Патриот. Смута. Том 4

Глава 1

Над холмом раскатилось:

– Татары! Татары утекли! Измена!

Минуту назад, несмотря на чувство нависшей опасности я думал о том, что будет дальше, как все сложилось, куда и как мне двигаться. Как использовать то, что у меня уже есть для достижения великой цели.

Пресечь Смуту на два года раньше, чем это было в истории.

Солнце припекало. Утро, уже достаточно позднее, было теплым и день, что следовал за ним, обещал быть жарким. Пологий холм с острогом на своей вершине, как уставший страж, расположился на границе Поля в том месте, где Воронеж впадает в Дон, несущий свои воды на юг к морю через бескрайнюю зеленую степь.

Именно здесь стояло поместье атамана Жука, его крепостца, острог.

Я захватил это место и использовал как военную базу для отпора татарам. Разбил их передовые части и, вроде бы, убедил сына хана с основным войском возвращаться к себе в Крым. В Бахчисарае бороться за власть, а не искать здесь на севере славы и легких побед.

Теперь дорога моя лежала на север через Елец к Серпухову и Москве.

Время Смутное, год десятый. Впереди, если верить истории, еще два тяжелых для России года. Резня, кровопролитие, грабеж, пожары, убийства. Настоящие ужасы братоубийственной гражданской войны. А потом, вроде бы после завершения Смуты – еще несколько лет сложной войны против шведов и Речи Посполитой. Тяжелый мир и десятилетия восстановления хозяйства.

И на моих плечах, и в моих мыслях то, как это время сократить. Уменьшить потери, решить проблемы быстрее, лучше, надежнее. Пустить страну по руслу более быстрого развития.

Но еще не мертвы Василий и Дмитрий.

Впереди битва при Клушино – разгром армии Шуйского и его принудительный постриг в монахи. Можно ли обойтись без этой катастрофы, полной смертей? Как сковырнуть засевшего на троне интригана и махинатора? А до этого еще и усмирить Лжедмитрия и всех тех, кто вращается вокруг него, словно…

Вопросы, на которые мне нужно найти ответы. И на это у меня чуть больше месяца.

Но, если так задуматься, за последние дни я сделал невероятно много! Но, сколько не делай, работы еще непочатый край.

С такими мыслями я в сопровождении Григория Неуступыча Тарарыкова, подьячего Поместного приказа земли воронежской, ставшего мне добрым товарищем и собратом по оружию, поднимался к поместью. Шли быстро, торопились. Время тратить на пустое нельзя, оно очень дорого.

Все утро меня не покидало чувство нависшей опасности. Да, мы одолели врага, но внутри создающейся почти с нуля армии для движения на север, ощущалось приличное количество противоречий. Дворяне и казаки. Извечный камень преткновения между этими сословиями. И те и другие – люди военные. Но одни служилые, на землю посаженные, а вторые вольные.

Подход к жизни и запрос на изменения устоев у них совершенно разный. Именно эти разногласия привели к провалу первого ополчения. Но, до этого еще год. Мне нужно сгладить все это. Дать людям единую систему, единые цели, единую идею и веру в светлое будущее. Общее для всех людей русской культуры.

Минуту назад, если не меньше я распрощался с двумя людьми, которым мог доверять. Яков Семенович Ключев – подъячий Разрядного приказа. Человек, который привел на битву с татарами сотню воронежского дворянского ополчения. Тренко Чернов – сотник, за которым шли местные дети боярские. Достойные люди и славные воины бок о бок с которыми мы сражались вчера вечером, повергая мурзу Кан-Темира и его воинство.

Там внизу, откуда я двигался, пять сотен казаков присягнули мне в верности. Там, я бился перед ними с каким-то мальчишкой, осмелившимся в наглости своей бросить мне вызов. Он проиграл и теперь будет моим «псом». Как он это сам сказал.

Сегодня нужно сделать очень и очень многое. Татарские пленные, вывоз пушек в Воронеж, организация питания огромного табуна лошадей. Это вам не моторизованные части – есть бензин, воюем, нет – извини брат, не воем. Тут все иначе. Хочешь победы – держи конницу сытой и чистой, а то подведет.

Вздохнул, вспомнил как отец учил меня обращению с этими благородными животными. Сам он служил у Доватора и детство мое прошло в колхозе под Воронежем на конюшнях. А потом… А что потом – служба отечеству, которое по началу было великим, стремилось построить лучшее будущее для всех людей на земле, а потом… Потом начало умирать. Я видел, как от Союза осталось так мало, что казалось, никогда не вернется уже ничего.

Но нет, из пепла начало восставать…

Из раздумий меня вывел севший на сук вблизи огромный черный ворон.

– Кар! – Мудрая птица смотрела на меня пристально. – Кар!

Я хмыкнул, остановился. Хугин это или Мунин? Слишком уж он был массивен, как мне казалось, для простой вороны. Взирал свысока, мудро, чуть наклонил голову.

Толкнулся, расправил крылья, взлетел. Унесся куда-то вдаль.

Григорий задал вопрос о том, кто же я такой. Улыбнулся, ответил ему заученной фразой:

– Я Игорь Васильевич Данилов, боярин из московских. – Хотя на самом деле я был не только им. Внешне, да. Но внутри… Иной человек из двадцать первого века, видавший виды ветеран, опытный боец и патриот.

И тут над холмом как раз и раскатилось:

– Татары! Татары утекли! Измена!

Встряхнулся. Отбросил вялотекущие мысли о прошлом.

Опасения были не пустым звукам. Чувствовал я, что вот сейчас что-то да произойдет. Ждал подвоха от донских казаков. Но там все легко пошло. Тогда. Кто-то из сотников и атаманов – моих офицеров. Да, до этого слова еще далеко, сам себе их так обозначил.

– Яков! Тренко! – Заорал так, что казалось стоящие вокруг сосны качнулись.

Хорошо бы собратья не ушли далеко.

Позиция инженера Филки тоже рядом, только он, черт возьми, не военный человек. Нападут на него не отобьется. А он мне ох как потребен.

– Григорий, за мной, к лазарету!

Подьячий навострился, уже был готов бежать к пленным татарам.

– Нет, ловушка это. Нижегородца убивать идут, нас отвлекают. – Осмотрелся, добавил быстро оценив ситуацию. – Мое слово. Чую.

Лицо подьячего сменилось на удивленное. Но он знал мои причуды и не раз видел, что то что делаю приносит успех и победу.

Снизу раздались крики, я увидел застывших у подъёма и смотрящих на меня братьев Чершенских. Далеко, метров сто, но может услышат. Должны.

– К реке! Никого на лодки не пускать! – Махнул им рукой. – К реке!

Младший, Василий кивнул.

– Вперед!

Мы с Григорием быстро стали подниматься. Тропа петляла, где было можно, шли напрямик. Добрались до лазарета. Серафима здесь не было, люди выглядели напряженными, удивленными. Во взглядах стоял немой вопрос. Вроде бы бой закончился, так что же происходит? Почему кричат про татар, какая измена?

Охраны не было. Батюшка взял людей, побежал разбираться. Видимо, попался на уловку.

Но тут я увидел человека, которого уже думал, что потерял. Пантелей неспешно выворачивал справа, обходя острог.

– За мной.

И тут я услышал раскатистый выстрел, потом второй. Внутри, в черте стен, окружающих хутор.

– Зараза!

Выхватил саблю. В левую руку взял пистолет, помчался вперед к воротам. Двое стрельцов, стороживших вход вскинули ружья, но не понимали, что происходит. Пальба была в самом тереме. От входа в поместье не видно что происходит. Черт!

Из здания слышался звон стали, крики, ругань. Я узнал французский язык. Франсуа там, это хорошо. Он мастер клинком махать. Двоих в бою стоит.

– Сколько? – Выпалил, пробегая мимо поста.

– Трое! – Выпалил ошарашенный боец. Навострился за мной бежать.

Да, не думал я, что у них тут все не очень хорошо с караульной службой.

– Стоять! Пост держать, внутрь только Тренко и Якова. Больше никого!

Раздался еще один выстрел. Мой Ванька орал что-то, как безумный.

– Живым! Живым брать! Хотя бы одного! – Кричал я, двигаясь от ворот к двери в терем.

В сенцах шел бой. Это я понимал уже на подходе. Подбежал, на меня распахнулась дверь. Увидел спину отбивающегося от наседавших изнутри, человека. В нос ударил запах жженого пороха. Внутри было дымно.

Там, в помещении слышались стоны, безумный девичий визг, крики, ругань.

Недолго думая, я шарахнул отступающего по голове. Он мне был не знаком, значит находиться здесь не должен. Два стрельца, француз, Ванька, нижегородец и девушки, это те – кто здесь точно были моими союзниками. Остальные, бабушка сказала надвое, по ходу дела разберемся.

– Что тут! – Крикнул я внутрь.

Там как-то все уже стихало.

– Врача! – Орал Ванька откуда-то изнутри. – Хозяин, врача!

– Нормально, Игорь. – за дверным проемом меня встретил Франсуа. – Кончено все.

Он стоял боком, в руках шпага. Клинок ее упирался в горло какому-то воину в маске натянутой на лицо.

Я осмотрелся. С солнца в полумраке было все не так уж хорошо видно. К тому же мешал дым, пахло кровью, порохом и смертью. Один из стрельцов лежал в углу, стонал прижимая руки к груди. Кафтан его был окровавлен. Пулевое ранение в легкие, скорее всего не жилец. Второй зажимал левой рукой правую, в которой держал, но уже опускал клинок. На полу валялся одетый в старый потертый кафтан мужик. Распластался истекал кровью, признаков жизни не подавал. Еще один, похожий на него по одежде, прижимался к противоположной от стрельцов стене. Как раз его удерживал француз.

– Только дернись, только дернись. – Говорил он на своем немного напевно.

Бок его пленника кровил. Оружие валялось у ног.

Ванька замер с дымящимся пистолем в руках, трясся и смотрел на меня широченными глазами.

– Врача. – Просипел он в очередной раз.

Был бы он здесь. Этот ваш врач.

Самое важное. Путята Бобров, нижегородский торговец и дипломат поневоле, был жив. Забился в один из углов, держал саблю наготове. Зажимал свободной от оружия рукой плечо. Шапка сползла набок. Глаза совершенно бешенные, дыхание сбитое. Все свидетельствует о том, что нападение оказалось внезапным и он растерялся. Но как-то на инстинктах отбился.

Везение, удача на моей стороне.

Из комнаты доносились всхлипы и повизгивание. Девушки явно не пострадали, враг не стремился проникнуть в комнату. Его целью был нижегородец. Но от стрельбы у прекрасного пола случилась истерика.

– Ванька! – Слуга уставился на меня. – Молодец! Хвалю! Иди, девок в чувство приведи! Напавших на улицу, связать, раненых в лазарет.

Григорий уже крутил оглушенного мной диверсанта. Пантелей с пыхтением вошел в сени, развернулся, сделал шаг. Резко врезал второму захваченному врагу в лицо. Защититься тот не успел, да и клинок француза у его горла несколько сковывал действия.

Упал со стоном, схватился за лицо. Богатырь поднял его и пинком выкинул наружу. Тоже начал вязать.

Стрельцы, увидев происходящее от ворот, было дернулись помогать. Но я их мгновенно прервал.

– Быстро на пост!

Бойцы закивали и замерли у входа.

Сейчас на стрельбу народ начнет сходиться. В военном лагере стрельба, значит дело нечисто. Либо делят что-то, либо диверсия, либо предательство. А, если верить крикам – то можно решить, что татары разбегаются.

Я, выйдя из терема и чуть отойдя, чтобы было видно, махнул рукой стрельцу, что был на наблюдательной башне. Сторожи мол. Черт, что за разгильдяйство. Пропускной режим не налажен, пускают абы кого, а они потом в людей стреляют.

Раненый стрелец вышел вслед за мной. Его немного трясло, смотрел на меня потерянными глазами только что проснувшегося человека.

– Они это, они воевода, как влетели. Бах, бах, я вскочил, а друг мой, дружок Севка уже лежит. – Махнул рукой на дверь. – Вон он к стене привалился, кровью исходит. – Хлюпнул носом. – Я вскочил, за саблю и биться. А их трое. Они это, они. – Он задыхался, дергался, явно был шокирован.

Кинул взгляд на раненого. Плохо. Севке конец. Я мог оказать ему первую помощь, парень был еще жив, можно устранить пневмоторакс, залепив рану… А чем? Тут нет целлофана и упаковок от бинтов. Куском кожи? С сапога – вариант.

Закусил губу, слушал доклад второго постового, думал.

Не получится ничего. Без качественной хирургии, дренажа раны, он умрет.

У ворот начался шум. Быстро толпа собралась. Глянул туда. А нет, это собратья на крик пришли первыми – Яков и Тренко.

– Пустить. Сюда!

– Что тут. – Выпалил сотник над детьми боярскими, двигающийся ощутимо быстрее и проворнее сотоварища.

– Двое пленных, один труп. Наших перевязать надо. Проследите, я попробую спасти Севку.

В глазах собрата я увидел понимание. Они вдвоем приступили к работе. Я вновь вошел внутрь.

– Свет, бинты, теплую воду. Горячую лучше!

Сделал несколько шагов к двери в комнату. Вопли там прекратились, доносились только легкие всхлипывания. Повторил требование.

– Свет, бинты, горячую воду! Быстро!

Франсуа смотрел на меня с недоумением. Григорий осматривал, готовил к перевязке нижегородца. Пришедшие на помощь сотники и Пантелей крутили пленных заговорщиков. Осматривали двор.

Сел над раненым парнем. Черт. Ножниц нет, иглы нет, чем они там операции делали раненым? Он был еще жив, хрипел, кровь пузырилась. Руками держал место ранения. Плохо. Очень плохо.

– Он уже труп, Игорь. – Проговори француз из-за спины. – Кровь идет горлом.

– Знаю. – Ответил холодно.

Парень издал последний вздох и утих. Замолчал. Прикрыл ему глаза, поднялся, покачал головой.

Одна из девушек, всхлипывая и трясясь, притащила миску и нарезанные тряпки.

– Григорий, промой, обработай, смотри может шить надо.

– Сделаю, воевода. – Он занялся раной нижегородца. Тот, сцепив зубы терпел, чуть шипел.

– Позови, как закончишь.

Сам кивнул французу, мы вышли. Пленных к этому моменту уже хорошо упаковали. К допросу, так сказать, подготовили

– Тренко, собрат, проверь, где Серафим, что с татарами. И отправь попа к лодкам. Ни одна не должна отплыть. И с ним иди.

– Понял.

– Кто коней стережет?

– Мои люди. Ну… и казацких, донских, сами донцы.

– Хорошо. Тогда давай туда, смотри, чтобы не удрал конным никто.

– Понял. – Он повернулся и рысцой помчался выполнять приказы.

– Яков. Мне шесть людей надежных, чтобы усилить охрану.

– Сделаю.

– Я тут пока сам.

Они двинулись выполнять приказы, а я повернулся к Франсуа. Ситуация выглядела как-то странно. Трое прошли через ворота, подошли к терему. Вошли внутрь, стреляли, завязался бой. Вопросов у меня, мягко говоря, много.

– Что тут было? – Спросил холодно. Француз помог, спасибо ему. Но сама ситуация чудная.

– Я после совета вашего от безделья полного задремал. И тут слышу на входе шум, потом бах, бах. Пистолеты. Вскочил. Слуга твой, с глазами вот такими. – Он поднял к лицу пальцы, сделал некое подобие очков из них. – Смотрит на меня. Я ему, к бою, кричу. Ну, он трусливый у тебя, но пистоль схватил. Выбегаем. Там трое. Стрелец один мертвый, второй, отбивается еле-еле. Этот, что говорить приходил…

Сбился, почесал затылок.

– Ну.

– Не помню, как звать. Имена ваши, ух… Бьются они вдвоем со стрельцом с тремя. Нападение, значит на штаб. Дело последнее, предательство выходит. Саботаж. Тут слуга твой из пистоля одного завалил. Мы втроем их потеснили. Драться то неудобно, слишком места мало. Ну а тут ты. Все.

Все, как я и думал. Бесхитростная, безумная, глупая атака. Вопрос, а как они потом уходить собирались? Стрельцы же им выйти не дали бы. Или думали через забор махнуть? Так-то можно, только вот далеко ли удерешь? Неразбериха, на нее понадеялись.

Ладно, расспрошу лично оставшихся в живых.

– Спасибо, Франсуа.

– Я работаю за деньги. – Улыбнулся француз. – Но я не люблю подлых налетчиков. Кстати, Игорь, осталось два дня.

– Помню. – Признаться я уже со счета сбился, слишком уж насыщенные у меня выдавались дни. Но раз француз говорит два, значит так и есть.

К стенам острога стал подходить народ. Все, кто слышал стрельбу, всколыхнулись. Лагерь вокруг пологого холма пришел в движение, оживился. Крики, стрельба в таком месте без реакции не происходят. Все, кто не был на постах и в дозорах двинулись к лазарету. Скоро здесь будет половина моей небольшой армии.

Надо допросить пленных. Один вырублен, но второй то вполне в себе

В несколько шагов подошел к двум связанным, уставился. Видел я их среди полковых казаков. Точно, к гадалке не ходи. Пазл в голове начинал складываться. Предчувствия подтвердились.

– Кто вам приказал? – Глянул холодно, сурово.

Тот, что был в сознании ощерился.

– Ты же клятву давал, как и все. Тварь ты лживая. – Не щадя врезал ему ногой в живот.

Тот закашлялся, пытался поймать ртом больше воздуха, согнулся еще больше, шлепнулся на бок. По-другому путы не позволяли. Застонал.

– Кто!? Говори, сука лживая! Предатель!

***

Уважаемые читатели, спасибо!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк.

И конечно - добавляйте книгу в библиотеку.

Впереди - много интересного.

Глава 2

Ему было страшно, я видел это. Идиоты, на что они вообще рассчитывали. Маски какие-то удумали. Да их же на входе стрельцы видели. Или они тоже в деле? Или просто доверчивые лопухи. Люди-то свои, все воронежские. Их тоже допросим, а пока:

– Кто?! – Голос мой был хриплым.

– Ата... – Просипел пленный. – Атаман наш.

Я сел над ним, произнес тихо.

– Про серебро узнал, да?

– Да.

– Нижегородец вам чем не угодил?

Он хрипел. Пришлось достать бебут, подвести ему лезвие к горлу.

– Ты что, идиот? Как вы хотели уйти? Ты же ради атамана своего жизнь отдал, считай. Я тебя сейчас резать начну и буду в своем праве.

– Мы ему. – Он сплюнул, закашлялся. – Должны ему.

– А мне? Ты клятву давал, тварь!

Он молчал, дышал тяжело. Я поднялся. Ситуация была вполне ясная.

Вздохнул, вернулся в сенцы.

– Ну что, Григорий, как наш гость из Нижнего Новгорода?

– Рана не страшная, посекли немного. – Подьячий возился с плечом, еще не закончил.

– Мы же за душегубство и измену вешаем? Или что пострашнее положено? Четвертование?

– Суров ты воевода. – Проговорил он, не отрываясь от работы. – Да и сложно это. Палача в Воронеже отродясь нет. Ты же сам его не будешь кромсать при людях. Можно, если нужно, конечно, конями их порвать. Но...

Он повернулся ко мне, на лице играла кислая мина. После короткой паузы добавил

– Повесить надежнее.

Я вспомнил этот вид казни. Видел недавно. Идущие с Тренко бойцы очень плохо отреагировали на то, что подчиненные Жука сотворили с засечными укреплениями на реке Песчанке. Да и в целом, посчитали их предателями, прихвостнями татарскими.

– Услышал тебя. – Уставился на Путяту. Тот сидел со страдающим лицом. – Рассказывай, как было все?

– Да как. Сижу, воевода, жду тебя. Тут влетают трое. Стреляют в стрельца, который на карауле был. Он их даже спросить не успел. Меня завидели и в него жахнули, он же ближе был. Потом в меня, но я как-то отскочил, зажался. – Он перекрестился, пальцем ткнул на отверстие в стене. Там виднелись остатки пули. – Господь сберег. Вот. Я саблю выхватить успел, ну и они тоже. Стрелец, что спал, вскочить успел. Еще бы такая тут кутерьма началась. Бьемся. Миг, другой. Тут твой немец и слуга подоспели. Ну мы их и потеснили. Одного из пистоля убили. А тут уже и вы. Как-то так, боярин, воевода.

– Ясно.

– Все. – Григорий поднялся. – Думаю все. Рана легкая.

– Значит так. – Я хмуро уставился на нижегородца, проговорил. – Ты тут сиди, в лазарет не ходи, со двора ни ногой. Охрану усиленную поставлю. Люди с Яковом придут. На совете он был, такой, кашляет часто. Ему и его людям вера есть. Ты нам, нижегородец, живым нужен. И люди твои, че-то нет их

Тот пожал плечами, дернулся от боли, поймал недовольный взгляд Григория. А я продолжал:

– Живым, и, насколько это сейчас возможно уже, после ранения, здоровым. Вижу, противостояние есть для нашего объединения с Мининым. Поймаем всех, допрошу, пойму. Позже поговорить хочу с тобой. Тут вот люди собрались уже у ворот. Надо успокоить их. Отдыхай.

– Спасибо, воевода.

Встал, задумался.

Вот спрашивается, нахрена, а главное, зачем ты, нижегородский купец, промышленник при всех о деле своем говорил часа два назад? Не сказал бы, может, и не случилось бы ничего. Хотя с иной стороны, если все взвесить и подумать. Может, и наоборот? Может, прознали уже люди в Воронеже, что ты из Нижнего Новгорода не просто так, а со значением. От Минина по делу. Может, и пришел, чтобы защиты моей просить, от людей всяких побить тебя жаждущих.

Сидел бы тогда в городе, ждал меня. М-да, чудно, в общем.

Ладно. Что-то и торговец сотворил странное, и эти, убийцы. Жизнью рискнули ради чего? Как бы они удирали потом? Я же их нашел бы... Я. Стоять! Выходит, все это как-то худо бедно работало, если меня убить. Но, шли они нижегородца кончать, а я?

Неужто ходит здесь окрест убийца нанятый?

– Ванька! А конь мой где?

– Так это... Не ведаю я, хозяин. – Он, до этого что-то бубнивший в соседней комнате, выскочил, сжался весь.

– Как так?

– Ну так, хозяин, вы с ним ушли, а ночь потом, а я утром при вас.

– Найди коня. Все ремни проверь, седельные, стремена. Карабин и рейтпистоли. Как бы не испортил кто добра этого.

– Сделаю, хозяин. – Закивал Ванька.

– Григорий, Пантелей идем.

Мы двинулись к воротам. Там стрельцы кричали уже в голос на наседающую толпу. Бушевал народ, спрашивал, кто стрелял, что случилось.

– Что тут! – Выдал я громко подходя.

– Воевода! Случилось чего?! Мы все! Мы как один! Мы их всех!

Яков пытался протиснуться ко мне. Но собравшиеся сотни три человек толпились и не пускали никого сквозь свои ряды.

– Так! Войско мое! Все хорошо! Мятежники устроили бунт! Все схвачены! Будут допрошены и повешены! На этом все! Расходимся!

Толпа загудела при слове мятежники. Но мой грозный голос и призыв к действию решал. Они переглядывались, кто-то громко спросил.

– А татары что? Измена же?

– Там Серафим, священник с людьми. Уже решает. Спасибо вам, люди служилые, расходитесь. – Продолжал увещевать. – Если надо будет, позову. В рог трубить буду. Спасибо!

Народ попятился, первые ряды чуть отступили и как-то стали помаленьку разбредаться. Говорили, сетовали, удивлялись.

– Расходитесь! Спасибо! Яков! Ко мне! Люди это твои, верно?

– Да. – Он замахал руками. Наконец-то они пробились.

– Расходитесь! Григорий за мной. – Повел его через начавшуюся уменьшаться толпу, пробились к Якову с шестью людьми. Все в кольчугах, снаряженные, к бою готовые. Лица суровые, напряженные. Этим палец в рот не клади, откусят по локоть. Таких не проведешь. Видно, что опытные.

– Давай с двумя в терем. Мало ли что еще. А мы к лодкам.

– Так случилось то что?

– Позже. Можешь сам пленных допросить.

– Ясно.

Яков покачал головой. Не нравилось ему, что темню я что-то, недоговариваю. Но, объяснять сейчас действительно не было смысла. Нужно идти, ловить предателя, быстрее. А то как бы там Чершенские и Тренко со своими людьми из-за него чего плохого не учудили между собой.

Мы разошлись.

Я, Григорий, Пантелей и еще трое бойцов двинулись вниз по склону. Нужно понять, что же произошло с татарами, и схватить атамана полковых казаков. Уверен, он на лодках уйти хотел. Самый быстрый путь в город. А вот до степняков – не ясно, то ли отпустил их кто, то ли просто шум и гам поднял. Отвлекал.

Начали спускаться.

Здесь где-то ночью, туша пожар на другой стороне острога в лесу, я приказал разместить всех пленных. Действительно, внизу, слева среди деревьев виднелся небольшой организованный лагерь связанных татар. Там ходили люди, шли какие-то разговоры. Шума не слышно. Значит, все более или менее хорошо.

Не прошли и сотни метров, примерно полпути до степняков, как из-за деревьев выскочил казак. Молодой, совсем какой-то помятый, ошалелый, нервный. Вел он под уздцы моего боевого коня в полной экипировке. Скакун вел себя неспокойно, всхрапывал, мотал головой.

Лицом парень был раздражен, постоянно то туда, то сюда глядел, прислушивался. Ну и удивленным сильно казался. Даже трясся немного.

А... Заждался ты дружок, все ясно. Думали вы, что сразу здесь появлюсь. А оказалось, уже после стрельбы пришел и не сбоку, от казаков донских, а сверху от острога. Не по плану.

Я двинулся к нему, улыбнулся.

– Что случилось, боец!? – Спросил громко, радушно смотрел на него.

Хотя внутри злость клокотала. Но рано, пока рано.

– Воевода, татары!

Идущие за мной люди, переглянулись. На лицах их возникло удивление.

– Татары, воевода, удрали. – Продолжил чуть заплетаясь языком молодой боец. – Нашего одного порешили, развязались они... Значится раз и... И бегом. Надо в погоню идти... – Говорил он все более неуверенно, голос подводил. – Вот, конь ваш, воевода.

Эх, вы что действительно решили, что это сработает? План был другой, но появление Нижегородца, видимо, смешало его, заставило действовать быстрее, и все стало валиться. Налет глупый, конь этот, татары, которых, судя по всему, никто не видел бегущими.

Вся постановка трещала по швам.

– Да, молодец, мчаться же надо! Собратья, давайте вниз, тоже за конями.

Доспешные как шли, так встали, замерли удивленные, Григорий понял, что я это все для отвода глаз делаю. Чтобы не случилось ничего. Решит еще этот казачок молодой да засланный пальнуть в меня из чего-то нехорошего. А мне вот это вообще не нужно.

Подошел к нему, взял коня под уздцы.

– Молодец. – В глаза смотрел.

Опустил взгляд, проговорил сбивчиво.

– Рад стараться, воевода. – Попытался вытянуться тот по струнке, но получилось кривобоко. Нервничал сильно. Ждал, когда влезу.

Я начал поворачиваться, чтобы запрыгнуть в седло, и резко развернулся. Что есть силы, целя снизу вверх, врезал ему апперкотом в челюсть. Тот глаза вытаращил, возможно язык прикусил, и отлетел на пару метров. Понял только когда боль испытал, что уловка не прошла.

Резко отскочил с места, где стоял. Вжался в коня, ждал выстрела его второго номера, но тишина. Видно, надеялись они меня так провести.

Повернулся к сотоварищам. Приказ отдал:

– Этого дурака связать, коня осмотреть, оружие проверить. Ваньке моему передать для повторной проверки. Ясно? -

Бойцы, приведенные Яковом переглянулись, закивали.

– Один тут, остальные за мной!

Оставили служилого человека с моим конем и потерявшим сознание от удара парнем. Сами двинулись дальше быстрым шагом. Шли, чуть огибали кусты. Именно в них и прятался этот казачок, дожидался меня на пути к пленным.

Скоро оказались вблизи лагеря связанных степняков. Татары – кто сидел, кто полулежал. Все связанные, к деревьям примотанные. Здесь особо не забалуешь. Друг к другу не подползешь. Жестко, очень, но по-другому нельзя. Конвенций о содержании пленных еще не придумали – это раз. А второе – они же могут бунт поднять. Автоматического оружия-то нет, чтобы сразу двоих, троих положить при нападении. А из пистолета – ну одного, второго саблей еще попробуй зарубить. Шансы на побег в это время побольше будут, чем в привычное мне время, при условии, что не связан пленник. Поэтому, крутили жестко.

Запах стоял неприятный. Человеческие испражнения, пот, боль, кровь, гной. Кто-то стонал, всхлипывал, канючил – скорее всего, мамку звал или пить просил. Война для всех не мать родная. После боя всем от ран тяжело.

Но, мы вас сюда не звали. Сами пришли.

Огляделся, увидел Серафима, махнул ему. Он сразу же двинулся ко мне.

– Воевода. Тут все тихо. А там пальба, наверху, потом Тренко рысью с людьми вниз побежал. Я ему кричу, а он мне, потом. Торопился. Что творится? Воевода.

– Татары бежали? – Ответил я вопросом на вопрос. – Потери есть?

Он брови насупил, ждал разъяснений, а получил иное.

– Наши все целы. Охрана. Говорят все тут, никто не утек.

– А кричал кто?

– Да пес его знает. Не ясно. Дозорные, что здесь, говорят чуть выше. Но они проверять сразу-то не кинулись, думали ловушка какая-то. Сразу озираться стали, нападения ждали. Ну и мы тут подошли почти сразу. Проверять стали. Считать.

– Ясно. – Я улыбнулся. – Отпускай людей. Хочешь, в лазарет возвращайся, а хочешь, со мной пойдем, виновника всего этого хаоса словим.

Он приподнял бровь, уставился на меня еще более пристально. Молчал.

– К острогу его скоро притащу, так что, по желанию. – Улыбнулся батюшке, а идущим со мной проговорил. – Двинули... Хотя...

Вновь обратился к священнику:

– Серафим, давай лучше Багатура и беев, кто здесь из них главный из всей этой своры, отбирай и к острогу. Всех поднимите, сажайте у входа. Говорить будем.

– Сделаем, воевода. – Серафим кивнул.

Мы же двинулись к табунам, что паслись внизу у реки, которая поблескивала дальше.

За просекой на мостках я видел, как идет настоящая свара, перепалка. Атаман полковых казаков с десятком бойцов что-то доказывал охране лодок. Рядом стояли Чершенские с двумя десятками своих людей. Вооруженные, снаряженные, готовые в бой кинуться. Братья перегородили подход, встали на сторону охраны и, судя по всему, крыли благим матом пришедшего воронежского казачьего атамана. Тот ярился, но сделать ничего не мог. Отдавать приказ к бою не решался, в меньшинстве был.

Хорошо, что я их послал. Вовремя подоспели и время выиграли.

А со спины к беглецам уже подошел небольшой отряд Тренко. Стоял, наблюдал, тоже готовый к драке. Отсек он полкового атамана от лошадей, как второго варианта бегства.

Внезапно донцы и дети боярские сработали в тандеме, и сотник в дела не лез. Приказал наблюдать, что дальше будет.

Все меня ждали, чтобы конфликт разрешить.

Мы пробрались через просеку, полную коней. Животные стояли кучно. Седла были сложены рядом с каждой из таких небольших групп. Служилые люди таскали им камыш от реки, вычесывали скакунов, поглядывали на происходящее у мостков. Но, в дело не вступали. Там и так сил много, сами разберутся, а здесь дело важное – лошадей накормить, да в порядке держать.

– Что происходит? – Я подошел со своими людьми, решил сыграть под дурачка. – Говорят, татары утекли, здесь, что ли хотели пройти, по реке?

Тренко чуть повернулся, услышав мой голос, кивнул. Суровое его лицо стало чуть более спокойным. Чувствовалась в нем мысль –раз пришел главный, сейчас все и решится.

Атаман дернулся, резко обернулся ко мне, уставился удивленно.

Я чуть в голос не заржал, смотря на его выпученные глаза. Сдержался.

А ты думал, что твоя глупая затея выгорит? Дураку ясно, что подстава какая-то. Даже если бы и утекли татары, то сколько? Трое, пятеро и что их всем лагерем искать и это именно моя задача, что ли? Да, я дюже додельный человек. Тут не денешься никуда. Но, чтобы за пленными лично гоняться – дудки. Может, за самим Багатуром еще ладно. Но он под персональной охраной.

Да, к тому же, я их и так отпускать собрался. Так что толку в этом как-то мало. Совсем.

– Что происходит? – Повторил я свой вопрос, буравя взглядом полкового атамана.

– Мы в город идем, воевода. Ранен я. – Тот указал на тряпку, которой была перемотана голова. – Бит. Ты же сам говорил. Раненых туда. Филка пушки свои пока спустит, мы уже вернем лодки. А пока часть добра перевезем. Люди меня и имущество сопроводят как раз. Мало ли что.

– Атаман, боишься, что лошадь тебя растрясет?

– Да что ты с ним... – Начал было Григорий, не выдержав.

Я руку вскинул, и собрат мой осекся, замолчал.

Предатель положил ладонь на эфес сабли. Сопровождающие его люди переглядывались растерянно. Они не понимали, что происходит. Все, кроме еще одного. Признал я того бойца, что ночью спорил со мной из-за добычи. Затаил, значит, злобу. Ясно.

Он стал спина к спине с атаманом, тоже упер руку в оружие.

Вот так выходит, остальные то даже и не в курсе. Это хорошо. Непричастных трогать не будем, меньше потерь.

– Атаман, что тебе нижегородец сделал? – Смотрел на него сурово. Ответа ждал. – Зачем его убить приказал? Клятву нарушил. Людей своих на виселицу отправил.

Казаки, что были при своем лидере, еще больше занервничали. Драться им совершенно не хотелось, руки приподнимали, отстранялись от своего предводителя, отходили на шаг, другой в сторону. Давали понять, что они хоть и его люди, но против воеводы не идут, не думают.

Один прогудел как-то нервно.

– Воевода, мы это... Нам приказали атамана сопроводить... Мы и, это... – Он сбился, смешался, закашлялся. – Мы сюда пришли, значит... А здесь эти...

Он махнул на Чершенских.

– Не пущают... Мы не понимаем, чем прогневали... Чем воевода?

– В сторону, боец. – Произнес холодно. – Атаман твой предатель. Убить меня хотел и гостя моего. Хотя, клятву, как и вы все давал.

Люди доселе все еще верные своему лидеру, уставились на него. И почти сразу все, кроме одного отошли на несколько шагов. Все тот же казак проговорил сбивчиво.

– Мы это, воевода... Мы не... Атаман он наш... Но коли так... Мы за тебя, за... Мы же клятву того, этого. Мы не знали.

– Полно. – Я поднял руку. Обратился к атаману, замершему вблизи мостков. – Давай, кайся перед братами своими. Зачем их подставить хотел. На предательство повел.

– Все равно в петле висеть. – Процедил он. – Что же ты за черт, Игорь Васильевич Данилов. Как все знаешь, как понимаешь.

Слышалось в голосе его злость и сокрушенность.

Справедливости ради твоя задумка была ну совсем какая-то примитивная. Людей жалко. Это да. Ты пятерых на разбой и предательство подбил. В тереме трое, с конем один и здесь еще один.

Да еще и стрелец погиб по твоему умыслу и один ранен. Но вроде не сильно. Нижегородцу тоже досталось, но жить будет. Надеюсь.

Уже после боя потери у нас. Что за дурость.

– Атаман, смерть разная бывает. – Проговорил я спокойно, вытаскивая саблю. – Можно просто в петле, как холоп. Можно как воин от клинка острого. А можно и между лошадями растянуть или между соснами.

Не хотел я пытать этого человека, но узнать, почему он затеял это, было нужно. Может, кто-то еще вовлечен в эту авантюру.

– Пугаешь. – Процедил он зло сквозь зубы. Озирался, смотрел, куда бы убежать, но выхода не было.

– Нет. Говори как есть. Я уже тебя пять раз убить мог. Понять хочу, чем тебе нижегородец насолил. – Выкрикнул резко. – Говори!

Глава 3

Окруженный атаман полковых казаков оскалился, ощерился как волк и закричал:

– Минич этот... Тварь он! Торгаш! В Нижнем Новгороде мясом торгует. Стада у него и деньги. Наемников собрал и...

Сбился, злость так бушевала в нем, что даже говорить не мог, ярился. Я воспользовался заминкой, ответил.

– Так, эти наемники русские люди, они ляхов бьют. Как я слышал. Да и какие они наемники, наши служилые, на жаловании у него.

Глаза атамана вращались, злость переполняла этого человека. Вот-вот и кинется в драку. Безысходность сводила с ума.

– Отца он у меня убил. Понимаешь! Воевода! Понимаешь! – Выкрикнул атаман. – А еще! Казна у тебя. Казна! Знаю я! Вот и сошлось все. И его, и тебя порешить и жить, как прежде!

Казак рассмеялся злобно, хрипло, будто кашлял. Чуть не задохнулся, захрипел, продолжил после краткой паузы, выхватывая клинок.

– А татары ушли! Отсидимся тут, в Воронеже. – Махнул клинком, зажатым в руке. – На север зовешь! Да?! Ходил я под Иваном Болотниковым. И что? Толку! Отец за ляхами пошел и тоже... – Загудел, завыл, будто волк. – Ууу... Я жив, а он нет! Ведешь нас, гад! На убой. Москаль! Гад!

– Я русский воин. – Двинулся на него не спеша. – Я вас против татар вел и победил. А ты! – Начал чеканить слова. – Трус! Лжец! Вор! Убийца! Бросай оружие, сабли скрестить с тобой негоже. Предатель ты, а не боец.

– Я за тебя бился! Я на холме дымом дышал! Чуть не издох! А ты, что ты?! Что дворянчики твои? Пока мы там, что они?

– В бою все равны! – Каждое слово выделил я четко.

Был уже близко, чтобы резко дернуться вперед, сократить дистанцию и нанести удар. Резко он кинулся вперед. Хотел рубануть, но я ждал чего-то такого. Ушел с линии быстрым и плавным движением. Секущим ударом с силой атаковал сбоку. Свистнул воздух, клинок обагрился кровью. Она полилась на землю.

Кончиком острой стали я рассек атаману горло слева. Он начал хрипеть, заваливаться.

– А. Ааа! – Заорал его напарник, что стоял ко мне вполоборота. Он контролировал пристань, ожидал удара оттуда или выстрела от казаков и охраны, замерших на сходнях.

Рванулся к воде.

Шаг, два, три.

Громкий бабах и клубы дыма, резкий кислый запах. Василий Чершенский оказался хорош в деле с пистолетами. Парень, который собирался уже прыгать покачнулся, вскинул руки. На спине его расплывалось багряное пятно. Он рухнул в болотную жижу близ сходен.

Я покачал головой, вздохнул, начал протирать клинок. Смотрел на валяющегося у ног атамана полковых воронежских казаков. Теперь нового ставить или выбирать им самим дать. Здесь подумать надо.

Васька крякнул, прям как утка, сплюнул.

– Собаке песья смерть. – Хохотнул. – Клятву дал, клятву взял. – Сморщился, скривился. – У нас так не принято, у казаков. Честь нашу вольную, людей свободных он опозорил, браты. Хоть и не донец он, а служилый по прибору. Противно. – Он сморщился еще сильнее, отвернулся и тут же пустился в пляс. – Надурили казака на четыре пирожка, думал он про пятый, но остался с лаптем.

Странная версия русской поговорки про обман. Но, сам говорящий уже давно зарекомендовал себя, как чудак и шут.

– Нового атамана выбирать теперь. – Проворчал Тренко. – Недовольны казаки будут убийством.

– Надо еще прочих заговорщиков повесить.

– Надо. – Проговорил, вздыхая Григорий.

Неудачная и плохо организованная попытка моего убийства и саботажа провалилась, почти не начавшись. Чершенские, поняв, что все закончилось, двинулись к себе в лагерь, а мы стали подниматься на холм. Полковые воронежские казаки, поглядывая на нас, подняли тела атамана и товарища. Понесли их к своему лагерю.

Перечить не стал. Хоть и предатель, но все же командовал он ими, да и бились они вместе. Пусть похоронят, как обычай их того требует.

Мы отрядом быстро поднялись. Здесь уже Ванька ко мне подбежал, вел под уздцы коня.

– Хозяин, хозяин! Я нашел! Я проверил, хозяин. – Тараторил Ванька.

Глаза его говорили, что он действительно что-то обнаружил. Человек, приведенный Яковом, доставил схваченного злоумышленника к оставшимся в живых после нападения. Моего скакуна он передал слуге и тот, пока я разбирался с атаманом – заговорщиком, провел нужные исследования. Все, как я и поручил – отлично.

– Чего там, Ванька? – Спросил, сам осматривая скакуна. Выглядел он неплохо, но почистить и накормить надо.

Парень сменил пылкий, радостный тон на грустный, замялся, глаза опустил.

– Убить вас хотели, хозяин. Седельный ремень подрезан. Влетели бы в седло и на всем скаку. – Он рукой показал жест, видимо, значащий падение с лошади. – У-у-ух, головой о землю.

– Еще чего, оружие?

– Испортили аркебузу вашу. – Он вздохнул тяжело.

Мне тоже это не понравилось совсем. Ценное оружие испоганили, гады. Слуга продолжал:

– Я глянул, хозяин, но тут сложно. Лучше кузнецам в Воронеже показать или господину Филарету, он человек умудренный. Но, думаю я, что механизм так сделан, чтобы взорвался бы при стрельбе.

Хм. Если бы не ремень, то при стрельбе взрыв. Точно мог вылететь из седла или лицо опалить, ослепнуть. Только, а за кем я гнаться-то должен был? Татары все на месте же. Ремень, ладно, сяду, поскачу, слечу. Но стрельба. Может еще какой-то заговорщик среди них был, который татарина убегающего изобразить должен был? Или что? Ждали бы, когда я просто пальну? Странная затея вся эта, какая-то кривая, косая. Делали наспех не думая.

А может зайцев каких или лис выпустили бы и я...

Так, ладно, чего голову ломать. Аркебузу в чинку, хорошо рейтпистоли не пострадали. Хотя... их бы тоже неплохо показать Филарету и кузнецам. Для надежности.

С этой дуростью, отдаленно напоминающей восстание, покончено. Надеюсь, это последние очаги сопротивления и дальше мы хотя бы этим армейским костяком будем работать слаженно. Не придется внутри крыс искать и предателей. Хотя... Да без этого зачастую никак. Слишком уж разный здесь народ. Каждый со своими мыслями и желаниями. Кому землю, кому волю, кому добычу. Как там – вина красного и бабу рыжую.

Вот и никак решить не могу, а что важнее и кто прав.

Так. Теперь пора судьбу татарскую решать.

– Григорий, на пару слов. – Я подозвал подьячего

Мы чуть отошли в сторону.

– Чего хотел, воевода?

– Я человек не местный, московский. Вы обычно как с татарами пленными поступаете? Что делаете? Не вешать же их всех? – Я смотрел на него пристально. – Отпустит всех, как-то... Силу только плодить. Что скажешь?

– Ну... – Он погладил свою козлиную бородку. – За Багатура и беев выкуп просить можно. Или, отпустить, как дар полководцу. Не знаю о чем ты там с ним говорил точно. Тебе тут виднее. Кого-то же он казнить хочет, как предателя, за непослушание. Кто-то ему дорог, нужен. Такое тоже практикуется, бывает. Знак доброй воли. Только... Казаки не оценят.

Я кивнул, что-то такое я и сам думал, но хотел уточнить. А то отпущу, а мне потом очередной заговор из-за татар распутывать и виновных на деревьях вешать. Лучше уж со знанием дела и эпохи подойти.

Проговорил.

– Багатура я как раз думал с головой Кан-Темира отправлять к Джанибеку Гераю. С беями сложнее. Думаю, выкуп требовать можно, но... Сложная политика. А с рядовыми что?

– Ну... Холопы из них такие себе. Люди все же боевые, да и степняк он за конями хорошо следит, а рожь сеять... Не его это. Удрать могут. – Он нахмурился. – Я бы их Чершенским отдал. Они, казаки донские, с этим лучше решат вопрос. Но, кого-то, можно и у нас оставить. Работать заставить. Кто менее дикий, побитый, волей павший. На земле работники всегда нужны.

– Верно. Поговори с Чершенскими сам. Скажи, мое распоряжение.

Не очень мне нравилась идея торговать людьми, а донцы, скорее всего, все это и будут проделывать. Но. Во-первых, в это время это было вполне нормальным явлением. У нас на Руси свои рабы – холопы были. Несвободные крестьяне, попавшие в зависимость. Еще до появления самого фактора крепостничества такое у нас было. Во-вторых, возможно это будет какой-то обмен. Что там Чершенские предложат, пока не ясно. В-третьих, заставлять пленных работать и восстанавливать то, что они или их родичи натворили за прошлые годы – дело привычное. Это часть контрибуции. Ну и в-последних – мы вас сюда не звали. Сами пришли.

Григорий стоял, ждал чего еще скажу. Я повторил, после паузы.

– Да, собрат мой, обсуди с донцами этот вопрос. А с Багатуром я поговорю. Беев тут оставим или в Воронеж отвезем, выкуп ждать будем. Тоже по деньгам, сколько за кого положено, обсуди. Самых ценных, троих и Багатура, отпущу.

– Сделаю, воевода. – Подьячий кивнул.

– Спасибо, давай сейчас. А я пока с татарами поговорю. А то ночью как-то мы, считай, не прояснили ничего.

Он кивнул и отправился в лагерь к донцам.

Я двинулся вперед и увидел справа от лазарета Серафима, несколько вооруженных бойцов и девять татар. Одного я узнал, это был Багатур, сотоварищ Кан-Темира и его кровник, наверное. Не телохранитель, а именно второе лицо в войске, доверенное.

У нас бы такое назвали советник. А у них – а бес разберет этих басурман.

Помимо него, близ ворот, сидели скрючившиеся в три погибели, еще восемь человек. Одетые все они одинаково, в исподнее. Короткие нижние штаны, еле выглядывающие из-под длинной туники с разрезами по бокам. Связанные, злые, утомленные, если не сказать измотанные до крайности люди. Все с бледными лицами, полными боли. Побитые, в копоти, запекшейся крови, грязные, дурнопахнущие.

Подошел, замер над ними всеми, осмотрел пренебрежительным взглядом.

– Ну что, граждане татары, поговорим. – Я навис над ними. Сейчас здесь решалась их жизнь. И не только их личная, но и подчиненных, находившихся у меня в плену.

Пока Григорий общается с донцами, я покручу им немножко мозги.

С иной стороны от проведенного мной разговора зависела и наша судьба, и судьба Джанибека Герая. Поведет ли он войско обратно в Крым решать свои дела, или все же мурзы, беи и прочие значимые татары, что находятся подле него, убедят его отомстить за смерть Кан-Темира. Он-то сам, лично, конечно же, будет ей очень рад. Но, не расценят ли иные «башни» татарской власти уход как слабость.

Сложно все. Интриги, заговоры, политическое давление внутри одной огромной фракции. Мне своих, отечественных хватает, смуту разжигающих все сильнее, в татарские лезть – нет уж, спасибо, увольте. Но, вроде бы наше общение с сыном хана показало, что идея вернуться в Бахчисарай ему нравится. Нужно как-то убедить его, что иного пути нет. Совсем!

Багатур смотрел на меня злобно, даже яростно.

– Давай, рус, глумись, силою своей кичись.

– Багатур, мы ночью уже говорили. И я сказал, что смерть твоя и кровь твоя мне даром не нужны. Все, что я хочу! – Я повысил голос, говоря не только ему, но и всем прочим находящимся здесь высокопоставленным степным пленникам. – Все, чего я хочу! Так это, чтобы вы ушли. Я знаю, Кан-Темир, славный воин вел вас грабить и убивать.

Осмотрел их всех пронизывающим, давящим взглядом.

– Грабить и убивать, уводить в полон. Людей русских под плеть и саблю. Я убил его в поединке. Одержал победу над всеми вами. Вот этой рукой. Кто из вас видел это?

Двое что-то заворчали. Хорошо, двое знают русский, может, даже больше. Не просто так я здесь распинаюсь. Но ничего, сейчас иную тактику применю. Мне очень нужно согласие этого человека. Да и ему оно нужно, чтобы выжить. И на этом стоит сыграть. Дать ему единственный шанс, после которого он уйдет отсюда живым и там, у себя в татарском стане не будет обезглавлен. Или как там татары с предателями, перебежчиками и лжецами обходятся?

В общем – послушает меня, выживет. Ослушается – труп. Это надо вбить ему в голову.

Работаем.

– Багатур, давай, переводи своим.

– Зачем мне это, рус?

Ага, уже есть сомнения. Вопросы задаешь, значит, полной уверенности нет. Ночь в путах плодотворно сыграла на твоей сговорчивости.

– Ты хочешь, чтобы я начал пытать их всех при тебе. И тебя заодно? – Погладил подбородок, сделал задумчивое выражение лица. – Давно, когда твои предки еще только шли на Русь и били половцев с русскими дружинами на реке Калке, они соорудили настилы и положили их на спины пленным. Там были мои предки. Пир на костях. Горе побежденным. – Смотрел на него холодно и зло. – Думаешь, я не сделаю чего-то такого с вами?

– Шайтан. – Процедил Багатур.

Хорошо, теперь ты боишься, все сильнее и сильнее.

– Переводи!

Он сдался, начал говорить на своем татарском. Остальные, связанные присутствующие кивали, сжимались, шипели, ворчали. Но участь их была незавидна. Приходилось терпеть и слушать. Проверить, что он лопочет я не могу, но среди татар были говорящие на русском. Следил за ними, по лицам было понятно – говорит что надо, а не противоположное.

Давим дальше.

– Кан-Темир мертв. – Говорил медленно, ждал перевода, продолжал. – Я убил его. Ваш хан болен. Его приемный сын Джанибек Герай хочет идти в Крым. Но, люди мурзы…

Я замолчал, уставился на Багатура. Он, до этого повторяющий за мной, замолчал, посмотрел злобно на меня.

– Ты знаешь, что я скажу дальше. Не хочешь переводить, воин?

– Это позор. – Зашипел он.

– Вы сами вогнали себя в него, заговорщики.

Вот тут важно, очень важно дать понять, что все они вместе. Все заговорщики и те – что шли за Кан-Темиром сразу, и те, что перебежали совсем недавно. Только так их можно убедить. Будет разлад – будет резня. Перебьют всех, заподозрив во лжи. И это повысит шанс прихода сюда основного татарского войска.

– Мы хотели вернуть былую славу. – Процедил татарский воин.

– Ты славно бился, Багатур. Ты веришь мне? Если ты сделаешь так, как скажу я, всем от этого будет только лучше. И тебе и твоим беям, и хану, и сыну хана. Тот, кто проиграл бы от этого, уже мертв. Кан-Темира не вернуть. – Уставился на него. – А вы сможете жить. И уйдете отсюда.

– Шайтан. – Он вновь зашипел. – Я видел того русского казака. Как его звали, Хрущ… Жук! Ты свел его с ума. Ты, шайтан! Ты, ты... – Он захлебывался гневом и беспомощностью.

– Я могу убить вас здесь всех. – Сделал паузу. – Но я говорю с вами, могу отпустить и сделать так, что шансы ваши на выживание вырастут. Вы же все в немилости у Джанибека Герая. Что скажешь, Багатур?

Он молчал, пялился на меня злобно, вращал глазами, пучил их, сопел.

– Еще раз, Багатур. – Упертый, крепкий орешек, но ничего, расколем и такой. – Я не хочу воевать с вами. Мне это не нужно. Вы пришли сюда, а не я к вам. Хан болен. Джанибек Герай хочет повернуться назад. Но, беи… – Я сделал паузу. – Мы же с тобой воины, Гирей Дивеев.

– Ты шайтан! – Взревел он.

Я подавил невероятно сильное желание сломать ему нос. Потерпи малость Игорь, надо сломать его иначе, не калеча, словами. Не кулаками, не ногами, не саблей. Так победа будет в разы важнее и даст больше. Он должен сделать то, что нужно мне! Обязан. Не под пытками, а самовольно. Упертый баран. Ему же даже будет лучше.

Продолжил спокойно:

– Да хоть черт! Твой Кан-Темир сам якшался с каким-то колдуном. Как это, по-вашему.

– Да! – Выпалил пленник. – Он обманул его! Всех нас! Из-за него мертв мой кровник, мой собрат!

– Дурак. – Начал смеяться. – Он мертв, потому что пришел сюда. Он мертв, потому что я отрубил ему голову.

– Шайтан. – В голосе этого человека я слышал, как он начал ломаться. Он был хорошим воином, но не был интриганом и политиком. Это чувствовалось. В отличие от своего лидера и сотоварища он просто служил, выполнял приказы.

А до мудрости сына хана ему было невероятно далеко.

– Послушай. Багатур. Что я тебе предлагаю. И думай. – Я произнес это максимально спокойной и холодно. – Ты пришел сюда с Кан-Темиром. Вы славно сражались, но русские. И я, их воевода, оказались сильнее. Я, Игорь Васильевич Данилов, воевода. В честном бою одолел и тебя и Кан-Темира. Мои рати побили ваши славные сотни. В отважной и яростной борьбе русские, то есть мы, оказались сильнее. Мы здесь стоим на своей земле, под своим солнцем. Мы не хотим воевать, но Кан-Темиру это нашептал колдун. Сбил его со службы аллаху, связал с темными силами, настроил против хана.

Сделал короткую паузу. Смотрел, как в глазах пленника появляется понимание. Он начинал верить в мои слова. Это победа. Еще, еще немного и он сам убедит себя в том, что только так может спастись. Иного выхода нет. Это замечательно.

Работаем!

– А что это значит? – Задал ему вопрос, чтобы начать формировать в голове верные и нужные мне ответы.

– Что, шайтан Игорь! Что! – Он кричал. – Рус! Что!

– Подумай. Колдун сказал одно, обманул. Но Аллах не дал победы. Он мудр. Он говорит вам, идти обратно. Не здесь решается судьба вашего народа и вашего хана. А там, в Крыму, у теплого моря. Там нужна ваша сила. А не на русской земле.

– Это… Это… – Он заикался, смотрел на меня.

Наконец-то. Он поверил!

Я выкрутил все так, как нужно мне.

– Это правда, Багатур. Скажи это сыну хана, и возможно, ты останешься жив. Подумай. Если ты скажешь ему, что я колдун, шайтан и все вот это, то... Что? – Я наклонил голову, показывая свои раздумья. – Джанибек Герай видел меня, мы говорили с ним. Он решит, что ты либо сошел с ума, либо оправдываешь этой глупостью свое поражение. Если ты будешь умолять вести сюда основные тысячи татар, что тогда?

Багатур колебался, держался из последних сил. Но я ощущал, что вот-вот и сломаю его. Продолжал.

– Сын хана знает, что вы с Кан-Темиром хотели убить его. А если ты скажешь, что это все происки колдуна, подосланного, кем?

Он пыхтел, мотал головой, мычал что-то несвязное, но очень похожее на "нет, нет".

А я продолжал давить на него. Ломать.

Глава 4

Я почти сломал этого татарина. Мне было жизненно нужно, чтобы он, верно сказал все это там, в шатре у Джанибека Герая. И чтобы они ушли в Крым. Освободили мне руки, и я занялся тренировкой войск. А потом, вскоре двинулся на север!

Повторил еще раз:

– Колдун смутил вас. Вы славно сражались, но Аллах отвернулся от вас. Русские оказались сильнее. – Сделал паузу. – Раз так, значит, Аллах не благоволит к походу на север. Скажи все это. Эти слова порадуют сына хана. Так, ты спасешь своих людей и, возможно, даже себя от смерти. Ведь вы проиграли и отступились. Что сделают с вами сородичи?

Он закрутил головой, продолжал шипеть что-то. Казалось, он даже плакал. Остальные татары смотрели на него. Понимал ли кто-то из них, что я сейчас говорю? Уверен, что как минимум двое и на этом сейчас нужно было сыграть. Добить разум и стойкость Багатура. То, что они есть – отлично. Ведь все они пришли сюда, значит, нарушили волю сына хана. Пришли и проиграли. Да, победителей не судят, но с проигравших спросят.

Они потеряли много. Выжили сами и вернулись ни с чем.

Джанибек Герай строго спросит с них за поражение. Но, если подать все как колдовские наветы, как честный, славный бой, как божественное проявление, божью волю, это может сработать. Должно!

– Что скажешь, Багатур?

Татарин вскинулся, смотрел на меня слезящимися глазами. Я видел, что ему страшно, он думает, мозг его напряжен до крайности. Не верит мне, хочет найти какой-то лучший выход. Но я даю ему эту лазейку. Направляю по верному пути. Жить! Это, пожалуй, единственный вариант выжить. Хоть как-то пройти на грани между данью уважения своего сотоварища Кан-Темира, о котором я, как русский воевода не говорю ничего плохого. И между гневом сына хана за отступничество.

Решил прибегнуть к еще одной хитрости.

Так-то не один ты здесь, Гирей Дивеев. Не ты, так другие найдутся, посговорчивее.

– Беи! Кто понял, о чем я, воевода русский, говорю? – Поднял взгляд, осмотрел их. – Кто готов сделать то, что я говорю. Только это спасет вам жизнь. Вы все отступники, вы покинули Джанибека Герая, пошли за Кровавым мечом. Он пал, войско разбито. Сын хана будет в ярости. Ведь все вы нарушили его приказ. Если бы вы победили…

– Я понимаю. – Проговорил один из них, привалившийся к дереву спиной и тяжело сопящий.

– И я тоже. – Кивнул второй, завозился.

Багатур дернулся так сильно, что застонал от пут, захрипел, но он даже увидеть их не мог. Кем они были, кто отозвался на мой вопрос. Мог ли он их всех знать по голосу? Вряд ли. Многие прибились к Кан-Темиру и ему совсем недавно.

Ну вот ты и в ловушке. Багатур.

– Если этот славный воин не готов сделать то, что я прошу. Думаю, это можете сделать вы. Любой из вас. Или даже все. Мне не нужна ваша жизнь. Она нужна вам. Сказать сыну хана, что вы проиграли нужно с умом, ведь вы уже отступились от него один раз.

Я уставился на Гирея Дивеева. Вот так вот, воин. Незаменимых нет. Да, лучше бы это сделал ты, но если нет – оставлю тебя подле себя, буду ждать выкупа.

– Мы…

– Я согласен! – Заорал Багатур. – Согласен, шайтан, русский воевода! Я согласен!

Инстинкт самосохранения сыграл свою роль. Еще немного и он оказался бы ненужным. И я, как думалось ему, убил бы его без всякого раздумья.

– Тогда переводи им все, что я сказал о нашем бое с Кан-Темиром. Говори им, что только так они все имеют шанс выжить. Я отпущу вас всех завтра утром. Тебя и всех беев. Дам лошадей. Вы доберетесь до стана сына хана и скажете то... – Сделал паузу, обвел их взглядом. – Скажете то, что спасет ваши жизни и то, что нужно мне и самому сыну хана.

Ухмыльнулся недобро, добавил

– А еще передадите письмо.

– Хорошо. – Скрипнув зубами, сказал сломленный татарин.

На том и порешили, он заговорил на татарском. Остальные беи, что не понимали до этого нашу речь, удивлялись, кивали. Им было страшно, но в глазах я видел растущую уверенность в том, что это единственный выход. Те двое, что знали русскую речь, не перечили, не возмущались. Значит, я на это очень надеялся, татарин не стал дурить. Сделал все, как велено.

Отлично!

С татарами разобрался. Вроде все более-менее ясно, понятно. Утром, чтобы к вечеру до лагеря сына хана они добрались, снаряжу всех этих благородных. Тело Кан-Темира передам с ними. И голову его.

Дал распоряжение найти, подготовить.

Что там дальше по делам?

Отойдя от пленных татар, которых поднимали и тащили вниз к остальным, остановился вблизи ворот в острог, задумался. С нижегородцем поговорить надо. Что он предлагает, зачем и… Да действительно, какого черта он пришел на совет и так рискнул? Дурь какая-то. Полковые казаки, атаман мертв, будут выбирать, уверен ко мне пришлют за советом. Может сформировать из них полк нового строя. Две сотни пикинеров как раз. Идея хорошая, пики только где-то найти надо. Сделать.

Дальше – письма по городам рассылать. Это Григорию поручить можно, он уже с опальным писарем и его сыном все это делал, повторим процедуру. Но завтра, как в город вернусь. Филка погрузкой занимается, ему в этом деле доверять можно. Отправка полным ходом сейчас пойдет. Мое вмешательство там не нужно. Первые лодки повезут пушки и часть раненых под конвоем. Так что вперед двинется небольшой трофейный табун в две сотни голов, который надо переправить на правый берег Воронежа и определить по пастбищам. Чижовка или район Казарского городища, или северная окраина, что за стенами.

Что еще?

Серафим и его сотня. Он как раз здесь, при лазарете. Они присягу… Клятву то есть еще не приняли, в кремле воронежском их не было. Значит, нужно до их расположения дойти и сделать это. Тут без меня никак. Они мне клянутся, а я им. Таков у нас порядок. Взаимная ответственность и доверие. Я их веду не просто так, а со значением, на дело великое.

К тому же мужики они рукастые, может, кто из бывшей посошной рати, что по пикам скажет. Как их сделать. Можно ли просто из бревен сосновых или дубовых, которых вокруг Воронежа в достатке добыть можно. Или проклеивать нужно, чтобы прочнее было. По какой-то технологии.

Так-то для обучения палок – длинных жердей, нарубить дело немудреное, но в бою – какие они нужны? Франсуа подсказать должен.

Так. По порядку, нижегородец. Это самое важное.

Двинулся к терему. Стрельцы вытянулись при виде меня. Точно, еще одно забыл. Этих разгильдяев наказать надо. Разобраться в ситуации. Как они пустили троих саботажников внутрь.

– Стрельцы-молодцы. – Посмотрел на них – А как так вышло, что троих казаков убийц вы пропустили, а?

Они тут же как-то сдались, глаза опустили, занервничали.

– Воевода, так мы это…

Интересно, за проступки подобные у них здесь что положено? Порка прилюдная, какие-то иные телесные наказания. Но, тут понять надо. Они же своих пропустили, не врагов. Приказа никого не пускать не было. А с оружием тут все ходят. Это же не татары переодетые, не ляхи. А маски…

– Так вы, что? – Уставился на одного, потом на другого пронизывающим взглядом. – Убийц, заговорщиков пустили.

– Воевода, не казни. Так свои же они, казаки воронежские. Даже не донские. – Начал один нервно и не собрано. – Сказали, что к тебе по важному вопросу. Сказали, обождут в сенях. Сказали, атаман послал.

– Обождали. – Процедил я зло. – Один друг ваш погиб, второй ранен. Нижегородец ранен.

– Воевода, ты мы… А как мы? – В глазах говорившего стоял немой вопрос. – Мы то, как? Как понять, коли свои они?

– А маски что?

– Так, они как вошли, потолпились, потолкались че-то у двери. Обсуждали. А потом как раз… Как началась пальба. Мы и это… Мы же с поста не можем. Вдруг чего. Вдруг отвлекут, и толпа ворвется.

– Чья толпа? Свои же все?

– Так, это...

М-да...

Что же мне, черт возьми, с вами делать. Ладно. Ситуацию непосредственному начальству выдам, в Воронеже. Пускай сотник с ними что решит, то и делает. Тут полусотник их погиб, а назначенный на его место может либо спустя рукава все решить, или, наоборот – излишне жестко, чтобы выслужиться. Я местных законов не знаю. В мое время за такое, во время боевых действий и расстрелять могли. Но с иной стороны – постовая служба не налажена полностью. Это исправлять надо. Хорошо, потерями малыми обошлись. Друга они своего потеряли, стрельца одного. Но, могло и хуже обернуться.

Смотрел на них холодно, буравил прямо взглядом.

– Разберемся. Что с вами делать сотник ваш в Воронеже решит. Служите пока. – Процедил я сквозь зубы.

Они закивали, в глазах была радость. Думали – уф, пронесло. Видимо, действительно могли за такое и казнить. Умысла злого вроде нет, но дурость есть. А раз есть – то и отвечать по всей строгости.

Ладно. Завтра.

Зашел внутрь стен. Пленных не было, увели куда-то. У входа в терем дежурили трое бойцов, поставленных Яковом. Самого сотника не видать. Вообще, довольно безлюдно.

Подошел к ним.

– Нижегородец там?

– Да воевода, внутри он. И люди его пришли. Те, двое.

– А Яков где?

– Ключев, сотник-то наш, до сотни пошел.

– Хорошо. Никого из простых бойцов не пускать. Кто по делу придет, спрашивать.

– Сделаем, воевода.

– А эти, пленные где? Заговорщики?

– Да тут, в подвале сидят. Людей Жука же нет. Пусто там.

Да, их нет, я их к татарам отравил, и участь их оказалась незавидной.

Зашел внутрь, сени оказались пустыми. Кровь стерли, прибрали. Вошел в основную комнату. Тут было тепло, готовился обед. Девушки, как и всегда возились на своей части комнаты. За столом сидел нижегородец, пеленал руку, скучал. При виде меня подскочил, но тут же скривился от резкого движения. Еще двое его людей, что успели уже сюда добраться, тоже встали, поклонились.

– Садись, Путята и вы, товарищи, тоже.

Прошел, занял место во главе, уставился на них троих. Привыкал к полумраку помещения. Чуть выждал и начал холодно.

– Скажи, нижегородец, ты зачем при всем народе речь такую завел? – Буравил его взглядом. – Это же… С глазу на глаз такое обсуждать надо. А ты. Непохож ты на человека глупого. Ты же торговец.

– Не гневись, воевода. – Он глаза опустил. – Мы же сюда прибыли не просто так. Мы же... – Зыркнул на девок, замолчал.

Вздохнул. Все какие-то недосказанности, беды и проблемы. Интриги, чтоб их. Чем больше народу вовлекается во все это – тем сложнее контролировать. Но иначе как? Я же не могу один Лжедмитрия убить и Шуйского. Хотя... Так-то как раз могу. Наверное. К первому в лагерь проникнуть точно и устранить. Со вторым сложнее, но тоже думаю получится. Да и если я до Клушинской битвы не поспею, его и так в монахи постригут. Принудительно!

Толку только от двух этих смертей? Что из этого выйдет? Как бы хуже не стало. Силу собрать надо, чтобы она от имени земли, по воле ее действовала. Чтобы не смогли бояре опять сговориться и противостоять ей.

А раз одному никак, то силой этой управлять надо. А значит, во всем этом копаться и ухо востро держать. Чтобы нож в спину не воткнули и друг другу в глотки не вгрызлись на противоречиях. На корню крамолу и измену рубить. Жестко. Иначе нельзя.

После короткой паузы заговорил:

– Изменников мы словили. Кто смерти тебе желал в подвале сидят. Главный их мертв. Говори, Путята, девушки хоть и глаза да уши имеют, с кем говорят-то? Со слугой моим только. Да и если скажут чего. И так уже все ясно. Ты же сам все сказал, когда пришел, при всех. За это и пулю чуть не получил.

Насчет девушек это было неправдой, но мне плевать. Он уже и так засветился, рассказал при всем честном народе, при всех моих офицерах, что за Минина стоит и что послан сюда, как соглядатай. Еще один гвоздь в гроб – что он есть, что нет.

Добавил, смотря на пыхтящего нижегородца:

– Давай говори, Путята.

– Мы на юг пришли смотреть, что тут, да как. Мы, там у себя, как и ты здесь от всего творящегося ох как устали. Люди посадские у нас побогаче будут, позажиточнее. Вот и понемногу сговариваемся мы, решаем, людей ищем. Не дело то, что на Руси творится.

– Не дело. Ты меня слышал, я так же думаю. Силу хочу собрать и на Москву идти. – Смотрел на него, думал, пытался фальшь распознать, но вроде правду говорил этот торговец. – Ты скажи, зачем при всех, в чем смысл?

– У людей доверие, когда при всех говорят. – Он занервничал. – Это раз.

Вот в это я не верю, от слова совсем. Да, был бы ты воин, хорошо. Но ведь делец, договоры и переговоры ради прибыли – это твое. А там логика иная, выгода какая-то в этом всем тебе есть. И делу твоему.

– А два? Не томи, Путята.

– Знали мы... Мы же слушали, наблюдали, по хуторам поездили, про бобров поспрашивали. Дело-то оно другому не мешает. Мы и вправду промыслом звериным у себя там занимаемся. Ну и здесь... Так, расспросили, разузнали... Ну и за Димитрия в основном силы твои... Были.

– Были. – Че-то, ты от вопроса в сторону ушел. Какое отношение то, что мои за Лжедмитрия стоят имеет к тому, что ты человек Минина?

Юлишь.

Тем временем он продолжал:

– Ну и чуял я, и люди мои, неладное. Решил на живца ловить крамолу.

Очень странно. А может, ты хитрец сам спровоцировал полкового атамана на действия. Знал, что он что-то затевает. Понимал, что враг он твой, и таким образом проявил его. И людей его. Он же, дурень, так резко все творить начал, как с цепи сорвался. Нагородил огороду. Решился на такие меры яростные, непродуманные и быстрые.

– Ладно. – Черт с тобой, не хочешь говорить, не надо. Понаблюдаю за тобой, подумаю. А пока все по-простому сделаем. – Что предложить может Минин твой? Войско вы уже собрали?

Я знал ответ. Нет, ничего у них не готово. Все только начинается и будет это происходить неспешно. До второго ополчения еще год, а то и больше. Но, спросить для порядка нужно было. Ведь что-то предрекло сбор людей служилых под знамена Минина и Пожарского.

– Войско вроде бы и есть, а воеводы толкового как бы и нет.

Судя по разговору, на место князя, они меня, как вариант, могут делегировать. Силой совместной управлять. Отказываться от такого – грех. Только далеко Нижний. Очень. А Клушино близко. Полтора месяца у меня.

Путята тем временем продолжал:

– Мы же воюем у себя там с ляхами. – Перекрестился нижегородец размашисто, нахмурился – Дожили, ляхи до Волги дошли. Где это видано то, когда такое было на земле русской. Позор.

– Дожили. – Поддержал его я. – Десять лет все это творится. Или даже больше. Как голод начался, пожалуй. Ослабела земля русская. А как не ослабеть то, если режем друг друга да бьем.

– Так-то оно так, воевода. – Он вздохнул. – В общем так скажу я, что знаю. Войско есть, пока небольшое. Но растет оно изо дня в день. Пока что медленно. Не можем мы раз и всеми переметнуться, отделиться от Шуйского. Он пока названный царь. Хоть и... – Путята опять на девок за спиной моей посмотрел. – Но то, что он творит и что вообще твориться, не дело.

– На Москву идти хотите? – Спросил в лоб.

– Мы? Нет. – Он замялся. – Говорю же. Воеводы у нас нет. Да и часть людей не двинет далеко. У нас своих банд много. Эти, упыри, что воренку присягнули, разбой чинят. Вам-то, здесь на Воронеже он люб многим. А нам. – Путята на горло ребром ладони показал. – Вот тут.

– Ясно. А если я, скажем, у Серпухова через месяц встану. – Называя город, я смотрел на него пристально. Не моргнет ли, не покажет, чем, что знает о том, что там затевается.

Нижегородец аж крякнул. Глаза выпучил.

– Шустр ты воевода! Скор на дела, Игорь Васильевич.

– Ну так что скажешь, Путята. Придет войско из Нижнего через месяц или нет?

Даже в полумраке было видно, что он покраснел. Стащил шапку, засопел еще сильнее прошлого. Смотрел то на меня, то на девок. Думал, это прямо видно было по его лицу. Двое его сопровождающих переглядывались. Лица были удивленными и малость глупыми.

Кашлянул:

– Воевода. До Серпухова от Нижнего Новгорода по воде верст семьсот. – Он пристально смотрел на меня. – Это как раз где-то месяц. Но мы-то тут, а войско там. Нам туда еще попасть надо, воевода. Как-то.

Ага, значит, вопрос в том идти или нет у вас уже не стоит. Подконтрольная посадским людям часть войска выдвигаться готова. Было бы за кого и под чьим руководством. Во мне, судя по всему, такой человек обнаружен.

Чудно.

У тебя, Путята, есть полномочия даже такие вещи обсуждать. Ты, не просто торговец и делец. Даже не просто посол. Раз такие вещи решать хочешь. Чего же ты здесь делаешь, нижегородец.

Задумался я, глубоко, сильно. Неужто с татарами говорить ты, сотоварищ думал? Откуда еще силу-то здесь брать? Как такой, как ты, могущий дать ответ о готовности нижегородского войска, и его выдвижении оказался здесь? Или казаков нанять решился, среди них кого-то найти.

Черт, прессануть бы тебя жестко, допросить, выведать все. Но придется юлить и вытягивать по крупице, по капельке, может и не сегодня даже. Ох и интересный ты человек, Путята Бобров.

Смотрел на него пристально, думал. Чувствовал, что мозг мой прямо закипает от такого поворота событий.

– Десятого июня в Серпухове быть сможешь? С войсками. – Я поставил задачу четко. – Да или нет?

Глаза нижегородца полезли на лоб. Не ожидал он от меня такого напора.

Глава 5

А что ты ждал, товарищ Бобров?

Мы тут не в бирюльки играем, по крайней мере, я. Ты пришел сюда, высматривал, все думал, на какой кобыле ко мне подъехать – косой или кривой. Пришел на военный совет, вывалил все про Минина. Зачем? Ясен пень, ты умный, раз тебя сюда послали.

А раз умный, то я тебя сейчас начну перед фактами ставить и проверять.

– Ну так что, Путята. Десятого июня в Серпухове? Ждать тебя или нет?

Сам я прикидывал, что от Серпухова до Клушино, километров, наверное, двести. Это где-то между Смоленском и Москвой, ближе к первому. А Серпухов это южнее Москвы. Карту бы добыть хорошую, а то из головы информацию таскать, ой как сложно. География она наука точная, а по памяти плюс минус два локтя по карте! А ошибаться нельзя.

Путята молчал, уперся здоровой рукой в стол. На лице его я видел замешательство.

Хитрый черт, давай уже, говори.

– Нет. – Наконец-то выпалил он.

Ничего себе, то есть ты сейчас, дорогой мой человек не думал, как рассказать мне о проблемах, а считал? Выходит, войско готово идти. Только приказ дай! И ты тут... Я все больше думал о том, а какого рожна здесь делает этот человек.

Вот серьезно!

Буравил его взглядом, а сам анализировал, прикидывал варианты, высчитывал.

– Не поспеем мы, воевода. – Проговорил он тем временем. Задумчиво, напряженно. – Пока мы в Нижний, пока там соберемся. Месяца два надо. Да и... – Он смотрел на меня с прищуром. – Там же Рязань. Ляпуновы, они хитрецы еще те. Они уже и за Дмитрия были, и за Шуйских. Вертятся, как вьюны.

Но, вначале ты все считал, а только теперь эту отмазку выдал. Основное, что тебя останавливает, это время. Уверен, с Рязанью у тебя, у вас, есть какие-то договоренности.

Так, чего же ты здесь делаешь, Бобров!

– Время такое. – Сказал я холодно. – Путята...

Буравил его взглядом, а он меня. Накал достиг такой мощи, что его сотоварищи занервничали сильно, дергались, переглядывались. Даже девушки в углу возиться перестали, чувствовали, что вот-вот и что-то случиться может.

– Воевода?

– Путята, а как так выходит, что ты тут такие вещи решать можешь? – Дальше следовал мой немой вопрос.

Кого ты искал здесь?

– Так. – Он улыбнулся совсем уж лукаво. – Я же человек посадский. А мы все друг другу доверяем. Прежде чем ехать условились о многом.

Темнишь...

Черт, да это же настоящий олигархат. Они хотят спихнуть старую боярскую зажравшуюся аристократию. Молодые рода, при деньгах, заработанных на торговле. Шуйский им для прикрытия нужен. Хоть какой-то царь, пока другого нет. Лжедмитрий, опасен, непредсказуем. Татары? Неужто и они их купить хотели? Там Касимов рядом, со своими, служащими Димитрию степняками. Может тоже их человеком хан их стал.

Почему?

Ну а почему Лжедмитрий заговор с его стороны ощутил и от себя отослал. А потом один из телохранителей воренка то и убил? Татарин на службе.

Интересно.

А если казаки, и из них какая-то сила. На них опереться-то в целом можно. Денег дать, вооружить. Это, по-нашему, в терминологии моего времени ЧВК – людей взяли, снарядили, одели, обули, они за деньги воюют. Наемники, но выполняющие не только работу за деньги, но и имеющие отношение к русской культуре.

Все же немцы там, шведы, французы – они же без идеи воюют. За деньги хорошо убивать. Но вряд ли кто-то согласится умирать за чеканную монету. А вот свои – они могут. При должном подходе и качественной оплате.

Мыслей много, очень много.

Только мне какой с этих деловых людей прок? Думай, Игорь. Как работать с такими. С теми, у кого денег много. Не власти, не войска поместного в подчинении, а средств. Для людей, которых нанять можно.

Выходит... Если подумать...

Воспользоваться ресурсами, опереться. А дальше – деловые люди, дело хорошее. В них искра есть. Стремление к росту, развитию. А коли на себя гнуть сильно будут, войско же оно всегда за командиром идет, а не за тем, кто платит. Сила-то она у того, у кого реальный меч.

Король, в нашем случае царь, имеет одну власть, священник иную, а магнат – третью. Но за кого встанет воин? В нашем, русском случае, выбор очевиден. Царь, крепкий и сильный, как олицетворение всего, как защитник земли и веры, опирающийся на финансовый капитал магнатов и традиции в виде православия.

Вот и ответ.

Не выйдет у вас, нижегородцы сильно устои сменить. Прогресс этот не такой быстрый, как вам бы хотелось. И не везде. От региона к региону сильно отличается. Хотя в Европе как раз в это время города поднимают головы. Голландские, строящиеся и живущие с морской торговли.

Промышленники и капитал начинают пытаться участвовать в интригах и постепенно становятся реальной силой. Голландия, страна городов и промышленных производств, вставшая против феодальной до мозга костей Испании того времени – тому наглядный пример.

Вот и у нас. Деловые люди почувствовали силу.

А может, и хорошо это. Думай, думай, Игорь. Как в свою сторону все это повернуть.

– Ладно, Путята, о личном еще спросить хочу. – Решил отпустить ситуацию.

Вопрос не срочный. Сутки у меня есть. Пока что вводную получил, пищи для размышлений очень много. Обработать надо, взвесить. Перевести тему надо, отпустить ситуацию.

Спросил неспешно, после долгих раздумий:

– Я с вашей землей плохо знаком. Сестру мою в монахини... – Втянул носом воздух, сделал недовольную мину. – Не то чтобы по своей воле, скорее по настоянию и требованию прошлых моих и семьи моей добродетелей. Так вот, вроде как в Макарьевский Желтоводский монастырь ее отправили. Где-то у вас там он. Под Нижним. Слышал о таком?

Напрягся, смотрел на него, примечал каждую мелочь. Знаетили нет. Может ради этого он здесь.

Нижегородец нахмурил брови. Чувствовалось напряжение какое-то. В курсе? Вроде нет, не так уж он это резко воспринял. Больше с задумчивостью, а не удивлением.

Второе. Сработал ли мой обман или что-то заподозрил этот торгаш. Вроде все пока гладко, как вижу.

– Слышал. – протянул Бобров. – Туда, насколько знаю, не так просто попасть. То ли каторга, то ли уж очень привилегированное место. Я-то больше по промыслу, а не по делам священным. К тому же – женский монастырь. Мы с мужскими как-то еще торговлю ведем. А там, где девы, монахини. Как-то меньше.

– Скорее, каторга. – Хмыкнул я. – Раз поневоле туда мою отправили.

– Скорее. – Пожал плечами Путята.

Смена темы ему была приятна, не пугала, не удивляла. Скорее всего про Рюриковну он не в курсе. Отлично. Козырь у меня в рукаве есть.

Хлопнул по столу руками, проговорил:

– Значит. Ждать вас буду под Серпуховом, чем раньше, тем лучше.

Значит, Клушино мне без вас выигрывать, союзнички новообретенные.

– Воевода... – Он смешался, теперь начались оправдания. Отнекивается, значит, цену набивает. Торговаться начнет. – Так, не выйдет же так все просто. Как мы людей то соберем, на что. Как Рязань-то пройдем?

– Я свое слово сказал. Путята. – Я улыбнулся наигранно невесело. – Я что думаю. Сяду, прикину, посчитаю, что и как. И всей ратью, что соберу, скоро двинусь туда через Елец и Тулу. Разобью Дмитрия, а потом... потом поглядим.

Говорил неспешно, уверенно. Он слушал, задумчиво, поглаживал бороду, лицо. Кивал с пониманием.

А я наблюдал и примечал.

Не мог я ему сказать, что в Клушино мне надо. Все это надо высчитать, время заложить. Его у меня мало. Очень мало. Скорости войск сейчас небольшие. Это даже не Суворовские марши по сорок километров в день. Пехотой! Дмитрий Донской, идя на поле Куликово, двигался по двадцать пять километров, как пишут историки. И это считается учеными достаточно быстро для того времени.

Но тогда дороги хуже были. Это как-то надо учитывать.

Надеюсь, мы сможем идти с такой же скоростью. Все же земля своя, обжитая. Но лучше закладывать больше. Частью по воде пройти попробуем, по крайне мере пехота и обозы. Артиллерия еще. Конница-то быстрее сможет. Все же татарские армии могли и пятьдесят километров выдать, а форсированно, когда очень надо и все сто. Но один раз, сделав рывок. А это невероятно много по тому времени.

Карта нужна. До зарезу.

И тут я решил обнаглеть и рискнуть. Чем черт не шутит.

– Путята, а карта у тебя есть? Ты же как-то сюда добрался? Путешествовал.

Нижегородец вздохнул.

– Есть воевода, в Воронеже только.

О как. Это же находка целая. Глянуть обязательно надо на нее, прикинуть, что и как. Сверить свои познания.

– Точная? – Спросил чуть задумавшись.

Я понимал, что в это время надежда на точность невеликая. Но всем своим офицерским штабом нам нужно сесть и составить план действий и скорости передвижения, чтобы успеть.

– Да. – кивнул он. – Добрая карта.

– Надо бы тебя с ней в терем. Срисовать. А то армия без карты, никак.

Нижегородец закивал, хотя и выглядел все равно как-то напряженно.

– Ладно, Путята. На том и порешили. К Серпухову идем. Ты своим письмо от меня как-то отправь в ближайшие дни. – Улыбнулся ему по-доброму, располагая к себе, добавил: – Оно нужно вашему Минину для понимания дел. Раз цели у нас единые, то действовать надо как-то вместе. Собраться всем югом и востоком и сделать то, что должно.

– Что должно. – Повторил Путята, наклонил голову. – Жду тогда, воевода. Здесь при тебе буду, с людьми.

В сенях послышалась возня. В дверь постучали, появился один из бойцов Якова. Я уставился на него. Нижегородцы тоже слегка всполошились.

– Воевода, там к тебе.

– Кто? – Я приподнял бровь.

– Казак какой-то. Злой, хоть и молодой, ворчливый. У ворот стоит. Стрельцы не пустили.

А видимо пришел мой цепной пес. Хорошо. Надо с Пантелеем их познакомить, чтобы сработались. А стрельцы молодцы, как выговор от меня получили, сразу работать нормально начали.

– Путята, тут пока. – Махнул ему. – Обед скоро, сотники, думаю, придут. Ты с людьми в сенцах размещайся, обживайся. Там охрана теперь получше будет.

– Спасибо, воевода.

Не ответил, кивнул, поднялся и вышел во двор скорым шагом.

Да, действительно, у ворот стоял боец. Стрельцы не пустили внутрь, преградили проход Тот самый молодой, хорошо одетый казак. Сабля на боку, пуговицы серебром блестят, шапка на меху с брошью. Ткань кафтана дорогая, пистолет, кинжал, аркебуза в руках. Снаряжен по лучшей форме. Если сравнивать с самими Чершенскими, то чуть ли не лучше. Хотя... Нет, более вычурно напоказ. Те постарше были, поумнее, не выделяли того, чего не нужно.

Конь, наверное, тоже есть, а то и два у такого-то казака. Пасутся со всеми.

– Пустить. – Выдал я приказ.

Он вошел, смотрел волком, не знал, куда руки деть. То ли подбочениться, то ли по стойке смирно стоять, то ли, наоборот, какую-то иную позу принять. А может в пояс упереть, в саблю.

– Как звать-то тебя, парень?

Прозвучало это странно, потому что возраста мы были примерно одинакового. Визуально.

– Богдан Межаков сын Филата. – Проговорил он нервно. – Пришел я к тебе, воевода, долг отдавать. – Шмыгнул носом. – Хочешь, волком выть буду, хочешь псом рычать. Раз проигрался, то должен. Пока не заслужу отпущения твоего.

– Про отпущения уговора не было. – Я с кривой усмешкой на него смотрел.

Тот вскинулся было, но почти сразу утих, плечи осунулись.

– Богдан, имя твоего отца мне знакомо вроде. Известный казак?

Действительно, что-то припоминалось мне в истории о Межаковых. Имя какое-то еще...

– Да, воевода. Феофилакт, если коротко, Филат Межаков, отец мой, атаман.

– Служит кому? И как так вышло, что ты не с ним? А здесь?

Я оценивающе взирал на молодого человека.

– Димитрию служил, года два. А я... С ним ходил, а потом на Дон вернулся. Ранен был. – Он хлопнул себя по руке правой, по плечу. – Как от ран оправился, вот к Чершенским прибился.

– А если против батьки биться придется, то что?

– Ох не завидую я тебе, воевода. – Покачал он головой. – Батька мой, казак крепкий. Старый.

– А если тебе самому, то что?

Он вздохнул, глаза опустил.

– Понимаю, отец как-никак. Родная кровь. – Смотрел на него пристально, изучал.

Там, внизу, как-то более боевито он выглядел. Да и понятно, что он сразу за братьями атаманами не пошел. Добычей прикрывался, а на самом-то деле, против отца не хотел воевать. Такое случиться вполне может в Смутное время. Действительно, ситуация сложная. Но, имея под рукой этого человека, можно было перетащить его предка на свою сторону.

А это хорошо.

Главное – сыграть верно.

– Так что, атаман. Выть мне или псом бегать.

– Не дури, Богдан. – Я усмехнулся. – Мне пес не нужен. Не такой, по крайней мере. Потребен мне человек, который в бою прикроет. На которого положиться можно, как на себя. Который и ночью спать не будет, если надо, и с врагом, что сильнее окажется, биться. Не отступит. Такой вот. Справишься?

– Я казак. Я смерти не боюсь, а что до сна. – Он усмехнулся. – И ночь не спать могу, и день потом.

Ох уж этот юношеский максимализм. Ну да ладно, раз говорит, значит, опыт имеется. К тому же в бою человек бывал. Ранение получил, лечился, восстанавливался.

– Вот и порешили. – Сказал ему спокойно. – Идем, познакомлю тебя с Пантелеем. Богатырем нашим. Он тоже мой, так сказать, телохранитель, что ли. Вот и ты подле меня будешь.

– И лаять не надо будет?

Я смотрел на него и видел играющую в парне юность. Сам-то я был с виду такой же. Только в душе и разуме – прожженный, матерый дед, разбирающийся в людях и интригах. Да и чего уж там, видевший многое, прошедший через многое и умеющий прилично всего.

– Не дури. – Сказал спокойно. – С этого пользы никакой. С гавканья. – Осмотрел его, снаряжение, прикинул, что нового ничего не нужно пока.

Мы вышли из ворот.

Пантелей сидел недалеко, бездельничал. Григорий с Филаретом спорили на другой стороне лазарета. Часть раненых уже была погружена на лодки. Легкие, наши, воронежские.

Махнул своему личному, персональному богатырю. Тот голову поднял, навострился.

Подошли.

– Вот тебе помощник, Пантелей. Казак. Вдвоем будете жизнь мою хранить. – Улыбнулся я служилому человеку.

Он, не вставая, осмотрел парня коротким взглядом, погладил бороду.

– Славный малый, только тощий. – Улыбнулся. – От пули не прикроет.

С этими словами он неспешно поднялся, расправил плечи, добавил.

– И коня на скаку не свалит.

– Ты его не обижай. Поговори, чего умеет, сам покажи, что да как, обучи. Будь старшим товарищем, если надо.

– Сделаю.

– А ты, казак, Богдан, гонор свой под пятку спрячь. – Пристально смотрел на донца. – Работать будете вдвоем, когда нужно будет.

– Хорошо, воевода. – Он постарался придать лицу менее недовольное выражение, чем было. – Хорошо. Твоя правда.

Оставил их знакомиться, а сам двинулся к Георгию и Филке. Они увидели меня, ждали.

– Воевода, часть пушек погрузили, людей тоже. – Улыбнулся инженер.

– Славно. Что еще хорошего?

– Да я мель посмотрел. – Филарет выглядел довольным и говорил весьма радостно. – Размывать ее начало уже. Тоже новость хорошая. Думаю недели две, и не будет ничего. Брода не будет. Не пройдут здесь татары большой силой.

– Отлично, а ты Григорий, что?

– Да, что. Чершенские рады будут за татарами присмотреть. Они же тут по твоему решению оставляют заслон. Вот и. – Он немного сморщился. – Будут ждать выкупа и помаленьку полон этот продавать.

М-да...Не нравилась мне идея торговли людьми. Да, степняки, извечные враги этого времени, но...

– Холопами будут, хлеб сеять, пахать. По хуторам кто поспокойнее, распродадут. Дорого брать не будут. У людей же денег нет сейчас.

– А сколько холоп стоит, Григорий? – Смотрел я на него холодно. Очень не нравилась мне вот такая арифметика. Но знать же нужно.

– Вообще, холоп, он как конь ценился раньше. Но сейчас конь-то дороже. Да и у крестьян денег нет, все равно. На еду казаки менять будут.

– В общем, выходит. Это мой им такой подарок, что ли. Учесть это как-то надо.

– Сложно, воевода. Это же не пистоль, не кольчуга. Татарский холоп. Один, может, и останется, работать будет, может, и обрусеет. А другой, да третий, утекут. Или их родня налетит через год-два, отобьют. У нас здесь так. Нелегко. То мы их, то они нас.

Даже меня, закаленного в боях ветерана, видевшего многое, очень многое. Мысль о том, что вот так запросто можно кого-то продать, взять, передать, лишить воли – коробила дико. Ненормально это было, непривычно. Но, эпоха такая. Да и все же, мы не европейцы, которые кораблями перевозили «черную кость» в Новый и Старый Свет. У нас, получается, это вызвано банальным вопросом: а куда этих людей девать?

Отпусти? Так, они через год опять придут убивать.

Требуй выкуп? Так, не за всех заплатят же.

Убей? Ну... Здесь очень сложный, философский вопрос, что важнее – жизнь человеческая или свобода.

Хоть мне все это чертовски не нравилось, что придется действовать по законам семнадцатого века. Самому в это лезть, руки марать – нет, увольте. Казаки в этом соображают, вот пускай и занимаются.

– Хорошо, Григорий. Пускай люди Чершенских с ними и занимаются. Перепиши только сколько, кого. – Проговорил с кислой миной на лице.

– Это сделаю, воевода.

– Кстати, как там имущество, что с татар снято было? Трофеи? – Вот это более интересный и важный вопрос.

– Хорошо, я примерно все описал. В Воронеже займусь более точно. Ты скажи, воевода, когда мы на север идем? А то мне же понимать надо, сколько времени на бумажную волокиту закладывать.

– Дней пять точно есть.

– Мало, ой мало. – Вздохнул подьячий.

В этот момент над пологим холмом раздался трубный звук рога. А значило это, что дозор какой-то из Поля срочно возвращается. А если так, то это могло нести только одну весть.

Татары!

Глава 6

Мы с Григорием и Филко переглянулись. Лица их стали сразу же напряженными, собранными.

– Все в боевую готовность! – Приказал я, развернулся, заорал громко. – Ванька!

Конь мой, где, что с седельным ремнем, поправил ли, успел?

Быстрым шагом, почти бегом двинулся к воротам в острог. Стрельцы подтянулись, глаза горят, люди почувствовали опасность.

Если Джанибек Герай решился нашей победой и радостью воспользоваться и ударить, когда не ждем, это плохо. Встречать я готовился только Кан-Темира и его несколько тысяч, а не все татарское войско. С десятком тысяч бойцов нам не совладать. Здесь уже никакое чудо не поможет. Все костьми ляжем, отходить надо будет и с арьергардными боями наносить максимальный урон.

Но, в душе моей, надежда все же теплилась, что сын хана послов послал. А не войско привел. Как-то так должно было сложиться. Сын хана был разумным человеком, хитрецом, политиком.

Так что... После первых мыслей об опасности я уверил сам себя в том, что это послы.

Из конюшни высунулся мой слуга.

– Хозяин, что?

– Доспехи и коня!

Он кивнул, юркнул внутрь и почти сразу вывел моего скакуна.

– Идемте хозяин, идемте облачаться. – Он малость трясся, и я понимал почему. Если рог гудит, значит татары. Кому тут еще быть-то? О чем дозору сообщать? А если татары – то, скорее всего, битва.

Воевать мой слуга не умел и не особо хотел

– Как ремень, аркебуза? – Спросил быстро, пока шли.

– Все заменил, хозяин. Не извольте беспокоиться. – Тараторил он. – Проверил. Нашел добрый карабин. Не такой красивый, как ваш, но ладный. В бою не подведет, а красоту в Воронеже починю. Схожу до мастеров, и все сделают.

Мы зашли, пронеслись быстрым шагом через сенцы. Нижегородцы все еще сидели в основной комнате, поднялись с мест, смотрели на нас.

Я рукой махнул, мол, разбираемся. Вопросы потом.

В ставшей уже моей комнате Иван помог с юшманом. Накинул его, ремни затянул, перепоясался. Ерехонку с собой прихватил, мало ли что. Опять железо к земле прижало. Ну да ничего, конными пойдем, если далеко.

Вышел, взял скакуна под уздцы.

– Пантелей, со мной. Межаков, здесь жди. К бою готовься.

Начали спускаться.

Богатырь, ставший моим личным телохранителем, топал рядом. Коня, если понадобится, я думал, добыть ему внизу. Уверен, там паслось несколько. Не всех же к реке отправили. Каких-то оставили на засеке.

Путь был непрост.

Перекопанная и выгоревшая территория южной части холма удручала своим видом. Поистине – адский, проклятый пейзаж места вчерашней битвы и противостояния с огненной стихией. Черный, угольный, вперемешку с серым от золы цвета заполняли все. Кое-где все это еще дымилось. Запах стоял отвратный – гарь, жженое мясо, паленые тряпки. Он бил в ноздри и раздражал.

Прикрыл лицо рукой, дышал через рукав.

Конь нервничал, ему не нравилось идти здесь, но это был самый короткий путь. Иначе делать большой крюк или ждать гонца в поместье. Лишние минуты, которые могут оказаться ой как важны.

Полковые и беломестные казаки расположились слева, ниже всей этой выгоревшей территории. Больше в лесу. Я видел край их лагеря. Там люди собирались, снаряжались. Слышались приказы, крики, шум.

– Что воевода? – Выкрикнул кто-то.

– Дозор! Готовимся!

Человек кивнул. Подготовка продолжалась.

Бойцы Серафима стояли где-то справа. Их я пока не видел. Далеко.

Мы спустились, вновь вокруг стало зелено. Первые рвы казацкой обороны хорошо удержали пламя от распространения на юг. Где-то на другом конце просеки я увидел торопящегося к нам гонца с заводной лошадью. Двинулся ему навстречу. Он сокращал дистанцию быстрее, я еще не влетел в седло, пока это вроде было не нужно.

Подлетел, спрыгнул, вытянулся.

– Воевода, татарский отряд идет с посольством к тебе.

Ну, все, как я и думал.

– Много их?

– Тридцать где-то. Главный мальчишка у них, молодой. Мубарек Герай сказал, что от самого сына хана.

Ох ты, как повернулось-то. Хотя что-то такое я и предполагал. Вряд ли это был какой-то иной знатный юный татарский воин.

– Такой... Высокий, худой, лет четырнадцать? Богато одетый.

Я больше констатировал факт, чем спрашивал.

– Ну, одет он небогато, по-дорожному больше. Но оружие при нем очень дорогое. Кинжал один, с каменьями. – Служилый человек вздохнул. – Один он чего стоит.

Не ошибся, внук хана. Он мне так и не представился при нашей прошлой встрече. Оказывается – Мубарек его зовут. Уверен – раз пришел сюда сын самого Джанибека Герая, то дело миром решится.

Так, надо организовать им прием, только без всякого пафоса, по военному, по-деловому. Да и в центр лагеря тащить татар – негоже. Первое. Любой посол, он же разведчик. Зачем татарскому предводителю знать, сколько нас, какие у нас потери? Незачем. Пускай довольствуется тем, что ему сбежавшие от нас расскажут. А они врать будут с три короба. У страха глаза велики и нужно же оправдать свое бегство? Второе, немаловажное. Бой был. Люди потеряли родных и близких. Били вчера татар. А сегодня посол, да еще и богатый с малыми силами.

Как бы не вышло чего.

Я, обдумав ситуацию, быстро начал раздавать приказы. Судя по словам гонца, в запасе у нас было какое-то еще время. Отряд вместе с патрулем шел, не спеша, а его послали вперед, чтобы предупредил. Еще каких-то войск, враждебно настроенных сотен замечено не было. Все, кто вечером ушел в Поле – не вернулись обратно.

Пока творилась вся эта суета, я лично добрался до Серафима и его отряда. Бывшая посошная рать стояла ближе к Дону. Поговорил с мужиками, как до этого с казаками. Принял их клятву на верность. Сам слово свое молвил. Сотником назвал батюшку, а по факту завершения забрал с собой. Встречать посольство нужно, имея представителя веры православной. Так, правильно будет.

Остальное время заняли какие-то мелкие, незначительные дела, суета, разговоры, приказы. Несмотря на подход посольства, сборы и перевоз снаряжения в Воронеж продолжался. Я даже постарался ускорить его.

Спустя полтора часа все для встречи было готово.

Наш отряд тоже в тридцать человек выдвинулся к границе леса и Поля чуть южнее острога. Взяли с собой кушаний, которые приготовили девушки из острога, а также несколько подстилок, коврами называть это как-то язык не поворачивался. Все это, чтобы, если переговоры затянутся, мы могли не говорить с коней, а разместиться хоть с каким-то комфортом.

Со мной был Григорий, Серафим, Яков и, конечно, верный Пантелей. Охрану взял из сотни подьячего Разрядного приказа. Остальных сотников и атаманов я предупредил о переговорах, потребовал не отвлекаться от сборов, но быть начеку. Чершенский старший и Межаков тоже порывались. Первому пришлось отказать, уперевшись в то, что уж больно противоречий и ненависти между казаками и татарами много. А кровь мне здесь вообще не нужна была. Миром все пройдет и славно будет. Второму пока не доверял окончательно, проверить надо мальчишку. Да, проиграл мне и слово дал, но на сколько его хватит? К тому же отец-то за Лжедмитрия воюет. Вручил его пока в умелые руки Франсуа и тот начал уму, разуму обучать, понемногу, с базового фехтования.

Глянул я на них и задумался. Удастся ли одолеть француза и насколько легко. На моей стороне неведомые ему сведения, собранные десятками поколений фехтовальщиков. Но, у него-то боевой опыт и опыт дуэлей с отличными бойцами. Бой будет интересным, это уж точно.

Еще связанными мы вели, посаженных на плохоньких лошадок, беев. Самого Багатура я разместил на лошади средней руки. Все же этот боец вызывал у меня некое уважение. Простой, хороший воин, делающий то, что должно. Не струсил в тяжелый миг. Да, враг, но вполне достойный.

Все татары, сопровождающие нас, молчали. Только злые взгляды бросали. Лица кривили.

А еще две лошади везли тело Кан-Темира и его голову.

Добрались. Место было красивым. Слева и справа лес, густой. Там старицы и заболоченная территория. За спиной – просека, что люди Жука за зиму вырубили. От Поля к холму, на котором острог. Солнце, взошедшее в зенит, припекало, ярко освещало, уходящее далеко вперед зеленое море. Степь без конца и края. По ней к нам приближались послы.

Есть хотелось, время обеда прошло, а перехватить мне удалось только пару сухарей. Но работа требовала моего присутствия. Уж больно важны были эти переговоры. После них – уже и отдохнуть можно, спокойно сидеть в остроге и приказы раздавать.

Расстояние сокращалось. Когда между нами и татарами осталось каких-то метров сто, от их отряда отделился наш патруль, ускорился, подъехал. Степняки остановились, выжидали.

Служилый человек кивнул мне, проговорил:

– Мы их в поле встретили, воевода, и сопроводили. Говорят послы от Джанибека Герая. Главный, молодой совсем, Мубарек.

Пока говорил, я изучал пришедших людей. Лошади выглядели усталыми – гнали они их, это точно. С рассветом выехали и за несколько часов быстрой скачки преодолели путь от стана сына хана до... Где там их дозор увидел?

На каждого всадника по три скакуна.

Люди – без доспехов, налегке. Хотя... Один всадник, что стоял подле внука хана, вел четыре лошади и казался мне знакомым. Хотя татары были для меня прилично так похожи друг на друга. Один скакун был нагружен скарбом. Не сильно, чтобы не менять его каждый раз. Но. Имущество там какое-то было. Дары?

Остальные, снаряженные для быстрого рывка и отхода, а не боя. Это видно было сразу. Опытные, личные телохранители и приближенные. И во главе тот самый парень, что встретил меня в татарском лагере. Тот, кто знал русскую речь.

Да, для вас то он молодой, а для меня с моим то, современным, восприятием – совсем еще юнец. Школьник, если так задуматься. М-да, были времена. В три года на лошадь сажали казака. Да и татарина, уверен, в такое же время. А дальше – опыт и школа жизни.

Боец, что доложился, ждал моей реакции.

Я кивнул, привстал на стременах. Всмотрелся. Мальчишка улыбался, толкнул своего коня пятками и двинулся чуть вперед, один. Кто-то из сопровождения попытался перечить ему. Но внук хана только руку поднял. Даже слова не сказал.

Последовал примеру и двинулся ему навстречу, оставив своих собратьев и всю нашу процессию за спиной.

Поравнялись где-то посередине. Полсотни метров туда, полсотни – обратно. Если тихо говорить, вряд ли даже с отличным слухом кто-то что-то сможет разобрать. Слишком далеко. Вот и отлично.

– Рад видеть тебя, русский воевода. – Мубарек, судя по его выражению лица, действительно был рад. Он не боялся, смотрел с довольной улыбкой, с неким уважением и интересом.

– И я тебе рад, сын Джанибека Герая, да будут долги лета его жизни, и приумножится достояние. – Чуть склонил голову в знак уважения. – Я узнал твое имя от своих воинов, славный Мубарек.

– Да, я встречал тебя неофициально. Не назывался. А теперь скажу. Я Мубарек Герай, сын Джанибека Герая, приемного сына Селямета Герая и потомок Чингисхана.

Я с трудом сдержал пренебрежительную мину. Так-то, наверное, и вправду была в нем какая-то капля крови от Чингизидов. Только... Ну настолько же давно это было и настолько размылось, что и... Но, у нас же тоже... последний прямой наследник Рюрика умер без наследника и получай Смуту!

Он тем временем продолжал.

– Русский воевода. Игорь. Я послан отцом, чтобы либо увидеть триумф Кан-Темира и его воинства, узреть переправу и сообщить об этом отцу, либо... – Он понизил голос. – Либо поздравить тебя с победой.

Улыбка расплылась на моем лице. Я кивнул ему.

– Игорь Данилов, ты нам очень помог. Я уже говорил тебе там. Даже не одолей ты Кан-Темира, само твое появление в лагере отца уже знак, данный нам самим Аллахом, не меньше. А то, что ты одолел мурзу...

Он сделал паузу, подбирал слава.

Понятно, что моими руками вы разделались с опасным конкурентом. Вероятно, предотвратили покушение или даже попытку переворота. Теперь те, кто колебался, будут стоять за вами прочно. А те, кто отступил, будут слыть трусами и неудачниками.

– Я стоял за свою землю, внук хана. – Сказал я спокойно.

Он вновь улыбнулся.

– Мне чудно это произносить. Русский воевода, убивший сотни моих соотечественников, тем самым помог нам стать сильнее. Не потерять в ваших землях и ради ваших амбиций еще больше людей. Да, ясырь, это деньги. Но, сейчас в Бахчисарае нужны не они и не столько они, сколько острые сабли и верность беев.

Зачем ты все это мне говоришь, парень? На хитрость вроде бы не похоже, но ожидать от молодого дипломата можно много.

Я следил за ним. Вряд ли он будет рисковать своей жизнью, и пытатся сделать что-то мне. Все же, он же должен понимать – я сильнее и опытнее. Дернится к оружию, ему конец. А отряды наши примерно равны.

Отдать жизнь, чтобы отец пошел на русских войной – звучит как бред. Может, они хотят и дальше видеть меня в союзниках? Неужто решили, что я... Как там по слухам, которые Яков привез – внук Грозного и будущий царь?

Хм...

В переговорах всегда можно ожидать какой-то подвох, так что – смотри в оба, Игорь и слушай.

– Скажи, как погиб мурза? Как пес? – Лицо приобрело пренебрежительное выражение.

Это ты зря. Даже если он твой враг, все же не стоит так относиться к павшим. Лучше извлечь из случившегося опыт.

Проговорил:

– Кан-Темир пал с честью, как настояний мурза.

– Да? И как же? – Поднял бровь парень. Удивление не было наигранным. – Трусливые беи, что вернулись в наш лагерь ночью и утром валялись в шатре моего отца. Выли, молили о пощаде и прощении. Они говорили моему отцу, что ты сам шайтан, сам Иблис во плоти. Ты призвал на наше славное войско огонь небесный, натравил мертвецов, и сама земля встала против татар.

Я криво улыбнулся. С трудом сдержал смех и показал это послу. Он должен это считать и увидеть.

– Трусливые беи, внук хана, видели многое. Но они стояли так далеко от места боя, что ничего не поняли. Да, я поджог часть леса. Но отважный Кан-Темир ринулся в огонь. Не убоялся. Там за стеной пламени мы сразились с ним.

– Так как он погиб? Что мне сказать отцу?

– Кан-Темир сражался отважно. Я убил его, сам. Отсек голову. Этому есть несколько свидетелей. – Я махнул рукой, указывая на пленных татар.

Мубарек Герай кивнул, спросил:

– Зачем ты привел сюда моих соплеменников. Вижу там известного сотоварища Багатура, Гирея Дивеева.

– Все они, это попавшие к нам в плен беи. Багатур, близкий сподвижник мурзы Кан-Темира. Они славно сражались, и я хочу воздать им дань уважения...

Парень слушал, кивал, на лице его все сильнее росло удивление.

– Хочу отпустить. – Мубарек дернулся, уставился на меня не понимая.

Молодо-зелено. Отец бы твой понял. Эти люди еще больше сделают для меня в ваших рядах. Да и для вас. Если вы их помилуете, конечно же.

– Ты невероятно великодушен, воевода Игорь. – Неспешно проговорил Мубарек. – Как же мы можем оплатить за такой дар.

Доведите их до вашего стана живыми, этого мне хватит.

– Мудрый Мубарек Герай. – Я улыбнулся. – Ты молод, но уже знаешь и понимаешь больше, чем многие старцы. – Здесь конечно приврал, польстил мальчишке, но так было надо. Продолжил: – Все, что мне нужно это мир на моей земле. Уходите в Крым. Если твой отец станет там ханом, я буду рад этому. Я пошлю ему гонца и дары. Он мудрый политик и отважный воин.

– Хорошие слова, Игорь. Ты продолжаешь удивлять меня. Ты отчаянный, но добродетельный. Эта земля, эти люди, в вас столько всего непривычного мне. Но ты многому меня научил, русский воевода

– Я не отпустил этих людей утром. – Перевел я тему. – Только потому, что опасался за их жизни. Отряды трусливых беев могут бродить по степи и как они обойдутся с отпущенными мной? Не выместят ли на них злость. Очень рад, что ты пришел и сможешь сопроводить их в стан своего отца.

Парень склонил голову.

– А тело Кан-Темира. Его голова?

– Они здесь. – Я указал на двух сцепленных друг с другом лошадей, между которыми покоился на специальном подвесе аккуратно уложенный в мешок труп мурзы. Бахтерец и одежду с него не сняли. Кровью было пропитано все, и скакуны немного нервничали.

– Хорошо. – Он кивнул. – Мы заберем его с собой.

– Да.

– Отец просил меня спросить, желаешь ли ты жен Кан-Темира. Они в нашем плену. Но ты имеешь полное право обладать ими.

Вот дела. Жены. Говорить по-нашему они не умеют. Какой в них толк? Еще нож ночью в сердце вонзят. Нет уж.

– Нет, я не хочу позорить этих женщин. Я плохо знаю ваши традиции. Но они спаслись. Их место среди соплеменников.

– Ты продолжаешь удивлять меня добродетельностью.

– Почтенный Мубарек Герай, есть один человек, который был бы мне интересен. – Высказал я свою мысль.

– Кто же?

– Слышал я, что среди людей, к которым прислушивался Кан-Темир был некий... – Я специально замялся, показывая, что мне сложно подобрать слово. – По-русски это будет, колдун, по-польски ведьмин, вероятно. Мудрец.

– Да, я тоже слышал. Но когда я уходил с восходом от своего отца, его еще не было среди пришедших и пойманных. Зачем он тебе?

– Интересный человек. Поговорить хочу. И... – Я улыбнулся. – Мы на Руси не любим колдунов, если он действительно такой, то сожжем его.

Это я сказал специально. В целом, мне было плевать на этого гадателя, но чтобы отвести от себя всякие наветы в колдовстве, стоило проговорить что-то такое. А то уверуют татары, что я сам сын сатаны или как там у них дьявола зовут в Коране? В текущей ситуации оно мне не надо. Они уже мне не враги. Они уходят. Вот на севере, пускай кличут и чертом, и бесом, а здесь – лучше сформировать добродетельное впечатление.

Внук хана смотрел задумчиво. Выдержал паузу, проговорил.

– Да, хорошо. Я скажу об этом отцу.

– Что-то еще?

Я понимал, что говорить нам особо больше то и не о чем. Сидеть, вкушать и отдыхать в компании татарина мне как-то не очень хотелось, и я не предлагал этого.

– Прежде чем я поверну обратно в степь, у меня все же есть для тебя один дар.

– Какой?

– Помнишь, того татарина, который опознал Тутая Аргчина?

– Не очень, но понимаю о чем ты.

– Он желает служить тебе.

Лицо мое изменилось на удивленное. Такого я не ожидал.

Глава 7

Мубарек Герай поднял руку, махнул. К нам двинулся один из его сопровождения. Он до этого казался мне знакомым, и у него было целых четыре лошади.

Не доезжая несколько шагов, он спрыгнул, поклонился в пол. Поднял взгляд.

– Он плохо говорит по-вашему, воевода.

– Чем обязан такой честью? – Я приподнял бровь.

Мне не очень нравилось иметь подле себя татарина. Хотя в какой-то мере, он будет чертовски полезен. Знание языка и обычаев этих людей может пригодиться. У Лжедмитрия вроде касимовские татары в охране. Удастся ли как-то это использовать? Русскому только его обучить как-то нужно.

А сам он кто? Соглядатай крымского хана? Может быть, только сообщать о происходящем он как будет? Передача информации во времена Смуты – дело очень долгое. Да и умеет ли этот человек вообще писать? Ведь это навык далеко не всех живущих сейчас.

Кланяющийся мне татарин уставился на внука хана, что-то проговорил, вновь поклонился. Мубарек посмотрел на него, смерил взором, вздохнул, повернулся ко мне.

По его поведению я считал, что затея этого перебежчика не очень-то нравится и радует внука хана, но почему-то они с отцом на нее пошли. Дань уважения? Или какие-то долгоиграющие планы. Скорее – второе.

Мубарек, немного скривившись, проговорил объяснение:

– Он поклялся Аллаху, что будет служить тому, кто накажет Тутай Аргчина.

Логика в этом есть, но весьма странная.

– Так наказал его не я, а твой мудрый и уважаемый отец. Я только доставил ему этого человека, разбойника и, как я понимаю, изменника.

– Этот воин. – Парень вздохнул, скосил глаза на напрашивающегося в мои бойцы татарина. – Очень упертый. Не хочу оскорблять его, но он настоящий... Как это, по-вашему. Фанатичный. Вот. Он давно пытался всеми силами разыскать Аргчина. Он просил всех, кого только можно и даже нельзя. Думаю, он... Ммм... – Мубарек вновь подбирал слово, дотронулся до своей головы, почесал. – Без ума, безумен. Вот. Тутай убил всю его семью. Мать, отца, жену, детей. С тех пор этот человек ищет его и преследует. Он продал все, что у него было, что оставалось у его рода. Брался за любую работу и все, что зарабатывал, пускал на поиски...

Прямо-таки все.

– Внук хана, я вижу, что у него четыре лошади и одна прилично нагружена. Он достаточно богат.

– Нет, Игорь. Его лошадь только одна, лук и кинжал. Остальное – это дар моего отца. Хан сговаривался с Шуйским о том, что приведет ему войско. Хан умирает в Бахчисарае и Джанибек Герай, который скоро, благодаря тебе, займет его место, ничем не связан с вашим царем. Но, он чтит обещания отца, поэтому послал хорошо снаряженного воина. Бесплатно.

Это звучало как бред и как насмешка. Вместо десятка тысяч прислать одного. Но... Мне было плевать на взаимоотношения татар и Шуйского. В том случае, если степняки развернутся и уйдут, что и как они напишут и преподнесут сидящему на троне царьку, как высмеют его – не интересно. Не имеет отношения к нашим делам здесь.

– И ты хочешь, чтобы я взял его? – В голосе моем звучало удивление и некоторое раздражение. – Как я могу доверить этому человеку.

– Так желает мой отец. Такова воля Аллаха, как говорит этот воин. – Мубарек пожал плечами. – Он в твоей власти. Он сам лишил себя свободы, поклявшись перед Аллахом. Он и сейчас поклянется, если нужно.

– Как хоть его зовут, почтенный внук хана.

– Он просит называть себя Абдулла. Иного, прошлого имени, у него больше нет.

– Хорошо. Переведи ему, почтенный внук хана, что я возьму его с собой только в случае, если он обещает выучить мою речь. До этого, я заберу все его оружие и снаряжение. Верну только тогда, когда он сможет дать мне клятву на русском языке. Кормить обязуюсь, но придется работать. Учитель у него будет строгий. Согласен ли он? Если нет, то мне он не потребен. Воин, не понимающий речь командира, бесполезен и опасен.

Мубарек кивнул, перевел мое требование Абдулле. Тот, на мое удивление, не задумываясь кивнул, поклонился, что-то проговорил.

– Абдулла говорит, что выучит язык и поклянется тебе. Если надо, он на своем горбу будет таскать тебя, будет убивать твоих врагов голыми руками, грызть зубами и спать как пес на земле. Пока не умрет, будет верен и будет рад когда-то сказать тебе твоим языком об этом.

Помнится, сын хана говорил что-то о фатализме. Что мы русские уж больно не ценим свою жизнь. А здесь вот пример огромного самопожертвования. Весьма странный, но... Я понимал этого человека. Во время службы в прошлой жизни советскому союзу я сталкивался с таким в восточных странах. Афганистан...

Из нахлынувших воспоминаний меня вывела фраза внука хана.

– Если ты принимаешь этот дар, то я должен сказать тебе еще одни слова, Игорь.

– Говори.

– Ты храбр и славен, воевода Игорь. – Говорил он без сарказма и какого-то официального чинопочитания. Казалось, мне, от души. – Я рад, что познакомился с тобой. Мы уходим в Бахчисарай завтра, на рассвете. Надеюсь, пока жив я на этом свете, нам не придется скрестить клинки на поле боя.

Он поднял руку в знак прощания.

– Ты мудр и славен, внук хана, Мубарек. – Произнес я, стараясь говорить в той же манере. – Я тоже рад нашему знакомству. Я остаюсь здесь, на своей земле. Надеюсь, пока жив я на этом свете, мне не потребуется убивать твоих соплеменников.

Кивнул ему. Он толкнул своего скакуна пятками, развернулся к своим, сделал несколько шагов.

Поднялся в стременах. Дальше последовала громкая фраза на татарском.

Они перестраивались и собирались уходить в Поле. Посольство завершилось достаточно быстро. Степняки ждали последнего. Когда им передадут тело Кан-Темира и живых пленных.

– Отпустите беев! – Выкрикнул я своим.

Они повиновались, произошла небольшая суета, и отпущенные всадники устремились к татарскому посольству. Подавленные, с опущенными головами, смотрящие под ноги лошадям, двигались они навстречу бескрайнему полю.

Только Багатур вскинул голову, чуть помедлил и двинулся к своим последним, вслед за остальными.

– Желаю тебе выжить, Багатур! – Выкрикнул я.

Пускай Мубарек видит мое уважение к этому человеку. Думаю, это сможет помочь ему.

Глядишь, это убережет Гирея Дивеева от очередных попыток повести татарские рати на север. Лишний раз подумает, кому жизнью обязан и почему не стоит воевать с русскими.

Багатур дернулся, уставился на меня. Ничего не сказал. Но молчание говорило само за себя. То он ругался, шайтаном кликал, а здесь?

Усмехнулся им вслед. Развернулся.

Вернулся к своим вместе с татарином и его лошадьми. Весь мой отряд смотрел на юг, куда уходили степняки, забрав с собой бывших пленных. Солнце припекало, хотелось есть, а в душе стояло чувство завершенного большого и невероятно важного дела.

Неужели все! Я повернул татарскую рать вспять!

Хотелось плясать от восторга или пришпорить скакуна, погнать вскачь. Сдержался с трудом. Все же – я не мальчишка, хоть и выгляжу так. Я воевода! Мне этих людей на север вести.

– Это кто? – Григорий вывел меня из приятных неспешных раздумий. Смотрел на сидящего в седле степняка. Прямо буравил его взглядом.

– Да так, татарин один, Абдуллой зовут, по-нашему он примерно как ты по-ихнему. Очень плохо. – Хмыкнул я, сделал короткую рожу, но подьячий явно ждал еще каких-то пояснений. Пришлось продолжить. – Помнишь того степняка, что мы у Маришки взяли? Так вот, он у этого Абдуллы убил всю родню.

– Помню, воевода. Мы-то здесь причем?

– Я же этого Аргчина сыну хана подарил. Вот этот Абдулла теперь служить мне обязуется. До смерти.

Подьячий посмотрел на него, потом на меня. В глазах стоял вопрос, и он тихо все же его высказал.

– Воевода может мы его... – Он кашлянул хрипло так, горла под своей тощей бородкой коснулся. – Того?

Жестко, ой жестко, собрат мой.

– Думал я. Полезным может быть.

– Твое дело. Но не верю я этим степнякам. Глаз да глаз за ним. А у нас тут своих дел хватает.

– Понимаю.

Ох, подьячий, сказал бы я тебе, кому тут из всех нас верить можно, ты бы удивился. Чем больше станет наше воинство, тем больше в нем будет противоречий. Да, всех нас ведет одна цель. Одна идея, но это пока. Все мы связаны присягой. Но разве это сможет удержать всех людей от заговора, бунта и прочих выражений недовольства? Ведь сейчас каждый не только за землю Русскую сражается, но и все больше свои интересы осознавать начнет. Уже вон – «олигархи», торгаши из Нижнего Новгорода появились, голову подняли, заявили свое здесь в пограничье. А до них то сколько? Полстраны, считай, проехать надо. Еще казаки с Дона и воронежские люди – тоже со своими мыслями и желаниями. Уже три силы.

Дальше будут иные города присоединяться. А еще бояре. А они все – те еще интриганы. И в стане каждой группировки тоже не все едино, у каждого свои интересы.

Что дальше будет, когда вольются к нам отряды пограничных городов, что будет в Ельце? Не ясно.

Тяжела работа, ох тяжела, только сделать ее больше некому.

– В острог. Работа не ждет. – Я толкнул коня пятками, и наш отряд двинулся в обратный путь, оставляя за спиной зеленое бескрайнее Поле.

Лагерь встретил шумом, гамом, сборами.

Сотни постепенно снимались и выдвигались на север.

Первыми на лодках, сопровождая раненых и имущество, ушли стрельцы. Часть их возвращалась уже несколько раз за день, вновь брала грузы и раненых и вновь двигалась на север. Работали люди не покладая рук на веслах, сменялись.

Полковые и беломестные казаки переправились через Воронеж чуть выше его впадения в Дон и двинулись по правому берегу. В мое время там стоял вошедший в черту города поселок Шилово. Путь им предстоял неблизкий, но до ночи должны добраться.

Казаки Чершенского тоже двинулись к городу тем путем, которым сюда пришел я с Тренко и Филкой. Оставили здесь своих раненых и человек сорок бойцов, чтобы стать выдвинутым к границе степи форпостом.

Конные дети боярские и дворяне, собранные Яковом, готовились к переходу. Часть коней, почти все, что были захвачены, уже ушли вперед. Эти люди ждали меня, должны были сопровождать. Специального приказа я им на такое не давал, но как-то оно само так вышло, что именно подьячий Разрядного приказа и Тренко оставались последними.

Сам я распрощался с сотниками и атаманами, расхаживал по лагерю, проверял все ли погружено, что вывозится, а что остается. Все же казакам – становящимся дальним дозором воронежским нужно было оставить вдосталь провианта. Нужно было проконтролировать, чтобы лишнего не забрали. Ценное имущество Жука тоже уже спустили вниз, к сходням. Ждали возвращения лодок.

Я пока раздумывал, уйти ли на последних лодках с Филаретом, чтобы к закату тоже уже быть в городе или трястись в седле вместе с конницей. Ждал, когда же они вернутся и пока что занимался последними приготовлениями и проверками. Расхаживал по лазарету, изрядно опустевшему за день, по склону холма.

Скоро все это пространство будет занято лагерем пленных татар. Они под присмотром, связанные, уже таскали сюда бревна от наших укреплений. Видимо, оставленный здесь малый атаман над донцами собирался расселить всех по шалашам и ждать выкупа. Лезть в эти рабовладельческие дела мне совершенно не хотелось. Воротило от одной мысли, что человека, пленного вот так запросто продать можно, но... Время такое. Они пришли убивать нас, знали, что их ждет.

Возьми они верх, такая участь ждала бы моих подчиненных. А то и более страшная. Быть проданным в Турцию на галеры пожалуй похуже будет, чем у нас тут посидеть, в хуторах да деревнях поработать.

Слева от входа в острог Франсуа по моему приказу тренировал моих новообретенных телохранителей. Пока на палках, до стали дело не дошло. Я, поняв, что все основные дела сделаны, наблюдал. Поражался, как этот человек, не знающий ни русского, ни тем более татарского языка, объясняет людям основы фехтования. Выходило хорошо.

Помимо Пантелея, Богдана и Абдуллы тут же был еще и Ефим.

Француз, держа в руках палку и вручив ученикам такие же, показывал на нее. Затем на клинок. Говорил определения. Именовал на свой заграничный лад позиции. Двигался, указывал на ноги. Даже начертил на земле большой круг. Переступал по нему.

Махнул рукой, пригласил Пантелея. Тот шаг сделал, другой, равновесие начал терять. Француз не смеялся, не улыбался – указал на одну ногу, затем на другую, показал как надо, в чем ошибка. Чуть присел. Махнул рукой, предлагая повторить.

– Джамбес, джамбес месьерс. – Показывал на ноги.

М-да...

– Ноги, ноги в фехтовании решают многое. – Проговорил под нос.

Дал наказ им повторять, сам улыбнулся мне. Проговорил громко.

– Еще один день. Завтра. А потом, утром, я жду тебя, Игорь. Это будет славный бой.

Я улыбнулся ему в ответ, махнул рукой.

– Да, я помню, еще один день.

Он продолжил обучать моих приближенных. А я смотрел на них пристально, думал. Пантелей, что ни есть – русский богатырь. Огромный, массивный, бородатый. Но, не лишен он воинской сноровки. Только кажется он совершенно неловким и малость глуповатым увальнем, этаким деревенщиной. Но на деле это обман. Все, через что мы прошли говорит, что он многое может. Положиться на него можно как на себя. Не подведет. Что до остальных?

Проверять надо каждого.

Казак с виду шустр и ловок. Умел с саблей, машет быстро и ловко. Стиль больше хаотичный, танцующий. Легким клинком, как и мне, ему приятно работать. Но бьется совсем иначе. У меня, выработанная годами, больше защитная английская школа. Хаттон. А это что-то из народного. Больше на джигитовку похоже. Но, слишком неумело, с ошибками, и ноги вразнобой с руками действуют.

Однако, если подучить, подтянуть – в пешем бою будет машина для убийства.

Татарин с саблей был вообще не очень хорош. Поднимал клинок высоко, привык с коня рубить. Это сразу видно было. Удары мощные, хлесткие, секущие. На манеру Григория похоже. В пешем бою от такого толку мало. Но, уверен, с луком он всем моим бойцам фору даст. Степняки в седле с малых лет. Умеют многое. Этот его навык мне пригодится.

Но, не подведут ли меня эти двое? Удержит ли клятва? Уверенность в этом у меня была, но все же не абсолютная. Проверить делом нужно.

За спиной я услышал шаги. Это был мой слуга.

– Ванька, ты чего крадешься?

Обернулся, уставился на него. Выглядел он напряженно и как-то несколько раздосадовано.

– Хозяин, мы когда отбываем? Готово все.

– Скоро, Ванька. – Я чувствовал, что какой-то немой вопрос у него застыл не высказанным. – Чего хотел?

– Я это. – Он мялся. – За девушек просить пришел хозяин.

– А что с ними? Одна замуж выходит вроде. Суженный ее вместе с братом к Серафиму в сотню влились, с ним идут. Ее, вроде как, с собой берут.

– А остальные? – Он поднял глаза. – Казаки, народ лихой, нельзя же девок так оставлять.

М-да, не подумал я, военный лагерь, три девушки и полсотни мужиков, да еще и раненые.

– Молодец. У них семьи, мужья, отцы... Кто есть? Куда возвращаться?

– Да давно они из домов-то ушли. Куда возвращаться-то? Кто их возьмет.

Дела.

– Ладно, Ванька. Заберем с собой в город, в терем.

Его глаза аж расширились, не думал он, что так просто будет меня убедить вытащить девушек из их плачевного положения.

– Фрол Семенович Войский с Савелием им науку медицинскую расскажут. Обучат. Лазарет нам в войске нужен будет.

Он закивал.

– Так я передам.

– Да, давай. Готовься, скоро выходим.

Слуга убежал, я двинулся еще раз глянуть не подошли ли лодки.

Пока нет, но отряды Серафима, сплоченные им и мной во время боя, собрались внизу, выдвигались к переправе. Как лодки подойдут, их всех перевезут на правый берег Дона и двинутся они вслед за сотнями воронежских казаков.

Вернулся к французу.

– Франсуа!

Тот отвлекся от объяснения очередного движения бойцам, глянул на меня.

– Спускайся, пойдешь с Серафимом, священником. На марше будешь учить бывших крестьян строевому шагу.

Лицо того наполнилось грустью.

– Отыграться решил за все дни, да, воевода.

– Зачем, просто так учить проще. Время, чтобы не терять. – Никакого злого умысла у меня не имелось.

– Уговор есть уговор. – Проворчал он. Махнул рукой бойцам, мол упражнения закончены.

– Этих с собой бери, кроме Пантелея, всех. Завтра утром жду в кремле воронежском в тереме.

– Хорошо.

– Постой. Как они?

– Я только начал. – Усмехнулся Франсуа.

– В общих чертах. Ты же мастер.

– За деньги этих людей можно чему-то научить. За завтра нет.

– Это я понимаю.

– Ладно, Игорь. Здоровяку лучше оглоблю дать, чем рапиру. Саблю вашу потяжелее. Он самый простой. Чуть навык подтянуть и все. Больше я его ничему не обучу, ловкости в руках немного да и так умеет кое-что. Неделя, две и достигнет верха своего.

Я насупился. С одной стороны, выходило, что Пантелей вполне тренирован, а с другой, что француз не видел в нем потенциала.

– Дальше.

– Узкоглазый, просто... – Француз закашлялся. – Даже не знаю, как сказать. Безнадежен.

– Да что же ты моих людей то позоришь, а?! – Напрягся, посуровел.

– Ты просил в общих чертах. Я говорю. Уверен, он отлично бьет из своего варварского лука. Наверное, на коне творит некие неведомые мне чудеса, но в пешем бою с рапирой он навоюет примерно ничего. Бесполезная трата ресурса.

– Что казак и младший Войский?

– Казака научить можно. Хорошо научить. Дерзость только из башки выбить надо, лихость и ярость. Рапира? она холодный мозг любит. – Он постучал себе по голове. – А последний, ну... кой-чего знает, так, по верхам. Думаю можно сделать хорошего мечника.

– Понял тебя. Работай.

– А степняк этот, что – Француз состроил кислую мину.

– Учи. Хотя бы в общих чертах.

– Хорошо. Твои деньги, моя работа.

– Я еще не проиграл тебе. – Улыбнулся, изменив холодную речь, на улыбку.

– Игорь. – Он серьезно посмотрел на меня. – Я нисколько не сомневаюсь в твоем таланте, но пойми... Ваша страна, вы тут... Да чего уж там.

Много берешь на себя, француз. Я тебе через сутки такую трепку задам, поглядим кто пощады просить будет. Улыбнулся невесело.

– Клинки нас рассудят.

Он пожал плечами и отправился собираться.

Глава 8

Где-то еще час по моим прикидкам ушел на последние сборы.

Лодками было бы быстрее, но я все же воевода. Не моряк и не казак – поэтому войти в Воронеж решил конно вместе с конницей. По факту мне было плевать, но дух времени требовал.

Последние люди, что должны были уйти сегодня, погрузились, а мы с Яковом и Тренко, возглавив нашу кавалерию, двинулись на север. К ночи должны добраться. Паром будет ждать. Там же на переправе близ города по моему приказу уже сооружены несколько дополнительных плотов для перевозки лошадей.

Готовил все наперед. Отряды, что уходили первыми, формировали техническое оснащение для ускорения переправы и сбора остального войска.

Оставляли мы за собой в остроге полсотни казаков братьев Чершенских. Еще примерно столько же раненых их людей и несколько дозоров из служилых людей. Последние должны были вернуться ближе к ночи, отдохнуть, ночевать, и поутру от укрепленного хутора двинуться в город. Это порядка двадцати человек, что стояли сейчас в Поле и несли дозор.

Уже завтра их сменят казаки.

Путь был неблизкий, но я рассчитывал, что пройдет он без приключений. Рядом ехали Яков, Тренко и Григорий с Пантелеем, которые тоже формально входили в сотню дворянской конницы, хоть и стали мне близкими сотоварищами. Первый – советник, писарь и правая рука, второй – телохранитель, на которого положиться можно считай во всем.

Первым заговорил подьячий Поместного приказа:

– Воевода, татар одолели мы, дальше что? – Погладил свою чахлую бороду. Добавил. – Когда на север?

Последняя фраза звучала как-то холодно. Чувствовалось, что, несмотря на клятву и доверие ко мне, не хотелось ему идти воевать. Угроза миновала, а что там дальше будет, что Смута, может, как-то само образуется. В целом – от него я иного и не ждал. Он все мои действия встречал со вздохом и скрепя сердце. Однако всегда делал то, что требуется, и то, что нужно. Такого человека при себе иметь – золото. От спешных поступков отговорит, охладит, кода потребно.

Чуть помолчав и подумав, я произнес:

– Считать надо и думать. Совет хотел собрать завтра, собратья.

– Так, тут все мы, кха... други твои... кха – Прокашлял Яков.

Вот и некоторый раскол наметился. Мы здесь все "други", а казацкие атаманы, значит – кто? И стрельцы? Ладно, это мелочи. Ну не любят помещики казаков, куда деваться от этого.

– Перед прочими сотниками, а в особенности Филаретом второй раз говорить, повторять. – Я усмехнулся, сделал вид, что не понимаю. – Ну да ладно, собратья. Думаю, неделю точно здесь в Воронеже посидим. Француз хоть что-то рассказать нам сможет, полки как-то сформируем по-новому. Учения проведем. Может, даже дней десять. И, думаю, двинемся.

Они ехали рядом, молчали, ждали чего еще скажу. Продолжил.

– В Ельце людей еще соберем и дальше на север. К Серпухову нам надо. Там татар ждать будут люди Шуйского, а дождутся нас. Там с ними и поговорим.

– А дальше? – Это был Яков.

Тренко и Пантелей молчали. Первый не был дипломатом и политиком. Он хороший боец и славный командир, во всех этих делах умных копаться – не его. Даже завидовал ему немного. Голову мне все сильнее ломать приходилось, чтобы выходы найти в этой исторической ситуации. Второй – хорошо умел исполнять приказы и ехал рядом только потому, что ощущал себя моим телохранителем. Через многое мы с ним вдвоем прошли.

– Дмитрия разобьем. – План у меня некий на этот счет был. – Слышал я, что татары у него в охранении. Касимовские.

– Да, что-то такое и я... кха, черт... Слышал. – Кивнул Яков.

– А Касимов недалеко от Нижнего. Думаю, связи какие-то у них есть. Вроде как, недавно взяли верные Нижегородцам силы столицу ханства. Думаю, использовать мы это сможем. Поэтому с собой взял я этого татарина Абдуллу. Свой со своими лучше договорится.

Не то чтобы я прямо ставил на это, но вариант таких действий был. О лагере Лжедмитрия подробнее стоит расспросить Фрола Семеновича Войского. И время у меня на это будет.

Пока что в голове моей зрел такой план. Елец, дальше Тула, потом Серпухов. Где-то там по дороге армии Лжедмитрия двинутся на нас. Не потерпит воровской царек, что у него по тылам какие-то войска ходят, фураж его себе берут и людей тоже. Мы не татары – мы не сжигаем и не грабим, мы в свое войско все это забираем.

Как выступят, им нужно будет дать бой. Действовать лучше всего, разлагая их тылы. Внушая логику того, что царь Дмитрий никто и Шуйский никто – что мы, татар бившие, идем земский собор учреждать и всем миром царя выбирать. Ополчение мы – всей землей русской собираемое. Люди, от всего происходящего уставшие на такое в массе своей, скорее всего, согласны будут.

Конечно, часть особо верных Дмитрию и Шуйскому не перейдет на нашу сторону.

Но, верил я, что в текущей ситуации таких не так уж и много останется.

Дмитрий уже всем показал, что никакой он не Дмитрий. Ляхи его в открытую воренком в своем лагере звали. А как их король Сигизмунд пришел под Смоленск, почти все туда и ушли. Шуйский – все бы ничего, но смерть Скопина показала натуру царя. Недовольных много, только спичку поднеси, полыхнет.

Такой расклад, этим и пользоваться буду.

Основная задача – предотвратить трагедию Клушино так, чтобы переворот против Шуйского все же удался. Надо и войско спасти, и царька Василия с трона сместить. А уже что касается Дмитрия – сейчас его позиции слабы. А мы, идя по его тылам, еще больше их ослабим.

– Игорь, кха. – Яков смотрел на меня. Вывел из раздумий. – Верим мы тебе. Такого, как ты, не видел я еще. Меньше чем за десять дней все с ног на голову перевернул. Кому расскажи, не поверит. И заговор предотвратил и бандитов побил, выжег гадину с корнем. И, чудо чудное, войско собрал, которое татар побить смогло. Сам к сыну хана ездил. Тут, собратья не дадут соврать, и вправду уверуешь, что ты внук Ивана Великого. Как проявление божественное. Вверяем тебе жизни свои. Кха... Ха... черт! – Проговорил не сбиваясь и только под конец закашлялся. Руку поднял, продолжил. – Только мало нас.

– Раз так. Собратья. Что думаете, Елец сам под нас пойдет или придется думать что? – Задал я прямой вопрос.

– Воевода там за царя Дмитрия стоит. Сила какая-то с ним есть. Но... Люди-то качаются. – Пожал плечами Григорий. – Люди жизни спокойной хотят. Справедливости.

– Спокойно не будет. – Более лаконично проговорил Тренко. – Вот и узнать хочу, а как штурмовать-то город? Крепость там хорошая, а нас всего тысяча.

Штурмовать Елец я не хотел. Нужно придумать, как сделать так, чтобы ворота нам открыли, и гарнизон на нашу сторону перешел. Убивать людей Русских, тех, кто за нас встать вполне может, отступиться от служения царькам ложным – не хотелось. Как сделать? На это у меня еще время есть. Диверсия, в этом я толк знал. Подойдем, стены увижу, доведу набросок плана до ума.

Перевел тему.

– Григорий, а что с письмами. Ты же писал в города, что на границе стоят. Ответ есть какой?

– Воевода. – Подьячий погладил бороду. – Шустр ты. Писал. Но там же все татарву ждали. У всех, как и у нас, на границе разбой чинился. У каждого беды свои и дела свои. Разбили мы войско степное только вчера под вечер, новые письма только сегодня утром я с гонцами отправил.

– Сотня верст, это дня два, может, три. – Вспомнил я, что Федор так говорил.

– Два, если две заводные лошади, то два. Можно и за сутки, но это коней теряя.

– Получается... – Я начал вспоминать какое расстояние до близлежащих крепостей. – До Оскола...

– Оскол сто верст, Курск двести, Белгород тоже двести. До Ельца чуть больше сотни. Оттуда Лебедянь и Ливны. Там за день управиться можно. Вот и все наши крепости. В Рязань я писать не стал.

– И что думаешь? И вы собратья?

– Думаю, если кто и придет, то не так быстро, как хотелось бы, воевода. – Проговорил Григорий холодно. – Они же не по мановению руки поднимутся и двинутся. Два дня туда гонец. Это я про Оскол. Курск и Белгород – четыре. Хорошо, если сразу примут, если соберутся, если решат вечером, что выдвигаться вообще нужно. – Он вздохнул. – Сколько на сборы времени? Тут не ясно. Ну и дорога. Армия то не как гонец идет. Медленнее. От Оскола дня четыре марша и это если быстро.

Подьячий говорил толково.

– Карту бы мне, на ней все глянуть и высчитать.

Собратья кивали, карта, дело хорошее. Но, денег она стоит немалых. Судя по тому, что молчали все, ни у кого ничего такого не было. Может, у воеводы воронежского чего имелось.

А еще мне ее обещал нижегородец Бобров. Напомнить надо.

– Мыслю так, собратья, с вами поделюсь, пока едем. – Начал я говорить. – В Москве большое войско собралось. После того, как Скопина отравили, Шуйский, думаю... – А что тут думать, я знал это точно из учебников истории. – Думаю, родню свою бестолковую поставит во главе больших сил. И поведут они полки на ляхов. Смоленск отбивать.

– А чего не додавить Дмитрия? Он же главный враг? – Проговорил Григорий. – Жигмонт сидит себе у города, осаждает. Он на престол не целится.

– Думаю, войско-то у Дмитрия почти все разбежалось. В Калуге он сел, с трудом людей собирает вокруг себя. Слаб. А тут ляхи уже Смоленск давно осаждают, как бы воевода Шеин не поддался, не сдал города. Насколько слышал, воин он суровый, но... – Я сделал многозначительную паузу. – Без еды не навоюешь. Кончится пища, и сдастся город. А Смоленск, это же крепость великая. Если потеряет ее Василий, как бы бунта не случилось. Да и, вроде бы, сын Сигизмунда Владислав на наш престол метится сесть.

– Может и так. – Яков кивнул. – Федор то, ках... Как раз после разгрома Дмитрия Скопиным к нам и вернулся. Зимой. Да и многие наши. И казаки тоже.

– Получается. Василий войска из столицы отведет, а мы, собрав все, что в приграничных городах есть, и по тылам Дмитрия пройдя, как и думал Шуйский, татар, нанимая, царька-то и побьем. А потом и в Москву войдем.

– Как?

– С божьей помощью. – Проговорил я холодно, повторил. – С божьей помощью, собратья. План есть, обдумываю все это постоянно.

Может, узнав про нас, Василий повернет войска от Смоленска и не будет разгрома? Тяжелым камнем на сердце лежал у меня факт поражения при Клушино. Но, все отчетливее я понимал, что глупостью необъяснимой для своих подчиненных было идти вслед московской армии. Бой ей навязывать, арьергардный? Так ее еще проще ляхи тогда побьют.

Надо как-то так сделать, чтобы войско само от дороги Смоленской развернулось. Или развалилось. Люди бы выжили и под мои знамена больше бы их встало. Ведь не закончится Смута тем, что Дмитрия и Шуйского свалю. Не кончится она земским собором. Только тогда завершится она, когда и ляхов, и шведов с Руси выдворю.

Великое дело на плечи свои возлагаю.

– Воевода. – Это был уже Тренко. – То, что ты там, у поместья сотворил, это по-настоящему чудо. Верю тебе. И воины верят. Только вот мы то это чудо видели, все. А другие нет. – Он покачал головой. – Мало нас.

– Знаю, собратья, все знаю. Поэтому и письма писал Григорий, рассылал с гонцами. Поэтому и в Елец думаю идти скоро и думаю, как бы его взять так, чтобы все войско на нашу сторону перешло.

– Елец, город воровской, кха. – Закашлялся Яков. – За Дмитрия там стоят, но и вокруг шаек много. Как у нас с Маришкой было, так и у них. Но, воевода там покрепче нашего... Всех прежних наших.

– Как зовут?

– Семен Белов вроде. Там же власть тоже часто менялась. – Григорий начал вещать. – Мы-то, преимущественно все за Дмитрия были. За того, что с Польши к нам пришел. За того, что в Москве вроде как, убит был потом, но... В общем, воевода, ты понял. Так вот, московские рати приходили Елец брать. Когда Иван Исаевич, царство ему небесное, нас воевать водил. Сам Воротынский царским войском командовал. А от Елецких Истома был, Пашков. Отбились тогда. Истома через год убит вроде был. Ох и время. – Он покачал головой. – Я это к чему все, воевода.

– К чему, собрат мой.

– Царские войска на штурм не решились, а осаду снять пришлось им. А их то, много было, побольше, чем нас.

– Понимаю все, Григорий. Без штурма хочу. На смерть вас бесполезную не поведу. Я же клятву вам дал.

– Верим тебе, воевода, верим. Мы за тобой, ты не думай и в огонь, и в воду. Только... – Он вздохнул. – Внушил ты мне, да и нам всем дело верное. Нехорошо, если пропадет оно. Верю я тебе, что и Шуйский и Дмитрий, не те цари. Думаю над словами твоими и как-то светлеет на душе. Что мы, люди простые, можем все это время смутное вспять повернуть. Точку поставить.

Удивили меня слова такие. От Григория, холодного и ворчливого не ожидал такого.

Другие собратья, что рядом ехали, закивали. Согласны они были с ним.

Дальше за время достаточно долгого перехода мы продолжили неспешные разговоры о Ельце, о том, что творилось на землях юга Руси и о многом еще. С этими людьми было интересно говорить. Казалось, я самой истории прикасался. Недавно, буквально вчера, я жестоко изменил ее ход. Развернул татар. По иным делам, что творил ранее – не ведаю. Таких, как Маришкины разбойники в документы не заносят. Город взять они в десятом году не взяли, значит, все же, как то эти люди и без меня справились с бедой, но вот татарское войско, конечно, остановить они не смогли.

А я смог.

День шел к своему завершению.

В таких разговорах добрались мы до парома, наконец-то. Смеркалось. Рядом с городом, там, где размещалась монастырская слобода, горели костры. Видно было, что пасутся там кони. На этой стороне реки Воронеж, по левому ее берегу тоже виднелось несколько дымящих костров вблизи леса. И приличный, сотни в три табун лошадей, стреноженных неспешно, двигался по заливному лугу.

Эх... Через сотни лет здесь будет водохранилище, взметнутся вверх серые этажи многоэтажек. Каменные джунгли, жилые кварталы, а пока – природа. Красота и лепота нерукотворная.

Из ностальгических воспоминаний прошлой жизни вырвал меня крик:

– Ваша милость, заступник наш, благодетель! – Шумел громко паромщик, Никита Иванов, как только завидел меня, едущего с товарищами во главе нашего воинства.

Как стоял на берегу, бухнулся на колени. Крестился, молился, славу мне выкрикивал. Здесь же было еще несколько человек. Они подготовили плоты и ждали заводных лошадей, которых мы также вели с собой. Они кланялись нам в пояс, благодарили, крестили.

– Славен воевода! Ура! Заступник! Долгие лета тебе! Слава!

Если здесь меня так встречают и чествуют, что же в городе будет? Не любил я всего этого. Но признаюсь, приятно было.

Началась переправа.

Солнце заходило за горизонт, западало за Воронеж. Тьма покрывала Поле, что уходило с этого места зеленым морем на восток и юг. К северу темной стеной вверх поднимались леса.

Паромщик и плоты работали, как могли быстро, но всей их пропускной способности не хватило, чтобы отправить нас всех за один раз. Пришлось ждать. Переправившиеся воины также дожидались нас в районе монастыря. План был войти в город всеми, показать некий триумф возвращения воеводы с победой.

Наконец-то все мы собрались вместе, и я махнул рукой, поднялся на стременах.

– Воины! Мы возвращаемся с победой! Ура!

Две сотни глоток выдали громогласное – «Ура! Ура! Ура!». От костров, что были на правом берегу Воронежа, подле монастыря тоже раздалось – «Ура!» Здесь стояли отряды братьев Чершенских и совсем недавно подошедшие усталые и пропыленные бойцы посошной рати. Даже с другой стороны реки, куда звук, видимо, донес наши крики – вторили нам хоть и тихо стражи на выпасе конном. Со стен раздалось встречное, боевое. Ликовали все. Ждали, встречали, готовили прием.

Нас ждал город. Ворота его были открыты.

Я толкнул пятками коня, и мы начали подъем к воротам. Почти все спешились, холм все же был крутой, но я решил, что нет. Нужно восседать выше, показать себя людям. Сотники тоже не спешили с коней слезать. Правили осторожно.

Поднимались мы все. А город ждал!

Две сотни всадников влились через надвратную башню за городские стены. Ударили колокола. Люди встречали нас, кланялись в пол, крестили. Девушки, озаботившись видимо еще днем, бросали к ногам коней венки и тоже склонялись к земле. Но помимо радости на лицах я видел и горе. Все же война – это потери. Смерти. А у павших есть родственники. Жены, дети, старики. Я видел, как одна женщина смотрела на меня, а из глаз лились слезы. Какой-то согбенный дед также буравил взглядом нашу процессию, не кланялся.

Ощущал боль в его взгляде. Тяжелая утрата, когда сын погибает раньше, чем отец. Страшная.

Кого потеряли эти люди? Кормильца, любимого, сына? Но, мы вернулись с победой, и жертва их не была напрасна. Не будь этого боя, татары бы взяли в несколько раз больше в полон, пограбили бы округу, пожгли все, ушли дальше на север и творили бы там свои непотребства.

Мы отделались малой кровью.

А так – меньшее зло. Да, смерти и лишения, но во благо спасения большего количества людей.

Свернули от надвратной башни налево, добрались до кремля.

Ворота были открыты, встречали нас, ждали!

Глава 9

Две неполные сотни бойцов остановились возле въезда в Воронежский кремль. Кони взбивали грязь, фыркали. Им хотелось в стойла, на покой. Бойцы тоже устали с дороги, отдых был потребен всем.

Привстал на стременах.

– До утра сотоварищи мои! – Выкрикнул. – Отдыхайте, завтра сбор.

Сотники быстро распустили своих людей. Раздали приказы, отправили на постой. В городе сегодня будет людно. Что бойцы Якова, что дети боярские Тренко в обычное время жили же не здесь. Из окрестностей все сел, хуторов дальних и ближних. Разместить их где-то в черте стен оказалось непросто. Но мы решили этот вопрос заранее, еще на военном совете.

Мы, малым отрядом, въехали в открытые ворота кремля.

Фрол Семенович Войский с тремя бойцами и племянником Ефимом, который успел вернуться на лодках и выглядел прилично усталым, встречали нас. Рядом с ними стоял святой отец местной, кремлевской церкви. Имени его я не помнил или даже не спрашивал, но именно он благословлял нас на бой с Маришкой и отправлял несколько дней назад через тайный проход.

На лицах всех была радость. Победа над татарами многое значила для всех этих людей.

Мои собратья и еще человек тридцать сопровождения, которых ну никак не удалось разместить, расквартировать по чьим-то домам в городе, осматривались по сторонам. Отдохнуть хотелось всем и люди, и животные устали. День выдался непростой – сборы и долгая дорога.

– Вернулся! Герой! – Не стесняясь, что его услышат, закричал воронежский воевода. Устремился ко мне. – Игорь Васильевич! Свет небесный! Благодетель наш!

– Собратья, все дела до завтра, отдыхать. – Проговорил я своим людям. – Размещайтесь. Григорий, Яков, Тренко, Пантелей. Все в тереме. Комнат хватит. Бойцам тоже найдем где спать. Да хоть в приемном зале кого разместим.

Спешился.

Воевода подошел, кинулся меня обнимать.

– Старик. – Проговорил я тихо, не пытаясь остановить проявление чувств. – Старик, да, я вернулся.

Он был невероятно рад и не скрывал это. Говорил и вел себя откровенно.

– Мы молились, всеми, кто остался. Крестный ход устраивали тут. Герой! Игорь Васильевич, да мы без тебя, да как... – Он захлебывался своими словами, пытался тараторить, но чувства мешали.

Эка тебя разобрало. Приятно, что так ты за меня переживал. Хотя. Если бы мне не удалось с татарами дело решить, что бы с ним было, со всем городом? Вроде бы по истории в десятом году Воронеж устоял, но окрестности, скорее всего, были сожжены. Просто источники мне знакомые об этом ничего не сообщали.

– Фрол Семенович, баньку бы и поесть. – Улыбнулся я, чуть отстраняя человека.

– Да, мы мигом, мы сейчас. Оно же уже все. Готово все. – Он говорил быстро, как-то не в своей стариковской манере.

– И еще вопрос, который сегодня отлагательств не требует.

– Чего изволишь, Игорь Васильевич?

– Карта есть у тебя?

– Карта? – Он почесал затылок. – Есть, только... плохонькая совсем. Но есть.

– Утром бы мне ее.

– Сделаем. Все сделаем.

– Спасибо, воевода, и парой словперекинуться бы перед сном.

– О чем? – Фрол Семенович напрягся. Это прямо чувствовалось. Тяготили его дела военные, а других вопросов он от меня не ожидал и верно. Не о жизни же и погоде говорить в такое время.

Успокоил его, как мог:

– Да о делах будущих и прошлых. Ничего опасного, старик.

Тот вздохнул, кивнул.

– Тогда после баньки и ужина, давай.

– Хорошо.

Дальше начались обычные вечерние хлопоты.

Ванька, утомленный долгим конным путешествием, помог мне разоблачиться. Забрал коня, занялся. Он вроде бы привык в конюшне на сене ночевать. Почистит и на боковую завалится. Все скакуны в конюшню поместились с трудом. Даже несколько местных лошадок пришлось вывести во двор. Они и так все время под крышей, а наши натерпелись, в походе, в поле, в бою. Им и уход, и пища лучше нужна.

Скоро же снова идти.

Дальше была баня, ужин и раздав некоторые указания на раннее утро, я отправился говорить с воронежским воеводой. Сели мы в приемном покое. Остальной народ разошелся уже отдыхать. Внезапно все уместились по другим комнатам, так что поговорить нам без чужих ушей удалось.

В городе, за стеной кремлевской, было тихо. Несмотря на то что многие бойцы вернулись и был праздник, усталость взяла свое. Не гулял народ, а отдыхал. Закон о посещении кабака служилыми городскими людьми не нарушался.

Разместились.

Фрол Семенович принес мне небольшой свиток, карту. Протянул. Развернул, света мало было, но на первый взгляд не так плохо, как я думал.

– Поутру гляну, чего глаза в темноте ломать. – Свернул быстро, отложил. – Еще и воском закапаю, не дай бог.

– Как пожелаешь, Игорь Васильевич.

Сидел он нервно, сопел, смотрел на меня. В тенях, что отбрасывал свет свечей морщины его выглядели глубоко, мешки под глазами темнели и выпирали, лицо осунувшееся, утомленное. Не просто дневными заботами, а казалось, всей жизнью. Я занял его место во главе, но здесь вряд ли он недоволен был, вроде этот момент мы уже решили с ним. Скорее опасался, что копать начну, о чем-то старом расспрашивать. Все же, как не пытался он выглядеть человеком военным, не являлся он таким.

– Фрол Семенович, вопросов у меня к тебе несколько. Не хочу обидеть ими, прояснить хочу.

– Да какая обида тут может быть, Игорь. Ты говори. Я все, что можно. Что могу. Ты же и так, ты же нас всех… – Он оживился, смотрел немного подобострастно. – Всех спас.

Я посмотрел на него, и он замолчал, взгляд опустил, сопел, ждал.

– Первое. Думаю, племянника твоего Ефима воеводой воронежским поставить. Что скажешь?

Он изменился в лице, побледнел, казалось. При скудном освещении, которое давали свечи, сложно разобрать.

– Молодой он, боярин. Вдруг не справится.

Так, значит, сомнений в том, что заменить его самого на кого-то иного нет. Есть вопросы к кандидатуре, а не к факту замены. Отлично.

– Справится, старик, уверен в этом. – Сказал я с теплотой в голосе. – Да и те, кто останется, за него пойдут. Он в бою себя показал, раненым бился, пленных сторожил. Руководитель дельный. При мне был. Уверен, совладает, справится и все хорошо будет.

– Тогда как нужным считаешь, Игорь. Я то что. Я действительно... – Он вздохнул. – За два месяца этих постарел. На покой хочу.

Осунулся немного человек. Сказал и еще больше мешком на лавке сел, какой-то аморфной тенью.

– Тогда второе. Лекарь ты хороший. И, вроде как, Савелий в деле лечебном что-то да смыслит. Нужно обучить бойцов хотя бы азам. За неделю.

– За неделю! – Он встрепенулся, покачал головой. – Как можно, Игорь Васильевич. Это же наука сложная.

Мда, у вас здесь все сложно. Люди-то неграмотные, десять классов не заканчивали.

У нас первую медицинскую на курсах за пару дней объясняли. Самую базу. Часов за четырнадцать можно выдать азы. Жгуты, бинты, что делать, как опознать перелом позвоночника, рук, ног. Как действовать, чтобы не навредить, а ускорить процесс восстановления. Даже как шить, если кратко. Добавь сюда пару часов на базовое понимание того, что такое стерилизация и чистота, вот и курс молодого санитара.

Раны обрабатывать не проточной водой, а кипяченой. Бинты кипятить, желательно в ромашке или хвое. Спиртом, водкой что есть алкогольного крепкого, протирать ножницы, иглы.

Неужто так сложно все. Я же не прошу тебя учить хирургии, сам в ней не смыслю. А базе, первой помощи при ранении.

Жаль, методичек я из своего времени не привез. Знал бы, захватил.

Лицо мое исказила ухмылка. Еще бы калаш прихватил и патроны бесконечные, если можно было. Но… Нельзя же.

– Старик, мне не хирургов учить. А чтобы на сотню хотя бы человек пять знали, как кровь остановить, как сломанную руку зафиксировать и почему пули из тела вынимать надо и как лучше это делать.

Он пыхтел, думал, побарабанил пальцами по столу.

– Сложно, воевода... – Сделал паузу, сам понял, что свой вроде бы чин на меня уже переложил, вздохнул. Добавил. – Сложно, но попробовать можно.

– Я тоже подумаю, подключусь. А как в путь двинем, то девушек, что привезли из острога от Жука и еще человек пять до своего уровня учить начнешь. Чтобы шить умели, резать и работать в госпитале. Понял?

– Попробую, воевода. Попробую.

Сомневаешься все. Получится, дело-то за малым – начать. Делать нужно и все получится, а если сидеть просто, штаны протирать, то вода под лежачий камень не польется. Да, дело нехитрое и по факту эти хирурги будут как медбратья из моего времени, в лучшем случае. Но, даже такой прогресс повысит выживаемость на поле боя. А это огромный плюс.

– Третье. Раз согласен учить, то придется тебе с моим войском на север двигаться.

Он тяжело вздохнул. Чувствовалось, что старость давит на него, хотя не был он дряхлым, вовсе нет. Просто, как-то так складывалось, что смирился уже со всем, стремления потерял, страхом они все заполнились. Вот и стал стариком, которому еще срок какой-то отведен, но душа уже и не горит вовсе.

– Надо, значит, надо. – Ответил после паузы.

– Четвертое. Самое важное. – Смотрел на него пристально. – Что про Елец скажешь и тамошнего воеводу? Он вроде же Лжедмитрием ставлен.

Оговорился... Ну ладно, посмотрю на реакцию.

Войский действительно дернулся, уставился на меня. Имя царька, вора, в поданном мной выражении удивило.

– Эко ты интересно сказал... – Словно попробовал на язык слово. – Лже... Дмитрий. Лже... интересно.

Я ждал, смотрел на него. Реакция меня порадовала. Оспаривать не стал, хоть и служил самозванцу.

– А что тут говорить, Игорь Васильевич... – Он почесал затылок. – Семен Белов человек опытный, не то что я. В войсках давно. Он за Ивана Исаевича Болотникова кровь проливал. Атаманом у него был. Когда Воротынский с царскими войсками пришел за Пашкова, что Елец оборонял, бился. Ну и местность знает хорошо, давно там. Меняли его раз, но потом вернули.

– Меняли?

– Да, когда Дмитрий… Лжедмитрий на Москву шел, в Тушине сидел, то туда Белов ходил с отрядом. А как побил нас... То есть Дмитрия… Лже. Скопин как побил, так развалилось все. Отступили, бежали, ну и воротился он обратно. – Сделал паузу, подумал, добавил. – Тут сел. Может, и не ставленный, кстати. Может, сам. Это меня послали в Воронеж, а его, не ведаю. Он как-то в момент разгрома и ушел до Ельца.

Интересно. Если сам пришел, а не поставлен, то может быть и верность воровскому царю шаткая. Хорошая информация, дельная, проверить ее как-то надо.

– А ты его лично знаешь? Поговорить сможешь с ним?

– Ну... Знаю. В лицо даже. В Тушине мы с ним пересекались пару раз. – Воевода выглядел напряженным, лицо скривил. – Только говорить... А о чем? Как? Он же за стенами? Мы, если войском придем, он же не выйдет. Не дурак он.

«Мы с войском» – это уже хорошо. Значит, вопросов о том идти или нет со мной – уже не ставится. Отлично.

Сказал ему в лоб:

– Чтобы город сдал и под наши знамена встал. Об этом говорить, Фрол Семенович.

Лицо старика вновь осунулось.

– И как? С земли на стену кричать?

– Письмо ему рукой своей напиши.

– Это легко. Только он же решит, что под пытками писано. Письмо, ни слова.

Что-то ты черт старый, упираешься. Как говорить, то моя забота. Ты, главное, верно скажи ему все, поясни. Связывает вас, что ли что-то? А?

– В общем, поговорить с ним как-то надо. Штурмовать Елец глупо. И мы силы потеряем и людей русских поубиваем. Зачем оно? Нет, здесь нам хитростью надо.

– Ты человек в этом мудрый. Не по летам. Раз татар побил и тут выход найдешь. – Он вновь вздохнул. – Подумаю я, как сделать это, воевода. Подумаю, но обещать не могу, что удастся.

– Вот и славно. Время пока есть. Да и письмо написать нужно обязательно.

– Сделаю.

– А теперь и отдохнуть можно.

Он кивнул, поднялся. Мы погасили свечи и двинулись в темноте в свои покои. Его там ждала и встречала Настенька. Уставилась на меня из дверного проема, поклонилась. Я головой кивнул в ответ.

Прошел в свою комнату. Все остальные, что были на этаже оказались заняты. Мои бойцы, а еще Артемий, что здесь на правах пленного гостя сидел, все заняли. Отдыхали.

Скинул кафтан, потянулся.

Завтра был сложный день. Все организовать, всех построить, заставить тренироваться, а еще наконец-то засесть с трактирщиком и Григорием. Обдумать наше экономическое положение. Дел много, торопиться надо, а силы к нам неспешно подходить будут. Тяжело. Очень сложно войска собирать, когда скорость маневра двадцать пять километров в день. И это если поспешать.

Лег на сундук, покрытый мягкой постелью, подушку обнял и провалился в сон.

Ночь прошла тихо. Да, не первая спокойная ночь в это время, в которое я попал. Но пожалуй, вторая. Петухи горланили громко, разбудили. Полежал минуту, подумал. Выспался хорошо, спустился к завтраку, который предвещал стать военным советом.

Пока сотники, атаманы и прочие приглашенные люди собирались, размещались в приемной комнате терема, я ел. Вкусная, пряная репа с морковью и луком, запеченная в печи. Уже привычная капуста. Тут без нее не обходилось ни одно застолье. Квас, прохладный, кислый, бодрящий. Отличный. Аж оскомина на языке появилась легкая.

Мяса, масла, сала не было. Постный день, видимо, а хотелось сильно. Привыкать надо, что в это время – важный момент жизни, это следование традициям православной веры и ее догматам.

Все собрались, даже братья Чершенские подошли, хоть и последними вместе с Серафимом. Им из-за городских стен все же дальше было.

После еды последовал краткий военный совет.

Филке я с самого начала поручил отправиться с Франсуа к мастеровым, пообщаться с ними, поговорить насчет копий и перековки старых наконечников в новые для пикинеров. А также со столярами и плотниками о том, как лучше делать древки должной длины. Сделать-то нужно много и быстро. Если просто рубить, дело выполнимое, пожалуй, а если это все как-то обрабатывать надо долго, клеить – придется отказаться от использования новых пик и применять старые, наши, русские. Более короткие.

Как говорится, за неимением лучшего используем что есть.

Дальше пошли разговоры о том, что да как формировать. Кого, куда ставить и назначать в руководство.

По факту все войско я требовал разделить на строгие сотни.

А еще на пеших и конных. Чтобы каждый отряд знал, какую задачу он эффективно может выполнить. А француз бы пояснил сотнику, что в первую очередь учить и тренировать.

Конницу готовить на рейтар, вооружить пистолетами и аркебузами. По доспешному снаряжению – либо в легкую броню, либо без нее вообще. Да, лучше было бы всех их одеть в кирасы и шлемы, только где их взять? По факту выполнять они должны маневр подхода, кучной стрельбы со стремян и отступления. А потом, в процессе отхода, перезарядка и заход на новый круг. Здесь слаженность действий должна доводиться до автоматизма, чтобы бойцы умели маневрировать всеми, умели бить залпом, опять же всеми. И не как мы, когда татар били, из засады, а в бою. Что ощутимо сложнее. Из засады подготовиться можно, а в прямом столкновении с полем противник же будет свои маневры совершать. Удастся в засаду заманить, хорошо, но это больше исключение из правил.

Второе, это мало-мальски тяжелая конница, в кольчугах с пиками.

Да – что первые оказывались не ровня наемным рейтарам в кирасах и шлемах, что вторые не тягались в поле с латной польской конницей – гусарией. Но в противостоянии с равными нам силами Василия и Дмитрия это были бы грозные силы. Особенно если научить их слаженному маневру и копейному удару.

Коней у нас было много. Доспехов хватало как раз на сотню, даже с избытком. На две, если все татарские тегиляи использовать. Но, эта идея мне не нравилась. Все же конница в доспехах должна быть закованной в железо. Нам не татар с луками бить, а более сильного противника.

А вот на мою версию рейтар, аркебуз и пистолей, думаю, набралось бы на две сотни, а не на одну. Что радовало. Часть казаков, самых опытных всадников и стрелков нужно переводить в кавалерию. Слаживать только их тяжело.

Начался спор кого, как, откуда.

– Воевода, у нас две сотни всадников. – Проговорил Иван Чершенский. – Да, снаряжены мы похуже. Аркебузы не у всех и пистоли тоже. Но, легкой конницей с луками и пиками мы привычны биться.

– Атаман. Да и вы атаманы воронежские. – Поднялся, навис над столом. – Я предлагаю, от города и от донцов по пять десятков самых лучших взять и собрать из них все же сборную сотню.

Не нравилось мне наличие в войсках вот этих вот странных отрядов устаревшей, вроде бы многозадачной и мобильной, но по факту достаточно бесполезной конницы.

Что ими делать? Осыпать врагов стрелами? И какой в том толк? Если кирасы и морионы на пехоте есть – толку от стрельбы такой немного. Против аркебузиров, стрельцов – смерть. Плотный строй выдаст залп на подходе конницы, и строй их смешается. Стрелять получится не кучно, а вразнобой.

Но, не имея достаточного количества пищалей и пистолетов, ну а что делать. Две казачьи сотни без доспехов и аркебуз, собранные по старинке – факт обстоятельств Смуты. Как только будет возможность выдать им огнестрел в должном количестве, сразу же это и сделаем.

Вернулся Франсуа, осмотрелся, сел в стороне. Язык он понимал почти никак, хотя возможно постепенно начинал что-то смыслить в нашем. Все же – учить то ему как-то людей надо. А обладая речью – подача информации лучше идет.

Дальше разговор пошел о пехоте.

Я стоял на организации пикинерских и стрелковых сотен. Чтобы не получалось какой-то непонятной катавасии, что часть казаков воюет с саблями в кафтанах и по факту – не строевая единица, а какое-то сборное воинство, неясно какую цель выполняющее на поле. Таким воевать можно было сто лет назад, сейчас без четкой структуры и организации смерть нам всем. Раз снаряжением мы не можем превзойти иностранного врага, хотя и тянемся к нему как можем, будем работать над тактикой и организацией.

Время. Было бы его больше у меня – сделать можно лучше.

Из оставшихся неполных трех сотен братьев Чершенских формировалось две пикинерские и одна стрелецкая, человек по восемьдесят – девяносто каждая. Лучше меньше собрать отряды, чтобы потом за счет вливающихся бойцов их наращивать.

Чершенские к тому же сказали, что еще человек сто с Дона за неделю до Воронежа дойдут. Те, кто сомневался, еще по хуторам сидел, к сбору основных сил не успел. Была у них договоренность, не успели – идите к городу.

Это было хорошей вестью. Потери и оставленных в остроге Жука людей удастся заменить, сделать сотни более укомплектованными.

Из воронежских казаков, что ходили с нами на татар – за вычетом потерь и тех, кого переводили в рейтарскую конную сотню получалось две сотни, еще стрельцы и вроде бы – две стрелецкие сотни и одна пикинерская.

Еще бывшая посошная рать во главе с Серафимом

С ней вопросов не было. Это уже и раньше было ясно. Единственное – поделить я ее предложил. Мужиков было все же больше сотни и, уверен, добрать туда простых крестьян по пути на север будет ощутимо более просто, чем людей служилых. Да, учить их сложнее, но все же пикой владеть проще, как мне кажется, чем учить огневому бою тех, кто аркебузу в жизни не видел.

– Воевода. – Поп поднялся. – Прошу сотню нашу не делить. Люди мои, хоть и больше их, чем сто, себя показали, в бою бывали. К нам добирать новых мужиков, дело плохое. Мы. – Он смотрел всех прочих собравшихся. – Мы, с твоего позволения, как я говорил уже, хотим сотню сформировать, что словно паства за мной идет. А я за тобой. Мы и прапор себе вышьем.

Чудно говорил батюшка.

Глава 10

Серафим стоял, смотрел на всех остальных собравшихся, на меня, что во главе сидел. Ждал ответа.

Так-то – коли желание есть, дело хорошее. Вера она устойчивости придаст людям. В тяжелый миг, когда не тебя латная конница, скажем, мчится во весь опор, не даст струсить и отвернуться. Но, необычно это, больше на рыцарские немецкие монашеские ордена похоже, не в русской традиции.

Скрепя сердце дал я добро.

Совет продолжился.

Потребовал выделить и выбрать сотников для каждого отряда. Чтобы не было так, как у Чершенских, вроде бы один атаман, а шестью сотнями правит, привел их. Пускай да – над своей частью он полутысячный будет. Или даже тысяцкий, если еще донцов к нам прибудет – мне звание-то не так важно, как звучит. У нас здесь не местнический пор и в книги это все вносится не будет. Хоть полковником назови, разницы нет.

Но, важно, в каждой сотне – свой сотник. Он за дисциплину отвечает и за обучение. И в бою подле него прапорщик идет. Тот, кто знамя несет.

Идею внедрения прапоров все встретили положительно. Вышивать дело долгое и сложное, за неделю не управились бы люди, но сам факт знамен из ткани, развивающихся над идущими сотнями – приняли.

Музыка, горнисты, чтобы приказы отдавать и слышать на поле боя. Барабаны, прочая всякая походная инструментария. Всего этого в войске мало было. Но люди тоже приняли это положительно, сказали, что обдумают, поговорят с подчиненными людьми, и если найдется, то на каждую сотню будет свой инструмент. Если кто захочет, то будет обучаться в походе науке такой. Или хотя бы горном обзаведется.

Еще потребовал я от каждой сотни на первый раз выделить по три человека для обучения медицине. Это удивило. Но сотники кивали, переглядывались, воспринимали с пониманием. Мое отношение их по большей части радовало. Видели они, что ратую я за качество боевое. За то, чтобы врага бить нам проще было, и чтобы потерь меньше было. А те, кто все же пострадал, получали лечение.

Как итог – сотню каждую еще предложил поделить на десятки. Сотника, прапорщика, музыканта и трех лекарей выделить в отдельную, центральную часть, что в бою при знамени стоят. А остальные десятки строевым боем занимаются.

Сотники и атаманы поворчали, все это было в новинку им. Но не сильно и не сопротивлялись они в целом. Поняли они, что я хочу, приняли. И, по моему приказу Франсуа взялся за работу. Правда, перед тем, как выйти вслед за предводителями моего воинства, проговорил на своем, гнусавом:

– Воевода, Игорь Васильевич. Напоминаю. Завтра утром, на заре, у нас с тобой разрешение нашего пари.

– Помню, Франсуа, помню. Готов биться с тобой.

– Готовы ли монеты?

– Ты еще не победил. – Улыбнулся я в ответ.

Он покачал головой, хмыкнул и вышел с руководителями. Какой самонадеянный лягушатник. Да, видел я его в деле, опытный. Силы к нему вернулись, восстановился более или менее за эту неделю. Но, неужто он и вправду думает, что шансов у меня нет? Зря. Завтра придется его разочаровать.

Я остался в приемной с Григорием вдвоем, переглянулись.

– Запаздывает что-то твой кабатчик. – Вздохнул подьячий. – Может, мы сами?

– Подождем. Он за продовольствие смыслит. Может, стрельцы его через ворота не пустили. – Я был немного напряжен и возбужден после совета. Убедить всех делать так, как нужно мне, оказалось чуть проще, чем я думал. Не так чтобы совсем легко, но и не сложно.

Разложил на столе карту, что мне вчера вечером перед сном Войский передал. Взглянул на нее. М-да. При свечах она показалась мне лучше, чем была. Набросок очень примерный. До привычных мне далеко. Уставился, нашел Воронеж и Дон. Кое-как города, что на границе с полем стояли. Начал расстояние прикидывать и не сходилось. Ну не билось вообще. До Ельца ближе, чем до Оскола было. Белгород как-то сильно не там находился. А самый север карты, была Тула. Все. Кусок территории очень ограниченный и очень примерный – больше показывающий направления, что да где, а не расстояния.

Черт!

Появился один из охранников терема, доложил.

– К вам воевода пришли. Несмеян Васильев, что кабаком владеет за городом, и Путята Бобров, торговец из пришлых.

– Пусть заходят. – Наконец-то. Быстрее поговорим, быстрее делами займусь.

Двое вошли. Кабатчик, это видно было сразу, чувствовал себя не в своей тарелке. Замер у стола. Шапку мял. Не знал, куда глаза деть и приткнуться. В момент нашего знакомства он уже сильно нервничал, а сейчас так вообще чувствовалось, что не привык он с людьми служилыми в одной комнате о делах говорить. Видимо, обычно так ему приходилось с деньгами расставаться. Вот и сейчас опасался.

Путята вел себя спокойно, прошел чуть вперед, поклонился. В руках его был большой свиток, сверток.

– Прими, воевода Игорь Васильевич. – Он еще раз поклонился и на столе расстелил карту.

Я поднялся, уставился на полотно. Большое оно было, совсем не похожее на то, что приносил воевода. Но и не наши, современные, к которым я привык. Набросок, мягко говоря, не очень-то точный, но – лучше, чем ничего, это точно. И по нему по идее можно подправить выданную Войским малую карту, сделать список.

– Спасибо тебе, Путята, спасибо. На неделю возьму, писарь мой срисует. Думаю, успеет.

– Чем могу. Воевода, людей поутру я с посланием к своим послал.

– Хорошая новость, спасибо.

А ты молодец, только чего со мной не согласовал? Что ты там написал-то? Что в Серпухове ждем войска? Или что некий воевода, что объявился под Воронежем и татар остановил, опасен?

Ладно, имеем то, что имеем. Отправил, судя по нашей предыдущей дискуссии в верном ключе. Все же Бобров искал союза со мной, а не я с ним. Изначально.

Перевел взгляд на кабатчика, махнул рукой. – Ты садись Несмеян, садись.

– Так я, человек-то без чина, простой. Неблагородный, как можно, за стол ваш, боярин, воевода, господарь.

О, господарем меня еще называли. Что-то новое.

Отметили, что Григорий и Путята как-то с удивлением смотрят на трактирщика. Проговорил, чтобы как-то ситуацию сгладить.

– Ты меня за свой стол сажал, и ты за мой садись. Мы здесь не пир и не свадьбу готовим, а о делах будем говорить. О денежных.

Он поклонился три раза в пол, подошел и сел на углу.

Филарет был нам еще нужен, но у него свое поручение от меня имелось. Франсуа основные указания выдал и вернулся, а вот мой инженер остался еще при мастеровых людях. Видно дела обсуждал. Как завершит с кузнецами и плотниками, так придет. Как раз информацию принесет, можем ли мы здесь эти пики сделать и как быстро. Сколько времени на это нужно.

– Ну что, сотоварищи. – Смотрел я на собравшихся троих. – Я вас сюда позвал, чтобы поговорили мы о делах денежных. Армию-то снарядить надо, прокормить, вооружить. А, так случилось, что я в дела финансовые как-то раньше никогда не вникал. Не доводилось ни в поместье, ни на службе. Понять хочу, что да сколько стоит. Сколько обычно денег наемнику платится и как расчет осуществляется.

Они молчали, кивали. Раз воевода решил разбираться, значит, так и надо.

Решил всех друг другу представить, в каком значении они все здесь.

– Григорий, мой близкий собрат. Можно сказать, казначей, человек, за снабжение армии воинским снаряжением отвечающий. – Кивнул в сторону подьячего.

Тот вздохнул тяжело, покачал головой. В своей манере недовольной, но исполнительной. Поворчу, но сделаю – вот его подход.

– Путята, тебя позвал, как человека торгового. Ты из Нижнего Новгорода, в купеческих делах смыслишь, совет твой нужен.

– Чем смогу, помогу, воевода. Я твой весь.

О, как заговорил. Значит, в письме все же нужное мне написал, раз моим человеком называться стал. Хорошо.

– Несмеян. Ты человек простой, не военный, но в делах торговых, в плане обеспечения провиантом, думаю, лучше мне консультанта не сыскать. Да, при воеводе Фрол Семеновиче люди имеются, но хочу стороннее мнение услышать.

Здесь я малость покривил душой. Людей Войского, за снабжение отвечающих я не знал. Не расспрашивал его. А вообще, надо было бы это сделать. Только чуть позднее. Вначале общую картину сложить с привлечением независимых, так сказать, источников.

Кабатчик, пока я говорил, вжался в лавку, сидел так, чтобы казалось, что и нет его вовсе.

Ладно.

– Григорий, запиши для меня. Я читать-то умею, а вот с пером не очень.

Еще бы, ручки-то в мое время шариковые и карандаши. А здесь иной агрегат. В детстве я еще видел перья и чернильницы. Чистописание в школе было, но так давно это все ушло, что руки ломать не хотелось совсем. Да и справятся ли руки моего реципиента?

– Сделаю, воевода. Что писать-то?

Он поднялся, подошел к кафедре, за которой в мое первое появление в тереме стоял писарь Савелий. Взял два листка бумаги, чернильницу, перо. Вернулся.

– Сейчас обсудим. – Проговорил неспешно. – Вопросы задавать буду, а ты записывай. Объект, что, сколько стоит, цена его.

Он кивнул, изготовился.

– Вопрос первый. По наемникам. Слышал я, что шведам за их войну под знаменами Скопина Шуйский обещал сотню тысяч ефимков. Еще слышал, что шведов этих примерно тысяч десять. Выходит, что один наемник стоит в год десяток ефимков, примерно. Так?

Да, я понимал, что Шуйский деньги платил плохо, что корпус по разным данным историков насчитывал от пяти до двенадцати тысяч в разное время. Опять же потери. Но сто и десять тысяч казались мне вполне хорошей базой, на которую можно опереться.

Франсуа-то у меня пятьдесят рублей затребовал, в месяц. Это вообще какая-то баснословная сумма. Хотя он же учитель. Возможно, столько и стоит. Черт его разберет.

Все трое сидели молча, переглядывались Григорий с Путятой. Кабатчик голову опустил. Неужели не знал?

– Ну, так, чего скажете? И, что за монета такая? Я рубли да копейки только знаю.

– Ефимок, воевода, это не наша монета. – Проговорил Григорий, а кабатчик дернулся, закивал. – Немецкие это... Талеры. Вот. Примерно по весу в серебре, в рубле где-то два с половиной ефимка.

– Выходит, что цена наемника в корпусе Делагарди, если в рублях... – Я начал высчитывать на пальцах. – Четыре с половиной рубля. Так?

– Так, да не так. – Пожал плечами Путята.

– Это как же? – Проговорил я холодно.

– Воевода. – Он посмотрел на меня, чувствовалось, что перечить опасается. – Сложно сказать, верны ли эти сведения. Мы же сами договоры не читали, а это слухи все.

– Так. – Я буравил его взглядом.

– Так-то, арифметика твоя верна, не спорю. Но... – Он сделал короткую паузу. – Люди же разное говорят. Это слухи все. Я слышал и про пять тысяч немцев и про двенадцать. А по оплате и про сто тысяч в год и про пятьдесят в месяц.

Смотрел на меня, ждал реакции.

М-да, ожидаемо. Все же исторические данные оказались неточными в данном случае. Выходит, что просто так взять и посчитать... Не получается. Опираться тогда надо на какие-то иные сведения.

– Говори, Путята, вижу ты в этом толк знаешь.

– Не совсем, воевода. Я больше торговец мехом, а не вербовщик. – Он покачал головой. – Но скажу, что знаю. Обычно немецкий наемник столько за месяц берет. Хороший, толковый, снаряженный и опытный. То есть пять рублей серебром в месяц. Но здесь, еще разное. Ты же не просто солдата нанимаешь, а роту. В ней десятники есть, сотники. У них оплата выше. А кто-то новобранец, и ему меньше платят.

В целом, все как и на обычной работе в мое время. Да и в армии. Зарплата у младшего офицера и солдата какая? И какая у генералов и специалистов узкого профиля, которых днем с огнем не сыщешь.

Здесь все может и проще, но так же.

– Что еще знаешь, Путята?

– Думаю, что еще из-за каких-то иных договоренностей пошли шведы к нам. Делагарди же целое войско привел. Не просто наемные сотни. Люди эти уже снаряженные, собранные и к бою готовые, как единое целое. – Проговорил нижегородец. – А еще, я слышал, что им земли обещаны. Короне Шведской, сверх этого серебра, что наемникам дается. Может, корона своим доплачивает сама.

Я посмотрел на него. Вздохнул, сделал грозное лицо, чтобы показать – не нравится мне идея разбазаривания русских территорий, потом и кровью объединенных в державу предками.

– Слухи о передаче земли и в Москве ходят. – Какие там слухи. Корелу их обещал Шуйский. – Скажи, Путята, у вас про это знают.

На таком сыграть можно против царя Василия. Татар на землю звал, об этом письма есть. Шведам землю отдал. Что это за царь-то такой?

– Знают.

– У нас тоже. – Проговорил молчавший до этого Григорий.

– Ясно, продолжай Путята. – Выдал я холодно.

– Еще получается. Европейские наемники приходят с оружием и доспехами, своими отрядами сплоченными. А у нас часто так выходит, что у дворянина даже коня нет. Рад бы служить, но как? Про казаков-то я вообще молчу. Сабли не у всех, копья, топоры, ножи вот и вся воинская справа.

М-да, а Бобров дело говорит. Пикинеры и мушкетеры Делагарди это готовая к бою, полностью вооруженная и снаряженная армия. А нам своих же снаряжать еще. Они же свои, их терять нельзя, кто потом на земле жить будет, если с голым пузом все под пули и пики полезут? И так за десять лет уже поистощились все. Яков мне это еще при первом знакомстве все сказал.

– Получается, рублей пять в месяц это для опытного наемника хорошая цена?

– Да.

– Так, это ясно. Дальше идем. Что по снаряжению? По ценам.

Опять заговорил Путята.

– Скажу я, воевода, поскольку мы в нижнем для своих сотен все у купцов заказываем. Хоть и для своих, но учет ведем.

– Говори. – Махнул рукой Григорию, чтобы тот писал.

– Выходит так. Примерно. Конь боевой рублей шесть, ездовой вполовину, три выходит. Про скакунов тяжелой польской шляхты я молчу. Гусары их крылатые, это словно золотом облитые воины и купающиеся в нем. Нам такого не снарядить. – Он пожал плечами, добавил. – Воевода.

Да знаю я, черт. Там сто рублей один конь, потом латы еще и на него и на бойца.

Посмотрел на него серьезно, проговорил:

– Продолжай.

– Дальше сабля, здесь тоже сложно. Наши по рублю, заморские, что с востока, рублей пять. Всякие европейские, трофейные больше, тоже рублей пять. Пищали, опять же сложно. Самые простые, которые мы делаем – рубля два, а добрый мушкет, из которого свалить ляха латного можно, рублей восемь, а то и больше. – Он бороду почесал. – Саадак рублей шесть, воевода. Так что, мыслю лучше уж пищалями всех снаряжать. Пехоту так уж точно.

Григорий закивал. Согласие в этом вопросе у них было, уже хорошо.

Нижегородец продолжал.

– Пистоли рублей по пять. Они же не фитильные, колесцовые. Если аркебузу колесцовую то рублей семь, может, десять, но не делаем такого особо. Всадники пока с саадаками воюют. С фитильным им не с руки.

– А доспех?

– Здесь сложнее, потому что есть такие, как я и твой богатырь Пантелей. – Он улыбнулся, расправив массивную широкую грудь. – А есть и скромного тела люди служилые. Кольчуга рублей шесть, если кираса, то десять рублей, шлем рублей пять, шесть. – Сделал паузу, вздохнул, прикидывая в уме. – Вот и выходит, что всадника снарядить, это где-то рублей тридцать.

– Что скажете, Григорий, Несмеян.

– Думаю, нижегородец дело говорит. Все так примерно и есть. – Кивнул подьячий.

– Воевода, господарь, батюшка, я же в оружии не смыслю ничего. Деньги-то да, моя вотчина.

Что-то ты перегибаешь в чинопочитании, кабатчик. Какой я тебе батюшка? Я же не царь. Ладно. Пока не до этого.

– С тебя иной спрос, кабатчик. – Я недобро улыбнулся ему, показывая, что обращение такое мне не нравится. – Ты мне за фураж расскажи. Сколько чего и как добыть можно. Ты же берешь для своего заведения.

– Ну, я-то не так много, чтобы прямо...

– Ладно, мы сейчас с оружием разберемся и к питанию перейдем. – Я почесал затылок. – Пока жди да слушай.

Задумался.

Получалось-то в целом все более-менее понятно, только все равно, сложно. Дети боярские и дворяне, которых я собирался преобразовать в рейтар и среднюю, доспешню конницу стоили дороже. Казацкие бездоспешные бойцы с пиками и аркебузами – дешевле. В целом, платить всем можно одинаково. По четыре или пять рублей. А снаряжение, как было выдано, так и оставить. Дворяне были изначально лучше снаряжены, пришли конными, доспехи получили. Ну а казаки, не то чтобы голытьба, но ощутимо более легкие и хуже снаряженные были.

План в голове моей зрел. Но нужно было кое-что уточнить.

Сколько серебра, то у нас, это раз вопрос, а второй момент – как закупить-то все это? Это же время на производство нужно. Не игра это, а жизнь. Здесь не мышкой ткнул, и тебе за секунду сделали. Трудодни и человеко-часы здесь очень большую роль играют.

– А как вы это все закупаете, Путята?

– Да как, воевода... У нас же город торговый. И у самих ремесленников много и окрест, и с других городов заказы делаем.

Повезло. А в Воронеже сколько кузнецов? Что там мне Филка сказал? Два, кажется. Они же год будут доспехи делать. Нет, столько времени у меня не имеется. Черт, придется думать иначе и использовать то, что есть.

– Господарь мой, могу слово я молвить? – Подал голос Несмеян.

Путята и Григорий вновь уставились на него, перевели на меня взгляд.

– Кабатчик! – От этого он сжался, в лавку совсем вдавился, казалось, уменьшился в два раза. – Говори. Только поясни сначала, почему уже третий раз господарем зовешь. Я не царь.

Повисла тишина. Со двора доносились звуки тренировки. Франсуа работал вовсю.

– Так... Всем ведомо. Всему городу, господарь... – Он говорил, дергался, нервничал. – Господарь, Вы. Внук, стало быть.

– Так! Кто? – Я поднялся, навис над столом.

– Не вели казнить, государь! Мы же ходом крестным ходили за здравие твое! Мы же... – Он бухнулся на колени, начал креститься.

Что, черт возьми, происходит?! Царь? Я?

Григорий и Путята молчали, глаза опустили.

– Что здесь происходит? Собрат мой, гость мой и ты, кабатчик воронежский? – Проговорил холодно.

Глава 11

Я нависал над собравшимися. Смотрел на кабатчика. Чувствовалось, что Григорий тоже несколько недоумевает, а вот Путята не выглядел удивленным. Сговорились они, что ли. Чертов олигарх. Один торгаш второго увидел и сошлись во мнениях?

– Спаси и сохрани, боже! Спаси и сохрани! – молился Несмеян, в пол челом кланялся на коленях стоя. Гнева моего боялся. Или ощущал себя перед царем стоящим?

– То, что вы здесь говорите, не похоже на слухи. – Процедил я. За всем этим что-то стояло. Нечто большее, чем простой треп служилых людей, мужиков и их семей. Не просто сплетни.

– Люди говорят. – Проворчал Григорий. – Даже Яков у тебя спрашивал.

– Тут больше. – Произнес Путята, опустив глаза.

Подтвердил Нижегородец, что в курсе.

– Что?

– Письмо. Даже письма. Господарь. – Тихо проговорил, не поднимая головы от пола, кабатчик.

– Что за письма, откуда? Да встань ты, черт. Сядь. Хватит башкой пол пробивать.

– Несмеян, приди в себя. – Буркнул Нижегородец. – Подтверди. Давай, по порядку, как все было. Я то мало чего понял и с твоих слов, в основном.

Кабатчик продолжал молиться и креститься.

– Встань, черт тебя дери! – Выругался я. – Говори. А то высеку. Сам!

А что делать, приходится на угрозы идти, раз ведут себя, как дети малые. Я и царь. Да откуда такое? Боярин приехал из Москвы. Какой царь?

– Не вели казнить, государь. – Несмеян поднял голову, по лицу его текли слезы.

Что все это значит. Не могли же простые сплетни довести до ума достаточно смышленого человека, слышащего и видящего в своем заведении ой как много всего до такого состояния. Холопа – ладно верю. Крестьянина – допустим. Трактирщика – да он столько всего видел и слышал, что просто так и не поверит во всякий вздор.

Письма? Что за письма.

– Началось все, когда мы ходом крестным ходили. – Трясущимся голосом произнес Несмеян. – Солнце из-за туч вышло, когда мы о здравии твоем и воинском молились. О победе господа бога просили.

Мда... Солнце. Тоже мне знамение. Смотрел на него холодно, взглядом буравил.

– Ну? Дальше что.

– Потом ворон каркнул, странно так, три раза. Один он был, а не целая стая. Улетел. Большой такой. Черный. На юг ушел, по реке.

Птица... Я чуть себя по лбу не саданул ладонью. И что? Вы что здесь все умом тронулись?

– Потом мальчонку в городе видели, он босой совсем, вроде слепой, ходил, выспрашивал Игоря, царя значит, воеводу.

Мало ли какого Игоря спрашивал какой-то шкет! Что здесь я один такое имя ношу? Вряд ли. Воеводу спрашивать зачем, он либо в тереме сидит – иди туда. То ли кто-то воду мутит и очень хочет, чтобы люди уверовали в царское мое рождение, то ли... Совпадение? Да, вполне может быть. Что детей болезных здесь мало? Еще до Маришки, когда расспрашивал и выяснял – было же. Здесь людей бедных, захребетников прилично живет. И все с семьями же.

Ходил пацан, милостыню собирал вот и говорил, что я царь. Мало ли что ребенку в башку взбредет. А потом, небось, бабы сказывали. Такими темпами мы до самого Иисуса, на осле из тумана вышедшего к воротам, договоримся...

Вздохнул я. Зубами скрипнул на дурость такую.

– Дальше.

– А под вечер, когда вы там с татарами бились, туман поднялся, а из него... – Несмеян снова бухнулся на колени. – Колокола били, и песня лилась. А еще... Еще...

Мне захотелось дать ему затрещину. Туман! Неужели и вправду господа бога видели самого?

– Еще? – Да, давай уже, козырь свой вываливай, чего трясешься-то. Проверю, угадал или нет.

– Говорят люди, индрика зверя видали. – Пролепетал кабатчик.

Еще хлеще. Приплыли... Попа в мыле. Черт тебя дери и еще сотня чертей маринуй. Вы что, полоумные все, что ли. Ну, конь, мало ли откуда. В тумане путник заплутал, шел. Какой индрик! Какой единорог! Мать честная. Прости меня господи, с кем я разговариваю.

Выдохнул. Злость стала сменяться смехом.

Собрался.

– Так, а сам-то ты видел чего или слышал?

– Люди сказывают, государь.

– Ты мне тут что, решил... – Процедил я сквозь зубы, давя смех. – Ты же трактирщик. Ты таких историй сотни слышал. Как ты в такое верить-то можешь? А?!

– Так я... Так поначалу...

– А сейчас-то чего?!

Дурость!

Ох ты же... Выругаться бы покрепче так, чтобы у всех вас уши в трубочку завернулись. Одна бабка другой сказала, что старик ее кашлянул, а через час уже поминать его пришли всем селом.

Дожили.

Люди сверх меры испуганные, здесь не скажешь ничего. Маришка их в страхе держала. Потом сожгли ее, здесь еще татары на пороге стоят, мужики воевать ушли. Кто повел их? Какой-то... Ну а кто я им? Да по факту – хрен с бугра, если так, по сути, рассудить.

Явился, возглавил, повел в битву. Да – боярин, да – воевода умелый, да – организовал всех и делами своими уважение заслужил быстро. Невероятно быстро. Но – я же не родич им, не земляк, если так взглянуть. Пришел из самой Москвы один, без войска, и как-то все завертелось так, что сложилось как надо.

Можно ли видеть в этом божественное проявление?

Отчего простому человеку не увидеть-то? Только вот трактирщик, не простой смертный.

– Все? – Спросил я вздохнув. Все тот же бред, слухи и сплетни. Пустая болтовня.

– Нет, государь. – Он громко сглотнул, опять сжался.

– Что еще?

– Письма. – Он трясся. -Вечером люди на постой встали, пятеро. Усталые, побитые, конными пришли. Лошадки их прямо совсем плохонькие.

– И чего? Откуда?

– Сказали... – Он икнул. – Сказали с Поля.

– С Поля? Казаки?

– Да кто знает-то. Заплатили. Вроде казаки. Не татары. Поздно было.

– Ну? – Что-то ты тянешь, никак не вытянешь.

– А утром, как собирались, я расспрашивать стал. Говорят, что письма у них в Елец, Тулу, Лебедянь и еще... Не помню я, господарь. В столицу, так мыслю.

– Мыслишь, значит... Что за письма? От кого?

Он голос понизил.

– Говорят, что с Поля о царе русском. Говорят, что бил в Поле царь русский Кан-Темира мурзу. Что силен он, славен, и люди вокруг него собираются. Идет трон по праву данный занимать.

Так, стоп! Что за бред. Хотя вот это уже не выдумки. О таком кабатчик брехать не станет.

– Путята, ты их видел? – Я приподнял бровь.

– Да, воевода. Видел. – Он пожал плечами. – Казаки какие-то, с виду.

– А это все слышал?

– Нет. Но Несменян поутру мне это как начал рассказывать, я... – Он глаза опустил, тоже сжался чуть. – Я ему сказал, что глупость какая-то.

Григорий голос подал, до этого смотревший на творящееся с грустным раздражением.

– Опять слухи все те же, воевода. Мы еще в поместье там, в остроге обсуждали все это. Ты же нам сказал, воевода ты. Боярин. Не царь. Царя ставить будем сильного, клялся нам в этом. Собор всей земли, Земский то есть, собирать говорил. Верим мы тебе, воевода, а тут. Сам не ведаю, откуда в головах такое. Может, кабатчик того...

Он уставился на Несмеяна. Тот бухнулся на колени, вновь начал креститься, молиться, кланяться.

Григорий по голове постучал, добавил тихо.

– Может, он со страху то... того, что татары пожгут, умом тронулся? А? Или выпил чего и...

Я рукой махнул. Черт знает что творится. Какие-то казаки. Какие-то письма, что за ерунда.

– Встань, Несмеян. Говори по делу. Что за люди?

Я не очень понимал, откуда эти люди могли взяться и почему письма у них... Письма!

– Что за бумаги?

– Так не видел я их, бумаг то есть. – Залепетал трактирщик. – Сказано было, что с Поля едут ну и письма у них. Как можно.

– А в Воронеж писем нет?

– Не ведаю.

Звучало это все очень странно. Можно списать на то, что, как и во всей истории со «знамениями» люди слышали то, что хотелось им. И додумывали сами остальное.

– Ладно. Собратья. Думаю, опять кто-то что-то выдумал. Может, казаки Чершенского, какие из острога и от войска его отбились, наговорили тебе.

– Прости, господарь, воевода.

– Ладно, дальше давайте по существу.

Совет по финансовым делам продолжился.

Сидели мы до обеда. Обсуждали, шумели, говорили. Слуги, что воеводе Фролу служили, заглядывали раз, потом второй. За кушанья раболепно спросили. Я приказ подавал.

Карту пришлось собрать и позвать опального писаря.

Пока таскали на стол пищу, он явился, в пол поклонился.

– Воевода, рад видеть в добром здравии, спаситель наш, защитник. – Выпалил скороговоркой.

– Савелий, здравствуй, срисовать сможешь? – Сразу перешел к делу. Показал ему чертеж.

Он уставился на карту, что Фрол Семенович передал, потом на нижегородский экземпляр. Затылок почесал, попыхтел. Чувствовал я, что соображает и отказать боится. Но также опасается, что не выполнит и гнев на себя мой накличет.

Наконец, выдал скрепя сердце:

– Попробую, воевода.

Уф, этот хоть господарем не зовет. Может, пил вчера Несмеян? Лишнего, может, принял. Вот и привиделось. Люди какие-то, письма. Выдумка или шутка чья-то странная.

– Давай, бери в работу, или сыну передай. Мне бы еще с татарином своим поговорить. Ты же в их языке умение имеешь.

– Имею, воевода. – Он поклонился. – Дозволь, сыну карту отнесу и вернусь.

– Неси, обедайте, работайте, как освобожусь, придет за тобой человек.

– Татарина вашего видел. Молился он поутру. Охрана кремля ворчать изволила.

Намаз. Точно, он же мусульманин.

На стол в это время стали подавать кушанья.

В целом к обеду сформировалось у меня некое понимание, что да как делать надо. Денег только мало. По моим прикидкам То, что я у Маришки изъял – вообще капля в море. Забранные у Артемия Шеншина сумки с серебром помогут ощутимо сильнее, но все равно мало этого. Армейская казна, как оказалось – тяжела. Сколько там, у Артемки в сумках было, надо бы уточнить у Григория.

А где еще найти-то столько, чтобы на армию хватило?

Да нигде.

Выходило, что на содержание моей армии всего серебра хватает только на зарплату, и то со скрипом. А на закупку снаряжения – уже вряд ли.

Сколько-то мы еще у Жука забрали. Но, там тоже капля в море.

Еще в каменьях да драгоценностях было. Но, опять же, как в условиях Смуты это реализовать? Я же не могу на рынок пойти и продать по нужной мне цене за достойное количество серебра или золота все это. Его тут столько попросту нет. Это как... Есть у тебя отличная, золоченая, именная сабля. Булат, дамаск, вензеля, гравировка, инкрустация, рубины. И стоит она, как сто, а то и тысяча обычных. И что?

Надо не одну шикарную да расписную, а сотню, лучше даже тысячу – чтобы людей снарядить. А как это сделать? Неясно. Не обменяет же никто одну дорогую на сотню простых.

Призадумался я.

– Григорий. – Махнул я рукой, пока еду заносили. – Наедине поговорить бы.

Подьячий поднялся, мы вышли в коридор.

– Давай ко мне в комнату, чтобы без лишних ушей.

Он кивнул, поднялись, зашли.

– Скажи, сколько у нас серебра, собрат мой?

Тот вздохнул, бороду козлиную свою погладил.

– Воевода. Я точно не считал. Раньше сказал тебе, что восемь тысяч ефимков. Думаю... – Он вздохнул. – Ефимков да, восемь. Но в золоте еще есть.

– Сколько?

– Четыре тысячи рублей. Эти я посчитал. Ровно. Оно внизу под серебром лежало в каждой сумке поровну. По пять сотен рублей.

– Что еще?

– Получается. Примерно три с полтиной тысячи рублей выходит серебром, если переводить. И четыре золотом. – Повторил Григорий. – Это то, что у Артемия с собой было. Примерно пятьдесят рублей в мелкой монете, это то, что от разбойников забрали. У Жука примерно три сотни. Часть в золоте. Ну и в каменьях есть кое-чего. Я в этом не разбираюсь, воевода. Но думаю, если продать – то столько же наберем. Наверное.

– А кому продать-то?

Он смотрел на меня грустным взором. Пожал плечами.

– В том и дело, что в Смуту особо все это и не продашь. Даже не заложишь. Оружие и хлеб нужнее. Кузнец за камни вряд ли работать будет по их реальной цене. Тут, ювелиры нужны и торговля. Может в Нижнем люди такие есть. Может, не знаю. – Помолчал чуть, добавил. – Стоит ли Путяте только довериться, тут сам решай. Не наш он, пришлый.

Я кивнул, логично говорил сотоварищ. А вот доверять ли Боброву в делах денежных, это вопрос. Прикинул на пальцах. Выходило порядка восьми тысяч рублей. Если по курсу пять за наемника, то где-то полторы тысячи на месяц я себе мог позволить. Немцев. Хорошо снаряженных и обученных. Не корпус Делагарди, но хоть что-то.

А как наши будут служить? Плату-то я им обещал.

Самый надежный и логичный вариант, пожалуй, рассчитаться имуществом. Снаряжения у нас много. Да, не бесконечно, но как Путята говорил, снарядить всадника денег стоит. Пришли к нам люди в одних кафтанах, мы им в аренду, получается, оружие выдаем.

Хотя как в аренду – в рассрочку по факту за службу. То есть я даю снаряжение, которое потом у вас и останется, а вы, люди служилые, воюете за меня верой и правдой. Ну и кормлю я вас и какую-то мелкую монету платить обязуюсь.

По факту. До битвы под Клушино полтора месяца. От нее, если все удастся, до Москвы – недели две. Осаду мы не сможем организовать. Проломных пушек нет. Надежда только на то, что сдадут нам город без боя. Пустят своих, чтобы Собор Земский учредить. Выходит два месяца, может три.

Если по рублю платить, в месяц, а офицерам чуть больше – вот оно и выходит, что хватить должно. Впритык.

Звучало неплохо. В целом, иного плана развития событий я не видел. Вступать в споры с бойцами – глупо. Их и так строить в полки нужно. Отучать работать своими казацкими ватагами, где каждый, что имеет то и использует.

Значит, только четкий план. Выдача имущества во владение под запись и малые средства раз в месяц. Решено. Посчитаем вдвоем за эту неделю, что, сколько стоит и как кого снаряжать.

– Григорий. – Вышел я из раздумий. – А что у нас по имуществу?

– Копий много, воевода и саадаков. – Пожал плечами подьячий. – Мушкетов немного еще есть. Штук тридцать. Я их кузнецам поручил посмотреть, проверить еще перед отправкой к тебе. Когда выдавали воинам, вроде бы с поломкой были, на мой взгляд. Сабель тоже малость есть. Сотня может. Ну и всякого мужицкого инвентаря. Тесаки, топоры.

– Порох?

– Этого добра и свинца для пуль очень много. Я бы сказал – завались. – Он улыбнулся. Стену взорвать можно и еще останется на войну.

– Стену говоришь. – Я пристально на него уставился. – Елецкую?

Вздохнул подьячий, глаза опустил.

– Я же так, воевода, для красного словца.

– А я, по делу. – Хлопнул его по плечу. – Идем. Отобедаем.

Спустились, начали трапезничать.

Здесь собрались почти все собратья, весь мой офицерский корпус. Сотники с атаманами на обед потянулись. Не было Якова и Тренко.

На мой немой вопрос предводитель беломестных казаков ответил, что за город они ушли, конницу обучать свою. Слаживаться в бою. Скоро будут, чуть запаздывают, дорога-то неблизкая.

Дело хорошее, славное.

Явился разгоряченный Франсуа. Посмотрел на стол, вздохнул тяжело. Все же еда ему русская, что для нас потребна была и сытна, не очень-то по душе была. Не привык он к ней и смириться никак не мог.

– Что скажешь о бойцах моих, учитель? – Улыбнулся я ему. Перешел на французский

Он остановился, покачал головой. Выбирал место, где сесть. Но стол как-то так вышло, был весь занят.

– Нем я для них, Игорь. Сложно. Но, люди смышленые. Удивлен, что учиться хотят. Московские солдаты лица свои кривили.

Я тоже был немного этому удивлен. Видимо, здесь, вблизи Поля и постоянной опасности умение защищать себя – значило жить. А не учиться этому, предвещало скорую смерть. А может быть, накладывались еще какие-то факторы.

– Язык учи, француз. Проще будет.

Он хмыкнул. Добавил.

– Ты прости, Игорь, мне без надобности. Денег заработаю, вернусь к себе.

Не понравились мне слова такие.

– А чего у нас остаться не хочешь?

– Я за деньги работаю. – Усмехнулся он. – А тратить их хочу там, у себя во Франции. На красивых женщин и хорошее вино. У вас тут брага да шишки. – Он схватил одну, куснул, сморщился. – Диву даюсь, как вы живете в таких условиях. Морозы зимой, ужас. Я думал, замерзну заживо даже в одежде. В мехах.

Настало время мне улыбаться.

– Франсуа. Не в вине счастье. А девушек наших ты видел?

– Видел. Боятся они меня. Как грациозные косули бегут от охотника.

– Это ты робких видел. – Я продолжал улыбаться. – Да и, конечно, как иначе-то. Ходишь не по-нашему одетый, с оружием. Басурманин какой-то. Конечно, боятся. Они и меня боятся. Но, красавицы же.

– Я работаю. Я не служу просто так, Игорь. – Он смотрел на меня холодно. – Завтра мы определим, сколько ты будешь мне платить.

– Да, помню. Помню наше пари. Готов к бою? Отдохнул?

– Всегда. – Он толкнул эфес своей шпаги.

В этот момент в комнату вошел один из охранников терема.

– Воевода, наклонил он голову. Там это... – Сделал паузу. – Басурманин к тебе желает. Татарин, что вчера прибыл с тобой.

Хм, чего бы это ему от меня понадобилось? Интересно.

– Хорошо, зовите Савелия, чтобы переводил. И басурманина проводите сюда.

Сотники и атаманы, что обедали в приемной уставились на меня. Лица удивленные, напряженные. В глазах непонимание.

– Собратья, все хорошо. Раз сказать хочет, с нами вместе воевать обязался, выслушаю басурманина.

– Он утром, воевода, с рассветом свою эту, Алла, Алла... Как завел. – Проворчал пришедший охранник терема. – Спят все, а он...

– Молился, что ли?

– Да, бес его знает, воевода. Вышел, он же в конюшне ночевал. Сел на коврик и как начал завывать. Вся охрана насторожилась. Но... – Он сделал паузу, помялся. – Твой же человек, мы не тронули.

Это верно. Трогать не надо.

Я кивнул, дал понять, что услышал негодование человека, занимающегося моей охраной.

Через минуту в помещение, полное моего командного состава, зашел татарин, а за ним кланяясь, семенил Савелий.

Басурманин поклонился. Видел я, что в руках у него какой-то сверток. Конверт? Письмо?

Он начал говорить, остановился, по сторонам посмотрел, лицо скривил. Замолчал. Поклонился вновь.

– Дать. Ты. – Проговорил он по-нашему, поклонился в третий раз.

– Воевода, он говорит, что у него для тебя подарок от сына хана Джанибека Герая. – Переводил писарь.

– Подойти.

Татарин пересек занятую людьми комнату, поклонился низко и положил подле меня на столе свиток и маленький бархатный черный мешочек.

– Что это?

– Не знать. Дать. Джанибек Герай. – Татарин вновь согнулся, сделал шаг назад.

Что-то это мне все не очень-то нравилось. Ладно, начну с маленького мешочка. Коснулся. Пальцы ощутили там что-то небольшое, изогнутое. Люди, сидящие вокруг, смотрели. Те, кто еще не успел насытиться, пришел недавно, перестали жевать. Ждали с нетерпением.

Открыл мешочек, извлек. Перстень, золотой кажется, а может... Да черт, не разбираюсь я в этом, может позолота. Вряд ли медь так начищена, что спутать можно.

Повертел в руках. Печатка с единорогом.

Я поднял взгляд, уставился на татарина.

– Кто тебе это дал? Савелий, переводи.

Татарин заговорил.

Писарь переводил.

– Сын Хана просил передать. Говорит, басурманин, что в письме все написано. Он сам не знает, что там. Джанибек Герай, когда дал ему снаряжение и лошадей, сказал дождаться, когда воевода будет обедать на следующий день в кругу своих... богатырей. Тогда вручить. И еще раз... Поклониться...

Татарин опустился на колени, склонился раболепно. Произнес еще одну фразу.

– И клятву дать, служить до смерти...

Дальше повисла пауза. Савелий на меня глаза поднял, произнес как-то потерянно.

– Служить до смерти царю русскому, Игорю Васильевичу.