Патриот. Смута. Том 22

Глава 1

Москва. Кремль. Застенки. Казематы.

Тарарыков понимал, что хорошо бы Лыкова-Оболенского вначале привести в порядок, сводить к Войскому, накормить, напоить под его присмотром, а то мало ли, от недоедания и резкого обжорства помрет еще, отмыть, отчистить, но говорить нужно было здесь и сейчас.

– Смертью пугаешь. – Прошипел зло князь.

Григорий был уверен, что он с трудом сдерживается чтобы не назвать его псом.

– Не пугаю. – Холодно ответил бывший подьячий. – Мне Игорь Васильевич сказал тебя сохранить, значит должен сохранить.

– Ага. Мстиславского ой как вы сохранили. – Ощерился князь. – Зарубили и дело с концом. С Шуйским что? В монастырь. Кто еще вам не угодил? От меня узнать хотите?

Тарарыков вздохнул и решился на ложь:

– Хочешь как Скопин от яда изойти? Тогда сиди дальше. Нет, идем со мной.

Лицо Бориса Михайловича секунду пыталось быть спокойным и надменным, но все же не выдержал он, не смог, скривился с отвращением.

– Я воин, я боярин, пленник, кому… – Но тут он вскинул глаза. – Где Игорь Васильевич?

– На севере, на Псков идет. Там очередной Деметриус. Мало нам было Матвея Веревкина, так еще новый появился. Какой-то вор. – Тарарыков начинал злиться, поскольку вроде как он вытащил этого человека, чтобы расспросить, а выходило иначе.

– А ляхи?

– Жолкевский мертв. Войско его разбито. Смоленск освобожден. Жигмонт у нас сидит. Соседом твоим будет, если со мной пойдешь.

Бывший подьячий конечно мог врезать князю, схватить его и жестко допросить. Но что-то подсказывало ему что действовать надо аккуратно. Ему нужен какой-никакой… Союзник? Ну вряд ли этого человека можно даже в теории считать таким. Но кое что понять и попытаться настроить против своих противников, это же можно.

Князь смотрел недовольно, не верил.

– Брешешь.

– Ну ты еще псом меня обзови. – Сплюнул ему под ноги Григорий. – Да что мы тут лясы точим, а? Я тебя мог пытать уже начать, а пришел по-доброму. Тут странное творится, и ты… Да черт. Либо идешь, либо мы тебя силой отмывать потащим, а потом на допрос. Неужто в камне сидеть не надоело, а? Что ты за упертый баран такой.

Князь уставился на него, вскинул бровь, а потом засмеялся сухо, зло.

– Удивил. Ладно. Сидеть и правда надоело. Веди, расскажешь. Только… Еды мне. Баню и девок.

– Кормить только после лекаря, а девок... – Григорий замер, он и не подумал а кто у этого человека жена, и кому он приходится родичем.

Он хлопнул себя по лбу и с трудом сдержался чтобы не выругаться. Она же! Она же сестра Филарета Романова. Мать честная, это же отличный рычаг давления на бывшего воровского патриарха. Или наоборот? Буйносов-Ростовский вряд ли поддержит что-то противное для своего родича. Хотя, верен - то он был Мстиславскому в большей степени, вместе с ним дела решал, и Феодосию вез не Романову, а Мстиславскому. Или тут какая-то хитрость была, и Игорь Васильевич ее не рассмотрел? Может ли такое быть?

– Что, не того освободил? Или про своих девок вспомнил? – Зло рассмеялся князь.

– Какие тебе девки? Ты вон на ногах еле стоишь.

Они зло буравили друг друга взглядами.

– Ладно. – Наконец-то проскрипел Борис Михайлович. – Идем.

Григорий распорядился протопить баню, все же пленного надо было отмыть, ну а заодно, чтобы время не терять, попарился бы с ним сам. Послал к Войскому. А пока все это происходило и народ готовил мытье и угощения, усадил князя в одной из комнат для слуг, давно не используемой, и начал задавать вопросы:

– Ты Феодосию Мстиславскому вез, так?

– Ну да. Вез, привез. Ты что, только ради этого меня освободил. – Хмыкнул заключенный, растянулся, поправлял рукой ноги, проводил по волосам. Заросший он был прилично, и живность некоторая в нем явно завелась. Но ничего, отмоется и все сбежит. А одежду пленного лучше сжечь. Благо на нем не было ничего дорогого, роба какая-то длинная до колен, и все.

– Понять хочу, как ты, Воротынский и Мстиславский связаны.

– Бояре мы. – Хмыкнул он. – Как еще? Ты что… – Дальше говорить ничего не стал, но пренебрежительный тон все уже за него сказал.

– А как так вышло, что Мстиславский на пиру у Воротынского Скопина-Шуйского отравил?

– Как вышло? – Усмехнулся он. – Я почем знаю. Я тогда уже за царевной Феодосией выехал.

– Что, план его убрать у вас давно был?

– У нас? – Хмыкнул князь. – Мстиславский мало чем делился. А я что? Шуйский на троне, позорище. Так, размяк он. Что вы с ним сделали - то? Посекли или в монастырь? Ивана Федоровича - то небось посекли. Он бы и из монастыря вылез. Вот скала был.

– Иезуит он был.

– Да и что? – Надменно ощерился князь. Как у него выходило в таком состоянии вообще вести себя подобным образом, Григорий только мог позавидовать. Казалось, толкни и рассыпется, ветер подует и свалится, а гонору немеряно. – Вера, она штука изменчивая. Мы - то думали, гадали, Сигизмундова отпрыска посадим. Так он, Владислав же, католик. Так ничего, покрестили бы. Для виду. У того, за кем люди стоят, вера она так, вторична.

– Поганые вещи ты говоришь. – Тарарыков перекрестился.

– Правдивые. – Он запустил руку в волосы и Григорий увидел что там ползает живность. Отвратно до чего князь дошел в застенках. А смрад от него пошел еще сильнее. – Погань, вот я сейчас перед тобой сижу. А помоюсь и выше тебя стану. А как поем досыта, и девку какую приласкаю…– Он нахмурился. – Жена моя жива?

– Чего не знаю, того не знаю. – Пожал плечами Тарарыков.

– А Филарет чего?

– Патриархом будет, вроде как, после Гермогена.

– М… – Прогудел Борис Михайлович. – Так вот кто мне смерти желает - то?

– Ты мне скажи. – Уставился на него Тарарыков. – Земский Собор собрался. Воротынский туда своего парня привел.

– Парня? – Скривился князь. – Сына что ли? Кто за него встанет - то. Он родился… Как раз Скопина на пиру в честь этого и… Того. Эх, жаль Скопина. Хороший воин был. Яд, дело темное.

– Так твой Мстиславский ему его и подлил. А ты за него стоишь.

– Да черт там разберет кто и что. – Махнул рукой князь, и вновь дух от него пошел отвратнейший. – Так что за парень?

– Иван Симеонович.

– Кто? – Вскинулся Борис Михайлович, явно не понимая о чем речь.

– Иван Симеонович, сын Симеона Бекбулатовича, понимаешь о чем я?

Князь уставился на Тарарыкова очень удивленно, закашлялся, захрипел.

– Ну так что?

– Это получается племянник Ивана Федоровича? Так их… – Лицо его стало задумчивым. – Воротынский. Ах хитрец. Откуда же он его достал - то? Ох откуда?… Да и… – Его глубоко посаженные глаза уставились на Тарарыкова. – А чего Игорь Васильевич ему голову не снимет?

– Собор Земский начался, Игорь Васильевич во псковской земле дела решает.

– Вон оно что. И что? – Князь заулыбался, закашлялся, утер рот рукой. – И что? Точно он? Свидетели есть?

– Первый день Собора только был.

– Ага. Ну так Шуйские Бекбулатовичей этих хорошо знали. В лицо, Василий же, ты сам говоришь не помер… – Видимо на лице Тарарыкова все читалось слишком хорошо. – Что, все же помер?

– Зарезали в монастыре.

– Да. Размяк. Как Деметриуса свергать, ух тогда он на коне был, как влетел. Мы - то за него и встали все, хотя… – Князь вновь закашлялся, захрипел, засипел. Здоровье его явно сильно подводило. – Хотя быстро он скис, и вокруг него все это пошло да началось. А потом эти переплеты Тушинские. Мерзость. Скопина на царство надо было, а он дурак, отказался.

– Так вы бы его убили. – Процедил Тарарыков.

– Мы? Я? – Мотнул головой князь. – Я за него был. Но, тут уж Мстиславскому виднее было.

– Ладно. Давай, кто еще опознать самозванца может?

Борис Михайлович задумался, вновь почесал свою полную жизни косматую голову, сморщился.

– Ну. Думаю… Думаю еще Ураз-Мухаммед. Это хан касимовский. Знаешь такого?

– Убили его, горло вскрыли.

– Вот ты почему обо мне - то и подумал, как там тебя… Да, плевать. – Рассмеялся Лыков-Оболенский. – Думаешь если я Феодосию знал и вез, то и этого парня знаю? Нет. Не видал, не знаком. Слышал только, но опознать… Что? – Он внезапно засуетился. – Посадишь меня обратно. Нет, не надо. Давай уже сговоримся как-то. Раз Собор Земский. Я тебе пригожусь.

Вот как оказалось, гонор быстро покинул князя, когда после нескольких минут свободы нависла над ним угроза продолжения сидения в каменном мешке.

– Ты же человек разумный… Как там тебя? Тебя Игорь Васильевич ставил. Хотя… – Он мотнул головой. – Слушай, скажи мне, а как так вышло, что вы все за ним шли? И ты… – Глаза его расширились. – Ты сказал что Жолкевского побили? И Смоленск? А кто? Кто из воевод возглавил?

– Игорь Васильевич. – Хмыкнул Тарарыков, крепко задумавшись, а не посадить ли этого князя, сильно из себя строившего, обратно в подвал. – Он сам короля Жигмонта из лагеря ляхов выкрал.

– Выкрал? – Ошалело уставился на него Лыков-Оболенский. – Выкрал? Игорь Васильевич? – Он начал смеяться, кашлять.

В этот момент явились люди служилые, доложили что баня готова, Войский добро дал, кушанья кое какие после бани будут. Все мол готово, можно этого болезного вести и пропарить хорошенько.

– Добро. – Прокашлявшись сказал князь. – Добро. А что до Игоря Васильевича. – Он мотнул головой. – Тот Игорь Васильевич, которого я знал. И которого знал Мстиславский. – Уставился в глаза Григория. – Это иной человек. Я никогда на поверю что тот, кого я знал, мог бы собрать хоть десяток добрых служилых людей, хоть лиходеев. Его бы разули, раздели и выкинули бы побираться. Не знаю кому вы все служите, кто взял на себя личину Игоря Васильевича. Он с ним одно лицо, но…

– Так. – Вернул Лыкова - Оболенского обратно в нужное русло разговора Тарарыков. – А отец, мать?

– Они монахи. Отца, Симеона, ослепили. На Соловках он. Думаю, они могут кого угодно признать. И… Да какое им доверие? Мать Димитрия то признавала, то отказывалась, что тут говорить - то. Это все так. Вилами по воде.

– А кто точно может знать?

– Шуйские. Мстиславские. Хан Касимовский, думаю если сыновья Симеона были бы мертвы, он точно знал бы про это. Опознать. Не уверен. – Задумчиво проговорил князь, с трудом поднялся. – Годуновы. Ксения, если она жива, но она тоже так себе свидетель. – Замер, повернулся. – Шуйская Екатерина Григорьевна, и Шуйский Иван Иванович, они живы еще?

Повисла тишина.

– М-да. – Процедил князь. – Не думал я что Воротынский столько крови лить начнет. Хитер он, ой хитер.

– А это точно он? – Насторожился Григорий Неуступыч.

Лыков-Оболенский окинул его пренебрежительным взглядом.

– Сразу видно что ты… – Он кашлянул. – Ты не князь и не боярин, и не из Москвы. Точности в таких делах нет. Верным становится то, что выгодно.

– Господь Иисус. – Тарарыков вздохнул, перекрестился.

– Полезен я тебе буду. – Улыбнулся злобно Борис Михайлович. – Без меня пропадешь ты. Подумай.

Повернулся и неуклюже двинулся в сторону, откуда примчался вестовой с разговорами о бане. Тарарыков выругался про себя, вздохнул тяжело, поднялся и двинулся следом. Им надо было еще о многом поговорить. Союзник такой, словно черт, сам дьявол. Но иного - то нет. Романов предал. Свою игру повел, а Гермоген, хоть и мудр, но отстранен. Тоже какую-то свою игру ведет. А ему, и им всем, кто за Игоря Васильевича, хоть кто-то нужен из матерых, опытных бояр, чтобы советы давать.

Тяжело, и самое главное страшно, что как бы он, этот Лыков-Оболенский, мудростью своей и хитростью все бы не вывернул, и с ног на голову не поставил.

– Дьявол. – Зло процедил идя за князем Тарараков. Шаг, второй, успокоился помаленьку. – Храни нас господь. На что иду ради Игоря Васильевича. Ради конца Смуты.

***

На ночь мы встали примерно там же, где располагался мой малый отряд, когда мы были зажаты между Порховом и Псковом. Здесь меня хотели отравить, и якобы отравили. Здесь я говорил со всеми посланцами. И здесь же мы эмитировали кровавую расправу над гонцами Петра Никитича Шереметева.

Он все так же был плох, но надежда появилась, потому что хотя бы начал пить воду. Не говорил, не двигался, лежал в подводе. Но лекари доложили, что это добрый знак, и я с ними был согласен.

Я потребовал стол. Благо в обозе имелись раскладные, удобные.

Пока еще светило солнце, разложил карты, навис над ними. Смысла звать полковников не было. Нужно понять самому как мы идем и куда. Какой дорогой. Проблемы снабжения и то что хлеб стоял у Твери, меня беспокоили все сильнее.

Взглянул на карту.

Казалось, что от Порхова можно срезать и выйти к Москве по прямой, но… Чем больше я смотрел, тем отчетливее понимал что Репнин Александр Андреевич прав. Да, небольшой отряд, возможно все те же пять сотен человек, может ускоренным маршем двинуться через леса к Твери, и даже к Москве.

Но! Какой смысл от этих пяти сотен? То место, где мы стояли, напоминало мне как раз о том, что малые тактические задачи такая сила решить может, а вот что-то большее, уже нет. К тому же это риск, риск попасть в засаду, риск моей жизни, которая все более важна для страны. Если меня не будет, то грызня пойдет с новой силой, причем я же сам ослабил некоторые стороны конфликта, убрал их из политического диспута, а значит то, что случилось в реальной истории, уже скорее всего не случится. Вместо Романова встанет на трон какой-то иной человек, а кто будет за ним?

Если пустить Воротынского и принять все то, что я услышал от заговорщиков со шведской стороны, не просто будет. Как бы не хуже, чем в реальной истории. Там враг был явный. С ним мое Отечество всегда умело совладать. Татары поперек горла стали, мешали развитию, сдюжили. Поляки на западных границах давят, так мы и их передавили, включили в состав Российской Империи. Шведы не давали выйти к морю и турки, тоже побороли. Наполеон, Гитлер, справились. Да, страшной ценой, но одолели. А вот с врагами, действующими изнутри, хитростью, подкупом, тут защитный аппарат у нашего народа не очень-то работает.

Поэтому контроль Земского Собора нужен. Нужно четкое понимание кто там кого продвигает и зачем. Я царем садиться желания не имел, как и раньше. Но понимание было что нужно, категорически нужно брать все в свои руки. А как иначе, если не царем? Так-то по-хорошему и татар бить, а потом еще и турок, и реформами руководить. Можно извне, подсказывая и направляя. Самому можно воевать, экспедиционный корпус, участвующий в тридцатилетней войне, вполне допустимая и логичная служба. Отстаивать интересы Родины там, за границей, чтобы они грызли друг друга как можно дольше, а мы получили время подняться, развиться, но и опыт не теряли.

Но. Чем больше я погружался в политику, тем больше понимал,не хочу, а надо!

Вот и сейчас смотрел на карту и понимал, надо в Москву, но придется мне через Новгород идти, иначе только дольше будет и потери вырастут. Это под Псковом у меня проводники были хоть какие-то. А дальше на юг как оно обернется? Кто знает.

Вздохнул, проговорил в никуда, но по факту утверждая направление:

– Идем на Новгород. Идем. На Новгород.

***

Уважаемые читатели, спасибо за то, что погрузились в мой цикл!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк, ведь это очень важно для меня! И сильно мотивирует!

Конечно - добавляйте новую книгу в библиотеку.

Так же буду благодарен если оставите комментарий под этим или первым томом серии - https://author.today/work/464355

Приятного чтения!

Глава 2

Москва. Кремль. Задворки царских палат.

Иван Мартынович ждал. Он исчез с Земского Собора под завершение дня, но не так, чтобы кто-то понимал когда он пропал. Вроде бы был, говорил с патриархом и раз, уже нет его. Этакая неуловимость, что казалась ему интересной и важной в политической игре. Все же противостоял он настоящим монстрам этого дела.

Романов, хитрец невероятный. Человек, который мог выжить и найти себе выгоду почти везде. В Тушино они были знакомы, и какой-то особой любви друг к другу не испытывали. Слишком разные, но во многом похожие, амбициозные. Только Филарет все имел от рождения, а потом резко лишился. Ну а Заруцкий не имел почти ничего. Все, к чему он пришел, это труд, кровь, пот, боль, лишения.

Атаман подкрутил ус, задумался о том, есть ли у них двоих с бывшим воровским патриархом что-то общее кроме амбиций?

Вроде бы нет. Вряд ли.

Ну а второй, человек малоизвестный. Московский боярин, элита из элит. Человек, к которому и царики могли на поклон идти. Такой, за кем крылась неведомая по числу сабель, сила. Вроде бы только его люди да стрельцы избранной тысячи, по факту почти все стрельцы Москвы, потому что потери за Смуту в них были колоссальные. Но, если задуматься, кто знает с кем он сговорился? С каких земель может поднять силу? Считать не пересчитать.

А кто против этих двоих, схлестнувшихся за своих кандидатов?

И тут Заруцкий тяжело вздохнул, помотал головой. Тарарыков, Григорий Неуступыч, и люди вокруг него собравшиеся. Атаман следил за ним, обдумывал свое отношение и действия. Выходило слабо. Нет. Человек он был толковый, даже слишком толковый, откуда такого в Поле Игорь Васильевич сыскал, это колдовство какое-то сущее. Но уж больно в бумагах он хорош. Так хорош, что дальше своего носа не видит. Романову доверился, а зря, ой зря. Ну и позиция его слаба, говорит он может и достойно, только где Тарарыков, а где Воротынский и Романов. Это как синица и журавль. Или даже как рак и…

От раздумий и сравнений, в которые он погрузился, оторвала атамана та, которую он ждал.

Марина вышла на крыльцо, замерла, улыбнулась ему.

Ох и красива она была. Бесы! Смотря на нее Заруцкий начинал ощущать себя мальчишкой, тем несмышленым юнцом, который еще не знает женской любви, не познал дев, и только стремится открыть для себя этот ящик Пандоры. Каждый ее взгляд, каждое движение, пробуждали в нем что-то по-настоящему древнее. Нет, это была не страсть и не похоть. Нечто больше – обожание, желание быть рядом, обладать, любить, ценить. Все это вместе.

– Сшдрасштвуй Иван. – Проговорила она с кроткой улыбкой на лице.

Одета она была в простое русское платье, более подходящее не ей, ясновельможной шляхтянке, а пожалуй зажиточной горожанке, даже не боярыне, уж точно. Солнце заходило, и в переулке, где они встречались, уже было сумрачно. Люд работающий здесь днем разошелся, хотя возможно из-за ящиков, тюков и какого-то иного хлама, которым полнилась подворотня, за ними наблюдали несколько пар глаз.

Но атаману был оплевать.

– Здравствуй, очей моих очарование.

– Благодарю. – Она сделала совсем неглубокий реверанс и спустилась со ступеней. – Как прошел день?

– Как мы и думали. – Кивнул ей Заруцкий. – Воротынский выкрикнул Ивана Симеоновича, сына Симеона Бекбулатовича, как кандидата. А Романов, хитрец этакий, раньше, воспользовавшись заминкой, о своем сыне сказал.

– Игорь Васшильевшич?

– Патриарх, спасибо ему.

– Счшто Тарарыков?

– Григорий… – Атаман вздохнул тяжело, мотнул головой. – Краса моя ненаглядная, они не те люди, которые могут что-то противопоставить опытным боярам. Тарарыков отличный, невероятный писарь, дьяк. Любую работу, какую поручи, сделает. Я тут поговорил с некоторыми людьми… Ладно, не суть.

Пока он говорил, Мнишек задумчиво смотрела на него:

– Иван Сшимеоновшич. Это же… Помню… – Лицо ее на миг стало злым. – Помню, Матфейка говорил, что касшнил каких-то сшамосшванссев.

– Да. Меня не было тогда в его войске. – Качнул головой Заруцкий. – Трое было. Лавр, якобы сын Ивана Ивановича, то есть аж внук Ивана Великого, Грозного, государя московского. – Лицо казака стало задумчивым. – Вроде еще Август, что от Анны Колтовской, и Федор. Вот с Федором тут и вопрос. У Симеона - то тоже Федор был.

– То Федор Федоровисшч. Был. Сшыновья Сшимеона умерли. Он сшам, исшвестштный чшеловек. Чшудо, сшто ему сшам цсшарь Иван пресштол сшвой осштавлял. Чшудо, чшто он его вернул и сштрана васша не… В рокош не впала.

– Моя? – Усмехнулся Заруцкий. – Я казак.

– Ты русшский. – Улыбнулась она ему, и за эту улыбку он был готов рубить головы с плеч.

– Так что делать - то будем?

– Все по плану. – Ее лицо стало вновь холодным, но таким очаровательным, что взгляд не отвести. – Сшкасши, Иван. А кто мосшет сшнать об этом твоем… Как это у васш. Тесшка?

Улыбка на лице Ивана Мартыновича стала шире.

– Тезка. Только думаю, он мне такой же тезка, как и те родичи, которых Матвейка, Деметриус на колья посажал под Брянском. Что патриарх?

– Я выбрала тебя первым. – Улыбнулась она обворожительно.

– Рад слышать. – Сердце от сказанного в груди затрепетало. – Ты поговоришь с ним о свадьбе?

– Он сшнает. Он готов насш обвенчшать в любой день. Но…

– Но?

– Ты уедесш на Стшепсшь. – Покачала она головой. – А нам ты нусшен сшдесшь.

– Нам? – Заруцкий вскинул бровь. – Скажи, а почему. Дьявол. – Процедил он тихо. – Почему ты, та кто вертела мужчинами, самозванцами, ясновельможными панами, атаманами, боярами, нами всеми в Тушино, вдруг… Вдруг встала на сторону Игоря? Нет. – Он повел плечами. – Я не ревную… – Хотя, сказав это, он ощутил некоторую злость. Что-то было в этом Игоре такое, что заставило ее, невероятную женщину, самолюбивую, эгоистичную, холодную, измениться. – Я хочу понять.

Она прищурилась.

– Не равнуесш? – Неприятная улыбка расплывалась на ее лице. – Иван.

– Он славный воин. Но… – Заруцкий начинал злиться, и понимая это, злился еще сильнее. Она лишала его той холодности, к которой он так привык. Возможно именно из-за этого его так тянуло к ней. Так манило. Эта женщина сводила его с ума.

– Но. Почшему ты сшам сшлужшишь ему, Иван?

– Я? – Он пожал плечами. – Я дал слово.

– Сшлово? Твое сшлово сштоит много, я сшнаю, но… От такого сшлова ты мог бы и откасшаться. – Она не делала паузу, говорила одной фразой, чтобы не дать атаману вспыхнуть. – И не давать его совсшем.

Заруцкий задумался.

– Он… Он обещал мне тебя.

Она рассмеялась, звонко, заливисто, но остановилась резко.

– Я сже не его сшобсштвенность.

– Да? – Ощерился он.

И увидел ярость, злобу, непонимание, полный комплекс бурных эмоций в глазах. Что же она к нему чувствовала? Почему служила ему? А ведь Мнишек именно служила Игорю. Когда Иван предложил ей уехать, что получил в ответ? Да. Он не мог ей дать многого. Где бы они с ней жили, где бы росли их дети, но… Там было что-то еще.

– Я… Я боюсь его. – Холодно, с трудом проговаривая, ответила она. – Это не… Я… Я не могу объясшнить. Я так бояласшь только одного человека. – Она дрогнула всем телом. Воспоминания не приносили ей радости. – Отца. И… – Заруцкий слушал, это казалось для него каким-то откровением и перебить свою любимую он не смел. – Ты сшнаесш, я видела многих сштрасшных людей. – Улыбка расплылась на ее лице. – Ты, Иван, один из них. Лисшовсшкий, Сшапега… Не сшчесшть. Но. Игорь… Игорь это тот, кого я не могу предать. Он сшлисшком важен. Он дасшт мне… Нам! – Она смотрела атаману прямо в глаза. – Он дасшт нам всеш. А без него мы счшитай, никто.

В последнем она была права. Если Игорь Васильевич погибнет, то все их договоренности пойдут прахом. Ее, скорее всего, казнят, а что до Заруцкого? Какая участь ждет его? Вряд ли что-то более высокое, чем смерть на Дону. Главенство каким-то отрядом, ватагой. И так всю жизнь? И погибнуть где-то там, в Поле?

– Я не предам его, пока не увисшжу сшвоими глазсшами тело. – Пожала она плечами. – Такие как он не умирают просшто так. Они восшврасшчшаются, находят тех, кто сшелал им сшло и бьют в сшамое сшердце. – Она коснулась своей груди. – Тут… Тут он обосшел дасше моего отца. Иван.

М-да.

Заруцкий смотрел на нее и никак не мог поверить в то, что эта женщина кого-то по настоящему боится. Чудно, что она выбрала служение именно тому, кого страшилась больше всего. Но Игорь Васильевич не претендовал на Марину, это уж точно. И его слово было весомо. А значит пока они идут по этой дороге служения, все у них должно сложиться хорошо.

– Краса моя. – Проговорил он, пытаясь успокоиться. – Узнай у старика, кто может знать этого самозванца Воротынского.

– Думаесш он сшамосшванец?

– Дети Симеона мертвы. Сам он… – Заруцкий задумался. – Сам он вроде бы на Соловках. Уже который год. Чудом спасшийся ребенок, это какая-то ерунда. Кто-то же должен был видеть их смерти?

– Я усшнаю. – Она сделала шаг вперед. – Я усшнаю. – Губы Марины были слишком близко, а слова она шептала так маняще, что Иван подался вперед, обнял ее за талию. Взгляды их сошлись.

– Мы не сшженаты. – Проговорила она, но подалась чуть вперед и смежила веки.

Плевать! – Все, что подумал Иван Мартынович в тот момент, когда наконец-то поцеловал свою суженую.

Где-то в Ливонии, западнее Пскова

– Мои люди говорят, что ты не ешь. – Просовецкий смотрел на сжавшуюся комочком, прижавшуюся к корням деревьев, девушку. – Они предлагали бить тебя, но… – Зубы его оскалились сами собой. – Но, если я хочу видеть тебя живой, забить до смерти плохой вариант.

Она воззрилась на него зло, хотя за яростью скрывался страх.

– Не надо было меня забирать. Я… Я никому не дамся больше. Руки на себя наложу. – Говорила она, как могла холодно, и Андрей Захарович по тону понимал, это правда. Девка ума лишилась видимо от всех страданий, выпавших на ее долю. Грех страшный готова принять. Все, терпение ее кончилось.

– Я пришел сам. – Он начал убеждать ее. – Ты моя пленница.

– Я устала быть чьей-то игрушкой. Я монахиня, отпусти меня. Отпусти, христом богом…

– Куда? – Усмехнулся он. – До Пскова несколько дней на конях. Вокруг шведы, ляхи, черти, болота, медведи, упыри. Кого только нет.

– Упырей не существует. – Проговорила она спокойно.

– Это ты их просто не видела. А я с одним знаком. Лисовский его кличут. Не веришь?

Она опустила глаза. Видимо ужасы, которые рассказывали об этом пане, малость привели ее в разум.

– Мы не причиним тебе вреда. Ты нужна нам живой, и по большему счету невредимой. – Он усмехнулся. – Мы отдадим тебя, чтобы пройти на юг, и все.

– Лучше убейте. Господь… – Простонала девушка, сорвавшись. – Да за что же мне это?

– Видимо за то, что твой отец колдун сотворил с землей нашей. Проклятый Бориска! Колдовской царь! Три года без лета, видано ли, снег в июне, всходы морозом побило, голод. Знаешь сколько людей от этого померло?

– Он… Он… – Всхлипнула она. Сломалась все же. Не хватило ее упрямства надолго.

– Ксения. Мои люди не причинят тебе беды. Им приказано. – Повторил Просовецкий.

– Зачем вы меня забрали из Пскова? Там был монастырь. Я бы осталась там.

– Нет. – Он мотнул головой. – Пойми ты, дура девка. Ты! Дочка Бориски колдуна.

– Мой отец…

– Да, он твой отец. Проклятый Борис Годунов. И ты должна жить, чтобы быть нашей оплатой за проезд на юг.

– Но… Мы… Идем… – Всхлипнула она.

– На запад? – Усмехнулся он. – Да. Мы идем на запад. Пощиплем шведа за вымя, а потом ляшков за их пузцы, и двинем на юг. Может там и станет ясно кто в Москве царем сядет. Тебя - то ему и сдадим.

– Ему?

– А кому? – Удивился он. – Глупая девка. Я же тебе говорю. Мы идем на юг. Мы много дел натворили. – Хмыкнул он. – А больше не мы, а за нас, Лисовский, с которым мы вроде бы заодно, только от этого «заодно», по спине дрожь и волосы дыбом… – Он остановился, резко махнул рукой. – Да, что я с тобой, черт. И в рожу тебе не дашь… А.

Он сделал несколько шагов из стороны в сторону, вновь уставился на сжавшуюся у корней Годунову.

– Ксения! Ей богу! Что ты за баба! Мы тебе еду даем, а ты не ешь, мы тебе…

– Я монахиня. А…

– Никто. Тебя. Не. Тронет. Ешь и двигайся с нами спокойно. Будет тебе Москва. – Улыбнулся Просовецкий. – А там уже не мне, не нам решать на костер тебя вести, в монастырь, или под венец.

– Нет… – Замотала она головой. – Лучше смерть.

– Вот там и решим. А пока. Мои люди дают еду, ты ешь. Все, баста!

Она закивала, и это была победа.

Андрей Захарович отвернулся от нее, махнул рукой своим людям, что приставлены были к бывшей, давно бывшей царевне. Монахиня, м-да. Если бы он ее оставил в Пскове, что бы было? Интересно что там шведы, что все эти бояре, да дворяне? Хотя…

Он махнул рукой, да плевать на них. Важно сейчас пройтись косой по Ливонии, по ее югу, взять то, что можно, и идти на сечь. Вот и весь план. Ну а проход через Смоленск, так эта девка как раз и будет разменной монетой.

Правда грабить тут пока что было нечего. Вроде бы земли Смутой не тронутые, то ли Швеция, то ли Великая Литва, черт поймешь, где тут у них граница. Но разор приличный. Вроде бы война стояла, и армии большие не ходили тут, но деревеньки от этого сытыми не были, наоборот. Край пребывал в приличном запустении, и это злило казаков.

Их ждал путь на юг, а с собой что-то было нужно взять, а то так и с голодухи помереть можно. Приходилось углубляться все дальше и дальше.

Но палка, как известно, о двух концах. А это значит чем дальше они заходят, тем больше шанс нарваться на отряды шведов или ляхов. Ходкевич, человек опытный и очень опасный, злить его точно не следует, а значит лезть к Риге, где он засел, не надо. Лучше не подходить ближе чем на два, а то и три дня. Конница у шляхты добрая, маршировать ночью умеет. Резко ударит, накроет, и что делать, куда деваться?

Нет, так далеко идти нельзя, но и казачков своих злить отсутствием добычи плохо. Во Пскове все же они не пограбили всласть, как хотелось бы многим. Но Просовецкий понимал, что если они нанесут удар изнутри по городу, то он быстро падет. А покоренный шведами русский город ему в тылу точно не нужен был. Это сразу привлечет внимание, создаст проблем, округа будет разграбляться, а быстро уйти он может и не успеть.

Поэтому пришлось оставить город почти не тронутым. Так, пороха, свинца и малость хлеба, да казны забрали. С последним было все совсем худо, град поиздержался сильно.

– Атаман, а что с москалем - то делать? – Спросил один из людей, вертевшийся здесь в обозе. Тут и пленные были, и снаряжение всякое, все вместе, и на ночь оно все вставало, и хаосом полнилось.

– А что с ним?

– Так это, отпустить его просит. – Пожал плечами казак. – В морду дать, сказать что с нами, или отпустить? Или как?

– От Пскова новости шли противоречивые. И что Шведы к нему идут, и что отравлен Игорь Васильевич, человек толковый, тот кому можно было бы Годунову продать за проход, как и планировалось изначально. Только вот отравили ироды какие-то его. Ну а гонец от него говорил, что не знает ничего о яде. Жив, здоров государь.

И как такого отпускать? Хотя и держать в общем-то незачем.

Просовецкий помотал головой, задумался но все же выдал:

– Да черт с ним. Пускай к своим поутру едет. Как он нас нашел, ума не дам. Как не потоп в болотах и лесах, волки его не загрызли. Заговоренный. Нечего такому при войске нашем лихом быть, так.

– Так. – Кивнул казак, пришедший с вопросом. – А чего передать - то? Может письмо написать?

Просовецкий подумал что письмо - то можно, писарей на тысячу у него было аж три. Но какой в бумаге был смысл? Что там передавать?

– Нет! – Отрезал он после краткого раздумья. – Нет. На словах сказать, что власть московского царя мы признаем…

Казак вскинул бровь, уставился удивленно.

– То хитрость. Нам же бой и резня не потребны? Мы на юг идем. Признаем, хорошо, не посекут нас.

– То да. То умно. – Почесал голову казак.

– Дальше еще скажи так. Годунова Ксения у нас. Жива. За проход передать ее царю московскому готовы. А сами… – Он расплылся в улыбке. – Сами казачки атамана Просовецкого пошли пощупать Ливонию за ее мягкие места.

– Что-то еще?

– Да не. Пойдет и так. И поутру пускай обратно мчится.

– То добро. – Кивнул ему казак, двинулся к гонцу от Игоря Васильевича, а Просовецкий задумался. Как им идти к Смоленску, когда. Как бы ливни не пошли. и не отобрали такую возможность. Но до поворота нужно награбить достаточно припасов. А пока что этого не получалось.