Патримоний святого Петра

Глава 1

В третий день до февральских ид, в год консульства Евстафия и Агриколы. (11 февраля 421 года н. э.)

Холодно. Духота, идущая от раскаленной печи, заставила ночью приоткрыть окно. А теперь, когда наступил рассвет, Марк сильно пожалел о своей неосмотрительности. Ноги свело ледяной судорогой, пальцы превратились в две сосульки, а грудь заполнил надрывный кашель.

— Проклятье! Не хватало еще простыть, — проворчал он, сделав над собой немыслимое усилие. Он встал и закрыл проклятое окно, а сам нырнул под одеяло, пытаясь надышать там хоть толику тепла.

Инсула просыпалась. Слева завозились мать с отцом, привычно поминая святую Агнессу и больную поясницу. Справа раздался могучий зевок зятя Сергия. Он переехал к жене, когда наступил положенный срок. В Риме нет формальностей в виде штампа в паспорте или венчания. Отцы ударили по рукам, дочь собрала приданое и вошла в дом мужа. Здесь получилось наоборот. Вошел Сергий, потому что Лета наотрез отказалась переезжать в старый дом, гниющий от жадности хозяев. Да и туалет на этаже — неплохой аргумент. В общем, сон Марка теперь был неспокоен. За стеной еженощно возились молодожены, стремясь поскорее исполнить мечту Марцеллы. Она уже давно видела себя бабушкой.

— Сергий, вставай! — послышалось за стеной. — Пора тебе!

— Встаю, — промычал тот. — Сегодня-то помогать придешь?

— Даже не думай, — увильнула от работы в пекарне Лета. — У меня дел знаешь сколько? Телега целая! Я же всей семьи счетовод.

— Ладно, я сам, — покорно ответил Сергий, из чего Марк сделал вывод, что парень он, в общем-то, неплохой, и его сестру любит.

По всем обычаям Сергий имел право загнобить жену в пекарне, и никто бы слова не сказал. Но Лета вертела им как хотела, потому как была куда хитрей. Здоровенный парень залез под сандалию жены в первый же день совместной жизни и, судя по всему, чувствовал себя там вполне комфортно. Марк подобного поведения не одобрял, но кто он такой, чтобы давать взрослым людям непрошеные советы.

Захлопали двери, зашуршала вода по трубам, застрекотали бабы в очереди к туалету, перемывая кости соседкам. Утро началось, как всегда, и ничто не предвещало новостей, пока с улицы не раздалось это:

— Люди! Люди! Радуйтесь, люди! Август наш Гонорий сиятельного Констанция в пурпур облек!

— Когда? — спросили из окна напротив.

— Третьего дня! — ответил глашатай. — Сегодня гонец прискакал из Равенны! Три защитника теперь у Рима! Радуйтесь, люди…

Захлопали ставни, впуская в дома февральский холод, и Марк открыл окно снова. Уж больно вести важные. В Риме третий император, если считать константинопольского Феодосия. Это тебе не комар чихнул. Марк обратился к памяти человека будущего, но там зияла непроглядная пустота. Не знал он ни про какого императора Констанция, хоть убей. Всегда думал, что после ничтожества Гонория на трон взойдет еще большее ничтожество Валентиниан, который окончательно прогадит все, что можно. Марк по неграмотности Валентиниана сыном Гонория считал. Ан нет, он его племянник, а сыном приходится означенному Констанцию.

— Если я, будучи человеком умеренно образованным, ни про какого императора Констанция не слышал, — Марк проводил глашатая продолжительным взглядом, — значит, Констанций этот вскорости помрет, не успев совершить ничего значительного. Влияние моей скромной персоны на развитие событий переоценивать не стоит. Столько бабочек я еще не затоптал.

Изумленный гомон разбудил всех, кто еще спал, но Марк снова нырнул под одеяло, проклиная про себя ленивых подмастерьев. Утро уже, а печи холодные. Вот он им задаст!

Не пора ли снова съездить в Равенну? — задался он вопросом. Да, надо бы заглянуть при случае. Давненько я не распускал хвост перед одной исторической личностью. Пора бы озвучить еще одно пророчество. Скажу, что и этот император не жилец. Получается, нас ожидает резкая убыль императорского поголовья, причем довольно скоро. Ну так себе вестник из меня…

А что я вообще помню? — задался Марк вопросом, понемногу согреваясь. Печи внизу погнали по каменным каналам долгожданное тепло. Полководец Бонифаций будет править Африкой, которая в очередной раз восстанет против Рима. Обычное дело, она каждые десять лет так поступает. Бонифаций призовет туда вандалов Гейзериха в качестве союзников и даст им для переправы корабли. Это станет страшной ошибкой, потому что германец захотел сам царствовати и всем володети. А ведь Гейзерих сейчас даже не король вандалов-асдингов. Он брат короля, рожденный от наложницы, и его никто в расчет не берет. А вот Бонифация здесь знают. Он великий герой, самого рекса готов Атаульфа в поединке ранил. В армии его на руках носят. В отличие от Аэция, про которого в Риме толком даже не слышали.

Нет, не поеду пока в Равенну, решил Марк, мужественно покидая постель. А то предсказывать смерть очередного императора как-то некомильфо. Аэций от меня убегать будет, когда увидит. Надо что-то беспроигрышно-позитивное напророчить. Тогда будет толк. Только вот я не знаю ничего позитивного. В Западной империи царит перманентный бардак, и никакого просвета в нем не ожидается. Великий Рим с сотнями тысяч человек висит на тоненькой ниточке африканских зерновозов.

— И как только она оборвется, тут начнется такое… Бр-р-р, даже думать страшно.

Он вскочил и с постели и побежал умываться. В Латеранском дворце тоже начинают работу с рассвета. Господин dispensator pauperum, распорядитель вспомоществования бедным, не может опаздывать на службу.

***

— Господин, — Марк склонил голову перед архидьяконом.

— Садись, Марк, — махнул тот рукой. — Ты уже не в гостях. Докладывай.

— Я очень осторожно изучил все обстоятельства, святой отец, — начал Марк, — и выяснилось вот что. В Остию приходит около пятнадцати миллионов модиев зерна в год. Если считать по три либры хлеба на человека в день, это дает примерно четыреста тысяч ртов. Часть зерна уходит на другие нужды, часть теряется, а часть приходит не через Остийскую аннону. Поэтому точной цифры всё равно не получить. Я бы считал, что в Городе и пригородах от четырехсот до пятисот тысяч человек.

— Немало, — потер виски архидьякон. — Сейчас церковь кормит три тысячи… А тут полмиллиона.

— Все это зерно может идти только водой, — продолжил Марк. — Посуху такой объем зерна не привезти нипочем, да и нет его в Италии. Пока нет…

— А может быть? — остро взглянул Целестин.

— Может, — ответил Марк. — Но небыстро. В Италии много заброшенных земель, а еще больше земель, которые дурно управляются. Убогие клочки обрабатывают нищие колоны, а у них ни вола нет, ни навоза от этого вола. Они от безвыходности на двуполье переходят. Год зерно сеют, год под паром держат поле.

— Я это и без тебя знаю, — поморщился Целестин. — Италия разорена. Сколько в Городе получателей бесплатного хлеба и мяса?

— Шестьдесят пять тысяч, святой отец.

Губы архидьякона шевельнулись. Видимо, он впал в искушение матерной ругани. Август Гонорий изволил принять закон, согласно которому пять месяцев в году раздавалось по пять фунтов свинины на человека. Сейчас зима, и тысячи отъевшихся на желудях хрюшек гнали из Лация и Самния в Рим, превращая Аппиеву дорогу в нечто невообразимое.

— Что предлагаешь? — спросил Целестин.

— Пока непобедимый август не поручил церкви управление анноной, — ответил Марк, — я предлагаю заняться ее виллами. Нужно показать, как вести дела. И начать с земель Лация, близких к Риму. У нас есть поместья в Крустумерии и по реке Кремера. Это всего десять миль к северу от Рима. Предлагаю начать с них.

— Одно дает неплохой доход, — удивленно посмотрел на него архидьякон. — В Крустумерии очень хорошая земля. А вдоль Кремеры земли скудные. Там не вырастить доброго зерна. Это же Ватиканское поле! Тамошним вином брезгуют даже бродяги из катакомб.

— А мы будем растить капусту, лук и чеснок, господин, — ответил Марк. — Рим съедает несметное количество лука. Выйдите на улицу и вдохните аромат толпы. Я устрою там хороший полив, и мы будем отправлять овощи баржами.

— Делай, — обреченно кивнул Целестин. — Кстати, ты знаешь, что префект уже утвердил магистров виков? И тебя среди них нет.

— Мне это и не нужно, — уверил его Марк. — Магистром стал мой отец, и все эти люди будут подчиняться приорам.

— А приоры — тебе, — понимающе усмехнулся архидьякон.

— Мы не скажем об этом сиятельному Петронию Максиму, — Марк сохранил серьезное лицо.– Субура останется оплотом церкви, а не префектуры.

— Какой же ты наглец, — укоризненно покачал головой архидьякон. — И откуда в тебе дерзость такая?

— Все мы по образу и подобию божьему созданы, господин, — смиренно опустил голову Марк. — Теперь по поводу управления. Все земли в этих областях предлагаю собрать в крупные имения, как было раньше.

— Мы же их колонам раздали! — изумился архидьякон. — Старых латифундий больше нет, Марк. Нет рабов, нет латифундий.

— Товарищества, господин, — пояснил Марк. — Нужно объединить людей в товарищества. Дать ссуду, чтобы они купили волов. Такая община на сто семей сможет вырастить куда больше, чем сто семей колонов. Общие волы, но свои коровы и козы. Брать с них треть урожая, и не больше. Пусть продают излишки зерна за серебро. Пусть продают сыр и покупают своим бабам платки и бусы. И тогда бездельники из города сами побегут за сытой жизнью.

— Не побегут, — покачал головой архидьякон. — Ты молод, Марк, и плохо знаешь людей. Бездельнику нужно немного. Он будет голодать, но все равно не пойдет работать. Потому что он бездельник.

— Согласен, — Марк на мгновение растерялся, сознавая глубину этой простой истины. — Таких будем выселять на Сицилию и Сардинию. Это острова. Оттуда, даже если захочешь, не убежишь. А потом я бы вернул беглых колонов из катакомб.

— Как? — наклонился вперед Целестин. — Они же разбойники.

— Дайте им прощение, бросовую землю и освобождение от налогов на пять лет, — сказал Марк. — Дайте на десять! Они все равно ничего не платят. И тогда эти люди вернутся к труду. Мы сделаем на своих землях товарищества зажиточных крестьян, господин. Они получат деньги в руки и будут похваляться этим на рынке у городских ворот.

— Я тебе не верю, — обреченно заявил архидьякон. — Я опять тебе не верю, Марк. Наверное, я слишком стар и не поспеваю за мыслью молодых. У меня нет вопросов по снабжению дьяконий. Они работают, как водяная клепсидра. Забирай все земли Лация. До конца года они твои. Но потом тебе придется держать ответ перед его святостью.

— Года мне не хватит, господин, — ответил Марк. — Я намерен переделить все земли и засеять их иначе. Я тут недавно прочел трактат Колумеллы. Он утверждает, что если высадить после зерна чечевицу, бобы и вику, то плодородие почв восстанавливается быстрее. Я хочу внедрить четырехполье вместо двуполья…

— Иди с глаз моих! — не выдержал архидьякон. — После прогулки голой шлюхи по ночной Субуре я поверю во все что угодно. Даже в плодородие бобов. Делай что хочешь, но если подведешь, Марк, его святость с меня голову снимет, а тебя заставит возместить все убытки. Тебе ведь имущество бедных доверено! Докладывай мне о каждом шаге. Ты не получишь ни нуммия, пока не докажешь, куда пойдут эти деньги.

***

Тяжелый денек выдался, думал Марк, поглядывая на три десятка мужиков, с урчанием поглощающих пасту. Термополий закрыт, и по центру его установили стол, за которым собрались магистры виков и приоры. Рим куда меньше, чем раньше, но районов в нем по-прежнему четырнадцать, и в каждом по сорок восемь магистратов. В Субуре таких тридцать два человека. По закону они подчинялись куратору IV района, а по факту — Марку и людям, которых здесь называли старшими.

— Выпьем, почтенные, — поднял кубок Марк. — За вас. За то, чтобы, как в прежние времена, люди сами решали, что делать на своих улицах.

— Выпьем, — с охотой сказали магистраты, опрокинув в себя кампанское вино, привезенное из поместья Меммиев.

— Вопрос имеется, Марк, — пекарь Курций тоже попал в число магистров. — Скупщики краденого волнуются…

— Стой! — поднял руку Марк. — Почтенный Курций. И вы, уважаемые мужи! Когда хотите произнести вслух слова «воровать», «грабить», «краденый» или что-то подобное, подумайте дважды, нужно ли их произносить. И если все-таки нужно, подойдите позже. Такие разговоры не ведутся за столом, только один на один. Иначе получится, что вы, люди, облеченные доверием самого префекта, укрываете преступников.

— И то, правда, — растерялся пекарь. — Прости, Марк. Я позже подойду, а то скупщики краденого волнуются…

— Рвань в Субуру идет, — подал голос Евтохий, торговец тканями с Длинной. — Прознали, что у нас безопасно, и повалили. Инсулярии руки потирают, а мы волнуемся, Марк. Как бы опять разбой на улицах не начался. Новые людишки не хотят наших порядков признавать.

— Если не хотят признавать, им здесь незачем жить, — ответил Марк. — Или живут, как в Субуре заведено, или пусть в свое Заречье уходят. Расскажите им, что тут с непонятливыми варнаками случилось. Можем повторить.

-Инсулярии против будут, — поднял голову Ремигий, сам, по совместительству владелец инсулы. — Новые аренду платят, покупают хлеб, в термополиях едят. Краденое, опять же, сдают…

— Да чтоб вас всех громом поразило! — рявкнул Марк. — Не сбор магистратов, а воровская сходка. Держите себя в руках, почтенные. У вас в руках закон. Проведите перепись по своим домам. Каждый инсулярий пусть покажет своих жильцов. Кто такой, где живет, чем занимается. Буйных помечайте особо.

— Да как это сделать-то? — охнул кто-то.

— В Субуре живет двадцать пять-тридцать тысяч человек, — пояснил Марк. — Тысяча лавок и мастерских, триста домов. По десять инсул на каждого. За три месяца управитесь. Родился — записали. Умер — вычеркнули. И чтобы ни один новый человек без вашего разрешения в Субуре не селился.

— Поссоримся с богатыми, Марк, — поморщился Венаций. — Они сейчас серебро считают и радуются. А если мы новым людям начнем препоны чинить, инсулярии хозяевам жаловаться пойдут. С прокураторами великих семей договориться можно. А вот со всякой мелочью… С теми, кто этаж-два в аренду взял, не договоришься. Эти за нуммий удавятся.

— Если вдруг ссора с сенаторами будет, отступим, — ответил Марк после раздумья. — Но ненадолго. Найдем, как буянов угомонить. Каменоломен много, братья, на всех хватит. А с мелочью… Я подумаю, как поступить. Почтенный Ремигий, останься, прошу. Нам с тобой обсудить кое-то что нужно.

— Ох, ты! Дождь прошел! — удивились люди, распахнув двери термополия. — И сильный какой!

И впрямь, по Субуранскому спуску неслись веселые потоки, смывая ослиное дерьмо и сор. Эти воды добегут до форумов, где их примет в себя Большая Клоака, которая всё выбросит в Тибр. После таких дождей воздух в Субуре становится свеж.

Между Марком и Ремигием царил шаткий мир. Откупщик услышал, что Марк не имеет интереса к бывшим домам Меммиев, но особенного доверия к его словам не испытывал. Флавий Виктор принес весть, что эти дома перепродали в очередной раз. И больше около них не появлялся ни сам Ремигий, ни его люди. Концы спрятали в воду.

— По поводу мелких собственников и арендаторов, — начал разговор Марк. — Не кажется ли тебе, почтенный, что нужно немного почистить Субуру от этой швали?

— Чего ты хочешь? — прищурился откупщик. — К этим людям гладиаторов не пошлешь. Некоторые и сами послать могут.

— Мы же в Риме, — усмехнулся Марк. — У тебя есть деньги, и у меня есть кое-что полезное.Предлагаю прогнать отсюда всякую мелочь, а добытое честно поделить.

— Говори, — осторожно кивнул Ремигий. — На хорошее дело денег найду.

— У нас есть деньги, голоса людей и закон, — пояснил Марк. — Не нужно слать костоломов туда, где справится адвокат. Мы их прижмем через суд.

— А ты взрослеешь, — усмехнулся вдруг Ремигий. — С чего начнем?

— Марк! Марк! — в термополий ворвался бледный от гнева Сергий.

— Ты видишь, я разговариваю! — возмутился Марк.

— Крыша! Дождь! — выпалил Сергий, у которого тряслись губы. — Я сколько раз им говорил, чтобы крышу чинили! А они ни в какую! У меня два модия лучшей муки залило. Ее теперь только в плебейский хлеб класть! И тесто пропало!

— Вот видишь, Марк, — назидательно поднял палец Ремигий. — Старые боги посылают нам свои знаки. Вот с этого дома и начнем…

— Согласен, — кивнул Марк, в голове которого крутилась дурацкая фраза: куртка кожаная… тоже три.

Глава 2

Это тело на лошади не ездило никогда. Непривычное седло и отсутствие стремян только усугубило ситуацию. Марк взобрался на смирную кобылку, которую ему дали в приходе у Соляных ворот, и втиснул седалище в четырехрогое седло.

— Штаны бы! — промычал он, расправляя складки длинной туники. — Ну почему в Галлии можно штаны и меха, а в Риме за это конфискация имущества положена.

Античная верховая езда непривычна до ужаса. Кобылка ему досталась мелкая, отчего ноги свисали почти до земли. Зато седло оказалось очень мягким и глубоким, а рога буквально обхватывали бедра, не давая вылететь на полном скаку. Толстая попона укутывала конские бока, защищая ноги. Впрочем, на этом достоинства данного способа передвижения заканчивались. Совершенно иная посадка, иная работа спины и ног. Десять миль до поместья в Крустумерии Марк проделал за пару часов, после чего сполз с седла, будучи не в силах свести бедра. Это седло еще и шире, чем те, что были в его прошлой жизни.

— Как будто на шпагате посидел, — простонал Марк. — Хороша будет походка у господина диспенсатора. Надо пройтись немного, на местности осмотреться. Может, заодно и ноги отойдут. А то я на перекормленную утку похож.

. Крустумерий — древний город Лация, разрушенный еще в незапамятные времена. Теперь так называют местность на левом берегу Тибра, по которой протекает речушка Аллия. Ничтожный ручеек, где курице по колено, славен только эпическим поражением римлян, полученным от галльского вождя Бренна. Того самого, что породил фразу «горе побежденным». Все это промелькнуло в голове Марка словно молния и исчезло без следа, ибо ничто здесь не напоминало о тех славных временах. Просто еще одно сонное итальянское захолустье, слегка оправившееся после разорения готами.

Ничего нового он для себя здесь не увидел. Бывшая латифундия на две тысячи югеров, распаханная клоками. Как он и думал, колоны от безысходности перешли на двуполье. Господский дом — правильный квадрат под новенькой крышей. И здесь готы порезвились, пустив красного петуха. Вокруг рассыпались крестьянские хижины, около которых выросли молодые сады. Убогий виноградник, полсотни олив и каменное колесо пресса. Коза, объедающая чахлый куст, стадо гусей и мальчишка с хворостиной. Он развлекается очищением собственного носа и разглядыванием извлеченного оттуда содержимого. Означенное содержимое, видимо, имело немалую ценность, потому как на приезжего пацан не обратил ни малейшего внимания. Зато его малолетние братья и сестры, напротив, лошадкой заинтересовались. Одежда им по возрасту не полагалась, а потому они не лезли на холодную улицу и выглядывали из приоткрытой двери. Только влажные глазенки сверкали на чумазых рожицах. Топятся здесь по-черному. Тоска…

Вилик, коротенький плотный мужичок лет сорока кланялся, как заведенный, бдительно зыркая из-под кустистых бровей. Визит столичного начальства — всегда беда для людей на местах. Приезжают небожители, говорят глупые вещи. Деревенские, как водится, кивают, поддакивают и подливают до краев. А когда начальство уезжает, тут же выбрасывают из головы все благоглупости, услышанное от чужаков, и погружаются в привычную тишину.

— Господин диспенсатор, мы ждали вас, — умильно улыбался управляющий. — Извольте отобедать.

— Отобедаем, почтенный Анфим, — не стал кривляться Марк. — Но потом. Сначала хозяйство покажи. Если есть что показывать.

— Да не особенно, господин, — вилик сбросил маску услужливого дурака, и в глазах его появилась настоящая тоска. — Земли много, людей мало. А скота еще меньше. Тут земля отменная, только руки приложить надо.

— Я к тебе за этим и приехал, Анфим, — Марк доверительно взял вилика под локоток. — Твое имя теперь сам папа знает. Надеется на тебя. Ты же не хочешь его доверие обмануть?

— Папа? Имя мое? — вилик проглотил слюну. — Да чем провинился я? Стараемся ведь!

— Это ты стараешься? — Марк показал на пустые поля. — Когда сеяться будешь?

— Через месяц, господин, — торопливо ответил вилик. — Ячмень посеем и бобов немного. Урожаи хорошие. Тысяч десять модиев соберем. Может быть… Если господь попустит…

— Я решил здесь все по-другому устроить, Анфим, — сказал Марк. — Твое дело, помогать мне или на другую виллу поехать.

— А что господин тут сделать хочет? — растерялся управляющий.

— Землю хочу поделить на четыре поля, — пояснил Марк. — Озимая пшеница, яровой ячмень, бобы и пар. И менять их по очереди.

— Так для этого колонов с земли согнать надо, — не понял вилик.

— Не надо сгонять, — терпеливо продолжил Марк. — Я хочу, чтобы они вместе работали. Я дам скот, плуги, мастеров, если понадобится. Товарищество. Понимаешь?

— Не совсем, господин, — признался вилик. — А делить урожай как?

— Кто сколько наработал, тот из общего урожая и получит.

— Взбунтуются людишки, — поморщился управляющий. — Предки, конечно, не дураки были, когда большие хозяйства устраивали. Да только здесь раньше рабы землю обрабатывали. А сейчас нет их, рабов. Куда выгодней землю в аренду отдать и собирать оброк.

— Двадцатая часть со всего — твоя, — повел рукой Марк. — Епархия даст все, что нужно. Но в долг. Отдавать будете зерном, сыром и маслом.

— Подожди, господин, — остановился вилик. — Ты сказал, моя двадцатая часть? Давай тогда с самого начала.

Ну вот, подумал Марк. Когда речь заходит о собственном кармане, воспринимается совершенно по-другому. А ведь он хотел все на тормозах спустить. Не выйдет. Я ведь ему не соврал. Его имя и впрямь папа знает.

— Если с самого начала, — заявил Марк, — то я хочу сделать здесь самую богатую виллу Италии. С самыми богатыми крестьянами и с самым богатым виликом. Ты, Анфим, согласен богатым стать или мне беглого из Галлии на твое место поставить?

— Согласен, — торопливо ответил тот. — Не надо никого ставить. Если скот дадите, можем на четыре поля поделить. Это запросто, господин. А без скота никак. Потому и держим половину под паром. У нас озимая пшеница хорошо пойдет. Полбу еще можно, на зимних-то дождях. А потом ячмень. Он летом зреет. Сухо у нас летом… И вику посеем, и горох с бобами. Хорошо будет, господин. Осталось только колонов уговорить. Но это я сам. Вы туда, господин, не лезьте, а то они перепугаются насмерть. Темный народ, из рабов бывших. Неграмотные все. Им что святой Петр, что Юпитер. Они на всякий случай всем молятся.

— Ты хотел узнать, как делить урожай? — посмотрел на него Марк.

— Это, господин, самое главное, — признался Анфим. — Каждый свой клочок имеет и с него треть отдает. А тут непонятое что-то…

— Эта земля принадлежит церкви, — пояснил Марк. — Она будет в аренде у товарищества. Ты — у этого товарищества голова. Твоя двадцатая доля в доходах. Остальное делят между собой, по справедливости. По дням работы.

— Да мне не посчитать такого, господин, — несмело ответил вилик.

— Я научу, — махнул рукой Марк. — Если все получится, заработаешь много денег, Анфим. Если не получится, поедешь в самый глухой угол под Аквилею. Туда, где на всю виллу три старика-колона, и каждый день набег гуннов ждут.

— Избавь бог от такой напасти, господин, — перепугался управляющий и нарисовал крест на лбу. — Не губите, ради Христа. Не отсылайте меня. Я все сделаю как надо.

— Если все сделаешь, — усмехнулся Марк, — тащи седельную суму. Видишь, из нее ярмо торчит?

— Странное ярмо, господин, — несмело сказал вилик. — На вола нипочем не налезет.

— Это для лошади, — пояснил Марк. — Лошадь на треть быстрее пашет. А это ярмо ее не душит. Оно на плечи давит. Примерь!

Очумевший от услышанного управляющий подошел к лошади Марка и надел на нее хомут. Отошел подальше, посмотрел, потом снова подошел. Попробовал надавить. Тупое недоумение сменилось изумлением, а потом на лице появилась робкая улыбка. Кажется, до него дошло.

— Странное ярмо, господин, — признался он. — Но правда ваша. Лошадь оно душить не будет. Только я молю! Не надо лошадей. Волов дайте. И тяжелые плуги. Лошадь, она капризная, ее кормить дороже. Может, и хорошая затея ваша, но Христом богом прошу: дайте волов. Не то у меня колоны разбегутся. Мне и так непросто придется, господин.

— Вот как? — разочарованно протянул Марк. На этот проклятый хомут он убил два месяца и уйму денег.

— Если дадите волов, все по вашему слову сделаем! — умоляюще смотрел на него управляющий. — Их колоны нанимают на соседней вилле. А те немалую цену ломят. Зерном потом отдаем. Потому у нас народ тощий такой. Пока всем заплатишь, себе не останется ничего.

— Сколько волов нужно? — спросил Марк, и тут же получил ответ.

— Двадцать пар и четыре в запас.

— Триста пятьдесят солидов! — присвистнул Марк.

— И плуги еще, — напомнил Анфим. — Двадцать штук. Мы тут сохами пашем. Если дадите, колоны даже голоса не поднимут. Мне тогда и людишки не нужны будут. Своими силами управимся.

— А если еще коров дам? — прищурился Марк. — По одной на семью? Отдавать будете сыром и бычками с приплода.

— Господин шутит? — несмело поинтересовался вилик. — Может, он еще и свиней даст? Мы тогда колбасами вернем. У нас и дубрава неподалеку имеется. Желуди там отменные.

— Коптильню поставишь? — прищурился Марк.

— Из камня сложим, — кивнул тот и умоляюще показал в сторону дома. — Отобедать извольте, господин. Мне бы присесть. А то ноги не несут.

— А пойдем, — милостиво ответил Марк. — Все поподробней обсудим.

***

Вторая вилла впечатление производила еще более унылое. И причиной тому были почвы, которые на правом берегу Тибра каменисты. Неподалеку добывали туф, а хороших урожаев зерна здесь не видали никогда. Ватиканское поле — поганое место.

Здешний господский дом стоял неподалеку от Фламиниевой дороги, а потому частенько принимал паломников, изрядно загадивших его интерьеры. В триклинии, библиотеке и спальнях теперь хранили инструмент и семенное зерно. Странновато было видеть все это на фоне мозаик и облупленных фресок, когда-то очень красивых.

Вилик с семьей занимал пару комнат из полутора десятков. На своего соседа за рекой он походил едва ли. Был он повыше и обладал длинным носом, похожим на неизвестный тут баклажан. К изумлению Марка, этот понял все сразу и особенно упрямиться не стал. Упоминание двадцатой доли в доходах включало в этих людях какую-то волшебную кнопку, делая их совершенно неузнаваемыми. И даже первоначальный скепсис куда-то пропадал, порождая неиллюзорную надежду на обеспеченную старость.

— Если воду подведете, господин, — заявил управляющий. — Мы вас луком и чесноком завалим. Зерно у нас плохо родит.

— А если всю землю под овощи отвести? — посмотрел на него Марк. — Хлеб из Крустумерия привезем.

— Не пойдет, — управляющий с сожалением покачал головой. — Не сейчас. Если сразу такое устроить, меня колоны на вилы поднимут. Могу сказать, что оброк будут овощами платить. Зерно только для себя посеют. На еду. А потом, когда дело пойдет, можно и отказаться от зерна. Только привезите нам запас и в амбары сложите, иначе народ не поверит.

— Если скотину дать, расплатитесь?

— Расплатимся, господин, — уверенно кивнул вилик. — Скота побольше дайте. У нас река рядом. Луга хорошие. Зерно там не растет, но коров вырастим.

— Свиньи?

— Лучше козы, — ответил управляющий. — У нас кустов много, а желудей совсем нет. Козий сыр у нас отменный. Попробуете сегодня. Так что по воде? Откуда возьмем?

— Подъемное колесо построим, — ответил Марк.

— Так ручеек же мелкий, — вилик неприлично выпучил глаза.

— Запруду поставим, — пояснил Марк. — Там карпа разведешь. А на огороды деревянными желобами воду подадим.

— Желоба, значит… — задумался вилик. — Должно сработать, господин распорядитель. Осенний лук уже посажен, чеснок тоже. Можно, конечно, подсадить весной, но без воды от этого толку не будет. Посохнет. Давай в этом году готовиться будем. Пока купим скот, пока подготовим грядки, пока воду проведем. Волы и коровы паровую землю удобрят, а уж осенью посеемся от души. У нас, ежели весна сухая, лук совсем плохой, мелкий. Но если вода будет, мы и второй, и третий урожай снимем. И капусту посеем. Ее можно рекой прямо в Эмпориум везти. А на зиму в горшках засолим и опять в Рим отвезем.

— Люди нужны? — поинтересовался Марк, и получил ожидаемый ответ:

— Если хотите здесь овощи на продажу растить, два десятка понадобятся. Лук — это вам не зерно. С ним возни куда больше. Можно баб с детьми. Детей в пастухи определим.

— А горожан возьмешь? — прищурился Марк. — Тех, кто вообще никогда за стену не выходил.

— Только если на пробу, — помялся вилик. — Одну семью, ну две. Деревенская жизнь, она лени не терпит, господин. Если в Риме человек рожден, он отродясь не работал, как у нас заведено. Он бесплатный хлеб от августа получал и на скачки ходил. Ненавидим мы городских за это. За что им счастье такое? Ведь в десяти милях живем!

— Не все в Риме бездельники, — усмехнулся Марк. — Я пекарь, почтенный. Ты думаешь, я не знаю, что такое до кровавого пота работать? Я бесплатный хлеб только во сне и видел.

— Простите, господин, — буркнул вилик, опустив голову. — Не подумавши, сказал.

А ведь в его словах есть сермяжная правда. Рим столетиями порождал профессиональных бездельников, привыкших довольствоваться малым. И впрямь, куда девать лишних горожан? В более позднее время они все убежали в деревню, но это уже от полной безысходности. А пока над ними не каплет. Вон, даже мясо бесплатно дают. Крестьянин в Лации и Кампании о таком только мечтать может. Он мясо пару раз в год видит.

Я не буду думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра, вздохнул Марк и достал из седельной сумы многострадальный хомут.

— Посмотри, — показал он его управляющему. — Это ярмо давит на плечи лошади. Оно не душит его.

— Оставьте мне его, господин, — задумался вилик, когда надел хомут на кобылу Марка. — Лошадей у меня нет, они тут без надобности. Но есть мулы. Для мула это ярмо великовато, но мы его подгоним. Я опробую и вам доложу.

— Я раз в две-три недели приезжать буду, — обрадовал его Марк, и вилик изобразил неописуемое счастье.

— Изволите отобедать, господин? — спросил он.

Марк соизволил.

Двадцать тяжелых плугов по два солида за штуку! — думал он, засыпая в выделенной ему комнате. А еще мотыги, лопаты и бороны. Сердце Марка заныло в сладком предвкушении. Кажется, он загрузит денежным заказом кузницу соседа Петра. А тот, как водится у порядочных людей, поблагодарит за заказ толикой малой. А еще он выкупит у этих людей излишки зерна по хорошей цене. А еще…

Дверь скрипнула, и в комнату вошла женщина лет двадцати. Миловидная, с толстой смоляной косой, скорее всего, уже овдовела. Украшений на ней нет никаких, даже самых простых. Толстый, грубый плащ домашней работы не скрывает высокой груди. Она подошла к постели Марка и смущенно остановилась рядом.

— Меня вилик прислал, — сказала она. — Тюфяк взбить, подушку поправить… Если господин не побрезгует…

— Ты красивая, — приподнялся на локте Марк, чувствуя, как по жилам побежала кровь. — Иди ко мне, милая. Я тебя не обижу. Еще и силикву подарю. Купишь себе платье.

— Да? — расцвела вдовушка и мигом сбросила плащ, а за ним и хитон. Она нырнула под покрывало и прижалась к Марку жарким, упругим телом. — Тогда я тебя сейчас от всей души приласкаю, молодой господин. Целая силиква, ишь ты! Иди ко мне.

Никита! — вспомнил внезапно Марк, отвечая на ее жадный поцелуй. Он же у нас гуртовщик. Вот кто продаст мне волов, коров и свиней. А ведь у церкви в одном только Лации шесть вилл. В ближайшее время объеду их все. Ей-богу, мне нравится моя новая работа. Я чувствую в ней серьезные перспективы. Лишь бы у апостольского престола хватило денег на все мои затеи. Надо действовать быстро, пока в Латеранском дворце не очнулись.

Глава 3

Марк стоял в Юлиевой базилике, скрываясь за колоннами. Он уже успел посетить известный ему дом на Авентинском холме и передать скромный дар господину викарию. Потому-то сегодняшний суд напоминал трагическую встречу лягушки с асфальтовым катком. В роли лягушки выступал прокуратор семейства, сдающего в аренду чердак инсулы. Той самой, где в старой отцовской пекарне работал зять Сергий. Марк лениво забрасывал в рот жареный фундук, вслушиваясь в зычный глас закона.

— Флавий Виктор, изложи свое дело.

— Уважаемый господин, — адвокат поправил тогу, спавшую с плеча. — Я представляю жильцов дома на Субуранском спуске. Их жалоба гласит, что арендодатель не исполняет свои обязательства. Их вещи пропали, господин! И это уже не в первый раз.

— Из-за чего пропали вещи?

— Небрежение в содержании дома. Там плохая крыша, и она течет. А еще там гниют балки из-за протечек. Вот реляция архитектора. Он осмотрел дом.

— Да, этот дом требует серьезного ремонта, — послышался голос викария. — Каковы ваши требования?

— Мы просим возмещения убытков, господин. А пекарь Сергий требует не только возмещения стоимости пропавшего теста и муки, но и дров, и стоимости хлеба, который из этого теста и муки мог быть выпечен. Также он требует возмещения оплаты своим работникам, которые месили тесто и мололи муку. Помимо прочего, господин, обращаю ваше внимание, что пекарь Сергий несет повинности перед анноной. И этот хлеб был предназначен для раздач горожанам, которые милостью непобедимого августа Гонория получают вспомоществование. Таким образом, мы просим наказать арендодателя не только за порчу имущества, но и за преступное небрежение, из-за которого страдает хлебное снабжение Рима. А еще дом приходит в негодность. Гниют доски и балки перекрытий. Он того и гляди рухнет!

— Ответчик!

— Да, господин.

— Почему этот дом находится в таком состоянии?

— Семья, интересы которой я представляю, господин, не согласна с тем, что обязана в одиночку нести бремя ремонта. Мы пытаемся договориться с остальными…

— Суд это не интересует, — отрезал викарий. — Вы могли подать отдельный иск, но не сделали этого. В результате вы подвергли опасности жизни людей, их имущество, и ухудшили работу анноны.

— Просим отложить суд, господин. Мы придем к соглашению.

— Иск подан против того, кому принадлежит крыша. И я обязан вынести решение. Ты готов в кратчайшие сроки… Скажем, за две недели привести имущество в надлежащий порядок и представить его нотариям префектуры.

— Н-нет, господин, — запнулся прокуратор. — Семейство владельцев сейчас пребывает в своем имении. Мне нужно испросить их разрешения. А таких денег у меня нет. На моих этажах сейчас никто не живет. Я не получаю ни нуммия аренды.

— А где живут эти люди?

— Они переехали в другие дома, господин. Им так приказали.

— Кто приказал? Ты хочешь выдвинуть обвинение? У тебя есть доказательства?

— Нет, господин.

— Так может быть, они съехали потому, что им на голову льется вода?

— Как прикажет господин, — понурился прокуратор. — Мне нечем доказать свои слова.

— Суд постановил, — викарий Альбин торжественно выпрямился в своем кресле. Владельцу надлежит в течение пятнадцати дней привести крышу в исправность и представить ее архитектору префектуры. Поскольку промедление угрожает хлебному снабжению, пекарю Сергию дозволяется произвести необходимый ремонт своими силами. Все разумные расходы — на лес, черепицу, плотников и известь — подлежат взысканию с собственников отдельным иском. Нотарии пусть внесут смету в протокол.

Ну каково! — восхитился Марк изобретательностью викария. Арендатор не должен чинить чужое имущество, но может! Суд ведь постановил: во имя непрерывности хлебного снабжения я разрешаю тебе войти в чужое владение, исправить крышу и взыскать издержки.

— Красавчик!

Марк бросил в рот последний орешек и вышел на улицу. Ни к чему ему лишний раз показываться на глаза прокуратору. Тот и так знает, кто разогнал всех квартирантов. А ремонт крыши начнется уже завтра. Рабочие ее разберут. В постановлении суда не указано, сколько времени должен делать ремонт пекарь Сергий. Срок предписан только собственнику.

— Что дальше, Марк? — проскрипел Ремигий, который наслаждался представлением на другой стороне зала.

— А дальше мы разбираем крышу, — сказал тот, — и из дома разбегаются остальные квартиранты. Туда ни одна сволочь не заселится, пока я не разрешу. И если хозяева захотят сами сделать ремонт, задушим их судами. Будем осматривать каждое бревно и каждую доску. Через день будет приходить комиссия из префектуры и писать новую реляцию. Если хозяева заупрямятся, ночами разберем перекрытия и полы. Это наш район, Ремигий. На улицах стоит наша стража.

— Страшный ты человек, пекарь, — перекрестился откупщик. — И где научился такому? Ведь почтенного отца сын!

Правду ему сказать? Как расселялись аварийные дома в топовых локациях? Как в строго отведенные законом часы включалась запись дрели. Как подселяли в подъезд наркоманов. Как просто пугали жильцов… Так ведь не поверит.

— Самое страшное будет потом, — пообещал Марк. — Мы этот дом сдавать не будем. Мы его продадим по квартирам. Верхние этажи уж точно. На небольшие клетушки порежем и продадим.

— А деньги есть у людишек? — засомневался откупщик.

— Если человек половину найдет, ты на вторую ипотеку дашь, — уверил его Марк. — А квартира — залог. Если на десять лет ипотека, тебе за это время две таких квартиры выплатят. Это ведь та же аренда по цене. Мои разносчики будут орать на улицах: Купи себе спокойную старость! Или: Утри нос своему инсулярию. Стань хозяином сам! Или еще какую-нибудь глупость.

— Спаси, господи! — откупщик даже вспотел. — Так это же дважды заработать можно.

— Конечно, — кивнул Марк. — Но не дважды, а трижды. Дом ремонта потребует. Так что придется товарищество организовать. Оно тоже понемногу денежки собирать будет.

— Мелкие каморки задорого продать можно, — задумался Ремигий. — Пусть даже по пятнадцать солидов… А сколько их на этаже! Допустим, дюжина… Первый этаж — пекарня. Остается пять… Если нижние этажи по двадцать пустить… Больше тысячи солидов получается. Осталось только дом выкупить да инсулярия нанять.

— Сергий, зять мой, инсулярием станет, — ответил Марк. — Первый этаж сестре подарю. Ты уж учти это, когда делить будем.

— Договоримся, — махнул рукой откупщик, в потом спросил. — Еще один этаж не хочешь надстроить? Сделаем потолок пониже, а цену опустим. А?

— Можно, — кивнул Марк. — Высоту нужно измерить. Если в шестьдесят футов по высоте уложимся, то почему бы и не надстроить.

— Уложимся! — загорелся идеей Ремигий. — Вместо чердака — этаж. А покрыть косой кровлей, как у тебя. И дешевле, и комнат больше.

Одуревший от счастья откупщик побежал к себе, а Марк лениво побрел на Аргилетум, к лавке с чебуреками. Зоя никак не могла покинуть ее, и у нее для этого имелась весьма веская причина. Ночное дефиле породило такой поток мужского внимания, что она всерьез копалась в женихах. Находились и такие, кого не слишком смущал преклонный возраст невесты, наличие детей и отсутствие пары зубов. Она породила неизвестное в Риме явление, именуемое хайпом, и теперь наслаждалась его плодами. Надо сказать, сытая жизнь, отсутствие тревог за будущее и наличие наемных рабочих пошли ей на пользу. Зоя ведь красивая женщина, а годов ей чуть больше тридцати. Она изрядно посвежела, а кожа вновь стала гладкой, чему весьма способствовал здоровый сон и всяческие отвары, которые в Риме готовят с незапамятных времен.

— Как ты? — спросил Марк, подходя к окошку, где приодевшаяся соседка выдавала клиентам заказы. — Замуж не вышла еще?

— Пока нет, но думаю, — призналась она. — Я столько слышу про то, какая я красивая, что уже сама в это верю. Теперь абы за кого не пойду. Мне достойный муж нужен. Тот, кто обо мне заботиться будет.

— Тьфу! — расстроился Марк, в очередной раз осознав несложную истину: люди не меняются. Куда бы ты ни провалился, женщина остается женщиной.

Он перешел через дорогу, в книжную лавку, и горделивый Малх положил перед ним лист бумаги, на котором собственноручно написал «Отче наш». Чернила больше не расплывались.

— Как? — спросил Марк, убирая лист бумаги за пазуху.

— Клей из рогов и копыт, — пояснил сириец. — Им бумагу покрыл и высушил. Только после этого чернила расплываться перестали. Сначала пробовал из разваренного зерна клей, но тогда твою бумагу мыши жрали. Запах-то вкусный. Это не все, Марк. Зайди!

Марк сделал шаг в пыльную глубину лавки, и сириец с заговорщицким видом достал деревянную доску с вырезанными буквами, намазал ее чернилами, а потом аккуратно приложил еще один, чистый лист. Пригладил его осторожно и отдал. Марк взял лист двумя пальцами за уголок и восторженно выдохнул. Получилось.

— Вот она, ксилография (1) твоя, — порозовел Малх. — А я не верил. Это же ведь теперь можно всю мудрость веков на дерево перенести.

— Никому ни слова! — Марк приложил палец к губам. — Никому ни слова, иначе все твои труды пойдут прахом. Сделай еще два таких.

Марк помахал листами, пытаясь высушить, а потом аккуратно сложил и пошел домой. Епископ Бонифаций должен это увидеть.

***

Личные покои архидьякона Целестина знакомы Марку до последнего камня. Этому дворцу лет двести. Его подарил епископу Рима император Константин, и с тех пор тут почти ничего не изменилось. Лишь старинные фрески с нечестивыми картинами заштукатурили да мозаику кое-где подновили. За множеством лет из нее камушки начали вылетать. Голые стены с крестом, горы свитков на стеллажах и склоненная макушка архидьякона. Это стало для Марка привычным зрелищем. Он им по долгу службы любовался ежедневно, и не по разу.

— Приемлемо, — сказал Целестин, захлопнув диптих. — Расходы большие, но все по делу. Цена на скот и плуги честная. Есть, конечно, сомнения по поводу запруды твоей, но, думаю, и это дело верное. Ватиканское поле — дрянное место, но для овощей лучше не придумать.

— Так что, дадите денег? — Марк ушам своим не верил. Думал, погонит его архидьякон с такими бюджетами.

— Дадим, — кивнул тот. — Ты думаешь, я не знаю, сколько нужно в захудалую виллу вложить. Я уж, грешным делом, подумал, ты сейчас захочешь господский дом ремонтировать. Думал, захочешь запустить руку в церковный кошель. Ты не таков, отрадно.

— Не таков, — выдохнул Марк с превеликим облегчением. — Могу приступить? У меня еще четыре виллы…

— С остальными обожди пока, — поднял руку Целестин. — Давай-ка посмотрим, чем твоя затея здесь закончится. Я ведь умом понимаю, что крупное хозяйство выгодней. Ну что там колон убогий сможет сделать! Ему ведь порой даже пахать нечем. Деревянной сохой землю ковыряют, без железного наральника.

— Так я их объеду пока, святой отец? — предложил Марк. — Разберусь по месту, запишу, что нужно.

— Объехать можешь, — кивнул Целестин. — Но денег больше не дам. Тут у тебя на тысячу солидов. Ты думаешь, казна церкви бездонная?

Откровенно говоря, Марк именно так и думал, но в очередной раз благоразумно промолчал. Он положил перед архидьяконом лист бумаги с отпечатанным текстом молитвы.

— Это что? — удивился тот. — Не папирус, не пергамент. И писец умелый писал. Буковка к буковке.

— А так? — Марк положил второй лист, а рядом с ним третий.

— Быть этого не может, — озадачился архидьякон. — Почему буквы одинаковые? Так не бывает. У писца то рука дрогнет, то лихость неуместная нападет, то уныние. Даже один человек по-разному пишет.

— На доске молитва вырезана, святой отец, — признался Марк. — Потом чернилами намазали и приложили.

— Ага, вижу, — ответил Целестин, покрутив листок и так и этак. — Тут смазано немного. Тут не прокрашено. А что за папирус чудной? Не видел такого никогда.

— Сам сделал, — соврал Марк. — Но ведь суть в другом, святой отец. Библию печатать можно. И будет она одинакова по всему миру, без вставок схизматиков, без неверного перевода. Та, которую блаженнейший папа благословит. А руками и вовсе предлагаю запретить ее переписывать. Во избежание ошибок.

— Нехорошо мне, — Целестин смотрел на Марка остановившимся взглядом. — Да ты хоть понимаешь, что сделал-то? Да если бы такое монах сотворил, его бы святым признали. Иероним из Стридона Библию на латынь перевел. Мы столько лет бьемся, чтобы его перевод признали. Схизматики к каждому слову придираются.

— А тут не придется биться, святой отец, — уверил его Марк. — Рукописный кодекс двадцать солидов стоит, а этот будет стоить солид… Полтора! Любой священник его купит. А если греческий текст сделать и на восток отослать…

— Здесь сиди! — рявкнул Целестин и выбежал из собственного кабинета.

Архидьякона не было долго, едва ли не час. У Марка даже спина заболела. Неудобные стулья — орудие праведников, которым умерщвляют плоть. Марк слово себе дал, что непременно займется этим вопросом. Не так уж сложно набить конским волосом деревянную конструкцию и обтянуть ее кожей. Сам волос только дорог. А уж найти столяра и окрашенную кожу — тьфу! В Субуре этих красилен столько, что не продохнуть от них. Его размышления прервала дверь, открывшаяся с пушечным грохотом.

— За мной иди! — рявкнул Целестин и понесся по коридорам дворца подобно молодому жеребцу. Он даже на поклоны встреченных по дороге не отвечал, что на него совершенно непохоже. Господин архидьякон в искушение гордыни не впадал.

— Он ждет! — кивнул Целестин, и Марк вошел в знакомые покои, где работал самый могущественный человек Рима.

— Присядь, Марк, — повел рукой Бонифаций. — Я уже старик, не хочу задирать голову.

Марк несмело примостился на стуле и почтительно уставился на нагрудный крест епископа. Смотреть в глаза такой особе — неслыханная дерзость. И он шкурой чуял, что сегодня не стоит шутить. Этих людей очень сильно зацепило.

— Силы апостольского престола невелики, — начал разговор папа. — Даже в самом Риме немного праведных христиан, подобных тебе. Африканские епископы своевольны и буйны. Прелаты Галлии вообразили, что голос Рима для них пустой звук. Они считают себя князьями и ведут себя соответственно. С женами живут, и уже начали по наследству епископское достоинство передавать. На Востоке все еще сложнее. Четыре из пяти патриархов именно там. Нестроение великое в церкви. Любой голосистый дьякон может собрать толпу и собственное учение провозгласить. С этим нужно бороться. Сколько тебе нужно времени, чтобы сделать… пусть евангелие для начала?

— Сколько дадите, ваша святость? — поднял глаза Марк.

— До мая, — ответил папа. — В июне в Карфагене пройдет церковный собор. Это собрание африканских епископов, и нас туда не звали. Но с таким подарком…

— Вы все получите к сроку, ваша святость, — ответил Марк. — А точнее, епископы Африки получат целую телегу одинаковых кодексов. Мне понадобится…

— Неважно, — поднял слабую руку папа. — Целестин доволен твоим старанием в имениях церкви. Обсуди денежные вопросы с ним.

— Да, ваша святость, — Марк встал и приложился к руке. — Позвольте удалиться?

Через четверть часа он снова сидел в покоях Целестина, обсуждая будущую книгу. Если папе денежные вопросы были неважны, то господину архидьякону — очень даже. Он сражался за каждый солид, подобно льву.

— Резчиков нужен десяток, святой отец, — загнул палец Марк. — Ученый монах, который проверит каждую букву. Он тоже жрать попросит. Мне бумагу изготовить надо. Переплетчик умелый, кожевенник…

— А художник?

— Не успеем, — с сожалением покачал головой Марк. — И так ведь дело неслыханное. А времени почти нет. Сделать бы это.

— Хорошо, — кивнул Целестин. — Снова меня гордыня обуяла. Ты отдашь церкви рецепт своего папируса.

— Да с чего бы это, святой отец? — возмутился Марк. — Книги печатайте сами, а бумага моя! Я думал, ночей не спал…

— На святом денег заработать хочешь? — потемнел лицом архидьякон.

— Не гневайтесь, господин, — поднял руки Марк. — Я ведь торговый человек. Ну хоть какую-нибудь малость на жизнь подбросьте! Я ведь стараюсь. Отдайте подряды на инструмент для вилл. И долг простите. Там немного совсем…

— Немного? — возмутился архидьякон. — Да там двести пятьдесят солидов!

— Хорошо, не прощайте, — робко согласился Марк — Вы ведь мир перевернете с бумагой моей. Может, хоть долю мне дадите? Я десятую часть возьму от доходов мастерской.Все настрою, отлажу и вам передам. Всего десятая часть, господин! С какой-то несчастной мастерской!

— Десятая? Хм… — растерялся Целестин. — Да и немного вроде просишь. Ладно, забирай. Ты, Марк, жадный, как меняла-грек. Стыдно таким быть.

— Мне завтра стол накрывать на полсотни человек! — возмутился Марк. — Вы думаете, дешево рексом Субуры быть? Да я народу кормлю больше, чем любая диакония. Мне деньги нужны, святой отец. Или я скоро сам в очередь за бесплатными бобами встану.

— Ладно, не плачь, — отмахнулся архидьякон. — Это не пристало мужу. Сказал дам, значит, дам. Какая-то несчастная мастерская… На Ватикане куча ненужных сараев есть. И целая свора молодых послушников. Пусть работают.

— Я подготовлю договор, святой отец, — медовым голосом произнес Марк. — В нем укажу, что священные тексты только эта мастерская печатать сможет. А блаженнейший папа к нему свою печать приложит. Вы же не против?

1 Самый старый известный образец книгопечатания на основе ксилографии (древописания) относится к первой половине 8 века. Найден в храме Пульгукса, Корея.

Глава 4

Почтенный Стабий умер ночью. Он словно чувствовал что-то несколько последних дней. Исповедовался, а потом позвал Марка и попросил клятву на кресте, что тот похоронит его достойно и закажет заупокойные службы. Марк поклялся, а рано утром услышал жалобный плач старухи-рабыни, что осталась на всем свете одна.

— Упокой господь твою душу, — сказал Марк, глядя на умиротворенное лицо старика. Он перекрестил его и пошел было на выход, но рабыня бросилась ему в ноги.

— Не гони, господин! — всхлипывала она. — Богом молю! Некуда мне идти. Одна я.

— Да я и не знаю, что с тобой делать, — растерялся Марк, который как-то и не подумал, что эта седая, сморщенная тетка тоже теперь его собственность. Он ведь даже имени ее не помнил.

— Все умею, хозяин, — тетка подняла на него умоляющие глаза. — И ем мало. Я ведь в господском доме рождена. Дальше рынка и не ходила никуда. Помру на улице.

— Ну… ладно, — озадачился Марк, который в роли рабовладельца никогда не был. И что делать со старухой, решительно не представлял. — Грамоту знаешь? Нет? Счет? На пальцах, понятно… В лавку тебя не посадишь… Ладно, тело хозяина пока омой и к похоронам приготовь. Останешься в моем доме, придумаю для тебя какую-нибудь работу.

— Да чего тут придумывать, господин, — радостно застрекотала старуха. — Я прибираться буду. Не к лицу матери и сестрам такого человека черной работой руки марать.

— Ладно, иди к матушке, — с облегчением выдохнул Марк. — Она будет добра к тебе.

— Спасибо, господин, — обняла его ноги рабыня и подняла глаза. — Под кроватью хозяина ларец. Там его деньги и свитки какие-то. Вот!

Она сняла с шеи изящный ключик на медной цепочке и протянула ему.

— Ты могла всё себе забрать, — удивился Марк.

— Могла, — невесело улыбнулась старуха. — Покойный хозяин так и предлагал. Бери, говорил, на несколько лет хватит. А на кой-мне? Я, кроме меди, ничего отродясь в руках не держала. Увидят лихие люди золото, зарежут. Не знаю я вольной жизни и не хочу ее. Боюсь даже.

— Тебе свободу дали по завещанию, — удивился Марк, развернув первый свиток. — Ты теперь либертин, вольноотпущенник… Фрина. Так ведь тебя зовут?

— Так, господин, — кивнула старуха. — Порви эту грамоту ради Христа. Не нужна мне воля эта. Хозяин это сделал, если вдруг ты плохим человеком окажешься. А я смотрела за тобой. Лучше у такого, как ты, рабой быть, чем, не умея плавать, в воду нырнуть.

— Не могу, развел руками Марк. — Если хозяин дал тебе волю, ты свободна. Хочешь жить в этом доме, живи. Я не прогоню тебя.

— Спасибо, хозяин, — обрадовалась рабыня. — Буду господа молить за тебя. Забирай все, твое это. А я к госпоже Марцелле пойду. Пусть мне службу по дому даст.

Рабыня вышла, а Марк запустил руку в ларец. Тяжелый кошель, в котором нашлось двадцать солидов золотом и серебром, купчая на склад и три расписки по займу. Оказывается, у покойного должники имелись. Неудивительно, что он долг не взыскал. Старику в последнее время на все плевать было. Сядет, бывало, на скамеечку, нальет винца и слушает, как бабы песни поют. А потом даст денег какому-нибудь мальчишке и погонит в лавку за медовыми пирожными для всех. Прижимистый торговец к концу жизни стал непривычно щедр, даже в церковь немало отнес. Марк это лучше других знал. Он выглянул в окно.

Фюить! Через три удара сердца чумазый постреленок преданно ел его глазами.

— Иди в Заречье, — сказал Марк, — в попине со львом найди Берта. Если он не там, все равно найди. Потом придешь в термополий и поешь от пуза.

Мальчишка убежал, а Марк отнес ларец к себе в комнату. Хорошая работа, затейливый ключ. Такой немалых денег стоит. Развернул долговые таблицы. Ничего особенного. Пять солидов, двенадцать и четырнадцать. Лихва терпимая, имена незнакомые. Какие-то залоги указаны. Он не станет с этим связываться. Передаст в коллекторское агентство «Берт и пацаны». Пусть разбираются.

Германец пришел через час. Марк устранился от устройства похорон, отдав эту работу матери. Она и пир устроит, и плакальщиц наймет, и могильный камень закажет. А сам Марк сидел за домом, гоняя костяшки на счетах. Он проверял баланс за январь, и нашел его весьма приемлемым. Поток денег с долей по всей Субуре шел в семейную кассу тоненькими ручейками. Только ручейков этих было уже так много, что Лета взяла в помощь Фаусту. Тринадцатилетняя непоседа покапризничала, но смирилась. Обе девки к труду с малых лет приучены. Даже мысли нет бездельничать.

— Здравствовать, старший, — раскинул руки Берт. — Сегодня радостный день? Старик, наконец, подох?

— Я не радуюсь чужим смертям, — поморщился Марк и пододвинул к нему кучку монет. — Это у него нашлось под кроватью. Я вычел то, что твои люди в долг наели. И что сам Стабий потратил. Квартира, еда…

— Хм… — обрадовался Берт. — Мог бы не отдавать. Правду говорят о тебе, старший. Ты справедлив к людям.

— Я верю в судьбу, Берт, — поднял глаза Марк. — Обман своих всегда вернется.

— В Фортуну веришь? — удивился Берт, без счета сгребая монеты в кошель. — Ты же христианин. Не положено тебе.

— Забудь, — махнул рукой Марк. — Пойдешь к Виктору. Половину склада на тебя оформит. А вот это, — он пододвинул долговые расписки, — тоже с ним обсуди. На тридцать один солид долгов, да лихва к ним. Я не вникал.

— Долги — это хорошо, — оскалился Берт. — Подкормлю парней. Работа сейчас совсем плохая. Много босяков от вас набежало. Говорят, ты в Субуре грабить не велишь.

— Не велю, — кивнул Марк. — И тебе советую с этим заканчивать. Аренда со склада пойдет, вот и деньги на жизнь. И с долгами: Виктор сказал, ты едва палец не отрезал человеку. Не делай так. Не стоит оно того.

— Ты, старший, христианин, — взгляд Берта заледенел. — Я этих сопливых бредней не понимаю. Мое имя Гундеберт, сияющий в битве. Я богам своего народа молюсь. Им кровавые жертвы угодны. Водан — бог-воин. Он врагов убивал, а не прощал.

— Решай сам, — хмуро посмотрел на него Марк. — Ты у меня долг купил, а я его продал. Дальше не мое дело.

— Решу, — поднялся Берт. — Твою долю занесу, как всегда.

— Да что же здесь столько отморозков, — горестно вздохнул Марк, с костяным звуком закрывая таблицы. — Ну да ладно. С волками жить, по волчьи выть…

***

Книжник Малх колебался недолго. Его лавка на Аргилетуме приносила сущие нуммии, поток которых уменьшался с каждым годом. Люди, пропитанные идеями распятого бога, старых книг читать не хотели, а новых для них еще не написали. Полученного с торговли едва хватало на аренду лавки, налог и съем конуры на пятом этаже. На еду хватало не всегда. Вот поэтому, когда рекс предложил возглавить новую мастерскую, Малх согласился сразу. А что ему терять-то? Того и гляди в красильню придется идти с такими продажами. Детей-то надо кормить. А у него их трое.

Поначалу Малха напугала та простота, с которой он получал все необходимое. Его привели к самому господину архидьякону, а тот приставил к нему некоего Льва, который по щелчку пальцев покупал потребное. Нужен большой котел? Получи. Нужны льняные тряпки, старые паруса и веревки — по всем церквям кинули клич, и их повезли телегами. Нужно сидеть и резать все это в мелкое крошево? Возьми десяток послушников. Пусть умерщвляют плоть свою праведным трудом. И так во всем. Чего бы Малх ни захотел, он ни в чем не знал отказа. И это пугало. Ведь у всего есть цена. А здесь цена — будущая жизнь. Или он успеет до восхода Плеяд (1), или нет. Если успеет, его судьба станет совершенно иной. А если нет, ему найдут замену. Так пояснил Марк, и книжник-сириец не на шутку воспылал усердием.

Умелые столяры делали доски из бука и дуба, выглаживая их до зеркального блеска. Скоро догадались, что резать нужно поперек волокон. А еще немного погодя перешли с дуба на кипарис. Оттиски получались лучше. Искусные каллиграфы готовили образцы, в которых дьякон Лев лично проверял каждую букву, безжалостно отправляя на переделку, если что-то было не по нраву. Марк настоял, чтобы предложения отделялись точками по замыслу Аристофана Александрийского. А еще настоял, чтобы слова в строке разделялись. Дьякон Лев на него ругался страшно, но Марк до самого блаженнейшего папы дошел, и тот благословил. Его святость к старости стал слабеть глазами, а так читать намного удобнее.

Целый десяток лучших резчиков корпел над досками. Они летели в огонь, ежели хоть малейший завиток не соответствовал великому замыслу. А потом сириец рискнул и заказал художникам картины для будущего кодекса. Их тоже вырежут на доске. Это Марк посоветовал. Он сказал, если успеют, вставят рисунки в новую книгу. А если не успеют, то и ладно. Этого никто не обещал. А ведь Малх понял, что затеял хитроумный рекс. Лучше пообещать меньше и дать больше. Тогда благодарность великих и вовсе не будет знать границ.

Малх потерял аппетит и почти перестал спать…

***

Прим сидел за домом, щелкая орехи. Вечер. Холодно. Он завернулся в толстый плащ, и сидевшая рядом Фауста завернулась тоже. Сидит, носом хлюпает и потягивает горячее травяное варево из термополия. Ей с вином нельзя, а Приму можно. Он по всем законам взрослый муж.

— Будешь? — Прим протянул Фаусте плошку.

— Давай, — согласилась та и бросила в рот миндаль. — А я тебя слушала вчера. Бабы сказали, повысили тебя. Ты теперь не чтец, а экзорцист. Того и гляди аколитом станешь.

— Ты в Латеранскую базилику пришла? — удивился Прим. — Зачем? Ваша семья к Пуденцию ходит.

— Дурак, — почему-то обиделась Фауста. — Сам догадайся.

Прим догадался. Фауста ему нравилась. С того самого времени, когда от стражи в сарае его прятала. Сама ведь могла под плеть попасть, но воровала для него еду, не сказав даже брату. Он ей тоже по сердцу. Парень это чувствовал. А раз так, толпы женщин, обступающих его после проповеди, Фаусте понравиться никак не могли. Бабы ревнивы все как одна. Слава богу, Приму хватало ума не связываться с прихожанками. Это Марк ему подсказал. Если подобное случится, всему конец. Курятник ему этого не простит. А такого исхода своей карьеры Прим допустить не мог. Обожание толпы, восторженно раскрытые рты и боязливые пальцы, которые тянулись, чтобы прикоснуться к его одежде — это пьянило юношу куда сильнее, чем женская ласка.

— И…что? — покраснел Прим.

— Что «и что»? — почему-то рассердилась Фауста. — Мне лет сколько? Я состариться должна, пока меня замуж позовут?

— Да тебе тринадцать всего, — растерялся Прим. — Марк тебя не отдаст. Вон, на сестру посмотри. Сергий сколько ждал!

— И ты жди, — с абсолютной уверенностью заявила Фауста. — Или не хочешь жениться на мне? Так и скажи.

— Да нет, хочу, — промямлил Прим, который к такому разговору был не готов. — Да только не отдаст тебя Марк за меня. У меня ведь нет ничего.

— Я сама все устрою, — Фауста ткнула его в бок острым кулачком. — Ты не бойся, Прим. За меня хорошее приданое дадут. За Лету пекарню отдали, и теперь им еще и целый этаж в инсуле подарят. Я подслушала недавно. Орехов насыпь мне! И плащом своим прикрой. Холодно же.

***

Потерянную сестру Марк нашел за домом, за родительским столиком. Она сидела едва ли не в обнимку с Примом, укрытая его плащом, и трескала орехи. Личико ее излучало такое довольство, что у Марка сердце защемило. Не наделали бы глупостей. Позору не оберешься.

— Здравствовать, старший, — Прим поспешно вскочил, отодвинувшись от Фаусты подальше. Лицо его почему-то стало виноватым.

— И тебе, — обнял его Марк. — Как твои занятия с учителем Евагрием? Что там? Стал уже волком?

— И волком, и барашком, и даже кающимся грешником, — белозубо улыбнулся Прим. — Ох и нравится мне это, старший! Ты бы знал. Господин пресвитер доволен мной.

— Ну, хорошо. Раз так, и я доволен, — Марк сделал короткий жест рукой.

Прим понял его и тут же испарился, оставив брата наедине с сестрой. Марк сел рядом, набросил на девчонку собственный плащ и обнял ее за тонкие плечики.

— Все не выбросишь его из головы? — спросил он. — Скажи, маленькая, ты кем своего мужа видишь? Значительным человеком или тем, кто до конца жизни другим кланяется.

— Раньше я и не думала о таком, — Фауста хлюпнула холодным носиком. — Кого мать с отцом дадут, тот и муж. И раз мы пекари по роду, то с чего бы это мужу моему значительным человеком быть. А теперь… Теперь достойного мужа хочу, Марк. Ты ведь все можешь.

— Приму суждено больших высот достичь, маленькая, — Марк обнял ее еще крепче. — Ну, выйдешь ты за него замуж, поживешь в любви лет пять-семь. А потом он дьяконом станет. А дьякону нельзя с женой спать. А пресвитеру тем более. Придется или разводиться (2), или жить с тобой, как с сестрой. Так церковь предписывает. Два года назад в Карфагене собор прошел. Так там опять про это особо упомянули. Дьяконов и пресвитеров велено извергнуть из сана, если они с женами плотски живут.

— А в Александрии не так! — вызывающе посмотрела не него Фауста. — И в Газе, и в Константинополе, и даже в Ахайе. Я точно знаю!

— Мы не в Ахайе, — мягко возразил Марк. — Мы в Риме, сестра. Тут свои порядки.

— Уехать можно, — на ее глаза навернулись слезы. — В Александрию. Империя большая.

— И кем он там будет? — спросил у нее Марк. — Дьяконом до самой старости? Даже так поди еще место найди. Он там никому не нужен. Ни родни, ни знакомых. Высоких постов без помощи не получить. А жить как там будешь? Даже язык чужой. На латыни только указы префекта издают. Народ в Александрии по-гречески говорит. А чуть за стену отойди, там уже египтяне на своем разговаривают. Они нас не любят. Там еще есть такие, кто крокодилам вместо бога поклоняются. Помнишь, на игры крокодилов привозили? Вот таким.

— Страх какой! — Фауста торопливо перекрестила лоб. — Так что же делать мне, братец? Люблю его, просто сил нет.

— Да выбрось ты пока эту любовь из головы, маленькая, — прижал ее к себе Марк. — Тебе тринадцать. Ты дитя еще.

— Не дитя я! — удивилась Фауста. — У меня женская кровь идет. Я могу рожать, значит, взрослая.

— Вот проклятье, — ругнулся Марк.

Понимание того, почему родители решали, за кого идти их дочерям, раскрылось перед ним в полной мере. Доверить девчушке тринадцати лет ее собственную судьбу? Да ни за что. Безумие это.

— А ты с чего взяла, что любовь и брак — это одно и то же? — строго спросил он. — Любовь бывает быстротечна, маленькая. А семья, она до самой смерти. Это имущество общее, это дети, которых поднять нужно. Это сыновья, которых нужно ремеслу научить. Это дочери, которых нужно за хороших людей выдать. Не за смазливых мальчишек, а за таких, кто грудью защитит, если что.

— Давай я тогда за Галла выйду, — прыснула вдруг Фауста. — Или за Купидона. А, нет… Зоя мне глаза выцарапает.

— Зоя и Купидон? — у Марка даже глаза расширились. — Точно знаешь?

— Точнее не бывает, — кивнула Фауста. — Мне Хлоя сказала, ей Мириам, а той Евфимия. Евфимия слышала, как они ночью шептались.

— Да как она из своего окна могла слышать? — не выдержал Марк. — Да еще и ночью!

— Это же Евфимия, у нее муха не пролетит, — со знанием дела ответил Фауста.

Невысокий мужичок в кожаных кальцеях, заляпанных дорожной грязью, зашел за инсулу и начал вертеть головой. В его руках закрытая табличка с печатью. Спросил:

— Ты Марк, прокуратор семейства Меммиев? Мне сказали, он тут.

— Я Марк.

— Письмо тебе, — гонец протянул табличку. — Деньжат дашь? Я его от самой Капуи берег. Масло к тебе на склад привезли.

— Без кошеля я, — сказал Марк, взламывая печать. — Зайди в термополий, спроси Криспа. Он накормит.

— Благодарствую, господин, — обрадовался гонец и исчез. А Марк прочитал:

«Флавий Меммий Руфин, славнейший муж, Марку, сыну Тита, прокуратору, здравствовать.

Давильня для масла, о которой мы с тобою говорили, поставлена и уже испытана. Работает она хорошо, и выход масла оказался много выше того, что получали ранее. Поэтому твой совет не оказался пустым, а принес нам пользу, как и подобает совету усердного и почтительного слуги. Распорядись, чтобы все счета по этому делу были оплачены и мне переданы.

Новые колоны, присланные из Рима, приступили к работе. Годных из них едва ли половина. К деревенскому труду они непривычны, и лишь утомляют мой слух жалобами. Пока их удерживает страх голода и закон, который сделал их рабами самой земли. Я велел тут же занести их в списки имения, и теперь не дозволю оставить его без моего ведома. Впредь городских жителей не присылай. Предпочитай им селян, привычных к полю.

Славнейшая госпожа Валерия Евдоксия с дочерями приедут в Рим к мартовским календам. Позаботься, чтобы им были оказаны услуги, которых они потребуют, и чтобы они без нужды не тратили времени в лавках. Реши, к кому следует обратиться за хорошими товарами. Также устрой, чтобы в своих покупках они не нуждались, но ограничь их расходы семью солидами. Средства же от продажи масла положи на депозитум, и новую таблицу в запечатанном виде с госпожой пришли. Также передай с ней отчеты по продажам товара нашей виллы.

Обо всем прочем доложишь при встрече. Будь здоров.

Флавий Меммий Руфин, славнейший муж».

— Ага, — задумался Марк. — Ожидаемо. Не любят горожане на земле работать. А с другой стороны, все лучше, чем голодная смерть. Значит, славнейшие дамы приедут в столицу, дабы развеять скуку. И на все про все у них семь солидов. Имею по этому поводу самые нехорошие предчувствия…

1 Восход Плеяд в первой половине мая означал открытие полного судоходства на Средиземном море. В это время дули попутные ветра, и путь из Остии в Карфаген мог занять всего несколько дней.

2 В V веке развод официально существовал, но уже не был актом свободного волеизъявления, как раньше. Ключевой тенденцией под влиянием христианства стало ограничение развода и попытка сделать его возможным только при наличии веских оснований.

Глава 5

По одежке встречают во все времена. В этом времени тоже. Потому-то роскошный алый плащ с вышивкой стал серьезным расходом, на который Марк после некоторых раздумий все же пошел. Кожаные кальцеи, синяя далматика, пояс, украшенный серебром, и вот этот плащ. Вилик разоренного в дым имения у подножия Альбанских гор был сражен насмерть красотой господина распорядителя неимущих.

— Тут у нас готы прошлись, — управляющий, бодрый старичок лет шестидесяти, виновато повел рукой. — Дом хозяйский сожгли. Мы и не стали восстанавливать. Некому это сделать. Госпожа наша померла, а виллу церкви завещала. С нас оброк требуют, а чем его давать, не знаю, господин. У меня людей и половины не осталось. Кто сбежал, кто с голоду помер, а кого и побили смертно.

Да, тоска, думал Марк, оглядывая почерневший прямоугольник на месте дома. Остатки стен и черепицы лежат неопрятной кучей. То, что уцелело, колоны разобрали на кирпич. Вот же он, в кладке деревенских хижин, прижавшихся к подножию горы.

— Под чем земля? — спросил Марк.

— Виноградники, господин, — развел руками вилик. — Есть бобы, овощи и лук. Пастбище небольшое имеем. А зерна совсем мало. Горы тут.

И впрямь, каменные террасы, обращенные на юго-запад, взбирались по холмам огромными ступенями. Им несколько столетий, и готы их не тронули. Да и зачем бы? Они выпили вино, сожгли дома и ушли. Лоза заросла без хорошего ухода, а кое-где казалась больной даже на непросвещенный взгляд Марка. Он вопросительно посмотрел на вилика, и тот виновато опустил глаза. Эта семья управляет имением очень, очень давно. Ему самому больно это видеть.

— Что тебе нужно, Карин, чтобы привести все в порядок?

— Люди, — не задумываясь ответил тот. — У меня тысяча югеров, из них пятьсот под виноградниками. Только туда сотня работников нужна. А у меня всего полсотни. А ведь еще пашня какая-никакая… Скот…

— Что сможешь своими силами сделать?

— За лето если только старую лозу обрежу, господин, — признался тот. — Да и то не всю… Треть скорее. Некем просто.

— Если на пять лет освобожу от оброка, найдешь людей? — спросил Марк. — И треть вина ваша?

— Допустим, — осторожно ответил вилик.

— И лично твоя двадцатая часть, — добавил Марк.

— Найду, — решительно кивнул управляющий.

— Я клочками не хочу в аренду виноградники раздавать, — заявил Марк. — Собирай народ в товарищество и обрабатывайте совместно. Что нужно от меня?

— Мотыги, лопаты, ножи для обрезки, — загнул пальцы вилик. — Быки… десять упряжек. Мулы, чтобы вино возить. Телеги. А виноград только совместно и можно обработать, господин. Невыгодно его по пять-шесть югеров раздавать. За лозой, как за малым ребенком ходить надо. Без хозяйского глаза она болеет. Вот как сейчас.

— Скот дам только к осени, — прикинул Марк запросы управляющего. — Инструмент быстро найду. Если обрезку винограда проведете, мне легче будет денег для вас просить.

— Проведем, господин, — кивнул вилик. — Лозу сильно обрезать придется, но за три года омолодим виноградники. Вина сначала немного будет, зато хорошего качества. Тут работы страсть сколько. Но если без оброка пять лет, позову людей. Многие устали по лесам бегать. Придут.

— Виноград, я смотрю, на кольях растет, — обратил внимание Марк. — Почему шпалеры не используете?

— Почему не используем? — обиделся вилик. — Знаем шпалеры. Нешто мы варвары какие, добрый господин! Из обрезков лозы делали раньше. Если рук будет хватать, снова сделаем. Они у нас выше в горах. Там лучшие лозы.

— Пресс для вина нужен?

— Да и не смел просить, господин, — не поверил своему счастью вилик. — Мы тогда трех сортов вина будем делать. И для всякой швали тоже, из выжимок. Не знаю только, кто такую дрянь пить будет…

— Я знаю, — уверил его Марк. — Я дешевого вина целое море продам. Долии (1) в порядке?

— Две под замену, текут, — вздохнул Карин. — Готы, сволочи дикие, как вино выпили, гадили туда, а потом камни бросали. Треснули горшки… Убил бы негодяев. Этим долиям цены нет. Их еще мой прадед заказывал.

— Заменим, — пометил себе Марк. — На следующий год можно перенести?

— Можно, — согласился управляющий. — Справимся. А вот потом уже нет. Лоза в рост пойдет.

— Ты получишь мандат, Карин, — заявил Марк. — Освобождение от оброка я заверю печатью дипенсатора римской епархии. А теперь обедать…

***

— Ты обезумел, Марк? — лицо архидьякона пошло багровыми пятнами. — Ты нас пятилетнего оброка лишил! Да как ты посмел?

— Как больную лозу увидел, так и посмел, господин, — спокойно ответил Марк. — Инструмент нужен сейчас, скот и пресс к концу лета. Вино уже в этом году дадут. Немного, но хорошего качества. Что вы эти нуммии считаете, когда мы теряем солиды? Место отличное, виноградники целы. К ним нужно руки приложить, и снова вино пойдет. Вы когда, святой отец, в последний раз вино из Лация пили.

— Давненько, — признался Целестин, которого понемногу отпускал гнев. — Все больше из Сицилии и Кампании. Здешних вин почти не осталось. В запустении виноградники.

— Некем обрабатывать землю, господин, — наклонился к нему Марк. — Люди нужны. Пусть возвращаются из лесов и болот. Все будет больше, чем ничего. Понемногу расплатятся за скот, за плуги и мотыги. А потом потечет серебро и золото в патримоний святого Петра.

— Патримоний, — Целестин посмаковал это слово, а потом улыбнулся. — Как правильно сказал. Наследие рода… Хм… Патримоний святого Петра! До чего точно. Блаженнейшему скажу, ему тоже понравится.

— Ну а раз понравится, — развил успех Марк, — то и нужно к этому относиться, как к наследию предков. В отдаленных местах монастыри ставить. Пусть трудом плоть смиряют, а заодно виноград растят. Среди монахов не все калеки немощные. Труд, он облагораживает, святой отец.

— Хм… пожалуй, — согласился Целестин. — Есть такие места, где и вовсе людей не осталось. Пустоши дикие там, где нивы плодоносили. Особенно на севере, где Радагайс буйствовал. Если бы не Флавий Стилихон, варвары уже всей Италией владели бы. Спаси, господи, его душу! Предостойнейший был муж, хоть и вандал по отцу. Ума великого и храбрости невероятной. Он спас нас всех, а завистники погубили его.

— А за что его казнили? — спросил Марк. — Ведь он и правда был хорош.

— Понимаешь, сын мой, — поморщился архидьякон. — У нас есть два вида вельмож. Первые считают, что Рим велик вам по себе, а все варвары — грязь под ногами, немытые дикари. Даже те, кто за нас проливает кровь. А вторые считают, что варваров нужно к нам привлечь, земли им дать и даже в Сенат ввести.

— А разве старые императоры так не делали? — удивился Марк. — Разве галлы, иберы, фракийцы и египтяне — римляне?

— Я это понимаю, — кивнул архидьякон. — И многие понимают. Но после казни Стилихона говорить об этом небезопасно. Я-то не боюсь, я священник. Но в Равенне ты не найдешь никого, кто станет обсуждать это с тобой всерьез. Подумают, ты доносчик. Августу Плацидию за это недолюбливают. Она ведь вдова рекса Атаульфа. Ее всегда окружают знатные готы.

— Вот оно ка-ак… — задумался Марк. — Спасибо за науку, святой отец. Пойду. Сделайте милость, дайте приказ отцу-казначею. Пусть инструмент для альбанской виллы оплатит. Волов и пресс, так и быть, пока не прошу.

— Иди, — махнул рукой архидьякон. — Посмотрю твою реляцию. Если там немного, дозволю. Ты и так едва стройки церкви не остановил. На два имения столько золота спустил, что можно еще один Латеранский дворец построить.

— Почтительно прошу меня простить. Но не спустил, а в дело вложил, святой отец, — поправил его Марк. — То золото сторицей вернется. Что толку от простого металла? Его есть нельзя. А коров и коз можно.

— Да знаю я! Иди уже. Дьяконы благословляют тебя. Два раза в неделю теперь твою марциану выдают вместо ежедневного хлеба. Лентяи этакие! Ну ничего, я им найду занятие.

Марк поклонился и вышел, размышляя об услышанном. Идея союза с варварами витает в воздухе, но пока антиварварская партия настолько сильна, что даже сокрушила Стилихона и казнила его жену. А она была племянницей императора, на минуточку. А потом они вырезали семьи собственных воинов-федератов, после чего Рим пал.

— Дебилы… — Марк не стал продолжать известную фразу. — Кто же теперь к вам пойдет? Кто согласится селиться среди римлян? Варвары запомнили эту резню. А напыщенные сенаторы получили в награду за глупость королевство готов в Аквитании, бургундов на Рейне и свевов в Испании… Да что же мне делать с этой полумертвой империей? Я ведь молод. Если малярия в могилу не сведет, до дружеского визита вандалов точно доживу. И тогда конец всему, что я делаю сейчас.

***

В Риме нет обычая давать названия лавкам. Не было здесь и привычных магазинов с полками, как не было ценников. Марк снял пустующую таберну на форуме Траяна и посадил туда семью торговцев из Лугдунума. Он давно хотел это сделать, но все подходящего человека не было. Как говорил один его знакомый в прошлой жизни: как только мне попадается нормальный водитель, я тут же покупаю новую фуру. За полторы тысячи лет люди изменились мало, а потому лавка «Gaudia Feminea», «Женские радости», открылась гораздо позже, чем Марк этого хотел. К ужасу торговца, продавцами хозяин сделал жену и дочерей, а его самого назначил на должность Institor (2) и поручил снабжение.

Лавка огромная, из трех помещений. И, в отличие от многих других, здесь есть все — от тканей до аравийских ароматов. Но не они составляли основной ассортимент. Главным товаром здесь стали безделушки, от числа которых разбегались глаза. Женские сумочки, от крошечных до огромных, кошельки, гребни, зеркальца в красивой оправе, шкатулки, зонты, веера из слоновой кости и страусиных перьев. Марк ввел в ассортимент и мыло, но понимания не встретил. Мылом пользовались ремесленники после грязной работы, а приличные люди шли в термы, где мазались маслом и счищали грязь стригелем.

Отдельную комнатку занимала примерочная с дамским бельем. Марк после недель мучений получил нечто, слегка похожее на бюстгальтер. И теперь он возлагал на этот товар немалые надежды. По крайней мере, мать и Зоя, ставшие фокус-группой, новинку опробовали и признали ее годной. Правда, первый десяток образцов забраковали. Сказали, что натирает.

— Да как же это, хозяин? — угрюмо сопел Модест, беглый лавочник из Аргентората. — Я столько лет тканями торговал. Неужто мне с таким товаром не справиться!

— Ты нужного обхождения не знаешь, — отмахнулся Марк. — Матрона или девушка не станет перед тобой раздеваться. И сокровенным с тобой не поделится. А с другой женщиной поделится. Это важно, если хочешь, чтобы покупатель возвращался. Жена твоя — женщина воспитанная и добрая. Ей сердце откроют. Она и посоветует, и нужный товар подберет. А ты с мастерами работай. Товар меняй все время. Думаешь, бабы любят, чтобы у них такой же веер был, как у соседки?

— А разве нет? — захлопал глазами лавочник.

— Спроси у жены.

— Олимпиада, душа моя! — повернулся торговец к супруге. — А как женщине лучше? Чтобы у нее одной какая-то вещь была? Или чтобы как у всех?

— Конечно, чтобы у нее одной, — решительно кивнула его жена. — За такое она даже приплатит.

Олимпиада немолода, весьма заурядна внешне, но удивительно приятна в общении. Две дочери очень похожи на нее. Марк не один месяц искал такую семью, просеяв сотни беженцев. Толковый, разворотливый муж и обаятельная жена. То, что нужно для дамского магазина.

— Я понял, хозяин, — признал поражение торговец. — Не повторяемся. Маленькие партии, быстрая смена товара. Все заказываем в Субуре, иначе всякая сволочь будет таким же торговать.

— Молодец! — хлопнул его по плечу Марк. — Сначала получаете четверть, а когда отдаете все вложенное в товар, ваша половина. Доволен?

— Да, хозяин, — кивнул Модест. — Шкурой чую, хорошее дело будет. И вывеска эта чудная… Тоже хорошо. Непривычно только.

— Привыкай, это Рим, — сказал Марк. — Открываемся завтра. Я пошлю мальчишек на форум. Они кричать будут про подарок первым ста покупательницам.

— А зачем покупателям что-то дарить, хозяин? — не понял торговец. — Они платить должны, а не даром получать.

— Ты привыкнешь, — вздохнул Марк. — Дарим какую-нибудь безделку. Например, простую заколку для волос.

— Да, хозяин, — Модест даже вспотел. — Я непременно привыкну.

— Отдаешь заказы только моим людям, — предупредил его Марк. — Кожевенники с Бузинной улицы. Если что-то не нравится, говори сразу. Если мастер кожу портит, или стежки грубые, в шею его. Из таких очередь стоит.

— А по этим твоим сумкам для сисек… — смутился вдруг торговец. — Я не понимаю в этом ничего. Я про такой товар и не слышал даже. На кой-они нужны? Строфиум все носят. Обматывают грудь полотняной лентой, и все.

— Э-э-э…

Марк немного растерялся, потому что правильно объяснить смысл этого устройства не мог. Но раз оно есть, значит, зачем-то нужно.

— Ты сам в это не вникай. Пусть жена твоя с моей матушкой дела ведет. Женщины лучше с этим справятся.

— Да, хозяин, — покорно кивнул торговец, для которого смысл бюстгальтера так и остался темен.

А Марк, насвистывая, пошел домой. Строить мануфактуру он не стал. Зачем? Мастерские Субуры дрались за его заказы. Они и стали его мануфактурой, разбросанной по сотням домов. Люди сами несли ему образцы, выдумывая порой крайне неожиданные вещи. А тут и матушка Марцелла очнулась от спячки. Молодая еще женщина безумно устала от непривычного безделья. В пекарню ее больше не пускали, а есть медовые пирожные и пить вино целый день не станешь. Она взмолилась, чтобы и ей какое-нибудь дело дали. Так Марк поручил ей изготовить бюстгальтер. Он и не догадывался, до чего это сложная штука. Почти как ракету в космос запустить.

Таберна Виктора — сразу за форумом. Скоро приедет семья сенатора, а раз так, нужно срочно разобраться со вторым участком на Целии. С тем самым, где небольшой рынок. Евдоксия непременно потребует ответа. Получится крайне неудобно, если его не дать.

— Старший!

Франк выскочил из-за стола, где, высунув язык, переписывал какой-то документ. Он бросился к Марку и обнял его. Тот погладил девятилетнего мальчишку по вихрастой башке. Как ни крути, а он им всем отца заменил. Потому и относятся к нему соответствующе.

— В грамматическую школу скоро пойдешь. Я оплачу, — сказал Марк, отчего удостоился изумленного взгляда юриста-помощника, сидевшего тут же, у двери Виктора.

— А потом в правовую школу устрою, — злорадно добавил Марк, с удовлетворением замечая, как расширяются зрачки беглого адвоката. Он решил добить его. — В лучшую, если стараться будешь.

— Я буду, старший! — уверил его Франк. — Там четыре года надо учиться. Первые два институции Гая проходят. Так я их уже учу.

— Молодец. Хозяин у себя?

— Один, — кивнул Франк, уселся за стол и снова начал писать.

Кабинет Виктора понемногу заполнялся дорогущей мебелью, первым признаком преуспевающего юриста. Сам адвокат читал какие-то свитки, откладывая их вправо. Перед ним лежала восковая табличка, где он делал пометки острой палочкой. Марк обнял его и спросил.

— Участок на Целии. Что с ним?

— Не нашел концов, дружище, — поморщился Виктор. — Ты не велел у торговцев спрашивать, а в префектуре не знают ничего. Если и есть какой-то договор, то он у табеллиона лежит. А там его сроду не найти. Нужно жалобу подавать на захват земли.

— Ну, готовь, — кивнул Марк. — От моего лица, как прокуратора благородного семейства. Посмотрим, куда цепочка потянется.

— Я по новому дому все четыре сделки оформил, — сказал Виктор. — Первый этаж целиком Павел забрал. Три квартиры осталось. Второй этаж и одна на четвертом.

— Угу, — кивнул Марк.

Он пожадничал, поставив за квартиру на втором этаже цену в двести пятьдесят солидов, и покупатели пугались. Он уже подумывал, не упасть ли, но пока денег на стройку хватало.

— На Берта обрати внимание, — Виктор напрягся, словно чего-то боялся в своей же лавке. — Позавчера человека без пальца на сделку привел. Не пропасть бы нам с ним.

— Ну, дура-ак, — выдохнул сквозь зубы Марк. — Вот ведь угораздило меня связаться. Псих. Садист. Эсэсовец. Немчура отмороженная!

— Ты это на каком языке сейчас сказал? — удивился Виктор.

— На языке венедов, — поднялся Марк. — Есть такое племя за Дунаем, вместе с гуннами живет. Венеды весьма искусно бранятся. Латынь — слишком бедный язык, чтобы выразить обуревающие меня чувства, дружище. Поговорю с этим дурнем. Если что-то совсем плохое увидишь, пришли Франка. Я разберусь.

— Старший! Старший! — С улицы забежал чумазый малец и протянул ладошку. — Раб на Спуск пришел, тебя искал. Благородная Валерия Евдоксия к себе зовет. Приехала она.

1 Долии — гигантские кувшины для вина и масла, вкопанные в землю. Такой кувшин мог вмещать до трех тысяч литров. Весьма дорогая вещь, одна из самых ценных на вилле. Настолько, что в случае появления трещин долию не меняли, а ремонтировали свинцовыми скобами, а потом замазывали известью.

2 Institor — ключевая фигура в римской торговле, профессиональный управляющий, которому владелец поручал ведение своего бизнеса. В отличие от простого приказчика, institor был наделён широкими полномочиями и нёс юридическую ответственность за свои действия. Именно институт инститоров позволял римской знати и состоятельным предпринимателям вести масштабную торговлю, не участвуя в ней лично, что было обусловлено традиционным пренебрежением аристократии к коммерции.