"Патрик Леруа"
Глава 1 Домыслы
Первая повесть. ОБРЕМЕНИТЕЛЬНОЕ НАСЛЕДСТВО
На самом деле историй всегда две –
одну рассказывают, вторую слушают
Пролог
Что-то мешало мсье Леруа сосредоточиться на бумагах, которые он изучал. Вряд ли виной тому было тонкое дребезжание стекол почтовой кареты, бугристые подушки на сиденье или перекладина скамейки, которая впивалась в спину на каждом ухабе, выжимая из пассажиров болезненные вздохи.
Леруа давно свыкся с подобными неудобствами и даже говорил, что в дороге ему работается лучше, чем в кабинете. Попутчики тоже не докучали инспектору: был в этом худощавом человеке с невыразительным лицом и острым взглядом серых глаз какой-то холодок, который остужал любую попытку начать беседу.
Возможно, инспектор не мог справиться со скучнейшим многословием самих документов, на сорока страницах утверждавших несложный факт, что дворянин де Бенаж ухитрился скончаться, оставив солидное состояние, но не составив к нему завещания.
Конечно, непредусмотрительность покойника вызывала недоумение, но скромная роль податного инспектора Леруа сводилась к тому, чтобы вычислить сумму, которую должно было получить государство, чтобы остальное на законных основаниях перешло в руки вдовы. Совершеннейшая рутина… если бы не предыстория, которую все бульварные газетенки Парижа около полугода назад разорвали на клочья сенсационных выпусков.
Леруа поморщился, вспоминая заголовки «Наказание за супружеское любопытство», «Новое подтверждение тому, что покойную супругу любить легче, чем ныне живущую»; «Четыре жертвы в тайной комнате безумца»; «Синюю Бороду застрелил его шурин, спасая сестру» или даже «Тринадцать мумий в чудовищном храме».
Возможно, именно эта крикливая глупость и отвлекала сейчас мсье Леруа от работы, непрошено вторгаясь в его мысли. Читать про расходы на содержание замка, доходы с арендуемых ферм, лесопилен и текстильной фабрики, не вспоминая о том, каким именно образом это имущество оказалось в руках вдовы, мадам Сильвии де Бенаж, было довольно затруднительно.
В самом деле, даже самое ровное и размеренное течение мыслей может взвихрить рассказ про ужас, который пришлось пережить юной супруге. Ее муж на коленях перед высохшими телами своих предшественниц… сорванный со стены меч… вопли, угрозы разрубить ее на тысячу любопытных кусков, паническое бегство почти вслепую, задыхаясь… и спасительный выстрел.
Но мсье Леруа обычно держал свое воображение в узде, бульварных газет не читал и интересовался только своей работой.
Его коллеги усомнились бы даже в самом факте наличия у него воображения, и тем более удивились бы они, узнав, что Патрик Леруа когда-то был лично знаком с новоявленным Синей Бородой.
Арно де Бенаж не был его старинным другом или родственником, но он был частью молодости Патрика Леруа. Они были соседями по комнате, вместе изучали право и вместе состояли в веселом братстве Воздуха, братстве самых неимущих студентов Парижского университета.
Мсье Патрик Леруа по своему сумрачному и меланхоличному характеру заслужил прозвище Фример. Тогда ноябрь еще привычно было называть по республиканскому календарю… Бенаж стал Уксусом, но вовсе не за кислый нрав, в пару своему соседу Леруа.На самом деле двух менее схожих людей было еще поискать. Там, где Леруа спускался по лестнице, Бенаж съезжал по перилам, где Фример зубрил, Уксус ловко оказывал преподавателям неоценимые услуги, сводя в одной компании легкомысленных красоток и почтенных профессоров. Леруа наблюдал за весельем, развлекаясь на свой тихий лад, а Бенаж был в самом его центре, и казалось, одна его улыбка способна превратить уксус в вино.
Леруа невольно улыбнулся, вспомнив, как Уксус ухитрился накормить всю их прожорливую компанию, не потратив ни единого су. Это было не самым ярким подвигом Бенажа, но запомнилось ему почему-то больше всего. Они впятером шли по улице Сент-Онорэ, раздосадованные неудачей: в ломбарде отказались принять бюст Цицерона как медный, хотя студент Люка потратил на два су краски и старательно утяжелил полый внутри гипс. Рокочущая пустота в желудке становилась все громче.
И тут студент Уксус заметил одиноко сидящего за столиком преподавателя латыни, мсье Ламбера. Это был желчный старик, терзавшего невесть какое поколение студентов латинскими глаголами и грамматическими формами. Когда университет, после всех поворотов Истории, возобновил работу, мсье Ламбер в тот же день словно из воздуха материализовался в аудитории.
- Сейчас он заплатит за наш обед, - сказал Уксус, и глаза его азартно загорелись. - Держитесь сзади и поддакивайте.
И он мелким бесом подскочил к мсье Ламберу, рассыпаясь в восхвалениях, преподносимых тоном неповторимой искренности. Не переводя дыхания, он говорил орадости встречи – и раздражение постепенно сходило с лица преподавателя; а когда студент Уксус отозвался о книге, вышедшей из-под пера мсье Ламбера (все знали, что за публикацию он заплатил из своего кармана), в самых хвалебных выражениях,Ламбер впервые за многие годы попытался улыбнуться. А потом студент намекнул, что эта встреча вовсе не была случайной, что они разыскивали «преподавателя из пантеона преподавателей» настойчиво и упорно.
- Простите, что мы осмелились Вас побеспокоить! – вел дальше студент Уксус. – Но мы не могли не поздравить Вас с днем рождения, - проникновенно сказал он.
- Виват! – гаркнули студенты.
И он преподнес ему Цицерона, проводя весьма лестные параллели между ним и мсье Ламбером. В потоке поздравлений от остальных студиозов утонули слова мсье Ламбера о том, что до дня рождения у него, собственно, осталось больше месяца, и не стоило бы... Вскоре вся честная компания сидела вместе с Ламбером и за его счет угощалась молодым вином, торопливо поглощала рагу с фасолью и набивала карманы дармовым хлебом.
Карета подскочила на очередном ухабе, и Леруа вернулся и прошлого в настоящее. Улыбка исчезла с его лица, вновь сменившись угрюмой задумчивостью. Леруа был далек от того, чтобы удивляться, каким образом отчаянный жизнелюб, оптимист, любимец женщин превратился в убийцу и сатаниста. Он верил (хотя никому не выдавал своей веры), что дьявола призвать к себе намного проще, чем об этом думает просвещенная публика. Он знал, что возможны любые перемены, в любом человеке есть зерна всех пороков, и на самом деле мы не знаем ни ближнего своего, ни себя.
Этой мрачной философии его обучила война: еще одна тема, о которой он предпочитал не распространяться, и не показывать орден Почетного легиона. Он пошел в армию после того, как за спиной сгорел образ уютной семейной жизни, хладнокровно подсчитав свои шансы на смерть и найдя их вполне приемлемыми. Надо было узнать себе настоящую цену и в процессе сколотить себе состояние. Служба в Германии должна была обогатить его – как и многих несколькими годами ранее обогатили походы в Италию. Но на западе, в Испании, дела пошли скверно, и полк перевели. И если бы оставили у границы, хотя бы северней реки Эбро… Нет, он попал в жуткую кастильскую молотилку без тыла и флангов. Испанцы резали их при первой возможности, и солдаты не оставались в долгу. Свой орден Леруа получил за то, что остался жив. Он видел, как многие сходили с ума, превращались в говорящих животных, видел, как от человека оставалось только одно – умение ударить первым. Но Леруа отлично знал, что такая кровожадность вырастает в людях от нужды или страха.
Арно де Бенажу было совершенно нечего бояться. Разбогатевший счастливчик, пусть и старше Леруа на несколько лет, но ещё не старый, полный сил… Что заставило его так перемениться?
Поэтому Леруа и приложил все силы для того, чтобы именно ему доверили поездку в замок Моро. Отрешенно глядя в окно, он задавался вопросом, осталась ли в этой истории хотя бы малейшая тайна, которую еще не выудили газетчики. Что-нибудь, способное вызвать к жизни его жажду Справедливости, которая взвесит и мечом отмерит всем по делам их…
Леруа закрыл глаза, но не для того, чтобы попытаться уснуть: так было легче представить себе шахматную доску и попытаться мысленно доиграть одну интересную партию.
Глава1. Домыслы
Ноябрьский короткий день давно закончился, когда карета наконец добралась до Поммерэ. Она остановилась возле единственной в городке гостиницы – двухэтажного кирпичного здания с двумя нелепыми башенками.
Леруа неловко выбрался наружу и вытащил свой багаж: небольшой, изрядно потрепанный дорожный сундучок и разбухший портфель для бумаг.
- Господин Леруа? Это вы?
Навстречу ему кинулся высокий молодой красавчик в яркой ливрее. Он радостно улыбался, словно встреча с господином Леруа предвещала выигрыш в лотерее.
Господин Леруа ответил коротким кивком.
- Мне поручили вас встретить. Я должен отвези Вас в замок Моро, - продолжая сиять нагловатой улыбкой, сообщил лакей. Он рассматривал мсье Леруа, его тускло-коричневый сюртук, потерявший форму портфель откровенно оценивающе, и едва заметным перемещением брови дал понять, что оценка эта не слишком высока.
Под ответным взглядом мсье Леруа кучер растерялся, улыбка померкла. Но Леруа на этот раз не ставил свой целью смутить слишком бойкого юношу, он просто рылся в своей памяти, недоумевая, почему это двуцветная, несколько аляповатая желто-черная ливрея кажется ему такой знакомой. Причем знакомой опосредованно, он был уверен, что никогда не видел ее на человеке, так сказать, выпукло и объемно…
На слове «объемно» его память вдруг сжалилась и показала ему небрежный набросок – подражание да Винчи, только раскинувший ноги и руки человек был одет в желто-черную ливрею с пышным воротником…
- Мечтаешь о прислуге? – спросил он тогда у студента Уксуса. В комнате, где книги расселись, как голуби, по всем поверхностям, а яблочные огрызки густо усеивали пол возле кровати, это прозвучало насмешкой, но Бенаж не обиделся. Закинув руки за голову и покачивая в воздухе носком сапога, он увлеченно принялся рассуждать о своей будущей роскошной жизни, в которой найдется место и ливрейным лакеям, карете, запряженной четверкой, и замку, где он расставит скульптуры работы Гудона, и будущему баронству.
Студент Фример выслушал немало таких монологов, в которых откровенность подогревалась алкоголем; но он чувствовал, что излияния Уксуса, несмотря на внешнее сходство, в корне отличались от прочих. Он не мечтал, он намечал будущие цели – и Леруа верил, что ему удастся хотя бы частично осуществить свои замыслы благодаря недюжинному деловому таланту и потрясающей работоспособности. Бенаж не скрывал, что юриспруденция – вовсе не его призвание, и, разобравшись, какие законы надо знать, чтобы успешно вести торговлю, он собирался уйти с курса. Леруа, от которого Бенаж своих планов не скрывал, не осуждал Бенажа: родители студента Уксуса прибыли в Париж в сабо, и путь их сына в университет был многотрудным и извилистым.
Но сам Леруа еще сохранял свои идеалы, и превращать сверкающую Фемиду в подсобную работницу торговли ему казалось неверным. Сам он полностью отдался изучению юриспруденции как лучшему, хоть и несовершенному способу урегулировать запутанные, нелогичные отношения между людьми…
И совсем скоро он увидит осуществившуюся мечту Бенажа, так сказать, во плоти, - подумал Леруа. Может, секрет заключен именно в этом, в осуществлении мечты? Когда не о чем больше мечтать, каждый заполняет пустоту по-своему, переходя от простых способов к более извращенным. Леруа приходилось наблюдать и такое.
Нельзя сказать, что эти воспоминания скрасили Леруа дорогу, скорее, вызвали головную боль. Машинально он отметил, что карету ему прислали из самых лучших, с меховой полстью из волчьей шкуры и сиденьями, обитыми бархатом. Ткань еще не выцвела, и малиновый цвет раздражал воспаленные глаза. Он замигал, пытаясь прогнать сухую резь в глазах, и пропустил мгновение, когда за поворотом дороги перед ним наконец-то показался замок Моро.
Зубчатый центральный донжон выдвигался вперед, словно флагманский корабль, в кильватере которого следовали две круглые башни. Время и хозяева замка не обтесали его готические крыши, не смягчили углы, и только просторные прямоугольники ренессансных окон вместо крохотных бойниц напомнили о том, что на дворе уже давно не четырнадцатый век.
На самом деле замок был так уже велик, но на фоне едва холмистой равнины и жмущейся, как пес к ноге хозяина, деревушке, онподавлял, будто грозовая туча на горизонте; это впечатление только нарастало по мере приближения к замку, так же, как и сам он увеличивался в размерах, надвигаясь на Леруа.
Ворота были хорошо смазанными и довольно новыми, ажурной ковки, с не успевшими потускнеть чугунными розами, перевивающими редкие, изящно скрещенные прутья, но это изящество довольно странно выглядело на фоне угрюмого серого камня наружных стен.
Карета остановилась у входа в одну из боковых галерей. Внутри, в холле, Леруа уже ждал управляющий. Он рассыпался в улыбках и любезностях, между делом сообщив, что через полчаса в гостиной будет подан ужин, и,если господин Леруа не слишком устал с дороги…
Леруа охотно согласился и последовал за лакеем в свою комнату, испытывая как голод, так и любопытство.
А увидев своё временное пристанище, он понял, что его собираются принимать с «подчеркнутым гостеприимством», как он это называл. Работа редко требовала от него покинуть Париж, но, если это все же случалось, то инспектора принимали либо как дорогого гостя, надеясь умилостивить и замаслить глаз, либо с подчеркнутым пренебрежением, как чиновную крысу. Леруа давно не трогало ни то, ни другое, но комната ему понравилась.
С уютной спальней был совмещен небольшой кабинет, обставленный, в отличие от спальни, строго и просто. Широчайший письменный стол, шкаф,удобное на вид кресло, несколько гравюр, изображающих морские сражения – вот практически вся обстановка. Ничто здесь не отвлекало от работы, и помимо воли Леруа почувствовал расположение к хозяевам замка.
Он вынул из сундука свой походный прибор для письма и аккуратно поставил на стол. Подумал, не поставить ли рядом портрет, но нет, трудно угадать, насколько воровата местная прислуга... Едва он закончил с разбором вещей и переоделся, как в дверь постучали – это вернулся лакей с приглашением на ужин.
После тускло освещенных коридоров столовая едва не ослепила его непривычно ярким светом газовых рожков в кованой люстре. Леруа представил, в какую сумму обходится семейству доставка газовых баллонов, и понял, что он заочно недооценил состояние де Бенажа.
В резком и холодном газовом свете роскошный стол сиял белизной изысканной скатерти, фарфором посуды и мерцал искрами хрустальных бокалов.
Лакеи за спинками стульев замерли навытяжку, а за столом сидела дама и двое мужчин.
Старший из них сдержанно поприветствовал Леруа и представил ему остальных.
- Добрый вечер, мсье Леруа, мы рады, что вы добрались благополучно. Я Шарль д’Эвре, это мой брат Жан д’Эвре и моя сестра Сильвия.
Леруа отметил про себя, что фамилию сестры Шарль не назвал; он знал, что мадам де Бенаж подала прошение о возврате своей девичьей фамилии. Леруа рассматривал вдову так пристально, как это дозволялось правилами приличия, и его вовсе не удивило, что газеты опять все переврали. Мадам Бенаж ничуть не походила на юную сломленную Офелию.
Пора её девичества давно миновала, но руки оставались белыми и гладкими, румянец выглядел очень естественно, а длинная шея сохраняла изящество линий. Платье из серебристого атласа с зеленой отделкой идеально подходило к чуть раскосым глазам цвета молодой листвы и подчеркивало фарфоровую кожу. В густых и блестящих черных локонах мягко сиял жемчуг.
Роста мадам Бенаж была небольшого, почти на голову ниже Леруа, и рядом со своими братьями выглядела хрупкой и миниатюрной, но отнюдь не сломленной. Это подтверждал и ее живой интерес к разговору.
Обсудив успехи короля на охоте и его пристрастие к утренним мессам, они перешли к пьесам Эжена Скриба и другим театральным новинкам, о которых Леруа мало что мог сказать; но Шарль д’Эвре расспрашивал его очень настойчиво, и в его голосе явственно слышалась ностальгия и горячая любовь к Парижу.
«Любпытно, - подумал Леруа, - что же держит его здесь, в глуши? Возможность распоряжаться деньгами сестры?».
Затем разговор незаметно перешел к закону о цензуре.
- Как подданные мы не можем его не одобрять, но с крахом типографий лесопилка тоже замедлила свою работу, что ставит нас в парадоксальное положение… - со вздохом призналась Сильвия.
Леруа мимолетно удивился осведомленности мадам де Бенаж и ее интересу к работе лесопилки, пока не поймал полный снисходительной гордости взгляд Шарля д Эрве, брошенный им на сестру.
После беседа вдруг перешла на меры, которые принимает государство, чтобы поддержать общественную нравственность, и Леруа занял при этом естественную для него позицию пессимиста.
- Запрещено входить в игорные дома молодым людям младше двадцати одного года… - вспоминал старший д’Эвре.
- Что увеличивает доход цирюльников, которые ловко клеят бороды шестнадцатилетним.
- Запрещено делать ставки меньше двух су…
- …поэтому четверо бедняков складываются по десять су, надеясь потом так же разделить выигрыш на четверых.
- Не разрешается входить в игорные дома в рабочей одежде…
Леруа уже открыл рот, чтобы ответить, но его кокетливо перебила Сильвия.
- Позвольте, я угадаю, мсье инспектор? Хозяева игорных домов устроили поблизости гардеробы, где можно поменять блузу или куртку на фрак?
- Совершенно верно, мадам, - улыбнулся Леруа.
Младший брат, Жан, с момента представления не сказал ещё ни слова – его внимание целиком поглотил фазан. Оба брата и сестра были чрезвычайно схожи между собой, но округлое лицо Жана выглядело несколько простоватым, в отличие от тонких черт Шарля и Сильвии.
Леруа обратил внимание, что за столом прислуживал тот самый лакей, что привез его в замок – очевидно, людей здесь не хватало.
За десертом Жан наконец заговорил. Он посетовал на бесконечные ноябрьские дожди, которые лишают охоту всякого удовольствия.
- А вы охотитесь, мсье Леруа?
- Только за цифрами, - сухо ответил тот. При желании он мог бы прибавить, что после войны перестал считать убийство развлечением.
В финале ужина старший д’Эвре пообещал прислать завтра к Леруа секретаря.
- Любые вопросы, любые бумаги, - подчеркнул он.
- Жду его завтра с утра, - кивнул Леруа. – Благодарю вас за прекрасный ужин и приятное общество.
* * *
Леруа не ожидал такой церемонной торжественности ихолодной роскоши – утром пожилой лакей пригласил его в совершенно другую столовую.
Облаченый в ливрею и напудренный парик, он замер у входа – еще живой образ Ancien Regime. Китайский фарфор на столах и серебряные приборы. Фарфоровые же канделябры, украшенные тончайшими, невероятно хрупкими на видфарфоровыми цветами и эбеновое дерево в интерьере.
На стенах висели изящные рисунки по шелку в простых черных рамах, а роскошная лепнина расписного потолка будто служила рамой для дробящихся в хрустале огней люстры.
- Доброе утро, мэтр Леруа, - поприветствовала его хозяйка, появляясь из другой двери в сопровождении Шарля и Жана.- Прошу к столу.
- Много ли времени займет оформление бумаг? - Жан д’Эвре задал вопрос раньше, чем Леруа успел совладать с жестковатым мясом вальдшнепа. Мадам Бенаж только вздохнула и подняла глаза к небу. Инспектор и вечером заметил, что братец простоват - еще немного и дураком бы назвали – но только сейчас понял, зачем его здесь держат. Такой всегда задаст правильный вопрос, избавив от лишних церемоний.
- Мадам, - минуту спустя обратился он к хозяйке замка. - Оформление наследства, фактически, завершено. Я здесь для того, чтобы не обременять вас поездкой в Париж и, думаю, не отниму у вас много времени.
- Превосходно, мэтр Леруа, - Сильвия взялась за бокал. - Рутинные вопросы вы сможете обсудить с нашим управляющим Жанно, если что-то сложное, то милости прошу ко мне, теперь финансовые дела веду я.
Леруа кивнул, стараясь не выдать своего удивления тем, что это предложение сделал ему не Шарль, а Сильвия.
- Мадам, позвольте выразить восхищение… За полгода вы не уронили ни одного предприятия из тех, что оставил вам супруг.
- Арно мне ничего не оставлял, мэтр Леруа. Наверняка он все бы забрал с собой в могилу, но как вы удачно выразились, «уронил» по дороге. Вы наверняка слышали…
- В основном читал…
- Он погнался за мной, размахивая секирой, как перышком, и убил бы, но, по счастью, его застрелил Шарль.
- Прямо здесь и пристрелили, - Жан показал пальцем, где именно.
- А что слышно в Париже о компенсации эмигрантам? – Шарль решил сгладить впечатление от неотесанности брата.
- Все еще в дыму неопределенности, мсье д’Эвре. С одной стороны, король желает сгладить воспоминания о прошедших неудачах дворянства…
Леруа заметил легкое напряжение в глазах Сильвии, но «неудачи», это было самое мягкое из возможных слов.
- С другой стороны есть финансы государства. Они вопиют…
- Когда это казна не кряхтела? – удивился Шарль.
- Вопиют, мсье д’Эвре, вместе с казной ещё многие люди.
- Тогда мы будем ждать решения Его Величества, - вмешалась мадам Бенаж.
- Разумеется.
- Да, и еще одно, нас многие просилипоказать комнату и статуи, в которых мой супруг держал тела…
Леруа молчал.
- Чтобы не было таких… бестактных вопросов, мы избавились от всего, что имело отношение к делу. Комната замурована, статуи уничтожены.
Собственно, на этом разговор был и закончен. Завтрак съели и Леруа откланялся.
Его симпатия к мадам Бенаж, как ни странно, только укрепилась – предприимчивая и жизнерадостная женщина. Каким же дураком был Арно.
Пора было идти к документам.
* * *
Незадолго до полуночи Леруа пробирался по коридорам замка, упорно разыскивая библиотеку. Изжеванный до последнего волоконца секретарь вряд ли предполагал, что инспектор отправится куда-нибудь, кроме собственной комнаты, но Леруа пока не чувствовал усталости. Он был почти разочарован, работа оказалась куда проще, чем он предполагал: что более ранние документы, с подписью де Бенажа, что более поздние, с подписью его вдовы, содержались в похвальном порядке и не скрывали в себе никаких манипуляций с законом. Или, вернее, - поправил себя Леруа, - для того, чтобы выявить эти манипуляции, понадобилось бы куда больше времени и сил, чем это входило в его обязанности. У него не было такого желания – ему нравилось, как мадам де Бенаж заботилась о процветании своего поместьяи своих предприятий, не забывая при этом о работающих на неё людях.
Если судить только по этим документам, то они были идеальной парой, - лениво подумал инспектор... – Безусловное родство душ… Редкое для женщины деловое чутье… Просто удивительно… Или все намного проще? Её брат, бесспорно, очень неглуп…
Так, за размышлениями, он едва не пропустил вход в библиотеку, несмотря на то, что высокую арку входа с двух сторон подсвечивали газовые фонари. Леруа вошел и оказался на галерее, вторым этажом опоясывающей просторный зал. В центре, куда сходились все узкие тропки между стеллажами, был виден мягкий, приглушенный свет – и Леруа отправился к нему, стараясь шагами и покашливанием предупредить о своем появлении.
- Мадам Сильвия? – на полпути спросили его неуверенным старческим голосом.
- Нет, нет, - поспешил отказаться Леруа. Он обогнул стеллаж и оказался перед широчайшим столом, заваленным книгами, каталожными картами, записными книжками и тетрадями. Масляной лампе-кенкету и угрожающе зависшему на краю стола массивному кофейнику едва хватало места среди бумаг. Сидевший за столом старичок поднялся навстречу Леруа, поспешно меняя одни очки на другие.
- Добрый вечер, ээ… сюда никто обычно не заходит, кроме мадам Сильвии, а вы, наверное, ее гость?
- Не вполне, - Леруа почему-то смутился под мягким рассеянным взглядом старика. – Меня зовут Патрик Леруа, я податной инспектор. Оформление наследства, ввиду того, что де Бенаж, как это ни удивительно, не оставил завещания…
- А, вся эта волокита? – старик склонил голову набок, рассматривая его с доброжелательным любопытством, словно китайский иероглиф или арабский манускрипт. – Не слышал о вашем приезде, впрочем, ничего удивительного, я здесь сам по себе… Кристоф Герье, рад знакомству.
Пожалуй, старик не кривил душой – в отличие от всех остальных обитателей замка, его ничуть не интересовала должность Леруа, он был рад неожиданному посетителю его драгоценной библиотеки.
- Вы не торопитесь? – робко спросил мсье Герье.
- Нисколько. Разрешите составить вам компанию?
- Разумеется! Присаживайтесь, пожалуйста, здесь очень удобные кресла... – хлопотал старик. – Откуда-то из книжных стопок он выкатил угрожающе поскрипывающий сервировочный столик и переставил на него серебряный кофейник.
- Вот! Я угощу вас отличным кофе!
С тревогой пощупав бок кофейника, он облегченно вздохнул:
- Ещё горячий… Вот моя чашка… - на столике появилась большая, не слишком изящная фарфоровая чашка с надбитым краем. - А вам… вам я сейчас найду. Где-то она была, точно, вторая чашка… Сейчас, сейчас… Где же она?
И мсье Герье пустился в поиски по всему столу, но чем дольше он ее разыскивал, тем больше становилось ясно, что вторая чашка существует только в воображении отшельника.
- Благодарю вас, мсье Герье, но кофе я не люблю, - соврал Леруа. Мсье Герье остановился.
- Как? Неужели вы предпочитаете чай, эту грязную водицу англичан?
Леруа виновато развел руками, признаваясь в извращенности своих вкусов.
- А вы не читали случайно памфлет депутата Шайе, где он утверждает, что потребление чая уничтожит наш национальный характер и превратит нас в холодных пуритан? – улыбаясь, спросил Герье.
- Как же, читал, - улыбнулся в ответ Леруа. – Депутату Шайе, который торгует кофейными зернами, простительно иметь такие взгляды.
Герье довольно рассмеялся.
- Вы надолго приехали? – спросил он, меняя тему беседы.
- Неделя, может, больше, но вряд ли. Задание у меня простое, а мадам Бенаж содержит все документы в идеальном порядке. Для женщины просто удивительно! – озвучил Леруа свои недавние рассуждения.
- Мадам Сильвию обычной женщиной назвать трудно, - уверенно заявил мсье Герье. – Представьте себе, она научилась читать в пять лет, причем совершено самостоятельно!
- Вы так давно здесь работаете? – Леруа был искренне удивлен. Если он верно запомнил (а память обычно не подводила его даже в самых несущественных мелочах), то Кристоф Герье был принят на должность библиотекаря вместе с остальными слугами, всего четыре месяца назад.
- Это смотря как считать, - попытался скаламбурить Герье. – Или совсем недавно, или очень давно.
Старик замолчал, растягивая удовольствие от беседы, интригуя гостя. Леруа, естественно, попросил его объяснить.
- Тридцать лет назад я тоже работал здесь. Тогда замок принадлежал деду мадам Сильвии, графу д’Эвре.
- Этот замок когда-то принадлежал семье д’Эвре? – непритворно удивился Леруа. Он знал, что нынешняя хозяйка замка родом из обнищавшей местной знати, но о том, что до Революции замок принадлежал именно ее семье, он даже не догадывался. Впрочем, незнание его было простительным: ему не было нужды выяснять историю предыдущих владельцев замка. Для его работы главным было то, что Арно де Бенаж владел им на законных, или, вернее, узаконенных основаниях. Все же мысленно Леруа упрекнул себя за недостаток дотошности.
- Да, с момента постройки. Четырнадцатый век! Квадратная башня как раз с тех времен…Был пожалован барону Филиппу д’Эвре по прозвищу Железнобокий. Была довольно мрачная история, еще при одиннадцатом Людовике – к королевскому домену как раз присоединяли Пикардию, и надо было казнить тех, кто помнил о вольностях Амьена, а заодно и нескольких наследников… Молодой Филипп не довел дело до казни, и обошелся кинжалом. После чего ко двору не попал, но Всемирный Паук дал ему этот замок.
Паук? Какой Паук? Ах, да, это прозвище… Подробности из школьной истории с трудом всплывали в памяти юриста, Леруа не мог похвастать такой же любовью к прошлому во всех его деталях.
- Замок всегда переходил по прямой линии, - горделиво продолжал Герье. – Мадам Сильвия еще ребенком приезжала сюда вместе с братьями – барон хотел видеть внуков…
- А их отец? – вскользь поинтересовался Леруа.
- Отец… я редко его видел. Он выбрал Париж, - недовольно признал Герье. – Он не любил ответственности. Предпочитал быть гостем, а не хозяином. В Париже ему жилось легко и весело, никто на него не давил, а требовали только одного – быть очаровательным. Это у него хорошо получалось… - снова улыбнулся старик. – Его старший сын очень на него похож внешне, но характер у него все же не тот.
- А мадам Сильвия?
- О, оно обожала этот дом, побывала везде, от крыши до винных погребов. И в библиотеку ко мне приходила не за сказками… как вы думаете, что она потребовала в первый же раз? Семейную хронику д’Эвре. Сидела, целиком поместившись в кресле, и разбирала старофранцузский…Помню, как она любила своего деда, – поток воспоминаний окончательно увлек старичка, Леруа оставалось только сидеть и слушать.
- Могла часами сидеть у барона в кабинете, и он с ней даже советовался – в шутку, конечно, но для семилетнего ребенка она была очень рассудительной… А я научил ее и ее брата играть в шахматы.
- Жана? – уточил Леруа.
- Нет, конечно же! – хмыкнул мсье Герье. – Старшего, Шарля. У него блестящий ум, математический… я слышал, потом, в Париже, он шахматам предпочел покер и почти всегда выигрывал. Но здесь, - старик обвел рукой библиотеку, - они играли в шахматы – со мной и друг с другом.
- И как же играла мадам Сильвия? – полюбопытствовал Леруа.
- Меня она побеждала в семи партиях из десяти, а с Шарлем почти на равных… Он все-таки играл чуть лучше. Но ему здесь не нравилось, он хотел домой, в Париж… поэтому любимицей барона была Сильвия… Но тут произошла эта… трагедия… - старик внезапно замолчал и принялся вытряхивать из кофейника последние капли себе в чашку.
Леруа сообразил, что под трагедией старик подразумевал Революцию. Теперь мсье Герье опасался реакции своего собеседника, слишком хорошо помнил времена, когда за симпатию к аристократам платили самой полновесной монетой – головой.
- А что же случилось с семьей после Революции? – спросил Леруа максимально нейтрально.
Герье допил свое кофе и тревожно всмотрелся в собеседника, но желание вспомнить прошлое оказалось сильнее его подозрительности.
- Когда начались беспорядки, их отец запретил вывозить детей из провинции. А сам не пережил девяносто третьего года…
В тот день барон узнал о его смерти, с ним случился удар, он потерял дар речи. Потом еще один, когда пришли конфисковывать замок. Слава богу, до этого он успел поместить Сильвию, Шарля и Жана на ферме. Их никто не тронул… Все же здесь, в провинции, всегда было спокойней. Несколько лет замок был полупустым – его изрядно пограбили, но потом выкупил некий Матло, торговец хмелем, который почти сразу погиб. Словом, почти до конца Директории мы существовали тут, приживалками понятно, во флигеле, и я надеялся, что всё утрясется. Потом прибыл этот лотарингец, не хочу его даже вспоминать… Словом, я тогда был вынужден уехать к родственникам, в Арль, но продолжал переписку кое с кем, и потому знал, что замок Моро купил какой-то очередной нувориш. Месяца за три до коронации императора.
- Вам писали о том, что здесь происходило?
- Я знал, что смерть своей первой жены он выдал за несчастный случай. Якобы она пошла конюшню, конь неожиданно взбесился и размозжил ей копытом череп. Они оба тогда только приехали их Парижа, никто их не знал… посудачили и забыли. Во второй раз, а это было уже в десятом году, он женился на здешней девушке, Антуаннете Ризо, подруге мадам Сильвии, кстати. Она слыла девушкой нервной, экзальтированной, любила поговорить о прелестях смерти, читала нелепые стихи этих новомодных поэтов… Говорили, она очень переживала, что никак не может родить мужу наследника. Постепенно отдалилась от всех, устраивала прилюдно бурные сцены…поэтому, когда она умоляла своих родителей забрать ее из замка, говорила, что дом сводит ее с ума, а муж хочет ее смерти, они решили, что у их дочери серьезное нервное расстройство. И через два года после их свадьбы она повесилась. На столбике балдахина их семейной кровати, представляете? Все решили, что это самоубийство, - подытожил Герье. Он взглянул на Леруа, чтобы определить, какое впечатление на него производит рассказ, и, видимо, остался доволен. Вздохнув, библиотекарь продолжил:
- Потом де Бенаж привез в замок еще одну женщину, - здешнему обществу он её, разумеется, не представлял, но все знали, что у него живет редкостная красавица. Говорили, что она была оперной певицей, пела ведущие роли в каком-то захудалом театрике, пока он её не услышал и не увез. Все ждали, сумеет ли она его окрутить, или нет… служанки рассказывали, что он задаривал ее драгоценностями, мехами, подарил личный экипаж, и она часто выезжала кататься по парку в одиночестве… И когда она исчезла, все решили, что она просто от него укатила, прихватив драгоценности.
После этого он надолго уехал в Париж и привез оттуда своего личного помощника и сделал его управляющим в замке. Постепенно поползли слухи… Никто ничего не знал определенно, но шептались, что это обязанности этого помощника состоят в том, чтобы привозить в замок красивых девушек… сплетничали, что в часовне, где повесилась его жена, происходят оргии в римском духе и поводятся ритуалы черной магии… Он скупил все книги, которые приписывают этому бедолаге, маркизу де Саду, - негодующе сообщил старик. – Они и сейчас здесь стоят, все же это книги, не та дешевка на грязной бумаге, как обычно издают подобную дрянь, нет; это издание ин-кварто в кожаном переплете, с иллюстрациями… Рука не поднимается выбросить, а спрашивать у мадам Сильвии разрешения, напоминать ей о том, что она пережила, я не хочу… Вот они, на той полке! – старик махнул рукой куда-то влево. – Все разрезаны, прочитаны… Я слышал, в часовне и подвале потом нашлистарые пыточные приспособления…
Но тогда это были только слухи, - заключил Герье. – И когда он сделал мадам Сильвии предложение, ей даже завидовали… Хорошо, что она прожила с этим чудовищем совсем недолго.
- Правда? – удивился Леруа. Учитывая возраст мадам де Бенаж, он думал, что она пробыла замужем не меньше пяти лет.
- Да, всего полтора года…Вы наверняка знаете, что его застрелил Шарль, когда он погнался за мадам Сильвией с алебардой. В комнате нашли четыре отрубленных головы и отдельно тела, сложенные в непристойных позах. Им так и не удалось придать достойный вид для погребения…
- Значит, тел было всего четыре, - пробормотал себе под нос Леруа. – А я читал про тринадцать. - Но, взглянув на старика, он понял, что обидел его своим бестактным замечанием, и поспешил извиниться.
- Что здесь было потом – чудовищно! Но мсье Гийом, правда старался быть деликатен, но от репортеров, этих шакалов, такого не дождешься. Просто чудо Господне, что пережитое ее не сломило, что она сумела взять себя в руки. Ее спасла любовь к дому. Она занялась его ремонтом и переустройством, спустя пятнадцать лет отыскала меня, предложила должность, – расчувствовался старик.
Леруа негромко кашлянул.
- Скажите… Мне приходилось читать, что Арно де Бенаж был одержим. Одержим духом Жиля де Рэ…
- Полная чушь! – безапелляционно заявил старик. – Бенаж, конечно, был сумасшедшим, и жаль, он не угодил в Бисетр! Он заслуживал того, чтобы при жизни оказаться в аду, рядом с сумасшедшими, убийцами и венерическими больными! Но вся его одержимость духом де Ре высосана репортерами из пальца, на том хлипком основании, что незадолго до своей смерти он выкрасил для маскарада бороду в синий цвет, - неожиданно спокойно закончил Герье. Долгая тирада, по-видимому, утомила его.
- Ваша убежденность основывается только на этом?
- А вы верите в одержимость? – задал встречный вопрос Герье.
- Не знаю, - честно ответил Леруа. – Я верю в Бога, и, следовательно, должен верить в дьявола и его подручных. Однажды я был в церкви, и во время мессы женщина рядом со мной рухнула на пол и забилась в судорогах, а когда к ней подбежал священник, дико завопила«Отойди от меня!»
- И что с того? – скептически спросил Герье.
- Голос был мужским. Мужской баритон из уст юной девушки, довольно приятный, изрыгающий богохульства, которые я даже от своих солдат не слышал.
Герье молча пожал плечами.
- Не знаю, не знаю… Но одержимость именно духом де Рэ, как я уже говорил, полная чушь!
- Почему вы в этом так уверены? – удивился Леруа.
- Дело в том, что я сейчас занимаюсь историческими изысканиями… хочу написать книгу о роде д’Эвре, и мадам Сильвия меня в этом очень поддерживает… Так вот, род д’Эвре и род де Рэ имеют общие корни, и Жиль де Рэ был родным дядей супруги седьмого барона д’Эвре. После такого открытия, разумеется, я заинтересовался личностью Синей бороды и подробностями судебного процесса над ним, и выяснилась масса вопиющих несообразностей.
- Например? – заинтересовался инспектор.
Начнем с мелочей, - глаза Герье за стеклами очков азартно заблестели, было видно, что старик сел на своего любимого конька.
- Во-первых, у Жиля де Рэ было не семь жен, а всего одна, некая Екатерина де Туар, которая пережила его на тридцать с лишним лет. Во вторых, судя по всем прижизненным портретом, его борода была не синей, а светло-русой. В третьих, все признания де Рэ были вырваны у него под пыткой. А в-четвертых, - и это действительно важно! – тела жертв исчезли таинственным образом. Точнее, их никто не видел. Нет никакой информации о похоронах ста сорока детей, нет их могил ни на одном их кладбищ. Где же они? – риторически спросил Герье. – Я думаю, что ответ становится ясен, если приглядеться к судьям. Вы знаете, кто был судьями на том знаменитом процессе?
Леруа отрицательно качнул головой.
- Нантский суд, разбиравший "дело" бывшего соратника Жанны д'Арк,находился на содержаниианглийских захватчиков, которые отправили на костёр Орлеанскую деву. Естественно, они ненавидели де Рэ за его отчаянные попытки спасти Жанну… И, в довершение всего, на обширные владения Жиля позарился герцог Бретани Жан V. Он их и получил после казни барона.
- И ведь это я излагаю вам вкратце, молодой человек, очень вкратце! – Герье сбился на профессорский тон, очевидно, какую-то часть своей жизни ему довелось побыть преподавателем. – А ведь это все задокументировано! И там, где говорится о преступлениях Жиля де Рэ, напротив, никаких убедительных документов нет. Только признания под пыткой и показания сомнительного колдуна Прелати и старухи Меффрэ, которые якобы поставляли Жилю детей. Их обвинили в пособничестве дьяволу, а после того, как они дали показания – как вы думаете, что с ними сделали?
- Сожгли? – предположил Леруа.
- Нет! – довольно улыбнулся Герье. - Их не сожгли, не повесили, не посадили в тюрьму… их просто отпустили! Балаган, разве тут могут быть сомнения? – торжествующе спросил он.
- Достаточно убедительно, - пробормотал Леруа, на глазах которого разрушился один из самых знаменитых мифов Франции.
- Вот! К чему я, собственно, клоню? – библиотекарь становился, словно потеряв на мгновение нить своих рассуждений.
- Я надеюсь, теперь вы понимаете, почему я не верю в одержимость именно духом Синей Бороды? – спросил старик и тут же, не дожидаясь ответа, добавил:
- Потому что Синей Бороды и не существовало никогда! Право, вокруг достаточно человеческого гнусного безумия, чтобы взваливать вину на потусторонний мир, - устало закончил Герье.
- Уверен, ваши изыскания, когда вы их опубликуете, станут сенсацией, - искренне заверил его Леруа.
- А я в этом не так уверен, - погрустнел Герье. – Я уже старик и знаю, что люди охотней верят в зло, чем в добро… Боюсь, моя книга ничего не изменит… И захотят ли они вчитываться?
- Я вас утомил? – встревожился Леруа.
- Нет-нет, что вы! Это я вас утомил, спасибо, что выслушали старика!
- Однако время уже позднее, я вас задержал, - огорченно заметил Леруа. – Позвольте, я возьму книгу на ночь?
- Да, конечно, выбирайте! – поспешил согласиться Герье. – Может, вы придете завтра вечером побеседовать? Я был бы очень рад, сейчас редко встретишь настолько внимательного собеседника…
- Если у меня будет время – с удовольствием, - отозвался Леруа.
Старик-библиотекарь укатил столик в свой закуток.
Леруа будто бы стер легкую улыбку с лица. Герье, бесспорно, хороший человек, и приятно было бы иметь такого в соседях, но, как и всякий обыватель, он слишком легко принимал за истину полуправдивые сплетнис третьих рук, ничего на самом деле о происходящем не зная. Разве что четыре вместо тринадцати…
Леруа внимательно посмотрел на книжные полки. Герье пытался поддерживать порядок, но ему, очевидно, не хватало сил, а слугам – желания соваться в его пыльное царство. Только на одной полке в нижнем ряду, резко выделяясь среди прочих, золотились совсем новые переплеты… Леруа осторожно, щадя колени, присел рядом с полкой, пробежался кончиками пальцев по названиям… Так и есть: «Жюстина», «120 дней Содома», «Диалог священника с умирающим», даже почему-то немецкий «Молот ведьм» в новейшем издании. Помедлив, Леруа вытянул с полки «Жюстину».
- Выбрали что-нибудь? – раздалось сзади вежливое покашливание. Библиотекарь смотрел на Леруа, сложив руки на груди и склонив голову набок, как остроносая птица; выпуклые линзы очков мешали понять выражение его лица.
- Еще нет, - Леруа медленно распрямился, пытаясь скрыть смущение. Он понимал, чтоГерье мог расценить его поступок только как проявление самого низменного любопытства, того самого, с которым толпа глазеет на казни, а буржуа листает воскресный выпуск в поисках убийств, грабежей и насилия; и, разумеется, жаждет подробностей.
Наугад Леруа взял с ближайшей полки томик поэзии и попрощался.
- Доброй ночи, мсье Кристоф.
- Доброй ночи, мсье Леруа. Рад был с вами побеседовать! Может, зайдете завтра? Или послезавтра? Я постоянно здесь…
- Как только появится свободное время – обязательно, - пообещал Леруа и наконец удалился.
Недоумение, ничем не выдаваемое внешне, царило в его душе, когда он возвращался в свою комнату. Леруа и сам когда-то, довольно давно,прочитал одну из книг, приписываемых знаменитому маркизу: кажется, «Жюльетту». Он соблазнился отзывами, по которым эта книга «ниспровергала устои» и, окажись она в свободном доступе, как ее героиня, могла бы «разрушить всякие моральные нормы». Прочитав, Леруа нашел книгу скучнейшей порнографией; описание оргий напомнили ему вялотекущий химический процесс, в ходе которого все меняется, но из одного непонятного вещества появляется другое, такое же непонятное. И Бенаж, весельчак и щеголь Бенаж нашел в этом какой-то источник вдохновения, свою Иппокрену злодейства? Не он ли когда-то заявлял студенту Фримеру, что «мне скорее изменит рассудок, чем хороший вкус!». Судя по его любимым книгам, ему одновременно изменил и тот, и другой.
* * *
Невнятным серым утром, когда горничная пришла открыть шторы и принести кофе, Леруа уже давно не спал. Сидя за письменным столом, он сосредоточенно изучал предоставленные ему документы. Он работал, как «мельница Бэббиджа», и ряд цифр, понятных только ему одному, занял уже два скомканных черновых листа; девушка зашла, когда он сдернул со стопки новый лист, одобрительным вздохом отметив качество бумаги.
- Ой, доброе утро! – смутилась юная горничная, застыв на пороге с подносом в руках. – А я думала, что вы спите еще, иначе бы не пришла мешать… Извините, мэтр, я кофе поставлю и уйду, да? Мне еще к мадам Сильвии надо…
- Да, спасибо. Как тебя зовут? – рассеянно спросил Леруа, и не в силах оторваться от письменного стола, он пробормотал себе под нос несколько цифр.
- Николь меня зовут, то есть я Николь, мэтр.
Девушка взглянула на Леруа из-под опущенных ресниц и поняла, что вряд ли он услышал её ответ. Бормоча что-то себе под нос, он зачеркнул последнюю строчку цифр и очень мелко вписал над ними другие.
. - А матушка моя всегда говорила «кто сам с собой болтает, тому рогатый отвечает!», - вдруг выпалила девушка и тут же испуганно съежилась, пытаясь скрыть страх широкой улыбкой.
- Мой профессор всегда так делал, - словно оправдываясь, ответил Леруа. – Дурные привычки заразительны. И к тому же, так проще заметить ошибку.
- А потом опять к Жанно опять пойдете, да? – полюбопытствовала Николь.
- Вполне возможно, - сдержанно ответил Леруа.
Горничная не то что новенькая, но ещё соврешенно не обучена манерам – в голове податного инспектора мимо воли всплыла цифра примерного жалования такой прислуги. Но это столичные расценки…
- Ну, значит, он опять за пиявками побежит, - вздохнула Николь.
– В прошлый раз, как вы ушли, он поставил себе десять штук, только тогда полегчало, - добавила она.
Леруа невольно улыбнулся. Одергивать девушку совершенно не хотелось.
- Мне жаль, что я произвел на мсье Жанно такое сокрушительное действие, - ответил он.
- Ой, тут жалеть не о чем, только спасибо сказать! – отмахнулась Николь. – Налить вам кофе?
- Да, пожалуйста, - с удовольствием согласился Леруа. – Только без сахара.
- Не знаю, как вы его пить можете, - рассуждала она, аккуратно наполняя чашку. - Он же и так горький! - Словно снова ощутив на языке вкус этого напитка, она скривилась в забавной гримаске.
- А молока добавить? – спохватилась она, тревожно глядя на наполненную до самых краев чашку.
- Не стоит, - отказался Леруа, - Это всё.
- Как вам угодно, - пожала она плечами. Даже в этих трех коротеньких словах ее простонародный напевный говор проявился донельзя ярко.
- Николь, а с мадам Сильвией ты тоже так разговариваешь? – полюбопытствовал Леруа, прежде чем Николь ушла.
- Да нет, вы что! – возмутилась девчушка и, подумав, добавила:
- С мадам Сильвией я вообще не разговариваю.
- Почему?
- Она мне запретила, – призналась Николь. Говорит, что от того, как я говорю, она страдает мегерами… нет, мигренями. Так что пока я ее причесываю и укладываю, я только да-нет могу сказать, и то изредка.
Нечаянный каламбур Николь снова заставил Леруа улыбнуться.
- Все говорят, что руки у меня умней, чем голова, - призналась Николь в мгновенном приступе самокритики и, вздохнув, поправила завернувшийся рукав.
- Это Жанно сделал? – Леруа отставил чашку в сторону. Своими сухими длинными пальцами он взял грубую ткань платья и снова обнажил запястье Николь. На нем уродливым браслетом желтели кляксы синяков.
- Да нет, конечно же, - небрежно ответила девчушка.
- А кто тогда?
- Ну… господин Шарль, - ответила Николь. – Да это еще на прошлой неделе было!
- И как же это произошло?
- Ну, как… - Николь явно не видела в происшествии ничего особенного, но рада была поговорить с интересным гостем.
– Господин Шарль смотрел, как я мадам Сильвию укладываю, а потом сказал, чтобы я к нему в мастерскую зашла. Сказал, что у него на картине руки не получаются, и нужно на живого человека взглянуть, чтобы понять, как надо, а у меня руки хорошие. Он мне велел поставить руки вот так, - Николь приложила один палец к губам в извечном жесте молчания, а второй рукой взялась себе за горло. - Ну вот…
Леруа кивнул, приглашая Николь продолжить.
- Ну, он рисовал, рисовал, а потом сказал, что у меня запястья тонкие, как веточки, можно двумя пальцами обхватить… Ну, обхватил и отпустил.
Николь снова пожала плечами, признавая за семейством д’Эвре право на любые прихоти.
Леруа про себя отметил, что он правильно сделал, оставив портрет в портфеле. Конечно, Николь нельзя было заподозрить в склонности к воровству, зато она, с ее простодушной непосредственностью, обязательно бы спросила, кто эта дама. Туманный ответ «девушка, которой никогда не существовало» подошел людям совсем другого склада, а ей пришлось бы врать о покойной жене…
- У меня больше, чем руки голова болела; гудела, прямо как колокол, из-за этого дыма господина Шарля.
- Господин Шарль так много курит? Трубку? – эта деревенская простушка была источником информации о замке, которым уж точно не следовало пренебрегать.
- Нет, господин Шарль не курит трубку, он курит через трубку, - хихикнула Николь. – Трубку я даже люблю, у меня отец ее курил, и запах мне нравится, сразу вспоминается много… А у господина Шарля там, где он рисует, стоит эта длинная египетская штука.
- Кальян?
- Наверное. Он разок черкнет – и трубку эту берет, дым идет такой густой, аж белый, клубами, завитками, как борода святого Николая… прямо не знаю, как он картину свою сквозь нее видит! – рассмеялась Николь.
Леруа промолчал и опустил глаза на бумаги. Николь тут же торопливо принялась прощаться.
- Ну, я пойду тогда, извините, что отвлекала, вы человек занятой, да и у меня работы вдосталь…
- Иди, конечно, - согласился Леруа. – Вот, возьми на сладкое к чаю, раз ты так не любишь кофе, - улыбнулся он и снова углубился в расчеты.
Николь, проникшись важностью его работы, осторожно, бесшумно прикрыла дверь и удалилась от нее на цыпочках.
Прислуга в замке новая и вопиюще неотесанная… Отчего?
Леруа, взглянув на часы, решил, что и самом деле пришло время навестить управляющего. Они работали долго и плодотворно, на вкус секретаря даже чересчур, но ни одно из финансовых ухищрений мсье Жанно не доставило инспектору таким затруднений, как письмо, которое он принялся набрасывать вчерне, вернувшись в свою комнату.
Его извечная тяга к справедливости снова дала о себе знать. Надо было что-то исправить в мире – перенести человеческую жизнь с одной чаши весов на другую.
Николь нечего было делать здесь.
Подобным порывам Леруа никогда не отказывал.
По совести говоря, у него не было друзей, которых можно было бы обременить неожиданной просьбой. Правда, были клиенты, которые оставались ему должны. Не задумываясь больше над формулировками, он взялся за перо, время от времени проговаривая про себя обрывки фраз.
«упоминали, как трудно найти прислугу… в глуши наткнулся на бриллиант… крайне нездоровая атмосфера… немного обтесать… я, как старый холостяк, не могу… ваша супруга с её талантом пробуждать в людях лучшее… ваш комедийный талант… словно персонаж одного из ваших блестящих водевилей… останетесь довольны».
И он адресовал свое письмо мсье Надалю в Париж, остров Сен-Луи. С супругами Надаль он познакомился в 1818 году, будучи в своем официальном качестве, по весьма неприятному и запутанному делу об отягощенном долгами наследстве. Семейство разделилось на две части, каждая хотела побольше денег и поменьше прилагающихся к ним долгов, и через несколько лет скандалы привели их в суд.
Мсье и мадам Надаль вели себя в той чреватой многочисленными осложнениями ситуации со спокойным достоинством, черпая поддержку друг в друге. На том процессе инспектор сделал то, что он считал своей работой, а супруги Надаль – ценнейшей услугой, и переубедить их не удалось. Вспомнив об этом теперь, Леруа решился потребовать от них ответной услуги: принять в их гостеприимный дом Николь.
- Надеюсь, они не примут ее за мою незаконнорожденную дочь, - проворчал он, посыпая письмо песком.
Покончив с этим, Леруа решил навестить старичка библиотекаря.
И тут ему пришлось столкнуться с неожиданностью. Находясь на галерее второго этажа, он заметил выходящего из библиотеки Жана д’Эвре. Вот уж кого он не рассчитывал здесь застать! Пожав плечами, Леруа спустился вниз.
Мсье Герье сидел на прежнем месте, но Леруа он поприветствовал с десятой долей той горячности, с которой вчера приглашал его зайти. Тем не менее, он любезно предложил Леруа чашечку чаю, пояснив, что специально взял его на кухне в расчете на визит господина инспектора.
- Я видел, как от вас выходил младший д’Эвре, - заметил Леруа, присаживаясь. – Не ожидал увидеть его здесь.
- Да! Это было очень любезно с его стороны! Очень, очень любезно, - эхом самого себя повторил Герье.
- И что же он взял почитать? – полюбопытствовал Леруа.
- А почему, собственно, вас это так заинтересовало? – скрипучим, раздраженным тоном спросил Герье.
Леруа снова пожал плечами.
- Банальное любопытство, только и всего, - примирительным тоном сообщил он. – Мне очень понравилась та книга, что я взял у вас вчера.
- Да, Беранже совсем неплох, хотя иногда чересчур вульгарен, - мсье Герье с готовностью поддержал тему поэзии.
Разговор шел рывками, скрипя при каждом повороте, как несмазанная телега, вчерашняя непринужденность исчезла бесследно, и потому, когда библиотекарь на минутку откланялся, Леруа только вздохнул с облегчением. Леруа уже решил, что, когда Герье вернется, он, не затягивая беседу, попрощается и вернется к себе. Естественно, он не мог не задаться вопросом, что послужило причиной такое перемены в поведении мсье Герье…Мысль, что эта перемена и визит Жана д’Эвре оказалась связаны, показалась ему интересной, но бездоказательной.
Дожидаясь Герье, он встал с кресла и прохаживался между полок, почти бессознательной приближаясь к той самой, где была собрана «библиотека злодейства» де Бенажа; и, наконец, вытащил первую попавшуюся книгу. Это оказалась именно «Жюстина, или несчастья добродетели».
И вдруг Леруа показалось, что стеллажи рванулись ввысь, к неосвещенному потолку, доводя инспектора до головокружения, что темнота сгущается и грозится его раздавить…
Книга легко открылась в его руках, доказывая, что ее не раз читали.
Леруа пролистнул страницы, но замер и снова открыл форзац. На первой странице не было экслибриса – ни экслибриса Арно, и какого-либо другого.
А ведь Бенаж был яростно жаден до обладания книгами, и свой первый, тогда еще на меди, экслибрис, заказал, едва только стал студентом. Он обожал помечать книги, он будто становился богаче в собственных глазах; а после того, как студент Фример, насмехаясь, объяснил ему, что «ставить экслибрис на книги, которые ты еще не читал, все равно, что назвать своей женщину, в чьей постели ты не успел побывать», он помечал им только книги прочитанные. Леруа стал открывать другие книги со злополучной полки; «120 дней Содома», «Путешествие Бриза-Тесты», «О тайных знаках на теле» … и везде первая станица была девственно чиста.
Податной инспектор, подумав, взялся за другие полки – редко, но экслибрис мелькал.
- Вы ищете что-то конкретное, мсье? - вернувшийся библиотекарь удивился его бешеной активности. - Вас так взбодрил ваш чай?
- Нет, - Леруа едва успел снова улыбнуться, - Просто столько знакомых книг, но в роскошных новых нарядах; например, монография Гаспара де Прони у меня была с оторванной обложкой… У вас отличная библиотека, мсье Герье!
Польщенный библиотекарь закивал. Леруа выбрал из предложенного ему «легкого чтения» томик комедий Мельвиля и тепло распрощался со старичком.
Возвращаясь в свою комнату, Леруа пытался сохранить хладнокровие, пока его мозг с привычной точностью и скоростью следовал цепочке выводов.
Арно не покупал и не читал этих книг, а, значит, - рассуждал Леруа, - все эти тома поставлены для отвода глаз. Наверняка они появились в библиотеке за достаточно короткий промежуток времени между убийством и обыском. Значит, эти книги у кого-то в замке были под рукой, кто-то их читал, это собрание из глубоко личной библиотечки… - Леруа глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться.
Кто мог обладать такими специфическими интересами, достаточной суммой денег для того, чтобы вырядить дешевую порнографию в переплеты классики, знанием немецкого и английского? Кто поставил эти книги в библиотеку?
Ответ легко дался Леруа. Шарль. Меткий стрелок.
Но зачем?
Этот вопрос был чуть сложнее, но возможно, - подумал Леруа, - стоило взглянуть на то, что Шарль д’Эвре получил в результате. А Шарль, благодаря своему выстрелу, вернул замок в семейную собственность и подарил сестре немалое состояние де Бенажа. Были ли свидетели той погони с секирой, того якобы спасительного выстрела, кроме членов семьи? Был ли между ними сговор? А найденные в комнате тела – в самом ли деле в их смерти повинен де Бенаж? Скорее всего, да.
Но и в этом случае, - лихорадочно рассуждалЛеруа, - ничто не отменяет возможной провокации. Возможно, мадам Сильвия обнаружила тайник намного раньше и без свидетелей в лице разгневанного мужа. Возможно, благодаря отличной выдержке, она не стала падать в обморок возле статуй, а пошла и поделилась своей находкой с братьями. И тогда, на семейном совете, было принято решение…?
Но она могла просто разоблачить де Бенажа, обратившись к главе здешней полиции, мэтру Гийому, показать ему комнату, дождавшись, когда муж уедет…
Леруа давно встал с постели, он зажег свечу и снова сел за стол, выводя на бумаге затейливые линии сухим пером.
Почему же она не захотела это сделать? – размышлял Леруа. Возможно, просто решила, что так надежнее, - почти сразу нашел он ответ на свой вопрос. Смерть – это всегда надежней, чем аресты, допросы... А для убедительности подкинуть книги, чтоб сразу разбудить неизжитые суеверия и уничтожить желание задавать любые вопросы. Зачем, если все ответы – вот они, на поверхности! Практичное решение вполне в духе д’Эвре, насколько Леруа успел в них разобраться. А пыточные приспособления – сколько лет они пылились там, в подвале, с каких времен?
Или он напрасно пренебрегает бритвой Оккама, ищет сложное объяснение там, где все давным-давно приняли простое? Может, развившаяся за годы службы подозрительность, наконец, перешла все пределы здравого смысла? Конечно, раньше она всегда оправдывала себя, но все же, все же…
И – весьма интересная деталь – что же было с ним в библиотеке, что за наплыв тьмы? Он ведь так давно привык, что кроме Справделивости, его никто не тревожит, а тут книги будто ожили…
Несмотря на крепкую нервную организацию, эти вопросы довольно долго мешали Леруа заснуть. Он успокоился, только составив примерный план действий, который, по его замыслу, должен был подтвердить или опровергнуть его фантастичные подозрения.
Глава 2. Уместность ностальгии
Расспрашивать в чужом доме новонанятую прислугу илибеспокоить хозяев своими догадками, основанными на воспоминаниях двадцатилетней давности, было бы совершенным верхом глупости.
Но ведь кроме замка, была ещё и деревня. Утром следующего дня Леруа заявил, что ему необходимо прогуляться, а заодно и отправить письмо. Никто его не удерживал, а секретарь Жанно, казалось, едва смог утаить вздох облегчения. Первым пунктом в своем полусерьезном походе за истиной Леруа поставил знакомое из документов имя: мэтр Гийом, глава местной полиции.
Идя по улицам Поммерэ, он то и дело сталкивался с любопытными взглядами и сам в свою очередь с интересом рассматривал низкие и широкие дома, затейливые флюгеры на крышах, неработающий фонтан с покосившейся нимфой, держащей в руках кувшин. Подойдя поближе, он увидел, что лицо нимфы все в рытвинах, вероятно, от пуль.
Двухэтажный дом на площади мог похвастать невысокой и толстой башенкой, где размещалось отделение полиции (четыре человека от силы, - прикинул Леруа) и архив. Именно там, в скромном, густо пропитанном ароматами табака кабинете, инспектор и нашел мэтра Гийома. Высокий, с изрядным брюшком и могучими руками, он был занят тем, что следил, как безусый юнец в форме, кашляя и отплевываясь, опустошает стакан какой-то мутноватой жидкости. Когда тот закончил, мэтр, не слушая возражений, налил еще.
- И второй, быстро! И третий! А теперь марш домой, спать!
Мальчишка послушно побрел к выходу, неуверенно поздоровавшись с Леруа. Теперь они с мэтром Гийомом остались в кабинете вдвоем.
Мэтр посмотрел на прилично, но совершенно немодно одетого гостя с изрядно побитым жизнью портфелем в руках, сухим невыразительным лицом чиновника, и безошибочно его поприветствовал:
- Доброе утро, мсье инспектор!
- Доброе утро, - сдержанно кивнул Леруа в ответ, не удивляясь такой проницательности. Что в замке, что в деревне, вероятно, не осталось ни одного человека, который не знал бы о приезжем инспекторе, а уж совместить лицо с должностью…
- Вы, верно, не понимаете, что тут только что было?
- Не откажите в разъяснениях, - согласился Леруа.
- Этот паренек, Жан, сегодня ночью своего первого убил. Тут недалеко облава была, один идиот торговца зарезал, в разбойники решил подаваться. Но – идиот. Вернулся домой за едой и теплой одеждой, не захотел зимой в лесу мерзнуть. А тут мы, а он принялся дубиной махать, вместо того, чтобы пойти по хорошему… Вот Жан его на штык и принял, строго по уставу.
- Не сомневаюсь.
- Но вы же не это выяснять пришли? – басовито хмыкнул Гийом, и в глазах его промелькнула настороженность, совершенно не вяжущаяся с его простецким обликом и манерой речи. – Я могу чем-то помочь? Да вы располагайтесь, - спохватился он. - Тут у нас по-простому…
И верно. Стол, полдюжины стульев, длинная скамейка у стены – вот и вся обстановка. Дальше, в тупичке коридора виднелась дверь с решеткой на маленьком оконце. Узилище, надо полагать.
- Я буду очень благодарен, если вы ответите на несколько вопросов о семье д’Эвре. И о том… трагическом происшествии.
- Хм, несколько вопросов… - и в глазах мэтра Гийома, разменявшего четвертый десяток лет, проскочила смесь недоверия иусталости. Надоели ему вот такие «вопрошающие», и столичный чиновник с непонятными полномочиями тоже, естественно, не обрадовал. Кто знает, какие у него связи, и что будет, если отказаться удовлетворить его любопытство. Пожав плечами, мэтр Гийом, видимо, решил идти по пути наименьшего сопротивления.
– Неужели в свободное от работы время статейки кропаете? – все же подпустил он шпильку.
- Нет, - кротко ответил Леруа.
- Покойного я знал мало, - предупредил его Гийом.
- Я хочу узнать не про него, - Леруа уселся на скрипучий тяжелый деревянный стул, - Меня интересуют нынешние владельцы замка Моро. Вы их хорошо знаете? Я не нашел в бумагах, сколько вы уже занимаете этот пост…
- Этот пост я занял пятого фрюктидора, года республики…
Леруа поперхнулся.
- Однако, вы тут явный долгожитель.
- Бывает, - не без удовольствия согласился полицейский.
- Что делала семья все это время?
- Ну… Тяжело им было. Их первое время Рошмон, лакей старый, который ферму от их деда получил, содержал, потом умер. Какие-то деньги приходили, уже при первом консуле, потом все заглохло, видать родственник какой умер, и остались они на ферме втроем. Но друг за друга крепко держались, не оторвешь. Шарль, как старший из мужчин, сразу кинулся деньги зарабатывать. С самой мелкой торговлишки начал, чуть не на себе товар таскал. Все, что из города к нам привозят – все готов был доставить. Братец при нём, хотя временами его батрачить отправляли – больше проку. Сестру они работать не отпускали – хозяйство вела.
- И в столицу не подались?
- Пока братья сопляками были – чего им там делать? Золотые с мостовых собирать?
- Тоже верно.
- Понемногу на ноги встали, Шарль лавку открыл, ту, которую сейчас Лозо держит. Жениться хотел, но только не здесь, не в деревушке. И что-то у него не срослось…. Н-да… Словом, после того, как император англичанам блокаду объявил, они уже вполне достойными гражданами были. К Сильвии многие сватались.
Гийом недовольно скривился, и Леруа решил, что сам он вряд ли стремился взять в жены такуюдевушку, но просватать кого-то из родственников – вполне возможно.
- И что, всем отказывала?
- Она тогда уже хотела в замок вернуться. Спесь свою дворянскую в карман спрятала, но если человек чего по жизни задумал, того не спрячешь. Первой павой в округе была, остальные на неё равнялись, дурочки. И вот, выскочила. Удачливая – и замок её, и голова на месте осталась…
- А Шарль?
- Что Шарль? Он как торговцем стал, так по жизни и пошёл. Я хоть и в глуши живу, но таких повидал, что дворянин, то сын фермера, а жилка одна… К старости капиталец приличный скопят, будут на ренту жить. У Шарля, конечно, вечные незадачи с женитьбой имелись. Претензии-то у него по сватовству были как у аристократа, владельца замка, а выйти за него были согласны только те, кого и делец устраивал…
Леруа задумался. Гийом тоже помолчал.
- Что-то мне подсказывает – неспроста вы, мсье, этим делом интересуетесь. Не из чистого не отягощенного корыстью любопытства. Что же вас не устраивает в семействе д,Эвре, что вы не поленились сюда прийти?
- Скажите, мэтр Гийом, этот вот новобранец, которого вы сейчас накачали вином – лет через двадцать, он сможет вспомнить вкус?
- Может, и вспомнит, - пока не понимал полицейский.
- Но вот вы окажетесь рядом, и вдруг услышите, что тот будет врать, как его отпаивали лучшим бордо. Не этим, - Леруа напоказ принюхался, - домашним, а из бутылки, что в погребе двадцать лет стояла. Про штыки и бандитов многие врут, и это, можно сказать, естественно, а вот когда начинают врать про такие мелочи…
- Врут все, мсье, и по любому поводу. Так вас смутила какая-то мелочь, и вы постарались найти объяснение позаковыристей? Простое вас не устраивает?
Леруа подумал… и решил сообщить правду, выяснить, как на неё отреагирует местный страж закона.
- Мы с Арно де Бенажем вместе учились в Сорбонне, когда он ещё был Бенажем без всяких «де». Мы дружили.
- А!
- Не виделись двадцать лет, - спокойно уточнил Леруа.
- Ага… - Гийом налил себе выпить. - И теперь вас смущает такой меткий выстрел в голову?
- В числе прочего. Я не спешу делать выводы, но мне кажется, что в этом деле есть некоторые странности… Но я почти ничего не знаю. Газеты врут, в замке молчат. Вы должны были видеть все своими глазами…
- Если вы хотите оправдать своего друга, то на это мало шансов, говорю сразу. Я был там самое большее через час после того как Шарль нажал на курок. Тело, свидетели, пистолет – все мне сразу показали, со всеми я переговорил. А, главное, тела.
Четыре такие маленьких тела, скрюченных, с поджатыми руками и ногами внутри статуй каких-то там артемид и креатид. Они стояли в потайной комнате, и в самих статуях имелись тайники, в животах, – с большими стеклянными колбами. Все покойные жены вашего Арно как на подбор.Серьги в ушах. Сильвия все рассказала – она зашла в кабинет мужа, увидела вход в комнату, и заглянула туда, когда он снимал часть торса. Тот забыл закрыть дверь. Закричал, погнался за ней. Трое из прислуги видели, как гнался. В личных вещах нашли жидкости для бальзамирования…
- Их могли принести, что ли?
- Статуи? Такие большие и тяжелые? Втайне от слуг? – полицейский саркастически ухмыльнулся.
- Это в любом случае происходило втайне от слуг. Кстати, они все были местными?
- Не все, пятерых де Бенаж привез из Парижа. И один из них подтвердил погоню с топором.
Леруа вскочил и неравно зашагал из угла в угол. Его сухое угловатое лицо было так не приспособлено для эмоций, что казалось, будто гигантский богомол готовится выступать в трагической роли.
- У вас бывает так, что не сходится баланс? - вдруг задал он вопрос Гийому.
- Всегда. Тяжело с арифметикой.
- Так вот у меня уже скоро сутки как не сходится. Когда ехал сюда, был уверен, что Арно просто сошел с ума.
- Такая охота рыться?
- Да, - твердо ответил Леруа.
- Хм, - с явным сомнением мэтр Гийом открыл и закрыл крышку чернильницы, будто думал, выпускать ли туда облако тьмы, - У него была любовница, Жюли Мальво, она жива и сейчас. Невеликого ума особа. Днем по хозяйству возится, вечером лёжа зарабатывает, если желающие находятся. Будь у неё чуть побольше храбрости, давно бы в столицу укатила и сгинула бы. А так ни рыба, ни мясо. Расспросите её.
- Благодарю вас, я так и сделаю.
Дом брата и сестры Мальво действительно находился на самом отшибе, за третьим или четвертым поворотом дороги, когда другие здания в деревни, кроме шпилей церкви, давно скрылись из виду. Но Леруа было не привыкать к продолжительным пешим прогулкам.
Он рассматривал дом Мальво, не пытаясь скрыть свое любопытство, хотя на первый взгляд тот ничем не отличался от своих собратьев в деревне. Дом был очень стар, наверняка в нем сменилось не одно поколение жильцов; в его стенах змеилось несколько широких трещин, две ступеньки крыльца стерлись и почти слились в одну, буйно разросшийся виноград заплел окна. В стоящем нараспашку кривобоком сарае был кучами свален всякий хлам. Однако крыша просто пламенела новой черепицей, труба была сложена из не успевшего потемнеть кирпича, да и ставни с рамами выглядели совсем новенькими.
На двери красовалась начищенная до блеска латунная ручка.
Из крестьянского хозяйства былвиноград, яблони или сливы с редкой кроной и несколько опустевших к ноябрю грядок под окнами.
На стук Леруа открыл хмурый заспанный хозяин. Он смотрел на гостя недовольно, но без интереса, а Леруа рассматривал его с тем же изучающим любопытством, что и дом.
Мешки под мутно-серыми глазами, небритость столь давняя, что уже переходящая в бороду, и солома с перьями, прилипшая на штаны из набивного жаккарда. К штанам явно недоставало ливреи, а если слуга так себя запустил, то, значит, он уже бывший слуга. Из тех, кого уволила мадам де Бенаж.
- Мне надо видеть Жюли Мальво. Я от мэтра Гийома, - сообщил Леруа.
- И что, так срочно? – ухмыльнулся мужчина.
Леруа показал свой лучший «обличающий» взгляд – такой бывал незаменим при внезапных ревизиях, и замораживал сердца трусливых казнокрадов.
- Надо так надо, - смешался Мальво. - Жюли, к тебе гость!
- Дурак, я по делу, - инспектор отодвинул к стене коридора незадачливого хозяина и прошел на кухню, откуда доносился стук посуды.
Жюли было лет двадцать пять. Она была неплохо сложена, со множеством щедрых, приятных глазу округлостей, но вот её лицо особой привлекательностью не отличалось. Тусклые жидкие косы неопределенного цвета были изрядно растрепаны, словно она заплела их два или три дня назад, да так и оставила. Одетая в потрепанное и засаленное домашнее платье, она готовила пирожки, сноровисто раскладывая по «лодочкам» мясную начинку. Медный таз, висевший на стене за её головой, превращался в гротескное подобие нимба.
Леруа, чтобы не запачкать костюм мукой или не измазаться копотью от горевшей печи, встал чуть поодаль.
- И чего надо? – спросила она неожиданно приятным голосом, низким медовым контральто, едва повернув голову.
В Жюли проглядывали остатки живости и грациозности, которая присуща молодости, но теперь на пороге стояла непритязательная зрелость, с блеклым цветом лица, плохими зубами и обвисшим декольте.
- Глава здешней полиции прислал меня уточнить некоторые обстоятельства.
- Спохватились… - она утерла лоб тыльной стороной ладони.
- Вы знаете, о ком я буду спрашивать.
- Я с ним только раз пять или шесть была, ужа давно, - скучным голосом она начала проговаривать явно заготовленные ответы. - Пил много, любил кальян покурить, помешивал туда какую-то гадость. Потом сидел и улыбался, будто истукан.
В коридоре, не решаясь вмешаться в беседу, топтался братец Мальво.
- Он давал тебе большие деньги?
- Ха, какие там большие, разошлось все давно.
- Насколько давно?
- Не поняла.
- Когда он посещал тебя в последний раз? – инспектор достал блокнот и сделал вид, что готов записать ответ.
- Да месяца за два до того, как ему взбрело в голову топором помахать.
- А дорогие подарки он тебе делал – сережки, кольца, цепочки?
- Мсье, у нас брать нечего, сами видите.
- Но тогда, может быть, он сожалел о деньгах? У него не было приступов скупости «купил вот, а оно подешевело»?
- Ха-ха, - она вытерла руки о передник. - Старый хрыч любил деньги, но ему больше нравилось их тратить. Ко мне он ходил из скуки, когда за то заплатил и за сё заплатил, и давать большие деньги на одно и то же совсем не хочется.
- Чего-то особенного не требовал?
- Дурень вы всё-таки, как вас там, мсье Леруа, - усмехнулась Жюли. - Он хоть и тронулся мозгами, но тайну свою посмотрите сколько лет хранил. Думаете, не понимал, что если он мне о чем-то таком-эдаком намекнет, то это в два дня по всей деревне разнесется?
Инспектор про себя усмехнулся – простота людская порой кажется умнее всяческих предусмотрительных рассуждений.
- Разве что… - немного замялась Жюли.
- Да? – подался вперед Леруа.
- Он меня петь заставлял. И сам со мной пел.
- Что, прямо во время…? – Леруа немного растерялся.
- Да нет же! – расхохоталась Жюли. – Сразу после. Деревенские всякие песни и еще эту, на латыни, заставил со слуха выучить, хотя у самого голоса не больше, чем у козла было… Смеялся много.
-…и еще он обожрал весь дом. Когда приходил, так по две буханки хлеба уминал. Вино, даже самое дешевое, хлебал из горла. Еще любил ветчину с перцем. Специально денег давал, чтобы свинину и пряности по отдельности покупали. А он уже перчил в своё удовольствие.
Это была ностальгия в чистом виде. Леруа вычеркнул самый главный вопрос из списка своих сомнений: друг молодости не сошел с ума, не растратил весь свой разум по дебитам и покупкам. Если у человека за душой такая тайна, и ветер тьмы надувает паруса его жизни, то ему не с руки идти за простенькими перчеными радостями к деревенской потаскухе, и получать от них самое искреннее удовольствие.
- А по деньгам за все время, во сколько ты ему стала?
- Ой, мсье, не считала я.
Дом говорил о сумме куда лучше своей хозяйки. Хотя инспектор не увидел здешнего «будуара», однако общую цифру уже примерно представил.
- Но ты его почти наверняка скрягой ославила, чтоб не завидовали, - заметил Леруа. - За два дня и на всю деревню…
- Как можно такое? – она фальшиво ужаснулась.
Будущие пирожки были сбрызнуты маслом и на противне отправлены в печь.
- Ну раз так, советую вам с братом хоть немного заняться хозяйством. Надо же чем-то обеспечивать себя в старости.
- С такими разговорами идите-ка к Жерому, он как раз сейчас в подходящем настроении. Все вам объяснит, заслушаетесь.
- Всего хорошего, - Леруа откланялся. - Мсье Мальво…
- Чего вам, инспектор? И зачем сюда пришли? Наследство высчитываете? Стараетесь? – Жером вяло улыбнулся и, прислушиваясь, тряхнул бутылку. Там оставалась едва ли треть содержимого.
- Находите это неправильным?
- Да, черт подери. Эту дуру должны были зарубить, я сам видел. Он же гнался за ней, она визжала как свинья, звала своего дорогого Шарля, споткнулась на лестнице. Еще чуть, вот совсем же чуть-чуть, и он бы её зарубил!
- Что же плохого в том, что мадам Сильвия выжила? Ах да, вам теперь придется работать на земле. Весьма почтенное занятие, - сообщил Леруа
- Вот сами бы и работали. Что, никогда не хотелось? – набычился Мальво.
- До свидания, - Леруа резким движением распахнул дверь.
Эта семейка была гротескной сатирой на нынешних обитателей замка. Леруа удивился, что Сильвия терпит таких на своей земле.
Леруа, задумавшись и не замечая этого, брезгливыми жестами принялся отряхивать одежду.
Что до той информации, что ему удалось выяснить, то все прояснилось и одновременно запуталось еще больше. Инспектор уже не сомневался, что в превращении Арно для всего мира в Синюю бороду присутствовал точный расчет. Но удалось ли осуществить всё так, как это было задумано? Стал бы брат так рисковать жизнью сестры? Леруа оборвал нить рассуждений – желудок намекал ему, что приближается обеденное время, а последние годы ему плохо удавались размышления натощак.
* * *
Если обед прошел спокойно, то к вечеру в замке стало многолюдно – мадам де Бенаж давала званый ужин. Гости в большинстве своём знали друг друга много лет, приехав обменяться сплетнями и показать наряды, копии с парижских полугодовой давности; и потому, увидев новое лицо, весьма назойливо стремились с ним побеседовать.
Инспектору не улыбалось весь вечер изображать клоуна – отшучиваться и рассказывать анекдоты из жизни министерства. Он несколько раз односложно ответил, вошел в привычный образ равнодушного ко всему, кроме цифр, калькулятора, и его быстро предоставили самому себе.
Леруа постарался продолжить свое наблюдение за братом и сестрой, но рассмотреть их было трудно: Сильвию закрывали от постороннего взгляда поклонники, а Шарля, хоть и не столь назойливо, осаждали девицы. Особенно среди них выделялась одна привлекательная рыжая и белокожая мадмуазель в ярко-розовом платье. Она была одета богаче других и обладала самым пронзительным голосом, а так же самым высоким ростом.
- Мсье Шарль, а вы выполнили свое обещание? – кокетливо спросила она.
- Спешу вас обрадовать, - безукоризненно галантно ответил Шарль и внезапно жестом фокусника раскрыл перед ее глазами большой пышный веер с вызолоченными планками. Леруа со своей близорукостью не мог рассмотреть, что же было на нем изображено, только смутно различал зеленые и голубые тона.
- Я трудился на ним не меньше недели, - улыбаясь, сообщил Шарль и с легким поклоном вручил его рыженькой. Та приняла веер с некоторой растерянностью.
- А почему вы выбрали именно этот сюжет? - кокетливо обмахиваясь подарком, спросила она.
- О, это очень просто, - снова улыбнулся Шарль. - Эта башня символизирует вашу возвышенную натуру, а бабочки возле нее - ваш тонкий вкус и изящество.
- Ах, как же я сразу не догадалась! - восхитилась мадемуазель, - как тонко и точно вы разобрались в моем характере, - понизив голос, добавила она.
Зато её мать в черном тюрбане, расшитом жемчугом, поняла насмешливый намек, если судить по негодованию в косом взгляде на Шарля д’Эвре. Более интересным инспектору показалось другое: одновременно с мадам на Шарля недовольно посмотрела Сильвия, и этот взгляд он заметил и ответил на него легчайшим пожатием плеч; тем не менее, под её пристальным взглядом он предложил рыженькой мадемуазель руку, и в столовую они прошли вместе. Видимо, Сильвия очень хотела оставить брата здесь, привязать его навсегда к замку браком с представительницей местной аристократии. А Шарль, судя по обеденным разговорам, не хотел жить нигде, кроме Парижа. Интересно, кто выйдет победителем? – гадал Леруа, усаживаясь за стол.
Им было подано превосходное рагу из оленины в винном соусе. Со всех сторон неслись блаженные вздохи и завистливые похвалы искусству творца этого кулинарного шедевра.
- Сильвия, ваш повар - просто чудо! - громко сообщила та самая мадам в черном тюрбане. - Вы просто заставили меня вспомнить Версаль! Настоящее блаженство!
- Когда-то он служил в парижском особняке моего отца, - охотно ответила Сильвия. - Потом был вынужден уехать. И когда я его отыскала, он работал в особняке Буало и стряпал ужасных, целиком зажаренных кабанов, и естественно, с большой охотой согласился перейти к нам на службу.
- И за небольшую плату, наверное? - с привычной бесцеремонностью поинтересовалась мадам, звякнув огромными рубиновыми серьгами.
Нетрудно было догадаться, что она является одним из столпов местного высшего общества. Сильвия в ответ только улыбнулась.
- Если вам понравилось рагу, оставьте в себе силы для десерта, - вмешался Шарль, обращаясь сразу и для мадам, и к ее дочери. - Будет совершенно необыкновенный торт, я лично делал к нему наброски и чертежи.
- А зачем вам могли понадобиться чертежи? - удивилась дочка.
- Вы сами все увидите, - пообещал Шарль, намеренно разжигая в гостях любопытство.
Сильвия тем временем решила вовлечь Леруа в беседу
- Вам понравилась наша библиотека? - лукаво спросила она. - Конечно, наше собрание не идет ни в какое сравнение со столичными домами.
- Зато вам очень повезло с библиотекарем, - заметил Леруа. - Мсье Герье живет ради книг. Жаль, что он так быстро уехал, я бы с радостью побеседовал с ним еще.
- Да, нам самим было жаль его лишиться даже на такой короткий срок, но он сразу выговорил для себя условие, что на рождественские праздники непременно должен быть с семьей.
- Я думаю, что и вы в какой-то мере являетесь его семьей, - заметил Леруа. - Он сам мне об этом говорил.
- Да? Очень мило с его стороны, - улыбнулась Сильвия. - А вы, я знаю, брали прочитать последнюю книгу Сен-Симона? Что вы о ней думаете?
- Книги? - вмешался в разговор один из поклонников Сильвии, молодой человек с пышными усами и густым румянцем, явно недовольный тем, что хозяйка вечера столько внимания уделяет пожилому чиновнику.
- Почему же Вы не спросите об этом меня? Вы же знаете, дорогая Сильвия, что я просто обожаю читать! Я готов читать все, что угодно!
И вдруг Сильвия взглянула на Леруа с быстрой, как молния, заговорщицкой улыбкой. Леруа просто не смог не улыбнуться в ответ, уголки губ с некоторой задержкой, вызванной непривычной работой, сами поползли вверх; но Сильвия уже отвернулась и заговорила о чем-то необязательном с соседом справа.
Наконец объявили обещанный десерт, двери распахнулись, и четверо лакеев на массивном серебряном подносе внесли огромный торт.
В первый момент Леруа не успел разглядеть его толком, только удивился странной, асимметричной форме, похожей на полуразрушенный лестничный пролет; когда же торт водрузили на стол, он увидел, что это не лестница, а полукруг с скамьями в три яруса, покрытыми черной и белой глазурью. На них сидели марципановые фигурки, каждая ростом с ладонь.
Кондитер сделал их так искусно, что они сидели в совершенно естественных позах, с разными чертами лица, но с общим выражением. Их взгляды были направлены в одну точку, где должна была стоять трибуна, а стояла гильотина, точнее, ее миниатюрная, но точная в каждой детали копия, и сталь скошенного лезвия холодно отблескивала.
И внезапно Леруа понял, что на гильотину смотрят съедобные копии Дантона, Марата, Робеспьера, с карикатурно увеличенными чертами. Были еще Кутон, Сен-Жюст, даже старик Мирабо угодил в эту компанию.
Он негромко кашлянул, вслушиваясь в объяснения Сильвии для гостей, что "каждый может выбрать революционера себе по вкусу и поступить с ним как полагается".
- Это как же? - довольно громко проворчала мадам в черном тюрбане, возможно, недовольная тем, что торт почти полностью скрыл от ее дочери Шарля дЭвре.
- Позвольте вам продемонстрировать, - радушно улыбнулась Сильвия. Её изящная ручка в непритворной задумчивости зависла над головами кукол и, наконец, остановилась на герцоге Эгалите. Сияя, она укладывала подвижные конечности куклы в коленопреклоненную позу, когда ее руку вдруг перехватил Шарль.
- Убери пальцы из-под ножа, - тихо сказал он, Леруа пришлось напрячь слух. – Вдруг замок сорвется.
- Что за глупости, Шарль! - недовольно ответила Сильвия, но куклу всё же отдала.
Шарль, против обычая, разместил Эгалите лицом вверх, подведя его шею точно под опускающееся лезвие.
- Вы знаете, так казнили их отца, - шепнула Леруа соседка. – Он сам пожелал видеть все…
Сильвия вместе с остальными гостями взволнованно следила за руками Шарля.
Лезвие со свистящим вздохом упало, и отрубленная головка покатилась в крошечную корзину, а из желейной шеи медленно выступил густой и сладкий красный сок.
Шарль галантно поставил корзинку с головой герцога среди бумажных цветов у тарелки сестры, затем подал блюдце с телом обезглавленной куклы.
Сильвия изящно принялась за десерт, ножичком разделив куклу на части и макая их в густо-красный сок, как в подливу.
Шарль весело узнавал пожелания гостей,
- Тальена, я хочу Тальена!
- Марата!
- Демулена!
Передавая тарелочки все дальше по столу.
- Головы можно оставить на память, как скромный сувенир, - объяснила Сильвия, промокая губы белоснежной салфеткой и протягивая корзинку мадам в черном тюрбане.
- Мсье Леруа, а кого вы выберете? - весело спросила она у инспектора.
-В самом деле, выбирайте! - подхватил её брат. – Осталась почти вся Директория. Кого вы хотите съесть?
- Я предпочел бы съесть гильотину, - подумав, без намека в сухом скрипучем голосе на юмор сообщил Леруа.
- Но ведь она настоящая! - в первый раз за все время вмешался в разговор Жан. - Её нельзя съесть.
- В этом то и дело, - вздохнул инспектор и, чтобы не выделяться, положил себе на десертное блюдце часть скамьи. Выражение на лице у Сильвии он не понял, зато его сухопарая соседка снова оживилась и конфиденциально спросила Леруа.
- Я слышала, что это самое последнее парижское развлечение, верно?
- Было последним, когда я уезжал, - скупо подтвердил Леруа. - Не ожидал встретить здесь подобное.
- Думаете, в провинции вы всегда обречены на второй сорт? - обиженно уточнила дама.
- Вовсе нет, - поспешно отказался Леруа, глядя на Сильвию с Шарлем.
Что ж, кажется, сегодня он получил доказательства тому, что Шарль не стал бы подвергать жизнь своей сестры опасности; доказательства, может, не слишком веские для беспристрастного наблюдателя, но лично для Леруа более чем удовлетворительные.
Леруа ещё раз оглядел стол. Гости, старательно копировали хозяйку, они с неподдельным удовольствием и весьма оживленно разделывались с десертом. А господин инспектор внезапно вспомнил сказки, которые любил в подпитии рассказывать одноглазый баварец, бывший за повара в их роте. Теперь в замке Синей бороды весело пировали выросшие Гензель и Гретель.
Глава 3. Ради кого?
В комнату, которую он привык называть своей, Леруа попал уже глубоко за полночь, и, не раздеваясь, сразу лег. Он вспоминал события прошедшего дня, старательно удерживаясь от того, чтобы провалиться в сон. Лучшим средством от этого для Леруа были размышления.
Он вспоминал злорадную речь Мальво, вспоминал серьёзность, с которой Шарль перехватил руку Сильвии, оберегея её даже от намека на самую пустячную опасность…нет, брат не стал бы так рисковать жизнью сестры. Погоня была настоящей, Арно обезумел и хотел убить свою жену… а Сильвии просто повезло, как все и говорили. Да, из того, что он успел узнать, оставались неувязки и несостыковки, те же книги, например… но когда это жизнь обязана была быть полностью логичной? Леруа, как истый логик, понимал это даже лучше других. Сброшенная с души тяжесть заставляла его улыбаться в темноте.
Мысли, уже не связанные с убийством, плыли, как осенние листья по темной воде, попадая в водовороты и завихрения и снова выбираясь из них… наблюдая за их кружением, Леруа постепенно погружался в сон… и вдруг это кружение перестало быть приятным, в ушах снова до звона зашумело, и сердце застучало быстро и надрывно.
Застонав, Леруа перекатился на бок, подтянул колени к подбородку, обхватил их руками, да так и замер, скорчившись. Головокружение быстро схлынуло.
Оставаясь на боку, он закрыл глаза, но не для того, чтобы заснуть – Леруа старательно, с мучительным напряжением прислушивался к себе.
Неужели в нем снова зашевелилось это чувство, возникло это ощущение… не зная более подходящего имени, Леруа называл это жаждой справедливости.
Тот порыв, который заставил его подыскать место для служанки – он был как легкий кашель перед страшной чахоткой. Предвестие бури. Выломанная дверь в разграбленном доме.
Теперь всё начиналось в полную силу.
И при одной мысли об этом Леруа мгновенно охватила глубочайшая душевная и физическая усталость. Тело словно налилось свинцом, голова же, напротив, стала легкой и пустой; в этой пустоте, как назойливая муха, жужжала и билась боль.
Он и раньше чувствовал эту жажду, и всегда действовал сообразно ей, даже если это шло вразрез с его личными интересами, но… Сейчас он с беспощадной к себе ясностью понимал, что не хочет знать ничего об этих убийствах, не хочет открывать эту дверь. Пусть даже убийство Арно было подстроено – он тоже мертв, мертвецу безразлична его репутация,и нет родственников, которых бы запятнало родство с Синей бородой. Если он вскроет все секреты этого замка, если вдруг все его смутные подозрения облекутся в плоть и виновность Шарля подтвердится… Кому это пойдет во благо? – спрашивал себя Леруа. Никому.
А Сильвия будет заново вынуждена пройти сквозь свой худший кошмар. Этот яркий, жизнелюбивый дух будет сломлен, если Леруа продолжит своё расследование и найдет доказательства. В прошлый раз выжить ей помогла ее семейная гордость и унаследованная от предков стойкость, ее семья; а теперь, если Леруа прав, ей больше не на что будет опираться. Она не заслужила такого.
- Господи, пусть мёртвое прошлое само хоронит своих мертвецов, - монотонно сказал Леруа и выругался сквозь зубы.
При каждом столкновении жизни и Справедливости к нему возвращалось воспоминание о том, где и когда он посмотрел в глаза собственной жажде.
Еще до армии временами его что-то толкало под локоть, он порой встревал в смертельные переделки только чтобы переложить кусок хлеба с одной чаши весов на другую. Это не давало ему расти по службе, отталкивало друзей, ведь большинство людей не любят и не и не умеют быть благодарными.
И Леруа решил, что лучше разобраться с самим собой. Посмотреть в лицо судьбе.
В Испании судьба смотрела в лицо всем.
Он умирал тогда. Почему-то для него было очень важно умереть не в лесу, среди трупов своих и чужих солдат, валяясь в перемешанной с кровью грязи, почему-то он, зажимая рукой рану, пополз туда, где смутно белела полуразрушенная часовня. Может, ему просто хотелось умереть вдали от войны – так далеко, насколько хватит сил уйти от нее. Может, часовня тогда стала для него символом иных стремлений человека, чем стремление убить ближнего своего. Может, потому, что в часовне было самую малость теплее, чем в пронизанном ветром и дождем лесу. Он дополз.
Часовня была заброшена очень давно, не осталось ни следа церковной утвари, только еще крепкая крыша над головой и остатки фресок на стенах: чьи-то скорбные глаза, часть нимба, ухо, поднятая в благословляющем жесте рука. Под этой рукой он и привалился к стене. Жизнь тонкой струйкой просачивалась сквозь пальцы.
Он не знал, для чего продолжает сводить края раны, ведь, даже будь рядом лучший лекарь, он ничего не смог бы поделать – ранения в живот смертельны. «Это несправедливо» - успел подумать он, - «Господи, как же это несправедливо! Несправедливо…
Леруа думал уже не только о себе, он вспоминал войну, чужую глупость, и бездарность, насилие и жестокость, все, за что нужно платить жизнью. «Это несправедливо…» Он бессильно опустил окрашенные красным руки. Перед глазами мелькали цветные круги, и он уже не мог с уверенностью сказать, кто он такой. Он уплывал в небытие, и там было тепло.
- Не хочу, мне еще рано, я еще не расплатился…
- А кому ты собираешься платить?
- И чем?
- Выбирай…
- Выбирай… - голоса стали перекликаться у него в голове, как крики чаек над водой, Леруа уже не мог различить слов, и, проваливаясь вглубь головокружения, он так и не смог выбрать, кому платить. И все завертелось, исчезло в ослепительном сиянии, во вспышке чудовищной боли.
Он очнулся к утру. Леруа лежал, скорчившись, зажимая руками живот, словно его кишки по-прежнему выскальзывали наружу. Но раны не было. Не было даже шрама, только прореха в ткани и пропитанная кровью одежда. И кровь на полу.
Снаружи доносились пьяные голоса испанцев – мародеры делили добычу.
Леруа в ужасе уполз из часовни и плохо помнил, как ему удалось добраться до своих.
Много позже, уже в Париже, он заметил в себе изменения. Когда это чувство проявилось впервые, он понял, что не может поступить несправедливо. Никто не говорит, что он не пытался – он пытался, ведь абсолютная справедливость упорно вступала в противоречие с нормальной карьерой и мало-мальским личным счастьем; но все его отступления возвращались к нему и карали несообразно тяжести поступка.
Постепенно он привык к тому, что давало ему это чувство, смирился с сопровождавшим его одиночеством и даже научился находить в этом холодное удовольствие. Модные нынче разговоры о духовных поисках, о необходимости определиться со своим призванием теперь безмерно смешили его. Он не просто нашел свое призвание, это оно позвало его.
Это превращение далось Леруа нелегко.
Первый год после своего возвращения с войны он боялся выходить на улицу. Опасался ходить на казни. Тяжело было слушать приговоры. Его могло скрутить судорогой и вытянуть, как на дыбе, прямо на рынке.
Потом он научился не замечать обманутых покупателей, детские ссоры, мелкие кражи, оскорбленных любовников. И, наконец-то, он смог работать по-настоящему.
Абсолютно честный податной инспектор не может сделать карьеру, но время от времени честные инспектора совершенно необходимы. Главное, чтобы они умели молчать, знали своё место. А Леруа не волновала карьера, его волновала только справедливость.
Ведь это чувство, эта жажда давно была ему знакома, она была частью его собственной натуры, только теперь стократно усилилась. Его угнетало другое: иногда он и сам не мог понять, почему должен поступить именно так, а не иначе. Тогда он чувствовал себя марионеткой, которуюневидимый хозяин время от времени достает из коробки.
Например, смерть его начальника Мабелена, к которому он был приглашен на обед.
Жена ведь отравила его, он был уверен в этом. Отравила и затем унаследовала все его немалое состояние. У него было множество любовниц, но жена не любила его. Это был брак по расчету, а из брака по расчету не вырастают убийства из ревности и мести. Значит, только корысть. Что же тогда заставило его промолчать, скрыть то, что он видел? Просто ниоткуда нахлынуло нечеловеческое спокойствие и уверенность в том, что молчать – это правильно.
Только полгода спустя он случайно узнал, что все любовницы Мабелена – тоненькие хрупкие блондинки – были как две капли воды похожи на его юную дочь… Но стоит ли делать из этого какие-то выводы, он не знал до сих до пор.
Он знал, что этому чувству, буде оно появилось, не стоит противоречить. Он просто, сжав зубы, надеялся, что он ошибается, что дракон не проснется. И в который раз задал себе вопрос – он раб тайной силы, винтик в её машине, а, может, её жрец или просто попутчик…
* * *
Утром, едва только Леруа успел завершить туалет, лакей передал ему приглашение мадам Сильвии в деловой кабинет. Податной инспектор серьезно кивнул своему отражению.
Кабинет помещался в одной из массивных башен, которые придавали замку столь архаичный вид. Света из пары узких бойниц было совершенно недостаточно, однако Леруа с удивлением обнаружил, что часть крыши в башне сделана из толстого полупрозрачного стекла, и в самом кабинете был стеклянный же потолок.
Мадам Сильвия работала за маленьким секретером, чьи изогнутые ножки и филигранная отделка напоминали о времени Людовика XV. Несколько секунд она, будто не замечала посетителя, увлеченно набрасывая какой-то текст вызолоченным пером. Неровный свет сумрачного утра играл на ее глянцевито-черных, разделенных посередине пробором волосах. На секретере, почти скрываясь за бумагами, стоял сине-белый фарфоровый письменный прибор. Но мимолетное ощущение игры в работу, как на уютных картинах голландцев, исчезало при взгляде на книжные полки - они занимали все стены, и были заставлены книгами по финансам, по лесному делу, по системам каналов, по таможенным пошлинам. Были еще туго набитые папки для бумаг в таком количестве, которого не постыдилась бы приличная адвокатская контора.
Эту библиотеку нужно было собрать и обжить; даже если большая ее часть была собрана еще покойным Арно, инспектор видел, что самые востребованные книги стоят на полках на уровне невеликого роста Сильвии. У окна, с карандашом и записной книжкой в руках, замер Шарль. Он отрешенно бормотал себе что-то под нос, едва ответив на приветствие инспектора.
«Восемнадцать, девятнадцать, двадцать четыре, тринадцать…» Время от времени Шарль останавливался и делал в своей книге пометку. Сейчас он больше, чем когда бы то ни было, походил на обыкновенного дотошного бухгалтера.
Мадам Сильвия отложила перо и улыбнулась гостю.
- Чем обязан столь раннему разговору с вами, мадам? – поклонился Леруа.
- Вы отправляетесь в Париж через час? Мне сказали, что уже закладывают экипаж.
Она не предложила инспектору сесть.
- Действительно отправляюсь.
- И документы готовы? – лишь чуткое ухо могло уловить заинтересованность в её вопросе
- Я бы сказал, что они почти готовы.
- И выведена окончательная цифра налога?
- Мне необходимо уточнить некоторые детали уже в Париже, - Леруа говорил чистую правду. - Сожалею, однако все подданные Его Величества обязаны платить налоги.
- Шестнадцать тысяч, - четко и достаточно громко назвал Шарль сумму взятки.
Леруа удивленно вскинул на него глаза, но промолчал. Он и сам не знал, чему удивился больше: самому факту взятки, сумме или тому, что не почувстовал мгновенного и яростного предупреждения от Справедливости.
- Вы как никогда правы, господин Леруа, это почётная обязанность, - Сильвия движением руки предложила ему садиться.
Леруа осторожно сел, проверяя собственные ощущения. Внутренние весы, как это ни странно, молчали, и что-то подсказывало и даже подталкивало инспектора начать торг.
- Двадцать восемь, - ответил он как бы в пустоту, и тут же переменил тему - Вы знаете мадам, сейчас в столице, в министерствах всё больше используют счётные машинки. Необыкновенная экономия времени.
- Наверное, вот такие? – мадам Сильвия постучала пальцем по горизонтальному металлическому цилиндру, еле видному из-за бумаг.
- Восемнадцать, - Шарль поддержал торг.
- Он нет, мадам, - Леруа вытянул шею и сразу отрицательно покачал головой, - У вас на столе «паскалина», а вот мсье де Кольма готовится пустить в продажу куда более интересные калькуляторы. Двадцать четыре.
- И как же они попали к вам в министерство?
- Двадцать, - снова донесся голос от окна.
- Согласен, - Леруа покрепче ухватился за подлокотники, чтобы, если головокружение все-таки нахлынет, у него была опора. Но наказание все медлило, и сейчас у него не было времени этому удивляться.
- Мэтр Кольма запутался в своих финансовых обязательствах, - печально подытожил инспектор. - Потому что назвать цену это одно, а уточнить, что вы желаете получить за эти деньги - совсем другое. Не правда ли, мадам?
- Разумеется мсье инспектор, точность должна быть обоюдной.
Шарль двумя резкими, быстрыми шагами подошел к Леруа, и так вытянул руку со списком. Перечень основного имущества Сильвии, а так же те суммы, в которые его надлежало оценить. Инспектор было потянулся за бумагой, но Шарль тут же начал отстраняться.
Леруа оценил осторожность семьи д’Эвре. Два свидетеля против одного. Имеющая право подписи особа - ни слова не сказала о взятке. И уж кончено, если инспектор едет в столицу, кто даст ему самую ничтожную улику? Пришлось запомнить цифры как художнику, впечатывающему в свою память удачный пейзаж или выразительное лицо прохожего. Да и не в подробностях дело – главное выйти на конечную стоимость и процент налога.
- Что ж, это будет вполне справедливо.
- Счастливого пути, господин податной инспектор, - она взялась за очередной расчет, давая понять, что аудиенция закончена. Шарль встал за её левым плечом. Ни брат ни сестра не выдали своего довольства, однако оно явственно ощущалось в воздухе, как тонкий цветочный аромат духов Сильвии.
Леруа откланялся.
Один экипаж, второй – в этот раз Леруа мало смотрел в окно и больше чертил в блокнотесвинцовым карандашом непонятные самому себе схемы. Оформление бумаг в министерстве для податного инспектора было сейчас делом второстепенным, ведь он заранее решил «не справиться».
Слуги, та крепкая и слаженная компания парижских слуг – вот что важнее. Их следовало найти быстро, за несколько часов, что для миллионного города было делом мало реальным. Даже для чиновника с репутацией Леруа и тем количеством должников и памятливых клиентов, которым он располагал. Хотя теперь у него была значительная сумма, и дело должно было идти быстрее.
* * *
Леруа не любил свой кабинет в министерстве. Маленький, полутемный, в нём даже в солнечную погоду всегда отдавало сыростью. Новое здание для финансистов только строилось, а таможенникам вообще пока приходилось работать в гостинице; потому, только прочитав циркулярную почту и отдав посыльному несколько конвертов, он пошёл на улицу Регар, в лавку торговца табакерками.
Все неофициальные встречи Леруа проводил там, в задней комнате. Жил он совсем рядом, буквально в минуте неспешного шага, но податной инспектор считал утомительным делом подниматься на четвертый этаж несколько раз в день.
Лавочник был слишком многим обязан инспектору, чтобы всерьез возражать, и к тому же извлекал косвенную прибыль из работы Леруа: постороннему человеку могло показаться, что товар здесь идет нарасхват.
Потому сын лавочника немедленно побежал за мсье Потрю, владельцем агентства для слуг. Возможно, мсье Потрю знал кого-то из совершенно другого агентства, которое и обеспечило найм слуг в замок де Бенажа.
Меньше чем через час появились первые сведения, а еще через два на конторке перед глазами Леруа лежал список адресов. Податной инспектор удивился: это были комнаты в самых бедных секциях столицы. Он даже потребовал уточнений, но посыльный от агентства, заикаясь, настаивал, что это их последние адреса, точнее, последние, о которых известно агенствам.
Сын хозяина лавки и два дальних родственника ювелира отправились по адресам на окраинах, чтобы проверить, живут ли там искомые граждане, а Леруа выбрал улицу поближе.
Отсутствие мостовой и недавние дожди сделали улицу настоящей грязевой ямой. Около самых домов шли дорожки из камней, но и сами двухэтажные строения не выглядели надежным местом для жизни. Даже будучи студентом Леруа постарался бы найти комнату в лучшем доме – пусть бы и пришлось дольше добираться, зато точно знаешь, что крыша не рухнет на голову.
По адресу его ждал гроб.
Слишком уж большим совпадением это нельзя было назвать: бывший дворецкий Бенажа умер еще вчера, и лежать ему в комнате оставалось еще сутки.
- А чего… полежит, никуда не денется, - от безногого инвалида, его соседа, несло сивухой. - Вот мы завтра соберемся, и вшестером его на кладбище и определим, а пока маловато будет, полтора человека на весь дом. И пусть дороги подсохнут.
- С чего он так внезапно умер? – Леруа не оставляли подозрения.
- Внезапно? Черта с два, две недели как мучился. Какая-то с печенью зараза, она давно у него была. Он деньги на докторишек спускал, всё вылечиться ему мечталось. Ага, вылечился, как же. Но в позапрошлый год куда-то нанялся, повезло ему.
- И куда же?
- Да черти его знают куда, говорил, аж под Нант, к нуворишу какому-то. Как его отпускали, всё по шарлатанам бегал, аночевал здесь.
Инвалид понятия не имел, ни о каких покойных женах «Синей бороды» и, судя по всему, газет уже давно не читал. Видно, ему за глаза хватало воспоминаний – въевшиеся в кожу порошинки и медаль за Ваграм говорили о его прошлом почти всё важное.
- А как вернулся, так работы найти не смог, и тут скрутило его.
Инвалиду не хотелось клянчить у визитера деньги, но и выпивки алкал он изрядно. Леруа вытащил из кармана купюру.
- Эээ… не много будет? - тот оглянулся, и быстро спрятал пятисотку.
- Если хочешь упиться до смерти – в самый раз. А так на одежду может хватить, на еду, может, и на эту зиму дров купишь.
Инвалид только вздохнул и поёжился.
Может, и упьётся, подумалось Леруа, но это пусть сам решает. А деньги ощутимо жгли ему руки.
В лавке инспектора уже ждал один из родственников ювелира. Там всё было просто: искомый человек нанялся к какому-то голландцу и согласился ехать чуть ли не в Австралию. Еще два фигуранта были в Париже, но один ушел в запой и сейчас крушил дома мебель, а второй был на службе в каком-то особняке, где устраивали большой праздник. Пятеро его детей не надеялись увидеть отца раньше следующей недели.
Этих людей объединяла только бедность: будь они замешаны хоть в чем-то серьезном, нет, получай они хоть сколько-нибудь приличные деньги за перетаскивание трупов, то ничего похожего и близко бы не наблюдалось. Больной умер бы в палате, под присмотром, пьянчуга спустил бы деньги в приличных кабаках и теперь, протрезвев, искал бы новую работу. А плыть в Батавию – сомнительное удовольствие, слишком велик риск потом всю жизнь ждать очередного приступа малярии.
Значит, следовало идти к доверенному лицу покойного де Бенажа.
Добывать сведенья.
Доходный дом на улице Вентруа отстроили совсем недавно, и расположен он был в высшей степени удачно, всего в паре кварталов от биржи. Цены за найм квартиры были под стать высоте дома – шесть этажей, голова идет кругом, однако многие дельцы,- как известные своей надёжностью, так и скороспело разбогатевшие из молодых да ранних, почитали своим долгом жить именно здесь.
На лестничной площадке Леруа увидел двух судебных приставов, о которых его уже предупредил консъерж, а навстречу ему из квартиры выходил старый знакомый – мировой судья Карно. Он живо улыбнулся податному инспектору, будто знакомому всаднику Апокалипсиса.
Леруа не стал его разочаровывать – улыбнулся в ответ, пожал руку, однако разговор начинать не стал и как можно быстрее проскочил в квартиру с беззаботно распахнутой дверью.
На секунду Леруа замешкался: он словно попал в книжную иллюстрацию, где старательный художник воплощает свой идеал дома. Ни одно проявление индивидуальных вкусов жильца не нарушалогармонию плавных изгибов мебели, абстрактных узоров на персидских коврах, изящного сочетания кованого железа и радужного стекла в свисающей с потолка люстре. Податной инспектор усмехнулся собственной простоте: конечно же, квартира сдавалась вместе со всей обстановкой, с хрустальными вазами на столах (без цветов), и собраниями сочинений в блестящих позолотой переплетах.
- Мсье Дюпон!
- А кто там? – донесся веселый голос.
- Податной инспектор Леруа, - сообщил он в пустоту, чувствуя себя при этом немного неловко.
- Сегодня прям-таки день великосветских визитов, - одна из дверей распахнулась, и деловой партнер покойного Арно предстал во всей красе.
Именно так и выглядят банкроты из «надорвавшихся». Улыбка, насмерть прибитая к лицу, немного трясущиеся руки, винный дух и легкий беспорядок в модной одежде.
- Милости прошу, до завтрашнего дня я еще живу в этой комнате, - он сделал шаг назад и почти рухнул в кресло.
Несколько тощих узлов с пожитками были свалены горкой за восточного вида диваном.
- Представляете, у них в комплекте было несколько отличнейших чемоданов, и я спокойно брал их в деловые поездки, - весело, словно свежайший анекдот, начал рассказывать Дюпон, - Но как только ваши коллеги начали вышибать меня из квартиры, хозяева сразу заявили, что их чемоданами для переезда я воспользоваться не могу. Пришлось купить у них простыни, - Дюпон попытался пнуть ногой один из узлов, не дотянулся и снова расслабленно упал в кресло. Точным движением, не глядя, он ухватил за горлышко стоящую рядом бутылку, но та была уже пуста.
- Пока вместе с кроватями они не сдают намыленную веревку – их трудно обвинять в людоедстве.
- Вы правы, чтоб вас и, кстати, по какомувы делу? Какие подати можно платить с нуля и с величин отрицательных? Следующих кредиторов я жду только через…
- Я не кредитор, - глаза Леруа вдруг потеряли блеск, лицо заострилось и вытянулось еще больше. - У меня есть вопросы.
- Ну и что за вопросы? – в глазах Дюпонаплясали чертики, и ему было все равно, с каким выражением на него смотрят другие люди.
Леруа понял, что простой беседой тут не обойдешься, требуются сильные средстваубеждения. Он достал из портмоне практически всю утреннюю взятку.
- Сколько вам нужно денег, чтобы признать себя виновным в убийстве Арно де Бенажа?
Дюпон уронил бутылку и стал яростно тереть ладонями лицо. Помотал головой. Встряхнулся.
- Я невиновен, - деловой партнер покойника стремительно трезвел.
- Превосходно, - Леруа спрятал деньги обратно, - Тогда давайте подумаем, кто нанял ему таких превосходных слуг.
- Нанял и нанял. Нет в них ничего превосходного – первые имена, которое дало агентство.
- И это хорошо. Но тогда почему ваш благодетель умер при таких небезынтересных обстоятельствах?
- Откуда я знаю!!? – рявкнул Дюпон. – Вляпался, помер, и оставил меня безгроша!
- Без гроша вас оставила Сильвия де Бенаж, - Леруа был само спокойствие.
- И что!!? Прикажете ехать туда и стрелять ей в голову!!?
- Это было бы верхом неосмотрительности, - констатировал Леруа.
Дюпон окончательно протрезвел.
- Вы кто такой?
- Податной инспектор Патрик Леруа, завершаю дело о передаче наследства.
- Что вам от меня надо?
- Подробностей.
- ?
- Мсье Дюпон. Я проверил расходы покойника в последние два года перед его смертью. Арно тратил большие деньги на глупости, но я знаю, что это за глупости, весь этот китайский фарфор, позолота для карет, дорогие лошади, портрет работы Делакруа, статуи работы Гудона и тому подобное.
Мною было учтено всё. И я не обнаружил трат на подготовку убийства, так же, как и выплатза сообщничество, а без них было не обойтись, если бы Бенаж в самом деле совершил все, что ему приписывают. Возникшие у меня подозрения…
- Сколько вы дадите? – перебил его Дюпон.
Леруа был чрезвычайно удивлен – Дюпон не казался ему человеком, способным оговорить себя, пусть даже и за деньги.
- Да успокойтесь, я не собираюсь признаваться, - отмахнулся банкрот, - Сколько вы дадите за полезную вам информацию.
- Тут есть своего рода дилемма, - покачал головой Леруа, - Пока я не узнаю, насколько полезна для меня эта информация, как я могу давать вам деньги? На какую сумму у вас ближайших долгов?
- До конца недели мне надо внести одиннадцать, - глаза банкрота загорелись надеждой.
- Это возможно, - кивнул Леруа.
- Информация о наследнице вас устроит? – Дюпон потянулся было за следующей бутылкой, но собрался, приказал себе не пить.
- О Сильвии де Бенаж?
- Нет. В тот-то и дело, что не о драгоценной Сильвии, - со вкусом произнес Дюпон.
- Здесь и сейчас? А доказательства? – быстро отреагировал Леруа.
- Информация прямо сейчас. Доказательства родства – дело другое.
Податной инспектор решил, что если его и обманет этот молодой нахал, то деньги все равно достались ему легко... Он молча кивнул.
- Уже где-то за полгода до смерти Арно решил, что ребенка от Сильвии он не дождется, и надумал представить свету свою дочку от покойной к тому времени балерины, малютку Шанталь. Но – осторожно. Понимаете, с таким количеством покойных жен, заявлять еще и о мертвой любовнице – моветон. Потому Арно думал переписать дочь на одну из них официальных супружниц. Так и не решил, на какую.
Дюпон оживился, потер руки. Что до Леруа, то он совершенно не удивился еще одному трупу в этой истории.
- Я занимался оформлением документов; не всех, но львиной доли. В итоге, Арно решил, что жены все-таки не подходят, Шанталь слишком хорошо помнит мать. Все было переделано, устроено как нельзя лучше…
- И вы не дали этой истории ход? – напоказ удивился инспектор.
- Если документов нет на руках, то их нет в природе. Старуха заявила мне, что и все сожжет или уже сожгла. Идиотка…
- Почему их нет здесь? – Леруа пока не стал уточнять, что за старуха.
- Потому что идиотка!!! Арно их отнёс – показывать, успокаивать, что не собирается оставлять Шанталь. Заверить, что всё будет нормально. И забыл, а потом записка прилипла к пресс-папье, и я не прочитал её, - сбивчиво объяснял Дюпон, тема была слишком близкой ему и даже более болезненной, чем нынешнее банкротство; либо в сознании Дюпона одно было прочно связано с другим.
- А копии экземпляров у нотариуса? – невозмутимо спросил Леруа.
- У какого? В Париже их многовато, чтобы хватать каждого за глотку… К тому же это не завещание, мсье Леруа, не завещание. Если вы задумали побольше отщипнуть от состояния покойника, то это не слишком подходящий предлог, зубкам не хватит остроты… Это были всего лишь документы о признании отцовства.
- Адрес? – Леруа поднялся из кресла и выложил купюры на ближайший столик,- И, пожалуйста, без ошибок…
Человек с отсроченным банкротством быстро продиктовал название улицы и номер дома.
* * *
Леруа опасался, что не сможет найти мадам Бонне с "опекаемым ребенком" по адресу, который дал ему Дюпон, но ему вдвойне повезло. Во-первых, он легко нашел дом по описанию. Изящный, с двумя «колоннами» эркеров, двухэтажный, совершенно не похожий на те развалины, в которых упокоился дворецкий.Во-вторых, когда он поднимался по лестнице, узкая, неприветливого вида дверь открылась, и из нее вышла сухощавая пожилая дама с корзинкой для покупок.
Увидев Леруа, она замерла на верхней ступеньке, разглядывая его глубоко посаженными серыми глазами. На ее морщинистом, с темной кожей лице ничего невозможно было прочитать, только губы были поджаты в неизменной, как позже убедился инспектор, гримасе недовольства.
- Вы кто такой!? - чрезвычайно громко спросила она. - Что вам здесь нужно!?
Леруа отчетливо назвал свое имя и должность. Губы старухи скривились еще больше.
-Я прекрасно слышу, - отрезала она. - Так что вам понадобилось!? Инспектировать здесь нечего!
- Я, собственно, по вопросам имущества Шанталь Бонне, - осторожно начал Леруа. Отвечая старухе, он чувствовал, как превращается в туго натянутую струну, на которую может повлиять любое слово, цвет, звук. Так обычно бывало с ним, когда он приближался к воплощенной в человеке сути событий, к источнику той жажды справедливости, что призвала его действовать на этот раз.
Он едва успел заметить, как в ответ на его слова лицо старухи будто окаменело.
- Заходите, - пригласила она его, резко развернувшись. - Не будем на лестнице разговаривать.
Леруа вошел и с любопытством огляделся. Неожиданное для ноября солнце заливало просторную комнату радостным светом; а через несколько мгновений становилось ясно, что эту комнату скорее можно назвать пустой, чем просторной. Голые, ничем не украшенные стены, холодные, без ковров полы. Комнату украшала только яростная чистота. Мадам Бонне еще жила в респектабельном районе, но уже вряд ли приглашала к себе гостей.
- Кофе!? - спросила, словно каркнула, мадам Бонне. Ей явно не понравилось любопытство, с которым Леруа оглядывался по сторонам.
- Не откажусь, - невозмутимо согласился Леруа.
К массивному, добротного дерева столу, рассчитанному на десять человек, было приставлено всего два легких, не подходивших по стилю стула. Тот, на который сел Леруа, опасно поскрипывал.
К кофе не было никакого угощения, но сам кофе вышел отменным - густым, черным, крепким, наполнившим ароматом всю комнату и тем самым отчасти вернувшим ей былой уют. Но Леруа уже едва скрывал свое нетерпение.
- Я знаю, что вы состоите опекуншей ребенка семи лет Шанталь Бонне, - сухим скрипучим голосом начал он.
- Опекуншей? - хмыкнула старуха. - Я состою ее бабушкой, и это мой крест на весь остаток жизни. Сперва дочка, теперь внучка.
- Совершенно верно, - охотно согласился Леруа. - Суть в том, что, как я узнал от господина Дюпона, опекаемый вами ребенок имеет законные права на часть весьма существенного наследства; поэтому я прибыл к Вам, чтобы разобраться …
Чем больше Леруа говорил, тем сильнее в глазах старухи разгорался гнев, но она дала ему закончить.
- А, так вы прибыли по поручению господина Дюпона? - почти любезно осведомилась она. - Передайте ему, что он в прошлый свой визит полностью убедил меня забыть об этом наследстве и о "крайне сомнительных" правах, - старуха словно выплюнула эти два слова.
"Значит, Дюпон сперва старался выслужиться перед новой хозяйкой и припугнул старуху, - мысленно заключил Леруа. - Надеюсь, не настолько, чтобы она уничтожила документы, в его интересах было не перестараться и сохранить этот козырь…" Словно прочитав его мысли, старуха более сдержанно добавила:
- Пожалуй, лучше всего уничтожить эти документы при вас и прекратить такие визиты.
- Уничтожать - не нужно. Дайте мне на них взглянуть, - мирно попросил Леруа. Старуха снова заколебалась. Было заметно, как сильно ей хочется приказать непрошеному гостю убираться прочь, но она прожила слишком долгую жизнь, чтобы поддаваться первым порывам гнева, каким бы праведным он не был.
- Сейчас принесу, - наконец прошелестела она и быстро вернулась с дешевой жестяной шкатулкой в руках, покрытой яркой росписью. Мадам Бонне поставила шкатулку перед Леруа.
- Все здесь, - сухо сообщила она и снова неподвижно замерла напротив него.
Леруа погрузился в изучение. Вскоре он убедился, что документы обладали несомненной подлинностью; он даже без труда, едва подпись де Бенажа оказалась перед его глазами, вспомнил, как Арно отрабатывал ее на скучных лекциях. Да, это была именно она, до последней вычурной завитушки.
На отдельном листке был записан адрес нотариуса.
- Поскольку Арно де Бенажу уже исполнилось пятьдесят, когда он официально признал свою незаконную дочь Шанталь, она имеет право не на одну пятую наследства, а на всё – целиком и полностью, - наконец заключил он. Старуха тревожно сжалась от его слов.
- Да, обладает, обладает, а что его воля, когда он уже покойник. Я это понимаю и против воли живых никогда не пойду, - торопливо заверила она его. - Я же говорю, можете их сжечь.
- Это было бы верхом глупости, - веско заявил Леруа. - О факте наличия этих бумаг сейчас знают только три взрослых человека. К счастью, нынешние владельцы замка не входят в их число. Безусловно, эта ситуация может измениться в худшую строну. Однако вы должны понять, что если вы избавитесь от документов, даже если прилюдно сожжете их в камине замка Моро, то нисколько не обезопасите этим свою внучку.
Она смотрела, не понимая.
-Вам просто не поверят, - вздохнул Леруа. - Не поверят, что нигде не существует второй или даже третьей должным образом заверенной копии. С документами они никогда не смогут избавиться от сомнений. Намного надежней избавиться от претендента на наследство; и поэтому вы должны как можно тщательней хранить бумаги, - укладывая документы обратно в шкатулку и протягивая ее старухе, заявил Леруа.
Старуха только недоверчиво покачала головой, поджав губы еще больше; она даже не прикоснулась к шкатулке.
- Это как в шахматах – есть пешка, и есть ферзь, – продолжал объяснять Леруа. - Можно сразу взять ферзя, но почти наверняка подставиться под удар пешки. Потому что если ваша внучка умрет, документы попадут в уголовный сыск, в газеты, куда угодно.
- Иесли бы я действительно представлял нынешних владельцев замка, то непременно бы согласился уничтожить бумаги, - добавил он. – Хотя бы для того, чтобы посмотреть на ваши дальнейшие действия.
- А если вы не по её поручению, то с чего сюда пришли? С чего бы это министерству было дело до того, кто наследник? Ему лишь бы налоги платили, разве не так?- выпалила старуха.
- Но это несправедливо, - спокойно возразил ей Леруа.
- Ну и…? - начала было мадам Бонне, но тут же осеклась, - Шанталь! Иди спать! - строго прикрикнула она.
В дверном проеме, вертя в руках куклу, стояла сероглазая девочка лет шести, одетая очень тепло. При одном взгляде на нее у Леруа в голове вразнобой зазвонили колокола. Он наконец понял, для кого он должен восстановить справедливость, и это знание принесло ему спокойствие. Леруа даже не сразу сообразил, что мелодия, которую он слышит, - незатейливый нежный мотив - издает кукла в руках девочки, а не звучит просто в его голове.
Фигурка в пышном платье с поднятыми вверх ручками медленно покачивалась из стороны в сторону в такт негромкой музыке к вящему удовольствию своей хозяйки. Шанталь, услышав приказ мадам Бонне, только помотала головой и подошла ее ближе, с любопытством рассматривая Леруа. Тот молчал, ему очень редко приходилось иметь дело с детьми.
- Какая у тебя красивая кукла, - наконец заметил он. - Можно взглянуть?
Девочка, поколебавшись, протянула ему куклу, не сводя пристального взгляда с Леруа.
Блестящие, медового оттенка волосы куклы были настоящими, заплетенными в косы и уложенными в сложную прическу; улыбающееся фарфоровое личико было искусно раскрашено. Еще Леруа заметил, что с платья тяжелого бордового атласа были аккуратно спороты все кружева и усеивающие прежде ткань жемчужины, а вместо них старательно пришиты простые цветные ленточки и яркие дешевые бусы.
- Это очень дорогая кукла, - заметил Леруа.
Неожиданно на лице мадам Бонне появилось что-то вроде улыбки, и она ответила:
- Это ее любимая кукла.
- Это подарок, - одновременно с ней серьезно сказала Шанталь, и, смутившись под взглядом бабушки, поспешно скрылась.
Мадам Бонне вздохнула.
- Дочка моя всегда была дурочкой, - неожиданно сказала она. - Но Шанталь на нее уже сейчас не похожа.
- Только толку с того? - словно спохватившись, добавила она, снова погружаясь в свой пессимизм. - Марта жила бестолково и умерла бестолково, попала под дилижанс; хорошо только, что я на нее никогда не полагалась и работы не бросила, когда она уговаривала… Ну а нам пока камин топить нечем.
Леруа уже встал. Словно вспомнив что-то, он достал и выложил на стол четыре банковских билета по тысяче франков.
Мадам Бонне непонимающе смотрела на деньги.
- Этого должно хватить, пока я не доведу дело о передаче наследства до конца, - сообщил Леруа, словно не замечая её испуг. - Только не меняйте свой адрес, чтобы я мог вас найти.
Глава 4. Размен вслепую
По форме второй приезд не слишком отличался от первого, бесконечно расходясь с ним по сути. Если в первый приезд Леруа был четко уверен в своих несложных обязанностях, а семья д’Эвре пребывала в некотором волнении, ещё не зная, встреча с каким диковинным чудищем им предстоит; то теперь хозяева замка были убеждены, что знают все намерения инспектора, продиктованные низменной корыстью, а Леруа, возвращаясь, чувствовал себя так, слово из наземного мира погружается в подводный, заполненный сумеречным светом, с обитателями, чьи образы и мысли разительно отличается от обитателей солнечного мира.
И еще поменялось ощущение времени – его вдруг стало нехватать, как на бегу не хватает воздуха. Причем всём. Не успел метр Дюпон дать ему адрес, как в дверь постучали и очень юный – пусть и хорошо одетый – поручитель ростовщика, некто Гимар, с порога заявил, что требует закрыть вексель на три тысячи франков. Казалось, что он учуял деньги, как волки чуят свежую падаль.
Леруа не придал большого значения тому, что на этот раз карета приехала спустя два часа, а не немедленно, тем более что он скоротал это время в интереснейшем разговоре с хозяином гостиницы; или что ручку его дорожного сундучка подхватили в последний момент, сперва позволив ему думать, что он будет взбираться по широкой мраморной лестнице, обремененный всеми своими пожитками, под насмешливыми взглядами братьев и сестры.
Но нет - насмешку не довели до крайности, и, пожалуй, такой тонкости он был обязан именно мадам Сильвии. Даже Шарль не позволил себе ничего, кроме слегка окрашенной ехидством реплики "Я вижу, вы оценили наше гостеприимство?", на что Леруа своим сухим голосом ответил "И очень высоко".
Зато, под вечер оказавшись в своей комнате, он в полной мере оценил и прочувствовал смысл выражения "холодный прием". Комната постепенно остывала – не протопили одну из печей двумя этажами ниже, и каменная кладка, вместо того, чтобы согревать, высасывала тепло из пальцев.
Ночью Леруасмог заснуть, только одев еще две рубашки; поверх одеяла он уложил свой дорожный костюм и, забравшись в постель, сжался в попытке сохранить тепло. Утром он увидел другие перемены в отношении к нему хозяев замка - вместо приглашения на завтрак он получил сам завтрак в свою остывшую, как ледник, комнату. Правда, кофе, благодарение Богу, был горячим.
Принесла завтрак Николь; по-видимому, только она одна искренне радовалась возвращению Леруа, о чем и поспешила рассказать.
- Ой, как же вам здесь не рады! - весело заявила она.
- И ты, Николь? - полюбопытствовал Леруа.
- Да вы что, я то как раз да, я рада, и очень, но я вот слышала, как мсье Жан обещал вам руки с ногами местами поменять, чтобы вы быстрее отсюда укатились, - хихикнула Николь, видимо, представив себе эту занятную картину.
- И что же ему мсье Шарль ответил?
- Сказал, что лучше бы Жан пригласил вас на охоту, но вы, "к сожалениюююу", - передразнила Николь тягучие аристократические интонации, - уже отказались.
- Да, действительно, - пробормотал Леруа. – Гмм… Николь…
Он снова вспомнил о своем письме Надалю, но, поколебавшись, решил ничего не говорить девочке, пока он не получил определенного ответа. Впрочем, у него уже начал складываться план, как действовать в случае отказа; потому что Леруа с нарастающей тревогой чувствовал, что Николь, с ее искренностью и простодушной болтливостью, не должна находиться в замке, это место подходит ей даже меньше, чем она ему.
- Да? - поторопила его Николь, увидев, как глубоко Леруа погрузился в размышления, или "остекленел", как она выразилась.
- Тебе следует поменьше говорить о том, что ты слышишь, - наконец решился Леруа.
- Но вам-то можно, правда? - беззаботно отмахнулась она. - Ой, чуть не забыла сказать! Мадам ждет вас после завтрака в своем кабинете и просит не задерживаться.
- Не волнуйся, я не заставлю ее ждать, - заверил Николь Леруа.
- Ну и хорошо, - хмыкнула Николь. - Тогда я пойду? - добавила она и не обманулась в своих ожиданиях, получив очередные десять франков.
- Как я рада, что вы вернулись! - уже за порогом искренне сообщила она. - Я так скоро новое платье куплю!
* * *
Леруа поспешил разделаться с завтраком и отправился на встречу к вдове. Тусклое предзимнее солнце даже утром не давало достаточно света, и сегодня в кабинете мадам горело несколько свечей в канделябрах, и царил приятный аромат пчелиного воска. Переменчивый теплый свет ложился на неизменный ворох бумаг на столе, на тонкие пальцы с розовыми ноготками, мягко обрисовывал лицо в тяжелой раме черных волос. Сильвия улыбнулась ему.
- Доброе утро, мсье Леруа.
- Доброе утро, - сдержанно поклонился инспектор.
- Прошу вас, садитесь.
Она несколько театрально вздохнула.
- Я думаю, что мне нужно было лично заняться этим с самого начала, не передоверяя Жанно. Всегда ведь лучше делать свои ошибки, чем расплачиваться за чужие недостатки, верно? - мадам Бенаж приподняла брови.
- Полностью с вами согласен, - подтвердил Леруа, устраиваясь в кресле.
- Давайте начнем с самых серьезных оплошностей...
Намеки, угрозы, шутки, одинаково легко срывающиеся с ее губ и легко тающие в теплом воздухе. Изящно выстроенные попытки мадам Бенаж выяснить его намерения разбивались о самую искреннюю готовность Леруа проделать всю работу заново, исправить все допущенные ранее недочеты. Да, из министерства, опередив возвращавшегося инспектора буквально на пару часов, пришло официальное письмо, с требованием «уточнений». Да, это письмо не могло быть направлено без участия Леруа. Ну и что? Он ведь просто желает лучше сделать свою работу. Это напускное простодушие раздражало вдову все больше и больше, движения рук перестали быть такими плавными, в голосе вместо меда зазвучал хрусталь.
Но она искусно сдерживаясь, не позволяя улыбке покинуть лицо.
А Леруа, наблюдая за этими переменами, внутренне забавлялся, снова вспоминая роскошные многоцветные иллюстрации в сборнике сказок. Художник был неправ, изображая мачеху как уродливую черноволосую ведьму.
Ведь настоящая мачеха, - думал Леруа, - та, что сумела женить на себе безутешного богатого вдовца, наверняка была очаровательна, и умела гневаться так, чтобы это не наносило ни малейшего ущерба ее красоте.
Да, разговор с мадам Бенаж и в самом деле доставил Леруа удовольствие, но от разговора с ее братом он ничего подобного не ожидал, и не обманулся. Это ожидание изрядно испортило ему день, ведь Шарль нашел его только вечером в библиотеке. Леруа как раз раскрыл книгу, помеченную экслибрисом Арно.
- У вас хорошая библиотека, - поприветствовал его Леруа.
- Надеетесь, что она станет вашей? – с особой четкостью выговаривая каждое слово, спросил Шарль д’Эвре.
- Не трудитесь изображать удивление, прошу, - фыркнул он и сел в кресло, вынуждая Леруа последовать его примеру.
- Вы сами сегодня дали понять, что вам нужно нечто большее, чем деньги, - сообщил он, и все же был удивлен, когда Леруа невозмутимо кивнул в ответ.
- Вы, безусловно, правы, - согласился инспектор и захлопнул книгу.
Шарль несколько принуждено улыбнулся.
- Даже не знаю, чем больше восхищаться – вашей смелостью или вашей неосмотрительностью, - добавил Шарль и замолчал, видимо, ожидая расспросов от собеседника, но так и не дождался и поэтому был вынужден продолжить сам.
-Я не знаю, как вам пришла в голову мысль, что вы можете получить от нас больше, чем уже получили. Но я вижу, что вы уже проделали серьезную работу в этом направлении.
Леруа не спешил отрицать своих заслуг, и кулаки д’Эвре на мгновение сжались.
- Я понимаю: в армии вас обошли и с деньгами, и с титулом, карьера в министерстве тоже не сложилась, и вы решили, что разбогатеть никогда не поздно, - любезным тоном рассуждал д’Эвре дальше.
- Но неужели вы могли хоть минуту всерьез думать, что министр финансов Лекуэн, который переживал все ужасы эмиграции, посмотрит сквозь пальцы на то, что участник наполеоновских кампаний, какой-то мсье, вымогает взятку у потомственных дворян?
Несмотря на риторический тон задаваемых вопросов, д’Эвре, казалось, всерьез ждал от Леруа ответа, но тот снова промолчал, рассматривая переплет.
– Когда неудачник отчаянно пытается вырваться из своего круга, на это забавно смотреть – но недолго, - усмехнулся д’Эвре. - Зрелище затягивается, и вы становитесь утомительным. Вы беспокоите мою сестру.
- Я мог бы уже сейчас сообщитьминистру о том, что вы специально затягиваете дело. После этого... мне будут интересны три вещи: успеете ли вы собрать вещи, прежде чем вас уволят, как быстро сопьетесь, и что с вами сделают журналисты. Но пока я не хочу этого делать.
- Потому что тогда неизбежно всплывет дело Синей бороды, и имя мадам Бенаж снова появиться в газетах рядом с моим, - услужливо добавил Леруа.
–Для парижских домохозяек она опять станет «бедной, несчастной женщиной», - уточнил он.
У д’Эвре дернулась щека, но он сдержался.
- Именно так. Поэтому я предлагаю вам то, чего вы совершенно не заслуживаете.
- И что же это? – скучающе спросил Леруа.
- Вы добросовестно и точно заканчиваете свою работу как можно быстрее, приносите извинения и убираетесь прочь со всеми необходимыми документами. И больше не возвращаетесь – никогда.
Леруа открыл рот, собираясь что-то сказать, но д’Эвре снова его перебил.
- Полученную от нас сумму, так и быть, можете оставить себе, - брезгливо сообщил он.
- А вы что-то хотели сказать?
Леруа кашлянул, пожевал губами, вздохнул…
- Я согласен со всеми вашими предложениями, - полушепотом, словно у него внезапно сел голос, сказал инспектор.
Услышав это, д’Эвре встал и, не прощаясь, вышел из библиотеки.
Глядя ему в спину, Леруа размышлял о том, действительно ли он разглядел хорошо скрытый за презрением страх, или ему показалось.
Тем не менее, Леруа прекрасно понимал, что угрозы Шарля были реальны и очень весомы, а, следовательно, господину инспектору нужно было поторопиться.
* * *
Когда Леруа проснулся, ночь еще не вполне уступила свое место утру. Дождь, который вечером безуспешно пытался убаюкать Леруа, за ночь набрался сил и превратился в сильнейшую грозу, которая беспрестанно хлестала в окна водой и ветром.
Такая погода весьма располагает к тому, открыв глаза и вглядевшись в мрак за окном, снова закрыть их как минимум на полчаса, но раздумья Леруа, вернувшись, навалились на него куда тяжелей, чем пуховое одеяло, и быстро прогнали сон.
Через несколько минут, инспектор, сидя за столом, снова мысленно подбирал аргументы для своей встречи с Гийомом. Что-то подсказывало, что убедить Гийома в виновности хозяев замка - не главное, главное - убедить его действовать. Захочет ли он пойти на такой риск, если справедливость для него, как и для большинства людей, остается абстрактным понятием? Глядя на погоду за окном, он понял, что о пешей прогулке не может быть и речи. Придется брать карету в замке, платить кучеру…
Леруа взялся за свою рутинную работу, он искал и исправлял в документах тщательно продуманные им самим ошибки. Привычное занятие успокоило его куда больше, чем он мог на это рассчитывать, и только чувство голода вернуло его к действительности; Леруа взглянул на часы и понял, что Николь давно должна была принести завтрак. "Опять намекают, что мне здесь не рады?" - предположил Леруа; правда, это плохо вязалось с вернувшимся в комнату теплом, зато хорошо согласовывалось с непоследовательной женской мстительностью. "Придется спуститься на кухню, надеюсь, они не откажутся продать мне хлеб, сыр и яблоки" - пожал Леруа плечами.
Где кухня, он уже приблизительно знал, и отправился туда за провизией.
В коридорах было сумрачно, неуютно и очень сыро, по ним, как целая стая привидений, веял ледяной сквозняк, и Леруа заторопился еще больше.
Он спускался вниз по длинной витой лестнице, и звук его шагов разносился вперед и вниз гулким, как в колодце, эхом. Он остановился только один раз: когда в стенах он заметил глубокие острые зарубки. Леруа медленно провел по ним пальцем: их глубина ясно говорила, что в тот вечер Арно был в дикой, слепой ярости.
Из оцепенения Леруа вывела барабанная дробь, которую выбили капли дождя по полу где-то недалеко внизу. Дождь и ветер были слышны даже слишком отчетливо, и Леруа понял, что пролетом ниже гроза ухитрилась разбить окно.
Женский крик - заполошный, отчаянный.
Леруа перепрыгивая через три ступеньки, миновал поворот, и увидел, что окно действительно разбилось, и несколько оставшихся в переплете осколков ощерились, как зубы. А внизу, под окном в нелепой позе скорчилась Николь. Стеклянные осколки поблескивали на полу, на ее волосах, руках, на покрытом темными пятнами платье. Свободно хлещущий внутрь дождь разбавлял цвет крови на полу. Обширная лужа уже осторожно подступала к первой ступеньке. Рядом с ней валялся поднос с разбитой посудой, и жутковатой пародией на происходящее из длинного серебряного носика кофейника падали густые темные капли.
Какая-то из поварих, пожилая, неопрятная женщина, продолжала кричать. Но Леруа слышал её всё хуже.
Он видел, что большинство осколков только разрезали одежду и слегка оцарапали руки, но один, по какой-то несчастливой невероятной случайности вонзился в шею Николь и моментально, как скальпелем, рассек сосуд.
Ладони чистые - значит, она не пыталась зажать рану и мгновенно потеряла сознание, - заключил Леруа. Он никак не мог набраться решимости подойти к телу. Он видел много крови, но здесь, в мирное время, так нелепо и внезапно… раскат грома на мгновение оглушил его, но привел в чувство. Он заметил, что рядом с телом на стене есть несколько тоненьких потеков - там, куда ударила струя из рассеченной артерии.
Он все-таки сошел со ступеньки и склонился над Николь, повернув ей голову вправо. Осколок легко выскользнул из раны, упав на слипшиеся, потемневшие от крови волосы. Леруа вгляделся в раневую поверхность и вздрогнул. Осторожно он приподнял руку Николь с глубоким порезом на предплечье, затем осмотрел остальные раны. Все они были приблизительно одной длины и глубины. Леруа разогнулся и бессмысленно уставился на испачканную кровью стену.
Леруа видел, как перерезают людям глотку, он сам держал в руках нож и знал, что кровь, освобождаясь из своего хрупкого хранилища, под давлением отчаянно работающего сердца бьет фонтаном, забрызгивая все вокруг. Стена должна была быть просто залита кровью. Если только она не осталась на убийце, который напал сзади, полоснул по горлу ножом, а потом втиснул осколок в рану. От этого в ней и остался двойной след.
- Это что, он убил!!? – окрик над ухом.
Инспектор оглянулся. Слуги толпились на лестнице, и жались к стенам, кричал Жан.
Толстая повариха, не в силах сказать хоть что-то отчётливое, только замотала головой – «нет».
- Это не похоже на убийство, - снизу, со стороны кухни уже подошел Шарль, - Смотрите – стекла, окно. Бедняжке просто не повезло.
Слуги согласно закивали. Жан отступил на полшага.
Леруа ощутил, что будто гигантский бритвенно-острый маятник качается в коридорах замка. Это неощутимое присутствие грядущей справедливости уже случалось с ним несколько раз. Но сейчас совершенно не хотелось разбираться в своих ощущениях.
Леруа медленно снова нагнулся над Николь и осторожно закрыл ей глаза. Неслышно, одними губами, произнёс.
- Я знаю, кто тебя убил, девочка, - тихо сказал он. - Наказание будет справедливым.
Но Николь уже не было ровно никакого дела до справедливости.
- Надо позвать полицию, - только и сказал он.
- О, не выйдет, - в голосе Шарля ощущалось даже какое-то разочарование, - Старина Гийом сегодня в отъезде.
Леруа смотрел на его одежду, на руки – на них не было ни следа крови, да он и не успел бы сменить одежду… так же, как и Жан, который сейчас с жадным любопытством рассматривал тело.
Леруа понял, что напрасно он все время на роль главного игрока примерял Шарля. В самом деле – кто мог знать замок лучше Сильвии – он мог понять еще из рассказов Герье… понять, чем на самом деле могла быть тайная комната…
Только теперь все сошлось, и теперь надо было разбираться, что ее выигрыш значит для Леруа.
Из всех похорон, что видел Леруа в мирное время - это были самые быстрые.
Шарль сказал две или три фразы о «прискорбном случае», приказал слугам не плести сплетен, не болтать лишнего. В ответ - лишь молчаливые кивки.
Тело унесли, слуги начали расходиться.
- Да, инспектор, похороны будут сегодня в полдень, вы можете прийти.
Леруа ничего не ответил.
Меньше чем через два часа началась церемония. Шел мелкий, моросящий дождь. Пара садовников или лакеев – Леруа не знал их в лицо – спешно докапывали могилу. Не больше дюжины человек жались к ближайшим деревьям.
- Мадам Сильвия пришла с ней проститься… - вздыхала какая-то старушка, судя по запаху пряностей, работавшая на кухне. - Вспомнила Кодетту, её покойную матушку.
Остальные собравшиеся не поддержали разговора. Заколоченный гроб стоял в двух шагах, и как-то не хотелось умиляться состраданию мадам де Бенаж. Шарль – он единственный из хозяев присутствовал на похоронах – был в мыслях где-то далеко. Отчим, пришедший с маслобойки уже к отпеванию, растеряно молчал, а обе сестры плакали. От полиции был тот самый впечатлительный юноша-новичок, которого Гийом тогда напоил и отправил спать – парнишка так старался выглядеть серьезным и значительным, что ничего не слышал. Даже падре Себастьян сосредоточенно листал молитвенник и явно не хотел поддерживать разговор. И старушка продолжила рассказывать, уже сама себе, как хозяйка замка приказала обрядить Николь в одно из своих платьев – малышка так любила наряжаться, так пусть хоть так исполнится её мечта. Жаль, после отпевания, их всех услали готовить, и как хорошо было бы…
- Готово, ваша милость… - крикнул из ямы садовник. Второй «могильщик» как раз помогал ему подняться наверх.
- Взяли, осторожно… Да, вот так… – вот уже веревки выскользнули из-под гроба и осталось только забросать его землей.
Падре прочёл очень короткую молитву. Отчим растерянно кивнул – и заработали лопаты.
Шарль ушел почти сразу. Начали расходиться слуги. Священник увёл отчима –сочувственно говорил о божьем милосердии, о рае, и о том, что надо жить дальше.
Леруа был не тем гостем, которого могут пригласить на поминки, пусть даже и самые скромные – и так получилось, что он остался у могилы последним.
В сгущавшихся сумерках он смотрел на могильный холм и никак не мог понять – что еще было неправильным в этой смерти?
* * *
Было самое начало ночи: добропорядочные обыватели легли спать, чтобы завтра увеличить своё благосостояние, а разбойники еще не потеряли надежду подловить кого-нибудь простака.
Податной инспектор и полицейский мало походили как на тех, так и на других. Да и сидели они не в каком-нибудь трактире, а в участке.
- …но я же видел, лицо у неё чистым было, не изрезанным. Зачем гроб закрытый, зачем такая спешка? Могли бы вас подождать.
- Могли бы, - полицейский имел все основания для недовольства. Тело предали земле раньше, чем он успел вернуться и попрощаться с родственницей – её покойный отец приходился ему двоюродным братом, - а также провести хотя бы формальное следствие.
- А еще эта история с потайной комнатой, - оживленно заговорил Леруа. – Я ведь еще тогда, из разговора с Герье, мог бы понять, в чем дело. Естественно, ее заложили!
- Ты это о чем? – недовольно нахмурился полицейский.
- Тайная комната… кто должен был о ней знать – нувориш, который отхватил себе замок, или семья, которая жила в нём десять поколений?
- Ну, если так спрашивать… А почему Бенаж не мог заказать постройку этой комнаты? Как раз чтобы не отставать от аристократов? – задал логичный вопрос полицейский.
- Поэтому её и замуровали – чтобы не было так заметно, что это не новодел, а секрет одного возраста с замком! – заявил Леруа. – Предположим, что с фермы в замок был тайный ход, о котором Бенажу никто не спешил рассказывать. Это только предположение, да, - согласился Леруа в ответ на невысказанные соображения полицейского, - но оно очень хорошо согласуется со всей остальной историей. Детки повадились навещать отчий дом, убивать и сводить с ума тех, кто поселился там, не имея на то никакого права… Я думаю, это они довели его вторую жену до самоубийства, сводили ее с ума «голосами»…
- Но почему тогда Бенаж оставался жив-здоров? До определенного времени… - хмыкнул Гийом. – Неувязочка…
- А вот его убивать было бы крайне непрактично. Убив его, они не вернули бы замок, в нем бы просто сменился хозяин. Сначала нужно было, чтобы Сильвия вышла за него замуж - вот они и избавлялись от конкуренток….
- И вы думаете, Сильвия передавила их всех? – по интонациям полицейского было не разобрать, всерьез он спрашивает или с иронией.
- Припомощи братьев, я думаю. Потом все-таки добилась своего, вышла за Арно и стала готовить декорации для маленького домашнего спектакля, И ведь тела мало было выкрасть из склепа и обработать, их надо было хранить, проверять, ухаживать за ними…Я не знаю, для чего сначала предназначались эти статуи, но для их замысла подошли просто идеально… - Леруа говорил словно бы даже с восхищением.
– И почему ты думаешь, что именно она все это затеяла?
- Жан это самостоятельно проделать бы не смог – он бы с первого раза попался на какой-нибудь глупости. Второй брат, наш благоразумный негоциант, слишком рационален для таких фокусов. Он бы без затей сыпанул Арно в суп побольше мышьяку. Нет, это придумал человек, который получал от сложности этой многоходовки самое искреннее удовольствие… А Сильвия всегда любила играть в шахматы.
- Думаете, это было представление, всё было разыграно? Я помню Сильвию храброй девчонкой, но такой риск…
- Надо различать декорации для спектакля и само действо, - терпеливо продолжал объяснять инспектор, - Редко всё получается, как задумывают, а импровизации на сцене почти всегда от проблем с суфлёром. Думаю, Арно нашел головы раньше, чем хотела Сильвия. Это ведь он застал её в комнате, когда она навещала своих кукол… Если бы ему хватило собранности и хладнокровия – он бы попросту задушил её, а потом пристрелил бы братцев. Да если бы ей чуть меньше повезло, и он просто был бы сейчас жив – мы бы наблюдали громкий процесс, с вонью на всю страну. Но Арно сообразил, кто свёл в могилу его женщин, от ярости схватил первое, что попалось под руку, и погнался за Сильвией…
Теперь полицейский слушал его очень внимательно.
- Если бы мадам де Бенаж остановилась на муже, всё это были бы пустые рассуждения в память о покойном друге. Интрига герметична. Но тут мы возвращаемся к закрытому гробу. Несколько лет губить всех своих соперниц, потом обрабатывать их тела, хранить, как залог своего будущего триумфа… Сильвия давно стала охотницей на людей, и решила, что коллекцию надо не только оберегать, но и пополнять. Ну чем ей могла помешать Николь? Разбила любимую вазу? Вытащила из шкатулки ожерелье с брильянтами? Что такого должна сделать служаночка, чтобы бить её ножом? А у Шарля и у Жана была чистая одежда и руки – они прибежали буквально через минуту. И угол удара говорит о том, что его нанес человек еще ниже ростом, чем Николь… а много таких в замке найдется?
Гийом всё больше мрачнел.
- И даже если с телами это чистой воды предположение, есть по крайней мере еще один человек, которого наша обожаемая Сильвия попытается убить. Наверняка. Это дочка Арно.
- У него всё-таки остались дети?
- Я сам видел его дочку. Сходство лица есть, документы имеются. Сильвия просто ничего не знает о ней, иначе бы та не протянула столько месяцев. Или вы представляете её в роли заботливой мачехи?
- Она не выпустит замок из родовой собственности, - кивнул Гийом. – Сама замуж больше не хочет, но рано или поздно женит Шарля на девице Рожиссар, дочке старой Шарлотты, и будет надеяться, что их дети не окажутся такими простаками, как Жан.
- Это дело надо выводить из плоскости застольных разговоров, - Леруа сдвинул в сторону графин.
Полицейский подпёр руками подбородок, уставился в точку на стене. Думал. Инспектор не мешал ему и только прислушивался к еле слышному скрипу черепицы.
- Значит так, дорогой парижский инспектор, чтобы убедиться в том, что ты тут наговорил, надо вскрывать могилу. Поднимайся, идём, - и Гийом залпом осушил свой стакан.
- Прямо сейчас? – опешил Леруа.
- А чего рассиживаться? Но имей в виду, - он положил ладонь на плечо инспектора, - Если там все будет чисто, ты же по голове и получишь. Потому как чуется мне, что ты хочешь оказаться среди опекунов той маленькой наследницы.
- Ну, так проверим. Лопату брать будешь?
Из участка вышли налегке, только с фонарями. Гийом не стал гасить лампу на столе и воспользовался задней дверью. На улице было ветрено, шел мелкий, отвратительный дождь. Заступ и лопаты хранись в маленьком сарае рядом с кладбищенской оградой. Инспектор помолился и первым вогнал лезвие в землю.
Копали не меньше получаса, извозились в грязи. Леруа был уверен в своих рассуждениях, но нельзя сказать, чтобы он ощущал себя абсолютно спокойно.
Наконец, когда расчистили крышку и настолько освободили все вокруг, что можно было вскрывать гроб, Гийом выбрался наверх.
- Ты дело затеял, ты и показывай всё.
Леруа, сплёвывая грязь, попавшую на губы, молча кивнул. На секунду зашевелилось в нем подозрение, что Гийом куплен, сейчас даст ему заступом по голове, да и засыплет могилку. Захоронение свежее, никто разницы и не заметит, а дождь смоет все следы. Но что-то было в полицейском надежное, уверенное. Не стал бы он убивать людей за деньги, взятые у бывшей соплюшки, которую помнил ещё живущей в хлеву.
Леруа заступом поддел крышку.
Поначалу они оба ничего не поняли. Тело, обряженное в хорошее платье, лежало, как положено покойникам, только вот плечи и голова были забинтованы, будто у египетской мумии.
- Сейчас, покажу, где на шее рана, - инспектор сообразил, что надо резать платье, а ножа нет, однако Гийом уже протягивал сверху свой, охотничий.
Леруа начал разрезать воротник, но тут сообразил, что не так с этим телом, и одним движением вскрыл «погребальные пелены».
Вместо головы у покойницы был обмотанный бинтами кочан капусты.
- Ну ты и шлюха, - меланхолично произнёс Гийом. Потом он сел на край могилы.
- Сколько ты людей можешь собрать к утру? – спросил у него инспектор.
- ?
- Мы не можем ждать и суток. Надо искать в замке коллекцию, - Леруа, тяжело дыша, раскопки дались ему не просто, положил крышку на место, - Иначе всё попрячет, ничего не докажем.
- Правда твоя, - полицейский потирал руки, будто у него сильно болели пальцы, хотя может, и правда суставы ныли от холода. - Но вначале вскроем ещё один гроб.
- Так до рассвета провозимся…
- Спокойно, это же склеп де Ризо, надо просто сбить пару замков. А людей я тебе за час соберу.
* * *
В сиреневой гостиной всё было как раньше. Как хотелось мадам де Бенаж.
Моды за треть века поменялись, и уже не было на дамах ни страусовых перьев, ни такого слоя белил и румян, густо усеянных мушками, как до Революции; но у дверей вытянулись во фрунт лакеи, и общество гостей было подобающим, без тени республиканства. Сама Сильвия, её братья, падре Себастьян и дальние родственники – пожилые супруги, которые только вчера приехали из Лиможа.
Падре вдохновенно, хоть и вполголоса, рассуждал о том, как трудно приводить в лоно церкви катакомбных отступников – хоть помазанник божий уже несколько лет законно правит страной, и все храмы открыты для верующих, но люди упорно собираются по подвалам и сараям.
- У них нет веры… в Церковь, - вздохнула Сильвия, и чуть усмехнувшись, добавила:
- Многие помнят, как легко некоторые монахи снимали сутану и обзаводились семьями, а то и шли в трибуналы. А другие убегали из страны.
- Но теперь с нами остались те, кто никуда не убежит, - твердо ответил падре.
- Мадам! – вскрикнул лакей, возмущенно отшатнувшись от распахнувшихся дверей.
Раскрасневшаяся физиономия мэтра Гийома, немного растерянные лица его подручных, всегдашний постный взгляд Леруа.
- Обыск!! – мэтр размахивал бумагой за собственноручной подписью.
Братья хозяйки замка быстро поднялись и встали по обе стороны от её кресла. Сильвия лениво махнула веером, успокаивая их – в сопротивлении нет необходимости.
Между тем полицейские бросились открывать ящики, отодвигать мебель, срывать обивку. У некоторых в руках были кирки, и они без промедления пустили их в ход.
- Остановитесь, дети мои! – начал падре, но мэтр Гийом угостил его тяжелым взглядом, и падре вжался в кресло.
- Вы не думали, что будет после обыска, - вдова обращалась будто бы к пустоте. - Выяснится, что по сомнительным и путаным подозрениям вы тревожите покой подданных короля. Не крестьян. Уверяю, вас никто не назовет якобинцем, мсье Гийом, но… может возникнуть предположение, что некий столичный авантюрист взял вас в долю.
- Нет, мадам! – физиономия провинциального полицейского излучала решительность, - Я здесь всё перерою! Головы так просто не исчезают.
Сильвия только вздохнула и продолжала обмахиваться веером.
- Если она что-то прячет, то, скорее всего, в личных покоях. Так проще добраться, - мэтр Леруа дернул рукой, будто поворачивал ключ в скважине. - Нам нужен ее будуар. Гардероб, туалетный столик, ванна и все остальное.
- Вам есть что делать в женских будуарах? – усмехнулся Шарль.
- Пройдемте, мадам, посмотрим, что там есть – мэтр Гийом подал ёй руку, - Франсуа! Давай ключ.
- Там теперь нет замка, - чуть поклонился лакей.
- Как так? - брови на рыбьем лице инспектора взметнулись, будто он салютовал ими, как саблей.
- Там теперь внутренний засов, для душевного спокойствия. А снаружи я отпираю комнату тогда, когда сама этого пожелаю, - она и не подумала встать.
Мэтр Гийом начал злиться, прикрывая злостью все возрастающую неуверенность. Но Леруа только вздохнул и процедил.
- Как мне надоели эти шарады и финты, мадам. Поднимитесь с кресла. Нам надо разбить и само кресло и пол под ним.
Инспектору казалось, что за окнами замка или же в коридоре – сейчас качается бритвенно-острый маятник. Воплощенная справедливость.
И трех минут не прошло, как пробили дыру в полу. Но там ничего не было.
- У нас есть время, - пожал плечами Леруа. - И мы разберем все.
- Снос замка – это незаконно, - вдруг подал голос Жан.
- А кто говорит о сносе, мсье д’Эвре? Мы просто заглянем под каждый камень. Ведь камень для этого придется поднять.
- Людей не хватит…
Но вдова движением веера приказала братцу замолчать.
- Что вы там говорили о головах, любезнейший мэтр?
- Мы вскрыли могилы всех жертв, включая погибшую последней Николь Лефевр, инашли там тела… но не головы, - сообщил Леруа, - Вы не знаете, где они могут быть?
- Нет, не знаю. И еще я не знаю, почему вы спрашиваете об этом меня и когда, собственно, успели вскрыть могилы. Мне бы доложили о толпе полиции на кладбище. Неужели, господин Леруа, вы копали ночью, в одиночестве? Какое усердие!
- Без молитв и…- начал священник, но снова замолчал, теперь под взглядом Леруа.
- И восьми часов не прошло, как мы вскрыли могилы. Идемте, мадам, - полицейский показал рукой в сторону двери.
На лестницах и в соседних комнатах тоже было несколько полицейских, переворачивавших всё вверх дном, но делали это без явного энтузиазма. Они не слышали, как лезвие маятника рассекает воздух.
- Вы подняли всех, до кого смогли добраться, мсье Гийом? Рисковый вы человек – ведь у вашей неудачи будет так много свидетелей... – улыбаясь, заметила мадам де Бенаж.
Они прошли в спальню, обставленную по последней столичной моде: потолок и стены были затянуты мягкой, переливчато-серой тканью, пол вместо ковров устилали китайские циновки, а в центре комнаты, как жемчужина, располагалась кровать под изящным, напоминающим китайскую пагоду, балдахином. Напротив кровати стоял камин с белоснежными фарфоровыми накладками, которые изображали цветы и птиц, а на каминной полке красовались часы в серебряном корпусе, стилизованном под морскую волну, и серебряные канделябры. Рядом со спинкой кровати в стене была дверь, ведущая в отделанную мрамором ванную, которую украшала мозаичная фреска с Ледой и лебедем.
И еще одна изящная дверца из полированного дерева, сделанная точно под рост мадам де Бенаж – рядом с камином. Именно она и привлекла всеобщее внимание.
- Открывайте, мадам.
- И не подумаю.
- Вам есть что скрывать? – задал инспектор первый вопрос из привычного набора.
- Конечно есть, там мои сбережения. Кстати, в золотых монетах, а они так славно прилипают к рукам и прыгают в карманы, что вы просто не поверите.
- И утренний туалет вы делаете, оглядываясь на груду золота? – осведомился Леруа.
- Ну, все мы любим деньги.
- Буало!! – рявкнул Гийом. - Разбить дверь и стену!
Это оказалось не так просто. Под деревом оказалась листовая сталь, заклепки, железные прутья, уходящие в цемент.
- Мой покойный муж знал толк в сейфах… Он оборудовал его для себя.
- И вы не боитесь задохнуться, если что… - начал рассуждать вслух инспектор.
- О, там есть вентиляционные ходы, чуть шире крысиных нор... Вам туда не пролезть, мсье Леруа, хотя у вас с крысами много общего. Голова, может быть, и прошла бы, но не все остальное.
Мэтр Гийом отправил подчиненных осмотреть стены. Драгоценные обои рвались с негромким треском, и вдова каждый раз укоризненно косилась на Леруа, тяжело вздыхая. Они нашли несколько дыр, прикрытых решетками, однако в них тяжело было даже просунуть кулак. И там тоже, за слоем обивки, все было укрыто листовой сталью.
Леруа с мэтром Гийомом наблюдали за усилиями полицейских. Шарль и Жан наблюдали за ними, Шарль отпускал время от времени ироничные реплики. Мадам Бенаж, слушаяего, снисходительно улыбалась.
- Довольно! – вспылил мэтр. – Пигасс, Лаже!
Названные полицейские встали с колен, сконфуженно отряхивая форму.
- Обоих братьев под замок. Куда угодно, хоть в соседнюю комнату, но чтобы здесь не стояли.
Вдова ободряюще потрепала Жана по руке, шепнула что-то Шарлю, и братьев увели без сопротивления, хотя всем своим видом, они, разумеется, выражали презрение к происходящему.
Они провозились полтора часа, все измазались в пыли. Бились бы над дверью и дальше – не удалось даже обнаружить хитро спрятанные петли и запирающий механизм - но им повезло: Гийом что-то нажал, как-то сдвинул пружины, и дверь открылась сама собой, бесшумно и плавно.
Мадам Бенаж вздохнула с видом оклеветанной невинности.
Они вдохнули пряный запах духов и притираний.
Довольно большая комната, размерами почти со спальню, но свободного места намного меньше. По центру туалетный столик с зеркалом, всевозможные коробочки и флаконы. Пара канделябров на каменном полу. Справа – гардероб. Пышные платья в шкафу и за китайскимиширмами, отдельно на манекене висит расшитое жемчугом и сапфирами свадебное платье, у самого потолка длинная полка с целой коллекцией кокетливых шляп. А слева - массивный, как в сказке, деревянный сундук с откинутой крышкой, до краев заполненный тускло сияющим золотом. Только золото было настоящим, не сказочным - луидоры, наполеондоры, как старые императорские, так и новые королевские, бельгийские двадцатифранковые, английские гинеи и соверены, все вперемешку. Это завораживало.
Инспектор первым стряхнул с себя оцепенение и, закатав рукава, подошел к сундуку. Мэтр Гийом подумал, что сейчас тот запустит руки по локоть в металл, но тот только пошатал сундук, посмотрел вокруг. Все было очень хорошо освещено – на задней стороне двери было зеркало, и оно умножало огоньки свечей и тусклый вечерний свет из двух круглых окошек под потолком.
- Слишком много пыли. Нет царапин на полу. Ваш плащ, Гийом.
Он накрыл им короб, как накрывают платком клетку с попугаем.
- Вы фокусами не увлекаетесь, мсье Леруа? Не желаете вытащить кролика?
- Нет мадам, - было заметно, что даже инспектору нелегко дается борьба с очарованием желтого металла.
-В канделябрах оплавленные свечи, под ними сколько воска, вот следы копоти. Вы не выходили отсюда по несколько часов. Что вы тут делали?
- Даже такой болван, как вы, может представить, чем занимается женщина наедине с зеркалом. А если не можете, то в крышке сундука есть еще ящик, там документы. Взгляните на них.
Точно – шкатулка без замка, того же цвета, что и мореное дерево, ее не заметили сразу из-за драгоценного гипноза. Там лежали купчие, векселя, расписки, документы на вступление в права наследования и на уплату пошлин. Леруа видел на некоторых из них свою подпись.
Инспектор и мэтр Гийом посмотрели друг на друга. Тут все было не так, все было неправильно. Но что?
- Отсюда надо вынести все предметы. Оставить только металл, цемент и камень. Ищем тайник!
- Да, - Гийом сосредоточенно кивнул, - Буало, Лаже, охранять вход в спальню, Дюран, Пигасс, сюда! Начнем со шкафа…
Вдова еще раз вздохнула.
Полицейские предавали друг другу платье за платьем, коробочку за коробочкой
Потом они увидели следы от каблуков на стуле, но мадам Бенаж при её росте не доставала ни до полки с документами, ни до шляп.
Канделябры, документы, зеркало, столик.
Оба время от времени оглядывались на баронессу, но та неизменно и невозмутимо улыбалась им.
Полицейские, освобождая полки, стали передавать друг другу шляпных болванов с пышными шляпками, которые смотрелись в их грубых руках донельзя странно. Вдова болезненно поморщилась, комментируя:
- Эти редкие тропические бабочки обошлись мне в две тысячи… А эта пряжкасделана из мелких бриллиантов…
Полицейских это всерьез нервировало. Они осторожно, держа эту женскую роскошь как можно дальше от себя, выносили их в спальню и складывали на пол. Гийом раздраженно выхватил болвана из рук своего подчиненного и вдруг замер.
Он небрежно сорвал радужное колесо шляпы и отбросил ее прочь.
- Гийом, что вы делаете? – недовольно поинтересовался Леруа. – Там даже собачья голова не поместится, не то что человеческая!
Но Гийом, не обращая внимания, изо всех сил рванул материю – и под ней, и под тонкой прокладкой из войлока, открылся фарфоровый сосуд. Крышка была как-то хитро прикреплена, но Гийом разорвал материю до конца и ударом об пол разбил сосуд.
Резкий запах рассола, каких-то минералов, масел. И голова Николь с длинными рыжеватыми прядями волос, быстро темнеющими в маслянистой жидкости. Только по ним и можно было ее узнать.Даже не голова, её часть - лицо, будто маска, держалось на лицевых костях, а от затылка, от теменных костей, остался только скальп. Мэтр потрясенно смотрел вниз, на пол, брезгливо отступив от растекающейся лужи.
Полицейский вдруг понял, что Сильвия хотела забальзамировать голову, как и у покойных жен, но не было времени, слишком опасно – и она оставила себе лишь сувенир. Леруа уже спешил разбить второй сосуд: там была маленькая, со сморщившимся лицом, которое превратилось едва ли не в физиономию мартышки.
- Это плохо, когда на людей не действует золото, - вдова откуда-то из-под юбок достала пистолет.
Они замерли. Страха не было - только облегчение, что их опаснейшая авантюра удалась. Леруа слышался затихающий свист воздуха – маятник останавливался. Тем временем Дюран тянулся за собственным пистолетом, а Лаже готовился прыгнуть, отобрать оружие у сумасшедшей. Но баронесса, по-прежнему иронично улыбаясь, выстрелила себе в висок.
Первый курок дал осечку, но пистолет был двуствольным.
В соседней комнате закричал кто-то из братьев, начался шум и Пигасс побежал на подмогу.
- Как ты понял? – инспектор удивленно смотрел на мэтра Гийома.
- У деда шляпная мастерская была, я там пацаном работал, еще до якобинцев. Потом отец пошел по судейской линии… Никогда шляпный болван не будет таким тяжелым.
- Не знал. Интересно, шуточкой о маленькой голове она намекала, что я следующий?
Начальник здешней полиции пожал плечами и прислушался – в соседней комнате распоряжался Пигасс. Братцев уже наверняка обездвижили.
- Ладно, Гийом давай посмотрим, кому она еще «насолила»…
Эпилог
Погода была отвратительной – холодный дождь барабанил по крыше кареты, резкий северный ветер иногда бросал листья в окно. Шанталь на сиденье напротив подобрала ноги, свернулась калачиком, бабка пыталась укутать её разноцветным пледом так, чтобы даже кончика носа не высовывалось.
У самого Леруа от стылой сырости ныли колени, но он сидел неподвижно, чувствуя, как его охватывает сильнейшая усталость. Рядом, во власти радостного ожидания, сидел Дюпон, и хотя его позавчерашний разговор с податным испектором был длинным, тяжелым и грозил немалыми неприятностями в будущем – всё это меркло на фоне перспектив.
Дюпон много раз ездил по этой дороге, потому его нетерпение оставалось сдержанным, ненавязчивым и не мешающим попутчику. Лишь время от времени его правая рука оказывалась рядом с карманом жилетки, потом следовал щелчок крышки часов и единственный взгляд на циферблат.
Но вот в окно видны ворота парка, зашуршал гравий под колесами – они прибыли.
Вся прислуга замка Моро была готова встречать их под дождем, чтобы лишний раз не раздражать столь грозного гостя, но Леруа, предвидя подобную глупость, вместе с предупреждением о скором приезде, отправил категорический приказ не делать вид, будто они встречают самого министра финансов. Места хватит и в боковой галереи, а карета может подъехать к самым её дверям, как и в прошлый раз.
Их встретил Жанно с двумя раскрытыми зонтами, и вот они уже под крышей.
Патрик посмотрел на лица встречавших.
Настороженность, иногда злоба, раздражение на человека, сорвавшего привычный уклад к чёрту – и все это под масками радушия и готовности услужить. Даже смерть Николь каким-то непонятным образом оказалась записанной на счет парижского инспектора. Они все прикинуться китайскими болванчиками, лишь бы он не говорил с ними слишком долго. Разве что с библиотекарем он мог бы выпить по бокалу вина, поговорить о редких книгах, да и то... Старик будет слишком бояться проговориться о своем родственнике, Ожероне, потому что где уголовный сыск, почти наверняка будет и политический. И ещё он не сможет простить ему ту маленькую девочку, которая читала в библиотеке историю своего рода.
Похоже, за тёплым приемом и настоящим радушием ему придется ехать к Гийому, если только он не слишком занят своим внезапным сватовством к девушке вдвое младше себя...
Может, он в очередной раз слишком хорошо сделал свою работу, и, чтобы добраться до правды, пришлось вскрывать брюхо и вытаскивать внутренности этого замка? И заодно он убил душу этого места? Или тот бритвенно-острый маятник, призрак которого преследовал инспектора в часы обыска – не он ли обрубил последние нити, которые связывали его со здешними жителями?
И почему, в конце концов, ему приходится жить и думать, будто из-под палки? Когда-нибудь резьбу сорвет, и он присвоит очередной замок, разворует половину ассигнований министерства…
Рядом нетерпеливо вздыхал Дюпон, и надо было рассказывать слугам, зачем они сюда приехали.
- Эту девочку зовут Шанталь де Бенаж, - Леруа указал на укутанную в плед девочку, -она дочь и законная наследница Арно де Бенажа. Постановлением суда она признана единственной законной наследницей. И теперь должна проживать здесь постоянно до наступления совершеннолетия.
Взгляды прислуги устремились к крошечной наследнице, и пошли короткие шепотки.
- Опекуном девочки выступает мэтр Дюпон.
Леруа указал на спутника, хотя многие в замке превосходно знали его.
- Так же для проверки финансовых вопросов каждый год будет собираться заседание опекунского совета. Среди прочих достойных господ в нём состою и я.
Вот и всё, главное сказано. Можно было бы славно угоститься здесь и заночевать на белейших простынях; пройтись и полюбопытствовать, что успели отремонтировать после обыска. Может быть, рассказать маленькой Шанталь, что тут было на самом деле, чтобы ей не сообщили безобразную правду во всей ее наготе. Но Леруа отчетливо понимал, насколько он здесь лишний. И всё, что он хотел еще сказать, нужно было говорить сейчас, пока они готовы слушать.
- Я забрал у вас одну сказку, страшную, а даю вам другую, - спокойно подвел он итог. - Может быть, она окажется счастливой. Но не испоганьте её собственным равнодушием.
Леруа наклонился и заглянул в глаза Шанталь.
- А ты – не стань собственной мачехой. Злые мачехи – они все некрасивые.
После чего Леруа спокойно вышел под дождь и сел в карету. В дороге будет время проверить несколько отчетов, которые лежат в портфеле. Достать флягу с коньяком. Улыбнуться портрету несуществующей девушки. Кроме неё, поговорить ему на выстуженном ноябрем обратном пути будет не с кем.
Часть 2 Глава 1 Запуск привода...
ТОЧКА РАВНОВЕСИЯ
O Fortuna
velut luna
statu variabilis,
semper crescis
aut decrescis;
vita detestabilis
nunc obdurat
et tunc curat
ludo mentis aciem,
egestatem,
potestatem
dissolvit ut glaciem.
Carmina Burana
Коллеги Леруа всегда были осведомлены о том, занят ли он своими рутинными обязанностями или работает по «особой просьбе». В первом случае он посещал с отчетами мсье Вижье, во втором глава департамента налогов и сборов сам приходил к нему.
Сегодня был именно тот случай.
- Леруа, вы помните господина Ютена? – без предисловий спросил Вижье, который давно убедился, что в случае с Леруа самые простые слова дают самый быстрый результат.
- Ютен, торговец, который специализируется на шоколаде?
- Да, именно. Ваша работа – когда вы расследовали хищения у него на фабрике, - произвела на него огромное впечатление. Насколько я помню, вы сумели вернуть почти пятьдесят тысяч франков?
- Сорок семь тысяч шестьсот два франка, - таким сухим голосом ответил Леруа, что Вижье не в первый раз с досадой задумался, не скрывает ли эта точность некую изощренную насмешку над ним, господином супрефектом.
- Вчера я встретился с господином Ютеном, и он хочет снова обратиться к вам за помощью, но…
На лице Леруа появился легкий намек на удивление. Обычно его начальнику не требовалось собраться с духом, чтобы поручить ему новое дело.
- Так вот, на этот раз он подозревает не хищение, а убийство.
- Вот как?
Не дождавшись от Леруа ничего сверх этих двух слов, Вижье раздраженно продолжил:
- Речь идет о смерти члена его клуба, забыл название...
- Общество любителей физического и математического знания, а также мироведения, - подсказал Леруа.
- Верно. Собственно, это все, что я знаю, - кисло сообщил глава департамента. – Господин Ютен настаивает на личной встрече с вами.
- Я не... – Леруа на мгновение замер и вцепился пальцами в край стола так, что те побелели, что не ускользнуло от наблюдательного мсье Вижье. Правда, уже в следующую секунду ладони Леруа разжались, и он своим обычным тихим ровным голосом спросил:
- А где господин Ютен предлагает провести эту встречу?
- Сегодня, в своем клубе, и как можно скорей, - супрефект на смог скрыть облегчения. В отличие от своего неразговорчивого и негибкого подчиненного, он очень высоко ценил возможность оказать услугу шоколадному королю Парижа. Почти так же высоко, как его пышнотелая румяная супруга и трое дочерей ценили продукцию фабрики господина Ютена, отныне и навек для них бесплатную.
Часть первая. Запуск привода
Леруа не без удовольствия вспоминал о своем знакомстве с господином Ютеном. Его логичной натуре пришлась по душе изобретенная Ютеном система учета и многочисленные мелкие усовершенствования на фабрике, по которой владелец провел полную экскурсию, не слушая возражений инспектора: тому бы хватило двух комнат, в которых были сосредоточены все деловые бумаги предприятия.
А любовь господина Ютена к своему делу, как любое искреннее чувство, не могла не вызвать в собеседнике отклик; хотя трудно было представить более неподатливый материал, чем Леруа, который по окончанию экскурсии спокойно попросил вместо какао чашку чаю.
В этот раз его провели не по фабрике, а по клубу, - изящному двухэтажному особняку в классическом стиле на улице Артуа, -и осмотр был куда более занимательным.
Ютен – невысокий, пухлый, но еще легкий на подъем сорокалетний весельчак. Это могло показаться немыслимым, но человек, который дрался в Галисии и Баварии, пять лет не слезал с лошади и чудом уцелел в той страшной компании четырнадцатого года – сохранил в себе кусочек детства. Он мог смеяться по всякому поводу, искренне удивляться новому и все механизмы мира были для него в первую очередь игрушками, а уж потом способом заработать деньги. Правда, в людях он редко обманывался и чуял прибыль, как спаниель чует фазана.
- На первом этаже мастерские членов общества. Почти три дюжины комнат. Я могу показать вам все, но уборка в них под запретом. Если искать, куда слуги переложили змеевик или спиртовку, то вдохновение само пойдет пропустить стаканчик. Потом не поймаешь.
- Пока достаточно просто открыть двери, - кивнул Леруа.
- Матье! Покажи.
Старый лакей – левой руки у него не было, даже ливрея была перешита так, чтобы пустой рукав не смущал окружающих, – ловко управляясь с ключами, раскрывал одну комнату за другой. Леруа, лишь заглядывал туда, даже не переступая порога. Разбираться в хаосе верстаков, молотков, тисков, пассатижей, блоков и шестеренок сейчас было совершенно бесполезно.
- Второй этаж – наш маленький музей, а еще библиотека, гостиные и банкетный зал.
Господин Ютен, который, как казалось Леруа, мог вечно пребывать в движении, вдруг остановился на лестничной площадке для того, чтобы закурить. Он достал из кармана свинцовый флакончик, и оттуда донесся специфический, не слишкмо приятный запах фосфора; на секунду погрузив серную спичку внутрь, он чиркнул спичкой о вделанный в дно флакончика кремень и разжег свою трубку.
- Не слишком удобный способ, надо бы поработать над этой зажигалкой еще, - вкользь заметил он и продолжил экскурсию.
«Музей» зримо воплощал в себе всю гордость или даже гордыню членов клуба. Черно-белый круглый мозаичный пол был выложен изображениями сцепляющихся шестеренок, рычагов, противовесов, которые вместе складывались в изображение внутреннего механизма часов. У больших, не занавешенных ничем окон в ряд стояла самая причудливая машинерия, почти вся под стеклянными витринами или колпаками, непременно с табличкой и поясняющим чертежом. Мраморные пьедесталы для небольших механизмов. Некоторые из чертежей были развешаны по стенам и выглядели в тяжелых медных рамах как настоящие произведения искусства. Отовсюду неслось ритмичное тиканье, бульканье воды в стеклянных колбах и пощелкивание.
- Это – магнитный двигатель Фурнье. Вот – поплавковый мотор Пикара. Вот моё личное творение, комбинация электрических и магнитных сил.
- И все эти машины рабочие? – Леруа был даже немного удивлен. – А почему тогда они еще не стоят на ваших заводах?
- Ха! Вы просто слегка не осведомлены в этом вопросе. Мы все, образно выражаясь, ещё продолжаем заводить пружины, исоревнуемся в том, чья машина проработает как можно дольше. Нет, мэтр Леруа, пока только Природа работает неустанно и безошибочно, сменяя прилив - отливом, закат - рассветом, а лето - зимой. Мы, её творения, всего лишь пытаемся ей подражать.
Ютен вдруг слегка нахмурился и продолжил без экзальтации в голосе.
- Конечно, мой друг Сади Карно может смеяться над перпетуум мобиле сколько пожелает, но, если получится хотя бы у одного из нас, поверьте, это будет такая сенсация, о которой будет знать весь Париж.
- Значит, эти вечные двигатели приходится заводить?
- Матьё работает со всеми, кроме этого, - фабрикант широким жестом указал на витрину в центре зала.
- Но она же вертится?
На массивном толстоногом столе расположился небольшой искусный макет водяной мельницы. Темное дерево с едва заметными прожилками, складывающимися в причудливый узор. На ободе были вырезаны сглаженные временем фигурки; приглядевшись, Леруа понял, что едва заметные зубцы на головах – это, скорее всего,короны. Первая фигура уверенно восседала вверху на троне, вторая - сбоку, - жадно вытягивала руку вверх к лопасти, явно готовясь подняться, третья беспомощно лежала в самом низу. В центре оси – изящный женский профиль, и Леруа показалось, что дама улыбается, хотя это могло быть игрой света на полированном дереве. В маленьком пруду была вода – или какая-то более вязкая жидкость, по которой медленно разбегались круги от вращения колеса, – но не вода двигала лопасти. Медленно и размеренно колесо вертелось само собой без всякого внешнего усилия.
- Да, единственный действующий экземпляр. Нашел его в Бенедиктбойерне, в монастыре. Жаркое там было дело в девятом году, и вот обнаружился такой трофей.
- И? – Леруа еще не понял, Ютен подшучивает над ним или рассказывает байку, необходимую репутации любого «основательного» научного общества; так же, как замку для того, чтобы признать себя полноценным замком, нужно привидение, в которое верят полусерьезно и с большим удовольствием.
- Скопировать не удается, жаль. Но оно приносит удачу.
Леруа дотронулся до стола, чуть ниже стеклянной загородки. Ощутил кончиками пальцев легчайшую, едва уловимую вибрацию – так работают хорошие часы. Улыбнулся про себя, что ж, изобретатели не стали выдумывать себе приведений, а попросту сделали макет философского камня.
В меру своего неплохого воображения.
- Так где же было найдено тело?
- В библиотеке, нам сюда, - Ютен сам раскрыл двери.
Не самая большая комната, но уютная – тесно стоящие шкафы, камин, пара диванов, кресла, три рабочих стола, канделябры.
Леруа про себя вздохнул: маловато надежды устанавливать истину в столь тщательно убранном помещении.
- Кроме тела, мы практически ничего не трогали.
- А что вообще навело вас на мысли об убийстве? Я первым делом поехал к вам и еще не читал полицейских протоколов. У него торчал в груди нож? Или посинело лицо, а на губах выступила пена? Может быть, на шее был след от веревки или от пальцев? – инспектор задавал вопросы спокойным голосом, однако холодный тон давал понять, что он не видит смысла в расследовании досужих выдумок.
- Ну, если бы в груди торчал нож, мы бы сами разобрались, министра я бы не беспокоил. Знаете, лучше вы посмотрите, а потом вынесете свое решение, - Ютен дернул шнурок, и внизу раздалось скрипучее пиликанье. Как по волшебству раскрылись обе двери, и лакеи на простыне внесли тело покойного Мориса Роша.
Покойный, по-видимому, был в той же одежде, в которой вчера встретил свою смерть. Худощавый, немолодой – лет сорока, большой нос с горбинкой заострился и торчал на узком скуластом лице, словно клюв коршуна. Кто-то закрыл ему глаза. На виске – черное пятно, несколько прядей запеклось от крови. Тело расположили на левом диване. Леруа вначале подумал, что покойный рано поседел, но потом ощутил, как от мертвеца несет холодом – на шевелюре Роша, на прямых густых бровях, кружевах его манжет, пуговицах, посиневшей кожесеребрились кристаллики льда.
Господин Ютен уселся на правом диване, ничуть не смущаясь таким соседством, достал из кармана рисунок, а из ящика стола – странный треугольник с упором и сетку. Секунду спустя Леруа признал в них устройство для визирования местности. Ютен, расположившись под правильным углом зрения, начал командовать лакеями.
- Голову чуть правее, да. Руку на живот. Знаю, что закоченела, старайтесь. Табакерку вот… Не туда, ниже, говорю, ниже. Точно. Замерли, так. Теперь отошли.
Довольный эффектом, фабрикант обернулся к инспектору.
- В двенадцатом году, под Вильно, я опознал квартирмейстера Бартелеми. Тот помер дня за четыре до того, как прошла наша колонна, но всем было понятно, что у него пуля в брюхе, - председатель подмигнул Леруа. - Этот вот покойник, конечно, слегка подпортился, это вам не русские сугробы, но наш ледник свое дело сделал. Так что вот, оцените диспозицию, мэтр.
Инспектор присмотрелся. Большая ссадина на виске, совсем рядом смазанный след на деревянной ручке дивана. Покойный перед смертью злоупотребил горячительным, причем злоупотребил серьезно – одежда впереди испачкана. Изящного очерка, но весьма мозолистые ладони, на коже ни царапин, ни ссадин, ногти чистые. Видимых следов на теле нет, хотя почти через сутки все синяки и ушибы проявляются совершенно отчетливо.
И, тем не менее, все было ясно как день.
- Что записано в протоколе полиции? – Леруа сам удивился тому, как он хочет перестраховаться.
- Морис Рош ударился о ручку дивана, потерял сознание и захлебнулся рвотой.
Нет, не удастся увильнуть, справедливость снова возьмет своё, Леруа ощутил первый, пока еще мягкий рывок за нити – марионетка должна появиться на сцене…
- Он должен был падать из очень странного положения, чтобы так разбить себе голову. Эти царапины уже были тут? – сухо спросил Леруа.
- Да, то есть нет, то есть вы всё правильно подметили, мэтр. - Ютену вдруг стало будто бы слишком жарко, он ослабил шейный галстук. – Но есть ещё кое-что…
Ютен нагнулся над трупом и засунул кончик карандаша в рот, оттягивая верхнюю губу.
- Рот у него был приоткрыт, и я заметил это в первую очередь...
Леруа склонился рядом с ним, рассматривая верхнюю челюсть покойного. Между передними зубами блестел обрывок золотой нити. Такой же нитью были обшиты все подушки дивана. На внутренней поверхности губ и на деснах синело несколько точечных кровоизлияний.
- Задушен, - вполголоса констатировал Леруа. Председатель клуба молча кивнул. Затем инспектор повернул голову Роша влево, рассматривая следы на ручке дивана.
- Такие стёсы дает подошва башмака, если прижать и провести с силой. Уже после того, как он задушил Роша, убийца повредил ручку и приложил к ней висок жертвы. Думаю, он слегка перестарался с инсценировкой, - подытожил Леруа и обернулся к лакеям. - Кто из вас был здесь вчера? Что вы видели?
Описание вечера, которое получил инспектор, было вполне ожидаемым.
Господа собрались в банкетном зале, да, в соседней комнате. Шумели, хорошо отмечали патент господина Роша, много шутили. Веселье продолжалось часа три. Выходили все, отхожее место в конце коридора, за той дверью. Под утро старый Матье заметил, что господин Рош не двигается, поднял тревогу.
Да, полиция прибыла через час. Как раз застали господина Ютена за рисованием, остальные сидели в зале.
Леруа про себя отметил, что Ютен либо выпил куда меньше остальных, либо на редкость хорошо переносит «аква виту». Чтобы человек мог набросать такой рисунок, рука у него должна быть твердой.
Закончив опрашивать лакеев, он попросил Матье провести его в личный кабинет Ютена рядом с мастерской – председатель обещал, что будет ждать его там.
В кабинете ему уже освободили кресло от вороха чертежей, а на столе ждал поднос с кофе.
Ютен заметно напрягся, хотя в библиотеке рядом с покойным вел себя абсолютно свободно.
- Десять лет все было спокойно… - сам не замечая, он почти стал в седьмую позицию для фехтования, но в итоге просто помахал рукой. - Теперь, когда вы убедились... думаю, я должен рассказать вам все о членах клуба? Прислугу… подозревать удобно для моего душевного спокойствия, но неразумно.
Леруа молча кивнул.
- У нас очень небольшой клуб, мэтр Леруа. Особые требования… каждый из нас не просто умеет работать и головой, и руками, мы видим поэзию механики… Простите, вам сейчас ни к чему эти председательские речи, - натужно усмехнулся Ютен. – Я честно хочу вам сказать, что не питал особой симпатии к Морису, но он был неотъемлемой частью моей жизни уже почти семь лет, понимаете? Последние два года он пытался занять мое место. Рош действительно был лучшим из всех нас, на его счету почти тридцать патентов. Зато я руководил клубом так, что его работа шла словно анкерный механизм, без сбоев, комфортно, без досадных мелочей. Я бы не так уж расстроился, если бы Морис умер от очередного разлития желчи… но как теперь продолжать работу, если знаешь, что один из твоих товарищей – убийца, который не побрезговал задушить спящего?
Леруа ничего не ответил на эту тираду, и господин Ютен быстро овладел собой.
- Наш клуб насчитывает двадцать два человека, но в тот вечер нас было всего семеро, считая меня и Роша. Во-первых, был Клод Фурнье – он вообще-то юрист, но механика – его истинная страсть. Фурнье мой ровесник, живет с сестрой, никогда не был женат, и думаю, так никогда и не женится. Иногда у него случаются приступы брачной лихорадки, но… девицам обычно недостает благоразумия, чтобы обратит внимание на лысеющего и толстеющегодобряка Фурнье. Или ему недостает благоразумия в выборе девиц, кто знает? У него с Рошем случилась очень неприятная история, когда оказалось, что очередная любовь Клода на самом деле давно у Роша на содержании. Не знаю подробностей, но ходили слухи, что Морис открыл Клоду глаза каким-то исключительно унизительным образом, чуть ли… - Ютен запнулся и провел в воздухе рукой, словно стирая сказанное. – Но я никогда не замечал, чтобы Фурнье таил гнев на Роша.
- Справа от меня сидел Робер Тома. Мне было важно усадить его как можно дальше от Мориса, они в очередной раз нещадно поругались из-за патента. Тома самый старший из нас, ему шестьдесят пять. Раньше держал отель, сейчас его продал и живет на ренту. У него на редкость большая семья, и никому из родственников, от его мегеры-жены до внуков-разгильдяев,не нравится, что старик тратится «на железки». Но у Робера боевой характер, он даже собирался начать с Рошем новое дело, пока не поссорился насмерть.
- А причина ссоры? - уточнил Леруа, рассматривая кофейную гущу на дне крутобокой чашки.
- У Робера и в самом деле светлая голова… Рош обсуждал свою работу только с ним, только его считал достойным. И вот однажды – у нас принято праздновать каждый патент, понимаете? – когда Рош принес бумагу, Тома буквально взбесился, впрямую обозвал Мориса вором. Рош объяснил, что идею они обсуждали вместе, авторство принадлежало им обоим в равной мере, но Тома дал понять, что не собирается над ней работать, и Морис спокойно принялся доводить ее до совершенства. В принципе, это было в духе Тома – у него много оригинальных идей, он выпаливает их десятками, а всерьез берется, может, за одну из сотни. И в общей беседе очень трудно определить, кому именно принадлежала эта мысль, все говорят одновременно. М-да…- вздохнул Ютен. - Мне был очень неприятен этот раскол, и я приложил все усилия, чтобы они помирились. Собственно, я даже прибег к небольшому шантажу.
- Какому?
Рош давно хотел, чтобы я принял в клуб его племянника, Винсента Лестока. Он даже не племянник, а какой-то еще более дальний родственник, но другой родни у Роша не осталось – кто умер, кто уехал, сами понимаете… Рош ему покровительствовал, помог открыть свое дело. Сейчас у Лестока корабль в Гавре и еще два в Нанте, в основном он торговлей с Африкой занимается. Малый неглупый и старательный, но, если начистоту, для нашего клуба это было бы недостаточно… Его машину-заявку, центрифугу с эффектом самобалансировки, Рош собственноручно доводил до ума, чтобы не выглядела вовсе позорно. И я намекнул Рошу, что, если он извинится перед Тома, я не буду придираться к работе его племянника. Морис подумал и согласился, Тома принял извинения, но с тех пор они относились друг к другу очень прохладно. Робер то и дело по мелочам задевал Роша, а тот его игнорировал или намекал, что Тома работает с плохими материалами, потому что семья вынуждает его экономить. В общем, скандал я потушил, а угли остались. Но Тома, наверное, единственный, кого я совсем не подозреваю. Он мог бы сбить Роша ударом в челюсть, но душить беспомощного, неспособного сопротивляться… нет, только не он, - покачал головой Ютен.
- Потом… рядом с Рошем справа сидел Лесток. Полгода назад я бы заподозрил его первым – он шел к банкротству прямым ходом. Только деньги дяди могли бы его спасти. Но потом, месяца три назад, утонула одна старая лохань, которую Лесток застраховал на внушительную сумму, и эти деньги поправили положение. Затем он удачно купил патент на устройство для погрузки, а второй его корабль сделал хороший рейс…Словом, сейчас Винсент процветает, а других причин убивать Роша у него, как я думаю, не было. Он своим дядей искренне восхищался, ума, чтобы понять талант Роша, ему хватало…
- Слева от Мориса сидел Лапланш, - продолжал вспоминать Ютен. – Ему не больше двадцати семи - двадцати восьми лет, он, гм…, бывший моряк.
- Это все, что вы можете о нем сказать? – спросил Леруа, не дождавшись продолжения.
- Гм… Почти. Понимаете, для вступления в наш в клуб есть всего два условия – талант и капитал, достаточный для того, чтобы оплачивать членские взносы. Во всяком случае, мы очень стараемся не вмешивать сюда политику и религию. Когда я развернул чертеж-заявку, то понял, что Доминик Лапланш умеет работать и головой, и руками, а при личной встрече увидел эрудированного и весьма обаятельного человека. Он сообщил мне, что был лейтенантом корвета, еще при Империи, славы не стяжал, ну тогда мы все... Вы понимаете? Сейчас живет на военную пенсию и ренту, доставшуюся ему от родителей. Необходимости зарабатывать на жизнь у него нет, и он был рад возможности заняться своим хобби всерьез. Он искренне хотел попасть в наш клуб, - поверьте, в этом я разбираюсь, - и потому я сделал все, чтобы его кандидатуру приняли. Доминик Лапланш член клуба уже год, но я за это время узнал о нем не больше, чем в ту первую беседу.
- Остался последний, - напомнил Леруа.
- Жозеф Пикар, - отозвался председатель. – Он давно не появлялся, и просрочил последний членский взнос. Я даже не ждал его в тот вечер. Пикару почти тридцать. Знаете, бывает так, что человек слишком разносторонне талантлив, чтобы добиться настоящего успеха? Когда без труда превосходишь многих, не видишь необходимости работать, чтобы достичь большего – вот и получается, что Пикар и художник, и поэт, и музыкант, и механик… Он увлекается ремеслами так, как иные увлекаются хорошенькими женщинами: когда первые успехи достигнуты, ему становится неинтересно. Может, если бы ему нужно было зарабатывать себе на хлеб, это поумерило бы его воздушность, но он, к несчастью для себя, из очень состоятельной семьи. Я знаком с его отцом и дядей. Торговый дом «Пикар и Фонтэн», может, слышали?
Леруа кивнул, вспоминая недавние неприятности этогодома на таможне.
- Не знаю, какой бы у него мог быть мотив убить Роша, - нахмурился Ютен. – Но в его легкомыслии мне иногда мерещится что-то очень неприятное… для него мир – это зеркало, в котором он видит только себя. Не знаю, может, я просто завидую его молодости, и потому вижу поступки Пикара в черном цвете, - пожал плечами председатель.
- Мне нужно будет поговорить с каждым.
- Да, я сегодня же объявлю встречу клуба. Придут все, - пообещал Ютен. – К семи часам вас устроит?
- Вполне, - кивнул Леруа. – а вы, вероятно, займетесь похоронами?
Ютен не смутился.
- Да, родственников, кроме Лестока, у Роша не было, а Винсент, думаю, будет рад моей помощи. Увы, дожив до моего возраста, приобретаешь определенный опыт… Жаль, что среди нас нет владельца похоронной конторы!
- А вы бы его приняли? – поинтересовался Леруа без капли иронии в голосе.
- Да! И я полагал, что достаточно ясно изложил наши принципы, – отрезал председатель.
Леруа спокойно попрощался. Его весьма занимал вопрос, каким образом председатель уговорил почтительного племянника оставить дядюшку на леднике, но он понимал, что задать его сейчас будет и неуместно, и бессмысленно.
***
Тремя месяцами ранее…
Удар ножом.
Это незабываемое ощущение, будто ты сам становишься лезвием. Пальцы подсказывают, как острие скользит мимо китового уса в корсете, вот кожа, вот лезвие задевает ребра. Заточенная стальная полоска упирается в сердце, а рукоять – в шелковую ткань.
Теряющие осмысленность глаза напротив. Понимание, боль, отчаяние – и жизнь уходит из них.
На самом деле всё вышло случайно. Посмотри она в другую сторону, промолчи, просто останься в спальне.
Но некогда разбираться в собственных мыслях. Откуда-то приходит хладнокровие, и в нем, как скорпион в янтаре, спрятаны приказы. Их надо отдать самому себе, а потом исполнить, и тогда всё снова будет хорошо.
Сначала тело. Сплести ещё тёплые пальцы на рукоятке, и аккуратно уложить красавицу – покойницу, так будет правильней, – на пол у кровати. Она упала, держась обеими руками за нож, приставленный к груди. Способ свести счеты с жизнью, весьма популярный в античности, а здесь на стенах множество эстампов с афордитами и аполлонами.
Только этого недостаточно. Еще несколько штрихов для убедительности картины.
Вытащить из кармана платок, оттереть несколько попавших на руки капель.
Найти секретер – комната словно чужая, - посмотреть на записки покойной. Потом взять первый попавшийся лист бумаги и на нем быстро, подражая ее простенькому школьному почерку, изобразить несколько слов.
«Я одинока в этом мире… Нет утешения, конечно, на Земле, ищу его на ангельском крыле. Меня зовет Геката. Прощайте».
Вот так. Чтобы получилось мало и неясно.
Обязательно надо чуть изменить внешность. Сюртук долой, тщательно свернуть его, перевязать бечевой, потом еще раз, и завернуть в бумагу. Пригладить волосы. Да, еще водой их,чтобы казались темней. Еще надо ссутулиться. Изобразить хромоту? Как получится.
Подойти к двери, прислушаться.
Тихо.
Скрипучая лестница молчит.
Вперёд.
***
Была только половина третьего, когда Леруа вышел из клуба любителей механики. Поразмыслив, он решил пока вернуться в кабинет и поработать с бумагами «Общества помощи пребывающим в нужде военным вдовам». Судя по их официальным отчетам, общество и само отчаянно нуждалось, однако личное состояние некоторых попечителей при этом почему-то неуклонно росло.
Ещё с утра на весеннем небе собирались тучи, огромные, словно днища трехпалубных фрегатов небесного флота. И, в точности подгадав момент, когда Леруа вышел из клуба, пушки дали залп: вода обрушилась с неба стеклянной стеной. С промасленных полей непромокаемой шляпы Леруа дождь соскальзывал, но зато его рединготу досталось с избытком. Даже несколько шагов до ближайшего экипажа он не прошел, а скорее проплыл.
А уже в своем кабинете Леруа расчихался так, что зашелестели бумаги. Инспектор с удивлением понял, что, кажется, заболевает. Неудивительно после такой прогулки, но ничего подобного с ним не происходилоуже… уже больше восемнадцати лет. Впрочем, когда инспектор заставил себя вернуться к работе, все неприятные симптомы постепенно отступили, и ровно в шесть вечера он был возле клуба с ясной головой и спокойным дыханием. Оставшийся час он потратил на то, чтобы найти смышленого извозчика.
Некий Жан Пети получил от инспектора задаток и подробнейшую инструкцию. Пети выслушал чиновного вида прохожего с несколько озадаченным выражением на своей остроносой и остроглазой физиономии. Это выражение оставалось на ней и тогда, когда Леруа скрылся в дверях клуба. Наконец Пети сумел убедить себя, что, несмотря на почтенный возраст, ровный голос и профиль, смахивающий на профиль селедки, его заказчик страдает от любви и хочет проверить свои подозрения. Известно ведь, что чем суше и старше древесина, тем лучшегорит. До того ли несчастному, чтобы следить за кошельком и экономить? – подытожил свои раздумья извозчик. Кошелек самого Пети пополнился двадцатью франками задатка.
Матье крайне почтительно обошелся с видавшей виды шляпой Леруа и провел его вначале по лестнице, затем по длинной полутемной галерее в большую гостиную. Лестница на шаги по ступенькам отозвалась мелодией, которую Леруа не смог опознать по причине полнейшего отсутствия музыкального слуха.
Дождь прекратился, и теперь вместо него на высокие стрельчатые окна густым серым варевом налип туман; но гостиная была в достаточной мере освещена десятками белых восковых свечей и пламенем большого камина. Излишне полированный вид комнаты, где царил порядок, но не уют, подсказывал, что пользовались ею нечасто. Спиной к камину во главе стола сидел председатель, и его подсвеченный сзади огнем дородный силуэт внезапно приобрел жутковатую значительность. Впрочем, этот эффект мгновенно развеялся, когда господин Ютен встал, чтобы тепло поприветствовать Леруа. Для него было предусмотрено место по левую руку от председателя.
Новоприбывшего встретили удивленными взглядами.
По описаниям господина Ютена, хотя они относились больше к характеру, а не к наружности, Леруа легко опознал всех членов клуба.
Почему-то ему вдруг пришло в голову, что все сидящие за столом неуловимо похожи друг на друга, и это сходство лежит куда глубже, чем заметная с первого взгляда разница во внешности, возрасте и положения в обществе…
Робер Тома оказался стариком с белоснежной клочковатой шевелюрой и такими же клочковатыми бровями. На иссеченном морщинами, гладко выбритом лице ясно читалось недовольство. Самой примечательной чертой на его лице был подбородок, такой массивный, словно Творец ухватился за него и тянул, пока следом не вытянулось все лицо. Сейчас этот подбородок едва заметно, но непрерывно шевелился, и острие его было направлено на курчавого мужчину лет тридцати с небольшим – скорее всего, племянника погибшего, Винсента Лестока. Сероглазый шатен с высоким лбом, семейным выдающимся носом и нездоровым цветом лица, он выглядел целиком погруженным в свои мысли. Одно плечо у него было чуть выше другого.
Появление Леруа заставило отнять его взгляд от игры света на изящном канделябре перед ним – огонь словно струился по витой стеклянной спирали. Отблески этого пламени скользили и по рыжим прядям его соседа, которого Леруа сразу определил как Доминика Лапланша.
Лапланш был не морковно-рыжим или апельсиновым, нет; цвет его волос был редкого оттенка старой меди, а белую кожу не сбрызнуло ни единой веснушкой. Лицо бывшего моряка, несмотря на классическую правильность черт, выглядело каким-то осунувшимся, а под карими глазами пролегли синеватые круги. В лице Лапланша и его позе была заметна усталость, давняя, привычная,накопленная за несколько недель, а то и месяцев. От Лапланша шел резкий запах дешевого и грубого «капральского» табака, к котрому он, видимо, привык на флоте.
Жозеф Пикар, вместо того, чтобы объединиться с почти ровесником, сел от Лапланша в противоположном и дальнем углу. Его наружность тоже можно было назвать весьма привлекательной, но большие серо-зеленые глаза были посажены слишком близко к замечательно прямому и ровному носу, а изящно вырезанные губы были слишком тонкими и сухими для такого свежего лица. В их изгибе читалось какое-то скрытое довольство, словно недавно Пикар отведал необыкновенно вкусное блюдо.
Рядом с Пикаром, отчасти закрыв его своей тучной фигурой, сидел Фурнье. Он то и дело скашивал ярко-голубые глаза под тонкими невыразительными бровями на своего соседа. Бледное и гладкое, будто пергамент самой лучшей выделки, лицо слегка омрачало волнение, точно наползающее на полную луну облачко.
Ютен не стремился пощадить своих коллег – после очень краткого вступления он объявил, что Морис Рош был задушен, и присутствующий здесь мэтр Леруа должен найти убийцу.
Неверие, удивление, замешательство, гнев - все эти чувства по очереди отразились на лицах сидящих за столом. Минуту или две в гостиной царила тишина, которую нарушал только шум дождя, который снова забарабанил по окнам.
Леруа, наблюдая за своими подозреваемыми, от душижалел, что является плохим физиономистом, и три строчки цифр говорят ему больше, чем целая портретная галерея. Все же он смог заметить, что с лица Пикара пропало безупречно отшлифованное выражение ленивой скуки. Ее сменил живейший интерес к происходящему. Пикар беззастенчиво вертел головой, всматриваясь в лица своих одноклубников, и, встретив взгляд Леруа, едва заметно улыбнулся ему уголками губ, словно мальчишка, приглашающий товарища разделить с ним шалость. Но затем в голову к Пикару, по-видимому, пришла какая-то неприятная мысль, пригасившая его радость – он нахмурился и опустил голову.
Первым заговорил Робер Тома.
- Позволь узнать, почему ты решил, что Морис был убит? Видимо, это очень серьезные доказательства, - язвительно добавил он, бросив недовольный взгляд на Леруа.
Ютен предпочел не заметить сарказм Тома,возможно, это давно вошло у него в привычку. Председатель ограничился изложением фактов: положение тела, царапины на полировке, кровоизлияния во рту, нить подушки.
- Позвольте… - тихо сказал Фурнье, - насколько я помню, официально смерть Мориса Роша признана несчастным случаем. Так стоит ли уважаемому мэтру приниматься за расследование несчастного случая?
- Я не сомневаюсь, что Морис сказал бы то же самое, если бы «несчастный случай» произошел с вами, Клод, - фыркнул Тома.
- Я еще не закончил свою мысль, - мягко ответил Фурнье. – Доказательства, перечисленные Франсуа, весьма убедительны, но при некотором стечении обстоятельств всем им можно найти вполне естественное объяснение…
- Нет здесь естественного объяснения и быть не может! – вскипел Ютен. – Или вы думаете, что он сам себя задушил?
- Меня восхищает ваша любовь к истине, господин Ютен, - вдруг вступил в разговор Пикар. – Но, думаю, «братья» будут очень удивлены, застав нас в разгар поисков убийцы.
- Конечно, вы любовь к истине готовы воплотить только в триолете, - заметил Лапланш, даже не повернув головы к Пикару. Голос у него оказался глухим и слегка надтреснутым, словно принадлежал человеку вдвое старше.
Леруа тоже был удивлен, впервые услышав о каких-то братьях, но Ютен взглядом дал понять, что непременно объясниться – но чуть позже.
- Именно поэтому я согласился с выводом о несчастном случае. Мэтр Леруа проведет неофициальное расследование, - подчеркнул председатель. - В нашем клубе не будет толпы ажанов. Но расследование – необходимо. Мы не за Рейном, господа, чтобы ходить по трупам. Если мы проигнорируем смерть Роша, словно незначительный инцидент… - Ютен остановился, чтобы набрать в грудь побольше воздуха, - подозрения отравят все, ради чего мы основали этот клуб. Мне кажется, что лучше пятерым невиновным смириться с неудобствами расследования, чем потом всю жизнь терпеть среди нас одного убийцу.
Ютен грузно опустился в кресло и обвел всех сидящих за столом выжидающим взглядом. Леруа видел, что его краткая речь произвела впечатление. Еще большее впечатление, наверно, произвел тот факт, что любой, кто будет продолжать протестовать, – в присутствии невозмутимого свидетеля, - будет выглядеть весьма подозрительно.
Молчание нарушил Винсент Лесток. Он заметно волновался.
- Я хочу сказать, что согласен с выводами господина Ютена… Я полностью уверен, что это было убийство! Я не понимаю, как… как можно делать вид, что ничего не случилось! - почти выкрикнул Лесток. – И я искренне желаю мэтру Леруа удачи в его расследовании… - он шумно набрал в грудь воздуха.
- Более того, я понимаю, что одной удачи будет недостаточно. Я готов оплатить все текущие расходы… и назначаю награду в пять тысяч франков!
- Ату злоумышленника, ату его,негодяя, - вполголоса, но предельно отчетливо и с неприкрытой насмешкойпроизнес Жозеф Пикар. Лесток вспыхнул, гневно закраснелся, но сел на свое место молча – или, скорее, рухнул, будто кости внезапно размягчились. Было заметно, как много сил отняло у него это выступление; теперь он шумно возился в своем кресле, пытаясь устроиться поудобней, ибросал на Жозефа взгляды, полные ярости. Пикар отвечал ему улыбкой, которая сама по себе была очаровательна и демонстрировала прекрасные зубы.
- Что до меня, я готов ответить на любые вопросы… эээ… мэтра Леруа, - пожав плечами, заявил Тома. Остальные следом выразили свое согласие, пытаясь изобразить, что оказывают пустячную услугу единственно из любезности.
Однако теперь Леруа отвечали подробно и охотно, и господин Ютен выглядел весьма довольным.
Но сам инспектор не ждал от этих бесед многого – и потому не удивился, когда его ожидания оправдались. Тома говорил, что заходил в библиотеку около полуночи, - он хотел победить в споре с помощью «Математических начал» Ньютона, - и слышал храп Роша. Спустя час-полтора Лапланш отправился с той же целью за «Теорией движения Луны» Эйлера и, по его утверждению, не слышал ни единого звука, кроме своих шагов. Но это ничего не доказывало: как резонно заметил Фурнье, Рош просто мог повернуть голову набок, в этом положении некоторые перестают «вибрировать носоглоткой».
Когда Леруа поблагодарил членов клуба за их помощь, они все предпочли разъехаться по домам. Вряд ли они когда-либо прежде покидали уютный клуб в подобной спешке - и с подобными чувствами!
Самым существенным дополнением к той информации, что уже была к Леруа, оказалось тихое объяснение Ютена насчет «братьев». Оказалось, что общества, подобные здешнему клубу, существовали в Германии иАнглии. Символически их объединяла та самая мельница удачи, которую с такой гордостью показывал председатель. Эта мельница проводила в каждом из клубов полгода и затем снова совершала путешествие - из Парижа в Лондон, а после в Берлин, и снова Париж.
Сейчас наступал черед Англии – «братья» собирались пересечь Ла-Манш не позже, чем через десять дней.
Разумеется, эта новость не обрадовала Леруа – его задача еще больше усложнялась сжатыми сроками, в которые ее надо было выполнить. Впрочем, он не позволил себе всерьез расстроиться из-за этого, и, поразмыслив, решилеще раз побеседовать с Матье.
Теперь он мог сопоставить услышанное с лицами членов клуба.
Матье сильно недолюбливал Пикара, ворчал, что тот вечно устраивает беспорядок и загаживает хорошие стекла своими стихами и рисунками, выцарапывая их алмазом в кольце. А еще лоретку свою довел до того, что она на него с ножом бросалась, а ведь этаких птичек обычно ничем не пронять! К Лестоку старый слуга относился со снисходительным презрением; рассказал про вечный двигатель этого горе-изобретателя, огромную махину, которая даже не поместилась на пьедестале. Заводить ее приходилось дважды в день (а вот машину председателя один раз в три недели! – похвастал Матье), а потом она и вовсе остановилась намертво. Лесток унес ее домой «на доработку» и больше не показывал. Фурнье давал хорошие чаевые, а Лапланш не давал никаких, но зато в тринадцатом году корабль, на котором он служил, вывез батальон Матье из Каталонии – англичане и герильясы уже отрезали выход на перевалы, на море был английский же флот, но четыре судна умудрились проскочить под носом у линейных кораблей, и батальон оказался на своей земле, в Пор-Вандре.
У Тома двоюродный брат свихнулся на изобретениях, да так, что пришлось отдать в лечебницу, чтобы он себя не покалечил, именно поэтому жена Тома устраивает шторм и ураган каждый раз, когда тот собирается в клуб.
Наконец, заметив, что старик повторяется, Леруа поблагодарил его, попрощался с Ютеном и отправился на улицу Регар. Из множества увиденных сегодня диковинок Леруа показалось полезными наручники с регулируемым диаметром колец на запястья разных размеров – работа Лапланша. Правда, искусная работа мастера по металлу обошлась бы намного дороже, чем обычные цепи и ошейники для каторжан, и потому это пока было не более чем забавной игрушкой изобретателя. Да, и еще инспектору запомнилась держалка для ключа Фурнье – там был специальный упор, который позволял удобней хвататься за ключ, если замок уж очень туго открывался. Однако инспектора не оставляло смутное впечатление, что там, в «Обществе», играют с науками, будто с тигрятами, пока те не больше котенка.
Спустя два с половиной часа к лавке торговца табакерками подъехала карета со знакомой востроносой физиономией на козлах. Пети был весьма доволен собой и отчитывался о проделанном так громко, что Леруа пару раз пришлось его одернуть.
- Ну, значит, увидел я сразу того красавчика, физиономия у него была, как вышел, самая уксусная, голову повесил и потащился пешком. Я его и так и сяк уговаривал, цену скинул, а он не садится. И что делать, не поеду же я за ним с пустой каретой? Только он за поворот зашел, свистнул одного газетчика, малыша Баболена, и сказал не оставать от рыжего мсье. Баболен малый шустрый, он через два часа вернулся и все мне рассказал, что видел!
Знаете, куда ваш рыжий дошел? В ломбард на улице Сен-Дени! Зашел туда щеголем-попугаем, а вышел в сером, как воробей, если бы не голова без шляпы, Баболен ни за что бы не узнал! А дальше он как припустил по улице, Баболен за ним не угнался! Ну, я малыша послушал и решил сам зайти в тот ломбард! Смотрю – хозяин уже камзол, в котором рыжий пришел, вешает в готовое платье напрокат. Я прикинулся, что хочу на свадьбу одежонку подыскать, ну, и попробовал его разговорить. Но там такая горгулья сидит, что ничего не вышло. Только и сказал, что за этим камзоломпостоянно заходят, но, если я его купить хочу, то он продаст. Ну, я ответил, что подумаю еще, вышел и сразу к вам. Все ж правильно сделал, да?
И Пети с некоторой тревогой взглянул на Леруа. Тот поспешил выдать ему остаток обещанной суммы и выпроводил из лавки, перед этим уточнив адрес ломбарда.
***
Тремя месяцами ранее
Старый Колен Гюра любил выпить лишнюю кружечку. Красным носом пока не обзавелся, и капитаном порта был справным, но вот не мог без того, чтобы бутылка с хорошим терпким бордо не стояла в шкафчике. Это был его маленький ритуал и одновременно игра с самим собой: выпить так, чтобы к концу дня не спотыкался язык и не дрожало перо.
Да, еще и самому надо было не качаться. В кабинете у капитана порта не было ни одного стула – работал Гюра стоя. Как говорил всем, для улучшения пищеварения, но как подмигивали у него за спиной, из-за другой болезни: на лошадь старый капитан последний раз садился лет пять назад.
В такой день, когда после вчерашнего шторма море разгладилось и выглянуло солнце, меньше всего хотелось возиться с бумагами, пытаясь выловить контрабанду даже не в трюмах – стал бы он каждый раз спускаться к причалам, – а в отчетах помощников.
Резкий, требовательный стук в дверь. Еще прежде, чем старый Гюра буркнул «войдите», ручка повернулась и троюродный брат Лоран вошел, протягивая конверт.
- Гелиографом передали, из Шербура.
Капитан порта преувеличено неторопливо поправил очки, раскрыл запечатанный на башне гелиографа сургучом лист и прочел сообщение вслух.
«Трезубец Нептуна» выкинуло на берег в трех милях западнее Шербура. Из команды живых не обнаружено. Груз большей частью пропал.
- Доплавались. Тома-простак, вот тебе и двойное жалование.
- Он же столько раз в передрягах бывал, - вздохнул Лоран. – Простак, это да, но везучий, как черт, что угодно сотворить мог…
- Кто еще знает о крушении? – Гюра в уме прикидывал, как дорого им обойдется такая новость.
- «Телеграфист», но до вечера он спускаться права не имеет. Я с ним поговорил, мол, семьи подготовить надо, так что пока он точно молчать будет.
- Хорошо. Это ты сообразил, - капитан порта не вытерпел, потянулся за бутылкой, налил и брату. - Если груз большей частью пропал, то можно представить дело так, что мы везли вместе с шелком еще немного джута. Джутовое волокно легче, потому и вынесло на берег, а шелк весь потонул.
- Что ж это Тома, - видно было, что смерть старого приятеля сильно опечалила Лорана. – Всегда на таких корытах плавал, что они помпы включали еще в порту, и всегда возвращался… Закончилась его удача. И сам потонул, и нам фитиль поджег.
- Оплакивать потом будешь, - Гюра недовольно посмотрел на осунувшееся лицо брата. - Давай считать по пунктам. Этот парижский недотепа все корабли страхует в «Жерве и сын». С «Жерве» мы концы не смазывали. Теперь непременно всплывает, что груз в трюме совсем не тот. Как быть?
- Как-как? Не знаю, как. По бумагам старый Селёдка трюм досматривал. К нему придут.
- Надо чтобы не пришли.
- Ты чего? – Лоран удивленно поднял брови, - Ты это брось.
Оба провели молодость в портовых кабаках, и бывало там всякое. Но если до седых волос дожили, снова ножи кровавить не пристало. Они все обделывали тихо и чисто уж сколько времени, почитай, с Блокады, никого и не убивали.
- Ты неверно меня понимаешь, братец. Не Селёдка должен молчать, к нему просто не должны прийти. Надо сделать так, чтоб расследование заглохло и все осталось под крышкой. В Шербуре есть кто-то из страховой компании?
- Нам какая выгода с того, что нету? Я же сказал, с «Жерве» не договоришься. А сообщения все равно уйдут в Париж.
- Что уйдет, братец? Что они смогут послать в столицу их семафором? Ведь линия одна, а сообщений масса.
- У них новый телеграф, я слышал…
- Сюда длинную депешу отправили, потому что тут семьи, порт приписки. В Париж уйдет сообщение о катастрофе в одну строчку. Письмо с деталями прибудет позже.
Глаза Лорана сузились, кажется, он начал понимать.
- Ты кого хочешь подмаслить?
- Сойдет клерк в столичной конторе, который принимает депеши. Если он будет знать, что все в порядке.
- А на него выйдем через…
- Нашего доброго друга Жюля, - капитан порта хотел налить себе еще одну кружечку, но передумал, - За третью долю от груза, что он уже получил, пусть сведет тебя с нужным человеком. Тот разок возьмет от тебя деньги, и все, беспокоиться станет не о чем.
- Выезжать после…
- Сейчас ты едешь к телеграфисту.
Братец оставил капитана порта.
Тот повздыхал, вытер свои большим платком вспотевшее лицо, замер на несколько минут.
Жарко. Что ногам, что мыслям – тяжело. Вот только заставил их идти вскачь, как уже надо отдохнуть, отдышаться.
И предчувствие больших неприятностей не оставляет. Будто жужжит в ушах мушиный рой. Раньше случалось встревать и в более серьезные авантюры, и все как-то проскакивало, а сейчас почему-то сердце от тревоги так и частит. Ладно, телеграфист даст им отсрочку, а вдруг не получится? Что потом? Если он не придумает, как им прикрыться понадежней… вывернут наизнанку и вышвырнут, позорная отставка, а то тюрьма… А если он потеряет должность…
Гюра снова вздохнул, помотал головой, как лошадь, отгоняющая слепней, неторопливо подошел к конторке и достал чистый лист. Капитан обмакнул в чернила гусиное перо – не любил он стальных перьев, привык писать, чем в детстве учили – и начал список вдов и сирот. Сколько и кому причитается от порта, от судовладельца, от страховщиков. Этот список надо будет зачитать вечером, когда будет объявлено о крушении.
Можно водить за нос страховщиков, но если он поссорится с капитанами кораблей, с боцманами, с массой матросов, рыбаков, докеров, плотников – долго на своём месте сидеть не получится.
Гавр своё возьмет.
Глава 2 Мертвый ход
Мёртвый ход
В ломбарде инспектор с лёгкостью и не так уж дорого узнал точный адрес Доминика Лапланша. Идти оказалось недалеко: два переулка, поворот, и вот он, трехэтажный доходный дом в предместье Сен-Дени, с синими ставнями и овощной лавкой на первом этаже. Владелица лавки, она же домохозяйка, - бойкая толстушка лет сорока, - постаралась разложила свой товар таким образом, чтобы скрыть гнильцу, червоточины и жухлые желтые пятна на помидорах, картофеле и кочанах капусты. Слабое, едва просачивающееся в чисто вымытые окна серое солнце осени было ей неплохим подспорьем.
Леруа даже без казенного мундира сохранял казенное выражение лица, которое не располагало к доверию, но зато внушало ощущение, что ответить на его вопросы будет проще, чем не отвечать. Да и узнать Леруа хотел сущие пустяки – ему показалось, что в этот дом вошел сын его старинного приятеля Кристофа Лапланша. В последний раз он видел его лет десять назад,еще совсем юнцом, но ведь такое лицо и цвет волос большая редкость, не правда ли? Он был бы рад узнать, как живет сын давнего друга, не нужна ли ему помощь…
При упоминании о лице Лапланша владелица лавки раскраснелась, словно в тон его пламенной шевелюре, и расцвела в улыбке, заверяя, что Доминик просто средоточие разнообразных достоинств: бывший моряк, храбрец, дважды был ранен, имеет медаль за побег из плена, умен и донельзя талантлив… Сейчас зарабатывает себе на жизнь пером…
- Он сочиняет пьесу, - полушепотом поведала мадам Бюжо, - а пока пишет в «Ежедневную газету» и в «Пандору», и в «Глобус», и в «Энциклопедическое обозрение», и в газетки помельче… и никогда не ленится принести мне свежий экземпляр… Где-то здесь у меня был последний выпуск «Меркурия»… Вот, хотите взглянуть?
Хозяйка услужливо развернула газету на нужной странице и протянула ее Леруа. В этот момент в овощную лавку вошел сам автор статьи.
- Мадам Бюжо, я не успел…
Узнав Леруа, он оборвал себя на полуслове и замер у ящика с блеклыми яблоками. Щеки у Лапланша чуть порозовели – видимо, как все рыжие, он очень легко заливался румянцем, - но выражение лица оставалось спокойным, едва ли не равнодушным.
- Ну что, мсье Леруа, это ваш Доминик? – звонко поинтересовалась мадам Бюжо, радуясь, что у ее жильца оказался состоятельный знакомый.
- Безусловно, - прошелестел Леруа и отправился к выходу из лавки. Доминик послушно вышел следом за ним.
- Не будете ли вы так любезны зайти ко мне в гости, мэтр? – с вызовом бросил Лапланш.
- Разумеется, - кивнул Леруа.
На лестнице Лапланш любезно предупреждал инспектора о шатких ступеньках, полностью вернув себе манеры и голос рантье из клуба любителей механики.
Но комната Лапланша выдавала нищету, которую нельзя было принять за причуду образованного человека. Низкий потолок, истертые плиты на полу, балки, источенные червями и опасно прогнувшиеся, сырые стены и занавесь из грубой синей саржи, которая разделяла комнату на две неравные части. За этой занавесью, прибитой гвоздями к балке, очевидно, пряталась «спальня», и места там едва хватало на соладтскую койку.
Стены украшал офорт с изображением корвета «Красавица Дениз» и грубый крест из веточек букса.
Книги без переплетов, купленные по дешёвке, полки были сколочены вручную, аккуратно разложенный по столу набор инструментов для черчения выглядел так, будто сменил десяток владельцев, прежде чем попасть сюда. Исцарапанный стол был развернут к лишенному занавесок окну - чтобы ни один луч света не пропал впустую.
Белая как фарфор бумага с голубоватыми прожилками водяных знаков была здесь единственным намеком на роскошь.
- А вы резво взялись за расследование, - усмехнулся Лапланш, придвигая гостю жалобно скрипнувший стул. Сам он остался стоять. – Наверное, думаете сейчас, зачем эта маскировка?
- Вовсе нет, - спокойно ответил Леруа, не глядя на Доминика. Он пытался прочесть названия книг на уцелевших корешках, но в глаза бросилось свежее издание - «Катехизис промышленников». Стало быть, увлечен политикой. Но виднелись и старые издания Энциклопедии, и «Трактат о динамике».
- В первый раз вы пришли в клуб для того, чтобы написать статью?
- Именно так, мэтр, - Лапланш взял со стола циркуль и бездумно начал крутить его в руках, расхаживая по комнате. – Кучка богатых сумасбродов, которым давно пора к доктору Пинелю на консультацию, а потом и надеть рубашку подлинней. То, что надо, чтобы повеселить читателя.
- Вы написали…?
- Нет, - покачал головой бывший моряк, на секунду застыв напротив Леруа со скрещенными на груди руками. - Я узнал, что единственная возможность попасть в клуб – это попытаться стать его членом. Тогда я вспомнил кое-какие свои придумки, над которыми размышлял, пока сидел в портсмутском понтоне, и быстро сделал чертеж…
- И вас приняли.
- Да. И… - Доминик хмыкнул и сел на стул, подавшись вперед, к Леруа. – Понимаете, мне и вправду пришлось там по душе! Начиная с лестницы… Конечно, в клубе собрались не самые приятные люди, но там был огонь…Там горел огонь вдохновения, общей работы, там была пища для ума… а я ожидал увидеть забаву скучающих толстопузов. И господин Ютен встретил меня так радушно… я почувствовал, что я нашел место, где ты больше всего равняешься сам себе… прошу прощения за нелепое сравнение.
- О нет, я понимаю, - заверил его Леруа. Он был серьезен, и огонь истинного ученого в глазах Лапланша вызвал у него невольную симпатию – и боль, потому что вызывал нежеланный призрак из прошлого.
– Значит, поэтому вы решили остаться в клубе? – поспешил спросить Леруа.
- Да… и хорошо играл, верно? Но, - в карих глазах Лапланша мелькнула тревожная искра, - теперь, когда вы узнал мой секрет, игра окончена.
- Ладно, - он неожиданно звонко рассмеялся и махнул рукой. – По крайней мере, теперь я смогу переехать в квартирку потеплее и куплю второе пальто. И сапоги. И новый кронциркуль…
Лапланш ненадолго умолк: видимо, мысленно продолжил перечень всего, что он теперь может себе позволить. Леруа не вмешивался в его грезы. Впрочем, пауза заняла не больше минуты: мечтательный туман на лице Доминика рассеялся, и он резко произнес:
- Я не убивал Роша.
- А кто, по-вашему, это сделал?
- Понятия не имею, - пожал плечами Лапланш. – Но вы согласны, что, даже если бы Рош узнал мою тайну, она не стоит убийства?
- Это зависит от того, сколько стоит для вас клуб, - спокойно ответил Леруа.
- Я ведь уже сказал вам, что многое, верно? – усмехнулся Лапланш. – Но не настолько.
- И все-таки, как вы думаете, кто убил Роша? – повторил Леруа свой вопрос.
- А вы зубов не разжимаете, да? Ну ладно. В первый момент я подумал, что это Фурнье.
- Почему он?
- Да все та же история про то, как Рош предложил Фурнье поразвлечься у него дома, пообещал поделиться лореткой. По дороге специально разжигал его болтовней. А потом Фурнье увидел в спальне Роша свою швейку-скромницу.– Доминик брезгливо поморщился. – Оказалось, что едва Рош узнал, на ком Фурнье хочет жениться, он пришел к девушке и предложил ей перейти нему на содержание. Так сказать, продемонстрировал слабость ее морали наглядно. Мне иногда казалось, что Рош сам похож на один из своих механизмов – точный, быстрый, железо и бронза, шестеренки и маховики, а в груди поршни ходят. И в людях он так и не научился разбираться, просто копировал «нужное» поведение более-менее удачно. Может, искренне считал, что выбрал самый эффективный способ, и Фурнье должен быть ему благодарен. А Фурнье… он и вправду слегка бесхребетный. Не стал затевать ссору и согласился, что Рош уберег его от несчастливого брака.
- Но ведь все это случилось довольно давно?
- Почти год назад. Но Фурнье полгода не приходил в клуб, а когда вернулся, то Пикар… - Лапланш внезапно замолчал.
- Что Пикар?
- Не терплю эту змею! – с силой произнес Доминик. – Ему вдруг показалось забавным поиграть с Фурнье. Как же – такая гора мяса и сала, почти бесчувственная! И он начал подбрасывать намеки. Ничего настолько явного, чтобы его можно было одернуть или упрекнуть, но он натравливал Фурнье на Роша. Ему хотелось растормошить «медузу», как он сам это называл, хотелось довести дело до настоящего взрыва. Кто его знает, может,и довел. Я могу представить, как Фурнье молча смотрит на спящего Роша, а затем берет подушку и накрывает ненавистное лицо… Но это слишком отдает мелодрамой, верно?
Леруа, не отвечая, поднялся со стула.
- Как, вы уже уходите? – тоном радушного хозяина произнес Лапланш.
- Да. Благодарю вас за рассказ, - кивнул Леруа. – До свидания.
- Вы собираетесь навестить меня снова? – вздернул бровь Лапланш.
- Я собираюсь присутствовать на следующем заседании клуба и полагаю, что найду вас там.
- Но я… - на мгновение растерялся Лапланш. – Так вы не расскажете председателю про… про это?
Он широким жестом обвел комнату.
- Я не вижу, каким образом это, - Леруа повторил его движение, - противоречит принципам и правилам клуба любителей механики. Разве что вы сами сделаете выбор в пользу сапог. До свидания, мсье.
Шаги по лестнице проскрипели и утихли; а Лапланш, рухнув на постель, еще долго повторял в уме подробности разговора со своим неожиданным гостем.
****
… Я не сожалею о её смерти, теперь я знаю, что меня ждет новая, чудесная встреча с истинной Любовью, а не с её бледным подобием.Я не нуждаюсь в оправданиях, но все-таки, это был несчастный случай, не убийство. Я не получил тогда и сотой доли удовольствия, как от смерти Мориса.
Мне кажется, что в самом конце он начал понимать, что сейчас умрёт.
Именно поэтому я трижды давал ему глотнуть воздуха, когда он уже выгибался в судороге и сучил ногами от удушья. Я хотел, чтобы он осознал до конца, почему он умирает и кто его убийца. Клянусь, удивление в его глазах вытеснило даже ужас.
Нет, дело вовсе не в деньгах.
В тот момент я отомстил сполна за каждое перенесенное от него унижение, за насмешки, за его высокомерие, за то, что он всегда считал меня глупцом, за непререкаемую уверенность в себе…
Теперь я чист, свободен от прошлого – я совершенство или скоро стану им.
А пока собираюсь позабавиться комедией поиска убийцы.
***
Утром Леруа прошел мимо своего кабинета, направившись прямо к мсье Вижье. Беседа заняла не более десяти минут, а затем Леруа спокойно вернулся к себе и к «Обществу военных вдов», ожидая, когда прибудут плоды беседы. Он понимал, что Вижье за свое «посредничество» получил не только шоколад; но, даже если это было не так, отказать сейчас Леруа в кое-какой помощи было равнозначным отказу самому господину Ютену.
Возможно, мсье Вижье и был несколько разочарован тем, что ему пришлось приложить больше усилий, чем он полагал вначале; но Леруа остался равнодушен к его разочарованию. Напротив, в глубине души инспектор был очень доволен тем, что вынудил мсье Вижье пошевеливаться.
Через час инспектор получил первые, наспех сделанные копии со множеством помарок и погрузился в мир цифр, ничуть не более спокойный и логичный, чем мир людей, но зато в нем Справедливость спала.
Бумаги, - копии и оригиналы, - прибывали к нему целый день, тишину в кабинете Леруа нарушал только скрип пера, шорох страниц, и резкое аритмичное щелканье счетной машины Кольма.
К вечеру Леруа узнал все, что мог, о финансовом положении членов клуба.
Робер Тома расходовал почти всё, что зарабатывал, и год назад был готов продать свою ренту за одномоментно поступившую крупную сумму, но сделка не состоялась благодаря своевременной помощи его старшего сына. После этого Тома-младший оплатил переезд своей семьи в новый дом и нанял сиделку для умалишенного дяди.
Положение торгового дома «Пикар и Фонтэн», напротив, было на редкость устойчивым, а вместе с ним и положение младшего отпрыска семьи. Несколько раз банку приходилось оплачивать расписки на совершенно умопомрачительные, с точки зрения простого парижанина, суммы, - вероятно, «долги чести», - но общее сальдо на счету неизменно оставалось в плюсе.
Полгода назад Винсенту Лестоку действительно угрожало банкротство, однако денежное вливание размером в шестьдесят одну тысячу франков спасло его от разорения; с тех пор его банк был очень доволен судовладельцем, который неуклонно наращивал свой доход, и соответственно, процент банка. Любопытно, что тысяча франков поступила от господина Роша, а остальные шестьдесят Лесток внес сам.
Сейчас Винсент Лесток был занят объединениемкомпании Роша и своей: хоть завещание еще не вступило в силу, основные пайщики компании уже знали, кто ее унаследует, и к тому же у Лестока был его собственный небольшой пай в предприятии дядюшки. Все это, вместе взятое, дало ему права владельца.
Клод Фурнье не доверял свои сбережения банкам, но расходовал он мало (всю домашнюю работу выполняла его сестра и единственная служанка-на-все), а зарабатывал исками о разводах, составлением завещаний и патентным правом весьма неплохо; так что где-нибудь за фальшивой книжной полкой или на чердаке у него должен был храниться солидный капитал.
О финансовом состоянии Лапланша, конечно, не было никаких сведений – ведь атом нельзя рассмотреть даже с мощнейшей лупой.
У Робера Тома тоже была небольшая доля в одном из судов Роша, приобретенная шесть или семь лет назад – сразу после продажи отеля. За этим исключением, финансовые потоки членов клуба не пересекались или пресекались только в той малой мере, которую обуславливают теснейшие и запутанные торговые связи столицы.
Леруа еще не знал, к чему должны привести эти факты, однако, для очистки совести положил себе проверить на следующий день документы о купле-продаже отеля, страховку за погибшее судно Лестока и сбережения незамужней сестры Фурнье.
Инспектор уже собирался идти домой, когда к нему явился мальчишка-посыльный с запиской от господина Ютена. Он писал, что был бы чрезвычайно рад, если бы мэтр Леруа нашел время посетить клуб; и, если ему необходимо побеседовать с кем-то из его членов, сегодня здесь работают Тома и Пикар.
Леруа решил, что, несмотря на усталость, ему стоить ответить на это приглашение. Вряд ли у него будет иная возможность побеседовать с молодым кутилой.
Матье сразу провел Леруа в личный кабинет председателя рядом с мастерской.
- Добрый вечер, мэтр Леруа, добрый вечер, - несколько рассеянно поздоровался председатель. Он стоял возле странной конструкции, отдаленно напоминающей орган – но торчащие вверх медные трубы, заключенные в прямоугольную раму, были небольшого диаметра и одинаковой высоты, обрываясь примерно на уровне груди. Каждая труба была помечена стилизованной фигуркой, но Леруа не удалось рассмотреть, что они изображают.
- Вам удалось узнать что-то новое? – поинтересовался господин Ютен, с трудом оторвав взгляд от механизма.
- Пока я не добился значительных результатов, - сухо сообщил Леруа. Председатель не стал настаивать на подробностях, вместо этого он азартно принялся объяснять принципы работы и назначение странной конструкции.
- Это предельно просто, уважаемый мэтр, предельно просто… В подвале у нас стоит паровой двигатель, он своей работой создает движение воздуха в трубах… этого давления достаточно, чтобы воздух, так сказать, захватил с собой небольшой предмет… такой, как этот.
Господин Ютен взял со стола небольшой металлический цилиндр и развинтил его, показывая полость внутри.
- Сюда можно вложить любое сообщение и отправить его по воздуховоду… Трубы проведены в каждую мастерскую и к слугам. Всего сорок линий…
- Чрезвычайно интересно, - кивнул Леруа, - но я бы хотел побеседовать с господином Пикаром, пока он здесь.
- Замечательно, сейчас мы отправим ему сообщение, чтобы он пришел в малую гостиную… - председатель быстро нацарапал записку и уложил ее в цилиндр. Затем он ненадолго замер возле «органа», выбирая нужную трубу, и щелкнул рычажком на раме. С легким дребезгом поднялся клапан на одной из трубок, и господин Ютен жестом предложил Леруа подойти поближе. Он аккуратно уложил цилиндр в трубу и улыбнулся.
- Смотрите, здесь у нас небольшой шлюз, и когда опустится внешний клапан, откроется внутренний, и сообщение… Станьте левее, пожалуйста.
Не успел Леруа и шагу ступить, как негромкие пояснения председателя вдруг заглушил царапающий нервы скрежет, скрежет превратился в вой, и вдруг цилиндр с пронзительным свистом вылетел наружу. Его траектория разминулась с головой Леруа на полпальца, не больше. Он просвистел над макушкой инспектора, как настоящий аэролит, и впечатался в африканский пейзаж, угодив аккурат в закатное солнце. Картина рухнула, обнажив изрядную вмятину в стене.
Там уже было несколько похожих изъянов.
Ютен и Леруа молча обменялись взглядами. Леруа машинально провел ладонью по макушке, словно проверяя её целостность.
- Думаю, вам придется отправить к Пикару слугу, - наконец произнес инспектор.
- Да, да, конечно… - Ютен дернул за сонетку, и вышколенный лакей появился буквально в следующее мгновенье. Он бросил единственный взгляд на обезображенную стену, сохраняя на лице выражение почтительного внимания, и скрылся с сообщением для господина Пикара. У Леруа создалось впечатление, что подобные сцены разрушения в это доме не редкость.
- Мэтр Леруа, я искренне приношу вам свои извинения… - слегка севшим голосом проговорил господин Ютен. – Я был уверен в надежности нашей системы… ремонт в четвертый раз… Очевидно, тут надо будет нарисовать на полу предупреждающий знак… И какие-то неполадки в шлюзе… Я и не мог предположить…
Леруа постарался пресечь поток извинений как можно скорее, но господину Ютену никак не удавалось унять волнение; наконец, по настоятельной просьбе инспектора, он покинул малую гостиную. Инспектору хотелось побеседовать с Пикаром наедине.
- Даже не знаю, чем я ещё могу вам помочь, - сразу начал Пикар, глядя на Леруа с притаившейся в уголках глаз насмешкой. Он прошел через гостиную и принял эффектную позу у окна, задрапированного янтарным атласом с золотой вышивкой, на фоне которого чудесно смотрелся его жилет черного шелка.
- О, вы можете ответить на несколько моих вопросов, если это вас не затруднит, - скрипуче сказал инспектор.
Пикар весьма элегантно пожал плечами, показывая одновременно свое безразличие к вопросам и полную готовность на них ответить.
- Как вы думаете, кто убил Роша?
Пикар слегка переменил позу.
- А вы всегда столь прямолинейны, инспектор? – весело спросил он. – Но я и вправду сказал вам все, что знал, и больше ничем помочь не могу.
- Меня интересует не то, что вы знаете, а то, что вы думаете, - невозмутимо уточнил Леруа. - Ваш угол зрения должен отличаться от других обитателей этого дома.
- Это верно, - согласился Пикар без намека на смущение. – Но развитое воображение в иных случаях просто беда; вам требуется объективность, а я могу увидеть убийцу в каждом из нас. В каждом!
- В самом деле, излишняя широта зрения иногда оборачивается слепотой, - вежливо согласился Леруа. – Но, если вы способны увидеть убийцу в каждом, вы, наверное, также способны каждому приписать мотив?
- Разумеется, - высокомерно проронил Пикар.
- И что вы скажете о господине Фурнье, например?
- Это слишком просто, инспектор! – деланно взмолился Жозеф. – Оскорбить тщеславие мужчины иногда опасней, чем оскорбить его любовь, а Рош ухитрился проделать и то, и другое. Конечно, если к Фурнье можно отнести такое сильное и четкое определение, как влюбленный мужчина.
Инспектор в ответ только хмыкнул. Раззадоренный собственным красноречием Пикар ждал следующего вопроса едва ли не с нетерпением.
- А его племянник, господин Лесток?
- Винсент? Ну, это вы наверняка знаете – он банкрот, он ищет спасения, и он выбирает самый простой путь. Об этом ажаны думают в первую очередь, не так ли? Деньги.А сам Винсент, если честно, слишком незначительная личность, чтобы приписать ему какой-либо иной, более изощренный мотив. Но я рассуждаю теоретически, вы ведь понимаете? Кстати,я бы не питал надежд, инспектор, что он выплатит вам вознаграждение за поимку убийцы. Его деньги слишком быстро переходят в руки банкомету.
- Лесток картежник?
- Он завсегдатай некоторых заведений, - с укоризной поправил его Пикар. – В последнее время он выигрывает, но делает просто самоубийственные ставки. Рано или поздно это его прикончит.
Молодой человек тщетно поискал признаки волнения на рыбьем лице Леруа.
- Я могу найти мотив даже нашему уважаемому председателю, - усмехнулся он.
- Это и в самом деле сложная задача, особенно учитывая, что именно он затеял расследование, - спокойно согласился Леруа.
- Да, но зачем он это сделал? Вот в чем вопрос, и, мне кажется, его нужно разделить на две части. Возможно, он убил Роша, потому что тот угрожал занять его место, и перед визитом «братьев» сделался особенно невыносим. Возможно, Рош был пьян, но еще не спал, и заново своими нападками вывел председателя из себя. Господин Ютен просто не устоял перед искушением совершить идеальное убийство безнаказанным, понимаете? А затем в дело вступило искушение иного рода – ему хотелось, чтобы кто-то оценил его работу по заслугам. Или же ему хотелось позабавиться, наблюдая за вашими тщетными попытками расследовать идеальное преступление. Как вам моя версия?
Инспектор понял, что этот молодой человек все-таки очень далек от рубки прошлых лет – слишком легко он выдумывает мотивы убийства, для него они могут стать самыми причудливыми. В реальности все проще.
- Любопытно, - мягко признал Леруа. - И особенно любопытно, что все это можно отнести и к вам.
- Каким образом? – фыркнул Пикар.
- У вас тоже был повод для ссоры с Рошем. Он мог быть весьма недоволен стилем вашего общения с Фурнье, скажем так. Он мог посчитать, что ваше общение направлено против него. И вывести вас своими нападками из себя. А вы, теоретически, не устояли перед искушением совершить идеальное преступление.
- Нет, господин инспектор, вы ошибаетесь, - спокойно возразил щеголь. – Убийство все же глубоко личное деяние, и для своего идеального преступления я бы не выбрал скучного, чопорного, алчного педанта-холостяка.
- Да? И кого бы вы выбрали? Веселую, беззаботнуюкрасавицу, если идти от противного? – флегматично спросил Леруа.
Пикар слегка растерялся и попытался прикрыть замешательство смехом.
- Позвольте, я умолчу о моих предпочтениях на этот счет, - наконец произнес он, все еще продолжая улыбаться. – И, если вы не возражаете, я пойду, продолжу свою работу над конструкцией воздуховода. Нужно продумать все как можно тщательней, чтобы избежать несчастных случаев…
Леруа поблагодарил его и попрощался. После его ухода усталость так властно охватила инспектора, что он едва нашел в себе силы встать с кресла и зайти в кабинет к Ютену. Председатель не стал задерживать его расспросами, и Леруа наконец отправился домой, привычно не обращая внимания на мелкий сентябрьский дождь.
Глава 3 Разгон маховика
Часть третья.
Разгон маховика
Двухэтажный дом по улице Сен-Жак был целью нынешнего визита Леруа – в страховой конторе, при большой доле везения, можно было узнать, какую сумму получил Лесток после крушения своего корабля.
Но перед самым зданием конторы карета резко свернула.
- Куда прешь!!
Видно, очередной провинциал подрядился возить уголь для печей, и не смог развернуть телегу. С руганью и солеными шуточками несколько кучеров подхватили мулов под уздцы, толкнули телегу и развернули её вдоль улицы. Провинциал отделался подзатыльником.
Леруа надоело слушать рассуждения о содержимом головы недавнего крестьянина, он открыл дверь – оставалось пройти всего ничего. Но стоило ему выйти на тротуар, как пегий мул вдруг заорал, чуть не вывернулся из упряжи и двумя копытами лягнул деревянный столб у себя за спиной. Будь Леруа на самую малость торопливее – этим между копытами и столбом оказался бы его бок.
Хозяин телеги испугался больше всех, выдернул откуда-то из тряпья дубинку и начал охаживать ею злобную тварь.
Инспектор, отойдя в сторону, посмотрел на отпечатки копыт – хорошо было видно, что мул подкован. От такого удара ребра бы треснули, как сухие веточки. Леруа отошел ещё на несколько шагов, заново вспоминая, куда он направлялся, и вдруг дыхание пресеклось, ноги стали ненадежной опорой. Инспектор выдохнул и прислонился к покрытой копотью стене, пережидая свое волнение.
Леруа едва нашел нужный ему адрес: скромная вывеска «Жерве и сын» была такого размера, что взрослый мужчина без труда мог закрыть ее двумя ладонями. Бесспорно, это говорило о прочном успехе компании – как и тот факт, что вывеска у входа была единственной, а, следовательно, «Жерве» занимали оба этажа целиком. Длинный обшитый деревянными панелями коридор привел Леруа в просторный, хорошо натопленный зал с полом в черно-белую клетку. Два ряда полированных конторок, за которыми хмурые клерки жонглировали столбиками цифр, слегка напомнили Леруа скамьи в церкви. Вместо алтаря в дальнем конце зала была массивная дверь со сложной мозаикой из разных пород дерева. Издали она напоминала то ли солнце, то ли колесо со множеством спиц.
Рассмотреть её вблизи Леруа не удалось.
Старший клерк – его конторка была чуть повыше других, и работал он за ней в одиночестве, - наконец соизволил заметить инспектора и встал с высокого табурета. Вид у него, несмотря на свежее и солнечное утро, был бледным и утомленным, а голову косым пробором рассекал давнишний сабельный шрам.
Приглушенным голосом он осведомился о цели визита, постоялс полминуты возле инспектора, пожевывая нижнюю губу, - видимо, запоминал сказанное, - и скрылся в кабинете господина Жерве.
Леруа достался тощий стул для посетителей, но он не успел на него сесть – резко и коротко выдохнул, будто от удара, и вслепую нашарил спинку стула, опершись на нее как на костыль. Свист маятника справедливости в ушах, сердце, выстукивающее в груди и в животе равный ритм. К счастью, Леруа успел овладеть собой до того, как вернулся старший клерк. Инспектору отказали в аудиенции.
Леруа не слишком удивился такому нелюбезному приему. Доход любой страховой компании зависит от ее репутации, и у «Жерве и сын» не было никаких резонов идти ему навстречу. Все же ни его должность, ни имя господина Ютена не были волшебными ключами – эта дверь осталась запертой.
Зато теперь инспектор знал, что не должен оставлять историю со страховкой без внимания. Его ждал Гавр. Мэтру нравились дальние поездки, но в Париже он сохранял иллюзию контроля над собой и над ситуацией, а, стоило ему тронуться а путь, Справедливость могла властно и непредсказуемо напомнить о себе в любой момент.
Инспектор вздохнул, смиряясь с неизбежным.
***
- Мы, конечно, не Аркёйское общество, высшая власть не благоволит нам. Но, согласитесь, Фридрих, важнее порой распространить идею среди промышленников, чем пробивать государственный заказ на ваш патент, - Ютен взялся за бокал.
Фридрих Грофмайер, ловко управляясь трёхпалой рукой со щипцами для сигары, только кивнул в ответ.
- В Англии с этим ещё проще, при их-то оборотах и размахе торговли, - Ютен неспешно развивал мысль. - Так что не следует так назойливо добиваться милости монархов. Сейчас же не военное время.
- Но в Пруссии совсем тяжело, - Грофмайер, когда-то лихой гусар из баварских частей, что переменили сторону под Лейпцигом, теперь владел кожевенными мастерскими в Берлине. - Там вы либо получаете заказ от государства, либо остаетесь вовсе без покупателей.
- Вы преувеличиваете… А Польша?
- Платить контрабандистам, не зная, сколько они украдут на этот раз? Поэтому нам каждый день приходится искать милости монарха. И колесо…
- Далась вам эта милость. Как бы не везло клубу, его величество не станет застегивать нам штаны, приходится справляться самим.
- Вот, снова. В Берлине так не принято отзываться о монархе. А у вас половина страны в тайных обществах, каждый третий работает на очередную секретную полицию, и все смеются. Как вы справляетесь?
- О, приходится иметь очень чувствительный спинной мозг и бесчувственную совесть, как Талейрану. Или подобрать лишние головы на площади, которую надо было назвать площадью Разногласия. Говорят, со времен якобинцев там закатилась парочка по углам.
Грофмайер лишь грустно покачал головой.
- Вопрос передачи мы связываем с проблемами капитала, а не науки. Колесо нам необходимо, - твердым голосом продолжил он.
- Вы хотите получить его вперед англичан?
- Нет. Но точно в срок.
- Они хотят того – и получат. Уоллстон скажет вам тоже самое.
- В этот раз он останется на острове, нелады со здоровьем, - Грофмайер только приехал из Лондона. - Сэр Нортхилл прибывает в полночь собственной сиятельной персоной.
- Мне кажется, у вас с любимцем императора, этим Гёте, есть одна общая черта, - Ютен, чтобы скрыть обеспокоенность, подколол старого знакомого.
- Каким это образом? – не понял баварец.
- Тот, как я слышал, придумал себе фальшивого отца – якобы сам он незаконнорожденный сын дворянина. Вы же, с таким пылом отрицаете важность благородного происхождения, будто у вас не было двоюродного деда…
Грофмайер пыхнул сигарой и сделал вид, что не понял смысла шутки.
- Уоллстон никому не открывает секрета изготовления платиновой посуды, - перевел разговор баварец. - Так что на своём острове они тоже умеют лаять, забравшись на сено.
- Я поставил в Нанте уже два новых светильника для маяков – те самые, с электрической дугой. Их видно за десятки километров, пока, правда, они горят только один день в неделю и приходится платить смотрителю, чтобы всю ночь подкручивал рычажки, но… Там секрет скрыть невозможно, и скоро во всех маяках будет мой свет.
Они говорили ещё с четверть часа – Грофмайер не стал задерживаться: в Париже он уже купил новые станки для обработки телячьих кож, и теперь должен был как можно скорее попасть в Гамбург.
После отъезда гостя Ютен попытался вызвать Леруа. Бесполезно – посыльные не могли найти инспектора ни дома, ни в министерстве. Это раздражало: Леруа он считал специалистом по быстрому и гарантированному раскрытию запутанных дел, думать о возможной ошибке не хотелось.
Клуб не должен загнивать. Когда несколько человек, знавших о капризах Фортуны, смогли поделить её благосклонность в только взятом союзниками Париже – каждому из них пришлось собрать в душе все честность, которая еще осталась там после двадцати лет войны. Ютен очень хорошо помнил те дни, когда к нему, раненому, пришли два английских кавалерийских офицера, баварец, пруссак и трое французов - старых друзей.
Он лежал в своей постели, не слишком надеясь встретить следующий рассвет. Офицеры легко могли организовать его арест, даже сжечь дом. Но им удалось обойтись без крови. «Слово» - оказалось тем единственным векселем, который они выписывали друг другу. И вот уже больше десяти лет этот вексель позволяет им работать.
Под вечер принесли две записки.
Леруа выехал в Гавр – это сообщение «сыщик» просил держать в секрете.
Чарльз Дин – парень, который помешался на изобретении водолазного костюма – погиб в Амьене, на пути в Париж. Несчастный случай. Записка была послана с нарочным и опережала прибытие гостей самое большее на двенадцать часов. Хотелось бы скрыть эту новость от членов клуба, но, увы,это было невозможно.
*
Привычный и уж сколько раз пройденный путь до портового города в этот раз отбирал все силы.
Всю вторую половину дня шел дождь – настоящий ливень. Канавы у дорог переполнились, окрестные поля стали похожи на неровные, дешевые зеркала, которые отражали бесконечный поток серых облаков. Стало ясно, что еще пара часов такого дождя, и никакой гравий на дороге их не спасет – вода поднимется слишком высоко, колесо въедет в яму, и придется им ночевать в поле или ближней деревушке.
Кучер понимал это никак не хуже пассажиров, оттого нахлестывал лошадей. Чем меньше оставалось до Гавра, тем медленней шли уставшие лошади. Внутри маленького душного мирка кареты – пусть этот мирок изредка подбрасывало на ухабах – всех отчаянно клонило в сон. Попутчики ещё в самом начале отрекомендовались, рассказали несколько дорожных историй, и теперь сном пытались заглушить дурные предчувствия – что карета все-таки застрянет и придется выходить в этот сырой холод, чтобы толкать её. Это ведь был не английский дилижанс, где пассажиры третьего класса толкают его на гору, а пассажиры первого могут храпеть дальше… Тревога потихоньку отпускала Леруа из своих колючих объятий.
В шестом часу, уже на закате, когда до города оставалось всего ничего, буквально с двадцать минут пешего хода, они проезжали поворот у холма. Обычный поворот, когда не смогли снести холм, чтобы прорезать сквозь него путь для дороги. У дорожников не нашлось лишней сотни человек или еще одной недели - поэтому пришлось немного отклониться от прямой линии. Еще раньше на этом холме кто-то жил. Хорошая крестьянская усадьба, которая в Аквитании или Оверни была бы окружена виноградниками. Теперь каменный приземистый дом угрюмо нависал над свежим косогором, и в пустом строении не было огня.
Леруа бы ничего не понял, если бы не начавшаяся гроза.
Кучер старался лишний раз не сворачивать, потому карета, проезжая поворот, едва не задела своими фонарями тонкие кривые ветви выросшего на холме кустарника. Быстрее, мысленно подталкивал карету Леруа, до города осталось совсем немного.
И тут они подпрыгнули на камне раз, другой и намертво стали – деревянные части экипажа предупреждающе заскрипели.
- Ну что тут еще? – торговец кружевами не хотел верить в худшее и не торопился закрыть фляжку с коньяком.
Леруа высунулся в окна, и увидел, как почти перед его носом с обрыва осыпаются, катятся мелкие камешки и отчего-то комья земли. Кучер шепотом, срываясь на горловое сипение, успокаивал бьющихся в постромках лошадей, но взгляд его был прикован к верхушке холма
Леруа еще не понял, что произошло, но на всякий случай вытащил из саквояжа пистолет – удобно, тот под рукой, и застежка раскрывается в одну секунду, - и сам посмотрел верх. В дождь и полутьму.
Боковая каменная стена дома отошла – в открывшуюся щель мог пройти человек – и теперь нависала надо дорогой.
Это было что-то невозможное. Ты едешь по равнине, минуешь холм, деталь унылого дорожного пейзажа, и вдруг над тобой, как в Пиренеях, висит каменная глыба, готовая раздавить по первому движению веревки. Такие засады обожали устраивать баски.
Но вымуштрованное умение думать и действоватьне покинуло Леруа. Он сообразил, что один из скатившихся булыжников попал как раз под колесо. Дернул дверь раз – почему не открылась с первого раза, сильнее, надо сильнее, изнутри накатывала паника, - другой, оказался снаружи. Ударом сапога выбил из-под ободапокрытый мхом округлый булыжник.
- Вперед… - он не прибавлял к собственному шепоту ругательств, но звучало это как шипение самой ядовитой змеи.
Кучер хлестнул лошадей, карета двинулась вперед, и Леруа пришлось лезть обратно на ходу.
Они не проехали и сотни метров, как кучер остановил карету – все-таки нужно было оглянуться, понять, что же они только сейчас проехали.
Верную смерть они проехали – очередной порыв ветра стал той соломинкой, что ломает спину верблюду. Под скрипы и треск старая стена упала и ударила по дороге будто ладонь, которой человек прихлопывает комара.
- А что случилось? – вдова лесоторговца умудрилась проснуться только сейчас.
- Дамы и господа! – прокричал кучер с облучка, - Я вижу город, а мсье, который отодвинул камень, на следующую поездку освобождается от платы. Я благодарю!
В голове у Леруа промелькнула мысль, что прохвосту надо отрубить саблей палец-другой, чтобы он расщедрился на выпивку и не ленился объезжать камнепады, пусть и самые маленькие. Неправильная мысль, он должен сейчас думать о чем-то другом… Голову сжимало.
- Нам очень повезло, мсье, - старенький служащий почтового ведомства перекрестился. - Вы в первый раз зацепились ремнем за ручку, потом отцепились и смогли выйти наружу. А лошади так били копытами…
Удар молнии в крышу распадающегося дома, вспышка – кучер не стал смотреть на разгоравшийся пожар, который скоро загасит дождь, и карета двинулась дальше - оказались тем спусковым крючком, который запустил в голове Леруа цепочку ассоциаций.
Несостоявшаяся болезнь, промах того мула, который чуть не впечатал ему копыта в грудь, и вот сейчас – они могли бы остаться на дороге, расплющенные в кровавую кашу. Несчастный случай, один из многих в цепочке неудач.
Вернее почти состоявшихся счастливых случаев. Для убийцы.
Это ведь просто замечательно, если все поворачивается в твою пользу. Люди не видят прямых улик, засыпают важнейшие свидетели, любой следователь может поперхнуться косточкой и больше не доставит неудобств.
Улыбка Фортуны. Поворот колеса. Леруа вдруг до самых основ своего сознания понял, что в этом деле кроме его Справедливости, с её тяжелым характером и вечной мрачностью, есть госпожа Фортуна. Смешливая барышня, которую лет двести назад изображали с бритым затылком и сидящую на стеклянном пузыре. Именно её профиль был в центре мельницы. Если не схватил за чуб, она выскользнет из рук и исчезнет… А то, что произошло минуту назад? Такое изощренное сочтение случайностей, словно Фортуна для забавы решила попробовать себя в роли наемного убийцы... Только вот инспектор жив, невредим и может обдумывать то, что с ним случилось. А вот мсье Рош уже лишен такой возможности, и единственная ли это жертва Фортуны – и того, кому Фортуна служит?
Колесо – настоящее!
Фокус в постаменте или нет, предмет торговли, фетиш, что угодно – но само колесо настоящее. И как мельничные жернова выдают новые порции муки, оно производит удачу. Его владелец сейчас вообще не причастен к этой старой развалине, все очень удобно и совершенно законно – стоять, и смотреть, как река пронесет труп твоего врага.
Кто этот владелец? И как он смог украсть подлинное колесо удачи?
Самое для Леруа было то, что сейчас он не ощущал присутствия Справедливости. Ничего сверхъестественного. Натура как таковая – без примесей. Просто болит голова, и не удивительно, после промелькнувшей беды. И погода такая, что здоровья от неё не прибавляется. Силы взаимно обнулились? Или исчерпались?
Леруа не знал. Стало быть, у него остается только долг. Надо вести дело дальше…
***
Зато в Гавре – Справедливость вернулась. Редкое по силе ощущение, когда Леруа представлялся себе в виде ножа гильотины. Раскаленного докрасна ножа. Справедливость ничего не подсказывала, но сама уверенность в собственной правоте – работала как безотказный компас.
- Капитан порта еще в конторе?
- Не знаю, мсье, я с ним детей не крестил, - кучер пожал плечами. Остальные пассажиры покидали карету без вопросов. - Но он редко до темноты засиживается, слышал, что по срочным вопросам к нему домой ходят. Это второй особняк слева от ратуши. Бланшар вас подвезет.
На почтовой станции хватало свободных лошадей, кучеров, карет и всего остального.
- Да, мне быстро.
Дома у капитана порта был праздник. Не свадьба или другое шумное празднество, стоимостью в тысячи франков, по случаю которого гости заполняют собой все комнаты, а поварихи сбиваются с ног. Нет. Щедро накрытый стол, за ним дюжина людей – все уже в изрядном подпитии. Кто-то в углу наигрывал на скрипке, кто-то прямо среди тарелок играл в карты. Сам хозяин, - навеселе, но еще владеющий собой, - сидел во главе стола, рассматривая пробку на очередной бутылке.
- Колен Гюра?!
Парижский инспектор явился как злой дух. С уставшим лицом землистого цвета, сутулящийся после долгой дороги, в потемневшем от влаги и забрызганном грязью пальто.
- По какому делу? – сбоку вдруг попытался влезть непонятный человек, слегка похожий на капитана порта.
Но Гюра поднял руку, останавливая помощь. Что-то в лице гостя подсказало ему, что вежливость будет лучшей защитой.
- Полагаю, нам лучше поговорить в отдельной комнате?
- Пойдемте, - кивнул Леруа.
Маленькая комната, где наскоро зажгли несколько свечей. Узкая постель в нише, отчего-то треугольное окно под самым потолком, не первой молодости столик. Колокольчик со шнурком на стене выдавали с головой комнату кого-то из слуг.
- Я по делу страховой компании «Жерве и сын».
- Вы её представитель? – Гюра дотянулся до задвижки, распахнул окно и теперь с жадностью вдыхал ночной воздух с запахом моря. Трезвел.
- Я представляю здесь интересы мсье Отранжа, второго контролёра министерства финансов. Вот моя визитка, - Леруа решил, что если ложь и откроется, то поздно, и его всегда сможет прикрыть начальник.
- Так, - капитан порта шумно вдохнул и выдохнул. Потом с натугой высморкался в большой клетчатый платок. - Чем же я могу помочь?
- На какую сумму был застрахован «Трезубец Нептуна»?
- Разве я могу это знать?
- Да, - Леруа ощутил, что сейчас он должен, обязан узнать истину. - Если корабль грузится у вас в порту, есть представитель фирмы, есть подписанные документы, вы знаете эту сумму. Может быть, не в день погрузки, но после крушения – наверняка. Не так уж много времени прошло, вы должны помнить.
- Две тысячи франков, - неожиданно для себя ответил Гюра. Впрочем, он спинным мозгом понял, что если расследуется деятельность компании, то до капитана порта доберутся далеко не в первую очередь, у «Жерве и сына» столько недругов…
- Только две? – не поверил Леруа.
- Ни сантимом больше. Груз там, правда, был хороший, оформляли здесь и всё провели тщательно.
- Неважно.
Да. Это было ясное, как день, подтверждение. Крушение корабля стало лишь удачным предлогом, потому как для приличной суммы страховой премии у Лестока элементарно не хватало денег на первые взносы. И капитан порта, который тревожно оглядывался на парижского инспектора, наверняка врал о хорошем грузе: проще всего раздевать разутого – если была фиктивная страховка корабля, то и груз, скорее всего, был очередным фиговым листком. Маленькие выплаты от «Жерве и сын» не подходили на спасения дела. Наследство – вполне подошло. Пусть даже пока Лесток всего лишь управляет делами, но и этого хватает.
Если у Лестока такая бронебойная удача, то все прочие члены клуба и лакеи в тот вечер и в ту минуту оказались за пределами библиотеки. Кто-то выпивал стаканчик на дорогу, кто-то засмотрелся на вечерние огни, а другие доказывали друг другу преимущества стальных коленвалов.
Другой на месте Леруа непременно отдохнул бы. По душам переговорил с капитаном порта – дескать, охота идет совсем на другую птицу. Догадки почтенного Колена Гюра получили бы подтверждения, он захотел бы это отметить, и наверняка пригласил гостя к столу. Они бы выпили, хорошо посидели, прокляли бы вороватых страховщиков и тупое начальство. Вспомнили бы мимолетные годы молодости и рассказали бы друг другу десяток историй. К утру расстались друзьями. Ко всему прочему, на свежую голову капитан порта подробно бы рассказал, что и как со страховой компанией. Письменных свидетельств не дал бы, но в детальном рассказе всегда можно услышать новые зацепки.
Только вот Леруа чувствовал, что теряет время. Пусть он понял, что стало главным козырем убийцы, и даже понял, кто это такой – этого мало. Он куда-то опаздывал.
Лесток убивал кого-то прямо сейчас? Или убьет утром?
- Благодарю вас. Кто из служащих порта сейчас трезв? Кто может показать мне документы?
Капитан порта начал злиться – сжались кулаки, он приготовился толи ругаться, толи требовать документов.
- Винсент Лесток управляет сейчас имуществом задушенного родственника, - Леруа говорил быстро. – И как вы думаете, кто его задушил?
Гюра замер.
- Если Лесток окажется мотом и спустит состояние, то разорится множество мелких фабрик в Пикардии. И многие люди потерпят ущерб. Тогда к вам могут прийти совсем из другого ведомства. Я к полудню должен быть в Париже, а лучше к рассвету. Вам понятно?
- Он вряд ли спустит состояние, - капитан порта криво усмехнулся. - Застрахован «Морской конёк». И в этот раз страховки на целую флотилию хватит.
- Он уже вышел в море?
- Это первый рейс, пристрелочный, чтобы команда хоть чему-то научилась. Набраны молодые дурни, которым себя не жалко и которые других не слушают, отмахиваются. Вот через месяц-другой, когда и груз будет, и все остальное…Капитан и оба помощника там наоборот, опытные мерзавцы. Корабли у них тонут в одном лье от берега…
Леруа не требовались дальнейшие пояснения.
Капитан порта кивнул, будто превратился в фарфорового китайского болванчика.
***
В третьем часу ночи город еще не мог заснуть.
Дремал, терзался бессонницей и никак не мог урвать те пять минут спокойствия, следом за которыми придет забытье. Фонари погасили, почти вся чистая публика видела сны. Но улица продолжала шуметь.
То карета била железными обручами по брусчатке, то патруль с парой фонарей, возглавляемый усатым сержантом, проходил от перекрестка к перекрестку. Опоздавшие домой гуляки, которым не нашлось места в гостях, шуршали подметками и стучали каблуками. Небо, почти черное, никак не могло стать окончательно тьмой – городские огни, пусть и тусклые, отражались в дымах. А где дым и свет, там непременно люди – приглушенные расстоянием крики, сердитые или радостные.
Среди этой какофонии шорохов и скрипов, которую обычный горожанин давно принимает за тишину, некому было услышать звон разбитого стекла. И никто не заметил в чьих-то руках стеклянный графин, обмотанный в один слой мешковиной, с пропитанной керосином тряпкой в горлышке. Тряпка загорелась, и графин, прочертив короткую дугу, разбил стекло, влетел в комнату и сам разбился об пол.
Внутри полыхнуло.
Хотя каждый горожанин с самого малого возраста приучен бояться пожара, и десятки бдительных подданных его величества готовы поднять тревогу по первому языку пламени – огонь оставался незамеченным целых полторы минуты. Горело ведь не с парадного входа, со двора, а там была глухая стена и два выхода в переулки.
Графин, прежде чем стать грудой осколков, смог пролететь почти до выхода из комнаты, и лужа горящего керосина разлилась до самой лестницы. Огненные капли стали падать вниз.
- Пожар!!! – истеричный крик немолодой женщины. Экономка, которая жила под самой крышей соседнего дома, вдруг поняла, что отсвет на потолке – это не во сне, это стало слишком горячо у соседей.
- Пожар!
- Тревога!
А клуб будто вымер. Ни слова, ни движения.
Но в соседних домах горожане не собирались ждать, пока на их обиталища не перекинется пламя. Быстро, как на войне, люди кинулись занавешивать окна иобливать одеяла водой, а несколько мужчин вышибли дверь «Клуба механиков».
Единственный лакей, остающийся на ночь в клубе, однорукий Матье, только проснулся и плохо понимал, что происходит. Его успели вытащить.
Дальше все пошло, так, как следует. На ноги поднялась чуть ли не вся секция, и улицы оказались перекрыты толпой, где помогающей, а где просто сочувствующей. Когда приехали повозки пожарных, спасать дом было поздно, он горел, как добротный костер, но соседние дома уцелели.
Еще через четверть часа, загнав лошадь, прискакал Ютен.
Он был в бешенстве.
- Кто!? Кто оставался внутри?
Ему показали шатающегося Матье. Ливрея осталась в доме. На рубашке были видны следы вина, а культю перехватывала повязка с чем-то дурнопахнущим.
- Ты что натворил, мерзавец? Где остальные?
- У Арни жена рожает, господин Ютен, а я вот…- заплетающимся языком оправдывался лакей, - Кости болят и рана. На погоду видать. Я и выпил малость, и бальзам наложил.
- Тварь! – председатель ударил лакея в лицо. Тот упал в грязь, Ютен рванулся к нему, но председателя оттащили.
Ещё через несколько минут он рассказывал полицейскому – не слишком высокого чина, но ответственному за дела с пожарами – устройство клубных мастерских и библиотеки.
- Керосиновые лампы в каждой комнате второго этажа. Свет, и не коптят. Что? Цепочки крепкие, подвесы хорошие, все надежно, мы изобретатели, понимаете? Мы всё добротно делаем!!
- Успокойтесь, господин Ютен, - полицейский прекрасно знал, что вспышки ярости на пожарах дело обычное. - Вы не исключаете возможности поджога?
- Поджог? Кто, зачем? Там пропали ценнейшие вещи, у каждого… Там нет золота и серебра, там расчеты, чертежи, детали! Были…
- Утром мы осмотрим пожарище и, если будут подозрительные осколки, например, от кувшина или бутылок, то непременно объявим это поджогом.
- Какое поджог… Этот дегенерат был пьян… - яростью Ютена сменялась отчаянием.
- Возможно, у вас есть там несгораемые ящики, предметы из драгоценных металлов, лучше прямо сейчас составить опись, чтобы утром мы знали, что искать.
- Да… Там хранится небольшое колесо, работа четырнадцатого века… наш талисман… Каменное дерево, оно не должно…
Тут с грохотом, с огнем, ввинтившимся в небо,и под крики зевак рухнула крыша, проломив перекрытия между первым и вторым этажами. Полыхнуло, будто сам Гефест ударил в ладоши, а мириады искр и головешек разлетелись во все стороны.
Ютен закрыл лицо ладонями.
- Господин председатель? – это были Лесток и Пикар, они тоже примчались верхом, и, увидев друг друга за квартал от пожара, стали вместе искать своих.
– А…корабль лондонцев уже прибыл, - растерянно сообщил Лесток.
Но Ютен не отрывал ладоней от лица. Полицейский заметил, что тот плачет, и деликатно отвел двух молодых людей в сторону – к ним тоже были вопросы.
***
… Когда Леруа вернулся домой, его встретили новостью о пожаре. Инспектор бросил взгляд на пирог с гусиными порохами, которые принесла мадам Муазеле, и тоскливо вздохнул – теперь у него нет ни времени, ни права на отдых.
Пока Леруа решил не сообщать председателю о своём возвращении в Париж.
Информация о прошлом Лестока – результат нескольких просьб и поручений перед поездкой в Гавр – оказалась неожиданно интересной. Его содержанка, неудачливая двадцатишестилетняяисемиадцатисемилетняяасчеты, чертежи, детали! Были...кой возможности, и единственная ли это жертва Фортуны? актриса Мари Руссель, три месяца назад покончила с собой – закололась. Отчеты полицейских об этом случае были безупречны – да, в тот день Лесток бурно поссорился со своей содержанкой, причем не в первый раз, однако дворник, мсье Блан, видел, как тот уходил: за три часа до самоубийства и за час до того, как девушку в последний раз видели живой.
Только вот инспектор уже не верил в самоубийства и несчастные случаи рядом с Лестоком. За четвертой или пятой чашкой кофе Леруа придумал довольно стройную теорию, для подтверждения которой, он, как Диоген, должен был найти человека.
Инспектор знал, на кого тот должен быть похож, знал, что это должен быть гость, а не один из постоянных квартирантов – вряд ли дворник перепутал бы посетителя лоретки с жильцом. Первый этаж исключался, так как дворник Блан уверенно подтвердил, что видел его спускающимся по лестнице сразу перед тем, как на улице столкнулись два экипажа, и Блан вышел поглазеть на аварию. Оставалось шесть квартир второго и третьего этажа.
К изумлению Леруа, ему не понадобилось прилагать все свои силы и немалые запасы упорства для поисков.
Уже в четвертой квартире Леруа повезло – госпожа Амье, вдова булочника, так описала своего двоюродного брата, который нечасто радовал ее своими визитами, что у Леруа почти не осталось сомнений – он нашел фальшивку.
Колен Амье, владелец небольшой кофейни, во время беседы с Леруа не раз пожалел, что не уговорил сестру съехать из дома, где жильцы самоубиваются... или их убивают? Впрочем, Леруа мог, не кривя душой, сказать, что не питает в его адрес ни малейших подозрений, а следом упомянул господина Ютена. Это имя отверзло Амье уста.
И он немедленно начал жаловаться. Тот злосчастный день был переполнен неприятностями, как мешок с горохом! Лошадь в его экипаже захромала на полдороге, он решил добраться к сестре пешком; в одном из переулков на него сверху пролилось что-то крайне неароматное. Любимый цилиндр из бобрового фетра был непоправимо испорчен, досталось и сюртуку; хорошо еще, что у госпожи Амье осталась кое-какая одежда покойного мужа – увы, нелюбимой братом горчичной расцветки, от которой и в его лице появился желтушный оттенок. Увы, но возможности выбора него не было. К тому же, когда он надевал цилиндр, в руку ему вступил прострел, он ущемил плечо, помял хрупкий каркас головного убора и до вечера ходил перекошенный.
А теперь, спустя три месяца, пришел мэтр Леруа с расспросами, - ах, почему он не уговорил сестру переехать из этого дома сразу после убийства! Впрочем, глядя на Леруа, господин Амье все больше укреплялся в мысли, что и этот переезд не спас бы его от беседы, больше напоминающей допрос.
И, когда инспектор попрощался, господин Амье по-прежнему не мог понять цели его визита. Это недоумение испортило ему и его подчиненным остаток дня.
Мэтр Леруа, напротив, был очень доволен. Удача господина Лестока оказалась не так вездесуща, как он опасался, вспоминая дорогу на Гавр. Пусть Леруа и сам иногда думал о том, что жизнь, воплощенная в справедливость, не стоит того, чтобы за нее цепляться; но умереть из-за того, что Фортуна вытряхнет тебя, как камешек из сандалии своего любимца, было унизительно.
*
Пепелище разгребали, будто искали прах сгоревшего на погребальном костре императора.
Грабли, лупы, фляжки с водой, перчатки. И еще втрое сложенные платки на лицах, но даже сквозь них поднимающийся в воздух пепел забивал нос и рот, скрипел на зубах, щекотал изнутри горло и заставлял заходиться мучительным кашлем. Здесь не было ни одного слуги – только члены клуба и четверка новоприбывших «братьев». Вскользь, краешком мысли, председатель удивился тому, что пришел даже лентяй Пикар. Копоть и хлопья сажи расписали все согбенные фигуры черно-серым цветом, французов невозможно было отличить от англичан. Все были одеты в кожаные халаты и фартуки, те самые, в которых они работали в сгоревших мастерских. Время от времени кто-то радостно поднимал над головой очередную находку – деталь машины, уцелевший в стальном футляре чертеж, - но колеса среди них пока не было. Спустя час или два пошел дождь, сшивая небо с землей тонкими блестящими нитями, и дышать стало чуть легче.
Англичане вместе с председателем трудились там, где виднелись остатки мозаики выставочного зала. Едкий запах заставлял глаза господина Ютена слезиться, он смаргивал и упорно продолжал искать колесо, иногда переводя взгляд на сэра Нортхилла. Выбеленные возрастом пряди волос выбивались из-под повязки англичанина, лезли в глаза, но он, не обращая внимания, осторожно разгребал завалы. Председатель видел, как движения англичан становятся все более медленными: они уже не столько работали, сколько смотрели на то, как остальные ищут свои маленькие сокровища. Тонкая высокая фигура сэра Нортхилла излучала в пространство молчаливую ярость, его спутники столпились за его спиной.
Небо темнело по-осеннему быстро. С каждой минутой надежда все больше сменялась отчаянием.
- Редуктор на червячной передаче с вибратором! Господа, он уцелел! – Фурнье докопался до остатков своей мастерской.
Но остальные не разделяли его радости.
Витрины с экспонатами выгорели дотла. Даже осколки стекла оплавились и застыли причудливыми каплями.
- Где оно? – пролаял сэр Нортхилл в лицо председателю.
- Может быть, это? – на Ютена было жалко смотреть. Казалось, что председатель похоронил семью.
- Не отводите мне глаза! Колесо должно быть здесь. Вы должны…
- Знаю что должен! – взорвался Ютен. - Вы что не видите, что тут творится?
- Чарльз погиб в очень похожем пожаре! Там загорелся отель, он взял свой насос, шлем, и пошел внутрь. Так уже было в конюшне, в Англии, и тогда всё получилось. Я сам качал рычаги!
- Вы на что-то намекаете?
- Интенсивно намекаю. Вы утратили Фортуну!
Они уже перестали раскапывать пепелище, и теперь готовы были сцепиться в драке.
- Два пожара, все сходится один к одному, и вообще, я ведь могу доставить вам немалые неприятности.
- Поздно, англичанин, - Тома сплюнул и чуть не закашлялся. - Чтобы устроить нам неприятности, тебе нужна парочка веллингтонов. Не прихватил с собой хоть одного?
- Да уж, не зазнавайтесь! – Лесток покрепче ухватил свою лопату.
- Тихо!! – Ютен поднял руки.
- Сэр Нортхилл, посмотрите вокруг – мы что, не могли присвоить колесо без пожара? Оно пропало здесь!
- И все-таки надо его найти, – англичанин возражал из чистого упрямства. Но дальше простых слов не зашел, и снова энергично приступил к поискам.
Им надо было перекопать здесь все, добраться до фундамента.
Конечно, впустую.
*
- Этот дом – лучшее, что удалось отыскать поблизости, - уныло проговорил председатель Ютен. Он, отчасти восстановив душевное равновесие, на следующий день после раскопок приступил к делам приступил к делам и буквально через два дня нашел и обустроил временное обиталище для клуба. - Эй, там, начинайте, начинайте!
Грузчики, как муравьи, начали выкатывать из подвала бочки.
- Есть разговор о расследовании, мэтр Ютен, - уставший Леруа смотрел на председателя, и ему казалось, что Ютен стал своего рода муравьем во чреве Парижа. Деятельным, разговорчивым, изобретательным. Но очередная соломинка в куче волнует председателя больше человеческой жизни.
- Снова хитрые вопросы? Стоим, пытаемся подловить друг друга на лжи, и оба выглядим идиотами? Я уже сам не рад, что тогда взялся за тело, организовал весь этот кавардак со льдом. Сколько еще?
И, правда, осиротевший муравей…
- Винсент Лесток.
- Что «Винсент Лесток»?
- Он убийца.
Ютен резко дернул рукой, будто отгонял от лица муху. Повернулся, уставился на лицо «сыщика».
- Вы тянули жребий? С нашими именами на клочках бумаги?
- Нет, я располагаю доказательствами. Здесь и сейчас.
- Я вас не понимаю. Что «здесь»?
- Вы созовете всех четверых подозреваемых. Всех, кроме Лестока. И англичан. Срочно, немедленно. Пусть бросают свои дела и едут сюда.
Ютен не стал терять время – они пристроились сбоку от высокого крыльца, и на чуть высовывающейся из-за перил ступеньке председатель начал торопливо набрасывать одну записку за другой.
- Прежде всего – колесо. Скорее всего, в клубе сгорела фальшивка.
Клякса. Серебряный рейсфедер в руках председателя предательски вздрогнул.
- Лесток так долго промучился с установкой собственного перпетуум мобиле просто потому, что ему нужна была возможность скрыть кражу. Он заказал копию и ждал, пока её изготовят. Этот вертящийся феномен (а сейчас я верю, что он вертится без шестеренок) невозможно подменить какой-то обыкновенной фальшивкой. Потом Лесток принес копию внутри собственной машины – помните, вы говорили мне, что это была нелепая громадина? Он разобрал и собрал витрину, подменил колесо фальшивкой и, думается, раз в сутки, умудрялся её подзаводить.
- Но лакеи…
- Ваш нрав, господин председатель, хорошо был известен и до пожара, - резковато ответил Леруа, - Лакеи видели, что-то изменилось, но вот что? Они списали всё на очередные чудачества. Члены же клуба меньше всего интересовались подробностями выставленных механизмов. Они же на витрине, зачем их разглядывать? Или вы не знали? Там самый лучший лак на паркете – меньше всего стерт башмаками. А у лакейских туфлей войлочная подошва. Старый трюк – проще всего поменять привычные вещи. Лишь бы те сохраняли свой внешний облик. Идём дальше…
Новая записка.
- Лесток посчитал, что теперь он будет удачлив. Карточный выигрыш, увеличение прибылей. Но удача это одно, а любовь – совсем другое. Он зарезал содержанку, думаю, из-за какой-то пустячной ссоры, и полиция не смогла его взять лишь потому, что совершенно посторонний человек, очень на него похожий, вышел из того же дома за час до того, как девушку в последний раз видели живой. Господину коммерсанту не задавали никаких неудобных вопросов.
- Вы встретились с этим человеком?
Леруа посмотрел на председателя, как на капризного ребенка. Новая клякса.
- Потом – Гавр. Я узнал, что от страховщиков Лесток получил всего две тысячи. Еще три месяца назад он был почти банкрот, перезаложил дом, даже часы. Зато сейчас он собирается утопить свой корабль уже по страховке, двойное мошенничество с грузом. И мне только чудом удалось добыть документы.
- А бедняга Рош? Он что-то узнал?
- Понятия не имею. Но у меня есть чрезвычайно сильная косвенная улика против Лестока – я нашел столяра, которому Лесток заказал колесо. А ещё – в ночь пожара он не ночевал дома.
- Он же сказал…
- Именно. Сказал. – Леруа помолчал, - Я не знаю, как у вас там вертится настоящее колесо, но с приездом англичан фальшивка бы раскрылась. Да и так каждый лишний день увеличивал риск разоблачения. Поджог это единственное, что ему оставалось. И он наверняка колебался с ним больше, чем с убийством, потому что это отдельный мирок, в котором он привык существовать. Так бывает, когда шулер готов зарезать напарника, но не сдаст притон.
- Сегодня здесь соберутся все, - председатель скрипел пером. - Мы решим, что делать.
- Эти записки рассылайте с надежными людьми, а им дайте приказ, чтобы, окажись Лесток в гостях у получателя послания, говорили бы что угодно, но про «изоляцию» Лестока промолчали.
***
Последние винные бочки вынесли пару часов назад. Теперь подвал – с крестчатыми кирпичными сводами, с холодом и тремя дюжинами сальных свечей, – стал временным местом сбора и складом уцелевших в пожаре деталей. За длинным, плохо оструганным столом сидели недоумевающие англичане и все те же члены клуба, что и в тот раз,когда Ютен объявил, что смерть Мориса Роша была убийством.
Отсутствие Лестока бросалось в глаза.
- Итак, господа, я надеялся, что расследование приведет к третьим лицам, но тут все предельно ясно.
Председатель закончил свою речь, и несколько секунд все осмысливали его слова.
Нельзя сказать, что речь далась Ютену легко. Его чутьё на людские поступки, которое столько раз спасало Ютена на войне, подвело. Когда он снисходительно принял Лестока в клуб. Когда не смог сам разобраться с убийством, и вынужден был позвать инспектора. Надо было учиться жить дальше с сознанием, что можешь обмануться, как подслеповатый старик, не разглядеть важнейших примет.
Собравшиеся тоже были весьма напряжены, и для успокоения нервов крутили в руках разнообразные штуковины.
- Главное доказательство – не ваши слова, председатель, и не ваши, господин сыщик, - Робер Тома в своём желчном стиле умудрился первым вставить замечание. - Доказательством будет колесо Фортуны.
- Как я понимаю, Лесток верит, что, если оно принадлежит ему, то растет его удача? Значит, колесо должно быть неподалеку… - Леруа ответил предельно рассудительным тоном.
- Да, он прав, - кивнул Ютен, - Надо разобраться. Когда мы все увидим своими глазами, этот проклятый туман неопределенности рассеется. Надо посмотреть!
- Это можно назвать «следственным экспериментом», - объявил Леруа.
Тут, будто по волшебству, обстановка разрядилась – видно, сидит в изобретателях эта неистребимая жажда все увидеть своими глазами. И как только стало ясно, что проблему можно разрешить эмпирически, все оживились.
- Пусть фазан взлетит! – Пикар улыбнулся. - Громко постучимся к нему в дверь; он запаникует, попытается бежать, да еще и с колесом!
- Надо постучать погромче, - согласилсяЛапланш.
- Я знаю! – Фурнье щелкнул пальцами, его округлое лицо горело энтузиазмом, словно луна внезапно превратилась в солнце. - У меня есть отличная пороховая ракета. Уникальный экземпляр, напугает кого угодно!
- А у меня восьмиствольное ружье с единым взводом курков, - председатель в задумчивости потирал глубокий шрам на левой ладони. - Еще можно взять тот пистолет с карманным гарпуном…
Англичанин, сэр Нортхилл, показал себя человеком действия. Он раскрыл потайное дно готовальни, лежавшей перед ним на столе, и вытащил оттуда широкое, остро наточенное лезвие. После чего та массивная трость, с которой он не расставался, преобразилась – ручка обернулась подобием приклада, лезвие примкнулось к концу трости на манер штыка, а из кармана был извлечен кремниевый замок и пара бумажных патронов.
- I'm ready.
С ружьем наперевес сэр Нортхилл приобрел довольно грозный вид.
Собрание зашумело – каждый наперебой вспоминал, какое смертоубийственное устройство он сконструировал, и предлагал немедленно пустить его в дело. Они все, включая англичан, были так похожи друг на друга в этот момент, что даже сходство Фурнье и Пикара уже не казалось анекдотом.
Когда дело дошло до упоминания кареты с бронированными стенками и картечницей на вертлюге, финансовый инспектор решил вмешаться.
- Господа! - Леруа поднялся. - Не сожгите Париж.
- Гм! – Ютен поднял руку, призывая членов клуба к порядку. - Все бомбы оставляем дома.
- А моя ракета?! – Фурнье готов был обидеться, как ребенок. Лапланш взглянул на него с мимолетной удивленной ухмылкой.
- Её берем. Но! Её запустите если только, если Лесток забаррикадируется и начнет отстреливаться.
Одобрительное ворчание было ему ответом.
- Мэтр Леруа сопроводит нас, для придания нашему предприятию законности. Вы ведь не откажете нам? – председатель улыбнулся.
- Естественно, я с вами, - сухо ответил юрист.
- Сбор у ворот Сент-Оноре через полчаса.
Другой бы человек на месте Леруа стал бы мучиться сомнениям – нет ли среди членов клуба сообщника Лестока? Не пошлет ли он записку, чтобы убийца прятал колесо? Но тот самый неприметный извозчик Пети с самого утра караулил дом Лестока – любой посыльный автоматически выдал бы отправителя. Вот если бы господа изобретатели соорудили аппарат для разговоров на расстоянии, тогда да, тогда возникли бы сложности.
Леруа занимала совсем другая проблема – что делать с колесом?
Ютен, пока владел артефактом единолично, явно ещё не разбирался с «раскручиванием» удачи, а позже, когда вещью владел весь клуб – эта удача не была столь оглушающей, не обеспечивала безнаказанности. Лишь чуть склоняла в пользу членов клуба чаши весов. Наверняка это были приятные сюрпризы, вовремя встреченные люди или просто лист бумаги с карандашом, которые оказывались под рукой, когда надо было записать очередную гениальную идею. Но пример Лестока может быть заразительным. Ведь, кроме финансовых вопросов, есть еще болезни тела и духа, есть любовь и другие, менее возвышенные чувства. Леруа решил, что сломает колесо. Так будет правильно. Каким бы крепким оно не было, выстрела в упор ему не выдержать. Что человеком создано, то человеком и разрушено может быть. А если не человеком, то как-то уж совсем несправедливо получается – давать идеальное орудие преступления множеству геростратов, которые явятся на пути колеса.
- Мэтр, - председатель тронул его за плечо. - Задумались? Нам пора.
В руках у Ютена красовался короткий кавалерийский карабин – с громоздким устройством на месте привычного кремниевого замка. Второй такой же висел за плечами.
- А как же восьмиствольный ужас? – Леруа позволил себе иронию.
- Я хочу чего-то понадежнее, - председатель явно вспоминал собственное прошлое и пытался представить себе, как это, воевать со смертельно удачливым противником.
Предчувствия не обманули Ютена.
На месте сбора было трудно дышать – посреди улицы опрокинулась бочка с нечистотами. Пикар подвернул ногу и теперь отчаянно хромал. Сэра Нортхилла взял на таран воробей: сумасшедшая птица врезалась в лицо и чуть не вышибла глаз. Фурнье едва не опоздал – у его кареты банально отвалилось колесо.
- Удача не на нашей стороне, - Ютен мрачно обвел глазами собравшихся.
- Тем больше причин узнать, отчего? – буркнул англичанин.
Дом Лестока был в трёх минутах неспешного хода, буквально за поворотом. И удача не изменила корыстолюбцу – когда десять человек, при самом разнообразном оружии, вышли из-за угла, он как раз смотрел в окно.
Один взгляд – и всем все стало ясно – так исказилось лицо убийцы.
Но Лесток, веря в свою фортуну, не стал мгновенно убегать. Напротив, распахнул окно и со второго этажа прокричал недавним товарищам:
- Банда неудачников! Зачем пришли!? Идите дальше ковыряться в шестерёнках!!
Раньше всех успел с ответом Фурнье – объемистая труба, которую он нёс под мышкой, действительно содержала в себе пороховую ракету, и запал сработал без сбоев.
А дальше всё случилось ещё быстрее: из переулка справа вылетела карета, обе лошади в мыле, удила закушены и в глазах сплошное безумие. Ракета же, описав дугу, врезалась в облучок. Кучер полетел в грязь, карета загорелась, а Лапланш схватился за плечо – его ранило осколком медного обруча.
Лошадь копытом чуть не проломила Леруа череп, он протиснулся между загорающейся каретой и стеной дома, смог рывком распахнуть дверь.
- Тут люди, семья! Помогите мне!
Лесток хохотал в окне, пока из кареты начали тащить плачущих детей, потерявшую сознание мать и отца семейства с разбитой головой.
Ютен, шипя от злости, выстрелил из одного карабина, из второго, к нему присоединились остальные – но пули летели мимо, а разорвавшийся в руках Пикара штуцер охладил пыл механиков.
- Не стрелять! – закричал Леруа. – Лучше просто бросить оружие!
Он подал пример, оставив пистолет рядом с каретой, и кинулся к дому.
- Боже, какой дурак, - Лесток всё еще смеялся. - Угощайся!
В руках у него появился пистолет, и он выстрелил с расстояния, может быть, в десять шагов.
Промахнулся.
Второй пистолет, на этот раз двуствольный. Щелкают торопливо взведенные курки. Дуплет. Пули порвали рукав плаща, чиркнули по камням мостовой, но Леруа был целехонек.
- Нет, - финансовый инспектор улыбался.
Эта улыбка тяжело ему далась. Он видел, что у Лестока ходят ходуном руки, и тот изрядно выпил. А там где справедливость останавливает удачу – царствует естественный ход вещей. Убийца просто промазал.
- Хватайте его, господа!! – Ютен освободился от карабина и бросился к дверям.
- Хватайте!!
Лесток запустил в инспектора бесполезным пистолетом и отступил вглубь комнаты.
- Задняя дверь, на пустырь. - Пети, который караулил здесь с утра, подскочил к Леруа. - Он точно туда побежит, туда!
Пока соображали, пока вслед за Леруа еще четверо изобретателей не бросились в узкую щель между домами – Лесток уже почти успел удрать. Взгляд инспектора приковал массивный военный ранец за плечами Лестока.
Если Леруа хоть что-нибудь понимал в этой истории, значит, в этом ранце продолжало вращаться колесо, даря удачу своему владельцу. Но страх Лестока – а тот испугался, и страшно испугался – гасил везение лучше, чем ноябрьский ветер гасит свечу.
Когда Лесток видел, что Леруа перекрыл первый, самый удобный выход с пустыря на улицу, то начисто забыл про второй, и бросился обратно в дом, но у двери его уже встретил Ютен. И еще через несколько секунд бежать было поздно – изобретатели почти сомкнули кольцо.
Лесток вытащил нож, но никак не мог решиться, на кого с ним броситься. Угрожал то одному, то другому противнику, только некому было прикрыть Винсенту спину, и когда он отворачивался, механики подходили ближе.
Леруа понимал, что именно сейчас подходящее время – самому вытащить второй пистолет - но рука никак не могла пролезть в карман.
- Мы хотеть тебе добра! – вдруг выкрикнул сэр Нортхилл.
Редкие смешки перемешались с руганью. Круг доброжелателей медленно сужался. Где-то раздались свистки полиции и отчаянная ругань.
- К чёрту!! – Лесток бросился на Леруа.
Это был вполне грамотный удар, и хмель уже выветрился из головы удачливого убийцы. Инспектор понимал, что второй раз искушать судьбу не стоит, и сделал шаг назад. Лесток было прыгнул прочь из этого кольца, но Ютен и сэр Нортхилл схватили его за ранец, дернули, он потерял равновесие.
Секунду спустя Винсент Лесток перестал быть владельцем колеса Фортуны – оно перешло в другие руки.
Чавканье конских копыт в грязи и окрики.
Прибыла полиция.
Пистолет должен был оставаться в кармане.
Эпилог
… я не мог не услышать разговоров о причинах, побудивших Лестока убить господина Роша, ведь одна только карточная игра обогатила бы его без всякого риска. Мне понятно такое неверие и недоумение, и в ответ ямогу только изложить свои соображения, никак не претендующие на абсолютную истину.
Полагаю, дело было в жажде обогатиться законным путем, в чувстве безнаказанности – он все больше верил, что любое преступление сойдет ему с рук, – и в годами подавляемой неприязни. Я не думаю, что господин Рош стеснялся в выражениях, обсуждая банкротство племянника; а тысяча франков, которые он перевел на его счет, Лесток мог воспринять только как издевательскую подачку. Эта сумма никак не могла спасти его предприятие. И унижение, которое он испытал, отчитываясь о своем финансовом крахе, оказалось напрасным.
Многие преступники (а я повидал их немало) если их не хватают сей же момент за руку, не ловят с поличным, быстро начинают воображать себя неуловимыми. Сами себе они объясняют затянувшееся пребывание на свободе очень по-разному.
Кто-то видит причину в собственной гениальности, кто-то – в глупости полиции, или же в том и другом сразу; но находятся те, кто фанатично верит в свою удачу, и здесь не обходится без толики умопомешательства.
Именно к третьему типу можно смело причислить покойного Лестока. Кража старой модели мельничного колеса, которую в вашем клубе изобретателей в шутку считали вечным двигателем, вероятно, была одним из симптомов. А то, что он соорудил ранец, в котором были специальные упоры для непрерывного вращения колеса, обличает всерьез завладевшую его рассудком манию – умалишенные мастерят ещё и не такое. Мне приходилось видеть расписки Бога на владение планетой Земля или молнии Зевса, сделанные из фольги. Лесток еще не дошел до подобного состояния, но болезнь прогрессировала. И его самоубийство – печальный, но закономерный финал, ведь трудно верить в свою дьявольскую удачу, сидя в четырех стенах Консьержери.
Конечно, подозрения в адрес членов клуба – якобы они помогли такому обороту дел, - равно и нелепы, и несправедливы. Но из вашего письма, господин Ютен, я понял, что вы желаете видеть меня снова, и даже готовы оплатить мои услуги – с целью поиска оправдания.
Сожалею, но вынужден отказаться.
Во-первых, ваши затруднения с полицией скорее предлог, чем причина. Я не думаю, что вы воспринимаете эти сплетни всерьез: они так останутся сплетнями, и вскоре про них все забудут, раз уж эта история так и не попала газетчикам на перо.
Во-вторых, я все-таки служу по другому департаменту и не намерен переменять места.
В-третьих, и это самое важное, господин Ютен, некоторые члены клуба после всего, что произошло, склонны излишне серьезно отнестись к вашему германскому трофею. В их представлении Фортуна теперь должна не сводить с них глаз, присматривать и оберегать. Мои скромные успехи кажутся заслугами этой переменчивой богини, - а, значит, и некий финансовый инспектор должен стать новым трофеем общества.
Однако, господин Ютен, я служу не Фортуне, но Фемиде.
У Фортуны и без меня достаточно преданных служителей; будет несправедливо, если я полностью изменю свою жизнь ради ее улыбки, даже если она сияет золотом. А я меньше всего на свете хочу допускать несправедливость…
Часть 3 КАРАНТИН Глава 1
Люди, поневоле оказавшиеся на острове вместе:
Патрик Леруа - податной инспектор, которому пришлось пережить в карантине гамму разнообразных чувств
Аспирант Робер – временный помощник Леруа, крайне недовольный этим
Семейство Гилен
Орелин Гилен – счастливая и весьма обаятельная новобрачная, в девичестве Деко
Марк Гилен – супруг Орелин, молодой делец и весьма практичная личность
Фредерик Гилен – его энергичный и прямодушный дядюшка
Винсент Гилен – еще один дядюшка Марка, самодовольно считающий себя главой семьи
Анна-Софи Гилен – супруга Винсента, которой пришлось освоить искусство всегда оставаться спокойной
Эжени Гилен – сестра Фредерика и Винсента Гилена, властная дама, пребывающая в благословенном девичестве уже шестой десяток лет
Фелиция Гилен-Пасси – добродушная и не слишком печальная вдова, после смерти мужа вернувшаяся в семью
Полина Гилен – еще одна вдова этого обширного семейства, слишком красивая, чтобы родственники, (и особенно родственницы) испытывали к ней симпатию
Лилиан Гилен-Бланко – пожилая дама с экзотической биографией, которая полностью изменила судьбу своей крестницы Орелин
Семейство Деко
Бернар Деко – номинальный глава семьи, который во втором браке отведал намного больше горечи, чем сладости
Клодина Деко, в девичестве Виллар – его громогласная супруга, мачеха Орелин
Агнесс Деко – старшая дочь Бернара во втором браке, набожная юная дева, не лишенная привлекательности. Любимица Клодины
Вероник Деко – младшая дочь Бернара, которая пытается быть как можно незаметней и не раздражать мать своим существованием
Клод Виллар – дальний родственник Клодины Деко, опора, помощник и правая рука Бернара Деко, без которой он бы с радостью обошелся
Стефания Деко – пожилая рассеянная дама, дальняя родственница и приживалка в доме Деко.
И многочисленное младшее поколение обоих семейств - дети и внуки
Пролог
Юноша, которого капитан порта выделил Леруа в сопровождающие, говорил с инспектором, не размыкая губ. «Направо», «налево», «прямо», «осторожно, эта доска шатается»… Инспектор и в самом деле плохо видел дорогу: глаза слезились, голова болела. Августовское солнце в белесом небе раскаляло землю, будто гигантскую сковородку. Отовсюду несся густой рыбный дух, запах застоявшейся воды и нечистот.
Портовый город Нант выглядел притихшим и угрюмым одновременно, словно матрос за неделю до выплаты жалованья, когда в карманах уже ни сантима. Уже год Франция под нажимом Англии прекратила работорговлю; из Африки в Америку корабли шли с полупустыми трюмами. Заокеанский сахар тоже перестал быть выгодным товаром для коммерции: теперь во всей Европе выращивали свеклу. Многие решили, что пора экономить хотя бы на выплате налогов.
Очередная столичная инспекция пыталась разобраться, вывести на чистую воду слишком хитроумных торговцев. Леруа приходилось сверять контракты, переходя из конторы порта в бывшую городскую ратушу и обратно. По его указанию могли принести документы, однако не весь архив. По прямой не было и десяти минут пешего хода, но из-за ремонта моста пришлось давать замысловатый крюк.
- Здесь обойдем, все равно дорога забита повозками, здесь осторожно…
Леруа только вздохнул, мечтая о полумраке и относительной прохладе архива.
- Тут можно срезать дорогу, о, свадьба.
В просторном дворе большого дома праздновали пышно, шумно и очень многолюдно. Столы ломились от угощений, в самом центре танцевали, кто-то уже горланил песню.
Охранник в увитой виноградом арке принял уверенно направляющихся к входу людей за опоздавших приглашенных; тем более форма аспиранта выглядела вполне празднично.
- Задерживаться не будем, если попросят к столу – улыбаемся и проходим, - сухо предупредил инспектор.
Невольный адъютант Леруа только вздохнул. Музыканты в углу дворика притихли: сутулый старичок в синем фраке и ярко-желтом жилете, хотел произнести тост, но вдруг закашлялся и никак не мог восстановить дыхание.Вино в его бокале вздрагивало и переплескивалось через край.
Они шли наискось от танцующих, и какая-то девушка в бледно-розовом, сплошь покрытым бантами платье поцеловала аспиранта, другая схватила Леруа за руку и отпустила со смущенным смешком. Выстрелила раскупоренная бутылка, и тут же захныкал испуганный ребенок. Невысокий толстяк азартно разделывал поросенка, не обращая внимания на стекающий по рукам жир. Парочка во главе стола – Леруа краем глаза заметил редкостный, золотистый с рыжим цвет волос невесты и счастливую белозубую улыбку жениха, - смотрела только друг на друга, не отрываясь.
Старик с бокалом кашлял все сильнее, потом двумя руками схватился за грудь, начал хрипеть. Сосед хлопнул его по спине, но стало еще хуже – тот рванул воротник, раскачиваясь из стороны в сторону, затем оперся на стул, наклонившись вперед… его стошнило, и он рухнул лицом вниз, прямо на тарелки.
Свадьба замерла.
Эти люди еще не понимали, что случилось. Леруа подошел ближе: в своей жизни он видел достаточно покойников, чтобы сразу опознать еще одного. Только вот отчего умер этот человек?
Изо рта лилась черная густая жидкость, и Леруа бросилось в глаза, что лицо мертвеца было не просто красным, а багровым, в точках недавних кровоизлияний. Инспектор опустил руку и прикоснулся ко лбу покойника – он был еще горячим, даже под вспотевшей ладонью Леруа. Инспектор перевел взгляд на руки – так и есть, пластинки ногтей на коротких пухлых пальцах были густо-синего цвета.
- Желтая лихорадка, - вполголоса произнес Леруа, и его расслышал разве что побледневший морячок, который, наверное, уже бывал в Африке.
- Так почему… - начал аспирант, но осекся, заметив, что к ним подошел мужчина лет сорока. Плечи у него были непомерно широки для его невысокой коренастой фигуры, а в иссеченную ранними морщинами кожу намертво въелся загар. Леруа спокойно посторонился, давая этому родственнику или гостю рассмотреть покойника.
Едва тот заметил цвет ногтей мертвеца, как в его глазах появились узнавание и страх.
- Что же это… желтая лихорадка, да? – спросил он у инспектора голосом, который сам наверняка считал шепотом; но этот сиплый бас без труда можно было услышать в самом дальнем уголке двора.
Люди загудели, быстро переходя на высокую истерическую ноту. Множество гостей вдруг вспомнило о важнейших делах, которые ждали их за пределами такого милого дворика.
- Закрой решетку, - прошептал Леруа морячку.
- Чего?
- Там засов. Быстро задвинь и стань перед ним. Удерешь – капитан тебя первого под килем протащит.
Тот неохотно направился к парадным воротам. Гость, опознавший желтую лихорадку, свел вместе густые брови и посмотрел на Леруа с нескрываемым раздражением, но промолчал.
Инспектор понимал, что половина гостей и все слугиускользнут через второй выход, через дверь черного хода и, может быть, даже через окна первого этажа. Но долг ведь надо выполнять?
- Дорогу!
У ворот появились два мундира – полицейские из порта. Оба выглядели запыхавшимися и разъяренными.
- Мы ищем Эжена Гемара! Корабль в карантине! Он удрал. Где Гемар?!
Долговязый мужчина в элегантном фраке цвета кофе с молоком неохотно вышел вперед.
- Я тут меньше четверти часа, покойный не мог заразиться от меня.
- Покойник? Где? – образ мысли полицейского был вполне стандартным.
- Огородите квартал, мы тут сидеть будем! – толстяк, что разделывал поросенка, энергично протолкался вперед и стал на пути полицейского.
- Да мы здесь все будем! Месяц дома! Не нужно никакого карантина, давайте договоримся… - взмахнул он короткими пухлыми ручками и широко, намекающе улыбнулся.
Леруа только хмыкнул. Какие удобные фантазии приходят людям, если они как следует выпьют.
Старший из полицейских уже отослал своего напарника. В портовом городе не любили шутить с заразой.
- Похоже, с проверкой у вас не выгорит, мсье, - юный аспирант тоже был мрачен. - Как бы нам тут не заболеть.
- Я выйду как раз к следующей чрезвычайной инспекции, - констатировал Леруа.
- А я опоздаю к отплытию «Молнии», если не помру, - огрызнулся аспирант.
Не прошло и полутора часов, как по расчищенной улице прошла унылая колонна. Хозяева дома несли с собой одеяла и подушки, что-то из еды, бутылки, самые опытные захватили игральные карты, книги. Леруа шел с пустыми руками, ловя на себе косые взгляды. Правда, с вопросами пока никто не походил… впрочем, на это впереди была бездна времени. Зато его спутник, заметив среди подружек невесты несколько привлекательных девушек, слегка приободрился.
- А невеста-то как хороша! – восхищенно поделился он с Леруа.
- Все невесты хороши, - буркнул инспектор, однако же поднял взгляд на девушку и поневоле согласился с морячком. Хрупкая изящная фигурка, подчеркнутая очень простым белым платьем, милое личико, густые пышные волосы, но, главное – то особое сияние счастья, которое притягивает к себе, словно тепло очага. Такую улыбку не подделаешь, не спутаешь с удовлетворенным тщеславием и радостью удачливой охотницы.
Жених – невысокий молодой человек лет двадцати пяти-двадцати семи, - рядом с ней совершенно померк. Он хмурился и вздыхал, но, стоило ему взглянуть на невесту, как все его уныние отступало, и он расплывался в ответной улыбке. Если честно, восторг, который так шел невесте,жениха совсем не красил и придавал его смуглому лицу с резкими неправильными чертами довольно-таки глупое выражение.
Из-за редкой цепочки полицейских подпрыгивал и махал руками его молодой коллега, которого навязал Вижье. Инспектору ничего не оставалось, как прокричать приказ возвращаться в архив и продолжать работу без него.
Из окон верхних этажей остряки поздравляли молодых.
Часть первая
Стадия нагноения
Островок с огороженными невысокой кирпичной стеной бараками и полуразвалившимися хижинами был «чистым», господским карантином. Обычно здесь сидели офицеры кораблей, купцы, словом, та публика, которая могла заплатить за доставку еды и свежие газеты.
Ворота захлопнулись.
Уже внутри Леруа понял, что тот самый гость, из-за которого прибыла полиция, - Гемар, кажется, - все-таки ухитрился ускользнуть во второй раз. Все участники злополучной свадьбы столпились в центре мощеного двора, недоверчиво рассматривая свой дом на ближайшие сорок дней, но бежевого фрака и острой лисьей физиономии среди них не было.
И в сердце инспектора снова качнулся маятник Справедливости, но тихо, скорее наметив движение, чем совершив его на самом деле. Леруа даже не успел понять, кто или что призывает его к себе.
Инспектор, глядя на внутренности карантина, невольно вспомнил свое военное прошлое. Довольно большая площадка, внутри к общей стене лепятся несколько бараков самой разной величины и сохранности. Обращались с ними предыдущие жильцы как нельзя хуже, потому как второй раз попадать сюда не рассчитывали; общий вид не улучшал даже недавно наложенный слой свежей, цыплячье-желтой краски и красные черепичные заплаты на крышах.
Между двумя бараками приютилась крошечная часовня с некогда вызолоченным крестом. Над полуоткрытой дверью блеснуло несколькими цветными стеклышками витражное окно.
В центре двора стояла массивная колонка с рычагом. Земля вытоптана, ни травники; с наветренной стороны чахла единственная акация, макушкой постепенно клонясь к земле. У ее тонкого, изогнутого петлей ствола примостилась кривобокая, невесть кем вырубленная скамейка.
Внутри барак для мужчин очень напоминал госпиталь: деревянные, из плохо оструганных досок, стены. Деревянные лежаки с тонкими серыми одеялами и каменно-твердыми подушками, грубые матросские сундуки, занозистые полочки, кое-как приколоченные к хлипким перегородкам между отсеками по два лежака, дверей нет, длинный общий коридор и окна в покосившихся рамах.
Леруа стащил оба бугристых матраца на койку и сел, прислонившись к стене. От нее шло тепло, словно от неостывшей печи; даже дерево впитало в себя жар августовского солнца.
Не открывая глаз, Леруа попытался понять, что привело его сюда, в карантин. Кто-то из участников свадьбы имеет отношение к мошенничеству в порту? Но почему ему еще не было указано, кто именно? Почему Справедливость проявила себя едва-едва?
Вздохнув, инспектор взялся за работу, рассеянно отказавшись от приглашения присоединиться к празднику во дворе. Впрочем, его отказ никого не обидел.
Чистой бумаги дли заметок было очень мало, и катастрофически не хватало документов перед глазами, цифр, дат, подписей, но Леруа все же набросал несколько вариантов. Судя по доносам, через Нант контрабандой ввозили английскую сталь. Груз не слишком легкий. Потому требовались надежные корабли и соответствующая легенда. Понятно, что по ведомостям на корабле могла числиться хоть испанская шерсть, хоть медь из Марокко, и спустя несколько недель в трюме уже ничего не найдешь. Но вот получатели - они-то не склонны были оплачивать призрачные товары? Надо было составлять подробную схему платежей. Как раз дело для молодого напарника - всю схему, может, и не составит, но документы соберет.
Леруа работал, пока еще мог отрешиться от шума праздника во дворе, а затем отправился спать.
***
В первое утро карантина Леруа осмотрелся - все были живы, болезнь не проявилась. Он с облегчением вздохнул и отправил свои переписанные набело заметки с лодочником, который привез продукты на оба семейства. Вечером пришла записка от его юного коллеги Гегана; он благодарил Леруа за помощь; успокаивал, что и сам способен справиться с инспекцией; собственно, он уже почти закончил и, если не случиться ничего непредвиденного, уезжает послезавтра утром.
- Если не случится ничего непредвиденного! – прошипел Леруа, скомкав записку. – Конечно, он справится! Справится с любой суммой! Нет, ну какое нахальство!
Разумеется, когда Геган вернется в министерство, Вижье ему объяснит, что Леруа работает, а не изображает работу в ожидании взятки, и его отправляют с инспекцией только тогда, когда нужен результат, а не определенная сумма; и его коллега должен был делать то же самое.
Но Леруа никак не мог сейчас заставить «ретивого» Гегана остаться в Нанте. И тот образ эффектного расследования, когда он сможет раскрыть дело «не вставая с постели» - оказался мыльным пузырем.
В бессильном раздражении инспектор ударил кулаком по подоконнику.
- Проклятый остров!
И ни ветерка из настежь распахнутого окна.
Вдруг навалилось ощущение пустоты. Чем же заняться в оставшиеся тридцать девять дней? Это ведь уйма времени. Проклятье, это же больше месяца! Бездельничать полных пять недель. И что?
Слегка растерявшись, Леруа сделал первое, что пришло в голову - завалился спать. Когда он проснулся ближе к вечеру, благополучно пропустив обед, в голове неторопливо ворочались мысли, что надо придумать, как занять потерянное время. Не смотреть же весь месяц в потолок барака?
В доставленном из гостиницы багаже имелась книга: анонимный автор, который пытался подделаться под стиль сочинений Неккера, рассуждал о способах обмануть двойную в бухгалтерии - но Леруа понимал, за это время он успеет ее дочитать, перечитать и выучить наизусть. Инспектору было проще смириться со скудным рационом, чем с отсутствием пищи для ума – если бы он был один, он бы так и поступил, экономя на еде в пользу книг; но в этой ситуации он стал бы прихлебателем для обеих семей, которые следовать его примеру точно не собирались.
Но, чтобы не свихнуться от скуки, требовалось найти какое-то созидательное занятие. Написать подробную инструкцию о передаче дел – раз, сделать выписки по памяти о деле Фарьбе – два… а после?
Может быть, ему действительно стоит попробовать написать несколько заметок и эссе на финансовые темы, как советовал Лапланш? Тогда он не захотел терять драгоценное время, но теперь…
И, кроме того, заняться чем-то, не имеющим прямого или косвенного отношения к Справедливости-кукловоду… принадлежащим только ему…это и в самом деле можно расценить как отдых.
«Косвенные признаки мошенничества при выполнении армейских подрядов времен Империи» - покатал на языке инспектор вычурное название и почти улыбнулся.
***
В карантине прошло уже девять дней. Желтая лихорадка не проявилась – все единодушно решили, что болезнь взяла единственную жертву и сгинула. Предстояло напрасное сиденье в четырех стенах, но обитатели карантина более-менее смирились с заключением. Устоялся определенный ритм жизни, появились обязанности и маленькие привычки. Леруа исправно делал свою долю общей работы, а затем возвращался в барак и писал, правил, вычеркивал и возвращался к уже написанному, понимая, что у него получается нечто большее, чем разрозненный ряд заметок. Может ли написать достоверные мемуарычеловека с его даром? Или проклятьем? Пока он перебирал все свои прошлые дела и думал, как в них проявила себя Справедливость. Где кончается его логика, вооруженная знанием бухгалтерских тонкостей, и начинаются указания высших сил?
Леруа уже не волновало, что он попал на остров – теперь он снова был сам себе остров, как в Париже, Нанте, Гавре и где-либо ещё.
Временами в его спокойствии появлялась брешь, и ему на один-два вдоха становилось тяжело дышать воздухом, насыщенным ссорами, сплетнями и зряшной болтовней. Спасал сон – дверь из тесной клетки карантина. Леруа и забыл, когда в последнее время спал больше пяти часов подряд, а теперь сон потихоньку вытягивал из костей накопленную за годы усталость…
И рано утром, ещё до рассвета, можно было выйти двор, надышаться прохладным воздухом и ощутить себя в своей тарелке. Раскрыться. Привычка к одиночеству въелась в натуру инспектора и требовала хотя бы ритуальной тишины и уединения. Поэтому Леруа нужно было встретить очередной рассвет, и только потом пойти досыпать.
Можно было даже пропустить завтрак.
Вот и в то утро Леруа осторожно, стараясь не скрипеть половицами, вышел за дверь, присел на доску, которая изображала скамейку.
Карантин – не тюрьма. Но ощущения были сходными.
Предметы вокруг медленно обретали четкость. Ночью они были скрыты чернотой, будто невидимый живописец выплеснул тьму на хост, как чернила. А теперь полотнище омывалось неспешными движениями, мрак уходил, раскрывая детали.
Вон крыша часовни перестала быть невнятным конусом, а показались доски и черепичная чешуя. Вон забор стал понемногу распадаться на кирпичи. Бараки из пародии на скирды становились пародиями на дома. Тьма уходила, превращаясь в тени, которые дают объем и выпуклость всему материальному. Город за стенами карантина еще не разогнался, не запустил свою ежедневную паровую машину. И могло почудиться, что вокруг настоящая тишина.
Вот свет добрался и до земли – начали проступать очертания камней, стали видны тропинки, которые сотни подошв протоптали на смеси гравия и земли. У часовни блеснуло стекло – осколок бутылки.
А у домика новобрачных проступили очертания лежащего тела.
В первую минуту Леруа просто не мог поверить самому себе – ему казалось, что глаза обманывают, и что это узел с бельем или одеяло, выброшенное молодыми в порыве ссоры.
Нет.
Это был порученец. Аспирант. Тот молодой человек, которого затянуло на эту несчастную свадьбу в кильватере парижского инспектора.
Он бросился к телу. Робер лежал ничком, вцепившисьпальцами в горло, будто пытался себя задушить.
Ещё до того, как Леруа перевернул тело, ему стало ясно, что аспирант мертв. На утренней прохладе из мертвеца ушло всё тепло. Значит, несколько часов.
И отчего умер Робер, тоже стало ясно почти сразу. Корзинка с едой, которую для новобрачных должны были оставлять ранним утром, но обычно ставили под дверь еще вечером. Кусочки мармелада остались у него на губах. В пальцах была раздавлена еще одна долька. Не было криков, не было даже шума от судорог – а люди имеют обыкновение умирать шумно. Отравление – почти без сомнений.
Внимательно осмотреть всё – и быстро. Ногти без следов земли. На шее, лице и руках ни порезов, ни синяков. Разве что след от собственной руки.
Черт.
Леруа вздохнул, поднялся с колен, отошел на пару шагов от «романтического домика» и заорал:
- Тревога!!!
Он догадывался, что реакция будет вялой, но не настолько. Лишь из мужского барака показалась всклокоченная голова. Фердинанд, нет, Фредерик, - вспомнил Леруа.
- Чего там? – видно было, что добросовестность в человеке пересиливает утренний сон, но едва-едва.
- Тут труп, - обычным голосом ответил ему Леруа. - Тревога!!! Пожар!!! Англичане!!! Революция!!!
В бараках лениво зашумели.
Из второго барака неожиданно выбежала маленькая, кругленькая женщина с расширенными от ужаса глазами.
- Что, ещё кто-то заболел? Что случилось?
Она умоляюще взглянула на инспектора, и тут за спиной у Леруа открылась дверь домика молодоженов. Орелин увидела труп у порога и завизжала: отчаянно, страшно.
Теперь во двор выбежали все.
Две минуты спустя каждый уже знал, что бедняжка Робер отравлен, и перед домиком новобрачных гудела встревоженная толпа.
- Как такое возможно!? Я спрашиваю как!? –орала во весь голос рыжеволосая толстуха, мачеха невесты.
- Орелин!? Ты жива!?
Орелин забилась в домик, чтобы её не видели, потому как ежесекундные вопросы о здоровье и попытки понять, не отравлена ли она, могли попросту свести с ума.
Марк, - ее муж, - стоял у входа в домик, попросту заслоняя собой дверь, и смотрел на родственников угрюмым, отстраненным взглядом.
Ведь кто-то оценил семейные дрязги и ссоры дороже, чем жизнь его жены.
Леруа старался ощутить, что скажет по этому поводу Справедливость. Кто из всех присутствующих, а все кандидаты в отравители собрались здесь, в прямой видимости, вызовет у него привычное отторжение.
Но та сила, что властно брала его в руки, на этот раз едва коснулась души, - словно землетрясение, случившееся на другом конце земного шара, – и через секунду исчезла, оставив после себя растерянность и пустоту.
Когда вопли и гул достигли апогея, парижский инспектор понял, что надо спокойно и методично начинать расследование. Спокойствие давалось нелегко. А высшие силы себя проявят, куда же без них.
- Мсье..ээ.. Деко? – он взял отца невесты под руку.
- Что?
- Давайте поговорим с мадам Гилен. Вон той, которая кутается синюю шаль.
- Эжени?
- Да. У часовни. Надо посоветоваться.
Пожилая дама с лицом, сохранившим остатки былой красоты, и густыми, вьющимися волосами, едва отмеченными сединой. Глава второго, более богатого и респектабельного, семейства, она уже взяла себя в руки, когда к ней подошел Леруа с Деко.
- Прежде всего, мадам, мне надо знать, любит ли Орелин мармелад? Любит ли Марк мармелад?
Леруа говорил, не понижая голос, но в недоумевающем, негодующим, любопытствуюем хоре никто не мог бы различить его слов уже за три шага от инспектора.
- Мармелад? Сладости? Она их обожает, - вздох. – Не успела полакомиться в детстве. А вот Марк не любит ни шоколад, ни марципаны, ни цукаты. Он… Он не может есть сладости, что-то с желудком… потом ему становится очень плохо, - Эжени Гилен и Леруа посмотрели друга на друга, вполне понимая, что кто был намеченной жертвой.
- Вы были против этого брака, мадам, - вяло произнес отец невесты.
- Он уже состоялся. Ущерб от расторжения, который бы понесла наша семья, куда выше. И, если я что-то понимаю, замаскировать это убийство под болезнь все равно бы не получилось.
Обмен подозрительными взглядами. Тут могла начаться новая ссора, но Леруа чуть громче обычного заметил:
- Покойника заберут к обеду, и отвезут на общественное кладбище. Обязательно придется переговорить с охраной, чтобы там записали – убийство. Иначе нам грозит сидеть тут еще сорок дней. Думаю, тело вскроют. А вас обоих я попрошу поговорить с семьями. Полиция сюда не зайдет. Я – единственный представитель закона. Прошу уяснить это и не пытаться начинать вендетту.
- Что начинать? – переспросила Эжени.
- Кровную месть, - как можно отчетливей произнес Леруа, подозревая, что усталость, бессонница и шок от утренней находки все же сказались на его дикции. - Я побеседую с каждым членом семьи, постараюсь понять, что тут произошло. Начнем после завтрака. В том смысле, что когда позавтракаем, тогда и начнем.
Вечером от бесед у инспектора уже гудела голова. Он вернулся в барак и сжал руками виски. Леруа еще сильнее, чем когда-либо, казалось, что он не должен работать с людьми. Его призвание – факты и цифры. А какие факты можно извлечь из событий последних дней, переполненных ссорами, обидами, мелкими семейными дрязгами? Взял в руки перо и уставившись на чистый лист бумаги, Леруа принялся вспомнить все, что случилось в карантине.
Начиная с самого прибытия на этот проклятый остров.
Глава 2
Часть вторая
Стадия воспаления
Первый день карантина
…Инспектор услышал крик и сощурил глаза, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь против закатного солнца. Скандалили двое. С одной стороны выступал тот самый лысоватый толстячок, который пытался «договориться» с полицией. Он задирал голову вверх, размахивал руками, едва ли не подпрыгивал, стараясь встретиться взглядом со своей противницей.
Та возвышалась над ним, как Вавилонская башня, и в закатных лучах выглядела одновременно чудовищно и ослепительно. Из ее фигуры, немилосердно затянутой в зеленый бархат, можно было выкроить трёх средних женщин. Щедро выпяченный из бархата бюст был тех же пропорций. Корсет из последних сил пытался намекнуть на талию. Сбившийся на макушку чепец с трудом удерживал напор огненно-рыжих волос. Вспыхивали и гасли камни в ожерелье, браслетах и многочисленных кольцах на пухлых белых руках.
Рядом с рыжей дамой стоял неприметный мужчина лет пятидесяти – видимо, ее супруг, - которого она то и дело награждала тычками в бок. Он в ответ быстро и как-то равнодушно кивал, ухитряясь при этом выглядеть абсолютно непричастным к разгорающейся ссоре.
Жених тоже сообразил, что запала у обоих участников хватит надолго. Оставив невесту, он попытался как-то успокоить своего родственника; но толстопузый негоциант, выслушав пару фраз, раздраженно отмахнулся и снова повернулся к рыжей левиафанше, которая успела что-то сказать и жениху – «падчерица… тёща… обязан».
Тот побагровел и оглянулся на невесту. Сияние счастья постепенно угасало, ускользало из ее глаз. Она сжала в руках веер и сделала несколько неуверенных шагов вперед.
- Господа! – скрипуче и очень громко произнес Леруа. Убедившись, что все, не исключая пары, затеявшей скандал, смотрят на него, он продолжил:
- Скоро стемнеет. Давайте расположимся на ночлег, разложим вещи... И для начала определим дом для молодоженов. Им нужно уединиться.
Раздалось несколько смешков, кто-то отпустил соленую шуточку, и ссора замерла, перебитая новой темой.
- Вон там, - том самый мужчина с военной выправкой, который опознал лихорадку, вытянул руку в направлении самого маленького, покосившегося барака. - Там всегда живут новобрачные.
Леруа понятия не имел, что в карантине есть отдельное строение под романтические цели, но зато спор остановился, окончательно перейдя в беспорядочное ворчание.
- А что делать? – собеседник весело подмигнул Леруа. - Я тут сам свой первый медовый месяц куковал. Агнесса, жена моя покойная, не выдержала, сама прибыла ко мне в карантин. Мы ведь к тому времени хоть и были полгода женаты, но я пять с половиной месяцев из шести на море провел….Фредерик Гилен, к вашим услугам.
Леруа представился и объяснил, как его угораздило оказаться на этой свадьбе.
- Не повезло вам, а? Неудачно мимо прошли… - от души посочувствовал Фредерик, - А слуги удрали все.
Старушка в удивительно громоздком и старомодном черном платье поудобней перехватила свой тючок, - оттуда выглядывало постельное белье, слишком дорогое для вульгарного пребывания в карантине - и подошла к молодым.
- Еще смена, Марк.
Тот неожиданно покраснел, а невеста – Орелин, вспомнилось Леруа, эту красавицу зовут Орелин – что-то прошептала ему на ухо.
Голос старушки вызывал у Леруа смутную неприязнь прежде, чем он успел осознать причину: та говорила с легчайшим испанским акцентом, напирая на согласные.
- Это они простыню будут вывешивать? – вопрос какого-то из мальчишек получил немедленный ответ – звонкий подзатыльник.
- Полагаю, пышных проводов можно не устраивать, пусть идут к себе и возвращаются поужинать, если захотят, - маленький толстяк, глава семейства жениха, выразился просто, но здраво, и багровый цвет медленно сходил с его лица. – От души поздравляю тебя, Марк.
Жених удивленно пожал плечами, как-то недоверчиво поблагодарил «дядюшку Винсента» в ответ, и новобрачные, помахивая корзинками, ушли к себе.
- Теперь о самом важном, - обвел толстяк взглядом остальных. - Клодина, я полагаю, наша семья займет вот этот, левый барак…
Левый барак выделялся среди остальных строений прочными кирпичными стенами и недавно обновленной крышей, поэтому выбор старшего Гилена никого не удивил. Но и соглашаться с ним не собирались.
- А вот и нет! – выпалила в ответ рыжая Клодина Деко, и ее бюст снова затрясся от гнева.
- Это почему же?
- Довольно!! – столичный инспектор рявкнул во весь голос.
В ответ презрительные взгляды, удивленные взгляды и редко у кого – испуг. Видно, привыкли в обоих семействах к громким крикам. Нужно было говорить кратко и по существу дела.
- Обычно женщин в карантине мало. Сейчас – много. Потому барак слева от часовни за женщинами, справа – мужской. Если кто из детей провинится, то пусть сидит вон там, где дверь не держится.
- Весьма здраво, - белокурая и голубоглазая особа, широкая в кости и на вид весьма флегматичная, вероятно, супруга маленького и крикливого Винсента Гилена, спокойной походкой направилась к нынешнему обиталищу. Муж раскрыл рот, чтобы сказать что-то нелицеприятное, но молча закрыл, когда увидел, что многочисленные тетушки семейства Деко направились следом за своей новой родственницей.
- Пройдемте в халупу, господа, - Фредерик Гилен хохотнул и повел рукой в приглашающем жесте. - Как был здесь последний раз, чуть все не сожгли.
Что привело его сюда? – гадал Леруа, заходя в барак Справедливость или случайность? И опять – в ответ только эхо движения…
- Выбирайте апартаменты! – снова прогремело над его ухом. Фредерик Гилен первым подал пример, бросив свою шляпу на лежак правой части барака, подальше от выхода. Его непрошибаемый оптимизм уже начал раздражать Леруа, и тут, словно специально для того, чтобы закрепить впечатление, Гилен загрохотал снова:
- Да нам еще повезло! Это вам не командой в шестьдесят человек сюда втискиваться! Простор!
Рядом с инспектором кто-то громко, по-бычьи, фыркнул. Чуть повернув голову, Леруа увидел широкоплечего кряжистого парня, одетого с дешевым щегольством. Его смазливое пухлогубое лицо с низким лбом,широким носом и массивным подбородком исказилось в недовольной гримасе, которая больше подходила девице лет четырнадцати. Из под нахмуренных бровей он неприязненно взглянул на Леруа и тут же отвел взгляд, заторопился прочь – выбирать себе койку.
- Моя с окном! – раздался его голос из левой части барака. Никто не возразил, и даже скандальный толстячок Винсент промолчал: в бараке, рассчитанном если не на шестьдесят, то на сорок человек точно, места хватало всем.
Солнце уже соскользнуло в море; на небе еще недолго продержались отблески заката, но вскоре все залила темнота. В окнах соседнего барака затеплились огоньки и донесся чей-то звонкий мелодичный смех.
Винсент Гилен, расплывшись в улыбке, которая мгновенно удвоила его подбородки, предложил «узнать, как дела у дам». Фредерик мгновенно согласился, и, в свою очередь, радушно пригласил Леруа, но, кажется, отказу инспектора только обрадовался.
Второй день карантина
А часа в четыре утра инспектора разбудили скандальные вопли, до того пронзительные и громкие, что продолжать спать под них было просто невозможно. Еще в полусне Леруа узнал интонации Винсента Гилена и понял, что скоро их возненавидит. Потом вслушался в смысл слов.
- …влез по карманам шарить!!!! – закончил толстяк свою тираду.
- Да я просто одеяло хотел взять!
Выйдя в коридор, Леруа увидел, что проснулся последним. Вокруг Винсента Гилена собралась небольшая толпа полусонных обитателей карантина, а в воздухе витал интенсивный винный дух.
- Мне жарко стало, я хотел окно открыть, стекло нечаянно разбил, мне стало холодно, - обиженно гудел красавчик Клод. На щеках у него горели яркие пятна румянца, и слова он выговаривал неотчетливо, медленно. – Я пошел за одеялом…
- а почему ты ко мне пошел, а?!! – снова взвился Гилен. – Мало тут пустых коек с одеялами? Голодранец, своих денег нет,решил меня ограбить!
- Да я что, что я, помнил, где кто спит, пошел где рядом… Да заткнись ты уже! – переход от оправданий к агрессии вышел таким мгновенным, что никто не успел среагировать. Толстячок, надо отдать ему должное, оказался не робкого десятка: уклонившись от неуклюжего замаха, попытался ударить в ответ, вереща что-то совершенно неразборчивое.
Их начали растаскивать, и Леруа пришлось принять участие, потому что, пока Фредерик держал Винсента, красавчик уже стряхнул с себя всех троих племянников и аспиранта, - и с ревом кинулся на обидчика.
От легкого удара тростью в бок он согнулся и потерял равновесие, растянувшись на полу.
- Давай спать, - Фредерик с нажимом усадил он брата на койку, и тот неожиданно не стал протестовать. Клод кое-как пополз к себе сам. Леруа вернул трость Фредерику и вернулся досыпать, а племянники и аспирант-морячок собрались вместе в одном из отсеков и еще до рассвета возбужденно гудели, обсуждая происходящее. Наверное, все это еще казалось имприключением.
Леруа на своей койке закрыл глаза и честно попытался уснуть, но бессильное раздражение не давало покоя. Спустя минут десять инспектор сдался, открыл глаза, вытянул вперед руку: пальцы в темноте словно обвело белым. Скоро рассвет.
Неподвижность вдруг показалась свинцовыми кандалами. Инспектор вскочил, и, стараясь ступать как можно тише, вышел во двор.
Леруа был неприятно удивлен, заметив на скамейке чей-то силуэт.
Он прошел мимо, к колонке, набрал немного воды и умылся, краем глаза продолжая следить за темной сгорбленной фигурой. Ночная тьма сдала свои позиции, не дожидаясь появления солнца, и в мягком предутреннем свете Леруа увидел, что скамейку успел занять Бернар Деко, муж горластой Клодины.
От холодной воды перехватывало дыхание и немели пальцы; ощущение было скорей приятным, потому что августовская жара уже давила на грудь мягкими тяжелыми лапами. Леруа не хотелось думать о возвращении в душный барак и не хотелось посягать на уже занятую скамейку…
Но тут Леруа увидел, что фигура на скамейке молча подвинулась и сделала вялый приглашающий жест, и в то же мгновение из-за дверей домика для новобрачных послышались голоса и смех. Инспектор спешно отступил к скамье и сел на максимальном расстоянии от Деко.
Из-за двери показалась голова жениха: он торопливо оглянулся, и, скорей всего, не заметил инспектора с тестем, потому что выбежал во двор, задрапировавшись одной только простыней на манер тоги. В руках он держал объемистый серебряный кувшин, и, наполнив его водой доверху, плеснул пару горстей себе в лицо и поспешил назад.
На порог домика вышла Орелин. Освобожденные от гребней, лент и шпилек длинные, чуть вьющиеся волосы золотым водопадом ниспадали почти до бедер, и, казалось, сияли в рассветной мгле.
- Марк Аврелий! Марк Юний Брут… - едва сдерживая смех, перечисляла Орелин, любуясь нарядом супруга. Тот в ответ притворился, что хочет окатить ее водой из кувшина, и Орелин поспешно отступила вглубь, захлопнув дверь. Марк Гилен привалился к двери плечом и в приоткрывшуюся щель громким шепотом начал сулить супруге ужасные кары: смерть от щекотки, пытку пирожными и прочие любовные глупости. На середине очередной фразы дверь неожиданно поддалась, и Марк буквально влетел внутрь, чудом не выпустив из рук кувшин. Захлопнувшаяся дверь слегка приглушила хохот молодоженов.
Во время этой сценки Леруа сидел, как на раскаленных угольях. Инспектора не смущали чувства других людей, только еслисправедливость обязывала его видеть и знать; а сейчас такое вынужденное наблюдение за чужим счастьем на мгновение полностью выбило его из колеи. Почти непроизвольно он перевел взгляд на своего соседа, и почему-то не удивился, не обнаружив ни смущения, ни отцовской радости и гордости. На его помятом лице кисло застарелое уныние, возможно, как-то связанное с витающим вокруг него ароматом винных паров. В руках у Деко была небольшая плоская деревяшка, заготовка, которую он рассеянно и с привычной ловкостью обстругивал ножом. С нее сыпались стружки, постепенно открывая изящный силуэт розы.
- У них еще все впереди, - неожиданно произнес Деко, не глядя на Леруа. В его голосе была какая-то безысходность, дополнявшая выражение лица.
- Простите? – от неожиданности переспросил инспектор.
- У них еще все впереди, - с заметным раздражением повторил отец Орелин.
- Да, конечно. Чудесная пара, у вас замечательная дочь, - пробормотал инспектор привычные комплименты. – Вы порезались.
Деко перевел взгляд вниз, на свои руки: из неглубокого пореза алыми бисеринками начала выступать кровь. Не сделав попытки вытереть или унять кровь, Бернар пожал плечами снова занялся лепестками розы.
- Мы с ней читали…читали Марка Аврелия, - вдруг добавил Деко, глядя на дверь домика для новобрачных.
На этот раз промолчал Леруа.
Дощечка в руках Деко неуклонно расцвечивалась красным.
Дверь барака взвыла, выпуская во двор еще одну раннюю пташку – Винсента Гилена.
Быстрыми семенящими шагами он пересек двор и остановился перед скамейкой. Кивнул инспектору, любезно поприветствовал Деко и попросил того пройтись, побеседовать «о некоторых деловых вопросах и найме мастеров».
Леруа показалось, что в первую секунду взгляд Деко метнулся к бараку, где сейчас спала его супруга. Затем он неуверенно кивнул и встал со скамьи, позволяя Винсенту увести себя к ограде. С каждым шагом его плечи расправлялись, и фигура Деко обретала четкость и стройность. До Леруа долетели обрывки фраз «…так тяжело нанять толкового резидента…», «…теперь мы можем…».
Конечно, - подумал инспектор, - после вчерашней перепалки Винсенту Гилену необходимо иметь на своей стороне хотя бы одного из семейства Деко… хотя, скорее всего, Бернар решает только то, что ему позволяет решить его устрашающая супруга.
Вздохнув, Леруа обнаружил, что Деко забыл на скамейке почти завершенный «барельеф». Инспектор взял дощечку и повертел в руках, восхищаясь мастерством резчика – за несколько минут тот умудрился обозначить на дощечке каждый лепесток цветка, пару листьев, шипы на коротком отрезке стебля. Но почему-то, несмотря на свой изысканный облик, эта роза произвела на флегматичного инспектора неприятное впечатление. Может, дело было в темных пятнах, уже почти впитавшихся в поры дерева, а может, в старательно вырезанных шипах, непропорционально больших по сравнению с коротким стеблем. Подчиняясь внезапному порыву, инспектор положил ее на землю, наполовину скрыв за одной из ножек скамейки. Если Деко захочет ее найти - найдет, но лучше пусть она останется здесь.
Тихий отзвук Справедливости - был он или почудился?
Инспектору не хотелось прислушиваться к себе. Этот был тот редкий случай, когда неопределенность для него была дороже точного ответа.
Леруа направился в барак. Солнце уже показалось макушкой из-за горизонта, и пробитое его лучами пушистое облачко вдруг напомнило инспектору о волосах Орелин.
Сегодня утренний сон не шел, и до завтрака надо было вернуться к работе. В качестве иллюстраций своих взглядов на контрабанду Леруа решил описать дело о хлопке и фальшивом убийстве. В Бресте тогда накрыли полдюжины больших складов с американским хлопком - довольно громкое событие. Начали расследование полицейские и таможенники; а затем на пороге одного из складов нашли отрубленнуюголову медника. В его рту былкошелек с фальшивыми наполеондорами.
Подделка была такой добротной, что неприметные люди, чья работа состояла в поиске и ловле других людей, прибыли отовсюду, даже с монетного двора. Две недели собравшаяся команда сыщиков перетряхивала все деревни в округе и прочесывала лес. Боялись, что фальшивки были подарочком от англичан, и следующей партией пойдут франки. Но удалось найти мастерскую, в которой наладили чеканку «наполеондоров».
А голову, как выяснилось, отсекли у трупа, а раз так, то и направление поисков поменяли, и все сложилось куда как лучше, чем могло бы сложиться. Еще Леруа пришлось закрывать глаза на то, что каждую ночь хлопка на складах становится все меньше и меньше – всей «ткацкой» деревеньке без новой партии пришлось бы очень туго…
Было что вспомнить…
***
Кухня раскалилась и гудела. Оказалось, что обе семьи взяли с собой слишком мало посуды. Если вчера, в отчаянном порыв догулять праздник, на это не слишком обращали внимание, то с утра все хотели получить утренний кофе в своей чашке, а завтрак – в своей тарелке. И если на чашки с тарелками еще можно было установить очередность, то посуды для обычных кухонных забот не хватало просто катастрофически. Даже страх залихорадить, о котором все очень выразительно молчали, то и дело сталкиваясь у единственного на весь барак зеркала в поисках симптомов болезни, отступил перед страхом не позавтракать. Тем более что Фредерик, опираясь на свой богатый опыт, утверждал, что «если за ночь никто не заболел, значит, никто больше и не заболеет».
На восьми огромных закопченных плитах медными боками сияли ровным счетом две кастрюли. И чернела единственная сковорода.
- Я думала, остальные тоже возьмут немного, - пожала плечами Анна-Софи, за которой числились кастрюли.
- Хорошо, что вы не только подумали, но и сами что-то взяли, - раздраженно фыркнула невысокая темноволосая дама. Ее возраст приближался к шестидесяти, а то и шестидесяти пяти, но осанка, манеры и голос без намека на слабость и дрожь не позволяли назвать ее старухой. Из-под нахмуренных бровей карие глаза смотрели ясно и твердо.
- Но, Эжени, тебе легко говорить, что ты бы взяла все что нужно, ты ведь все равно здесь не живешь…
Суровой Эжени осмелилась возразить худощавая брюнетка лет тридцати, единственная, кроме Клодины Деко, кто не сменил праздничное платье на более простой наряд. Перья фазана на ее воротнике согнулись и смялись, а те, что выстояли, как колосья в бурю, сейчас взволнованно раскачивались.
- А я тогда так испугалась, что у меня снова начнется мигрень, и ни о чем больше думать не могла… - продолжала брюнетка тягуче и жалобно, на одной ноте. Леруа, который принес на кухню очередную порцию дров и остался, пережидая приступ боли в спине, ее голос напомнил мурлыканье балованной домашней кошки. Такое мурлыканье может в любую минуту смениться требовательными воплями, если кошечке что-то не по нраву.
- Надеюсь, Полина, сейчас ты хорошо себя чувствуешь? – осведомилась Эжени с долей яда в голосе.
- О, не волнуйся, я выпила свою настойку, - округлила глаза брюнетка, быстро убрав гнев с лица. – Но здесь так душно, так тяжело дышать… я боюсь, боли возобновятся…
С этими словами они стремительно прошуршала прочь из кухни.
- И вправду, легче дышать стало, - с улыбкой произнесла уже далеко не юная, но весьма привлекательная дама. В ее внешности прослеживалось определенное сходство с Эжени, - крупные белые зубы, карие глаза и смугловатая кожа были общей чертой всего семейства Гилен, -но эта дама выглядела весьма жизнерадостной и приятно-округлой, точно румяная свежевыпеченная булочка. – Нам в первую очередь нужен хороший котел, да?
- Да уж не эскарготьерка! – раздраженно кивнула Эжени.
- У нас есть дома... а ведь мы живем ближе всего…я думаю, он подойдет… прочная посуда. Но на одном боку вмятина, поэтому… Рагу в нем хорошо тушилось… - неуверенно, запинаясь на каждом слове, произнесла старушка, которая до этого мирно сидела на стуле в углу. Ее выцветшие голубые глаза беспрерывно мигали и слезились.
- Хорошо, что ты вспомнила про этот котел, Стефания, – мягко и ласково сказала Клодина Деко, которая вошла в кухню как раз вовремя, чтобы услышать последнюю фразу. Старушка съежилась от ее вкрадчиво медового голоса.
- Нет, но…он ведь все равно запасной… я думала, он не нужен…
Эжени и Фелиция Гилен заговорили одновременно:
- Возьмем мой. Его на восемь человек хватает. Я напишу домой записку, чтобы купили новый, - отрывисто произнесла Фелиция.
- Клодина, где твои дочери? – сухо и негромкоспросила Эжени. – Они бы могли нампомочь.
- Агнесс в часовне, а Вероник занята,сейчас подойдет, - невозмутимо ответила Клодина.
- Агнесс очень набожна, - произнесла Эжени тоном, далеким от одобрения.
Клодина Деко открыла рот, чтобы ответить, но тут ее с лестницы тихо и неуверенно окликнула младшая дочь.
- Маменька, я не могу найти ножницы…
В руках Вероник мяла нечто с кружевной оторочкой, и, осознав, что все в кухне смотрят на нее, вытащила иголку, повертелав пальцах и снова воткнула ее в ткань, едва не уронив шитье.
- Так ты забыла их взять? – нахмурилась Клодина. – Ладно! Иди, помоги тетушке Эжени. Быстрей!
- Я сейчас, отнесу и вернусь, - прошептала Вероник, взмахнув кружевами, как флагом, и заторопилась по лестнице наверх, пару раз неуклюже ухватившись свободной рукой за перила.
Леруа решил, что с него довольно дамского общества, лучше терпеть боль в спине. Он повернулся к выходу… и едва не столкнулся с новобрачной. Орелин легко проскользнула мимо него, улыбнувшись и чуть задев краем светло-синего платья.
- Со вчерашнего дня остался хлеб, сыр и немного фруктов, - сообщила Эжени Гилен, глядя чуть вкось от жены племянника.
- Я не голодна, я пришла помочь. Кажется, тут все надо скрести и чистить…
- Но не в этом же платье, моя дорогая! – напевно укорила ее Клодина.
- Выспалась и не голодна! Что же вы, на ночь в карты поиграли и спасть легли? – расхохоталась Фелиция.
Бледную кожу Орелин залила горячая волна краски. Она искоса взглянула на Леруа, единственного мужчину в кухне, затем снова на смеющуюся Фелицию; наконец улыбнулась ей и с прелестным лукавством ответила, что сегодня как раз узнала, как много можно успеть сделать за ночь.
Вероник, которая уже показалась со своим шитьем на верхней ступеньке лестницы, вдруг метнула в сводную сестру полный ядовитой зависти взгляд и снова отступила вглубь коридора; но это случилось так быстро, что Леруа был не уверен, правильно ли он понял выражение ее гладкого юного личика.
Орелин, которая ничего из этого не увидела, вдруг помрачнела; выпавшая из небрежного пучка волос прядь наискось перечеркнула лицо.
- Мне очень жаль, что я вчера… мы… я так и не узнала, кто же умер. Кажется, этого несчастного звали Доминик? – она обращалась к Эжени Гилен. Пожилая дама рассматривала Орелин с любопытством и, как показалось Леруа, с опаской. Словно перед ней стояла не хрупкая девушка, а, например, белый слон.
- Да. Это был кузен покойной жены моего брата, - наконец ответила мадам Гилен.
- У него…остались дети? Родные? Им уже сказали? Простите, что я спрашиваю, вы, наверное, уже сделали все необходимое… - смутилась Орелин. – Просто… он умер так внезапно, мы даже не поговорили с ним…
- Он когда-то служил на флоте. Заработал себе пенсию и на берегу совсем спился. Жил в развалюхе, ничего не делал, только ошивался целыми днями в порту. Если бы свадьба была не в Нанте, его бы и приглашать не стали, - сухо ответила Эжени Гилен. – А вся его дальняя родня – здесь. Близких не осталось.
- Вот как… - задумчиво произнесла Орелин.
- Вот так! – отрезала Эжени Гилен. Девушка промолчала, совсем опустив голову, и Фелиция Гилен неестественно бодрым голосом сказала:
- Да уж… пусть Господь упокоит его душу.
Клодина Деко небрежно перекрестила свой пышный бюст и возвела очи горе.
- Вероник! Где ты пропала!! – крикнула она, и Леруа, у которого зазвенело у ушах, наконец оторвался от стены и вышел прочь, не заметив, как Фелиция проводила его задумчивым взглядом.
***
Соблюдая правила карантина, деньги, список продуктов и записки к домашним оставили на причале дожидаться лодочника. Тот прибыл только к одиннадцати часам.
Когда Леруа вместе со своим невезучим провожатым, аспирантом Робером, тащили мешок с мукой, их оттолкнул и обогнал красавчик Клод. Он нес свой мешок так легко и небрежно, будто бы тот был набит пухом, красуясь своей силой перед дамами и закономерно получая восхищенные улыбки. И даже набожная Агнесс Деко, когда он проходил мимо, отступила за спину матери, скрывая заалевшие щеки.
- Чертов жиголо, - сплюнул аспирант, исподлобья глядя в широкую спину Клода.
- Жиголо? – не удержался от вопроса Леруа.
- Ну а кто же еще. Ночью он карманы вывернул, чтобы доказать, что деньги не брал, так с его капиталов и кота было не прокормить. И вдруг нате вам – спокойно денежки на питание выкладывает, наравне с этим толстопузом. Только его деньги пахли теми же духами, что эта рыжая громадина обливается; а перед этим они из часовни вышли вместе. Что ж ему так помолиться припекло?
- Родственная помощь, - попытался пожать плечами Леруа, которого эти сплетни уже утомили.
- Ага, ага. Только брат-то четвероюродный какой-то, а она его в мастерскую муженька пристроила. Это ж как надо родню любить! - похабно усмехнулся аспирант.
Леруа равнодушно промолчал, и Робер обиженно притих.
На обед подали сытное рагу с овощами и мясом; пожалуй, даже слишком сытное для летнего зноя. Мысли стали краткими и отрывистыми, а веки налились синцом. Как назло, соседкой Леруа оказалась весьма разговорчивая дама – Фелиция Гилен. Мало-помалу она выпытала у Леруа всю его биографию.
- И как вам обед? Это я уговорила Эжени добавить немного имбирного корня, - получилось не слишком остро?
- Нет, в самый раз, - сражаясь с сонной одурью, отвечал Леруа.
- Я очень люблю готовить! Некоторые хозяйкипредпочитают нанять десяток слуг и забыть, что в доме есть кухня, но это не для меня!
Наконец сообразив, что от него требуется, Леруа вымучил еще один комплимент ее талантам.
-Благодарю вас! – просияла Фелиция. – Можно узнать, а какое у вас любимое блюдо?
В самом деле, какое? Привыкнув съедать все, что приготовила домовладелица, причем зачастую съедать холодным из-за его неурочных возвращений, Леруа давно лишился особых кулинарных предпочтений. Не без труда он вспомнил, что когда-то в Оверни пробовал необыкновенно вкусные фаршированные белые грибы.
- Опасное блюдо, - задумчиво улыбнулась Фелиция. – Я помню случай, когда целая семья…
Леруа честно пытался вникнуть в извилистый сюжет с целым батальоном родственников и знакомых, который от современности вдруг возвращался на десять лет назад, а потом, так же стремительно, обратно в современность, но понял, что, если не встанет из-за стола, то уснет прямо за ним.
Фредерик Гилен уже встал и, поглаживая себя по животу, громогласно объявил, что собирается устроиться на сиесту.
Фелиция на мгновение отвлеклась на голос брата; Леруа торопливо поблагодарил ее за прекрасный обед, попрощался и со стопкой прекрасной писчей бумаги отправился вслед за Гиленом в относительную прохладу барака.
Третий день карантина
… Леруа снилось, что он работает косой на громадном лугу, обрамленном вечерним заревом. Тело двигалось с уверенной сноровкой, голова была пуста.
А металлические ноги при каждом шаг погружались глубоко в черный бархат земли, рядом с торчащими из нее белесыми кочанами голов. Сталь холодно поблескивала на округлых сочленениях суставов.
Головы смотрели на него преданно, почти влюбленно. Самые разные глаза – серые, зеленые, карие, голубые… Самые разные лица – иссеченные морщинами, фарфорово-гладкие, уродливые, прекрасные, самые обычные… Кто-то молился, черви губ неслышно извивались, кто-то распяливал рот в непрерывном – пока не придет коса, - вопле. Одни качались и рвались из земли, другие по ноздри уходили в грядки.
Но все ненавидели его - и когда коса тупилась, не срезала им головы под корень, норовили укусить Леруа. Напрасно - челюсти бессильно скользили по металлу.
Леруа понимающие кивал людям в ответ.
Да, это все.
Все. Все. Вссссе, - слышалось в свисте косы.
Он не мог выбирать - какую голову скосить, не знал, кто должен появиться на поле, но в его власти было иное. На своих протезах он качался как подобие метронома. Механический, пустой и звонкий, он мог задавать темп - быстрее или медленнее.
И какие-то головы успевали исчезнуть в земле, будто людей вглубь тянули за пятки.
Он старался, чтобы лезвие было острым, часто останавливался его поправлять, поднимая правую или левую щиколотку. Затемкоса проходилась по очередной шее – и срез был безупречен. И еще шаг.
Леруа было безразлично, каким становится поле за его спиной. Изредка позади тихой тревожной нотой раздавался какой-то скрип, но Леруа не оглядывался.
И вот перед ним кто-то в маске.
В первую секунду старый солдат испугался, что встретил самого себя. Сейчас маска упадет с лица…. Тогда случится что-то ужасное, он это знал, он был уверен в этом.
Лицо было женским.
Орелин.
Что это лицо только маска, небрежно натянутая на пустоту, Леруа не сомневался ни мгновения. Только вот отчего у неё такие живые, переливчатые, текучие волосы? Золотые ручьи, которые растекаются во все стороны, а потом уходят в землю, подобно жилам настоящего золота.
Леруа попытался замедлить ход, но метроном застучал громче, где-то в высоте прогремел гром, и стало трудно удерживать равновесие на своем металлическом основании. Маска улыбнулась ему, искренней, щедрой улыбкой. В ней было все счастье мира. Леруа никогда не пробовал даже капли от этой сладости.
Но сквозь сияние улыбки он увидел, что в щели между маской и линией волос задвигались ножки саранчи. Леруа усомнился - не сколько от соблазна, метроном не должен поддаваться соблазнам - сколько от страха.
Но ритм вынуждал Леруа двигаться дальше, а фигура в маске мешала ему. Он поднял косу, и… волосы, удлинившись под землей, вдруг резко дернули его за костыли, и он почувствовал, что падает в бездну лицом вперед.
Инспектор проснулся уже в сумерках, чувствуя во рту неприятный кислый привкус. Кошмар очень быстро показался ненастоящим. Барак был пуст, но со двора Леруа послышался смех и шум оживленных голосов, среди которых выделялся бас Фредерика: тот вздумал запеть, не страдая избытком слуха…
Леруа потянулся, пригладил волосы и подошел к окну. Тело, онемевшее от твердых досок лежака, пока слушалось его неважно. Опершись на подоконник и прижавшись лбом к стеклу, он увидел, что семьи продолжают веселиться.
На акации молодые Гилены или Деко – отсюда Леруа не различал, - натянули простынь, стараясь расправить ее как можно ровней. Чуть поодаль они поставили на землю ярко горящую лампу, добиваясь, чтобы центр простыни был более-менее равномерно освещен и свободен от теней, как чистый бумажный лист.
А потом сидящие за столом оживленно задвигались, разделившись на две партии. Одна отправилась за левый угол женского барака, вторая – за правый. Кто-то – кажется, Фредерик Гилен, - остался на крыльце. Леруа с недоумением наблюдал за этими перемещениями.
Представители «правой» и «левой» партии подошли к человеку на крыльце. После короткой беседы оба вернулись на свои места, а затем из-за правого угла вышел женский силуэт в смутно белеющем в темноте платье и неуверенно отправился к акации.
Фредерик зычно произнес:
- Можно!
Все «левые» вышли из-за своего угла и уставились на обрисовавшийся перед ними на простыне гигантский женский профиль с подобранными вверх волосами. Вопреки правилам игры, девушка не двигалась, поэтому ее узнали быстро.
Как только назвали ее имя, Вероник Деко торопливо ушла от света. Безошибочно узнаваемая даже в полутьме Клодина нависла над дочерью грозовой тучей….
Тем временем за простыней уже появился новый силуэт – мужской. Широкие плечи, низкий лоб, римский профиль, фигура атлета… Чей-то грудной женский голос выкрикнул «Винсент», и обе семьи зашлись хохотом. Леруа показалось, что это был голос супруги Винсента, Анны-Софи, хотя он бы никогда не предположил, что эта флегматичная особа понимает шутки и сама способна шутить. Интересно, показалось ли это смешным самому Винсенту? – размышлял Леруа, спускаясь по ступенькам во двор. Леруа представил себе, как надулся и побагровел толстяк, и невольно улыбнулся.
…Его появление во дворе не вызвало ни любопытства, ни интереса, но сам инспектор услышал обрывок странного разговора между благодушно улыбающейся Лилиан Гилен и непривычно раскрасневшейся Агнесс. Странными были не слова, а чувства, вложенные в безобидную болтовню двух женщин.
- Это веер Орелин, тетушка? – не сводя глаз с белых страусиных перьев и слоновой кости в узловатых пальцах, спросила Агнесс.
- Да, милая. Орелин такая заботливая…заметила, что мне тут жарковато, и одолжила свой… ох…как же здесь душно…
- Одолжила? – повторила Агнесс с улыбкой, напоминающей порез бритвы. – А я думала, что просто вернула.
- Вернула? – непонимающе переспросила старушка. – Ты о чем, милая? Думаешь, это мой подарок? Да нет же, этот веер нашей красавице от ее матушки достался, неужели ты его раньше не видела?
Испанский акцент в голосе Лилиан стал от волнения резче, отчетливей, а речь убыстрилась.
- Не видела, - отрезала Агнесс с такой яростью, что Лилиан, уже протянувшая ей руку с веером, отдернулась, как от удара, и обиженно посмотрела на девушку снизу вверх.
- Может быть, вам, тетушка, не от погоды душно, а от красного вина? - медово-заботливым голосом пропела Агнесс и кинула на бокал рядом с Лилиан. – Вдруг выпьете лишнего и уснете, тетушка? Как в прошлый раз. Кстати, храпите вы очень громко.
Лилиан растерянно пожевала губами, пытаясь что-то ответить. Этот старческий жест ей удивительно не шел, входил в противоречие с красивой посадкой седой головы, белыми зубами, изящными и сильными кистями рук, которые украшали массивные браслеты из черного янтаря в золотой оправе. Наверное, - вдруг подумал Леруа, - ее младшие сестры, глядя на Лилиан, успокаивали себя, что их старость тоже будет благообразной и крепкой. Агнесс ответа не ждала – одним изящным движением она встала с лавки и побежала к играющим. Старушка все же взяла свой бокал в руки и застыла над ним, словно и вправду уснула… но Леруа видел, что выцветшие глаза Лилиан Гилен открыты и подозрительно ярко блестят.
Инспектор про себя от души пожелал Агнесс Деко в мужья дрессировщика гиен и змей; а после задумался, что за история связана с этим пожелтевшим от старости веером, который вызвал у дочки Клодины такую бурю чувств.
Вечер продолжался - забавы с тенями на простыне поднадоели, и в центре барака поставили столы, придвинули, какие были, стулья со скамейками. Сели играть.
Понятное дело, на такую большую компанию не хватило бы ни одной колоды, потому громадная партия сама собой рассыпалась на несколько кружков, где каждый мог найти игру по своему вкусу – от преферанса до «разбойника». Леруа пригласили к пожилым, усадили по левую руку от Бернара Деко. Он неохотно взял карты в руки, играл без азарта.
- Добрый вечер!
Все обернулись к входной двери.
Орелин и Марк решили прервать свое романтическое уединение, и сегодня вышли к остальным.
- Идите к нам, - Фредерик Гилен поднялся, и призывно махнул рукой.
- К нам, присоединяйтесь, – каждая компания, пожалуй, кроме той, где сидела Клодина Деко, желала видеть пару рядом с собой.
Марк поздоровался с дядюшкой Винсентом, потом кивнул Бернару Деко, с ним завязалась беседа, и карточная игра остановилась.
- Господа, - Марк вдруг чуть повысил голос, - Моя жена хотела бы спеть нам, чтобы украсить этот вечер.
Одобрительный гул был ему ответом.
- Отличная мысль, пусть попробует, а то не помню, когда она последний раз от души пе… - Бернар Деко оборвал себя на середине фразы и сделал вид, что вообще молчал.
Зрители расселись - благо, далеко от своих стульев отойти не успели - Орелин вышла в торец стола, чтобы её лучше было видно.
Она попыталась изобразить какой-то вычурный приветственный жест и тихим голосом начала балладу.
Леруа не мог вспомнить, где её уже слышал или читал.
Во сне, в мечтах вас вижу я
День и ночь пред собой так ясно,
Но желаньем томлюсь напрасно -
Ведь вы далеко от меня!
Леруа был все-таки столичным жителем, много слышал множество певиц, и понимал, что голосом Орелин владеет не вполне, да и балладу она выбрала очень старую, архаичную.
Но на последней строчке неуверенность исчезла, в словах Орелин появилась сила и чувство.
Все прелести соединенья
Вы — совершенство, друг прекрасный!
Во сне, в мечтах вас вижу я
День и ночь пред собой так ясно!
Инспектор был удивлен, насколько «поющий» голос Орелин – низкий, почти контральто, обволакивающий, медленный, будто капающий в июльский полдень мед, - отличался от ее по-детски звонкой и быстрой речи.
Теперь Орелин будто светилась изнутри, и золотые волосы, что были её ореолом, превращали её в луч света, в какой-то живой прекрасный фонарь, за которым хотелось идти и идти вдаль.
Инспектор торопливо повернул голову, чтобы избежать ее искрящегося взгляда. И тут же наткнулся на ехидную усмешку Полины Гилен, которая не отводила своих красивых серых глаз от счастливого молодожена. А Марк явно находился во власти противоречивых чувств: тут был и нежный отклик на песню, и гордость законного владельца, и почти испуг, словно он не мог поверить, что это сияющее создание – его жена.
Изнемогая и любя,
Я думаю о вас всечасно.
Клянусь, люблю всем сердцем страстным
Лишь вас одну, любовь моя!
Во сне, в мечтах вас вижу я…
Едва песня закончилась, Марк вскочил и властно притянул Орелин к себе, а слушатели захлопали.
Было видно, что Орелин нравился этот звук, она мягко развернулась, высвободившись из объятий Марка, чтобы видеть, как ей аплодируют, и едва ли не с жадностью вглядывалась в улыбающиеся лица родни. С ее точеного лица медленно сходил яркий румянец. Леруа тоже хлопал, видя, как эта недавняя падчерица, почти чужая, прислуга в доме своего отца, теперь наслаждается вниманием родни. Ведь признание от родственников приятно вдвойне, потому что его в десять раз трудней добиться.
Других баллад у Орелин в репертуаре не нашлось, Марк позвал её за стол, и разговор плавно двинулся дальше.
Фелиция терпеливо беседовала с тетушкой Лилиан, которая вспоминала слова той дивной песни, что пели по времена ее молодости… как же там было…
- Как же чудесно, что вы познакомили Орелин и Марка! – примеряясь к тугоухости пожилой дамы, прокричала Фелиция. – Вы ей теперь почти как фея-крестная!
Лилиан Бланко на «фею» рассмеялась мелким дробным смешком и снова замахала веером, разгоняя неподвижный вечерний воздух.
- Так ведь мать ее, первая жена этого Бернара,мне лучшей подругой была…дай Бог памяти… двадцать пять лет назад, до самого моего отъезда. Каждое воскресенье то она ко мне гости, то я к ней, и малышка Орелин за юбку цепляется… уже тогда обещала в красавицу вырасти.
Фелиция сдержанно произнесла, что Орелин, безусловно, сдержала свое обещание.
- Она, бедняжка, мою Кристину и не помнит почти, а ведь та ее с рук не спускала, баловала…Только, говорит, лицо желтое на белой подушке, потому что под конец Кристина вся пожелтела… и умерла она-то от печени… а Бернар и полугода потом не выдержал. Женился на этой! – Лилиан сурово нахмурилась и мотнула головой, искусно сработанные золотые птицы в ее ушах взмахнули широкими короткими крыльями.
- Орелин мне потом призналась, что, когда я их всей семьей в гости позвала, они на нее платье Агнесс напялили, у малышки своего ни платья приличного не было, ни украшений… Только веер Кристины, - вот этот, - и остался, остальное к новой жене и дочкам перешло… И когда Марк ее увидел, то влюбился до беспамятства, так с венчанием торопил…
- Никого не хотел слушать, - заметила Фелиция, и тон ее был далеким от одобрительного.
- На то она и молодость, - отозваласьЛилиан с мечтательным вздохом и закашлялась.
- Помните, как Марк спросил, «а где все»? – рассмеялась Фелиция и специально для Леруа объяснила:
- Мы в тот день устроили небольшойпраздничный обед на две семьи, и Марк немного опоздал. Только представьте – за столом сидят Винсент, Эжени, Фредерик, я, Лилиан, Полина, Бернар со своей женой и дочками, - а Марк обводит нас рассеянным взглядом и спрашивает: «а где все»?
- И Бернар ему невозмутимо отвечает – все в библиотеке.
Фелиция снова звонко, от души расхохоталась.
- Орелин почему-то там задержалась… И Марк просто помчался наверх!
- Мне главное – чтобы Марк счастлив был, да еще успеть снова крестной стать перед смертью, - отдышавшись, снова вступила в разговор тетушка, и Фелиция тут же принялась уверять ее, что та успеет окрестить целое поколение семейства Гилен.
Марк закончил беседовать с Винсентом и шепнул что-то на ухо Орелин. Та улыбнулась и торопливо вышла из-за стола. Когда она вернулась, в ее руках был загадочный продолговатый сверток, упакованный в золотистую вощеную бумагу и перевязанный алой лентой.
Марк тоже встал из-за стола. Вместе они подошли к тетушке Лилиан, которая растерянно подняла на Марка глаза.
- Дорогая тетушка, - Марк осторожно взял ее руку в свою так, словно та была стеклянной. – Мы с Орелин хотим сделать тебе небольшой подарок.
- Подарок? – переспросила Лилиан, и ее рука неожиданно задрожала. – Марк, дорогой…
- Помните, тетушка, как вы рассказывали про Маракайбо? – голос Марка был тихим и мягким, с теми интонациями, с которыми обычно разговаривают с детьми. - Как вы ходили по центральной улице под огромным зонтиком, который нес слуга-негр? Так вот, мы с Орелин решили, что здесь мы должны подарить вам хотя бы зонтик!
Орелин протянула тетушке сверток, и Лилиан неуверенно принялась снимать обертку. Орелин пришли к ней на помощь, и Леруа вдруг бросились в глаза ее руки.
Работа не успела изуродовать их окончательно: кисти остались тонкими и изящными, - но кожа ороговела и вся была в белых пятнышках заживших ожогов – такие возникают, если ввозиться с золой в очаге, натыкаясь на угли. Руки служанки.
Наверное, Леруа смотрел слишком пристально: руки с синим сапфиром обручального кольца замерли, и Орелин ответила ему прямым взглядом, в котором читался вызов вместе со смущением. Впрочем, ее пальцы остановились только на мгновение: она опустила глаза, проворно распутала последний узел и протянула подарок Лилиан.
Лилиан взяла его за ручку, восхищенно рассматривая зонт со всех сторон. Стержень зонтика был сделан словно тонкая ветвь дерева, а ручкой служил сидящий на ветви попугай: его голова забавно высовывалась из держащей зонтик ладони, поблескивая зеленым глазом и отполированным клювом; а на зеленый шелк ткани было натянуто изящное черное кружево, словно вечерняя тень на пышной листве.
Лилиан взмахнула зонтом, и внутри стеклянного цветка в навершии тихо зазвенело несколько золотых бусинок.
- Марк, милый мой мальчик, это просто волшебно!
- Я очень рад, тетушка, что наш подарок пришелся тебе по вкусу, - тепло улыбнулся Марк, и такая же улыбка появилась на лице Орелин.
Лилиан долго и горячо благодарила их обоих, смущая Марка своими похвалами, а затем притихла, любуюсь подарком. Минуты через три старушка призналась, что уже устала, и, пожалуй, пойдет спать. Марк с Орелин провели ее и остановились побеседовать с Фредериком.
Теперь Фелиция целиком сосредоточилась на инспекторе.
Леруа уже собирался ответить на очередной ее вопрос, когда боковым зрением, скорее по старой привычке, чем по велению рассудка, заметил, как изменилось лицо Орелин при взгляде на мачеху.
Эта была чистой воды ненависть.
Буквально секунду, но инспектору стало понятно, что эта падчерица ничего не забыла. И солоно придется её мачехе.
Четвертый день карантина
…Выложенные на причале вещи с почти оскорбительной наглядностью иллюстрировали разницу в финансовом положении богатых и респектабельных Гиленов и отчаянно стремящихся таковыми казаться Деко. Никто не собирался специально это подчеркивать, но теперь, когда были куплены все предметы первой необходимости, Гилены не хотели оставаться в карантине без смены платьев, обуви, постельного белья, мелких приятных безделушек, нот и книг; а все покупки Деко унесла в своих руках пунцовая Клодина, и стопка простыней в них казалась подозрительно ветхой.
Орелин получила от своего супруга сборник пьес в роскошном переплете.
- Марк! Как чудесно! Бомарше! Коцебу! Мольер! Мариво! Шеридан!
Перечисляя авторов, Орелин на каждом делала легкое танцевальное па, увлекая за собой и Марка. Тот смущенно улыбался.
Агнесс недовольно поджала и без того тонкие губы, Вероник потупилась при виде такого бурного проявления чувств.
- Это будет основа нашего домашнего театра, - добавила Орелин, любовно взвесив толстый том на ладони.
Услышав эту фразу, Марк посерьезнел, нахмурился и торопливо увлек за собой жену. Пара прошла мимо Леруа, и до инспектора донеслись слова Марка:
-… лучше пойти в настоящий… профессиональные актеры…это забава не нашего круга…
Судя по всему, этот разговор о домашнем театре был не первым, и Орелин не отступала.
Инспектор задумался. Если бы его спросили, мэтр без колебаний бы ответил, что домашние театры в домах буржуа – это дурацкая, претенциозная и обреченная на провал попытка подражать развлечениям аристократов,а те, в свою очередь, дурацкая и претенциозная попытка подражать профессиональному театру. Но… после вчерашнего вечера… услышав, как поет Орелин, инспектору очень хотелось бы увидеть, как она играет, и Леруа был готов отпустить ей щедрый кредит доверия.
Он поднял глаза как раз вовремя, чтобы заметить, с каким нескрываемым ужасом прислушивается к разговору молодоженов Эжени Гилен. Она наклонилась к хрупкой сгорбленной фигурке Лилиан Бланко и сказала ей что-то вполголоса.
- А во времена моей молодости девушка даже помыслить не могла об игре, - громко поддакнула Лилиан. – Даже шарады…
Фредерик, услышав, что кто-то покушается на его любимое развлечение, включился в спор, защищая «маленькие радости жизни», но и он признал, что домашний театр нельзя отнести ни к маленьким, ни к дешевым радостям. Только на пошив занавеса уйдет… а услуги декоратора… и плотник…
Похоже, Орелин ждет выговор не только от Марка, - вздохнул про себя инспектор, понимая, что расстроился совершено напрасно. Даже если бы Орелин далось осуществить свою затею, вряд ли он бы получил приглашение на спектакль. И все-таки…
Вечером Орелин снова пела, на этот раз выбрав веселую и легкую плясовую песенку про пастушка и пастушку, и снова была вознаграждена аплодисментами. Даже строгая Эжени несколько раз хлопнула в ладоши, признавая комический талант Орелин.
Сразу после ее песни инспектор сослался на головную боль и отправился спать, спасаясь от монологов Фелиции. Когда она поняла, что мэтр, отвечая не вопросы, ни за что не скажет три слова там, где можно обойтись одним, она принялась болтать сама, и вскоре у инспектора начало позванивать в левом ухе.
Пятый день карантина
Такой ранний отход ко сну обернулся еще более ранним подъемом: где-то часа в четыре утра инспектор проснулся от очередного кошмара.
Его мозг преобразовал гудение и шум разговоров за тонкими стенами барака в ритмичный размеренный гул механизмов.
Он был подвешен лицом вниз над ткацким станком, из его черепа живой пульсирующей нитью к станку тянулось мозговое вещество.
Затянутое в механизм, оно двигалась внутри болезненными рывками; его тянуло, давило и жгло, пока живая плоть не превращалась в тонкую нить. Белая, мертвая и очень прочная на вид, она выходила наружу и вплеталась в общее полотно.
Он попытался рассмотреть узор на этот гигантском полотне, отлично понимая, что этого нельзя делать, нельзя, нельзя…
Инспектор вскочил на своей койке и зашелся в приступе кашля. Он почувствовал, что не в силах больше спать, а горло у него пересохло, как колодец в Сахаре. Единственной оставшейся в голове мыслью была мысль о глотке воды.
Было уже около пяти утра, небо намекало на грядущий рассвет тонкой серой полоской у горизонта. Леруа осторожно, стараясь не бренчать цепью, набрал воды и выпил сразу полкувшина.
Голова была словно набита ватой. Инспектор прислонился к стене женского дома, ловя освежающий ветер с моря, но тут же вспомнил, как Фелиция признавалась, что она ранняя пташка. Если она вдруг выглянет и застанет его под своим окном…
Инспектор торопливо перебрался за угол здания и устроился под раскрытым окном кухни.
Он не знал, сколь простоял так, чувствуя спиной шершавые доски и бездумно глядя вдаль; из этого отрешенного состояния его вывел тихий скрип двери… Слишком близко для общего мужского барака, значит, это дом для молодоженов. Марку тоже не спалось.
Он, как незадолго перед этим Леруа, набрал воды, но не стал пить во дворе, а судя по шагам, понес кувшин на кухню. Инспектор недовольно нахмурился, понимая, что его сейчас заметят, и придется поздороваться, вступить в разговор…Почти инстинктивно он сполз вниз по стенке, так, чтобы его голову нельзя было увидеть из кухонного окна.
Внутри Марк возился с плитой, звякая, брякая и испуганно поругиваясь, если звяканье выходило слишком громким. Наконец из кухни наружу проник и разлился по неподвижному воздуху двора запах кофе.
Леруа невольно сделал глубокий вход, ощущая бодрящий аромат с горчинкой.
Видимо, аромат добрался не только к его носу, потому что лестница внутри дома ритмично заскрипела под чьими-то шагами.
- Доброе утро, Марк, - мягко произнесла Полина Гилен.
- Доброе утро, Полина, - ответ Марка прозвучал даже слишком резко для простого приветствия.
- Ты рано проснулся, - нейтрально заметила его тетушка. Тихий плеск, аромат кофе усилился, зазвенела ложечка в чашке.
- Да нет, уже через полчаса привезут отчет Филиппа, ему теперь приходится все дела вести самому…тогда и Винсент проснется, и Фредерик, и, наверное, тестя тоже стоит разбудить… - теперь голос Марка нерешительно замирал, словно его мысли витали где-то за тысячи лье от всех отчетов на свете.
- Не стоит, ведь он не будет стоять на ногах, -издала воркующий смешок Полина, довольная своим незамысловатым каламбуром. – Кажется, твой тесть питает особое пристрастие к бордо…
Марк ничего не ответил, и затянувшееся молчание прерывалось только шуршание платья Полины и тихим стуком чашек.
- Полина… - наконец негромко произнес Марк с трудно определимой интонацией.
- Да, племянник?
- Я очень тебя прошу… прекрати дразнить Орелин.
- Дразнить? – удивление в голосе Полины было невероятно наигранным, с четко различимой нотой насмешки.
- Давать ей советы. Намекать. Смотреть с такой кошачьей улыбочкой…
- Марк, милый, какие советы? Судя по твоим улыбкам, Орелин неплохо справляется и сама…
- Полина!
- Ох, Марк, - Полина прервалась, чтобы сделать еще глоток, - скажи своей драгоценной женушке, чтобы она не принимала все так близко к сердцу. В конце концов, она у меня в долгу…
- В долгу? – тупо переспросил Марк.
- За все способы доставить женщине удовольствие, которым я тебя обучила, - промурлыкала Полина.
Еще одна пауза, такая долгая, что у Леруа зазвенело в ушах.
- И я был хорошим учеником, - усмехнулся мужчина.
- О да.
- Милая… - нежно произнес Марк, – ты ведь понимаешь, что я…что мы все равно бы…
- Радость моя, - быстро перебила его Полина, - разве я хоть раз говорила тебе, что мне нужно нечто большее, чем свежий, нежный и трогательный мальчик? Мааарк, - укоризненно протянула она, - я никогда не стремилась совершать подвиги ради любви. Все подвиги этого рода мне нужны только в постели.
- Это правда?
- Милый, если ты когда-нибудь думал иначе, ты очень глупо себе льстил. Я не собиралась терять деньги своего покойного мужа и свое положение ради тебя и твоего…
- Полина! – Марк слишком громко произнес ее имя, в его голосе забавно переплелись смущение и самодовольство. Полина тихо хихикнула, словно звякнул серебряный колокольчик.
- И не переживай ты так из-за Орелин. Твоя золотая малышка и вполовину не такое хрупкое создание, какой ты ее считаешь. Ручаюсь, и года не пройдет, а ты уже будешь играть под дудку твоей красотки в вашем домашнем театре, и дай бог, чтобы только Отелло, а не Пульчинелло.
На ядовитую отповедь Полины Марк только расхохотался.
- Тетушка, а ты все же ревнуешь? – весело полюбопытствовал он. – Полина, тебе не стоит говорить о том, о чем ты не имеешь ни малейшего представления.
- И о чем же? – яда в голосе Полины хватило бы на десятерых змей.
- О верности, - неожиданно посерьезнев, сказал Марк. – Словом, тетушка, я тебя предупредил, а остальное в твоих руках. Только не забывай, что в моих – финансы всей семьи.
-Неужели? А как насчет Фредерика и Винсента?
- Это ненадолго, - уверенно предрек ее собеседник. Полина попыталась рассмеяться, но теперь это было похоже на жестяное громыхание, чем на серебряные колокольчики.
- Мой племянник далеко пойдет! – торжественно провозгласила она.
- Именно. Я слышу, лодка причалила, - донце чашки глухо стукнуло о столешницу.
-Только объясни мне, Марк, мне очень любопытно,зачем твоя жена тащит к вам в семью эту бессловесную Вероник? – заторопилась тетушка. - Видимо, она все-таки не слишком много знает о верности. Во всяком случае, о мужской, - ехидно уточнила Полина.
- Она хочет выдать Вероник замуж из приличного дома хорошей семьи, - подчеркнул Марк последнее слово. – Ее семья…
- О да, здесь уместно только многозначительное молчание, - весело согласилась Полина. – Интересно, кого ты сейчас вспомнил в первую очередь: овечку Вероник, китиху Клодин, слизняка Бернара или племенного быка Клода?
Марк хмыкнул в ответ и торопливо вышел из кухни к причалу.
Леруа уже собрался отлепиться от стенки кухни, когда до его ушей донеслись ругательства, перемежаемые всхлипами… тихий, шипящий шепот, которым Полина проклинала жену Марка, заставил Леруа вздрогнуть, как от озноба. Ругательства перешли в плач… но тут снова заскрипела лестница.
Кто-то неуверенными шагами спускался вниз.
- Доброе утро, Полина! – звонко поздоровалась Фелиция.
- Да, чудесное утро нового чудесного дня в этом чудесном месте, - скрипуче, - куда только делось обычное мурлыканье! – ответила Полина и просто взлетела по лестнице вверх, гулко хлопнув дверью.
Фелиция только зевнула в ответ.
- Кофе уже остыл! – огорченно заметила она. – И две чашки… интересно, с кем это Полин пила кофе… хмм… И гуща в чашке совсем как бабочка… любовное послание… хммм… неужели она на Фредерика нацелилась…нет уж, хватит с нее одного моего брата…
Инспектор спешно отлепился от стены, пока Фелиция не догадалась выглянуть в окно, и осторожно вернулся в барак, решив полежать еще полчаса.
Ворочаясь на занозистой койке, Леруа подумал, что Справедливость в этот раз решила сыграть на опережение, и заранее определила его на место преступления.
Здесь для убийства было готово буквально все. Но она молчала. Маятник в его груди был неподвижен. И это была не та тишина, которую Леруа всегда сравнивал с кем-то, кто молчаливо стоит за спиной в темной комнате. Нет; на этот раз комната казалось пустой. В душе у Леруа поднялась радость – и мгновенное недоверие к этой радости, к возможности свободы. Но что… что, если у Справедливости действительно кончился завод, и ключ в спине у ее куклы повернулся в последний раз…
Сейчас
Леруа не хотелось вспоминать, как он надеялся на свободу от Справедливости, и он вернулся мыслями к тому, что случилось послеобнаружения тела Робера.
Было ли хоть что-то полезное во всех этих разговорах?
После Эжени Гилен, тетушки несостоявшейся жертвы,он подошел к мачехе.
Клодина Деко. Женщина «на излете», как определил её для себя Леруа. Чуть за сорок. Мощный костяк, пышная грудь, постоянная суета в движениях – а чтобы суетиться в таком возрасте, нужно иметь громадный запас сил.
Допрос начался нервно. Хотя в реальности это бы никакой не допрос, слово даже не произносилось, парижский инспектор не мог записывать ответы, нужно было полагаться только на свою память.
- И вообще, кто такое мог подумать. Я так выгодно пристроила эту замухрышку, так много сделала для неё. Это же золотое дно – такой молодой человек. Такие возможности. Такие блестящие перспективы и …
- Я слышал, вы не слишком любите Орелин, - вытаскивать ответы тут не приходилось. Скорее это была рыбалка на горной реке. Остановить поток слов Леруа был не в силах, оставалось выуживать из говорения Клодины Деко полезные сведения.
- Что за вздор? Ну, вечно на мачеху норовят возвести напраслину. Жила она у нас совсем неплохо. Работать приходилось, ну так мы все работаем. И я на кухне возилась. Думаете, легко вести дом, так чтобы стоять вровень с этими зазнайками Гилен? Думаете, если они прибыли в Нант уже богатенькими, если еще при Регентстве в негоцианты выскочили – то нам вровень с ними не подняться?
- И как же Орелин познакомилась с Марком?
- Как обыкновенно бывает, так и познакомилась. Я не видела, что там было, какой-то визит, кажется, тихоня Лилиан его притащила. Дуррра ведь набитая, ничего в жизни не понимает. И возраст ума не прибавил. Но я как узнала – немедленно согласилась, слышите, немедленно! Я против её счастья не возражаю, особенно если девочка благодарной будет. А наверняка будет, вон с отцом поговорит, и детство вспомнит, нас не забудет. Вы даже не представляете, как хорошо нашему дому станет. Это же такие перспективы в столярном деле, вы не представляете.
Брильянты в её заколках были фальшивые. Слова тоже. Но глупость была лучшим доказательством невиновности мачехи. Она скорее бы удушила падчерицу голыми руками – а руки были вполне подходящие для удушения.
- Вы большое приданое собрали?
- Очень, очень достойное приданое, не поскупилась. Вы знаете, для падчерицы это вообще сказка. Я целых два набора постельного белья отдала, посуду, платья… Три пары сережек со стразами богемского стекла, их ведь совершенно нельзя отличить от брильянтов, вы не поверите. Нитку жемчуга и еще шкатулку для украшений. Но, главное, я ведь отдаю её в богатый дом. Можно сказать, впереди остальных дочерей. Это ведь…
Жадность стала главной чертой характера Клодины Деко. Убытков замужество Орелин не сулило.
А вот зависть?
Агнесс Деко – родная дочь Клодины - тут первая на очереди. Но если сразу после Клодины взяться за ее допрос, придется драться с матерью, а полицейских, оттащить взбесившуюся тушу, поблизости нет. Значит, надо пока сменить семейство.
Винсент Гилен.
Леруа вздохнул. Улыбнулся Фелиции Гилен, которая предложила ему пирожков, простодушно надкусив один из них для проверки. Перешел в мужской барак.
Винсент Гилен сидел у себя на койке и делал вид, что читает Расина. Маленькая книжечка в зеленом переплете с тисненым золотом узором по цвету очень удачно сочеталась с его щегольским сюртуком.
- Красивый переплет, - заметил Леруа.
- Я книгу не из-за перелета купил,– набычился Винсент.
- Простите, мсье, не хотел обидеть.
- Тоже мне, обидеть, - фыркнул «глава семейства Гилен».
- Тогда ответьте, будьте любезны: женитьба Марка окончательно делала его совершеннолетним?
- Он и так давно не ребенок.
- Вы понимаете, о чем я. Семейные деньги.
- Хе, семейные деньги. Думаете, они так просто ему достанутся? Что с женой, что без жены.
- Вы по-прежнему будете…
- Причем здесь я? Парень, конечно, далеко пойдет, но чтобы капиталы серьезно приумножить, нужно рисковать. А наши тетушки рисковать не любят.
- Простите?
Винсент Гилен посмотрел на парижского зазнайку своим самым ворчливым взглядом, но смягчился. Все-таки дураки эти парижане, многого не понимают. Надо бы ему объяснить, что к чему.
- У вас там, в столице, хватает ветеранов?
- Я и сам воевал.
- А ваш прадед, как, погиб на войне? Дед? Отец?
- Свое семейное древо я опишу в другой раз.
- Значит, не погибли. А у нас, здесь, война толком и не прекращалась. Сто лет все наготове, сто лет, мсье. Только после отречения императора стало получше. А в Париже все кончилось за пару месяцев, когда с вами наигрались союзники.
- Но при чем здесь тетушки и семейные деньги?
- При том, что надо раскидывать умишком. Когда прапрадед из Тулузы сюда приехал, сразу дела в гору пошли, это ещё когда было, при четырнадцатом Людовике. Полсотни лет – и мы чуть не первыми богачами в городе стали. Меха из Квебека, рабы из Африки в Америку, сахар. Эх, были же времена, были сделки. И воевали изрядно. А потом война – и в шестидесятом году все прахом пошло. Кто на флоте служил - погиб. Только дед мой, Пьер, уцелел. А потом четверть века мы деньги по ливру копили. Поднимались. Корабль снова купить смогли. Размах вернулся. Снова большая семья. Снова есть, кого в море отрядить, а кого за прилавок поставить. Дед думал дворянство купить, но просто двух дочерей замуж выгодно пристроил. И тут революция.
Леруа смотрел на человека, который рассказывал незваному гостю историю своей семьи, и отчего-то парижскому инспектору представлялись невиданные тюрьмы будущего. В которых совесть станет главным судьей, а заключенные и надзиратели не будут разделены решетками. Там все обо всех будут знать - почти как Леруа постепенно узнает подноготную своих соседей. Такие образы - мечтания и глупость, конечно, но то, как он начал общаться с подозреваемыми - здорово облегчает дело. Леруа понимал, что вот этот человек сейчас не притворяется, и говорит, что думает. Слишком ярко проявился его характер за последние дни.
- Революция – это был полнейший бал-маскарад. Кто за жирондистов, кто за монтаньяров, потом оп! – поворот, и все меняют одну партию на другую. Все снова наладилось, когда пришел Наполеон.
- Вы так любили императора?
- Просто обожали, - фыркнул Винсент. - До Трафальгара мы в него верили, а не любили его. Понимаешь? До. Считали, что получится у него англичан одолеть. А в сражении погиб Николас, наследник, погибли три его брата. Мой отец вернулся домой без ноги. Продули. Всё было кончено. С того дня мы на патриотические бредни слюной плюнули, понимаешь? Контрабанду возили – лучше всех в Нанте. Сахар, кофе, кошениль – всё здорово было. Когда король вернулся – не особо печалились. Но когда «сто дней» было – Жан и Пьера, моих братьев, забрили в рекруты. Мы бы и откупились, но как тут откупишься, когда… Жан погиб в предпоследний день, когда корсиканец с пруссаками дрался. А Пьер, тоже дурак, сифилис подцепил. В доме не живет, отселили его. Теперь понятно, отчего тетушки? Я старшим остался еще в пятнадцатом году, да только мало в семье было мужиков для нормального купеческого дела. Львиная доля состояния за тетушками, они решают. Теперь, думаю, получше станет, теперь своих мужчин у нас опять много.
- В Марке видят продолжателя традиции?
- Традиции умирать с кишками наружу в нашей семье больше не будет. И рисковать понапрасну Марку не дадут. Как и мне не давали. Так что если у нас кто кого травить станет, это Марк всех тетушек изведет.
Винсент верил в собственные слова. Этот человек слишком хорошо понимал, что значит поднимать семью. И не хотел этого делать еще раз. Винсенту Гилену нужна была богатая и спокойная старость.
И здесь мимо.
Пора было сопровождать тело Робера. На его груди под камзолом нашли шнур с кошельком Винсента, пропавший в первую ночь карантина.
Яд, как установил Леруа, был не в самом мармеладе, а в его сахарной обсыпке. Пары крупинок хватило для того, чтобы умерла с трудом пойманная живой мышь. Скорее всего, сахар впитал яд из раствора, почти не изменив свой цвет и запах; и, хотя яд чаще всего выбирают женщины, любой мог ночью наклониться на полминуты над корзинкой и сделать мармелад еще слаще.
Леруа бы вне себя от того, как легко оказалось убить человека на крошечном переполненном острове; никто ничего не видел – ни тени, ни шороха у дверей домика новобрачных, и обыск на кухне тоже ничего не дал.
***
Весь день после смерти Робера на острове царила тишина: ни карт, ни вечерних шарад, ни песен. Конечно, за этой тишиной стояла не скорбь, а страх. Пообедали поодиночке, каждый пытался найти в запасах что-то непочатое. Фредерик сжег сковородку, Полина запустила обе руки в мешок с крупой, стараясь зачерпнуть с самого дна, и почти все выбрали яйца, как самый безопасный продукт. Кто-то разбил с десяток яиц, а остальные растоптали и размазали их содержимое по полу.
И вряд ли кто-то спокойно спал той ночью.
Наутро все повторилось. Из-за продуктов на причале разогрелась безобразная ссора – каждый хотел разделить и сейчас, немедленно забрать свою долю!
Непонятно, этот скандал, вид загаженной кухни или и то, и другое стало причиной того, что у Эжени Гилен лопнуло терпение.
Сперва она пришла побеседовать с инспектором, а затемвынудила оба семейства собраться на кухне.
Убедившись, что все пришли, мадам Гилен объявила, что терпеть нынешнее положение вещей она не собирается.
- Мы должны перестать прятаться по углам, а кухня должна работать, как работала! – заявила Эжени со свирепым блеском в глазах. - На кухне будет не менее четырех человек одновременно, и наблюдать за процессом готовки будет мэтр Леруа, у которого, как у человека абсолютно постороннего, нет мотива для убийства и нет резона укрывать отравителя из личных соображений.
А вечером все опять соберутся за общим столом.
Сначала инспектору показалось, что у Эжени Гилен ничего не выйдет, за ночь дух подозрений слишком сильно завладел умами каждого на этом острове; но никто не рискнул выступить против мадам Гилен первым. Крохотная пауза - и Эжени Гилен превратила это нежелание возражать в единодушное согласие.
Используя слово «семья» то как кнут, то как пряник, она каждому нашла занятие на кухне и вне ее и сама энергично приступила к работе.
Эжени Гилен как раз замешивала тесто, когда инспектор подошел к ней выразить свое восхищение.
Эжени небрежно отмахнулась от него.
- Я не заслуживаю таких похвал. Это все Лилиан.
- Лилиан? – неподдельно убедился инспектор.
- О да. Утром, перед тем, как я пришла к вам, он поговорила со мной. Напомнила, что такое семья. Можно сказать, что она вдохновила меня, - тепло улыбнулась Эжени и с удвоенной энергией вернулась к тесту.
- Видимо, в семье Гилен все женщины отличаются редкостной силой духа, - немного удивленно заметил инспектор, отыскав взглядом серебристо-седую голову Лилиан. Старушка, как обычно, сидела в окружении самых младших представителей обеих семей, развлекая их историями о Венесуэле. А вечером Фредерик затеял «черепаший покер» - проигравшего закатывали в ковер так, что торчала одна голова, ставили стоймя и вливали в него коньяк, рюмку за рюмкой.
И Орелин оставалась со всеми до полуночи, храбро улыбаясь всем родственникам, но Леруа заметил, как сильно она под столом стискивала руку Марка.
Но пусть этот вечер был слишком пьяным, шумным и буйным, с постоянной нервической ноткой в веселье, после него жизнь на острове снова наладилась и более-менее вошла в прежнюю колею.
***
Леруа и сам не ожидал, что найдет общий язык с бесцветным и молчаливым Бернаром Деко. Просто в первую же ночь после того, как нашли тело Робера, и все наконец разошлись и попробовали заснуть, инспектор вышел наружу – дежурить.
И был очень удивлен, увидев на скамейке мужской силуэт.
Бернал сидел, ссутулившись и прижав руки к груди. Когда Леруа подошел к нему, то увидел в его ладонях нож для резьбы по дереву, который тот держал, как монахи держат распятие. Взгляд Бернара Деко был прикован к домику для новобрачных. Инспектор молчал сел рядом.
- И вы в караул? – наконец хрипло произнес Бернар, когда Леруа уже решил, что не дождется от него ни слова до самого рассвета.
- Так спокойней, - кратно пояснил Леруа.
- Разве? – вяло удивился Бернар. – Я уже и не помню, когда мне было спокойно…
Так они просидели до самого рассвета, изредка перебрасываясь короткими фразами. И следующую ночь. И еще одну.
Говорили они по-прежнему мало, но обеим был ясен ход мыслей, который стоял за каждой фразой собеседника.
И сегодня, когда Деко со вздохом сказал:
- Свекруха, мачеха и теща - три вида сущности одной, - инспектору не пришлось ломать голову над тем, что имел в виду Бернар. Скандал, который устроили женщины семейства Деко, - Агнесс, Вероник, Клодина и примкнувшая к ним Орелин, - трудно было изгнать из памяти.
… После того подслушанного разговора Леруа почти невольно обратил внимание на поведение Орелин с Вероник и постепенно убедился, что хотя бы в чем-то злоязыкая тетушка была права: Орелин старалась отрезать Вероник от семьи Деко, то есть от матери с сестрой, и сделать частью своей. Со смертью Робера ей стало намного проще это проделывать; формально Вероник выступала третьим гарантом ее безопасности, ведь Марку все же приходилось иногда оставлять жену. На деле чаще всего они проводили время втроем, и Леруа не раз видел в открытую дверь домика для новобрачных, как Марк читает им одну из пьес, а Орелин и Вероник слушают, склонившись над вышиванием.
И профиль Орелин вдруг показался Леруа вычерченным одним уверенным движением пера. Он невольно удивился тому, что до сих пор не замечал упрямого подбородка Орелин, резкости высоких скул, крутого изгиба высокого лба и скрытой в чертах ее лица энергии. Наверное, струящийся от нее двойной золотой свет: сияние ее счастья и ее волос, - размывал и затушевывал для окружающих подлинный характер новобрачной. Ведь тот, кто озяб, вначале замечает идущее от камина тепло, и только согревшись, замечает узор решетки, сорт камня и вещицы, стоящие на каминной доске.
А когда Марк негромко сказал:
- Наверное, эту пьесу мы сыграем первой, - инспектор убедился, что Орелин действительно умеет настоять на своем. Улыбка Вероник казалась бледным отражением радостного сияния сестры.
Но, конечно, Вероник не могла не обрадоваться приглашению Орелин жить вместе с молодой четой: вначале в доме тетушки Эжени, а затем Марк собирался купить собственный дом для своей семьи. Орелин обставила свое приглашения максимально деликатно, и, публично объяснив преимущества этого шага, лишила Клодину возможности возражать. Кстати, не все из Гиленов выглядели довольными, -Эжени нахмурилась и слушала Орелин с таким видом, словно у нее болит голова, а Винсент, сощурившись,наверняка мысленно подсчитывал убытки, - но рядом с женой стоял Марк, всем своим видом демонстрируя, что поддерживает и одобряет это решение. Поэтому ни одно возражение из числа тех, что наверняка пришли в голову его родственникам, так и не прозвучали вслух. Только Полина приподняла одну бровь в насмешливой улыбке и сказала что-то о тесных семейных связях.
Клодина пыхтела и сопела, как разъяренный бык, но вынуждена была поблагодарить Орелин.
Скандал в семье Деко разразился только поздним вечером, когда до Леруа донеслись истеричные вопли Агнесс. Он даже не сразу узнал голос этой всегда чопорной богомолки.
- Подхалимка! Подлиза! Втируша! – честила она бессловесную Вероник. – Это я старшая! Я должна была! Я! Я!
Клодина, вместо того, чтобы успокоить свою старшую, присоединилась к обвинениям, а когда на звуки ссоры пришла Орелин, пламя скандала и вовсе взвилось до небес. У Агнесс от одного ее вида случился натуральный припадок, с катаньем по полу, смехом и ревом, который прекратила только прибежавшая с кухни Эжени: она выжала ей за шиворот большую посудную губку, пропитанную холодной водой.
… - теперь в доме не будет ни одного приятного лица, - снова вздохнул Бернар и спешно добавил:
- Но я рад. Конечно, девочке там будет лучше.
Леруа молча кивнул в ответ и покосился на бутыль бордо, стоящую у ножки скамейки. За неделю дежурств Бернар не сделал из нее ни глотка, но неизменно приносил с собой.
Он честно выдерживал такой режим дней десять, но Леруа видел, как тяжело дается ему ночное бодрствование; а днем Бернару нужно было работать с новыми родственниками, и делать это с ясной головой.
Поэтому, когда Деко в третий раз засвистел носом и привалился к плечу инспектора, Леруа мягко, но решительно отправил его спать. Бернар не сразу, но все же поддался на уговоры и, пошатываясь, направился в барак.
Леруа остался в одиночестве и вскоре сам почувствовал, как веки наливаются свинцом… Тревога за жизнь Орелин, которая поначалу не давала ему уснуть без малейших усилий с его стороны, за эти дни слегка отступила и притихла, а вот усталость никуда не исчезла.
Даже страх перед очередным кошмаром, в котором он снова станет безмозглой и бездумной деталью механизма, не помогал бороться со сном…
Тело обмякло, а голова, наоборот, налилась свинцовой тяжестью. Жара превратила кровь в кисель, вяло текущий по венам. Глаза Леруа уже заволакивал сонный туман, когда он вдруг услышал тихий стук – словно кто-то, стараясь действовать незаметно, осторожно прикрыл дверь.
Леруа встрепенулся и яростно протер глаза, пытаясь прогнать сонную одурь. Поэтому сперва он увидел сразу три белые фигуры, которые направлялись к нему.
А когда инспектор навел резкость, Орелин уже села рядом с ним на скамейку.
- Почему вы не спите? – спросил Леруаохрипшим от долгого молчания голосом.
- Хотела с вами поговорить, - хмуро ответила Орелин.
- Со мной? – Леруа на мгновение растерялся.
- Да. Я заметила, что днем вы почти не пьете. Наверстываете упущенное ночью? Тогда зачем вы взяли в компаньоны моего отца?
Орелин выпаливала свои вопросы один за другим, вздернув подбородок, но в ночном мраке инспектор различал только смутно белеющий овал лица в тяжелой золотой раме волос.
- Вы ведь видите, не можете не видеть, что и так пьет слишком много. И что за нелепость эти ваши дежурства как предлог!
Леруа молча наклонился, взял глухо булькнувшую внутри бутыль и молча протянул ее девушке. Та вначале растеряно отшатнулась, но затем ее рот удивленно округлился, и она осторожно провела пальцем по сургучной пробке.
- Но… она запечатана…
- И это одна и та же бутыль.
- Простите?
- Ваш отец просто берет ее с собой. Он не сделал здесь ни единого глотка.
- Правда? Но…это же чудесно! – зазвенели серебряные колокольчики. – А я думала…Я прошу у вас прощения, мэтр Леруа!
- Не стоит.
- Я набросилась на вас с обвинениями… -Орелин несколько раз открыла и закрыла веер, который во время разговора судорожно сжимала в руках. Леруа отвел от нее взгляд.
- Знаете, я и в самом деле оставила его тогда в доме у Марка специально, - вдруг задумчиво произнесла Орелин.
Леруа выжидательно смотрел на нее.
- Я увидела, как смотрит на него Агнесс, и поняла, что как только мы придем домой, она потребует его себе или сломает, - тихо призналась Орелин. – И я захотела оставить его…единственную мамину вещь…в этом доме, где было так чудесно, так спокойно и красиво… не знаю, понимаете ли вы… пусть бы его и выбросили, но не на моих глазах, а если бы он кому-то понравился, я была бы только рада…
- А вышло так, что на следующее утро Марк вернул его мне, - нежно произнесла Орелин и вздохнула. – И мне Агнесс не жаль, ни капельки. Пусть остается… она это заслужила.
- Простите? – недоумевающее переспросил Леруа, видя даже в темноте, что губы Орелин растянулись в широкой улыбке, похожей на оскал разозленной кошки.
– Простите, от волнения всегда становлюсь излишне болтливой, а ведь вам это совершенно неинтересно…
Девушка одним плавным движением встала со скамейки.
- Я пойду, иначе Марк проснется и забеспокоится. И вы идите спать, прошу вас. Со мной ничего не случится!
Леруа вежливо кивнул, глядя, как тонкая фигурка исчезает в полутьме дома, - и не сводил с двери глаз до самого рассвета.
***
Восьмой час вечера. Уже кончились шарады и веселые развлечения – даже простыню сняли с веревки, силуэты на ней больше не служат загадками.
Но скамейка, на которой обычно сидел отгадчик, никуда не делась. Зачем тащить её из дальнего конца барака? Завтра снова развлекаться. И рядом с Леруа сегодня сидела Лилиан Гилен. Она медленно делала стежок за стежком на пяльцах и рассказывала о собственном семействе, хотя больше это напоминало историю её неудач…
До инспектора её слова доносились как сквозь вату - так шумела голова после дневных злоключений. И была еще странная пустота от отсутствия Справедливости. Будто нет в руке привычной сабли.
- Молодость? В семье и так знают, как прошла моя молодость. Особенно те, кто постарше. В обоих моих семьях.
Леруа прикрыл глаза ладонью.
- Вы помните Революцию, парижский гость?
- Я был еще мальчишкой, - отвечал он чисто механически. - Директорию помню куда как лучше.
- А я – мечтательной девчонкой, которая начиталась глупых брошюрок. Вокруг все будто сошли с ума, а я решила, что должна перещеголять их всех. Я убежала в Париж с несколькими ливрами в кармане, золотым кольцом моей матери и столовым ножом, который я взяла «на всякий случай». Мне казалось, что встречные мужчины должны непременно снимать передо мной шляпу.
- Вам не занимать храбрости.
- Это была глупость, мсье, чистой воды глупость, и сама я была глупей гусыни. Наивная девчушка. Я прибыла туда в мессидоре, сразу после смерти Марата.
- Вы искали своего принца?
- Нет, в те годы быть принцем – совершенно вышло из моды. На них повсюду висели карикатуры, помню все эти бесконечные пародии на парики и камзолы. И казни. Я поселилась в предместье Сент-Антуан.
Вряд ли Леруа можно было удивить сильнее.
- Меня, конечно, ограбили бы, зарезали или ещё хуже, но мой тамошний принц – был санкюлотом. Жак, совсем еще молодой паренек, мой ровесник. Дал мне пистолет, хотя я так и не научилась из него толком стрелять.
- Бабушка Лилиан, ты что, стреляла из пистолета? – Жанин, девчушка, дочь Фелиции, явно услышала эту историю в первый раз. В ее ушах блестели и трепетали золотые птички, назойливо бросаясь в глаза Леруа. Думать не хотелось – только сосредоточиться на блеске крошечных крыльев…Лилиан раздавала свои украшения с безмятежной щедростью. «А кого мне еще радовать, как не свою семью?» возражать ей было трудно, и Фелиция, которая пришла поспорить с ней о слишком дорогих подарках, сама получила серебряный браслет с жемчужинами в стилизованных морских волнах.
- Чудом было не то, что я стреляла, а то, что не забеременела от Жака, так-то вот, - усмехнувшись, ответила Лилиан.
Жанин вспыхнула, потупилась и отошла вглубь, за простыни.
Лилиан тоже будто бы смутилась и провела пальцами по вышитому цветку и вполголоса пояснила.
- Я совершенно тогда не думала, что навсегда останусь без детей. Важным казался новый поворот, какие-то казни, расстрелы. Я обожала махать флагом и ещё я пела, какой у меня в те годы был голос, вы бы слышали, мсье. Толпы выходили из предместья – раз за разом, как волны. Мы шли в богатые секции, и нас боялись. Это отвратительное чувство – удовольствие от террора - и всю его мерзость понимаешь уже после. А тогда на бывшей Тронной площади снова падал нож гильотины, и я била в ладоши.
Её глаза смотрели вниз, но в звуках её голоса Леруа слышалось прежнее восхищение.
- Помнится, Сент-Антуан перевернули вверх дном.
- Да, когда уже и Робеспьеру голову отрубили, и Кутону – дошла очередь до нас. Но мы просто не знали что делать – выходили к конвенту, стояли, расходились. Я не очень умна, мсье, не возражайте, это мне потом многие говорили, привыкла уже, я больше сердцу верю, путь оно и обманывает. Тогда не обмануло. Потом в предместье окружила армия, навели пушки, сказали, что перебьют всех. Внутрь зашла полиция. Так я и овдовела.
Лилиан вздохнула, поправила седые букли.
- Потом… Обычно говорят, что «помутился разум». Я почти ничего не помню из того, что было позднее, но хорошо, что при мне были письма из Нанта, от Маргариты. Их нашли, и какой-то торговец рыбой взял меня на телегу, привез сюда. Надеялся заработать.
Леруа понял, отчего эта вполне разумная женщина так охотно сутулится и опускает глаза, так привычно называет себя глупой…
- Когда я понемногу пришла в себя, то уже знала, что самое важное на свете – это семья. Политики вас обманут, деньги проскользнут между пальцами, лучшие друзья могут предать, но своя семья – будто якорь. Нельзя без неё.
Она на секунду закрыла глаза, будто заснула.
- Остаток молодости… Небольшой садик и вышивка. Еще за прислугой начала смотреть, но у меня не очень получалось – настоящая-то экономка должна сквозь землю видеть, если кто чашку унесет или там щипцы для сахара, вмиг виновного находить. Но потом мне дали на воспитание маленького Марка. Анна-Софи недужила, еще у неё была свара с Эжени, словом, они не могли решить, кто должен возиться с карапузом. И он достался мне. Это были несколько лучших лет, когда я все понимала в жизни. Вот чашка – помыть надо. Вот камзольчик – заштопать надо. И буквы напомнить, и показать, как перышко держать правильно. Лучше этого ничего быть не может.
Леруа видел, что Лилиан Гилен не врет, ни капельки не лукавит. Но если сейчас попытаться сыграть на ее откровенности, выспросить какие-то тайны семейства, Справедливость обернется уже против него самого.
- А потом один из партнеров нашего дома, из Венесуэлы, который почти каждый год бывал в гостях по две недели, а то и по месяцу, сделал мне предложение. Мсье Эллой Бланко.
- Вы полны сюрпризов…
- Нет, мсье Леруа. Для меня это был поворот судьбы, которого я даже не очень просила. Эллой не влюбился в меня, ни капельки, он мне потом сам сказал. Ему не нужна была жена или домоправительница. Он разглядел во мне другое - доброту.
- Простите?
- У него громадное поместье, из тех, что принято называть латифундиями. Тысячные стада, десятки слуг. Конечно, он состоял сразу в нескольких неофициальных браках. И дети были. Как сейчас помню – пять флигелей, и в каждом своя хозяйка. Мирить красавиц мог только сам Эллой, а вот детей надо было воспитывать. Никакая гувернантка с этим бы не справилась, каждый из мальчишек уже видел себя наследником латифундии или, на худой конец, важным чиновником. Матери их в этом поддерживали. Чтобы они учились - нужен был кто-то важнее их. А где-то за год до нашей свадьбы у Эллоя умерла матушка. Все говорили мне, что это была святая женщина, и если бы не она, дети вырастали совершеннейшими дикарями.
Лилиан вдруг прикрыла лицо рукавом платья.
- Анна-Софи, никогда ей не прощу. «Мальчик растет, а ты ничего не понимаешь в жизни». Сама-то была едва старше меня в те парижские годы, но ведь замужем за Винсентом. Словом, она устроила этот брак, она в те недели будто туман навела. Мне хотелось увидеть мир, и лестно было стать хозяйкой дома, но уже на корабле я поняла, что Марк мне как сын. Плакала неделю, а Эллой не хотел понимать, отчего.
Леруа вежливо молчал. Старая месть не имела касательства к делу, в противном случае белокурую и голубоглазую Анну-Софию успели бы похоронить.
- Там, в Америке, я стала «королевой-матерью» просто потому, что была старшей из жен. Наверное, мне удалось стать похожей на достопочтенную матушку Эллоя. Я очень старалась. В прошлом году овдовела второй раз. Вернулась, а Марк уже взрослый. Жизнь почти кончилась, как-то всё очень быстро промелькнуло. Теперь вот надеюсь дождаться его внуков, он меня помнит, и не откажет своей тетушке в маленькой просьбе. Хочу крестной побывать на старости лет.
***
Самолично штопать сюртук - верх глупости для столичного инспектора. Можно за несколько монет нанять кого-то из детей постарше. Можно отнести в вещь в женский барак, поговорить, зашьют в лучшем виде - Фелиция Гилен с радостью поможет, и ещё улыбнется.
Но в карантине надо занимать не только голову статьями, которые, как понимал Леруа, постепенно превращались в главы будущей книги, но и руки - любым делом, потому что такое несложное занятие становится отдыхом. После очередного кошмара Леруа проснулся в поту, ломило ноги, и он выбрался навстречу рассвету.
Прошло уже больше половины срока их заключения, и все изрядно обленились, с первыми лучами солнца вставать никто не хотел.
Нельзя сказать, чтобы эта расслабленность радовала Леруа. В блокноте были уже до дыр просмотренные семейные древа. Кто-кому-что-зачем должен, кто-кого-когда-напрасно обидел. Жены и мужья, золовки и свекры. Леруа имел дело с десятками семейств буржуа, и мог с чистой совестью сказать - вокруг него вполне обыкновенные люди. Такие же, как в Париже или Марселе. Разве что семьи чуть более дружны и спаяны, чем бывает в столице, но и претензий друг к другу с головой хватает.
Почти каждый в семьях имел что-то против брака. Грандиозные планы, страх за своё положение, зависть - да не суть важно. В любых больших семьях такие чувства клубятся по темным углам.
Но когда они прорываются - запах гноя очень хорошо слышен. Зловоние несправедливости.
Разумеется, его можно прикрыть, заглушить, будто духами. Тут и надежда, и почти настоящая вера в собственную правоту, и жажда денег.
Но та сила, что патронирует Леруа - не умеет отступать или закрывать глаза. Она тревожит его снова и снова, будто собака, дергающая за поводок - хоть порой и тяжело понять, не сам ли он на таком поводке. Пока он сам не поймет, где корень зла, не вырвет его.
А здесь и сейчас - полная тишина.
И если первый труп, который собрал здесь оба семейства – мог быть случайностью, ударом болезни, то уж со вторым сомнений не оставалось.
И - молчание.
У Справедливости кончился завод? Или она замерла в нерешительности?
Стежок, еще стежок. Критический взгляд.
Леруа порой задавался вопросом, кто она? Что за спор был тогда в часовне над умирающим человеком? Кто-то из ангелов решил сделать мир чуточку лучше? Очень возможно. Только Леруа не слишком доверял тогдашним своим видениям - много чего может привидеться и здоровому человеку, а уж больному… Если и помогал ему ангел, то какой-то уж слишком ветхозаветный. Безжалостный в своей справедливости.
Человечным приходилось быть уже инспектору.
Но и дьявол вполне подходил для роли его невидимого патрона. Нетерпеливый и загребущий, которому хотелось побыстрее получить в свое распоряжение души грешников. Он подталкивал их к могиле, к безысходности. И давал слишком мало надежды…
Еще могло так статься - хоть Леруа думал так скорее для добросовестности, для чистоты эксперимента - что какой-то древний, еще языческий дух, пытается вот так длить своё существование.
Но для скептика-инспектора, которому порой и Справедливость не очень хотелось верить, какие-то божки древних греков казались совершеннейшей карикатурой. Он вспомнил один взволнованный монолог: инспектора убеждали, как ему повезло… Леруа печально улыбнулся. Нет, он еще не пришел к такому взгляду на вещи, хотя прошло столько времени…
Еще стежок. Узел. Пожалуй, так будет смотреться…
Леруа встал, надел сюртук, попытался рассмотреть себя в крошечном зеркале, что теперь висело рядом с входом. Нет, он все-таки обносился. И сорочка смотрится откровенно грязной, и панталоны извозились на коленях.
Все-таки согласиться на немудрящие ухаживания Фелиции?
Леруа горько усмехнулся сам себе. Не стоит ему сравнивать Фелицию со счастливой новобрачной, а удержаться не получается.
По коридору разносился дружный храп. Инспектору надоело слушать - и он решил пройтись, размять ноги. Деяток кругов по острову - то, что нужно.
Проходя мимо часовни с полуоткрытой дверью, Леруа услышал какою-то возню и остановился. Крысы, летучие мыши? Нет, слишком громко… Леруа пожал плечами и направился дальше.
- Нет, нет, отойди, прекрати… - тихий голос, почти шепот, переполненный отчаянием. – Пожалуйста, ну пожалуйста!
Послышалось сдавленное рыдание.
Леруа без лишних церемоний распахнул дверь.
Агнесс Деко отчаянно отбивалась от Клода, пытаясь вырваться и убежать. Перекинув ее через спинку скамьи, он одной рукой вцепился ей в волосы, а второй задирал платье. Агнесс извивалась, в сияющих белизной нижних юбках дергались и брыкались тонкие ноги.
- Тихо, дура, чего ты испугалась? – тихо гудел Клод обиженным голосом, его затылок побагровел и сочился каплями пота. – Не дергайся!
Он был так увлечен, что даже не заметил, что у него появился зритель.
Инспектор оглянулся, и, схватив первый попавшийся предмет, с размаху огрел им Клода по затылку. Тот как-то странно, утробно взмыкнул и сполз на пол. Среди растрепанных светлых волос начал пробивать себе дорогу ручеек крови.
Агнесс вскочила, поправляя полуразорванное платье… и вдруг зашлась пронзительным, с привизгами и всхлипыванием, хохотом. Она смеялась, переводя взгляд с растерянного лица инспектора на распятие в его руках.
- Хаххаааа, ах гром господень….ахххр…
И когда Леруа уже подумал, что придется ему дать Агнесс пощечину, как она, судорожно хватанув ртом воздух, затихла и успокоилась сама.
- Никому не говорите, - потребовала она, глядя на него глазами с расширенными зрачками. – Если мама узнает…
Прежде чем Леруа успел принять решение, сзади раздалось недовольное ворчание Бернара.
- Ну что вы повадились утрами молиться? Да еще так громко…
Секунду спустя, заподозрив неладное, он оттолкнул Леруа и протиснулся в часовенку.
- Да что б вас!!
Анесс молча отшатнулась, уходя от рук отца. Бернар медленно сжал ладони в кулаки и вдруг с яростным хэканьем, как лесоруб, пнул по-прежнему лежащего на полу Клода. Удар был сильным.
Затем Бернар, как и его дочь меньше минуты назад, овладел собой. Дыхание снова стало ровным. Он перевел взгляд с молчаливого Леруа на Агнесс, затем на Клода, который решил пока не приходить в себя, и вдруг открыл рот и заорал:
- Клодииииина!
Леруа поразился, откуда в таком тщедушном тельце взялся такой голосище.
… Не прошло и четверти часа, как «семейный суд» был в полном сборе. Прямо перед той же часовней стоял полукруг взволнованных людей. На скамейках и табуретах, принесенных детьми, сидела только Лилиан. Имелся, правда, некоторый беспорядок в одежде, но это было не официальное событие, судья отсутствовал.
Пустые желудки собравшихся существенно понижали шансы обвиняемого, которого уже вытащили из часовни. Клод смотрел на всех тяжелым пьяным взглядом и мотал головой. Что-то понять в репликах, криках и шипении было очень тяжело. Леруа не имел ни малейшего желания брать на себя роль судьи и перечислять законы.
Агнесс Деко, сбиваясь, рассказала, что стала по утрам ходить в часовню, потому что это единственное время, когда во дворе тихо и она не спит, а Клод вот уже неделю стал ходить следом за ней. Вначале делал вид, что молится, а сегодня…
Леруа вспомнил, как она отшатывалась и поджимала губы при виде Клода, и внезапно засомневался, - вправду ли тот обратил внимание на свеженькую дочку своей любовницы только на острове? Не потому ли она впала в такую ярость при известии об уходе Вероник, что сама хотела оказаться в безопасности?
Они оба – Агнесс и Клод, - отводили взгляды от мадам Деко. Багроволицая Клодина дышала так глубоко и часто, что, казалось, платье на ней вот-вот разойдется по швам.
- Ты в монастырь уйдешь! - рявкнула она, - Ты будешь замаливаться свою глупость до конца жизни!! Ты мерзкая…
Она поперхнулась и в ярости сломала веер.
- Покрыть позор женитьбой? - Винсент Гилен высказал очевидную для всех мысль.
- Нет! - Агнесс выпрямилась, будто в ней распрямилась пружина. - Нет оснований! Не пойду!
Фредерик Гилен возвел глаза к небу.
- Монастырь! - Клодина отдышалась.
- А в Нанте снова есть добропорядочные монастыри? - как бы между прочим осведомился Леруа. В молодости, ещё будучи студентом Фримером, он хорошо запомнил женатого священника - тот всем рассказывал, как обрел свою любовь, бывшую монашенку, после десяти лет ожидания, когда разрушили монастырь святой Клары.
Бернар Деко одобрительно крякнул.
- Не позволю! - вопила Клодина.
Тут вмешались тетушки Марка, засмеялся кто-то из детей, завязалась перепалка, в которой ничего нельзя было разобрать. В итоге все свелось к странному фарсу, когда общее возмущение не могло найти подходящей формы. Галдеж, больше напоминавший птичьи базары, чем семейный суд, продолжался с четверть часа.
- Посидит отдельно, на хлебе и воде, - Бернар Деко снова говорил очень тихо. - Ничего не случилось.
- Теперь мы просто знаем, что это за ничтожество, - так же негромко поддержала его Анна-Софи Гилен. – А эту грязную историю, чтоб не липла к Агнесс, лучше оставить в карантине.
Так бывает, когда в криках и спорах мнение буквально двух человек, лишь бы они были заодно, вдруг начинает обретать вес - те, кто минуту назад кричал всякие глупости, соображают, что рядом сказаны умные слова. Задумывается о последствиях.
Когда шум чуть стих, вмешался Марк, который стоял в центре, под руку с Орелин.
- Дурака под замок. Что будет потом – пусть решают Деко.
И тетушки обоих семейств закивали, соглашаясь с ним.
Клодина Деко, не оглядываясь, ушла к себе. Инспектор не ожидал, что у нее хватит самообладания молчать, но она все-таки сдержалась… пока.
Лачуга, в которой должны были сидеть провинившиеся дети - их этим пугали, но ни одного еще не посадили - оказалась идеальным местом для заключения. Окон не было, а дверь просто заслонили тяжелой кроватью, поставленной на торец, и подперли камнями.
- Ну что, перед завтраком неплохо провести партию в шары? - Бернар Деко сделал вид, что ничего не произошло, и предложил Винсенту традиционное развлечение последних дней.
Тот странно дернул головой, но отказывать было невежливо.
Агнесс ушла к матери в барак. Леруа не хотел представлять себе, какое объяснение состоится между ними. И кого мать назначит виновным в этой истории.
***
Осталось два дня.
Это еще не последний день, когда все станут смотреть на ворота и, нервно постукивая каблуками и обгрызая ногти, спрашивать время у гордых обладателей часов. Не предпоследний день, когда к вечеру можно будет начинать понемногу укладывать вещи - а их скопилось уже очень много, ведь каждому в семействе Деко и Гилен хотелось жить почти как дома.
Нет.
Полноценный, без всяких скидок, день в карантине. Жаркий, сухой, длинный. Который надо провести в обычном «ничегониделанье». Все, кроме детей, страшно устали - подниматься, завтракать, потом ждать обеда, ужина, сна.
Были рассказаны все истории, родословные, шуточки, торговые планы, анекдоты, политические рассуждения. Думали даже развлекаться театром, но выступать в своих обычных сюртуках и платьях добропорядочным буржуа показалось неправильно, а шить костюмы - как-то не собрались.
Так что утром, еще до жары, мужчины играли в шары, к обеду брались за книги, потом спали, до вечера снова были шары (кто уставал, переходил к картам), а вечером, после ужина, наступало время рассказов и хвастовства.
Женщины готовили, шили, вязали, слушали рассказы героев и аккуратно советовали. Ещё были игры, но в последние дни тут особенно тщательно соблюдали приличия, избегая прикосновений.
Так что кучки людей сходились и расходились. Наверное, сверху это выглядело, как работа странного механизма, закономерности которой никак не удается понять с первого взгляда.
Не двигался только Клод у себя в «конуре», как прозвали его обиталище. Он мрачно смотрел на всех, пытаясь встретиться взглядом, но на него как раз не смотрели. И шуметь тоже не давали.
За завтраком Фелиция принесла Леруа несколько яблок - сберегла со вчера - тот поблагодарил и, как мог, тепло улыбнулся. Невысокая жизнерадостная толстушка была его полной противоположностью, но последние дни он все чаще задумывался - не продолжить ли знакомство с ней потом, когда придется просто заниматься делами инспекции?
На эти мысли эхом отозвалась давняя боль, слишком привычная, чтобы принимать ее всерьез. Но какой контраст между этими практичными, скормными надеждами и теми ослепительными мечтами…
Партию в шары вели две пары: Марк и дядюшка Винсент от семьи Гилен, и пожилой Бернар с мальчишкой Пьером - от Деко. Пьер был жутко горд, что его вязли в партию при обсуждении деловых вопросов, но взрослые попросили его не раскрывать рта.
Остальные сидели вокруг на стульях и скамейках.
- Шестнадцать работников только на лесопилке, - Марк аккуратно прокатил свой шар почти впритирку с крошечным красным шариком-кошонетом. - Вы берёте на себя выучку подмастерьев.
- Для отделки можно закупать шпон, - дядюшка Винсент слишком торопился выкладывать их основные козыри, - А как мальчишки подрастут через несколько лет, мы не то что в Лионе филиал откроем, мы и в Реймсе, и в Ле-Мане торговать будем.
- Дело хорошее, - Бернар вышиб своим шаром «щит», который Винсент поставил минуту назад. - Только кто закупит инструмент?
- А кто завезет красное дерево, мсье Бернар? - Марк смотрел, как Пьер бросает шар - довольно ловко.
Зрители не столько слушали деловой разговор – хотя кое-кто из тетушек слушал очень внимательно, - сколько смотрели за партией. Орелин стало скучно, и она ушла к себе.
Фелиция устроилась поблизости от Леруа, и шепотом начала рассказывать известные ей средства для борьбы с глазными воспалениями.
Инспектор держал на лице доброжелательную улыбку, это давалось ему легко, ведь он перепробовал почти все рецепты. Еще старался прислушиваться к разговору, надеясь вытащить из обрывков фраз хоть какую-то информацию, но его неудержимо клонило в сон, и он задремал под курлыканье Фелиции.
Леруа почти утратил надежду раскрыть убийство его неудачливого провожатого. И даже был готов посчитать все несчастным случаем. Справедливость упорно молчала, будто парнишка был сам во всем виноват, а зацепок инспектор найти не смог.
Оставалось только сквозь сон прислушиваться к рецептам мазей для растирания суставов да настоям от бессонницы – Фелиция решила, что он дремлет потому что слишком плохо высыпается ночью.
- В деревню? Вы хотите продавать нашим крестьянам скамейки? – откуда-то издалека хохотал Марк.
Шары катились по земле, с моря поддувал прохладный ветер и трепал белые полотнища вывешенных на просушку простыней. Тихий щебет Фелиции в кои-то веки не мешал думать, а звучащее в ее голосе внимание и забота были неподдельно приятны.
Казалось, что жизнь прекрасна.
- Давайте уступим площадку остальным, пусть Пьер…- Марк решил, что с будущее партнерство нуждается в цифрах, и пошел к себе, за блокнотом. - И не с руанцами, только не с ними.
Бернар и Винсент уселись в тени мужского барака, стали что-то прикидывать, высчитывая на пальцах - Винсент горячо доказывал, что все надо развозить в разобранном состоянии и «ласточкин хвост» не годится.
- Еще хорошо помогают лечебные грязи, и я слышала, их стали продавать даже в специальных горшках.
- Рядом с источником они куда как лучше, - пробормотал Леруа, вспоминая зиму третьего года.
Марк все не шел. Дядюшка Винсент даже немного обиделся - как же так, медовый месяц кончается, жена не должна отвлекать от дел. Засвистел.
Их домика новобрачных в ответ раздался то ли всхлип, то ли стон.
- Боже, им только поругаться сейчас не хватало, - Фелиция осуждающе подняла брови.
Стон стал криком, долгим, надрывным, переходящим в звериный вой. Леруа мгновенно стряхнул дрему, вскочил на ноги.
Секунду все не могли понять, в чем дело - кто и почему воет - и кинулись туда.
Первым, от входа, закричал Бернар.
Леруа увидел всё через мгновение.
Единственная потолочная балка – в домике больше ничего не заслоняло вид на крышу - обернулась виселицей.
Ноги Орелин не доставали буквально ладони до пола, руки сжимались на зеленой, нарядной шали, которая послужила удавкой, а от шали веревка, перекинутая через балку, шла вниз, к спинке деревянной кровати. Синюшно-красное лицо, ставшее маской ужаса, парализовало всех входящих страхом, как голова Медузы.
Остальные пытались протиснуться вовнутрь, увидеть, понять, что же тут произошло. Толкали в спину, кричали, суетились.
- Снимаем, чего стоите! - секундное замешательство рассеялось, Леруа выхватил из кармана складной нож и кинулся резать веревку.
Орелин поддержали, опустили на кровать, попытались «откачать» - моряки имели представление, как это делать - но все попытки вдохнуть в неё жизнь оказались неудачны. Орелин больше не было - осталось просто её тело.
Марк, который начал понемногу приходить в себя, плакал в изголовье кровати. Стало ясно, что кричал он, вернее, хрипел - ноги подкосились, и поначалу он рухнул у входа.
Леруа ощутил, как стальной обруч сдавливает ему голову - это была не справедливость, всего лишь сердце стучало и бешено разгоняло кровь по жилам.
Справедливость молчала.
Леруа решил, что сейчас бесполезно организовывать поиски и кого-либо допрашивать. Тихо отошел в сторону, попытался представить, что тут произошло несколько минут назад.
Это никак не могло быть самоубийством - под ногами Орелин ничего не было. Ей пришлось бы долго прыгать, чтобы попасть головой в петлю.
Шаль отыскалась на единственном столе - с приятной глазу вышивкой, легкая, шелковая. Узел развязался. Не было никаких вышитых личных значков. Зауряднейшая вещь, которую можно хранить где угодно - в свернутом виде она не больше детского кулачка. Пахнет корицей.
Балка - старая, насколько можно судить при взгляде снизу, пыльная - не имела свежих сколов или царапин.
Веревка уже была истоптана множеством ног.
Леруа понял, что теперь надо аккуратно убрать толпу из хижины.
- Эжени, - в общем гвалте было тяжело рассчитывать быть услышанным, потому он взял её за локоть. - Остальных надо выставить наружу, немедленно.
- Бернар!
Наверное, проще вытащить тесто из кадки, использую лишь ложку, чем выдавить наружу такую толпу. Но Эжени стала кричать «Душно!», Бернар «Все вон!», а Леруа «Расследование!».
В три минуты и несколько энергичных толчков - они выставили остальных за дверь.
Марк, как ни странно, встал и вышел со всеми.
- Сколько дней поисков, и напрасно, и все вот так страшно закончилось, инспектор, вы же лучший в Париже или на какой помойке вы там работаете - но должны быть лучшим, - Эжени задыхалась от скороговорки, ей не хватало воздуху, хладнокровие изменило этой рассудительной женщине, и Бернар, который чудом сохранял сухие глаза, обнял её за плечи.
Леруа начал осмотр.
- Синяки еще не проступили бы, но ссадин точно нет. Под ногтями чисто, - он вслух комментировал свои действия. - Волосы.
- Оставьте её волосы, любезнейший, ну вам-то какое дело до этих волос, - Эжени никак не могла успокоиться.
Изуродованная багрово-синим отеком голова Орелин лежала на пышных волосах, как на золотой подушке.
- Аккуратно, быстро. Ага, её ударили чем-то по затылку, видите, тут след.
Бернар подошел, неохотно глянул. Это не был след от чего-то острого, никаких порезов, но было ясно.
- Может, ударили тело, когда снимали второпях и укладывали на постель? И когда вообще это случилось, тело же еще не остыло.
- Кстати, о сроках, - инспектору пришлось сделать над собой усилие, он приоткрыл один глаз покойницы и сдавил его двумя пальцами. Зрачок под нажимом сузился, стал «кошачьим». - Прошло полчаса. Скажем четверть часа на общий крик и беспорядок. Выходит, все случилось за четверть часа до того, как её увидел Марк.
Инспектор вдруг осознал, что если он не прекратит, то Бернар кинется на него с кулаками и, очень возможно, попытается убить. Закрыл остекленевшие глаза с точками кровоизлияний и отступил на шаг от тела.
- Прочий осмотр бессмысленен. Будь тут борьба, она бы кричала.
Леруа перешел к веревке.
Длинный, с три полных человеческих роста, тонкий шелковый шнурок, кажется, связанный из нескольких, покороче. Будь он толще, его невозможно было бы спрятать. Но к чему его привязали? Металлическая кровать с двумя столбиками у изголовья, и оба должны были быть с латунными шариками, но одного шарика не хватало. Уцелевший столбик и стал каким-то подобием катушки - шнур был намотан на него.
- Эти витки. Посмотрите. Из тут больше дюжины, все очень аккуратно, - Леруа поднял голову, его глаза больше, чем когда-либо, напоминали запыленное стекло. - Непонятно.
В несколько движений он размотал шнур, под витками открылся узел.
- Вот ведь тварь, он медленно её душил… - Бернар тоже начинал закипать.
- Вначале она еще могла стоять на носках, - Леруа, отошел от кровати, нагнулся, провел ладонью по царапинам на полу под балкой.
- Удар по голове, легкий, потом сразу надо было душить шалью. Может быть, шаль уже была на Орелин. Если убивать ножом - кровь, можно испачкаться. Можно, конечно, перевертеть шаль, хоть с помощью ложки. Но тут явно работали напоказ. Потому заранее взят шнур.
- Шлюха, убью! - Бернар явно сделал свои выводы и уже назначил виновную.
Но прежде чем он бросился во двор - распахнулась дверь, вбежал Пьер с громадными от испуга глазами.
- Там, там убивают Марка!
- Чего!? - Леруа бросился наружу.
Доискиваться, кто убийца, сейчас было все равно, что чертить рейсфедером схему корабля, сидя в трясущейся карете. Истерика овладела всеми. Толпа уже минуту спустя после вмешательства Леруа и Бернара не могла сказать, отчего они все решили, что Марк виновен.
Должно быть оттого, что он молчал пару минут после входа в дом.
- Станьте на места!! - надрывался Леруа, - Где каждый стоял во время игры в петанк!!
- Бернар! Пьер! Фелиция, подойди сюда!
Очень неохотно, будто на прежних местах ох поджидал убийца, люди разошлись.
Леруа достал блокнот, набросал схему бараков, и потребовал, чтобы каждый крикнул, кого и где видел во время игры.
Это оказалось отвратительной идеей - пусть и единственно возможной.
Почти никто ничего не помнил и меньше всего - лицо соседа. Немедленно вспыхивали препирательства - кто кого видел или не видел. Клодина Деко чуть не выцарапала глаза Лилиан - та прокричала, что «мать семейства» была в отхожем месте. Винсент Гилен затеял собственную перекличку и каждую минуту кричал, что он тоже умный и во всем разберется. Агнесс рыдала, хотя вроде как её видела тётушка Стефания.
Клод Деко ржал из своей «конуры» - когда был крик, он вроде притих, но теперь сообразил, что ему ничего не грозит, и все почти забыли про его грубость в часовне - осталось только, чтоб выпустили.
Леруа шепотом ругался, и вычеркивал одно имя в списке за другим, но выходило, что всерьез он может считать невиновными разве что игроков и Фелицию. А остальные? Почти две дюжины человек и жуткая склока. Люди меньше всего обращают внимание на все привычное.
И если схему он кое-как дорисовал, то даже приблизиться к нормальному опросу свидетелей - не получилось. Подрались Фредерик и Винсент Гилен, причем из-за Анны-Софи. Фредерик не нашел времени лучше, чтобы публично обвинить двоюродного брата в прелюбодеянии со своей женой. Потом Клодина Деко стала требовать от Полины, чтобы та подтвердила, где была Вероник. И это тоже кончилось сварой, причем новоявленные родственницы чуть не вцепились друг другу в волосы.
Четверть часа спустя все рухнуло окончательно - каждый старался доказать всем, что он был на самом видном месте, выгородить «своих» и заодно свести счеты с «чужими». Леруа какое-то время пытался попросту запомнить ругань, но все было бесполезно. «Горячий след» оказался призраком.
А Справедливость не отзывалась, хотя инспектор едва удерживался от того, чтобы не закричать, как кричат, потеряв весь стыд и всю гордость, вслед уходящей женщине. …Пустота и тишина, которая еще недавно казалась обещанием счастья. Ну почему?... Будто она боялась показываться в этих стенах. Или не работала. Или здесь была не её юрисдикция.
Кто? Кто повесил Орелин? Мужчина который хотел помучить, пронаблюдать за агонией… Кто? Или женщина, у которой не хватало сил вздернуть девушку… вздернуть Орелин… быстро?
Леруа выругался - Фелиция удивленно подняла брови, и он виновато улыбнулся ей - решил, что этот «изолятор» пора заканчивать.
Начал выдергивать людей для разговора поодиночке. То есть не выдергивать, а подходить к самым спокойным, пытаться записать показания.
- Эжени? Давайте по порядку, и обеда сегодня все равно не будет, торопиться нам некуда.
- Я понимаю, - она тяжело вздохнула.
- Кого подозреваете?
- Не знаю. Вроде как всех видела или слышала. Лилиан возилась на кухне, Агнесс? Ох, нет, хватит… Я уже не могу думать, не могу вспоминать. Бедный Марк, но так даже к лучшему.
- ? - Леруа опешил.
- Теперь могу говорить открыто - я опасалась, что Орелин разорит нас. Эта её страсть к театру… Хотя тут дело не в деньгах, а в потерянном времени. Марку нужна была не такая романтичная натура.
- Но вы ни словом…
- Анна-Софи, все, даже, кажется, Полина, думают так же. Но это бы его выбор, понимаете? Я могла только пожелать ему счастья. Теперь главное, чтобы он пришел в себя, мы выберем ему пару, и все будет замечательно.
Она старалась забыть, что тут только что случилось, вычеркнуть из памяти.
- Мадам, - Леруа добавил твердости в голос, - если мы не разберемся, кто убил в карантине двух человек, то будет разбираться полиция. И времени у вас отнимет куда как больше. Считайте, что еще на два месяца угодили вот сюда.
Она встрепенулась, и Леруа мысленно хлопнул себя ладонью по лбу. Конечно, им тут всем смертельно надоело - ему тоже, но инспектор все-таки отделял себя от двух семейств буржуа - и угроза, что придется потерять еще месяц жизни, оказалась самой действенной.
- Полина, кажется, сидела у входа, что-то шила. Про Клодину Лилиан верно сказала. На дворе я видела Марка, Бернара, Пьера…
Леруа решил, что дело пошло, сейчас ему расскажут хоть что-то. Но его сухость и невозмутимость - подвели. То, что было железным аргументом в разговоре, вдруг стало обиднейшим недостатком. Со времени убийства прошел час, и общий крик сменился меланхолией. Стоило начать рыдать Фелиции, как за ней начала плакать Анна-Софи, Вероник Деко и скоро плач слился в общий хор. На мужскую половину карантина тоже было тяжело смотреть. Марк хотел вернуться к себе, проститься с Орелин. Но его не отпустили, боялись, что повесится. Говорить с инспектором ему тоже не дали, чтобы не растравлять душу. Бернар Деко прямо посреди осторожного разговора все-таки бросился с кулаками на инспектора, их едва разняли. Но Леруа, подхлестывало ощущение уходившего времени; пришлось забыть про хорошие манеры.
На него косились.
Клодина и Агнесс Деко были живым воплощением страха. Они сидели на кровати, в закутке, держались за руки, и смотрели на Леруа глазами побитой собаки. Смерть какого-то там аспиранта Робера не произвела на них никакого впечатления, они слишком отделяли себя от него. А вот Орелин - в первую очередь ведь подумают на них, они уже под подозрением.
Из-за этого выудить что-то правдивое из матери с дочерью совершенно не удалось. Они врали много и постоянно выгораживали друг друга. Младшая сестра - Вероник - сидела за занавеской и молчала. Леруа понимал, в присутствии матери она будет молчать и дальше, а выводить её во двор (и вообще приказывать хоть кому-то) у него не было власти.
Лилиан Гилен скрючилась на стуле, обхватила себя руками и все шептала, что очень устала. Стефания Деко, скромная приживалка, сидела рядом, сочувственно смотрела на неё, сама не находя себе места. Вдруг она вскочила и яростно пошептала инспектору в лицо:.
- Ну сколько можно? Тут всем тяжело, а у неё вообще голова и руки трясутся, а вы еще что-то выпытываете? Не найдете ведь никого, не выходит у вас. Оставьте!
Фелиция плакала у себя, отгородившись от мира навешенной простыней, и Леруа не стал её беспокоить.
Разговоры с детьми не дали ровным счетом ничего - длинное, скучное пребывание в карантине обернулось ну хоть какими-то действиями, и воображение немедленно подсказало им всевозможные ужасы.
Потому Леруа ходил от человека к человеку, просто стоял рядом, слушал несколько сбивчивых фраз, сочувственно кивал и шел дальше.
Он самым тщательным образом проверил «темницу» в которой сидел Клод Деко, на случай, если тот хитро расшатал доски, умудрился сделать подкоп или еще что. Нет, все было прочно.
Проверял, как мог, и происхождение шнура. Но в первые дни, когда привезли довольно много ткани, и женский барак оказался разгорожен занавесями - все эти отрезы ткани висели именно на шнурах. Завезли их тогда три или четыре корзины, самых разных, что по домам собрали. Понятно, что украсть один моток и держать… Женщине, понятно, проще было бы скрывать.
У Леруа настроение тоже было совсем не радостным и, смотря на себя со стороны, он не очень понимал, как еще держится. Если погибает такая женщина - а красотой Орелин невозможно было не восхищаться - и Справедливость молчит, как быть? Не «осиротел» ли он навсегда?
Часы тянулись медленно, вязко, будто стрелки продирались сквозь кисель, и только в сумерках, когда дети начали хныкать, Винсент Гилен заявил на весь двор
- Здесь кто-то собирается ужинать!?
Неохотно, с плачем и поминутными перерывами, женщины взялись за кухонные хлопоты.
До поминок нужно было еще дожить, но тем вечером они состоялись «ipso factum». Горе и страх были смешаны за столом. Изрядная доля недоумения. Отчаяния. Отвращения.
И подозрительности.
Как-то само собой получилось, что каждая из женщин готовило что-то одно, сама выставляла на стол блюдо и демонстративно пробовала первой свою стряпню. Предосторожности, конечно, были скорее показушные, если не сказать детские. Но всем очень хотелось дожить до того момента, как распахнутся ворота.
- Завтра надо повторить «расстановку», - тихо, но твердо заявил Леруа. - Даже если мы передеремся. Нам надо понять, кто где был, и кто кого видел.
- Вы говорите дело, мсье. Мы все выясним и решим этот вопрос по-семейному, но вы готовы потом молчать? - Фредерик Гилен неожиданно оскалился. - Придется ведь прикидываться, что все нормально, и убийца просто напоролся на ножик.
Мачеха покойницы сделал вид, что все это её совершенно не касается. Ни капельки.
- Я знаю многих людей, которые были готовы вешать убийц на деревьях, но из них мало кто мог найти виновного, - Леруа говорил сухо. - Если вы вашим замечательным матросским ножом перережете горло подозреваемому в припадке ярости, то потом всю жизнь гадать, был ли он убийцей или нет.
- Надо все сделать без глупостей, - поддержал инспектора Бернар Деко. Марк будто постарел на годы, но Бернар Деко постарел куда больше. Теперь этот старик хотел знать - кто? Даже месть ушла для него куда-то на задний план.
- Сегодня вряд ли у кого-то будет спокойный сон, но давайте хоть немного выспимся к завтрашнему дню.
Стефания Деко была права, никаких вечерних забав быть не могло, всех ожидала ночь, полная подозрений и страхов. Ну, почти всех - тетушка Лилиан уже задремала и Полина тормошила её.
Понятно, пришлось договориться о дежурствах - Фредерик немедленно назвал это «выставлением часовых» и вызвался быть первым, чтобы «поворочать мозгами». В пару ему назначили выпущенного из «заточения» Клода Деко. Пусть он дурак, сволочь и без пяти минут насильник, но точно не убийца.
Тихие разговоры в мужском бараке не умолкали и час и два после наступления полной темноты. Леруа прекрасно слышал, как договариваются между собой Фредерик и Винсент Гилены, как пыхтит, размышляя, Бернар Деко, как иногда стонет Марк.
Его задача - чтобы завтрашним утром эти договоренности потеряли силу. Чтобы люди разошлись именно по своим местам, чтобы взаимная подозрительность обернулась желание найти истину. Чтобы в криках и взаимных упреках люди хоть что-то делали.
Одолевала дрема.
Лица людей отчего-то превратились в скульптуры, в крошечные бюсты на шахматных фигурах, и вот парижский инспектор расставлял эти фигуры по двору и баракам, все пытаясь выиграть сам у себя партию, но не получалось - клетки постоянно меняли цвет, фигурки прятались, и выходило, что он постоянно играет черными. Он уже проиграл свой монокль с линзой из горного хрусталя, разбитый дилижанс, который украл на ближайшей станции, чтобы быстрее добраться до Парижа, но пока не жалел о проигрыше. Потому что хрусталь все равно был черным, а дилижанс был запряжен мертвыми лошадьми. И, конечно, самое важное, он уже проиграл. Случайная улыбка Орелин, пусть дежурная и ни к чему не обязывающая - её он никогда больше не увидит. Но от завтрашней шахматной партии, в которой белого ферзя придется расстреливать из мушкетов, мысли постоянно возвращались к шнуру. Зачем такой длинный, и для чего витки? Он походил на странную дорогу в неизвестность, на которой было слишком много напрасных поворотов. Постоянных, размеренных, необходимых поворотов. Один виток, потом второй, потом третий - но Орелин оставалась без сознания, медленно и мучительно пытаясь вздохнуть. А все было методично, размеренно - перед глазами явилась неведомая пряха, которая перематывает сегодняшнюю нить, и каждый новый виток ложиться ей на локоть и ладонь, как узор орнамента… Ну конечно. Это же ясно. Убийце явно не хватало сил и веса своего тела, чтобы вздернуть Орелин - на чашах латунных весов уже лежало тело красавицы и стояла полупрозрачная тень. Орелин перевешивала. Значит балка в «домике новобрачных» работала своего рода блоком. Удар по голове, шаль, шнур, перекинуть через балку - выбрать слабину, завязать на столбике кровати, так чтобы шарику удерживал петлю. Потом стоя, спиной навалиться на шнур, тело чуть поднимется, и двумя руками можно набросить первый виток. Шнур снова как струна - от балки до столбика. Снова навалиться, снова двумя руками набросить виток. Раз за разом поднимая тело, и готовя виселицу.
Почему так сложно?
Веса своего тела не хватило, чтобы перетянуть труп. Слабосильные руки. Выходит, женщина.
Инспектор проснулся, хватая ртом густой жаркий воздух.
Леруа постарался успокоиться. Додумался? Вот и хорошо. Кандидаток надо будет перебрать в уме с утра, на свежую голову. Полина, Агнесс, Клодина – ненависть, зависть, злоба… Нет, Клодина сильная женщина… Надо поспать или хотя бы вычистить из головы все лишние мысли.
Час шел за часом.
В полночь пришло время инспектора караулить вместе с Пьером. Парнишка после пары часов сна - а он не верил, что именно его придет убивать таинственный злодей - выглядел бодрым и даже хотел перекинуться в карты. Но Леруа осадил его.
Два стула, желтый круг света, приоткрытая дверь и тревога, разлитая вокруг.
Леруа думал, как будет жить дальше. После расследования.
Он вернется в Париж. И? Что потом? Пусть он сам верит в справедливость, но как все изменится в нем, как в человеке, если невидимая сила перестала давать ему указания? Перестанет толкать его на новые расследования? Перестанет давать подсказки?
Что тогда делать? Он пожилой человек с еще крепким здоровьем и без семьи. Настоящего капитала он себе не составил, рассчитывал, что будет работать, пока не свалится.
Провернуть пару комбинаций или просто закрыть глаза на чужое воровство, войдя в долю? Коллекционировать трубки? Уехать, купить дом на побережье? Написать книгу?
И тут Леруа ударили привычные ощущения - будто от гальванической батареи. Огнем продрало вдоль хребта, сжало виски, закололо пальцы.
Она вернулась. Здесь и сейчас, в пределах этих стен стряслось что-то…
Леруа дернулся, посмотрел на спящих. Не здесь.
- Ты слышишь!? - преувеличено громко спросил он Пьера, - там кто-то хрипит на женской половине.
- Чего?
- Господа, мне не с руки одному соваться на женскую половину! - Леруа поднялся.
- Да они бы уже визжали… - Винсент Гилен брюзжал, но тоже поднялся. Было видно, что каблуки придают ему так нужные два дюйма роста, а сейчас, в потемках, он вынужден был оставаться босым. - Пойдемте, посмотрим, как там Анна-Софи.
Зашевелился дядюшка Фредерик - и в женский барак уже постучались четверо.
- Что? В чем дело? - Полина Гилен, явно только что проснувшаяся, не понимала, в чем дело.
- Тут, это, - смутился Винсент Гилен, - Нашему бухгалтеру что-то послышалось, вроде как отсюда.
- Да? - она изо всех сил пыталась скрыть зевоту, но веера, чтобы заслониться, под рукой не было.
- Думаю, имеет смысл просто убедиться, что все живы-здоровы и я принесу свои извинения, - Леруа ловко протиснулся внутрь барака. - Дамы! Прошу прощения!!
И хоть его со всех сторон окружали занавеси, еле освещенные единственной лампой, послышался короткий стыдливый крик, впрочем, не очень громкий.
- Анна-Софи!! - Винсент Гилен, видя уверенность Леруа, решил, что действительно случилось что-то серьезное.
- Ну что такое?
Началась ночная перекличка - недовольные голоса, реплики, шуршания, попытки добудиться своих соседок.
И вдруг отчаянный, неподдельный, захлебывающийся визг.
На него бросились все. Отдергивая простыни, толкая локтями, стараясь не выпустить из рук лампы.
Стефания Деко лежала на своей кровати. Кто-то воткнул ей что-то острое в нос, но вышло не слишком аккуратно - наверное, оказалась порвана артерия, и подсыхающие брызги крови были по всему одеялу.
Визг продолжался - Полина Гилен всё не могла успокоиться, а ещё вокруг кричали, ругались, пытались давать друг другу успокоительные оплеухи.
- Света, больше света!! - Леруа тоже орал, но его все-таки послушались - Фелиция повернула вентиль на керосиновой лампе.
Он понял, как искать убийцу.
Несколько секунд горения высунутого фитиля, можно оглянуться…
Леруа с окаменевшим указал пальцем на сухую, чуть сгорбленную фигуру Лилиан Гилен.
Она, наверняка, надела фартук поверх пеньюара, когда подошла к своей соседке со спицей в руке. Но на плече, на чуть застиранной белой ткани, остались крошечные брызги крови.
Лилиан тоже окаменела, и несколько секунд окружающие не могли понять, в чем дело. Но вот всё сообразила Эжени, потом Агнесс закрыла себе ладонью рот от ужаса, Пьер, прибежавший только сейчас Фредерик. Удивление, непонимание - овладевали собравшимися. Ужас от смерти и совершеннейшая загадочность мотивов старушки порождали оцепенение.
- Позовите Марка, - её голос странным образом поменялся, обрел властность, будто она снова была «матерью семейства» на громадной латифундии.
Тот, разбуженный криками, уже подходил - в мужском бараке не оставалось сейчас ни одной живой души.
- Она тебе не пара, сынок, так будет лучше.
Доброта, она была сама доброта.
- Девчонка была нагловатая, взбалмошная, ты бы её не приручил, я видела. Чем дальше, тем больше воском становился, Марк, а в наше время так нельзя. Все бы деньги ты на неё растратил, семью забыл, дела забросил. Прости, что я вас познакомила, но я ведь ее в последний раз еще малышкой видела, кто ж знал… Прости, что так вот пришлось, что я до свадьбы не решилась, но раз уж привел на сюда всевышний, раз собрал, значит…
- Ах ты тварь!! - Клодина Деко, ощутив невиданное облегчение, прыгнула вперед, и как тигрица бьет лапой, ударила скрюченными пальцами по лицу тетушки Лилиан.
- Она богохульствует! - заверещала Агнесс, поддерживая мамашу.
Старушку начали вульгарно бить и, вполне возможно, убивать.
Леруа кинулся в свалку. Убийца, кем бы она ни была, должна предстать перед судом. Пришлось долго орать про самосуд и последствия. Снова пугать карантином, тюрьмой. Получить несколько тумаков.
Но избитая Лилиан Гилен осталась лежать на полу - еще живая.
- В «конуру», а сам буду стеречь!
- Её надо убить, задушить!! - вопила Клодина Деко, - Во чтобы то ни стало убить!! Она исчадье! Клод, ну не стой же!
- Нет! - так же громко заорал Фредерик Гилен, а за ним начал кричать Марк. - По закону! Повесить, но по закону!
- Здесь и повесим! - Бернар Деко не хотел отпускать убийцу дочери.
- Снаружи повесят!! - орал инспектор.
Понимая, что здесь, рядом с телом жертвы, он ничего не сделает, схватил старушку за плечо и потащил, почти поволок, в «конуру».
До драки не дошло просто чудом.
Кажется, семейство Деко, лишь сейчас осознало, что было потеряно со смертью Орелин. Новые связи, деньги, новое дело. И остервеневшая мачеха, которая ещё три месяца назад готова была швыряться в Орелин обувной щеткой, теперь, срывая голос, требовала возмездия.
У Марка Гилена разбилось сердце. Две женщины, которых он любил - одну как мать, другую как жену - вдруг оказались вычеркнуты из жизни. И пусть одна из них удушила другую, вешать старушку, которая научила его читать и считать - он не мог.
Фелиция дрожащими руками вынимала из ушей дочери серьги, золотые птички спорхнули на пол, да так там и остались.
Не прошло и получаса, как мужской и женский барак стали прошлым.
Теперь в каждом - помещалась одна семья.
Леруа, заваливший вход в «конуру», усевшийся прямо на землю - придется сторожить еще сутки - с удивлением смотрел, как люди передвигают перины.
Интересно, что думали об этой ночной суете полицейские за воротами…
Глава 3
Часть третья
Стадия рубцевания
Предпоследний день.
Утро началось с продолжения ночной размолвки между семействами - шел «переезд и раздел имущества». Вдруг выяснилось, что за прошедшие недели совершенно перепутались владельцы множества вещей. Ложки, простыни, узелки с зернами кофе, книги, тапочки и ночные горшки - все стало предметом ожесточенных споров и язвительных доказательств. Семья Гилен, как более состоятельная осталась в женском бараке - там было просто больше вещей, а Деко пришло перейти в мужской, всё время возвращаясь за «оставленными» вещами.
Среди этого спектакля, больше подходившего для гравюры Жака Калло, с горбунами и демонами, к Леруа подошла Фелиция.
Растерянная, будто ночь отобрала у неё надежду.
- Мы, мы нашли её фартук, он был в крови, весь… И спицу тоже нашли, она её перепрятала в вещах Эжени.
- Значит, никаких сомнений не осталось.
- Я принесу тебе воды.
- Хорошо, Фелиция, только я попрошу - отопьешь в моем присутствии. Если не хочешь - не неси.
Черноволосая, круглолицая толстушка печально посмотрела на инспектора.
- Не веришь?
Леруа понял, что все его надежды на обоюдовыгодный семейный уют с этой женщиной теперь пошли прахом. Проклятая справедливость…
- Верю, но такой порядок. Надо будет напоить и её, а у ваших могут сдать нервы.
Фелиция кивнула и скоро вернулась с кувшином. Напоказ сделала несколько глотков и ушла.
- Мадам, вам придется выпить!
Лилиан Гилен с трудом удалось привести в чувство. Леруа не был медиком, но понимал, что она на свете не заживется.
- Где прятали яд?
- В ридикюле… - она отвечала, как марионетка.
- А шнур?
- Под вторым платьем, в сумке… - наверное, лишь инстинкт выживания заставлял эту старуху жадно пить воду.
- Еще что-то было?
- Да, ещё нож есть. Из вещей Клода стащила, ну когда его схватили, зашла на минуту в мужскую половину…
- Почему не ножом? - Леруа тоже действовал, как механизм. Как хронометр, который долго простаивал, но теперь вот его снова завели.
- Боялась у себя прятать. Я его зарыла, ну, в гравий, за мужским бараком. Поняла, что быстро не достану и в тот раз руки пришлось мыть. Не выходило чисто, нашли бы сразу.
- Зачем Стефанию?
- Она, - старушка чуть не заплакала, - она почти догадалась. Глупенькая, как и я после Парижа, зато глазастая и болтливая, такая любое скажет, чтобы подругу выгородить, и верить будет, но если чего увидит - и сама не простит, и растреплет всем.
- Что увидит?
- Мне очень тяжело было, тянуть за тот шнур. Суставы сразу заболели, кости ломило, я вилку с трудом поднимала. И ещё должны были показаться синяки, на запястьях и плечах, мне стало так страшно, это не передать, - она даже заплакала. - Жаль, что Марк вдовцом остался. Если бы я знала наверняка, что он эту певунью быстро забудет, я бы и детишек дождалась, без детишек…
Она снова заплакала, и Леруа выбрался из «конуры».
Что ж.
Вопрос о сути патронирующей его силы частично решился. Как бы ни прикидывалась она механизмом, но есть в ней что-то живое и чувствующее.
Старушка Лилиан - явное тому доказательство. Кто-то может не сомневаться в своей удаче, кто-то в происхождении, кто-то даже верит, что имеет право резать ближних своих. Но вот тень сомнения в справедливости присутствует почти у всех убийц.
А здесь сомнений не было вообще.
Она хотела своему воспитаннику только добра. Это её пожелание, разросшееся, гипертрофированное, заслонило всё. И коварство приготовлений, и боль умирающей.
Нет, не ненависть, не зависть, не злость, как он думал, глядя вчера на изуродованное лицо Орелин. Любовь – вот что превратило Лилиан Гилен-Бланко в безжалостное чудовище.
И во что тогда сможет превратить его Справедливость?
Леруа закрыл дверь в «конуру» всё той же кроватью, отошел за барак, поискал нож. Лилиан не соврала, в минуту откопать не получилось. Когда инспектор вернулся к обшарпанной «конуре», поблизости уже маячил Клод. Леруа напоказ воткнул нож в боковину кровати.
- Она созналась, показала, где искать.
Целую минуту Клод соображал, что могут значить слова, пока до него не дошло, что Орелин могли убить и ножом. Чьим ножом это могла сделать старушка… Он тихо вернулся к себе и не показывался до конца дня.
Инспектор же думал, за какие делать браться раньше, когда он вернется в столицу. Если не идет с семейной жизнью - можно ведь попробовать добиться повышения?
Леруа знал, что спать ему придется на крыше «конуры» - так будет надёжнее.
А сейчас во дворе выясняли, кто подпорол перину Клодины Деко.
***
Не слишком раннее утро. Солнце уже поднялось над горизонтом, но тени ещё длинные.
Ворота должны были открыться через четверть часа.
Все уже собрали свои вещи. Сумки, простыни, узлы с книгами, картами, кисетами табаку, бесконечными мотками пряжи и тьмой связанных за время карантина носков.
Сидеть в бараках уже всем было совершенно невмоготу, потому семьи подтянулись к воротам – Гилены и Деко, каждые со своей стороны. Настороженные взгляды, недовольное сопение, чуть слышная ругань.
Маялись, как грешные души у ворот Чистилища.
Настроение было совершенно кладбищенское. Случилось самое странное приключение в их жизни, всё могло закончиться хорошо, но не закончилось. И вот они входят на свободу, но будто с пустыми карманами.
Леруа тоже коснулось нетерпеливое ожидание свободы – будь ты хоть трижды уравновешенной личностью, смотреть на физиономии людей, каждого из которых напрасно подозревал в убийстве, тоже надоедает. Правда, он остался чуть позади.
Связанная по рукам и ногам Лилиан Бланко – лежала в тени, у самой стены. Она единственная из всех не торопилась за ворота, да и сейчас вряд ли была в сознании.
- Сколько сил… - Винсент Гилен вертел пуговицы на своем жилете. К вечеру их снова придется пришивать. Анна-Софи, посмотрела на него своим привычно равнодушным взглядом, так же равнодушно кивнула.
- Что это!? Почему платье в пыли!! – мадам Деко все-таки не выдержала, сорвалась, и теперь набирала в грудь побольше воздуха, чтобы сказать все, что думает, об аккуратности своей младшей дочери.
- Отставить! – Марк поднял обе руки, стал как будто выше ростом, - Слушайте меня!!
Пара шагов, и он стал точно посреди пустого пространства.
В его глазах появился блеск, мелкие черты лица осенила решительность, и казалось, что сейчас он готов совершить нечто необычайное.
- Я, Марк Гилен, здесь и сейчас, при всех свидетелях, прошу руки Вероник Деко. Вероник, ты слышишь меня? Мсье Бернар, у вас нет возражений?
В наступившей тишине произошло сразу несколько вещей.
Мадам Деко мгновенно, будто надела театральную маску, стала красной, и готова была сказать очень много о таком вот женихе, его родственниках и всём, несомненно проклятом, семействе Гилен.
Но тут Бернар Деко, каблуком своего ботинка, очень больно наступил ей на ногу. Прямо на туфельку из белого атласа, который стал серым за время карантина. И чтобы не завизжать, почтенная мать семейства укусила себя за кулак.
Но мало кто обратил внимание на маленький подвиг мсье Деко.
Все смотрели на Вероник.
Та, казалось, в пару мгновений, пережила превращение, не менее чудесное, чем её сестра. Как если бы розовый бутон, под лучами солнца, собранными мощной лупой, не сгорел, а в мгновение ока распустился, представ чудесным пышным цветком.
- Я… Я согласна.
- Браво! - воскликнул дядюшка Винсент.
- Браво! – Бернар Деко, увернувшись от руки жены, которая хотела схватить его за плечо, взял дочь, и подтолкнул её к жениху, - Через полгода!
- Да! Именно так. Отличная мысль, - все многочисленные тетушки в обоих семействах закудахтали, будто курицы на насестах, - Прилично будет устраивать свадьбу через полгода.
Почти все заулыбались, будто не плакали вчерашним вечером по красавице Орелин.
Только мадам Деко ощутила на виске как бы прикосновение холодной бритвы. Она повернулась – это был взгляд парижского инспектора, который стоял у самых ворот. Он весьма красноречиво кивнул в сторону Агнесс и провел пальцем по собственному горлу.
Покойников ещё нет, но подозреваемая уже есть.
Однако же Леруа выдал этот маленький жест лишь для подстраховки. За эти семьи можно было не беспокоиться. Сгори Нант до последнего дома, такие уцелеют.
И Марк, Марк Гилен. Его финт, которым он объединил семьи, вполне понятен и, где-то, даже необходим. Однако Леруа знал, что теперь он ненавидит этого человека.
- И платья почти все подходят, мы примеряли, - радостно щебетала Стефания Деко на ухо Эжени Гилен, а та кивала ей и уже готовилась составлять свадебное меню.
Понятно, самый серьезный разговор немедленно начался у Марка, Винсента и Бернара - все те слова, что сгоряча сказали позапрошлой ночью почтенные негоцианты, надо было немедленно затушевать, а сделки подтвердить и, может быть, уточнить.
- Будем считать это помолвкой, - Полина Гилен взяла за руку невесту, - ты в нашем доме теперь званая гостья, и все наше семейство...
Леруа присмотрелся: нет, в глазах Полины на этот раз не было ни ревности, ни зависти, только искренняя радость. Да, при такой жене ее влиянию на Марка ничто не угрожает…
Леруа отвернулся и вышел.
Прямо в только что открывшиеся ворота.
- Что здесь творится? – полицейский, снявший засов, был в полном недоумении. Обычно ему приходилось чуть не отскакивать от створки, а сейчас люди будто не торопились показываться наружу.
- Коловращение жизни.
Леруа знал, что в Нанте он пробудет ещё несколько недель. Но сталкиваться с кем-либо из Гиленов или Деко ему не хотелось.
Совсем.
И вернувшаяся в свое привычное обиталище Справедливость тут была ни при чем.
Часть 4 Ядовитые тела
Solus cum sola non cogitabuntur orare «Pater noster»
Мужчина с женщиной наедине не подумают читать «Отче наш»
1821 год, первое дело Леруа
Если бы Леруа захотел угадать, с какой просьбой мог прийти к нему домохозяин, мсье Муазеле, он бы, не долго думая, сказал: «консультация по финансовым вопросам». Тем более что это был бы не первый раз, когда мсье Муазеле просил его о подобных мелких одолжениях.
И ошибся бы, поскольку вопрос мсье Муазеле не имел никакого, ну, или почти никакого отношения к должности податного инспектора. Хотя его домохозяин, невысокий толстячок с пробивающейся лысиной и двойным подбородком чревоугодника,волновался так, словно речь шла о годах неуплаты налогов. Он начал с рассуждений о работе парижской полиции.
Леруа слушал его спокойно и внимательно, ожидая, когда он перейдет к сути дела, и это внимание приободрило мсье Муазеле.
- Полиция призвана защищать и оберегать, а кого могут защитить бывшие каторжники? - вздыхал лавочник. – Вы знаете, мсье Леруа, иногда полицейские покупают у меня табакерки с подписанием Хартии на крышке! И я знаю, зачем они это делают: чтобы показать себя либералами и вынудить собеседника откровенничать. Будут поддакивать и провоцировать, а следом донесут! А сейчас еще взяли моду говорить о смерти императора…
Они внимательно выслушивают, вынюхивают и наблюдают, но вместо того, чтобы искать виновных в обычных преступлениях, не политических… - тут Муазеле запнулся, изучая реакцию собеседника. – В общем, вместо того, чтобы искать виновных, они виновных назначают.
Муазеле осторожно взглянул на Леруа, но тот оставался внешне невозмутим, хотя ему все сильнее хотелось узнать, куда же клонит лавочник.
- И вот, когда честный человек оказывается в спорной ситуации, он просто не знает, что предпринять, - снова вздохнул Муазеле. – Одно дело, если это человек видит, как кто-то бьет свою жертву ножом и убегает. Это преступление, он обязан рассказать полиции, верно?
Леруа кивнул, чувствуя, что мсье Муазеле начинает подбираться к сути дела.
- А если этот человек и сам точно не уверен в том, что видел, если боится, что его рассказ привлечет ненужное внимание полиции?
- Тогда ему нужно посоветоваться с кем-то, не называя имен, - подсказал Леруа, в котором все жарче разгоралось пламя любопытства. – Возможно, их и не придется называть…
- Именно это я и подумал, мсье Леруа! И если бы мой племянник оказался в затруднительном положении, я бы посоветовался с кем-то вроде вас: сведущим в законах, умным, беспристрастным человеком…
Леруа поморщился от такой неприкрытой лести, и лавочник заторопился:
- Словом, мой племянник надзирает за работой могильщиков на восточном секторе кладбища Монпарнас и ведет там учет. Однажды к нему пришел господин с просьбой выделить ему участок для похорон в самом уединенном и отдаленном месте. В такой просьбе, как вы понимаете, нет ничего необычного, ведь участки там еще и самые дешевые. Племянник оформил ему этот участок, и буквально через три дня там состоялись похороны молодой незамужней девицы. Мой племянник подумал, что, возможно, господин женат и хочет спокойно навещать могилу возлюбленной, не сталкиваясь с родственниками в респектабельной части кладбища. Хотя похороны были быстрыми и по низшему разряду, а сама девица, как говорил племянник, была слишком…слишком потрепанной жизнью и своей работой, понимаете?
Но мало ли что случается… Сентиментальный клиент, - решил племянник и забыл об этом. У него работы много! Но где-то через неделю или две к нему пришли его люди и сказали, что могилу той девицы кто-то раскапывал. Вы знаете, мсье Леруа, город мертвых настолько огромен, что сторожа не успевают за всем следить, и расхитители могил проникают в склепы благородных семейств… Но что им было делать на могиле, простите меня, обыкновенной шлюшки?
Мой племянник побывал там и убедился, что могилу потревожили; но что он мог поделать? Велел сторожу быть особенно внимательным, когда он обходит этот участок, и все. А спустя три недели утром сторож рассказал ему совершенно дикую историю и показал шишку на голове.
Якобы он в полночь обходил участок и заметил свет над могилой, где была похоронена та девица. Он осторожно подошел поближе и увидел: могила разрыта, и свет идет именно оттуда. Сторож подумал, что это грабитель поставил фонарь на дно могилы, рядом с телом, но затем он увидел, как в край могилы вцепилась женская рука, а затем из могилы взлетело нечто черное, похожее на летучую мышь. Это черное взмахнуло рукой, вспыхнул ослепительный свет, сторож потерял сознание и пришел в себя, лежа головой на камне.
- Так, может, свет вспыхнул в момент соприкосновения головы с камнем? – предположил Леруа.
- Дело в том, что утром племянник сам отправился туда, и увидел, что могила наспех засыпана, а кусты там, где лежал сторож, чем-то опалены.
- А могилу вскрывали заново?
- Ох, мсье Леруа… Вы ведь знаете, что для вскрытия нужен нотарус, судебный исполнитель и врач…
- И вы хотите, чтобы я раскопал ее лично? – хмыкнул Леруа.
- Нет-нет, мэтр Леруа, что вы! Дело в том, что эта история еще не закончена… В общем, племянник ничего не рассказал полиции, но рассказал об этой загадочной истории своим коллегам. Грешил на врачей, которые тела покупают для практики.
И вот, оказалось, что нечто подобное произошло еще на одном кладбище. Правда, там не было никакой дьявольщины, просто коллега племянника запомнил такого же сентиментального клиента, который достойно похоронил беззубую потасканную шлюху, и тоже настаивал на месте уединенном и отдаленном.
- Очень интересно…
- Да, мсье Леруа, история совершенно загадочная! И мой племянник сейчас пребывает в абсолютной растерянности. Что он может предпринять? Но…
- Где именно работает ваш племянник и как его зовут? – перебил Муазеле инспектор. – Передайте ему, что я сам хочу навестить ту могилу.
Муазеле снова вздохнул, но этот раз от облегчения, а Леруа мучительно прислушался к себе: было или нет? Что это за чувство: или принадлежащее только ему любопытство, или та сила, которой поневоле принадлежит он?
***
На кладбище Леруа поначалу решил ограничиться простым осмотром.
На могиле для порядка восстановили дешевенькое деревянное надгробье, утоптали вокруг землю. Трава прорасти не успела.
- Глубоко ли гроб?
- Половина туаза, если вы в могилку станете, вам по пояс придется.
- Стало быть, покойница была девицей легкого поведения?
- Как есть шлюха, мсье. Вот, я вам имя ее выписал и дату смерти, - племянник Муазеле явно был человек невеликого ума, зато прилежный и аккуратный. Там где хватало сил и денег, могильщики под его началом исправно подравнивали дорожки, чистили надгробья. Престижные участки кладбища издалека были похожи на зеленое сукно, по которому кто-то аккуратно расставил белые шкатулки склепов и провел линии дорожек.
- До того случая осквернения кто-то оставлял записки, может быть, вещи на могиле?
- Нет, мсье. Тот самый случай, когда могиле не рыдают. Чтобы кто-то приходил, молился, цветы приносил – ничего такого. Пришли не за этим… Не за сочувствием.
Правильное слово смотритель кладбища не подобрал, ну это и не было важно. За разговором они вернулись обратно к аккуратной сторожке.
- «Привидение» оставило какие-то следы? Ну, кроме опаленных кустов?
- Мы нашли кое-что, но и сами не поняли, связано оно с осквернителем или нет, Муазеле-младший покопался в ящике колченогой конторки и вытащил странную деревянную конструкцию.
Это была как бы маленькая полочка с ручкой, причем полочка была с крышкой, а в ручке был крючок. Миниатюрная хлебница, крышку с которой можно было поднимать движением пальца. Леруа сунул свой нос под крышку.
Химический запах и копоть вполне ясно намекали, что там зажигали огонь.
Леруа бесцельно открыл и уронил крышку этого хлипкого сооружения. В голову пришли какие-то совершенно детские, мальчишеские образы – посадить внутрь лягушку или чертика на пружине со страшной ухмыляющейся рожей. Поднести к лицу и дернуть за крючок, чтобы крышка открылась.
- Чудная штуковина, на фонарь не похоже, да и сгорит тут все, - напомнил о себе Муазеле.
- Насчет волшебной вспышки света можете не беспокоиться, - Леруа покрутил в руках «фонарь». – Здесь она и вспыхнула. Наверное, подобранный состав пороха, крышка чтобы не отсырел и не рассыпался. Или магний. Хорошая придумка, чтобы ослепить, не причиняя вреда, и сбежать.
- Так он же взорвется. Порох, это самое, он руку оторвать может.
- Так – не взорвался бы, - инспектор недовольно покосился на смотрителя. - А еще следы были?
- А чего следы, - Муазеле-младший посмотрел вбок. - Кто ж утром про следы будет толковать, если ночью от страха на карачках ползал? Когда на место пришел, уже все засыпано было, там не до следов. Да мало я в этом деле понимаю, в сыскном.
- Я тоже немного, - ободряюще улыбнулся Леруа, - Но теперь вы можете успокоить своих подчиненных, что это не вампир какой-нибудь, а обычный живой мерзавец.Почти наверняка он воровал тела на продажу, как вы сразу и предположили. Я попытаюсь его найти, а вы пока воздержитесь от сплетен.
- Понимаю, - буркнул Муазеле-младший.
Самозваному «сыщику» он не верил, и обиделся, что сам не разгадал простенький секрет вспышки.
Леруа уже ничем не мог подсластить пилюлю, и потому просто откланялся.
Следующий визит был в полицейский участок – при жизни девица должна была получить желтый билет, где указывалось место работы.
Увы, быстрого и притом деликатного разговора не получилось.
Против ожидания, полицейский участок оказался местом тихим, где несколько «клерков» разной степени дряхлости терпеливо переводили бумагу. Людей в мундирах было мало. Клерки отмалчивались. Полицейским явно было не до случайного посетителя, если он не кричал «Убийство!» или «Грабёж!»
После четверти часа попыток выяснить, к кому можно и нужно ли вообще обращаться по такому поводу, Леруа добрался со своим вопросом к подпрефекту – начальствующему в здешнем участке - кряжистому, быстрому в движениях мэтру Пилуа.
- Вы родственник покойных, мсье?
- Я поверенный мсье Муазеле, который опасается, что смерти причинят убыток его делам.
- Каким образом?
- Смерть вообще вредит торговле, - с нарочитым безразличием пожал плечами Леруа.
- Его грабили в последние недели? – спросил подпрефект.
- Кого? – растерялся Леруа, не понимая, почему от него не требуют более точных и правдивых объяснений своего интереса к разрытой могиле.
- А чей вы поверенный? – фыркнул Пилуа. – Муазеле вашего. На его лавку не было налета? Банда из трех-четырех человек, не парижане, работают почти всегда по ночам.
- Нет.
- Поджигали лавку, угрожали убийством, избивали его родных?
- Мне об этом ничего не известно.
- Стол по желтым билетам – в том углу, - Пилуа мгновенно потерял интерес к посетителю, но все же отдал короткое распоряжение, и служащий молча взял листок с именем. Так же молча он просмотрел картотеку – она была тут же, умещалась в трех ящиках, - и, еле слышно скрипя пером, отдал инспектору бумагу с единственной надписью.
Улица Бур-л'Аббе, заведение мадам Урбен «У изящных курочек».
Время было еще дневное, так что можно было идти, не рассчитывая попасть в «карнавал».
Заведение располагалось в одном из тех трехэтажных домов, что спешно возвели после боев четырнадцатого года, когда артиллерия проредила архитектуру столицы. Широкая арка ворот, строение лишь с одной стороны участка – все говорило, что раньше вторую половину земли занимал сад, куда можно было попасть прямо с улицы, не заходя в дом.
Арка сохранилась, но теперь она стала парадным входом в кофейню. Забор исчез, зато появились окна, вывеска и безвкусное, отделанное красной плиткой крыльцо.
Леруа решил, что там должен жить официальный «владелец земли» – мужчинам, владельцам борделей, запрещалось там ночевать, а тут вроде как совсем другой дом, пусть и на одном участке.
Заведение чуть выше средней руки, - решил Леруа. Не ад улицы Монжоль, куда Леруа как-то зашел и вышел, потому что заметил на полу труп проститутки. Сидящие на лавках еще живые уродливые ведьмы даже не успели поднять на него глаза. Но и не мавританская вычурная роскошь того борделя возле собора святой Магдалины, где он вместе со студентом Уксусом отмечал свое поступление в университет.
Но разглядыванием явно не выяснить подробностей – требовался визит.
На мгновение Леруа замер, рассматривая посетителей кофейни. Видимо, обычно она заполнялась к вечеру, и в глубине за плетеным столиком просматривался единственный мужской силуэт и несколько женских. Мужчина явно чувствовал себя очень свободно: развалившись в легком креслице, он вытянул длинные ноги и лениво жестикулировал сигаретой. Видимо, он рассказывал девушкам что-то очень забавное, потому что до Леруа то и дело доносились звонкие смешки.
Скорее всего, это и был формальный хозяин борделя – собственник дома и земли, - супруг, а может, сын или племянник мадам. Леруа всмотрелся повнимательней, пытаясь различить черты его лица, но те расплывались перед его близорукими глазами. Инспектор засомневался: может, просто войти и поговорить с ним, избежав осмотра в борделе? Но все равно настоящая правительница здешнего заведения – это мадам, а супруг обычно низведен до уровня помощника. Во всяком случае, так было во всех борделях, которые прежде посещал Леруа; дело было не только в законе, не только в лицензии, выписанной на женское имя, но и в незаурядных качествах, которые требовались от «хозяйки»: энергия, здоровье, отсутствие склонности к алкоголизму, хороший послужной список в полиции, умение писать и вести расчеты, опыт торговли своим телом в прошлом…
Нет, говорить надо с женщиной, - окончательно решил Леруа и вздохнул.
Шагая к двери, инспектор ощущал странный гул, будто над головой кто-то подвешивал осиное гнездо – одна из давно знакомых ему выходок той силы, которая ломала и лепила Леруа на свой лад, ничуть не интересуясь его мнением.
За первой дверью был узкий надушенный коридор со стенами, обтянутыми розовым шелком, и в конце его, под аргандовой лампой, ждала женщина с не юным, но свежим лицом, одетая как приличная замужняя дама, и совершенно не походившая на вульгарную «курочку». У нее были светло-серые, очень холодные глаза, и такая же холодная улыбка ярких тонких губ; она могла бы считаться почти красавицей, если бы не кривоватый, некогда сломанный нос.
Псевдорадушное приветствие, обещание райских радостей, и наконец, самый неприятный момент визита, к которому Леруа постарался подготовить себя заранее.
- Я бы попросила вас, мсье, стать сюда, - она указала на световой круг.
Острый, игольчатый взгляд, который пробежал по глазам, рту, шее, задел уши.
- Будьте любезны…
- Секунду.
Дурацкая процедура – Леруа расстегнул пояс, спустил брюки и показал, чем богат, демонстрируя отсутствие шанкров на стратегически важных местах.
Пальцы в кружевных минетках были чистыми – это всегда успокаивало, когда перестарки-«привратиницы» в заведениях ощупывали и осматривали мужское достоинство. В некоторых борделях, припомнил Леруа, после осмотра следовало еще и обтирание салфетками, смоченными в ароматном цветочном настое, но здесь обошлись без подобных изысков. Интересно, насколько они рентабельны – сейчас таким местам очень сильно сбивают цены уличные девки…
- Вы здоровы, прошу в зал. Они еще не все собрались, но наш выбор… - она открывала дверь.
- Я не за этим. - Леруа застегнулся и вытащил из кармана блокнот. - Мне необходимо знать, когда вас покинули Люси Пелюш и Мари Бондуа.
Глаза «дамы» превратились в узкие щели, она подобралась и резким движением захлопнула дверь. Леруа понял, что перед ним не случайная «перестарка», которая еще держится при заведении, а младшая бандерша, которая отвечает за плавное течение жизни борделя, принимает, покупает и распоряжается в повседневных вопросах. Она точно должна быть в курсе всех здешних проблем и несчастий.
- Как вы поняли, я не хочу скандала, потому и не стал идти через черный ход. Но как поверенный в делах…
По счастью инспектору не пришлось до конца произносить сшитое на живую нитку обоснование.
- Сюда, - панель в левой стене оказалась еще одной дверью, довольно искусно замаскированной.
Там была крошечная комната, почти чулан, пропитанная запахом табака, с единственным окошком у самого потолка и табуретом, - видимо, пост вышибалы.Леруа заметил, царапины на полу и более светлый прямоугольник паркета – отсюда недавно вынесли диван. А глазок в панели был прорезан совсем недавно. Как правило, вышибала в таких заведениях не смотрит, - чтобы не смущать «благонамеренных» посетителей,- а слушает, стараясь уловить ноты скандала и грядущего рукоприкладства и вовремя явиться на помощь. Глазок ему не нужен.
Тут была полиция.
- Вы от Парана-Дюшатле или от мсье Пилуа? – резко спросила его младшая бандерша. – Ваш человек вышел на минуту.
- Не знаю ни первого, ни второго, - Леруа угадал, но ему совершенно не улыбалось вот так, без всякой подготовки общаться с полицией, а уж если окажется политическая полиция, то совсем плохо. – Меня интересуют лишь смерти ваших работниц.
Он опасался уточняющих вопросов, которые задержали бы его здесь до прихода полицейского сторожа, но почему-то женщина решила ответить ему.
- Они уже не были нашими работницами. Месяца три как. Если хотите что-то выяснить, спрашивайте у врача, который их лечил.
- Они были больны?
- Они уже не были нашими работницами, – с нажимом повторила бандерша. - Вот адрес врача, его и спрашивайте, отчего они умерли.
- Значит, они умерли?
Женщина недовольно пожала плечами.
- А вы будто не знаете. Врач нам сам об этом сказал. Вот, берите и уходите!
Она отдала Леруа клочок бумаги с торопливо нацарапанным адресом и указала на дверь.
Ощущение, что она «темнит», было таким явным, что Леруа мог бы поставить деньги.
Но здесь и сейчас настойчивость была совершенно лишней, так что инспектор направился по указанному адресу.
***
Нужный ему дом на улице Круа-де Пти-Шан Леруа нашел очень легко. Маленький, аккуратный, он немного напоминал ферму из-за разросшихся хозяйственных пристроек, которые были едва ли не больше самого дома с островерхой черепичной крышей и белеными стенами.
Сад вокруг дома был немного запущен, и дикий виноград увивал проржавевшую ограду так густо, что казалось, не он опирается на хрупкие прутья, а те держатся вертикально только благодаря его поддержке.
Раздались чьи-то шаги, и прежде чем Леруа сощурил глаза, пытаясь увидеть обитателя сада, как прачка с корзиной белья толкнула калитку и вышла, торопливо прихрамывая. На Леруа она бросила столь неприязненный взгляд, что он опешил и отвел глаза.
Тем не менее, инспектор заметил, что хромота у нее была странная – перемежающаяся, словно она то забывала, что должна хромать на левую ногу, то вспоминала вновь.
В саду был кто-то еще: белое пятно одежды мелькало среди зеленой листвы. Калитка после ухода прачки оставалась притворенной, но незапертой, и Леруа вошел внутрь со смешанным чувством предвкушения, любопытства и чего-то еще, чему не так просто было подобрать определение. Мысль о том, что это может быть та сила, наполнила Леруа уже привычной горечью, стегнула холодом, но тут инспектор увидел хозяина сада.
Он стоял, опершись на лопату, в классической позе огородника, с прилипшими ко вспотевшему лбу прядями каштановых волос. У его ног рядами лежало что-то, что Лера вначале принял за грязно-серую ветошь, но потом различил у этой «ветоши» уши и лапы и понял, что хозяин дома закапывает тушки кроликов.
Огородник перевел на него изучающий взгляд блестящих карих глаз и вопросительно поднял бровь, не говоря ни слова. Наступившую тишину нарушило треньканье какой-то спрятавшейся в листве птахи.
Леруа, чувствуя щекой и макушкой жаркий луч, вспотел и разозлился на себя за свою временную немоту. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но хозяин сада успел первым:
- Я вижу, кого-то из чиновников опять заинтересовали мои эксперименты? – сказал он низким и мелодичным голосом, довольно странным для его тщедушной тонкой фигуры.
- А почему вы решили, что…? – начал Леруа, но его собеседник махнул рукой, едва не уронив лопату, и снисходительно разъяснил.
- Ну, я бы мог сказать, что ваша профессия отпечатана у вас на лбу, но это будет неправдой: в первую очередь вас выдают руки с «писчей» мозолью на указательном пальце. Ваша одежда, хоть и простая, слишком дорога для обычного писца, а на ваши башмаки налипло немного красной глинистой почвы, характерной для кладбища Монпарнас. Или я не прав?
Полные красные губы «огородника» искривились в насмешливой улыбке. Он со вздохом воткнул лопату в землю и сел на грубо сколоченную скамейку, доставая из кармана портсигар.
- Да, вы правы, - согласился Леруа, подходя поближе. По дороге онобошел тушки кроликов и увидел, что их собираются хоронить с небывалой тщательностью: рядом со свежевскопанными ямками высились небольшие холмики с дощечками, на которых был написан ряд цифр и символов. Один из них Леруа успел узнать – Арсеникум, мышьяк.
У одного из кроликов были ярко-синие уши. Похожего цвета бывают срезанные розы, которым в воду подливают чернила.
- Я рассчитывал найти им совсем другое применение, но, видимо, придется купить обезьяну, - вдруг произнес мсье Рикор, выпустив дым изо рта изящным колечком.
- Простите? – переспросил Леруа, который рассчитывал, что хозяин дома начнет беседу с объяснения своих визитов на кладбище.
- Животные очень редко болеют человеческими венерическими заболеваниями, - меланхолично произнес его собеседник. – Мне не удалось заразить ни одного кролика. Я вводил им отделяемое твердого шанкра через царапины, но добился только неспецифического орхита… Ах, если бы все было как в записях Руй Диаса де Ислы, который пишет о том, что сифилис поражает растения, если побрызгать на них зараженной водой, и на капусте возникают пустулы!
- Любопытно, - кивнул Леруа. – Но как это связано с вашими подопечными на кладбище?
- Подопечными? – Рикор хохотнул, демонстрируя красивые крепкие зубы. – Умеете же вы подбирать слова, мэтр…
- Патрик Леруа.
- Хорошо, мэтр Леруа. Так вот, связь здесь одна – мышьяк! Мои подопечные умерли от сифилитической спинной сухотки, которую я пытался лечить различными соединениями мышьяка. Эти невинные создания, - Рикор махнул в сторону кроликов, - тоже умерли от различных соединений мышьяка. Я выяснял, какая доза будет летальной, при каких условиях, и какими симптомами будет сопровождаться их кончина.
- Позвольте, я вам все покажу! – глаза у мсье Рикора загорелись, он затушил сигарету и легко вскочил на ноги.
- Покажете что? – уточнил Леруа, не торопясь следовать за эксцентричным врачом.
- Мою лабораторию с записями! Вы ведь думаете, что я отравил и тех бедных шлюх?
- Я не думал об этом, когда шел сюда, - осторожно сказал Леруа. – Мне хотелось бы всего лишь узнать, зачем вы раскапывали их могилы – ведь это были вы, не правда ли?
- Ну конечно же, я! – непринужденно, словно речь шла о самой естественной вещи в мире, признался Рикор. – Этого требовали интересы медицины…
- Вы собирались лечить мертвецов? – не удержался от шпильки Леруа, настолько его раздражал этот непредсказуемый человек с ясно видимым огнем фанатизма в глазах.
- Нет, пожалуй, эту разновидность медицины можно назвать полицейской… или судебной медициной. Я хотел знать, проникает ли мышьяк из тела в почву? И наоборот, из почвы в тело? С какой скоростью идет этот процесс? И какие части тела нужно брать на исследование, если из желудка мышьяк уже исчез? Ну, что же вы замерли на пороге, инспектор? – голос Рикора уже доносился изнутри прочно выстроенного сарая.
Леруа осторожно вошел внутрь, и увидел, что тот с размахом переоборудован в лабораторию: выложенный кафелем стены, стол, покрытый трещиноватой белой фарфоровой плиткой с разнообразной посудой на нем: колбы, реторты, мензурки, воронки и множество других причудливых стеклодувных изделий, названий которых Леруа уже не знал.
И еще один массивный стол с деревянным подголовником.
На идущих вдоль стены длинных тяжелых полках из темного дерева стояли тигли и три разновидности аптекарских весов, поблескивали медными боками гирьки…Банки с плотно притертыми крышками и ряды камней, словно из геологической коллекции, среди которых особенно выделялись оранжево-красные, как осенние листья, кристаллы.
- Кажется, это реальгар? – вполголоса произнес Леруа.
- Да, верно, реальгар! – обрадованно подтвердил Рикор. – Ченнини в своем трактате не рекомендовал красную краску на его основе к использованию, и был прав. И все прочие образцы – природные соединения мышьяка. Этот звездчатый – арсенопирит, затем аурипигмент, или королевская желтая краска, а это арсенит железа… Мышьяк – довольно распространенный в природе элемент, не так ли? – сказал Рикор с такой неподдельной симпатией, словно речь шла о его близком друге. – И потому так важно выяснить, как мышьяк в теле взаимодействует с естественным, почвенным. Я планирую выезд на земли департамента Сомм, где посевы обрабатываются мышьяком… думаю, результаты проб оттуда будут очень любопытными. Собственно, поэтому мой интерес мутировал от лечения мышьяком до его выделения из тканей трупа. Видите ли, - Рикор ногой подвинул табурет и сел, положив руку на толстый потрепанный журнал, - когда очередная моя пациентка умерла, я подумал, что это тот редкий случай, когда я точно знаю, какая доза мышьяка содержится в теле, и… не стоит его упускать. Именно поэтому я, как вы уже догадались, попросил захоронить ее на самом непосещаемом участке кладбища.
- Вы похоронили ее только затем, чтобы выкопать? – с отвращением, которое он не хотел скрывать, произнес Леруа.
Рикор посерьезнел, и улыбка, с которой он рассказывал про свои идеи, пропала.
- Я думаю, мэтр Леруа, что душе, если она существует, глубоко безразличны приключения ее пустой оболочки. А если ее не существует – то тем более. Могилы нужны живым, но у Мари-Поскакушки, Люси Всегда-Пожалуйста, Минны Затычки и Лилы Святоши не было никого, кроме меня.
- И вы пришли.
- Да, я пришел, и мои исследования… - оживился Рикор, но тут же оборвал сам себя. – Впрочем, если вы думаете, что я просто дал им ложную надежду, чтобы иметь возможность измерить и взвесить их агонию, то вы ошибаетесь. Я до последнего мгновения старался их исцелить.
«Как вычурно», - поморщился про себя Леруа. Вообще, господин Рикор оставлял у него впечатление чего-то неестественного, ненатурального, и эта витиеватость речи полностью соответствовала всему остальному. Впрочем, кроме стиля, который Леруа не нравился, оставался еще и смысл, а к смыслу того, что говорил Рикор, определенно стоило прислушаться.
- Давайте, мэтр Леруа, прогуляемся? Я познакомлю вас с одной талантливой девушкой из заведения мадам Урбен. Теперь общение с ней абсолютно безопасно…
- Так вы смогли вылечить ее?
- Да. Я отравил ее болезнь, не отравив насмерть ее саму. Если вопрос лечения заключается в подборе предельно допустимой дозы мышьяка, которую способен вынести человек, но уже не вынесет возбудитель сифилиса. Так мы идем, мэтр Леруа? Вы убедитесь, что мои девушки – пациентки, не жертвы…
Инспектор, пытаясь скрыть свои сомнения, принялся рассматривать причудливую обстановку лаборатории, не глядя на ученого. Кажется, этот Рикор фанатик, не видит ничего дурного во вскрытии могил… впрочем, это давняя врачебная традиция…но он слишком спокоен и уверен в своей правоте… и его объяснения звучат довольно правдоподобно, так стоит ли?.. Но, признаться честно, инспектору уже стало любопытно. Ученые, с которыми он встречался в университете, не отличались такой одержимостью, такой целеустремленностью. Воздух вокруг Рикора гудел, как возле пущенной в полет стрелы.
- Хорошо, мэтр Рикор, - кивнул Леруа. – Не стоит идти к «Изящным курочкам». Гмм…а вы расскажете мне про свои опыты с выделением мышьяка из тел?
- Да, разумеется! – просиял Рикор, словно не замечая скрытого в словах Леруа недоверия. – Я усовершенствовал метод Валентина Розье изумительно простым и эффективным способом… Вон там, на столе, трубка с форсункой… Вы подождете меня здесь, пока я не переоденусь?
Рикор демонстративно погладил по своему простенькому, в заплатах, жилету огордника. Будь у него брюшко, жест вышел бы более эффектным, но мсье Рикор был тощ, как щепка, словно каждый день употреблял мышьяк внутрь - по примеру некоторых светских красавиц.
Когда Рикор скрылся, Леруа, вместо того, чтобы искать на столе непонятную трубку с форсункой, принялся листать журнал с иллюстрациями. Некоторые из них поразили Леруа настолько, что он даже не заметил, как ученый вернулся.
- Каким образом?... – начал он, показывая на последнюю зарисовку.
- О, этот шанкр на пятке? Интересный случай, да? Эта моя пациентка – прачка, и она заполучила его, по всей видимости, тогда, когда стирала корзину с бельем, зараженным сифилитическими выделениями.
- О, вот как, - только и смог сказать Леруа.
Рикор был совсем не против еще поговорить о своей работе, но Леруа вскоре почувствовал, что переполнен впечатлениями и должен вернуться домой. На прощание Рикор с абсолютно безмятежным видом пригласил его приходить еще, дав очаровательное объяснение своему радушию:
- Я люблю рассуждать вслух, и хорошо, если при этом есть кто-то еще, тогда это похоже на беседу.
- Да, да, разумеется, буду рад навестить вас снова, - согласился Леруа и с удивлением понял, что не соврал.
***
Отец Патрика Леруа частенько ворчал – мол, если дед с сапожным ремеслом уже закончил, то внуку совершенно незачем учиться подбивать каблуки. Но ворчал он так, показывая сыну, как ловчее вставлять сапожные гвозди в подошву. И хоть отцу-то работать в лавке было совершенно незачем, но в руках сына умение пережило и дом, и родительскую семью.
Так что когда в дверь постучали, Леруа сидел на лавке, а перед ним была «куриная лапа» с надетым сапогом.
Открывать он пошел, не выпуская молотка из рук – слово «полиция» может произнести каждый.
Но за дверью был вполне узнаваемый подпрефект Пилуа, собственный кряжистой персоной, а рядом с ним – высокий, горбоносый человек с отрешенным взглядом.
- Прошу вас, - инспектор посторонился. Он был очень удивлен, но было ясно - полицейские пришли для светского визита, а не для ареста. Для ареста стучатся немного иначе.
- Ха-ха, сразу видать честного человека, - хохотнул Пилуа, переступая порог.
- Паран-Дюшатле, комиссар отдела нравов, - представился второй гость. Он тоже смотрел на квартиру Леруа с долей иронии.
Стены были сплошь закрыты полками, но это было сделано «на вырост», как родители покупают детям длинные брюки и потом закатывают их два-три раза. Книги занимали хорошо если треть всех «площадей». Единственное кресло перед небольшим рабочим столом. Да и сам податной инспектор, в фартуке и затрапезной одежде, выглядел простовато.
- Чем обязан, мсье?
- Любопытству, - Пилуа без церемоний уселся на лавку, - и своему, и нашему. За каким дьяволом вы пришли в тот бордель, в «Изящных курочек»? И четверти часа не пробыли, сразу к врачу побежали? Но тогда зачем представляться поверенным? И кто был на кладбище – не вы случайно?
Он не столько ждал ответов, сколько смотрел на лицо податного инспектора.
- Мсье Леруа, - Паран-Дюшатле поднял руку. - Я знаю, в жизни бывают самые разные обстоятельства, которые сводят нас с прекрасным полом, есть вопросы денег, общественного положения, разнообразные сложности и неувязки. Я по долгу службы сталкиваюсь с трагедиями чуть не каждую неделю. Это неповторимые стечения обстоятельств, которые, увы, приводят к печальному финалу, и только общественная мораль в состоянии…
- Нас интересует, можете ли вы быть пособником серьезной банды? – провокативным тоном продолжил Пилуа.
- Насколько серьезной? - Леруа только пожал плечами. – Ваша банда дворцы грабит? У меня есть свой способ разбогатеть, попроще: как бы не боялись брать взятки, а дело это куда безопаснее, чем грабеж с разбоем, или что у вас там.
- Люди попадают в шайки по самым разным обстоятельствам, - Паран-Дюшатле, казалось, читал наставление. - Стоит один раз поддаться на шантаж, как человека затягивает, будто в смолу.
- Шантаж? На чем, интересно, меня могли прихватить? Может быть, азартные игры? – скучное, некрасивое, хотя и умное лицо податного инспектора, совершенно не вязалось с образом игрока.
- Молодость вспомнить не захотели?
Податной инспектор холодно посмотрел на Пилуа. Это была не тема для шуток.
- Мы частично навели о вас справки, и можем представить себе ваши доходы и расходы, мсье, они кажутся вполне благопристойными, но вот ваше любопытство касательно этого дела…
- Я до сих пор не очень представляю какого, - Леруа развернул кресло и уселся лицом к префекту. – Мне известно о некотором количестве трупов, изъятых с кладбища, об одном враче, который лечит сифилитичек, главным образом бывших проституток, и об одном борделе, где очень нервничают при виде любопытных посетителей. Но, вполне возможно, они просто боятся лишнего шума…
- Есть врач, который добровольно лечит падших женщин, и они посещают его постоянно? Получается, он берет с них крайне умеренную плату? – Паран-Дюшатле думал об очень коротком перечне проблем.
- Меня не слишком интересует врач, - Пилуа провел пальцами по верхней губе, будто гладил невидимые усы. – Он занят своим делом, только и всего; а вот человека с работой в министерстве, который мечется с кладбища в бордель и к врачу, я не понимаю.
Леруа понял, что самая первая просьба мсье Муазеле останется невыполненной. Полиция все-таки узнает о проблемах его племянника.
Податной инспектор кратко и сухо рассказал об услуге, которую согласился оказать домовладельцу. Как это привело его на кладбище, и какого замечательного врача – подвижника – нашел он по наводке бандерши.
- Этот самый Рене Рикор говорил вам, что лично выкапывает трупы? – вопрос полицейского был предсказуем.
- Отрицал. Думаю, он их покупает, как и многие врачи, которые желают совершенствоваться в анатомии.
- Покупает именно тела своих пациенток?
- Души он вряд ли бы стал покупать… - Паран-Дюшатле перекрестился. - Оставьте, Пилуа, если они при жизни столько раз торговали своим телом, что только болезнь отвратила их от ремесла, то пусть хотя бы после смерти принесут пользу людям.
- Доказать там что-то маловероятно, мсье, - Леруаулыбнулся, - В любом случае. Просьбу домовладельца я исполнил, инциденты на кладбищах прекратятся, и если таково желание представителей закона, я не приближусь к «Изящным курочкам».
- Желание представителей закона – чтобы все было по закону… И дело в том, что нам нужен счетовод. Финансист. Бухгалтер. Называйтесь как хотите, но я бы хотел, чтобы строчки в бухгалтерских книгах стали мне понятны.
- Я могу оказать консультацию, вполне конфиденциально.
Леруа догадывался, что и с племянником домовладельца переговорят, и, вполне возможно, к самому Муазеле зайдут. Но это будет скорее проверка и наведение справок, чем быстрое вытряхивание правдивых ответов. И за неумение все сделать незаметно от полиции, или за отсутствие правильных знакомств – приходится платить сведениями и услугами. Но услуга всегда обоюдоострая штука: чем больше Леруа узнает об этом деле, тем больше сможет помочь Рене Рикору в каком-то непредвиденном случае.
- А обстоятельства тут такие… - Пилуа принял решение.
Несколько недель назад в сравнительно богатой и благополучной секции завелась банда. Не то, чтобы бандиты обходили границы богатых секций, как волки обходят флажки, но тут был совершенно особенный стиль, который даже поначалу не приняли за разбой.
Первым делом пара кучеров, которая, показав деньги, заявилась в одно из заведений под красным фонарем, разнесла в этом заведении все, что могла – этой парочке сразу пришли на помощь несколько человек. Дебоширы скрылись раньше, чем прибыла полиция.
Бывает.
Потом владелец земли, на которой стоял другой бордель, более чем почтенный мсье Мартен, получил удар тупым предметом по голове, был ограблен до нитки, и умер за углом своего дома.
Случается.
Потом, уже в третьем борделе – тоже поблизости, много стало в Париже таких заведений, модное нынче дело – случился натуральный поджог, там облили нефтью деревянные пристройки и высекли искру. Пустой кувшин валялся поблизости, но что возьмешь с кувшина?
Все это привлекло внимание криминальной полиции, а когда пара девиц из первого неудачливого борделя вдруг лишилась носов – не от сифилиса, от ножа – стало ясно, что разбираться надо серьезно.
Кстати, по поводу девиц и появился в деле мсье Паран-Дюшатле.
Это могла быть месть заразившегося неудачника. Событие не то чтобы такое редкое, но к чему бить сразу по многим заведениям, и только по двум девицам? Даже если бы и не было уверенности, где именно заразился – то не мог же он быть настолько пьяным, чтобы совершенно не помнить, с кем спал?
Это могло быть действие религиозного фанатика. В наши дни вещь экзотическая. И такой бы не стал заниматься членовредительством, даже если был из последних катакомбников.
Наконец – это могло быть действие по устранению конкурентов. Чтобы в секции оставался лишь один бордель. Который не пострадал, исправно приносил доход, куда спешили клиенты.
Но там была небольшая проблема.
Свободой передвижения – уже не связанная особенностями ремесла или деньгами – обладала лишь старшая бандерша «Изящных курочек». Официальная супруга мсье Урбена, который так же официально владел землей, на которой стоял бордель.
Мужчинам ведь запрещено вести такое дело лично. Нельзя даже ночевать под крышей заведения.Но, кстати сказать, он и не рвался. Ленивый красавчик, который сидит за столиком своего кафе, развлекает курочек игрой в преферанс и шашки, утешает, служит исповедником… и демонстрирует трогательную заботу о жене, которая старше его на двенадцать лет. Разве что вербует сотрудниц на вокзалах и в провинции с небывалым успехом, потому что очень хорош собой…
А вот его жена – дело другое.
- Энергичная, деятельная, хваткая особа, которой хватило бы духу организовать поджог Парижа… - префект Пилуа рассказывал о ней с явным восхищением и знанием таких черточек характера, которое дает только близкое знакомство. Леруа усмехнулся про себя.
- Но вот в чем дело: во-первых, когда все начиналось, она и сама пострадала, сильно, это было не похоже на историю для отвода глаз. К ним ворвался клиент со своими пьяными товарищами, скандалил, говорил, что его здесь заразили сифилисом. Они избили вышибалу, мужа мадам Урбен и саму мадам. После того случая она думала продать заведение и уехать в провинцию…
А, во-вторых, она умерла вчера – и это, конечно, снимает с нее все подозрения, - грустно подытожил Пилуа. – Но умерла мадам как-то очень странно. Никогда не болела, не выпивала, опием не баловалась. Такие могут и до семидесяти лет выедать печенки всем окружающим. А её и не душили, не резали… Первый приступ – гастрит, второй – гастрит, на третий раз врач скоротечную холеру диагностировал. Посмертно.
- Очень хотелось бы на врача этого посмотреть, на Рене Рикора, - лицо Паран-Дюшатле дышало любопытством, но Пилуа только резко дернул плечом.
- Адрес мсье Рикора вы знаете, - пожал плечами Леруа, намекая, что больше он ничем не может быть полезен. Гости тоже это почувствовали и, задав еще пару малозначительных вопросов, откланялись. Правда, намекнули, что могут прийти еще; инспектор невозмутимо ответил согласием оказать любую помощь, какая только будет в его силах.
Паран-Дюшатле нахмурился: ему не понравилось, что из дознавателей он превратились едва ли не в просителей, а вот Пилуа посмотрел с интересом.
Но все же, они ушли, и инспектор мог спокойно вспомнить все, что они рассказали, и совместить это с историей мсье Рикора. Осколки не складывались в единое целое, Справделивость молчала, и он со вздохом облегчения сел на скамью и снова взялся за сапог.
Глава 2
Два дня спустя
У Леруа не было никаких весомых причин для визита: загадка с телами разъяснилась, работа Рикора получила свое весомое оправдание, а заботы Пилуа и- как его? – Паран-Дюшатле не имела к нему никакого отношения. Кажется, даже та сила не имела никаких возражений, хотя в последнее время она то и дело пыталась пролезть к нему в голову, как рука в слишком тесную перчатку: пальцы так сжаты грубой кожей, что не согнуть, рука бесполезна, и перчатка трещит по швам…
Получалось, что инспектору действительно хотелось навестить лабораторию ученого и узнать что-то новенькое о сифилисе и мышьяке? Нет, скорее всего, ему хотелось понаблюдать за работой остро отточенного ума.
Среди коллег Леруа слыл умником, но сам он считал, обладает довольно средней сообразительностью, которая выгодно смотрится на пьедестале из хорошей памяти. Леруа без усилий запоминал и хранил в памяти законы, подзаконные акты, указы, подпункты и параграфы, как хозяйка хранит соленья в подвале, чтобы в нужный момент подать их на стол. Но ум Рикора, как чувстовал Леруа, был явлением совершенно иного порядка; и то, что Рикор как человек являл собой идеальную оправу для своего таланта, не могло не заинтересовать Леруа.
Для инспектора, который изо всех душевных сил пытался устоять перед ломающей его силой, Рикор был похож на человека, который наслаждается своей одержимостью; это и привлекало, и отталкивало Леруа.
Тем не менее, инспектор свернул на улицу Круа-де-Пти-Шан неожиданно для себя самого: вот он закрыл крышку стола, вот попрощался с коллегами, а вот поднялся к себе в квартиру и застыл над книжными полками, размышляя, что из его библиотеки могло бы понравиться мсье Рикору. Наконец он выбрал отчет Менонвилля о его визите в Мексику, откуда тот с помощью храбрости, актерского таланта и непревзойденной наглости вывез несколько листьев кактуса с драгоценной кошенилью, которая одна дает насыщенный ярко-красный цвет при окрашивании. Леруа подумал, что полувековой давности приключения ученого ботаника Менонвилля должны прийтись Рикору по вкусу и, к тому же, имеют какое-то отношение к его любимой химии.
Рикор снова работал в саду; он встретил Леруа предложением, довольно обычным в такую жару:
- Не хотите ли охладиться, инспектор?
Но вместо лимонада или чая он наклонился к стоящему у него деревянному ящику и вынул оттуда стеклянную, доверху заполненную водой колбу. Вместо притертой пробки у нее было странное навершие с раструбом и спусковым крючком, как у пистолета. Рикор и держал колбу, словно пистолет, направив на Леруа, а затем, увидев недоумение в его глазах, повернул раструб к себе, зажмурился и нажал на спуск.
Легкое «пффф», и лицо Рикора заблестело от мелких капелек, которые тут же начали скатываться со лба и щек к подбородку. Ученый слизнул несколько капелек с губ, по-детски протер глаза и довольно улыбнулся.
Рикор снова навел прицел на Леруа, и его палец демонстративно заплясал на спуске.
- Вижу, вы усовершенствовали «дамский пугач», - заметил Леруа, стараясь сдержать ответную улыбку.
- Да, я сделал его куда более полезным, - довольно кивнул ученый. – Чудесное подспорье в жару, попробуйте!
Леруа неуверенно взял довольно увесистую колбу и дважды нажал на спуск, чувствуя себя так, словно с ним поделились игрушкой. Капли разбрызгались в неподвижном воздухе маленьким смерчем, и Леруа удивился тому, какие они холодные. Затем, не очень хорошо понимая, что делать дальше, он вернул пугач Рикору и вспомнил про книгу Меноннвилля.
Подарок пришелся ученому по вкусу, и он, спохватившись, предложил гостю лимонад, вынув бутыль из того же ящика, что и пугач.
- Сейчас, я принесу посуду, - нахмурившись, произнес ученый. – Постоянной прислуги у меня нет, только приходящая, - торопливо объяснил он в ответ на вопросительный взгляд Леруа и направился к дому, двигаясь легко и грациозно. Леруа только и оставалось надеяться, что он принесет не мензурки и не пробирки, а что-то более подходящее.
А пока Рикор разыскивал посуду, Леруа успел внимательно рассмотреть его ящик. Загадка с холодной водой немедленно разъяснилась: лимонад и пугач лежали в колотом льду. Правда, оставалось неизвестным, почему лед не таял. Изучив конструкция ящика, инспектор мог сказать только, что в деревянном кожухе находился еще один ящик с двойными стеклянными стенами, покрытыми каким-то напылением – возможно, серебром.
Лед уже начал таять, медленно курясь паром, и Леруа неохотно закрыл обе крышки. Ему бы хотелось расспросить вернувшегося хоязина об этой конструкции, но тот только небрежно бросил «о, это результат моих опытов по термоизоляции» и перевел разговор на другую тему.
- «Королевский вестник медицины» принял на публикацию мою статью, - похвастал Рикор.
- Поздравляю, - благодушно ответил Леруа, которому очень понравился кисло-сладкий, отдающий мятой вкус холодного лимонада. – И о чем же статья?
- «Неэффективность хирургического удаления твердого шанкра»
Не помедлив даже секунды для приличия, Рикор тут же пустился в объяснения:
– Мои опыты доказывают, что в тот момент, когда появляется шанкр, возбудитель болезни уже находится не in situ, не в месте контакта, он уже в крови. Шанкр – только флажок, который он ставит на покоренной территории, удалять его – увеличивать нагрузку на тело, которое будет вынуждено бороться с сифилисом и вдобавок заживлять рану.
Леруа старался не показать, насколько ему неуютно выслушивать эти рассуждения. Нет, у него не было никаких причин тревожиться, «флажок» никогда не показывался на его территории, и все-таки, все-таки… Трудно было отогнать глупый суеверный страх, что, чем больше знаешь об этой беде, тем больше шансов, что она тебя настигнет. Леруа представил себе то, что приходится видеть Рикору: визжащие проститутки в Бисетре и дамы из почтенных семейств, у которых однажды заболело горло и на теле проступила непонятная сыпь… Юноши, в пятнадцать-шестнадцать лет уже разрушенные сифилисом дешевых солдатских борделей, и дети, рождающиеся глухими, с воспаленными глазами и недоразвитыми зубами…картины из альбома замелькали перед в его памяти, и он взглянул на Рикора с уважением. Ум, одаренность – это одно, а для борьбы с такой болезнью требовалось еще и мужество.
- …но в последнее время я все чаще думаю полностью сосредоточиться на токсикологии, на мышьяке, - сказал Рикор, и это погасило неожиданно разгоревшуюся в Леруа искру симпатии. Кажется, он переоценил Рикора: тот просто изучал интересный ему объект, которым мог оказаться и больной, и химический элемент. Сейчас чаша весов склонилась в сторону мышьяка, а противовеса – желания облегчить людские страдания, - у Рикора, похоже, не было. Как не было и брезгливости по отношению к больным, но толстокожесть еще не есть мужество.
- Почему? Кажется, вы на пороге больших успехов… - осторожно произнес инспектор.
- Я уверен, что сделал открытие, с которого в токсикологии начнется новая эпоха.
Рикор сказал это не в своей экспрессивной манере, а почти шепотом,без напора, и почему-то Леруа сразу поверил ему.
Несколько секунд Рикор не сводил с него глаз, а затем отвел взгляд и нервно пожал плечами: очевидно, он ждал расспросов и восклицаний, пока Леруа еще только подбирал слова.
– Даже не знаю, почему рассказываю это вам. Наверное, мне просто хочется еще раз проверить все звенья в цепочке рассуждений, а под посторонним взглядом изъяны видны сразу. Пойдемте, я вам все покажу! У меня есть материал для исследований. И как удачно, что я уже обуглил его крепкой водкой, чтобы разрушить мышечную материю!
Леруа спешно допил лимонад и поднялся вслед за хозяином.
- …наткнулся на работы одного немецкого аптекаря, который уже сорок лет как умер, кстати. Он изучал процесс получения мышьяковистого водорода…
Рикор с привычной ловкостью готовил стол для опыта, не прерывая своих объяснений.
- И я нашел способ выделить мышьяк из любой среды, которая его содержит. Реакция основана на том, чтобы в содержащую мышьяк жидкость, - вот, видите ее? – добавить цинк… цинк, цинк, цинк – куда он запропастился?
Рикор начал шарить в ящиках стола.
- Так вот, при, так свадьбе цинка с кислотой появится их легкомысленное дитя – гидроген. Чтобы не страдать от одиночества, развеиваясь в воздухе, он прихватит с собой мышьяк, и у нас образуется газ – мышьяковистый гидроген. Или не образуется, если мышьяка в тканях нет. Надо попробовать выделить теоретически присутствующий мышьяк из газа, а для этого… ага, вот и цинк, теперь блюдце…
Но Леруа так и не понял, что чего нужно блюдце. У него в ушах раздался тихий мягкий присвист, и инспектор замер, напряженно прислушиваясь к себе, внушая, что это просто головная боль, секундное помрачение, сказался пропущенный обед… но что-то уже толкало его в грудину изнутри, властно принуждая к действию, а он понятия не имел – к какому. Перед глазами плыли круги, и только прохлада от фарфоровых плиток стола напоминала о реальности. Леруа резко выдохнул, словно пытаясь вытолкнуть из себя «это». Нет, не хочу, не хочу, нехочунехочунехочу…
Он резко выдохнул, пытаясь взять себя в руки. Перед глазами все плыло, и единственным якорем оставался пристальный, изучающий взгляд Рикора. Яркие карие глаза, в которых горел огонь неутолимого любопытства…
- Эпизод сосудистой недостаточности? – сказал он что-то, возможно, имеющее смысл, и прибавил про «астеническое телосложение». Леруа со всем согласился, и, чувствуя, как по спине струится холодный пот, торопливо попрощался. Рикор попробовал было его задержать, ссылаясь на то, что ему сейчас будет очень полезно выпить чашку крепкого кофе, но инспектор хотел как можно скорее унести свою немощь в свою нору. Кажется, он рано обрадовался тому, что Та сила не хочет знать ничего об этой мутной истории ограблений, нападению на бордели и смерти одной маман.
И что делать? – мрачно гадал Леруа, заваривая чай уже у себя дома. Ему хотелось достать ту бутыль из винного погреба банкрота Дюферейна, а потом еще одну, и следующую, попроще, но он уже знал, что можно оглушить себя до полной одури, но «обезболивание» не сработает. Та сила, которую он не звал и не хотел, придет в безвольное тело и начнет рвать его на части; он будет пытаться что-то сделать, куда-то идти, не управляя собственными ногами и руками и ничего не понимая в происходящем.
Леруа вспомнил один такой эпизод и передернулся. Интересно, ей безразлично, в каком он состоянии, или это все же было наказание за то, что он привел себя в негодность?
***
Пилуа смотрел на молодого врача недовольным взглядом человека, которому приходится говорить десять слов, место того, чтобы сказать только два.
- Вы не заключали какого-либо общего соглашения с держательницами заведений? Они отправляли вам пациенток целенаправленно?
- Нет, - Рикор сидел напротив, и лицо его говорило о схожих ощущениях.
- Отдел полиции нравов был бы чрезвычайно заинтересован в добровольных услугах квалифицированного специалиста, потому что частота осмотров является критически важной при… - Паран-Дюшатле, сидевший рядом с префектом, завел свою шарманку.
- Я не располагаю средствами, чтобы работать на безвозмездной основе, – в который раз отвечал Рикор. - Я добровольно сюда явился, чтобы разрешить возможные недоразумения.
Пилуа посмотрел на часы.
- Да, да, если мы и так все знаем, то разумно было бы представить себя добровольным помощником, чем подозреваемым... Но меня сейчас мало интересуют ваши венерологические навыки.
Дюшатле удивленно посмотрел на префекта.
- Разрешение на эксгумацию от моего начальства, потом решение епископа, потом – это самое трудное – поиск достаточно умелого и знающего эскулапа….
- А вот и наш бухгалтер, - перебил сам себя Пилуа, - присаживайтесь, мсье, в моем участке хватает стульев на всех.
Податной инспектор спешил, но это никак не отразилось на его внешности.
- Так вот, самое сложное, это найти грамотного врача, который согласится бесплатно провести вскрытие.
- У вас должны иметься утвержденные списки таких специалистов, а оплата…
- В этих списках четверть уже покойники, мсье Леруа,- вздохнул Дюшатле, догадавшийся, к чему клонит его коллега, - Еще половина слишком занята или просто отсутствует, оставшаяся четверть мало что понимает.
- Такие слепоглухонемые калеки, которые с топором в спине определят в утопленники… - буркнул Пилуа.
- Полицейский морг не приспособлен для моих исследований…
Пилуа фыркнул.
- Тогда проведем их в вашей лаборатории, я не против.
- Потом непременно обсудим вопросы постоянного сотрудничества, - Паран-Дюшатле явно возмещал недостаток ума крепкой дозой упрямства.
- С какой целью вызвали меня, мсье? – податной инспектор не понимал своей роли в этом спектакле.
- Вы хотели побывать «У изящных курочек»?
- Я там не задержался, - Леруа пожал плечами.
- А придется. Мне требуются ваши таланты бухгалтера – разобрать, кто и сколько крал в заведении. Я крепко подозреваю нашего холеного кота, что он решил начать новую жизнь с Виолетт. Девочка она цепкая и неглупая, не допустит, чтобы он к ней время от времени наведывался, как к прочим курочкам. Кстати, я тут картотеку посмотрел, освежил память – Урбен ее и нашел на площади перед Восточным вокзалом. На врачебном осмотре оказалось, что девушка довольно истощена и два дня перед этим ничего не ела. Я потом говорил Марте, что глазки у нее так и остались голодные…
Податной инспектор удивленно посмотрел на префекта. Такими подробностями дела вряд ли пристало делиться с малознакомыми людьми.
- Или не подозреваю, - подмигнул Пилуа. - Или кто другой тут копытами потоптался. Или все это несчастный случай. Короче, вы хотели сунуть нос в это дело? Надо немного отработать любопытство. С бухгалтерами у нас получше, чем с медиками, но у вас есть репутация.
***
Тело уложили на стол, и Рикор аккуратно поправил деревянный подголовник, разместив его точно под шеей покойницы.
- Спасибо, большое спасибо, - серьезно поблагодарил он полицейских и сморщил нос в забавной гримасе.
- Думаю, нам ни к чему подвергать свое обоняние испытаниям, - изрек он и повернулся к висячему шкафчику. Рикор втащил оттуда несколько небольших клочков белого хлопка и коробку с мазью; когда он отвинтил крышку, оттуда донесся резкий запах мяты, немного перебивающий трупный смрад.
Рикор разорвал ткань на еще более мелкие клочки и свернул из них турунды, которые обмакнул в банку и невозмутимо запихнул к себе в нос.
- Побдобуйде, Ледуа, - прогнусавил он, протягивая инспектору пару таких же турунд.
Леруа с сомнением начинил собственный нос и через мгновение почувствовал холодок и резь в глазах. Но это не шло ни в какое сравнение с тем, что он обонял секундой ранее.
Полицейские от мяты отказались; они смотрели на Рикора и его лабораторию с суеверным ужасом или отвращением, которое ничем от такого ужаса не отличалось. Скорее всего, их смущал не сам труп, - подумал Леруа. За свою службу они успели навидаться насильственных смертей и тел в разных стадиях разложения. Просто они с трудом могли поверить, что этот изысканный, образованный и талантливый врач собирается резать труп и копаться во внутренностях. Нож и мертвец связывались у них не с наукой, а с колдовством и насилием. Леруа понимал и даже в чем-то разделял их чувства, но постарался от них побыстрее отделаться, оставив лишь холодное любопытство. Интересно, получится ли? – гадал инспектор, глядя на Рикора.
Пожав плечами, Рикор отвернулся от полицейских к покойнице, срезая с нее скальпелем одежду и сбрасывая вонючие лохмотья в корзину, которую вытащил ногой из-под стола.
Закончив подготовку, Рикор отложил скальпель и сделал движение, словно собирался закатать рукава еще выше, но вдруг застыл, раздраженно глядя на зеленоватых подопечных Пилуа. Те робко жались к стенке, отводя взгляд от мэтра и от стола; рыжеусый парень беззвучно шлепал губами, очевидно, читая про себя молитву, а его коллега дышал коротко и неглубоко.
- Ходиде пролежадь здесь до утра в обмогоке? – недовольно осведомился Рикор.
- Мэтр Пилуа сказал помогать вам во всем… - неуверенно протянул рыжеусый.
- Вы мне уде помогли, - раздраженно махнул Рикор скальпелем в воздухе.– А тепедь, если мне надо бубет ассистиговать, с этим спдавится мэтр Ледуа. Так ведь?
Леруа кивнул после секундной паузы. Он вспомнил про амбулансы Ларрея, когда он сидел вместе с Франсуа, которому должны были ампутировать сломанную пулей руку. Уж если тогда он смог наблюдать ту бесконечную череду ампутаций, пока очередь не дошла до его друга, то вскрытие он как-нибудь выдержит. Не по живому режут.
- Ну вот, - удовлетворенно подытожил Рикор. – А вы идите. Результаты – завтра утром.
- Утром во сколько? – осмелился уточнить полицейский.
- Восемь, - отрезал Рикор.
Полицейские поспешили убраться, и Рикор, хмыкнув им вслед, закатал рукава, полностью обнажив предплечья: мускулистые, но удивительно изящные и с гладкой упругой кожей.
Леруа не мог отвести глаз от ловких рук Рикора, стараясь не думать, что они, собственно, делают, а Рикор на удивление бодро комментировал свои действия, делая разрезы от плеч к грудине, и оттуда, одной линией, к лобку. Он раскрыл то, что осталось от кожи, как обертку, обнажая грудную клетку, а затем попросил Леруа подать ему ножницы, точь-в-точь похожие на садовничьи. С громким хрустом Рикор перекусил ими ключицы и ребра.
- Щит, котолый бележет наши потгоха, - заметил Рикор, вытаскивая правую и левую половинки «щита» и грудину. Он сбросил их в ту же корзину, к лохмотьям одежды, и на секунду замер, рассматривая обнаженные внутренности.
Леруа эта картина тоже была знакома, но он никогда еще не видел такой смерти в мирное время. Здесь все было упорядочено, будто товары на витрине – никакого хаоса, присущего полю боя, когда картечь перемешивает клочья мундира с мясом и костяным крошевом.
На поверхности легких, раздутых гниением, остались поперечные полосы от ребер, петли кишечника выглядели и пахли особенно невыносимо.
Рикор сменил свой нож на другой, более длинный и тонкий, остро заточенный с одной стороны.
Слух инспектора приноровился к искажённой, от заткнутого носа, речи, и теперь он воспринимал слова правильно.
- Сейчас я выделю гортань и язык – это верхушка комплекса органов… вот… потяну за гортань, и легкие за ней пойдут… - разрежу связки вдоль позвоночника, теперь прямая кишка…достать из области таза…
Леруа посмотрел на пустую оболочку и органы, лежащие в ногах покойной мадам. Больше всего его поразила скорость и бесцеремонная ловкость, нет, даже фамильярность, с которой Рикор выпотрошил тело. Неужели эти действия когда-нибудь станут общей практикой? Или мэтр Рикор так и останется уникумом, стоящим в истории медицины полностью обособленно? Инспектору казалось, что скорей второе. Кто захочет выучить эту последовательность действий?
- Так, при остром отравлении мышьяк может быть обнаружен в содержимом желудка… его вот в эту миску… в самих тканях желудка…его во вторую миску… а при хроническом отравлении яд проникает в печень (тихий влажный хлюп), в почки (еще один хлюп), и в селезенку, а также в мозговую ткань.
Ряд стеклянных мисок с аккуратно разложенным в нем содержимом выстроился на столе, словно на прилавке мясника, и Леруа немного замутило. Чтобы отвлечься, он опять сосредоточился на руках Рикора, которые тот как раз вытирал полотенцем, оставляя на белой ткани безобразные следы.
Руки…гладкие, изящные, с длинными тонкими пальцами, как у святых на картинах Ренессанса… Нет, не может быть, невероятно…
Скулы, плоская грудь, шея и ключицы, покатые плечи, общий профиль фигуры…
Да он совсем отвык думать о людях… думать о женщинах… видеть женщин…баран, круглый дурак, pendejo, rind, asinus asinorum! От злости на себя Леруа вспомнил даже студенческую латынь.
Женщина. Рене Рикор – женщина.
Как шевалье Д'Эон - нет, наоборот; как аббат Шуази, который принимал академиков, нарядившись пожилой дамой… нет, это не шпионская игра, не потакание своим пристрастиям, не…
Женщина!
Изящество движений, голос, походка, наклон головы. Проклятье, даже свободные, не обтягивающие брюки!
В голове Леруа со скрипом провернулись шестеренки – он понял, что симпатия к Рене была не только восхищением, вернее, восхищение не только её увлеченностью, то есть ее увлеченность повлияла на него, но…
- А теперь я разрушу органическую материю крепкой водкой. Чем полнее разрушится ткань, тем выше шансы обнаружить мышьяк, - сообщила Рикор, и, когда она поймала взгляд Леруа, улыбка выцвела и исчезла. Отшвырнула полотенце.
- Что ж, я увлеклась. Руки, да? Не нужно было закатывать рукава, хотя в первый раз, в саду, вы не обратили на это внимания. Ох, прошу вас, не нужно этого потрясенного взгляда. Вы, кажется, собираетесь разозлиться? Лучше пойдем, выпьем кофе. Все равно нужно дать время кислоте.
Леруа встал и побрел вслед за Рикором… нет, вслед за ней, словно контуженный. В широких, энергичных шагах, прямой спине и широких, гордо развернутых плечах он теперь легко видел задавленную, скрытую грацию. Будто всю негу античной нимфы пропустили через дрессуру на прусском экцирзис-плацу, но не смогли убить до конца.
И сейчас она владела собой намного лучше Леруа, который беспрерывно моргал глазами, словно разбуженная днем сова.
Рене привела его на крошечную кухоньку, где едва хватало места двоим. Леруа торопливо сел, а Рикор достала стеклянную банку с кофейными зернами и ссыпала их в стоящую на столе мельницу. При перемалывании поднялся страшный треск, который пока исключал разговор, а Рене, нахмурившись, все крутила и крутила ручку, хотя давно уже намолола на две порции. Только это и выдавало, что ей тоже требуется время подготовиться к разговору. Леруа был благодарен ей за эту паузу: можно было успокоить пошедшие вразнос мысли и перестать разглядывать Рене в упор. Хотя бы попробовать отвести глаза…
Наконец она зажгла спиртовку и насыпала зерна в верхнюю часть странного пузатого подобия песочных часов. В нижней была вода, зажглась хитро устроенная горелка…Тут был какой-то фокус, но инспектора в эти секунды совершенно не занимала механика. Рене повернулась к Леруа, прямо и смело встретив его взгляд.
- Надеюсь, мне не придется еще и вас вызывать на дуэль? – устало спросила она.
Инспектор ожидал любого начала разговора, но только не этого.
- А… вам уже приходилось драться на дуэли?
- А как вы думаете, откуда этот шрам? – передразнила она его осторожный тон. – Не вы первый такой наблюдательный. Вы даже не второй.
- Вот как, - пробормотал Леруа. – И когда же вас разоблачали раньше?
- Еще в университете, - охотно ответила Рене с мягкой улыбкой.
- Вам, кажется, приятно об этом вспоминать?
- О да. В том случае была своеобразная ирония судьбы: вначале я на дуэли отстояла свое право называться мужчиной, затем зажала ему поврежденную сонную артерию и спасла жизнь, а затем, когда мой противник выздоровел, мы неожиданно сдружились… И когда я решила, что даже в таком обличье не хочу упустить ни одной радости жизни, именно он сделал меня женщиной.
Если бы Леруа мог смутиться сильнее, он бы смутился, но предел был пройден несколько секунд назад, и теперь в его душе царило странное спокойствие. Возможно, в этом отчасти была виновата усталость, но он не чувствовал ни гнева, ни возмущения, которого, с точки зрения общества, заслуживала эта женщина. И ее откровенность, которая, по замыслу Рене, должна была шокировать его до безъязычия, напротив, развязала ему язык.
Он помолчал, пытаясь собраться с мыслями.
Леруа начал расспрашивать ее… нет, не о любовных приключениях, а о ее детстве, юности, о том, как она приняла решение превратиться в мужчину, как выбрала медицинскую стезю… Как ей в голову вообще пришла эта идея?
- Все просто – деньги, - пожала плечами Рене. Она поставила перед ним чашку кофе и с наслаждением сделала глоток из своей. – Отец умер, а у меня была мать и три сестры. Он служил военным хирургом с самим Ларреем, в мирное время работал аптекарем, и многому успел меня научить… Мать скончалась спустя два года после моего поступления в университет. Сестер я уже выдала замуж.
Леруа представил себе все, что стояло за этой скупой биографической справкой, и с новым чувством посмотрел на крутой лоб и решительный подбородок Рене. И на губы, которые так не нравились ему в облике мсье Рикора. Казались неестественно полными и яркими.
- Значит, все это, - он обвел рукой обстановку и замялся, не решаясь закончить вопрос.
- Да, я заработала сама, но мне очень повезло. Еще на втором курсе меня взял в подручные профессор Деклюз, и однажды…
***
В маленькой комнате, где широкая кровать занимала три четверти всего пола, а кружев на шторах и всевозможных полочках было явно с перебором - пахло мускусом.
Плохой состав духов раздражал бы в другом месте, но здесь, когда скрипела кровать и мужчина старался побыстрее получить удовольствие, дать выход страсти, этот запах был кстати. Ненатуральный, он гармонировал со всей прочей ненатуральностью. Фальшивый, играл как позолота на медной пластине – сообщал внешний лоск и маскировал пятна.
Главное, чтобы не воняло от ночного горшка…
Мундир на стуле рядом с постелью изобличал во владельце полицейского, ну а в таком месте полицейский, не потративший не единой монеты, мог быть только мздоимцем. Кошелек Жака Шотеля не стал ни одной купюрой беднее.
А он сам сейчас брал натурой…
Равнодушные глаза девушки смотрели поверх его плеча на изголовье кровати, рот мехнически открывался, выдавая стоны в ответ на глухие шлепки тела о тело.
Спустя короткое время Шотель уже расслабленно лежал на подушках.
- Проголодался, - хохотнул полицейский, погладив себя по вдруг забурлившему животу. – У вас как, курица на кухне найдется? Ножка хорошо прожаренная…
- Печку на кухне к вечеру разжигают, сейчас всё холодное и невкусное, - ей меньше всего хотелось сейчас вставать, одеваться, идти черным ходом, лезть в кастрюли и искать чистую тарелку, раздражая кухарку… Но тут привычка угождать взяла верх, и девушка встала, позволив себе только долгий вздох усталости.
Шотель, довольно улыбаясь, смотрел, как она нашаривает ногой туфли и любовался красноватыми отпечатками своих рук на ее бледной коже. Уже у двери она обернулась и, заглянув в глаза полицейскому, тревожно спросила:
- Вы нас точно защитите от этой шайки? А?
- Не бойся, - Жак лениво махнул рукой, - разыщем злодеев, и так мы их разыщем… Ночей не спим, всё работаем, переулки стережём. Начальство свой нос везде сует - не поверишь в какие дырки. Вон, вашу старую метлу, которая померла, её из гроба доставать сегодня будут, эмпирировать станут.
- А что это? – у девушки округлился рот и красивые темно-карие глаза, опушенные густыми ресницами, стали еще больше.
- Ну, эмпирировать, ксперименты всякие ставить. В общем, наизнанку ее вывернут и разрежут. Узнаем, отчего преставилась, не траванул ли её кто… - Шотель по привычке закрутил ус.
- Ужасы какие…
- Это что, вон, на прошлой неделе Кристоф одного утренника хватал, из тех, что по квартирам ходят, вроде как дверьми ошибаются. Так у этого ублюдкана цепи, в конуре сама настоящая бешеная собака была привязана. Знал, что она сбесилась, но не пристреливал, а своим похвалялся, что неделю у него такой сторож будет, что никакая полиция не накроет. Но выпустить не успел, хорошо, Кристофа соседи предупредили…
Шотель не очень походил на защитника вдов и сирот – наверно оттого, объемистый живот мелко дрожал при рассказах об очередных подвигах и страхолюдных происшествиях. К тому же, в брюхе раздался настоящий рык, и он, с трудом дотянувшись, шлепнул Дорин по пышному заду, чтобы быстрее шла за едой…
На кухне Дорин поделилась новостью с Жанной и Ортанс – и скоро о том, что могилу «старой жабы» вскроют, знали почти все.
- А в первый раз я надела мужской костюм, когда мы с отцом пошли в театр: в партер дам не пускали, а мы в то время были на мели, и только партер был нам по карману…- вспоминала Рене, улыбаясь.
- Конечно, дело было в деньгах, деньги вынудили меня принять это решение, но, знаете, когда я поняла, что действительно сделаю это, я испытала такое огромное облегчение… Словно всю жизнь стояла на голове и мне наконец-то разрешили стать на ноги. Я чувствовала себя человеком только в беседах с отцом и мамой, а любое столкновение с внешним миром выводило меня из себя… Не знаю даже, в чем дело. Мои сестры, мсье Леруа, ничуть не глупей меня, но они с легкостью способны изображать домашних ангелов, а я не смогла смириться с правилами игры. Представьте себе, муж Луизы любит раскладывать какой-то сложный пасьянс, правила которого якобы женщинам не понять. Раскладывает, ползает по полу, пыхтит, злится… А если он уходит спать, не сложив его, то ночью сестра поднимается и перекладывает пару карт, чтоб утром он нашел решение и был в хорошем духе весь день… Я так не могу! Я какое-то время пыталась жить «на два дома», пока сестры не вышли замуж. Марси до сих пор держит для меня комнату, просто на всякий случай, но я задыхаюсь в женском обличье. Выбираю нейтральную тему для разговора и забываю, что нотариус мсье Отасиль считает – женщины не должны читать газеты, это слишком вредно для их возбудимой нервной системы… А уж если я пытаюсь поговорить с доктором Понсьеном о нервной системе, меня приводят в чувство только тычки сестры,- Рене рассмеялась и пожала плечами. Она все рассказывала и рассказывала, впервые за долгое время для её личной истории нашелся внимательный слушатель.
- Проклятье, ну почему корсет и кринолин должны отнимать у человека мозги?
- Не все так считают, и, в целом, мир подходит к мысли, что женщины слабее, но не глупее мужчин… Есть салоны…
- Салоны! – резко и зло рассмеялась Рене. – Вы думаете, дамские салоны изменят мнение мужчин о женщинах в целом? Они смотрят на даму, которая на равных рассуждает о записках Цезаря о галльской войне и проводит параллели с современностью, а сами в глубине души удивляются, как удивлялись бы ловкости дрессированной обезьянки. Нет, салоны – это золоченые клетки, в которых напоказ выставлены исключения из общего правила.
- Не все мужчины таковы… - только и смог сказать Леруа, захваченный волной ее гнева.
- Да, не все, - Рене глубоко вздохнула. – И среди них есть исключения. Но если что и способно изменить мнение мужчин о женщинах и дать им свободу, то это точно не выставка редких птичек.
- А что же, по-вашему?
- Война. Хорошая, масштабная война, когда мужчины уйдут воевать, а женщины займут их место в тылу.
- Мрачная картина.
- Я могу нарисовать и более романтическую. Женщины «самой природой» предназначены для заботы о мужчинах, разве не так? Мой отец был убежден, что женщин нужно допускать если не на поле сражения, то в госпиталь, к раненым для общего ухода и несложных медицинских манипуляций.
- Ваш отец был очень незаурядным человеком. Но… была женщина-королева, будет и женщина-врач, это дело времени. Может, обойдется и без войны, - с мрачным юмором прибавил Леруа.
- Может… Но сейчас, если я открою настоящую, полноценную практику, если буду лечить не только женщин, но и мужчин, кто-то наверняка догадается о моем поле, и кончится все очень плохо. Скальпель-то у меня всегда под рукой…
Леруа оглянулся в притворной тревоге, словно разыскивая ее оружие; Рене наградила эту пантомиму улыбкой.
- Еще кофе?..
Где-то покатилась миска; Леруа поднял руку и Рене понятливо замерла на месте с чашкой в руках.
Инспектор мгновенно обратился в слух – ах, какое полезное умение дала ему война, – и услышал скрип окна. Ветерок, намек от той силы, как сквозняк в зимнюю пору, оледенил лоб.
Рене медленно выдвинула ящик стола, и Леруа увидел блеск целого набора превосходных, остро заточенных ножей. Он вытащил один из них, зажал удобную ручку в руке и, мягко ступая, пошел к лаборатории. Краешком сознания Леруа подумал о том, как нелепо он сейчас выглядит: будто герой фарса, крадущийся в ночи с ножом и свирепым выражением лица в спальню неверной жены.
Рене следовала за ним, и ее шаги были абсолютно бесшумными.
Раздался звон стекла, приглушенная ругань, и инспектор, отбросив осторожность, бросился вперед.
- Стоять! – рявкнул он, распахнув дверь, но было уже поздно: Леруа увидел, как в разбитом окне исчезает чья-то спина, и подошву сабо на тощей ноге.
- Тело пропало! – крик Рене.
Да, стол был пуст: покойницу украли, и воры как раз собирались скрыться.
Леруа бросился к окну, но с умом, не загораживая собой весь вид, а по краю. И правильно сделал – вспышка выстрела, шлепок пули о стену, топот ног.
- Полиция!
Не было времени ждать, потому на стол, и следом за ворами в окно,хотя колено отзывается невыносимой болью, и вперед, вперед, вперед!
- Полиция!!
Ближайший фонарь светил где-то на перекрестке, и хотя в городе Париже ночь никогда не получала полной власти, сейчас Леруа мог видеть только неясные тени на фоне других теней, погуще.
Послышался скрип телеги, и Леруа, ориентируясь больше на слух, чем на зрение, побежал за угол, стараясь не размахивать ножом. Да, он не ошибся: двое мужчин, они бросили тело на телегу и Леруа помчался к ним, не задумываясь о том, что соотношение сил не в его пользу. Он уже не чувствовал ни боли, ни усталости, и, если бы у него было время задуматься, узнал бы это состояние – эту одержимость.
Рене? Голос Рене? Что она кричит?..
«Кучер» от души стеганул лошадь и, против ожидания инспектора, телега рванулась вперед с резвостью ландо.
Толком разогнаться на узких, кривых улочках не получалось, потому Леруа бежал, не выпуская похитителей тела из виду. И фонари мелькали, и полуночные гуляки смотрели, разинув рот, да только полиции, по старому её обыкновению, не находилось.
На рогоже, поверх трупа, сидел тощий подросток лет пятнадцати, который судорожно пытался зарядить пистолет по второму разу, но у него ничего не получалось, пальцы дрожали от страха (а глаза, глаза боялись еще больше), телегу било на мостовых. Физиономия у парня была измазана в копоти, порванный картуз сползал на глаза и Леруа понимал, что, если он их не догонит, то в толпе он вора не узнает.
Но все решил приказ «кучера» - тот рявкнул что-то решительное, и парень с телеги бросился под ноги инспектору, будто в воду.
- Ребра Христовы!
Леруа меньше всего ожидал такого поворота дел, потому чуть не полетел через голову, и пару секунд думал не о какой-то там погоне, а о том, чтобы не напороться на собственный нож, и о колене, которое словно раскаленной спицей проткнули.
Он попытался ухватить мальчишку, но тот с легкостью увернулся и побежал прочь, грохоча своими сабо на весь квартал.
Телега пропала в лабиринте улочек, парень сбежал… Невольно постанывая от боли, Леруа неуклюже поднялся на ноги.
- Вы кричали «полиция», мсье? – страж закона как раз выходил из дверей кабачка. - Кто вы такой, мсье? И опустите нож, будьте добры…
Леруа с трудом убедил его отправиться в полицию с сообщением для мэтра Пилуа, а сам проковылял к Рене, удивляясь тому, как много успел пробежать за те несколько минут бездумной погони.
Рене встретила его с фонарем и пистолетом в руках.
- Вы… подготовились… - заметил Леруа, борясь с одышкой.
- Да, а вдруг они бы вернулись громить лабораторию?
- За-акха-кха! – зачем бы они вернулись?
- Ну, если бы поняли, что они украли пустое тело.
- Органы для исследования… - медленно произнес Леруа, начиная понимать, почему Рене не кинулась вместе с ним в погоню.
- Органы остались у нас!
- А тело вам не надо? – уточнил Леруа и, несмотря на боль в груди, захохотал, как умалишенный.
Через секунду в скрипучие звуки, которые издавал Леруа, вплелся звонкий, мелодичный смех Рене, и тени от фонаря метались по их смеющимся лицам в причудливой пляске.
Они вместе вернулись в лабораторию, а полчаса спустя прибыл и мэтр Пилуа. Он разносил в пух и прах своих нерадивых подчиненных, которыхтоже притащил с собой.
- Кто разрешил вам оставить пост!!? Да? Мэтр Рикор? Так мэтр Рикор у вас теперь начальник, да? Как он скажет, так и будет? Или все-таки я вам что-то говорил, и это должно было войти в ваши уши и остаться в ваших крысиных головенках!
Полицейские багровели и мялись у стены, не решаясь поднять глаза, а Пилуа расходился все больше.
- Вонищи испугались, да?!! Идите теперь цветочки понюхайте, остолопы! По вашей вине у нас пропала главная улика! Молодцы, нечего сказать! Только даром жалованье получаете, тупицы, бездари, идиоты…
Хлоп! Хлоп! Хлоп! Хлоп! – Рене методично била раскрытой ладонью по столу.
- Ничего не потеряно, мэтр Пилуа.
Она по-деловому, одними губами улыбнулась ему.
- Экспертизу можно провести немедленно, - Леруа, который уже успел смириться со своей дурацкой погоней, снова почувствовал себя идиотом, во второй раз слушая объяснения Рене. Мсье Рене. Мсье Рене Рикор. Ни в коем случае нельзя сейчас даже думать о ней как о женщине, чтобы случайно не выдать себя голосом, взглядом, жестом вежливости…
- Свидетельствую, что органы были изъяты именно из тела мадам Урбен, - подтвердил инспектор.
Рене указала, - нет, указал, - на тазы.
- Тут и печень, и почки, а содержимое желудка я не буду вам показывать… - жестом фокусника он ногтем постучал по крышке.
Пилуа, казалось, был восхищен, словно посетитель цирка, аплодирующий очередному трюку.
- Точно! Воруй, не воруй, а у нас все схвачено. Улики-то уже в суповом наборе лежат! А вам, кретины, повезло, чтоб в следующий раз стояли за дверью и у окна, чтоб глаз не спускали, а то самих заставлю потроха жрать!
Лица полицейских явственно показывали, что своё счастье они понимают, и больше никогда с поста отлучаться не будут. Ну, или почти никогда…
- Приступим? – все согласно закивали. Рене быстро поставил на стол миску с экстрактом почки, горелку и причудливую дугообразную трубку, один конец которой был открыт, а второй заканчивался форсункой.
- Сюда – цинк, сюда – экстракт…
- На винокуренный аппарат похоже, - Пилуа удивленно поднял бровь.
- Сходство, несомненно, есть, - Рене не стал углубляться в разъяснения. - Но здесь мы получаем не спирт, а мышьяк. Сейчас пойдет реакция экстракта с цинком, сопровождающаяся испарением газа.
- И где здесь мышьяк?
- Мышьяк это металл, оттого даже самые его малые количества в газе, соприкасаясь с поверхностью, могут образовывать зеркальные пятнышки, - Рене продемонстрировал Пилуа простое белое блюдце.
- И большие будут пятна? - недоверчиво спросил Пилуа.
- Зависит от количества яда в организме. Но даже небольшие пятна будут очень заметны: они хорошо отражают огонь свечи, - чувствовалось, что Рене часто имеет дело с недоверчивыми пациентами, и выработал особый, доверительно-успокаивающий тон голоса. - Надо подождать, совсем недолго, вот…
Рене зажег горелку над форсункой, поджигая исходящий оттуда газ, и поднес к огню блюдце.
- Хорошо. Стало быть, не рассмотрели ворье? – Пилуа неохотно оторвал взгляд от аппарата и обернулся к инспектору. - Хоть после ареста узнать сможете?
- Мальчишку точно узнаю, того, кто телегой правил – увы, нет. Выходит, зря за ними бежал, - снова не удержался инспектор.
- Не зря! – ответил Пилуа. Энергичное движение его кулака было весьма убедительным.
- Не спугнули бы вы их, так они бы не просто тело бы украли, а еще и перевернули бы в лаборатории все вверх дном, да и нашего эскулапа могли придушить в углу, если бы он на шум прибежал. Так что напугать шакалов – тоже дело.
- Есть! – Рене гордо показал блюдце, на котором сверкало несколько серебристо-черных пятен. – Это мышьяк, мэтр Пилуа. Настоящий мышьяк и бесспорное отравление.
Метр Пилуа оживился, но, как недоверчивый посетитель шапито, сам присматривался довольно долго, подносил и убирал свечу, даже поцарапал иголкой «мышьяковистое зеркало».
- Это уже второй эксперимент с внутренностями мадам Урбен, - Рене был невозмутим. – Как только вернулся мэтр Леруа, я начал обрабатывать почку. Результаты схожие. – На стол легло еще одно блюдце. - И у меня еще осталась одна почка для показательного эксперимента перед присяжными и любым ученым экспертом. Кроме того, сама почка наполовину разрушена ядом: это очень типичная для отравления картина.
- Так, мсье Рикор… - Пилуа вымыл руки в другом тазу (понюхав предварительно воду) и вытер их не слишком чистой тряпкой, которую подал ему Рене. – Отравление, стало быть. Убийство… С этим надо работать куда серьезнее.
Его обветренное, крестьянское лицо стало жестким.
- Надо постараться отыскать тело.
- Зачем? – удивился Рикор. – Я ведь наглядно доказал вам, что это отравление.
- И это отлично, мсье Рикор, это потрясающе, - неожиданно тепло отозвался Пилуа. – Такие ученые, как вы, в будущем превратят работу полицейского в точную науку.
- Спасибо, - просто ответил Рикор. – И все-таки, зачем искать тело? Если только не для достойного погребения, разумеется.
- Погребения? Нет, перед погребением я хочу показать это тело мужу и послушать, что он скажет, - туманно объяснил Пилуа и отвернулся к своим подопечным.
Приказания, отданные полушепотом – и вот они уже исчезают.
- Если тело найдут, могу я попросить вас прийти на опознание? – неуклюже спросил Пилуа.
- Да, конечно! – глаза Рикора, несмотря на усталость, засияли любопытством, и Пилуа, который ожидал услышать протест, снова взглянул на Рикора с одобрением.
- Я очень рад вашему согласию; ваше присутствие положит на чашу весов авторитет Науки…
Инспектор едва заметно улыбнулся, слушая, как Пилуа, прилагая немалые усилия, пытается говорить с ученым изысканно; и он был уверен, что заметил тень ответной улыбки в глазах Рене.
Пилуа попрощался с Рикором и обернулся, ожидая, что инспектор сделает то же самое.
- Может, чашку кофе перед уходом? – вдруг предложил Рикор.
Пилуа не без сожаления отказался и торопливо ушел, а Леруа подумал, что он все равно ночь не спал и ровно через два часа должен идти на работу, так что кофе придется очень кстати.
Инспектор прошел вслед за Рене на уже знакомую кухню, чувствуя в голове особую звонкую легкость и шум в ушах. Бессонница и усталость, объединившись, подарили ему странную, болезненно острую яркость восприятия: он мог различить каждый волосок в растрепанной шевелюре Рене, мог написать партитуру ее голоса, мог угадать ее движения до того, как напрягались мышцы.
И он хотел ее поцеловать. Пытаясь затушевать и сгладить его желание, он, как обычно, начал анализировать свое чувство: возможно ли, что в этом повинен ее мужской наряд? Хотел бы он ее поцеловать, если бы она варила кофе в муслиновом домашнем платье с вышитой отделкой? Возможно ли, что тогда она казалась бы менее исключительной, менее привлекательной, чем в рубашке, жилете, панталонах и чулках, тесно облегающих стройные ноги?
Это дурацкое гадание ни к чему не привело, кроме единственного вывода: теперь для Леруа мужское платье Рене только подчеркивало ее женственность, словно контрастная рама – яркую картину. Изящный изгиб щиколотки, полностью доступный для обозрения… Великолепная линия затылка, шеи и плеч, не нарушенная искусственными цветами, лентами или перьями, или кружевами косыночки…
И он хотел целовать эту шею, чувствуя губами биение пульса, и сильные гладкие плечи, и…
Призвав на помощь все свое самообладание, Леруа кое-как отвлекся от встающих перед его внутренним взором картин, и не без удивления понял, что хочет не только видеть, осязать и ласкать Рене; нет, он искренне рад этим двум часам как возможности с ней поговорить.
- Пойдемте, я покажу вам свою машину для аплодисментов? – лукаво предложила Рене, когда Леруа залпом допил крепчайший черный кофе.
- Покажете что?
- Помните, я вам рассказывала про свою статью о хирургическом лечении шанкров? Так вот, «Вестник» напечатал статью профессора Тюренна, где он громит меня в пух и прах. Профессор Тюренн – выдающееся светило венерологии и адепт сифилизации; а еще у него скоро юбилей – пятьдесят лет. Я имела честь у него учиться и, думаю, обязана преподнести достойный подарок!
Рассказывая, Рене вывела инспектора из дома и открыла дверь небольшой пристройки к зданию своей лаборатории. Разбитое окно напоминало о событиях этой ночи, но Леруа уже не верилось, что похищение и погоня случились совсем недавно. Это могло происходить час назад или тысячу лет назад: от усталости Леруа полностью утратил чувство времени.
Внутри пристройка напоминала мастерскую столяра; внимание Леруа сразу приковали к себе ладони, обтянутые красной кожей. Они были насажены на два длинных черных прута, которые грубо копировали анатомию рук; «руки» уходили в квадратное основание механизма, из котрого торчала длинная позолоченная ручка.
Рене энергично закрутила ручку, и ладони начали соприкасаться друг с другом. Звук скорее напоминал клацанье, чем хлопок, но общий вид завораживал: в полутемном помещении черный цвет прутьев растворялся, исчезал, и руки, казалось, висят в воздухе, аплодируя сами по себе.
- Теперь, если профессору нужна будет новая доза восхищения, пусть пошлет слугу крутить ручку,- объявила Рене с ехидной улыбкой.
- Внутри – кривошипно-шатунный механизм? – Леруа отчаянно надеялся, что не ошибся и остатки университетских знаний его не подвели.
- Браво! Аплодирую вашей эрудиции! – усмехнулась Рене, крутанула и отпустила ручку, которая еще секунд десять вертелась по инерции.
- А знаете, если выкрасить фосфором… - задумчиво произнес Леруа.
- Как же я не догадалась! – сощурила глаза Рене. – Ночью профессор увидит незабываемое зрелище… Хотя нет, руки начнут светиться еще в сумерках, и сюрприза не получится…
- Я вообще-то не это имел в виду, - смущенно сказал Леруа. – Вы, Рене, необыкновенно талантливы, а думаете, как проказливый мальчишка…
- Что недостойно ученого, который превратит работу полицейских в точную науку, - рассмеялась Рене. Инспектору ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ.
Он пребывал в некой растерянности. Как себя вести с этой женщиной? Что делать? Что говорить? Ни мужской, ни женский этикет общения здесь не годились…
И внезапно Леруа почувствовал, что хочет рассказать ей правду. Откровенность за откровенность, тайна за тайну. Если кто-то и способен понять его историю про одержимость, то только она. И, может быть, она сможет подсказать… найти средство… назвать эту силу по имени, как обычную болезнь!
Надежда на исцеление болезненно уколола Леруа в сердце. Он давно свыкся, почти смирился…сама мысль о выздоровлении и покое была настолько непривычной, что, казалось, принадлежала не инспектору, а кому-то другому.
Леруа крутанул ручку машины для аплодисментов и вышел следом за Рене в сад.
- Вы так и не успели мне рассказать, как смогли купить этот дом, - вспомнил инспектор. – Если, конечно, вы хотите…
- Вы боитесь, что это история не для ваших нежных девичьих щек? – грубовато рассмеялась Рене. – Отчасти это так. Давайте я сделаю еще кофе?
- Да, пожалуйста, потому что через полтора часа я должен прийти в министерство, и желательно – с открытыми глазами.
- Отлично. Сейчас помогу обрести вам достойный вид.
Оставшись в одиночестве, Леруа мысленно проговаривал про себя историю, которую собирался рассказать Рене. Она не должна была внушить ей жалость, страх или отвращение, не должна была быть слишком длинной, и должна была звучать правдиво, несмотря ни на что… Осознав весь список условий, Леруа помрачнел и был очень рад, когда Рене вернулась вместе с кофе.
Ее история уложилась в несколько слов.
- Я ассистировала профессору Деклюзу, когда он приехал к больному в последней стадии сифилиса. К сожалению, он сохранил разум, помрачение приходило к нему только ненадолго. Он был известный писатель и поэт… Мы уже ничем не могли ему помочь, и я не знаю, почему он завещал мне часть своего состояния. Может, потому, что я разговаривала с ним, но этого так мало… - она пожала плечами и чуть отвернулась, стараясь скрыть заблестевшие от влаги глаза.
Ну да, мало, - подумал про себя Леруа. Не просто видеть безносое слепое лицо, раздутое гуммами, не просто терзать разлагающееся тело процедурами, но видеть за болезнью человека и разговаривать с ним… На мгновение, как бы это ни было абсурдно, Леруа позавидовал тому несчастному, уже покойному страдальцу, который смог подарить Рене независимость и заставил помнить о себе…
Может быть, именно благодаря этому чувству Леруа начал рассказывать Рене о той силе; уже не задумываясь и не выбирая слов, он описал их первую встречу, свое возвращение домой, пытки, которыми она заставляла его действовать, и свою безнадежную борьбу с ней.
Реакция Рене на его рассказ, как всегда, была парадоксальной.
- Патрик, но вам не кажется, что у вас просто обостренное чувство справедливости?
Леруа так обиделся на «просто», что не сразу смог заставить себя слушать Рене дальше.
- Вы полагаете, что у меня «просто» нервические боли, которые я выдумал себе сам? – желчно спросил Леруа.
- Нет. Пожалуйста, успокойтесь. Я искренне считаю, что к вам пришла сила извне. И просто назвала эту силу по имени, раз вы почему-то не можете. Вам не кажется, что на самом деле вам очень повезло?
- Повезло?!
- Послушайте, я за мою врачебную практику успела услышать очень много жизненных историй. Знаете, что меня всегда в них поражало? Полнейшая бессмысленность и бесцельность. Жить, потому что тебя родили, выбрать работу, потому что ту же работу родители выбрали ее до тебя, затем работать, не делая ничего хорошего и ничего плохого, жениться, потому что в доме нужна хозяйка, изменять, потому что друг пригласил в бордель, умереть из-за десяти секунд дешевого удовольствия!
А вами владеет сила, которая… - Рене запнулась, глядя на пылающего от негодования Леруа, и все же продолжила:
- Пока что эта сила владеет вами, но попробуйте не просто смириться, попробуйте принять ее, слушать ее подсказки, действовать ради нее! Вам и вправду повезло, Патрик! Неужели вы думаете, что Справедливость приходит ко всем умирающим? Нет, Справедливость – не Случай, и она пришла, потому что знала – вы будете достойны ее.
- Как жрецы, опившись зелья, становятся достойны своих божков, - едко вставил Леруа.
- А вы такой, как есть, благодаря зелью? – задала встречный вопрос Рене. Волнуясь, она вскочила на ноги и начала расхаживать перед ним в той резкой и одновременно грациозной манере, которая немного отвлекла Леруа от его разочарования. Остановившись, Рене рассерженно уставилась на инспектора, и тот недовольно отвел взгляд.
Может быть, они бы и поссорились бы, если бы не стук в калитку и не посланец от Пилуа с сообщением о найденном теле.
- Я уже иду, - Рене бросилась в дом, а Леруа растерянно затоптался на месте.
- Нет! Не пойду! – наконец вслух сказал он и пошел следом за Рене.
- Мне надо написать записку в министерство, что я заболел, - угрюмо сказал он.
- Бумага и чернильница на столе, - радостно улыбнулась Рене. – Пойдем вместе, да? Отлично!
По дороге Леруа поймал мальчишку-газетчика и отправил его с сообщением. Учитывая, что прежде инспектор являлся на службу с точностью хронометра, он мог рассчитывать, что его не заподозрят в желании проманкировать служебными обязанностями.
Инспектору было немного стыдно.
- Ей лицо изуродовали и выбросили, - сообщил сопровождающий их полицейский уже перед входом в мертвецкую.
- Как же тогда вообще смогли определить, что…. – начала Рене и тут же прервала сама себя. – Ну конечно, характер ран.
- Да, вы ее очень аккуратно выпотрошили, у нас так обычно не бывает, - пробасил пожилой полицейский, и Леруа взглянул на него с интересом. Этот, пожалуй, не стал бы бледнеть и зеленеть на вскрытии – всякого навидался.
Когда они вошли внутрь, Леруа постарался не выдать свое любопытство перед Рене, которая наверняка бывала здесь: если не внизу, то хотя бы на «представлениях» анатомического театра. Они быстро спустились по ступенькам аудитории, прошли мимо обитого цинком стола и ряда стеллажей с банками, где в мутной жидкости плавало непонятное содержимое, и подошли к двери в полуподвал.
Запах, доносящийся оттуда, был настолько густым и бьющим наотмашь, что Леруа с тоском вспомнил о мятных турундах Рене. Здесь им никто не собирался предлагать такой роскоши.
Помещение подвала, - вдруг подумал Леруа, - могло служить начинающим художникам упражнением на перспективу. Длинный прямоугольник пола, вымощенный квадратными каменными плитами с резкими линиями кровостока. Квадраты солнечного света на полу, разделенные решеткой на квадратики помельче. Выстроенные в ряд прямоугольники столов.
Впрочем, ряд довольно короткий, и все столы заняты: под простынями холмики разной высоты – нарушают симметрию.
Возле ближайшего к двери стола их уже ждал Пилуа. Точнее, он ждал Рене, и при взгляде на инспектора недовольно скривился, словно ему внезапно бросился в нос здешний запах.
- Любопытствуете? – ехидно спросил он у Леруа после того, как вполне дружелюбно поздоровался с мсье Рикором.
- Не мог не прийти, - честно сказал Леруа.
Подпрефект откинул простыню, и Леруа услышал тихий сочувственный возглас Рене:
- Бедняжка!
Тело на столе и вправду выглядело не столько жутко, сколько жалко; Леруа уже успел привыкнуть к достойному, мирному виду мертвецов, а мадам Урбен дважды неповезло в смерти. Живот, как могли, зашили, и, кажется, набили тряпками, но помогло это мало.
- Лицо разбивали кирпичом; видите эту красную крошку на скуловой кости? – вполголоса спросил Рикор у Пилуа, и тот молча кивнул.
- Вы уверены, что это именно мадам Урбен? – уточнил полицейский.
- Да, разумеется.
Леруа невольно вспомнил хруст, с которым на ребрах смыкались ножницы Рене.
- Вы ждете мужа?
Пилуа с явным недовольством повернулся на тихий сухой голос инспектора.
- Именно. Я уже говорил вам об этом, да?
- Да. Муж или жена всегда первые подозреваемые при отравлениях. Семейный тип убийств, - вздохнул Рене. – Ну что ж, если он искренне опознает жену, это отведет от него подозрение в отравлении и похищении тела. Убийца знает, что тело отравлено, и не знает, что не успел с похищением; если он убийца, то он ни за что не захочет опознавать жену. Я правильно понял вашу идею, мэтр Пилуа?
- Абсолютно, - со вкусом произнес полицейский.
- Мсье Урбену тяжело будет узнать в этом свою жену, даже если он честно подойдет к поставленной задаче, - заметил Леруа.
- Это ничего, - хмыкнул Пилуа. – Главное, чтобы он попробовал. Я уже насмотрелся на такое и знаю, когда люди по-настоящему стараются вспомнить какие-то приметы, а когда комедию ломают. А вы смотрите, раз уж увязались вслед за доктором.
- Спасибо, - искренне поблагодарил его Леруа. От своего имени или от имени Справедливости? Его слегка знобило, и запах то исчезал совсем, то с размаху бил в нос, в ушах шумело.
Он заметил, что Рене слегка волнуется в непривычной роли зрителя, и только Пилуа оставался довольным и невозмутимым. Как жаба на листе, - подумал инспектор. Сейчас раскроет рот и сцапает мошку…
К их удивлению, мсье Урбен прибыл не один; полицейский в счет не шел. За руку красавчика цеплялась дама, в которой Леруа узнал ту самую младшую бандершу, что осматривала его во время визита в «Розовые сады».
Она настороженно озиралась, подбирая подол платья так высоко, как это только позволено приличиями, но, кажется, грязь на полу волновала ее куда сильнее, чем тело на столе.
Урбен выглядел больным: бледный, с блестящими, покрасневшими глазами и испариной на лбу. Но даже это не портило его природной красоты, и Леруа удивился тому, как мужественно и благородно выглядит этот хозяин борделя: высокий лоб, аристократичный нос с горбинкой, яркая синева глаз, твердый рисунок рта и решительный подбородок. Даже слишком решительный, словно Урбен нарочито выпячивал его вперед.
Его спутница, довольно привлекательная сама по себе, меркла в сиянии этого редкостного образчика мужской красоты.
- Мадемуазель Виолетт? – с веселым недоумением приветствовал ее Пилуа. – Да вы никак решили, что мсье Урбену здесь без вас не обойтись?
- Я пришла отдать долг покойной, если это действительно мадам Урбен, - девушка бросила цепкий взгляд на тело, которое пока снова накрыли простынью. – Она заботилась обо мне, и я позабочусь о ней, господин префект.
- И ее муже, насколько я понимаю? – с той же игривостью спросил Пилуа.
Урбен встрепенулся, но, если мадемуазель ждала, что он выступил в ее защиту, то она ошиблась в своих ожиданиях. Мсье было трудно отвести взгляд от стола.
- Она здесь? – спросил он слабым голосом.
- Да, мсье. Вы уверены, что мадемуазель Виолетт должна здесь присутствовать? – заботливо уточнил Пилуа.
- Она, да, должна, конечно.
Мадемуазель Виолетт скромно кивнула, и, не удержавшись, добавила:
- Я способна выдержать любое зрелище, если я знаю, что должна, - девушка подчеркнула последнее слово с видом самым возвышенным, что не помешало Пилуа похабно ухмыльнуться. Инспектор тоже вспомнил о том, как сам предстал перед этими ясными серыми глазами, и, чтобы восстановить душевное равновесие, посмотрел на Рене.
- Я тоже хорошо знаю тело мадам Урбен как ее массажистка, - объяснила Виолетт. – Конечно, не настолько хорошо, как мэтр Урбен, но… мужчины иногда так невнимательны!
- Хорошо, приступим, - нетерпеливо перебил ее Пилуа. – Жойе предупредил вас о том, что тело, гм, в плохом состоянии?
- Да, - после некоторой паузы отозвался Урбен.
На виду остались нижняя часть лица мадам Урбен (лоб, глазницы и переносица превратились в единое месиво) и туловище с грубыми стежками, стягивающими живот. Леруа впервые обратил внимание, что рука тела торчит под неправильным углом – видимо, была сломана во время его погони или позже…
Спустя полминуты молчаливое внимание, с которым Урбен изучал лежащее перед ним тело, стало казаться неестественным. Да, он смотрел на нее своими блестящими красивыми глазами слегка навыкате, но видел ли?
Виолетт неловко переступила с ноги на ногу. Теперь она смотрела только на Урбена с выражением сдержанного нетерпения, и, как это ни забавно, на лицахРене и Пилуа отражались те самые чувства.
- Я думаю, - наконец заговорил Урбен, и Виолетт уже сделала крошечное движение в сторону выхода, - я думаю, надо перевернуть ее на живот.
Пилуа вопросительно взглянул на него, и тот, не дожидаясь вопроса, заговорил, торопливо и сбивчиво:
- Я тут… не могу понять, это ее телосложение, но, вы же понимаете, это не… так не скажешь… А вот на спине, под левой лопаткой, у нее…
- Да, у нее был шрам от ожога, совсем небольшой, круглый, размером с вишневую косточку, - обрадованно подхватила Виолетт.
Урбен растерянно взглянул на нее:
- А я про родимое пятно вспомнил… Но да, да, шрам тоже был, наверное.
- Он скорее прощупывался при массаже, как затвердение, чем был виден на коже, - объяснила Виолетт, то ли Пилуа, то ли Урбену.
Тем временем полицейский вместе с санитаром, которого пришлось искать и дозываться, перевернули тело.
- Я не вижу пятна, - заявил Урбен почти радостно. – Нет, не вижу.
- И шрама тоже нет! – похватила Виолетт.
- Подойдите поближе, - негромко сказала Рене. – Постмортальные изменения сильно меняют цвет кожных покровов, и пятно может быть замаскировано этими изменениями…
Урбену, который стоял на расстоянии вытянутой руки от стола, явно не хотелось подходить еще ближе, наклоняться над телом, но его подогнал вежливый и почти незаметный тычок в бок от Виолетт.
Он чуть нагнулся, и в его глазах – очень заметно для Леруа и прочих зрителей – мелькнула та искра узнавания, которую нельзя ничем подделать или спрятать.
Урбен открыл рот, собираясь заговорить, и тут в помещении раздался новый звук.
Тело, лежащее на столе, вздохнуло – громко, устало, словно мадам Урбен надоели все пререкания возле ее изуродованной смертной оболочки.
А затем вздох превратился в нечто иное, сопровождающееся несказанной волной вони, которая ошеломила даже на фоне царящих здесь миазмов.
- Что это? – шепотом спросила мадемуазель Виолетт, дыша сквозь рукав, и, кажется, собираясь упасть в обморок. – Что… ох… Пойдем, пойдем, пойдем, Морис, пойдем…
Она побледнела, закатила глаза и повисла на руках Урбена, который и сам выглядел не намного лучше.
- Продукт распада – газ. Он накапливается и может выходить сквозь естественные отверстия, если тронуть тело, - последовала успокаивающе сухая и точная реплика от Рене.
- Так что, это ваша жена или нет? – громко и раздраженно вмешался Пилуа.
Урбен растерянно взглянул на тело у себя на руках, на тело на столе, и, дыша неглубоко и быстро, промямлил:
- Да, кажется, это она.
- Кажется?
- Я не уверен. Пятно не той формы, может быть. А остальное… Очень похожа, очень. Да, наверное, это она.
Веки Виолетт затрепетали.
- Ей надо на воздух, нам надо выйти, надо подышать, здесь невыносимо, это…
- Так это ваша жена или нет?- невозмутимо уточнил Пилуа.
- Да, это она! – почти взвизгнул Урбен.
Милостивый кивок Пилуа, и вдовец удалился. Он почти без усилий нес Виолетт, которая как раз начала приходить в себя.
- Как интересно, - задумчиво произнес Рене. – Но, думаю, мы тоже можем отсюда уйти?
- Да, мэтр Рикор, конечно, - спохватился Пилуа.
Они забавно затоптались в дверях: вначале префект хотел пропустить Рене вперед, затем, видимо, решил, что это слишком большой знак внимания, и на секунду замер на пороге, не давая Рене обойти его ни справа, ни слева, и наконец все-таки пропустил вперед.
От этого ничтожного инцидента на щеках Пилуа выступила досадливая краска.
На улице Рене жизнерадостно объявил, что собирается вернуться домой и хорошенько выспаться.
Подпрефект многословно поблагодарил его за помощь и попрощался.
- Мсье Леруа, а вы в министерство? – спросил его Рене.
- Нет. Боюсь, я не могу выздороветь так внезапно, - улыбнулся инспектор.
- Вот и хорошо, потому что я собирался с вами поговорить, - внезапно вмешался Пилуа. – Уделите мне несколько минут?
- Да, конечно.
Рене бросил на них вопросительный взгляд и легко, словно и не было бессонной ночи, зашагал вверх по улице. Пилуа повернулся к инспектору.
- И?
- Чертовски удобно, когда на тебя работает дюжина людей и двоих можно приставить следить за важным свидетелем просто из осторожности. – Пилуа посмотрел вслед Рене, но вокруг был обычный уличный поток людей, в котором каждый проносится мимо быстрее, чем успеет услышать что-то важное. – А поговорить надо о вашем будущем.
Податной инспектор молчал.
- В дела полиции периодически кто-то сует свой нос. Большей части из-за денег. Потом идет любопытство и романтика. Месть занимает третье место. Я бы решил, что вам скучно, мсье, сидеть целыми днями над цифрами…
- Вы против? – Леруа решил, что такое объяснение будет самым безопасным.
- Борьба со скукой дело хорошее, - хохотнул подпрефект. - Но если бы вы знали, как мешают в любых делах идиоты, которые путаются под ногами.
- Вы намекаете мне, что именно такой человек?
- И снова вы неправы, мсье, - Пилуа доставляло удовольствие ежесекундно озадачивать податного инспектора, но разговор был серьезным. – Просто вы делаете стандартные ошибки новичка. Вот можете сказать, адрес Рикора вам «У курочек» дали по доброте душевной, чтобы побыстрей отделаться, или чтобы врача выставить подозреваемым? Вот видите. Что такое дисциплина, вы знать должны. В наших делах ходите, как наощупь. Говорю прямо: хотите с этим борделем разобраться? Вы же видели, что до сих пор непонятно, кто из этой парочки виноват в отравлении.
- А если они вместе?
- Непохоже на то, - поморщился Пилуа. Скорее, один знает, второй догадывается. Но то, что Урбен все же опознал жену, говорит в его пользу… В общем, если ввязались – извольте помогать мне на моих условиях.
- Как именно? – податной инспектор действительно готов был признать главенство Пилуа в вопросах следствия.
- Будем ловить на живца. Я дам вам самые полные указания…
Глава 3
Вечер того же дня
Стук в дверь, Леруа повернул ключ в замке.
Пара ставших привычными за последние дни полицейских физиономий и лицо Рене.
«Конвойные» кивнули – дескать, человека доставили. Пойдем теперь. А честь тебе отдавать неохота. Леруа приглашающе пропустил врача в комнату и захлопнул дверь.
Все же пришла, несмотря на то, что он честно написал, как это опасно, и что она легко может отказаться… Пришла, несмотря на бесцеремонность такого приглашения, пришла, хотя у нее наверняка была масса своей работы, пришла …
- Полынь, соль на полу, пижма… Еще немного и это место стало бы похожим на ведьмовскую каморку, - Рене, улыбнувшись, обошла рассыпанную горстку соли и стала рядом со столом.
- Просто блохи донимают, - Леруа подвинул второй табурет и показал, куда лучше поставить небольшой саквояж из мягкой кожи. - Еще клопы, вши и весь привычный кавалерийский набор. В таких домах это большая проблема : постоянный поток людей, постельное белье, которое стирать не перестирать, обивка на стенах, гобелены эротические, опять-таки… А клиент желает дворцовой роскоши и не желает отвлекаться на укусы…
Голые деревянные стены, которые явно много раз вычищали ножами до блеска, казалось, не могли укрыть ни одно насекомое.
- О, вы говорите со знанием дела, – Рене грубовато, по-мужски, подмигнула, хотя в её шутке был весьма прозрачный подвох.
- Разве что по части блох, - поморщился Леруа, вспомнив военное прошлое. – И вообще… Рене, вы слышите тут мощный гул? Будто рядом, за стеной, течет горная речка? Или очень большое осиное гнездо, ну прямо во всю комнату? Или толпа людей с рынка гомонит на неизвестномязыке?
Рикор удивленно подняла бровь.
- А я слышу – в таких домах постоянно, как ни зайду. С Испании и началась. Получаетсядовольно мерзкое ощущение – будто ты пытаешься быстро поужинать, а за пригорком догнивает кто-то из твоего эскадрона, и запах бьет в нос.
Рене задумчиво посмотрела на него.
- Что вы здесь ищете?
- Деньги на прокорм банды. Подчистки в бухгалтерских книгах.
- И как?
- Кое-что есть. Вы не расстроены, что я отвлек вас от эээ… медицины?
В эту расплывчатую категорию укладывался и прием пациентов, и эксгумация, и умерщвление кроликов.
- Ну что вы, это отличное место для дружеского разговора, - в её глазах на секунду проявилась лукавая усмешка. - Посмотрим, что тут можно понять.
Она подвинула лампу, развернула старый гроссбух, в котором большую часть записей оставила покойная мадам Урбен. Он оказался посвящен деятельности мужа покойной, ныне – счастливого жениха.
- Вербовка девочек? – Рене перелистнула страницы. – О, а вот и деловое письмо от жены мужу…
- «Прости меня, если я тебя обидела, но я ни за что не уступлю. Никогда нельзя нанимать на такую работу образованных женщин. Те, что из Дьеппа, воротят нос, они слишком красивые. Мы и так сильно поиздержались в связи с переездом. Если у тебя будет что-то хорошее на примете, напиши Реймону и прочим, помоги своим друзьям, но мои стофранковые купюры обходятся мне слишком дорого, я не возьму того, что ты предлагаешь; ты поймешь меня — в денежных вопросах наши мнения совпадают. Я хочу, чтобы у меня было достаточно денег. Мне не нужны проблемы, я слишком люблю покой; сейчас у меня все так хорошо, что я думаю: еще немного, и я смогу бросить это дело. Будем надеяться, так и произойдет»,- с выражением прочла Рене и вздохнула.
- Как печально знать о планах покойных…
- Да, - неопределенно отозвался Леруа, не зная, что сказать.
О, еще письма, рекомендации…Да мэтр Урбен талант, истинный талант!
-Думаю, в обычной обстановке он весьма обаятельный господин, - сухо заметил Леруа. – Внушает доверие и симпатию.
-А вам что сказали цифры?
- Что можно закупать фарфор и мрамор по цене втрое выше обычной, пусть этого мрамора и немного.
- Мрамор?- Рене удивленно посмотрела на податного инспектора.
- Есть документы на строительный подряд, причем явно оформленные задним числом, - Леруа не так давно научился сохранять полную невозмутимость, когда речь шла о работе.
- И как вы разобрались, что это было вписано позже? Чернила другого оттенка? – Рене лениво листала страницы.
- Кому-то хватило ума пометить документ тридцать первым апреля, забыли на календарь посмотреть…
- Что-то еще?
- Вырисовывается общая сумма…
Тут Леруа вскочил, на цыпочках бросился к единственной двери, распахнул её. Но короткий коридор был пуст.
- Извините, привычка, - в этот раз он повернул ключ.
Рене вместо ответа начала присматриваться к переплету книги.
- Так вот, с деньгами, - теперь податной инспектор говорил вполголоса. - Сумма странная. Точнее, перечень предполагаемых выплат.
- И что же в них странного?
- Допустим, вы решили оплачивать услуги банды, - начал Леруа.
- Провинциалов или местных, начинающих или тех, кто уже известен в полиции? – Рене тоже разбиралась в оттенках теней, которыми была так богата столица.
- Неважно. Во всех без исключения случаях выплаты после каждого дела должны расти. Это закон жанра, как свадьба и смерть в финале грошовых ужасов… Здесь же, если я что-то понимаю в сроках подписания бумаг, и в платежах – поначалу было серьезное «кровопускание», как раз со строительными материалами. А потом дебоширам будто платили жалование, причем довольно умеренное, подворовывая на посуде, на новой мебели, на счетах к стекольщику…
- Все правильно, один раз платили из своего кармана, когда приглашали, теперь бандиты живут с награб… - Рене осеклась, сообразив, насколько неправдоподобно это звучит.
- Вы просто привыкли контролировать своих пациентов, они зависимы от вас. Если же кто-то ходит с ножом и пистолетом, свободно пуская их в дело, такого человека не запугаешь парой кулаков, движением веера или доносом в полицию.
- Тогда как же?
- Есть варианты… - Леруа подпер подбородок двумя кулаками, будто у него болела шея. Для податного инспектора это было знаком высшей степени задумчивости, который портил его хорошие манеры. - Их немного, и большая часть - довольно печальная.
Рене посмотрела на него совершенно не врачебным, не профессиональным взглядом, и вдруг пальцем убрала у него прядь волос, падавшую на лоб. Леруа будто не заметил.
- Источник зла - это самое заведение. Но вот с инициатором у меня вопросы. В первую голову - это могла быть покойная мадам Урбен. Спланировала все хорошо, решила стать держательницей лучшего заведения в секции. Сначала брала деньги из оборотных средств, потом либо стала шантажировать кого-то из клиентов – в таких заведениях всегда найдется, чем и кого шантажировать – либо залезла в семейную кубышку. А потом её отравили. Совпадение, каких очень много в жизни. Какая-то из курочек решила поквитаться. Или это была мадемуазель Виолетт, которая захотела получить и заведение мадам Урбен, и ее мужа: ленивого, красивого, обаятельного кота.
- Как видите, она его уже почти получила, ночем взяла? Просто задрать юбки явно было бы мало – нет, только не здесь. Мадам Урбен наверняка сквозь пальцы смотрела на шашни своего молодого мужа с «курочками». Возможно, он соблазнился именно новым уровнем богатства, такого, чтобы под старость можно было махнуть рукой на все дела – хоть путешествие, хоть свой дом на водах. Тогда он согласился на аферу с бандитами, направленную на выдавливание конкурентов, а она форсировала события – и вывела из игры «старую жабу». При минимальном напряжении ума он обязан был догадаться, что старуха должна исчезнуть… Но вы видели, как он себя вел в мертвецкой. Я не думаю, что у него была активная роль в происходящем. Помощник, переходящий приз – не более того.
Рене слушала его очень внимательно.
- Последним кандидатом выступает неизвестный мне главарь шайки, который мог закрутить роман с мадемуазель Виолетт. Если не брать в расчет любовных чувств, то цель у него может быть вполне серьезная: заполучить бордель. Он – новый собственник земли, а его подручные рассядутся на тепленькие места охранников или просто получают свою долю деньгами. Тут есть сложность: надо ждать, пока любовница убьет старуху, потом ждать, пока эта же любовница выйдет за нашего жирного кота, потом убить и его, наверняка самому… А всё это время шайку надо кормить. Бандиты редко отличаются таким терпением.Так что дебош и убийство очень подходят: зарабатывая себе на жизнь, они укрепляют своё будущее предприятие.
- Похищение тела – явная подсказка, - сказала Рене, заинтересованно глядя на Леруа.
- Исчезновение тела выгодно только отравителю, - согласно кивнул Леруа. -Причем страхи этого отравителя настолько значимы для шайки, что становятся приказами. И после того спектакля, что дал Пилуа с «опознанием», роли распределились. Кто бы ни был главным в этой интриге, ему надо убрать эти документы и человека, который может доказать факт отравления.
Леруа вышел из своего состояния задумчивости и тепло улыбнулся Рене.
- Я не хочу играть в орлянку, поочередно сторожа тебя и документы. Лучше все собрать в одном месте и защитить с оружием в руках. Поэтому я предупредил тебя про опасность, и сам…
Без лишних церемоний он раскрыл лежащий футляр, в котором уютно устроилась пара пистолетов.
Еле слышно прошептал.
- Полицейские внизу наверняка пустили слух, что ты можешь по бумагам найти отравителя.
- А я могу? – улыбнулась Рене.
- Я бы не удивился, - Леруа чуть наклонился и нерешительно поцеловал Рене.
Она не отстранилась, поцелуй «жил» секунду-другую, но рукой она уперлась в плечо Леруа.
Он тряхнул головой, сбрасывая наваждение. Вдруг понял, что в эти мгновения осиный рой молчал. И ощутил себя человеком, который выздоровел после долгих лет болезни.
Исцеляющее прикосновение, - про себя попытался сыронизировать Леруа, чтобы не сорваться в страстный монолог, посвященный Рене, в котором он бы мог намолоть кучу чепухи и выглядел бы как последний глупец… Нет, нельзя. Нельзя хватать, держать, кусать, словно охотничий пес…
Рене спокойно поднялась, размяла руки, парой шагов «измерила» комнатку.
- И что… что теперь делать?
- Ты расставишь на столе несколько склянок из саквояжа, и мы на минуту позовем сюда кого-то из прислуги, чтобы кофе принес – только пить его не будем. Как раз, когда он войдет, ты эффектно капнешь кислотой на бумагу – чтобы парок пошел или что-то в этом духе. Таким фокусам обычно верят… Взяла кислоту?
- И мы не вскроем ни одного сейфа? – Рене с притворным огорчением достала из саквояжа синюю банку и воронку.
- Тут нет ни одного… Это упущение владельцев. Просто будем рассказывать друг другу истории. У меня есть что вспомнить с войны, а у тебя наверняка в запасе охапка поучительных недоразумений и целая коллекция нелепых смертей.
- Это Декамерон какой-то, - улыбнулась Рене.
- О времена, о нравы, - Леруа состроил такую ханжескую гримасу, что Рене засмеялась.
Прошла пара интересных часов…
- … он носил эти пять гиней в сапоге целую неделю. Некуда перепрятывать было, все ж на виду. Но подметка-то не железная. И когда пошли в атаку – это было нечто невообразимое. Раззявленый сапог в стремени – и оттуда падают монеты, о которых он божился, что не брал. И Жан видит, что остальные это видят. Как он заорал! Замахал саблей и первым попёр на пруссаков. Под конец дела он был с двумя ранениями, и мы сделали вид, что монеты всем просто привиделись…
На щеках Рене играл очаровательный румянец.
- Пожар!! – тихо и глухо донеслось из-за двери.
Леруа мгновенно выпал из того блаженного, расслабленно-веселого состояния, перед которым даже жажда обладания отступила на второй план. Он с сожалением посмотрел на Рене и быстро подошел к единственному окошку в комнате, осторожно, не высовываясь, посмотрел. Были видны лишь отсветы, да какие-то люди бегали в темноте.
- Поджог за два-три дома от нас. Сильный ход с их стороны, но Пилуа не такой дурак, чтобы снимать охрану.
- Пожар! – крик ничуть не изменился, и, похоже, не напугал никого в самом заведении – из-за стены продолжала доноситься еле слышная музыка.
- Они пройдут с посетителями?
- Нет, Рене, заведение теперь слишком бонтонное для кучеров и ремесленников. Они придут через заднюю дверь. И там их ждут.
Но пистолеты оказались в руках Леруа – он проверил кремни, уселся лицом к двери.
Звук выстрела.
Визг.
Отчаянный, пронзительный. Еще один.
И вот уже этажом ниже началась паника – каждый хотел как можно быстрее покинуть здание.
- Заходят с двух сторон, - Леруа обратился в слух, надо было понять, когда в коротком коридоре за дверью появится люди. - Баррикадироваться нам нельзя, просто сожгут.
Справедливость начала раскручиваться внутри него, как огненный волчок. Сил прибывало – как всегда перед боем.
Еще визг. Неожиданный взрыв гренады, маленькой пехотной гранаты, от которой почти не было толку. Нестройный хор самый разных ругательств. Звуки разбиваемого стекла. Еще выстрел.
- Стало быть, тут все. Больше пяти-шести человек их быть не может.
Полицейский свисток – и еще один выстрел.
Топот ног за дверью… Один или двое.
Удар ноги – тот, кто бил, явно знал, где тут замок – дверь распахивается, и Леруа с упреждением стреляет в проём. Четверть секунды на горение затравки, и вот пуляударяет кого-то в плечо: незваный гость пригнулся, чтобы проскользнуть под выстрелом, но получил свое. Но замок на втором пистолете не даёт искры…
Ёще пара ног…
- Сhu'pate esa! – вырвалось у Леруа испанское ругательство. Он схватился за стул, готовясь огреть второго толстопузого бандита, который лез в дверь, но тут за его плечом неуверенно тявкнул еще один пистолет. Стул дернулся в руках, ножку расщепила, не пройдя до конца, пуля, и удар получился чертовски слабым.
Легкий стук, - значит, Рене отбросила свой однозарядный пистолет в сторону, хорошо еще, что попала в стул, а не в него; бандит мотнул головой, уходя от удара по глазам, пнул, не обращая на удар под ребра, и втолкнул своей немалой массой внутрь, в кабинет. Леруа едва удержался на ногах, уголком глазаинспектор заметил, что первый, с пулей в плече, пришел в себя, теперь вытащил нож и встает…
Вся жизнь будто уходит в руки, сомкнутые на толстом коротком горле, под пальцами дергается кадык. Прямо сейчас. Не обращая внимания на удары коленом. Давить. Большие пальцы смыкаются, под ними что-то хрупает, беззвучный сип – и вот,становится свободнее локтям и собственному горлу, толстяк соскальзывает вниз.
Взмах, и нож погружается в обильную плоть мертвеца. Леруа, собрав все силы,толкает его на раненого, чтобы всадить нож поглубже, и слышит, как острие скребет о лопатку толстяка. Мерзкий звук, и нелепый тяни-толкай с трупом посередине, его голова заваливается то на плечо Леруа, то на плечо его живому подельнику; Леруа видит, что рана противника – несерьезна, и сейчас он почти не чувствует боли, а Леруа чувствует – и боль, и усталость. Он видит, как искажается и багровеет в отчаянном усилии лицо напротив: инспектор отлетает к стене, барахатаясь под мертвой массой. Быстрее, быстрее, надо выбраться, пока Рене…
Он кричит? Бандит кричит?
Только не Рене.
Легкое, изящное, какое-то совершенно не боевое движение навстречу мужчине.
Нет, Рене!
И такое же легкое, танцевальное движение руки.
Рене выплеснула содержимое синей полупрозрачной банки прямо на рану.
Крик заставил оглохнуть.
Человек мгновенно забыл и про нож в руках, и про ночной разбой, и про всю свою жизнь – у него осталась только боль и наступающая смерть. Он рухнул на пол, пытаясь ладонями убрать боль с плеча, но делал только хуже.
Этот крик вернул для Леруа ход времени.
- Рене…
Схватить ее- побледневшую, смотрящую на дело своих рук - и убедиться, что она жива, что ты сам жив…
- Есть тут кто?! Сдавайтесь! Полиция!! – голос в конце коридора был вполне узнаваем, это тот рыжий полицейский, которого Рикор так неудачно отпустил из морга.
- Аааа! – крик на полу.
- Живые там? – это уже Пилуа.
- Да!
Пилуаввалился в комнатку, и наметанным глазом определил, кем стоит заниматься, а кто уже бесполезен.
- Этот говорить может?
Бандит вдруг замолчал – ненависть в глазах, прокушенная губа и пятна ожогов, которые выступают на пальцах.
- Ему надо рану промыть, там кислота… - Рене движением пустой банки показывает, что произошло.
- Хм. Опасные люди наши врачи. Не просто застрелят, а изуродуют с каким-нибудь вывертом, - хохотнул Пилуа, он тоже был на взводе, весь перекрученный и вибрирующий как струна, от такой-то переделки. – Ничего, мы со своими ребятами обошлись поаккуратней. Прошу вниз, там вся банда в сборе. Да, к Дюшатле я уже отправил посыльного, так что скоро и наш нравственник прибудет.
Рене, вставая со стола, на мгновение оперлась рукой о плечо податного инспектора.
Зала с низким потолком, где происходили знакомства и выбор очередной «курочки», носила все следы серьезной драки: оборванные шторы, висящий на одном креплении карниз, перевернутая мебель. Хорошо, что успели затушить свечи из опрокинутого канделябра.
К одной стене жалась стайка «работниц», настолько запуганных и растерянных, что полицейские караулили их только для виду.
На полу, рядком, будто тушки задавленных котом крыс, лежало четыре мертвых тела.
А в углу, под крошечным балдахином, стояла Виолетт Кантен, которую аккуратно держал за локти комиссар из отряда Пилуа. Она молча смотрела на погибших пустым, остекленевшим взглядом.
- Таакс, - комиссар потер руки. – Вот, полюбуйтесь на весь набор. Жак Лоран, двоюродный брат нашей свежеиспеченной хозяйки заведения. Крайний слева. Потом Пьер Мартен, её же племенник. Потом Никола Лоран, её же сводный брат, и, наконец, Рауль Лоран, двоюродный племянник… Оборвыша поймали?
- Так точно.
- Воот, будет, кого на суде предъявить. А семейное сходство налицо! – торжествующе объявил Пилуа, глядя на малосимпатичные мертвые рожи любящим взором.
Леруа чуть запоздало хлопнул себя ладонью по лбу…
- Родня из деревни! Как же я не подумал.
- А то. Фамилию наша милая Виолетт поменяла, так что сразу концов не найдешь. Родичи у себя в Перигоре окончательно разорилась и на заработки в город подались – разбоем и воровством промышлять стали. И только встретились, так сразу нашли, чем друг другу помочь, хе-хе.
Видно было, что Пилуа ликует, как человек, только что выигравший в лотерею, причем заслужено.
- Но как узнали, что они родня? Те сами проболтались?
- Нееет, они не болтали. Но вот понимать надо, что у полиции не один путь добыть сведения, а десятки, нет, сотни дорог, дорожек и тропинок. - Пилуа обращался главным образом к Рене, будто демонстрируя ответный фокус, только без трубок и стекол. - По воровским-то адресам такой банды найти не могли, свои о них почти ничего не знали. И тут видит добрый человек, что встречается наша Виолетт с кем-то, а тот на неё «как брат родный похож». Тут и картотека в дело пошла…
- Да будьте вы прокляты! – не закричала, завыла Виолетт. Она так внезапно вышла из своего ступора, что полицейский отпустил ее от неожиданности.
Она не бросилась бежать, просто прижала к лицу руки, почти закрыв глаза, и начала раскачиваться, пока не упала на пол и не засучила ногами, как капризный ребенок. Из ее воплей вырывались обрывки фраз:
- Я бы все получила! Все бы получила… Я тихо ждала, ждала, тихо ждала…я все сделала правильно… все придумала, все… любимый, любимый!
Леруа оглянулся в поисках Урбена, но того не было. Просто не ночевал здесь или пустился в бега?
- Я хотела быть хозяйкой, я была бы такой хозяйкой! – бормотала она сквозь сжатые зубы. – Это несправедливооо!
C последним воплем ее тело изогнулось такой жуткой дугой, что теперь она касалась пола только затылком и пятками. Полицейский сделал к ней шаг и остановился: она внушала неподдельный ужас. Ее бледное безумное лицо было похоже на маску Трагедии на фронтоне Театра – искреннее горе исказило ее лицо, распялило рот, выкатило глаза.
- Несправедливоооо! – снова завыла она и тряпичной куклой рухнула на пол.
Полицейский, стряхнув оцепенение, рывком поднял ее с пола. Виолетт не сопротивлялась. Ее аккуратный пучок с выпущенными локонами развалился, и теперь возле безумного лица мотались растрепанные пряди волос.
Но Леруа вдруг испытал ощущение довольства, как от меткого выстрела. Мишень поражена. Или завершена картина. Или еще что… И это было не его чувство. Намёк…
- Будь ты проклят! – она ткнула пальцем в Рене, глядя на нее исподлобья горящими глазами. – Ты умрешь в мучениях, ты все потеряешь и будешь оплакивать свою потерю всю жизнь! Живи долго и каждый день моли о смерти!
Рене не отступила ни на шаг.
- Видели, какая классическая истерическая дуга? – отчетливо и звонко произнесла она, и ее голос был окрашен разве что научным интересом. Чары развеялись, и все вздохнули с облегчением. Полицейский потащил Виолетт к выходу, где они едва не столкнулись с Дюшатле.
Тот все это время караулил бордель в кабачке на соседней улице, и, кажется, слегка перебрал или просто недоспал. Он подошел к Пилуа, и тот снова радостно пустился в объяснения.
А Рене… Рене посмотрела на инспектора так, что у него зашлось сердце.
Крики, ругань и редкие взвизги девочек Леруа слышал словно сквозь вату. Казалось бы, события вечера и ночи должны были полностью лишить его сил, но легкие, быстрые касания кончиков пальцев Рене оживляли его, и в то же время каждое прикосновение на долю секунду сбивало его то с вдоха, то с выдоха; шумное аритмичное дыхание Леруа наверняка выглядело будто крайняя, самая отчаянная стадия утомления… И даже если кто-то видел, как они спускаются с крыльца, сталкиваясь плечами, задевая друг друга то ладонями, то стеклянными от усталости взглядами, никто бы не заподозрил ничего дурного, ничего более тайного, чем желание поскорее заснуть…
Рене глухим и равнодушным голосом сообщил, что мечтает поскорее добраться домой.
Паран-Дюшатле только на мгновение взглянул на доктора с податным инспектором; Пилуа посмотрел на перевернутые столики кафе и равнодушно кивнул: его еще ждала масса работы.
- Давай поторопимся, пока они не захотели, чтобы я осмотрела арестованных курочек в участке… - прошептала Рене, и они спешно вышли за ограду борделя.
Леруа смотрел на прямую спину Рене, на её коротко стриженый затылок, и думал, думал о чем-то, по сути не думая и не запоминая своих мыслей, не запоминая дороги. Он понял, что они пришли к Рене, только когда очутился у входа в дом.
Чувства, которые он привык откладывать и держать «в холоде», вдруг отомстили ему за годы пренебрежения, и любая мысль обесцвечивалась и тонула в этом потоке; все было бессмысленным по сравнению с возможностью прикоснуться к ее коже губами.
Рене потушила лампу сразу же, как только они вошли и бегло осветили спальню. Кровать на изогнутых ножках, с горой подушек и пышным одеялом, была уютной, но односпальной, не рассчитанной на двоих.
Но пока они просто стояли друг напротив друга.
Ее глаза блестят в темноте, - удивленно подумал Леруа. Он забыл, каково это – встретить такой взгляд… Она негромко рассмеялась, когда они начали разматывать галстуки одинаковыми движениями. Его пальцы скользили по гладкой атласной ткани ее щегольского однобортного жилета, когда он по очереди расстегнул все три пуговицы… Когда Леруа снял с неё рубашку, пальцы наткнулись на несколько слоев плотной ткани.
- Это вместо корсета, - шепотом призналась Рене. – Там крючки сбоку, я расстегну…
- Я сам, - перебил ее Леруа.
Рене отозвалась долгим, довольным стоном, когда он избавил ее от повязки. В этом звуке почти не было чувственного удовольствия, только чисто физическая радость освобождения; но потом, когда она накрыла его ладони своими и заставила Леруа сжать их, массируя мягкие, округлые груди… потом она застонала совсем по-другому.
Они изучали друг друга на вкус и на ощупь, путаясь в одежде, путаясь в словах…
У неё оказались неожиданно сильные пальцы.
- А так – тебе нравится?
Оставаться на ногах стало совершенно невозможно.
- Локоть.
- Не свалимся?
Сквозь смех скользить языком по коже, более гладкой, чем атлас, медленно спускаясь все ниже…
- Тебе не тяжело?
Снова смех, руки, которые еще сильнее притягивают к себе, а коротко остриженные ногти тоже могут оставить царапины…
- Нет, еще…
- А если я тебя укушу?
- Тогда я тоже тебя укушу…
- А где? Ох…
Пол скрипит резко и визгливо, и они стягивают с кровати подушки и одеяло… На секунду он приподнимает Рене, поудобнее устраивая.
- Ты такая красивая…
- Ты же не видишь…
- А разве… ты… не чув…ству… не чувствуешь?
- Чувствую…
Страсть, почти ярость, злость на нее, за то, что она заставила его это пережить… переживать… растягивать мгновения между ударами сердца в упоительную бесконечность…
- Кается, я разуился тышать.
- Тое…
Поцелуй разрывается, но любовь длится.
- У тебя чертовски проворный язык.
- Мгггммм…
- И это весь твой ответ?
- Я толком не могу ни дышать, ни разговаривать, а еще я, кажется, покраснел. Со мной этого лет двадцать не было, так что мне срочно нужна помощь врача.
- Хм…я подумаю, с какой процедуры начать.
- С массажа. Давай я покажу.
Рене приняла деятельное участие.
Запал не кончался, исчезла усталость, растворились сомнения и, казалось, что в ритмичных движениях эта ночь будет длиться вечно.
Прежде Леруа всегда отстраненно удивлялся тому, каким мелким оказывается тот самый омут страсти, и сколько нужно прилагать усилий, чтобы удержать голову под водой, не спугнуть настроение мыслью… А теперь он чувствовал себя падающим в бесконечность, где нет ничего знакомого, привычного – есть только она, Рене…
***
Когда за окнами светало, они проснулись в третий или четвертый раз – Рене будила его снова и снова. Леруа молча любовался тонкими изящными ступнями Рене, которые беззастенчиво высовывались из-под простыни.
Разбудил их настойчивый, даже нагловатый стук в дверь.
Слуги так не стучат.
Леруа встряхнулся, протер ладонями лицо, оглянулся на Рене. Она проснулась, села на кровати, и придала лицу отстраненно-серьезное выражение, которое делало её похожей на юношу. Они торопливо оделись, и Рене пошла открывать.
Пилуа – коренастый и бесцеремонный, воплощение простонародья – ввалился в гостиную.
Он явно нервничал, и вид у него был под стать им – уставший, вымотавшийся до предела человек, который пережил бессонную ночь и сейчас больше всего мечтает о постели, но служба есть служба.
- У меня плохие новости м… м-м-мсье Рене и мсье Леруа.
Он посмотрел на Рене долгим оценивающим взглядом, каким приличные люди никогда не смотрят на мужчин.
- Кто-то сбежал из тюрьмы? В городе пожар? Вообще, подпрефект Пилуа, вы ведете себя так, будто мы тут подозреваемые… - Леруа взял холодно-презрительный тон и на полшага пододвинулся к нему.
Тот и сам понял, что несколько перебирает со своими брутальными замашками. Отступил к окну, отвернулся, сдвинул штору, сделал вид, что рассматривает мостовую внизу.
Несколько секунд прошли в молчании.
- Часть уголовного судопроизводства в Париже осуществляется неким бароном Ориолем, Кретином де Придурком де Чурбаном и маркизом Олухом, которого мы за глаза зовем просто Идиотом.
- Не имею чести его знать, - откликнулся Леруа. Рене тревожно смотрела на гостя.
- Этот ревностный католик, который воспитывался в Лондоне, воображает себя кем-то вроде Геркуласа…
- Геркулеса, вы хотели сказать?
- Да. У него не стене в кабинете висит список из подвигов, которые он решил совершить на судейском поприще. Осуждение матери, съевшей собственных детей. Осуждение братоубийцы и сестроубийцы, там много чего. Список длинный, и некоторые пункты в нем уже зачеркнуты.
Пилуа ещё помолчал.
- Идиот проявляет немалое служебное рвение, и будь у него в голове чуть больше ума и меньше подлости, мы бы уважали его, не смотря на все дворянские тру-ля-ля.
Леруа мысленно перебирал варианты «дурных вестей», и никак не мог понять, что же плохого могло случиться.
- О наиболее громких происшествиях ему докладывают в любое время суток. Об аресте отравительницы и шайки погромщиков борделей ему донесли этой ночью. Он затребовал меня еще до рассвета, с устным докладом. И как только услышал подробности, ткнул в седьмой пункт своего списка - «шайка отравителей».
- Ну так у нас и есть шайка – «младшая бандерша» с родственниками.
- Нет! – инспектор задернул штору и неторопливо повернулся. - Это одна отравительница. Нужен номер второй. Понимаете? Ему показалось, что единственный человек, который в этом деле еще как-то разбирается с мышьяком и ядами – тоже отравитель. Он отдал приказ об эксгумации всех тех шлюх, что вы лечили, мсье Рене. Думает, что это вы их убили.
Рене побледнела.
- Он дал мне устное распоряжение задержать «мсье Рикора Рене, именующего себя врачом».
- Его должность позволят отдавать такие приказы? Каким образом? – не понимал податной инспектор.
- Не путайте должность и влияние, мсье, - голос Пилуа был полон сарказма. - Его влияние достаточно велико, чтобы к его просьбам прислушивался министр полиции. А уж нам, служащим поскромнее, пониже рангом, приходится изворачиваться.
- Да он станет посмешищем в зале суда! – Патрик Леруа вдруг стал как бы выше ростом, моложе, и в эту секунду было очень хорошо видно, что он – воевал.
- Ты не понимаешь! – ахнула Рене.
- Арест и досмотр, мсье Леруа, - полицейский криво и печально усмехнулся, - любая деталь станет достоянием общественности. Тут же, немедленно и безо всяких задержек.
У Леруа на секунду отнялся язык.
Это была настолько дико, глупо, несправедливо, против всех правил и норм, что казалось воплощением идиотизма.
Почему???
И Справедливость молчала, проклятье, именно сейчас она молчала.
- Устно я приказа передавать не буду, потом скажу Идиоту, что «осуществлял слежку». Но в пятом часу вечера на городских воротах уже появится фамилия и словесный портрет. Вам все понятно?
- Да, мсье Пилуа, - Рене вскочила с дивана. - Благодарю вас, вы… вы порядочный и благородный человек. А теперь не могли бы вы?..
Она улыбнулась и нервно дернулась к двери.
- Конечно, - полицейский развернулся, чтобы выйти, - Пять часов! Не забывайте. Сейчас у нас (он вытащил часы из кармана жилетки) половина десятого.
***
Едва переступив порог лаборатории, Рене бросилась к ящику с инструментами, и вытащила оттуда молоток на длинной ручке. Приставила к стенке у окна табурет, взобралась на него.
- Рене?
Она сосредоточено постучала по кафельным плиткам у самого потолка сначала рукояткой, а потом в три-четыре удара расколотила их. Узорчатые осколки посыпались к ножкам табурета. Открылся кусок фанеры, который она медленно сдвинула.
- Рене?
Она будто не слышала его, осторожно вытаскивая из тайника прозрачную тонкостенную банку.
- Поставь на стол, пожалуйста. Там серная кислота.
- Вовсе не обязательно уезжать, можно просто… - в голове у Леруа множились варианты действий, один умнее другого.
Она, напрягшись, вытащила из тайника небольшой, но очень тяжелый саквояж.
- Так долго тратить не хотела, во всем себе отказывала, и вот – пригодилось, - воспоминания о «мужских» днях ношения маски сильно меняли её лицо. И еще в опущенных уголках рта и настороженном прищуре глаз читались планы на будущее.
- Рене!! – надо было вывести её из этого сосредоточенного состояния, прямо сейчас. Леруа подошел к любимой, взял за плечи.
И она обернулась – этот взгляд инспектор очень долго видел во сне – Рене запоминала каждую черточку на его лице, впитывала в себя образ любовника, но то было прощание.
- Если сменить имя и переехать в другую секцию, меня все равно найдут по клиентуре… Месяц, может быть два, и я окажусь в этой проклятой вонючей тюрьме.
- Выходи за меня. В листах будут приметы мужчины.
- И забыть про практику?
- Я не посажу на поводок свою жену… - он взял её за руку, а она провела пальцами по небритой щеке.
- И я буду вести практику? Замужняя дама? И как скоро пойдут слухи, что я делаю аборты? И ты будешь скандализировать начальство своей женой?
- Буду.
- Не глупи.
Это было страшно – любовь в ней никуда не исчезла, но оказалась подчинена практичности. Спорить с ней было все равно, что ковырять городские стены штопором.
- В нашем королевстве я не смогу сохранить личину врача, надо переезжать в Голландию, в Брюссель.
Леруа ощутил, как маятник справедливости начал разгон, но, опережая движение Силы, сказал.
- Можем поехать вмес…
Мгновенно и безболезненно пришла темнота.
Она что-то напевала, а Леруа, приходя в себя, все никак не мог понять, что.
- Очнулся? Я увидела, что просто обморок, уложила, а еще собираться и собираться, просто подумать страшно, - она торопливо заворачивала в старые газеты очередную колбу. - Ты лежи, не вставай, а то снова помрачение придет.
В голове у инспектора царила пустота с ароматом отчаяния.
- А вдвоём мы все равно поехать не сможем, ну подумай, сколько продержится наш маленький секрет, или мне беременность придется объяснять тем, что стала больше налегать на селедку?
Невозможно, это какой-то бред, ему подмешали опиума в стакан вина. Вот сейчас он усилием воли откроет глаза, и увидит, увидит.
Все столы в лаборатории были забиты чемоданами, мешками, корзинками – несколько старых кожаных вместилищ для вещей, с потертыми ремнями и латунными пряжками. Корзинки новее, вон, свежая лоза. Просто удивительно, сколько тут хранилось такого добра.
Инспектор посмотрел на любимую.
От колб она перешла к книгам, журналам с записями – верхние пуговицы на рубашке расстегнуты, рукава закаты, как в тот раз, чуть прикушена губа, а глаза скользят по вещам, как умело запущенная галька по воде.
Леруа застонал – не сон.
Рене тревожно обернулась, но он лишь помахал рукой – в порядке. Силы возвращаются.
Справедливость не стала слишком сильно карать за попытку отступничества.
Наверное, усмехнулся про себя Леруа, учла смягчающие обстоятельства.
Он вдруг понял, что смирился.
Это было как на войне, как в бою – когда ядром человеку отрывает ноги, твой друг еще жив, хрипит и пытается рассказать самую важную для него вещь, но рассудок уже подсказывает, что смерть рядом, прямо здесь, и ничего не поделаешь.
Надо идти вперед.
Только не смерть перед ним, не смерть, что-то другое.
Уходящая любовь.
Как падающий лист на закате.
Он разглядел в одном из незакрытых чемоданов пачку толстой бумаги, для зарисовок. Чернильница со стальным пером оставалась на её столе.
Инспектор понял, как проведет последние пару часов в обществе любимой.
Воспоминания о ней должны получить хоть какую-то форму, отличную от сухого полицейского листка.
Рука совершенно не дрожала. А все юношеские упражнения в живописи, от которых позже осталось лишь умение чертить таблицы, вернулись, будто падающие звезды, что подарили один день молодости Иолаю.
- Мой поверенный, мсье Маглуар – знает, кто я. Он старый друг моего отца, они вместе воевали. Вот, возьми письмо, отдай ему лично в конторе «Маглуар и Бодуэн». Я написала ему о том, почему должна уехать. Пусть продаст дом и участок и вышлет деньги, как только у меня будет постоянный адрес. Сестрам я напишу потом, по дороге… Передашь письмо сегодня, хорошо? Он должен как можно скорее оформить на кого-нибудь фиктивную купчую, пока меня не объявили преступницей.
Леруа молча кивнул: ее письмо легко рядом с листом бумаги, по которому резкими штрихами двигалось перо…
Когда сборы закончились, и вещи уже перенесли в карету, Рене позволила эмоциям вернуться – лишь на минуту.
- Не надо провожать меня, - ей пришлось силой отодвигать Леруа. - Прошу, оставайся в лаборатории, а то на воротах мы снова будем прощаться, тебя запомнят.
- Да.
Другие слова казались инспектору лишними.
Последняя улыбка, последний взгляд – и вот источенная жучками дверь захлопывается, и слышно, как саквояж задевает стенки коридора.
Леруа посмотрел в маленькое зеркало – пациенты разглядывали себя, прежде чем уйти – и позволил гулкой механической пустоте наполнить сознание.
Но следом пришла Справедливость, мягко и уверенно заполняя эту пустоту, как вода – чистый сосуд. Леруа не сопротивлялся. Впервые – он был рад ее присутствию.
.
Часть 5 Площадные страсти
(21 июля 1830)
Их было четверо - крепких, плечистых парней, которых Леруа смог выпросить в «brigade de suretе». Они сидели на расштатанных, чуть ли не времен старого режима, продавленных стульях: полукруг внимательных слушателей, с которыми не хотелось бы встретиться в темном переулке.
- Нужно постоянно выкрикивать его имя. Как можно громче!
Они кивали. Новые, пусть местами и небрежно зашитые сюртуки: на такой работе тяжело выглядеть франтом. Тяжелые кулаки. Лица чисто выбритые, но у того, что сидит левее - нет мочки уха и сломан нос. У рыжего порошинки застряли под кожей на лбу. У самого низкого западает щека - выбиты зубы.
Острый запах старого пота в спертом воздухе.
- Он приносит текст, они допечатывают тираж для тех, кто просыпается к полудню. Если мы появляемся раньше - не застанем.Опоздаем на четверть часа - они уже запустят машины. Кричи - не кричи, все равно не услышат. Кирпич! Не услышат, говорю, - повторил Леруа, обращаясь к рыжему.
Тот улыбнулся – кличка заменяла ему имя, и сложно было обидеть Кирпича, если он сам того не желал. Но по улыбке становилось ясно, что лучше не покрикивать на него без нужды.
Вообще-то этим парням никакие инструкции были не нужны, они сами могли довольно много рассказать о преступлениях и арестах. В «de surete» предпочитали держать именно таких - раскаявшихся. Но Леруа знал, что лучше повторить все десять раз и прослыть попугаем, чем позволить подчиненным опростоволоситься и пустить прахом всю операцию.
- Гемар не рабочий, сам к типографским машинам никогда не станет. Потому ищем человека в приличном сюртуке.
- Темно-серый, почти черный, может быть в пыли, - старший из сыщиков недовольно посмотрел на Леруа, вытащил свои часы из жилетного кармана. - Нам пора, мсье, а вы слишком сильно скипидарничаете.
Леруа сделал вид, что не услышал последних слов. Двадцать лет назад, с палашом в руках, он бы мог показать этому головорезу, насколько он нервничает. Сейчас для такого дела требовался пистолет, все бы кончилось пальбой. А инспектор уже давно перестал рваться к барьеру.
Или он все-таки нервничает? Не стал он слишком категоричен в суждениях, не закостенел ли? Тот же Видок – дезертир, без сомнений, но мало ли вокруг бывших трусоватых солдат? А начальнику «brigade de surete» в храбрости не откажешь…
Не время для самокопания, одернул себя Леруа. Про пистолет правильно вспомнилось, на такое дело без пистолета лучше не идти.
- Дольше двух минут мы там быть не должны. Если не получится взять его быстро, уходим. Если начинается драка и не получается его вытащить, уходим. Типографию не громить, ничего не поджигать. Все должно быть аккуратно.
Не хватало только напороться там на Тьера или другого писателишку, ради которого бедные секции могут встать на дыбы. Одна из тех полуподпольных типографий, в которых печатают «National», располагает к подобным неожиданным встречам.
Леруа прислушался к себе - да, маятник Справедливости качался в сердце. Не слишком громко, но вполне ощутимо.
Он вытащил свои часы, для вида щелкнул крышкой.
- Зажгите фонари! Начинаем, - он встал и первым вышел за дверь.
Минуту спустя они почти бежали.
Комната, коридор, узкая, как горная тропинка, улочка. В домах сквозь закопченные стекла видны огоньки ламп, все старое, всюду отталкивающая печать нищеты. Движением плеча Кирпич выбивает дверь: подвал, доверху забитый всяческой рухлядью, запах гнили, желтые, дрожащие лучи фонарей. Еще одна дверь, приходится тяжелее; и вот, свет от нескольких ламп, рядами стоят две дюжины печатных станков.
- Сидеть!! - Кирпич рявкнул, как выстрелил. И, нацелив пистолет на обедавших в углу, под крошечным окошком, рабочих, боком стал двигаться к двери.
- Эжен Гемар! Эжен!! – выкрикнул он в настроженном молчании.
- Нам нужен вор! Отдайте вора! – поддержали Кирпича сотоварищи.
Подвал узкий, длинный, но есть где спрятаться: станки загораживают обзор. А есть ещё столы, на которых выкладывают набор, есть шкафы, словом, место не получается окинуть одним взглядом. Стены заклеены старыми афишами, газетами, в глазах рябит от уголов, выступов, колеблющихся теней.
- Эжен!
Маятник замер.
Леруа ощутил, как ногти впиваются в ладони. Снова! Без малого год прошел с того злосчастного карантина, и все это время Справедливость всюду была с ним; Леруа почти убедил себя, что в Нанте его подвела собственная слабость.
Нет.
Из-за шкафа вышел тот самый Эжен. Непритязательная внешность: лет тридцати, лицо чуть тронуто оспой, гладкие каштановые волосы, не силач, но и не рохля.
Двуствольный капсульный пистолет был наведен на Леруа, а в левой руке блестел нож. Достойный внимания набор смутного времени.
Из кармана выпала скрученная в трубку газета, название чуть смазано, значит, выпуск свежий, и в основной типографии уже запустили машины.
Сыщики из «de suretе» мгновенно перестали кричать и без лишней торопливости пошли к «крысе», лишь бы не выстрелил в самого прыткого. Эжен сделал шаг назад, уперся в стену.
- Ты какой? - вдруг спросил его Леруа. - Ты слишком верующий? Слишком бунтарский? Слишком честный? Кому принадлежишь?
Эжен посмотрел на инспектора непонимающими глазами. Где-то одобрительно подмигнул Кирпич: эк ты его отвлек, финансист. Но за миг до того, как сыщики должны были броситься на «крысу», Эжен еще раз шагнул назад.
Старые газеты разошлись, и он провалился в стену… то есть не в стену, а в узкий дверной проем, заклеенный старыми номерами «National». Леруа первым бросился за ним и замер, увидев, что Гемар не убегает. Он, сосредоточенно нахмурившись, поднимал руку с пистолетом, как на худшей из всех видов дуэлей - «дуло в дуло». Только вот противник Гемара был безоружен."ом, как на дуэли, только вот даже для руку с пистолетом, как на дуэли, только вот словно и воды - только жать голову под воо
Одновременно с тем, как Кирпич толкнул инспектора в сторону, Эжен нажал на спуск. Все замерли в ожидании выстрела из двуствольной махины. Но прошел миг – осечка, растерянность на лице Гемара – можно хватать беглеца.
Щёлкнул замок и сразу проскрипел засов. Желтые, прыгающие лучи от фонарей осветили дубовую, сразу и не выбьешь, дверь. Её поставили совсем недавно – блестели новенькие петли. Видно, как раз на такой случай...
- Крыса!! Убью! - сыщики заорали, началась ругань.
Но снаружи уже кто-то кричал «Полиция!» Рабочие еще сидели на полу, но несколько молотков, пожарный багор, клещи на длинной ручке будто бы сами ухитрились подползти поближе к рукам… Было слышно, как раскрылся складной нож. Его хозяин явно хотел пустить оружие в дело.
- Уходим, - Леруа снял с крюка один из больших фонарей, в котором тихо плескалось масло.
Сыщики стали за спиной инспектора
Рабочие почти одновременно поднялись.
- Я мог бы сжечь здесь все, - Леруа спокойным голосом обратился к рабочим, - Выжечь дочиста. Но мне нужен только Гемар. Понятно?
Он поставил фонарь на пол перед дверью, через которую они сюда зашли.
Эта история началась еще в феврале.
Снега в ту зиму так и не выпало, шли бесконечные унылые дожди, и казалось, что Париж переехал в Британию. Густейшая осенняя грязь продержалась на мостовых до весны, гарантируя бесконечную стирку штанов и юбок, чистку башмаков, всевозможных паласов и половиков. Даже те, кто все домашние дела переложил на слуг, устали от этой погоды. И Леруа совершенно не удивился, когда один из его давних должников, продавец табакерок, пришел искать спасения от клеветы и обвинения. Грязь липла ко всем.
Был вечер, уже девятый час. Леруа при свете недавно купленной аргандовой лампы пытался изобразить схему очередного увода денег из министерства - не самую наглую или запутанную, но интересную, - когда в дверь его квартиры постучали.
Муазеле поклонился, окинул взглядом скромную обстановку, бесконечные стопки книг и простую деревянную мебель, помялся. Говорить ему не хотелось, а Леруа не торопил: если человек пришел в такое время, значит есть причина. Предложил сесть, выпить.
- Я должен денег, которых никогда не брал… - начал свой рассказ лавочник.
Инспектору послышалось «…за преступление, которого не совершал…», однако Леруа лишь улыбнулся собственной привычке думать о людях самое плохое.
Года три назад Муазеле провернул довольно простое дельце: абсолютно честное, безо всякого нарушения закона. Ему понадобилось авансом расплатиться за большую партию слоновой кости. Чтобы не закладывать лавку, он уговорил шурина и кума на фальшивые расписки. Они оформили векселя, мол, он выдал им по две тысячи франков каждому. Муазеле пришлось долго клясться на Библии, что он эти векселя никогда к оплате не представит, и вообще, если бы он дал бумагам ход, его бы жена со свету сжила. Гнева своей жены лавочник боялся больше, чем Божьего. С векселями он пошел к ростовщику, и там из него чуть душу не вытрясли, требуя отдать бумаги в залог заодно с его любимой лавкой, но он крепко держался. Словом, три тысячи франков он добыл, через неделю вернул три сто, получил обратно «фальшивки», уничтожил их. Все прошло удачно.
- …и вот неделю назад вызывает меня к себе этот самый Рошенауэр, Рошауэр… черт, выговорить не могу… - и показывает вексель. На пять тысяч. Мол, я взял. На той самой бумаге, на которой те два были оформлены, полосатая такая. С моей росписью. И там какая-то хитрость с переуступкой долга, имена указаны совсем другие. А ведь те бумажки я на свечке сжег, Рауль и Жан в свидетелях, Клодетта все видела. Неееет, так нельзя! – лавочник в отчаянии рухнул на стул.
- Так бывает, - Леруа остался невозмутим. - Многие коммерсанты, особенно из тех, у кого знакомств с избытком и работы хватает, выкупают безнадежные долги. То есть их выкупают ростовщики, но тем тоже возиться не хочется. В тюрьму садить незачем, все равно за душой ничего нет, а вот рабочие руки есть. Лавочник такого к себе в магазин, и человек работает. Плетей и колодок нет, а остального хватает.
- Не… как можно… - Муазеле замахал руками, - И это… За такое ростовщики всегда монетой берут, сразу. Вдруг трудяга помрет? Да и редко теперь такое случается, я и не упомню когда в последний раз…
Леруа запомнил, что о таких случаях лавочник слышал, и случаи эти были относительно недавними. Но вот про наличность - верно сказано. Ростовщики требовали звонкую монету. И, между прочим, человек пришел к нему за помощью. Не вышвыривать же его?
- Хорошо, говори адрес. Завтра во втором часу. А сейчас напиши вот здесь.
- Что подписать?
- Не подпиши, просто напиши, какая сегодня погода. Я хочу видеть почерк.
На следующий день должность Леруа пришлась как нельзя кстати.
Контора ростовщика была под самой крышей одно из особняков квартала Марэ. Когда-то место жительства состоятельного человека, теперь здание было «распаёвано» на квартиры.
Рошауэр - уже поседевший, но еще крепкий человек, почти с туаз ростом и неисправимым голландским акцентом, - понял всё с первых фраз.
- Будете оспаривать вексель через мирового судью? - в голосе слышалась насмешка. - Бумага в полном порядке.
- Я желал бы просто понять, в чем дело. Если это новый способ обмануть закон…
- Все законно, и срок выплаты наступает уже через девятнадцать дней, - ростовщик достал истертую кожаную папку, когда-то бывшую зеленой, и неохотно раскрыл её.
- Давайте-ка я посмотрю все, - Леруа без лишних церемоний обошел стол, придвинул себе из угла стул (для посетителей такой роскоши не предусматривалось, они должны были стоять), взялся за документы.
Папка была полна копиями старых векселей. Муазеле бывал у ростовщика неоднократно – суммы были невелики, проценты тоже. Леруа подозревал, что старик-лавочник не хочет распечатывать хорошо спрятанную кубышку или показываться лишний раз в банке. Потому лучше оставить у ростовщика полсотни франков с тысячного займа, чем давать каким-то банковским ревизорам рыться в счетах лавки и оценивать платежеспособность честного человека Муазеле...
Или он просто боится держать дома свободные деньги.
Тот самый вексель - бумага сорта верже, хорошие чернила, твердая рука, - казался совершенным подлинником. Подпись лавочника была безупречна - на фоне сетки из тонких частых полос просматривалась каждая завитушка.
Обыкновенная история. Человек взял в долг, не знает, как отдать, и бросается к благодетелю, который в свое время спас от каторги. Но разве у Муазеля настолько плохо с деньгами? Или так плохо в семье?
Справедливость будто прошуршала бумагой из угла комнаты. Намекнула, что, может быть, не все так безупречно, как представляется на первый взгляд… Но вот при чем здесь хозяин табачной лавки?
- Я, пожалуй, задержусь у вас до вечера, - обрадовал ростовщика Леруа. - А вы, мсье, можете пока отправиться куда-нибудь по своим делам.
Рошауэр недовольно захрустел костяшками пальцев.
- Человек с вашей должностью не будет мараться за сумму, которую даст этот лавочник.
- Не собираюсь мараться, сударь, я всего лишь хочу понять, в чём тут дело.
Ростовщик прикинул в уме, не стоит ли сейчас выставить инспектора, чтобы выиграть пару часов времени, но потом заполучить в свою контору вполне официальных гостей – полицейских и бухгалтеров. Решил, что лучше и быстрей будет рассказать Леруа все, о чем тот хочет узнать.
Довольно быстро инспектор вызнал всю подноготную бывшего драгуна Голландской республики, Бенедикта Рошауэра. Она воевал куда удачнее Леруа: в том смысле, что его полк не бросали в мясорубку. Бавария, Пруссия, Австрия, Гессен, - но всегда в гарнизонах и на посылках. Понемногу стал скупать серебришко, вывозил в Париж, потому как здесь давали большую цену. Здесь же сошелся с молодой вдовой, потом женился.
Вся эта болтовня больше отвлекала от бумаг, чем сообщала сведений - для того ростовщик и болтал без умолку, - но что-то полезное установить удалось. Мелкие суммы, умеренные проценты, тощая клиентура. Здесь наверняка были следы подлогов, но ростовщик, не смотря на свой почти великанский рост, был мелким хищником. Шакалом.
Разорят лавочника или вышибать из него такую сумму простым способом, как подложный вексель, было рискованно. К тому же, требовались услуги нотариуса – вексель был заверен.
И тихий шорох бумаги, намек от Справедливости, не становился громче и не умолкал.
В Леруа медленно просыпался охотничий азарт. Разобраться в делах Муазеле требовалось в любом случае: раз уж лавочнику случалось помогать Леруа, лучше убедиться в его надежности. Но такое вот шуршание, ни рыба, ни мясо, без явных несчастий и убийств, порождало все больше вопросов. Перед ним будто была китайская шкатулка со множеством замков: какие-то надо открыть, какие-то изначально задумывались, как фальшивка.
Следующим утром Леруа навестил нотариуса, у которого оформлялась сделка. Этим достойным господином оказался двоюродный брат Рошауэра. Другая фамилия, но несомненное сходство лица; пяти минут расспросов хватило, чтобы подтвердить догадку. И тот же шорох из угла вдобавок к легкому покалыванию в пальцах.
Если эти двое начали работать с фальшивыми бумагами, то дело плохо. Их не взять.
Тогда Леруа впервые подумал о «brigade de suretе». Там все были помешаны на провокациях: сделали бы подставку, и эти двое…
Но нет. Эта любовь к провокациям слишком далеко заходила в «de suretе». Придется самому.
Инспектор ломал голову до самого вечера, пока не сообразил, что упускает очевиднейшую деталь - самого наводчика. То есть сообщника из дома Муазеле. Чтобы решиться на такую игру, требовалось знать детали прошлого, удачного для лавочника, займа. Лишь человек, который сам жульничал и о своей честности кричит лишь доверенному лицу, почти адвокату - то есть своемудоброму покровителю Леруа, - лишь такой человек захочет расплатиться по фальшивому векселю любой ценой, лишь бы сохранить имя. Он продаст столовое серебро, залезет в долги на стороне, но принесет деньги.
Щепетильность в долгах, которая больше напоминает болезненную честность.
Кто-то открыл ростовщику и нотариусу эту слабость.
Дальнейшее оказалось даже проще, чем предполагал Леруа.
По указанию инспектора в лавке - семья жила на втором этаже, - был устроен ужин, на который Муазеле пригласил всех родственников, вхожих в дом.
Разрозненность – первое качество семьи, которое бросалось в глаза. Справедливость тихонько уже не шуршала, а позвякивала в голове, но и сам Леруа мог разобраться.
Два брата-близнеца жили отдельно, но были еще своими людьми, а не «дальним родственниками».
Первая жена тоже изредка заходила, потому как дочь осталась при отце. Сильно за сорок, глубокие складки в углах губ, длинные руки, длинные узловатые пальцы. Швея. Скоро ее сутулость перейдет в настоящий горб.
Пасынок Пьер - хмурый паренек пятнадцати лет. Тоже при лавке, при случае помогает, но больше живет на складе: там есть что-то вроде меблированной комнаты.
Еще трое детей разных возрастов.
Близнецов Леруа вычеркнул немедленно: если два брата договариваются против третьего, должна быть многолетняя неприязнь, а такое не скроешь.
Дети - слишком опасные подельники. Не умеют молчать.
Вторая жена лавочника не могла обкрадывать саму себя и собственных детей.
У швеи Леруа поинтересовался модой, фасонами сумочек и сюртуков. Ему удалось перевести разговор на рисунки. Та не слишком понимала, зачем «уважаемому гостю» потребовались такие детали, но попыталась карандашом изобразить вытачку (лист бумаги нашелся у инспектора в кармане).
- Как называется этот шов?
- Шов обычный, лицевой, но вот это называется «вершина», - она написала слово рядом со схемой.
Леруа мгновенно потерял к швее интерес.
Внимательно посмотрел на пасынка.
- Она едва умеет писать. Ты постоянно сидишь с бумагами. Ей пришлось бы подслушивать слишком долго - ты все знаешь и так. У неё есть ремесло и привычки, а ты молодой и тебе нужны деньги.
Пьер испугался тем недоуменным, внезапным страхом, какой бывает, если фокусник вдруг оборачивается подлинным чтецом мыслей и начнет со сцены выкладывать все твои тайны.
- Ах ты дрянь! - заорал Муазеле, он уже сообразил, в чем дело. – Иди-ка сюда!
- Жан, не надо! - первая жена лавочника, еще ничего не понимая, испугалась, что сейчас сына могут убить.
Пьер не нашел ничего умнее, как попытаться убежать, но как тут убежишь, если столько людей в комнате? Возникла суета, кавардак, замелькали кулаки.
Серьезно бить его Леруа не позволил. Но узнать все подробности - требовалось.
- Из-за денег?
- Д-да… - парнишка сидел на стуле, а тяжелые ладони близнецов лежали у него на плечах.
- Сколько?
- Две сотни.
- Что? Две сотни?? Отродье!! - похоже, пасынок умудрился плюнуть отчиму в душу, но Леруа движением руки приказал Муазеле молчать.
- Как?
- Ну, обыкновенно. Пришел человек, это, так мол и так. Не хочешь заработать? Все по колее будет, сочтемся…
В голове инспектора Справедливость вдруг дернула какую-то из старых нитей, но сейчас не разобраться, какую.
- Фальшивый вексель?
- На-настоящий.
- Чего!? - лавочник набычился.
- Имя было другое, - Пьер трясся от страха. - Не знаю, чье. Может его, может еще чье-то, может вообще псевдо…
- И?
- Он на втором разговоре с собой бумагу принес, чернила какие-то, все показал. Мне только почерк надо было изобразить.
- Я тебе, тварь, все пальцы переломаю! - Муазеле трясся от ярости и не знал, чего бы еще пообещать пасынку.
- Ты с ростовщиком говорил?
- Нет, он только на меня смотрел.
Все эти вопросы были неважны. Вторичны. Справедливость дергала старую нить по другому поводу.
- Сколько прошло между первым и вторым разговором?
Пьер от испуга закусил губу.
- Полчаса.
- Господи, вот ведь иуда!!
- До того ты видел заказчика?
- Никогда, и после тоже нет, клянусь.
- А как он узнал, что ты согласишься?
Колокольчик звенел все громче.
С подменой векселя прояснилось. Пьер жил тем самым «бедным родственником», которому ничего не достанется, а в той каморке на складе придется обитать до самой старости. Украсть много, так много, чтобы оправдать риск, возможности не было.
А тут две сотни франков и «верное дело».
С ростовщиком придется говорить серьезно.
Но второй человек, случайный посетитель, который привел ростовщика, просто присмотревшись к «помощнику» на складе – именно он был по-настоящему важен.
И чей долг он «переуступал» таким вот манером?
Ответ пришел далеко не сразу…
(22-23 июля 1830)
Стиль статьи был типичным: вычурным, многословным, оставляющим пространство для отступления от собственных насмешек, намеков и обвинений. Но Леруа волновал не стиль, а смысл.
Статья называлась «Налог на наследство и карман инспектора Л.»
Испектор Л, как следовало далее из статьи, ухитрился получить налог едва ли не в половину всего наследства покойного банкира, воспользовавшись горем сирот и туманными формулировками в старых документах, а также пропажей части бумаг. Причем едва ли не вся сумма целиком осела в его карманах, и этот груз совершенно не отяготил совесть инспектора, давно привычную к таким сделкам. Также инспектор вначале конфиденциально предлагал наследникам разойтись мирно, откупившись только третью всего имущества,-а, получив отказ, рассвирепел.
Заканчивалась статья так: «господин инспектор Л. работает в своем департаменте уже пятнадцать лет после бурной военной карьеры; однако, при такой манере вести дела, стоит ли удивляться его преданности работе?»
Инспектор перечитал статью дважды едва ли не с восхищенной улыбкой. Новое нападение Гемара на него можно было считать пустым тявканьем, зато Леруа получил достоверную информацию об уровне его влияния.
Министерство не прощает подобных фокусов.
Словесная эквилибристика статьи изрядно позабавила Леруа. Все факты более-менее соответствовали истине, а дьявол, как обычно, был в деталях. Во-первых, двум сиротам было тридцать восемь и сорок два года соответственно. Во-вторых, Лера и вправду пришлось изрядно поработать с бумагами, исчисляя сумму налога на наследство; дело было в том, что большая часть его существовала, так сказать, неофициально, а Леруа вывел её под яркий свет закона. При этом налог возрос вдесятеро. В-третьих, основной капитал покойный наследодатель заработал работорговлей, что тогда было вполне приемлемо, однако сейчас выглядело несколько предосудительно.
Следующим утром Леруа даже хотел обсудить это жонглирование словами с коллегами; но за столиком в «Скрещенных ключах» он так и остался сидеть в привычном одиночестве.
Сослуживцы читали газету и статью Гемара, - он был уверен в этом, подмечая любопытный блеск глаз и косые взгляды украдкой, - но обсуждали они ее между собой, а не с ним, и Леруа чудились ехидные усмешки на их лицах. Инспектор торопливо расправился с омлетом и вернулся в себе в кабинет в крайне раздраженном состоянии духа.
А к шести часам к инспектору зашел Вижье. Он выглядел не менее хмурым и недовольным, чем сам Леруа. Инспектор мельком подумал, что дело, которое на этот раз собирается ему поручить начальник, будет особенно тяжелым и неприятным.
- Мсье Леруа, - начал Вижье, сплетая и расплетая пальцы, - должен сказать, что вы выглядите уставшим. Мне кажется, что вы в последнее время слишком много работаете.
- Не больше, чем обычно.
- Всем время от времени нужен отдых, - слишком резко для такого банального замечания произнес Вижье. – И ваше дальнейшее пребывание здесь может привести к плохим последствиям… для вашего здоровья.
Пожалуй, Вижье был настолько прям, насколько вообще позволяла его криволинейная натура, и Леруа мысленно перебрал все свои дела, гадая, какое из них дало такое внезапное обострение. Задумавшись, он едва не пропустил слово «статья» в дальнейшей речи Вижье. - Постойте, статья? – перебил он начальника. – Статья в «Natoinal»?
Вижье застыл, не желая говорить ни да, ни нет, и в его глазах Леруа разглядел страх. Воспоминания о прошлом. Террор. Заголовки тех времен.
- Да нет же… нет! – Леруа едва не рассмеялся. – Это проходимец и мелкая сволочь, ему далеко до Марата. Это просто собачье тявканье! И, простите, но у нас ещё ничего не началось, Бастилию второй разточно не возьмут.
Но страх, перемешанный с неприязнью, только усилился. Вижье снова заговорил, и смысл его дальнейших речей доносился до Леруа, словно сквозь воду.
Он… должен…уйти? На неизвестный срок? Уйти, чтобы попытаться сохранить место? Иначе… увольнение?
Когда слово «увольнение» повторилось во второй или третий раз, Леруа встал из-за стола и молча прошел мимо Вижье в коридор.
- Леруа, будьте благоразумны! – донеслось ему вслед.
Но Леруа не желал прислушиваться. Он вообще ничего не желал.
И только на улице под мягким прохладным ветром ощущение абсолютной отрешенностью к происходящему сменилось гневом.
Но гнев недолго согревал инспектора. Его сменило ощущение… наверное, так же чувствует себя улитка, потерявшая раковину, - мрачно подобрал сравнение Леруа.
- Проклятье, но это ведь несправедливо, - медленно произнес он уже в стенах квартиры, и повторил, точно пробуя на вкус. – Несправедливо…
И гулкая тишина, снаружи и внутри.
Почему?
Это случилось из-за Гемара, но почему?
Почему Справедливости все равно, что будет с её псом? Почему она бережет Гемара?
Что ему теперь делать?
Муазеле, любопытство которого раздразнило неурочное возвращение Леруа, услышал удар о стену и звон разбитого стекла… а затем снова воцарилась тишина.
Леруа остро понимал, что где-то промахивается, промахивается в самом очевидном.
Чтобы хоть немного успокоить нервы – стал вспоминать о своем единственном деле, связанном с прессой. Руанский «Prеcurseur», ничем не примечательный листок, за одну ночь оказался в чужом здании, а здание вообще стояло на земле, принадлежащей теперь третьему лицу. Когда Леруа прибыл в город и попытался разобраться в тамошних архивах – а вели они их попросту безобразно, оправдываясь «недавней войной», - столкнулся с редким случаем. Неправы оказались все бывшие и нынешние владельцы газеты, которые поссорились на пустом месте. Печатные машины переходили в зависимости от решений судей из рук в руки, и каждый истец буквально расцветал и лучился радостью, когда видел на страницах газеты пасквили против остальных.
Леруа подготовил черновики трех решений и уже думал кинуть жребий, но решил, что победитель сживет со свету проигравших. Потому он на сутки закрыл «Precurseur», выставил на торги – и оказался прав. Покупателем выступил человек со стороны.
Теперь Леруа мог только вздохнуть, думая о закрытии «National». Он вдруг ощутил неожиданное сочувствие к пожилому королю, который так хотел сделать цензуру всемогущей. Инспектор почти пожалел, что законы о цензуре – «законы любви», как их окрестили злоязыкие парижане, - так и не были приняты. Сейчас Леруа мог согласиться с тем, что цензура действует исключительно во имя «любви к подданным» и ради их блага.
(апрель 1830 – 17-е число в особенности)
Весной, после случая с пасынком Муазеле, Леруа попытался отыскать человека по истории подложного векселя.
Пронырливый мсье, который так быстро расположил к себе пасынка, попросту растворился. На руках у инспектора имелся весьма смутный портрет, под который при желании можно было подверстать сотню человек.
Не моложавый и не развалина, среднего возраста. Обыкновенного роста и телосложения. Карие глаза и начинающие отступать от линии лба каштановые волосы. Неброский костюм, подержанный экипаж.
Пасынок Пьер, которого на следующий день отвели к ростовщику и как-то договорились - история осталась под крышкой кастрюли, - только и мог прибавить, что «голос такой, веришь ему сразу».
Проникновенный, стало быть.
С Рошауэром-ростовщиком вышла досадная неудача: если бы Леруа наутро пришел к нему, выложив свои козыри на стол, он бы с легкостью выжал из него имя загадочного мсье. Но утром Леруа был занят в министерстве, и встреча торжествующего Муазеле с ростовщиком прошла без него. Муазеле учел интересы благодетеля, договорился о «выдаче», но ростовщик не собирался выполнять условия сделки.
Зачем платить, если можно этого не делать? Лавочник, шею которого освободили от долговой петли, в полицию не пойдет.
Рошауэр, конечно, дал Леруа словесный портрет, прибавив еще бретонский акцент и небольшой шрам на правом запястье, но искать контактов с бывшим клиентом отказался наотрез. Книги свои к тому времени он почистил, все незаконное, если и было, припрятал. Леруа разговаривал с ростовщиком до темноты, однако тот мертво стоял на своем: постоянной связи с «бретонцем» он не имеет, содействовать в поимке не будет.
Остался лишь залог.
Франки анонимны и безродны, они одинаковы, как могут быть одинаковы лишь деньги. А у небольшого поместья в Нормандии, которое указанно в векселе, должна была быть своя биография.
Только в промозглом феврале уехать в Нормандию у Леруа не было ни единого шанса. Министерство лихорадило от указов нового министра, работа кипела, и Леруа не захотел отвлекаться на свой частный интерес. Надо было либо идти по горячим следам зверя, либо явиться на совершенно остывшую лёжку. Гоняться за прытким и пронырливым человеком, быть постоянно настроже… нет уж, увольте. Лучше поработать в архивах.
Справедливость не подталкивала Леруа.
Апрель дал повод – поездку в Шербур. На обратном пути можно было задержаться на день или два. Леруа решил, что сопровождение крепкого молодого помощника - одного из близнецов, Франсуа Муазеле, - окажется совсем не лишним.
Хоть на побережье было ветрено, и для здоровья лучше было бы ехать в карете, как следует закутав ноги и горло, инспектор нанял двух лошадей, о чем ни разу не пожалел - найти дорогу к поместью оказало куда труднее, чем разобраться в картах. Местные, как на подбор, или изборажали незнание, или же указывали в разные стороны. Леруа с компаньоном проплутали едва ли не до вечера.
«Дом плюща» - претенциозное название, появившиеся на бумагах четверть века назад, - оказался «промежуточным» строением. Старый приморский дом с толстыми каменными стенами, он явно был построен людьми невысокого происхождения. Никаких украшений или громадных «дворцовых» окон, грубая кладка, неровности стен. Но сколько-то лет назад хозяева явно разбогатели. Пристроили крыло в псеводклассическом стиле, разбили парк на английский манер, замостили дорогу.
Лера несколько раз видел такие дома, и даже запустение, которое они с помощником застали на месте, укладывалось в старую схему. Контрабанда. И не важно, арестовали хозяев в четырнадцатом году или они сами прекратили дела в двадцатом. Десять или пятнадцать лет тишины.
- Я вижу свежие дрова и копоть! – закричал Леруа. - Если здесь есть сторож или кто из прислуги, я должен с ним поговорить!! Дело официальное!!
- Может, никого и вправду нет? – хмуро спросил Франсуа. Его вид строения явно разочаровал. - Тогда поедем обратно?
- Официальное дело!! Откройте!!! - инспектор продолжал надрывать глотку, не обращая внимания на пессимизм Муазеле-младшего.
- Да слышу я, слышу, - недовольный стариковский голос донесся из-за ставен. - Можно так не кричать.
Лысый как колено, согнутый ревматизмом, но еще резвый и едкий, Анри Болькель оказался жутко склочным хозяином.
Оно и понятно, сторож все-таки.
Не увидев полицейских, он долго угрожал спустить на непрошеных гостей собаку, потом клялся, что им тут делать нечего, все уехали, потом просил денег, а лучше, если есть чего горячительного принять прямо сейчас.
Муазеле уже начал закипать, он хоть и сам, бывало, сталкивался в лавке с занудными клиентами, но старик был настоящим чемпионом в пустопорожних отказах на ровном месте. Леруа, однако, проявил выдержку. Отчасти потому, что увидел в старике свое собственное, не такое уж далекое, будущее. Когда он выйдет в отставку, останется с маленькой пенсией и «капиталом» честно нажитых сбережений, не превратится ли он вот в такого мелочного, капризного, вечно всем недовольного старика, которому все равно, кому выгрызать печень в отместку за скуку монотонных будней?
В дом Анри Болькель их не пустил, они устроились на террасе, и пришлось снять цилиндры, которые уносил ветер. Собака, которую угрожал спустить сторож – испанский спаниель с сухой седоватой мордой, – сидела рядом с креслом, положив морду на колено Болькелю и лениво повиливая пышным, усеянным репьями хвостом.
- Вы уже восемь лет здесь, и никто не мешал вам скучать? А когда вы в доме появились? Кого-то отсюда знаете? – терпеливо спрашивал Леруа.
- Нет, не знаю. Все, кого знаю, те на кладбище. Разве что мальчишка где-то бегает.
- Какой мальчишка? И как все так вдруг оказались на кладбище?
- Чего тут за намеки? Чего за намеки? Я тут ни при чем! Они сами себя передушили, сквалыги чертовы.
Еще немного вина из меха, который прихватил с собой Франсуа, разлилось по глиняным кружкам.
- Семейка эта была чистый порох, я старика Гемара еще пацаненком помню, играли мы с ним. Потом он в таможню служить пошел, и так ловко служил, доложу я вам, что таких служак свет не видывал.
- Сад вокруг посадил, огород?
- Да тут вообще ничего не было! Хижина таможенника стояла и все. В доме до сих пор картина висит, как здесь эта несчастная халупа торчала, будто прыщ на носу.
- И много лет богател?
- Сколько жил, столько и богател. Но не делился, поганец скупой. Меня, меня, который ему сопли утирал, взял в конюшню и в сад, причем только «помощником», всю основную прислугу он аж из Руана выписал.
Леруа верхним чутьем понял, что сейчас Франсуа Муазеле ляпнет старику что-то вроде «А чего ты умеешь, чтобы тебе платить?» и пнул того ногой под столом.
- Стало быть, старший Гемар нашел свое Перу, и вся родня жила припеваючи? Отчего же перевелась тут семья Гемар?
- Да была история.
В его кружке оставалось еще немного вина, но папаша Анри помрачнел ещё больше, выплеснул налитое, пробормотав «хватит мне», и ладонью протер небритую физиономию.
- Хочешь знать?
Справедливость деликатно прокашлялась над ухом.
- Да, - Леруа был готов к таким фокусам. Он вытащил бумажник и, не открывая его, положил перед сторожем.
- Ты, - резкое движение пальцев старика в сторону лавочника. - Отвали, тут надо тихо.
Франсуа недовольно кивнул, но встал и отошел так, чтобы ветер не сносил к нему обрывки разговора.
- Ну, в двадцать первом тут что-то вроде явления призраков было, - кошелек загипнотизировал папашу Анри. - Но призраки это ничего, Гемары тут с ума посходили, все на «белую даму»…
- Дурак! - рявкнул ему инспектор.
Спаниель неуверенно тявкнул в ответ, но, почуяв испуг хозяина, не стал бросаться на визитера.
- Я сейчас зайду в дом, и там пусто будет. Ни картин, ни мебели. Ты все продал, оттого и сапоги на тебе дорогие, и часы есть. А потом я за мировым судьей съезжу, а вот его, здоровяка, оставлю здесь караулить, чтобы ты ненароком дом не поджег. И все - пойдешь в тюрягу как миленький. А ты мне про «белую даму» плетешь! Говори!
Справедливость в голове инспектора завертелась волчком. И ещё резануло чувство опасности, как в Испании.
Леруа бешено посмотрел на папашу Анри, но тот держал руки поверх стола, и выглядел чересчур слабосильным, чтобы кинуться на инспектора. Испуганный старик готов был отвечать.
- Они за наследство перегрызлись. Три дочери и сын. Папаша решил всё отдать дочерям, а сынка не слишком любил. Тот в позу, судом угрожал, ещё чего сделать думал. Да только и папаша, и все три дочери перемерли за две недели. Сынок тут один остался.
- А полицейские?
- А что полицейские? Поискали, вопросы позадавали, да только видать всё чисто было. Свалили безвременную кончину на холеру.
- Единственный наследник?
- Тоже вроде как… помер.
За этим «вроде как» Леруа сюда и ехал. По документам имение унаследовал покойный Антуан Гемар.
- А вот тут попрошу больше деталей.
- Каких еще деталей, - надулся старик. - Никаких деталей не знаю. Сидел он тут себе сиднем, а серьезных денег-то нет. Знакомств от папаши почитай и не осталось. Съездил пару раз в гости, один прием был, и все. Не схватил он денежки-то - видать на местных законников разошлись или еще как. Вот он и вызвал меня.
Леруа приоткрыл бумажник. Справедливость буквально стояла за плечом.
- Говорит, посторожи тут все, я по документам помру, денег добуду, а как с деньгами стану, так и вернусь. Люблю, мол этот дом, хочу тут жить….
- И с тех пор Антуан…
- Не Антуан, нет. Имя тройное, от дядьки покойного он «Антуана» и получил, но дядька потонул, глупо так, у самого берега. Племянничку тогда еще и года не было. Вот его и Эженом и стали величать.
- Эжен Гемар?
- Да.
- Да что б! - ощущение «взгляда на спину» было таким сильным, что инспектор обернулся.
И увидел вдалеке вспышку выстрела. Миг спустя горячее движение воздуха у левой щеки, хруст сзади - и скрипы справедливости в голове замолкли, будто пила дошла до конца доски. Спаниель разразился паническим лаем и завертелся на месте, рядом с кровавыми брызгами и уронившим голову на грудь хозяином.
- Что!? Я вижу его, вижу! - заорал Франсуа.
Но от видения не было никакого толку.
Высокая, в полтора туаза, каменная ограда, которая незамкнутым кольцом охватывала поместье, отделяла их от стрелка. Пока бегом до ограды, пока лезть на неё - а, кстати, там и взбираться не по чему, ни лестницы, ни груды кирпичей, - стрелок спокойно слезет с дерева на той стороне. Если у стрелка есть лошадь, а не идиот же он, участвовать в таком предприятии без лошади, то пока они объедут ограду до самых ворот, пока…
Леруа изо всех сил напряг зрение.
Ничего примечательного в стрелке не было. Ладно сложен, но крепостное ружье, из которого стрелял, с трудом забросил за спину. Выходит, не силач. Ловок, но не акробат - вон, как с дерева осторожно спускается.
Не опознать.
Хотя имя он уже наверняка где-то слышал, оно вертится на языке по какому-то другому поводу…
Леруа жестом остановил помощника - бросаться в погоню бессмысленно. И еще он знал, что найдет в сторожке: следы пребывания второго человека. Хозяина, который заглянул на огонек после многих лет отсутствия.
(июнь 1830)
Теперь у Леруа было имя человека, но к этому имени не прилагалось портрета или сколько-нибудь вменяемой биографии, кроме единственного достоверного случая с карантином.
Это ведь был тот невзрачный человек, которого искали в Нанте, и который просочился сквозь решетку, когда жандармы погнали всех в карантин. В те минуты ведь еще было неясно, совершенно непонятно – есть в воздухе зараза или нет. Но этот неуловимый Гемар решил, что его дела важнее, чем риск заразить весь город…
Почти весь май инспектор гонялся за туманом.
Эжен Гемар не заплатил ни одной пошлины, не оформил ни одной сделки и вообще, в финансовом плане как бы не существовал со времени своей «смерти». После четверти века непрерывных исторических потрясений во Франции чертовски много людей желало начать жизнь с чистого листа. И начинали.
Но этот молодой человек несколько раз в год пользовался своим настоящим именем. Поездка в Англию. Несколько отметок в префектуре Нанта. Кстати, в розыске по карантинному делу теперь числился Паскаль Руж – человек с фантастическими приметами в виде горба, бельма на глазу и кривой ноги – писарь знал, что если эпидемия не началась, то в бумаги не заглянут, и потому развлекался, описывая плод своего воображения. Гемар бывал в столице, и бывал довольно часто – похоже, здесь ему в большинстве случаев приходилось использвать собственное имя.
Скоро у инспектора накопилось с полдюжины автографов Эжена Гемара, пара словесных портретов и даже бювар антилопьей кожи, забытый молодым человеком в министерстве юстиции.
Жюль Рамадье, ровесник и старый знакомый Леруа, отдал ему бювар.
- Он доискивался разрешений на установку типографских машин, все было оформлено по правилам, только заказ исходил от анонимного источника. Я знал, что бумаги завернут в кабинете у Тюрена, потому помогал оформить все с легким сердцем.
Рамадье был упорный республиканец, из тех, которые не станут махать флагом из своего окна, но всегда будут готовы посмотреть не в ту сторону ради свободы печати. По его усмешке Леруа сразу понял комбинацию – разрешение на ввоз было дано, но саму установку не разрешили, и машины «пропали». И теперь это добро стоит у кого-то в подвале.
- Он сам оформлял бумаги?
- Мог бы поставить на это пару франков – почерк имеет каллиграфный, памяти ему не занимать, да и законы знает. Вот, кстати…
Из глубин стола была извлечена тонкая папка, а в ней были копии стандартных прошений.
Секунду Леруа не могу понять, в чем дело, и, лишь оглянувшись на Рамадье, понял.
Очень крупный почерк. Во всем схожий с другими образцами, но каждая буква чуть ли не с ноготь мизинца взрослого мужчины. Для чиновника, которому очки с толстенными линзами уже почти не помогают рассматривать завитушки – весьма полезное качество.
Наверняка многие знали, что для слабых зрением чиновников бумаги надо оформлять особенно. Но если написано было криво, то при виде подгулявших букв и убегающих вверх-вниз ст имя.припеваючиом прошла без него. огоо и во имяктор почти пожалрочек такие, как Руэр, злились куда сильней. А тут все вышло красиво…
Леруа вдруг ощутил, что не молод, и подобные мелкие знаки внимания для него тоже могут оказаться существеннее иных рекомендательных писем. Будто увидел в зеркале новую морщину. Этот свой потенциальный недостаток следовало держать в памяти.
- Легкая рыжина в волосах, переболел оспой – отметины на щеках, но не скажу, что урод. Голос у него поставлен, я такой от священника скорее ожидал бы услышать. Многие перед тем как о деле говорить, суетятся, не знают, куда руки спрятать, мямлят, тут же ничего такого и близко не было. Леруа, та контора, от которой он приходил, уже обанкротилась, но вы просто наведите справки – это же толковый работник, без куска хлеба не останется, и внушает своим видом доверие. Если бы такого направили мне в помощники, хотя бы на место этого доходяги Гаспара, я бы вздохнул свободней.
Увы, все эти сведения только прибавляли неопределенности.
Можно было предположить, что промотавшийся наследник, уходя в мир из родного дома (как уходил – понять тяжело), решил заработать денег во что бы то ни стало. Потом вернуться и зажить приличным человеком, каким-нибудь степенным владельцем своего дела или попросту рантье. Потому Гемар взял псевдоним и перешел на другую сторону закона. Не он первый, не он последний. И вообще, идея хороша. Но есть в ней один изъян: требуется сохранять свой образ «живым», иначе можно столкнуться с гражданской смертью – когда через двадцать лет придется доказывать всем соседям, что ты это ты, а не пройдоха-двойник.
Чтобы не судиться потом годами по поводу своей личности, можно применить «куклу», «бумажную личину». Выбрать место – пансионат или отель, или снять домик, и несколько недель в году старательно демонстрировать себя там. Получать и отправлять письма, записаться в библиотеку, восстанавливать знакомства. Появляться на приемах средней руки, куда могут пустить человека без прочных связей. Для «кукольных домиков» идеально подходят маленькие городки. Мсье Варже, казнокрад и успешный торговец живым товаром, смог скрываться в городишке Донзи целых четыре года, при том, что искали его всерьез. Просто личина была уже подготовлена, оживлена, и приличного торговца музыкальными инструментами совершенно не подозревали в темных делах.
Такие фокусы плохо удаются бандитам, у которых нет хотя бы минимального представления о манерах и навыков обращения с деньгами. Здесь же был благовоспитанный юноша с кое-какими средствами в кармане, который расходовал их именно так, как следует порядочному буржуа.
Что ещё хуже – не было никакой возможности привязать Гемара к убийству. Да, инспектор с Франсуа видели какой-то неясный силуэт, который спускался с дерева. Длиннющее ружье он забросил за спину; наверняка чуть не убился из-за него. Но был ли это Гемар? Франсуа, конечно, был готов подтвердить что угодно, только вот инспектор не стал бы идти с такими показаниями в суд.
Ружье они нашли брошенным в семи-восьми туазах от старой яблони. Крепостное тяжеленное ружье, какие теперь становились редкостью: почти в рост человека, с шестигранным стальным стволом, мушкетным прикладом, вырезанной на «ласточкин хвост» мушкой и костяным наконечником шомпола. Ни медальона с семейным портретом, ни платка с монограммой, ни даже пуговицы от жилета рядом не нашлось. В сторожке хранилась тренога, идеально подходящая именно для упора этого ружья, покойный папаша Анри наверняка любил пострелять кабанов – не на уток же охотиться с таким-то пулями? Само ружье происходило с казенных складов, покинуло их еще при Директории, и с тех пор явно хранилось в доме. И что? Рассуждать о том, что старый верный дворецкий отдал ружье наследнику семейного состояния, а тот через час уже прострелил бедняге голову? Жуткая мелодрама, которой самое место на бульваре Тампль.
Но что было самым неприятным – это обстоятельства выстрела.
Меткость вполне допустимая, ничего сверхъестественного, для нарезного ружья дистанция не самая большая. Однако подобные удачные попадания, которым он сам был свидетелем, Леруа мог пересчитать на пальцах одной руки. И снова вульгарный, бьющий через край мелодраматизм, как в дешевой поставке бродячего театра: папаша Болькель назвал имя и через секунду получил пулю.
Будь у справедливости вкус, Леруа отнес бы все её позывы на счет ужасной тошноты, жуткого отвращения, которое она испытала.
Но кроме язвительных шуточек, которые мелькали в мозгу инспектора, требовалось найти рациональное объяснение. Прежде чем гоняться за человеком, требовалось понять его замысел.
Леруа начал углубленные розыски.
Нужно было всего лишь найти что-то общее в тех случаях, когда Эжен Гемар назывался своим подлинным именем. Ему что-то требовалось и в министерствах, и в портах, и в гостиницах. Что?
Оформление наследства – первое, о чем подумал инспектор. Мимо. Никаких записей о наследовании.
Ведение дела от своего подлинного лица – тоже мимо. Ничего общего в тех обрывках информации, что добыл инспектор. Нет единого товара для торговли, нет единого склада, нет единого поставщика или отправителя. Нет даже ничего близкого, вроде перца и шафрана, золота и опалов. Единственной относительно крупной закупкой были шестнадцать килограммов свинца в слитках.
Попытка встретиться с каким-то влиятельным лицом? Организовать покушение или втереться к нему в доверие? Не подходило даже близко. У Гемара явно была возможность, шатататься по министерствам и оформлять ничего не значащие бумажки. Тут хватит времени, чтобы выследить любого чиновника. Он пока никого не убил. А втираться в доверие к одному лицу требуется методично, последовательно. Эжен скакал по Франции, как блоха.
Леруа даже подумал на какое-то время, что перед ним – следы шпионажа. Грубого, любительского. Такое «шпионство» могло продолжаться довольного долго какое-то время просто потому, что Эжен не воровал секреты, а всего лишь проходил мимо них.
Не то. Тогда не прозвучало бы настоящее имя.
Неделя шла за неделей, а Леруа все никак не мог ухватить суть поведения «человека-тумана». Порой казалось, что ничем не примечательный юноша из хорошей семьи решил положить жизнь, чтобы по четным неделям каждого месяца, в названии которого отсутствовала буква «р», покупать запонки на набережной разных городов.
В отчаянии инспектор решил зайти с третьей стороны.
Если вещь не удается опознать по силуэту, значит надо перебирать на складе все предметы с ценниками. Леруа начал методично составлять «карту путешествий» разнообразных влиятельных лиц.
Комнату заполнили дешевые карты Парижа и важнейших департаментов; Леруа приходилось много рисовать и очень много ходить пешком. Какое-то время инспектор, оживляя свои прогулки, играл с мыслью, что сейчас свернет за угол - и увидит собственного двойника с картой в руках, вспотевшего, озадаченного, окончательно потерявшегося.
Леруа предположил, что перед ним картина передвижений обыкновенного порученца. Но какой начальник согласится с тем, что нанятый работник пользуется своим именем лишь один день в неделю?
И каким сказочным чутьем надо обладать, чтобы вот уже пять лет «ходить по канату», имея в карманах по два-три фальшивых паспорта, имея – наверняка! – множество знакомых, готовых узнать его в самую неподходящую минуту. Это как минимум требовало надежной квартиры, хозяйка которой не станет болтать попусту, не побежит к полицейским.
Мысль о хозяйке была самой естественной – человеку нужна семья. Совмещая приятное с полезным, сиречь конспирацию и амуры, можно здорово облегчить себе жизнь.
Более вероятным Леруа показалось принадлежность Эжена Гемара к одному из тех политических «заговоров», участники которых все никак не успокоятся, и думают сотней человек захватить власть над Францией. «Заговор» именно в кавычках, потому как в львиной доле случаев, участники и не собирались ничего делать. Пока. Или в ближайшие пару лет. До наступления подходящих условий. Которые суть чрезвычайно редкая комбинация. Эти клубы, сами по себе не опасные, и многим надоевшие, стали разновидностью игр для солидных горожан. Разновидностью политических салонов, которые были еще при Старом Режиме. А иногда способом немного подвытрясти денег из состоятельного человека, который почти всегда числился в таком клубе.
Но и здесь не сходились концы, ведь Эжен Гемар явно сам обеспечивал себя деньгами. Дело с ростовщиком не могло оставаться единственным. Он не боялся пролить кровь и одновременно хотел сохранить имя, сберечь поместье. Как это объяснить? Он думал удачно жениться, и ему во что бы то ни стало требовалась приличная фамилия и какие-то «карманные» средства? Или деньги поступают к нему совсем из другого источника?
На горизонте начал вырисовываться призрак общения с политической полицией. Леруа не очень представлял, что скажет этим господам, само наличие «человека-тумана» могло привлечь внимание, а могло вызвать лишь сочувственные взгляды и ехидные замечания, что мол, работы у вашего министерства не хватает.
Все решил случай. Один их тех совершенно дурацких случаев, которые могут быть только высшей закономерностью. Или, наоборот, это никакой не случай, а пример слепоты и близорукости «дознавателя», который раз за разом проходит мимо очевиднейших моментов, пока не споткнется о самый острый и угловатый.
Уже вечером, когда зажигались фонари на улицах, и старичок, бывший солдат, возился с масляной бутылью, проходивший мимо Леруа увидел сложенную газету, торчавшую из сумки «осветителя».
Десяток строчек заметки, и подпись - Эжен Гемар.
Леруа замер и с четверть минуты ругался последними словами, так что старичок испуганно заспешил прочь от странного прохожего. Когда Леруа его догнал, он не сразу смог понять, что потребовалось инспектору, а затем неохотно согласился продать непрочитанный «National» за двойную цену.
Несколько секунд – и стало понятно, что имя появилось в тексте по безмерному тщеславию автора, который, очень похоже, исказил слова интервью.
Корреспондента – вот кого он искал!
Все становилось на свои места.
Это все-таки политическая карьера. Гемар действительно порученец, он всюду бегает и разнюхивает, легко меняет имена и квартиры. Он надеется после очередной встряски – а в воздухе давно пахнет переменами, – подняться к вершинам власти.
Кто его патрон? Старый уже Лафайет? Или Гизо? Или этот молодой нахал Тьер? Скорее последнее…
Вычисляя возможного покровителя Гемара, внезапно Леруа понял, что совершенно не представляет, чего желает Справедливость. Просто сообщить жандармам, что опознал человека, покушавшегося на его жизнь?
И стать лжесвидетелем на суде, выдав свои догадки за прямые наблюдения? Не то, чтобы ложь была прямо запрещена Справедливостью – убийство было, покойник не возник сам по себе, - но здесь оставалось слишком много неясностей.
Леруа решил пока присмотреться к Гемару.
(20 июля)
План устроиться напротив редакции «National» - снять комнату и вооружиться подзорной трубой, – потерпел полный крах.
- Там все подоконники мухи обсели, - доложил посланный на разведку Муазеле.
Агенты политической полиции и люди, внимательно следящие за этими агентами, составляли основную долю населения окружающих домов. Было довольно странно понимать, что редакцию могли бы разогнать в полчаса, попросту сжечь дотла – но отсутствовала как воля на такой приказ, так и реальная сила.
Но такое изобилие разнообразные «осведомителей» показалось Леруа полезным. На глазах у такой-то толпы людей его точно не убьют. Потом он взял под мышку бювар антилопьей кожи – нужен же предлог, – и отправился в «заведение».
Там царило истерическое веселье пополам с нервной суетой. Инспектору трудно было представить, как в такой суете делается хоть что-то - пусть и всего лишь подбираются статьи, – но что-то явно происходило, и в этом хаосе был смутный намек на порядок.
- Эжен Гемар?
- Где я могу видеть Эжена Гемара?
- Где тут работает…
- Мсье, вы опресноков не роняли? – ёрнический голос из-за спины.
Но там был совсем другой человек, с чернильницей на цепочке, закатанными рукавами.
- Я не богохульник, - Леруа чуть склонил голову.
- Не паясничай, Пьер, - еще один голос. Маленький, большеголовый человечек, с умными глазами и начинающей лысеть круглой головой. - Вы что-то хотели ему передать?
- Я хотел вернуть долг.
Леруа чуть повел бюваром, рука маленького человечка непроизвольно дернулась, дескать, давайте сюда. Но инспектор лишь вежливо изобразил на лице удивление.
- Боюсь, здесь вам его ждать не стоит, тут и так… Подождите у него на квартире, там он может появится к вечеру.
Инспектор откланялся: он понял, что его приняли за одного из «продавцов», которые сейчас готовы были продавать документы для престижной газеты, для скандальных разоблачений. Но платить деньги вот так, открыто не стали, а «получить материал даром» не вышло.
Зато Леруа получил адрес.
Квартира Гемара была именно тем «конспиративным» местом, которое ожидал увидеть Леруа. Хозяйка – высокая говорливая дама, большеглазая, румяная, с чуть увядшим лицом и пухлогубым широким ртом. Узнав, что Леруа из редакции, она охотно впустила гостя и засыпала вопросами.
Леруа сообщил, что по срочному делу, но зайдет позже и откланялся.
Оставаться в квартире было неразумно, мало ли о чем договорился Гемар с этой жизнерадостной болтушкой. Так что, выйдя на улицу и чуть заметно кинув Муазеле, инспектор неспешным шагом обошел квартал и вернулся. Он прохаживался поблизости, не показываясь перед окнами квартиры.
Расчет был простой: квартирная хозяйка отправит кого-то с запиской. Мальчишку-посыльного, родственника-приживалу из соседних комнат. Не важно. Гемар вряд ли побежит сюда сломя голову, но, если он уже заходил в редакцию…
В ожидании и показательно неспешном фланировании пришлось провести часа полтора.
Муазеле не заметил подходившего Гемара. Леруа и сам бы не узнал краснощекого весельчака с пышными бакенбардами, но Справедливость буквально раскаленной игрой вонзилась в мозг. Вот этот человек – взять!
Дальнейшее не заняло и четверти минуты.
Гемар дернулся, будто его ткнули шилом ниже спины, мгновенно нашел взглядом Леруа. А потом лицо его исказилось, стало постно-равнодушным, даже обреченным, он чуть склонил голову – и Справедливость замолчала. Это было настолько неожиданно, что Леруа застыл, как вкопанный. Гемар же, развернувшись на пятках, зайцем побежал от своих «доброжелателей».
- Гнаться за ним, звать полицию? – не понимал Муазеле. – Мэтр, что в сами? Мсье Леруа! Мсье Леруа, мы тут стоим посреди улицы, как две деревенщины. Что делать нужно?
Инспектор усилием воли заставил себя думать.
- Тебе – спокойно идти домой. В этом деле я тебя больше не побеспокою.
Здесь требовалась тяжелая артиллерия. Во всех смыслах слова. Леруа решил, что сегодня зазвенят колокольчики всех его старых связей.
Муазеле недоверчиво посмотрел на инспектора – тот едва вышел из ступора и казался человеком, которому только что дали прикладом по голове.
Но Леруа усиленно пытался понять, как этот аферист и убийца может вот так приказывать Справедливости? Или он просто обманывает её? Как такое вообще возможно?
(21 июля)
Утром Леруа получил увольнительную, а к полудню уже располагал необходимым ему ордером. Официальные бумаги были оформлены «вполсилы», но на арест человека «по подозрению» Леруа санкцию получил, и, что куда важнее любой санкции, было отдано распоряжение о содействии. Все делалось в дикой спешке – не потому, что Леруа потерял голову от «запаха добычи», а потому, что в министерстве все меньше кому-то оставалось дела до преступлений. Люди ждали преобразований, которые со дня на день обещал Полиньяк. А от человека, который вводит смертную казнь за косой взгляд в сторону церкви, можно было ожидать очень хлопотных сюрпризов.
Что было несомненной удачей – это разговор с Корриво, сыщиком политической полиции. Тот рассказал Леруа, что у «National» есть запасная, или, скорее,вторая типография, на которой почти каждый день допечатывают тираж.
Вскорости инспектор покинул министерство, и оказался в кабинете у начальника «brigade de suretе», где царствовал неожиданный покой, даже какая-то умиротворенность.
«Бригадир» Видок был высокий, красивый мужчина, со следами бурной молодости на лице, без двух пальцев. На таких вешаются женщины - природное обаяние, бархатный голос, умение показать манеры.
Он выглядел как воплощенный образ ветерана эпохи Империи - потрепанный, но не сломленный судьбой солдат. И даже яркая, вульгарная заколка для галстука с крупным трещиноватым измурудом и такие же запонки почти не портили впечатления. Впрочем, изумруды были для Видока скорее амулетом, чем украшением. Еще во времена своей преступной карьеры он сумел выполнить поручение главы секретной службы: найти и вернуть похищенное изумрудное ожерелье императрицы Жозефины. Эти изумруды спасли его от каторги, которую он заслужил как минимум трижды.
Роскошный комплект, память об услуге тому, кого теперь называли не иначе как тираном, узурпатором и корсиканским людоедом, свидетельствовал, что здравый смысл господина Видока проиграл его тщеславию.
Леруа мысленно усмехнулся, вспоминая прошение к префекту от парижских сутенеров, которых пару лет назад угрожали лишить работы. Там они всячески выставляли себя скромниками, существами высокой морали, полезными обществу, а как пример неправедно нажитых богатств приводили Видока. Леруа даже вспомнил точную формулировку.
«Мы люди не амбициозные, мы вовсе не хотим жить как аристократы, мы не хотим покупать дома; мы не хотим быть как господин Видок — купить шикарный дом в деревне и кабриолет, мы вовсе не хотим писать мемуары и заставлять общество говорить о нас...»
Все это Эжен-Франсуа Видок проделывал с безрассудным блеском, ловкостью и шиком, а общество постоянно говорило о нем, следя за его падениями и взлетами с недобрым интересом публики, глазеющей на пьяного канатоходца.
- Инспектор, я прочитал вашу записку, и записку господина Вижье. Естественно, я выделю вам четверых толковых ребят. Однако же у меня есть и немного другой разговор, который может вас заинтересовать.
- Слушаю, - Леруа начал догадываться, о чем идет речь.
- Мсье, я кое-что слышал о ваших расследованиях. Дело баронессы д’Эвре стало довольно известным. Пожелай вы, и прославились бы куда как больше. К несчастью, для нашего света нет более страшного преступления, чем быть скучным, а вы смотритесь именно скучным человеком. Не могу сказать, что вы для меня образец - мои методы работы много эффективнее… Но…. в вас есть те добродетели, которых я, увы, лишен.
Леруа молчал.
- Когда я занимался мелкими кражами или в очередной раз бежал из тюрьмы, вы учились. Когда я только начинал отлавливать мошенников, вы воевали. Когда я покупал сведения о грабителях у публичных женщин, вы спокойно работали, сидя за своим бюро. У вас есть биография честного человека, и, что сейчас немаловажно, честного парижанина.
Инспектор позволил себе намек на улыбку.
- Вы не хуже моего знаете, с какими страшными преступлениями имеет дело «приличное общество». Дети травят родителей, жены подкладывают бросивших их мужьям сифилитических проституток, согрешившие девицы давят новорожденных. Весь этот страх творится в богатых секциях, а буквально за стенкой соседи делают вид, что ничего не происходит. Нас же - жандармов, «brigade de suretе» и остальных, - зовут лишь в случаях кражи. Тогда я буквально незаменим, но меня тут же выставляют за дверь, как только я возвращаю брильянты. Ну что я могу сделать в таких условиях? Я буквально как сокол с подрезанными крыльями.
Видок рассуждал с большим жаром, выглядел как настоящий политик, а Леруа подсчитывал, сколько раз тот произнес слово «я».
- Я не могу осуждать всех наших буржуа и дворянство. Кто для них раскаявшийся вор? Разве что слуга закона, не более. Вы же можете задать им те вопросы, которых мне не позволят даже произнести. Потому скажу прямо. Если объединим усилия, то сможет куда как лучше служить правосудию.
Пора было отвечать.
- Последние двадцать лет пытку в судебных делах сменила провокация. Вы гений провокации, мсье Видок.
- Политическими провокациями я не…
Тут Леруа сделал каменное лицо. С таким выражением лица он некогда, невероятно давно, шел в атаку; а потом научился вызывать его по собственной воле. Видок ничуть не испугался, но в ответ будто взвел курки, будто вздыбил шерсть на холке.
- Красноречие ни к чему. Вы арестовали почти тысячу преступников, и вы провокатор, Видок. Я не осуждаю, это дело, которое должно быть сделано. Нужная работа.
Теперь уже бригадир взял паузу.
- Сколько невиновных вы отправили на каторгу? Не считал. Но таких много. И ваше начальство наверняка выбирало из нескольких претендентов. Вам пришлось многих сжить со свету. Тоже не осуждаю. Но работать с вами не буду.
Инспектор недоговаривал. Ведь господин Анри, первый начальник Видока, явно сделал выбор из нескольких претендентов просто по количеству задержанных ими воров и грабителей. Видок привел их больше и не попался на глупых кражах и взятках. Такой человек не поменяет стиля работы.
Видок посмотрел на Леруа, вдруг улыбнулся. Искренне и честно, как наверняка улыбался очень многим за минуту до того, как надеть на них ручные кандалы.
- Вы не представляете, мсье инспектор, как часто мне говорили нечто подобное, и сколь приличные, уважаемые люди произносили эти слова, не понимая, что их могли бы ограбить, облапошить, попросту зарезать в темном углу, не прихвати я очередного шоффера или кочегара, который решил перебраться в Париж. Горожане радуются спокойным улицам, но почему-то испытывают отвращение при виде моих методов. А если бы вам пришлось сесть в кресло министра полиции и выбирать - между такими вот приемами и хаосом на улицах?
- Я уже выбирал, мсье. С одной стороны дезертирство и теплая перина, с другой - австрийские пушки. У вас получилось бы лучше?
Видок с досадой поморщился. Человеку, который выиграл сотни дуэлей в хитрости, который побывал в тысяче переделок, было неприятно, что в прошлые грехи – и какой из них, дезертирство, подумаешь! - его сует носом очередной военный, что просто шел с остальными на поле боя. Там много ума не надо…
- Пройдемте в «казарму», сейчас там обед, помощники для вас найдутся.
Четверть часа спустя Леруа познакомился с Кирпичом (тот не считал нужным отзываться на фамилию Гассикур), и прямо спросил: известны ли кому-то из brigade черные ходы в дом на улице Лапик, где размещается подпольная типография? Сможет ли кто-то из них организовать внезапное появление и арестовать человека?
- Я знаю это место, - утвердительно кивнул Кирпич. - Можно красиво пройти. Но мсье уверен, что застанет там нужного человека?
Леруа имел на руках приблизительное расписание работы типографии. А схему откуда и куда идти, Кирпич в три минуты набросал ему в записной книжке.
- Эжену Гемару нет резона показываться в редакции – он слишком боится ареста. Но сейчас он ни за что не отступит, слишком долго выслуживался перед своими. И, главное, этот человек - вор. Как зайдем – непременно кричать об этом.
(24-25 июля)
Суббота и первая половина воскресенья прошли в почти бессмысленных рассуждениях. Леруа знал, что любое поражение вызывает грусть, но сам был удивлен силой своего чувства.
Что за страннейшая штука – Справедливость.
Ради чего он раз за разом ищет преступников, отдаёт их в руки правосудия, старается, порой и жизнью рискует – если какой-то жулик, мелкий проходимец, вдруг оказывается неподвластен могучей силе и обманывает её, как хочет. Что за нелепость?
Отчего-то в памяти всплыл карантин - тот месяц томительного, изматывающего ожидания, когда не удалось предотвратить убийство Золушки. Чего он добился тогда? Способствовал организации нового предприятия? Осчастливил семью мебельщиков?
Что если Справедливость требует от него совершенно других действий – мелких и вторичных? А он просто не понимает, и только по воле случая у него получается исполнять ее требования. Что он вообще сделал за последние годы, кроме бесконечной гонки за хитрыми убийцами и сотни честных ревизий?
Леруа стал медленно, со скрипом вспоминать мелочи.
Вот он наточил почти все ножи, что были на сельской бойне рядом с Сарла-ла-Канеда, в Дордони. Ему требовалось понять, можно ли срезать ремень на дверце кареты одним движением такого ножа. Но глаза мальчика на побегушках, который должен был точить эти ножи за полночь, были полны недоверия и благодарности.
Девица Реньяр – она не сумела скрыть облегчение, когда он промолчал о мужских перчатках, которые нашлись у неё в секретере.
Старый, безрукий солдат, которому он подал милостыню – так люди просят не для себя. Он вцепился в десятифрнковую бумажку оставшимися пальцами левой руки, как умирающий в панацею.
Память услужливо подсказывала все новые и новые фрагменты его судьбы. Леруа усмехнулся сам себе: если не лениться, и записывать каждое дело в специальную книжку, каким щедрым и благородным человеком можно представлять себя на старости лет.
Нет, нельзя делать вещи, которые ты сам за дело не признавал, смыслом жизни. В таком смысле – привкус унижения.
Должно ведь быть что-то еще?
Почти все знакомые Леруа, кто закончил войну в сколько-нибудь солидных званиях, не могли представить собственную старость без мемуаров. Или длинных рассказов о прошлом – за стаканом вина, чтобы внимательный слушатель кивал и соглашался, кивал и соглашался. Они ведь все советовали маршалам, проходили сквозь рой картечи, отводили в кавалерийской атаке своими саблями штыки пехоты.
Глупости все это.
Леруа помнил весь хаос войны, знал, ох как хорошо он знал, что жажда завоеваний ныне оставила множество людей во Франции. И теперь старики сочиняют легенду для своих внуков, но те уже не будут ходить на флеши. Нет. Они будут торговать и рассказывать друг другу истории о доблести предков. Кто-то, разумеется, и повоюет – вот, в Алжир зашли довольно бодро. Но никогда солдатам не позволят взять верх здесь, в «старых департаментах».
Есть ещё революция.
Леруа вдруг сообразил, что тот маленький большеголовый человечек, с которым он говорил в редакции «National» - это и есть Тьер, наглый газетчик. Это объясняло почти все: молодой авантюрист Гемар, верящий в неизбежный переворот, прибился к человеку, который неизбежно должен был бы подняться. Зайти на трон, вцепишись в мантию нового короля. Сходство характеров у них – несомненное.
И как оно пойдет? Они ведь будут долго раскачиваться? Король в очередной раз перетряхнул парламент, распустил Национальную гвардию, наверняка будут объявлены новые выборы, очередной раз выкрутят законы…
Леруа не боялся еще одной революции. Ему заведомо была неприятна мысль о множестве смертей и грабежей, которые состоятся в стране, если все вырвется из-под крышки. Личная месть Гемара? Можно уехать – конторский служащий со знанием французских законов нужен во всех крупных немецких городах. Запросы у него скромные.
Но очень уж хотелось не пустить наверх этого скользкого сына контрабандиста. Сейчас все записки, что дали ему в министерстве, уже не имели силы. Их давали служащему, а не без пяти минут отставленному старику… Можно, конечно, собрать своих старых знакомых, согласиться на предложение Видока (стоит ли оно еще что-то?), и попытаться дотащить Гемара до камеры…
Но что потом? Или откровенно фальсифицировать дело, подводя человека под смертельные статьи, или ждать, когда очередной нерешительный либо сочувствующий делу республики чиновник обеспечит выход Гемара на свободу?
Не было простого ответа на этот вопрос.
А если этот проходимец должен сделать что-то полезное – и Справедливость бережет этого человека?
Но главный вопрос, который мучил инспектора - даже не то, что Справедливость можно обмануть, а то, как легко это сделать.… Гемар обманывает её по щелчку пальцев. Будто лицедей надевает маску.
Во всех других случаях, - старательно вспоминал Леруа, - за человеком стояла иная сила. Фортуна или слепая Любовь – не имело значения. Человек был вынужден играть по её правилам, быть образом её на земле.
Может быть, он приказывает Справедливости там, где Леруа вынужден подчиняться? Вдруг этот жулик видит вокруг больше, чем потрепанный жизнью финансовый инспектор, и обходит стены, в которые упирается лбом наивный ветеран?
Вдруг – он приказывает силам?
Лура гнал от себя это сомнение, просто потому, что человек, приказывающий силам вроде Фортуны и Любви, сейчас сидел бы на троне из цельного бриллианта в каком-нибудь Эльдорадо. Такому нет нужды подделывать векселя…
Надо было заставить мир вокруг отвечать на свои вопросы – только вот Леруа пока плохо представлял, как это сделать.
Круг замыкался, и все с той же безнадежностью инспектор смотрел в потолок.
Жажда действий, между тем, брала своё. Леруа медленно поднялся из кресла, остановился у стены, провел пальцами по книжным корешкам….
Принялся наводить порядок в своей библиотеке (а это была почти вся квартира), но вполсилы, то и дело отвлекаясь на раскрывающиеся перед ним страницы, Леруа стал примеряться, как же ему использовать вдруг освободившееся время. Нельзя же круглые сутки гоняться за единственным негодяем?
Можно возобновить знакомство с семьёй Лапланша и на выходных прогуливаться в парке, присматривая за чужими детьми.
Можно написать действительно капитальный труд по основам коррупции в государстве.
Леруа вдруг ощутил себя стариком. Категорически требовало побаловать себя приятными ощущениями. Стало быть, сейчас, работа, а вечером… за чем можно послать квартирную хозяйку без риска скандала?
В дверь постучали поздно вечером. Леруа как раз поужинал. В кои веки насладился правильно приготовленной жареной свининой на ребрышках, и раскупорил заказанную через квартирную хозяйку бутылку бордосского вина – темно-пурпурного, с плотным смородиновым букетом. Он спокойно читал мемуар Колло-Дюпона о способах защиты ассигнаций, удивляясь наивности фальшивомонетчиков. В единственном канделябре горели все свечи, и он точно решил, что купит еще пару аргандовых ламп.
Леруа поднимал свой бокал на просвет, любуясь разгорающимся в рубиновом мраке огоньком, и делал глоток за глотком, раскладывая изысканный вкус вина на составные части.
Он искренне хотел получить удовольствие от книги, от вина; но инспектор словно видел со стороны этот скромный отдых одинокого пожилого чиновника. Эти удовольствия были бы хороши только в промежутке между двумя делами…
За окном начинался дождь, очистивший воздух. Он навевал сонное смирение и оцепенение, в которое Леруа желал – и все же не мог до конца погрузиться.
Стук был аккуратным, но громким и настойчивым.
- Что, уже арестовывать пришли? – еще до того, как сдвинуть засов, Леруа не удержался от шутки. Впрочем, пистолет в правой руке заслоняла створка двери.
Свеча, поставленная на шкаф, высветила усталое, чуть испуганное лицо Дюшена, который последние четыре года сидел в соседнем кабинете.
- Вижье собирает всех. Вызывает.
- Что случилось, он вдруг стал волевым и прямодушным? Обрел боевую злость? – вино немного развязало язык инспектору.
Дюшен испугался ещё больше.
- Король издал… он издал ордонансы. Запретил вообще всё – газеты, собрания, что-то там с парламентом. Завтра публикуют в «Moniteur», полиция уже оповещена…
- Выходит, не все газеты. – Леруа зажмурился, ударил кулаком в стену, чтобы встряхнуться. - Сбор прямо сейчас?
- Да, я объезжаю всех…
- Давай дальше. Я буду, - захлопнул дверь.
Бешенство подступало Леруа к горлу. «Коронованный столб» доказал всему миру, что он действительно только дегенерат с хорошей родословной. Теперь вся беднота, все буржуа, да почти все парижане, толком не остыв после баррикад двадцать седьмого года, начнут… В одну секунду заныли все старые раны. Революция сметет короля, а «Священный союз» навалится на Францию…
Только всё это – общие словеса. Ему лично надо успеть сделать одно важнейшее дело – сдернуть Гемара с колесницы революции. Если Справедливость колеблется, решать придется человеку.
26-27 июля
«Выдохнуть» получилось только во вторник.
Вижье печенками ощутил угрозу оккупации Парижа, а еще до того – перед глазами начальства сгустился призрак полного уничтожения архивов. Вижье прямо и сказал подчиненным.
- …не важно, сколько вы зароете наполеондоров по своим подвалам. Если рухнет государство, этого все равно не хватит – краюха хлеба будет цениться в тот самый золотой наполеондор. А на сельских дорогах будут ждать шофферы. Потому все, без глупостей и воровства, должны сохранить документы. Снять копии, спрятать оригиналы, придать всему патриотический вид. Мы слуги короля и друзья народа.
Будь собравшиеся чиновники чуть менее серьезны, Вижье бы расхохотались в лицо за последнюю его фразу. Но парадокс был в том, что министерство готово было служить хоть черту с рогами, лишь бы второй раз не санкюлоты не выплеснулись с окраин, и «коробочки» прусских полков не шли сюда через Лотарингию.
Потому сутки тяжелейшей работы: приходилось то грузить ящики архивов, то подсчитывать балансы, - пролетели почти мгновенно.
Часть архивов – маловажную, но самую объемную, – они спрятали в Сент-Шапель, пробегая с тачками под порталом Девы Марии; Леруа казалось, что она подхватила младенца на руки, чтобы уберечь его от их спешки и ругани.
Стены нижней капеллы снаружи казались высокими, но внутри колонны нефов надвигались на них, уцелевшие витражи крали солнечный свет, и стоило остановиться и на секунду перевести дух, как голова начинала болеть от сочетания несочетаемого: тяжести каменных стен и воздушного изящества устремленных вверх арочных ребер. Ободранное многоцветье часовни со сколотыми королевскими лилиями больно било по глазам; ноги выстукивали торопливую дробь по каменным плитам пола, под которым покоились каноники Сент-Шапель со дня ее основания. Некоторые из таких плит с почти невидимым, истершимся за столетия узором, были выворочены, и обитатели могил, превратившиеся в горсти праха – ограблены; поэтому на скользком каменном полу нужно было соблюдать осторожность, чтобы не угодить вместе со своим грузом в объятья к старым мертвым клирикам.
Леруа работал наравне со всеми, упорно отсчитывая стесанные ступеньки узких винтовых лестниц вниз – и наверх, снова вниз, и опять вверх, вниз, вверх, к радужным пятнам витражей…
Но когда из города прибежал очередной мальчишка-посыльный и азартно объявил: «Все, начинается, завтра строят баррикады», инспектор понял, что откладывать больше нельзя.
Видок сидел в том же своём кабинете с чрезвычайно довольным видом. Гостеприимство и хорошие манеры не изменили ему, но желание покрасоваться тоже осталось.
- …вы пришли ко мне снова, хотя я не представляю себе мотивы человека, который захочет ловить стрижа накануне бури.Записки от господ Вижье и Анри все еще рекомендуют вас как человека, к мнению которого надо прислушиваться. Но разве в эту неделю обязательно исполнять пожелания, высказанные по столь ничтожному поводу? Стоит новой смуте продлиться хотя бы пару недель, как потребность в моей бригаде вырастет чрезвычайно. В смуту всем нужна хорошая криминальная полиция, без неё становится совершенно невыносимо. А всякая вороватая сволочь умножается до крайних пределов. Вот увидите, мсье Леруа, через полгода число моих подчиненных утроится…
Леруа посмотрел на карман жилета Видока тем взглядом, которым обыкновенно смотрят на прореху или разошедшийся шов. Тот заметил,не подвал виду, не потерял связности речи, но чуть повернулся, чтобы скрыть карман от собеседника и, как бы случайно, нащупал его край пальцами.
Ничего похожего на дыру.
- Мы оба игроки, мсье Видок, разве что играем на разных досках. Просто я не так люблю театральные эффекты.
- Если вы думаете, что я сунусь в политику, то это совершенно исключено. Без соответствующей оплаты и достойного вознаграждения, - подумав, добавил Видок. - Соизмерьте степень риска...
- Все просто: в высший свет вас не пустят просто из-за лица и биографии. И я туда тоже не вхож. Но я могу познакомить вас с людьми – вполне приличными, честными, многие из которых состоятельны. Богатые буржуа, которые сами уже на пороге у высшего света. Оттуда вы сможете пойти выше, если захотите.
- Слушаю, - Видок вдруг совершенно переменился.Нагловатый бонвиван с трескучей вычурной речью обернулся матерым авантюристом с железной хваткой.
- Есть общество изобретателей. Более чем респектабельное заведение, прочное, с традициями. Недавно они заново отстроили свой клуб, у клуба – международные связи, и там весьма уютно. Сами они - умные люди, пусть есть в них много от детей. Изобретают, что в голову придет. Большей частью – забавные игрушки, чудачества.
- Что же я там буду делать?
- Вы ведь отлично владеете отмычками и знаете все секреты взлома. Расскажите им, какую механику требуется изобрести, чтобы ночью ваш дом не обокрали.
- Я соглашаюсь на ваше предложение и работаю с десятком часовщиков-любителей. Что дальше? – но только сказав эту фразу, Видок сам все понял.
Леруа решил, что понимание на лице собеседника может быть и притворным, надежнее все сказать простыми словами.
- Дальше – реклама. «Замки, которые не смог взломать Видок». Если не будете заносчивым, вас наверняка возьмут в долю, там люди весьма щепетильные в этих вопросах. И - вот, приличный буржуа, совладелец завода и горячий сторонник прогресса легко сможет появиться там, куда не пустят даже главу тайной полиции.
Видок все решил в одну секунду, и тут же дело завертелось, будто ось почтового дилижанса.
Четверка серьезных ребят, которая была с Леруа в типографии, была вызвана «с лежаков», и снова оказалась в его подчинении, правда, лишь на сутки и с оговорками. Кирпич кивнул инспектору, как старому знакомому.
- Куда заходим, кого арестовываем? Будут ли стрелять?
У Леруа мелькнула мысль, что не только ему, невзрачному чиновнику министерства финансов, сдавал Видок в аренду людей из своей бригады, но разбираться сейчас с этим не было ни времени, ни возможностей.
- Тот же человек - Гемар. Задача теперь усложнилась, он знает, что его ищут, а мне надо быстро его найти. Как первое действие - производим обыск на квартире, где он снимал комнату. Если нам повезет и он достаточно самоуверен, чтобы на той квартире остаться, все пройдет быстро. Если нет – тщательный досмотр и дознание хозяйки. Там особо не шуметь – могутпозвать на подмогу. Мы можем выйти прямо сейчас?
Кирпич посмотрел на «бригадира», молча кивнул и поправил цилиндр.
На дворе было уже темно.
Вскрывать дверные замки Леруа не умел.
А уж тихо зайти в квартиру, чтобы не разбудить спящих жильцов, и немедленно обездвижить их – тут надо быть настоящим специалистом в грабеже и разбое.
Потому четверо парней из «de surete» все сделали сами, еще когда инспектор понимался по лестнице. На входе его встретил коротышка Багор и дверной замок, блестевший от масла.
Осторожность в голове Гемара перевесила лень и наглость. Им не повезло.
Квартирная хозяйка оказалась завернута в одеяло, с кляпом во рту и панталонами на голове – чтобы не видела лиц.
Корноухий как раз зажигал свечу – ставни прикрыты, пусть соседи думают, что мадемуазель просто не спится.
Справедливость предупреждающе дыхнула ледяным ветром в затылок, но Леруа сказал себе, что он практически на войне, и может случиться всякое.
- Мадемуазель, вы меня слышите? – инспектор прикрыл рот ладонью, чтобы исказить голос. - Отлично, это сильно облегчает дело. Меня интересует ваш квартирант, и, как я понимаю, сожитель, Эжен Гемар. Где его найти, где он может быть сейчас, когда вы с ним виделись. Сейчас можете не запоминать вопросы. Просто расскажите мне всё.
Кирпич положил руку на плечо инспектора.
- Она закричит, если вынуть кляп.
Леруа поднял брови. Кирпич развел руками.
- Я скулы вижу, и вон как носки вытянулись… – зашептал он на ухо, - эта еще храбрая.
Но Леруа не мог позволить ломать ей пальцы.
- Бумаги, он много писал. Должен быть стол.
Секретер в комнате Гемара оказался пуст, хотя чернильные пятна не успели покрыться пылью. Еще недавно велась обильная переписка, а сейчас нет ни единого листка. Так бывает, если каждый ящик опрокинуть над мешком, а мешок потом закинуть за плечи и вынести куда подальше; стоит лишь начать приглядываться к документам, работы не будет конца и края. А обрывки черновиков и всяческих случайных записок останутся вокруг, как птичий помет.
- Ищите любые бумаги, найденное – ко мне, - Леруа вернулся к постели и сел ждать рядом со связанной женщиной.
Храбрость не держится в человеке слишком долго. Этим она похожа на ярость, на порывы страсти, даже на страх. Просто у обычных людей она проходит быстро, а у храбрецов держится дольше, чем у их противников.
Если внимательно смотреть на человека – если уж он не может никуда уйти и даже отвернуться, – простым ожиданием удается победить храбреца.
Потому минута за минутой Леруа просматривал все клочки бумаги, все записи, что находили в квартире (а подручные Видока работали тихо, будто и не шло никакого обыска, лишь изредка скрипели дверцы шкафов), и негромко задавал вопросы.
- Вы ездили в Суасон в прошлом году – с ним или еще одна? Встречались ли вы там с друзьями Гемара?
- Платье, «сиреневое с оторочкой лентами изумрудного цвета» - куплено на ваши деньги или дал он?
- Табакерка? – Леруа даже усмехнулся, покупалась она в той самой лавке Муазеле. - Куплена кому-то в подарок? Нет ли в ней тайника для передачи документов?
Инспектор очень рассчитывал еще на одну струну в душе квартирной хозяйки. Все парижане хорошо разбирались в сортах полиции. Политическую и криминальную умели различать все. Этим показательным обыском в бумагах и вопросами Леруа показывал себя именно «политическим».
- Мадемуазель, если вы думаете, что за окнами революция, то вам нет смысла упираться – вашего обожаемого квартиранта освободят народные массы. В Париже будет одной площадью больше. Не верите мне? – Леруа говорил вкрадчиво, доверительным тоном. - Правильно делаете. Потому как в Бастилии, когда её громили, не нашлось и дюжины узников. Провинциальные тюрьмы, мадемуазель, они самые надежные. Там легко оставить человека под другим именем, сфабриковать дело, и прежде чем инспекция доберется до какого-нибудь Каркассона, пройдет пару лет, как минимум. И никакая революция тут не поможет – коменданты ведь получают казенное жалование, им хочется и дальше его получать. А если человека увезти за море, на «сухую гильотину», то все, шансов на возвращение уже не будет. И я вам скажу, мадемуазель, что в виду напряженной обстановки, нам надо кого-то непременно арестовать. Если нет Гемара, то вы вполне подойдете.
Женщина начала плакать.
Кирпич вынул кляп.
- Я не знаю, – и она снова замолчала. Кирпич покачал головой и скорчил гримасу – ей страшно, но еще запирается.
Снова пошли бумаги, случайные вопросы…
Вот оно.
Счет. Полгода назад. Три бутылки шампанского, жареный гусь, салат. Доставлено на улицу Муфтар, дом двадцать восемь. Просьба оплатить. Коротенькая приписка «подлец» - сделана позже, карандашом. Рукой… да, почерк совпадает, её почерк.
Леура вполголоса зачитал список провизии.
- Когда вам прислали этот счет, вы ведь закатили Гемару скандал? Были уверены, что он славно провел время с другой женщиной, а вам достались охвостья. Наверняка была бурная сцена, но он как-то оправдался? Рассказал, что ему пришлось пригласить кого-то из начальства, скажем, Тьера или же Корреля. С ними пришли еще люди из редакции, отказывать было неудобно. Вы предпочли ему поверить. Состоялось примирение, он все оплатил, но вы решили пока оставить бумагу.
Напряжение читалось в её подбородке, в скрючившихся ступнях.
Кирпич одобрительно закивал.
Леруа молча поднял руки ладонями вверх – снимаемся! Указал на женщину: час-другой молчания, это все, что от нее нужно. Кирпич уже приготовил какие-то рукава, пояса.
Давно миновала полночь, скоро рассвет.
Тем лучше – сегодня все революционеры знают, что завтра будет тяжелый день. Завтра у них будет свобода и уличные бои. Но сегодня надо выспаться.
Трехэтажный, кирпичный, длинный дом. Маленькие окошки, крепкие двери. Леруа кажется, что такое строение очень легко сделать тюрьмой. И мрачные мысли ходят в голове не только у него.
- А если их там несколько? С оружием?
- Тебя это смущало в типографии, Кирпич? Или я что-то не знаю о приказах Видока?
Но Леруа прекрасно понимал, чего боится этот вчерашний грабитель. Кирпич пошел служить государству, как бы там оно не называлось. А теперь имеет все шансы с ним поссориться.
- Ты когда-нибудь выдавал замуж дочь?
- Нет, - Кирпич удивился смене темы.
- Я тоже. Но что знаю предельно ясно – все отцы страшно переживают, чтобы дочерям не попался мерзавец, неудачник и урод.Бывает, на что-то одно могут закрыть глаза. Только вот все вместе – никогда. На следующей неделе у нас будет другая власть, и я очень хочу, чтобы этот Гемар не женился на Франции.
- А что с ним не так?
- У него политический сифилис. Долго объяснять.
- Стало быть, неудачник, – усмехнулся Кирпич.
Сыщик решил, что этот финансист, говорящий всё слишком подробно для гордого человека и слишком правдиво для хвастуна, видно, знает что-то серьезное. Если бы Кирпич знал слово «патетика», он мог поставить на образ Леруа штамп с презрительной отметкой и отвернуться. Но слова такого вчерашний бандит не слышал - он, слушая инспектора, вспомнил, конечно, парочку уличных агитаторов, поэта какого-то сумасшедшего, который читал стихи с балкона на прошлой неделе. Только вот Леруа был какой-то другой. Не пустой внутри.
Работать решили в том же порядке: четверка пошла вперед, Леруа следом.
Тьма вокруг уже серела.
Только дверь они открыть не смогли. Инспектор, когда поднялся на верхний этаж, увидел забавную пантомиму – в узком луче фонаря мелькали пальцы Багра, пытавшегося что-то рассказать Кирпичу, а тот явно требовал от взломщика невозможного. Двое остальных размытыми силуэтами стояли по углам площадки.
- Либо засов, либо мебель, - Багор чуть шепелявил,- Тихо не пройдем.
Леруа вытащил пистолет и постучал пальцам по жилетному карману с часами. Вопросительно глянул на Кирпича.
- Три, может, пять минут, - потом набегут люди.
- Работай.
Кирпич и второй из четверки – кажется, его однажды звали Бернардом – слажено ударили в замок сапогами. Хорошо ударили – и на той стороне двери послышался скрип сдвигаемой мебели.
Справедливость в голове Леура вспыхнула, как электрическая дуга в опытах физиков. Прямо сейчас, за дверью находился человек, которого непременно следовало обезвредить. Инспектор понял, что еще несколько секунд, и он сам будет биться в дверь – так силен был призыв.
Багор снял кожух с фонаря, и стало намного светлее.
- Левая створка, - Кирпич что-то заметил, и новый удар распахнул дверь.
За ней оказалось опрокинутое кресло.
Небольшая комната: кровать, стол, запах не вынесенного ночного горшка, - и дыра в потолке. Леруа в первую секунду не понял, что к чему, но Корноухий своим охотничьим чутьем уловил, куда делся «сифилитик». Кинулся на стол, пролез на чердак.
Леруа оттолкнул Ноэля, чтобы оказаться там вторым – все боли в суставах, тянущая поясница, одышка, - в эту секунду оставили его. Справедливость горела внутри.
Распахнутое чердачное окно, копоть под пальцами.
Наверху было утро, легкий ветер и Кирпич вытянутой рукой показывал, куда побежал Гемар.
- Черепица, копоть! – на крыше сажа была везде, подошвы сапог скользили по ней, и можно было запросто грохнуться на булыжники вниз.
Выбраться на конёк, и по нему, как по скользкому бревну, бежать за Корноухим. Быстрее!
Мелькали дымовые трубы, на долю секунды закрывая обзор.
Гемар знал дорогу, явно ходил по ней не один раз, потому бежал быстрее. Корноухий тоже не первый раз вот так гнался по крышам, и Леруа приходилось отплясывать на черепице страннейший танец, чтобы только не слишком увеличивать разрыв. Леруа обратился одновременно и в подошвы собственных туфель, будто мыслью придавая им жесткости, и в невидимый артиллерийский буссоль – высчитывая расстояние до беглеца.
Длинный трёхэтажный дом оказался стороной треугольника, и Гемар свернул, поменяв направление. Леруа выстрелил бы, но понимал – сейчас руки ходят ходуном, наверняка промажет. Бежать, бежать за ним дальше.
Быстрей! Кажется, что Гемара уже можно схватить, дотянуться... Ноги уже отзывались болью на каждое движение, а сердце стучало о ребра.
Тут Гемар исчез – инспектор просто не понял как, но добежав, увидел Кирпича, прямо-таки ввинчивающегося в чердачное окно. Попытался влезть так же быстро: порвал рукав сюртука, ударился копчиком, но кое-как вполз.
Темень – и крик бегущего вперед Кирпича «Сюда!»
Леруа на мгновение потерял счет времени, зрение сузилось до странного коридора, он плохо понимал, что происходит вокруг, но надо было гнаться за добычей и поддерживать огонь Справедливость внутри себя. Инспектор встряхнулся, усилием воли разогнал тьму в глазах.
Они могли так бежать и две минуты, и четверть часа – скатывались по лестницам, вышибали двери, перебегали переулки, - рано или поздно изношенное сердце Леруа не выдержало бы.
Вот очередной выход их подворотни, там светлее, значит, можно будет рассмотреть беглеца. А Кирпич почему то остановился, и машет Леруа, загораживая собой арку.
Леруа с разбега едва не вылетел на улицу, которая переходила в небольшую площадь, но вовремя остановился, пытаясь осознать то, что он видит.
Площадь заполнила возбужденная толпа: респектабельные буржуа, студенты, рабочие, женщины сомнительной внешности, мальчишки, даже инвалид на костылях… Это похоже на карнавал, участники которого забыли переодеться.
Портной, распахнув дверь своей лавки, старательно тащил на улицу громоздкий манекен с тонюсенькой талией и отполированным шаром вместо головы.
С противоположной стороны между домами уже возвышалась груда деревьев и камня, из которой торчали косяки дверей, бочки, доски и аккуратно отесанные булыжники, которые таскали уличные мальчишки-оборвыши: видимо, где-то неподалеку собирались ремонтировать дорогу. Портной, дотащив манекен, поставил «даму» на груду булыжников и заспешил обратно.
Трое мужчин во главе с зеленщиком проворно заворачивали его огромную повозку к растущей на глазах баррикаде, и кривоногая лошадка тревожно вскидывала голову, не понимая, что случилось с ее привычным маршрутом.
Оружие – сабли, штыки на палках, ружья, кое-где пистолеты. Мало кто умеет пользоваться этим оружием, руки людей кажутся неловкими.
- Лампионы, лампионы! – резко, как чайки, кричат мальчишки, и в ответ на их призыв в окнах домов поспешно загораются огни.
- Лампионы!
- Лампионы!
На площади трещат петарды, которыми торгуют оборвыши. Фейерверки взлетают вверх или вспыхивают прямо на камнях мостовой; от них отступают с хохотом и запускают новые; какая-то женщина с визгом задирает юбки, спасаясь от искр…
Посвеченные зыбким, колеблющися огнем лица в окнах – радостные, испуганные, недоумевающие, хмурые, силящиеся изобразить улыбку и солидарность с этой бущующей стихией…
Среди людских волн – Гемар. Кричит, размахивает руками, у него в руках какая-то бумага, но он пока не видит Леруа, замершего в полутьме арки.
Впрочем, Леруа сейчас даже не может понять, что видит Гемара. Он всецело занят тем, что чувствует.
Воля. Она похожа на пламя, бьющее из раскрытой печи, только здесь дровами служат людские души. Это слепая титанида, у которой в руках гигантский молот. Она может сокрушить любого – только надо ведь разглядеть, понять. Это несущаяся вперед лавина. Это непривычно медленный взрыв. Это кулак пьяного боксера.
Это была другая сила, ничуть не хуже Справедливости или Фортуны.
Леруа понимал, что должен отступить, но тут их взгляды с Гемаром неожиданно скрестились, и Леруа даже смог заметить, как удивленно расширились глаза беглеца. А затем тот улыбнулся.
И тут Леруа показалось, что вся площадь обернулась и не сводит с него глаз. Нет, не может быть, он ничем не отличался от них по виду, что, как они могли узнать, что ему нужен Гемар….
- Лампионы! – крик оглушил инспектора.
- Лампионы! - не разрозненные возгласы, а слаженный хор, и Леруа спустя бесконечно долгое мгновение понял, что смотрят не на него, а на дом, в арке которого он сейчас стоял. А Гемар исчез в толпе.
- Лампионы!!! – скандировала площадь, обращаясь к пустым слепым окнам дома. Вопиюще, возмутительно темным и пустым.
Пламя дунуло из печи свинцовым потоком. Титанида занесла свой молот. Нестройный залп с баррикады. Крики ярости.
Леруа видел, что за домом стоят строительные тачки, что дом пуст и заркрыт на ремонт – там некому было ответить на требование людей, но толпа об этом не знала.
Зазвенело стекло, и по-змеиному зашипели заброшенные внутрь фейерверки.
Леруа снова попытался различить в толпе Гемара, и вдруг почувствовал, как дернуло левую руку и ударило в живот. Понял, что пятится, пятится в спасительную подворотню, и живот болит как-то неправильно, не должно так мало болеть при ранении…вот рука совсем другое дело, там все нормально…
Упал навзничь. Успел понять, что Кирпич с Багром тянут его дальше в темноту…
***
Октябрь 1806-го
…надо было успеть.
Эскадрон имел стычку с пруссаками, взяли понтонную переправу. Марш начался с рассветом, а вот уже глухая ночь, и пора «позавтракать», но костры разгораются мучительно медленно... К запаху пота, потроха, обгорелого металла начинали примешиваться ароматы иссохшей, осенней травы, горящего хвороста и хлеба.
Карабины уже поставлены в пирамиды, и по странной прихоти памяти напоминают стожки сена, хоть нет в них ничего и близко похожего.
Они шли к Наумбургу, но сегодня не успели, пришлось заночевать в подходящей лощине. Разумней было бы занять первый попавшийся фольварк, но не рассчитали время, тянули до последнего и остановилисьздесь в темноте, считай, что в чистом поле.
А еще неделю назад они сидели в Баварии, и казалось, что все может обернуться миром.
Леруа не жалел о теплой перине, и совершенно не опасался завтрашнего или послезавтрашнего сражения, которое император даст пруссакам.
Это Лариве мог просыпаться ночами с криком и через день спрашивать – есть ли поблизости походные лазареты. Над ним смеялись, но не слишком: полковой кузнец свое дело знал и в бой ходил исправно.
Клермон делал вид, что все завтра кончится, и можно будет спокойно ехать к семье в Форгейм, он вообще хотел, чтобы война проходила мгновенно, будто каждое сражение для него – прыжок с моста в реку.
Или скряга Бланшар, все надеющийся награбить столько, чтобы хватило на дом в Париже. Равнодушные Мило и Сове, которые не загадывают дольше пары дней и готовы спустить жалование в первом трактире.
За последние два года – как оставил роспись на бумагах в рекрутской конторе, – Леруа привык и не желал себе другой жизни. Тут все было просто и понятно. Друг, враг, командир. Выучился метко стрелять, владел штыком, играл в кости, знал весь перечень команд и подмечал веселые дома на дорогах.
Он уже почти забыл Валери, и короткие амурные приключения казались ему вполне достаточными.
Барабан, его конь, сегодня устал, в него стреляли, кричали, словом, ему надо было поесть и отдохнуть получше. Леруа высыпал тому в торбу последний куль овса, и успокаивающе шепча, трепал по гриве.
Толком отдохнуть не выйдет – с рассветом выступать.
Их маленький кружок уже собрался у котелка. Остальной эскадрон такими же кучками собирался поблизости – и окружающая их всех цепь часовых начала первую перекличку. Гренье достал хлеб. Странное дело – нервная взвинченность охватила десяток, но говорить, болтать, совершенно не хотелось. Сове обходился без своих жеребячьих шуточек, а Бланшар ни разу не назвал цену серебряного подсвечника или шкатулочки.
Они были на гребне волны.
Вся та масса войск, что император двинул на Пруссию, казалась неудержимой – и завтра она схлестнётся с такой же массой. Как вал ударяет об утёс. Но кто из них будет валом, а кто утесом, наверняка не скажешь.
Леруа был вполне уверен в победе. Тихие пруссаки и саксонцы, которые боялись поднять глаза на драгун в зеленых мундирах, трусоватые, никакие солдаты, которых они стреляли на переправе – все говорило в пользу быстрого, пусть и тяжелого дела.
Главное, ударить покрепче.
Убили Бриссона. Да.
Эскадрон, наскоро похлебав «ужин», засыпал. Все торопились урвать ну хоть сколько часов сна.
Леруа, скатав попону, подложил ее под голову, но отчего-то не мог заснуть.
Один за другим погасли костры, и громадная перевернутая чаша небосвода засверкала мириадами крошечных звезд, стали видны переливы Млечного пути, проблеск случайного метеора. Сон отчего-то не шел, минуты ночи растворялись в прошлом одна за другой, и драгун замечал, как движутся созвездия, и вселенная вращается вокруг него.
Все-таки мысли о смерти не отпускали.
Сегодня на переправе погиб кто-то из саперов. Просто парень, который подносил канаты, и тут с другого берега ахнула шестифунтовка. Обыкновенно нельзя увернуться от ядра, даже если ты видишь, что он летит прямо в тебя. В строю, когда идут на оружия, понимают это лучше других. Но этот был вне строя, наполовину гражданский, и оружия серьезного нет – такие дергаются. Леруа и сам бы…
Но этот просто смотрел, и когда ядро сломало его, как деревянную куклу, на лице не отразилось страха.
Сколько-то секунд спустя, товарищи подхватили умирающего, кто-то из них снял с его шеи часы.
В эту секунду раскидали наконец телеги на завале чуть впереди, и эскадрон рванул из-под огня, как стрела. Леруа, который миг назад из седла видел все в мельчаших подробностях, вряд ли когда поговорит с этими саперами.
Не узнать, кто, что и кому доказал…
Но сейчас, на фоне этой космической красоты, Леруа вдруг остро понял, что миг – и его не станет. Пройдут века, а эта перевернутая хрустальная чаша небосвода будет восхищать людей снова и снова.
Вдруг остро захотелось, чтобы между собственной жизнью – этой песчинкой, – и вечностью было что-то еще.
Армия, да, армия - его семья, которая будет долго. Сколько существует Франция, а может, сколько продлится людской род,будут такие эскадроны, горячие схватки. Но пройдет сколько-то лет, и весь их славный эскадрон, все драгуны Луи Салюка и даже корпус маршала Даву – исчезнут.
И Леруа впервые ощутил, что армейская служба тяготит его.
***
Ночь в конце августа. Жаркая и душная, но без того страшного дневного жара, который отдают мостовые и дома в июле.
Город вокруг спит почти безмятежно. Разобраны баррикады и повешены отъявленные злодеи. Недовольство больше не сгущается в воздухе – нарыв освободился от гноя.
В этот раз дверь открылась быстро и тихо. Фонарь осветил сырые, грязные стены и молодого человека, который уснул прямо за столом, уронив голову на бумаги. Он очень устал. Так что когда жандармы схватили его за руки, надели кандалы и потащили из комнаты, даже не подумал сопротивляться.
Проснуться ему удалось лишь в странной камере: на окне была решетка, но скамейка, стол, штукатурка, даже цветы на стене в треснутом висячем горшке намекали на жилую комнату.
Единственным человеком, ожидавшим посетителя, был малозначимый инспектор из министерства финансов с рукой на перевязи.
- Доброй ночи, мсье Гемар, – в правой Леруа держал пистолет, курок были взведены, и решимости в нём хватало. – Давно хотел побеседовать с вами.
- Да ты ублюдок! – Эжен ругался громко, но недолго. Было в нем что-то несовместимое с многочасовой напрасной руганью. Что-то от воды или воска. И сейчас он просто принял другую форму.
- Вернемся к разговору, - невозмутимо предложил Леруа. - Итак, вы думали поехать в Бельгию?
Гемар отвел глаза.
- Отвечайте!
- Да.
- Хотели участвовать в тамошней революции?
- Да.
- Что-то не выгорело здесь? Должности прошли мимо?
- Да, - Гемар вдруг дернул головой, что-то соображая. - Анонимка Тьеру – твоих рук дело.
- Я подписался, - Леруа не отказал себе в удовольствии искренне и честно улыбнуться в лицо своему противнику. - Все документы, которые удалось собрать. А Тьер, несомненно, один самых перспективных политиков нашего королевства.
Леруа умолчал о втором конверте с документами, который послал новому министру внутренних дел - Франсуа Гизо. Страховка весьма своеобразная, но действенная.
Тьер поспешил удалить от себя сомнительного человека.
- Начнись у нас действительно серьезная революция, с гражданской войной, вы бы оказались незаменимы, Гемар. А так… у нас есть новый король, и места в министерствах уже все разобраны. Sic transit gloria mundi.
- Что вам от меня надо? Если не политика, тогда что? Или месмеризма охота?
- Гипноз мне не нужен. Расскажите, как обрели эту способность – линять душой.
- Линять чем? – Гемар непонимающе помахал ладонями, но Леруа движением пистолета приказал оставаться, где тот стоял.
- Итак, дом вашего отца, контрабанда, семья… А потом вы, совершенно одинокий, уезжаете делать состояние. Что случилось?
Справедливость, которая пушечным залпом в голове приветствовала появление Гемара, сейчас молчала. Он изменился, обманул её. Снова как-то умудрился прикинуться честным человеком. Но инспектор не нуждался в указаниях высшей силы.
- Надо было быть правым, - Гемар ушел в себя, видно, ему тяжело было подбирать слова, не часто он размышлял о своем прошлом. - Каждую секунду быть правым. Чтобы никаких сомнений в своей правоте, в правдивости своих слов и в благородстве намерений. И я был прав. Те несколько недель, когда они все болели и умирали, нельзя было допустить и тени сомнения, нельзя дать повода к подозрениям. Потому все должно быть, как было, и все было правильно. А они умирали. Не знаю, почему они так вот дружно собрались на тот свет. Ну что я вам говорю. Это как описывать безногому хождение по канату – не поймет, даже если вдруг увидит. С тех пор во мне это чувство равновесия. Меня клонит, как ветром, а я начинаю махать руками, только бы удержаться. И все происходит будто само собой, все идет в руки. Предчувствия за секунду до… Движение за полсекунды до… Иногда за час или даже день. Я бросаюсь что-то делать, цепляю на лицо новую маску – и часто угадываю. Я чувствую, что мерзкий старикашка может предать меня, уже за несколько дней. Я еду к месту, говорю с ним, ощущаю завтрашнюю измену всё сильнее. Нельзя заткнуть его прямо сейчас, да и нет никакой уверенности – я могу стать неправым. Значит надо ждать мига предательства, сидеть в засаде. Тогда все будет метко, быстро и смертоносно. Да, еще очень аккуратно… Другим кажется, что я удачник.
Леруа понял финал жизни сварливого сторожа Болькеля, но сейчас понять образ мысли Гемара было важнее.
А Гемар наконец-то разговорился: он ощущал в своем преследователе родственную душу, и его радовали наводящие вопросы инспектора.
- В Справедливости видны изъяны?
- Изъяны – плохое слово, - попытался махнуть рукой Гемар. - Видны люди. Это как внутренности замочной скважины – соответствие открывают любые двери. В людях столько зацепок и нескладностей, что диву даешься. И тут, когда видишь очередную, надо быть честным. Вам, к примеру, чудовищно не хватает помощников. И одиночество гложет вечерами. Если бы возможно было наняться к вам секретарем…
- Ворья мне только не хватало.
- Вы боретесь с воровством? Простите, в родном министерстве тоже? И даже к начальству вопросы имеются? К самому министру захаживали? – сарказм наполнял слова Гемара доверху. - Чего вы добились моим устранением? Там, наверху, одни мошенники сменили других, только и всего. Я нужен всем.
- Умные сменили дураков, это куда важнее. А такие как вы, Гемар, лучше всего живут рядом с капризными дураками. И чем вы дальше от Парижа, тем здоровее здесь атмосфера.
- Будете меня судить? – Гемар позвенел кандалами. – Чудесно, пусть приясжные смотрят на героя недавней революции. Наш общий друг Адольф будет в восторге. Все газетчики расскажут, как Тьер отступился от соратника, а того под гнилым предлогом засадили. Ему такое - как башку в гильотину сунуть.
Леруа тоже умел складывать два и два в политических комбинациях.
- Гизо действительно не мог санкционировать ваш арест и уж тем более суд.
- У меня на руках, видно, волшебные железки? – если Гемар чего и боялся, так это бессудной казни.
- Я не могу доказать убийство, и три четверти твоих афер тоже висят в воздухе, доказательств к ним не привяжешь. Опозорил ты многих, но в каждом была червоточина. Твоё самое страшное преступление в том, что ты – ясновидящий клоп. Ты бесхребетная сволочь и всегда ищешь дырку.
- Так все делают.
- Не все!! – Леруа вдруг закричал. Ему стоило больших усилий спокойно держать пистолет. - Я заставлю тебя смотреть Справедливости в лицо.
Инспектор утер ладонью подбородок.
Этот хитрый жулик не приказывает Силам. Он всего лишь уклоняется от их власти, как таракан, бегающий во внутренностях часов, уклоняется от механизмов. Никакой он не хозяин своей судьбы…
Леруа внутренне улыбнулся.
- Эжен, ты теперь солдат. Скорее всего, там, за морем, тебя станут звать другим именем. Может быть, ты совершишь подвиги и прославишься, а может быть – тебя повесят за трусость на первом дереве, которое найдут. Но юлить не получится. В Алжире сейчас серьезная драка, вот где ты нужен.
Леруа постучался в дверь, его выпустили.
- Стой, тварь!! – бушевал Гемар. - Я вернусь, я тебе с того света нож в спину загоню!!
Может быть, и найдет, но это было уже совершенно неважно.
***
На этот раз Леруа ничто не подгоняло… На середине моста к острову он остановился, свернул к каменным перилам и привычно поискал взглядом сломанный шпиль Сент-Шапель. Почти все время, что он помнил себя - фронтоны, венчающие каменное кружево переплета, словно беспомощно обрывались в воздухе, больше не рифмуясь с возносящимся вверх стофутовым шпилем.
Но отсюда было не рассмотреть, что витражи разбиты и сняты на туаз вверх от земли, что разделяющие гигантские окна контрфорсы, не украшенные ни единой завитушкой резьбы, внизу почти сплошь покрыты похабными надписями, и что всех ангелов с тяжелыми каменными крыльями некогда столкнули с крыши вниз.
Леруа помнил, что каменная роза круглого витражного окна на западной стороне капеллы посвящена откровению Иоанна Богослова, и, хотя отсюда было не разглядеть сюжет, он знал и видел, что радуга этого витража уцелела.
Холод каменных перил под руками напомнил ему про плиты пола в часовне, и вместо тоски и грусти к нему вдруг пришло грандиозное спокойствие.
Леруа почему-то давно отождествлял себя с этим храмом. Когда паства пела внутри фальшивыми голосами и прелаты выдумывали, как бы ловчее подделать святые реликвии, там было слишком много суетного. Но вот, освобожденный от человеческих страстей, от лишней, тщеславной красоты, пусть и немного разрушенный – храм стал самим собой. Он ничего не требует от людей, ничего им не обещает. Но сама внешность его день за днем привносит в человеческие сердца толику гармонии.
Так и он – давно утративший показной лоск, заброшенный, можно сказать, одинокий – творит в этом неуютном и пыльном мире свою маленькую гармонию.
Серое предвечернее небо над головой, серая, со свинцовым оттенком, вода под мостом, серый камень часовни и пламенеющие розы гигантских арок преобразились в зримую музыку с несложным ритмом, подобным тому, что выстукивало его сердце.
Кажется, это называется вдохновение.
Леруа вцепился в ограду моста, чтобы не утонуть в этой музыке, не раствориться в ней без остатка.
Величественная мелодия звучала внутри, заставляя резонировать все тело, превращая его самого в музыкальный инструмент, и кости его стали словно трубы органа, словно барабанные палочки, словно клавиши фортепиано…
Каждый удар сердца для Леруа превращался в мгновение ослепительной ясности.
Да – он инструмент в руках Справедливости, он её жрец и слуга. Безо всякого культа, без жертв и молитв, без храмов и процессий. А что же она такое? Она живет в нем, в его голове и сердце, и в миллионах других умов, выстукивая ритм то едва слышно, то грозно и властно. Он слышит ее, всегда слышал, и о Боже, как эта прекрасная музыка не похожа на слепую статую!
Неважно, сколько лет этой силе. Неважно, что в мире есть и другие силы, порой самые причудливые. Ведь какая мелодия не может охватить весь мир. Кости Леруа заныли от мгновенного диссонанса, и он прочувствовал то, что знал давно – Справедливость может ошибаться. Но даже ошибки её – дело понятное, простительное. Она еще слишком юна.
Но все-таки, все-таки, все-таки…выстукивало сердце Леруа, расставаясь с затихающей музыкой…. – я буду ей служить, и больше не усомнюсь в своем служении.
Неприметный человек среднего возраста медленно отвернулся от бурлящей под опорами моста Сены и направился к острову. Город силился заглушить четкий уверенный звук его шагов.
Август 2013
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
