Патриот. Смута. Том 20

Глава 1

Все замерли.

Все же, несмотря на улыбку посла и второго воеводы, подступившего к Порхову войска, замершего с кубком в руках, мои слова и предостережения насторожили и моих людей и тех кто пришел с ним. Судя по лицам, делегация внезапно осознала что может произойти что-то неладное. Мои служилые окружили их, изготовились. А я пристально смотрел и изучал. Но лица всех выражали примерно одно и то же. Напряжение, но не страх раскрытия. Все же это разное, и я был уверен что смогу отличить одно от другого.

– Я понимаю тебя, государь. – Улыбнулся Шереметев. – Но нас можно не опасаться.

– Доверяй, но проверяй. – Я смотрел на него, ждал реакции. Вино слишком хороший предмет для сокрытия яда. И отрава этого времени, это не сильнодействующие, убивающие в мгновение ока вещества из моего. Тот же «новичок». Хватило бы одной капли, чтобы уже половина стоящих рядом была мертва. А здесь все природного происхождения, и яд мог подействовать и вечером и завтра.

К тому же я привык держать голову ясной. И так дел навалом. Затуманивать ее вином не то, что мне нужно.

– Верная мысль, но мы… – Начав говорить Шереметев вдруг сбился, побледнел. Уставился на кубок.

Его люди заозирались, а мои ощутив опасность и то, что они виновны в этом, начали поднимать оружие.

– Я… Я не…

– Бросайте оружие и будете живы. Разберемся. – Процедил я. Уже стало понятно, что их воевода отравлен. – Воды, живо! Много!

Все новгородцы опускались на колени, откладывали оружие. Один, второй, третий начали креститься. Кто-то непонимающе мотал головой. Я видел что все, почти все, сами находятся в шоке. Они не понимали зачем нужно было травить их воеводу и меня. Ведь питие предназначалось мне. А раз так, то кто-то очень жестко подставил всех их. Мои люди теперь имели вполне законный мотив изрубить принесших яд. Сдавались и молили о пощаде. Кто-то ругался и проклинал клятых предателей, Рес-публицию. Но это была законная ярость, а не страх от того, что их раскрыли.

Но во всем этом нужно было еще разобраться.

– Ванька! Воды! Уголь!

Я сам быстро включился в работу.

Да, шансов у побледневшего Петра Никитича было немного. Далеко не все яды можно вывести простым промыванием желудка и абсорбирующими веществами. К тому же обычный уголь из костра это далеко не активированный уголь. Но если есть малый шанс, то им надо пользоваться.

Шереметева, по моему распоряжению, тут же уложили на бок.

– Поить его, и чтобы выворачивало наизнанку. Быстро. Нельзя дать отраве уйти глубже. Впитаться. Воду кипятите. Как вывернет раза три, а лучше пять, дадим воды уже кипяченой, чистой, и угля. Шансов мало, но помочь может.

На поляне, где шли переговоры, началась суета.

Посол, бледный как мел, моргал глазами, пытался что-то сказать.

– Молчи лучше. Выживешь, все расскажешь. – Сказал я спокойно. В таком деле, как первая помощь, паника дело страшное. Она во всем страшна. Нужно аккуратно и четко все делать, неспешно, по порядку.

– Твари. Упыри. – Расслышал я шепот отравленного. – Убить… Тебя… Я не хотел… Не знал… Господь… Клянусь.

Говорил он отрывисто, с трудом через рвоту выдавливая слова. Упертый.

Через четверть часа промывания организма, Шереметеву вроде бы немного полегчало. Не уверен что он доживет до утра и пойдет на поправку, все же яды дело сложное. Наука медицинская научилась с ними бороться, но для этого нужны антидоты и прочие разработки из моего века. А здесь что? Здесь примерно ни черта. По крайней мере вне крупного города. Там, в теории, можно было бы приглашать лекарей, и у них что-то могло быть. Но в походе, в войске, все на что я мог рассчитывать, я уже сделал. Оставалось только рассчитывать на удачу, Бога, и внутренние ресурсы посла.

Тут же примчался вестовой и сообщил что прибыла делегация из Пскова, но встречать ее вот в таком состоянии и обстоятельствах было по меньшей мере глупо. Нельзя допустить, чтобы одна из сторон заподозрила другую в каких-то опасных действиях. Мне только-только удалось наладить между ними контакт и кое-как замирить. А тут такое.

Ивану я поручил особым образом как-то неприметно пометить эту бочку. Такой ресурс как отравленное питие мог оказаться полезен, и просто выливать его я пока не стал. Но опасаясь что потом его могли перепутать с каким-то иным бочонком, потребовал забрать его к моим личным вещам, под непосредственный присмотр знающих о яде телохранителей и Ивана.

Мой верный слуга был малость ошарашен происходящим. Смотрел то на меня, то на отравленного воеводу.

– Чего, Ванька, приуныл? – Спросил я, когда более менее суета вокруг происходящего закончились.

– Да… – Протянул он. – Теперь я понимаю отчего ты, государь, велел мне всю еду проверять. Всю пищу. Казалось в походе от стрел, пуль и сабель погибнуть можно. А тут.

– Яды, дело такое. Темное. – Я припомнил сколько в мое время во время различных спецопераций, в которых участвовал сам и о которых слышал от коллег по ведомству, погибло достойных людей, умножил число на десять. Ведь далеко не о всех мы знали и даже догадывались, и как-то так вышло, что в политике, дипломатии и всей этой тайной, сокрытой, полной интриг и подстав, яд, оружие пострашнее пули. Случайные исчезновения и убийства. Очень сложно скрыть нападение головорезов в подворотне, да и там замешаны люди. Сбитие человека машиной, опять же люди. Исполнитель может сдать или хотя бы навести на какой-то след. А яд. Человека, который его приносит, поставляет, подсыпает, можно использовать вслепую. Можно доставить жертве предмет, от которого он прикоснувшись заболеет. Сделать можно очень и очень многое. Хорошо, что пока что в это время развито это было не так, как у нас. Но и защиты, конечно, от этого меньше. В плане оказания помощи.

Пока мои люди расспрашивали сопровождение посла, пока наводили порядок, я замер и думал.

Выходило, что эту группу как раз использовали втемную. Было глупо со стороны Шереметева рисковать жизнью. Да и судя по словам, по лицам,они все. Теперь я был уверен, что все, сами ощущали себя подставленными. Их кинули на убой. Ими пожертвовали. Ведь я мог предложить им всем вместе испить напиток, разделить, между нами, как пришедшими к согласию. Да, мог принять и выпить сам. Мои люди могли, увидев яд мое отравление, перебить всех пришедших послов и были бы в своем праве.

Делегация в полном своем числе понимала это, и все эти новгородцы без утайки рассказывали о том, как все было. Бочонок принадлежал непосредственно Василию Ивановичу Бутурлину. Он из своих запасов распорядился его передать. Знал ли он? Все допрашиваемые сходились на том, что да, знал. Но это в них говорила злость. Да, с большой долей вероятности он имел отношение к происходящему, но. Но не факт что именно он отравил вино. Возможно, какие-то силы в стане новгородцев действовали и против меня и против воевод. Не хотели мира. Ведь даже если, как это произошло сейчас, идея с ядом вскрылась бы без ущерба мне. Скорее всего я бы повернул войско против новгородцев. Кому это было на руку?

Второй вопрос, а что делать дальше?

Псковичи ждут продолжения переговоров. Новгородцы ждут исхода попытки отравления. Хм. А что если! Что если пойти у них на поводу? Чтобы сделало мое малое воинство, если бы я умер от яда? Скорее всего всех новгородцев перебили бы и никто не вернулся в лагерь. Дальше? Дальше пять сотен стали бы отходить, чтобы объединиться с основными силами, лесами, полями, надеясь не налететь на крупные силы Пскова и Новгорода.

Что бы сделали новгородцы?

Выждали бы до утра. Дальше? Хм. Дальше я бы на их месте стал решать стратегические задачи, поставленные ранее. Какие? Надавить на Псков. Волот и Порхов уже освобождены от Рес-публиции. Я решил проблему с Лисовским. Силы Пскова разобщены. Моей защиты над ними нет. В моем войске хаос и неразбериха. Думаю последовал бы удар на Псков и выведение его из войны. Принуждение к миру, в лучшем для него случае. В худшем, сожжение и разграбление.

Зная нравы людей этого времени, скорее второе. Месть за лисовчиков и желание обогатиться за счет несговорчивых соседей. Кому это на руку? Шведам и ляхам. Кому еще.

Но, все же кому?

Могли ли новгородцы списаться с ляхами? С Ходкевичем? Особенно при учете того, что на стороне Рес-публиции бился лях Лисовский? Сомнительно. Да, Лисовский и Ходкевич, это два совершенно разных человека. Один сторонник короля, второй, хоть и профессионал своего дела и возможно полезный для Ходкевича человек, но все же мятежник, бунтарь и откровенно колдун. Человек отступивший от церкви.

К тому же выходило так, что Лисовского нанял Псков на деньги Швеции. Возможно он вел какую-то переписку с Ходкевичем, но вряд ли дело доходило до союза и совместных действий.

Да и далеко. Как вести адекватную переписку с Ригой, где сидит Ходкевич? На море шведы, на западе Псков. Гонцы с трудом и большим риском могли пройти и земным и морским путем.

А вот шведы. Шведы вполне могли стоять за действиями Новгорода. Стравить два города, ослабить их, не втягивая свои воинские контингенты, которых очень мало,это сильный ход. За зиму собрать силы и ударить по ослабевшим. Или, если кто-то победит, то подмять под себя того, кто был разбит и полностью лишился сил.

Толково.

А когда в Новгороде поняли, что я влезаю в это все дело, решили отравить. Только. Только вот зачем им нужно было писать письмо? Зачем втягивать в затяжную войну? Да и вино. Вряд ли уходя из Новгорода, отравители знали что пересекутся со мной. Уверен, они тогда в лучшем случае знали о том, что я победил под Смоленском и иду на север.

Так. И что получается? Я иду на север, застреваю в Великих Луках. Письмо нужно для того, чтобы побудить меня воевать дальше. Сидеть здесь, решать проблемы Пскова, Новгорода, Ходкевича, засевшего в Риге, и шведов в Ливонии, на побережье.

А дальше? Идея с вином кажется больше панической, чем хорошо спланированной.

Почему не идти войском и не пытаться давить на меня? Знают что от Великих Лук идут крупные силы? Вряд ли. Я сам про это узнал совсем недавно, а до них гонцу идти ой как далеко. А новгородское, сборное по всему северу войско, уже было в пути, на лодках. Связи никакой.

Скорее тут резкие действия, чтобы обезопасить себя. Но почему не прямой бой? Войско новгородцев не пошло бы биться с тем, кто пленил Сигизмунда, отбил Смоленск? И разбил ляхов? Возможно многие знали об этих моих свершениях. О них информация могла дойти. Я же ее посылал. Неуверенность, страх, желание действовать скрытно.

Решение пришло само собой.

Нужно отходить на юг. Нужно показать им то, что они хотят видеть, это раз. Второе, нужно заманить их. Если я дождусь свое войско сейчас, то что? На западе Псков, на востоке Новгород, а я между ними. Пропустить новгородцев к Пскову. Отличная идея.

И есть у меня уверенность, что новгородцам со Псковом помогут шведы. Гонцы точно уже ушли. И скорее всего в случае выхода Рес-публиции из сферы влияния шведов, устранении там прошведских людей, как это и случилось, туда должны были двинуться шведские силы. А Новгород, он им помогает.

Может такое быть? Вполне. Но и Пскову нельзя доверять, никак нельзя. Никому нельзя. Может только. Казакам Просовецкого. Они были готовы с нами сотрудничать. Им нужно писать письмо.

– Ванька. Тащи носилки, охрану усиль… – Задумался, спросил. – У тебя от Мнишек случайно белил никаких не осталось?

– Белила? – Не понял слуга мой.

– Лицо чтобы бледнее сделать.

– А… Да откуда? Нет, государь. Мука только.

– Мука нет, хотя… Есть у нас свинья, корова может?

– Да откуда, государь. – Он почесал затылок.

Скрепя сердце я поручил найти самую зачухонную, усталую и загнанную лошадь. К сожалению пришлось идти на такие жертвы, но что не сделаешь ради полноты картины. Люди мои, по моему же приказу, поорали словно умирая. Выкрикивали проклятия. Полянку мы залили кровью. Меня положили на носилки, чуть мукой обработали лицо, придав немного бледности. Кровью я измазал себе краешек рта. Запихнул в рот кусок тряпицы, чтобы говорить было посложнее.

– Близко их не подпускайте, а то распознают. Держите вон там, у деревьев. И позлее будьте.

В этот момент разлетелись вестовые. Весь вид моего лагеря показывал сто мы готовимся уходить, отступать на юг. А к казакам был отправлен человек. В надежде как-то с ними связаться у Пскова. Опытный, надежный парень. От его действий зависело что будут делать казаки. Удастся ли нам наладить связь и контроль над ними. Или же придется довольствоваться тем, что они будут делать сами.

А это могло привести к тому, что Псков бы сгорел. Этого мне совершенно не хотелось.

– Приглашайте псковичей. – Проговорил я спокойно.

Карнавал выдался знатный. Людей ко мне не подвели. Мои бойцы выглядели нервными и растерянными. Тут уж никакого актерского мастерства не требовалось. Раз мы отступаем, а государь какую-то игру затеял, то это все странно и чудно.

Говорил я тихо, а вещал Богдану то, что нужно было сказать псковичам с поднятых носилок. А уже верный мой казак, малость ошалевший, своим голосом доносил до пришедших мои слова.

О чем говорили?

Я обвинял новгородцев в отравлении. Возвращался в войско к лекарям. Призывал псковичей ждать удара и готовиться. Новгород обманул и меня и их. Хотел мира, а вышло иначе. Обещал им, что приведу войско под их стены и отомщу. Но, понятно, что это обещание они могли не воспринять. Для них я был ходячим трупом. Сегодня жив, завтра помер. А что войско? У него есть воеводы, но будут ли они делать то, что я им приказал?

Проклинал шведов, валил все на них. Говорил о том, что среди новгородцев тоже эта зараза, и что проклятый Карл стравил два города, вовлек в войну меня, и не будет покоя земле нашей, пока не одолеем мы гниль всю эту внутри. Призывал держаться и надеяться на лучшее. С Новгородом договориться не выйдет и нужно отбиваться. Держаться. Раз они пошли на такое зло, то и Псков сожгут, и никого в живых не оставят.

Последние слова отразились на их лицах. Говоря слова Богдану я кашлял, делал вид что давлюсь, а потом слабо махнул рукой. Приказал всех их увести.

Ну а через полчаса, по моим прикидкам, малое мое войско двинулось на юг. Вестовые, дозорные также постепенно будут отходить, оттягиваться. Но далеко уходить я не собирался. Удалиться, скрыться в лесах, сделать вид что мы сбежали. Вряд ли кто-то будет нас искать. Поставят небольшой заслон и пойдут решать проблемы с Псковом.

Псковичи покинули лагерь спешно и в приличной панике. Мне было несколько жаль, что их я подставляю под удар. Но уверенности в том, что там нет тех кто работает на Новгород, у меня не было никакой.

Мы походными колоннами уходили в лес. Дня три, и мы соединимся с основным войском. Замрем еще на день. Дождемся, отдохнем, соберем силы. И ударим в тыл новгородцам. Ударим так, чтобы не побить их, а выманить, вывести на переговоры. Но для этого нужно отсечь их от возможностей отхода.

Радовало меня то, что воевода вроде бы к ночи даже малость получше стал выглядеть.

А беспокоило то, что я никак не мог понять какого черта меня затягивали на север. Письмо. Это же не шведское письмо, не ими писанное, не королем уж точно. Оно как раз было опасно и для Карла. Но и для риксрода тоже. Кто знает,вот приду я и начну творить в северных землях удачные для Руси дела. И что тогда?

Все складывалось так, что некие люди, имеющие влияние на шведскую сторону, смогли уговорить в Новгороде кого-то, чтобы написать бумагу. А нужна она была для того, чтобы что? Ответ вертелся на языке, чтобы не дать мне вернуться в Москву.

Провести Земский Собор без меня? Это вряд ли приведет к завершению Смуты. И тут даже дело не в моем желании. Я бы нашел куда ввести войска и что делать – татары, персы и дела с турцией, шведы, Сапега и Радзивиллы, их грызня. Малый экспедиционный корпус мог бы быть потребен везде. Но войско мое, и я был в этом уверен, не будет считаться с мнением Земского Собора, если не будет в нем участвовать.

А это, черт! Это новый виток смуты. Новый человек на троне.

Какая падаль вновь мутит воду? От этого вопроса на душе моей было к ночи как-то гадко.

***

Уважаемые читатели, спасибо за то, что погрузились в мой цикл!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк, ведь это очень важно для меня! И сильно мотивирует!

Конечно - добавляйте новую книгу в библиотеку.

Так же буду благодарен если оставите комментарий под этим или первым томом серии - https://author.today/work/464355

Приятного чтения!

Глава 2

Новгород.

– Люд новгородский, чего не радушные такие? А как же хлебом солью встречать гостей? – Молчок отступал, выхватить саблю он скорее всего успел бы, да только их то четверо. Даже если посечет одного, ну двух, остальные только злее будут и его свалят, прибьют.

Эх, государь - то наш их мигом бы раскидал.

Семен видел как Игорь Васильевич бился на саблях. Был там на Воронежской площади малой, когда они с Франсуа танцевали этот опасный танец стали. И потом во многих делах видел государя. Ох видел и наглядеться не мог. Так саблей махать как он никто не мог. Словно бог и словно черт. Да. Француз им кое-что вбил в головы. Тренировал самую малость в походе. Не только строем ходить, ездить, перестраиваться, но и саблю держать в позициях.

Но, четверо!

Время тянулось медленно, вязко. Он пытался все же куда-то деться, удрать, но отступая не видел выхода. Поэтому положился на речь. А на что еще ему было полагаться?

– Болтаешь много.

– Так конечно! У вас тут все не как у нас. Все интересно. Чего не вызнать! Мне в Святую Софию. Храм ваш. Может того, проводите. С Успенским Собором сравнить хочу.

– Брешешь. – Процедил идущий первым, напирающий.

Они тоже налетать опасались. Хоть и четверо, но понимали, человек против них опытный и может за себя постоять. Рука на рукояти, где-то еще нож таится. В случае чего достанется им.

– Да я вашего борща уже поел. Вкусен, зараза. Вот на торг. А тут вы. Может угостить вас?

– Чего вы замерли? – Донеслось из подворотни. Голос был с легким акцентом, явно иноземец говорил, но давно живущий тут. Швед, может лях. Молчок не очень хорошо разбирался.

Зато четко в этот момент понял, ему конец, и рванул саблю. Не помирать же забитым. Подороже жизнь продать.

– Помогите! Пожар! – Заорал он, что есть мочи. – Христом богом прошу! Спасите! Горим! Все горим!

Русский народ до помощи всегда добр. А когда речь идет не о жизни и смерти, не о бое смертном, а о пламени, то сразу найдутся те, кто выскочит смотреть и помогать тушить. Пожар – это настоящее бедствие всем и каждому жителю любого города. Дерево. Полыхнуть может так, что все выгорит.

– Ты чо орешь? – Взревел идущий первым и замахнулся своей дубинкой. Но сталь все же против палки получше будет. Молчок подставил клинок, спустил по нему, как учили, сбил, рука чуть дрогнула, но на выходе рубанул. Наука француза сыграла в плюс, и ему удалось рассечь противника прямо через грудь. Вряд ли смертельно, скорее очень болезненно, не глубокая но приятная рана.

– А-а-а! – Взревел тот отшатываясь. Кафтан, что был на нем одет, обагрился алым, пуговицы с него частично отлетели.

– А ну! Кто смелый? Всех порешу! – Заорал Молчок, крутанув саблей, рванулся ко второму, но там уже подступили еще двое, и тот, что отдавал приказы и пока был не виден за углом криво-косого домишки, прятался, но тоже мог полезть в драку.

Удар, еще удар. Семен отпрянул назад, отмахнулся. Руку обожгло, еще один удар пришелся по боку. Он размахивал оружием, пытаясь отбросить противников, выиграть время.

– Горим! Спасите!

Из домов высовывались люди, озирались. Естественно они видели драку, понимали обман, что нет никакого пожара, и лезть в эту канитель вовсе не хотели. Но один, второй, преимущественно подростки, метнулись куда-то по улочкам.

– Гляньте! Что делается! Убивают! А как машет, как саблей машет! – Выкрикивали собравшиеся зеваки.

– Да помогите же! – Орал Молчок, понимая что вот-вот, и ему настанет конец. Врагов больше, и они уже совсем прижали его к стене дома. Наседали, хотя он и отмахивался, но уже только защищался. Пропустить один удар в голову и все, будет конец.

– А ну! – Заревел кто-то сбоку. – А ну!

Несколько человек с оружием подлетели и быстро оттеснили нападавших. Те живо побросали палки и рванули наутек. Тот, раненый, уже куда-то делся. Несколько оружных человек помчались за ними. В подворотнях и улицах слышались крики.

Молчок от стены не отступил, озирался, смотрел на тех, кто его спас. Радоваться было пока рано, черт знает кто такие.

Один из них подошел, вогнал саблю в ножны:

– Москаль? – Улыбнулся ему. – Московит, точнее?

– Да какой там. – Усмехнулся Молчок в ответ, но оружия не убрал, потому что стоявшие и озиравшиеся за спиной говорившего, все же держали свои сабли наготове. – С Поля я.

Говоривший нахмурился.

– То как? Ты же к воеводе, от государя. Или попутали мы чего?

– Не. Не. Не попутали. Но Москва - то причем? У Игоря Васильевича войско же не только с Москвы. Даже так. Не столько. Там и нижегородцы, и с Поля люди, и казаки и весь юг, ну и Москва и Рязань, да. Даже немцы есть. Что от Делагарди к нам перешли.

– Диво. – Хмыкнул говоривший. – Ну стало быть человек государев ты. Я дьяк Афиноген Голенищев, при воеводе стало быть. При втором воеводе новгородском, князе Одоевском. Он за тобой приглядывать человека поставил. – Хмыкнул дьяк. – Ну а он того, проспал. Ты уж больно в кабаке разговорился, а потом резко слинял. Хорошо мы тут рядом были, на торге. Подоспели на крики.

– Следили значит?

– А по другому нонче нельзя. – Лицо дьяка изменилось.

– А нонче, это отчего?

Наконец-то все остальные спрятали оружие.

– Давай-ка мы с тобой поговорим, Семен. Григорий Константинович Волконский человек великий, о малом он не думает. А ты, да я, для него кто? Верно. Люди малые. И нам, таким, друг о друге думать надо.

Молчок посмотрел по сторонам, понизил голос.

– Слушай. Благодарствую что спас, только мне это. Мне уж очень надо про шведов у вас в Новгороде разузнать. Ты вижу человек свойский. Пояснишь, может покажешь?

– Двинем на торг, там шумно и там по пути расскажу.

– То добро.

Они двинулись, начали петлять по улицам.

– Шведы значит?

– Да. А чего на меня эти четверо? А? Я же посол, как никак.

– Так оттого, что посол, вот и поговорить хотели, по-свойски. – Усмехнулся Афиноген.

– Нормально у вас тут говорят. С дубинами. Я же им это, предлагал. По-людски.

– Да не, у нас в Новгороде испокон веку так. – Усмехнулся дьяк. – У нас же тут как? И концы разные. По-вашему районы, улицы. Конец на конец драться порой ходит. Кулаки разминать. Раньше - то, совсем давно, сказки рассказывал дед еще. Тоже так было. Чуть, водь, местные, ну и мы, русские. А теперь кто за ляха, кто за шведа, кто за Москву, кто сам за себя. Вот тебя шведские и помять хотели. Не нравится им, что мириться первый воевода с вами хочет. Под Москву обратно идти. Хотят чуть на себя потянуть.

– Вот. – Протянул Молчок. – Получается у вас тут своя Смута.

– Получается.

– А скажи мне, дьяк Афиноген. Ты, я вижу, человек многих мудростей и знаний. Мог ли кто из новгородских шведов или как у вас их там? За шведских людей. Мог ли кто из таких письмо писать на шведской бумаге с печатью?

Дьяк остановился, уставился на Семена, задумался, погладил бороду, стащил шапку, почесал затылок.

– Озадачил ты меня. Думаю. Думаю мог. Коли надо, то можно на купцов, на гостей надавить, и они чего хочешь сделают. А у них думаю, и бумага есть и печати нужные. Они же тут от имени короны сидят. Не от короля, конечно, самого, а от его окружения. Сам видел печати коронные.

– Вот спасибо. А узнать кто, можно?

– Вот это ты… Тебе палец в рот не клади, Семен. – Рассмеялся дьяк и хлопнул посланца по спине. Крепко так, но в целом по дружески как-то. – Ты с пальцем по локоть откусишь.

– Да надо мне. Лично… – Молчок на небо посмотрел. – Лично Игорь Васильевич просил. Государь.

– О как. – Вздохнул Афиноген. – Вот что я тебе скажу. – Он понизил голос. – Только между нами, и по дороге обратно мы к вам несколько своих людей приставим для надежности. Усек?

– Усек. – Кивнул Семен. – Лишние люди, дело толковое. – А ты, того, говори.

Впереди слышался шум, гам, подходили к торгу. Но остановились, и дьяк уставился на гостя, сделал шаг, встал почти впритык. Отчего как-то неловко стало Молчку. Не любил он такой близости, при ней и нож в живот вонзить можно. Да и вообще, когда так стоят, это прямо бить хотят, давят. Не добрый знак.

Но тут дьяк глянул по сторонам и зашептал:

– Игорю Васильевичу наше почтение. Мы по Москве ой как истосковались. Почему? Да потому, что когда Москва во главе, разброда меньше. А сейчас каждый хмырь, каждый сморчок, тут из себя строит воеводу. Мы, когда письма - то воевода получил. Григорий Константинович Волконский, первый стало быть. Над всей землей. Ой как мы рады - то были. Что Смута закончилась, что Земский Собор собирается. И тебе рады. Только.

– Погодь, погодь. Мы, это кто?

– Мы, это мы, Семен. Я и те, кто Москву здесь желает видеть, князь Одоевский, Шереметев, что беглый из Пскова был воевода со своими людьми. Ну и еще тут много кого наших - то. Митрополит Исидор, он тоже с нами, хотя виду не подает.

– А против вас, стало быть, шведы?

– Ну не то чтобы прямо шведы. – Усмехнулся недобро Афиноген. – Но так сказать подшведские выкормыши, падаль такая.

Явно эти люди были противны дьяку, и отзывался он о них совершенно зло.

– Сейчас чуть полегче стало, потому что многие ушли с Бутурлиным на запад. Ко Пскову. Псковичей бить. Они же, падаль такая, за ляхов встали.

– Так там, сам черт поймет, за кого эта их Рес-публиция? И что это?

– О, знаешь. Верно. Но коли наняли Лисовского, значит с ляхами у них дело какое-то есть. Но да ладно. – Сам себя оборвал Афиноген. – Это не нашего ума дело. Я вот про что.

– Про что?

– Рады мы Игорю Васильевичу и ждем его. Но не весь Новгород рад. Многие ушли на запад с войском, с Бутурлиным. Там конечно людей не то чтобы много. Но поговаривают списывались Бутурлин со шведами. Молчок. – Афиноген заговорил еще тише, надрывно, нервно. И Семен видел, что остальные его люди окружили их и смотрят по сторонам. На подпускают идущих от торга людей слишком близко. А те, хоть и не много их, косятся на нас.

Дьяк трепал посланца государевого за грудки, прошептал.

– То для вида. Пусть смотрят и думают, что мы не друзья. А мы - то. Мы - то самые ваши люди. Самые ближние. Нам эти шведы, падаль, поперек горла. Делагарди этот, что у вас сидит. Они все иноземцы. И если не под вас идти, то под них. Бутурлин то ли дурак полный, но в это я не верю, то ли свое дело имеет какое. Понял? Падаль московская! – Выкрикнул он громко, и Семен понял, что тоже для вида. – Ух! Была бы моя воля! Задал бы тебе! – Тряхнул, продолжил зло и тихо. – Бутурлин опасный человек. У него в Москве какие-то связи. Ему писали оттуда. Несколько гонцов было и от шведов у него гости постоянно, в поместье ходят как к себе домой. Ясно тебе? Не рады мы тут вам всем! – Вновь заорал для отвода глаз, снизил тон, продолжил. – Ты Игорю Васильевичу передавай, Бутурлин в Москве имеет дело с людьми. И тут за него многие. И со шведами он дело имеет. И нам он. Поперек горла нам! Ясно! – Это он тоже выкрикнул громко.

– Да понял! Понял я! Жить хочу! Пустите! – Подыграл Молчок.

– Раз хочешь! Дуй в терем! – Подчеркнул, указал дьяк, вновь заговорил тихо. – Письма от себя и от верных людей я подготовлю. И про шведов тоже. Но мыслю, что Бутурлин тут воду мутит не просто так. Со шведами он списался, и в Москве у него люди есть. Вроде как от Буйносовых-Ростовских к нему люди ездили. А последнее письмо вроде от Воротынского.

Черт! В голове Семена все плотнее и плотнее укладывались слова, фамилии и связи. Да, тяжела жизнь боярская. Когда столько народу помнить надо, и кто кому и кем приходился. Вот сейчас Молчок пытался понять, а не родич ли Бутурлин этим двум. Припомнил их. Один вроде как такой скользкий и трусливый. В Филях его взяли и вместе с ним в Москву ехали. А второй, второй воевода над стрельцами. Крепкий такой, дородный, уверенный в себе муж.

Но, что они задумали? Вот тут мозг служилого человека просто закипал от непонимания. Но ничего. Понимай не понимай, дело Молчка разузнать, и он его кое как выполнил. Конечно хорошо бы проверить, и еще у кого расспросить все про этого дьяка и про его людей. Но то на дворе воеводы сделать можно в целом. Со служилыми поговорить.

Толковый ли человек, и что в целом он из себя представляет.

С этими мыслями, под конвоем из охраны, двинулся он обратно в Кремль, в дом воеводы. Плакал поход на торг и в Святую Софию. Но, так нужно для дела.

Москва. Китай-город. Поместье Воротынских

Приемный покой полнился людьми. Красиво выделанный богатый стол, на котором красовались яства, угощения – кабанчик томленый с яблоками, соления всяческие, перепела, кувшины, графины, кубки.

Невероятное богатство и убранство, достойное и царского приема.

Князь Воротынский сидел и осматривал собравшихся. Поутру явились многие. Сразу после заутрени пришли на его зов. Людей с приглашениями еще вчера он разослал. После всего этого. Вначале поговорил со стрельцами, заручился их поддержкой, а сейчас нужно было уже обозначить свои дела и свои мысли для более широкой и важной общественности, сплотить вокруг себя людей.

Собрались многие. Вроде бы все, кому писал он. И для начала этого было достаточно.

Они уже все перездоровались, переговорили о каких-то простых, рутинных делах. Но тратить время больше было нельзя. Окинув взглядом собравшихся, Воротынский еще раз подумал, все ли здесь?

Подле него сидел Буйносов-Ростовский, Иван Петрович. Выглядел он нервно. Спал явно плохо. Пришел раньше других и посетовал на то, что сестра его, бывшая царица, вызывает опасения. Уж больно дерзкая. На что князь ответил, что видно Шуйский плохо воспитывал ее, плохо учил. Ведь за ним самим была замужем ее сестра и, с момента перемены имени царицей с Екатерины на Марию, полная ее тезка. И он ее воспитал как следует. Делала что велено и в дела мужа не лезла. Да и жила последнее время в поместьях, а не в Москве. Чтобы не отсвечивать и не быть уязвимым местом.

Григорий Петрович Шаховской – важный астраханский человек. Одетый больше на южный, восточный манер, с этаким персидским намеком. Богатый, уважаемый. Улыбался. Он всем видом показывал, что счастлив быть здесь. Но, в этом таилась опять же некая восточная хитрость. Не стоило ни каким видом намекать гостеприимному хозяину на то, что гость не рад. А когда уже все завершится, только тогда сложить свое суждение.

Василий Петрович Морозов, человек представляющий, по сути, Казань на Земском Соборе. Богатый, властный и окидывающий всех собравшихся интересующимся этаким пронизывающим взором.

Это лучшие и самые важные люди.

Было еще несколько бояр, князей, среди которых сидел опытный воевода Пожарский, Дмитрий Тимофеевич. Относительно молодой, верный царю Шуйскому человек. А в отсутствии царя веру малость растерявший.

Шереметева Воротынский не позвал. Как-то не думал он о нем, как о надежном партнере. Больно плотно он с Игорем Васильевичем пребывал. Даже бился, можно сказать, плечом к плечу. И по слухам, считай его от смерти спас. Или наоборот. Зная этого молодого человека, вполне могло сложиться, что наоборот было более вероятным. Романову тоже доверия особо не было. Его можно было потом включить в их коалицию. Все же у него был свой кандидат – сын. Да, пока малолетний. Сколько там ему? Двенадцать? Четырнадцать? Вроде бы уже и можно. Но кто решится дать власть младшему Романову? Сажаешь одного, и сразу же получаешь опытного интригана подле трона. Нет.

Гермогена, патриарха, тоже не пригласил. Слишком уж плотно старик думал о судьбах царства, а не о власти. Чудной он был человек. Ведь тот кто на троне, тот и есть царство. Но патриарх, когда говорил с Воротынским, много странного произнес и про землю что-то и про веру.

А для боярина важным была только власть. Ведь все остальное прилагается к ней.

Окинув воодушевленным взглядом собравшихся, он улыбнулся и заговорил:

– Собратья, все мы здесь собрались говорить о деле важном. Скоро! Скоро уже успокоится земля наша! Скоро Смуте конец, ведь собрались мы здесь в Москве на дело важное. На Земский Собор!

– Добро! Добро! – Загудели собравшиеся.

– Но не ради того, чтобы приветствовать, собрал ты нас здесь. – В лоб без экивоков спросил Морозов. – Не за этим же? А за делом. Так что за дело у тебя? Князь.

Торопил казанец, ох торопил, а у Воротынского же было припасено столько всего в рукаве.

– Собратья. Нужно нам на Земский Собор кандидата выдвигать. Да нет. Не так. – Улыбнулся он им всем, обвел взглядом. – Кандидатов.

Замолчали люди. Те что пониже статусом были, переглядываться начали. А более опытные бояре, воеводы да князья, подносили кубки к губам или отправляли куски пищи в рот, чтобы скрыть свое удивление или какие-то иные эмоции.

Воротынский понимал все это, продолжил:

– Хочу с вами, собратья, об этом говорить! Хочу совет держать.

– Кого, кроме этого Игоря Васильевича, войско желает? – Опять в лоб спросил Морозов.

– Войско далеко. На севере. – Пожал плечами гостеприимный хозяин. – То ли вернется, то ли нет. А нам живой царь нужен. Так же? Здесь. А не в войске.

Повисла тишина.

Глава 3

Москва. Китай-город. Поместье Воротынских

– Собратья. – Прервал тишину Воротынский. – Разве мало у нас людей на Руси? Уважаемых. Один разве Игорь Васильевич? – Он тут же вскинул руку, предвидя некоторое недовольство. В основном оно могло идти от людей, сидящих ниже по месту за столом. Все же многие из них видели, как действует человек, приведший в Москву войско с Поля. Стояли с ним в битве против ляхов на Безымянном поле и шли к Смоленску. Кто-то из них по крайней мере.

Все молчали, ждали что скажет собравший их всех, и он продолжил:

– Есть люди. Сам Игорь Васильевич. Он же сам говорил и не раз, что не на трон садиться желает, а Земский Собор собрать, и чтобы выбрали мы человека нужного.

Игорь говорил не так, и по лицам нескольких сидящих в конце стола, Воротынский увидел некое непонимание. И, скорее всего, с ними надо пару раз подумать, чем договариваться дальше. Может проще выдавить, убрать. Зачем те, кто сомневается? Вон Астрахань и Казань, они речи не слышали сами, они не знают. Иные воеводы, что поменьше, тот же Пожарский, хоть и худородный, но человек уважаемый. Опытный и толковый воевода, тоже не слышал речей. А то что в бумагах писано,так там как раз приглашение на Земский Собор. А войско. Что оно войско? Да, людей много. Но не только войском одним земля русская сильна и едина. Есть еще бояре, есть представители от земств, от воеводств, от купечества, и конечно от веры православной.

– А что патриарх? – Морозов говорил прямо, задавал четкие вопросы, и этим все сильнее раздражал Воротынского. Неуемный человек. Да, по делу говорит, но уж больно круто. Себя выше других ставит, так выходит. Ведет себя неподобающе.

– Гермоген стар. Доживет ли? – Пожал плечами Воротынский.

Последние слова насторожили многих. Да, старость патриарха была фактом, но именно вопрос о скорой смерти не добрый знак. И это была еще одна проверка. Те, кто сомневался, на них Воротынский наедятся мог в меньшей степени. Хотя тот же Морозов, рубящий сейчас с плеча, был ему ой как нужен и важен.

– А кто после него? Если стар патриарх, то и его выбирать нам? – Подал голос Пожарский. – Филарет Романов?

– Филарет, собрат наш, род его знатен и почтенен, а предки славой себя покрыли. Да и сам Филарет, пока в монахи не постригся… – Тут он сделал паузу, как бы подчеркивая этот момент. Все знали при каких обстоятельствах произошло это. Сколько крови пролилось на московских улицах. – Но. Но, собратья, отчего его нет здесь? С нами.

– Отчего? – Вновь спросил Морозов. – Я к нему в гости хаживал. Принимал он меня, хотя и поместье его пока… Пока не так велико и богато, как твое. Но надеюсь воспрянет. Смуте конец положим и заживем все. Вернем старое.

– Верно ты говоришь, старое. Игорь Васильевич, он…

– Пока не про него разговор. – Вступил в разговор Шаховской. – Что с Романовым, отчего не с нами он? Ты с ним говорил, Иван Михайлович?

– Говорил. – Недовольно проворчал Воротынский. Не нравилось ему, как эти люди тут себя ведут. Со стрельцами проще было. А здесь сейчас выходило, что он не над ними, а среди них. Хотя по силе, по крепости, по возможностям, он их здесь и сейчас превосходил. Может не всех вместе взятых, но каждого по отдельности на голову. И сам факт их манеры беседы начинал раздражать. Дескать, не они под крыло пришли его, а он их позвал, как равных себе. Нет, не такого он желал, не о том думал.

– Ну так если говорил, то скажи нам. Отчего не здесь он? – Это был опять Морозов. – Человек он почтенный, уважаемый. И думаю, он может стать будущим патриархом.

Повисла тишина. Воротынский понемногу начинал закипать. Неуважение. Конечно не столь явное. Но в словах их видел он некую надменность. И с ними всеми надо как-то договориться, сговориться, убедить, подкупить, пообещать что-то. Черт. Отчего всем им просто не осмыслить одно. То, что видел в будущем Воротынский.

Он вздохнул, попытался смирить начинавшую накатывать злость.

– Филарет, человек христолюбивый. Но. Первое слово мое, что уж больно близок он к патриарху стал. Больно отошел далеко от нашей боярской доли и пришел к доле монашеской. С ним говорить нужно потом, когда мы промеж себя сговоримся. Второе слово. Сын его. Он же тоже кандидат. Сами посудите, род обиженный Смутой. Досталось им, ой как досталось крепко. Род высокий. Род достойный. Но хотим ли мы Михаила как кандидата? – Воротынский поднял руку, показывая что не договорил, потому что некое ворчание на другом конце стола начиналось. – Михаила мы хотим, только если Филарет в дальний монастырь уедет, или. – Он перекрестился. – Или уйдет. А мы же долгих лет жизни ему желаем.

Перевел дух и продолжил:

– Ну а третье слово мое. Уж больно он плотно с этим отребьем с Поля говорит. Сидит подле них. Как бы не склонил он их как раз голосовать за сына своего. Тут понять надо. За нас ли он или за себя.

– А может он за Игоря Васильевича? – Проговорил Пожарский. – Он же с ним в войске был какое-то время.

– И я был. Но… – Наконец-то Воротынский дошел до самого главного. – Есть мне что сказать об Игоре Васильевиче. И о выборе его.

Молчали все. Такие слова были опасны, очень опасны. И сам Иван Михайлович замолчал на пару мгновений, еще раз прокрутив в голове задуманную речь.

– Человек, пришедший с Поля, тут отрицать невозможно, человек великий. Неведомо как в таком возрасте, но с людьми и войском он творит чудеса. Это чудо из чудес. – Начал наконец Воротынский издалека. – То, что он одолел Делагарди, спас Москву от пожара, убрал Мстиславского, травящего царя нашего, Василия Шуйского. А потом еще и самого Шуйского. Это не просто везение. Не может так везти. Это дар. Потом битва. Я там был. Я видел все своими глазами, и люди мои видели. Игорь Васильевич все очень толково сделал, очень разумно. Не знаю, смог бы Скопин, царство ему небесное, сделать так же. Разбил ляхов клятых. И короля их. Под Смоленском. Тут не только дар, но и чудо и везение, все вместе. Это невозможно отрицать.

Говорил он, а все головами кивали.

– Но. – Воротынский сделал паузу, окинул всех взором своим. – Но! Разве военные победы делают человека государем над нами? Царем над землей? Да, успех войны, это важно. Но это удел воевод, войсками править. А царь. Царь о душе земли нашей думать должен. Кто такой царь? Собратья! Я вот мыслю, что царь, это человек христолюбивый. А Игорь что? Часто в храмы ходит? На богомолья? Скажете война. Но порой война выигрывается в молитве. Господь же нам победу дарует, ни кто-то иной.

– Слухи ходят, колдун он. – Проговорил кто-то из середины стола.

– Колдун? – Воротынский с довольной улыбкой решил развить эту тему. – Слышал я. И был пред ним. На ступе не летает, корни не варит. Саблей он славно машет и мыслит, словно не юнец, а муж седой. Очень толково мыслит. Только разве о земле нашей? О вере? О традиции? Нет. Нет собратья, о победе. Как воевода. А есть там колдовство или нет, того не знаю. Врать не буду. Сам не видел. Но слышал, что учитель у него из казаков был. А это странно. Корела, казак.

Тут же поднялось гудение и шум.

– Корела, то колдун, точно колдун! Знаю!

– Да брешут. Какой колдун? Казак, атаман, а сейчас голь перекатная.

– Его вроде ловили недавно. По Москве.

– То брехня бабья. Какой казак? Морозов же.

– Да слухи это все. Верьте больше.

– Москва говорит.

– Да веры ей нет. Москва, что баба говорить может, что хлеб молоть.

Галдела все сильнее дальняя часть стола, но Иван Михайлович вновь поднял руку, призывая к порядку.

– Про колдуна не знаю. Сказал что ведаю. – Тут он, конечно, кривил душой. Корелу он достать хотел, допросить, привести на Земский Собор как человека, скажущего слово нужное. Продолжил громко, перекрикивая шум, отчего опять злость начала пробуждаться в его сердце. – Договорить хочу! Собратья! Договорить! – Гости постепенно затихли, и он продолжил. – Тут дело какое? Как воевода, человек он великий. Как христолюбец, не видел я в нем этого. Что еще можно сказать? Традиции? Для нас же важно. Кого он подле себя ставит? Кто он сам?

– А кто? – Выкрикнул кто-то опять же с дальней части стола.

– Вот и не ясно кто. Вроде бы от корня Ивана третьего, через брата Ивана Грозного, нашего великого государя. Вроде Мстиславский отца его выкормил, поднял и его. Но, говорят. А на самом деле?

– Так Смута. Было бы на деле, а не на словах, был бы у нас уже царь. – Отрезал Морозов, пристально смотревший прямо на Воротынского. – Про Димитрия сколько говорили? Сколько их по стране этих Димитриев? В Тушино второй был, а может и третий или четвертый. Их же там и порезать могли, а взамен новых провозглашать.

– То верно. – Кивнул с неприязнью Иван Михайлович, но тут слова казанца ему даже в плюс шли. К дальнейшему ходу событий.

– Иван Михайлович, собрат наш. Если мы копать глубоко так будем, то ввек не докопаемся. Слышу я, что воевода Игорь Васильевич славный, но. Но сомневаешься ты в нем. В доброте его, в христолюбивости. Так-то. Смута, опять же. Кто нынче свят? Те уже в могилах лежат. – Вздохнул он и перекрестился. – Ты скажи, чем еще не люб он тебе. Отчего нам всем не за него стоять. – Тоже поднял руку, смотря прямо в глаза гостеприимному хозяину. – Я обидеть не хочу. Я издалека приехал. В Москве давно не был. Понять хочу. Услышать истину из уст твоих. – Склонил голову. – Чтобы осмыслить, чтобы понять. Прошу тебя, князь, проясни. И если не его и не Романова, то кого?

С одной стороны такие слова польстили Воротынскому, но с иной крылся в них и упрек и некоторое недовольство.

– Хорошо, собрат мой, и все вы, собравшиеся здесь. Что еще сказать хочу. Я мыслю, что Тишина на Руси должна быть. Тишина и порядок. Устой старый, традиция, место каждый свое знать должен. – Тут он немного осадил зарвавшихся, потому что дал понять, что он выше их всех. Пожалуй только Буйносов-Ростовский мог как-то приблизиться к нему в этом плане. А остальные были уж больно далеко внизу в плане местничества. – Места Игорь Васильевич не чтит. Вы гляньте, кого поставил подле себя? С кого требует дела государевы в отсутствии государя и себя самого решать?

– И кого же?

– Фряг, наемник. Это раз.

– Да, да. Ей богу. – Перекрестился Буйносов-Ростовский, доселе молчавший. – Еще к сестре моей сватался. А кто он?

– К сестре? – Раздалось несколько вопросов, но Воротынский все это проигнорировал и продолжил дальше.

– Но фряг еще куда ни шло. Он наемник и, говорят, из благородных родов Франции. А остальные. Григорий Неуступыч Тарарыков, бывший подьячий с Поля! Видано ли? Сидит в приказах и дела царевы делает! Землю делит!

– Недобро! Нет! Как так возможно? Дикость! – Начали ворчать в середине собравшихся.

– И Войский. Такой же безродный. Лекарством тут занимается, решил школу открывать. Опять же по настоянию Игоря Васильевича. Что у нас, лекарей нет что ли? От них одна печаль. То яды, то корешки разные, то зелья. Не поймешь, где грань между лекарем и ведьмой. Тьфу ты, черт. Мерзость. – Он перекрестился и быстро продолжил. – Тренко Чернов, воевода его главный. Из захудалых детей боярских с пограничья. И таких масса. Бедные, безродные. Всю силу свою они за поход набрали. И, собратья, о какой тишине речь идет, если такие люди во главе станут?

Опять поднялось ворчание. Не нравилась почти никому эта идея таких карьерных и социальных лифтов. Не привыкла Русь к такому.

– Толково говоришь, князь. Спасибо за науку. Дал понять. – Вновь склонил голову Морозов. – И кого предлагаешь? Шуйского вернуть? – Улыбка расплылась на его лице. – Он никакой, править не сможет, и мы за его спиной все дела поделаем…

– Мертв он.

– Как? – Эта новость сыграла эффект взорвавшейся бомбы. Люди поднимались, выкрикивали, задавали вопросы. Недоумевали, негодовали.

– Как? Когда? Кто?

– Тихо! Тихо, собратья. – С довольной улыбкой на лице, Воротынский поднялся. Рукой указал всем садиться. Успокоил понемногу гостей и выдал. – Узнал я про это вчера к вечеру. Охраняли его люди Игоря Васильевича, и вот, убили его.

– Они?

– То мне неведомо. – Хмыкнул и пожал плечами Иван Михайлович. – Но кому еще? Зачем старика убогого резать?

Люди за столом начали креститься. Действительно убийство прошлого царя, а теперь монаха, звучало страшным прегрешением. И тот, кто пошел на него, сотворил дело недоброе.

– Шуйский мертв. Жена его. – Продолжил Воротынский. – Жена его, сестра твоя. – Повренулся к Буйносову-Ростовскому, и сестра моей жены. Вдова. Права ее на престол сомнительны. Дитя у нее не мужеского пола. Значит тоже, права очень слабые. Да и сам Шуйский. – Он кашлянул. – Вы простите меня, собратья, за речи такие, но все же выбирал его не весь Земский Собор, и царствование его показало, что много ненависти он накопил у люда разного. Недобро повторять.

– Так кого? – Вновь напрямую выдал Морозов. – Тебя? Сына твоего?

– Сыну моему три месяца от роду, князь. – Невесело усмехнулся Иван Михайлович. – А сам я. Путь Шуйского повторять не хочу. Не примете вы меня над собой. Не так ли?

Люди молчали. Только видно было что и астраханский и казанский воеводы кивают, дескать прав ты. Не примут. Устроят тебе еще похлеще чем Шуйскому жизнь.

– Молчите. – Воротынский хмыкнул недобро. – Молчите. Но думаете так, знаю.

– Так кого? – Не выдержал кто-то из центра стола.

– Владислава Вазу или Густава? – Проговорил Пожарский. – Ляха нам точно не надо, а шведы. Шведы, может и толк будет какой. Мы с ними крепко мятежников и воров колотили. Только. Только кто за него голосовать - то будет? И дадут ли нам своего человека из королевичей шведы? Сложно. А кто еще?

Воротынский посмотрел на Буйносова-Ростовского, кивнул ему легонько, давая понять, что должен он свое слово сказать. А потом его черед будет уже тайну основную открыть.

– Есть еще Феодосия. Дочка…

– Баба. – Процедил, перебивая его, Морозов. – Ну баба же. При всем уважении, Иван Михайлович. Ну нельзя бабу несмышленую ставить. Ты еще скажи, Годунова. Ксения, которую, как говорят, из монастыря Куракин умыкнул. И возит по всей стране, пытаясь найти кто бы ее поддержал. Смех. Нет! Нет! Собратья! – Он уставился на Воротынского, улыбнулся. – Князь, Иван Михайлович, ну не томи. Не отговаривайся. Ну нельзя же нам женщину в цари ставить. Невозможно это. Знаю. Вижу. Есть тебе что сказать. Не томи.

Буйносов-Ростовский нахохлился недобро. Его роль во всем этом спектакле была посредственной. Сказать пару фраз, да и то не вышла она. Казанец ее развеял, разорвал, перебил.

– Есть, собратья. Точно есть. Прав ты, Василий Петрович. Прав, Морозов. – Вздохнул Воротынский. – Есть человек. И ждет он. Тут рядом. За дверью. Пришло время показать его вам. Представить. Ввести.

Все тут же возбудились, завозились, занервничали. Накал страстей сразу же поднялся до небес.

– Кто же он? Кто? Не томи. – Выпалил Морозов, буравя глазами хозяина поместья.

– Войди, друг мой! – Воротынский хлопнул в ладоши.

Открылась дверь, и через нее с поклоном вошел невысокий, чернявый парень. Молодой, явно имеющий татарские корни. Поклонился он всем, но не низко, а так, уважительно голову склонил. Выпрямился, вскинул подбородок.

Одел его Воротынский конечно очень богато, броско. Как истинного царевича. Напоказ. И на поясе сабля в пышных ножнах с рукоятью, каменьями и золотом отделанными. Кинжал, шапка. Все ладно, все пригоже.

– Вот он. Вот надежда наша!

– Так кто это?

– Сын Симеона Бекбулатовича. Человека, которого сам Иван Грозный, удаляясь из Москвы, царем назначил. Потомок Чингисхана. Мать его, Мстиславская, Анастасия из древнего рода нашего, княжеского. Кровь не водица, смотрите какой профиль. Только монеты с таким чеканить.

Юный претендент на царствование улыбнулся, склонил голову Воротынскому.

– Спасибо, Иван Михайлович. Спасибо за добрые слова и дела все, что для меня сделал. Ведь он спас меня, растил, кормил, укрывал от гончих дурного царика Годунова Бориски. Это моими молитвами род его в муках издох. Не мог он после того, что с отцом моим и матушкой сделал, жить нормально. Не имел права. И на престол.

– А ты, стало быть, имеешь? – Слова Морозова взбесили Воротынского, и тот аж покраснел от злости. Ну а казанец смотрел на этого паренька с некой толикой презрения и отрицания. Не было веры в его глазах.

– Я?… – Парень сбился. – Я, да! Отец мой…

– Это мы слышали. – Проговорил, поддерживая казанца по настроениею, астраханский воевода Шаховской. – Но. – Тут он перевел взгляд на Воротынского. – А как нам, собрат мой, дать понять Земскому Собору, что это именно… А как тебя зовут? Юный царевич.

– Иван. Иван, сын Симеона! – Парень вновь вскинул голову.

Глава 4

Москва. Китай-город. Поместье Воротынских

– Иван Симеонович, сын Симеона Бекбулатовича и княгини Анастасии Ивановны Мстиславской.

На лицах людей сидевших подле, кроме Буйносова-Ростовского, бывшего в курсе происходящего и ставшего надежным помощником в подготовке, удивление сменилось настороженностью. Верить на слово они конечно не собирались. Ну а чем дальше от него сидели люди, тем больший шок на них произвело такое заявление и явление этого человека. Некоторые из них, люди переметные, бывшие в Тушино, возможно видели его брата или… Самозванца. Тут уж сказать сложно, Федора, старшего сына Симеона и Анастасии. Только Деметриус второй, что сейчас сидел где-то в подземельях кремля и звался Матвеем Веревкиным, а не каким-то там царем, даже не воровским царем, приказал убить его. И людей его. Все, кто не отрекся, были посечены. На том попытка продвинуть линию бывшего Касимовского хана в Тушино провалилась.

А сейчас самое время.

– Конечно же, у тебя есть доказательства для Земского Собора, собрат мой. – Выдал с улыбкой Морозов.

– Конечно. – Хмыкнул Воротынский, ожидая такого вопроса. – Все будет.

Люди закивали, но тут поднялся князь Пожарский.

– Собратья. Невысокого я места, но коли среди вас сижу, не могу я не сказать. От шведа и ляха мы отказались. Так?

Воротынский смотрел на него зло, но видел решимость в глазах, присущую этому человеку. Дмитрий Михайлович был человеком упрямым, жестким, чтившим традиции. Военачальником относительно молодым, но уже достаточно опытным. Терять такого и оставлять все на самотек, чтобы он перебежал в иной лагерь, было нельзя.

– Так. – Пока хозяин дома думал, собравшиеся загудели. Ну а татарин уставился на князя зло, прищурился. Рука его легла на рукоять сабли, но так, больше для гонора. Конечно же сечи какой-то здесь никто не позволил бы.

– Так с чего нам татарина сажать на трон? Собратья! – Он поклонился Воротынскому и резко сел обратно.

Миг тишины, а потом среди собравшихся пошло сомнительное ворчание. Иван Симеонович шагнул вперед. Лицо его выражало злобу и ярость.

– Тихо! Тихо! – Вскинул руку Воротынский. Вопрос ему очень не понравился. Это было очень резкое и жесткое заявление. Но, лучше выслушать его здесь и найти ответ сейчас, чем услышать на Земском Соборе и быть не готовым хоть что-то ответить там. – Князь Пожарский верно спрашивает! Верно все! Ведь на Соборе спросят то же самое. И! Я знаю что ответить! Собратья!

– Говори! Говори, князь! Поделись мудростью! – Загудели вновь где-то в середине и конце стола. Близкие же к нему люди молчали, смотрели, ждали что же будет сказано на этот счет.

– Есть различия, собратья, в том, швед, лях или татарин? – Начал издалека князь.

Поднялся, осмотрел всех собравшихся, которые притихли. Увидел напряжение в Пожарском и некоторое непонимание на лицах Морозова и Шаховского. Повернулся к Ивану, замершему в напряжении. Парень еще не очень хорошо умел контролировать себя. Это злило. Откуда Мстиславский нашел таких, что воспитали этого Игоря? Где? Они же сделали что-то невероятное. Мальчишке двадцати нет, а он уже творит такое, что многомудрые седые бояре позавидовать могут. И в войне, и в разговорах, и в мысли. Да, он парнем занимался дольше. Воротынский этого взял в оборот не так давно. До этого держал укрытым подальше от глаз. Как это бывает. До поры. Но сейчас смотря на него понимал,нет, Игорь превосходил его не то что на голову. Это просто были люди разного полета.

Холодок пробежал по спине. Игорь Васильевич. Да чего уж там. Устранить тебя будет той еще занозой. Но. Нужно ли убивать? Отправить воевать, ты же сам этого хотел? Ты собирал Земский Собор, а не себя на царство нес.

Вот и получай.

Воротынский злорадно улыбнулся и заговорил, делая шаг за шагом вокруг стола.

– И с ляхами, и со шведами, и с татарами воюем мы. Но и друг с другом, ох и крепко бьемся. Десять лет Смута идет, дело воровское, отвратное. И мы друг друга сечем так, что иноземцы позавидуют. Это раз. Второе. Что важно? А важно то, что и он и отец его веру православную приняли. И раз отец его на княжне Мстиславской женат был, то значит Иван рожден уже в вере нашей. – Он неспешно прошел мимо стола, замер на другой стороне у самых худородных из собравшихся. Но даже они были ощутимо выше по месту чем многие в Москве. Собрал князь здесь самые сливки общества. Самых родовитых и высоких. Посмотрел на них и продолжил:

– Православный. – Вскинул взгляд и сын Симеона, перекрестился. Это они хорошо отрепетировали, смотрел, слушал, наслаждался.

– Верую, в господа нашего, Иисуса Христа. Князь, и вы люди московские.

– Добро. – Он вскинул руку, и татарин замолчал. – Дальше что? К молодости и вере хочу добавить кровь. Раз прямых наследников Федор Иоаннович нам не оставил, то приходится. Приходится, собратья, думать.

- А как же Дмитрий? – Проговорил Морозов, вызвав приступ холодной ярости у гостеприимного хозяина, работающего по поставленной, продуманной схеме, и из-за таких вот моментов вынужденный сбиваться.

– Дмитрий. Какой из? – Усмехнулся он, уставившись со своей позиции на казанца. – Первый, что Годунова скинул. Тот может и был настоящим. Сложно. О мертвых либо хорошее, либо ничего. – Повел плечами. – А второй…

– Доподлинно известно? – Спросил Шаховской, вмешиваясь в разговор.

– Доподлинно. Сидит человек, выдававший себя за царя Димитрия, чудом спасшегося после… – Тут Воротынский малость сбился, сложно было как-то подобрать слова, но решился сказать то, что давно думал. – После восстания, мятежа собрата нашего Шуйского.

На лицах части собравшихся выражения были не очень-то благосклонные. Кому-то не нравилось, что признает князь Деметриуса воровским царем. Разделяет одного и второго, а также видимо третьего. А иным не по душе было, что Шуйского назвали мятежником.

– Собратья. – Продолжил Воротынский. – Деметриус сидит в кремле в застенках. Схвачен, допрошен. Сотни людей утверждали, что это именно он. Воровской царь. Сама Мнишек…

– Слышал я здесь она, тоже в Москве.

Воротынскому стоило больших внутренних усилий, чтобы сдержаться и не выругаться, не призвать Морозова, уж больно много говорящего, к молчанию. Но не мог он себе такое позволить, пока не мог.

– В Москве. Многое рассказала. Гермоген с ней. Готовит к чему-то. Говорят. По слухам, сам того не ведаю, я в такие… – Он кашлянул в кулак, сморщился, показывая свое отвращение. – К-хам. Такие вещи не приемлю.

– Неужто за Игоря Васильевича? – Загудели собравшиеся.

– Нет. Говорят за атамана Заруцкого.

Повисла тишина. Люди переглядывались, пытались осознать новость. Да, слухи по Москве ходили. Но то слухи, а то слова уважаемого человека, князя, боярина. Он воспользовался этим и продолжил.

– Так вот. Кровь. Отца Ивана сам великий государь наш, Иван Васильевич. Великий. Грозный признавал царем. Оставлял вместо себя в Москве управлять. Разве мало этого? Уже этого достаточно, чтобы считать его кандидатом. Но есть еще мать. А мать, Мстиславская, древнего рода, ведущего и к Рюриковичам и к Гедиминовичам, великим древним правителям, от коих древа родов по всей Европе множатся. Поэтому к молодости и вере мы добавляем кровь. Но! – Он резко вскинул руку. – Этого мало. Для того чтобы быть кандидатом, я мыслю достаточно, но чтобы быть царем! – Обвел всех взглядом. – Нужно быть человеком христолюбивым, тихим, набожным и верным. Верным земле. А что есть земля? Земля – это люди? А кто на ней первые люди – так то мы, бояре и люд служилый. Это мы ее держим, а не кто иной.

Переводя дух, Воротынский уставился на татарина.

– Молодой, христолюбивый царь, верный нам, верный традициям. Вот что нам нужно. И тишина. После Смуты тишина должна быть. А Игорь. Как я и говорил, с Игорем покоя нам не будет. Ни нам, ни всей земле нашей. Русской.

Собравшийся народ молчал, но постепенно люди начинали кивать, соглашаться.

Воротынский буравил взглядом Морозова и Шаховского, они были самые нужные ему люди, и вроде бы по лицам складывалось, довольны они его речью. Вроде бы удалось ему их убедить. В этих наблюдениях и при этом усердии он как-то отвлекся на миг от Пожарского, сидевшего рядом с ним. А на лице того было написано, что выбор ему совершенно не нравится, не интересен и более того, как-то противоестественен.

Но Воротынский смотрел на других. И когда большинство людей закивали, начал посвящать их в свой план. Рассказывать то, что приготовил, каждому выделить его место и говорить.

– Придет тихий царь и будет тишина. Нужен нам Иван пятый. На Иванах сильна Русь. Калита, дед Грозного, тоже Иван, сам великий государь, Иван. И этот Иван будет.

– А что Игорь Васильевич? – Покачал головой Шаховский. – С ним что?

– А что? Земский Собор начнется. Его нет. Войска нет. Кто за него голосовать будет? Мы боярами, думаю… – Воротынский расплылся в самодовольной ухмылке. – Мы решим все. Не пойдет же он против слова нашего. Против слова всей земли. А мы же убеждать умеем. – Улыбка его стала еще более неприятная. – Он же сам не себя сажать на трон шел, а Земский Собор собирать. Сам говорил. Войско все это знает. Я сам слышал, да и многие кто в войске были. Вот, собрали, провели. Вот он царь. – Рука указала на молодого Ивана, который в тот же миг приосанился и выпятил вперед подбородок. – Иван пятый.

– Толково. – Тут же поддержал эти слова Буйносов-Ростовский. – Молодой, крепкий, по крови высокий, родовитый. А то, что опыта мало, так на то и есть же бояре. Порядок же у нас какой, традиция какая? Боярская дума.

– А что свадьба? – Морозов уставился на говорившего. – Уж не думаешь ли ты его на сестре своей женить? А? На вдове Шуйского?

Иван Петрович пересекся взглядами с Иваном Михайловичем. Этакая у них выходила партия трех Иванов. И тот мотнул еле заметно головой. Мол нет, говорили мы с тобой, но нет. Сам же потом рассказал, что сестра твоя, нареченная Екатерина, вдова Шуйского, ретива. Да и царю невеста нужна молодая, не тронутая.

– А что? – Проговорил Воротынский медленно, переводя на себя внимание. – А что? Боитесь, что мы втроем у трона сядем, а вас всех под пяту подомнем. Это верно. Но Иван, он же человек молодой и понимающий. Он же всех приблизит, кто его на царство посадит. Благодарен будет.

– Вот вам крест, собратья. Бояре, князья. – Претендент на помазание перекрестился. – Вы люди мудрые, а мне учиться вашей мудрости надобно.

Слова - то толковые, да только не поверят же.

– Я женить предлагаю на Феодосии. – Произнес резко Воротынский, чтобы успокоить собравшихся. – Он, человек ни с кем не связанный родством. Она так же. Царь. – Он сделал паузу, поклонился замершему надменно татарину. – Он по справедливости, по месту и по делу всех нас рассудит. А тех кто поддержит, поднимет.

Народ шептался.

– Хорошо говоришь, собрат наш Воротынский. – Морозов вновь подал голос. – Хорошо. Только. – Он осмотрел собравшихся. – Думаю я и собравшиеся здесь боятся одного. Смуты боятся. Войско - то не в Москве, верно говоришь. А оно за Игоря. Не выйдет ли, что мы здесь людей убедим, проголосуем за этого человека. А Игорь вернется и Москву сожжет.

– Не сожжет. – Пожал плечами Воротынский. – Добр он и, не смотря на то что по храмам особо не ходит, воюет, разговоры говорит, христолюбив. Жизни русских людей, нас с вами для него ценны. Это великая сила его, но и. – Он рассмеялся. – Великая слабость.

– Мда. Деметриус. Не этот, что в подвалах кремля сидит, а тот, что на царство венчался, Шуйского - то сослал. А потом. Потом что? – Проговорил Морозов кивая.

– Простил.

– Простил и поплатился.

– Не будет нас Игорь воевать. – Убедительно проговорил Буйносов-Ростовский. – Не посмеет. Мы с князем знаем его хорошо.

Все закивали, даже Морозов и Шаховской, переглянувшись, согласились вроде бы. Один только князь Пожарский сидел темнее тучи. Очень уж не нравилось ему присутствовать здесь. Он был воином, а не политиком. Слышал он сейчас то же самое про Игоря Васильевича. Нет, он не знал его лично. Считал даже самозванцем и вором. Поначалу. Но потом как-то все больше погружался, узнавал, разбирал и понимал, толковый это человек. А эти. Эти бояре опять свое крутят. И все бы хорошо, ведь царь - то нужен, и кандидатура - то достойная, судя по словам. Только. Только во-первых, а кто подтвердит, что это не воровской человек, а действительно тот самый Иван Симеонович? Хана - то касимовского не просто так убили. Он - то в лицо его верно знал. Шуйского, говорят, тоже убили. На кой черт эта смерть людям Игоря? Он его сам мог сто раз убить. И Москва, спасенная от пожара, все бы ему простила.

Пожарский не был человеком робким. Отважен был и смел. В бою себя не щадил. Но слушая все это, он все больше опасался, как бы нового витка Смуты не было. Разъяренный полководец, под которым ходит весь юг, а теперь еще запад, Смоленск, а может и север, а еще и часть востока. Да и московских служилых людей с избытком в войско влилось. Все они если за него стоят, это же мощь великая. Придут к Москве и что? Два царя. Опять два царя будет. И будет сеча страшная, крови - то сколько прольется?

Нет, крови допустить нельзя. И так пролилось ее обильно. Хватит!

Он сжал кулаки, поднялся.

– Князь, Иван Михайлович. Не гневись. Ты уже слово сказал, но. Знать хочу. А как докажешь ты на Соборе, что сын он Симеона? То не я спрашиваю. – Глаза он опустил. – То страх мой перед новой Смутой говорит во мне. Поверят ли?

– Отец родной его признает. – Холодно ответил Воротынский. – Пора Касимов вернуть законному владельцу.

Москва. Кремль. Здание приказов

– Что мы делать - то будем? – Проговорил Иван Мартынович, смотря на собравшихся.

Романов, Тарарыков, де Рекмонт и этот десятник, он его имени и не помнил. Но он вез короля Жигмонта, значит Игорь доверял ему как себе.

– Мы? – Усмехнулся Филарет. – А как так быстро стало это мы?

– А что? – Вскинул бровь казацкий атаман. – Не веришь мне?

– Тем кто в Тушино был, веры у меня не так уж много. – Вздохнул Романов. – Хотя, как и всем. – Замотал головой. Перекрестился. – Можешь ты мне не верить. Знаю. Но поговорив с Игорем, понял я одно. Нельзя нам Смуту продолжать. Конец ей ставить надо. А конец ей только через то, чтобы его на царство поставить. Будет другой, большая беда будет.

– А кто осмелится? – Насупился Тарарыков. – Да и кого? Этого татарина, про которого ты говорил? Нового Деметриуса? Да кто поверит?

– Ты бояр не знаешь. Деньги и связи многое решают. Подкупят.

– А войско?

– Тут - то вся беда, Григорий Неуступыч. – Тяжело вздохнул Романов. – Войско не в Москве. Письма есть, да. Но часть воевод отказаться может. Тот же Воротынский. Он может сказать что написал, подписал как все. Одурманен был, одурачен, боялся что повесят, казнят.

– Вот падаль. – Процедил казак. – Хвостом - то юлить он горазд.

– Ты его плохо знаешь, Иван Мартынович. Те люди, что в Тушино были, это… Это иного сорта люди. Да, амбиции, да, полководцы – сотники, воеводы, тысяцкие. – С недовольной миной начал просвещать Романов собравшихся. – Но крупные рыбы, они в боярской думе сидят. Это опыт, это в крови. Это в нас. Я. – Рука его как-то сама собой осенила крестом. – Я устал от этого. Я увидел человека, который… Даже не знаю, как сказать, собратья. Который не корысти ради, а за грехи наши словно встает, за нас всех. И. Можете не верить мне. Потому что я бы ни одному из бояр не верил. Но. Я с вами. А они, каждый свое будут гнуть.

– Это хорошо, Филарет. Только, что делать будем? – Подал голос Тарарыков.

– Не знаю.

– А чего бы нам их всех не… – Атаман показал на шею большим пальцем и аккуратно так по ней провел.

– Всех? Ты как себе это представляешь? И кого, это всех?

– Заговорщиков.

– Так в чем заговор - то? – Начал разъяснять Романов. – Нет его. Собор Земский соберется. Они туда придут и своего кандидата выкрикнут. А мы что? Где Игорь?

– Где-то на псковских землях, судя по донесениям. Но, далеко это, гонцы хоть и летят как могут быстро, но… – Тарарыков пожал плечами.

– Далеко. Не в Москве. Вот беда.

– Так может их все же, того? – Повторил свое предложение Заруцкий. – Нет людей, нет проблемы.

– Кровожаден ты, Иван Мартынович. И как? Мы на них пойдем, они на нас, и Москва кровью умоется. Отличное начало нового. Половина делегатов на Земский Собор здесь и поляжет. Кто-то сгорит. Ведь в бойне еще и пожар поднимется. Это точно. Без него никак. И что? – Романов замолчал, уставился в стол. – Что?

– А что?

– Да развалится все земля наша. Если мы друг друга тут сейчас перебьем на Земском Соборе.

– Игоря возвращать надо.

– Надо. Только время.

– Господа, сеньоры. – Подал голос Франсуа. – А мы можем кроме Игоря предложить еще кого-то?

Все уставились на него с интересом.

– Зачем?

– Сами говорите, Игоря нет. Нужно время. Я как это все вижу. – Он прошел к окну, высунулся наружу, посмотрел во двор.

– Да не томи ты.

– Выставим своего кандидата, который в Москве, который сюда прибыть быстро может или всем известного. Чтобы за него голосовали.

– Так можно Игоря же. Зачем другого. – Не понимал Григорий.

– Больше людей, больше споров. – Задумчиво проговорил он. – Вот, Филарет. Ты к примеру.

– Да нет. Кто на такое пойдет. – Замотал он головой. – Нет. Я священник, Григорий вообще никто для местных, ты? – Он рассмеялся. – Тебя в цари?

– Лучше уж меня. – Засмеялся Заруцкий.

– Больше кандидатов, больше времени. Я бы рекомендовал, как мыслю. Предложить допросить Жигмонта, может он Владислава готов нам… – Француз сам как-то не поверил, что сказал именно нам, сбился, но поправляться не стал. Деметриуса там. Еще кого. Затянем.

– Так-то неплохо, выиграем время. – Погладил бороду Романов.

– А я попробую втереться к ним в доверие.

– Это как? – Удивился Филарет.

– Я сватов к Буйносовым-Ростовским засылаю. Вот прямо сейчас и отправлю людей. Благословения прошу.

– Старший тебе откажет. – Мотнул головой Филарет. – Нет, не люб ты ему. Ты же Игорев человек.

– А младший? Да и сама нареченная Екатериной Буйносова-Ростовская, вдова, согласна.

Все уставились на него.

– Можно поздравить со свадьбой, собрат? – Заруцкий прошел через зал, хлопнул его по плечу. – Я тоже надеюсь, скоро. Как чуть утихнет. Гермоген обещал.

Романов смотрел на них и ему хотелось орать. Сил, противостоять Воротынскому, у них не было. Да, они могли бы запереться в кремле, могли сесть в осаду и не пускать делегатов на Земский Собор. Ждать Игоря. Но вряд ли это было бы воспринято адекватно москвичами.

Игорь должен быть здесь как можно быстрее. – Проговорил Филарет. – Как можно быстрее. А я поговорю с Гермогеном.

Глава 5

Мы отходили быстро. Вначале шли по правому берегу речушки Череха, против ее течения, а потом углубились в леса. Проводники, мало-мальски понимающие как нам двигаться, у нас имелись.

Ну а там, где-то чуть южнее и восточнее от Великих Лук, к Порхову шло мое основное войско.

Видно было, что отдых и стояние в течении суток между Псковом и Порховым хорошо сказалось на людях. Они отдохнули после постоянной тряски в седле, привели себя и коней в порядок. Далеко не все понимали что происходит. Лишь люди из сотни Якова, видевшие всю постановку, были удивлены и насторожены. Не нравилось им что я, государь их, с такими вещами играю. Да, хитрость военная, но накликать на себя беду показывая что болен, можно. По их мнению, можно.

Полковники, сотники молчали. Никто ничего у меня не выспрашивал. Приказ есть приказ. Надо отходить, значит надо. Да, уверен, они хотели нестись к Пскову и вступать в него как победители, как люди государя, но это было чревато тем, что ночью псковский кремль был бы осажден, и нам все равно пришлось бы сидеть там в осаде, отбиваться от вылазок и ждать основное войско. Сколько бы людей погибло?

А я рассчитывал потратить чуть больше времени, но обойтись почти бескровно. Был такой план.

Остаток дня и весь следующий день пролетели в походной рутине. Ни связи, ни вестовых из дальних городов. Разведка, переходы, отступление. Мы отлично показывали тем, кто остался там на севере,новгородцам и псковичам, что удираем. Даже дозоры, что прикрывали нас с тыла от нежелательного контакта с возможными преследователями, были малочисленны. Без них идти я не считал адекватным. Уж так пренебрегать разведкой нельзя. Но была у меня почти стопроцентная вера, что новгородцы пойдут ко Пскову. А еще была уверенность, что шведы тоже туда подступят. Может не сразу, но как только узнают о разгроме Лисовского, сразу ответят.

Пока ехали, я переговорил с Сапегой о своих соображениях. Узнал у него о времени плавания и пути от Швеции, где там черт знает собиралось войско?

Ответы были размыты. Ясновельможный пан пребывал в смятении. До сих пор не отошел он от моего предложения и требования отправить гонцов к Ходкевичу. Они уже ушли, а Сапега все думал и думал о том, что же было там в моем письме.

Но даже такие нечеткие слова говорили, что либо шведы готовились заранее. Собирали силы в Выборге, или где-то еще в Финляндии и Ингерманландии. Либо могли располагаться очень ограниченными силами. Усилить корпус графа Иоахима Эрнста Мансфельда значительно, не занимаясь подготовкой ко вторжению заранее, можно было максимально четырьмя, может быть пятью тысячами. И, по мнению Сапеги, эти люди вряд ли были бы хорошо обучены.

Основные опытные войска сражались в Ливонии, набирались опыта там и были разбиты и рекрутированны мной, корпус Делагарди. То что произошло с этими людьми, самыми закаленными, полезными и нужными сейчас Швеции, было отличным моим ходом. В целом, я - то как раз и рассчитывал, что использование шведов как наемников вдали от границы, обескровит их ударные силы. Не позволит произойти какому-то значимому восстанию. Не воевали бы шведы против шведов. У них Смуты нет, и в целом их войско на текущий момент, если сравнивать с нашим и польским, наиболее прогрессивно. Тренированные люди, понимающие хотя бы в общих чертах что они сражаются за отчизну. Так сказать, войско национально ориентированное. Хотя конечно доля наемников там была еще значительна.

Что до скорости.

Море давало огромные преимущества в мобильности. От Стокгольма, Выборга и иного портового города на Балтике, войска можно было перебросить очень быстро. При самых идеальных условиях, меньше недели. Но понятно что такого не бывает, и войско у Нарвы могло появиться недели через две после того, как Швеция решилась бы на поход.

По мнению Сапеги, Выборг и окрестные земли истощили свои ресурсы. Финляндия и Ингерманландия стали основной для сбора войска Делагарди. Все толковые люди, кто мог держать оружие в руках и обладал опытом, уже воевали. А следовательно Стокгольм.

Медленно, очень медленно.

Единственный вариант, который я видел для помощи новгородцам со стороны шведов. А это, я уверен, должно было произойти, были силы Мансфельда. Как ни крути, но большие воинские контингенты подтянуть северяне не успевали. А тут и опыт, и артиллерия, которую можно снять с крепостей, кораблей. Собрать хоть что-то. Ну и готовый хороший, быстрый путь вдоль побережья, а потом река Нарва, озера, и вот он Псков. По воде гораздо быстрее и проще.

Я думал над этим, и в целом понимал как противодействовать. Но! В очередной раз связность, невозможность отдать четкие приказы, побудить к действию, вызывали в душе моей злость. Сейчас бы Просовецкому начать действия в Ливонии, от Пскова и на юг. А как это ему передать?

Никак.

Поэтому приходилось пользоваться и рассчитывать на то, что есть.

К вечеру, следующего за ложным отравлением дня, мы наконец-то добрались до войска. Сказать что люди в нем рады меня видеть, ничего не сказать. Воинство салютовало, выкрикивало славу, хвалебные слова. Лагерь весь галдел несмотря на тяжелый дневной переход.

А я с места в карьер тут же организовал военный совет. По итогам которого понял, Репнин Александр Андреевич в целом неплохо справляется и, скорее всего, можно ему поручить то, что я хотел делать сам на севере. Бить шведа. Силы на это у нас были, а мне. Мне нужно было в Москву.

Письма, что скопились в войске, были недобрыми.

Григорий в последних писал о том, что множество кандидатов на Земский Собор в столице, что работа его идет полным ходом, что казна пополняется. Но между строк чувствовал я волнение человека, их писавшего. И некоторые фразы, понимал это пишущий их или нет, были писаны так, что вызывали вопросы.

Оно и понятно, одно то, что в Москве собралось много людей со всей Русской земли не повышало спокойствие населения.

Нужно быстрее решать все здесь и нестись туда.

В целом, за пару часов совещания, я понял то, что войско крепко, моральный дух высок. Никто не ощущает какого-то подвоха со стороны Москвы. Все знают, там собирается Земский Собор, но без Новгорода и Пскова, а также иных северных городов поменьше, по типу Архангельска, Вятки и прочих, не пройдет он. Дескать, Смута сколько была, сколько ждали? Дождались, можно и войско подождать. До первых холодов и морозов.

Снабжение идет справно. Сообщения через вестовых тоже более менее. Не идеально конечно, это не скорость вестовых и почты и тем более не телеграф и телефон, но кое-какое понимание о происходящем имелось. Сапега стал более довольным, и пару раз даже улыбнулся, сидя на военном совете чуть особняком, как приглашенный гость. Ему понравилась весть о том, что дядька его ушел на запад, провел там малый совет с шляхтой, и собирался созывать большой сейм. Вначале всем Великим Княжеством Литовским решать, а потом уже и Речью Посполитой, кто править ими будет.

Дела там затевались нешуточные.

После того, как совет был завершен уже в темноте, я замер у шатра. Смотрел как расходятся мои полковники и воеводы. Они особо не разговаривали друг с другом, каждый знал свое дело и хотел отдохнуть до утра. А уже с рассветом раздавать приказы людям, подчиненным.

Сапега удалился с тремя прибывшими с письмами шляхтичами. Ему предстояло говорить с ними и глубже понять что творится в Речи Посполитой. А я посмотрел на звездное небо, вздохнул. Рядом сопели Богдан и Яков. Пантелей и Абдулла с Ванькой занимались обустройством лагеря.

Всем вестовым был дан приказ. Самый важный. Что если кто летит из вражеских посыльных в войско, никаких речей не вести. К государю не направлять, говорить что болен он, и воевода Репнин Александр Андреевич за него. То есть за меня.

В том, что такие гонцы появятся завтра, я не сомневался. Поэтому предупредил заранее. Понятно, что далеко не все в лагере, а особенно те кто ушел в дальние дозоры, сможет выполнить приказ. Кто-то банально не поймет. Кто-то не получит информацию из-за дальности плеча коммуникаций, но хоть как-то обезопасить себя было нужно.

Мы планировали постоять сутки, показать замешательство. Утром я должен понять, двинулась ли сила новгородская от Порохова к Пскову? Если да, то готовится осада или штурм. Но тогда, откуда силы. Если нет… План чуть изменится.

А пока меня ждал разговор с иноземцами.

– За мной. – Проговорил я Якову и Богдану.

Втроем мы двинулись через полянку с огромным шатром, и я окликнул Вильяма ван Вриса.

– Инфант, или теперь мне говорить император? – С приличным акцентом выдал голландец. Давно я его не видел, улыбнулся.

– Пока что это не так важно. Скажи. Алистер Мюррей, он же здесь, в войске?

– Да, капитан над шотландцами. – Насторожился голландец. – Что-то? Что-то не так с ним?

– Да нет. Поговорить желаю.

Вильям махнул рукой, и мы двинулись в лагерь наемников. Прошли дозоры. Все же войско мое было большим, и каждый отдельный отряд, каждое малое воинство, стояли чуть сами по себе. По факту все делилось на пехоту и конницу, и еще по принципу – иноземцы, казаки, дворяне. Но тут было у меня намешано много, еще и пикинеры Серафима были. Поэтому как-то так выходило, что каждая тысяча, каждый полк, были обособлены.

– Не ропщут наемники? – Спросил я голландца, пока мы двигались через лагерь.

– Нет. С чего? Оплата лучше чем у Шуйского.

– Там серебра нет, нет меха. Ды, мы им заплатили, а что потом?

– От Григория были письма, нашел он, до зимы точно хватит, а так как ты воюешь… – Голландец сделал реверанс, на лице его заиграла улыбка. – Уже не им, тебе платить придется.

Пока говорили, добрались до иноземной части лагеря, и довольно быстро был найден шатер капитана Алистера Мюррея. Он с людьми готовился отдыхать, проверял снаряжение, отдавал последние приказы.

– Здравствуй. – Перешел я на французский.

– Здравствуй, инфант. Чем я обязан такой высокой части? Видеть тебя, это добрый знак. – Поднялся, поклонился, пытаясь подражать моим людям, капитан.

– Я к тебе по делу. Письма, что писал ты своим людям. Что с ними?

– Ушли. – Улыбнулся он. – Это же давно было.

Что-то он темнит.

– Это я понимаю. Ответ, ответ какой-то есть?

– Пока нет. Сам понимаешь, очень и очень далеко твоя страна.

– Надеюсь письма не шведам? – Хмыкнул я. – Про них с тобой говорить хотел, да и вообще. Изменилось очень и очень многое.

– Да. – Кивнул он. – Изменилось. Но я, и все мы наемники, люди не такие уж и большие. Да, у нас есть связи. Да, мы понимаем, как и говорили тебе тогда после славной победы. Виват! Виват! Игорь Васильевич! – Выкрикнул он вскидывая руку.

– Ты чего? – Удивился я.

– Помнится, мы с тобой когда говорили, пытались сделать это несколько незаметно. – Продолжал ухмыляться шотландец.

– Да. Но у меня к тебе помимо этого вопроса, есть еще несколько. Очень и очень важных.

– Я весь твой. Инфант. – Он махнул рукой. Шатер мой все же не так велик, как у полковников, но мы можем переговорить там, если тебе это нужно.

– Можно и здесь. Много твоих понимает французский?

– Нет, не многие. Да и я больше о твоих людях. Своим более менее доверяю. А при тебе этот лях.

– Что, не по нраву?

– Он латинянин.

– Черт он. – Усмехнулся я, продолжая говорить на французском. – Он из Великой Литвы, а они не так давно верили в древних богов лесов и полей. Меняют веру как перчатки. Надо будет, станут вашими, надо, моими. А пока выгодно быть латинянами.

– Ох, как ты глубоко смотришь. Не думал я так про Сапег.

– А зря. Добрая часть Великой Литвы такая. Они там и не Литва вовсе, а мои сородичи, русские. – Смотрел на него внимательно, ждал.

– Думаю, мы не о Сапеге говорить будем дальше. Дьявол с ним. – Капитан указал на сваленные вокруг костра деревья. Его люди, видя мое появление, отступили, куда-то исчезли, стали заниматься своими делами. – Прошу. Вина не предлагаю, не богат.

– Не стоит. – Я и мои сопровождающие расселись. Костер приятно грел ступни ног. Я вытянул к нему еще и руки. Все же вечера уже были промозглые, особенно здесь на севере. Чувствовался приход осени. А за ней зимы.

– Что скажешь про шведов?

– А что? Они наши союзники. Если говорить о большой войне. Они не любят латинян ляхов, и не очень жалуют латинян германцев. Но… – Он улыбнулся, многозначительно сделал паузу, поворошил ветви в костре. – Они так же не любят Ганзу. Пока не грянула буря и пока не полыхнуло пламя войны, мы. Мы грыземся. Как и латиняне. За землю, за власть. Но если начнется война за веру. Это будет иная война, и она сплотит нас.

– Как думаешь, кому из шведов можно доверять?

Я спросил это специально максимально прямо. Понимал, что самый логичный ответ, никому. Но мне все же хотелось бы с кем-то говорить.

– Никому. – Усмехнулся и подтвердил мои ожидания наемник. – Я писал Густаву Габриэльссону Оксеншерна. Это представитель довольно высокого рода в Швеции. Он достаточно влиятелен в рискроде

– Оксеншерна. – Протянул я, запоминая.

– Да. Он весьма толковый человек. В Швеции все, ну почти все, как у вас. – Капитан все больше расплывался в улыбке. – Как и у нас. Да и везде. Король, вокруг него пэры. И каждый тянет на себя. Вот этот Оксеншерна, он очень хитер, и пытается усидеть посередине, катаясь на перетаскиваемом покрывале. Его брат. Молодой аристократ, почти ровесник принца Густава Адольфа. Они близки с ним, насколько я знаю.

– И что ты думаешь? Что насчет мира?

– Мир. – Поскреб подбородок наемник. – Никогда не думал что я, человек получающий деньги за войну, хотел бы мира. А сейчас я его действительно хочу. Мира между тобой и шведами.

– Кто-то очень хочет раздуть войну. – Хмыкнул я. Достал письмо, протянул, и смотрел за реакцией.

Капитан принял бумагу, посмотрел на меня, на нее. Пока не открыл.

– Ты уверен, что хочешь, чтобы я это смотрел, инфант?

– Да. Я думаю отправить это письмо самому королю. Но хочу, чтобы ты прочел его и сказал свое мнение.

– Королю. Думаю лучше принцу. Карл стар и зол. Зол на саму жизнь. – Пожал плечами наемник. – Он может не понять. Не из-за глупости, нет. Он очень умен. Скорее из-за того, что привык никому не доверять, а тут такое. От врага. Ведь ты не думаешь, что сможешь стать ему другом.

– Нет. Если ты пытаешься провести параллель с Сапегой. – Улыбка расплылась на моем лице. – То я тебя удивлю. Я знаю, что он мой враг.

– Вот как?

– Читай.

Алистер Мюррей погрузился в текст.

– А потом передай своему полковнику. – Я кивнул в сторону Вильям ван Врис, и тот только кивнул.

Прошло несколько минут и мы заговорили вновь.

– Дерзко. – Произнес одно слово капитан. – Уверен, Карл не имеет к этому отношения.

– Думаю он бы не писал вообще ничего, пока меня не выбрал бы Земский Собор. – Выдал я свою версию. – Это попытка нас стравить. Попытка не дать мне уйти в Москву. И попытка ослабить Швецию. Это выгодно только латинянам. Ни мне, ни королю это не нужно. Думаю, мы могли бы договориться.

– Могли. Могли бы. Наверное. Но… Ты задел шведское самолюбие.

– Делагарди?

– Да.

– У меня к тебе два вопроса. Первый, связанный с этим письмом. Ты можешь отправить человека? Найти среди наемников шведа. Кого-то верного королю, чтобы он добрался прямо до самого верха? – Я посмотрел на шотландца, потом на голландца. – И ты, мой друг. Вильям. Что ты скажешь?

Он как раз завершил чтение. Качнул головой.

– Думаю… Думаю я найду людей. – Проговорил за шотландского наемника голландец.

– К королю, нет. А к Оксеншерна. Отчего бы и нет? Только…

– Только не они ли стоят за всем этим?

– Все может быть. Дело же не только в том, что скоро будет большая война. Дело в борьбе за власть. И я, инфант, вот здесь мало что тебе могу сказать. Я знаю что риксрод, шведская аристократия ненавидит и проклинает Карла за его жесткость. Возможно кто-то из них решил вонзить ему нож в бедро. Твой нож. И не в спину, это уж точно. Если ты начнешь действовать в Ливонии. О… Но я бы не хотел, конечно, воевать против шведов. Но если надо, я и все мы, сделаем это. В отличии от тех, кого ты отправил на юг.

– Да. – Кивнул ему. – Я тебя услышал.

– Какой твой второй вопрос?

– Думаю королю тоже пришло такое же письмо. – Хмыкнул я, смотря ему в глаза. – Кто-то из моих людей написал ему гневное требование. Хотя. Хотя я и сам был не очень-то сдержан, когда после разгрома Делагарди писал шведам.

Наемники задумчиво смотрели на меня, и через пару мгновений оба согласно кивнули.

– Так вот. С Сапегой я говорил, хочу узнать ваше мнение. Можем ли мы ждать войско шведов под Псковом через неделю или две? До зимы?

Глава 6

Алистер Мюррей помолчал некоторое время. В глазах его я увидел задумчивость.

– Хм. Инфант, это сложный вопрос. Я… – Протянул он, погладил свой подбородок. – Я не настолько хорошо знаком с тем, что происходит при дворе. Думаю. Думаю, раз с Сапегой ты уже говорил про это. Все же он твой гость, хоть и не любим нами. Несколько не любим. Он тебе сказал что-то толковое?

– Ну так что? – Настаивал я. – Я бы не спрашивал, шотландец, если бы не хотел узнать твоего мнения.

– Когда собирались силы для похода в Русь. Та самая команда Якоба Понтуса Делагарди. – Неспешно стал говорил иноземный полковник. – Я слышал, и думаю это правда. Король собирал войска в Стокгольме. Пытался сделать это. Это было год назад. Думаю, это для того, чтобы ударить по Речи Посполитой с двух сторон. Так же. Я слышал от некоторых шведов во время похода, что… – Он усмехнулся. – Ты пойми, инфант, твоя страна, она… Она не похожа на наши. Даже горы Шотландии, самые северные, дикие, заселенные дурными и злыми моими соплеменниками, куда не суется никто с юга, и то. Да, ваша зима, это сущий холодный ад. Знаешь, в прошлые морозы, когда мы шли на юг с Делагарди и Скопиным. Иногда. Иногда по утрам я молился Деве Марии. Я порой думал, что лучше бы сдохнуть и отправиться в ад, куда же еще мне идти. Отчего? Да оттого, что там тепло! Тепло, инфант.

– Ближе к делу. – Костер рядом с нами потрескивал, к небу поднимался дым, а в разные стороны летели искры. – Думаю, эта зима будет теплее.

– Теплее… Теплее! – Он начал смеяться, прямо от души. – Если бы так. Очень не хотелось бы вновь смотреть в глаза моих умерших собратьев. Синих и окоченевших.

– Ближе к делу. – Повторил я, показывая интонацией, что его пространные заявления не к месту и не ко времени. Вокруг нас стояла ночь. Да. Завтра я не планировал выступать к Порхову. Нужно выждать, нужно дать им время осознать, что все получилось. И только потом действовать.

– К делу. – Он перестал смеяться. – Не… Как это у вас? Не гневились. – Выдал он на ломанном русском. – Инфант. Так вот. Некоторые шведы сетовали на то, что не остались в Выборге. Думаю там тоже есть резервные силы. Сколько их? Я не знаю. Да и никто из нас, ушедших с Делагарди, не знает. И конечно, Ливония. Там Мансфельд. Он, конечно не такой толковый человек как ты, но верен короне до мозга костей. Да, Ходкевич бил его. И это злило корону. Я слышал недовольство среди… Среди аристократов, с которыми говорил во время сборов. – Он сделал паузу. – Если бы я был на месте Карла девятого, я бы…

Алистер Мюррей замолчал.

– И?

– Думаю. Я не так молод как ты, инфант. Мысль моя не так быстра. Смотри. Давай скажу прямо, что думаю. Без… – Он глянул на Богдана, на Якова, замерших за моей спиной. Покосился на Вильяма ван Вриса. – Без эмоций, и мыслями, которые хочу приписать Карлу. А то. Твои парни отсекут мне голову.

– Да ну? С чего?

– Потому что на месте Карла, я бы проклинал тебя последними словами. – Ухмыльнулся он.

– Говори. – Хмыкнул я в ответ. – Говори, думаю мои люди тебя не очень понимают, кроме. – Кивнул полковнику, голландцу. – Кроме него. А он из ваших. Из наемников. Не вспыхнет от острого словца.

– Хорошо. Прости, инфант, если буду груб. Но как умею. Ты для Карла, словно злобный волк, зверь влетевший в его… Дьявол. Даже не так. Ты сущий дьявол. Смотри. Карл воюет с Сигизмундом. Оба они Ваза. Оба ненавидят друг друга. Оба те еще гордецы, и готовы перегрызть друг другу глотки. И Карл проигрывает, постепенно. И тут он видит. Ого! Русь! Смута! У вас проблемы. О ужас. Есть шанс, что Деметриус сговорится с Сигизмундом, или… – Лицо его стало совершенно лисьим, хитрым, глаза блеснули. А я отметил, что этот крупный и кажущийся простым воякой человек, был весьма нетривиального склада ума. Недаром был капитаном наемников, человеком уважаемым и свои людьми и теми, с кем имел связи.

Он был вхож в высокую политику, понимал расклад, что и как. Такого нельзя упускать. Но, он ненавидит нашу зиму. Чем приманить его и купить?

Пока раздумывал, шотландец продолжил:

– Инфант. Что дальше? Дальше все меняется, и некто… Как его, Шуйский! Новый царь. Выгодный и полезный. Но разве можно это показать? Нет, конечно нет. Но Русь, погрязшая в Смуте, и ее новый царь нуждаются в помощи. А что если не помочь? Тот, кто сядет на трон, может оказаться шляхетской продажной, хм… Ладно. Скажу проще, человеком Сигизмунда. Люди Карла договариваются с вашими, с людьми Шуйского. Конечно на выгодных условиях. Собирается войско. Якобы бить повстанцев против законного короля… Кесаря. – Он задумался, повел головой. – Да, царя. По факту что? Это войско бьет на вашей земле шляхту, стоящую за повстанцев. А потом, потом Делагарди идет отбивать Смоленск, и может утереть нос Сигизмунду. Звучит как план?

– Да. – Кивнул я. Все же я давно это все понимал. Но решил выслушать.

– И тут появляешься ты. Какой-то человек с юга. Татарин! Уверен, Карл считает тебя именно татарином. Казак? Может быть. Раз с юга, то кто?

– Разве это важно?

– Да, было бы, будь ты магометанин. Думаю очень важно. А так. Карлу важен факт его вклада и того, что он получает взамен. И. Ничего! Делагарди разбит. Матерь божия! Лучший полководец короля. Войска нет. Да, наемники не люди Карла, но шведы, что были с Якобом, тоже исчезли. Растворились где-то на просторах необъятной твоей страны. И ты пишешь ему гневное письмо. Что мол Делагарди у тебя, что теперь царь ты, и соглашений с Шуйским не признаешь. Кто ты для Карла?

– Большая проблема.

– Вот. И что бы сделал Карл? У него войска в Лифляндии. Их давит Ходкевич. Своих сил мало. Есть резервы. Думаю есть. Но их хватит на один удар. Думаю да, на один.

– Я бы замирился, попробовал договориться вновь. Я ничего не теряю, кроме. – Улыбнулся я. – Кроме репутации.

– Инфант. – Шотландец пристально посмотрел на меня. – Инфант, я… Ты. – Он вздохнул, явно подбирал слова. – Это же не так. Ты бы повел войско сам, разбил бы, взял в плен, обманул, закружил. Господь бог, ты сотворил бы что-то, словно древний бог войны Марс.

Я засмеялся без какой-то тени сомнения. Чисто, откровенно. По дружески хлопнул шотландца по плечу. Он был очень удивлен, потом улыбнулся в ответ, подождал пока эмоции мои утихнут, и продолжил.

– Карл не может замириться. Весь его авторитет, его власть, строятся на страхе. Он, заходя на престол, убил верхушку риксрода, недовольную его кандидатурой и пытающуюся мешать. Инфант. Карл нанес бы удар. Один, но болезненный и ощутимый.

– Доказал бы, что он в праве. Или погиб бы сам.

– Думаешь, он повел бы людей сам? – Вскинул я бровь.

– Думаю да. Все или ничего.

– И скольких бы он собрал? Как быстро?

Шотландец потер переносицу.

– Инфант. Это только мои мысли. Это не истина. Шведы и шляхта считают твое войско… Хм. Московское войско бедно. У вас хорошие пушки. Но, одно сражение, и их нет. У вас слабая не стойкая конница, слабая пехота, почти нет пикинеров. Стрельцы… Ну… Вы воюете от земли. Закапываетесь в нее как кроты, строите частоколы. Но тоже не очень хорошо. Бестолково. Тактика засад работает, но она работает если войско зашло далеко на вашу территорию. И если оно идет по земле, по вашим… Иисус, у меня язык не поворачивается назвать это дорогами.

– Ты же понимаешь, что это не совсем так. – Усмехнулся я. – Уже не так.

– Уже. Но про это знаем мы с тобой. Про это знает Сапега и малая доля шляхты. Кто про это знает в Швеции? – Он пожал плечами. – То, что происходило с этим вашим, как его… Псковом. С Новым градом. Все это пахнет деньгами швеции. Но! Ты пойми. Карла хотят скинуть. Поэтому он может и повел бы людей сам. Решился доказать тебе… Даже больше себе, и тем, кто замышляет против него недоброе. Доказать, что сила все еще с ним. Но риксрод все помнит. Думаю. Думаю они бы подстроили его смерть где-то в бою. Их бы устроили и его и твоя смерть. Полное безвластие на твоем севере, где можно было бы заходить и брать земли. Но, не руками Карла.

– Король умер, да здравствует король. – Подытожил я.

– Отличные слова, инфант. Ведь у Карла есть два наследника. И Густав Адольф уже вполне может сесть на трон. И, уверен, он будет сговорчивее чем старик.

– А не думаешь ли ты, что при таком раскладе, Карл может быть уже мертв?

– Я не колдун. Не гадалка, инфант. Но думаю, что если шведы придут, то их стоит ждать в самое ближайшее время под Псковом. Либо. Либо не ждать.

– Весна?

– К весне Карла уже сожрут. Если он не договорится с тобой. Поэтому, либо гонец с предложением тайных переговоров. Либо войско. Так думаю я. Простой наемник Алистер Мюррей.

– Вильям. – Я перевел взгляд на молчащего шотландца. – Что скажешь?

– Толково.

– Нам нужно найти несколько человек из наемников, кто сможет наладить нашу переписку с королем, или хотя бы с кем-то, кто в Швеции принимает какие-то решения. – Проговорил я. – Суть в том, что я готов обменять Делагарди на обещанные Шуйским земли. А… – Выдержал паузу и решил просветить этих двоих. – А Сигизмунда готов выдать им на суд. Дела семейные, пускай Карл, или его сын, если старик уже мертв, решают это сами.

– Инфант. – Алистер с удивлением воззрился на меня. – Сигизмунда, шведам? Это отличный ход. Думаю они хорошо заплатят.

– Мне нужен мир. Им нужен мир. Так какого черта мы воюем? – Усмехнулся я. – Им нужно наше зерно, пенька, лен. А мне для этого нужен выход в Балтийское море без ограничений. Вроде бы сделки честные.

– Знали бы они, кто им противостоит… – Улыбка Алистера стала широкой, почти как у Чеширского кота из Алисы. – Они бы подписали все. Инфант. – Он поднялся и сделал мне реверанс.

Мы поговорили еще немного, и с более-менее спокойным сердцем, я двинулся проведать болезного воеводу. Пока шел, думал. На севере все закручено, но узел я вроде бы разрубаю, разгрызаю. Еще немного, и надо мчаться в Москву. Земский Собор ждать не будет. Войско мое с рассветом должно раскинуть вокруг себя усиленную сеть вестовых. Всем им уже велено вести разведку и пускать слухи. Каждый знал, что в случае какой встречи и разговора, для всех неведомых людей, гонцов, вестовых, не знающих особое слово, не из своих, Игорь Васильевич болен.

А что новгородцы, которые ушли со мной?

Воевода плохо перенес долгий марш через леса. Петр Никитич Шереметев впал в забытье. Его люди заботились о нем, а я приказал отправить к нему лучшего лекаря. Вроде бы он был в сознании часть дня и ночь отдыха, а также завтрашний день пошли бы ему на пользу. Но яд все же очень силен. Не имея нормальных антидотов, не понимая сути этой отравы, я сделал все что мог. Все же не имел я медицинского образования. Тактическая медицина повышала выживаемость на поле боя, а вот после, то что должен делать профессиональный медик, лекарь. Этого я не знал.

– Здравствуй, государь мой. – Из палатки, к которой я подходил, мимо опускающих глаза новгородцев, готовящихся ко сну, вышла Анастасия. Она поклонилась мне низко. И я приметил дрожь в ее теле.

Да, я как-то не думал, что она здесь. В Великих Луках не осталась, хотя я как-то рассчитывал на это. Все же крепость лучшее место для Лисовского. А я ей поручил лично за него отвечать. Неужто ослушалась.

– Как он? – Спросил я спокойно.

– Он? – Она дрогнула, видимо не сразу сообразила о ком я.

– Шереметев. Отравленный.

Она вскинула на меня глаза, казалось вот-вот заплачет. Черт! Так дело не пойдет. Если при виде меня она каждый раз будет пытаться разреветься, шумом и злостью тут не обойдешься. Да и в целом плевать. Теперь я с ней и не покидаю ее. Вряд ли в такой ситуации она станет объектом нападок. А я, я царь.

– Анастасия. Как ты? – Я подошел, остановил ее очередной, глубокий поклон. Взял ее за плечи.

За спиной моей завозился Богдан, а Яков в своей манере закашлялся. Но слышно в этом кашле было что-то несколько большее.

– Я. Государь. – Она дрожала, и я обнял ее. После чего она всхлипнула и простонала. – Я так боялась за тебя. Я…

– Все хорошо. Теперь все будет хорошо.

Кремль. Москва. Задворки царских палат. Место, где они выходят к покоям патриарха.

Заруцкий ощущал себя мальчишкой. С одной стороны это злило, а с иной. Молодость, это же замечательно, сила, стремления, желания. Да, опыта нет, но сейчас - то у него есть все. И Марина, его Марина дала ему вторую молодость, от которой хотелось плясать гопака. Словно крылья выросли за спиной.

Он стоял в тени, не старался особо таиться, но и не пытался привлечь к себе излишнее внимание. Его и так видели, и знали. Уже не первый раз он стоял здесь на задворках патриарших хором. Вспоминал.

Полуприкрыв глаза, он мыслил, мечтал, думал.

Перед взором появилась она. Тогда, когда в первый раз он ее увидел, это был их военный лагерь. Люди, пирующие в свое удовольствие, кричащие, возлияющие, поющие. Обычный шум и гам их казацкого лагеря. Что-то они тогда отмечали. То ли славную победу, то ли… Да какая разница. Казаку что жизнь? Походы, бои, война и круг братов. Краткая молитва и все по новой. Вот она их жизнь.

И тут в нее ворвалась она. Проехавшая в сопровождении охраны. Появившаяся из темноты и в темноту удалившаяся, бросившая на него свой томный взгляд.

Тогда он поднялся, замер. Уже тогда что-то внутри него изменилось. Словно выстрел в сердце.

Кто-то из служилых людей остановился, гневно произнес, что мол казак, хоть и атаман, смотрит на шляхтянку, царицу. Царицу? Царицу! Да она в тот миг стала его царицей. И не важно чья она была. Именно тогда он понял – она его. Служилого того он окинул таким взглядом, ощерился как дикий зверь, и тот понял, связываться с Заруцким не стоит. Толкнул скакуна и убрался подобру поздорову.

И с тех пор каждый раз, когда видел ее, когда находился рядом, не мог насмотреться. И каждый раз сердце билось, словно он летел на всем скаку в битву с невиданными врагами.

– Зшдрасштвуй Иван. – Голос ее заставил дрогнуть, вывел из оцепенения.

– Здравствуй, краса моя, ненаглядная. – Улыбнулся он, смотря на то, как она вышла к нему. Замерла в паре шагов.

Он тоже стоял, не подходил, наслаждался ее ликом. Волосами, глазами, всем естеством. Казалось он даже вдыхает ее аромат, наполняется ею.

– Ты просшил говорить сшо мной? Чшто сштрясшлось? – Она была обеспокоена. И Заруцкий с трудом удержал себя от того, чтобы не подойти, не обнять, прижать к себе и не увезти отсюда.

– Я все разузнал. Все понять хочу… – Слово далось ему сложно, но все же он проговорил после краткой паузы. – Хочу услышать твой совет.

Она вскинула бровь. Он, казак дикий, необузданный, решил советоваться.

– Ты. Ты мое все. И я сделаю так, как ты скажешь. Потому что все это. – Он пожал плечами, не отрывая от нее глаз. – Все это ради тебя, меня и нас.

– Я сшлушаю.

– В Москве заговор. С одной стороны люди Игоря Васильевича. С ними, вроде, Романов.

– Хитрый черт. – Процедила Мнишек, на этот раз даже без акцента.

– Да. Но думаю, здесь он с ними. Краса моя. Против них. Воротынский и Буйносов-Ростовский. Думаю казанцы, астраханцы, касимовцы и еще кто-то. Стрельцы московские, они же воротынские. Сила немалая.

Лицо Мнишек стало напряженным. Она тяжело вздохнула.

– Плохо. Я думала всше не так… Не так сштрасшно.

– Все не так и страшно. Я пришел к тебе за тем, чтобы решить. Что?… – Он опять сбился. – Что делать нам?

– Нам, Иван? – Она была еще больше удивлена.

Он замялся, ощутил себя совсем безусым юнцом. Стоял, смотрел на нее, пожирал глазами.

– Говори усшже. Иван.

– Ты… Ты моя, а я твой, Марина.

– Господь бог… – Она опешила. – Иван.

Желваки заиграли на его лице.

– Ладно. В Москве может быть небезопасно. Я. Я могу забрать тебя, и мы…

– Уедем? Куда?

– На Дон. – Вздохнул он.

– Иван. – Качнула она головой из стороны в сторону. – Там ничшего нет. Чшто нас там жшдет? Твои люди? Год, два и… Кто-то ресшжит чшто он сшильнее. А ты… – Она опустила глаза. – Я твоя… – Господь всемоугщий. А ты мой. Это… Иван. Я… – Казалось лед в ее душе растопили эти слова. – Я сшжделю тебя сшлабым. Там. А зшдесь в Мосшскве, нет. Сшдесь я твоя сшила.

– Хорошо. Поэтому и пришел спросить совета. Ты. – Он опять вздохнул, напрягся. Признавать, что женщина в чем-то лучше его, даже такая, было нелегко, ой как нелегко. Но здесь он хотел быть с ней, всей душой, всем телом. – Выслушай меня до конца и скажи свое слово.

– Хоросшжо. – Она пока не поднимала глаза и ее голос, казалось, немного дрожал. Играла ли она? Или правда слова так ранили ее душу?

– Я могу… Мы можем… Воротынский сильный противник, но я могу убить его, убить их всех. Черт. – Он с силой саданул по дереву кулаком. – Ради тебя я перережу их как свиней. Но, что будет потом? Потом нам придется бежать. А ты этого не хочешь.

– Это очшень опасшно, Иван. – Она вновь качнула головой.

– Есть еще вариант. – Он буравил ее взглядом. – Встать за них.

– Зша них? – Она вскинула глаза и в них, он был в этом уверен, казак разглядел слезы. – Зша них? Зша заговорщиков, это против…

– Да. – Процедил со злостью Заруцкий.

– Ты понимаесш о чшем говорисшь?

– Да. Марина. Моя Марина. Понимаю. – Желваки вновь заиграли на его лице.

Глава 7

Кремль. Москва. Задворки царских палат. Место, где они выходят к покоям патриарха.

Мнишек замерла, смотрела не него и лицо ее менялось. Вначале там было непонимание, потом удивление, потом страх. Она глянула по сторонам, перекрестилась.

– Чшто ты такое говорисш? Иван. – Прошипела она раздраженно. – Есшли усшлышат то нам… – Она поймала себя на мысли, что сказала именно «нам», а не «мне». Тот казак, этот дурак, был ей по настоящему дорог. Любила ли она его? Сложно сказать. Она вряд ли когда-то испытывала до этого такое чувство. Ее учили быть иной. Расчетливой, холодной, безэмоциональной. Любовь, это все только в книгах. Милых, забавных, интересных и таких манящих. Но в этом мире… Разве есть она любовь?

Правда за последние недели старик патриарх много говорил с ней. И возможно, возможно в сердце теперь что-то и теплилось. Потому что этот казак был важен для нее. И, Господь свидетель, она хотела от него детей. Двух, трех, может даже пять. Но то что он говорил. Нет, он не понимал всего. Слишком высоко, как это бывает с мужчинами, ставил себя, слишком высоко нес.

– Я. Марина. Я спрашиваю тебя. – Слова дались Заруцкому с трудом. – Я здесь для этого.

– Ты сшмотрел в его гласша? Говорил сш ним? Он… – Она скривила лицо. – Он только сш виду мальчисшка. Он…

– Марина. Он далеко. В Москве заговор. Люди Воротынского, так говорит Романов, нашли какого-то еще царика. Царька, вора, да черт знает кого. Будут выкликать его на Соборе.

Она смотрела на него, покачала головой.

– Игоря мосшно предать только тогда, когда я сшвоими гласшами увисшу его труп.

Заруцкий вскинул бровь.

– Марина.

– Не чшьи-то сшлова, не чшьи-то весшти. Ничшто не сштанет досштаточшным докасшательством его смерти. Иван. А пока он сшив. Нет. Ты сше был сш ним? Ты говорил сш ним? Расшве ты ничшего не понял?

– Он. – Иван Мартынович хмыкнул, слова этой женщины глубоко впились в его душу и погрузили в некоторые раздумья, поэтому говорить ему было не так просто. – Он весьма мудрый человек. Мудрый. И… Словно ему сотня лет. Или больше.

– Ты верно понял. Я не сшнаю, кто он такой. Но сшамое посшледнее, чшто я шочу в сшвоей сшизни, так это всштать против него. Я усше пыталась. И… – Она опустила свой взгляд. – Он милосштив, он просштил меня. Дева Мария. Он дал мне то, чшего я и не сшмела получшить. Иван. Посшлушай. Дасше есшли кто-то сшкасшет на сшоборе, чшто он мертв. Не верь. Этот чшеловек… – Она перекрестилась, и Иван Мартынович отметил, что на православный манер. Голос ее стал совсем тихим. – Чшеловек ли? Сштоять против него это всше так сшже, чшто сштоять против горы, волны, сшмерти.

– Убежим. – Кратко проговорил Заруцкий.

– Чшто дасшт тебе кнесш Воротынсшкий? Боярсштво? Зсшемлю?

– Думаю. Думаю, если я. Если мы перейдем к нему, то да. Получится договориться. – Пожал плечами Иван Мартынович. – Нет, ты пойми меня верно, краса моя ненаглядная. Марина. Я. Я не хочу этого делать. Поэтому пришел к тебе. Игорь. Я говорил с ним. Я должен ему. Но. Ты для меня значишь больше…

– Это лесштно. Иван. Очшень лесштно. Я ценю это. Поговори сш Воротынсшким. Но. Не сшмей сшомневатьсша в Игоре. Воротынсшкий, сштарик. Я для него никто. Я не нусшжна ему. Сшкорее меня убьют. Или сошлют в монасштырь. Тебя… – Она пристально смотрела на Заруцкого. – Тебя используют и выкинут. – Но. Поговори сш ним. Узсшнай. За тобой касзжаки и это немалая сшила. Она сшейчасш нусшжна кнесшу. Восшпольсшуйся этим. Сшкасжи мне.

– А что нам даст Игорь? Думаешь мы сможем жить. Вместе? Здесь? Где угодно? – Процедил зло Заруцкий.

Ему не нравилась идея предательства, перехода на сторону заговорщиков. Поэтому первое, что он сказал Мнишек, предложил убить Воротынского. Это решало вопрос. Но пойти на такое никто из людей Игоря не решился бы. Может Романов. Но ему это точно не нужно. Да и сил у него за десять лет поубавилось. Когда он сражался с Годуновыми за власть, тогда да, тогда сколько-то людей он мог бы поднять. Сейчас вряд ли. А у Заруцкого были люди, готовые на все. Ограбить поместье и уехать, отличный план. Но Марина. Марина права. Если он заберет ее с собой, что она получит там?

Сколько - то лет они проживут. Вряд ли душа в душу, это в целом не про них. Потом он ошибется, станет не угоден кругу. Кто-то воспользуется его слабостью. Шляхтянку казаки ненавидят. Это тоже важный фактор. За него они готовы на многое, но как только они будут вместе часть людей уйдет, появится оппозиция его авторитета.

Сложно. Все очень сложно.

Мнишек смотрела на него. Вздохнула.

– Игорь дасшт нам возшмосшность сжить. Сшвадьба, ребенок. Где? На Дону? Нет. Иван. Ты… – Следующее слово она выдавила из себя с трудом. – Ты люб мне. Иван. Но на Дону у насш нет будусшжего.

– Марина. – Он вскинул взгляд, сделал шаг к ней. И она не отступила, смотрела ему прямо в глаза.

Он собрал всю волю, всю решимость в кулак. Перед ним была такая женщина, неприступная шляхтянка, бывшая царица. Но, все бесы мира, он славный казак, а не юнец. Ноги сами сделали еще один шаг. Он обнял ее и их губы соприкоснулись в страстном поцелуе.

***

– Игорь, ты… – Она плакала у меня на руках. – Я так волновалась. Так волновалась за тебя.

– Все хорошо. – Я гладил ее по плечам, по волосам. – Все хорошо, Настенька.

– Но. На его месте мог быть ты. – Она отстранилась, махнула в сторону палатки с отравленным воеводой, переговорщиком.

– Все хорошо. Я здесь. А то, что яд. – Улыбнулся, проводя руками по ее волосам. – Яд, это все слухи.

– Но, могли быть и не слухи. Там мог лежать ты. – Она прижалась ко мне еще сильнее, и я ощутил приятный аромат идущий от нее, тепло ее тела согрело мое сердце, и там внизу я вновь ощутил будоражащий прилив сил.

– На нас смотрят. – Тихо, еле слышно произнесла она.

– Плевать. – В тон ей ответил я, проведя по ее волосам, по плечам.

– Это…

– Я понимаю. – Отпускать ее я не хотел. Если в момент нашего расставания я еще как-то думал о том, что вся эта ситуация может как-то негативно сказаться на ней, то сейчас мне было все равно. Я государь, выбранным войском. Ну и это наше с Анастасией личное дело.

Мы постояли так еще некоторое время, потом я отпустил ее. Взглянул в заплаканные глаза.

– Как он?

– А, что?… – Девушка шмыгнула носом, собралась. – Да, государь мой. Плохо. Сильный яд. Не доброе зелье какое-то. Я… – Она сбилась, сжалась еще сильнее. – Фрол Семенович меня больше для раненых готовил, да и ты. Тогда еще в Воронеже. Как перевязывать, как лечить, что с чем сшивать.

Да, это было правдой. И вряд ли бы мы смогли найти тут какого-то толкового лекаря, который может гарантированно вылечить отравленного человека. Вспоминался Скопин-Шуйский. Уж у него-то связей и возможностей было много. В Москве он был, а не где-то в лесах между Псковом и Новгородом, блуждая по городкам и весям. И то. Результат налицо, смерть. Возможно ведьма, что у Мстиславского я нашел, могла бы тут помочь. Только вот стоило ли ей доверять? Вроде бы мы с ней нашли некий общий язык. Только. Чего думать, это же не современность, на самолете больного в больницу отправить, где есть специалисты. До Москвы нам лететь, нестись сколько? Недели две? Пока я как-то не прикидывал за сколько мы сможем добраться до столицы в случае очень спешного конного марша. В случае большой необходимости.

– Ладно. Не бери на себя. – Проговорил покойно. – Даст бог, выкарабкается. Ну а нет. Мы сделали все, что могли. Отраву почти сразу всю вычистили, вывели. Понятно, что что-то осталось, но думаю не так много. Человек он крепкий. Поглядим.

– В себе он. Но сейчас спит.

– А что с Лисовским?

Настенька вздохнула. В глаза мне смотреть она как-то даже и не думала, стояла словно нашкодившая дочь перед отцом. Понятно все, я же для нее царь-государь. Да и раньше статус мужчины в семье в целом был ощутимо выше, чем в мое время, защитник, кормилец. А тут я, полководец, человек за которым тысячи идут, и она, девушка с Поля. Та, кого спас ее приемный отец от лютой участи в Тушино.

– Так что этот упырь?

– Государь. – Проговорила она. – Жив он. Только…

– Что, плохо?

Мне все же он нужен был живым и более менее здравствующим. В Москву на Земский Собор привезти и показать честному народу, какие шляхтичи на нашу землю зарились. Вот песня будет. Я ничуть не жалел, что язык ему по моему первому приказу не отсекли. Да, злил он меня, нес такое, что слушать не хотелось, и отравлял все вокруг своими мистическими, полубезумными речами. Но показать, заставить говорить такого при людях, это будет неплохой козырь в рукаве. Да и может передать его шведам? Нужен ли он им?

Своим? Шляхте? А нужен ли он и им тоже? Я ему кисть правую отсек. Воин из него теперь такой себе. Даже если левой он умел саблю держать, что в эпоху Смуты было вполне распространенным фактором, весь ужас, что вокруг него был, что создавал его. Все это же исчезло.

Настенька, пока я думал, повздыхала и ответила:

– Да нет. На поправку идет. До заживления еще далеко, но… Тут в гоноре и словах его дело. Такое порой говорит, что диву даешься. Страшно с ним рядом. Кандалы то есть. На ноги ему надели и на руку, что целая. Приковали к доске, чтобы лежал больше и... Не мог ничего. Вставать он пока с трудом может. Только рот - то не заткнешь.

– Понимаю. А чего ты с ним в Великих Луках не осталась? После того, как сдался город.

– Уговорила я старика Репнина Александра Андреевича. Он - то хотел. Но я не желала. – Она понизила голос. – К тебе хотела.

Я вздохнул, улыбнулся ей по-доброму, тепло.

– Сказала воеводе, что Лисовского оставлять нигде нельзя. Вдруг он какое колдовство задумает. Вдруг за ним какие люди придут. Или, наоборот, против. Убить - то его немало кто желает. А государь мне поручил с ним быть. А поэтому если его везти, то и я с войском пойду.

– Понятно.

Мы поговорили еще какое-то время. Разузнал я иной взгляд на происходящее в войске. Но в целом он особо ничем не отличался от докладов воеводы, полковников и сотников. Если в общих чертах, то выходило, что как только к Великим Лукам прибыл Лисовский, дело сразу приняло иной оборот. За время отсутствия части войска там особо ничего не изменилось. Немцы начали рыть подкоп под стену. Пикинеры Серафима тренировались. Рыли валы. Была организована разведка. В общем, все шло своим чередом.

А как прибыл упырь в кандалах, так в город послали гонца. Пригласил Репнин опять их делегацию на разговор. Показал с улыбкой колдуна. Тот хоть и плох был, но в себе, щерился, ругался, злился, ярился. Рана сводила его с ума, терзала. Причем не только болью. И Настенька, и люди служилые отмечали, что Лисовский очень тяжело воспринял поражение. Поначалу он храбрился, обещал всем скорую смерть от его колдовства, от каких-то неведомых сил. Говорил разное страшное. Рассказывая это на военном совете, люди плевались, крестились. Не нравился им этот человек так сильно, что я понимал, они готовы его сжечь, а прах развеять. Но мое слово, что должен он жить, держало их в узде. А потом, чем дольше он с ними был, тем больше видели они, что злость его и слова бранные ничего не значат. Да и он сам из славного шляхтича, бойца, прослывшего колдуном, становился озлобленным, но бессильным, немощным, разбитым человеком. Больным, дерганным.

То, что рассказывала про Лисовского Настенька, в мое время, уверен, называлось как-то умно, в плане психиатрии. Человек имел все, создал вокруг себя культ личности, поклонялся некоей силе, а тут вышло что сила эта ему не помогает, все вокруг отвернулись, сам он лишился руки, войска, людей, силы, власти, могущества, всего. Конечно он не смирился. И от этих внутренних противоречий постепенно сходил с ума. Будь он просто самозванцем, Лжедмитрием, тоже страдал бы. Как Матвей Веревкин по дороге от нашего с ним знакомства к Москве. Но тут еще были вплетены мистические силы. Лисовский убедил себя в чем-то. Возможно, возомнил пророком. Но все это разбилось. И поэтому безумие захлестнуло его.

Как послы из Великих Лук все это увидели. Так и началось в их городе неспокойное действо. Сутки где-то город не сдавался, и Репнин продолжал командовать осадой. Неспешно шли работы. Лагерь готовился с пониманием того, что возможно придется стоять тут и зиму. И на переговорах старый воевода сказал поначалу усмехающемуся одному из посланцев на вопрос, что мол зима на носу. Так и сказал, что коли надо, постоим и зиму.

Упертость воеводы и наличие пленного Лисовского быстро привели к перевороту в Великих Луках. Без защиты и помощи со стороны войска шляхтича-колдуна, никаких шансов на победу или снятие блокады у местных не осталось. Они, судя по разговору, прикинули, что из Пскова помощь им тоже не придет, и сдались. Повесили нескольких особо ретивых пропольских господ. Прямо с этого - то сдача города и началась. Среди дня стрельба, пальба, шум гам. Ударил набат, забили колокола церкви. Потом еще пальба.

Где-то час длилась, судя по рассказам, вся эта заварушка внутри. По итогу Яна Кернозицкого, пролисовского человека в Великих Луках, повесили прямо над воротами. Первого воеводу, бывшего тушинца Григория Петровича Шаховского, отправили туда же. Ну и еще человек десять посекли и убили иными способами.

Власть перешла к Петру Андреевичу Горяинову, второму воеводе, и Леонтию Кашинцеву, стрелецкому сотнику. Они - то и произвели сдачу. Сотник теперь со своей сотней воевал вместе с нами. Отряд его был усилен еще примерно сотней взятых из Великих Лук людей. А там осталось взамен три сотни наших бойцов, остатки рязанцев преимущественно.

Ну и после этого, на следующий день после переворота, войско, отослав гонцов в Смоленск с докладом о взятии города и доложив, куда теперь отсылать вестовых с донесениями из Москвы, двинулось на север к Порхову. Шли медленно. Дорога была плохой. Понимали, что я буду где-то там, поскольку по плану, который обсуждался еще до разделения войска, хотел пройтись по городам севера, зачистить остатки отрядов Лисовского и ударить малыми силами в тыл псковскому войску. Тогда я думал, что они выйдут к Великим Лукам и ударят по нам там. С одной стороны Лисовский, с другой псковичи. Сговорятся так. Шляхтич с ними потеряет связь, и псковичи придут одни и сдадутся.

Вышло иначе. Но, пожалуй, даже лучше. Времени я потратил меньше. А время было моим самым ценным ресурсом. Я всеми фибрами души и тела ощущал, что нужно мне в Москву. До первого снега нужно быть там.

Жаль, что на новый год, который в это время был первого сентября, я никак не успевал. Считанные дни оставались до этой даты. И это беспокоило меня, как и письма от Григория. Там не было тревоги, видимо бывший подьячий не очень понимал происходящее. Но судя по докладам и писанным там словам, творилось неладное.

Анастасия ночевала этой ночью в моей палатке. На этот раз тайного прихода и ухода не было. Мои телохранители пытались своими лицами показать, что мол ничего не происходит, все обыденно. Ванька тоже, малость ошалевший, поклонился ей. От чего Настя покраснела сильно, застыла, не зная чего сказать.

– Госпожа чего-то изволит? – Выдал мой верный слуга.

– Ванька. – Я глянул на девушку, на него. – Госпожа изволит, судя по всему, чтобы ты не волновался по ее поводу.

Она как раз согласно закивала.

В палатке было темно, мы лежали и наслаждались теплом друг друга. Это было что-то невероятное. Лес, лагерь военный вокруг, служилые люди, охрана. Не до любви, казалось бы. Но жизнь, она порой показывает нам такие вещи, что и не знаешь как оно получается.

– А я у вас в войске мальчишку видела. Совсем юнец, усталый такой, это… Это где вы его? Вроде раньше не было его при тебе.

Я задумался и почти сразу понял о ком речь. Мальчишка из Холма.

– Радим Беспал. Холм. Там у Лисовского был лагерь. Люди такого натерпелись. – Я обнимал ее, поглаживал по волосам. – Как раз думаю, может к тебе его приставить. Малец совсем. В бою ему делать нечего, но смышленый очень. И бесстрашный. Страх ужасы, которые пережил, выжгли.

– Такой же как я. – Спокойно проговорила Настенька. – Мой страх… Мой страх где-то в Тушино остался.

Посмотрел на нее. В темноте видно было только контуры лица, и сияющие большие красивые глаза. Прижал к себе.

– Возьму. – Проговорила она спокойно. – Игорь. Найдешь мне мужа? Потом.

Я чуть не поперхнулся. Уставился на нее.

– Ты…

– Игорь. – Она говорила без тени сомнения. Голос не дрожал, и я понимал, она полностью осознает то, о чем говорит. – Ты будешь царем. Игорь. А я. Я девка из Тушинского лагеря. Я лекарь, а не царица. Но… – Она вздохнула. – Без мужа старость встречать не хочу. Найдешь мне его? Потом.

Этот вопрос настолько выбил меня из колеи, что я не знал что ответить. Замер на миг, потом обнял ее. Потом. Это все будет потом. А сейчас она моя, а я ее. И нам хорошо вдвоем здесь в палатке, вокруг которой спит огромный военный лагерь моего войска. Войска человека, который вытаскивает Русь из Смуты.

Глава 8

Настя ушла посреди ночи.

Я слышал, но останавливать не стал. Чувствовалось, что она находится в каком-то сложном состоянии. Женщины. Они и в наше - то время накручивали себя. А уж в Смуту, когда по укладу их жизнь и их права и обязанности сильно отличались от мужских, все было… может и не сложнее, но уж точно иначе.

«Мужа мне найди», фраза впечаталась мне в голову. И я вполне понимал ее.

Утро выдалось вполне теплым, не таким промозглым как последние дни. Может бабье лето в эту эпоху приходилось не на сентябрь, как привык я, родившийся южнее Москвы, а на конец августа? Хотя с изменениями климата после взрыва вулкана в далекой южной Америке, кто его знает как тут оно все.

С утра я занялся организацией дозоров, планированием, сбором информации. Обошел всех полковников, переговорил, убедился что все в целом обыденно. В мое отсутствие войско функционировало эффективно. Люди были собраны и весьма довольны. Они ощущали, что Смуте скоро придет конец и что зимой их ждут дома.

Только вот понимали ли они, что не всех я отпущу. Нас ждет противостояние с татарами по весне. Нужно решить этот вопрос. Желательно решить так, чтобы лет на десять Крым, и турки стоящие за ним, забыли о нашем существовании. Как и Речь Посполитая, и Швеция. Нет, торговать мы готовы, это завсегда. А вот воевать. Не хотелось бы совершенно. Нам нужны эти десять лет, чтобы обновить государство. В процессе можно отправлять экспедиционные корпуса для решения важных для нас вопросов – Персия, помощь Сапеге, может быть поддержка протестантов в войне с латинянами, если здесь она начнется быстрее, чем в привычном мне времени.

Вчера на совете я почти не говорил с великолукским новым сотником. Сегодня как раз не преминул встретиться. Отчего он пришел в некоторое удивленное состояние. Не знал как себя вести и чего говорить. Мычал что-то. Все же войско - то меня больше и больше принимало и считало за царя. А с царем говорить, это дело очень глубоко чинопочитаемое.

В процессе работы, ближе к полудню, меня нашел вестовой от воеводы. Доложил, что от новгородцев приехал вестовой. Утомленный, напуганный, напряженный.

Еще бы ему не быть напуганным, полсотни человек, позавчера привезших мне яд, не вернулось. А значит они мертвы. Как иначе - то?

Но ослушаться он не посмел. Примчался под белым флагом, просил говорить с воеводой. Как мы и договорились, Репнин Александр Андреевич встретил его. Говорили. Тот передал письмо, вопрос об участи посольства, о том, отчего воинство ушло на юг, о поддержке в войне с Псковом.

Как мы и сговорились, ответ был простым. В таком упрямый и прямолинейный старик ошибиться и запутаться не мог даже при всем своем желании. Он заявил, что государь болен, находится в безпамятстве. Что часть его людей разбежалась в панике. Но по словам тех, кто примчался с больным государем, нашлись те, кто доложил о произошедшем. Служилые распознали в питие яд сразу после того, как государь, то есть я, испил из кубка. Дальше началась неразбериха. Полсотни окружили. Те что-то кричали, но кто их слушал? Воевода Шереметев в неразберихе был убит, о чем и пришло известие.

Озирающийся по сторонам на злых лицом и норовом людей подле воеводы Репнина, гонец спросил, что войско? Что сам князь, боярин, полководец думает?

Опять же, как мы с ним сговорились, думал он о том, чтобы разузнать о Деметриусе, что был во Пскове. О чем заявил голосом, как можно более тихим, и это была очень большая проблема. Репнин не тот человек, что умел в целом контролировать себя, свой нрав и свою речь.

Но более-менее удалось ввести гонца в заблуждение. Тот, видя как на него смотрят, принял к сведению. Умчался.

Поговорив и выслушав доклад, я тут же направился к воеводе.

Тот сидел у своего шатра, поглаживал бороду и всматривался в бумагу. Судя по тому сколько прошло времени, читал он ее не первый и даже не третий раз.

– Здравствуй, Александр Андреевич.

– И тебе здравствуй. – Он поднялся, поклонился мне не глубоко, но уважительно. Улыбка на его лице играла совершенно глупая. – Видимо… Видимо провел я их.

– Что гонец?

– Да что? – Он показал бумагу, как бы взвесив ее в своей массивной руке. – Видимо поверили тебе, государь. Видимо… Да, с чего бы не поверить. Разве ушел бы ты. Разве не отпустил бы посольство - то малое?

– Верно. Славно. – Улыбнулся я ему. – А что в бумаге?

– Да что? Новгородцы вчера до полудня выступили ко Пскову. Вестовой как раз к нам и полетел. Вот, долетел. Спрашивает в письме Василий Иванович Бутурлин у меня. Видно знает, что я здесь воеводой стою. Тобой назначен. Спрашивает, поддержу ли я его против ляшских паскуд, во Пскове засевших.

– Прямо так жестко?

– Там, государь, еще жестче. Знает, что я привык все своими словами называть. И если ляшские люди сидят где, продались Речи Посполитой, то пойму такое обращение, чего не понять - то.

– Толково. То есть они про нас более-менее много чего знают?

– Да, государь. – Репнин погладил свою окладистую бороду. – Просят помощи. Говорят, что в долгу не останутся. Говорят, что соболезнуют, скорбят о предательстве, говорят, что не ведали они. А коли наветы какие-то нес проклятый Петр Никитич Шереметев, прежде чем пасть, то ложь это все. Новгород Москве всегда верен был. И об этом сговариваться первое посольство приезжало. И об этом же должен был Шереметев с нами говорить. А он…

– А откуда они узнали - то про яд?

– Так не знали. Он же это. – Репнин ухмыльнулся. – Он же удивлен был сильно. Где, говорит, государь наш? Где Игорь Васильевич? И трясется весь.

Ох. Старик. И как же ты до таких седин дожил и не понял, что за нос тебя водят. Да, полководец ты толковый, но в политике, в хитростях всяких подковерных, нет.

– Думаю трясся он оттого, что боялся. Мы же тех пять десятков вроде как посекли. Конягу - то там прибили. Жалко животину, но надо было. Да.

– Мыслишь так. – Он глянул на меня задумчиво. – Хитрил значит?

– Конечно хитрил. Его же послали с письмом к тем, предводителя которых сами и отравили. Как не хитрить. Ты, да и любой из нас, могли ему пулю в лоб загнать.

– В лоб… Пулю? – Он задумался. Выражение видимо это еще не стало крылатым.

– Ну. Зарезать его, забить как врага. Могли же?

– Могли. – Насупился Репнин. – Но ты же сказал…

– Сказал, Александр Андреевич. Ты все верно сделал. Шли им теперь гонца, что мол государь в беспамятстве, а войско ляшских тварей из Рес-публиции, которые Шереметева купили, бить идет. Они пускай авангардом идут, а мы не спеша следом. Сошлись на то, что тебе время нужно людей угомонить. Что мол раз царь болен, многие ждать хотят. А чего ждать, надо мстить. – Я расплылся в улыбке. – А еще напиши, что ждать нас не нужно, не след. Псков в кольцо взять надо как можно скорее, чтобы они хлеб свезти не успели. Отсечь их от озера, от подкреплений. Занять самые важные позиции. А ты как подойдешь, так и навалишься.

– Главное, чтобы казаки, о которых ты говорил, государь, Псков не сожгли раньше времени. – Чуть помолчав, проговорил воевода. – План твой храбрый и хитрый. Себя подставил ты. Раненым прикинулся. Это же какой обман - то. Они-то. А мы. – Он с явным удовольствием глядел на меня.

– Да. Все так. Готовься. Завтра поутру выступаем. К ночи должны передовыми отрядами в Порхов зайти.

Мы еще поговорили о планах на эту кампанию. Я очень надеялся, что удастся быстро переманить людей новгородских на свою сторону. Одним ударом отсечь голову гидры и не убивать русских, ни в чем не повинных людей. Предательство - то против меня затевалось малым кругом лиц вокруг Василия Ивановича Бутурлина. А простые служилые они-то причем?

Как и с посольством. Мои бойцы легко могли их всех посечь и пострелять там, где потом пролилась конская кровь. Только смысла в этом никакого не было. Они простые бойцы, они русские люди, и вообще не понимали что происходит. Как и их главный посол. Было видно, что их подставили и послали на убой. А если они живы, то все поймут и служить станут лучше. Ой как лучше.

То же самое с новгородцами. Со всем собранным на севере войском.

Бутурлин ошибся. Он понадеялся на свою хитрость. Понимал ли он, что если я выживу и разоблачу его план, то большая часть его войска встанет на мою сторону. На Руси спокон веков ненавидели лжецов. А он же послал ко мне не одного переговорщика, целую делегацию. И у меня есть живые свидетели, не битые, живые, знакомые тех людей, которые оставались в основном войске.

Так что воевода новгородский копнул себе яму довольно хорошо и уверенно. Подставил сам себя. Пока он про это не знает, видит что все удалось. Услышит от моих людей, от своих вестовых. Уверует в то, что он правит ситуацией. Его внимание ослабнет.

И тогда ему конец.

Только вот чудным казалось мне то, что он так сильно рассчитывает на помощь Репнина. Ведь старик мог отказаться, уйти в Москву. Наше войско могло развалиться. Если оно держалось только на моем авторитете, как это было в том же Тушино. Самозванец исчез, забоялся и весь тушинский лагерь, перестал существовать.

Плохо. Выходит, без меня все работать будет не так, как должно. Все большая ответственность за царство ложилась на мои плечи. И позволить себе умереть я уже никак не мог.

Пока шел дальше через готовящийся к завтрашнему выступлению лагерь, обдумывал.

Если Бутурлин не мог рассчитывать на стопроцентную нашу помощь, то о чем же он думал? Как мыслил взять Псков? Это же крепкий, большой город. А Людей у него не так много. Да, больше чем псковичей. Но не сильно, даже не в два раза. Откуда могла прийти помощь? Если не от нас.

Ответ один – шведы.

Это казалось мне очень странным. Но. Иного варианта столь уверенных действий Бутурлина я найти не мог. Он сговорился с кем-то из шведской верхушки, и ко Пскову скоро подступит армия этих северян.

Нарва.

Густав второй Адольф стоял на крепостной стене. Держался рукой за ее зубец и смотрел вниз. Там его люди грузились на лодки.

Улыбка, злая, безжизненная и полубезумная, расчертила его лик.

Казалось он видит сейчас нечто настолько эпическое, что в груди неровно начинало биться сердце. Словно его дальние предки викинги, эти люди готовили малые суда для похода на Русь. Нарва была рекой порожистой. Жаль. Очень жаль! Но против природы не попрешь. Даже король не в силах расчистить ее для морского судоходства. Поэтому войско, что подошло к Нарве по морю, сейчас пересаживалось на более легкие суденышки. Струги, собранные здесь и украденные, взятые, как и полагается викингам, у тех кто был слабее.

Взор короля поднялся выше.

Лучи полуденного солнца падали на стены затаившегося, притихшего Ивангорода. Небольшая крепость противостояла Нарве. Русская крепость. В ней было мало сил. Гарнизон ослаблен Смутой, как и вся Русь. Но туда сейчас сбежались все, кто только мог держать оружие. Сошлись с окрестностей, с самого города. Заперлись там и были готовы давать отпор. Но штурмовать малый город было бессмысленно. Бессмысленно, если учесть что южнее ждет огромная добыча.

Меньше месяца он у власти. Меньше месяца он король. И первое, что он сделал. То! Чего не ждал никто.

Он собрал войско. Все, что только у него было.

Перед лицом его все еще стояли глаза умирающего отца. Тот проклятый кабан, что навалился, изорвал его. Ужасный случай на охоте. Случайный? Или нет? Он долго думал над этим. Молодой король просыпался ночью в постели. А утром слуги спрашивали, не заболел ли? Кланялись, получая отрицательный ответ. Но Густав понимал, вопросы появляются не на пустом месте. Видимо он кричал, звал, говорил во сне.

Проклятый кабан. Гримасы окруживших их тогда придворных. Он пытался убедить себя сейчас, и уже какое-то время занимался этим. Они не смеялись над ним. Ему показалось. Но каждый раз он возвращался к тому, что это все самообман. Они ждали его смерти. Его и короля, его отца.

– За что? – Одними губами процедил Густав Адольф.

– Ваше величество. – Это был его новый слуга, правая рука во многих очень непростых делах. Улоф Свенсон. Верный пес.

– Да. – Король повернулся к нему.

– Я узнал у разведчиков. Сир. Мой король. Я узнал. Они говорят, что никто из русских не ушел. Псков находится в неведении.

– Это ложь. – Не отрываясь от созерцания погрузки, ответил Густав. – Русские здесь на своей земле. Как бы не старались мои люди, кто-то из этих восточных варваров точно смог прорваться, просочиться и уйти ко Пскову. Да, они неотесанные и не умеют воевать так, как это делаем мы. С отвагой, мужеством, плечом к плечу, как наши славные предки бились стеной щитов. Но нельзя их недооценивать. Они отлично умеют скрываться по лесам. И… – Он невесело усмехнулся. – Эта земля, она помогает им. Пока что это их земля.

– Как будет угодно моему королю. – Улоф поклонился ему глубоко с полным уважением и даже подобострастием. Маниакальной готовностью служить.

Густав махнул рукой и слуга испарился. Он рысцой добежал до лестницы и начал спускаться. Дел было много. Война, ремесло, требующее большого количества людей, знаний, приказов.

Молодой король остался один.

– Зачем я здесь? – Проговорил он.

Действительно. Отчего он решил не разбирать проблемы риксрода и риксдага? Почему не озаботился проблемой женитьбы, которая была очень важна? Ведь у него пока не было наследников и даже не было супруги. Да, он был еще молод. Но брак для монарха одно из важнейших событий.

Почему он не решает проблемы с Данией. Почему не пытается замириться с Польшей? Почему он повел войска. Все то, что смог собрать его отец за время между отправлением Делагарди и своей смертью. Повести их за море, в эту бескрайнюю холодную страну?

Все просто.

Его здесь ждали весной. Никто, он был в этом уверен. Никто из русских не ожидает прихода именно его. Не малого отряда Мансфельда с пушками, для пролома псковских стен. Нет. Это вполне можно было ожидать. А полноценного вторжения.

Граф Иоахим Эрнст Мансфельд был в шоке, когда получил сообщение от молодого короля. Да и короля ли? Письмо было отправлено тем же вечером, когда умер его отец. Гонец нашелся и выполнил задачу. Тем же самым. Там для себя юный Густав Адольф многое решил.

Он увидел в аристократах, присутствующих на охоте, волков, ждущих, когда только старый матерый волк оступится. Готовых укусить его в момент слабости, но не спасти. Но, с другой стороны, он понял еще одно, им между собой так же сложно договориться, как и с ним. Люди вообще очень плохо умеют договариваться, когда за ними стоят войска. Если бы так было, то войн бы не было. А за свою короткую жизнь Густав кое-что понял о войне.

И главное правило там было – делай то, что от тебя не ждут. И бей первым.

Он еще не был королем, хотя многие, да почти все, его так называли. Наследник как никак. Его брат был еще совсем мал. А он. Кого еще сажать на трон? Кому надевать корону? Только вот мыслил он, что ее могут попробовать забрать у него.

И тогда решил действовать. По законам, которые в него вдалбливали отличные учителя из Голландии. Страны, в которой он провел последние пару лет. Учился, смотрел, осознавал как устроена война. Ведь в мире все, или почти все, работает по законам и побеждает тот, кто эти законы выполняет лучше, осознает четче и действует на опережение.

Тогда он и решился бить по русским. Они не должны были этого ждать.

Рига! Такой лакомый кусочек. Мало войск. Назревающий рокош в Речи Посполитой. Удар в Ливонии завершил бы войну. Но Ходкевич ждал его и укреплялся. А это нарушало правило. А в Московии, на Руси,тоже была Смута, и Псков, казалось бы, был даже союзником Швеции. Нет конечно, этот город и его дураков жителей водили за нос опытные аристократы из риксрода. Они готовили удар летом. Следующим летом, когда все уже и так там развалится.

А он решился и повел людей за собой сейчас. Не медля. Взял все что есть. Не думал готовиться больше, чем нужно. Ведь к войне никогда нельзя быть готовым.

Оксеншерна пришел в шок. Друг и учитель Юхан Шютте, друг ли? Большой вопрос. Теперь большой вопрос. Так он тоже высказался с сомнением. Вечером. Но утром, после смерти короля Карла, все они были собраны, все аристократы говорили ночью друг с другом и поддержали его.

Почему?

Густав Адольф думал об этом пока шел от Стокгольма на кораблях к Нарве. Он долго думал и понял, им плевать. Если он победит, это будет победа Швеции и они получат от нее многое. А если проиграет. Тогда они сожрут его. Тогда его не будет как короля. Поэтому лучше уже победить, а если нет, то погибнуть к вящей славе шведского оружия. Сложить голову в битве, как истинный рыцарь.

Только он не считал себя рыцарем. Он считал себя потомком тех, кто некогда бороздил Балтийское море на драккарах и наводил ужас на все побережье, от Руси до Британии.

Он постоянно вспоминал эти истории, что рассказывали ему в детстве. Искал в них вдохновение. И теперь, смотря на то, как его войско грузится на малые лодки, пригодные для пути по речным водам, сердце его трепетало.

Несколько дней, и он будет под стенами Пскова. А там либо славная смерть с оружием в руках. Либо победа!

– Единый бог. Единый король. – Он осенил себя крестом. Улыбнулся и задумался над тем, что в сказках, которые рассказывали ему, имя у бога было довольно созвучным.

(Примечание – на шведском «единый/общий/цельный/ объединенный» - enad. Имя же Одина – Oden. Это конечно не русское – один, единый и один, почти полное звуковое совпадение, но также довольно близкое по произношению и написанию корня en).

Король был молод и не знал, что к его предкам скандинавам имя бога Одина пришло от древних германцев. И звучание, и произношение, и исходные не имели ничего общего со словом единый. Но, ему очень хотелось видеть в себе потомка великих мореплавателей древности и он делал это так, как мог в свои небольшие годы.

А войско грузилось.

Он привел с собой почти четыре тысячи человек. Еще полторы тысячи прибыли вместе с графом Иоахимом Эрнстом Мансфельдом. Но полководец оставался здесь в Нарве. Он должен был ждать людей из Выборга, собранные там силы запаздывали. Именно поэтому Густав выгреб всех из Ливонии, надеясь заменить ими тех, кто в скорости прибудет.

Еще немного, и его новоиспеченная армия двинется на юг, покорять зазнавшихся московитов. И первым будет Псков!

Глава 9

Псков. Съезжая изба в Довмонтовом городе

Совет закончился.

Слишком много слов и мало дела. Вся эта идея Рес-публиции. Безумие. Коллектив никогда ничего толкового принять не сможет. Тем более быстро. В экстренной ситуации. А такая была прямо сейчас. Прямо вот здесь и вот сейчас!

И что делать никто во Пскове не понимал.

Вроде бы удалось сговориться. Вроде бы скинув власть иноземных людей, прошведских, получалось как-то найти защиту у Игоря. С кем боролись, как говорится, на того и напоролись. Но! Отряды Игоря Васильевича повернули на юг. Пошел слух, что отравлен он, или болен, или ранен. В общем случилось что-то в лагере. Слух пошел еще вчера вечером, и это пугало. Пугали донесения о том, что новгородцы как стояли, так и стоят в Порхове, и вроде как по всем косвенным признакам, собираются идти на запад.

Мстить!

Безумие. Кому мстить, если все виновные уже сидят в допросной избе и во всем сознались. Но Новгород это не устроило. Они провернули какой-то хитрый ход. Они собрали людей, убрали с дороги Игоря Васильевича. А тот до этого удалил Лисовского. И получалось, что теперь Псков и Новгород воюют сами друг с другом.

Апогеем ситуации стало то, что ночью ушли казаки Просовецкого. Без боя, без особого шума. Они разграбили часть припасов. Забрали то, что могли забрать, не перегружая себя и своих лошадей. У ворот им попыталась помешать ночная стража. Но почти сразу люди поняли, что противостоять уходящим из города бесполезно. Просовецкий поставил жесткий ультиматум. Лично поставил. Либо мы уходим, либо мы жжем город. Десятник у ворот решил, что уж лучше эти черти уберутся прочь, чем останутся.

Ну а поутру и до полудня бил набат, гремели колокола церквей. А в Съезжей избе собрались те, кто мог хоть что-то иметь сказать. Обладающие хоть маломальскими ресурсами и властью. Купцы и служилые люди.

Ну а после нескольких часов дикого и совершенно бесполезного спора, два человека хоть как-то могущие еще управлять ситуацией, сели в малой комнате. Там, где не так давно, всего несколько дней назад, они говорили друг с другом и с Просовецким, и порешили удалить шведов из города. Хотя каких шведов? Так, людей с ними связанных.

Из купцов они вытащили Поганкина Фрола Петровича. Ненавистного им человека, желающего сговориться с Игорем Васильевичем от лица купечества в обход них. Но в текущей ситуации хоть как-то понимающего что творится среди торговцев, среди гостей. И какие настроения в этой среде вообще.

По-хорошему нужно было бы еще оставить архиепископа. Но отец Иосиф был не очень понимающий ситуацию человек. Если так можно выразиться. В том плане, что помогать был готов хоть чему-то, хоть кому-то, кто в это сложное время встанет за веру православную. Он не был против никого, и в то же время был ни за кого. Призывал к молитве, чтобы смирить людей и успокоить.

Дело - то хорошее, сейчас спокойствие было нужно всем. Но на малом совете толку от него никакого не было. Если что-то будет от него нужно, это можно высказать ему лично, потом.

– Дожили. – Процедил зло Хованский. – А я говорил. Казакам веры нет.

– Как бы мы без них справились? А? Воевода? – Нервно ответил Луговской старший.

Он пытался смирить себя молитвой последние пару дней, потому что в какой-то момент казалось ему – вот оно. Вот оно решение. Все, договорились, никто не погибнет и он, и сын его, останутся при «кормушке». Но видимо господь молитвам не внял и наоборот за самоуверенность решил покарать дьяка.

После пленения всех прошведских заговорщиков, они отказались от этих сложных римских слов. Рес-публиции официально пришел конец пару дней назад. И сегодня совет, вече, а не сенат, собирался первый раз в привычном составе. Все то же самое по факту, только без казаков, иноземцев и заговорщиков. Все привычные люди.

– Да уж как-нибудь. – Назначенный воеводой единственный, более-менее опытный среди местных полководец, командующий обороной. Ранее Ивангородом. Сейчас Псковом. – Что у нас людей нет?

– Людей у нас мало. Без казаков мы… А сколько Новгород ведет?

– Да я почем…– Начал было Хованский и осекся, потому что ему как военачальнику надо было бы знать об этом. Вздохнул тяжело. – Что у нас? У нас стрельцы, со мной люди были, местные дворяне, которых мы собрали. Тысячи две думаю. Думаю да. Кто-то из сторонников заговорщиков - то разбежался. Ну и казаки,тысяча. Ночью. Мда… – Дальше он тихо и зло выругался.

Две тысячи человек служилых для защиты крепости было, конечно, мало. Понятно, что из торгового люда кто-то поднимется, что вероятно удастся удвоить это число, но люди не обученные. Когда изначально был план всех собрать и идти на Игоря Васильевича под Великие Луки, неделю назад или даже больше. Да, больше, съехались же многие. И на свадьбу Димитрия и Ксении тоже посмотреть. Погулять, отчего нет.

А как дела стали в иную сторону разворачиваться, приличная часть служилых людей из дворян разъехалась по своим землям. Малые городки дескать тоже оборонять надо. Разбой же будет. А по факту они оставляли Псков под удар новгородцев, не желали рисковать своими жизнями. Думали что разграбив центр региона, не двинется войско, изрядно ослабевшее, дальше. Да и зима скоро. Новгородцы могут крепко засесть, застрять, исчерпать силы. А от малых отрядов фуражиров тоже кому-то надо отбиваться. Так что смысл в этом конечно какой-то был. Только Псков потерял примерно половину оружных людей с опытом, готовых встать на его стены.

– Может попробуем договориться? – Проговорил сидящий надувшись Поганкин.

– С кем? – Не понял Луговской. – С новгородцами?

– А чего нет? К ним же наш Петр Никитич Шереметев сбежал, когда вы… – Он закашлялся, сбился, замялся, но быстро поправился и проговорил. – Когда Плещеев и прочие заговорщики тут эту Рес-публицию устраивали, то убежал он к Новгороду и там его приняли.

– Говорят убит он. – Зло проговорил Хованский. – Говорят, именно он Игорю… То ли яд поднес, то ли из пистоля в упор выстрелил, то ли. А черт! Брешут все небось. На кой ляд ему это? А? Он же наоборот за Москву был. Поэтому и сбежал. Да. Больше за Шуйского, конечно. Но Новгород - то тоже за Шуйского. А раз вместо Шуйского… – Он крепко выругался, обвиняя всю эту Смуту и прочую погань творящуюся, что дескать не ясно, кто за кого в какой момент сражается и стоит. Не ясно ничего дескать.

– Новгородцы же не дураки. – Продолжил гнуть свою линию Поганкин.

– Ты уже с одним договориться пробовал, пес! – Взревел все сильнее ярящийся воевода.

– Да подожди ты, Иван Фёдорович! – Выпалил Луговской. – Ей богу, как на вече. Нам решать что-то надо, а не орать.

– Вот вот. – Язвительно поддакнул купец. – И псом ты меня не реки. Худо может быть.

– Ты… – Начал подниматься закипающий Хованский.

– Тихо! Пусть говорит!

– Не я все это начал. В общем, что думаю. Новгородцы же не дураки. Чего им от нас надо? Денег. Чего еще-то? А? Чтобы мы не торговали где-то в Балтике. Какие-то места наши подвинуть. Ну. Город ограбить, это да. Но. Я вот думаю. Зима на носу. Ну осадят они город и что? Что у них, пушек много, а?

– Ну допустим проломных пищалей у них нет. – Задумался воевода. – Они у царя только. А так, малыми пушками они по нам долго бить будут. Значит, подкоп. Значит саперы. А зимой копать, дело сложное. Может с воды ударят. Где Пскопа через крепость идет. Тут думать надо.

– Так вот. – Купец дождался, пока Хованский договорит, чтобы не бесить его. – Так вот. А мы им предложим что-то. Денег. Можно. Если они нас пограбить придут, то все заберут, а мы им часть отдадим.

– И на кой ляд им эта часть? Если они все взять могут? А?

– А возьмут ли? Сколько народу сгинет?

– И сколько? – Вмешался Луговской. – Казна пуста.

– Это я понимаю. – Пожал плечами Поганкин. – С сотоварищами купцами говорить надо.

– Говори. – Отрезал воевода. – А мы готовиться будем.

– Это да. Это само собой.

– Может им Годунову отдать. – Хмыкнул торговец. – Девка, говорят, совсем сбрендила.

Да, предлагала рубить себя. Кричала, что свадьбы не будет. Готова под саблю была пойти. И грозилась на себя руки наложить, взять грех, если принуждать будут. Ну а как все там на площади завершилось, то в монастырь просила себя забрать.

– Кстати, а где она? – Вскинулся Луговской.

– Ты мне скажи. – Процедил Хованский.

Тут же послали людей в допросную избу. Благо она рядом была. А последнее время там ее держали, в кремле, от глаз подальше. Как и прочих заговорщиков. Плещеев, Жирово-Засекин, и еще несколько их подчинённых томились там.

Пока пара служилых человек бегали, трое правящих городом продолжили обсуждение того, как они будут защищаться. Что делать. Все зерно уже свозилось в Псков. Все, что оставалось на полях, требовалось тоже как-то скрыть, убрать или сжечь. Удаленные регионы тем и были хороши, что могли пока что заниматься сбором урожая. Фуражиры новгородцев вряд ли быстро могли крупными силами начать давить на окрестности. Им пока что был важен сам Псков. По крайней мере так думал воевода.

Хотя Хованский не понимал, как они рассчитывают его взять. Да, Псков ослаблен. Да, людей мало. Но Новгород не мог выставить достаточно сил, не имел проломных орудий. А без них это была бы осада. Осада не нужная ни Новгороду ни Пскову. Ему не хотелось признавать, но торгаш был прав.

Или.

Или!

Появлялись иные варианты. Новгородцы точно знали, что им откроют ворота. Кто-то ложью, обманом, подкупом, диверсией или как-то еще. Игорь Васильевич, как вариант, обдурил псковичей, сговорился с новгородцами, и под стены города придет все московское войско. Тогда нужно точно договариваться. Никаких шансов выстоять нет. Но это выглядело странным. И не походило на правду. Либо новгородцы сговорились еще с кем-то. Уход Просовецкого в такой ситуации казался неприятным знаком, но с иной стороны, именно казаки могли реализовать первую версию идеи воеводы, открыть ворота. Зачем уходить?

Нет, тут крылось что-то другое.

Они продолжали обсуждать более рутинные вопросы. Луговской спрашивал у Поганкина о людях среди купцов, кого можно поднять, сколько есть вооружения. Воевода слушал вполуха. И тут в двери появился один из посланных за Годуновой гонцов.

– Нету никого.

– В смысле?

– Ну. В избе. В допросной! – Глаза его были навыкате. – Плещеев, Жирово-Засекин мертвы. Деметриус этот… Который, ну, Сидорка. Нет его. Охрана частью мертва, частью видимо разбежалась, или с казаками ушла. Годуновой нет. Часть заговорщиков посечена, часть тоже… Разбежалась.

Луговской в шоке повернулся к Хованскому:

– А как?… Как?… Полдня же… Как?

– Да вот так! – Заорал разъяренный воевода. – Что за бардак? Что за дурость?

– Там это… Там еще… – Дрожащим голосом, видя что высокие люди, правители можно сказать Пскова, злы до невозможности, выдавил из себя гонец.

– Что еще?! – Ревел Хованский. – Еще что-то стряслось? Солнце в Нарев упало, а мы не знаем? Или небо обрушилось?! Да что же это! Это же рядом!

Пока он ярился, орал, ругался последними словами, вскочив и расхаживая по комнате, все молчали. Он сопел, кричал, выкрикивал бранные выражения, от которых кровь приливала к щекам. Но вскоре вдохнул побольше воздуха, повернулся и задал простой вопрос.

– Что еще?

– Там это. Там люд простой собирается. Говорят, что дескать сторонники этой Рес-публиции совсем сдурели. Хотят город новгородцам сдавать. Как бы бунта не было.

– Бунта? – Застонал Поганкин. – Только бунта нам и не хватало.

– Говорят. Князя схватили. А он на самом деле не виноват был. Казаки ушли, говорят, потому что поняли. Дурят их. Всех людей дурят. – Продолжал испуганный вестовой.

– Кто воду мутит? Из купцов кто?

– Избави бог! Тимофей Кудекуша по кличке… Это по кличке Трепец, говорят. Он, шельма, сейчас у Смердьих ворот. Кричит. Призывает самим город защищать. Говорит, что вече того, с врагами сговориться хочет и город на разграбление отдать.

– Этого еще не хватало. Мы тут думаем, как… – Луговской схватился за голову. – Господь. Мы город спасти хотим, а эти. Да что же это? За что, Господи!?

Бог в своей манере отвечать дьяку, конечно, не стал. Но понимание некоторое к Ивану Леонтьевичу пришло. За грехи великие. За Рес-публицию, надругательство над Русью и устоями, за найм колдуна Лисовского, за гордыню и за многие многие грехи, коими каждый человек, понятное дело, полнится. А в городе - то людей много и стало быть грехов в городе больше чем где бы то ни было.

– Что делать будем? – Простонал Поганкин. – Они же если это. Они же грабить будут. Это же чернь. Им только повод дай.

– Лети к Афанасию Огибалову, пусть стрельцов своих собирает. Всех! – Проговорил собрано Хованский. – Я своих людей соберу. Говорить пойдем. Как его там?

– Тимофей Кудекуша, по кличке Трепец. – Отчеканил вестовой.

– Трепец, значит. Хм. Трепется много или тряпка, или что?

– Того не знаю.

– Ладно. Раз за город стоять хотят, то говорить будем. Нам люди ох как нужны. Ох как. – Тяжело вздохнул воевода. – Не такие, конечно. Но дареному коню под хвост не смотрят и в зубы не глядят. Верно?

Остальные собравшиеся шутку не оценили и промолчали.

Москва. Кремль. Покои Фрола Семеновича Войского

Григорий в районе полудня нашел время во всей этой творящейся вокруг канители, и добрался до бывшего воронежского воеводы, а ныне лекаря. Прошел покоями царскими, по коридорам. Свернул раз, второй. Его сопровождали четверо бойцов. Без них теперь он из здания приказов не выходил. Понимал, может это все вылиться в очень неприятные ситуации. А жить ему хотелось.

Причем жить, чтобы служить.

Всю свою осознанную жизнь он думал, а в чем суть. Жена, дети, служба подьячим. Мелкое все какое-то. А он, на удивление для простого человека с окраины, стремился к крупному. Книги читал. Когда они еще с Болотниковым ходили правду искать, то кое что прочел. С умными, разумными людьми говорил. Да и со стариками местными, воронежскими, чертовицкими и прочими иными как-то говорить ему нравилось. Собирал он всякие истории. И думал, что это нечто большее и есть.

А оказалось нет. Игорь Васильевич, вот оно нечто большее.

Казалось бы простой сын боярский, прибывший с письмами к ним. А как все обернулось. Мог ли он весной ранней думать о том, что будет в Москве сидеть, и по факту…

Григорий даже остановился, перекрестился, испугавшись своих мыслей. Ведь он как меньшее, глава приказа сейчас. А как большее. И о таком думать ему было даже как-то страшно. По факту, заместитель царя по делам земельным. Простой подьячий из-под Воронежа. Дела.

В таких мыслях добрался он до покоев лекаря. Тут тоже была охрана. Он же сам распорядился. Кивнул служилым, скучающим у дверей, но при виде его тут же подтянувшимся. Постучал.

Оттуда шел чудной, медицинский запах. Химия какая-то.

– Входи. Кто там? О. Здравствуй Григорий! Здравствуй! – Войский возился у стола, расположенного прямо у окна. На нем стояли склянки, колбы, бумаги лежали. Что-то клубилось, дымилось.

– Ты… – Тарарыков быстро закрыл дверь. – Ты тут это. – Понизил голос. – Колдовством, что-ли?

– Какое колдовство, Григорий. – Усмехнулся Фрол Семенович. – Химия. Смешивание, растворение, выделение… Да что я тебе.

Бывший подьячий махнул рукой.

– Да, я действительно по иному поводу…

– Небось про институт спрашивать. – Вздохнул тяжело старик. – Сложно. Все сложно. Денег нет.

– Нет. – Попытался остановить извиняющуюся речь Григорий.

– Да, денег нет. А на нет и суда нет.

– Да нет же. – Подошел ближе, уставился на него Тарарыков. – Я не про то. С раненым тем чего? С казаком?

– А. Ты про Корелу?

– Видимо да. Ну, того что тебе наш француз привез. Раненого. Живой он?

– Живой. Ну так. Пока не очень. – Хмыкнул Войский. – Но поправится.

– Тут он? Говорить с ним хочу.

Видимо долгое сидение над бумагами и вовлечение во все эти смутные дела вымотали бывшего подьячего. Чето-то он с Войским с трудом нашел общий язык. Поспать бы надо побольше сегодня. Плюсом пару часов. От этого хуже не будет. Москва не сгорит.

Войский провел задумавшегося Тарарыкова в одну из комнат сооруженного тут же импровизированного лазарета. Пока почти пустующего. Дверь в каждую комнату тоже имела охрану и запиралась на засов. Причем снаружи. Видимо чтобы «гости» не думали удирать.

– Ну вот.

– А кто у тебя тут еще?

– В соседней, этот… Татарин. Но его уже отпускать можно. Только куда? Он мне тут плакался, что все покинули его. Один он остался.

– Да брешет. Он же сын хана касимовского. За ним целый город. Целый уезд. Ханство.

– Говорит, если выйдет, то убьют его. – Пожал плечами Войский.

– Ладно, не о нем сейчас. Корела как, не опасен?

– Да не. Он слабый сейчас. Да и так. Вроде смышленый человек. Запустил только себя. Что-то сбило его с пути. Что-то случилось может. Не ведаю.

Они вошли, поздоровались, казак ответил им тем же. Вполне добрым приветствием. Ну и Григорий начал с места в карьер.

– Корела, скажи, как думаешь, чего тебя убить хотели, а?

– Да я почем знаю. – Бывший атаман лежал на спине на кровати, что было в то время довольно приличная редкость, смотрел на бывшего подьячего. Человеком он был далеко не крепким, не высоким, худым, изможденным, но жилистым. Лицо не было красиво. Испещренное болезнью, сыпью какой-то старой, оспинами и шрамами, сломанный нос, вислые усы.

Ниже груди его закрывало одеяло, а выше виднелась на голом теле повязка. Крови на ней видно не было, да и несмотря на все прочие факторы, не выглядел казак умирающим. Значит Войский прав, выкарабкается.

– Ну ты подумай. Хотя. Давай иначе. Ты Игоря Васильевича знаешь?

– Кого? – Удивился, насупился лежащий.

– Игорь Васильевич Данилов… – Дальше Тарарыков описал государя, как мог подробно.

– М… – Протянул казак. – Ну… Да вроде бы да. Припоминаю.

– И как?

– Да, когда. – Задумчиво говорил Корела. – Вроде зимой еще. Или уже весна началась… М… Вроде бы снег лежал. Да, точно. В общем люди меня попросили его поучить. Вроде бы да. Его. Ох и боялся он меня тогда. По глазам было видно, что прямо боялся. – Усмехнулся Корела. – Мягкий такой юнец. Смута - то таких вмиг прибирает. Но я его тогда хорошенько натаскал. Все что знал, рассказал.

Войский и Тарарыков переглянулись. Перед ними лежал, что ни есть сущий колдун. И чему же он мог научить государя?