Патриот. Смута. Том 21

Глава 1

Лица шведских гостей стали вмиг напряженными и почти сразу же напряжение это перешло в злость.

– Заманил нас. – Процедил Оксеншерна.

– Я вас и так перебить всех мог. – Отрезал я смотря ему прямо в глаза. – На кой черт мне эти хитрости?

– Меня захватить решил, как… – Принц потянул из ножен клинок.

– А ну. – Богдан, стоящий за спиной, отреагировал мгновенно. – Руки.

Я услышал звук натягиваемой тетивы и недовольное ворчание Абдуллы.

– Надо смотреть. – Проговорил я. – Пока тут сидим ничего не ясно.

– Чего неясного? Нас заманил, войско наше…

– Тебя я вообще не звал. – Отрезал я. – Оставался бы со своими и все видел. Идем смотреть и без резких движений. Принц, давай. А он пока тут посидит. Еще раз. – Я поднялся, вышел из-за стола. – Я вам смерти не желаю. Мне мир нужен, а не вот это все. Долгий.

На удивление Сапега кивнул, выдал.

– Игорь Васильевич хитер и жесток, но он бы с вами не говорил, если бы мира не хотел. Так не говорил бы.

– Идем. – Я махнул Густаву Адольфу.

Он резко поднялся, не убирал руку с эфеса своей шпаги.

Быстрым шагом мы вышли из шатра. Здесь два десятка моих людей были готовы перебить всполошившихся шведов. Те ожидали Оксеншерна, своего предводителя, ведь принц - то прибыл только с одним своим слугой. Но у шатра ситуация выглядела вполне логичной.

А вот на реке творилось что-то не то.

В лучах заходящего солнца, я прищурясь уставился на запад, и в алых лучах заката узрел крайне неприятную ситуацию. На берегу все тот же отряд, что высадился, организовал оборону. Но там боя не было. Люди наоборот всполошились, озирались по сторонам. Шведы, моих там даже на мушкетный выстрел не было. Дальше да,несколько дозоров, чтобы следить, и в случае чего, дать приказ для построения.

На левом берегу вроде бы шла выгрузка, довольно большая часть лодок, явно больше половины, пристала туда. Люди сгружались, вытаскивали свои струги на берег. Даже несколько костров уже дымилось, шатры устанавливались, лагерь, что ни есть.

А вот на воде.

На воде происходил некий хаос. Порядка двадцати стругов спустилось ниже по течению, и еще столько же уже попытались завернуть за изгиб реки, где как раз и стояли мои пушки. А у занявших позиции там служилых людей был приказ бить по всем, кто попытается прорваться, никого не щадить. Приказ был изначальный и направлен на то, чтобы не дать никому уйти, если переговоры провалятся. А они удались, так какого черта?

Отступление вот вот превратится в бойню. А из нее может начаться уничтожение всей шведской армии. Чего мне не нужно. Сейчас пока что только несколько десятков стругов оказались под ударом. Только часть моей артиллерии дала залп. Люди, сидевшие там, были опытны, и я их инструктировал особенно. Смысл был в том, что лодок слишком мало, идут волнами, а перезарядка занимает много времени. Поэтому жахнули они цепными ядрами, потопили часть в надежде на то, что вторая волна не пойдет на прорыв. Дали залп из мушкетов, это добро перезаряжалось быстрее.

Если будет прорыв, то оставшиеся двадцать суденышек разметает, потери будут неприятные. А мне эти люди нужны.

Да, это шведы, и при прочих равных плевать я на них хотел, но! Стравить их с Ходкевичем, вот задача. И пускай грызуться там как могут. А если сейчас Густав Адольф еще до начала похода потеряет людей и материальную базу, это сильно ослабит его позиции.

Повернулся к смотрящему на ту же картину принцу, прошипел.

– Кой черт они творят? Ты же приказал.

– Приказал. – Так же зло проговорил он.

– Заметь. Если бы они не пытались прорваться, то никто. Никто! Не погиб бы!

– Дьявол! – Выругался он. – Что они творят?

Я думал ровно одно мгновение.

– Так. – Проговорил громко и четко. – Бери коня, своего слугу, этих всех людей, пришедших с Оксеншерна. Разбирайся. Не дай погибнуть остальным. Помни. – Я уставился ему прямо в глаза. – Мы с тобой договорились. Наш общий враг Ходкевич. Мы не друзья, но у нас есть общее дело и мне нужно. – Улыбнулся и зло оскалился. – Мне нужно, чтобы ты выжил и стал королем Швеции. Ты понял?

Он смотрел на меня с удивлением, и в глазах читался легкий шок от услышанного.

– Ты понял?

– Да. – Ответил он кратко.

Дальше все завертелось очень быстро. Я подумывал послать с принцем своих людей, но скорее всего это привело бы только к лишним проблемам. Пускай разбирается сам, своими силами. Этот факт повысит его влияние в войске, а старик, с ним я пока поговорю с глазу на глаз. Я приказал выдать всем лошадей.

Мои служилые люди смотрели на все происходящее дико.

Там на реке шел бой, точнее бойня. От двух до трех десятков стругов было уничтожено первым залпом, еще двадцать получили свинцом в борта, понесли потери и судорожно пытались сейчас вернуться к лагерю, или хотя бы убраться из воды. Гремели одиночные выстрелы, больше нужные для того, чтобы показать шведам что тут их ждет только смерть. Пойдете на прорыв и вам конец.

На самом деле если бы весь флот Густава Адольфа решил прорываться с умом и толково, как раз как и пытались сделать это ослушавшиеся его приказа. Может что-то бы и вышло. Четверть мы бы положили орудийными огнем, но по течению они прорвались бы и ушли к озеру. Там бы их встретил Чершенский и французы, и сколько бы полегло там, не ведомо. Скорее всего много, но не все.

Только вот смысла в этой бойне не было никакого, совершенно бесполезная трата моих ресурсов и времени, а также потеря возможности чужими руками ударить по Ходкевичу.

Хорошо бы, чтобы в этом ударе победил швед, понеся серьезные потери. Но даже если он проиграет, это уже будет хорошо.

Густав Адольф и сопровождающие его умчались в сторону берега решать проблемы, а я повернулся, глянул на замершего у полога шатра Оксеншерна.

– Ну вот, старик, теперь мы можем поговорить наедине. – Улыбнулся я ему.

А он смотрел мне за спину и на лице, худом, остром, играли желваки. Это была непередаваемая злость, ярость.

– Что, знакомый тебе человек творит непотребное? – Усмехнулся я, идя к шатру.

– Да. – Ответил он, переводя взгляд на меня. – Я сразу не доверял этому…

– Что, в ваших рядах тоже есть заговорщики?

– Пока сложно сказать. – Он пытался успокоиться. – Но этого человека я бы допросил, так допросил, что он бы запомнил это на всю свою оставшуюся короткую жизнь.

– Короткую?

– Он ослушался моего приказа.

– И приказа принца. – Я специально сказал это чтобы увидеть реакцию. И она сразу же последовала. Кривая ухмылка на лице, показывающее пренебрежение к юной августейшей особе.

– Ну что, поговорим?

Я указал ему в сторону от шатра, добавил.

– Там слишком много ушей. Сапега католик, мои телохранители могут что-то не понять. Да, я доверяю им как себе, но тут же дело касается очень тонких материй.

Он смотрел на меня с удивлением, но довольно быстро последовал к указанному месту. Это был костер, вокруг которого разложены бревна для удобства сидения. Здесь я планировал потчевать угощениями высших чинов шведского войска. Все же я хотел, чтобы они видели в нас союзников, а не врагов. Пока что мне это было выгодно.

Мы сели, огонь потрескивал справа, между нами было совсем малое пространство. Ровно столько, чтобы можно было говорить тихо и каждый слышал бы другого, а чужих ушей сказанное не касалось.

Пока шли, я отметил несколько интересных моментов.

Пальба постепенно прекращалась, и это было хорошо. Из шатра высунулся Абдулла, что-то проговорил сидевшим там, и якобы по своим делам двинулся к деревьям, что стояли у начала склона холма. Там он затаился так, чтобы до нашей с гостем позиции было метров двадцать пять. Сел, вроде бы задремал, только я четко понимал, стрела лежит на тетиве его лука. И в случае чего, он точно пустит оружие в ход.

Богдан видимо развлекал в шатре оставшегося Сапегу. К тому же туда понесли первые порции угощений, вкусно пахнущего мяса, и ясновельможный вряд ли бы отказался от них.

Ну а еще я подметил, что Оксеншерна хромает. Видимо вся эта беготня далась ему нелегко. Он был по-настоящему стар, скорее всего даже старше моих бояр, с которыми я до этого встречался. Ему на вид было лет… Да что там на вид, ему было к восьми десяткам, но в это время все же люди могли стареть быстрее. Медицина слабая, ее по факту нет. И несмотря на то, что он крепился, было видно, этот поход и все происходящее очень сильно его тяготит.

Садясь, он пытался не показать мне плохо гнущуюся спину и колено.

М-да, старик, ты по-настоящему разваливаешься. А все еще борешься за власть.

– Да. – Хмыкнул он, ловя мой взгляд. – Я не молод и завидую таким как ты и принц.

Говорил он на вполне хорошем русском, и это было отлично.

– Давай по делу. Ты сказал об Алистере Мюррее. Значит ты получил то письмо, что он писал.

– Думаю он писал несколько писем. – Хмыкнул аристократ. – Но да, получал. Ты предлагаешь очень интересные условия. С одной стороны это… Это грабеж, но с другой.

– Не хочешь делиться выходом в море? – Усмехнулся я.

– Да. Пожалуй все остальное, это ерунда. Корелу, которую твой Шуйский обещал моему Карлу. Это… Это их дела.

– Карл же мертв?

– Думаю. – Оксеншерна оскалился зло. – Как и Василий.

– Нет. Он в монастыре.

– У вас это одно и то же. – Пожал плечами швед. – Но выход в море, это удар. Да, думаю мы сможем это принять, но…

– Вы слишком боитесь. Смотри, Густав Габриэльссон. Моя страна велика, со всех сторон нас поджимают враги. Откуда у нас деньги на корабли?

– Как раз потому что твоя страна велика, в ней много всего. Вы льете отличные пушки именно потому, что царь может собрать вокруг себя достаточно сил. Вложить их. Вы… – Он задумался. – Не знаю как сказать так, чтобы это не звучало обидно. А обидеть тебя я не имею никакого желания. Но вы, вы не цените, как это… По-вашему не все так, как по-нашему.

– Ты имеешь ввиду вольности, свободу?

– Да. Но каждый язык вкладывает в эти слова свою суть. Вы служите. У вас даже в языке слово воин, рыцарь, солдат, это заемные слова. У вас стрелец, тот кто стреляет, и все вы служилые люди. Вы служите. Чему?

– Мы здесь сели говорить о философии, Густав, или о том, что думает по поводу моего предложения риксрод.

Он ухмыльнулся.

– Я не риксрод.

– Но ты его важная часть.

– Что верно, то верно.

– Смотри. Порт на Балтике, это гарантия того, что вы не закроете мою торговлю полностью. Сейчас, если вы желаете, то просто перестаете торговать с Псковом и Новгородом. Перекрываете реки и все. Ни Голландия, ни Англия, ни Франция, никто не пришлет мне ничего. И я не вывезу. А порт, это возможность.

– Этого мы и боимся. Твоих возможностей.

– Разве мало я предлагаю взамен? Тысячи жизней шведских солдат. Делагарди, вашего великого полководца. Самого Сигизмунда. А еще выгодные условия торговли.

– Не мало. – Он тяжело вздохнул. – Думаю, мы не сможем остановить тебя, и нам придется признать тот факт, что русский порт, это лишь вопрос времени. Лучше дать его тебе сейчас и получить за это что-то взамен.

– Верная мысль. А теперь поясни мне о том, что творится в Европе и почему я должен помогать вам? Алистер Мюррей сказал об этом в общих чертах. Думаю ты в этом разбираешься ощутимо лучше.

Старик и до этого смотрел на меня с интересом, а теперь в его глазах я видел просто неподдельное удивление и легкий шок.

– Вначале я спрошу. Игорь Васильевич, как… Откуда это все?

– Что?

– Ты. Такой вот ты, какой есть, какой сидишь передо мной.

– Учителя были хорошими. – Усмехнулся я.

Он окинул меня разочарованным взглядом, помолчал немного, а потом произнес очень интересные слова.

– У Густава Адольфа были, пожалуй, самые лучшие учителя, которых могла дать Европа. Лучшие книги. Но в свои неполные шестнадцать, думаю, он даже не мечтал захватить короля Речи Посполитой, разбить Жолкевского, победить Делагарди и собрать вокруг себя войско в два десятка тысяч человек.

– Мне чуть больше. – Усмехнулся я.

– Но и Россия не Швеция. У вас нет учителей. – Покачал он головой.

– Какого ответа ты от меня ждешь? Оксеншерна? – Я нахмурился. – Давай я скажу, что я колдун, как это по вашему? Или что?…

Он мотнул головой.

– Нет. Глупости. Просто я старик, мне почти шесть десятков лет…

Черт, а выглядит он явно на все… Ну можно сказать на все сто, хотя конечно даже в мое время до сотни доживали единицы.

– Давай по существу, Густав Габбильсон. Темнеет, Сапега там скоро наестся и захочет пойти посмотреть где мы с тобой и что происходит. Придется отваживать его. И еще. – Улыбка рассекла мое лицо, добрая и вполне положительная. – Я хочу есть.

Он вздохнул и кратко изложил мне суть его идеи.

А она была заключена в торговле. Швеции нужен был хлеб, много хлеба. И нужен был союз или хотя бы мир. Корабли для вывоза из северных портов Оксеншерна готов был предоставить, он смирился с тем, что Швеция отдаст мне возможность заложить на побережье город-порт, но и я и он понимали, это стройка на десять лет. Невозможно просто взять и из ничего создать могучую крепость и все необходимое для погрузки и разгрузки крупных кораблей, а не стругов.

Пока торговля должна была идти через Ивангород и шведскую Нарву. В обмен на поставки, их сторона обязалась не чинить препятствий по ввозу железа, оружия и мастеров. С последним возникли проблемы. Оксенерша отлично понимал, что любой мастер это учитель, и их наличие начнет сильно тянуть мою страну вверх, поднимать из того варварства, которое они от нас обычно ожидали и которое видели.

Я вводил его в заблуждение, говорил, что нам надо закупать железо, ведь у нас его нет. Нужны металлы. И никакие мастера не смогут компенсировать их руду. Водил его за нос как мог.

А дальше мы перешли к внешней политике.

Старик жил давно и многое понимал. Выходило так, что латиняне давили протестантов, не давали им в полной мере развернуться, выступали относительно единым фронтом. А север как раз не имел одного лидера. Вольные города, вышедшие из сферы притязаний землевладельцев, не желали над собой новой власти. Это погубило Ганзу. Оксеншерна сокрушался, объяснял что без Ганзы, которую они, шведы, в глупости своей давили и травили, не будет буфера, защищающего северные земли. И если Ганзе придет конец, то им, шведам, придется встать на пути у латинян. А Габсбурги, это мощная семья.

Выходило что Испания и большая часть Германских земель готовы к войне. Речь Посполитая колеблется, но она скорее всего ударит в свой черед. А еще есть Франция, и там тоже все очень плохо для их веры. Гонения, смерти, казни, костры.

Поэтому мир, очень нужен мир с московским царством. Ведь православные, это иной взгляд на саму веру. Это и не латиняне и не протестанты, это нечто в стороне.

Я слушал его и постепенно понимал на каких струнах нужно пробовать играть. Старик конечно хитрил, он говорил не все, кое-что выдавал очень обтекаемо и давал понять, что вспыхнуть конфликт может не завтра. И он до него, может быть и не доживет. Но видно было, он по-настоящему радеет за свою страну и ее проблемы. Но как и Сапега, как и шляхта Речи Посполитой, придерживался идеи того, что король должен быть первым среди равных, а не тем, кто стоит над.

Этим - то и было основное отличие от русской традиции власти, перешедшей к нам еще из Константинополя и империи. Там конечно тоже императоров убивали, сажали на трон и творилось очень и очень много чудного. Но власть казалась непререкаемой.

В моем жа понимании власти я ушел еще дальше. Власть, это ответственность. И если ты ее на себя берешь, то можешь править. Можешь пробовать это делать именно потому, что ты отвечаешь за то что делаешь.

О чем я и спросил у Густава Габбильсона.

– Оксеншерна, а почему ты считаешь, что власть не может быть у короля?

– Он один. Один, какой бы он ни был разумный, он не сможет быть лучше многих. Только многие, собравшись и обсудив ситуацию, могут добиться успеха в сложном деле. А почему ты спрашиваешь?

– Мне было интересно. Я никогда не понимал этого, ведь даже в древнем Риме, когда случалась беда, всегда выбирали одного человека, наделяли его властью и он решал проблему.

– Ты верно сказал, выбирали. И на время. – Кивнул он. – В этом же смысл.

– А я думаю смысл в том, что власть должна быть в руках у того, кто может взять ответственность. Как те самые консулы и императоры Рима. Они же брали ответственность и вели за собой легионы. Разве нет? И Густав Адольф, он же сейчас взял на себя ответственность управления войском. Не ты помчался сломя голову к людям, а он.

– Я стар. – Пожал плечами Оксенерша.

– Однако сюда ты пришел, а вот обратно, туда где свистят пули…

– Ты хочешь упрекнуть меня в трусости? – Напрягся швед.

– Нет. Я лишь хочу сказать, что Густав Адольф берет ситуацию в свои руки. Берет ответственность. А риксрод хочет ограничить его. Вот и все.

Он воззрился на меня, и я четко понял, сейчас последует какой-то фундаментальный вопрос.

***

Уважаемые читатели, спасибо за то, что погрузились в мой цикл!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк, ведь это очень важно для меня! И сильно мотивирует!

Конечно - добавляйте новую книгу в библиотеку.

Так же буду благодарен если оставите комментарий под этим или первым томом серии - https://author.today/work/464355

Приятного чтения!

Глава 2

– Кто ты?

Признаться я ждал чего-то большего. Гораздо большего, а это прозвучало по меньшей мере глупо.

– Игорь Васильевич Данилов-Рюрикович.

Он покачал головой.

– Дьявол. – В словах этих не было злости, скорее какое-то мистическое удивление, непонимание. – Для нас ты дьявол. Это точно.

– С чего же ты так решил?

– Ты же видел нашего принца. У него были лучшие учителя Европы. Да, он чуть моложе, но не настолько чтобы это стало так важно. Я говорил с ним. Да, он умен, сообразителен, но он юнец. А ты. – Он мотнул сокрушенного головой. – Я говорю с самим дьяволом.

– Может ты чего-то не понимаешь? – Улыбнулся я. Что сказать в ответ я не знал.

Точнее смысла говорить что-то не было. Он был прав. И он понимал, что с ним говорит не юнец. Слишком большой опыт был за плечами Оксеншерна, чтобы можно было сказать «Просто у меня были хорошие учителя». Он видел как росли правители, сам растил своих сыновей, племянников, многих. Видел их взлеты и падения за свою довольно долгую жизнь. И если мои бояре тоже все это видели, но не очень понимали что могло дать европейское образование, то здесь, предо мной сидел тот самый европеец до мозга костей, и он знал что говорит.

– Дьявол. Ты пришел в этот мир, чтобы… – Он улыбнулся как-то глупо, без страха, а больше со смирением. – Чтобы забрать нас всех? Сокрушить вечный город? Предать соблазну все и вся? Хотя. Ты не скажешь. Нет.

– Я не могу тебя переубедить. Но Цезарь, Чингисхан… – Начал было я.

– Да. Мы не знаем их. Но для своего времени они были уникальны. – Его взгляд пересекся с моим, глубокий, тяжелый. – Ты хочешь покарать святой престол?

– Откровенно. – Я решил быть с этим человеком достаточно честным сейчас настолько, насколько это возможно. – Оксеншерна, я всего лишь хочу, чтобы мой народ, русский народ и русская земля, существовали под мирным небом. Чтобы такие как ты, как твой принц, как Сапега, и кто бы то ни были. Ляхи, татары, османы, да даже Папа Римский, не лезли сюда. Нам же не надо чужой земли. Только та, где говорят на русском. Да и то. Пока не вся. Остальные придут к нам сами, через десять, двадцать лет. Когда увидят…– Тут я решил добавить немного мистики. – Увидят царство божие на земле.

– Да. Я так и думал. Убьешь меня?

– Зачем? – Удивился я.

– Ты же не думаешь, что я буду молчать?

– О том, что ты видел дьявола? – Я рассмеялся. – Думаешь тебе поверят? Ты стар, Оксеншерна. Я договорился с твоим будущим королем. Все остальное не имеет значения, уже не имеет.

Габбильсон смотрел на меня, и в глазах его я видел какую-то невероятную, глубочайшую печаль. Не страх, нет. А словно он шел всю жизнь к чему-то, лез, пробивался, но на исходе понял насколько все это тщетно. Уперся лбом в стену, которую не пробить, не преодолеть никак.

– Жаль. – Проговорил он тихо. – Жаль не я пытался убить этого сосунка. Но теперь, теперь это уже не имеет никакого смысла. Пускай. Лучше он будет с тобой. Может. Может мы дольше проживем.

Какое-то совершенно чудное настроение навалилось на старика. И я его совершенно не понимал. Я в свои преклонные лета в прошлой жизни тоже много чего не сделал. Но я отдавал отчет почему. Сожалел ли? Конечно. Ведь перестройка случилась, великая страна пала, была разорвана предателями и откровенными глупцами, отчасти пожрала сама себя изнутри доверившись врагам. А я не сделал ничего, ну почти ничего. Хотя был еще не так стар.

Вероятно тогда я смирился, возможно нашел оправдание, что люди выше меня по званию лучше знают что делать. И делал для своей страны то, что для нее осталось, то что приказано. А сейчас делал то, что должно. В этом крылась большая, колоссальная разница.

А он смотрел на меня и сам убеждал себя в том, что все уже кончено.

Зачем? Странно было видеть это от человека со столь большим опытом. Но может это лишь какая-то защитная реакция и уловка.

– Ладно, Оксеншерна. – Я поднялся. – Идем, поедим.

Он глянул на меня с какой-то полнейшей обреченностью, поднялся, попытался выпрямиться, сморщился. Нога явно давала о себе знать. Я подумал не помочь ли старику, но удержался, все же он мой враг. Хоть и весьма странный.

– Сам. Я сам.

Правый берег реки Великая близ Пскова

Густав Адольф примчался со своим малым отрядом к тем, вместе с кем выгружался, спешился быстро, лихо, еле не потерял равновесие, но тут же выровнялся. Встал в полный рост у круга стругов, описывающих полукруг обороны.

– Что происходит? Я же приказал!

Вперед выступил полковник, командующий высадкой. Рейнхольд Таубе, которого в случае успеха принц собирался сделать командиром гвардии. Человек не из приближенных к риксроду, немец наемник. Была надежда, что он верен лично королю, по крайней мере она теплилось в сердце юного Ваза. Воевал под началом Делагарди, но отступил с ранеными в Новгород, оттуда вернулся в Швецию летом, и когда собиралось новое войско, именно его, как опытного человека, принц поставил руководить частью своих людей. Самой надежной.

Да, он был рейтар и всадник, но согласился на этот поход сказав, что и его предки германцы тоже когда-то бороздили просторы Балтики. Не только шведы, но и они. И он хочет повторить это.

Это в нем и понравилось принцу.

– Что происходит? – Повторил принц.

– Не могу знать! – Проговорил громко но спокойно наемник. – Мы выполнили приказ. Мы ждали вас. Думаю, нужно уходить на левый берег.

– Что за струги, чьи? От позиций русских я не разобрал флага.

Да там уже и разбирать было нечего, потому что орудийный удар разметал струги, сломал мачты, весла, убил людей, превратив попытку прорыва в кровавую баню полную щепы, обломков, дыма и криков. Все это течением уже снесло за поворот реки. Благо те кто еще был на воде, передумали, и сейчас выгружались на левом берегу.

– Это были люди Лоренца Биугге. – Отчеканил немец

– Ясно.

Этот полковник не вызывал у принца доверия. Он служил в московии. Вначале стоял за Деметриуса, того еще первого, которого привели к власти шляхтичи Речи Посполитой. Кто же еще. Но он клялся и божился, что действовал как наемник, ни больше ни меньше. Затем после убийства он перешел под руку Шуйского. А дальше. Дальше Тушино. Три года он стоял за Деметриуса номер два. Причем об этом говорил вполне открыто, пожимая плечами. Дескать а что, я же наемник. Когда стало ясно, что против них идет воевать Скопин и Делагарди, он с отрядом ушел, сбежал в Тушино. И лесами провел людей на север. Опыт войны в московском царстве у него был колоссальный, и несмотря на то, что он несколько раз менял хозяев, все же Густав Адольф взял его в войско.

Как оказалось зря.

– Изменник. – Процедил принц.

– Если хотите знать мое мнение, ваше высочество. – Таубе склонил голову. – Этот ваш швед, он тот еще хитрец и пройдоха. Мне он никогда не нравился.

Густав Адольф смерил его взглядом, но в ответ сказал иное.

– Грузимся на струги, идем на левый берег. Всех раненых нужно собрать, постараться выловить, найти.

– Русские будут стрелять. – Напряженно ответил полковник.

– Пошлем две три лодки под белыми флагами. Я договорился с Игорем Васильевичем.

Таубе поклонился, и в его глазах сверкнуло уважение.

– Значит сегодня не нужно будет убивать?

– Да. И умирать тоже.

Таубе ухмыльнулся.

– Позвольте дать вам совет, мой принц… мой король. – Он поклонился еще ниже.

– Да. Говори.

Полковник посмотрел налево, направо, выкрикнул приказы, чтобы струги начали спускать на воду, организовал прикрытие, хотя русские и не думали наседать на них, держались далеко несколькими малыми отрядами, наблюдали.

Густав Адольф замер и ждал. Наконец-то не вытерпел и спросил:

– Так что за совет, полковник?

– Наемники, мой король, хорошо умеют убивать. – Склонил голову Таубе. – Но мы очень не хотим умирать. Ведь на том свете не так важно, сколько у тебя денег. Да, мы чтим договор, но… Мой король, мы хорошие солдаты, мы бы простояли долго, мы бы прикрыли вас. Но, мой совет в том, что даже таким как мы, хорошим солдатам, не стоит доверять дела, где их ждет неминуемая смерть.

Он вновь поклонился.

– Спасибо за совет. – Процедил сквозь зубы Густав Адольф. – Я запомню его.

– Да мой король. Благодарю мой король. – Полковник указал на одно из спускаемых на воду суденышек. – Прошу мой король. Мы доставим вас на другой берег.

***

Ужин завершился, и я вышел из шатра. Оксеншерна все еще сидел там, не ел, смотрел просто перед собой. После нашего разговора он впал в какую-то апатию и меня это достаточно удивляло. Что-то он затевал или дурил. А может на старости лет разум стал подводить старика? Все же выглядел он даже для этого времени весьма плохо.

Сапега откланялся, отправился в свою часть лагеря.

А мне шли вестовые и я их отсылал обратно с приказами отрядам. Все же доверия шведам у меня полного не было. Да, с королем вроде бы мы договорились, но кто знает, вдруг ночью ему перережут глотку. Или поднимется бунт или еще что-то. Поэтому нужно было быть готовым к их очередной попытке прорыва. Орудия были наведены, караулы, следящие за водой, выставлены. Да. Войско там в лесу располагалось на неудобный и неприятный ночлег. Оставалось там так, чтобы в любой момент выйти на позиции и дать залп, второй, третий, сколько получится по идущим на прорыв. А дальше еще Чершенский и французы Луи де Роуэна. Они ушли на север и ждали врага у самого входа в Псковское озеро. По донесениям прошляпить там шведов было почти невозможно даже ночью.

Остальное войско вместе с новгородцами отдыхало в лагере. Псков, мной пока не посещенный, стоял. Весь наш контакт с ним заключался в кратких переговорах, требовании пушек и безоговорочном их предоставлении.

Но я думал завтра поутру посетить их кремль, центральный храм, поговорить с бывшими представителями Рес-публиции лично. Но сегодня не до этого.

Зло брало на то, что видимо еще завтра мне придется выжидать. И только через день спешным маршем выдвигаться на Москву. Задержка болезненная и неприятная. Но я надеялся и верил, что плюс-минус день не сыграют большой роли. Опять же тут в голове моей всплывал опыт реальной истории. Земский Собор заседал и решал кого венчать на царство не один день и даже не неделю, долго все говорили, решали, выясняли, отсеивали. Это раз. А второе, избранный в моей истории сын Филарета Романова Михаил, его же не было в Москве. За ним потом только отправили людей, оповестили, что мол ты теперь царь.

Интересно, каково было парню?

Но не это меня сейчас беспокоило. Темнело. Шведы с этого берега убрались, лошадей оставили, и мои люди вернули их. Банально переправить животных в свой лагерь они на таких суденышках не могли. Нужно было что-то побольше, посерьезнее. Там, на левом берегу реки Великая, поднялся флаг королевского дома Ваза, разводились костры, ставились шатры, в общем полноценный лагерь разворачивался, и это было хорошо.

Но ночь могла показать шведов с иной стороны.

Где-то час происходили попытки наших северных гостей заниматься спасением выживших, вытаскиванием и поисками раненых. Я приказал через вестовых, чтобы по одиночным лодкам не палили, помогали даже, вытаскивали. Но если попытаются вновь идти всем флотом,то тут же бить не думая.

Задача не простая. Как понять три лодки это много или мало. Но вроде бы мои справлялись.

Солнце уже совсем опустилось за горизонт, мир погряз в серости и совсем скоро опустится темная, беззвездная, потому что было довольно пасмурно, ночь.

Когда я уже собирался уходить к себе в лагерь отдыхать, примчался вестовой.

Расположена моя палатка, и самое главное Ванька, были довольно далеко, вместе со всеми силами, а не здесь где готовился прием, который так и не состоялся. Еду кстати с него я отправил целиком и полностью в свои войска. Приказал накормить всех. Завтра, если пожелают шведы явиться, встретим уже проще. Тут надо было показать подходящим весь шик встречи, завтра пыль в глаза пускать не надо.

– Игорь Васильевич, мы там шведов - то это… – Начал он доклад с привычным уже поклоном. – Шведов несколько десятков изловили. Одного другие прирезать хотели, но мы отбили насилу, чего прикажешь?…

– Зарезать? Своего?

– Да. Они там все злые на него, ругаются на своем. У нас там кто их понимает, говорит что главный он над ними. Полковник вроде.

– Вот как? Поговорить бы.

– Так мы его, да. Мы уже. – Улыбнулся вестовой, радуясь тому что сделал все четко и верно, предугадал мой приказ. – Отбили у них, привезли. Помятый он малость, оглушенный, но говорить может. Зубов лишился, чуть, но это…

– Не важно. Веди.

Через минуту, если не меньше, подвели к костру у которого я сидел, все там же где говорил с Оксеншерной, шведа. Был он одет красиво, даже можно сказать что пышно и очень богато, только вот все это было измазано в грязи, крови и порвано. Одного сапога не было, второй хлюпал. Длинный крючковатый нос был свернут и набухал синяком. Часть лица окровавлена. Оружия, как и перевязи, не было, а глаза полнились страхом.

– Кто такой? – Спросил его.

Тот молчал, вертел головой, изучал окружение.

– Вот, государь. – Поклонился один из сопровождавших, протянул мне его перевязь. – При нем было.

Мечевая пара не из дешевых. Эфес в каменьях, добрый, прикрывающий руку. Не мое, я то больше сабли люблю и ими пользоваться умею, но для дуэлей вполне хороший набор. Может Франсуа при встрече подарить, у него-то совсем простой набор. Хотя, может он ему ценен, как память о далекой родине, кто знает.

Повертел, отложил. Передо мной явно стоял какая-то важная птица.

– Полковник? Сотник? Капитан по-вашему? – Я перешел на французский и увидел удивление в глазах шведа.

– Я плохо… голова плохо, понимать русский. – На французском он тоже изъяснялся так себе. Да и разбитое лицо только усугубляло его возможности к диалогу. – Полковник Лоренц Биугге к вашим услугам, маршал.

Это свое звание я пропустил мимо ушей. Как говорится, хоть груздем назови, только в печку не суй.

– И чего ты в реке делал?

– Плавал. – Он попытался улыбнуться, но сморщился от боли.

– Шутник. – Я перешел на русский, глянул на его сопровождение. – Говорите свои его убить хотели?

– Да. Он же их под наши пушки повел. – Ответил один из бойцов. – Они - то думали, там нет никого. Сунулись, а мы, как вы велели, дали огня. Ну и стругов… Думаю двадцать, может даже больше, поломало так, что… Погибло там много ихних. Река - то широкая. Ко дну пошли камнем раненые. Да и живые. Мы их, кто прибивался к нашему берегу, еле-еле откачивали. За ноги трясли, поднимали. Столько воды из души выливалось. Ой государь. – Боец распрямился, перекрестился. – Дюже злые они на него.

– Значит ты ослушался приказа принца? – Хмыкнул я. Вновь переходя на французский.

– Я решить, принц твои люди убить. Оксеншерна убить. Нужно было спасать солдат. Я спасать.

– Ага. Спас. – Хмыкнул я.

– Война переменчива. – Ответил он с глупой улыбкой. – Там могло не быть твоих людей.

– Могло, но у тебя же был приказ.

– Приказ мальчишки и старика. – Пожал плечами Лоренц Биугге.

– А ты значит себя выше них ставишь? – Удивился я ответу.

– Маршал. Я много быть среди разных людей. Я могу быть полезен.

– Полезен? – Спокойно проговорил я, смотрел на него оценивающе. – А может вздернуть тебя на дереве? Ты же людей повел против меня, против моих, а я говорил. А ты против слова моего пошел.

– Война. – Проговорил он с глупой улыбкой. – Но вешать. Я же полезный.

– Полезный? – Усмехнулся я, но понял, вот сейчас начнется.

Он закивал, внезапно перешел на русский:

– Я знаю твою страну, знаю многих бояр, князей, могу быть полезен. Про них могу все рассказать. И про старика, и про силы наши, и про все. Я же наемник, я за деньги воюю. Что прикажут, то и делаю. Кто платит, тому служу. – Вновь эта отвратительная, кажущаяся хитрой, но по факту очень подлая улыбка. – Только. Только не убивайте, и к этим моим, меня обратно не надо.

– Вот как. Злые они на тебя?

Он глупо пожал плечами, провел языком по окровавленным губам. Люди мои, что стояли за ним, переглянулись. Уставились на него с еще большим презрением. Не любили у нас такого. Вроде бы швед, а своих предает. Так - то что он, что они враги, но как-то такое отношение к своим, оно никогда в войске не поощрялось простыми вояками.

– Так. Значит рассказать можешь? И за это жить хочешь?

– Да. Я же и в Москве был. Ты маршал, оттуда же наверное. – Начал быстро говорить швед. – Я же там многих знаю. И Мстиславского и Воротынского и… Да много кого. И в Тушино бывал, там Заруцкого и Трубецкого… Да и шляхту тоже знаю. Ты со шляхтой воюешь, тоже помочь могу. Сапега такой, племянник их важного человека, канцлера. Про него могу многое.

Ого. Это же настоящий кладезь. Только вот можно ли верить всей этой болтовне? Такие люди готовы продать и мать родную, только бы себе местечко под солнцем выбить.

– И что хочешь? – Усмехнулся я, пристально смотря ему в глаза.

Про Мстиславского и Воротынского я бы послушал. Ой послушал бы много всего. Хотя, скорее всего, это все сплетни.

– Жить хочу. Ну и. Служить. – Он довольно улыбнулся. – Так служить, чтобы не помирать. Я же полезный тебе буду. Ой полезный. Про многих могу сказывать. Как там по вашему, сказки. Вот.

– Сказки мне не надо. – Лицо мое стало холодным. – Мне правда нужна, истина. Тогда, может и оставлю тебя в живых.

– Давай со своих начну. – Он посмотрел налево, направо. – Только это, может развяжете, и выпить бы чего. А то. – Язык его вновь коснулся разбитых губ. – Болит сильно после ваших пушек.

Глава 3

Я миг раздумывал.

Презрение, которое я испытывал к этому человеку, пришлось отвести пока на второй план, ведь он может быть полезен.

– Принесите отвара и приведите кого из наших лекарей. – Махнул я рукой, перевел взгляд на пленного, который пытался мне довольно улыбнуться, но из-за повреждения лица получалось у него это не очень-то и хорошо. – А чего же ты так не ценишь своих? Как тебе верить можно?

– Я. – Он повели плечами, явно намекая, что и руки бы не мешало ему развязать. – Я тех ценю, кто меня в живых может оставить, а это вы, маршал, воевода. И служу за деньги, я же наемник.

Знаю я одного такого, что за деньги служит. Только вот в нем и чести и достоинства гораздо больше. Да что там, просто небо и земля. Франсуа хоть в драку и в беды мои старался не лезть, но я был уверен, когда надо, выручит. А этот, пустой человек.

– Деньги? – Вздохнул я. – Что у нас там в казне? Есть ли жалованье для такого человека?

Мои собратья, что сторожили его, переглянулись.

– Развяжите. – Я незаметно повел руками так, чтобы проверить в доступности ли мое оружие. Вряд ли такой кинулся бы на меня, но все же, доверяй но проверяй. И нож, что за сапогом был, и бебут на поясе удобно размещались, в случае чего, я бы сразу пустил их в ход без промедления.

Мои повиновались нехотя.

Далее последовал приказ, который еще больше ошарашил служилых людей. Велел я ехать в лагерь, где казна моя была, и привезти сто ефимков. Сумма огромная, и вестовой, которого я отправлял, с первого раза даже переспросил с поклоном. Но я пояснил что ошибки нет.

К хитростям моим бойцы привыкли, но когда дело коснулось такого скользкого типа и столь большой суммы, пришли в легкое замешательство. Однако перечить никто не посмел, и вестовой умчался. Абдуллу, на удаленном в пару десятков метров посту, сменил Богдан, охрана отошла по-моему же приказу. Гостю нашему принесли испить травяной настой.

– Эх, чего бы поядреней. – Проговорил он отпивая и морщась.

– В лагере все. Мы же тут напоказ вот все это. – Я махнул рукой с хитрой улыбкой. Приходилось играть роль, хотя откровенно из этого человека мне хотелось выбить всю дурь. Но, с подобными лучше играть по их правилам, до поры. – Только напоказ, по этому все питие в лагере. Не изволь беспокоится Лоренц Биугге, друг мой, давай пока поговорим.

– Друг? – Удивленно переспросил пленный, вновь отпивая теплого горьковатого напитка.

– Конечно. А почему нет?

– И верно. – Он усмехнулся. – И верно, маршал.

– А почему ты меня маршалом называешь?

– Ну ты же, как это по-вашему, воевода, что над полковниками стоит. По-нашему маршал.

– Понятно. И что же ты мне, мой друг, можешь рассказать?

– За сто ефимков? Да за службу тебе, маршал. А еще, если перед царем вашим слово за меня замолвишь… кто там у вас сейчас в Москве? Шуйского говорят уже и нет. Какой-то Игорь Васильевич. Вроде он. Если замолвишь слово, так я все расскажу.

– Да? Прямо таки все?

– А чего мне, наемнику, скрывать? – Он вновь отпил и снова поморщился. – Но настроение его явно поднималось.

– Замолвлю. – Улыбнулся я. – Как не замолвить. Он же с войском тут недалеко. Под Великими Луками стоит. А меня сюда послал.

– Говорят толковый он у вас. Но, не про то. Так что знать хочешь?

Я чуть выждал. Игра мне была все более интересна.

– Давай с простого. Раз мы с тобой друзья, то скажи, сколько вас с Густавом Адольфом?

– Так ты… Ты же его в плен взял? Проверяешь меня? Он же тебе сам все уже.

– Избави бог. Ваш принц был у меня в гостях и я его отпустил.

– Отпустил? – Глаза пленника полезли на лоб.

– Да. За выкуп конечно же. Пусть с ним Игорь Васильевич сам воет, коли надо. – Улыбнулся я ему, показывая что близок к нему, такой же как он. Дескать, моя хата с краю. – А мы с принцем сговорились.

– И с Оксеншерна? – Голос звучал подозрительно.

– Да.

– Это хорошо. Мальчишка же не решает считай ничего, а старик. Старик за всем стоит в нашем войске. Там только я и, он. Двое решаем что да как.

– Ого. А ты мой друг, примерно как я в войске Игоря Васильевича? Выходит.

– Выходит так. – Улыбнулся он.

– А как же так вышло? У нас - то понятно. Я же здесь, а царь под Великими Луками. А у вас же все воедино.

Швед отпил напитка, достиг видимо дна, поставил долбленую деревянную емкость на землю, улыбнулся заговорщически.

– У вас бояре, у нас риксрод. Оксеншерна человек очень влиятельный, за ним добрая половина всех этих напыщенных богатеев. А я… – Он провел языком по губам, улыбка стала совсем уж мерзкой. – А я, так вышло, волею случая стал проводником воли тех, кто с Оксеншерна не согласен.

– И в чем же разногласие? Друг мой.

– Да в принце. – Разговор явно ему нравился. Он испытывал невероятно позитивные эмоции от того, что ждал оплаты. Как только я назвал сумму в сто ефимков, он уже весь был мой. Да и сам факт переговоров с каким-то молодым русским боярином, как он меня считал, забавлял его. Он думал что раскручивает меня на все большие и большие средства, вложения в него и, возможно, увеличение протекции и связей.

– В принце? – Я показал ему удивление.

– Да. – Он сделал паузу, но довольно быстро задумчиво выдал. – Думаю ты знаешь, что его отец мертв?

– Да, он говорил. И я скорбел о его утрате. – Последнее я сказал с такой миной на лице, чтобы дать понять шведу, мне плевать, настолько плевать, что меня это даже позабавило. Уверен, именно такого он ждал.

– Да. Мертв. – Продолжил пленник. – Ну и эти люди убедили принца, что с ним должен на Псков идти я. Ведь я действительно хорошо знаю вашу страну. Я был с Деметриусом, с Шуйским и снова с Деметриусом. Но потом, когда понял, денег уже не будет, вернулся к риксроду. И там. Там я понял, что мне хорошо заплатят. А теперь хорошо мне платишь ты.

– Ты, видимо, по настоящему мудрый полковник. – Улыбнулся я, польстил ему, после чего он сразу же воспрял духом. – Но я никак не возьму в толк, причем тут смерть короля?

– О. Мой друг. – Наконец-то он назвал меня так, и я уверен, сейчас речь его развяжется. – Эти люди очень влиятельны и, я думаю, возможно, только возможно, и говорить точно я не могу. Ты бы смог с ними договориться.

– О чем же?

Он замолчал, задумался, опустил взгляд, но потом все же продолжил.

– Понимаешь. Ведь не всем в московском царстве понравилось, что король наш, ныне покойный Карл, послал к вам Делагарди. Кого-то это ослабило, кого-то из нежелательных усилило, на кого то король надавил. – Он пожал плечами. – Я не столь сведущ, это высокая политика. Самая высокая. Но я так же понимаю, что у вас так же. И я, можно так сказать…

Далее наша словесная игра продолжалась до прихода лекаря из лагеря.

Долгое переливание из пустого в порожнее, сопровождаемое крупицами действительно полезной информации, было интересно, но не так чтобы сильно. Оно кое-что дополнило уже мне известное. Но, преимущественно я все отчетливее понимал, этот человек только пытается казаться важным. Да, он знает некотоыре дела московских бояр и шведского риксрода, взаимодействия между ними, некие аспекты переписки, но многое лишь его домыслы, в которые он конечно верит, но фактов и правды он знает не так уж много.

Раскручивая его я выяснил, добавил к своим познаниям и сложил примерно следующую картину относительно Швеции:

Риксрод, как и боярская дума, не был един. Там было несколько партий. Из того, что я услышал, идеи Оксеншерны и принца казались мне наиболее здравыми и понятными. – Сильная Швеция, противостоящая католическому югу Европы в священной войне не на жизнь, а на смерть. Были силы желающие вернуть Сигизмунда Вазу и сделать что-то вроде унии, огромного государства с возможностью свободной торговли, которое надавит на гниющую изнутри Ганзу, и так получится некая независимая мощь, противостоящая Латинянам. Какого черта они считали, что католик до мозга костей Сигизмунд изменит своей вере, я так и не понял. Были совершенные сторонники Римского Папы. Они особо не афишировали этого, но судя по всему орден иезуитов пустил корни и в Швеции. А почему бы, собственно, и нет, если они есть в Москве! Такой далекой от всех этих споров.

И вот эти все замечательные противники принца и большинства, которых олицетворяла семья Оксеншерна, уж очень хотели заиметь союз со слабеющей Московией. Именно слабеющей, без Игоря Васильевича или с ним.

Идея их была в том, чтобы он, то есть я, воевал с врагами этого союза там, где это нужно. Ведь можно отправить этакий «экспедиционный корпус» туда, куда прикажет царь и король. Такая же участь ждала Делагарди. Собственно, его и убрали из страны, отправив к нам. А кто же должен был стать царями и королями?

Тут я слушал идею очень слабого шведского короля, малолетнего брата Густава Адольфа, сына Сигизмунда в Речи Посполитой и какого-то аморфного персонажа на Московском троне. А бояре, риксрод и часть аристократии Речи Посполитой, вроде как сговорились бы и сформировали такое великое, униатское территориальное образование без единой власти, но где можно строить что-то наподобие очень простого капитализма. Торговля, открытые границы, свободное вероисповедание. Грубо говоря, какой аристократ сидит на земле, такую веру он и насаждает.

Идея, с виду весьма интересная, если задуматься, ужасающе отвратительная. Почему? Это я не слышал из уст Лоренца, а осознавал сам, потому что видел развал Советского Союза. Когда рушатся национальные государства, когда их место занимают вот такие вот аристократические, олигархические кланы, то на словах все очень и очень хорошо. Как там свобода! Но, по факту такое образование не может защищаться, это уже не феодальная, а аристократическая раздробленность. Это раз. Всех таких пожирают, захватывают соседи, поэтому я как-то сразу решил для себя, что Ватикану и Габсбургам, видящим в Швеции сильного противника, такое вполне могло нравиться. И этих людей могли поддерживать именно они. А второе, такой подход очень сильно разрывает аристократов и живущих на земле людей. Если все измеряется рынком, то какие-то социальные проекты, которые тащит на себе царская власть, хотя бы дороги, мосты, теряет весь смысл. Каждый аристократ превращается в маленького магната, заинтересованного только в прибыли. А как будут жить убыточные регионы? Как будет происходить развитие? По законам рынка? А как будет осуществляться защита этой территории?

Даже в мое время все мысли о такой раздробленности и самоуправлении звучат утопично, а сейчас, при очень сложных длинных коммуникациях и никакущей инфраструктуре, так это вообще форменное безумие.

Но этому человеку в целом на всю эту идею было плевать. Конкретно он просто говорил мне кое что, из чего я сам складывал логику стоящих за ним людей. Даже не столько за ним, потому что он с легкостью сдал их ради денег.

Мы говорили, хотя нас уже окружила ночь. И тут из темноты донеслось конское ржание, видимо лекаря привезли.

– Наконец-то, друг мой. – Улыбнулся Лоренц Биугге.

Москва. Кремль. Грановитая палата.

Первый день Земского Собора по факту не являлся именно днем Собора.

Первый день начался с приезда под ворота кремля самых родовитых участников – бояр, князей, представителей от крупных городов. Им должны были в первый день озвучить своих претендентов на царский престол. Смысла собираться всем не было никакого, потому что простые выборщики из какой-то волости вряд ли могли, да и вряд ли пожелали бы представить какого-то своего уникального кандидата. Количество Деметриусов, после поимки недалеко от Тулы Матвея Веревкина, резко сократилась. Обычных писем из Москвы что он схвачен сидит под замком, многим было достаточно. А потом вести о победах над Речью Посполитой, о пленении их короля и о том, что Смоленск теперь без осады стоит, охладило самых ретивых.

Казалось бы, что делать здесь простым людям, сидите, своими делами занимайтесь. Но! Не в нравах русского народа такое. Как не посмотреть на сбор самых высоких людей в кремле.

А смотреть было на что. Такого числа бояр давно не видела Москва.

Многие недобро поминали прошлое, столь массовое собрание,свадьбу Деметриуса и Мнишек. Закончилось тогда все очень не хорошо. Шляхта, приглашенная или просто явившаяся на потеху, тут московские жители расходились во мнениях, разошлась. Так распоясалась, что себя тут возомнила хозяевами, за что и получила. А под шумок всей этой заварухи Шуйский к власти и пришел.

Ох, что тогда было.

Молился простой московский люд, чтобы сейчас не так было. Слышалось отовсюду одно и то же – «Тишина нужна, ой тишина». И слоган этот, казалось бы, из самого сердца от души людской шел. Но умные то говорили, что началось все в кабаках, заведениях московских. Там гуляки, да люди пришлые некоторые, про тишину эту говорить начали. Так что кто же против тишины будет? Но даже когда Игорь Васильевич шел на Москву, не молились о тишине, а тут словно культ какой-то возник.

Даже в храмах некоторых на заутрене, дневной, да и вечерней службе, священники говорили, вплетали в свои речи сказ о тишине.

И вроде бы ничего плохого в том не было. Но как-то странно казалось все это. Ведь не бывает так, что пожар раз, и затух мигом. Обычно, если горит, а в Смту пылало так, что все окраины переполошились аж, то если само затухает, тлеет еще долго, то там угли полыхнут, то здесь. Либо водой полить. А если ею колодезной, али ключевой плеснуть, какая тишина - то? Так зашипит и напоследок плюнет, обожжет не приведи Господь.

Но люди простые такого не понимали, не смыслили видимо хитросплетений мудрых. И шумом полнилась Москва. Странным шумом, который требовал тишину от огромной толпы. А толпа - то была великая.

Получалось так, что на первый день поглазеть пришли все, вот прямо все выборщики, а еще люди, что на торг прибыли, да те, что из деревень ближайших тоже сошлись поглазеть на бояр да царей, да и сами москвичи почитай все. И у кого дела были, и у кого не были. Хотя. Какие дела, если Царя! Царя выбирают!

Григорий с ночи не находил себе места, спал плохо. А что делать, если он, как человек ставленный Игорем Васильевичем, за него говорить должен? А как говорить, когда противостоят тебе, сидят, заседают люди, что выше тебя по месту, как небо над землей. Даже нет. Пожалуй даже как небо над бездной морской, самым глубоким дном.

– Ну скажем не самым глубоким. – Проговорил он смотря со ступеней, что вели в грановитую палату, на подступающую толпу. – Эх, как бы чего не вышло.

Не пускать желающих было как-то не с руки. Зачем гневить людей? Раз пришли, пускай смотрят, слушают. Предвидя такое, с патриархом Гермогеном было договорено, что его люди в Успенском соборе службу проведут для желающих, а таких было много. Все храмы кремля сегодня должны были обедню служить. Она как некий перерыв в слушаниях получалась. По регламенту утром народ собирался, потом на обед, на молитву расходился, угощение в этот момент заносили в Грановитую палату, а потом уже по новой и допоздна, до вечерней. На ночь в кремле никого, кроме относившихся к управлению и администрации, а также самых ретивых и жаждущих бояр, не оставляли. Больше в целях безопасности.

Служилым людям из охраны кремля и из тех, что пришли от Смоленска с Франсуа для обеспечения правопорядка, было поручено всяких балагуров и буянов высматривать. Палками сразу не бить, плетьми не сечь, и тем более саблями не рубить. Пытаться миром урезонить. А если начнется какое дело недоброе между присутствующими, разнимать, к порядку призывать. На то вооружены все были бердышами, чтобы древками работать.

На вопрос сотников, а что если за оружием потянутся, Григорий скрепя сердце ответил, тогда и только тогда бить.

Особый отряд быстрого реагирования на ситуацию в полсотни на конях с аркебузами и пистолетами, бывший подьячий поручил человеку доверенному, Афанасию Крюкову. Он должен был действовать в самом экстренном случае, если какая сечь про меж князей да бояр случится. Или бунт какой затеется.

В общем готовились серьезно и строго.

Но сейчас, смотря на проникающую в кремль толпу, Григорий все больше понимал, будет плохо. Ой плохо.

И он не ошибся. Бояре, подходя к лестнице своими сплоченными группами, уже умудрились затеять спор, кому первыми подниматься. Дескать тот, кто первый ступит, тот лучшее место займет. Возмущались, ворчали, кричали. Бывший подьячий уже хотел было спускаться с малым отрядом, что был теперь всегда при нем. Но вроде бы само разошлось. Все согласились, что первым идти должен Романов и его люди, поскольку он человек близкий к патриарху и хоть знатных кровей, бывший боярин, но еще и сан имеет. И пропустить его, дань уважения и поклон Господу богу. Следом за ним двинулись Воротынский и его огромная толпа. А собрал он действительно многих. И это Григория очень настораживало. Даже сейчас на предварительные разговоры, окружение его составляло около трети от всех прочих. И раз пришли с ним, то значит за него встанут и за его решение.

Тарарыков вздохнул, смотрел на поднимающихся, кланялся им, те отвечали ему.

Романов, идущий первым, чуть замер, подал не очень заметный знак, и Григорий, сообразив что тот что-то ему хочет сказать, сделал шаг вперед, поклонился. Филарет ответил кивком и прошептал:

– День будет тяжелым, крепись. – С этими словами он вошел внутрь.

Идущий следом Воротынский окинул Неуступыча недовольным, пренебрежительным взглядом. На поклон отвечать не стал, вскинул голову и вошел.

Ну а дальше потянулись прочие люди, судя по всему, примерно соблюдая местнические традиции. В Грановитой палате начинался шум.

– Вот и началось. – Простонал Григорий. Он решил для себя, что зайдет последним, когда уже все будут внутри. Хоть не первый, но тоже можно сказать, интересная позиция.

Глава 4

Москва. Кремль. Грановитая палата.

За боярами да князьями прошло несколько стрелецких голов и атаманов из казаков. Они тоже должны были сказать свое предварительное слово, и на них как раз у Григория Неуступыча надежда была. Бояре те еще черти, вечно себе на уме, хотя Шереметев Фёдор Иванович, в отличии от многих других, когда шел, склонил перед ним голову в знак уважения. И это радовало.

Бывший подьячий изрядно устал всем кланяться и улыбаться. Это дело тяготило его еще больше, еще сильнее чем все, что было с ним за весенние и летние месяцы.

Последним, на удивление, поднимался Гермоген. Получалось как-то достаточно удивительно, его приемник вошел первым, а старик, которому уважения должно было быть больше, последним.

Григорий низко поклонился, перекрестился, проговорил нервно:

– Отец, благослови, ибо… Ибо… – Признавать что ему страшно, и он так себя не чувствовал даже когда против татар на бой смертный шел, и с Игорем Васильевичем в походе постоянно был. Ни разу в своей жизни ему не было так тяжело на душе.

– Страшно? – Спокойно спросил Гермоген.

Григорий молчал, глаза опустил, не знал что сказать.

– Всем нам страшно, сын божий Григорий. Но Господь над нами, смотрит он с небес на всех нас, и те кто по правде живут, кто к его царству стремится, благодатью наделены. Лжецы, льстецы, блудные дети пусть боятся, а ты человек достойный, Григорий Неуступыч, иди. Благословляю тебя на дело.

Тарарыков малость опешил от того, что сам Гермоген знал его полное имя, и так говорил с ним. Казалось бы, прошли сейчас такие люди, бояре, князья, весь свет московского царства и Руси. И никому не сказал патриарх слов подобных. А ему сказал.

– Устал я. – Проговорил спокойно Гермоген. – Помоги старику. Введи меня в сию обитель.

– Я… Я не смею, отец. – Григорий опешил настолько, что произнес это с трудом, кровь подступила к щекам, и замер он, словно юнец на первом своем смотре перед воеводой.

– Не смеешь старика уважить? – Улыбнулся Гермоген по отечески.

– Я…

Но старик патриарх даже не думал, шагнул вперед, положил свою руку на плечо служилому человеку. На удивление легкая и сухая его длань оказалась крепкой, сжала, сдавила плечо.

– Разогнись и веди, Григорий Неуступыч. И помни, Господь с тобой. Он всегда за правым плечом твоим. И когда говорить будешь, помни это.

Бывший подьячий сглотнул подступивший к горлу ком, отчего тот, конечно, никуда не делся. Повиновался, и повел Гермогена внутрь. Все это видевшие бойцы, стоящие в охранении, перекрестились и двинулись дальше. Такое отношение к Тарарыкову поразило их не меньше самого бывшего подьячего, но в этом каждый из них увидел добрый знак. Раз сам Гермоген так говорит и так делает, значит правда на их стороне. А ведь каждый русский человек знает, что сила она в правде, и кто в сердце ее несет, с тем и победа будет. Может через боль и кровь, через потери и лишения, но обязательно будет. Не может иначе быть.

Они вошли.

Григорий ощущал на себе сотни взглядов, злых, удивленных, буравящих и пробивающих чуть ли не насквозь. Наверное, если бы глазами можно было убить, он уже валялся бы здесь растерзанным трупом. Ему было не по себе. Но с каждым шагом капля тяжести спадала, а взамен ее приходила уверенность.

Гермоген с нами! Он показывает всем за кого он, и это же славное дело. Важное и полезное.

Он довел старика до положенного ему почтенного места, усадил, поклонился низко. Тот перекрестил его и молвил тихо:

– Иди. Благословляю тебя.

– Спасибо, отче.

Тарарыков занял свое место, вздохнул, и тут началось.

Выступали разные бояре, князья, говорили разное. Поначалу предлагали сразу отбросить тех кандидатов, которых казалось бы можно на трон сажать, но не любы они были. Говорили о Деметриусе, что во Пскове сидит, и что раз туда войско Игоря Васильевича, славного нашего воеводы ушло, то не будет там Смуты больше.

Григорий подметил очень важное, воеводы, а не господаря, государя или даже князя. Слишком как-то холодно говорившие отзывались о том, кто спас Москву и собрал их всех. Но то были люди по большей части от Воротынского.

Было выдвинуто предложение показать людям Матвея Веревкина. И на время всего Земского Собора поставить его на лобном месте.

Григорий поднялся, прокашлялся. Попытался слово вставить, но шум поднялся такой, что голоса его слышно не было. Он пожалел что Пантелея здесь не было. А лучше самого Игоря Васильевича. Первый имел очень мощный бас, а второй… Да что там, второй бы все быстро решил и поставил все на свои места. Все эти высокие по месту люди мигом бы построились и склонились.

Но, чего нет, того нет.

– Тихо! – Взревел он что было силы, и это возымело хоть какой-то эффект.

Собравшиеся чуть угомонились и уставились на него, а он подумал, это же только первый день. Только! Первый! И здесь дай бог пятая часть всех выборщиков, а то и десятая. Что же будет, когда соберутся все? Как они сюда поместятся? Может в соборе Успенском проводить общие сборы?

Но сейчас речь была не о том.

Григорий через шум и крики пояснил, что если и выставлять этого воровского царика, то только в кремле, под охраной. Лобное место, дело хорошее. Но там обеспечить охрану этого разбойника вряд ли удастся. Как бы не порезали его. А коли убьют, опять пойдут слухи, что мол чудом спасся. Появится где-то у ляхов, шведов, татар, а нам такое нужно? Вроде нет.

Ворчащие и явно желающие освистать Тарарыкова бояре, как-то задумались. Вроде как мысль - то толковая. Поспорили и сошлись на том, что да, толково, можно сразу за воротами какими-то в кремль его и поставить. Срубить там постамент, цепи приладить, и пускай с утра до ночи стоит. А ночью в клети. Мы же люди христолюбивые, вдруг его ночью кто со злости пырнет. Ночью дело такое, что даже среди стражи может найтись человек, без присмотра оставленного воровского царика жизни лишающий.

Кто-то громко противился, призывал к смерти самозванца. Кто-то перебивал и требовал все же Лобного места. Но к обеду все же по вопросу пришли к согласию, у ворот, на цепях в кремле под охраной оружных людей.

Ударили колокола, и выборщики стали покидать Грановитую палату. Молитва должна была остудить их пыл. Григорий к сожалению на молитву не шел, а очень хотел. Тяготило его все это, но нужно было следить за тем, как накрывают на столы.

Приметил он также, что Филарет подошел к Гермогену и что-то они там обсуждали. Патриарх слушал, лицо его было недовольно. По губам и мимике Тарарыков был уверен, что тот говорит – «Нет? Зачем? Зря». Романов отвечал многосложно, и понять тут не было никакой возможности, это же не односложные ответы. Да и то Неуступыч думал, может и ошибся.

Но под самый конец их разговора, Гермоген все же кивнул и перекрестил Филарета.

И тут к Григорию, следящему за вносом обеда и расстановке его по столам, подошел неприметный с виду человек. Охрана, которая вчетвером постоянно следила за своим начальником, остановила его в самый последний момент.

– Ты, кто? – Удивленно воззрился на него бывший подьячий.

Тот улыбнулся подобострастно, ответил:

– Я поговорить. Григорий Неуступыч, к тебе, с поклоном.

– Говори.

– Так… Наедине, без твоих… Дело - то деликатное.

Взятку дать хочет, это точно. Наконец-то Воротынский решился.

– Говори тут. – Обреченно вздохнул Тарарыков.

– Григорий Неуступыч. – Тот как-то жеманно улыбнулся. – Давай хотя бы от столов отойдем. Ну что, я на головореза какого похож?

Бывший подьячий оценивающе посмотрел на парня. Тот был чуть смазлив, достаточно красив внешне, одет богато, но не вычурно, и вроде бы старался не выделяться. Чуть лучше чем те, кто среди бояр на третьих ролях, как-то так.

– Дело в том, что часто те, кто не похожи на убийц, ими являются. – Хмыкнул Тарарыков. – Ладно, отойдем.

Несколько десятков шагов и они остановились относительно уединенно, и парень начал речь, явно заготовленную заранее.

– Григорий Неуступыч, ты же человек разумный, недаром тебя Игорь Васильевич Москвой и землей всей управлять на время поставил. До Собора. – Это прямо он подчеркнул.

– Наверное. – Пожал плечами Тарарыков. Вся эта лесть была ему не очень-то приятна. За последние месяцы он понял, хотя и раньше довольно хорошо это осознавал, за лестью кроется желание обмануть или ударить в спину. Льстят не просто так, а ради выгоды.

– Точно. – Ухмыльнулся молодой боярчик, как его про себя прозвал собеседник. – Так вот. Игорь Васильевич же нас всех на Земский Собор собрал. А когда собирал, не раз говорил, что земле Русской, московскому царству человек нужен достойный. Так?

– Так. – Процедил Тарарыков, уже понимая к чему клонит этот человек. – Ты чьих будешь?

– А разве это важно? – Улыбнулся он в ответ неприятной, лживой такой, гаденькой улыбкой. Дескать, за мной все, а за тобой никого, червяк. – Я сказать пришел мысль, а ты подумай.

– Ну.

– Земле нашей тишина нужна. Смута многое у нас отняла. И, хвала Игорю Васильевичу, нашими молитвами и его стараниями заканчивается она. Согласен?

– Вроде да. Пока согласен. – Тарарыков сделал упор на это «пока».

– Вот. Игорь Васильевич человек славный, отважный и без меры достойный, кто спорит… – Он многозначительно сделал паузу.

– Видимо здесь будет «но». – Вздохнул Григорий Неуступыч.

– Верно. Верно, друг мой. Недаром тебя он поставил. Мудр ты и сметлив. – Опять эта отвратная подлая ухмылка, от которой Тарарыкову все сильнее захотелось садануть этого паренька по шапке. – Игорь Васильевич славный, но тишины же при нем не будет. А вся Москва, вся Русь только о ней и молится. По храмам о ней взывают. А он. Он ее нам же не принесет. Что думаешь?

Григорий Неуступыч уставился на него грозно, свел брови и постарался отбросить свое обычно упадническое настроение, потому что этот человек его по-настоящему разозлил.

– Хочешь, чтобы я от Игоря Васильевича отвернулся?

– Нет. – Он вскинул руки. – Господь Иисус. Нет. Игорь Васильевич славный воевода. И если Руси матушке угроза какая грозит, он нас всех, как… В общем соберет и ударит по ней. Еще одного короля, хана похитит. Ведь может же. А нам. Григорий Неуступыч, ведь он сам так говорил, нам человек тихий нужен, чтобы к Царству Небесному мы шли спокойно, без крови, боли и смертей. Уж больно много их было на нашем веку. Скольких Смута забрала. А если его выберут, то что? О какой тишине речь? – Он перекрестился. – Что скажешь?

Григорий вздохнул, скрепил сердце, удержал руку, что в кулак сама собой сжалась.

– Скажу я, что судя по твоему лику молодому, Смуты ты не видал. Ни-Чер-Та! – Последнее он произнес зло, даже яростно, и сам был удивлен этим словам. – Где бился? Может ляха какого свалил? Или татарина? Или…

Лицо юнца исказилось в злобной гримасе на миг. Ударил его в самое больное Тарарыков, усомнился. Ведь видно было, что этот птенчик саблю в руках держал может быть только на каких тренировках. Убить он мог только в приступе гнева и ярости. Не остановился, точно убил бы, потому что такие как он не понимают ценность жизни человеческой. Да, они могут людей на убой посылать, да кнутом могут забить. Но сами, сами в бой идти, кишка у таких тонка.

– Чей ты, мальчик? – Григорий специально сказал так, чтобы еще больше разозлить этого гонца доброй воли.

– Видно разговор у нас не пойдет. – Зло ощерился юнец.

– Тишина? – Продолжал Тарарыков. – Ты знаешь, сколько людей пало? Скольких татары увели? И что, ты им тоже про тишину скажешь?

– Глупец… – Начал было юнец, но тут же отпрянул, потому что рука Григория разжалась из кулака и легла на рукоять сабли.

– Это ты глупец, раз веришь в тишину. – Процедил Григорий Неуступыч. – Я больше всех ее желаю! Не поверишь, больше тебя и твоих бояр. Всех! Потому что я! Вот этой саблей! Побольше вашего. И татар сек и разбойников там… – Он мотнул головой. – Там, на Поле. Знаешь что я там видел? О нет, ты не знаешь, зажравшийся ты ублюдок малолетний…

Он видел как охрана постепенно подступала, окружала их, и судя по лицам людей, они явно опасались не за него, а за этого молоденького паренька. Но Тарарыкова понесло.

– Я видел смерть, убивал. И что? Когда татары к Ельцу, к Туле или к Москве подойдут, ты им тоже про тишину петь будешь, упырь чертов? А? Тишина, бесы ее раздери! Да я сам о ней молюсь каждый день, каждый час! Но нет тишины без крика служилого человека, что за нее с криком «ура» жизнь готов отдать в конной сшибке. Стоя с аркебузой на поле или на стене у пушки. Тишина! – Он тяжело дышал, набрал побольше в легкие воздуха. – Иди и скажи всем! Григорий Неуступыч тишину жаждет больше прочих. Но не им его ей поучать. Он сам им, при желании, о ней расскажет. И с ними о ней помолится. Когда ляхов, татар, шведов и прочую сволочь от границ наших Игорь Васильевич отодвинет, и Царствие… Царствие Господа на земле Русской воссияет.

Мальчишка смотрел на него широко раскрыв глаза, как на безумного. Вряд ли он понял хоть что-то, но вот служилые люди, Гермоген и Филарет так же еще стоявшие у выхода, слышали его яростную речь. И на лицах их всех он видел уважение и понимание.

– Пошел прочь, упырь. – Процедил Тарарыков.

– Пожалеешь – Зло прошипел мальчишка.

– Другому грози, недоросток. Выведите его, собратья. – Холодно ответил Тарарыков, приступ ярости ушел, но он помог Григорию очистить свой разум и прийти в себя, поверить в то, ради чего все это делает и ради чего жертвует он собой. Уперся глазами в глаза этому неприметному посланцу мира, и добавил – Разговор окончен.

***

Костер, в который следящие за разговором мои люди изредка подкидывали дровишек, горел, вырывал из ночного мрака наши лица. Тени вокруг плясали.

Лагерь, окружавший нас, опустел. Здесь осталась пара сотен охраны только потому, что я все еще думал о предательстве шведов. Вроде бы договорились, но доверяй и проверяй. Мало ли что они выкинут. А здесь отличная приманка. Во-первых, Оксеншерна пока что оставался здесь. Старик сам не горел желанием, точнее не проявлял инициативы, покинуть меня. Вообще он казался мне достаточно странным человеком. Обычно такие люди, достигшие небывалых высот в политике, никак не могли смириться, а этот наоборот. Почему? Мне было чисто по-человечески интересно. Возможно это маска, через которую мне предстояло пробиться и понять что у него на уме. Транспортировать его через реку в ночь тоже становилось проблемой. Поэтому я и не торопился. Ну а во-вторых, я же всеми силами показывал шведам что я здесь, переговоры идут здесь, пир затевается здесь, костры горят, много, хотя люди разошлись по своим лагерям. А по факту человек двести, которые должны были в случае нападения продержаться до подхода помощи.

Да, вряд ли шведы бы решились, но черт знает. И чем думать о том, куда могут напасть и навредить войску лазутчики, проще сделать приманку.

Пленник швед после долгого разговора как-то уже освоился. Боль его все еще мучила, но все же человеком он был опытным и явно бывалым. Кровь не идет, значит заживет, вполне логика Смуты.

Пока лекаря к нам еще не подвели, мы продолжали говорить, и я задал еще один вопрос, завершая всю эту дискуссию.

– Что, еще и отравителями они сильны?

Он замер, напрягся. Упоминание яда, в целом, любого служилого человека приводило в смятение. Даже такого перебежчика. Потому что хитрость, умение биться, уходили на задний план перед фактом отравления. Невозможно не есть, не получится себя окружить людьми, которые будут проверять все и вся. Да, можно снизить риск до минимума, как постарался сделать я, поручив все Ваньке, человеку понимающему, если не будет меня, то не станет и его.

– Чего не знаю… – Он мотнул головой. – Яд, удел дьявола. Я, маршал, служу за деньги. Но служу. А травить…– Но тут лицо его стало задумчивым. – Хотя, думаю ты же имеешь ввиду Скопина? Несчастная душа его, несчастный человек, столь молодой и великий, но отравленный своими же. Думаешь это…

– Ты мне скажи.

– Не знаю. Возможно. Хотя… – Я понимал, что он действительно не знает, но пытается построить диалог так, чтобы заинтриговать, заинтересовать меня сильнее. – Думаю да. И думаю, что люди эти повторят то же самое с Игорем.

– Да?

– Думаю так. Мстиславский, говорят, мертв, но там же не один он.

– Вот как? Значит Мстиславский за всем стоял? – Улыбнулся я, слыша как к костру ведут лекаря. Судя по походке это была девушка, юбка шуршала по земле. Анастасия, какого черта она сама? Увидеть хотела?

– Мстиславский же мертв. – Нахмурился пленник. – Но, знаю. Он был не один. Ведь прием тот, как говорят, у Воротынского был. Не верю я, что хозяин дома не знает, что в его питье и еде прибывает.

Говорил он верно, но уверен каких-то доказательств этих слов у него не имелось. А мне нужны были доказательства. Пока что этот боярин, воевода над стрельцами, попадал под подозрение, но просто так взять и приказать казнить столь высокого человека… Да можно, отчего нет. Но если перебить всех, всю эту боярскую верхушку, кто-то же должен будет занять их место? И насколько быстро они станут такими же? Быстро. Очень быстро.

Как я и подумал, явилась сама Настенька. Я вскинул бровь, уставился на нее, показывая некоторое неудовольствие. Да, я рад был ее видеть, но здесь было небезопасно. Да и путешествие ночью в седле от лагеря сюда и обратно, то еще приключение.

– Здравствуй, государь мой. – Она поклонилась низко, как и положено. – Кого… – Взгляд ее замер на избитом, но уже вроде бы более-менее пришедшем в себя, госте. И тут на лице девушки я увидел настоящий животный ужас. Она сделала шаг назад.

А он, словно не понимая, взглянул на нее, и повернувшись ко мне, сказал:

– Хороша девка.

Глава 5

Подавил желание подняться и разбить его и без того грязную и окровавленную рожу. Все же он мне был нужен. Не то чтобы сильно, но крутить и вытягивать ценные сведения, дело полезное. Только…

Может уже пора перейти от пряника к кнуту.

Я неспешно поднялся и максимально спокойно проговорил

– Хороша, только не твоя. Лекарь наш. – Сам двинулся к ней, видя не проходящий испуг в глазах.

Охрана замерла, не очень понимая что происходит. Анастасия отступила в тень на пару шагов, дрожала, как осенний лист на ветру. На лице читался испуг и паника.

– Что случилось? – Подошел, замер рядом. – Он знаком тебе?

– Это у него… У него меня…

Я припомнил ее историю. Войский отбил, а точнее, зная Фрола Семеновича, выкупил девушку в Тушинском лагере у каких-то злодеев. Не дал свершиться насилию, как говорил мне. Но видимо эта разбитая рожа была именно тем или одним из тех, кто ее «добыл» и в Тушино привез.

– Понятно. Давай бинты и… что там у тебя?

– Государь, он…

– Я понял. – Протянул руку. Она дрожа, передала мне сумку со всякими лекарскими своими вещами.

– Так, собратья, Анастасию в шатер к Оксеншерне, пусть его осмотрит, старый он, как бы не помер. Накормить, напоить, я скоро буду. – Улыбнулся ей. – Я сам здесь быстро закончу и приду.

– Он… Он чудовище, государь. – Она перекрестилась, поклонилась мне.

– Я знаю. – Улыбнулся ей спокойно. – Я как раз охочусь на таких. Иди.

Она кивнула, и охрана увела ее в ночь.

Пускай лучше займется стариком, посмотрит что да как, побудет где-то, но не здесь. А я сам повернулся, воззрился на замершего в непонимании шведа. Себя я больше не сдерживал, и на лице играла весьма неприятная для него волчья ухмылка.

– Я что-то… что-то не так? – Он начал вставать

– Сядь, а то убью. – Процедил я зло.

Из темноты кто-то из моих, как раз тащивший к костру очередное топливо, хмыкнул. Они привыкли к тому, что я умею хорошо и добро говорить, а когда надо навести на допрашиваемых такой жути, что они вываливали все, как на духу. Им этот человек явно очень не нравился. «За деньги, да», это то, что не любили вставшие защищать свое отечество от Смуты люди. Ведь именно сейчас, в противостоянии бедам этого времени и ковались в них азы того, что потом будет называть патриотизмом. Да, средневековое сознание, это служба человеку, а не земле. Но наш русский человек, он всегда к ней, к Родной привязан. И отсюда растет и ширится одно из основных различий менталитета. Мы ценим землю, уважаем ее и любим. И того, кто стоит над нами и правит, царь то или князь, считаем поставленным землей этой править по воле Бога или судьбы выбранным, достойным, помазанным. И сам факт сидения на земле, получение с нее возможностей служить этому человеку, усиливает стремление отстоять ее, оборонить. Ведь без нее нет человека, пропадет.

Да, многие из моих людей пока мыслили феодальной верностью, придерживались этой идеи. Но корень патриотизма, любви к Родине, к земле, уже был посажен и прорастал. Особенно в простых служилых людях. Хотя за эти месяцы увидел я его и в некоторых князьях, боярах и людях значимых.

Тот же Ляпунов, царство ему небесное и вечный покой. За ним пошли потому, что он за Землю встал. И блага ей желал, конца Смуты.

– Маршал, что я… Я же… – Заблеял, шлепнувшись на бревно швед. Он явно не понимал что происходит, заозирался, думал, как бы в ночь юркнуть и исчезнуть. – Она дорога тебе? Я же не знал. Я даже не знаю кто она. Красива, это же факт. Конечно маршал, твоя… Твоя… – Он никак не мог подобрать слово и просто склонил голову в знак уважения, но исходя не из него, а из страха.

– Зато она тебя знает. – Я подошел, навис над ним. – Знает по Тушино.

Он сглотнул. В треске костра я услышал, ощутил как ему страшно. В глазах рождался животный ужас, ведь весь тот мир, тот домик, который, казалось, он только что построил и обезопасил себя, вмиг рухнул, и его нужно было восстанавливать лестью или чем-то еще. Показать свою безмерную полезность.

– Я же полезен, мы же… Мы же сговорились с тобой, маршал. Я помогу тебе, помогу против всех врагов твоих. Хочешь… Хочешь убью этого сосунка шведа? Хочешь… Это будет сложнее, но попробую, постараюсь сговориться с людьми и самого…– Он заговорил совсем заговорщически тихо. – Ты же маршал, воевода, а над тобой кто? Игорь Васильевич этот. Место его шатко, он не царь еще и царем ему не быть. Такие люди против него. Они всех переживут, всех пережуют. А ты, ты возвысишься. Я тебя с ними сведу. Я же их знаю. – Это казалось мне ложью и жалкой попыткой, но скорее всего кого-то он действительно знал. Надо бы прижать его посильнее.

А пока я замер над ним, смотрел зло, прикидывая как врезать, припугнуть, усилить давление, он продолжал блеять:

– Хочешь, его место займешь, в цари тебя, молодого? Какая разница кого? Царь же, это при ваших боярах лишь фигурка. У меня же связи в Москве…

– Врешь. – Усмехнулся я, перебивая этот поток слов. – Неужто самого Густава Адольфа, своего короля, убить хотел?

– Не сам, нет. Зачем самому. Так, помог желающим. Заплатили мне…

– Кто? – Грозно процедил я.

– Да какая… – Начал было он.

– Кто?

– Неважно имя. За ними все равно стоит кто-то. Уверен… Уверен Магнус Браге.

Это ничего мне не говорило, но зато это могло дать дополнительных очков в разговорах и договорах с Густавом Адольфом и Оксеншерна. А он был здесь. Сейчас я этого черта допрошу жестко… Надо бы чтобы швед был тут. Надо.

Пленный тем временем сидел и продолжал говорить, но я видел, он готовится к действию. Убежать или может… Может напасть? Но оружия - то у него нет. Хотя рука, я видел, ищет хоть что-то. Камень, щепку, небольшую палку.

Смотрел, наблюдал, готовился бить в ответ, а он пока что продолжил исторгать слова.

– Маршал, ведь принц. Он же враг тебе. Он враг земли твоей. Зачем он тебе? Тело его покажешь Игорю, и он тебя приблизит, так близко, как только можно. А ты ему нож в спину. – Он криво, погано улыбнулся. – И станешь над всеми. Люди же увидят как ты силен. А если надо, я еще людей подговорю. Тут татей всяких разных много, банд. А я их знаю. Бывшие тушинцы многие. Дворяне, что на земле псковской. Да и сами из Пскова, многие. Там же сидят тоже тушинцы, и Луговской, и Плещеев и Жирово-Засекин, князья они. Двое. И еще есть люди. Я их знаю. – Он заговорил тише. – Псков же тоже нами куплен. Новгород и Псков в бою сойдутся, и только риксроду лучше будет. Понимаешь какая сила тебе может открыться? Маршал. Подумай.

– Так жив принц. – Показал я ему на то, что имея всю ту силу, про которую он говорил, успеха в деле достичь ему не удалось.

– Ну. Бывает же. Первый блин, как у вас любят говорить, он комом. – Продолжал тараторить швед. – Я и в Москву, коли надо. Людей лихих найду, они все устроят. Коли захочешь подняться, я же тебе левой рукой стану. Даже на правую не претендую. У тебя свои воеводы, свои люди. Но власть. – Он уставился на меня. – Полезен буду, чтобы к власти приблизиться. Отбросить всех лишних. И самим стать. Царем вашим стать. Хочешь?

Он уставился на меня словно собака побитая, но во взгляде я ощущал обман, а руки вокруг все искали что-то. Ту самую деревянную чашку, что подносили, хоть что-то, дабы использовать для нападения.

Неужели решится?

– Царем? Что-то не сильно ты помог Димитрию в Тушино. – Усмехнулся я, смотря на него сверху вниз и полностью контролируя ситуацию.

– Так там проклятый Скопин. Все он! Мы почти! Почти сговорились же!

– Мы, это кто?

– Да это, ну…

– Ты просто полковник. Швед. Брешешь, падаль. Брешешь как пес. – Я решил спровоцировать его, сделал шаг, чтобы он понял, у костра. И меня можно туда завалить.

Да! Давай, падаль.

И он повелся. Не знаю на что он рассчитывал, вокруг все же мой лагерь, мои люди, много. Лоренц Биугге резко вскинул руки, решил видимо кинуться на меня, толкнуть в костер, но как-то уж очень неловко он действовал. В левой была кружка, а в правой небольшой огрызок палки.

Атаковал без крика, без шума.

Я сместился чуть влево и пнул его в голень. Все же он мне нужен был живым, и хоть как-то могущим говорить. А полетит он в костер, куда от неудачного нападения рисковал свалиться, то что? Обгорел бы так, что медицина начала семнадцатого века помогала долго, да и вообще, черт знает, помогла ли. Поэтому полноценно вскочить и ударить, вложить силу я ему не дал. Он начал со стоном заваливаться, совершенно не понимая в первые пару мгновений что происходит. Потом я перехватил вскинутые для удара, а после для сохранения равновесия, руки. Взятое импровизированное оружие выпало. Хитрый, думал усилить удар.

Пнул еще раз, отбрасывая от костра.

Тут уже подлетел Богдан и еще двое, с саблями наголо. Замерли в паре шагов. На лицах играла ярость и злость.

– Тихо, тихо собратья. – Улыбнулся я. – Сейчас с этим упырем по-иному поговорим.

Крутанул ему руку, завалил.

– Государь, да мы его…

– Нет. Он ценный и важный. – Махнул я им рукой, и пока этот черт стонал и был в шоке, произнес. – Давай один за Оксеншерной. Пусть в темноте постоит, послушает мычание этого гада.

Служилый послушался и понесся рысью выполнять. Исчез в темноте.

Я пинками перевернул Лоренце Биугге на живот. Он пытался словно уж уползти от костра, стонал, молил, стенал. Выплевывал не проклятия, а слова слабости, дескать не бейте, не тираньте. Сдурел, испугался. Не хотел. Только не бейте. Делайте все, что угодно.

М-да, попал он конечно, не позавидуешь.

Ну а я придавил его к земле, ткнул носом раз, второй, потом приподняв за волосы спросил:

– Ты жить хочешь?

– Да, да! – Заорал он. – Хочууу!!!

Вой этот разнесся над лесом. Уверен и Анастасия и Оксеншерна слышали его, а дальше понеслось сбивчивое бормотание:

– Испугался я за жизнь. Поэтому все. Бес попутал, маршал. – Неужто не услышал про государя. Если так, то даже лучше.

– Значит так. Сейчас ты четко и правдиво отвечаешь на все вопросы.

– Да, да! Только отпустите. Прошу. Бес! Бес попутал! Страшно мне. Жить! Жить хочу. – Он сопел, возился, но выкручиваемая рука и постоянные тычки рожей в землю, помаленьку успокаивали его.

– Нет. – Сказал холодно, но спокойно без злости и ярости. – Значит так. Если ты промолчишь. Если скажешь так, что я заподозрю ложь, тебе будет очень больно. – Наклонился к нему и зашипел уже злобно, пугая. – Я возьму соль и начну втирать ее в твои раны на лице.

– Нет… Нет!

– Да. Будет больно. Поверь. – Вещал ему, запугивая. – А потом, потом если ты еще будешь жив и продолжишь нести всякий бред, то начну резать тебе пальцы на ногах. – Толкнул для надежности лицом в землю еще раз. Сказал, обращаясь в никуда. – Снимите с него сапоги, сейчас мы головешкой пятки прижжем. Для начала.

Собратья мои немного растерялись. Такой жестокости от меня точно никто не ждал. Да и не собирался я с ним этого делать. Не любил, не хотел, но сказать, запугать до смерти такого человека можно было только по-настоящему ужасными вещами.

– Я все! Все скажу.

Но сапог его уже успели лишить, ногами засучил, заныл.

– Так. Ну пока тогда говорим. – Поднялся, вновь заговорил спокойно. – Ты простой полковник, откуда знаешь про Скопина? Про заговор?

– Я в Тушино был. Там с людьми из войска Скопина, Делагарди мы переписку вели. Мы людей хотели на свою сторону переманить. Подкупить. План был посадить Деметриуса…

– Как его звать? – Опять ткнул его лицом в землю.

– Кого? Кого!? – Заревел он.

– Вора! Как звать на самом деле? Знаешь? Кто он, или ты пес лжешь? Говори.

– А! Знаю. Матвей! Матвей Веревкин! Он!

– Дальше. Кто в заговоре был еще? Трубецкой? Заруцкий?

– Да! Нет!

– Это как? А ну?

– Все хотели. Все же мы за Веревкина были. За Трубецким дворяне стояли. Вся Северская земля и юг. Много оттуда людей. Сила большая. Он с ними был и их волю рек. – Он перевел дыхание, засопел, пытаясь чуть успокоиться. Чувствовал, что его трясет сильно от страха. Сущая паника. Но он пытался собраться, продолжал. – Заруцкий казак, он в интриги не очень. В силу слова своего и людей с Дона. То да. Нет, он не полезет.

– Сапега? – Я наклонился, проговорил это тихо и зло ему на ухо.

– Нет. Он тоже, ну так. Маршал… Маршал, ты пойми. Они слишком большие были. Слишком важные. Силы много. Так-то да… – И тут до него стало доходить. – Государь?

– Понял наконец? – Я сидел на его спине и держал за волосы одной рукой. Второй завел правую и удерживал так, чтобы он никуда деться не мог.

– Я не… Игорь Васильевич! Помилуй меня! Отпусти! Ты же христолюбив. Ты царь, государь русский. А я - то что? Наемник мелкий…

– Ума лишился. – Потянул руку на себя, и он перестал причитать. – Дальше давай. По делу.

– Сговаривались мы…

– Ты полковник, почем знаешь?

– Да потому, что я швед! С Делагарди мы пытались, с полковниками его. Подкупить, найти. Там в войске несколько человек было, что за… Мстиславского жизнь готовы были отдать.

– Иезуиты?

– Да. Да! – Выкрикнул он громко.

– А ты? – Я сомневался, что такой человек мог быть в каком-то ордене. Вряд ли его приняли бы, слишком скользкий и жадный до денег.

– Нет. Я работал за серебро и золото. Только так. Все эти… Вера, Господь прости меня, ты всемогущий. Но эти рыцари все. Все не верили мне полностью.

– Ясно. Дальше.

– Я с Мстиславским говорил! С Воротынским!

– Лично?

– Да, молю! Да, я правду говорю. Переписка была, но и с ними по разу виделся. Лично. В Москве восстание готовили, чтобы Шуйского скинуть. Точно знаю. А он! Скопин, падаль! Побил! Побил нас! Ну и они, они тогда сговорившись отравили его. Иисус Мария! Я точно не знаю, но уверен, уверен они.

– Кто они?

– Мстиславский, Воротынский, брат царя Дмитрий. Думаю да. Думаю, они втроем. Да, да. Ведьма у князя Мстиславского была. Точно знаю. А Воротынский у себя собирал людей. Ну а Дмитрий. Он… Он так зол был на родича. Очень зол. Ну и они это. Они на этом… Больно.

– Знаю, и будет еще больнее, если солжешь.

Он засопел, завозился, пытаясь занять хоть какое-то более-менее удобное положение, где боли было бы меньше.

В этих его словах я чувствовал правду. Заговор, чтобы убрать Шуйского, зрел раньше, но военные успехи шведов и Скопина с его людьми развалили план. Тогда видимо Шуйскому продали гениальную идею призвать на Русь татар. Если бы хоть кто-то в здравом уме прознал что это приказ царя? Скорее всего такого царя быстро не стало бы в Москве, что, собственно, и вышло.

Заговор зрел глубокий, сильный.

– Что Воротынский?

– Я не знаю! Точно не знаю! Они все решали кого сажать, никак договориться не могли! Никак! Постоянно переписка шла. Бояре сговаривались. Там еще этот. Как. Лыков-Оболенский, Борис Михайлович. Точно. Ай… Больно!

– А кого хотели?

– Думали, Димитрий войдет в Москву. Его отравят и потом сами, сами бояре! Я такое слышал! Чтобы каждый сам над своей землей! Боярскую власть установить!

– Трубецкой знал?

– Нет. Говорю. Они с Заруцким и Сапегой хотели царя, Димитрия. Каждый по своему, каждый за свое. Но царя.

– А ты тут причем? Ты же швед.

– Так и в Швеции риксрод так хочет. Люди оттуда сговариваются. И принца… Принца - то этого малька. Государь московский. Отпусти меня. Поклянусь чем хочешь, коли надо, я людей найду и его. Три дня дай. Я его со свету сживу.

Я услышал шаги. Надеялся, что Оксеншерна подходит. Но в темноте ночью слышно все было хорошо, и скорее всего этот пленник орал так громко, что даже в шатре все и так было слышно. Но, лучше бы у нас был свидетель.

– А что, уже пробовал? – Предложение было интересным. Уже по факту его, этого человека можно было передавать шведской стороне и вешать.

– Он же враг твой. Я говорил. Он враг! Он же швед. Он войско на тебя вел.

– Я вопрос задал. – Процедил я зло. – Ты хотел убить своего принца, Густава Адольфа, так? Кто тебе заплатил?

Он это уже мне сказал, но раз здесь рядом Оксеншерна, лучше пускай повторит.

– Я же говорил. Я говорю! Их много. Но за ними. За ними!

– Кто? – Я потянул за руку. – Имя.

– За ними всеми. Браге, семья и Магнус Браге во галве.

– А в Москве?

– Мстиславский! Он, все он.

– Еще. – Начал давить, выкручивать ему руку. – Еще.

– Воротынский. Он, все он!

Я отпустил, поднял глаза. Старик и один из моих служилых людей стояли на грани света и ночной тьмы.

– Услышал. – Я произнес это без вопроса.

Он сделал шаг вперед, второй, третий.

– А… Ты? Лоренц Биугге? А я слышу, голос знакомый.

– Ты? – Сопя и пытаясь посмотреть по сторонам, процедил пленник. – Ты же… Тоже хотел, хотел его смерти.

Сидя на спине и заламывая руку, я поднял глаза на Оксеншерну. Да что же это? Все они хотели прирезать юного Вазу. Это нехорошо.

***

https://author.today/work/46247 Замечательное произведение где попаданцем оказывается девочка подросток в средневековом мире. Тёплая, ламповая атмосфера - произведение, за которым можно отдыхать душой

Глава 6

Я поднял глаза на замершего на грани света и тьмы Оксеншерна. Он сделал шаг вперед, второй. Апатичность вроде бы отступила и на лице его появилось задумчивое и даже несколько довольное выражение.

– Весь риксрод хотел убить принца? – Уставился на старика, перейдя на французский.

– И да, и нет. – Пожал плечами тот, вторя мне. – А я-то думал, откуда в грозу эти московиты точно поняли, где искать нашего Густава Адольфа. Оказывается постарался один из наших.

Пленник шипел, возился, но я не пускал. Замер на нем, а сам наблюдал за стоящим стариком. Он был мне гораздо более интересен. Поведение очень странное, апатичное, и словно бы плевать хотел на всех и вся. Но такой человек вряд ли мог бы идти в поход, вести за собой людей, стать правой рукой юного полководца. Нет, скорее за этим он скрывал что-то более глубокое, был опытен и очень хорошо умел менять маски.

– Вам вообще нужен король? – Холодно спросил я. – Или я с ним договорюсь, а его зарежут как свинью.

Оксеншерна засмеялся, закашлялся, а меня это сильно удивило. Он поднял руку, показывая что все нормально.

– Приношу извинения. – Он сделал реверанс, а потом даже поклонился, больше в нашей традиции. – Рассмешила меня фраза потому, что именно кабан должен был стать убийцей. Они… – Он многозначительно уставился на Лоренца, распластавшегося и уже переставшего возиться, лишь постанывающего подо мной. – Он решили так. А я. Мне что живой, что мертвый, все едино. Но сейчас.

– И что изменилось? – Хмыкнул я. – Слушай, Густав Габриэльссон, я в ваши дела лезть не хочу. И не хочу убивать тебя, его. – Толкнул пленного, и тот застонал чуть сильнее. – И тем более вашего принца. Но у вас чертов клубок змей, а мне нужен мир. И вам! Вам же тоже нужен мир.

– Да, но ты просишь за мир слишком много. – Пожал плечами Оксеншерна. – Даже если мы дадим тебе это сейчас. Это приведет к войне. У России не должно быть порта на Балтике. Балтика, это наше море. И если порт будет, будет война. – Он сделал еще шаг вперед, поднял руку. – Подожди, я понимаю что ты можешь сказать в ответ. Да, Игорь Васильевич, я не знаю кто ты и как влез в шкуру юного… Скажу так, юного претендента на царство. Думаю, так будет верно. Но ты же понимаешь. Убьешь ты нас или нет, это не важно. Не важно что ты сделаешь, риксрод не пойдет мирно на то, что у Московии будет порт.

– И зачем ты мне это говоришь? Я, в целом, и так это понимаю. Но есть надежда.

– Раньше, нет. Три, пять, семь лет и началась бы новая война. Но сейчас. – Он погладил свою совсем небольшую, острую, прямо козлиную, седую бородку. В старческих глазах его загорелся огонь. – Я стар, но возможно успею сделать кое-что очень и очень важное. Если ты мне поможешь.

– Я? – Интересно о чем это он.

– Да. Может быть нам стоило поговорить как-то… – Он бросил взгляд на пленного.

– Более удобно. Хорошо.

Я подозвал двух наблюдавших за всем с интересом и рвением служилых людей, приказал связать так, чтобы он ни дернуться ни пикнуть не смог бы. Поднялся и подошел к Оксеншерна.

– Говори.

– Риксрод, это не я. А Швеция, это не принц и не король, но и не только риксрод. – Невесело усмехнулся он. – Делами нашего великого Карла, ведь о покойниках либо хорошо, либо никак. – Улыбка стала расползаться на его лице. – Делами нашего Карла все стало хорошо и стабильно, но. Многие ждали его смерти и тут же началось. А страна наша ослабела. Ты же видишь. Ты видишь сколько человек пришло с принцем. Это мало. Если бы не удача, мы бы не взяли Псков. Лояльные московиты, новгородцы, это хорошо, но это удача. А время - то какое. Время очень тяжелое. Я стар, я вряд ли увижу эту войну. Но она грядет, большая, страшная, кровавая. Вся Европа в ней погрязнет. Скоро тех, кто усомнился в силе Папы, ждет кара.

– Так, давай проще.

Он уставился на меня, и на лице я прочитал смесь недовольства и понимания

– Молодость. Проще… – Повисла короткая пауза, он думал как выдать все что хотел коротко и по существу, а не распинаясь полчаса. – Все что ты сказал нам там в шатре, это честная сделка. Это мое слово, а не слово риксрода. Более честная, чем та, на которую мы могли рассчитывать в текущих обстоятельствах. Но. Риксрод не я и не принц. Это ты понимаешь?

Я кивнул.

– Но теперь есть те, на кого можно свалить все неудачи. Заговор. – Он усмехнулся. – Если ты отдашь нам этого, не очень-то уважаемого полковника…

– Его свои же зарежут.

– Нет. – Выдал он, покачав головой. – Нет, его будут судить, и он скажет ой как много. Он же хочет жить? – Вопрос был риторическим. – Конечно хочет. И получается что я, моя семья и наш маленький принц, окажемся жертвами обстоятельств и заговора. Что с этого получишь ты? А ты, ведь заговор был и в Московии, он пропитал все и вся. Эти проклятые заговорщики. – Лицо Оксеншерна стало лукавым. – Они же втянули короля Карла в авантюру, убедили его влезть в вашу Смуту, а сами подкармливали ее. Этот Лоренц Биугге явный свидетель того, что верный королю и самой Швеции Якоб Понтус Делагарди был так же втянут в интригу. Его хотели использовать, предать. Его и тысячи добрых шведских солдат. Зачем? Чтобы ослабить короля. Ведь слабая Швеция, это слабый король. И король заболел. – Лицо Оксеншерна стало совсем трагическим. – Заболел, и на охоте они, заговорщики, воспользовались этим. Воспользовались радостью от приезда сына. Да, случилась трагедия, кабан. Но трагедия вряд ли была случайна. Лоренц, думаю, скажет и про это. И… Полетят головы с плеч.

– Но не твоей семьи? Верно?

– Я знал, что ты все поймешь. – Склонил он голову. – Знал. Я уже стар, но мои сыновья, мои племянники. Они помогут всему этому разрешиться и займут места еще ближе, еще лучше.

– А что мой порт?

– Порт? Ты помог нам раскрыть заговор. Ты наш союзник. Ты хочешь поставлять нам хлеб, хочешь торговать. Не Московия, Игорь Васильевич. Московия всегда будет нашим врагом. – Он вздохнул. – Ну может не всегда, но ближайшие годы уже точно. Пока мы вместе не одолеем большого врага. А если одолеем, то не факт что не перегрыземся после этого. Но сейчас это не важно. Сейчас, я думаю, мы сможем договориться. И я и принц останемся живы, а головы полетят с чужих плеч. Ну а для тебя, Игорь Васильевич, это открывает отличное окно возможностей.

– Отлично. Нужно подписать бумаги.

– Да. Бумаги о нашей доброй дружбе. И о том, что мы признаем тебя царем русским. – Это было внезапно, но я не показал своего удивления. – Принц еще молод, но я выступлю как его добрый наставник. Ведь вместе мы раскрыли страшный заговор против твоей и моей стран. Ведь так?

– Выходит так. – Усмехнулся я.

Он поклонился мне и спросил:

– Я не хочу ночью возвращаться в свой лагерь. Река, качка, и я устал. Думаю одну ночь Густав Адольф сможет прожить без моих советов. Найдется ли у тебя, государь московский. – Оксеншерна вычурно поклонился мне, смешав реверанс и поклон. – Найдется ли место для такого старика, как я?

– Конечно. Но опасаюсь, что здесь небезопасно.

– Возможно. – В глазах его играл огонь. – Возможно помимо Лоренца Биугге в войске есть еще заговорщики.

На том и порешили. Старику нашли лошадь, и он был готов отправляться в лагерь, чтобы на рассвете проснуться и составить акт о нашей вечной дружбе. Конечно, для этого нужен был еще и принц, но саму суть бумаги мы уже по факту согласовали.

А я двинулся к шатру. Там ожидала Анастасия, склонилась в поклоне. Но я тут же махнул рукой, мол зачем. Мы тут вдвоем.

– Государь. – Проговорила она, и в голосе я слышал испуг. – Что с тем человеком, что он?

– Он ценный пленник, Настенька. – Проговорил я, подошел, обнял ее за плечи. – Он заговорщик и будет передан как предатель шведской стороне.

– Его казнят?

– Думаю нет, но участь его незавидна. В кандалах он поедет на родину, и там предстанет перед их… – Я решил не грузить девушку сложными названиями. – Перед их боярской думой. Его будут судить. Он очень много знает.

– Он… Он чудовище. – Прошептала она, уткнувшись мне в грудь. – Войский спас меня. Но я видела, что он делал потом. Это… Это… – Я чувствовал как она дрожала.

– Чудовищ в мире очень много. Смута, война, болезни порождают их в достатке. Но всегда найдется тот, кто одолеет их, Настенька. Ведь даже после самой темной ночи, приходит утро, а после зимы, весна.

– Но не все доживают. – Она шмыгнула носом.

– Да. Это часть жизни. – Я прижал ее к себе. – Доживают не все, но если думать об этом слишком много, это лишь лишает сил. Страдания зимой не приблизят весну, а работа повысит шанс дожить до нее, не так ли?

Она вновь шмыгнула носом и проговорила.

– Ты мудр, государь мой. Очень мудр.

***

Утром я проснулся с рассветом. Солнце еще не появилось над лесом, кругом царила полнейшая серость. Проснулся один, хотя засыпал в обнимку с Анастасией. В палатке еще стоял ее приятный запах.

Ванька, я слышал это, уже возился по кухне что-то ворча себе под нос.

Лагерь просыпался.

Вылез, потянулся, уставился на происходящее. Вроде бы за ночь, если не считать вечерних интендантов со стрельбой, ничего не произошло. Оксеншерна я определил отдыхать под охраной к сотне Якова. Никто ему ничего не должен был сделать. Сам спал в кольце своих людей. И шведы видимо малость угомонились после залпа орудия по бегущим на лодках.

Интересно, пережил ли эту ночь Густав Адольф?

Левый берег реки Великая. Лагерь шведского войска. Ночь.

Густав Адольф как мог распорядился о спасении людей. Послано было три лодки, одна из них к русским позициям с некоторыми разъяснениями. Туда посадили тех, кто хоть как-то понимает и говорит. Сам же принц занялся организацией лагеря.

Он вспомнил все, чему его учили в Голландии, потому что Оксеншерна, часто дающий советы, отсутствовал, и принц наконец-то ощутил себя лично ответственным за все войско. Нет, он и раньше считал этот поход его, а не кого-то еще, но все же можно было опереться на старого опытного человека. Но сейчас он уверился, что никому кроме него, здесь особо ничего не нужно. Да, все они готовы грабить, убивать, сражаться. Но не готовы умирать. А в случае боя с русскими их всех, скорее всего всех, ждала бы смерть.

Слова Рейнхольда Таубе глубоко засели в голову принца. Этот урок он усвоил. Он вообще быстро учился.

Но не только эти мысли терзали юного Ваза.

Пока он вместе с охраной обошел лагерь, пока наладил и организовал поиски павших вниз по течению, пока пытался спасти хоть что-то из того, что было на их стругах, пока расспрашивал у очевидцев как произошло предательство. А сам инцидент он называл именно так, а не иначе. Он думал.

Предложение Игоря, этого наглеца, сводило с ума. Они с ним не сильно отличаются в возрасте, но как этот варвар себя ведет, как говорит, как ставит. Дьявол! У него стоит поучиться. Ведь учиться нужно у лучших. И этот Оксеншерна, он сразу перед ним склонил голову, признал его главенство и силу. Хитрый лис.

Но, что же делать?

Разум Густава Адольфа был далек от холодного, но все же он пытался мыслить как учили его лучшие учителя военного дела. Что делать, если противника больше? В разы больше и он сильнее, он уже обманул тебя. Что? Сражаться. Но это равносильно смерти. И тут вновь всплыли слова Рейнхольда Таубе. Пойдут ли наемники на ночную вылазку? Готовы ли будут рискнуть жизнями? И ради чего?

Победа над Игорем Васильевичем даст им возможность разграбить обозы, но не взять Псков. Город укреплен, и даже если они смогут разгромить резким и дерзким ударом вставшего лагерем и уверенного в своей словесной победе Игоря, то что? Дальше? Откроет ли город свои ворота? Конечно нет. С чего. А изможденная и обескровленная после столь тяжелого боя армия…

Да и бой еще надо выиграть.

Понимая что этот камень преткновения слишком тяжел, и шансов на победу слишком мало, принц обдумывал варианты. Это понимают и шведы, и наемники в войске. Раз так, то отсутствие боя для них приемлемо, хотя. Хотя им была обещана награда и пожива. Только если ее никак не получить, то что? Кто виноват? Он. Ведь он их вел сюда, но его обманули. Только будут ли они это все слушать.

Надо собрать военный совет. Но прежде, прежде.

Что если пойти на условия Игоря? Там он не мог думать об отказе. Там он был считай в плену, и сражался в этом словесном поединке с этим чудовищем, словно великий герой древности с драконом. Но теперь, он хоть и не победил, но не сидит подле него в окружении его людей и этого шляхтича Сапеги. Он здесь, среди своих.

Густав Адольф начал взвешивать за и против, и как-то так выходило, что предложение Игоря все больше ему нравилось.

Почему?

Плюсов много на самом деле. Самый основной, он уйдет отсюда живым и уведет войско. Это неоспоримый плюс. Игорь Васильевич обещает дать ему еще людей, наемников, конечно же имеющих связь с ним, но все же людей готовых сражаться за деньги там, где это будет нужно. И делает предложение пройти по Ливонии, а возможно даже попробовать по южной ее части, принадлежащей Речи Посполитой, пощипать там гарнизоны, как вариант, и схлестнуться с Ходкевичем. Нужно смотреть карту, но вроде бы, если двинуться из Пскова напрямую, то это будет земля Речи Посполитой. Да, там уже прошлась война, уже десять лет там идут бои, но сейчас осень, и что взять у местного населения точно найдется.

Мы живы. Да, это не победа сейчас, но это возможность грабежа в ближайшем обозримом будущем. Это некоторый плюс во время переговоров с наемниками.

Что еще?

Риксрод. Проклятые предатели. Густав Адольф был уверен, что явление казаков-разбойников к нему в шатер не просто случайность. Кто-то из своих, из шведских офицеров, точно выдали им данные где стоит его шатер, и воспользовавшись бурей эти люди напали на него.

Получается, он может заручиться экономической и стратегической помощью московского царства, чтобы решить свои проблемы. А взамен. Взамен лишь один порт на берегу. Он и так по факту есть – Ивангород. Хоть и не на берегу моря, но имеет туда выход, и что? Там разве создается московитами флот?

У московитов сейчас своих проблем масса. Смута и татары на юге.

Ему рассказывали о Айрате Мансуре, человеке из Крыма, который говорил с отцом. Раз его пустили к Карлу, то это что-то да значило. О чем? Младший Оксеншерна обмолвился о союзе против Речи Посполитой. Татары грабят и русских и ляхов, играют на этом. Может ему тоже занять такую позицию? Сейчас заручившись помощью Москвы разбить Ходкевича, а потом замирившись с Речью Посполитой, вдвоем надавить на Игоря Васильевича?

Или?

Оксеншерна говорил что-то о войне с Папой. Но это же юг Европы. Зачем лезть туда. Проще забрать себе ослабевшую Ганзу.

Густав Адольф замер, задумался. Вокруг него уже стояла ночь. Горели костры, лагерь жил своей жизнью, тревожной, напряженной, потому что все понимали рядом враг. Но все же войско существовало и было готово повиноваться. Пока что готово, но впереди ночь и сон.

Холодок пробежал по спине юного принца. Не придут ли сегодня за ним люди с оружием? Не решат ли они его лишить жизни?

Кто знает.

Он вздохнул, скрипнул зубами и решился. Все же Игорь Васильевич был сейчас ему нужен, невероятно нужен. Уходить, пытаться спасти войско, было плохим планом. По воде не получится, все видели факт попытки прорыва по течению реки Великой. Пешком? Русские переправят пару тысяч конницы, и она будет изводить их на марше налетами днем и ночью. Войско взбунтуется и далеко не уйдет.

Мир. Только мир. Это его шанс. Вначале замириться, а потом, когда будут силы, нанести удар. И контролировать торговлю. Это важный момент. Порт должен стать пристанищем преимущественно шведских кораблей, а желательно, только шведских.

Наконец-то принц вернулся к шатру, установленному для него, крупному, так же служащему для приемов. Быстро он разослал вестовых, чтобы те пригласили, потребовали явиться полковников.

Нужно поговорить.

Глава 7

Левый берег реки Великая. Лагерь шведского войска. Ночь.

Было видно, что собравшиеся на военный совет устали, были злы и прилично нервничали. На принца аккуратно, со всем уважением, по крайней мере показным, посыпались вопросы о будущем. То что сказал ему Рейнхольд Таубе еще на берегу, слышалось в словах всех, хотя и не так явно. Люди говорили о том, что войско жаждет добычи, но не хочет тяжелого боя. Как это сопоставлялось и сходилось воедино, понять было сложно.

Молодой принц вел свою позицию достаточно жестко, несмотря на возраст, усталость и, мягко говоря, высокую напряженность ситуации.

Вначале он потребовал высказаться о состоянии войска, о возможностях для марша, отхода, маневра, потребовал карту. Карты псковских земель, точной и близкой, не имелось. Была лишь карта, показывающая речную систему Ливонии и земель окрест нее, в том числе и Пскова.

Ее разложили, зажгли свечи.

Густав Адольф нависал над столом. Казалось он получил какой-то дополнительный заряд бодрости, потому что несмотря на бессонную ночь и попытку убийства, всего несколько часов отдыха, тяжелые переговоры с русскими, его переполняла какая-то деятельная энергия.

Полковники доложили по состоянию людей. Как раз это и перемежалось с вопросами относительно русских, боя, Оксеншерны и общей ситуации. Но принц отбрасывал все это и расспрашивал как настроение в войске? Что говорят капитаны? Достаточно ли припасов? Сколько потеряно из-за попытки уйти Лоренца Биугге. Расспросил о том, давал ли ему кто-то приказы помимо приказа самого принца.

Ответы в целом были приемлемыми, и наконец-то Густав Адольф решился.

– Я знаю, что скажу тяжелые слова. – Он замер во главе стола, а все собравшиеся стояли по две стороны от него, глазели уже утомленными глазами на карту, но словно почуяв, сейчас будет важное, подняли их на него. – Я знаю, что войско шло грабить Псков и его земли. Мы хотели уподобиться нашим предкам и взять все огнем и сталью, свинцом и волей нашей. Овеять себя славой. Но. – Принц нахмурил брови. – Война, это череда успехов и провалов. И сейчас мы должна благодарить судьбу за то, что остались живы. В той ситуации, в которой мы сейчас, это уже хорошо.

Полковники смотрели на него и принц подметил, что Рейнхольд Таубе слегка кивнул и казалось улыбнулся. Может быть это лишь тени от нескольких дрожащих свечей играли на их лицах.

Обведя всех собравшихся взглядом, Густав Адольф продолжил:

– Я знаю, что молод. Я знаю, что среди ваших людей и возможно среди вас есть те, кто верен больше аристократам из риксрода, чем мне. Но. Сегодня я спас нас всех от смерти.

– Мой король. – Подал голос Патрик Рутвен, шотландский наемник, руководивший крупным отрядом иноземцев. Его нашел и привел к принцу еще в Стокгольме сам старик Оксеншерна. – Где Густав Габриэльссон? Русские взяли его в плен?

Капеллан, Йоханнес Ботвиди также закивал. Он слушал все это весьма вдумчиво, хотя принц относился к нему больше как к священнику, а не военному деятелю, но все же допускал на военные советы.

– Нет. – Густав Адольф посмотрел на него как можно более грозно, показывая, что недоволен тем, что его перебивают. – Я говорил с Игорем Васильевичем. Это он привел войско под Псков. Мы думали он еще под Великими Луками, но он здесь.

Полковники начали переглядываться. Новость возможно была для них не новостью, но она волновала их, потому что встретить - то здесь они должны были Бутурлина, и что произошло при встрече, откуда здесь столько русских, почему по ним стреляют, пока что все это не вписывалось в общую картину того, что должно было происходить.

– Я говорил с ним. Как принц с тем, кого должны венчать на царство. Как брат с братом. И мы пришли к согласию.

– Псков брать мы не будем? – Задал вопрос кто-то из полковников. Насколько помнил Густав Адольф, это был отличный инженер-наемник, который должен был руководить артиллерией Бутурлина и их самих, и организовать в случае неудачи с заговором подкоп и подрыв в считанные дни.

– Нет.

– Но мой король. – Патрик Рутвен сделал реверанс в поклоне. – Люди ждут поживы. Они… Они…

– Они могут восстать? – Холодно спросил, стиснув зубы принц.

– Они будут недовольны, мой король. – Последовал ответ и еще один реверанс.

– Сегодня я услышал очень хорошую фразу. Думаю, если сказать вашим людям, Патрик, что им бы пришлось умирать ради этой поживы, сражаясь с двадцатью тысячами русских, то…

– Двадцать? – Выкрикнул кто-то с невероятным удивлением. В шатре сразу же поднялся гвалт, но почти сразу он прекратился. Все же собравшиеся были опытными вояками. - Двадцать тысяч. - Капелан осенил себя крестом. - Храни нас господь.

Принц поднял руку.

– Мы говорили. Мы пришли к мысли, что как мой отец договорился с царем московским Шуйским, послал ему славного Якоба Понтуса Делагарди. – Густав Адольф набрал в легкие побольше воздуха. – Так и я могу сговориться с Игорем Васильевичем.

Кто-то из собравшихся прошептал:

– У нас же нет второго Делагарди. – Но на это юный Ваза внимания не обратил. Он продолжал.

– Мы сговорились о том, что наш общий враг, это Ходкевич. Он сидит в Риге… – Шепот удивления пробежал по шатру. Замершие полковники переглядывались все активнее. Они явно не понимали, как такое возможно. Еще несколько часов назад они были готовы идти в бой против русских, а сейчас что?

– Да. Господа. Мы двинемся через Ливонию, в которой уже десять лет мой отец вел войну. Вел и никак не мог победить. С нами пойдет несколько тысяч наемников, сейчас состоящих в войске Игоря Васильевича. Нам дадут лошадей, подводы и припасы. – Он вновь обвел их взглядом, пытаясь понять, кто бы сейчас мог желать ему смерти. – Мы выйдем навстречу гетману Речи Посполитой и дадим ему бой.

Повисла тишина, которую через несколько мгновений нарушил Патрик Рутвен:

– Мой король, наемники будут недовольны. Я опасаюсь…

– Им было заплачено наперед. А то, что было обещано после штурма Пскова, что же? Можешь сказать им, что они могут попробовать. – Густав Адольф улыбнулся. – Завтра поутру, да хоть сейчас, вы можете пробовать уйти или полезть приступом на стену. Только второй раз. – Он повысил голос и выдал это громко и четко. – Второй раз просить за вас у Игоря Васильевича я не буду. А уж он-то завидев кого из нас на своем берегу, сразу примет это к сведению.

Ворчание прокатилось по рядам полковников, но почти сразу стихло.

- Милостию божией. - Проговорил Йоханнес Ботвиди, тяжело вздохнув. - Господь направит наши молитвы и мы обретем истину. Вверим же души наши и тела наши в его длани. Аминь.

Принц покосился на капеллана с некоторым недоумением, но пропустил эти слова мимо ушей.

– Господа полковники. – Вмешался Рейнхольд Таубе. – Я хочу сказать, что видел русских. Мы все слышали и видели, как почти три десятка стругов, попытавшихся уйти вниз по течению, погибли под огнем артиллерии. Какой у нас вариант? Попробовать сейчас поднять людей переправиться на другой берег и вступить в бой. Ночью. Используя фактор внезапности. Раз. – Он поднял кулак и стал загибать пальцы. – Два! Сделать то же самое завтра утром, с рассветом. Три! Утром уйти пешком. Мы можем попробовать прорваться по воде, но сколько это будет нам стоять? Пешком мне не нравится, потому что у нас нет лошадей. А у русских есть. Их всадники будут бить нас по пути к Нарве каждый день и каждую ночь.

Кто-то попытался что-то вставить, но Густав Адольф глянул на него так, что тот замолчал.

– Я понимаю, что ситуация вам не нравится. И мне она не нравится. Но! Она! Уже есть! Здесь и сейчас! И я говорил с Игорем Васильевичем, желая ввести его в заблуждение. – Тут в целом принц не кривил душой, мысли такие у него были, правда разбились очень быстро. – Я предлагаю услышать требования русских, повернуться, двинуться на Ригу. Это даст нам возможность пополнить наши припасы за счет Ливонии. И это даст нам возможность одержать верх над другим нашим врагом, Ходкевичем. За которым стоит Речь Посполитая. Есть иные предложения?

Военный совет продлился еще некоторое время, но довольно быстро принц понял, предлагать им нечего. Все разложено по полочкам. Дальше он донес им в головы иносказательно еще одну мысль. Если они выдадут его Игорю Васильевичу, это ничего не изменит. Он мог сам взять то, что хотел. Но ему это попросту было не нужно. Даже смерть Густава Адольфа не изменила бы ничего. Возможно только к худшему. Русский полководец и почти царь мог воспринять смерть принца как потерю союзника и человека с которым смог сговориться.

Поэтому особо не переча, а больше думая о технической части поставленной задачи, полковники откланялись через несколько минут и двинулись к себе в войска. Ночь обещала быть непростой, поскольку всем им нужно было понять что делать.

А Густав Адольф, махнув своему слуге Улофу Свенсону, отправился спать. Сегодня его шатер охранялся лучше чем вчера, и лег он не в отдельном тканевом помещении, уже приведенном в порядок и зашитом, а недалеко от слуги. Так было больше шансов выжить.

Москва. Кремль. Грановитая палата.

После дневной службы все продолжилось по новой, но Григорий Неуступыч ощущал себя ощутимо лучше. Злее, пожалуй так.

Люди постепенно собирались, занимали столы. Угощения были накрыты, и это располагало к более медленному разговору. Хорошо бы за сегодня с кандидатами определиться, хотя бы с теми, кого выбирать не надо, а то только общие речи ведутся, а что да, как и кого, пока слова никто не сказал.

Сразу после перерыва подошел к нему Романов, еще до общего начала, спросил чего хотел тот юнец. Получил прямой ответ, что мол сговориться хотели. Покивал. Тарарыков отметил, что задумчив он был и напряжен. Чувствовалось что задумал что-то. Но раз с патриархом говорил, то вряд ли зло какое затеял. Может хитрость против этих людей, вокруг Воротынского собравшихся.

Вновь начали заседать.

Подытожили, что ханов крымских, людей литовских, польских, фряжских, шведских, немецких и прочия и прочия, на троне видеть не желают. Чуть поспорили, потому что были среди собравшихся те, кто предлагал рассмотреть кандидатуры младших Ваза. И Владислава, и даже Карла Филиппа.

Григорий вновь поднял руку и высказался. На этот раз на удивление ему даже не особо мешали, видимо этих делегатов со своим мнением больше для порядка учредили. Оба они были из клики Воротынского.

– Собратья! – Громко произнес Григорий. – Отец Владислава в плену нашем, как мы со шляхтой - то сговоримся? И как выбирать его будем, коли такая оказия? Это не серьезно. – Собравшиеся подтвердили его слова добрым гулом и это несколько успокоило его. – А что до шведа. Так… Я человек не высокого звания, но в бумагах много работаю. Он же юн совсем. Ему десяти лет нет. Мы же потом еще долго выбирать будем, кто за ним у трона стоять будет. Давайте! По существу!

Глаза Тарарыкова встретились с Романовым. Тот сидел, ерзал, поглядывал по сторонам, нервничал все сильнее. Не нравилось ему явно происходящее. Да и правда, казалось бы, на кой черт говорить об этих двоих детях иноземных, если у нас свои есть. О чем сразу и решил заявить Григорий Неуступыч.

– Я человек простой, по месту от вас всех очень далек. – Поклонился всем собравшимся в пол, показывая глубочайшее уважение. Так ему казалось верно, продолжил перекрестившись и проговорив под нос. – Господь, дай мне сил. – Начал громко. – Поставлен здесь тем, кто Москву от пожара спас, кто войско собрал великое, кто заговор Мстиславского раскрыл, Жолкевского одолел, Жигмонта пленил, Смоленск обезопасил от шляхты, и сейчас на севере очередного воровского царя в псковских землях ловит. Предлагаю! Игоря Васильевича!

Повисла тишина. Но через миг часть зала загудела одобрительно, но тут поднялся Воротынский, начал кланяться людям, не низко как Григорий, а с ощутимо меньшим уважением. Сидящие рядом с ним заголосили тут же:

– Тихо! Тихо! Боярину слово дайте! Говорить княже будет! Мудростью поделится! Тихо!

Григорий, как вынужденный распорядитель всего этого заседания, только голову склонил, как бы приглашая на свое место, отступил в сторону. Его задача была следить за порядком. Иван Михайлович степенно прошел мимо столов, полнящихся едой. Люди смотрели на него и постепенно замолкали.

Взобрался на возвышение, замер, откашлялся. Кланяться не стал, а заговорил зычным голосом. Все же не зря его воеводой над лучшими московскими стрельцами ставили. Повелевать он умел и голосом управлял очень хорошо.

– Собратья. Всея Русь здесь сегодня. Слышу я имя Игоря Васильевича и голову склоняю. Человек этот много сделал для нас, для Москвы, для Руси, да и для меня. Уважение к нему безмерное. – Он замолчал, посмотрел кругом по залу. Вроде бы никто перечить ему не думал и не собирался. – Все верно Григорий Неуступыч сказал, все правильно. И на сколько знаю я, есть свидетельства того, что рода он знатного.

Тут народ заворчал. Часть, в основном казаки, которых было не так чтобы много, недовольно из-за того, что дескать Игорь Васильевич, всем известно и доказано же, Ивану Великому родич. А другие, скорее всего по иной причине.

Григорий поднял руку, как никак он должен был за порядком следить, хотя речь ему эта совершенно не нравилась. Ждал он от нее подвоха.

– Игорь Васильевич! Человек славный. – продолжил Воротынский. – Тут только дурак спорить будет. А здесь таких нет, все люди мудрые да уважаемые. Верно.

– Верно! – Раздалось, вновь загудело.

Тарарыков все больше злился, чувствовал что слишком рано сказал про Игоря, вообще все это ему совершенно не нравилось, не знал он как себя при такой толпе родовитых людей вести. Он - то простой подьячий из Поля, из Чертовицкого. Они там свои дворянские дела как решали? В избе или при храме собирались и говорили. И все были примерно вровень. Кто чуть повыше, как он, а кто человек просто служилый, как тот же Пантелей. А вот пришел Игорь Васильевич, всех их поднял и все они при нем, словно князья да бояре стали. Этакая боярская дума в миниатюре. Бывшие никем, Яков, он, Пантелей, Тренко, да и много кто еще. И садились на советах рядом, напротив родовитых людей, хотя между ними была невероятная пропасть. Только Игорю на то было плевать, а вот этим, здесь собравшимся в массе своей,нет.

Толпа постепенно утихала, а Тарарыков молиться начал, чтобы закончилось это все быстрее. Злость, раздутая тем нахальным парнем, куда-то ушла, вновь ее место занимала неуверенность.

Ну не оратор он был, от слова вообще! А Воротынский продолжал вести речь свою:

– Велики заслуги Игоря Васильевича, тут спорить невозможно. Он всех нас призвал, всех собрал. И в смирении своем сколько раз говорил, что не царствовать в Москву идет, а Собор Земский собирать, нас всех. Так?

Вновь послышались одобрительные крики и гул. Воротынский наслаждался всем этим, смотрел на людей, по сторонам, встречал взгляды и словно купался в этих одобрительных криках.

– Достоин Игорь Васильевич великого. Отрицать этого нельзя. Заслуги его несметны… – Он выдержал паузу. – Но! Но собратья! А разве царя за заслуги выбирают?

Повисла тишина, казалось бы, весь мир вокруг остановился. Жующие даже чавкать перестали. Кто-то руку на стол уронил, и в тишине послышалось – «бум».

– Я задал себе этот вопрос, в Успенском соборе стоя. Собратья. Разве воевода, сражающий врагов наших, может царем стать? Разве может он рассчитывать на то, что трон его примет? Или, скажем, великий зодчий? Или кто еще, заслугами неоспоримыми наше царство полнящий?

– Нет. – Донесся один единственный голос. Затем еще, и еще.

– Ты это к чему? – Раздалось со стороны казаков. – К чему боярин? А?

Сторона, где сидели более простые люди, готовые за Игоря посечь начала возмущаться, но их грозно потребовали успокоиться, и Воротынский продолжил.

– Смута у нас на Руси. Устали мы. Ой устали. Человек, нас всех собравший, на трон садиться не хотел. Его же нет здесь, собратья. Нет Игоря Васильевича, а почему? Тарарыков! Ты же сам говоришь! Он беды наши решает, огнем и мечом. Так?

Ошалелый Григорий не знал что ответить. Иван Михайлович обвел его вокруг пальца, вывернул все так, как ему нужно было. И вроде бы правдивы слова его были, да только тошнить от них начинало, от правды такой. Лучше уж ложь слушать, чем вот это все.

– Так что? Огнем и мечом защищает он нас? Так?

– Так. – Тихо, почти неслышно, ответил Григорий Неуступыч, проклиная себя за то, что не знал чего сказать. Собрал волю в кулак и выдал. – Сражается за нас всех Игорь Васильевич. Войско ведет. Ко Пскову! Где еще один воровской царик сидит. А может и взял его уже. И скоро здесь будет.

– Будет! – Выкрикнул Воротынский. – И мы его поздравим, почествуем в победах. Но раз мы здесь, а он там. И он же нас собрал сам, а сюда не явился, то что? Вижу я! – Продолжал он громогласно выдавать свою речь. – Не думает он на трон садиться. Ведь сколько раз говорил нам! Не царь! Должен быть иной! Достойный! Сотни! Собратья! Если не тысячи раз!

Собравшиеся начинали гудеть все сильнее и сильнее, но Воротынский тоже повышал голос и перекрикивал их.

– Собратья! Это же сама воля его! Он не желал царства! Он воевода славный, он воин великий, но царь. Царь христолюбив должен быть, смиренен, и в молитвах за Русь нашу, за царство московское ратовать. А не в доспехах на бранном поле. – Последнее он говорил уже в шуме, и не факт, что это кто-то слышал. – Я! Так! Мыслю!

– Тихо! – Заорал Григорий. – Собратья! Тихо!

Ему самому было противно от того, что приходилось помогать этому хитрому черту Воротынскому, но это была его работа. И если непорядок в ней, то и сделана она не очень хорошо.

– Тихо! – Взревел, вторя Тарарыкову, Иван Михайлович. – Верно говорит! Тихо! Тишина на Руси должна быть! А не сеча! Тишина!