все, сел на завалинку. – Вопрос у меня к тебе первый.

– Да, хозяин, чего изволите?

– Казаков повесили?

– Да, хозяин, болтаются тати. – Он улыбнулся. – Так, им и надо, иродам.

– Ты чужой смерти не радуйся. – Пришлось его одернуть. – Друзья, враги, смеяться над убитыми дело последнее.

Он икнул, кивнул. Сделал серьезное выражение лица.

– Дворяне собираются в дорогу?

– Вроде да. Они там что-то решали, потом разошлись, хозяин. Двое у храма остались. Сторожат.

– Ясно, теперь важный вопрос. Ты вчера стрелял или я?

– Так я это… – Он замялся. – Вы же спешились, к ним пошли, ну а я…

Так, парень, я бывший, совсем глупый был. Совсем дурной, но ты-то?

– Я в воздух пальнул, потом…

– В воздух?

Ох Ванька, Ванька…

– Так это, приказа-то не было, хозяин. Я как-то подумал, разбегутся они. Утекут.

– Следующий раз, если такая ситуация будет, стреляй в цель. – Я посмотрел ему в глаза. – Понял?

– Угу. Хозяин, я раньше спрашивал, вы говорили, что негоже слуге с оружием. Что на крайний момент. Порох и пули – денег стоят. Что сломаю.

Какой идиот… Мне все меньше верилось, что такой человек, как прошлый я, мог вообще как-то дожить до такого возраста в такое время. Это же надо…

– Так, Ваня, запоминай. – Говорить пришлось медленно, с толком с расстановкой. – Если видишь, что дело плохо, что мне опасность угрожает или тебе или тем, кого мы считаем своими. Друзьями, товарищами, соратниками. Если оружие под рукой, то бери что нужно. Это раз.

Он кивнул.

– А теперь два. Я после того, как по голове получил, умный стал. Откровение мне было. Как ангел снизошел.

Как еще человеку смутного времени объяснить, что знал ты одного, а теперь он совсем иной? Только через религиозную идею, иначе никак. Вот я и пробовал внушить этому парню, что все со мной хорошо.

Ванька аж затрясся весь, глаза опять как блюдца, так и вывалятся они у него, если все время пялиться будет.

– Так вот. Я теперь умнее стал. Мы с тобой дело важное делаем. Государственной важности. Ты меня во всем слушай, со мной не пропадешь. – Я улыбнулся ему, хлопнул по плечу. – В пол кланяться переставай, в ноги бросаться тоже. Приказы исполняй, это требую. Беспрекословно. А в остальном видишь чего, примечаешь, слышишь, думаешь. Говори по делу.

Парень закивал. На лице его формировалась задумчивая гримаса.

– Понял. Это хорошо. Еще одно поручение будет. Саблю мне того казака раздобудь. Поешь сам. Потом местных людей служилых дождемся и в путь.

– В Воронеж?

– Да, туда. И там, ухо востро. Здесь нас, людей московских, не жалуют, заговор там может быть. Едем неприметно. Не болтай, слушай больше. Чуть что недоброе заметишь, говори мне.

– Все понял, Хозяин.

– Дуй за саблей.

Ванька опять умчался, а я накинулся на еду. Каша пшенная имела нейтральный вкус с приятным масляным послевкусием на языке. Чувствовались в ней сладость и небольшая кислинка – яблок добавили. Хлеб был все тот же, что и вчера – ржаной. А еще молоко. Ох, братцы, это нечто. Коровье, чуть сладкое, достаточно жирное. Душа моя пошла в пляс от такого завтрака.

Поел, привел себя в порядок. Вернулся Ванька, весь какой-то напряженный. Но саблю притащил.

– Чего стряслось?

– Да, подьячий Яков вопросов много задавал. Зачем сабля вам, хозяин, да отчего. Ворчал, давать не хотел. Еле убедил его.

– Понятно. – Сабля денег стоит, конечно, ее отдавать служилый человек желания не имел никакого. Ей же вооружить человека можно. А это уже плюс к защите поселка.

Оружие перекочевало в мои руки. Вынул из ножен, простых, дешевых, потертых. Глянул на ковку, ну… Здесь все хуже, сильно хуже. Заточка не до бритвы на кончике, сама в деле бывала, зазубрины присутствуют. Пользовались не бережно и не очень умело.

Моя стоит как десяток таких, если… не сотня.

Но, чисто по тактико-техническим характеристикам – вес, баланс, как в руке сидит, эта мне привычнее.

– А деньги у нас есть, Ванька? Якову за нее заплатить бы, чтобы обиды не было у доброго человека.

Я крутанул оружием, сделал пару финтов. Выдал легкую версию фланкировки. Нормально, годно. Этой работать приятнее. Слуга только рот открыл, ничего не сказал.

– Ты лучше нам покажи рубку московскую. – Я услышал слова Федора. Развернулся.

Три моих знакомых дворянина стояли у угла трапезной, смотрели на меня.

– Не откажи, боярин. – Ухмыльнулся Григорий. – Раз на раз, без крови.

Отчего же мне отказывать хорошему человеку, предлагающему тренировочный бой. Я встал в позицию.

– Готов.

Глава 9

Судя по лицам, ничего плохого эти люди не задумали. Троица уважаемых в селе людей пришла посмотреть на мои сборы, поговорить, а увидев, что я здесь с саблей упражняюсь – показать удаль свою.

Правда, похвастаться мог только Григорий. Яков выглядел слишком изможденным, болезненным, а Федор держал левую руку на перевязи. Невелика беда, но от фехтования и рана разойтись может, и реакция нарушена.

Не до тренировок.

– Подходи. – Сказал я спокойно.

Лошади были чуть сзади, метров семь. Ванька, севший на завалинку, уставился на меня.

– Хитро. – Проворчал Григорий, вытащил свою саблю.

У него было что-то наподобие казацкой – тоже легкая, быстрая, чуть длиннее моей, а значит, достать меня проще, но и баланс чуть к лезвию. Для рубки с коня так-то лучше, а для пешего боя – быстрее устанешь.

Он двинулся на меня, даже не думая о каких-то позициях. Что за ерунда? Мы фехтовать собираемся или что.

Когда между нами осталось каких-то пара метров, он резко рванул вперед и ударил сверху, целя в левую щеку. Орудовал не кистью, а локтем и плечом. Неуклюже, медленно. Это ты меня так щадишь? Специально темп выбрал такой для тренировки.

Я спокойно отразил атаку квартой, встретил у перекрестья, спустил по лезвию. Корпусом чуть сместился вправо, пропуская противника вперед. Кисть провернулась, и моя сабля понеслась на противника, целясь в атакующую руку.

Миг, и с трудом остановил лезвие у его предплечья. Еще немного и посек бы.

Что за ерунда?

Он смотрел на меня с удивлением. Отступил. Сабля впереди, сам стоит как-то не так. Напряженно. Вроде в стойке, но вес распределен плохо, ноги же не смогут действовать в такт.

Обманка?

Моя рука вернулась в исходную позицию. Ноги сделали резкий подшаг – одна за другой, быстро, плавно. И я, занося руку для удара сверху в левое плечо, крутанул финт. Провернул кистью рукоять и клинок полетел снизу в левое бедро Григория.

Его рука метнулась навстречу моему ложному выпаду. Ушла сильно выше, чем нужно для защиты. Не успела вниз, не могла успеть. Она даже от основного удара не факт, что смогла бы защитить, приходилось бы корпусом работать.

Да, это не базовый прием, но вполне простой. Как ты его не распознал?

Вновь мне стоило усилий затормозить клинок у его ноги. Шлепнуть по бедру плашмя, опуская сталь.

Шаг назад, снова в позиции.

– Ты как это делаешь? – В глазах Григория я видел непонимание.

Он был спокоен, холоден, но выглядел удивленным и запутавшимся.

– Так, все просто же. Базовые защиты, атаки, работа кистью.

И тут до меня начало доходить...

Он вновь попытался атаковать. Замахнулся саблей что есть сил, целился сверху. Это уже не походило на тренировку. Пробить защиту силой – весьма глупо. Меня таким не возьмешь в бою один на один. Корпус резко ушел влево, а рука выставила клинок в верхнюю октаву.

Сильный, топорный удар был компенсирован, сталь скрежетнула о сталь. Мой противник продвинулся вперед, чуть не упал и на бесконечно длинные пару секунд остался вообще беззащитным.

Будь это настоящий бой, я бы ему и голову срубить успел, и по заду плашмя надавать. А если добавить еще мои познания в рукопашном бою, он бы уже валялся в грязи, получив подножку, а следом мой сапог ломал бы ему нос.

Но, мы же тренируемся, и я просто отступил, вновь становясь в стойку.

– Какой дурак послал против тебя троих казаков. – Григорий опустил саблю. – Как ты это делаешь?

Их здесь не учили искусству фехтования. Оно до России не дошло и еще долго, очень долго не будет доходить в каком-то познавательном массовом моменте. Испания, Италия, Франция. Даже в Польше письменные учебники фехтования появятся очень и очень нескоро.

У нас с этим, как я сейчас понимал, все было чисто по наитию.

В бою, когда можно и нужно использовать местность, бить в спины отвлекшихся врагов, рубиться на скаку в седле или орудовать в строю – таких навыков достаточно. Очень часто решает случай. Опытный саблист может распластаться, поскользнувшись на мокрой траве, или получить стрелу в глаз. Быть заколотым копьем без возможности маневра в рукопашной свалке.

От этого мастерство фехтования не спасает, но в дуэли...

Оказалось, я, имея отличные познания в сабельном фехтовании, здесь дрался на уровне мастера. Отлично, приму к сведению.

– Ну что? – Яков улыбался. – Говорил тебе, что он хорош.

– У вас в Москве все такие? – Григорий опустил клинок, покачал головой. – Я даже не понял, как и что ты делаешь. Уже раза три помер бы.

То, что каждая моя атака привела бы к его смерти, он был прав.

– Учили меня. – Ответил кратко. – Не думал, что настолько хорошо. Видимо, с лучшими бился.

– Не каждый московит так может! – Рассмеялся мой бывший противник. – Други. Он один такой.

Федор стоял, смотрел на меня. Я видел, что злится. Не нравился я ему. Он здесь был на хорошем счету, отважный воин, лихой, опытный, а здесь приехалкакой-то «городской» и лучше во всем. Знакомо.

– Ладно, подурачились, хватит. – Яков вмиг стал серьезен. – Говорить будем.

Я вогнал саблю в ножны, и мы с Григорием подошли. Встали вчетвером у трапезной. Людей вокруг не было. Все по своим делам после службы и казни разошлись. В огородах начиналась возня. У всех были какие-то свои дела. Слышалось похрюкивание свиней, кудахтанье кур.

Мальчишки поодаль палками дрались. Следили за нами и решили повторить?

– Когда едем? – Задал вопрос сразу в лоб

– Сейчас собираемся и в путь. Здесь дело иное, раз ты московит и про татар знаешь и дрался с ними, на четверых решать будем. Промеж нас, получается.

Выходит, вы меня уже себе равным считаете. В свой круг впускаете. Доверие я заслужил – отлично.

– Я мыслю так. – Яков кашлянул, прочистил горло. – Татары скоро сюда пожалуют. Письма твои, дело одно, но ночная эта вылазка да истории про колдовской этот, Маришкин хутор или корчму... Все к одному.

– Думаю да. Что сделать можно, что сам думаешь?

– Так я о том. Нас здесь трое, да еще семь человек менее опытных...

М-да, видел я ваш опыт. Воевать вы, конечно, сможете. Но не то чтобы на хорошо и отлично. Да и снаряжение у вас, сам же говорил – сабли и луки. Доспехов нет.

Подьячий продолжил после паузы.

– Итак, десять нас. Еще человек десять мужиков, крестьян показачить можем, вооружить. Дело только это непростое, сев же. Дожди зарядили, а надо уже. Земля томится. Скоро сроки все выйдут. – Он вздохнул, а я внимательно слушал.

– Не томи Яков, давай по существу. О чем мы говорили-то, поведай московиту. – Не выдержал Федор.

– В общем так. С тобой я могу отправить двоих. Григорий – Названный кивнул, показывая, что это он. – И Пантелей.

Этого я не знал, ну да ничего, познакомимся.

– Понял. Ну, двое, хорошо, мне и одного проводника хватило бы. Дорогу показать, да с проходом в город помочь. Вы все же здесь люди местные, вас знают.

Понимаю тебя, подьячий. Вот прямо вообще понимаю. Землю тебе свою защитить надо, а не в Воронеж ехать и мои дела решать. Помогаешь и на том спасибо.

– Двух пошлю. Дело какое. Раз татары... Я мыслю так. Федор, он под началом Ляпуновых воевал. Дело было. Так, я его думаю на север слать. Вначале в Елец. Там с Воеводой говорить, потом дальше, может, в саму Рязань. С письмами. На поклон.

Идея звать на помощь иные русские силы и города мне нравилась. Без этого можем не устоять. Пока не ясно, сколько сил тут, сколько поднять можем в ружье... Или, здесь по-иному говорят – на коня посадить?

– Поедет не один, еще кого с ним пошлю. Это решим. – Продолжал Яков. – Остается нас шестеро. Еще двоих пошлю по слободам. Чертовицкий стан поднимем. А из поселков гонцов в иные станы направят по просьбе моей. Там люди тоже смышленые. Как про Татар услышат, вмиг суетится начнут.

Ситуация мне нравилась все больше. Подьячий решил собирать людей, готовиться, что-то делать. Это всяко лучше бездействия.

– Ну а что от меня требуется? Яков, я же и так думал воронежских людей поднимать на Колдуновку.

– От тебя, московит, требуется все это в Воронеж передать и там людей поднять. Все так. Григорий поможет. У него какой-никакой авторитет подьячего Поместного приказа имеется. Два голоса больше одного, знамо дело.

– Как думаешь, сколько соберешь? – Вопрос ставил в лоб.

Яков почесал затылок. Вздохнул.

– Сложно, московит. Тут же дело какое. Многие местные где-то уже воюют, это раз. Второе. Кто остался – может, как я, хворый. – Кашель пробил его. – Кха... Это два. Третье, кони. Без коня, что сабля есть, что ее нет. Только в посошную рать, землю копать. Или в стрельцы и за стены. Но, кто же тебе аркебузу-то даст?

Я слушал, не перебивал. Он вздохнул, почесал затылок. Задумался.

– Мыслю так, человек двадцать конно с каждого стана должно собраться. Может, сотню всего наберем, если бог даст.

Сотня! Это же капля в море. Понимаю, почему ты хочешь Федора на север посылать. Ох как понимаю. Ваш мобилизационный потенциал просто утонет, когда сюда тысячи крымчаков придут. Что с сотней делать? Была бы она хотя бы доспешная, тренированная, слаженная. Можно думать. А сто дворян, пускай даже как самый их лихой Федор – это, очень мало.

– Сотня, это все? – Злость закипала в душе. Нужен какой-то план. Что-то, что поможет взять верх не числом, а каким-то невероятным умением.

– Это, если придут. Конно и оружно. Доспехов у нас здесь уже нет ни у кого. Может, еще пешком кто явится. Так то, посошной рати мы набрать можем через недели две, три, раз в семь больше. Толку только от них, против татар. – Яков хмыкнул. – В поле выставлять, чтобы далеко не ходили. Этих в полон возьмут и обратно в Крым.

Он злобно сплюнул.

Да, дела, сотней с крымчаками не навоюешь. Их то, как тот татарин говорил – тьма. Тысяча и не одна. Сотней мы только один притон этот Маришкин разобьем. А дальше что?

Думай, голова она на то и есть.

– В Воронеже сколько людей?

– Служилых? Ну... – Яков задумался. – Пол тысячи будет. Многие вернулись, но, из них, если бог даст, только половина куда пойдет и то... Это при невероятном везении. Коней мало.

– Триста...

М-да, дела. Мобильного отряда собирается три сотни против как минимум нескольких тысяч. Причем татары – всадники опытные. Лошади у них, скорее всего, лучше русских. Да и заводные должны быть. Они могут и без обозов идти. Все свое на себе тащить – быстро, удобно, надежно. Ограбил и с обозами уже ушел в Поле.

Думай, Игорь!

– Тогда выход один. Здесь укрепляемся, а Елец, Рязань и казаков с Дона, зовем помогать.

– С Доном может не выйти. – Яков покачал головой. – Донцы люди лихие, ненадежные. Так-то да, вроде свои, но... Столько их по земле мотается, уже и неясно, сколько там на Дону сидит.

– Ты говорил атаман у них там, ммм...

– Иван Чершенский, да, силы собирает. Пробовать-то можно.

– Надо.

– Ладно, московит, мы друг друга поняли. – Яков протянул руку. – Я людей соберу, сколько смогу приведу.

Я ответил на рукопожатие, спросил.

– Времени сколько тебе нужно?

– День, два мои люди по деревням поедут. День, два от них в другие станы. Пока туда, пока сюда. Дней пять, может семь чтобы часть собрать, полсотни. Больше, дней десять. Здесь собирать будем, место хорошее и дней через семь-десять либо здесь, либо в Воронеже жди нас.

– А что Рязань?

Я продолжал думать, считать, прикидывать. Пока получалось, что весь ужас ситуации с татарами ложится на наши плечи.

– Это дело небыстрое. До Ельца, считай, сотня верст. Если коней гнать... Где их только взять-то, коней этих?

Так. Своего скакуна я вам, конечно, не отдам. Но вьючную лошадь, вполне. Часть имущества разделим, часть оставлю здесь. Лишнего мне не надо. Один переход до города дополнительную нагрузку мой конь выдержать должен.

– Свою отдам, вьючную. Для дела.

Федор уставился на меня, с некоторым удивлением и уважением.

– Щедр ты, боярин.

– И кафтан свой один, отдам. Мне два без надобности, только это, порвал я его, не обессудь. Продашь, если надо будет.

– Да ты нас балуешь, боярин.

– Это для дела. Сейчас еще гляну, чего ненужного есть. Оставлю здесь при храме. Будет возможность и нужда, заберу. А не будет, здесь сгодится.

– Спасибо, Игорь Васильевич. От души.

– Получается, если с заводной лошадью. – Яков начал прикидывать по новый. – Три дня. Может, даже два. Это прямо быстро. Там день, может, два, если к воеводе сразу не удастся пробиться. Мало ли что там. Тут каждый день новая беда.

– Если там не удастся силы собрать, то до Рязани?

– До нее, если память не изменяет, верст триста с гаком. Это дней десять от Ельца. Если кони выдержат. Можно пробовать быстрее, но пасть могут.

Две недели, в лучшем случае. Вот тебе и прелести современной для меня связи. По телефону набрал, сообщил, приказ отдал. Люди действуют. А здесь, чтобы сообщить о беде нависшей над страной, нужно две недели в пути провести. И это еще не до Москвы. А только до Рязани.

– А иначе никак?

– А как? – В голосе Якова я услышал удивление.

– Слышал я про голубей.

– Это что-то чудное, новое. – Хмыкнул подьячий. – Кто птицу слушать будет? Чего она, куда донесет.

Я пожал плечами.

– Можно по воде, но времени столько же уйдет.

– Беда.

– Одна надежда на Елец.

– Ладно, работаем как есть. – Я был полон решимости. – Федор в Елец, оттуда помощь просить будет. Я в Воронеж. Сотни три соберем, там видно будет. Надо будет, на Дон пойду.

– Может татары малыми отрядами к нам придут. – В словах Якова энтузиазма я не слышал, но надежда была. – Они обычно по шляхам, мимо нас ходят.

– Может, но от этого не легче. Они же грабить будут все и всех. В полон брать. Остановить их нужно здесь. Как? Придумаем.

Мы распрощались не надолго.

Я развернулся, подошел к Ваньке, который грелся на солнышке. День сегодня был хороший, распогодилось, туч нет. Подсохнет, грязь сойдет и завтра, если такая же погода будет, уверен, всем селом пойдут люди на сев.

– Ванька. Лошадь вьючную освободить надо.

– Да вы что, хозяин, как же так-то.

– Для дела надо. Кафтан мой, рваный, Федору отдай и лошадь тоже.

– Не пойму я ничего. – Парень чуть не плакал. – То вы как лютый зверь воюете, казаков бьете, ночью лазите. И на саблях, эко вы этого служилого дворянина. Раз, раз, я же смотрел...

– Не бубни, лошадь, освобождай.

Я понял, что заболтать меня слуга решил, чушью какой-то своей, вывалить информацию. Решил, что это поможет отговорить меня от серьезных действий.

– Вещи грузи так, чтобы пистолеты твой и мои, видны не были, прикрой их чем-то. Сумками иными. Ненужное все, что нам в походе не пригодится, в храм. И, как сказал, кафтан рваный и лошадь, Федору. Приказ такой. Ясно.

– Да как же.

– Вот так. Татары идут. Людей предупредить надо!

– Татары...

Глаза парня округлились, и тут я понял, что он же в церкви не был, про все, там сказанное не в курсе. Видел, что трех казаков казнили и все. Они на нас вчера напали, зато и богу душу отдали. А куда я ночью бегал, что делал, я же ему тоже не сказал. Вот и накрыло парня страхом. С опозданием.

– Татары... – повторил он с ужасом.

– Да уймись ты. Войско соберем, бой им дадим. – Попытался его подбодрить – Лошадь нужна. Подмогу звать из Ельца. Слышишь меня?

– Да. Хозяин, я сейчас, все мигом сделаю.

Парень на удивление шустро начал копаться в своих вещах, откладывая что-то ненужное, потом добрался до моих. Как итог, пока Григорий и Пантелей собирались, мы вдвоем с Ванькой разгрузили вьючную лошадь, часть имущества, отложив для храма, а часть распределили на две наши, оставшиеся.

Вернулся Федор. Вел своего скакуна, с ним был еще один конный служилый человек.

– А как вы вдвоем, на трех?

– Один решил ехать, раз ты, боярин, мне коня своего доверяешь. – Лицо его было серьезным. – Одному быстрее. Через Карачунский монастырь пойду. Как раз там станичникам письмо от Якова отдам. А это, он чуть со мной, а потом я на север, а он на закат в Ямное село. А потом к Борщовскому стану.

Я протянул ему руку. Этот человек все больше мне нравился. Простой мужик, на которых земля русская держится.

Он ответил крепким рукопожатием.

– С раной-то сладишь?

– Да, и не в таких делах бывал. Стрела, это ерунда. – Он помедлил, потом добавил. – Знаешь, не думал я, московит, что должен такому, как ты буду. За помощь против татей, за коня, за кафтан с барского плеча.

– Служба. – Проговорил я. – Федор, ты только дело свое исполни. Важное оно. Жизненно важное для нас.

– Земля-то наша. Умру, но сделаю. – Он наконец-то улыбнулся. – Боярин.

Иного я от такого, как он не ждал.

Федор забрал коня, кафтан мой припрятал и был таков.

По моим подсчетам где-то через час явились Григорий и Пантелей. Мужик был заросший, крепкий, одет в простенький грязно-зеленого цвета кафтан. Сабля, лук-саадак, все как у всех. Я тоже облачился попроще. Ценное оружие постарался максимально спрятать. Шапку дорогую тоже решил снять.

Конь только меня выдавал, но с ним я расставаться не решился. Эта животина стоит столько, что я, пожалуй, дом смогу себе купить неплохой. Может, не в Москве, но здесь уж точно.

Так, вчетвером, конно мы выдвинулись по тропе на юг, к Воронежу. Шли споро, коней погоняли не сильно, но двигались быстрее пешехода. Поначалу между распаханными участками изредка встречались куски леса. Это земля была возделываемая крестьянами, жившими в Чертовицком. Но потом, как обрубило. Луга и все больше и гуще – лес. Дороги, как таковой не было. Тропами мы двигались, держась пока русла реки. По холмистой, прибрежной местности двигались. Местами путь вообще исчезал из виду, приходилось пробираться по высокой траве.

Солнце всходило все выше, припекало сильнее, день обещал быть знойным, по-настоящему летним.

– Первый день такой, жаркий. Удача будет. – Григорий улыбнулся, побуждая коня двигаться чуть в горку.

Чем дальше мы шли на юг, тем более лесистой становилась местность.

Коней мы не торопили. По словам Якова, проводившего нас из Чертовицка до околицы, до Воронежа двадцать верст, по прямой. Как мы идем, несколько больше. Значит, к вечеру мы должны добраться туда без каких-то проблем и перенапряжения лошадей.

Места я узнавал. По косвенным признакам и изгибам реки Воронеж. В душе рождались теплые эмоции от понимания того, что еду я по земле, на которой прожил десятки лет. Да, в ином времени, но все же. Наблюдать за тем, что и как здесь существует сейчас в начале семнадцатого века невероятно интересно.

В районе полудня тропа, по которой мы шли, практически исчезла. Путь вел нас на подъем. Лес становился гуще, и мы стали забирать вправо, уходя от реки. Ее и так за деревьями было уже почти не разобрать, а так мы уходили от нее дальше и дальше.

Людей на ней, за полдня мы заметили всего один раз. Маленькая рыбацкая лодка покачивалась в камышах на другой стороне. Да и то, не приметили бы, если бы не шли в тот момент по краю луга.

Ни души.

И тут я смотря по сторонам, остановился.

Ветки сломаны, прилично так, как будто прошел не один зверь, а несколько. И следы копыт. Стадо лосей? Сомнительно.

– Господа. – Проговорил я, указывая на находку.

Спешился, подошел, присел. Следы не просто копыт, а подкованных лошадей. Здесь были люди. Шли откуда-то с запада на восток к реке Воронеж. Лошади ступали тяжело, нагружены были прилично или под седоками.

Глава 10

Григорий слез с лошади, подошел. Пантелей осматривался по сторонам. Лица у обоих враз стали напряженными. Ванька тоже перестал ухмыляться. Насупился, озирался.

– Откуда тут людям взяться?

Ясно – дело темное. Опять разбойники? А может разведывательный отряд татар уже на этой стороне реки Воронеж, конный.

Подьячий Поместного приказа сел рядом со мной на корточки. Ткнул пальцем в след. повозил. Поднялся, перешел к другому. Их здесь было много. Шли кучно, не скрывались.

– Чего молчишь?

Он поднял на меня взгляд.

– От дороги они идут. Тут она есть, плохонькая совсем. Если на запад, двинуть, дорога. От нас до нее неблизко. Проще напрямки к Воронежу, чем круг закладывать. – Проговорил встревоженный Григорий. – А у Ямного она забирает от Дона вглубь. Тоже далеко, но ближе.

– И чего? Кто это может быть? Какие мысли?

У меня в голове уже сложилось два плюс два, но хотелось услышать мнение местного человека с опытом.

– Груженые, значит с добром. Конные, значит… Либо татары, либо казаки, либо люди служилые. Им тут делать, особо нечего. Вот совсем. Поселков вблизи нет. На охоту поехать. Мог, конечно, кто, но торопились они. А звериных следов нет. Зверя не гнали. На татарские подковы, не особо похоже. – Служилый человек поднялся, погладил свою небольшую, козлиную бороду, подытожил. – Получается так.

Недоговариваешь. Четко и конкретно не говоришь, только размышления.

– Здесь же недалеко, близь реки родников много, так.

– Ну, так.

– А еще обзор на реку хороший и руины здесь и дальше. Ближе к Воронежу – Казарское поле. А тут, в дубраве, курганов много.

– Откуда знаешь? – В голосе Григория слышалось удивление. – Ты же не местный, московит.

– Меня в Москве казак учил, рассказывал.

– Вот оно как. Хорошо он места знал. Местный, что ли?

– Не знаю, говорил с ним несколько раз.

Спишем мои познания географии близ Воронежа на обучение того самого Корелы.

– Ладно. Надо ехать. – Григорий направился к лошади.

– За ними?

Подьячий остановился, повернулся.

– Куда? В чащу. Лошади ноги переломают. Опасно. Да и кого мы там ловить будем?

– Разбойников. Ты же сам к этому подвел. Они это. Награбленное везли. А раз торопились, думаю, ночью лодки там к берегу подойдут.

– Думаешь, к Маришке пойдут? – Дворянин погладил свою тонкую козлиную бородку.

– Уверен. А что до коней, так мы по чужим следам пойдем. Не спеша, с толком, с расстановкой.

Нежелание местных служилых людей гонять всякую сомнительную сволоту и наводить порядок меня поражало. У вас здесь под боком кто только не лазит, чего только не творит, а вы дальше своей околицы нос не суете.

Злость стала накатывать. Сердце забилось быстрее.

– У нас дело важное. – Служилый человек не унимался. Не хотелось ему на рожон лезть, и я это понимал. Но не принимал! Нас четверо, а тут...

– Сколько их?

– Думаю, прошло пятеро, и еще две вьючные лошади. Но если они идут к реке, то у них там логово оборудовано. Может быть, и десяток и два, а нас...

– Нас рать. – Криво усмехнулся я.

Вот ты и выложил то, что мне нужно. Сколько их могло быть, сколько везли.

Григорий уставился на меня с неудовольствием. В глазах его я видел борьбу. Страх сражался с чувством долга. Защита людей, живущих на земле – самое важное дело. Без них – смерть.

– Разбойники там, товарищ мой. Еще одно воровское логово. А раз груженые шли, добра набрали. Надо свернуть, глянуть и побить их всех. Чтобы не повадно было. Мы кто?

– Мало нас, боярин.

– Едем.

Лица моих спутников не выражали энтузиазма, но все же наш небольшой отряд свернул с намеченного в Воронеж пути и пустился по следам, уходящим в более густой лес. Я вспоминал, как лазил в свое время по Нагорной дубраве. Место заросшее, осмотр там плохой, притаиться легко, буераков масса.

Отличное место для засад.

Сейчас, правда, весна. Подлесок еще не весь листвой покрылся, негустой. Да и травы еще не много. Это и плюс, и минус.

Без знания дороги заплутать можно.

Но, раз они на лошадях прошли, значит – и нам можно. Разбойники вряд ли далеко от лагеря будут сторожевой пост делать. Но точно будут. Если они, конечно, не полные идиоты. А на дурость людей надеяться – план очень плохой.

Следы петляли. Те, кто промчался перед нами, точно знали, куда и как пробираться.

– Григорий. До реки далеко?

– Верста, около того. Мы же забрали к закату. Не хотел я по берегу идти. Там, где песок, кони вязнут, а где луг, вообще неясно, куда ногу ставить. Думал все эти буераки стороной объехать.

– А до родника ближайшего?

– Эка ты. Настолько хорошо местность не знаю. Родников много. До руин старых, под которыми один из ключей бьет, версты две где-то. Думаю так. Бывал я там. Страшное место. Курганы вокруг в лесу. Смертью пахнет.

– Кого же хоронили там?

Скифов, как говорила нам официальная история. Вся северная часть Воронежа – их захоронения, а в Нагорной Дубраве, по реке Воронеж старые города стояли. В мое время от них не осталось ничего. Сейчас, в начале семнадцатого века, может быть еще что-то было. Руины какие-то могли сохраниться. О них и говорил служилый человек.

– Знамо, кого. Тут же с юга испокон веку из Поля разный народ идет, ну а мы их бьем. Отцы, деды, прадеды. Вот и… Курганы. А раньше, как говорят, город был, Вантитом звали. Казарские люди и русские люди в нем жили и торг вели.

– Вот оно как.

Я улыбнулся. Легенды про Вантит дошли и до моего времени. И вроде бы как раз в этой местности он и располагался по версиям ученых.

Дворянин тем временем продолжал.

– Сказки это все. Татары, ногаи, казары, все, кто из степи идут. Они редко торгуют, больше жгут и грабят. В полон берут и к туркам угоняют. Русский город, в это могу поверить. Ну и разграбили его, когда Бату орду свою повел на нас. Так сожгли, что все быльем поросло и лесом. На севере есть легенда про ушедший под воду город. А у нас тут и без легенды... Место, где лесом руины поросли.

Григорий оказался неплохо подкован в истории государства русского.

Внезапно он поднял руку, остановил.

– Здесь они спешились.

Дальше было видно, что путь наш лежит по склону оврага к ручью, а потом вверх.

– Идем тихо, тихо. – Приказал я.

Так мы продвинулись еще метров на тридцать. Остановились. Я прислушался. Где-то вдали, на грани слуха, казалось мне, слышится смех и крики.

– Какой план? – Пробурчал Пантелей.

Перед нами овраг, на другой его стороне, сильно забирая вправо – их логово.

Можно было бы здесь лихо влететь в их стан, так и сделал бы. На скаку в броне на себя бы отвлек, а товарищи бы подоспели. Разбойники такой наглости не ждут, даже если сторожей выставили, не успеют среагировать.

Но, беда! Здесь не получится так. Конь ноги сломает, подъем не вытянет, а на взгорке точно засада сидит. Это зуб даю. Надо разведать.

– Я сейчас.

Быстро юркнул в заросли, пробрался аккуратно еще метров тридцать по бровке. Ага. Вон они сидят. Место хорошее выбрали, тропу видно и они прямо на ней. В лоб не взять, подъем крутой, тревогу поднимут.

Надо обойти.

Вернулся.

– Так. Дозор я увидел. Есть мысль. – Я посмотрел на служилых людей и своего слугу. – Я сейчас их обойду. Один там или двое. Место хорошее есть. Просто так отсюда не пройдем, увидят. Охрану сниму. Сигнал подам, вон оттуда. – Указал рукой на массивный дуб, нависающий над оврагом. – Дерево разлапистое, ориентир.

Он как раз прикрывал нашу текущую позицию от подъема. Пройдем его, нас заметят.

– А потом что?

– Потом вы вдвоем идете мне на помощь, тихо, без коней. Обходим их лагерь и нападаем. Ванька, ты здесь остаешься, сторожишь. Ясно.

– Хозяин, так я это…

Ему было страшно, но иного варианта я не видел. Смысла тащить неопытного паренька в бой нет никакого.

– Если вдруг чего, ты с лошадьми поезжай в Воронеж, письмо передавай воеводе и расскажи все.

– Нет, нет, как же вы, хозяин. Я без вас…

– Отставить нытье. – Шикнул на него.

Постоял, подумал, не стоит ли накинуть броню. Прикинул, что глупая затея – скует действия, не сильно, но ощутимо, еще и на солнце может отблеск дать. Да и звенит. Не привык пока я к ней. Будет время, потренируюсь. А здесь, сейчас, аккуратность нужна.

– Оружие мое проверить, зарядить. Как сигнал от дуба подам, мои рейтпистоли берите и мушкет. Мне отдадите там, наверху. Пулевые сумки и прочее для заряда смысла тащить нет, выстрел у меня будет ровно один с каждого ствола. Ясно.

– Ясно. – Григорию сама идея явно не нравилась, но перечить он не стал.

Пантелей только кивнул.

На том и порешили. Вооружившись саблей, кинжалом и ножом, я аккуратно, забирая влево, подальше от проторенного пути, которым разбойники провели лошадей, двинулся в обход. Отошел прилично, метров на сто, начал спускаться.

Овраг, который нам предстояло преодолеть, был дном неширокого ручья. Со стен, из земли то здесь, то там капала, струилась вода. Холодно, промозгло. Здесь, прикрытый ветвями деревьев, в самой низине кое-где еще лежал мокрый, грязный снег.

Спустился, прикрываясь разлапистыми ветвями дубов. Выбрал место такое, где с занятой врагом дозорной позиции заметить меня было просто невозможно. Далеко, чуть под углом, да еще и под прикрытием ветвей.

Журчание воды успокаивало. Звенел ручей радостно, нес свои чистые воды дальше к реке Воронеж.

Перебрался по бревнышку. Ноги не замочил.

Начал взбираться. Трава скользила под ногами. Сапоги непривычные. Это тебе не современные берцы. Подошва – гладкая кожа, каблук только выручал, хорошо продавливал землю. Руками помогал себе, хватался за ветви, подтягивался. Действовал медленно, тихо, аккуратно.

Налетела мошка. Злая, голодная, мелкая. Разбудил я ее, что ли, чего лютая такая.

Дул, сбивая на подлете, не давал усесться на лицо.

Наконец-то взобрался, осмотрелся. Овраг дальше к стоянке бандитов немного петлял, но направление мне было ясно. Вокруг нехоженые заросли, дубы, густой подлесок. Зараза. Непросто, ой непросто добраться скрытно. Летом здесь вообще непролазная чаща, сейчас еще шансы есть.

Начал красться в сторону того места, где предполагал найти сторожевой пост. Чуть отступил в чащу. Метров пять, потом еще столько же. Обходил, чтобы выйти из-за спин, двигался медленно. Выверял каждый шаг, чтобы не покачнулось дерево, птица не взлетела, и ветка не хрустнула.

Опыт имелся, но каждый раз – это было непросто.

Отсюда шум лагеря доносился сильнее. Смех сменился злыми окриками, руганью. Что-то там происходит и нам это на руку. Но отвлекаться нельзя. Сейчас самое важное, убрать охрану.

Десяток шагов, присел, осмотрелся. Еще десяток.

Наконец-то! Вон они.

Развалились вдвоем безмятежно. Один ко мне спиной, второй вообще на пузе, подстелив одежду. Болтают. Вначале услышал их, потом увидел. Говорили негромко, но в зарослях такое приметить несложно. Лес, он тишину любит, а болтунов к себе забирает. Навечно.

Позиция у них была хуже, чем я думал. Я бы организовал воронье гнездо, чтобы нависало над подъёмом. Прикрылся бы стволами деревьев. Да, с привычным мне оружием, лучше вживаться в землю, но здесь стрелой через такой густой подлесок издали не попасть. Пулей – так вообще, только ворон пугать.

Сверху обзор лучше, возможностей для боя больше. И тебя еще пойди достань. Минус – отступать плохо. Но у тебя за спиной твоя банда.

Эти мужики решили не заморачиваться, просто засели на склоне. Не скрывались особенно. Уверен, подойди мы ближе понизу, увидели бы друг- друга в одно время.

– Без нас все поделют.

– Енто да. Урвут лучшее.

– Семка, хитрый какой. Нас в сторожку отправил. И мы тут.

– Даже браги не дал, ууу.

Один из мужиков хрюкнул, кашлянул.

– А мы их, как, лихо.

– И этот, главный их орет, люди добрые…

– А мы то, недобрые. – Он вновь заворчал как боров. – Мы тати и есть. Раз одного по макушке саблей…

– Ага, второго дубиной промеж глаз.

Дозорные переговаривались, посмеивались, ворчали. Не нравилось им, что прошедший отряд – банда, частью которой они были, лишила их возможности участвовать в дележе добычи. Опасались, не достанется им положенного.

Хвастались друг перед другом, как грабили и убивали

Болтовня вас и погубит. Никому ничего не достанется. Кривая улыбка появилась у меня на лице. Вот вы родные, до вас метра три. Из-за ствола прыгну и все, приплыли.

Шаг, еще один.

В руке все тот же массивный кинжал. Для таких дел – штука отменная. Не только колоть, но и рубануть можно. Рука ловко сжимала его, уже привыкла.

Рывок. Удар сзади в горло. Хрип.

– Э… – Второй, что валялся ничком, начал поворачиваться, но я был быстрее. Полоснул его по шее.

Сел сверху, уколол для надежности еще раз.

Трава вокруг окрасилась алым. Два тела лежали бездыханными. Мужики, средних лет в стеганных, грязных кафтанах, явно снятых с кого-то, потому что им они были не по размеру. У одного рядом копье. Схватиться за него он так и не успел. Кривое, самодельное из дубовой жерди и лезвия ножа. А еще топор. Второй, который как сидел, так и замер у ствола, вооружен был лучше – саблей и луком. Совсем простым, не клееным. Подходящая палка и нить – тетива. Стрелы под стать, заточенные деревяшки, обожженные в костре. Таким особо не навоюешь, но за неимением лучшего, могло сгодиться на что-то.

М-да, вот это вы вояки.

Прислушался. До разбойничьего лагеря, судя по шуму, метров пятьдесят, может чуть больше. Тропа ведет в обход, мимо зарослей. На ней видны следы лошадей. Свежие, грязные.

Прикрыл глаза обоим убитым. Осмотрелся, увидел то дерево, о котором говорил товарищам. Добрался до него уже не так сильно маскируясь. Высунулся, помахал. Начал ждать.

Снизу донеслось тихое ворчание. Звук сыпящейся земли, шаги. Прошло минуты две, пока служилые люди поднялись.

– Эка ты их. – Григорий проговорил одними губами. Глянул на трупы, потом на меня. В глазах я видел уважение. Справился с задачей я хорошо.

Принял у них свои рейтпистоли, перекинул через плечо кобуры с ними. Взял аркебузу. Черт, весит это все не так уж мало. Хорошо доспехи не надел.

Пора излагать план, тихо, еле слышно.

– Значит так. Слышите вопли?

Шум беснующегося лагеря, делящего добычу, доносился досюда ощутимо лучше. Звуки точно нарастали.

– Вы заходите справа, я слева. Ждете, пока я стрелять начну. Они запаникуют, неразбериха пойдет. Тогда вы бейте. Точности в моих пистолетах немного, вряд ли кого свалю. Если только позицию очень хорошую не выберу. Так что вся надежда на вас.

Они закивали.

– Как отстреляюсь, вперед двинусь с саблей.

– Может, лук возьмешь. – Григорий указал на трофейное оружие.

– Этим только детей пугать. – Скривился я.

– И то верно.

Мы разошлись.

Главное, чтобы эти двое не натворили шума.

Вновь я крался через заросли, огибал деревья, перелазил через упавшие стволы. Справа нарастал шум. Лагерь был близко. Я высматривал место для хорошей огневой позиции. И тут впереди увидел наваленные камни. Просвет в деревьях говорил, что скоро уже спуск, обрыв к реке. Тоже поросший молодыми дубками и подлеском, но мне туда не надо. Позицию искать здесь.

Каменный кусок руин выглядел хорошо. Добрался до него. Метра три высотой, покосившаяся стена, угол какого-то ушедшего в прошлое строения. Слева – битый белый песчаник, вперемежку с почти рассыпавшимся в крошку глиняным кирпичом. Впереди подлесок, но его мало, за ним люди. Идти дальше – могут заметить. Слева дубок. За ним место вполне годное.

Что там творится?

Шум стоял знатный.

Люди ругались, делили добычу. Всмотрелся сквозь заросли – вроде семеро. С моей позиции не было видно всю поляну, что доставляло проблем. Но, работаем с чем есть. Вооружены и снаряжены примерно, как те, что остались лежать у оврага. Плохонькие копья, дубины, луки, рваные, просаленные, потертые кафтаны. Выделялось двое, с саблями и в добротных шапках. У одного за поясом, поверх кушака я даже увидел рукоять небольшого пистолета.

Именно они спорили и ругались. Ожесточенно размахивали руками.

За спиной у каждого заняли позицию по двое. Седьмой – не решивший к кому примкнуть, вооруженный топором и просто длинной палкой, стоял чуть поодаль, у входа на поляну. Наблюдал за происходящим внимательно, ждал момента встать на чью-то сторону.

У его ног я увидел скрученного, хорошо связанного и избитого мужика.

Пленника вязали со знанием дела, в одних портках оставили, даже сапоги сняли. Руки и ноги обмотаны плотно, связаны друг с другом, на шею накинута петля. Особо не повозишься. Лежал он и не подавал признаков жизни. А тот, что над ним, замер, стерег.

Кони?

Они же их провели. Где они?

Прислушался, подождал, осмотрелся еще раз. Так, вот там дальше за полянкой есть протоптанное место. Могли туда увести, привязать. Убраться здесь особо некуда. С одной стороны – обрыв к реке, с другой – овраг. Кругом лес.

Здесь они где-то.

Есть ли с ними еще люди? Черт. Уравнение не сходится, данных мало.

Ругань нарастала. Один орал что-то про атамана и деньги, второй про ведьму и чертей. Знакомые словечки всплыли.

Так, никто не будет в здравом уме лишать себя возможности дележа добычи. Без приказа, жизненно важного. Охрана, это да. Кони – их можно оставить на время. Значит, это все. Семеро.

Мне в голову пришла опасная, но интересная задумка. Получше перекинув через плечо подвес кобур, я аккуратно вдоль каменного крошева, где подлеска было меньше всего, начал подходить к ним. Чуть ближе к откосу, обходя вокруг.

Глава 11

Отличная позиция. Крепкий, кряжистый дуб пророс прямо через пол разрушенного давным-давно здания, от которого остался только поросший мхом угол и каменное крошево, сдерживающее активный рост подлеска.

В мое время здесь уже ничего не будет. Все порастет травой, обвалятся последние камни, дожди источат, тающие снега вымоют к реке, земля прикроет.

Время не щадит никого и ничего.

Рейтпистолеты с кобурами я положил к корням так, чтобы выхватить было легко. Поднял карабин к груди.

Так. Действуем зло и агрессивно, в случае сопротивления не щадим никого. Допросим пленного. Давай, Игорь!

Резким движением высунулся из-за дерева, вскинул длинноствольное оружие, целясь примерно в силуэт одного из главных спорщиков. Того, что спиной стоял. Нажал на колесцовый курок. Были бы фитильные, так хорошо не получилось бы, а здесь – самые продвинутые технологии того времени у меня на вооружении.

Бабах! Отдача сильно ударила в плечо. Орудие – зверь!

Мужика швырнуло вперед прямо на второго спорщика. Фонтан крови и внутренностей вырвался у него из груди, обдав окружающих. Больше всего досталось тому, что был напротив. Он в панике отшатнулся.

– Ааа! – поднялся крик. Они опешили, и у меня была секунда.

Я услышал конское ржание. Выстрел и запах жженого пороха напугал лошадей. Где они, с моей позиции видно было очень плохо, боковым зрением. И то лишь потому, что один встал на дыбы. Рванулся, но привязан был хорошо.

Это добавило шума и суеты.

Аркебузу отбросил, не думая о сохранности, убрался за дерево, присел, выхватил рейтпистоли и рванулся вперед. Этим людям должно быть, страшно! Безумно страшно! Они решили, что им можно все. Нет!

– Всем лежать! Мордой в пол! – Фраза из любимого фильма как-то сама подвернулась на язык.

Они не подчинились, но пока и не сопротивлялись. Паника полностью захлестнула этих людей, и они не понимали, что вообще происходит.

Быстро вскинул рейтпистоль и шмальнул в мужика, который, охранял пленного. Расстояние не большое, стрелял навскидку. Пуля попала в грудь и того отбросило назад, в кусты. Он проломил ветви, влетел в густой подлесок, рухнул. Задергались ноги.

Отбросил первый, потянулся правой рукой за саблей.

Второй, с левой нацелил на ближайшего. Он поворачивался ко мне, тянул из-за кушака топор. Рожа перекошенная, всего трясет. Особо не целился, важно было попасть в силуэт.

Бабах!

Человеку разворотило плечо так, что рука повисла на жалком клочке плоти. Развернуло волчком. Весь сустав просто внесло. Кровь, кости, мясо клоками.

Он упал на колени, схватившись целой рукой за продырявленное место. Заорал как сумасшедший.

– А-а-а-а!

Отдача оказалась невероятно дикая.

Если правая моя рука вполне нормально отреагировала на выстрел, то левая… Ее прилично отсушило. Но это было неважно, стрелять повторно я не планировал и не мог. Заряжать эти пистолеты неимоверно долго по современным стандартам. Это даже не как в тире – разломил, запихнул пулю, закрыл. Это десяток операций, занимающих очень важные секунды.

Бросив огнестрельное оружие, я выхватил легкую саблю. Пошла потеха. Я воплощал в жизнь свою мысль.

– Говорят, что у меня! Есть…

Наконец-то оставшиеся пришли в себя. Первый ломанулся на меня. Руки сжимают древко. Попытался уколоть копьем в живот.

– Огромная семья!

Я ушел от удара, пропустил его мимо. Пахнуло кислятиной, тело проносилось мимо, не понимая, куда делся враг. Вот он я, сбоку. Полоснул хлестко по спине. Махнул, крутанул кистью, рассек кафтан. Брызнула кровь. Грязная ткань развалилась вместе с кожей и мясом. Одежда покрывалась алым.

– И травинка, и лесок!

Стрела угодила в бок второго, который подкрадывался сбоку. С топором и кинжалом. Он застонал, выронил тесак, схватился за древко. Рука пыталась сломать торчащее инородное тело. Ноги подкосились.

Я в два шага оказался рядом, рубанул по голове, раскроил череп. Даже смотреть не стал на то, что будет дальше. После таких ударов выжить невозможно.

Пошел дальше, смотря на оставшихся. Один сейчас убежит, второй – оставшийся спорщик застыл посреди поляны весь грязный. До сих пор не пришел в себя.

– В поле каждый колосок!

Еще одна стрела воткнулась в грудь пытавшемуся удрать. Он начал падать, схватившись за нее, и я, сократив дистанцию, рубанул в шею. Не отрубил, голова накренилась, повисла. Алая жидкость ударила фонтаном.

– Сдаюсь! Милости! – Тот самый, довольно хорошо одетый и снаряженный вояка, которого обдало остатками грудной клетки после первого выстрела, вскинул руки.

Рухнул на колени. И ему было по-настоящему страшно.

– Это Родина моя. Всех люблю на свете я. – Закончил я тихо, остановившись над ним.

Упер острие сабли ему в шею. Посмотрел в глаза. Безумие накатывало на этого человека. Казалось, он видит перед собой не меня, а что-то такое... Беса?

– Выходите, товарищи. Кончено все.

Лошади продолжали храпеть, волноваться. Запах жженого пороха и крови пугал их. Ничего, они к этому привычные, разбойничьи скакуны. Успокоятся сейчас, кто-то из дворян ими займется, ускорит процесс.

На поляну выбрался Григорий.

– Пантелей за твоим Иваном пошел. Скоро будут.

Он глядел на меня с удивлением. Быстро отвел взгляд, начал осматривать трупы.

– Хорошо, знаешь кого из них? – Я буравил взглядом испачканного кровью мужика, стоящего на коленях.

– Хм…

Дворянин подошел к моему пленнику. Откинул брошенное на землю оружие. Вытащил из-за пазухи пистолет.

– Ладная вещь. – Взвесил в руке.

Следом похлопал разбойника по бокам. Из-под кушака извлек спрятанный нож. Добрался до сапог.

– Да что… – Начал что-то говорить сдавшийся в плен.

– Тихо. – Я скребанул его по горлу саблей, порезал слегка. – Тихо.

В голенищах обнаружилось два небольших ножичка. Совсем маленькие, очень удобные, чтобы горло со спины перерезать или метнуть в кого. От пут освободится.

Такого нам точно не надо.

– Нет. Этих не видел, а вон тот, что связанный... – Григорий распрямился, уставился на захваченного разбойниками человека. Тот понемногу дергался. Живой. – Знакомым кажется.

Он перехватил пистолет за ствол и с силой врезал пленному в район шеи. Тот пал, как мешок с картошкой, слова вымолвить не успел.

– Верно. – Похвалил коротко, по делу.

– Мы тут шуму подняли. За три версты слыхать. Если к ним кто шел, то…

– Чего уж. – Ответил я.

Сделал пару шагов, оторвал от кафтана одного из убитых кусок полы, начал протирать саблю. Убирать следы крови с клинка. Металл заботы требует, тогда и служит хорошо. Кузнеца бы в Воронеже еще найти, чтобы сколы убрать.

Может быть, у этих лиходеев сабелька лучше найдется?

– С кого начнем?

Григорий признал меня главным. Хорошо.

– Этот в отключке, давай-ка я его свяжу, а ты тому кляп вынь. Посмотри его лучше, может, узнаешь. А потом расспросим, чего скажет.

Я приметил у одного из разбойников веревку, обмотанную вокруг живота. Интересный способ ношения, навроде кушака. Смотал, начал вязать.

Мой напарник подошел к пытающемуся освободиться пленнику. Посмотрел на него.

– Ты по путю говори и жить будешь. – С этими словами он развязал путы, удерживающие кляп. – Мы люди служилые, не тати какие-то.

Человек кашлянул, выплюнул тряпку изо рта.

– Храни вас бог. Воды бы испить, люди добрые. – Голос веселый, довольный, жизнерадостный. Необычно слышать такие интонации от человека в подобной ситуации.

Григорий осмотрелся, нашел флягу, принес, наклонил, чтобы ко рту поднести.

– Может, развяжешь меня, а, мил человек?

– Пей.

Тот начал глотать. Сопел, переводил дух, снова пил.

– Вот спасибо.

Он, полулежа на спине, уставился на нас. К тому моменту я закончил связывать оглушенного разбойника. Скрутил так, что не развяжется сам. Подошел.

Лошадки бандитов перестали шуметь. По тропе, уходящей от поляны к оврагу, приближались Иван, Пантелей и наши кони.

– Ванька, пистолеты поднять, в порядок привести. Аркебузу тоже. Она там, в кустах, за деревом. Потом Пантелею помоги имущество этих бандюков в кучу собрать. И скакунов их гляньте. И барахло.

– Будет сделано, хозяин.

Подойдя к месту боя, он икнул. Увидел тот разгром, который мы учинили, как-то бочком стал обходить окровавленную поляну. Шесть мертвых тел, а еще двое там, на подъеме. Столько трупов ему за раз видеть не приходилось. Это было видно по глазам, считывалось по поведению.

Задача выдана, теперь допрос.

– Кто ты? – Я подошел, замер рядом с Григорием, уставился на отвоеванного у разбойников пленника.

– Я-то… О... Человек вольный, казак донской. Тати эти меня в полон взяли. – Он хлюпнул носом. – Отпустите меня, люди добрые.

Это ты хорошо выдумал. Мы тебя отбили у бандитов, которым ты зачем-то живым понадобился. А ты нас отпустить тебя просишь, просто так. Здесь что-то важное кроется. Поговорим и решим.

Присмотрелся к нему. Побили прилично, но не критично, ран тяжелых нет. Синяки, ссадины, шишка на голове и волосы чуть в крови. Крупный кровоподтек под глазом, сломанный нос, разбитая губа. Зубы целы, руки ноги тоже.

Я коснулся его макушки.

– С-с-с... – Просипел он. Сморщился.

Бинтовать не надо, ссадина обычная. Да, неприятная, но его точно хотели оставить живым. Он не случайный пленник. Количество повреждений говорило, что он отбивался и, скорее всего, пытался бежать. После чего его скрутили максимально плотно.

Опасный и нужный, захваченный не случайно человек.

– Вспомнил. – Внезапно хлопнул себя по лбу Григорий. – На Чершенского похож, на атамана, только моложе. Я его года два как видел.

– Зараза. – Проворчал пленник. Улыбка улетучилась с его лица. – Брат я его. Родненький. Васька.

– А чего молчал?

– Так, эти тати из-за этого меня и били, и сюда тащили. Чего-то им от нашего атамана надо. Я-то с дружками в Ямное ходил. Свадьба там была. Гуляли. Он пошевелил плечами. Веселость возвращалась вновь. Ну и…

– И?

– Ну как бывает, то. На свадьбе девки, я к ним. И пошла потеха. Утром просыпаюсь в стоге сена. Ее нет, а трое мужичков поджидают. В рожу дали. Я то думал из-за нее. Ан нет. Приложили по голове и на коня. Пока везли, упал пару раз, зашибся.

– А дружки твои что?

– А я знаю? Может, побили их, а может, за мной идут. А может…

– Может?

– Я человек вольный, куда хочу, туда иду. Дружки про это знают.

Не клеится что-то. Ерунду какую-то порол этот мил человек. Какие девки, какие дружки, какая свадьба? Он сильно бит, перегаром от него не пахнет. Брат атамана казацкого, чего он здесь забыл? И с конями что-то не сходится. Вьючных два было. Бандиты их с собой водят, что ли, для добычи? Сомнительно.

Мутное дело.

– Ты не дури. Ты дело говори.

– Так я и говорю. Добрый человек. – Он уставился на меня, глаза такие глупые, глупые.

Ох и актер. Меня не проведешь.

– Мы сейчас того, второго разбудим и у него спросим. Чего они тебя везли. Чего делили они тут все, чего орали. – Я добродушно улыбнулся. – Мы же люди добрые, сам так говоришь, чего бы нам все не рассказать. По делу, по существу. Мы же тебя отпустить хотим, помочь.

Василий насупился, вздохнул. Григорий уставился на меня. Не понимал он, что здесь происходит, или сомневался и ждал моих действий.

– Да темнит он, чувствую. – Пояснил ему. – Свадьба, друзья, все дела. Не вяжется это все воедино.

– Ты меня во лжи-то не вини, добрый человек. Не вини.

– А ты говори как есть. Мы, люди служилые. Мы закон чтим. Тебя бандиты схватили, везут куда-то. Просто так не убили, значит, важная ты птица. Еще и брат атамана казацкого.

Он вздохнул.

– А черт, ладно. Страшный ты больно, добрый человек. Я тебя как увидел, с пистолетами, как-то засомневался, много ли добра в тебе. Еще и заклинания читал.

– Заклинания? – Дворянин уставился на него, потом перевел взгляд на меня.

– Это от зла оберег. Ведающий я. Знающий. – Злобная ухмылка появилась на моем лице. План начинал работать. – Узнал, что у вас здесь завелась одна ведьма. В колдуновке поселилась. Вот и пришел по ее душу. Слышал, может?

Григорий рядом напрягся. Прямо сильно, это чувствовалось. А Василий глядел на меня, думал, а потом выдал такое...

– Был у нас на Дону. Корелой звали. Ты не его ученик часом? А?

Вот это ты мужик, попал, куда даже целиться не думал. Как повернулось-то неожиданно.

– Знавал я его. – Холодно ответил я. – Он мне про эти места рассказал.

Григорий аж икнул от удивления.

– Славный казак был. Хотя по лицу и не скажешь. Добрый человек.

– Добрый, наверное. Мы отвлеклись от главного. Рассказывай.

– Ладно, вижу вы люди серьезные. И дело доброе затеяли. – Лицо связанного опять сменилось. Стало серьезным. – Я брат атамана, да. Так и есть. Ездил в Елец с вояками, казаками. О делах говорили. Что да как. Что в Москве, что в Рязани, что на земле всей русской.

– И?

– На обратном пути вон перехватили нас поутру у Ямного. Ждали. Спутников двоих побили, а меня через седло, как бабу и сюда.

– И?

– Так все.

– Тебе рот-то заткнули, а уши есть. Куда дальше хотели?

– Точно ведающий. – Он хохотнул. – Дальше, не поверишь, к твоей Маришке, план был. Но один из этих, к Жуку решил вести. Вот и спорили. А еще им добро людей моих понравилось. Делить хотели, да не смогли. Не договорились. А тут ты. Славно их, злобно.

– От темы не уходи, Василий. Про Маришку что знаешь?

– Ведьма, сука, тварь. В болоте живет, на левом берегу реки. Людей на нее работает, много. Собирает под крыло всякую падаль. Ее окрест боятся. Вся вот эта шваль, это ее люди. – Он состроил кривое лицо.

– А Жук?

– Да так, мужик один.

Я с трудом подавил желание дать ему затрещину. С одной стороны, нравился он мне, хитрый гад, интересный, забавный. Но с другой – начинал изрядно злить, юлил невозможно. Мы же вроде решили, что мы добрые. Ты тоже добрый. Так чего же? Говори как есть. Нам информация нужна позарез!

– Жук, мыслю. – Включился в разговор доселе молчавший и поглядывающий на меня Григорий. – Родственник атамана казацкого. В Воронеже казачьим головой такой был. Как раз Жук. Года два назад. Тот, что был, то ли умер, то ли убили его. Два брата вроде имел, ну и, может, еще кого из родни.

– Так и что Жук? – Я тряхнул пленника.

– Ну так, твой человек уже сказал все. Родственник старого атамана. Ему меня везти хотели, чтобы сговорчивее брат стал мой.

Мы с Григорием переглянулись. Всплывали новые картины творящегося вокруг Воронежа действа. К бандитской «малине» добавился еще некий Жук, тоже фигура в игре.

– И куда?

– Так известно куда. К Устью Воронежа. У него там своя малая вольница. Хутор. Стан.

– Хорошо. Предположим, сейчас отпустим мы тебя и куда ты? – Задал я вопрос в лоб.

– Я-то? К брату на Дон. Ему все рассказать надо.

– Это мы можем устроить. Только вот что. – Я начал его распутывать. – Ты давай слушай и думай. Запоминай и брату передавай. А потом еще про Елец нам расскажи. И без глупостей.

– Говорю же, добрые люди вы. А я молился. Матери Божьей и Христу самому, богу нашему, об избавлении от плена. – Он спокойно ждал, пока путы падут. – Явили силы божьи мне вас.

– Скажи мне, Вася, а как ты к Татарам относишься?

– А как надо то? Я, как скажут, так и отношусь. – Вновь эта глупая ухмылка, взгляд невинных глаз и прищур деревенского дурня.

Актер! Ну мастер.

– Представь, что от этого ответа жизнь твоя зависит. – Я посмотрел на него серьезно.

– Крымчак он в трех случаях хорош. – Голос враз стал таким же, как мой. Перемены быстрые, что следить сложно. – Когда дома у себя сидит, когда коня мне по сходной цене уступает и когда мертвым на земле лежит.

– Верный ответ.

– А то. На Дону их племя не любят. Столько крови попили нам. Мы-то… – Он начал говорить тихо, заговорщически. – Мы-то, мил человек, хотели, когда царь Димитрий Иванович на трон взошел на них идти. Прямо ждали, собирались. В первых рядах бы встали с иконою и в пояс поклонились государю за такое дело. От Москвы помощи ждали. Она во Ельце-то и собиралась. Оттуда сношения с елецкими есть кое-какое у меня.

– Не вышло с походом. – Я закончил с его путами. – Ты только руками не маши, не беги. Мы тебе и одежду вернем, и коня, и все имущество друзей твоих, если нужно оно тебе в пути.

Григорий посмотрел на меня недовольно, но ничего не сказал.

– Ох, какие же добрые люди вы, я за вас молиться буду.

Он начал разминать руки, крутить, вертеть, тереть ноги.

– Мы с тобой до Воронежа дойдем, Василий. Чтобы надежнее было. Там и разойдемся. Дальше сам. Но просьба есть, раз мы тебя спасли.

– О, казак это дело помнит. Казак за жизнь жизнью платит. Здесь все по-честному.

– Брату своему передай, что Крымчаки идут. Много. Скоро у Воронежа будут.

Лицо его вновь стало совершенно серьезным, злым, резким.

– Посмеялись, добрые люди. Хватит. Откуда весть у вас?

– Мы из Чертовицкого. Там вчера ночью троих басурман схватили. Допросили.

– Так это они соврать могли. Запугать вас решили. Им то веры нет никакой. – Он опять стал все тем же жизнерадостным, дурным казачком.

– Нет, Василий. – Я смотрел ему в глаза. Положил руку на плечо. Тряхнул. – Нет. Все не так просто. Хотят нас всех под сабли крымчаков загнать, арканами изловить, да в рабство всех.

Лицо казака опять посерьезнело.

– Сходится. То-то я думаю, чего я этой Маришке понадобился. Вон оно как. – Вновь настроение его сменилось, и он выпалил. – Царя-то ты видел, боярин, какого из всех, из них? А?

– Василий, не дури, ты запоминай, что говорю.

– Все сделаю. – Лицо его стало серьезным. – Ты не смотри, что я дурак. Я человек добрый и слово если даю, то тверже камня оно.

На том и порешили. Казак этот мне не нравился, но... Другого человека, чтобы здесь и сейчас на Дон шел, под рукой не было. Использую то, что есть. А там, будет возможность, еще кого пошлю.

– Приводи себя в порядок, казак. Бери имущества этих бандитов, что нужно тебе в пути, собирайся.

– Добро. – Василий поднялся, поклонился. – Я вниз к роднику. В воде святой умоюсь, кровушку смою и к вам.

Он неспешно дошел до обрыва. Скрючился, застонал от боли, потянулся, начал спускаться. Шлепнулся набок, чуть скатился, выругался как-то неясно. Встал на ноги, продолжил путь.

– Что за странный малый? Как его брат на серьезное дело-то послал? – Я поднял бровь, глянул на Григория.

– Ты не смотри, что дурачится он. Такой вот, уродился. Боец хороший, слышал я про него. И человек, надежный. Правая рука он для Ивана Чершенского. Провидение прямо, что встретили его. – Служилый человек буравил меня взглядом.

– Вижу, что спросить хочешь меня, товарищ. Я смотрел ему прямо в глаза. Ждал. Так давай, не держи.

Глава 12

Григорий молчал, поглаживал бороду.

– Давай, не томи. – Повторил я, смотря глаза- в- глаза. Тихо добавил. – Вижу, вопросы есть. Без имен только.

– Боярин. – Он отвел взгляд, уставился не на меня, а в землю. – Ведовство, колдовство, это все дело нечистое. И об учителе твоем...

– Так, стоп. Отойдем, чтобы ушей лишних не было.

Я потянул служилого человека за собой, и мы продвинулись по тропе от разбойничьей поляны метров на десять.

– Григорий, нас мало. Яков сказал, сотню соберет. Да в Воронеже две сотни. А татар сколько?

– Это здесь... – Начал было, он.

– Григорий. Я в церкви службу стоял. Я человек православный, вот тебе крест. – Рука махнула привычный мне знак.

– Зачем тогда?

– Хитрость. Мало нас. Врагов много. Нужно так сделать, чтобы они нас боялись. До дрожи в коленях, до ужаса неописуемого. Чтобы не мы эту Маришку, а она нас страшилась, как огня. Чтобы страх ей покоя не давал. Когда враг боится, он глупости делает. Понимаешь?

План у меня есть. Тебе часть его рассказываю. Больше знать не надо тебе, человек служилый. То, что знает больше одного, то знает даже свинья.

– По тонкому льду ходишь. Люди могут не понять. – Покачал головой Григорий. – Я-то ладно. Доверился тебе, в деле видал. Да и читать умею, грамоту знаю. Но народ простой, крестьяне, холопы. Они же темные.

Все я понимаю, Гриша. Все. Но надо так. Как иначе-то?

– Мне надо, чтобы каждый бандит не мог спать крепко. А как этого добиться, дело десятое. Я языки другие знаю, латынь, например, английский, французский. Буду говорить фразы обычные. На наречии иноземном. Красивые. – Я улыбнулся. – Этим бандитов пугать. Ты подыгрывай. Ты латынь знаешь?

– Знаю, что есть язык такой. Латиняне на нем писание святое читают.

Я грозно уставился на него и с чувством и интонацией прочел.

– Aut vincere, aut mori.

Он поднял бровь. Кашлянул.

– Значит, это, или победить, или умереть. Старая мудрость.

– Ладно звучит.

– Как думаешь, сколько местных язык этот знает?

Дворянин погладил свою козлиную бороду. Вздохнул, покачал головой.

– Я-то понял. Вижу. План у тебя есть. На тебя полагаюсь. – Он поднял глаза, глянул на меня с любопытством. – Скажи, а Корела, взаправду, учитель твой?

– Не совсем. Он мне про места эти рассказывал. Про колдовство рядом даже ничего не говорил.

– Лютый мужик был, этот Корела. Но дело знал. Славный атаман, хоть и ватага его небольшая была. Жив ли?

– Жив. Он в Москве сейчас. Был, когда я оттуда выходил. Пьет, гуляет. – Я хмыкнул.

– Ладно, московит, поговорили. Пойдем, допросим того, второго.

Кивнул ему в ответ.

Мы, вновь действуя вдвоем, подошли к плененному уже нами разбойнику. Как в классических детективах – хороший и плохой, получается. Только кто из нас какой?

Григорий отвесил разбойнику знатную пощечину, тот качнулся, открыл глаза, уставился на нас.

– А… Вы… – Слюна текла изо рта.

– Ты откуда такой взялся, а? – Я подсел к нему. Уставился в глаза. Взял за подбородок. Повернул чуть влево, чуть вправо. Изучал.

– А, я…

Григорий слегка пнул его сбоку. Не выходит у нас дуэта. Мы оба злые.

– Маришку знаешь?

– Да. – Наконец-то его взгляд сфокусировался. – Она вас всех к бесам отправит. Сила у нее. Черная. Сам видел. Ей перечить нельзя. Вы все уже в геене горите, только не зрите сего.

Дела. Этот, как и казаки те, трое, верит в невероятные возможности держательницы воровского притона. Мне это нравилось все меньше. Народ темный, обмануть их просто. Вот и сводит с ума их какая-то баба. А может... Она лишь обличие всего этого ужаса, а за ней стоит какой-то очень хитрый, умный человек? Прикрывается персоной ведьмы, а сам действует из тени?

Может Жук?

Копать надо.

– А Жука, знаешь?

– Жук тварь, ему веры нет. Молокосос, москаль, сволочь. Прожил там всю жизнь, собака, нас учить приехал. – Разбойник цыкнул зубом. Закашлялся.

М-да, знакомая тема, я то, если так подумать, такой же. В глазах всех этих людей, человек из столицы. Только меня мои отправители подставили и насмерть кинули, то его, судя по всему – нет. С конкретной целью послали.

Поговорить бы с ним по душам. Выбить, кто за ним стоит.

– Отец его, говорят... Уважаемый был мужик, а он… Так, тьфу. – Пленник сплюнул кровавый комок. – Воды дайте, все равно порешите же меня. Как синью заколете. Хоть испить напоследок. Без жажды подыхать. А? Я то, что, я по-другому не могу. Жизнь моя, лихая.

На жалость начинал давить. Э не, с нами так не пройдет.

– Ага. Вали все на жизнь. Украл, выпил, в… – Я решил заменить слово из знаменитой фразы. – Поле.

– О, хитро ты сказал. Так и есть. – Он даже хохотнул, закашлялся.

Клинья подбивает, подлизывается. Живым хочет остаться. Это понятно.

– Кто у вас в Воронеже связной?

– Мне почем знать. Я человек простой. Молвили, делаю. А так, боярин. Половина голытьбы наша. – Он оскалился щербатой своей рожей. – А остальные, как шумнем, так все встанут.

Ага, уже боярином кличет.

– Ради чего? Татары же вас не пощадят.

– Татары. – Он засмеялся. Хрипло. – Мы в лесах все давно. А ты подумай, кто нас щадит? Я холоп бывший, беглый из-под Смоленску. Меня и паны секли и свои секли. А тут мне воля.

Я посмотрел на Григория, тот застыл рядом, спокойный, наблюдал за допросом. Любое упоминание чертовщины пугало этого человека, а допрос вообще никак не отдавался эмоциями на лице.

– Чего вы тут ждали? Когда лодки будут.

– Лодки... – Он уставился на меня. – Умный ты. В ночь придут. Подождите, сами увидите.

Идея не плохая. Еще одну банду вашу здесь накрыть. Только вот время, чертово время. Мало его у нас. Надо по вам в самое сердце бить, а не по одному ловить.

– Мыслишка у меня есть одна, товарищ мой. Я уставился на служилого человека.

Тот глянул на меня, хмыкнул.

– Бей, боярин. – Казак понял, что затеваем мы что-то нехорошее. Пытать его будем, закричал. – Бей не жалей! Смерть принять хочу! Струсил я! Сдался! Грешен! Бей! Бей гад!

– Повесить бы его. Татю такая смерть положена. – Совершенно спокойно произнес Григорий.

Надо что-то решать с ним. Время идет.

– Казак я! С саблей в руках помру!

– Не ори. – Я не сильно пробил ему кулаком в грудь, отрезвляя, успокаивая. – Ты в плен сдался. Оружие сложил.

Тот закашлялся. Слезы на глазах выступили.

– Мысль у меня есть. – Повторил я. – Ты же людей Василия побил, так? Пускай он и решает. Колоть тебя, как свинью, вешать, или что другое. Похуже. Только вначале.

Я улыбнулся, уставился на него зло и выдал фразу. Медленно, грозно, с пафосом, словно заклинание читал.

– Electa una via, non datur recursus ad alteram. – Добавил помедлив. – И бог не спасет тебя.

Значило это в переводе с латыни: «Избравшему один путь не разрешается пойти по-другому». Вполне соответствующе ситуации.

Достал кинжал и слегка надрезал пленному руку. Самую малость, чтобы кровь выступила. Встал. Мужика аж затрясло. Он уставился на меня широко раскрытыми глазами. Перевел глаза на служилого человека, опять на меня.

– Кто ты? Кто вы такие? Что сказали? – Язык его ворочался с трудом. Трясло его сильно.

Григорий, стоящий сбоку, дернулся, перекрестился. Отошел от меня в сторону. Понял на этот раз, что я запугиваю казака или взаправду испугался?

– На том свете с Маришкой ты встретишься, а не я. По ее душу я пришел. – Проговорил я медленно, с расстановкой.

– Ты, ты... – Сипел он, начинал захлебываться от накативших чувств.

– Тихо сиди. Судьбу твою, пленник твой решит. – Я наклонился к нему и тихо, зло прошептал. – Но душа твоя, пеклу уже обещана. За грехи твои.

Мысль, только что озвученная мне понравилась.

Хорошие взаимоотношения с Доном ох как сейчас нужны. Без них – шансов отбиться мало. Пока Федор до Ельца доберется. Поддержат они нас, нет – неизвестно. Сколько их. Успеют или нет. Кто же знает. Рязань – с ней еще сложнее.

А донцы-молодцы, здесь недалеко. Да и обида у них есть на Маришку, на татар.

– Ох, я решу… – Раздалось сзади.

Освобожденный нами казак вернулся. Выглядел он лучше, веселее и довольней. Но все равно, побитый, помятый.

– Теперь это твой человек. – Я махнул рукой. – Делай, что считаешь нужным.

Можно было, конечно, оставить пленника жить. Чтобы он рассказал пришедшим ночью о том, что здесь случилось. Это добавило бы им страха. Но, я поставил на весы взаимоотношения с донскими казаками и некую услугу их человеку против шанса передать этой ведьме послание через пленника. Перевешивало первое. А там может он его и отпустит.

Мы отошли. Предоставили Василию возможность разбираться самому.

Других дел много.

Нужно проверить лошадей. Теперь у нас их стало ощутимо больше. Две или три я пообещал отдать казаку. Но всего у нас их добавилось шесть, а значит, половина или даже больше в плюс. Дело отличное. Прирастает воинское снаряжение, а с ним и возможности.

Кони были не то чтобы отличные. Посредственные. Тяжелых всадников ни одна из них не вынесет. Только легкую конницу, но даже так, это и деньги и посыльные. Информация и ее пересылка, самое важное.

– По имуществу, полезное что есть? – Обратился к Ивану. Тот сидел рядом с моим конем, жевал сухарь.

Мне тоже захотелось. Завтрак был давно, время обеда прошло, а до ужина, на который была надежда уже в городе – далеко. Подошел, достал из седельной сумки пару кусков сушеного хлеба. Хрустнул зубами. Крошки приятно царапнули язык. Сладковатый вкус хлеба появился во рту.

Хорошо.

– Давай Ванька, что там.

– Так это, хозяин… Лошади. Имущество у них, поганое. Так-то продать можно, конечно. Оно-то все продать можно, только это…

– Железо мы это, забрали все. Железо оно ценное. А тряпки, ну какие чистые, пойдут. – Прогудел Пантелей. – Но в основном рванье все, побитое, поеденное.

– Во, Пантелей дело говорит. Хозяин. Ножи, наконечники копий, тоже ножи, считай. Забрали. Походный всякий припас. Из интересного, пистоль. Не такой, как ваши, конечно. Но, неплохой. Ладный. Ну и сабли – три штуки. Как вы себе забрали. Примерно. Лук тоже, один есть. Стоящий. Остальные – мусор.

– Григорий, Пантелей, вам надо чего?

Я с этими словами достал первую сабельку из ножен. Ванька не соврал – отличий от моей текущей почти никаких. Взмахнул, покрутил. Смысла менять шило на мыло никакого. Посмотрел две другие – то же самое.

Глаза Пантелея, после недолгих раздумий, загорелись.

– Пистоль – это же целое состояние, боярин.

– Отставить! – Громко сказал я. – Ты не о деньгах, ты о деле думай. Стрелять умеешь или тебе лук надежнее.

– Я-то… – Заросший служилый человек начал неспешно почесывать затылок.

Да, не скор он был в плане принятия решений.

– Пистолет, это всегда хорошо. – Выдал Григорий. – Если тебе не нужно, позволишь, себе заберу.

Позволения спрашиваешь. Окончательно признал мое главенство в отряде. Отлично. Меньше вопросов и споров будет.

– Добро. Бери, товарищ.

На сборы у нас ушло примерно полчаса.

Василий почти все это время говорил о чем-то с пленным разбойником. Счеты сводил. По носу его щелкал, по ушам. Затрещины легкие раздавал. Будто играл. Тот огрызался в ответ тихой руганью. Вначале пытался громко, но сразу получал новый не сильный, но неприятный удар. Смирился, отбиваться перестал. Терпел. Подергивался.

Интересная манера общения у человека. Да и вообще, этот брат одного из донских атаманов – личность неординарная до мозга костей.

Завершилось все тем, что Василий привязал пленника к дубу. Зашел за спину, перебил ему пальцы на руках. Тот кричал от боли, но сделать ничего не мог. Ругался, проклинал казака. А тот только посмеивался. Следом без каких-то сожалений Василий отрезал пленнику уши, сломал нос. Быстро воткнул кляп в рот и подошел к нам. Улыбнулся невинной улыбкой, сказал.

– Я его попросил тут повисеть, друзей подождать. Он им от нас весточку передаст. Вы же не против, люди добрые?

Я кивнул в ответ.

Складывалось все хорошо. Удалось совместить и услугу брату атамана, и жизнь пленника. То, что сотворил с ним Василий... Добавит острых ощущений и впечатлений у тех, кто придет сюда ночью.

Тем временем казак произнес.

– Люди добрые, а что я взять могу, чтобы не оскорбить вас.

– А что тут твое, то и бери. – Был мой ответ.

– Проверяете меня, как дьявол Христа. Во первый раз. – Он картинно поклонился. – Заберу только свое и собратьев своих. Это моя лошадь и вот эту возьму. Третья наша пала, посекли ее, а я любил ее, Рыбехой звал.

Он собрался на удивление шустро. Накинул один из кафтанов, что выглядел более или менее целым, натянул сапоги. Подпоясался кушаком, потом перевязью с саблей. Влетел в седло, лихо, умело.

Мы, наконец-то двинулись в обратный путь, спускаясь вниз в овраг и поднимаясь из него.

Шли след в след, как сюда, так выбирались обратно.

За собой оставили привязанного к дереву еле живого бандита. Он стонал, мотал головой. Плакал. Еще восемь трупов, кинутых вместе в небольшую яму – выворот упавшего массивного дуба. Сверху Иван и Пантелей выбросили ненужный нам трофей, присыпали листвой. Зарывать ни желания, ни времени не было. Ночью их найдет другой отряд разбойников.

А не найдет, так звери доберутся. Что останется, быльем порастет, травой да кореньями.

Такова жизнь.

Где-то через час мы выбрались на то место, где свернули с выбранного Григорием пути в Воронеж. На этот поворот ушло у нас примерно часа три. День перевалил за полдень довольно давно. Солнце все еще продолжало светить, но облаков прибавилось, и на юге чернели тучи.

– К ночи бы успеть. – Проговорил ведущий нас дворянин.

– Успеем. – Весело проговорил Василий. – Хотите спою? Чтобы ехалось лучше.

– То-то тебя, люди лихие схватили. – Ответил Григорий.

– Так-то нас трое было, а теперь пятеро. И такие вы люди добрые, что не могу, как спеть хочу. Мочи нет. Хоть один стих.

Мы все молчали. Казак решил, что это знак согласия. Заголосил.

– Как из нижняго из конца! Как из маленькего из дворца!

– Тихо едем. Дальше будем. – Выдал я, и Василий меня сразу послушал. Удивительно это было.

– Как скажешь, человек добрый, для тебя, что прикажешь, то сделаю.

– Ты мне скажи, где в Воронеже всякая сволочь, что тебя схватила, собирается.

Раз уж мы заговорили, давай делись информацией. Зайду прямо, чтобы ты не юлил.

– О, сволочи-то в Воронеже много. На кого смотришь порой, вроде стрелец, а… Собакой от него несет. Псиной прямо мерзкой. Да и казак какой, вроде казак, а вроде словно нет.

– К делу давай. – Прибаутки Василия мне порядком надоели.

– К делу. Смотри, боярин. – Он заговорил совершенно серьезно, тихо, так чтобы другие не слышали. – Мыслю так. Небось, ты с Москвы с самой. От Царя едешь. Говоришь, что знающий. Да еще и Корелу знавал. Это дело серьезное. Скажу тебе, как на духу, а ты думай.

Он покосился на моих спутников, чуть отставших, продолжил также тихо.

– Раз. Из Ельца в Воронеж припаса свезли, видимо-невидимо. Почти все, что там было теперь тут. – Он начал разгибать пальцы из кулака. – Два. Воеводы там, уже штуки две сменились, за неполный год. Сидят, усидеть пытаются, да не могут. Мрут. Промеж казаков, стрельцов и иных людей ладу нет. Веры нет. Мысли нет. Три. Голытьбы в городе, по типу той, которую ты побил, меня освободил, собралось много. Захребетники у каждого второго живут и бобыли. Это не донские казаки, над ними атаманов нет. Четыре. Кто правит ими? Сам думай. Раз Маришка у города сидит. Думаешь просто так? Нет. Что вздумает, то творит, а воевода что? А ничего. И пять… – Он, наконец, показал мне ладонь открытую, резко в кулак сжал. – Ты сам мне про татар сказал, это не я придумал. Смекаешь?

Я… Смекал.

Ситуация аховая, мне не нравилась совершенно. А он тем временем продолжал.

– У ворот, что на север смотрят, где дорога донская в город упирается, место имеется. Двор кабацкий. Такое всегда людей лихих, типа меня собирает. А еще слобода ямская, там бедность в край людей замучила. Так и думай, добрый человек, что тебе с этим всем делать.

Он пришпорил коня и пошел чуть быстрее вперед. От нас не сильно отдаляясь, но и вроде бы двигаясь отдельно.

Задумался я. На душе как-то нелегко стало. Надежда была, что воевода сидит в Воронеже крепко. Но по словам этого человека, шаткое его положение. Да и что за человек он не ясно.

Выходит, сейчас расклад такой.

Есть люди, по типу Якова, готовые служить Родине, своей земле, и против татар выступить. Это раз.

Второе. Есть воевода, которого скинуть хотят. Те письма, которые я везу, они для этого и есть. Это два. На него опереться не получится, он сам шатко сидит. Но убедить помогать мне – надо. Раз качается он, то сам опору держать будет. Вместе встав, справимся.

Дальше – третье. Фактор важный. Проверить надо его. Если Василий не соврал – в Воронеже снаряжение военное для похода на Азов хранится. Что-то такое я припоминал из истории. Елец и Воронеж должны были стать базами двух Лжедмитриев. Первый хотел на юг идти. Второй, засесть здесь крепко, силы собрать.

Тушинский вор еще жив. Его часть земли Русской Царем считает. В Воронеже его поддерживают. Шуйский тут не в почете, как и люди его. Воевода, точно им ставленый человек. Но, это не так уж важно. Жить захочет, делать будет то, что нужно. Без оглядки на верховную власть. Здесь и сейчас себя спасать.

Сходится все воедино – Жук, Маришка готовят недоброе. Вместе они или нет – выясню. Татары идут, подожгут весь уезд, дальше на север двинут. Противостоять им здесь особо некому.

Значит, мне разгребать все эти дела. Кому еще-то?

Солнце начало катиться за горизонт. Наступал вечер. Я подкрепился еще сухарями, закинул кусок вяленого мяса, запил ключевой водой из бурдюка. Еда походная, насытится ей нельзя, но и с голодухи помереть не даст, пока не кончится. Мне не привыкать, а вот телу молодому лучше бы есть побольше, и тренироваться подольше. Чтобы мышцами обрасти.

Только время где взять?

Мы обошли по дуге заваленную буреломом и заросшую густым подлеском Нагорную дубраву, полную курганов. Стали спускаться к Казарской поляне.

Здесь холмы были пониже, отходили чуть вдаль от реки, открывался луг. На нем виднелись очередные руины, совсем старые. Когда-то давно здесь тоже стояло поселение, но не пережило оно эпоху Ига.

На другой стороне реки как раз открывался вид на заболоченный, поросший лесом район – Колдуновку. Лодок на воде вблизи не было.

Вдали на юге виднелись, поднимающиеся к небу дымы города. Там, где человек живет – без огня никак. А огонь без дыма не бывает. На воде присутствовали черные точки. Суденышки. Жизнь кипела. Рыбаки, видимо, трудились. Да и какая-то переправа же должна быть. Паром?

На той же стороне, левой, есть слобода Придача, о которой я помнил из своего времени. А еще Масловская слобода. Но вот про нее... Могла она появиться все же позднее. Ближе к эпохе царя Петра Первого.

Солнце совсем уже клонилось к закату. Осталось нам где-то с час светлого времени. Дальше сумерки и ночь. Лошадей погнали быстрее. Надежда успеть до темна все же появилась.

Прямо на нашем пути, чуть правее, вверх тоже поднималось несколько дымков. Чуть дальше от реки. На одном из холмов. Вокруг города жизни было ощутимо больше, это чувствовалось. Тропы стали более протоптанными. То здесь, то там встречалось присутствие человека. Рубленые пни, вычищенный от хвороста подлесок, распаханные поля.

– Ну что, казак Василий. Ты с нами в Воронеж или? – Я не стал завершать фразу, пусть сам он ее за меня выскажет.

– Я в слободке близкой на постой остановлюсь. Словом добрым расплачусь. – Улыбнулся он.

Повернулся ко всей нашей изрядно утомленной в дороге процессией. Конь его затоптался, зароптал, но казак не обращал на это внимания. Привстал на стременах, прокричал.

– Люди добрые, спасибо вам. – Поклонился, как мог из седла. – Бог даст, свидимся. Боярину должен я, должок верну.

Сказав это, он взял второго, заводного коня, помчался рысью вперед, уходя от реки вправо.

– Ух и странный казачок. – Покачал головой Григорий. – Брат его путный, а этот какой-то шальной.

– Поторопимся. До ночи добраться надо. – Подогнал их я.

– Тут лучше ближе к берегу идти.

Мы спустились и по лугу, по уже достаточно хорошо хоженой тропе погнали лошадей быстрее. Они тоже устали, но дело того стоило. Ехать в темноте совершенно не хотелось. К тому же был шанс, что в город затемно нас не пустят.

Двигались вперед вдоль берега.

Наконец-то, спустя чуть меньше часа пути, впереди все отчетливее виднелась церковь, расположенная у берега реки. Над ней нависали башни Воронежа.

Добрались!

Но удастся ли внутрь попасть или до завтра дожидаться где-то здесь, за стенами?

Глава 13

Впереди перед нами начинался поселок, за которым виднелись какие-то крупные строения, а за ним – церковь. Справа на холме, подсвеченные лучами закатывающегося за них солнца, к небу вздымались массивные деревянные башни и стены города.

Воронеж!

Григорий снял шапку, перекрестился.

– К монастырю подъезжаем. Церковь Успение Пресвятой Богородицы и Приснодевы Марии там, а это земли ее церковные. Не дойдя, направо, через посад к кремлю пойдем.

Действительно, на горе виделся подъем, ведущий к крупной башне с воротами.

Я повторил религиозный жест.

В мое время примерно на месте возвышающегося деревянного храма стоял каменный, недавно прошедший реконструкцию. Где-то вот здесь царь Петр, спустя сто лет от времени, в которое я попал, начнет строить могучий русский флот. Даже будут, по слухам, у государя мысли – перенести столицу сюда из Москвы. Но выберет он все же северные земли и отстроит с нуля Санкт-Петербург, как окно в Европу.

До этого далеко. Впереди еще по-настоящему много тяжелых, кровавых лет.

Воронеж окружали стены. Несколько массивных башен возвышалось на холмах. Обзор с них открывался отличный. В этом месте левобережье – пологая степь с заливными лугами. Врага увидеть издали несложно.

Мы проехали монастырскую слободку.

Люди уже вернулись с вечерней службы, смотрели на нас, крестились. Видеть вооруженных здесь не впервой. Бо́льшая часть взрослого мужского населения города – служилые люди. Но то, что мы шли с большим количеством заводных коней, говорило о нас, как о гонцах издали. А это, зачастую, к беде.

В Смутное время добрых вестей никто не ждал.

Между слободкой и монастырем я увидел комплекс крупных сооружений. Бани. Вот это да, дела. Интересно, монастырь к ним имеет какое-то отношение? Скорее всего, это его имущество и за пользование водными процедурами горожане платят именно в казну храма.

Чудно.

Мы свернули направо, повели коней в гору. Почти сразу пришлось спешиться. Вести животных под уздцы. Мой скакун может, и смог бы меня вытянуть, но он тоже устал. Нужен был отдых и людям и животным.

До высоких стен в землю, в склон было врыто множество надолбов. Кое-где имелся частокол. Лезть мимо проторенного пути – риск ноги переломать. Подступ к стенам с какими-то стенобитными оружиями, организованно строем, с лестницами выглядел для меня как очень плохой план.

Крепость по меркам того времени, конечно, не идеальная, да и не каменная. Но то, как она стоит, говорило, что с этой стороны, с реки Воронеж взять ее очень и очень непросто. С иной, западной части, должно быть проще. Там нет естественного обрыва.

Мы добрались до обвода стен, двинулись под ними налево.

Наверху засуетились. Колокол не звенел, но к башне, куда мы направлялись, поторопилось несколько человек. Ворота оказались уже заперты, людей окрест, кроме видимых внизу в поселке, нет.

Спускались сумерки. Вот-вот и ночь войдет в свои права.

Мы остановились у въезда. Лошади гарцевали и ржали.

– Вы кто такие? Что за люди? Чьих будете? – С надвратной башни высунулся бородатый мужик, одетый в зеленый, вполне добротного вида кафтан.

Сущий стрелец из фильмов про эпоху Ивана Грозного.

Следом за ним показалось еще две головы в шапках. Хорошо стража работает. Это плюс.

– Подьячий Поместного приказа из Чертовицка с собратьями. – Григорий, выкрикнул, высоко задрав голову. – К воеводе мы! С делом!

Стрелец пристально осмотрел нас. Рядом с ним люди внутри что-то говорили, слов слышно не было.

– Ночь на дворе, так-то. – Выдал стрелец. – Закрыт город.

– Так, мы как раз ночевать! Дело у нас к воеводе!

Он исчез, быстро появился вновь, выдал:

– Ждите!

Лошади продолжали нервничать. Устали, как и мы сами. Хотелось есть.

Пока ждали, решил осмотреться. С холма открывался отличный вид.

В мое время здесь был самый центр города. Воронежский Государственный Университет, чуть выше. Прямо где-то вот здесь, на территории крепости. В округе на спусках – частный сектор, самая старая часть города с интересными постройками. Несколько церквей. А у воды – водохранилища, красивая благоустроенная набережная, место для концертов и прогулок влюбленных парочек.

Сейчас – все выглядело совсем иначе. Дух захватывало от различий.

Вдали за рекой, Левый берег – степь и лесистые участки слева и справа. Уже на нашей стороне, чуть дальше, по течению реки к небу поднимался дым. Там размещалась еще одна слободка. Район Чижовки уже сейчас существовал, жил своей жизнью.

Весь Воронеж начала семнадцатого века умещался на небольшом пятачке. В мое время это мегаполис с миллионным населением. А здесь, за стенами и вокруг них, тысяч пять, может, семь где-то живет.

Крепость – центр города, имела несколько башен. Я видел две слева, выступающие по естественному изгибу рельефа и одну двойную - справа. На углу, мимо которой мы прошли.

Время шло.

– Чего так долго? – Промедление начинало злить. У нас дело, а здесь какие-то проволочки.

– Ночь скоро. Времена неспокойные.

– Могут не пустить?

– Это вряд ли.

Прошло еще минут пять.

– О, Григорий Неуступыч, ты, что ли? – Из башни высунулся другой стрелец. Постарше и с длинными усищами. – Други. Помню его, подьячий, добрый человек, важный. Из Чертовицкого стана. А кто с тобой?

– Мои люди! Дело у нас к воеводе! Пускайте!

Ворота со скрипом начали открываться.

Вот и славно.

Мы двинулись через башню. Вверху – слева, справа и на потолке видны небольшие отверстия. Бойницы. Если враг пробьет первые ворота, то упрется во вторые. А со всех сторон в него можно будет палить из мушкетов, бить из луков. А может и лить масло или кипяток.

Через ворота, кажущиеся самым простым вариантом штурма, я бы не полез. Проще проломить стену выстрелами орудий. Если, конечно, эти орудия у тебя есть.

Насколько я помнил, пушки того времени были очень, даже нет ОЧЕНЬ! дорогим инструментом войны. Русское царство отличалось качественным подходом к артиллерийскому парку. Бояре его не имели, в отличие от польских магнатов. Зато царь сформировал вначале пушкарскую избу, из которой впоследствии вырос Пушкарский приказ.

Вся сила концентрировалась в одних руках и при необходимости везлась под стены крепости, где творила свою грозную работу. Важной проблемой было еще то, что доставить тяжелые орудия дело нелегкое. Тракторов-то, привычных мне, нет. Тягловая сила – кони. Их тоже мало. И дороги, которые у нас на Руси испокон веку были объектом пословиц и поговорок.

Нужно очень много людей, чтобы обслуживать доставку артиллерии к месту назначения. Зато... получается, что если куда войско со всем этим Приказом идет, то и дорогу перед собой делает.

Иначе никак.

Помимо полевой, в крепостях, конечно, стояла своя артиллерия. К ней приписывались служилые люди – пушкари и затинщики.

Тем временем наш отряд попал в самую центральную часть города. Торговая площадь, больше похожая на относительно широкую улицу, уходила прямо, чуть влево от нас. Здесь стояли – стена к стене, домики – лавки. Слева за высокой, такой же, как и крепостная, стеной размещался крупный комплекс зданий. Прямо и чуть правее из-за прижимающихся друг к другу домов виднелось две церковные башни. Если совсем направо, вдоль стены располагались жилые дома.

Улочки, кроме торговой, узкие. В моем понимании по ним могла проехать одна легковая машина, для местных телега, в одну сторону. И то, не везде и с трудом. Строения стояли тесно. Стена к стене. Людей почти нет. Несколько удивленных, одетых в кафтаны и вооруженных мужиков уставились на нас, но почти сразу интерес потеряли. Раз проехали в город, значит, так надо.

Земля под ногами изрыта, грязи прилично. Пешком идти – сапоги из этого месива тащить. В нос сразу пахнуло навозом и дымом. Но, если задуматься, не так уж и сильно, как я ожидал. Люди, живущие плотно друг с другом, умели соблюдать чистоту и порядок в той мере, в которой считали должным.

Григорий направил коня налево, вдоль стены к очередным воротам. На этот раз в окруженный комплекс зданий.

Здесь уже не было башни. Проезд был просто проделан в стене. Прикрыт двустворчатыми, тяжелыми воротами.

– Мы к воеводе!

Здесь нас никто повторно о делах не спрашивал. Пустили, но так, чтобы можно было только одному пешему пройти, проведя за собой коня.

Наконец-то двор воеводы.

Четырехугольное пространство в форме трапеции. Достаточно свободное в отличие от плотной застройки самого города. Въезд через основание. Налево вдоль внутренней стены – крупное здание, с маленькими окошками наверху. Труб на крыше нет, дым не идет. Явно склад, возможно, арсенал. Справа от нас – два более длинных, стоящих одно за другим, высоких, одноэтажных. С широкими заездами. Что бы это могло быть? Одно из самых ценных на случай осады – запасы провианта? Житницы. По центру церковь. Деревянная. Самое крупное здание в комплексе. Прямо за ним, ближе к внешней стене – терем. Точно канцелярия воеводы и его жилой дом. Там нас поджидало несколько человек. Слева от него – прикопанный погреб. Не иначе как пороховой склад. Справа – сеновал и конюшня.

Мы двинулись в объезд храма.

Навстречу от терема вышли встречать наш отряд двое одетых в хорошие кафтаны и вооруженные саблями. Еще двое стояли у входа.

– С каким делом? Кто такие? – Один замер, бросил на нас пренебрежительный взгляд. Лицо напряженное, если не сказать злое.

Что-то они здесь такие угрюмые все, недоверчивые, вопросов много задают. Положено так или ждут чего-то нехорошего? Маришкины люди уже и здесь чего сотворить успели? Может это и хорошо, убедить сотрудничать в общих целях будет проще.

– К воеводе мы. С делом. – Я выступил вперед.

Григорий помог в город пройти, спасибо ему, теперь мой черед разговаривать.

– Кто таков будешь?

– Игорь Васильевич Данилов с письмом важным и вестями.

Две пары глаз буравили меня. Руки людей легли на сабли, сдавили рукояти. Вот-вот в драку кинутся. Чего вы все такие нервные то?

– Не знаю такого. Не ждет вас воевода.

– Письмо у меня, Царем Дмитрием писанное.

Они переглянулись. Лица слегка смягчились.

– С воеводой говорить буду. Ему передать велено.

– Отдавай и поезжай.

– Ты воевода воронежский? Что-то непохож. – Я злобно усмехнулся.

Нечего какой-то распоясавшейся охране вручать важные бумаги, еще чего! Самим Царем писанные, хоть и ложным. Это я знаю, что они не от него. И Григорий знает. Но вы то, чего удумали?

– Чего? – Моя фраза встречающих не порадовала. Один из них опять схватился за саблю. Вот-вот в драку кинется.

– Ты погоди, погоди, мил человек. – Вперед выступил Григорий. – Подьячий я из Чертовицкого. Дело у нас важное. С воеводой говорить надо.

– Тебя помню, поэтому еще не вяжем вас. А так гостям мы не рады. У нас тут своих бед хватает.

Говоривший сплюнул под ноги.

– Не рады, уеду. Только с воеводой поговорю и письма передам. – Я смотрел на него спокойно, говорил четко. – Дело важное.

– Кто там пожаловал?

На крыльце высокого терема появился пожилой мужчина в дорогом кафтане. До моего, что в сумках лежал он не дотягивал, но контрастно выделялся на фоне всех видимых мной ранее людей. За ярким, парчовым кушаком торчал красивый пернач. Шапка с пером набок сдвинута.

– Фрол Семенович, гости нежданные.

– Откуда?

Не ожидая, пока эти двое что-то скажут, я выступил вперед.

– С письмом. И с вестями важными. В бумагах все указано.

Воевода уставился на меня. Лица видно не было, расстояние большое, да и темно уже. Но чувствовалось, думает.

– Дело у нас, воевода. – Поддержал меня Григорий. – Из Чертовицкого мы.

– Пустить в терем. Поговорим.

Он развернулся, вошел сам.

Двое преграждавших нам путь дворян переглянулись, но перечить не стали. Расступились.

Я извлек из седельной сумки письмо.

– Ванька. Конюшня, сеновал справа. – Махнул ему рукой, показывая направление. – Жди здесь. Коней пока в порядок приведи, вычеши. Не рады нам здесь, так может случиться, что ночевать будем за стенами.

С этими словами я посмотрел на двоих служилых людей, стоящих подле нас. Продолжил раздавать указания.

– Пантелей, останься с ним. – Я подошел, хлопнул его по плечу, проговорил шепотом. – Если что, хватай пистоль, пали, поднимай тревогу.

Он кивнул, напрягся и стал озираться по сторонам.

– Виду только не подавай. Но если что, сразу действуй.

– Будет сделано, боярин. – Громко ответил он.

– Григорий, со мной.

Мы двинулись к терему вдвоем.

Внезапно я понял, что откуда-то из подвала терема раздаются звуки тихой, протяжной песни. На французском!

"Le bon vin nous a rendu gais, chantons

oublions nos peines, chantons!

En mangeant d'un gras jambon à ce flacon faisons la guerre!"

Это еще что? Но спрашивать пока, не тот случай, потом у людей узнаю. А пока запомню это чудо.

Поднялись по ступеням. Еще двое местных дворян кинули на нас неприятные взгляды. У двери нас встретила девушка. Красивая, усталая только. Глаза крупные, голубые, грустные, губы яркие. Однотонное платье, поверх которого был надет расшитый сарафан. Преобладали белый, черный и красные цвета.

Не говоря ничего, повела через коридор к двери напротив.

Было темно.

Убранство выглядело простым. Терялось во мраке. Деревянные стены, лестница наверх и вниз, двери прямо и налево. У стен – пара сундуков и пара лавок. Кадушка большая за ступенями.

Угол между дверьми был каменным, белым, и от него шло тепло. Стена печки. В этом здании по черному не топили. Присутствовала русская, слегка видоизмененная и увеличенная печь, обогревающая сразу несколько помещений.

Мы прошли дальше. Оказались в достаточно крупной комнате с тремя окнами, прикрытыми сейчас ставнями. Часть ее занимала печь, та самая, похожая на русскую часть – стол и лавки вокруг. У стен полки, на них много бумаг и рядом небольшая, совсем узкая дверь.

Во главе восседал тот самый пожилой мужчина – воевода.

По правую руку сидел хорошо одетый, высокий парень. Слева за кафедрой, вооружившись пером, замер сухонький мужчина в простеньких, серых, неприметных одеждах.

Все трое смотрели на нас. Писарь как-то неуверенно, со страхом, опаской, непониманием. Молодой с интересом. А воевода... Он всем своим видом показывал, что устал нести это тяжелое бремя управления людьми.

Разобрать эмоции присутствующих было тяжело. Свет давали всего несколько лучин на столе и еще несколько на кафедре. Комната погрязла в сумерках. Длинные тени подергивались, танцевали, клубились в углах.

– Что за дело у вас ко мне?

– Я Игорь Васильевич Данилов, воевода. – Вновь пришлось представляться. – Выслушай от начала и до конца. Письмо у меня к тебе. Писаное, якобы, Царем Дмитрием. Но, подметное. – Проговорил я, улыбнулся добродушно и простецки.

Писарь икнул, глаза вылупил. Даже в полумраке это было видно.

– Чего? – Это уже был сам глава города.

Таких слов он явно не ожидал услышать. Я тем временем показал запечатанный сургучом массивный пакет.

– Вот письмо, Фрол Семенович. Тот, кто писал его, подставить хотел тебя. Меня в Чертовицком казаки убить должны были. Бумагу забрать и здесь, в Воронеже, людям всем предъявить.

Пожилой мужчина буравил меня взглядом. Молчал. Уже хорошо, что не перебивает. Я, посматривая на них всех троих, продолжил.

– В письме этом, думаю, требование татар в город пустить. Понимаешь, воевода, чтобы люди за такое сделать могли?

– Откуда знаешь. – Он проговорил сипло, страх ощущался в голосе. Нарастающая паника, бессилие.

– Григорию Неуступычу, подьячему Поместного приказа, я такое же передал.

При этих словах мой спутник кивнул, в знак согласия.

– Так. – Зло, надрывно проговорил пожилой мужчина.

– Казачки, что убить меня хотели, на Маришку работали. Местную ведьму. Допросили мы их.

Кулак Фрола Семеновича грохнул по столу. Одна лучина погасла. Тени дернулись, заплясали.

Глава Воронежа несколько истерично, надрывно выдал следующую фразу:

– Опять эта ведьма! Сколько еще я ее имя слышать буду!

А чего ты на меня-то кричишь, дурья башка? У тебя эта тварь появилась, ты ее терпишь. Не делаешь ничего, сидишь здесь. Это у тебя спросить, старого хмыря, надо. По какому такому праву бандиты расхаживают как у себя дома.

Злость стала накатывать на меня, но пока надо было держаться.

Пауза затянулась. Я ответил, смотря воеводе в глаза:

– Пока не выжжем ее с земли твоей, воевода.

– Письмо передай, почитаем.

Он кивнул парню, тот поднялся, двинулся к нам. Смотрел пристально, оценивал. Не Жук ли это? Тоже молодой. Вдруг он? но Григорий стоит спокойно, он бы предупредил. И... почему, черт возьми, мы представились, а они нет?

Я вручил парню письмо. Когда он был близко, присмотрелся получше. Запомнил лицо и походку.

Вместе с Григорием, пока помощник воеводы, или кто это был, нес ему конверт, мы подошли к столу. Сели слева и справа. Мой товарищ был напряжен. Ситуация ему не нравилась, то как нас тут встретили, говорило о страхе, поселившемся в душах людей. Если даже главный человек в городе, так напуган, что тогда говорить о других?

В глазах главы города я увидел неодобрение.

Плевать.

Если этот человек сейчас не послушает меня, ему конец. Силы, что собираются против него вокруг – Маришка, Жук, татары, свалят его и не пожалеют. Убьют всех. Он должен это понять и действовать так, как нужно мне.

Работать вместе, для него – жизнь. Не работать – смерть или, в лучшем случае, бегство из города. Раз его подставить хотели, то переметнуться на сторону разбойничьей партии вряд ли удастся.

Фрол Семенович посмотрел на печать, покачал головой, сломал воск.

– Подойди, Савелий.

Читать сам не умеет? Или зрение? В темноте не видит.

Писарь подчинился, семенящей походкой преодолел разделяющие полтора метра. Принял послание в руки. На нас старался не смотреть. Что-то здесь дело нечистое. Все они какие-то испуганные, забитые, загнанные. Сдались, что ли, уже?

Савелий вернулся с бумагой за кафедру, пробежал глазами, икнул. Лицо его изменилось, стало напряженным, испуганным.

– Царь Дмитрий требуют татар в город пустить, Фрол Семенович. Снабдить, кормить, челом им бить.

Глава города изменился в лице. Уставился на меня.

– Ты откуда это привез?

– Фрол Семенович, говорю же, письмо подметное. Я из Москвы сам. Письмо мне дали в посольском приказе. Не одно, а три. Тебе, атаману на Дон и подьячему Разрядного приказа в Чертовицкое, Якову. Там на меня казаки напали. Отбился. Письмо вскрыли с товарищами. – Я перевел взгляд на Григория. – Подумали, порешали. Думаю так. Землю воронежскую кто-то в столице хочет под татарскую саблю кинуть. Крымчаков обманом в город пустить. Л... – Чуть не сорвалось у меня, вовремя сдержался. – Царя Дмитрия опорочить такими приказами желают. Понимаешь, воевода?

– Так. – Он провел рукой по лицу, погладил бороду. – Так.

– Еще раз повторяю, Фрол Семенович. – Я криво улыбнулся. – Войска татарские скоро тут будут.

– Что ты такое говоришь. Татары. Откуда? Они здесь через Поле не ходят.

Голос его был трясущимся. Человеку было невероятно страшно. Что за правитель такой? Кто тебя сюда посадил-то?

– Тот, кто за Маришкой стоит, хочет вас всех огню и мечу татарскому предать. Мы пленных допросили. Тебя, воевода, подставить хотели и из города гнать. А потом город крымчакам сдать.

– Да кто ты такой, что ты такое говоришь. – Голос его сбился, рука вновь шарахнула об стол.

– Я, тот, кого, как и тебя, эти люди убить хотели. У нас с тобой, Фрол Семенович, одна цель. Либо ты мне помогаешь решить эту беду. Либо татары никого не пощадят. А может, еще раньше их, разбойники бунт поднимут. Крымчаков ждать не будут.

Голос мой был полон решительности, я буравил воеводу взглядом. Помолчал, смотря, как воеводу трясет, добавил резко, зло.

– Ну!

Глава 14

Воевода, на которого я смотрел, сморщился. Казалось, он пытается скрыться в тенях, спрятаться, исчезнуть. Постарел разом где-то лет на пять, ссутулился.

Из уст его раздался тяжелый вздох, больше напоминающий стон.

Он повернулся к сухонькому писарю, упершемуся в кафедру, проговорил дрожащим голосом.

– Что скажешь, Савелий. Что делать?

– А что, ваша милость. Если подумать. Московит толково все говорит. Раз он из Москвы, а письмо писано Димитрием царем, не сходится же оно одно с другим. – Голос его мне не нравился, дребезжал. Человек тоже боялся, волновался, но говорил вроде бы дельные вещи. – Мыслю я. Если письмо такое людям, которые против тебя, ваша милость, сговариваются, попало бы... Беда. Они бы его на свет вынесли. И, нелегко бы было. Ох, нелегко.

– Савелий. А что делать то, Савелий.

Я что-то не понял, воевода, а кто тут у вас главный то? Ты, человек служилый, саблей опоясанный или вот он, слуга его и писарь? Как так вышло, что такого нерешительного человека наверх вынесло?

Руки мои сжались в кулаки. Что тут творится то?

– Мыслю я, ваша милость, выслушать этих людей надо. До конца. Что предлагают, что хотят, что думают. А утром, решить. Утро, оно, вечера мудренее.

Я приметил, что молодой парень смотрит на меня с интересом. Кто он? Родич какой-то воеводы? Или может подьячий?

– Говорите. – Проговорил Фрол Семенович.

– Значит дело было так.

Следующие минут пятнадцать я, с помощью Григория, описал все то, что произошло с нами в Чертовицком. Про казаков, про татар, про то, что решили с Яковом людей собирать. Историю с разбойниками, Жуком и братом атамана Чершеньского умолчал. Этого воеводе знать не надо. Это наш козырь.

– Татары. – Воевода упер голову в руки, смотрел в стол. Его трясло. – Татары. Как же мы устоим то? А? Войска из Москвы придут? А? Или из Рязани? Мы-то тут как? Царь Дмитрий знать должен.

Он поднял глаза, пустые, стеклянные. Уставился на меня.

– Воевода. Письма писать надо соседям. Гонцов слать, людей собирать. Мало нас, татар много. А пока все это дело не быстрое завертится, порядок навести. Выжечь Маришку и ее банду с лица земли. Тут в городе всех ее людей поймать, допросить и повесить.

– Эко ты быстрый, московит. Письма писать, ведьму убить. Ты знаешь, что у нас тут, как у нас все?

– И как?

Этот нерешительный, испуганный человек начинал меня злить. Из-за таких вот людей на местах и в наше время и здесь не делается ничего. Разбой множится, бесчинства творятся. Попустительство сплошное. Сидит, дрожит, хотя должен закон здесь олицетворять.

– У нас тут ситуация. Московит. – Продолжал воевода. – У нас здесь все не так, как у вас там. Люди не поддержат. Петуха красного пустят нам. Нельзя так, с бухты барахты. Не получится, не осилим.

– Ты Фрол Семенович, головой своей подумай. – Я буравил его злым взглядом. – Мы если не решим тут все. Тебя же первого на воротах повесят. Эти. Кого ты тут каленым железом выжечь не хочешь.

– Тихо! – Голос его осип, сорвался. – Тихо я сказал.

Я скрипнул зубами. Как же можно то сквозь пальцы в такой ситуации смотреть. Трусливая ты рожа. Даже угроза жизни тебя раскачаться не заставляет. С ума ты что ли сошел, или как?

– Дядь Фрол Семенович. Дело он говорит. – Вмешался в разговор молодой парень.

О, хоть у кого-то тут кишка не тонка.

Однако я заметил, что при словах этих писарь дернулся. Тени качнулись.

– Молчи, молчи. Ты не знаешь ничего. – Воевода вскочил, затряс кулаком. – Вы, что удумали. На меня тут людей навести, оговорить.

– Да ты что, воевода! – Я тоже поднялся. – Ты пойми. Если не сделать ничего, тебя же они и порешат первым. И так, запустил здесь все. Развалил. Сам сидишь, боишься всего и вся. Каждого чиха боишься.

Он пал на свое место, уставился на меня.

– А как не боятся, московит? Третий я за год воевода. Двух со свету сгноили. У стрельцов разброд полный. Казаки, так вообще, сами атамана своего выбрали, сами сговорились, службу положенную не несут. Своими только, самыми близкими мне людьми обхожусь. – Он тяжело задышал, скривился, как будто пробила его какая-то колика. Продолжил надрывно – Запасы зерна сторожим и клети. Как не боятся мне? Коли народ весь против меня поднимется, что делать то?

– А чего ему подняться то. Если ты дело делать будешь? А?

– Так за это и поднимется. Одного схватим, десять поднимется. Одиннадцатый нож в спину воткнет. Ворота выбьют и все, конец нам всем.

Мда, ситуация тут конечно.

– Фрол Семенович, если ничего не сделать. То, что ты говоришь, случится тогда, когда татары под стены подойдут. Убьют вас всех. Бездействием своим, дней десять выиграешь, может двадцать, а потом, что? Все, смерть!

Этот пожилой человек смотрел на меня глазами, совершенно лишенными мыслей. Мои слова шли мимо его ушей. Действовать он не хотел и не мог. Страх лишил его решительности. Придется брать ответственность в свои руки. Собирать людей в обход. Опереться на других людей. Кто-то же здесь руководит городом, контролирует ситуацию. Стрельцы в башнях сидят, сторожат. Значит город еще не потерян, не сдался, не развалилось здесь какое-то управление. Сам говорит, у казаков атаман есть, у стрельцов, сотник. Вот с ними и надо говорить.

– Устал я, Савелий. – Голос воеводы был тихим, плачущим. – Почевать пойду. Настеньку ко мне пришли, скажи, чтобы вина теплого несла.

Не смотря на нас, он поднялся. Вышел из-за стола. Как будто и не было в этой комнате никого более его и Савелия, побрел к двери. Писарь последовал за господином, тихо семеня.

Пройдя несколько шагов, воевода скривился, взялся за живот.

– Болен я. – Пустыми глазами уставился на нас. – Болен.

С этими словами он прошел мимо, положил руки на печку, вздохнул. Тяжело, надрывно. Лет в десять казалась разница между человеком, встретившим нас на ступенях терема и этим, уходящим спать. Осунулось лицо, сгорбилась спина. Все, что было в нем мужественного, исчезло. Растворилось в миг.

Мы с Григорием недоуменно переглянулись. Нам-то делать что. Утром то понятно, людей собирать. А сейчас, ночью? Если главный уходит, то кто с нами говорить будет, куда нам на постой становиться. Я повернулся к старику, поднялся.

– Пусть идет, московит. – Проговорил тихо его оставшийся в комнате родственник. – Поговорим.

Воевода вышел, писарь за ним по пятам.

– Дядька мой совсем плох. – Парень вздохнул, провел рукой по шевелюре. – Я Ефим, сын брата воеводы. Тоже Войский. Отец пол года как пал, вот я и под руку к Фролу Семеновичу перешел. Он за это время сдал сильно.

Я смотрел на юного служилого человека, изучал. Вроде толковый, но власть в его руках какая? Да никакая. Кто он для местных людей? Просто какой-то родич воеводы. Человек без чина и звания. Но, каждый толковый боец на счету. На вес золота сейчас.

Этот сгодится.

– Мы здесь на ночь останемся. – Я констатировал факт. – Утром тогда решать будем, что да как.

– И то верно, утро вечера мудренее. – Он невесело улыбнулся. – Ситуация у нас тут, плохая…

Следующие минут пятнадцать-двадцать Ефим посвящал нас в особенности местной воронежской политики. Выходило все действительно плохо. Как и говорил воевода, у стрельцов он особым почетом не пользовался. Сотники стрелецкий и затинный дело свое военное знали, но с воеводой советоваться и тем более слушать его перестали. Атаманы казацких сотен тоже дела свои делали, не считаясь с другими. Люди были недовольны властью, а она, в лице Фрола Семеновича, боялась сделать какие-то конкретные шаги. Затворился воевода в тереме, и ограничивался охраной складских построек.

В них хранился хлеб, военный инвентарь, пороховой припас, свинец. А еще кони были, хоть и не много. Ключи от всех построек были у воеводы. Что там под замками, парень не знал. Было ли что-то или уже растащить все успели – неясно.

Помимо полного разброда сотников в городе зрело недовольство иного рода.

Люди иногда пропадали. Приходили вести о разбойниках. Недели две как стали уже открыто говорить о том, что ведьма Маришка отряды собирает и на дорогах ее власти больше, чем у людей служилых. Те, кто приходил к воеводе с требованием конкретных, суровых мер, гибли. Исчезали. Недавно в канаве у трактира местного, что у северных ворот, для пришлых больше, служащего нашли атамана беломестных казаков, упившегося вусмерть. А мужик толковый был. Еще трех стрельцов за последние десять дней, самых деятельных, убили тати. В черте города еще кто-то пропал.

Творилось недоброе.

– Ясно. – Подытожил я рассказ парня и добавил. – Скажи мне, Ефим, а кто у вас на дворе песни на иноземном поет?

– А, так это лях. Один. У нас же, как было. Указ пришел от Царя Дмитрия еще прошлому воеводе. В конце зимы. Что всех ляхов хватать и в поруб сажать. А имущество в Калугу слать. Ну и схватили. Этого и еще трех.

– Так он не лях же?

– Да кто их немцев разберет. – Проворчал парень. – Сажали то не мы. До нас еще. Тот что поет, говорят, пьяный был, на ногах еле стоял. И даже в таком состоянии побил двух стрельцов, что по его душу пришли. На силу впятером его скрутили. Привели и кинули.

– Ты говорил еще трое ляхов, они где?

– Один, купчишка какой-то, помер. Месяца два как… – Мда, нравы у вас тут, в тюрьме люди богу душу отдают. – Еще двоих выкупили. А за этого выкуп никто давать не хочет. Да и не поймем мы кому писать то. В Калугу писали, оттуда ответа нет. Не нужен он никому, так мыслю. Он на своем немецком, несет что-то. Русского почти не знает. Писарю нашему в лицо плюнул. Освободить требовал. Говорил, что не лях. Ну, вот и сидит. Его вешать хотели, но воевода прошлый помер. Дядька мой встал и как-то так вышло, что...

Парень пожал плечами.

– Понятно.

Ситуация выглядела странной. Надо бы с этим человечком поговорить. Наемник какой-то, может полезным оказаться. Могли на Русь опытные люди приходить в составе иностранных наемных рот. Толковые люди всегда нужны. Чего он просто так сидит, хлеб есть?

Но это уже утром.

– Вы располагайтесь, сам провожу.

– Нам бы еще двоих разместить. На улице они дожидаются.

– Это можно, это сейчас.

Мы втроем двинулись к выходу из комнаты. Скрипнула дверь, вошла все та же молчаливая девушка. Смотрит в пол, говорит тихо:

– Фрол Семенович господина просил у нас разместить. Я место приготовила. У нас же пара комнат свободные стоят. Как раз на такой случай, для гостей высоких. Прибрала, постелила.

Она поклонилась.

Не нравилось мне это. Одного меня положить здесь хотят. Их троих где-то там, отдельно. Да и девка эта вошла как-то быстро. Уверен, стояла у двери и слушала наш разговор. Лицо простое-простое, улыбка глупая. Но за таким часто может хитрость крыться.

Ухо востро держать надо. Но, испытать надо.

– Хорошо, красавица. – Я добродушно улыбнулся. – Сейчас людей своих размещу и вернусь. Покажешь где мне ночь коротать.

– Да, ваша милость, ждать буду.

Она опять поклонилась.

Мы двинулись через коридор, вышли во двор. Пантелей и Ванька сидели слева у сеновала, клевали носами. Лошади были пристроены, накормлены, напоены. Уже отдыхали. В конюшнях места было много.

Нам не стали чинить каких-то особых препятствий. Охрана двора смирилась с тем, что раз воевода к себе пригласил, значит, люди мы здесь желанные.

Во дворе помимо нас у ворот стоял один охранник. Еще двое разместились у терема. Оттуда открывался хороший осмотр. Было видно почти все, кроме житниц. Еще стены. Сколько то людей там. И в башнях еще. Внешний обвод точно охранялся. Но кем? Верными воеводе людьми или городскими стрельцами? Вопрос открытый и неясный.

Я осмотрел двор еще раз. Глянул на стены. Больше никого видно не было. Ночь на дворе, все, кто не на посту – отдыхают, спят.

– На сеновале тут размещайтесь. Тепло уже, не задубеете. – Выдал Ефим.

Распрощался с нами и ушел в терем.

– Ну что, все ли хорошо? – Сказал я довольно громко.

– Да, Хозяин. Даже поесть дали. Каши, хоть и пустой, но лучше чем ничего. – Устало и заспано улыбнулся Иван.

Пантелей только кивнул.

– Дело нечистое, товарищи. – Проговорил я тихо, заводя их всех на сеновал. – Мне в тереме комнату дали. Чувствую, специально делят нас.

– Мыслишь, крамола какая?

– Да, думаю, ночью по наши души придет кто-то. Сторожите неприметно.

Ванька при этих словах изменился в лице.

– Сделаем. – Проговорил Григорий.

– Хорошо сработаем если, то есть шанс накрыть основных заговорщиков. Перехитрить. И тут же ночью всех пленить.

Служилые люди закивали. Понимали, что опасно, но принимали риск

– Григорий, пистолет же один у тебя?

– Да.

– Вы тут с ним по очереди. Чуть, что, стреляйте, чтобы шум был. И из моих рейтпестолей, и карабина. Пуль не жалейте.

– Угу.

– Ванька, мне свой пистольет дай.

– Да хозяин.

Парня немного трясло, но он быстро нашел и проятнул мне оружие. Я разместил за пазухой, под мышкой. Чуть ослабил ремень и кушак, чтобы одежда выглядела более мешковато. Да, такую бандуру может быть заметно, но темно. Пойду чуть горбясь. Хитрость должна удасться.

– Удачи.

Мы распрощались, и я вернулся в терем.

Служанка встретила, поклонилась молча, повела меня наверх, по лестнице. Я пропускал ее все время вперед, улыбался, старался делать все, чтобы она не смогла осмотреть меня пристально.

Пока поднимался, покачивался на ступенях, давил сильнее, слушал, считал. Третья скрипела еле-еле. Давить надо прямо весом большим. Седьмая просто при наступании издавала звук. Хорошо. Это хорошо!

Поднялись.

Здесь было несколько дверей. Жилые комнаты располагались так, чтобы от печи, что на первом этаже в них зимой шло тепло. Служанка, а кто это еще мог быть, я пока не очень понимал ее статуса, приоткрыла дверь, указала рукой. Опять поклонилась, пропуская.

В комнатке горела лучина. Света было мало, но мне он был особо не нужен. Раздеться и спать лечь. Сундук для вещей, лавка к нему приставленная, а поверх какой-то топчан. Окошко совсем маленькое. На самом верху, под крышей.

– Ваша милость чего-то желает?

– Нет, до утра. Сплю я как убитый. – Улыбнулся ей. – Будите громче.

Быстро зашел, дверь прикрыл.

Засова нет никакого. Ясно, понятно. Заходи, кто хочешь, режь гостя дорогого, коли. Ночка будет не простой.

Загремел портупеей для вида, стащил сапоги, шлепнул ими. Посопел, покряхтел, улегся. Прислушался.

Через несколько минут услышал, как девушка от двери отходит. Вот тварь, слушала. Да она тут за всеми все слышит. За всеми наблюдает. Следит. Глаза и уши, которые есть у стен. Хотя… А может быть все не так просто?

Что она сделать может? Девка.

Думай Игорь. Думай.

Кто у нас есть? Кто здесь дела делать может темные, прямо в тереме? И что вокруг имеется, откуда враг может подоспеть, явиться.

Номер раз. Девка – глаза и уши. Но, может ли она на улицу ходить, как связь будет держать с внешним миром? Через прислугу другую, дворовую. А есть ли она? может все эта Настька и делает? И готовит и стирает. Отчего нет? Может такое быть. Какие мотивы? Подкупили, личная ненависть, запугали. Почему тогда служить продолжает? А кто ее, красивую такую – спрашивать будет? Время такое, шансов не служить нет. Если ты мужик – можешь еще в казаки податься, при должном везении выйдет. А женщина? Сиди терпи.

Ммм...

Схема рабочая – затаившая злобу женщина сливает информацию и подставляет господина. И господина до него. Воевод несколько уже померло. Вряд ли своей смертью.

Кто еще?

Писарь. Выглядит обычным мужиком. Слишком каким-то обычным, тихим, мелким. Если подумать, воевода вроде как читать сам не умеет или со зрением беда. Вся переписка, выходит, через этого Савелия идет. А значит – он и глаза и уши и мозг у него есть. И связи по городу, в отличии от девчонки будут. Шансов на это в разы больше. Ввиду того, какой Фрол Семенович человек, этот писарь может вертеть им, как хочет. Да и прошлыми тоже, почему нет. Интересно А он с теперешним воеводой на место сел или же до него тут был? От этого много зависит. Кто за сохранность имущества отвечает? Проводилась ли инвентаризация? Как давно? Вопросов много. Но видно то, что человек этот тут знает ощутимо больше, чем сам глава города.

Цель? Деньги. Он же, судя по всему, никто. Даже не дворянин. Насколько я понял из общения. Служит тут просто. А вокруг такие дела делаются. Вот и решил воевод со свету свести, в момент перехода власти с разбойничками все поделить. Или чуть раньше куда-то удрать. Если за него люди купленные стоят, может, думает, что не убьют они его.

Так же его могли запугать, вполне могли.

Кто еще? Молодой?

А что он? Вроде дельный парень, но… может показушное это все. Специально разыграл заинтересованность? Да нет. Я его слушал, видел. Поймал бы на неточностях.

Или угроза не в них, а снаружи. Помимо этих трех в тереме и во дворе еще люди есть. Точно есть священник. Церковь же стоит. Охрана. Воевода говорит, люди они верные. Но это только его слова. Еще прислуга. Жены, дети всех этих охранников. Ночь же была, когда пришли, не видели никого, считай.

Мало, очень мало информации.

Ладно, жду. Чутье подсказывает, что по нашу душу придет кто-то.

Я привалился спиной к стене, сделал вид что сплю. Даже посапывал и похрапывал изредка. Ждал, отдыхал. Выучка такая, что умел я спать в пол уха.

Сабля под рукой, кинжал на поясе, а в руке пистолет. Взвести и выстрелить – мгновенье.

Шаги не заставили себя долго ждать. Девушка, точно она. Я напрягся, готовый ко всему но…

Она остановилась у двери. Тихо села. Я слышал ее дыхание. Что происходит? Сторожит? Меня? Кстати, а где комната воеводы? Он наверх уходил, ее же звал.

Дальше время тянулось медленно, невероятно долго. Перевалило за полночь. На улице было тихо. Каких-то звуков кроме посапывания сидевшей за моей дверью девки я не слышал. Внутрь она не лезла, себя раскрывать я тоже не намеревался.

И вот, дождался.

Наконец-то на лестнице раздался скрип. Громкий – седьмая ступенька. А потом сразу еще один. Кто-то тяжелый. Вдвоем идут.