Патриот. Смута. Том 12

Глава 1

Колонны шли ровно. Достаточно сплоченно, но все же растянулись мы сильно.

Войско изрядно подросло и тянулось по Смоленскому тракту от горизонта до горизонта.

Как повелось, я ушел в авангард с сотней Якова, переформированной и усиленной. Им я правдами и неправдами нашел кирасы и марионы. Поэтому полторы сотни отлично снаряженных рейтар при мне были. С карабинами, рейтпистолями, по два на человека и обычным пистолем, как оружие последнего шанса, уже когда совсем некогда перезаряжаться.

Телохранители мои тоже снаряжение улучшили. Обзавелись бронями и оружием огненного боя.

Абдулла, правда, в своей манере только на лук полагался. Отказался от, по его словам, воняющей бабахи.

Самые лучшие и отборные части шли вместе со мной. Тренированные и опытные, бывшие в деле под Серпуховом, легкие рейтары и бронная конница. Конечно, не польские гусары, но чем богаты. Сотникам и части десятников из конников огненного боя, я также раздобыл латную защиту. Как-то выделить и повысить их выживаемость на поле боя. Все же без офицера управление войском падает и начинается хаос. А это первый шаг к поражению.

Дальше, за авангардом, двигалась часть легкой конницы. Уже привычные луки саадаки, сабли, копья, никаких пик и доспехов. В прямой удар такие сотни посылать – чистое самоубийство. Да и лошади все же не чета шляхетским. Пониже в холке, послабее. Латника такие не вынесут. Но, зато преимущество в маневре и давлении на врага с флангов, обеспечить можно.

Затем маршировали ровными рядами наемники. Выглядели дисциплинированно, собранно.

У каждой роты свои подводы с обозом, свое снаряжение и знамя, а также музыка, помогающая коротать нелегкий марш.

Потом, уже ближе к нашему обозу, пехота Серафима. По моим наблюдениям уже почти не отличающаяся от иноземцев по выучке. А вот снаряжением, к сожалению, сильно уступали. Здесь тоже сотникам и большей части десятников удалось выдать кирасы и шлемы. Преимущественно трофейные, под Серпуховом, снятые с убитых германцев, с которыми в основном-то и схлестнулся мой боевой монашеский орден. Однако, чтобы каждого бойца этой тысячи снабдить, ресурсов у меня не было. И так кузницы работали не покладая рук, ремонтировали, чинили, латали пробитые и поврежденные доспехи. Часть самых поврежденных пришлось оставить в Москве.

Следом уже с обозом – стрельцы. Московская тысяча, пересобранная и усиленная под началом Воротынского, Ивана Михайловича. А также стрелецкие полки, шедшие со мной еще с Поля, казацкая пехота, тоже уже больше напоминавшая стрельцов. Легких копейщиков там в ней осталось совсем мало. Было еще несколько отрядов с луками, но это как пережиток. Самые слабые, ненадежные бойцы.

Еще подводы, артиллерия и часть гуляй города. Она нужна была для противостояния шляхетской коннице. В арьергарде тоже двигались конные отряды. Прикрывали на случай какого-то захода нам в тыл организованных сил противника.

Конечно же, все войско окружали дальние и ближние разъезды. Вперед перед авангардом на день пути и на несколько часов выдвинулись конные отряды. В стороны и за спинами тянущейся вперед людской массы, тоже отделились приличного размера группы. Мы не повторяли наивное поведение Дмитрия Шуйского, за которое он и поплатился. Даже идя по своей земле, контролировали территорию на несколько дней пути вперед и назад, а также в ширину от Смоленского тракта.

Туман войны – страшная штука. И если на нас из него вылетит несколько тысяч слаженно действующих шляхтичей,то войско может посыпаться. Биться нужно на подготовленных позициях, только так у нас появится шанс на победу. Разгром польской гусарии, как основная цель военного противостояния. Сомнем их, уничтожим и тогда уже проще будет.

Сам факт разгрома польской тяжелой кавалерии – это не только слава русского оружия, это тяжелая экономическая потеря. Удар, который Речь Посполитая не сможет быстро восполнить. Гусария – элита. Тренированные, обученные люди в очень, невероятно по тем временам дорогом снаряжении. На колоссально дорогих скакунах. По факту танковая армия, если переводить в реалии Великой Отечественной войны. И если мы эти «танки» выбьем, военная машина Жигмонта забуксует.

Да у них есть еще казацкие хоругви, пехота, запорожцы, ополчение панов. Но это все есть и у нас. И, чего уж там, по пехоте мы их превосходим, по артиллерии тоже, хоть и не брал я проломных пищалей, чтобы не тормозить продвижение войска. Смоленск пока не пал, ляхов из крепостей нам не выбивать. Ну, и если сравнивать наши конные силы с польскими, без учета крылатой гусарии, тут мы были может и слабее, из-за оскудения, вызванного Смутой, но не намного.

Поэтому – удали гусар, и победа будет ощутимо ближе, чем сейчас.

Ведь огромная сила шла от Филей к Можайску. Кулак, собранный и сплоченный, сжатый, поднимался для замаха. Не будь у ляхов тяжелой конницы, уверен, они бы запросили мира, когда встали бы мы друг против друга.

Но она у них есть. Пока есть.

Шли размеренно. Я не стремился к форсированному маршу. Несмотря на то, что дорога на Смоленск была, пожалуй, одним из лучших трактов Руси, силы нам еще понадобятся. Смысла ускоряться нет никакого. Ситуация была хоть и напряженной, но вполне стабильной.

От Можайска, за все время нашей подготовки в Филях и в Москве, прибыло несколько вестовых. Первые были очень удивлены, что принимал их не Шуйский и не кто-то из его ближнего круга, а какой-то Игорь Васильевич Данилов. Кто это? Почему его зовут господарем и воеводой Руси. Что за титул такой?

Но, после разговора вроде все становилось на свои места.

С письмами они уходили обратно. Уверен, докладывали в Можайске, что власть поменялась. И самые последние уже докладывали вполне вменяемо, без напряжения о ситуации.

На Фронте… Хотя черт, как-то непривычно называть разрозненные действия войсковых групп фронтом. Ну да черт с ним. В общем там, на западе, судя по докладам, было более менее спокойно, но напряженно. Передовые отряды русской рати, усиленные шведскими наемниками Горна, действовали за Москвой-рекой. В районе рек Сергжа, Малая Гжать и Большая Гжать, они сталкивались с польскими разъездами, выдвигающимися от границы и основного лагеря ляхов под Смоленском. Но костяк, по факту передовой полк, пока стоял полевым лагерем где-то у Москвы-реки. Части были растянуты и строили небольшие остроги в районе возможного пересечения реки силами поляков. Хоть какое-то противодействие, попытка закрепиться, удержаться под ударом крупного корпуса шляхты хотя бы день. Дать это время вестовым сообщить в Можайск о том, что крупные силы идут.

Начать отвод передового полка. Биться им бессмысленно. Силы не равны и количественно, и качественно.

Вязьма, судя по докладу, давно перешла под ляхов. Ее сдали верные Лжедмитрию силы после того, как был разгромлен Тушинский лагерь. Видимо, в то же время, как и Заруцкий с прочими воеводами царика переметнулся к Жигмонту. Но. Может и отвалится обратно, если ощутит, что наша берет.

Все нестабильно во время Смуты. Люди под сильную руку готовы идти. Кто силен, тот и прав. Пока только так.

Я пытался понять по какой дороге, каким путем движется на нас Жолкевский. Как будут себя вести прочие воеводы Жигмонта. В особенности меня интересовала судьба казацкого атамана Заруцкого. Все же письмо к нему от Мнишек должно было сыграть какую-то свою роль. Подействовать.

Да и не может казак с русскими корнями найти чего-то общего с польскими панами. Их взаимодействие явно неравноценное, и скорее, при первых разногласиях, ватага уйдет. Как это и случилось в реальной истории.

Думал и склонялся к тому, что Жолкевский своей кавалерией быстрым маршем, может даже форсированным, попытается выйти к Можайску. Вынудить к сдаче. Он же не знает, пока не знает, что Москва уже наша. Не знает верны ли мне люди передового полка, Горн и прочие воеводы. Признаться, я на все сто этого пока тоже не знал и не понимал.

Нужно было говорить лично, смотреть в глаза и задавать вопросы.

Можайск ждал нас. По письмам все было хорошо. Лояльность соблюдалась, но это переписка. Как будет по факту, вопрос.

Хоть там Андрей Васильевич Голицын готовит резервную рать. Подпирает передовой полк. Ведь скорее всего, не удастся силам Горна, французам Делавиля и передовым отрядам русской рати, сдержать Жолкевского. Как это и было. Будут они отходить, а царево войско в итоге выйдет к Клушино.

Сейчас события развивались несколько иначе. И скорее ближе к Можайску мы столкнемся с опытным польским полководцем и там, где-то в районе Смоленской дороги, дадим ему бой.

Несмотря на туман войны, я все отчетливее придерживался идеи, что Жолкевский избрал не обходной путь, как это было, а двигался прямо по тракту. Почему? Так Шуйский уже смещен. Полякам как можно быстрее нужно поддержать лояльные им силы в Москве. Войска туда войдут, станут гарнизоном и постепенно будет избран на трон либо сам Жигмонт, либо его сын Владислав.

А для этого важна скорость.

Да, Жолкевский точно не хочет штурмовать Москву. У него нет на это сил. Но вот заговором взять и предательством – это возможно. Только на такой исход пока что надеются ляхи. Убеждают себя, что какой-то Игорь Васильевич, вставший во главе вместо Шуйского и подмявший боярскую думу, сидит совсем не крепко. Вера в мощную пропольскую партию, надеялся я, сохранялась в головах шляхты.

Да, ее мог развеять беглец из Москвы и его люди. Но, насколько?

У страха глаза велики. Да Куракин, Иван Семёнович видел, что я вошел в кремль. Знал, что случилось с Мстиславским, но после этого я уничтожил все, или почти все, подполье. Пропольская партия разбежалась и оказалась рассеяна. Поэтому вряд ли какие-то точные сведения о происходящем в столице и моем лагере у ляхов есть.

Поверят ли они своему человеку? Прислушаются ли? Или… Ими будет руководить гордыня?

Поляк, он часто нос высоко держит. И, возможно, в этом наш дополнительный козырь. Надеяться на такое не стоит, но вполне может случиться, что Куракина поднимут на смех, когда он заявит, что я очень опасный противник. Скорее они спишут ситуацию на то, что я, как человек Мстиславского, просто воспользовался ситуацией. Более сильный и молодой сожрал стареющего и занял его место.

А дальше по их логике. У меня будет очень, очень! Много проблем.

Ведь бояре разобщены, у каждого свои цели и задачи. И мне как-то всех их надо будет собрать, сколотить какое-то войско и только потом двигаться к Смоленску. Или, может быть, писать с просьбой о мире. В ножки кланяться.

А реальную ситуацию Жигмонт вряд ли понимал. По крайней мере, я на это рассчитывал.

Так и шли мы день, второй, третий.

Перелески сменяли поля. Деревеньки встречались достаточно часто и выглядели не так чтобы прямо бедными и разоренными. Да, конечно, о какой-то благодати и благополучии говорить не приходилось, но жил народ, растил хлеб, репу, что-то еще на огородах. Нас встречали, крестились, головы склоняли.

Страха не видел я в глазах местного населения. Больше уважение и некоторый подъем духа. Войско то, какое огромное идет. Может, и правда, как говорят слухи, Смуте конец настал. А этого же вся земля наша ждала. Каждый простой человек мечтал, чтобы время лихое завершилось и мир пришел. Чтобы не надо было каждый день думать, а не придется ли прятаться от разбойников, не настигнет ли пожар какой и разорение.

Человек простой, он хотел делами своими заниматься, жить хотел.

И, когда смотрел на рать нашу, видел, что вот оно вроде. Шанс этот на его лучшее, светлое будущее в отсветах кольчуг на солнце, на кончиках пик, в фырканье лошадином и дробном марше пехоты. В каждом человеке, что сейчас шел на запад.

Крупных городов по дороге до Можайска не было. А поселения, которые встречались, острожной стеной окруженные, мы особо не трогали. Заезжал отряд, узнавал все ли в порядке, нет ли лиходеев каких.

И дальше двигались.

Смысла оставаться в таких городках не было. Все по хатам не поместятся, да и не зима, чтобы от плохой погоды прятаться. А народ лишний раз угнетать и пугать как-то бестолково получалось.

Поздним вечером четвертого дня, когда до Можайска остался еще один не пеший переход, где-то километров двадцать, двадцать пять, в лагерь примчался гонец. Конь под ним был в мыле и явно мчался во всю прыть, преодолев оставшиеся двадцать верст за несколько часов.

Мы уже разместились, поужинали. Солнце уже почти закатилось за горизонт и последние лучи его отсвечивали на листьях деревьев.

И тут привели его ко мне. Усталого и напряженного.

Поклонившись, доложил встревоженным голосом гонец:

– К Можайску вышли казаки Заруцкого, господарь! Ближе к вечеру. Меня сразу к вам.

***

Уважаемые читатели, спасибо за то, что погрузились в мой цикл!

Пожалуйста не забывайте ставить лайк, ведь это очень важно для меня! И сильно мотивирует!

Конечно - добавляйте новую книгу в библиотеку.

Так же буду благодарен если оставите комментарий под этим или первым томом серии - https://author.today/work/464355

Цикл постепенно идет к своему финалу, НО! Впереди много интересного. Ведь поляков разбить, это дело не простое.

Глава 2

Костер горел, Ванька в своей манере готовил еду, не особо обращая внимание на то, что происходит вокруг. Он знал, ему сейчас ничего не грозит, а господарь и его телохранители должны поесть и отправиться отдыхать. Шатер мой был установлен. Я специально не требовал большого, обычная палатка.

Не то чтобы я опасался заговорщиков и убийц, хотя некоторые мысли по этому поводу все же у меня были. Здесь больше вопрос практичности. Что мне с собой везти? Карты, планы, бумаги, все в обозе. Я их перепоручил Тренко, который как раз все контролировал, как мой зам по воинской части и воевода большого полка.

А на случай, если военный совет нужен, так к нижегородцам опять. У них огромный шатер и в обозе складные столы и лавки, удобно конечно, но накладно все это тащить. Двигайся мы форсированным маршем, я бы приказал все это оставить, но пока особой спешки не было, поэтому все имущество путешествовало с нами.

Гонец, доложив кратко о ситуации замер, смотрел на нас. Лицо усталое. Все же несколько часов адской скачки выматывали, вынимали саму жизнь из человека. А если каждый день так, то за неделю вообще полутрупом гонец пребывал и нужно было покой и восстановление.

Смотрел на него, раздумывал. Заруцкий наконец-то проявил себя. Это интересно.

– Много их?

– Казацкая ватага. Около тысячи. Пехота в основном.

– Как настроение? Гонцы от них были?

– Не знаю, господарь. Вроде бы говорить хотят. На дозоры не налетали. Разъезды можайские их как приметили, так доложили, что идут. Ну и меня сразу к вам. Думаю, поутру еще человек будет. – Он помялся. – Уже более точно сообщит, что и как.

– Понятно. Сил отбиться хватит?

Я очень сомневался, что Заруцкий будет пытаться штурмовать Можайск. Да и вообще сомнительно, что он как-то против меня выступит. По крайней мере сейчас. Но на всякий случай лучше уточнить и озаботиться.

– Да… – Задумался вестовой, добавил. – Если только, если только не хитростью какой господарь. А то... – Пожал плечами. – Казак, он воин хитрый, лихой, а Заруцкий среди них самый что ни на есть отпетый.

Кивнул в знак понимания, приказал накормить, напоить. Информация интересная, но относительно бестолковая. Да, пришел Заруцкий под Можайск, а с чем?

Не ясно.

Прошел по лагерю, перекинулся парой фраз с Тренко, нашел Трубецкого. Он все же знал Заруцкого. Вместе они у Лжедмитрия служили. За него стояли.

Поговорив с ним, с Чершенским и еще Межаковым Филатом, казацким атаманом и отцом Богдана, я сложил и утвердил некоторое мнение относительно казацкого атамана, идущего к нам от Смоленска.

Как и думалось – человек лихой, толковый, даже талантливый. Хитрый, разумный полководец. Весьма осторожный. К ляхам перебежал, скорее, больше от безысходности. Шуйский на троне его не устраивал, а Лжедмитрий на тот момент считался мертвым. Вот и что делать в такой ситуации?

Как говорится, «все побежали и я побежал». Вот и утек Заруцкий, оставив Мнишек, к которой дышал явно неровно. Это и Межаков и Трубецкой подтвердили. Чершенский был не в курсе. Он же видел атамана давно, когда тот еще на Дону войско собирал в первый поход. И отметил, что мнение свое складывает на том, что знает. А это все давненько было. Мог за столько лет человек и измениться прилично.

Вернулся к шатру, поужинал и отправился отдыхать.

Спал как убитый. Организму нужен был отдых, и он получил его в полной мере.

Утро встретило нас прохладой и росой. Погода менялась, ветер все сильнее дул и казалось, вот-вот могут тучи набежать. Хотя пока что было вполне солнечно.

Собрался, умылся, привел себя в порядок. Перекусил остатками ужина. И мы авангардом выдвинулись. Оперативно свернули лагерь и оторвались от основного воинства, ускорились. Вышли на форсированный марш и двинулись быстрее, в надежде достичь крепости до полудня. Все же мало ли что.

Все же Смоленский тракт позволял идти быстро.

Примерно через час, полтора после того, как мы выдвинулись, передовые отряды стали докладывать о том, что Можайск уже близко и еще где-то через пол часа явился прибывший оттуда гонец. Несколько меньше утомленный и возбужденный, чем тот, что прибыл вечером. Все же путь мы прилично сократили.

– Господарь. Заруцкий к вечеру вышел к Москве-реке. Стал там лагерем. Поутру по бродам перешел к Лужецкому монастырю. Монахи в стенах укрылись, но казаки не с боем пришли, молились у стен. На заутреню пришли.

– Это от Можайска далеко?

– Нет, господарь. Монастырь от кремля чуть больше версты.

– Так, а там что Можайск - то отделяет, к стенам Заруцкий просто так не идет, что ли?

– Окрест Можайска, господарь, много монастырей. Место святое. Паломников много к нам. – Он перекрестился, поклонился. – Даже в такое время Смутное, с божией помощью. С обоих сторон реки Можайки мест святых много. Да и городок то у нас… Большой. Считай посада – две тысячи дворов.

Это прямо много. Две тысячи, это же не служилый люд, что в кремле сидит, службу несет, а именно мастеровые, люди посадские. Может, конечно, кто из стрельцов или какого иного служилого люда, совмещает и службу и ремесло, как это часто бывает. Но цифра в пару тысяч меня удивила.

Большой город Можайск оказался, не то, что в мое время.

– Значит, Заруцкий пока мирно себя ведет и пришел с миром.

– Меня когда отправляли, к нему гонцов тоже выслали, выспросить кто таков, чего хочет и зачем явился. – Поклонился гонец, продолжил. – Тут конно-то осталось не так далеко же. Если поспешать будем, еще до обеда управимся, господарь.

Я кивнул, в целом расспросы звучали как-то излишне. Скоро придем и сами все узнаем.

Передал приказ выдвигаться дальше.

И действительно через часа полтора мы вышли на простор перед городом. Лесистая местность закончилась и здесь на холмах раскинулось множество монастырей. Порядка десяти комплексов окружали кремль, возвышавшийся в самом центре. А вокруг укреплений, стен и башен, своей жизнью без плотного внешнего кольца обороны, жил посад. Да, имелся вал и надолбы. Но это уже не являлось крепостью. Больше неким обозначением того, что вот мол город начался или закончился.

Что привлекло внимание, так это стоящий чуть южнее небольшой военный лагерь.

Это не могли быть казаки Заруцкого. Их, пока мы еще не добрались до города, по идее не должно быть видно. Ведь ватага пришли от Москва-реки, что с севера. Видимо то, что предстало моему взору – запасный полк и лагерь его тренировки. Воевода Андрей Васильевич Голицын, вероятно в кремле, как и часть его людей. Но только часть. Крепость не могла вместить всех желающих и часть стояла вне укреплений.

Мы двигались к городу.

Видимо с башен нас приметили. Еще бы, почти тысяча отлично снаряженных и вооруженных бойцов. Забили колокола, в военном лагере началась какая-то суета. Люди служилые, увидев что к ним движется приличных размеров, отряд начали готовиться к худшему. Да, мы свои и к нам были отправлены вестовые, шла переписка. Но Смута и мало ли что кому в голову взбредет и кто со стороны Москвы явиться может. Так что верно все. Доверяй, но проверяй.

Через несколько минут, когда мы уже поравнялись с первым монастырем, от ворот кремля в посад выдвинулся небольшой отряд. Человек двадцать ехали в нашу сторону, торопились, коней подгоняли.

– Пантелей! Знамя! – Проговорил я спокойно, и богатырь мой, кивнув, раскрыл стяг над нашими головами уже привычным движением.

Еще через минут десять авангард, который я вел, замедлился. Сотни перестроились из маршевой колонны. Стали разъезжаться по холмистой местности, чтобы перекрыть пространство, произвести разведку. Мы действовали тоже с некоей опаской. Мало ли что. Лучше быть готовыми нанести удар, а в случае наличия превосходящих сил противника, отступить и перестроиться. Подождать остальные силы, чтобы вступить в бой.

Скорее всего этого бы не потребовалось, но. Лучше быть готовым к самому худшему варианту развития событий.

Через минуту встречающая процессия подъехала.

Ко мне пропустили предводителя обороны. Это оказался никто иной, как сам Андрей Васильевич Голицын. Молодой, крепкий, богато одетый и снаряженный в юшман по типу моего. На голове шапка, песцом отделанная. С саблей на перевязи, аркебузой и пистолетом в седельных сумках.

Привстал в стременах, когда его пропустили поближе ко мне, поклонился.

– Здравствуй, господарь, воевода.

Приветствие меня порадовало. Как в письмах общался и с вестовыми идеи передавал, так и говорить начали.

– Здравствуй, воевода.

– Рады мы тебе. Рады, что сила от Москвы наконец-то выдвинулась. – Он улыбнулся. – Ляхи давно нам докучали. Да и не поймешь, кто есть кто. Тушинский лагерь как пал, мы же здесь. И швед Горн тоже здесь. Банд много было, но сейчас как-то поунялось. С конца весны как-то попроще.

– Что казаки? – Спросил я спокойно.

– Заруцкого-то? – Он ответил вопросом на вопрос, плечами пожал. – Не очень-то разговорчивы, да и мы с ними тоже. Пришли под вечер. Лагерем стали за Москвой-рекой. Ну… Мы насторожились, но к нам так просто - то не подойти. – Он помялся. – Монастыри - то все давно двери свои закрыть могут. Припасы запасены. Мы к худшему готовились. – Подумал, добавил. – Мы - то к худшему давно готовились. Думали, вдруг не придет подмога. А с запада уже и ляхи двинутся от Смоленска. И что тогда? А тогда стать стеной должны мы. Вот и сейчас.

– Сколько человек у тебя, воевода?

Он вздохнул, замялся.

– Не знаешь? – Я приподнял бровь.

– Господарь, тут же дело какое…

– Какое? – Как так, ты воевода или что, как ты можешь не знать, сколько сил у тебя стоит и где? Или связность и информационное сообщение настолько ужасны, что вот так приходится руководить удаленными силами.

– Господарь, может в кремль? Там в тереме карта есть. Я на ней подробнее опишу и покажу все.

Предложение звучало логично, но было пару «но».

– Андрей Васильевич. – Уставился я на него. – Может с Заруцким дело решить поначалу. Думаю, так надежней. Чтобы вопросы все снять. Это раз. Ну а два, войско основное к вечеру подойдет. Мы же только авангард, а там идет сила вся русская. Тысяч двадцать пять нас и посошная рать еще. Где ты их разместишь тут, а?

Он воззрился на меня. Задумался.

Видно, по глазам было, что не прикидывал он как в целом можно здесь расположить столько народу. Лагерь и кремль не резиновые. Туда и тысяч пять бы не поместилось, а у меня - то порядка четверти сотни.

– Тут… – Протянул через пару мгновений. – Тут зависит от того, а вы здесь на ночь или надолго. Если только одной стоянкой, проблем не будет. Но если ждать ляхов… Жолкевского или самого Сигизмунда, то может и проблема образоваться. Снабжения столько организовать, это очень сложно. Невозможно даже, я бы сказал так.

– Понял. Думаю завтра, край послезавтра мы двинемся дальше на запад. И твоих людей возьмем. Часть.

При упоминании служащих ему бойцов лицо Андрея Васильевича исказилось. Разбазаривать едва собранные тысячи он точно не хотел. Сам хотел вести их в бой.

– Что, Голицын, хочешь с нами идти? Людей вести?

– Так… Господарь. – Он смело поднял на меня взгляд. – Мы же готовились к этому. Ждали, когда помощь придет и ляха бить готовы.

– Прямо готовы? – Уставился на него пристально.

Он не выдержал, отвел взгляд.

– У Жолкевского конница латная. Чем ее возьмешь, а?

Он скрипнул зубами, проворчал.

– Отцы как-то их били и деды. И мы побьем.

Не то чтобы прямо плотно били, качественно и хорошо. Все же тогда крылатая гусария только зарождалась. В целом ее рассвет придется на тридцатилетнюю войну, а потом уже на спад двинется. Не потому, что мощь ее и принципы использования уйдут в прошлое. Нет. Кирасиры еще и в наполеоновское время действовали в войсках и воевали со славой. Просто пехота с пиками станет все больше хозяйкой полей. Организация терций, баталий, построений выйдет на новый уровень. И если сейчас одна хоругвь крылатой гусарии может сотворить много страшных дел, сметая все на своем пути славным копейным ударом, то вот через лет пятьдесят-семьдесят уже будет чем им противостоять. Экономическая эффективность столь могучей и невероятно дорогой конницы начнет сходить на нет.

– Понятно. – Хмыкнул я. – Плана у вас нет. Ничего. – Улыбнулся. – У меня есть. Если желание есть, со мной пойдешь. Но вначале покажешь, что у тебя с личным составом.

– Составом? – Не понял он.

– Людей сколько и где они. А также где враг.

Воевода кивнул.

– А пока. – Проговорил я. – Идем к казакам. Вестового бы к ним послать, чтобы вытащить малый отряд на нейтральной территории поговорить. А то и я к ним в стан и ты, думаю, не очень-то хотим ехать. А они к нам. Вроде не враги, но договариваться нужно как-то заранее, и чтобы никакого давления не было.

– Да… – Он задумчиво протянул. – Можно у какого-то из монастырей, что на том берегу Можайки.

– Вот и организуй. И двинем.

Он поклонился, сидя в седле, повернулся к своим, раздал несколько приказов, а я наблюдал. Двое вестовых помчались. Один в кремль, видимо предупредить, чтобы готовили прием для нас. А может и казаков. А второй, сначала с первым, а потом отделился и на север двинулся.

– Пока ждем, воевода, давай в общих чертах, о том, что да как? По карте потом расскажешь.

– Да что. – Он пожал плечами. – Горн со шведами, на западе. Дня два-три. Мы ему обозы посылаем. И рать посошная там с ним наша. Строят у тракта острожки. Там, где переправа через Москву-реку. Это дня два на запад. Пьер Делавиль и его французы там же. Но, по донесениям, выдвинулись к Вязьме. Но сам город штурмовать оно конечно глупо. Пока. Нашими - то силами. Поближе стали, чтобы нависать над врагом и в случае чего либо ударить, либо отойти. Они конные все, снаряженные хорошо. Действуют близ дороги Смоленской.

– Получается, что-то навроде крупного отряда, который должен разведке польской противостоять, так?

– Выходит так. – Вздохнул воевода. – Только сомнения гложат, что спишется с ляхами этот хранцуз. Фряги, они же наемники. – Он сморщился. – Шведы - то ладно. Королю служат, а он с Речью Посполитой сейчас воюет. А эти. Оставь одних, так и переметнуться могут.

– Разумно говоришь. Надо бы их вернуть.

Он кивнул в знак одобрения.

– Дальше что? – Я продолжил расспросы.

– Дальше. Я господарь решил фрягов этих подстраховать. – Воевода улыбнулся. – Так сделать, чтобы не сотворили они дури никакой. Ну и отправил двух верных людей с отрядами. Тоже на запад, но больше южнее и севернее дороги. Но, за все снабжение они отвечают. Чуть фраг забалует, еды ему не будет от нас никакой.

– Что за люди? – Я больше для галочки спросил. Своих сотников и то стало много прямо. Не всех помнил, а тут еще двое. Но вроде бы с отрядами больше сотни каждый. Может пригодится это знание.

– Валуев, Григорий Леонтьевич и Елецкий, Фёдор Андреевич.

– Слушай, Андрей Васильевич. – Уставился я на него, припомнив одну интересную мысль. – А был у тебя тут в Можайске человек Куракин, Иван Семёнович, а?

– Так это… – Голицын насупился. – Они это… Разъезды мои их видели, но далеко. В дне пути, даже больше пожалуй, на север они прошли. Их там больше сотни было. Ну и… Решил людей не посылать. Они не жгли, не грабили.

– Да, они в Москве видимо уже кое-что награбили и тут… – Я хмыкнул.

Ну да ничего. Ну утекла девчонка Годунова к ляхам, ну бывает. Политическая ставка на нее, конечно, может быть поставлена, но уж больно она слабая. После Бориса - то уже на троне прилично посидели. И в народе отношение к праву на трон у Годуновых мизерное. Не зря вполне толкового организатора и администратора назвали Окаянным. Не повезло, не будь вулкана, может и усидел бы на троне крепко и династию бы сформировал

Я, раздумывая, осмотрелся по сторонам.

Сотни мои полукольцом нависали над Можайском. Отсвечивали на солнце доспехами и оружием. В лагере народ чувствовал себя несколько нервно. Но, мы же с миром пришли. Так что опасаться нечего.

– Эх, надо было в кремль ехать, а потом к казакам. – Сокрушенно выдал минут через двадцать воевода.

Мы поговорили, обсудили снабжение и разведку. Узнал его мнение о местности окрест. О перспективах обороны города. Как все это можно организовать.

Но уже совсем скоро примчался с севера гонец.

– Господарь. – Он кивнул мне. – Воевода. – Это уже обращался к Андрею Васильевичу. – Атаман Заруцкий готов встречаться. Место обговорили. У стен монастыря, что за рекой.

Глава 3

Солнце стремилось к зениту, и лучи его ярко отсвечивали на бронях моих верных людей.

Стены монастырских укреплений возвышались на холме. Отсюда было видно все окрестности близ Можайска. А это еще девять монастырей, разбросанных по холмам вокруг, и крупный город, кремль и посад. Даже как-то не верилось, что в мое время это небольшой, совсем провинциальный городок на окраине Московской области. Смута ли его подточила, уничтожив всю эту православную благодать или что-то еще более позднее, мне не ведомо.

Хотя… Поляки, идя к Москве после Клушино, а затем пробиваясь к ней для деблокады запертого там гарнизона, скорее всего, вполне могли лютовать. Можайский кремль не устоял бы против их напора. Вся мощь Речи Посполитой тогда шла на нас.

А сейчас в жаркий летний день мы ждали на холме казацкого атамана.

На севере, чуть дальше за Москвой-рекой видно было их становище. Лагерь, как и думал я и как доложила разведка, вмещал порядка тысячи человек. Конных мало, в основном пехота и обоз. Что-то типа гуляй-города, которым они и отгородились от всего.

Крупный отряд казаков уже переправился. Они рассчитывали или, по крайней мере, делали вид, что хотят отстоять службу в одном из монастырей, самом близком к Москве-реке.

Но ворота его были закрыты. Штурмовать и проявлять какую-то агрессию казаки не стали.

Я смотрел с вершины и видел, как в нашу сторону двигается небольшой отряд. Двенадцать человек конных. Без знамени, без каких-то опознавательных знаков. Чем ближе они были, тем отчетливее приходило понимание, что эти люди устали. Лошади осунулись, шли сбиваясь с шага, сами седоки тоже выглядели если не изможденными, то напряженными и утомленными. Одежда их была покрыта грязью и пылью.

Подъехали ближе, и я смог рассмотреть их суровые славянские лица. Сведенные брови, готовые ко всему, к любой переделке. С виду спокойные, но знал я, каждый из них сейчас словно сжатая пружина. Чуть что, и кинется в бой, будет бить, рубить, спасать себя и собратьев. Не доверяли они нам. Не ощущали сейчас себя в безопасности. И это верно. Смута, верить никому нельзя.

– Ух и лихое воинство. – Прошептал Богдан, что замер конным рядом. – Помотала их судьба.

Кафтаны, хоть и богатые, из дорогой ткани, сидели неказисто. Явно были сняты с чужого плеча. Шапки меховые смотрелись как-то чудно в летний зной. Но, мои также выглядели, так что тут традиция, никуда не деться. Из оружия преимущественно сабли, копья и луки. Аркебуз я насчитал три. У самого богато одетого и на лучшем скакуне, и еще у двоих.

Видимо, конным огневым боем они не очень-то обладали. Все же это вопрос не только наличия огнестрела, но и выучки. Причем не только стрелять с седла, но и перезаряжать, а также управлять скакуном. Не давать ему испугаться.

Они замерли на середине подъема. Смотрели на нас.

Я специально занял позицию так, чтобы солнце по возможности не мешало им. Чтобы не выглядело это засадой и тем, что мы скрываем что-то, прячась и слепя. Но, все же оно было в зените, так что как ни крути, снизу нас видно было ощутимо хуже.

Заруцкий. А опознать предводителя можно было довольно легко – самый дорогой кафтан, самая лучшая лошадь. Он вскинул руку, призывая с собой троих. Остальные чуть отстали, но неспешно все же поднимались. А малая группа вместе с атаманом двинулись наверх, к нам.

Подъехали. Разделяло нас каких-то метров пять, может, семь.

Кони храпели, переступали с ноги на ногу, нервничали.

– Здравствуй, Иван Мартынович. – Проговорил я, припомнил его имя и отчество.

– Здравствуй. – Смотрел он на меня, щурился.

Лицо утомленное, испещренное морщинами, хотя и не старое. Ему могло быть и двадцать пять, и сорок пять. Продолговатая форма, длинный узкий нос, выступающие скулы, небольшой подбородок с куцей бородкой. Да и вообще заросший он какой-то, давно небритый и не стриженный. Усищи только более или менее опрятные.

И самое главное глаза. Злые, глубоко сидящие. Этот человек был горяч и скор на расправу. Ему точно не один раз приходилось убивать людей, а также отправлять подчиненных на верную смерть.

После затянувшейся паузы он холодно произнес:

– Ты, что ли, у нас новый царь? – Криво, зло улыбнулся.

Я ощутил, что мои собратья занервничали, но я чего-то такого и ждал. Этот человек повидал многое. Его бросали, предавали, нанимали. Он сам привык добывать себе все, что только нужно. Стал эдаким матерым волком. Или, если угодно, беспородной дворнягой, которая пытается служить кому-то за лучшую пищу и крышу над головой. Но, если хозяин будет к ней не добр, она перегрызет ему глотку.

Я понимал почему за ним идут люди. Такой да, может послать тебя на убой, но за ним чувствуется сила. А еще удача и опытность.

– Ну, можно сказать и так. – Ответил ему после паузы. Тоже ухмыльнулся.

– А ты, парень, не робкого десятка. – Продолжил он. – Если даже десятая часть того, что я про тебя слышал, правда. Кому служишь?

Усмехнулся, не отводя от него взгляда.

– Служу? Земле Русской служу. А ты кому?

Он все еще оценивал меня, проверял.

– Молод ты больно. Черт. – Он мотнул головой. – Я-то думал ты постарше Скопина будешь.

В голосе слышалось некоторое разочарование.

– А чего тебе Скопин? Мы не он, мы люди разные.

– Ты не подумай, боярчик… – Он вновь криво улыбнулся. Провоцировал меня, это точно. Этакая бандитская манера. Не нравилось ему, что перед ним какой-то юнец и он сейчас им командовать начнет. Люди не поймут. Чуть выждал, добавил. – Не подумай. Скопин, хоть и бил нас, но я… Вот те крест. – Он перекрестился для вида. – Если бы он царем сел, а не эта рыхлая куча сала, Василий. – Усмехнулся. – Присягнул бы. К нему перешел. И ляхов мы вместе били бы.

– А что же твой царь? – Я тоже умел играть в игры. – Деметриуса же ляхи на трон тащили.

– Э не… Тут сложно все, боярчик. – Он прищурился, пытался понять, отчего ни я сам , ни мои телохранители не реагируют на столь наглое обращение.

А они, собратья, за спиной моей сопели, злились, но раз приказа не было, то не время, не место. Знают, если надо будет – прикажу.

– А что сложно-то? Иван Мартынович? Матвею, сыну Веревкину служить, значит нормально, с ляхами вместе. В едином порыве. А мне… – Прищурился, смотря на него хитро. – А мне, значит, молодому боярчику, не очень?

– Юн ты, не поймешь…

– А ты от ответа-то не уходи. – Усмехнулся. – Говори, как есть. Царику служил, знал что он никто, а служил. Мужику простому. Даже не казаку. Холопу.

– Что бы я… – Процедил он сквозь зубы.

– Ну а как? – Я продолжил давить. – Он же никто. Выдумали его поляки, а ты поддержал.

– А ты тот еще черт… – Он вновь зло рассмеялся, как-то закашлялся даже больше. – Молодой, а дерзкий. За словом в суму не лезешь.

В суму, значит… Карманов-то да, их пока нет здесь.

– Какой есть. Что, ляхи надоели? Не ценят они казака?

– В корень смотришь… – Он не добавил обидное, помолчал, проговорил. – В саму суть, Игорь Васильевич.

Хм. Интересные перемены в риторике. Признал, что ли меня? Слова мои уважение в нем пробудили. Чудно.

– Мне служить будешь?

– Служить? Не. – Он мотнул головой. – Служить никому не хочу. Воли хочу. Но… – Вновь уставился на меня. – Но поиздержались мы. И повоевать за звонкую монету и еду готовы.

Выходит, не казак, а больше наемник. В целом-то справедливо. Жалование-то оно всем потребно. За просто так работать как-то не очень-то и резонно. Кто-то за землю, кто-то за снаряжение выданное, а кто-то за деньги. Только вот обычно, те, кто за землю сражаются, становятся все больше патриотичными и все чаще себя с этой землей ассоциируют. А за деньги убивать – это всегда, а вот умирать, насмерть стоять не получается. Не стоит жизнь денег.

– И что, казак, осесть не хочешь? Смута - то кончится и дальше что? На Дон? Там уже другие атаманы. Вон. – Я махнул рукой куда-то на восток в сторону, где сейчас мое войско двигалось к Можайску. – За меня сражаются и Межаков старший и Чершенский да и еще какие поменьше атаманы, сотниками ставшие.

– Межаков. – Заруцкий нахмурился. – То-то я смотрю, за спиной твоей, парень на сына его больно похожий. Как там его… Э! Как тебя, Межаков!

– Богдан! – Зло ответил мой телохранитель. Ему этот казак совершенно не нравился. Лихости в нем было хоть отбавляй, но и злобы, ярости, агрессии с избытком. Старый матерый волк все думал о том, как клыки показать и подразнить молодежь.

– Иван Мартынович, за серебро все понимаю, хорошо это за серебро служить. – Вывел я Заруцкого в более важный для меня пласт дискуссии. – Только смотрю я, побитые вы, помятые. Да и мало вас. Сколько? Тысяча?

– Мало? – Он вскинул бровь. – Да ты сам привел столько же, боярчик. Видел я, считал. Да, латников много…

– Ты думаешь это все? Атаман, я был о тебе лучшего мнения.

Он уставился на меня.

– К вечеру сюда войско придет. Готов стать его частью?

– Ляхов бить, это тебе не лиходеев с татарами по полям пошукать. – Он показал зубы. – Сломают они тебя, мальчишка.

– Пока что они тебя сломали. Поэтому ты здесь, а не с ними

Глаза его наполнились злобой.

– В общем, слово мое такое. Буду честен. – Смотрел ему прямо в глаза, холодно и дерзко. – Либо ты служишь мне. Либо к вечеру мы вас всех перебьем, Иван Мартынович. Разбойники мне в тылу, за спиной не нужны.

– Мы не разбойники. – Процедил он зло. – Не боишься, что уйдем? Что тебя бить пойдем?

– Нет. Потому что есть у меня то, что тебе предложить можно.

– Говори.

Он знал, что я отвечу.

– В Москве тебя одна барышня, шляхтянка дожидается. Ты же письма от нее получал?

– Получал. – Зубы его скрипели, а замершие за спиной другие казаки поглядывали то на него, то на нас. Руки лежали на рукоятях сабель. Ситуация уже давно выглядела достаточно нервно и опасно. Накалилась, хоть и не до предела.

– Она католичка. Она шляхтянка. И она… – Но в его глазах я видел интерес, страсть, грусть, желание. Очень и очень многое я понял в этот миг. Мнишек по-настоящему ему дорога. И в реальной истории он действовал в ее интересах, любил ее. Даже тогда, когда инстинкт самосохранения говорил иное.

Возможно, браты казаки откололись от него по этой причине. В казацком товариществе того времени все еще глубоко сидели варварские традиции и обычаи. Отношение к женщине было очень негуманным. Все же казак, это человек свободный. И на Дону и ниже по его течению, на Хопре и Медведице жили по-настоящему суровые, не оседлые, не семейные люди.

Но здесь все было сложнее. Шляхтянка забрала его сердце.

Черт, мне даже было как-то жаль его. Жестокий, суровый, бесстрашный, но влюбленный. По - дикому, по-своему, но… Отрицать чувства невозможно.

– Иван Мартынович. – Я проговорил с пониманием. – Я все понимаю, но и ты пойми. Смута может многое списать. Хочешь верь, хочешь нет, но. Она говорила о тебе…

Он дернулся, зло ощерился, зыркнул на своих сопровождающих.

– Боярчик… А давай мы вдвоем прогуляемся и поговорим о… О делах наших. – Он скалился и я чувствовал, что не одобряют его страсть собратья.

Все они готовы терпеть, верили ему почти всегда. Но только вот эта Мнишек. Любое упоминание о ней, что шло вразрез с идеями товарищества, казацкого братства, вызывало у них невысказанные сомнения. Почему они молчали? Уверен, тот кто ляпнул бы хоть слово, получил бы в морду, а то и был зарублен.

Я махнул своим, мол, отъеду. Нормально все.

– Господарь. – Процедил Богдан. – Это… Это…

– Так надо, казак. – Ответил я спокойно и тихо. Повторил – Так надо.

– Пройдемся. – Решил я, что пешком будет несколько надежнее. У него на коне там и пистолеты, и аркебуза. Следить за его руками и руководить конем, мне вообще не с руки. А пешком – да не успеет он ничего сделать.

– Добро.

Он слетел с коня, и мы двинулись с ним. Шли плечо к плечу в сторону стен монастыря, что рядом был. Трава, высокая вокруг, была чуть ниже пояса. Выпас отличный. Сенокос скоро будет, это точно.

– Знаешь ты, парень, как… Как в самое сердце ударить. – Процедил Заруцкий.

Оказалось наедине он не такой уж и кремень. Больше при своих кичился и нес себя, как скала. А один на один попроще оказался. Не такой заносчивый, хотя и все такой же простой, злой и прямолинейный.

– Давай начистоту, Иван Мартынович. Твои люди тебя не слышат. Понимаю, при них-то сложнее говорить.

– Умный черт…

Я пропустил его слова мимо ушей.

– Варианта у тебя, в целом два. – Мы отошли шагов на сорок от стоящих друг против друга наших малых отрядов, повернулись лицами друг к другу.

– Это какие? – Он смотрел на меня прищурившись.

– Ты служишь мне или ты пытаешься удрать.

– Мне нравится второй вариант. – Процедил казак. – Больно ты дерзкий, боярчик.

Я рассмеялся, а он резко схватился за рукоять сабли.

– Не позволю ржать над собой… Даже тебе, царик.

– Уймись. – Я руку поднял, взглянул на него сурово.

И он действительно послушался. Ощутил, видимо, всю ту мощь, что за моими плечами стояла. Он же не верил, что я сам войско веду. Как и все, как многие, думал, что за мной люди какие-то. Опять сговор боярский и все эти отвратные происки.

Но я сам – сила. Я – Игорь Васильевич Данилов.

– Выходит так. Остаешься или уходишь. Уходить-то тебе, по факту некуда?

– Что, мест мало?

– Скоро будет мало. Дон? Запорожье?

– Не… К черкасам я ни ногой. Они иной сорт. Иной народ.

Я пожал плечами, мол, тебе судить.

– Ну уйдешь ты на Дон и что дальше? Пройдет десять лет, двадцать. Мы все равно постепенно заберем свое. Воронеж уже стоит крепко на Дону. Мы дальше пойдем. Мы бить будем татар. Нам бы Смуту прекратить, а там… – Улыбнулся с надеждой в глазах. – А там уже и татар погоним. Если с ляхами сдюжим, что нам татары, а?

Он мотнул головой, молчал.

– Я тебе предлагаю женщину. Мнишек перекрестится в православие. Она уже в Москве, она в соборе три раза в день молится. Гермоген при ней. Говорит. Учит.

– Патриарх? – Глаза его расширились.

– Да. Старик патриарх. Я его просил.

– Ты… Просил?

– Пока не царь. Пока приказать не могу. – Я улыбнулся самодовольно, подчеркивая силу свою и власть. – А если Собор изберет и ему смогу и тому, кто после него будет.

– Слова. – Прошептал Заруцкий, стоял в землю смотрел.

– Смотри. Какой расклад, атаман. – Продолжил я. – Между нами, казаками…

Он дернулся, воззрился на меня, не понимая, а я продолжал:

– Ты возьмешь в жены Мнишек. Я дам тебе в управление какую-нибудь землю, и станешь ты… Скажем – князь Заруцкий.

– Какой я тебе к чертям князь… – Начал было он.

– Ты дослушай. – Я остановил его резко и зло. – Дослушай, Иван Мартынович

Он что-то прошипел, но замолчал.

– А раз князь, то можешь рассчитывать на то, что дети ваши с Мнишек будут претендовать на… – Я сделал паузу. – На ее земли. Смекаешь?

Он воззрился на меня. Непонимание в глазах стало меняться на нарастающее удивление.

– Ты вот черкас не любишь, Иван Мартынович, а они же тоже… люди православные.

– Да разбойники они… Сущие дьяволы.

Я усмехнулся.

– Ты своих - то парней видел? Давно?

На удивление он улыбнулся, уставился, рука дернулась, словно по плечу меня хлопнуть захотел.

– Мои парни в деле были. Да в таком, что пора сказы сказывать. – Проговорил с довольной миной на лице. – Слушай. А ты мне нравишься. Я, черт! Черт! Я же не верил. Ты понимаешь. Тебе же двадцати нет. Думал все, а как? Как! Письма эти, хитрости. Марина пишет. А ты знаешь… Брат. – Он это как-то осторожно проговорил. – Пока же можно, да, пока ты не царь. Так вот. Брат. Я же ее… Черт, седина бороду, бес в ребро. Люблю. Дурак. Больше жизни люблю. Как мальчишка. И вот тебе говорю. Честно и откровенно. Готов я. И люди мои пойдут. Только. Только не обмани. – Лицо его стало злым и серьезным. – Обманешь, прокляну. Все сделаю. С того света вылезу, достану.

– Слово мое крепко, Иван Мартынович. Мне ты нужен. Толковый ты человек, и дело выйдет у нас, знатное. После Смуты ляхов пощипаем еще.

– Ох этих павлинов я бы… – Он кулак сжал.

Ну а я ему руку протянул.

– Ну что, Иван Мартынович, по рукам?

– По рукам, Игорь Васильевич. – Ответил он рукопожатием. – Служить будем добро. Коли слово свое сдержишь. Собратьям скажу, что сговорились мы. Но… Но платить тебе нам придется.

– Это уж как и всем.

– Добро.

– Тогда собирай своих сотников, есаулов или кто там у тебя, и в кремль. Послушаем, что воевода нам про ляхов расскажет. – Улыбнулся ему. Хлопнул по плечу без тени сомнения. – Да и ты нам скажешь. Многое.

Глава 4

Мы вернулись с ним. Я взлетел на своего скакуна первым.

Заруцкий подошел к ожидающим, проговорил с улыбкой.

– Этот парень будет царем, помяните мое слово, браты. – Поднялся не спеша в седло, без лихости. Посмотрел на меня, на моих бойцов. Вскинул руку, проговорил громко. – Пойдем ляхов бить, браты! С ним пойдем! Отомстим Жигмонту за неуважение. Он нам денег должен. Игорь Васильевич поможет забрать. Верно?

Я смотрел на него холодно. Надо было показать его людям, что мы обсуждали не бабу, не какие-то свои дела, а говорили о важном.

– Жигмонт и ваш и наш враг, нечего ему делать под Смоленском.

– Добре. – Проговорил один из сопровождающих Заруцкого. – Ей-богу добре.

Подкрутил ус.

– Добре! – Взревел второй. – Ляха на плаху!

– Ей-богу! Добре! Добре дело! Ляшков погоняти!

– Бери своих, Иван Мартынович, и давай за нами. – Проговорил я. – Вижу, устали вы, голодны. Поможем казакам, а Андрей Васильевич Голицын. Есть у тебя в закромах чего?

Воевода вздохнул, уставился на меня. Миг колебался, потом произнес.

– Есть, дадим казакам, чтобы ляха били лучше. Чего не дать-то. – В голосе его я не услышал радости. Но раз сказал при всех, то сделает.

Мы построились и двинулись с холма от монастыря в сторону Можайки.

Перешли через нее, после чего путь наш лежал уже к кремлю.

Посад был знатный. Несмотря на Смуту люди жили и трудились без защиты стен. Да, крепость-то конечно была, но не могла она защитить всех. Не то что спасти и сохранить нажитое, его бы сожгли и разграбили в случае налета. Но даже спрятать в себе всех никак бы не вышло. Слишком малая она была, а город разросся крупно. Две тысячи дворов – это не шутки. Это целый район, частный сектор привычного мне города из двадцатого века. Да, участки земельные здесь были поменьше, да и сами домики ощутимо беднее, уже привычные мне топящиеся по-черному.

Но людно было на улицах. Встречали нас, кланялись.

А еще шумно и гомона много. Работал город. Мастеровые что-то ладили. Слева от улицы, ведущей к основным воротам кремля, размещался торг, где помимо местных, уверен, много приезжих было.

– Паломники. – Проговорил едущий подле меня воевода. – Монастырей много у нас, вот и люд идет издалека поклониться святыням. – Вздохнул, добавил. – Смута всех запугала, до бедности, до края довела. Одна на бога надежда. Молятся православные люди всем миром. Услышит господь, помилует за грехи наши. А грехов-то поди… – Уловил я на себе его взгляд. – Видано ли, Годунова на трон посадили. И послала нам господь… Сколько? Три года без лета? Снег в июне, дождь, слякоть, холод и голод. Скинули… – Он сокрушенно помотал головой. – И что? Только хуже стало.

– Патриарх говорит, что конец Смуте идет. Видел он четырех всадников. Ну а за ними, сказал… За ними благодать.

Не уверен, что я верно трактовал изречения Гермогена, но как-то поддержать в верном ключе диалог с воеводой было нужно. Показать, что скорблю я о делах тяжелых для Руси. Человек прошлого, он же всегда в боге и в отношении к нему проблемы ищет. Неурожай, значит господа прогневал. Болезнь, падеж скота, прочие невзгоды, то же самое. И если в язычестве связь была более прямая, то с приходом христианства сложнее все стало, но мистическое верование в божественное провидение, а также преступление и наказание не ушла никуда. А куда ему деваться? Даже в мой просветленный век двадцатый многие считали напасти всякие, которым находились логические объяснения – карой господней. Чего говорить про людей семнадцатого века-то.

Понял, что задумался и пропустил пристальный взгляд воеводы.

– Ты… Ты с патриархом говорил?

– Да. И с Гермогеном, и с Филаретом Романовым.

При упоминании второго Андрей Васильевич как-то сморщился. Мол, какой это патриарх.

– Говорил. Он и службу для войска служил. Все люди служилые отстояли за то время, пока были в Москве или в Филях. – Я пояснял, пока мы двигались через посад к кремлю. – Патриарх стар, говорили мы о передаче постепенной его полномочий Филарету. Все же, человек он уважаемый, известный. Пока жив еще сам Гермоген, он его подучит, в молитвах вместе они время проведут. Благодать. – Я пожал плечами, показывая, что не очень понимаю всю эту религиозную тему. – Она от одного к другому перейдет. От наставника к ученику.

– Романов с Тушинцами же был. – Мотнул недовольно головой воевода.

– Да. Натерпелся он за эти десять лет сильно. Годунов его в монахи постриг, потом еще и Тушинцы к себе прибрали. Нелегкая жизнь.

– Так… – Воевода потише говорить стал. – Может это за грехи его? За гордыню.

Мы подъехали наконец-то к воротам. Голицын махнул рукой, приказал открывать, и створки заскрипели. Мост через небольшой ров начал опускаться.

– Может и за гордыню. Но я говорил с ним. Толковый человек. А нам, как Смуте конец положим, нужен такой. В городках всех, в церквях по-разному писание читается, единого канона нет. Многое утрачено, утеряно. А я считаю… – Толкнул коня пятками, начали мы внутрь кремля въезжать. – Я считаю, что единое писание должно быть во всех храмах на Руси матушке и по одному молиться надо. И чтобы латинянам не проигрывать в спорах, в диспутах, учиться.

Воевода слушал, кивал.

Мы добрались наконец-то до терема воеводы. В целом, почти ничем не отличался он от виденных мной ранее. Больше всего напоминал крупное строение из Серпухова. Тоже был отделен отдельным частоколом и имел широкий, просторный приемный покой.

Туда-то мы основным составом и вошли. Большая часть охраны осталась ожидать во дворе. Люди Заруцкого в массе своей с парой вестовых отправились получать продовольствие. Им было обещано снабжение, вот и распорядился воевода. Ну а мы втроем по большому счету, потому что других воевод и полковников с нами не было, сели за стол.

На нем была раскинута карта, придавленная к столешнице двумя массивными подсвечниками. Света дневного нам хватало. И я приметил на карте расставленные деревяшки наподобие матрешек.

Уверен – это обозначения действующих сил.

Андрей Васильевич навис над всем этим, махнул рукой.

– Вот. Выходит, так как-то. – Он еще раз повторил то, что я услышал от него по диспозиции при встрече. Только более наглядно с обозначениями.

Заруцкий смотрел, свел брови, проговорил:

– Похоже, да, воевода. Думаю, тут все более-менее четко. Только…

– Только? – Повернулся я к нему.

– Здесь все силы под Смоленском. А оно не так.

– Так вот. Еще в Вязьме и вот тут… – Андрей Васильевич указал на выведенные ближе к Можайску польские войска.

– Так, да не так. – Казак со знанием дела подошел, навис над картой.

Через минут пять он построил некоторую диспозицию.

Выходило, что под Смоленском стоит сейчас порядка двадцати тысяч человек. Может даже несколько больше. Но, здесь сказать сложно, потому что кто и где не ясно. Разведка-то сведения приносит очень медленно. Никакой рации, связи, да и просто вестовых более менее толковых, нет и в помине. Информация приходит с колоссальным опозданием.

Но! Что важно. У противника такая же проблема. Поэтому маневрировать, двигаться, делать то, что не ожидают, и там, где возможно минимальное сопротивление, самый отличный план. Когда слухи приходят медленнее, чем сам их источник, войско например, это верх мастерства.

– Дело какое. – Заруцкий хитро взглянул на нас. – Ляхи, как и мы, далеко не едины.

– Интересно. – Я смотрел на него, ждал дальнейших слов.

– Смотри, господарь. – Он словно на вкус это слово попробовал. – Смотри. Мы. Мы же там были, мы Жигмонту служили, но он… – Повисла пауза, казак ощерился, видно было, что хотел польского короля обозвать, но решил, что при мне этого делать не нужно. Все же я тоже в, его понимании, царь. А все мы, власть имущие, братья. – Казна его пуста. Смоленск как кость в горле ему. Взять хочет, а проглотить никак. Застрял.

– Так, а что люди его? – Я задумался. Если королю нечем платить, это же замечательно. Ударь, надави, и шляхта-то побежит.

– Люди… – Заруцкий крякнул. – Сказал бы я, господарь, какие там люди. – Лицо его выражало полное неуважение к собравшимся под Смоленском силам.

Он вздохнул, помотал головой.

– Ты прости меня, господарь, я человек простой. Умных речей не знаю. Скажу, как есть. С начала. Жигмонт с Сапегой, который Ян, а не тот, что с нами за Диметриуса стоял, к Смоленску - то еще год назад подошли. Но толку-то особо поначалу не было. – Он ощерился. – Шляхта крепости осаждает плохо. Они в поле лихо бьются, ой лихо. А на стены лезть… Не шляхетское это дело под пули да ядра идти. Да и где же простор-то для удали шляхетской? Нет его на стенах городов и острогов. Там теснота и ближний бой – рожа к роже. А панам такое не по духу.

Я слушал, внимал. В целом толково все Заруцкий объяснял.

– Станислав Жолкевский. Хоть и шляхтич, но человек толковый. Он сразу, как я понял, выдал королю, что без пушек и пехоты штурмовать не выйдет. Да и осаждать плохо получится. Но, после первого штурма, что еще осенью был. Почти сразу как лях к городу подошел. Вот, значит. После первого штурма к ним черкасы пришли.

– Черкасы?

– С запорожья. Много казаков. – Судя по лицу Заруцкого, эту братию он не очень-то любил. Вроде бы такие же казаки, как и он и люди его, но вот, видимо, не сошлись они во мнениях и в подходах к жизни.

– Дальше.

– А дальше что. Зима была. Это я все же по рассказам знаю. Я тогда за Диметриуса был. А как побили его, так Тушинский лагерь сам собой разбежался… – Он вздохнул. – От ужаса, паники и по дурости-то, большим счетом. Ну я тоже разбежаться решил со своими молодцами. Мы-то к Шуйскому на поклон идти не могли. Вот и к ляхам. А, черт… – Мотнул сокрушенно головой. – Лучше бы на Дон шли.

– Давай дальше. Что там у них по силам, по войскам, по воеводам.

– Да что. Прибыли мы. Взяли нас в оборот. А там… вроде бы и войска больше стало. Только, как при осадах часто бывает, отряды всех этих сидельцев заполнили пограничье. Людей бить, хлеб отбирать, грабить, убивать. Поначалу этим промышляли черкасы. А потом, уже все больше и больше шляхта потянулась.

– Мда. – Я зубами скрипнул. Натерпелись люди русские на приграничье.

– Так вот. С одной стороны-то, разбой, грабеж. С другой люди-то не дураки. Их грабят, а они по лесам прячутся, и дворяне, что там еще есть, да и холопы даже, налетают ночами, режут. Вот и идет бойня такая. Повидали мы с братьями многое за эти месяцы сидения там. – Он подкрутил ус, продолжил. – Потом слух пошел, что пищали придут проломные скоро. Из Риги. А если так, то постреляют неделю, две и погонят нас на штурм. А кого? – Он прищурился.

– Казаков. – Я ответил, понимая, что не шляхте же лезть на стены.

– Да. Нас в первых рядах. Черкасы же они вроде как свои, хоть и за людей их шляхта не считает. Да и они больше грабят окрест, собрать, сплотить, еще попробуй. Вот и подумал я, что делать мне на штурме нечего. Только людей положу своих. А здесь еще письмо…– Он замолчал, задумался.

– Что по воеводам, полководцам?

– А, так я о чем начал-то. – Продолжил Заруцкий. – Жолкевский у них, человек очень толковый. Даром, что шляхтич. Понимает все. И в осаде, и в полевом бое. Да, к нему и не подойдешь, несет себя высоко, самому королю перечит. Но. По делу.

– Его же на нас послали. – Проговорил я спокойно.

– Да. Вроде как. Ходили слухи, что к Москве идти ему надо. Король ярился, с ним когда говорил. А как про пушки речь зашла, отправить подальше от себя решил. С пушками-то и дурень взять может… Крепостцу-то. Ума-то не надо. Стой на позиции и долби. Стена обрушится и тогда штурмуй.

– А сколько с ним может быть? С Жолкевским?

– Да много не даст ему Жигмонт. Он же сам себя славой овеять хочет. Хотя… Там при нем эти еще…

– Кто? – Была уверенность у меня, что ответ я знаю.

– Рыцари. – Заруцкий не сдержался, сплюнул зло. – Прости господарь, что в доме, но… Твари они лютые. Для них вообще нет никого. Даже шляхтич для их этого… Атамана их в общем. Никто. Как цари ходят, носы свои немецкие задрали.

– Много их?

– Да, черт разберет. Вроде десять, может, двенадцать. Они с поручениями постоянно куда-то мотаются.

– И получается значит, король Жигмонт на Жолкевского виды имеет и не очень они ладят.

– Да, так и есть. Сил ему король мало дал. Где-то тысячи три, думаю так. Но… – Усмехнулся Заруцкий от души. – Этот пан не так прост. У него и свое малое войско есть. Да и пойдут с ним еще рыцари, которые сидеть устали у Смоленска. Думаю, как только скажет ему король, иди, так тысяч десять с ним и уйдет.

– Десять. – Черт, это прямо много. Особенно если учесть, что у Жолкевского там довольно много крылатой гусарии.

– Ну, может семь. Но! Но, господарь. За ним крылатые бестии эти. – Подтвердил он мои мысли. – Латные паны. А с ними ой как тяжело-то биться. В поле-то совсем плохо.

– Ясно. Выходит, когда вы уходили из-под Смоленская, Жолкевский еще на Москву не пошел.

– Да, все так. Но разговоры говорили. Думаю, это дело нескольких дней. – Задумался он. – Ну и мы же пешими шли, медленнее. А они конными пойдут. А это быстрее. Так что жди со дня на день вестей.

Мда. Клушино уже точно не будет. Получается, что не мы наступаем и ляхи нам противодействуют, а наоборот. Наш кулак несется навстречу посланному к Москве воинству Речи Посполитой.

А мы что имеем? Передовые полки, которые где-то на западе. Да и рассеять их, смять может лихой удар гусарской кавалерии. Ситуация неприятная. Был план навязать им сражение там, где мне нужно, где выгодно. А выходит, что как бы не пришлось биться где придется.

– Что до тех, кто от Тушино перебежал?

– Мы… Вот видишь здесь, а не с Жигмонтом. Еще несколько ватаг казацких. Что поменьше. Думаю, большинство тоже бы разбежалось. – Он скривился. – Я - то чего так мало привел? Туда ушло со мной, считай пять тысяч, а сейчас одна осталась. Зато самая надежная.

– Чего?

– Говорю же, господарь, разбежались. Жигмонт платит плохо, еды там мало. Ляхи жрут в три горла, что остается черкасы подъедают, а мы… Мы на правах паршивой овцы. Кому такое понравится-то?

Я кивнул, да ситуация, конечно... Неприятная.

– Ну а этот, Сапега. Там же с королем один, а в Тушине иной был.

– Да. Верно. Эти, думаю, останутся при Жигмонте. Поручения какие-то выполнять будут. Там еще и татары были. – Он дернулся, словно вспомнил. – Были касимовцы. Ураз-Мухаммед служил Диметриусу, а потом переметнулся к ляхам. Больно они ему песни пели сладкие, медом поили и в уши вливали прямо… Что он потомок Чингиза, их этого. Ходил он, словно не три сотни оборванцев нищих с ним, а целых тридцать тысяч латников. – Заметался, словно ворон закаркал Заруцкий – Ну а потом… Ушел. А возвратился прямо перед моим отъездом. И… – Лицо казака стало довольным невероятно.

– И?

– Да что… Что Ураз-Мухаммед, что сынок его Мухаммед-Мурад упились в тот же день до смерти.

– Ого. На радостях? – Я был удивлен, хотя зрело в голове моё понимание. Они же не выполнили указания по убийству Димитрия. Не привели к согласию Калугу и людей, что еще верны были калужскому вору. А значит, все просто. Не справился, получай наказание.

– На радостях… – Скривился Заруцкий. – Поговаривали, что отравили их. В пойло влили гадость какую-то. Вот я на это все посмотрев… Еще больше решил, еще сильнее, что пора бы договоры с королем этим Жигмонтом и его рыцарями рвать и идти на тебя смотреть.

Уставился на меня лихой казак.

Я его по плечу похлопал.

На этом военный совет был закончен. Понимание диспозиций сил наших и про польских более-менее сложилось. Понятно, что все не очень просто и могло отличаться от реальности. А также могло измениться за время. Но выходило, что с Жолкевским идет на нас не более десяти тысяч. Сила-то огромная, ведь в массе своей это конница, причем латная. Прямо под Смоленском стоит Лев Сапега с Сигизмундом и при них порядка двадцати с небольшим тысяч верных людей. Туда едет артиллерия, и скоро Смоленску станет совсем нелегко.

Ну а еще окрест, по всей области вокруг осажденного города, дней на пять, пожалуй, пути, а то и на семь – десять, лютуют банды разбойников. Казаки и ляхи грабят, убивают и творят черти что с мирным населением.

Ну а люд русский, озверев вконец от такого, берется за топоры, вилы, косы, сохи,все что можно пустить в ход против татей проклятых. Прячется по лесам и партизанит. В этом холопам помогают малочисленные, оставшиеся в живых и не запертые в кресле служилые люди.

Идет настоящая народная война.

Ну и, что меня из всего этого порадовало, так то, что нет единства у панов. А это всегда большой плюс. Когда каждый воевода, гетман, король, магнат или кто бы - то ни было, тянет на себя одеяло, оно для общего дела плохо.

Перекусив едой,приготовленной слугами в приемном покое, я навис над картой и крепко задумался. Как действовать? Если прав Заруцкий и уже вот-вот к нам примчится гонец, доложит – идут ляхи. И хорошо, если это будет человек издали. А если мои вестовые, которые на день пути вперед уходят? За день против такой мощи подготовиться биться – нелегкий путь.

Вздохнул, погладил подбородок.

Сложно, но решение, казалось бы, появлялось.

Глава 5

Я смотрел на карту. Пожалуй лучшую, что я видел за последнее время.

И дело не только в том, что нарисована хорошо. Московские по качеству не уступали этой. Здесь фигурками, деревянными «матрешками», обозначено примерное расположение русских и польских сил. Причем наши разрознены, а ляхи преимущественно у Смоленска. Есть те, что в северных землях и бывшие сторонники Лжедмитрия – Лисовский с Просовецким и Нижегородские полки.

Информация более или менее актуальная. Лжедмитрия под Калугой уже нет, убран. Мое воинство обозначено движущимся из Москвы.

Так.

Можно зарыться в землю здесь, под Можайском, опереться на монастыри и ждать. Можно добраться до места, где смоленская дорога идет через Москву-реку и там встать в построенных острогах. Или Клушино. Нет, как-то не хочется. Слишком уж плохо там все кончилось. Не стоит даже думать о том, чтобы биться там. Гиблое место.

А можно…

Да, так я и буду делать.

Плевать! Риск, не риск. Мы воинство, собранное всей Русью в единый кулак. А там впереди, от Смоленска до Вязьмы и на неделю пути окрест к северу и югу, а то и больше, лютуют банды. Они громят деревни, жгут и убивают людей. Наших людей. Тех, кто верой и правдой служил России, как мог. С саблей или с сохой в руках.

Для нас каждый из них важен, каждый – это линия жизни и за двести, триста, пятьсот лет, сколько потомков будет? Сколько новых жизней?

Так что, как и думал, кулаком по врагу бить надо.

Жолкевский, уверен, не ждет от нас удара, встречного боя. Думает, будем мы сидеть, а если и выйдем, но не такой битвы ожидает, как я задумал. А вот после. После. Одолеем и устроим Жигмонту и его рыцарям сюрприз.

Погладил подбородок, оторвался от карты.

Прихватил с собой, помимо своих уже верных телохранителей и десятка из сотни Якова, еще и самого воеводу Андрея Васильевича. Двинулся с инспекцией по кремлю. Потом по военному лагерю. Мотался до вечера, смотрел, изучал, с людьми говорил.

Выходило, что собрал он здесь всего тысячи три, тренировал, готовил. Но толковых и опытных, дай бог тысяча была, а то и меньше. Вообще снаряжение всей этой рати вызывало у меня вопросы. Полков нового строя и собранных по-новому, считай нет. Дворянское ополчение с луками на худых лошадях, без заводных, преимущественно. По факту, это ездящая пехота, которая сто лет назад могла бы быть эффективной. А сейчас сомнительно. И обычная пехота, где лошади только в обозе. Огненного боя порядка полутысячи и копейщиков, не пикинеров, а тоже старого образца, остальные.

Вот с этим был план как-то останавливать ляхов.

Как? Воевода ответа на такой вопрос не знал, но в разговоре с ним понял, что надежда была на два фактора. Опора на монастыри и кремль, как на крепости. Задержка противника и изматывание огненным боем со стен. Перекрытие дороги снабжения. Ну а второе – помощь из Москвы.

План не плохой, но все же Можайск не Смоленск. Надолго бы они здесь не удержали воинство Жигмонта. А Жолкевскому, с его конной ратью, ну может быть чуть навредили, но к Москве он бы конным маршем вышел.

К тому же был еще один фактор. Близ Можайска местность холмистая. И вроде бы кажется, что для конницы это прямо плохо, обзор снижает. И быстрые всадники могут маневром занимать выгодные позиции, а пешая рать даже не будет понимать где враг.

Ближе к вечеру стали прибывать мои части.

Размещались все южнее города и старого лагеря. На более или менее ровной площадке ставились шатры. Река Можайка получалась как естественная граница. Да и питье людям и коням.

Войска выходили на рубеж, разворачивали обозы, ставили на ночь шатры. Наемники и шведы предпочли сделать дополнительный маневр, переправиться через реку и встать на другой ее стороне. Чуть особняком, но так им и места побольше было, просторнее. И прикрывали с запада основные мои силы.

Я объезжал позиции. Бойцы кланялись, работали поспешно, готовились слаженно к отдыху.

Здесь же меня нашел всклокоченный вестовой.

– Господарь! Срочно!

– Что стряслось?

– С запада гонец прибыл. Еле жив. Говорит, две лошади загнал, несся. О ляхах сведения важные. В тереме, в кремле у воеводы.

– Едем. – Промедление было смерти подобно. Быстрее узнаю где враг и что стряслось, быстрее решение приму и действовать начнем.

Через минут десять я был уже в приемном покое. Стол, карта, появившиеся подсвечники, чтобы и в надвигающейся ночи в случае чего все было бы видно. Здесь в углу под присмотром охраны, бледный и изможденный от долгой езды, сидел сухонький, маленький, бледный паренек. Трясущимися руками он прикладывал к губам долбленку с горячим напитком. На окне стояла горячая, приятно пахнущая каша.

– Господарь. – Поднялся он, но на лице его я видел боль и смертельную усталость.

Летел себя не щадил, торопился как мог.

– Сиди. Отдыхай. Рассказывай только. – Махнул ему рукой. – Что и где?

– Вечером вчера… – Он тяжело дышал, плюхнулся обратно на лавку. – Вечером… У реки Сежи войско ляшское встало. Это день конного, спешного перехода и два пешего от Вязьмы, выходит. Верст восемьдесят отсюда. Жолкевский их ведет. Сегодня… К вечеру, сейчас уже к Гжати реке подойдут. Там сложно, господарь. Там же их две. Малая и Большая.

– Броды?

Помнил я, что любое войско в это время идет не прямо. Как и я двигался от Воронежа на Москву. Все перемещения осуществляются не кратчайшим, а наиболее эффективным путем. Местность должна быть прямой, не заболоченной, а через реки важно иметь переправы. В Смуту мосты сожжены, сломаны, поэтому либо строить их, а ляхи идут больше шляхтой. Либо обходить и искать переправы. Конными, второе пожалуй удобнее.

– Да, там можно через две реки идти, но… – После короткой паузы продолжил гонец. – Но можно севернее. Там леса не такие густые, сюда ближе.

– Значит, к Гжати выйдут? – Я посмотрел на карту, что все также была расстелена на столе. – Сейчас, выходит, вышли.

– Должны. Если быстро пойдут, то завтра к вечеру могут и к Москве-реке выйти. Но… – Он замялся. – Но господарь, здесь не ясно, как пойдут. Там же леса как раз. И река Алешня еще.

– Отчего зависит где пойдут?

– Тут не знаю. Могут через Клушино, что на север. Могут прямо по смоленской дороге. Но там мостов-то нет. Мы там все… Пожгли все. И переправы хуже и больше их. А через Клушино, это крюк. Да и острог там наш. – Он пожал плечами. – Воевода мыслил, там пойдут, укрепился.

Уставился на него, задумался. Повернулся через пару мгновений, вновь к карте обратился.

Клушино. Опять это название. Я-то думал мы как-то без него обойдемся. В ином месте будем бить ляхов. Но может судьба такая. Только в реальной истории русские двигались вперед, а Жолкевский их маневром ловил. Да, Шуйский и Делагарди пытались окопаться, чтобы на укрепленных позициях дать бой. Но… Но все пошло не так и малые, но элитные силы, разгромили в пух и прах русское царское воинство.

Сейчас ситуация похожая, только разгрома я допускать не намерен и промашек в управлении, что совершил Шуйский, у меня не будет. Плюс есть козырь в рукаве. Но поможет ли это в маневренной войне. И меньше они, быстрее и маневреннее. Да и опыта у всего их войска больше, чем в среднем у моего.

Крылатая гусария, это не только дорогой и эффективный ресурс. Это еще и тренированные, обученные бойцы. Элита.

– Точно все это? – Проговорил холодно. – Откуда сведения?

– Точно, господарь. Мы разъезд их побили. Налетели внезапно. – Он криво улыбнулся с полным довольством в глазах. – Так-то они не очень-то боевиты, когда в засаду попадают… Литовцы эти. Шляхтичи. Но больно злы. – Перевел дыхание, добавил. – Ну и пленных, господарь, пленных допросили.

Вряд ли ляхи, взятые в плен врали. Скорее смеялись и грозили скорым разгромом. Это их парадигма действий.

– Что наше войско? Что остроги?

– Фряги конные на север отошли. К Клушино. Деревенька там есть. Крупная. Дворов семьдесят будет. И там же брод через Гжать. Вот туда. Там, как говорил, острог.

– Что остальные? – Смотрел на него пристально, холодно. – Как наши силы?

– Шведы на смоленской дороге остались вместе с Елецким, Федором Андреевичем. Острожек там тоже отстроен небольшой. Переправу будут держать у Москвы-реки. Но… Но там река хлипкая, мелкая, ее обойти по лесам можно. Если мимо болот.

– Конными?

– Конными оно конечно, господарь, сложнее. Но, проводники если есть, можно обойти.

С проводниками у ляхов, скорее всего, все плохо. Опыт Ивана Сусанина до сих пор помнит наша история. А с учетом, что под Смоленском и в его окрестностях отряды интервентов лютуют и грабят, вряд ли местное население будет помогать им с распростертыми объятиями. Скорее могут заводить в засады, в болото или просто в чащу. Мстить за погромы.

– Что Клушино? – Проговорил я. Скорее Жолкевский будет обходить нас там. Раз в реальной истории так получилось, то отчего бы и нет.

– Там броды. Там фряги и Валуев Григорий Леонтьевич с людьми. Тоже в острожке засели.

Получается. Препятствия, что нас разделяли из более-менее крупных рек Гжать, Алешня и Москва. Причем последняя – это исток, и там местность сильно болотистая. А лучшая переправа через первую – это как раз у Клушино, чтобы не лезть через две – Большую и Малую.

Покружить Жолкевскому придется. Прямо не пройдет, а это время, мне только плюс.

– Сколько ляхов? – Вопрос важный. Все же подтвердить слова Заруцкого – дело нужное.

Вестовой вздохнул тяжело, приложился к кружке с горячим травяным настоем. Оторвался, мотнул головой.

– Господарь. – Он медленно говорить начал, видно было, что неуверенно и напряженно себя ощущает. – Пленный, которого взяли, он больше насмехался, позорил нас и говорил, что…

– Что конец нам всем, русским? – Я невесело улыбнулся. – Что Москва уже их.

– Так и есть, господарь. Говорил, что хоругви латные нас в землю втопчут. Перечислял много… – Вестовой вздохнул сокрушенно. – Там и Порыцкий, и Зборовский, и Данилевич… И много кто еще. Вся шляхта, магнаты, князья. Сказал он… Сказал. – Он дышал возбужденно. – Сказал, что тридцать и еще три хоругви общим числом в шесть тысяч лошадей идут на Москву и земля дрожит под копытами их коней. И что нам, русским, и… – Он сбился. – И тебе, господарь Игорь Васильевич, лучше бежать.

– Бежать. – Процедил я сквозь зубы. Добавил. – Говоришь, завтра к вечеру к Москве-реке подойти могут?

– Не знаю точно. Так-то могут. Если об остроги ударятся, если обходить начнут, может и не завтра. Как у Клушино встанут, как биться будут. Если будут. Или… – Он затылок почесал. – Или если ляхи по дороге пойдут, через броды и мосты сожженные.

Я задумался крепко.

Мне до Москвы-реки, где она пересекает смоленскую дорогу, считай до истока ее – два пеших перехода. Полякам в лучшем случае – один. В худшем, если они застрянут под Гжатью у Клушино, или как-то неудачно начнут форсировать реки – может, два.

Время поджимает, действовать надо резко и неожиданно, но в то же время осмотрительно и осторожно.

Совет надо собрать. Я не очень понимал, что из себя представляет дорога дальше от Можайска на запад. То, что я видел по пути от Москвы сюда – более или менее пригодно для боя. Можно как-то найти несколько мест, где мы сможем схлестнуться с ляхами.

Здесь же дело какое. Жолкевский и его люди не идиоты. Они не полезут через леса. Но также они не будут подставляться под явно невыгодные им условия боя. Зачем? Ляхам нужен простор, открытая местность. Думаю их бы устроил бой под Можайском, где много полей и, хотя здесь также много холмов, все же нет крупных лесных массивов. Простор для маневра их конницы присутствует, а вот огонь пехоты и ее манер осложняются пересеченностью местности. Она не настолько плоха, чтобы не дать коннице перемещаться, но и не так ровно, чтобы был хороший и полный обзор.

Надо срочно созывать людей.

– Спасибо. – Проговорил я, сократил дистанцию, хлопнул вестового по плечу. – Спасибо, ценные вести ты принес, служилый человек.

– Рад стараться, господарь! – Выпалил он.

Распорядился, чтобы его отвели и дали отдохнуть, выспаться. Также выдал указания срочно ко мне сюда пригласить Голицына младшего, Тренко, Заруцкого и Ляпунова с Трубецким. Последний долго воевал за Лжедмитрия и мог знать особенности местности именно на смоленской дороге. Остальные тоже что-то могли толкового сказать. Ну а Тренко – мой заместитель, ему присутствовать обязательно.

Вестовые умчались чтобы найти людей, а я смотрел на карту. Навис над ней, думал.

Первым явился мой верный воевода Воронежский боярский служилый человек – Тренко Чернов. Я ему начал объяснять что к чему и постепенно, довольно быстро, появились остальные.

– Что скажете, собратья? – Спросил я после того, как пересказал полученные сведения.

– Отчего бы здесь их не встретить. – Проговорил насупившийся Заруцкий. – Здесь позиция неплохая. Холмы. Всадникам развернуться плохо будет. Да и монастыри есть. За стенами-то всяко лучше сидеть.

Ляпунов глянул на него задумчиво. Трубецкой покачал головой, произнес.

– Не нравится мне такое. Холмы, обзор плохой. Нас больше, их меньше. Это преимущество. А если на холмах стать, то они нас бить будут всей массой по частям.

– Хм… – Подкрутил свои пышные усы Заруцкий. – Дело говоришь. Вроде бы мы им бегать туда-сюда и меньше дадим, но… Но и себе не дадим смотреть, что творится. Толково. Толково.

– Там впереди, если на Запад… – Начал Андрей Васильевич. – Пешим маршем день все лес да лес окрест дороги. Она прямо через него идет, прорублена, продавлена.

– А дальше? – Спросил я.

– Дальше уже есть места, поля, луга. А еще Замри - гора есть.

– Это что? – Я задал вопрос, но предвосхитил интерес всех собравшихся. Видимо, помимо младшего Голицына, никто про нее не знал.

– Да… Гора. Высокая. Ну как, не до неба конечно, но высокая. Только туда полтора дня марша. – Он погладил бороду. – Если Жолкевский быстро пойдет, он нас там и перехватить может.

– Зачем нам гора? – Насупился я, брови свел задумчиво.

– Так, ляхам на нее, если лезть… – Начал было Ляпунов.

– А зачем им лезть? – Уставился на него.

Рязанец плечами пожал.

– Собратья. Вижу я два варианта в целом. Здесь оставаться мне не нравится. Тоже подумал, что холмы нам мешать будут. – Заруцкий с Трубецким закивали в знак согласия, а я неспешно продолжил. – А дальше, либо мы идем навстречу, молимся, чтобы острог на Москве-реке устоял, а Гжати держатся. И там люди отбиваются, не пускают ляхов. Либо…

– Рискованно. – Процедил Тренко. Если ляхи нас на марше встретят, обойдут?

– Да, это риск. И думаю, ждет этого от нас Жолкевский. Рассчитывает, что захотим мы либо к Клушино поспеть, либо хотя бы. К Москве реке. – Я поднял руку, чтобы дали договорить. – Думаю, лях мог хитрость сделать. Вестовых своих специально дальше нужного послать, чтобы захватили их. Чтобы понесли они нам весть, где он. А сам, уверен, хочет он нас либо здесь бить, в холмах, либо… – Я криво улыбнулся. – В чистом поле. На марше.

Перевел дух, продолжил.

– Думаю, считает он, что узнав про то что близко он, мы стремглав пойдем к острогам, и он постарается обойти, бросить в тылу без боя и выйти к Москве-реке как можно скорее. А оттуда ударить на восток и навязать нам бой там, где он хочет.

– Толково мыслишь, Игорь Васильевич. – Проговорил Заруцкий. – Имея бы крылатых ляхов, я бы хотел бить ими в поле. Бить там, где не ждут. Опередить, не дать окопаться.

– Вот. И я думаю подпитать эту веру Жолкевского. – Улыбнулся криво. – Мыслю написать ему письмо, что ждем мы его в дне перехода от Можайска. – Уставился на карту, потом глаза поднял. – На северном берегу реки Колочь. Здесь вот хутор какой-то обозначен или деревенька. Суконная. Вот где-то там. Что за местность?

– Господарь? – Заруцкий покачал головой. – В поле с ляхами биться, безумие. Сколько их там? Это же Жолкевский с ним…

– Тридцать три хоругви крылатых гусар. – Улыбнулся я криво. – И мы их всех там положим. Всех. – В интонации моей не было сомнений. Говорил так, как будто решено уже и все эти шесть тысяч шляхтичей не едут сейчас убивать и громить мое воинство, а вполне мирно кормят червей.

Вое уставились на меня. Все, кроме Тренко. Тот только вздохнул, он уже привык к моим чудным идеям, которые всегда приводили к победе.

– Письмо. – Процедил Трубецкой. Улыбнулся, рассмеялся, взглянув на всех остальных. – Да Жолкевский сгорит от такой наглости.

– На то и надежда. – Я кивнул ему. – На то и уповаю, собратья мои.

– Кто поедет?

Я вздохнул. Послал бы Богдана или Абдуллу. Но оба они мне нужны будут в бою, а не факт, что от вызова на битву на поле ляхи их со злости не посекут.

– Если не так важно это, господарь. – Проговорил Заруцкий. – Есть у меня парни, которые ляхов на дух не переносят. И… – Он усмехнулся. – Готовы жизнью рискнуть, лишь бы увидеть, как ярятся шляхтичи от увиденного в бумаге.

– Хорошо. – Я взглянул на него. – Отправляй сейчас. Троих.

Тот кивнул в ответ.

– Остальным передать, что рано поутру, завтра. Мы всеми силами идем на место и готовимся к бою. Думаю… – Я криво усмехнулся. – Завтрашний день у нас есть, а потом… Потом ляхи подойдут к полудню второго дня, и будет у нас бой. – Посмотрел им в глаза серьезно. – Все на карту ставим, собратья. И биться будем со всей отвагой, что есть у нас. Со всем умением.

Они смотрели на меня и я понимал: страшно этим людям идти против шести тысяч крылатых гусар. Ведь это как с винтовками в сорок первом против танков. Да казалось бы – больше нас, а их меньше. Только силы-то не равны. Элита идет на нас. Самая что ни на есть могучая.

Но, была у меня мысль как воевать с ними. Вместе с Франсуа и Филко готовили мы людей.

Глава 6

Письма были написаны. Целых три на случай если кого-то перехватит дозор шляхетский и не доберется казак до управляющего состава войска польского. Еще я написал с этими же гонцами грамоты воеводам.

В них указывалось, чтобы сидели и проходу ляхов не препятствовали. Что мол вызвал я, воевода Руси, самого Станислава Жолкевского на честный поединок. Чтобы схлестнулись два наших войска у реки Колочь.

Была надежда, что французский конный корпус, имея преимущество в маневре, умудрится отступить и усилить наши войска, но в целом и без них я бы обошелся. Надеяться же на то, что пешая рать русских воевод Валуева и Елецкого, а также шведы Горна успеют отойти, бессмысленно. Требовать от них такого маневра, это сущее самоубийство. Ляхи их на марше сомнут. А в острожках есть шанс отсидеться. Шляхта не любит штурмы. А если еще и получит мои письма, в которых я писал и о том, что прошу воевод пропустить славных рыцарей для честного боя в чистом поле, то вообще должна лететь на всех парах на меня.

Изначально расчет в генеральном сражении я ставил только на свои силы. А все стоящие на западе могли быть только вспомогательными частями.

Подспорье хорошее, но только оно, а не какое-то важное усиление.

После писем двинулся я с разговором и задачей к посошной рати. Ею как раз и был поставлен руководить Филка Тозлоков, мой инженер и артиллерист. С ним мы удачно провернули использование артиллерии и фортификаций в битве с татарами еще в устье Воронежа.

Сам он должен уже разместиться в кремле Можайском. Хоть и двигался он с обозом, время-то вечернее, вся рать боевая близ Можайска уже.

Основная часть его работящего воинства шла впереди боевой части. Лагерем стояла у пока ничем не примечательной, но мне очень хорошо известной деревеньки Бородино. В десяти, примерно, километрах от нас к западу. Вообще я отправлял ее вперед, чтобы дорога приводилась в порядок до того, как основные силы на нее вступали. Конечно под прикрытием вестовых и передовых отрядов. Близ Бородино инженерные войска, прикрываемые дальними дозорами, сейчас ладили мост через реку Колочь. Нам все равно предстояло обходить эту реку какими-то лесами, что мне в корне не нравилось. Либо переправляться через нее. А переправы недостаточно хороши или были вообще уничтожены.

Поэтому инженерные войска, как я про себя называл посошное воинство, ушли дальше и трудились там.

Не все, но в основной массе своей.

Филка нашелся довольно быстро. Разместился он также в кремле, прибыл сюда конно и говорил с Тренко прямо у терема воеводы. Завидев меня, улыбнулся, поклонился. Понимал, что сейчас с ним говорить буду.

Я сошел с лестницы.

– Здрав будь, зодчий мой славный.

Он стоял ждал, когда приказывать буду. Понимал, уже явно узнав новости от своего воронежского товарища, сейчас будет ему поставлена нелегкая задача.

– Мы же с тобой обсуждали все, тренировали людей твоих. Так?

– Да, господарь. Все так.

– Тренко. – План в моей голове рождался все более и более отчетливо. Я поднял взгляд на солнце. Часа три до ночи у меня еще есть. Успеем.

Продолжил, уставившись на своего зама.

– Тренко. На тебе большая задача, основная. Вывести войско к месту боя.

– А ты, господарь? – Он малость ошалел от такого.

– А я с Филко сейчас в Бородино, к посошной рати.

Лицо зодчего вытянулось.

– Время, собратья мои, время.

– Сделаю, господарь. – Кивнул мой заместитель, но энтузиазма моего не разделял.

– Нам местность осмотреть надо. – Улыбнулся ему. – Подготовиться к встрече. Не разбойников бить будем, а самих ляхов. Это дело непростое. Готовиться надо загодя.

Тренко только кивнул.

– Сколько на сборы, Филко?

– Да что уж, господарь. – Он хмыкнул. – Как у нас на юге говорят, казаку одеться, только подпоясаться, а оно все при мне.

– Ты же из Новгородской земли сам? – Усмехнулся я. – Какой юг?

– Был из Новгородской, а пригодился, вот видишь… – Он весело усмехнулся. – На юге казакам. Вот и понабрался от них словечек.

– Ладно, если готов. То сейчас и двинем. Своих подними только.

Тренко мотнул головой.

– Воеводы недовольны будут.

– А чего им? Им к битве людей готовить и вести. А мне дело важное делать. – Приподнял бровь, чуть насупившись. – Так что, нечего.

Завершив разговор и раздав перед отъездом приказы, я собрал часть своего авангарда. Примерно около полутысячи человек. Сотня Якова, как основная моя сила, всегда при мне служащая и прикрывающая, а остальные – самые близкие и надежные люди. Все же, мало ли что. Лучше больше людей взять, чем малым числом на какой-то разъезд или засаду польскую налететь.

Двинулись мы в лучах идущего к горизонту на западе солнца.

Ослепляло, но скоро уже и темнеть начнет, не беда.

Шли быстро по смоленской дороге к Бородино, к переправе. Туда, где работала сейчас основная часть посошной рати. Завтра рано поутру всех этих людей нужно собрать и быстро, как можно быстрее, перекинуть на грядущее поле боя. У нас будут где-то сутки, чтобы подготовиться. И инженерные войска будут работать и днем и ночью. Им не биться, поэтому вложатся, а когда войско будет сражаться, отдохнут. Иначе никак не поспеем, и так времени мало.

Нужно посмотреть, разведать местность. Карта – это одно, а факт – иное.

Территория там обозначена не как лес, но почему-то в восемьсот двенадцатом Кутузов не выбрал это место для боя. Да, его войско было раз в десять больше моего. И враг у него был примерно во столько же раз сильнее. Но все же. Мудрый, опытный полководец встречал врага на Бородинском поле. Почему? Может там, где я с ляхами биться задумал, не развернуться. Хотя отсутствие возможности маневра мне на руку. Вообще, лучше бы встать так, чтобы у ляхов был только один вариант удара. Врезать нам и заставить бежать. Чтобы мыслил Жолкевский именно так – проломить, продавить наши ряды одним ударом своей тяжелой кавалерии. А дальше – нам конец. Если строй падет, потопчут нас и посекут.

Но, план - то есть, и чтобы его реализовать в полной мере в полную силу, нужно увидеть местность. Понять ее.

Шли мы быстро, поторапливались. Нужно было добраться до передового лагеря засветло.

– Что скажешь, собрат Филко? – Спросил я у воеводы над ратью посошной. – Как думаешь, управятся до вечера с переправой люди твои?

– Должны. Там я сотников толковых поставил. Народу много. – Он, трясясь в седле, ухмыльнулся. – Русский мужик, он рукастый. Уже, думаю, готово все.

– Надо, чтобы пушки прошли по мостам. Быстро, без задержек.

– Пройдут. Мы под это дело-то и думали. Я же не зря заранее людей выслал вперед. Они нам дорогу делали, прокладывали. Ну и вот теперь мосты должны. – Он задумался. – Я их изначально еще дальше послал бы, но…

– Все верно. Дальше не надо. Лях, вон видишь, какой.

– Да… И кто же знал, что казаки Заруцкого тоже к нам идут…

– Это да. Хорошо еще, что рать посошная с ними разминулась, а то… – Он плечами пожал. – Мало ли что могло быть.

– Да. Они по другому берегу Москвы шли. К Можайску с севера подошли. Ну а мы по плану. – Я хмыкнул. – С юга. Да и… Посошники они на рать-то не очень похожи. Одно название.

– Но ты их заставил тренироваться. – Он усмехнулся. – И даже некоторым копья выдал.

– Лучше так, чем побьют их и порежут разбойники.

Дальше ехали молча. Леса вокруг стремились стволами своих могучих исполинов вверх. Выли волки то здесь, то там. Филин, какой-то уж больно ранний, пролетел над стройными нашими походными колоннами, когда уже темнеть начало и солнце за деревья спряталось.

Широка страна моя родная. Много в ней всего. И леса эти, непролазные.

Я смотрел на них и понимал: ляшская конница не посмеет лезть по бездорожью. Может какие-то разъезды, малые отряды, или на худой конец, казаки еще рискнут. Но вот богатые польские шляхтичи, ведущие за собой лошадей, стоящих как снаряжение десятка неплохо вооруженных стрельцов, не осмелятся. Даже нет. У них и в мыслях не будет, что есть какой-то смысл пытаться срезать путь через чащу.

Сущий бурелом, непролазный, темный, таинственный, пугающий, мистический лес. Недаром в русском народе сказки про леших, яг и прочих обитателей чащи, обычное дело. Один взгляд на эту бескрайнюю, бесконечную мощь, лес от горизонта до горизонта, наводит на мысли о великой древней силе природы.

– Не нравится мне твой план, господарь. – Проворчал Филка, вырывая меня из раздумий. – Опасно.

– Война, собрат, дело вообще опасное. – Я криво усмехнулся. – На ней убить могут.

– А если не сдюжим мы. Если не получится?

– Под Серпуховом получилось. – Ответил я холодно. – Сомнений быть не должно. Важно сделать все без сучка и задоринки, и тогда все будет, и победа за нами останется.

– Там по-другому было. Тут… Ой не знаю. Цепи эти твои… Ядра…

– Картечью риск больше.

– Устоят ли люди… – Он покачал головой. Вздохнул. – Когда на тебя пять тысяч… Или сколько их там… Этих латников с пиками летит, тут… Ты прости, господарь… Тут и в штаны наложить можно.

– Можно. – Я ответил холодно. – Можно наложить, Филка. Главное, чтобы пику не бросить и не отступить. А остальное, все можно.

Он хмыкнул, а я продолжил.

– Именно поэтому мы мчимся сейчас к нашей посошной рати. Чтобы поутру вся она, что есть свободная, у Бородино шла на выбранное нами поле на берегу Колачи и копала. Лес валила, поле готовила.

Филка вздохнул…

Впереди показались костры походного лагеря наших инженерных отрядов. Лагерь стоял на этом берегу, прикрываемый рекой. Люди занимались строительством весь день и уже должны были отдыхать.

– Ну что, господарь. – Улыбнулся мой инженер, меняя тему. – Едем, посмотрим что там настроили мои молодцы.

– Едем.

Нас встретил дозор. Загудели рога, предупреждающие о подходе какого-то вооруженного отряда. Лагерь был скрыт в деревьях и охранялся хорошо. Часть людей, это даже видно было на подъезде, засуетились, начали хватать копья.

Такой подход меня очень порадовал. Вроде бы не боевые люди, а могли постоять за себя. Понятно, что против моей лучшей полутысячи им мало чего светило в случае подобной стычки. Но будь здесь какие-то казаки, разгулявшиеся и забредшие так далеко от Смоленска, вряд ли им удалось добиться каких-то успехов.

Спустя минут десять мы добрались до реки.

Здесь дозорный, что встретил нас и молча сопровождал, передал с рук на руки. Люди, видя нас, кланялись, успокаивались, отправлялись дальше отдыхать.

Местность здесь была поросшая лесом. Река, двигаясь с юго-запада на северо-восток, немного петляла. Берега ее прилично заросли лесом. Дорога упиралась в берег, спуск к воде. Сама гладь не была широкой. Обычная речушка, коих на территории нашей необъятной Родины видимо - невидимо. Но для телег и тем более пушек – это неприятная преграда. Слева возвышался все тот же непролазный и дремучий лес, мимо которого мы ехали. Справа он перемежался с балками, лугом, полем и холмистой местностью, не занятой деревьями.

Мост был готов на славу.

Новенький, тесаный. Вокруг него видны были следы недавней вырубки, а еще остатки старого строения со следами пожара. Также здесь имелось несколько, явно недавно изготовленных, лодок долбленок, а правее основного моста, через реку был перекинут еще один низкий, словно настил. Его основанием было некое упрощенное подобие лодок.

Лагерь отдыхал, а у сооружения стоял приличный дозор. Видно было, что на этой стороне и на той, есть люди. Причем помимо посошной рати с копьями, еще и несколько казаков дозорных. Выглядели они боевитыми и такими славными вояками, хорохорящимися на фоне обычных работяг.

– Так, нам бы Неждана найти. – Проговорил Филко.

Ночь уже почти вступила в свои права. Надо было становиться лагерем, размещаться на постой, чистить коней и спать. Завтра день будет очень насыщенным, отдых нужен обязательно и в полной мере.

Я не очень вдавался в организацию посошной рати. Вручил ее бразды правления Филке еще в Москве. Когда вся эта толпа, все, кто остался после разгрома Дмитрия Шуйского, пришли в лагерь. Часть отобрали в основное войско, а вот оставшихся… Ими занялся мой инженер и я выдохнул. Иных дел-то много было. Поэтому с сотниками местными я был не знаком и не был даже уверен, что они здесь имелись. Скорее Филка выделил несколько толковых людей – зодчих и передал им бразды правления. При каждом имелся вооруженный копьями отряд, несколько всадников для дозора и разведки, обоз с едой и инструментом и основная масса простых работяг.

– Господарь. За ним послали уже. – Проговорил один из казаков охранения.

Через минуты три по моим расчетам явился Неждан.

Средних лет, крепкий, долговязый, совершенно лысый мужчина. Отсутствие волос было явно последствием какого-то истязательства. На голове присутствовал шрам, оставленный видимо ожогом. Одет он был в простенький короткий армяк. Шапку сжимал и теребил двумя руками. На кожаном поясе, довольно богатом для его общего внешнего вида, висел плотницкий топор и поясная сумка. И, в отличие от большинства состоящих в посошной рати людей, у него были высокие кожаные сапоги.

– Здрав будь, господарь. – Он поклонился мне так, что рукой аж земли коснулся. И не думал разгибаться. Заговорил из такого положения. – Мы по указу построили мост. Вот, даже два, и еще думали за полдня третий… Легко.

- Разогнись. – Я спешился, махнул рукой Филке.

Говорить как-то лицом к лицу-то сподручнее.

– Так это… – Он несколько растерялся. Понял, что я подошел и жду, когда он станет как обычный человек, чтобы говорить.

– Разогнись. – Повторил.

Тот выпрямился неуверенно, но глаза не поднимал.

– Мосты, это отлично, Неждан. – Улыбнулся я ему. – Обозы выдержат?

– Конечно, господарь. Тот, что большой, основной, он для них как раз. А тот, что наплывной… Он это, господарь, чтобы пешие люди и конница не ждали пока пройдет обоз. Чтобы быстрее переправа шла.

– Молодец, Неждан. – похвалил я его. – Поляков, казаков и кого еще не видно?

– Избави бог, господарь. – Он вздрогнул, перекрестился. – Мы же люди-то не боевитые. Хоть и копья-то части из нас ты выдал. Мы же это… кто холоп бывший, кто мужик, кто крестьянин, но… оружие в руках - то держать нам как-то непривычно - то. – Он вздохнул несколько недовольно, добавил. – Кто получше был да покрепче, тех… Тех прибрали твои воеводы себе.

– Серафим?

– Да, отец, батюшка… – Перекрестился вновь Неждан. – Он самых крепких забрал, поэтому и работа хуже идет.

– Понятно.

В целом, ничего нового. Человек выбирает безопасную стратегию. И наговаривать на других не хочет и не будет. Мало ли что. Но и сказать, что мол, если что-то все из-за отсутствия крепких рук, а в этом не он сам виноват, а внешние силы, воеводы и святой отец.

– Не гневись, господарь. – Он занервничал, почувствовав, видимо, в моем голосе холодные нотки. – Я же правду говорю. Если надо - то, все понимаю. Биться с врагом, дело важное. Но… Но без крепкой руки строить-то… Не сподручно.

– Справились же. – Я махнул рукой на мосты. – Молодцы.

– Справились. – Он кивнул, плечи еще сильнее втянул.

– Слушай, Неждан. А тут же деревушка рядом где-то. Бородино? Так?

– Да. – Он глаза поднял, за реку указала. – Там она, прямо за Колычем. Там еще ручеек есть. Вот как-то между ним и рекой. Отсюда-то не видать. Брега-то не крутые, земля ровная. А если это… Саженей сто где-то… Через лесок, что при реке. То и домики уже начнутся.

– Как местные?

– Да как… – Он плечами пожал. – Там казаки у них стали наши. Ну, это… – Он смешался. – Дозорные.

– Ясно. Мы там же встанем. – Сказал я ему. – Дело такое, Неждан. Утром всеми с зарей, а лучше до нее встаете, быстро собираетесь и на тот берег. С подводами, обозом и всем скарбом своим.

– Да господарь. – Он явно занервничал. – А как же третий мост.

– Некогда. Лях на подходе.

При упоминании этого Неждан голову вскинул, глаза раскрытые широко, явно страшно человеку. Перекрестился, зашептал что-то. Вновь ссутулился.

– Бить мы его тут будем, недалеко. Верст семь, восемь. Поле там.

– Да, дозорные казаки-то говаривали. Есть поле. Тут вокруг Бородино-то сплошной лес. А дальше – да. Там да.

– Вот туда своих людей и веди. Мы там конными раньше будем. Там встречать ляха будем. Нужно подготовиться.

– Это мы завсегда. Это мы… А сколько время-то? Сколько дней?

– Сутки.

Он с испугом перекрестился.

– Придется весь день завтра и ночь работать. – Я смотрел на него пристально, всем своим видом показывал, что дело важное. – В ночь, понимаешь.

– Все понимаю, господарь. – Он вздохнул устало.

– Поэтому сейчас всем отдыхать. А завтра быстрый марш, а мы там вас ждать будем.

– Все сделаем, господарь. – Он перекрестился. – Все.

– Поутру к вам от меня люди придут. Усилят охрану в пути.

Он закивал.

– Отдыхай. Завтра жду.

На этом разговор был закончен. Я взлетел в седло и всем отрядом двинулись мы к деревеньке Бородино. Ночевать в домах и на сеновалах получше будет, чем под открытым небом. Все же была у меня некая надежда, что на пять сотен моих бойцов хватит у них места под крышами.

Копыта дробно ударили по мосту. С последними лучами, уже почти зашедшего за горизонт солнца, мы переходили Колочь.

Глава 7

В Бородино нас ждали.

Десятник казаков прямо на повороте со смоленской дороги в деревушку замер конно, вытянулся по струнке, привстал в седле и всем своим грозным боевым видом отрапортовал, что готов встречать вместе с вверенными ему в подчинение служилыми людьми. Что поселок Бородино в двадцать семь дворов готов принять господаря. Дом самый зажиточный от людей освобожден…

– Служилый, тебя как звать? – Уставился на него я. Не очень-то мне понравилось, что дом освобожден… Звучало это как-то не по-людски, а прямо даже по-зверски.

– Пахомом нарекли, господарь. – Он смотрел мимо меня, привставший на стременах и выпятивший грудь колесом.

– Куда людей дел? – Спросил я холодно.

– Так это… Господарь. – Он побледнел. Даже в сумерках было видно это. – Так это.

– Ну? Куда?

– На окраине есть хата заброшенная. Три их там, в той стороне. Ну, мы туда и…

Ну хоть без дома не оставили, уже неплохо.

– А чего заброшены, жить-то можно?

– Так мы-то в одной. Трое здесь. На юге села. – Он пытался чеканить слова, но запинался все сильнее. Все больше и больше напрягался, и не понимал, то ли гневается воевода, то ли нет. – Остальные семеро в дозорах. Меняемся вот. На нас весь север от реки и дальше. Прикрываем переправу. А еще два десятка на запад ушли. Но они не тут. Не я над ними. Они без постоя.

– Верни людей, Пахом. – Проговорил спокойно. – Раз свободные дома есть, там и стану. – Людей моих есть куда? Сеновалы?

Он побледнел, глянул на колонну, чуть разъехавшуюся по сторонам, огибающую его через лес. Арьергард в этот момент заходил полукольцом на деревню сквозь перелесок. Люди пристально осматривали дома, из которых я пока видел только один, самый крайний, и то еле-еле, за деревьями.

Лучше проверить. Мало ли что. Казак-то вроде наш, вроде знакомый, но береженого бог бережет.

– Да… Да… – Сбился Пахом, не выдержал давления. – Господарь, я как лучше же… Как… И девок… Мы…

– Каких девок? – Насупился я.

Чёрт-те что творится. Мы же не тати, не лиходеи, чтобы девок местных портить. Оно может, конечно, местным и в радость, что служилые люди приехали, охранять от разбойников, от беды какой. Но судя по тому что описывал казак, как-то не очень положительно мы показывали свою власть.

Смотрел на него пристально, ждал.

– Ну, что за девки? И при чем тут они?

– Так это… стирать, готовить. Лучших девок. Г… господарь. Тут собрали и они нам это… Ну… Мы же в дозорах, некогда же.

Ох и вояки. Но ладно, дело житейское. А по происшествиям я лучше со старостой поговорю. Должен же он здесь быть.

– Так, Пахом. Людей вернуть в их дом. Встанем в заброшенных домах. Где говоришь они?

– Да это, тут… Тут же это… Тут постоялый двор был. – Он побледнел опять. – Там можно. Он тут, сразу за деревьями слева, а деревня-то. Деревня справа и дальше. А поля еще дальше.

– Постоялый двор заброшен?

М-да, довела Смута. На главном тракте Москва – Смоленск. Вроде в крупной деревеньке, а нет двора.

– И да и… Нет. Господарь.

– Это как?

– Да… Владелец помер. Зимой. Староста его как-то сам… Вот мы - то их и туда как раз. А рядом еще дома. Тоже брошенные. Ну и на той стороне деревеньки тоже. Двадцать семь, это же жилые только.

А людей, по возможности разместить.

– Да… Г… Господарь, только… – Он замялся. – Вас-то много. Если людей не выгонять, то…

– Много нас. – Я кивнул. – Часть в постоялом дворе встанут. Остальные по избам. Ну, придумай чего, давай договорись. Тебя здесь уже знают. Сеновалы, навесы. Коней почистить, напоить, где тут все, показывай людям.

– Так это… Ручей. Войка. Он тут, чуть дальше. Да и сам Колочь за спиной же у вас. Тут вот рядом все. Рукой подать.

– Ясно.

Я махнул рукой своим, что мол идем вперед, размещаемся. Ну а еда, вода, сон чуть позднее, как встанем.

– Давай на постоялый двор, и людей оттуда верни в их родную хату.

– Слушаюсь.

Он толкнул пятками коня и повел его по улице вперед.

Мы основной массой двинулись следом.

Прошли небольшой перелесок метров может пятьдесят, семьдесят, совсем узкий. И здесь открылся вид на дома. Деревенька выглядела вполне обычно. Даже можно сказать богато. Слева поворот и между деревьев располагался длинный… Строение больше походило не на терем, а на какой-то барак, большую, протяженную избу. Может, дружинный дом. Плетень когда-то был, но завалился окончательно. Давно его никто не чинил и ни правил. Видно не просто так помер хозяин зимой, а болел, и руки не доходили. Помимо этого здания, на условно огороженной территории, имелась конюшня и сеновал. На площадке между строениями к черному ночному небу торчал журавль колодца.

За зданием, дальше по дороге, которая переходила в улицу, ютились дома. Вполне привычные, высокие, топившиеся по-черному. Сейчас дымков видно не было. Ужин уже давно закончился. Все, что нужно было запарить на ночь, поставлено в печи, которые остывают. Лето, жарко, тратить древесину смысла особо нет. А пища в теплом очаге с вечера до утра потомится и приготовится. Утром только растопить да подогреть.

Присмотревшись, я увидел что от входной двери на нас смотрит сухонький старичок. К нему как раз и мчался Пахом. Подлетел, выкрикнул.

– Дед… Дед… Давай обратно. Господарь здесь будет, а ты у себя дома.

Тот стоял, смотрел на него ошалелый. Не понимал, с чего такое счастье.

Я мешать не стал, решил, что как пойдут они всем семейством, так и поймаю его, поговорю. А пока раздал указания своим людям. Они уже опытные в этом деле, поделились на группы. Сотня Якова и еще одна решили размещаться здесь на постоялом дворе. Конюшню под лошадей, двор тоже. Сеновал. Ну а кому, с учетом дозоров и смен, места не хватит, может дальше в заброшенных домах станет или в леске. Лето теплое, под открытым небом коротать ночь не привыкать. Лагерем здесь стать вполне неплохо.

Остальные двинулись неспешно в саму деревню. Домов-то хоть и двадцать семь, только туда, если в каждый набиться, это уж больно тесно. Но имелась надежда также и на хозяйственные постройки, и на то, что часть будет караулить сон. Вот и разместятся все. И сон воинства моего малого будет добрым.

Еще бы за лошадьми поухаживал кто. Им-то отдых тоже нужен, еще пожалуй побольше, чем людям. Все же человек он может за идею воевать. Из чувства долга или за золото. Мотивирован он так или иначе. А зверюга, что его в бой везет, ничем к таким действиям не сподвигнут. Чуждо лошади чувство служения отечеству. Так что за подвижным составом нужно особо следить. Внимание и забота, чтобы не роптали, а делали важное дело.

Наконец-то семья, которую казаки отправили на постоялый двор из своего дома, вышла. Через двор во мраке, озираясь на ожидающих заселения и готовящих костры окрест, двинулось с десяток человек. Старик и бабка сухонькие, семенящие первыми и тащащие какие-то свои скромные пожитки. Однорукий мужик средних лет. Ему могло быть и тридцать, и пятьдесят. Побитый жизнью, искалеченный. Остальные – женщины, девочки, девушки. Жмущиеся друг к другу.

Я спрыгнул с коня, двинулся прямо к ним.

Увидев меня, люди замерли.

– Здрав будь, отец. – Проговорил я. – Люди мои тебя зря побеспокоили.

– Да что ты, что ты… сотник… – Он икнул, посмотрел на количество людей за моей спиной. – Воевода… Мы люди понимающие. Сам господарь едет.

Я с трудом сдержал смех.

– Едет. Да, ляхов бить. – Посмотрел за спину старика, на всю его эту бабью рать, добавил. – Вы идите все, а я с дедом вашим поговорю.

– Он невиноватый. Невиноватый ни в чем. – Заголосила бабка. – Мы всем, чем могли. И людей покормили, и стираем и…

– Погоди, мать. Я поговорить хочу. Спросить, как жизнь у вас тут. Тати не лютуют ли. Мы же… – Усмехнулся. – Мы же воеводы, все в войне, да в войне. А надо понимать, как жизнь-то у рядового человека. Здесь вот, на земле. Война-то кончится. Жизнь начнется.

Они воззрились на меня с каким-то откровенным непониманием. Вроде бы бить их и вешать никто не собирался. Но судя по тому, какие испуганные стояли, приходилось им нелегко. Видимо, прочие служилые люди, что тут появлялись, далеко не всегда с добром приходили.

– Идите. – Махнул им рукой. – Старику вашему не сделают ничего, вернут в целости. Не беспокойтесь.

Переглянулись и как-то бочком, бочком мимо меня пошли.

Я своим махнул рукой. Приказал, мол размещайтесь, на постой становитесь, давайте. А я тут чуть и тоже отдыхать.

– Скажи. – Начал я тихо. – Скажи, отец. Как жизнь-то? Вижу, тяжело вам приходится.

– Воевода, ты… Мы… – Он растерялся как-то, глаза в землю упер. – Мы же люди простые. Мы все понимаем. Если господарь едет, ему же лучшее надо. Только… А чего лучшего - то у нас. Свиней нет давненько. Коровы три на всю деревню осталось и то… Молока нет почти. Куры, да. Это есть. Кабак нас кормил, люди-то раньше… – Он носом шмыгнул. – Да даже пару лет не так уж плохо-то было. А тут… только гонцы. А они - то что. Они же люд служилый. Мы же люди царские, а кто царь? – Он плечами пожал. – Мы-то служить готовы. Но придут одни, ляпнешь чего, по шее дадут. Потом другие, ты им первое, они тебе опять по шее. Так и живем.

– По шее, значит? – Я вздохнул, нахмурился.

– Не, ты не подумай, твои люди как пришли, все по делу. Даже не обидели никого. Так, ну пошумели. Страху навели, а не тронули, нет. И не забрали ничего. Порядок у них. Десятник этот… Добрый парень, Пахом.

– А чего же он вас из дому выгнал? – Я нахмурился.

– Так надо было, вот и выгнал. Не на мороз же. Не в ливень. Под крышу. – Старик вздохнул. – Хорошо дома на истопку не раскатал. А то были у нас тут побегушники…

– Кто? – Я не понял.

– Да из-под Смоленску. – Он покачал головой. – Ты, воевода, уж доложи государю нашему, что совсем под Смоленском плохо. Люд там страдает, мочи нет. Грабят, бьют, жгут. Все окрест на десять дней вымели эти... Проклятые... Теперь уже и дальше ходят, чертовы ляхи да черкасы их, подляшки. Мочи нет. Избы разбирают на топку, баб к себе в лагерь. Срам - то какой. Мужиков на сук или на кол, кому как повезет. Или саблей и в овраг. И с каждым днем все злее и злее там. Голодно в лагере, видно.

– Мы как раз туда. – Проговорил я, смотря на него. А на душе как-то погано стало. Бояре друг друга грызут, бьют, а здесь такое творится. Близ Москвы само́й, считай, люди до края доведены. А у Смоленска уже и за край все перешло. Смута, чтобы ее черти метлой поганой мели.

– А вы… Ты только не серчай, воевода. – Он сжался совсем. – Вы бить их или… Или это… С письмами, как раньше.

– Бить, старик. Надо бить.

– Спасибо, воевода. – Он носом шмыгнул. – Может и правда, дождались. Говорят. – Он голос понизил. – Царь новый же у нас. Игорем зовут. Имя-то сильное, древнее. Говорят, он с юга огромное войско привел. Хотя… – Старик перекрестился. – Бабы плетут, что там и упырей, и татар, и умрунов, и самих чертей целые полки. Но то бабы. А я-то знаю. – Хитро на меня посмотрел. – Знаю, что собрал царь все что есть и ляхов бить идет. Заступится за нас всех и будет мир и счастье будет.

Ох отец… Не будь меня и не делай я всех этих дел, как же тяжело вам всем пришлось бы. Еще два года Смуты. Казаки, поляки. Одни да другие били и рвали Русь. Безвластие полное началось, когда Шуйского скинули. Никто ничем не правил. Ополчение первое подмяло всю Московскую округу, кормилось с нее. А как иначе-то? Второе да, оно смогло выгнать иноземцев. Но до него - то сколько ждать? Два года. Два тяжелейших года. А дальше? Ляхи-то просто так не ушли. Воевали еще и шведы. Да и татары грызли юг.

Тяжело предкам пришлось. Но, надеюсь, усилиями моими история иначе пойдет. И люди эти, да и все прочие, другие, скоро вздохнут спокойно.

А всю погань бандитскую из-под Смоленска каленым железом выжжем. Всех воров, убийц и лиходеев по деревьям повесим. Чтобы не повадно было лезть на землю Русскую.

– Я… Я, воевода, пойду может?

– Ты, старик, скажи, может тебе с нас помощь какая нужна?

– Да что ты, воевода. Сейчас вам помощь наша нужна. Мы же все. – Он опять носом хлюпнул. – Мы все, чтобы только ляхов этих, да разбойников с земли выгнать. Мы же царю люди верные. Был бы он только… Царь. Как Иван. О. Там порядок был.

Здесь подлетел ко мне сотник, который Якова, оставленного в Москве, замещал. Выпалил.

– Господарь, Игорь Васильевич, комната тебе готова. Люди размещены, можно ночевать. Коня…

Я кивнул ему, а сам смотрел на старика. Тот побледнел словно мел. Медленно, медленно на колени опускаться начал.

– Старик. – Улыбнулся. Схватил его за плечо. – Не надо. И своим никому не говори. Воевода я. Пусть им буду.

– Господарь. – Прошептал, простонал он, смотря на мою руку. – Го… Господарь.

Мой служилый не очень понял, что происходит. Но решил за лучшее ретироваться, отступил и убрался. Пантелей замер у входа. Абдулла залез тем временем на крышу, осматривал окрестности, а Богдан маячил неприметно рядом со мной, делая вид, что осматривает двор. Караулил.

– Старик. Спасибо, что рассказал все. Если жалоб на людей моих нет.

– Господь. – Он перекрестился трясущимися руками. – Господь с тобой го…

– Воевода.

– Воевода. Да, да, конечно… Господь с тобой. Какие жалобы. Святые люди. Не побили никого, не ограбили.

– Ну тогда иди. Доброй ночи.

– Д… Доброй. – Он поклонился и засеменил, покачиваясь из стороны в сторону, к своему домику.

Посмотрел я ему вслед. Глянул на то, как люди мои готовятся уже в темноте ко сну.

– Богдан, пошли. Готово нам место?

– Да, господарь. – Он подошел, помялся.

– Чего?

– Чего ты у старика-то спрашивал? Он же это… Мужик простой. Не понимает ничего.

– Казак. Он все понимает. Он живет здесь испокон веку своего. – Я ухмыльнулся. – Живет, а тут Смута в дом постучалась. Ты сказку про Лихо знаешь?

– Слыхал.

– Вот для них Смута, словно Лихо одноглазое стала. Все делают и пашут, и сеют, и за скотиной. А все промеж пальцев утекает. И сила, и годы. И защиты нет никакой. – Я головой мотнул. – Вот он, самый страх Смуты. Когда защитить простой народ некому. От разбойников, от ляхов, от самих себя.

– Это как? От самих себя?

– А вот так. Скажем, есть один крепкий парень, он ватагу собрал и несколько деревень в страхе держит. Кто ему что скажет?

– Это да… Если ваших дворян нет, то никто. – Почесал затылок казак.

– То-то. А так же не должно быть. Нельзя, чтобы беспорядок был.

– Это верно. Это ты, господарь, мудро мыслишь.

– Ладно. Идем.

Мы двинулись быстрым шагом к постоялому двору.

Конструкция была до боли простая. Сени небольшие, больше для порядка, пожалуй, сделанные и, чтобы тепло зимой не уходило, когда дверь туда-сюда открываешь. Дальше зал. По стенам лавки и у них столы. А по центру огромный очаг. Недаром мне вся эта конструкция дружинный дом напомнила. Там же примерно так и было. А сейчас все столы и стулья занимали бойцы из сотни Якова.

Шел мимо них, кланялись мне, двигались. Набилось их здесь человек восемьдесят, наверное. Плотно размещались, но все лучше, чем под открытым небом спать.

Ну а дальше еще одна печь. Уже у стены. Здесь видимо готовили пищу, когда двор этот еще работал. Правда ни бочек, ни ящиков, ни каких-то стеллажей с посудой здесь не осталось. В темноте даже непонятно было, что где стояло.

В стене, куда упиралась печь, была дверь. И там за ней комната. Довольно просторная, больше напоминающая избу. Тоже от входа, получается справа, красный угол. Там места под лампадки были видны даже во мраке. И пахло немного гарью. Видимо старик с семьей здесь и ютились.

Лавки, стол, сундуков никаких нет. Все крестьяне повытаскивали, к гадалке не ходи. Раз хозяина нет, его имущество никому не нужно, выходит общее.

Здесь и разместились на ночлег мы вчетвером.

Я перед сном сходил, проверил посты, в саму деревню не пошел. Чего мне там делать. Спят уже все, кроме старика старосты. Он наверное сейчас, несмотря на мое увещевание, говорит семье, что с самим церем говорил и что царь-то его просил не кланяться. Добрался до ручья, посмотрел как бойцы коней в порядок приводят. Кто где стоит приметил. Возвращаясь обратно, умылся у колодца, разделся, кое-как обтерся, в порядок себя привел.

Баня здесь была, я ее нашел обходя окрестности. Только топить как-то некогда было, да и не с руки. Ваньки нет, а самому время тратить . Так вот как вышло, так и обмылся, облился.

Ну и спать отправился. Завалился.

Первым дежурил Пантелей. Они втроем всегда охраняли мой покой. Обычной страже может и доверяли, но страховали. Кто-то из троих всегда начеку оставался.

Лег, в сон провалился.

Вырвали меня из него громкие выстрелы аркебуз. Что, черт возьми, творится? Неужели лях так быстро подошел!