Патрик Джейн: Система Детектива

Арка 1. Тетрадь Смерти. Главы 1-3

Арка 1: Тетрадь Смерти. Глава 1. Скептик

Патрик Джейн не верил в чудеса — главным образом потому, что лет двадцать изготавливал их на заказ.

Он знал, как заставить стакан ползти по столу, как «услышать» голос покойной бабушки и как угадать девичью фамилию матери незнакомца по тому, как тот держит стаканчик с кофе. Любое чудо — это механизм. Любой механизм можно разобрать по косточкам и повторить.

Поэтому, когда однажды утром Джейн открыл глаза и увидел прямо перед собой парящее в воздухе голубое окно, он не закричал, не перекрестился и не стал звать санитаров.

Он начал искать проводку.

Пробуждение подтверждено.

Добро пожаловать, испытуемый.

Система Детектива активирована.

Окно висело в полуметре от его лица: полупрозрачный бледно-голубой прямоугольник с ровными белыми буквами. Ни рамки, ни проектора, ни тонкой лески, на которой его можно было бы подвесить. Джейн моргнул. Окно осталось на месте. Он моргнул ещё раз, медленнее — как человек, дающий фокуснику последний шанс исправиться.

Окно не исправилось.

— Я не детектив, — хрипло сообщил ему Джейн. — Я консультант.

Пожилой японец в сером пальто, сидевший на другом конце скамейки, посмотрел на Джейна, затем на пустой воздух перед его лицом, после чего аккуратно сложил газету и с непоколебимым достоинством пересел на соседнюю скамейку.

Только тогда Джейн сообразил, что сидит на скамейке.

А ещё — что скамейка стоит у широкой улицы, по которой течёт толпа. Что над толпой тянется железнодорожная эстакада, по которой с грохотом проносится электричка. Что над эстакадой громоздятся этажи, сплошь увешанные вывесками: красные, жёлтые, неоновые иероглифы, телевизоры, компьютеры, фотоаппараты. И что с огромного рекламного щита прямо напротив ему игриво подмигивает нарисованная девочка с кошачьими ушами и глазами размером с чайное блюдце.

Из всего увиденного за утро Джейн охотнее всего поверил бы в девочку.

Это определённо было не то место, где он засыпал. Последнее, что он помнил, — потрескавшийся потолок, остывший чай на полу у дивана и смутную мысль о том, что утром Лисбон опять будет ворчать. Никаких электричек. Никаких кошачьих ушей. И уж точно никаких голубых окон с уведомлениями.

Джейн сделал то, что делал всегда, когда мир внезапно переставал иметь смысл. Он не стал паниковать — по крайней мере, не сразу. Он начал наблюдать.

Версия первая: сон.

Во сне текст не можеть устойчиво держаться. Стоит отвести взгляд и вернуться, буквы расползаются, меняются местами, превращаются в бессмыслицу. Старый трюк из арсенала осознанных сновидений — когда-то Джейн продавал семинары по ним по двести долларов за вечер. Он отвёл глаза, досчитал до пяти и посмотрел снова.

«Добро пожаловать, испытуемый».

Ни одна буква не сдвинулась.

Он поднёс ладони к лицу: во сне с руками тоже вечно что-то не так — лишний палец, размытые линии. Руки были обычные. Его. Обручальное кольцо обнаружилось на безымянном пальце левой руки, там, где ему и положено.

Джейн задержал на нём взгляд чуть дольше, чем того требовал эксперимент. Кольцо было на месте. Остальное могло подождать.

Версия вторая: его накачали.

Он поймал своё отражение в стекле торгового автомата. Растрёпанные светлые кудри. Костюм-тройка без галстука. Джейн всмотрелся в собственные зрачки — нормальные. Ни металлического привкуса во рту, ни ватной головы, ни следов от иглы на запястьях. Его уже однажды накачивали. Ностальгии это воспоминание не вызывало, но ощущения под кайфом были совершенно иные.

Версия третья: проекция.

Он повернул голову — окно поплыло следом, как приклеенное. Закрыл левый глаз, потом правый. Окно не исчезло ни в одном случае.

Значит, это не оптическая иллюзия. Она выводится напрямую в мозг.

Неприятная мысль.

Версия четвёртая, самая очевидная и потому самая неприятная: он сошёл с ума.

Джейн однажды уже сходил с ума. По-настоящему — его клали в психушку с белыми стенами, таблетками в бумажных стаканчиках и доктором, которая разговаривала с ним очень мягким голосом. Тогда безумие выглядело иначе. Оно не составляло грамотных уведомлений с заглавными буквами.

Впрочем, напомнил он себе, сумасшедшие тоже всегда уверены, что дело не в них.

Версия пятая, любимая: кто-то с ним играет.

Тут опыт у Джейна был богатый. Он прикинул, у кого хватило бы денег, фантазии и злобы, чтобы похитить его посреди ночи, переправить через полмира и усадить на скамейку под нарисованной кошкой. Список получился коротким. В нём было одно имя.

Но Красный Джон любил театр. Не мультики.

— Ладно, — вполголоса произнёс Джейн, почти не шевеля губами. Привычка осталась со сцены, с тех времён, когда ему приходилось незаметно подсказывать самому себе. — Поговорим. Кто ты?

Ответ появился мгновенно, словно окно только этого и ждало.

Система Детектива.

— Это я уже прочитал. Кто тебя создал?

Информация недоступна.

— Где я?

Токио. Район Акихабара.

— Почему?

Вы были выбраны в качестве испытуемого и перемещены в новый мир для проведения расследования.

Джейн перечитал строку дважды.

— Перемещён, — повторил он.

Верно.

— В новый мир.

Верно.

— Ты ведь понимаешь, как это звучит?

Да.

Это было почти трогательно. Джейну встречались люди, которые врали куда изобретательнее, но мало кто врал с таким спокойным достоинством. Либо окно искренне верило в то, что пишет, либо его создатель был очень, очень хорош.

— Почему именно я?

Ваши параметры соответствуют требованиям испытания.

Джейн усмехнулся.

— Как мне вернуться домой?

???

Три вопросительных знака. Джейн невольно проникся к собеседнику профессиональным уважением.

Неизвестность держит крепче любых цепей. Человеку, которому сказали «нет», есть с чем бороться. А человек, которому не сказали ничего, будет возвращаться к закрытой двери снова и снова, проверяя, не открылась ли она. Джейн когда-то строил на этом целые представления.

Тот, кто написал эту Систему, знал своё дело.

Желаете просмотреть статус испытуемого?

Нет, — подумал Джейн.

Окно услужливо развернулось.

Он моргнул. Он совершенно точно подумал «нет». Но где-то под этим «нет», там, куда он сам предпочитал не заглядывать, шевельнулось любопытство, — и Система ответила именно ему.

Она его не слушала. Она его читала.

Вот теперь Джейну стало по-настоящему не по себе.

Испытуемый: Патрик ДжейнСпециализация: Менталист

Наблюдательность: S, Дедукция: A, Психология: S, Обман: S, Харизма: A, Выносливость: D, Владение оружием: F, Удача: C.

Врождённый навык: Холодное чтение (пассивный). Вы легко читаете людей.

Врождённый навык: Дворец памяти (пассивный). Вы помните всё, что сочли важным. И многое из того, что предпочли бы забыть.

Навык: Внушение (активный). Вы можете внушать людям навязчивые мысли.Наиболее эффективен против уставших, напуганных и доверчивых

.Навык: Ловкость рук (активный). Чужие карманы для вас — понятие условное.

Особенность: Незакрытое дело (пассивная). Где-то вас ждёт человек, которого вы поклялись убить. Пока он жив, вы не спите по-настоящему.

«Выносливость: D» Джейн счёл клеветой. «Владение оружием: F» — справедливой оценкой: оружие он не любил, не носил и при каждом удобном случае объяснял почему. «Обман: S» его даже немного растрогал. Приятно, когда твой труд ценят.

А потом он дочитал до конца.

Последнюю строку он разглядывал дольше, чем все остальные вместе взятые.

Где-то — если верить этой штуке, в другом мире — остался человек, который рисовал улыбки кровью на стенах. Остались Лисбон, Чо, Ригсби и Ван Пелт. Остался диван в офисе КБР, продавленный ровно по форме его спины. Осталась его машина, старый «Ситроен», брошенный без присмотра на парковке.

Почему-то именно машину было жальче всего. Наверное, потому, что о людях сейчас думать было бесполезно.

Джейн закрыл окно — просто захотел, чтобы оно исчезло, и оно послушно растаяло. В углу поля зрения осталась только крохотная иконка в виде лупы.

Некоторое время он просто сидел, глядя на поток людей.

Потом, разумеется, открыл окно снова. Любопытство всегда было его самым слабым местом. Красный Джон знал это лучше всех.

Основное задание: Дело Киры

Помогите детективу L в расследовании серии загадочных убийств.Срок: не ограничен.Награда: ???Штраф за провал: ???

Выданное имущество: квартира (на время выполнения задания); адаптивное удостоверение личности. Данные испытуемого внесены во все государственные структуры, необходимые для выполнения задания.Правило: сведения о Системе не подлежат разглашению. Последствия нарушения: ???

— «Загадочных», — фыркнул Джейн.

Загадочных убийств не бывает. Бывают плохо расследованные.

Кира. Кличка, а не имя: такие клички убийцам дают толпа и газеты, а убийцы потом начинают ими гордиться. И детектив L — одна-единственная буква вместо имени. Либо очень скромный человек, — подумал Джейн, — либо наоборот. Опыт подсказывал, что второе.

Открыт раздел: Дело №1. Собранные улики будут храниться здесь.

Под заданием развернулась пустая серая панель, похожая на пробковую доску. Джейн всю жизнь терпеть не мог доски с фотографиями и красными нитками: полицейские их обожали, а он считал, что всё важное нужно держать в голове.

Что ж. Теперь доска у него была прямо в голове.

Он машинально похлопал себя по карманам. Брюки — пусто. Жилет — пусто. Во внутреннем кармане пиджака, где обычно лежала только монета для фокусов, обнаружилось кое-что новое.

Потёртое кожаное портмоне. Внутри — металлический значок: золотистый щит, орёл с раскинутыми крыльями, буквы F.B.I. Рядом — пластиковая карточка с фотографией. Его фотографией, причём удачной.

Он не помнил, чтобы позировал.

«Специальный агент Патрик Джейн».

Джейн расхохотался вслух, во второй раз за утро заставив соседей по скамейке нервничать.

Его наконец повысили. Лисбон умерла бы на месте. Нет, поправил он себя, — сначала она бы его убила, и только потом умерла.

Легенда испытуемого: консультант, направленный правительством США для ускорения расследования. Официальный статус — специальный агент ФБР (прикомандирован). Фактическое подчинение — ЦРУ.

ФБР — для вывески, ЦРУ — для зарплаты. Джейн знал, как устроены такие схемы. Одна контора даёт своё имя, другая — деньги, и обе потом клянутся, что впервые о тебе слышат.

А значит, здесь случилось что-то, после чего Бюро не хочет светиться само, а Лэнгли не может позволить себе остаться в стороне. Тогда находят человека, которого не жалко. Человека без связей, без семьи, без особой привязанности к жизни. Вешают на него чужой значок и отправляют туда, куда своих не отправили бы.

С этой точки зрения выбор Системы был безупречен. Джейн решил не обижаться.

Он сунул удостоверение обратно в карман, поднялся, отряхнул пиджак и огляделся — на этот раз по-настоящему.

Декабрь: об этом говорили пар изо рта и ледяное сиденье скамейки. Утро: длинные косые тени, запах жареного теста из ближайшего ларька. Воскресенье: главную улицу перекрыли для машин, и по проезжей части неторопливо гуляла толпа. В будни так не делают нигде в мире.

А ещё — телефоны.

Почти у каждого прохожего в руках был телефон, и почти каждый телефон оказывался раскладушкой. Яркие пластиковые ракушки с антеннами, брелоками и наклейками. Джейн поискал взглядом хотя бы один гладкий чёрный прямоугольник без кнопок — и не нашёл ни одного. В витрине магазина электроники громоздились пузатые кинескопные телевизоры, а тонкие плазменные панели стояли отдельно, на почётном месте, с ценниками, при виде которых хотелось перекреститься.

Никто не утыкался в экран. Люди смотрели друг на друга, на витрины, на небо. Странное зрелище для человека, привыкшего к совсем другим улицам.

Начало двухтысячных. Не раньше второго года — слишком много цветных экранов и встроенных камер. Не позже четвёртого или пятого.

Чтобы проверить, Джейн подошёл к витрине, где на стене из телевизоров шёл выпуск новостей. Строгая ведущая что-то говорила; внизу экрана бежала строка иероглифов, в которых он не понимал ровным счётом ничего.

Обнаружен языковой барьер. Подключён языковой модуль: японский (понимание, речь). Акцент: сохранён.

Иероглифы не превратились в буквы. Они остались иероглифами — но смысл вдруг начал просачиваться сквозь них, как свет сквозь бумажную ширму. От этого ощущения слегка закружилась голова.

В углу экрана горела дата: двадцать восьмое декабря 2003 года, воскресенье.

Две тысячи третий.

Джейн помнил свой две тысячи третий. Лучше бы не помнил.

Он отогнал эту мысль и заставил себя слушать ведущую.

— …ещё пятеро заключённых, отбывавших наказание за тяжкие преступления, скончались этой ночью от сердечной недостаточности. Полиция по-прежнему воздерживается от комментариев. Общее число жертв так называемого Киры…

Сердечная недостаточность. У пятерых заключённых. За одну ночь.

Сердечные приступы по расписанию — это яд, мгновенно отметил Джейн. Или ложь. Чаще всего и то и другое.

— Ну и правильно, — сказал кто-то рядом.

У витрины стояли двое парней лет шестнадцати: один — с вытравленной до соломенного цвета чёлкой, второй — в очках и шарфе, намотанном до самого носа.

— Что правильно? — буркнул тот, что в шарфе.

— Что дохнут. Это же убийцы и насильники. Кира делает то, что должны были сделать суды.

— Кира сам убийца.

— Он убивает убийц. Это другое.

— А тот мужик по телеку? Линд как-его-там. Он тоже был убийца?

— Он сам напросился, — пожал плечами белобрысый. — Вылез в прямой эфир и назвал Киру злом. Ну и умер. Ну и поделом ему.

— А потом этот… Эл.

— Да! — Белобрысый оживился. — Буква на экране. Типа: «Тот, кто умер, — подставной, смертник, его сегодня всё равно должны были казнить. А настоящий L — это я. Попробуй, убей меня». И Кира не смог! Вся страна видела!

— Не вся. Только Канто, — поправил очкарик с той занудной точностью, которая выдаёт человека, прочитавшего о событии всё, что удалось найти. — Эл сам сказал, что передачу пустили только у нас. Проверял, где живёт Кира.

Джейн слушал, не шевелясь.

Человек бросил вызов убийце по телевизору — и умер.

Джейн знал, чем заканчиваются такие истории. Он сам был такой историей.

На мгновение улица вокруг стала очень тихой. Потом шум вернулся — гудки, голоса, рекламный джингл из соседнего магазина, — и мозг, выдрессированный годами, сделал то, что умел лучше всего: отодвинул чувство в сторону и начал разбирать факты.

Приговорённый к смерти. Детектив взял человека, которого государство и так собиралось убить, и позволил убить его другому — в прямом эфире, на глазах у миллионов. Хладнокровно. Эффективно. Джейн отложил в памяти вопрос, знал ли тот бедняга, на что идёт, и двинулся дальше.

Передачу показали в одном регионе, и убийца отреагировал. Значит, убийца там. Простая, почти изящная ловушка. Джейн ощутил укол чего-то, подозрительно похожего на профессиональную ревность.

И главное. Подставного Кира убил. Настоящего — нет.

Чем они отличались? У подставного было имя: его наверняка назвали в эфире полностью. У подставного было лицо: его показали крупным планом. У настоящего Эла не было ни того, ни другого. Только буква.

Значит, Кире нужно лицо. Или имя. Или — раз уж он не смог дотянуться до Эла, хотя тот сам подставился под удар, — и то и другое сразу.

Улика добавлена в дело: «Линд Л. Тейлор». Достоверность: не подтверждена.

На серой доске в голове появилась первая карточка. Джейн не стал на неё смотреть. Вместо этого он медленно опустил взгляд на собственный внутренний карман.

Где лежало удостоверение. С его настоящим именем. И с его лицом крупным планом.

— Как мило, — сказал он вслух.

Белобрысый подросток покосился на странного иностранца, который разговаривал сам с собой, и на всякий случай отодвинулся.

Квартира, выданная Системой, нашлась в десяти минутах ходьбы: адрес был отпечатан на карточке-ключе, лежавшей в том же портмоне. Тихий переулок за станцией, белый пятиэтажный дом, третий этаж.

Внутри было чисто, тепло и безлико, как в гостиничном номере, который изо всех сил старается выглядеть домом. Татами. Свёрнутый футон в стенном шкафу. Низкий столик, крошечная кухня, телевизор. За окном каждые несколько минут с грохотом проползала электричка, и стёкла отзывались ей тонким дребезжанием.

На низком столике стояла чашка.

Синяя, с блюдцем.

Не похожая. Его.

Джейн остановился в дверях. Он узнал бы эту чашку из тысячи — по весу, по тому, как ложится в пальцы ручка, по тому, как звенит фарфор, когда ставишь её на блюдце. Он пил из неё каждый день, во время каждого дела, в каждую бессонную ночь.

Бонус адаптации: личный предмет испытуемого.

Он медленно подошёл и взял чашку в руки.

Кто бы ни стоял за Системой, он знал Джейна. Знал, что тот пьёт, из чего пьёт и почему именно из этой. Знал слишком хорошо. А Джейн терпеть не мог, когда его знают слишком хорошо: это была его работа, а не чужая.

Хорошие манипуляторы делают именно так. Дарят тебе то, что ты любишь, — чтобы ты понял: они знают, что ты любишь. Подарок и демонстрация силы в одном жесте. Джейн оценил. Он и сам так делал.

В шкафчике на кухне нашёлся чай — зелёный, японский, в красивой жестяной банке. Ни одного пакетика нормального чёрного. Джейн вздохнул. Нельзя получить в новом мире всё и сразу.

Он вскипятил воду, заварил чай, сел у окна, обхватил чашку ладонями и задал вопрос, который весь день обходил стороной, как обходят яму на знакомой дороге.

— Они здесь? — спросил он у пустой комнаты. — Анджела. Шарлотта.

Окно появилось не сразу. Секунда. Две. Джейн поймал себя на том, что считает.

Данный мир не связан с вашим. Лиц из вашего мира в нём нет.

Он кивнул. Он и не надеялся.

Почти.

Джейн отпил чаю — тот оказался горьковатым, травянистым и непривычным — и вдруг понял ещё одну вещь, о которой не подумал сразу.

Лиц из его мира здесь нет. Ни одного.

Значит, нет и его.

Впервые за долгие годы Патрик Джейн оказался в мире, где не существовало Красного Джона. Он думал, что почувствует облегчение.

Вместо этого он почувствовал себя так, будто его обокрали.

Годами вся его жизнь была выстроена вокруг одной цели, как дом вокруг несущей стены. Каждое дело, каждое утро, каждая чашка чая — всё служило подготовкой к одной-единственной встрече. А теперь стену кто-то вынул. Дом стоял, но держался непонятно на чём.

Природа не терпит пустоты. Как выяснилось, Джейн тоже.

За окном прогрохотала электричка. В телевизоре — Джейн включил его просто для фона — снова говорили про Киру. Ещё одна смерть, на этот раз в Осаке. Сайты поклонников, где люди пишут молитвы новому богу. Опрос: сколько японцев одобряют действия Киры. Цифра была пугающе большой.

Кто-то в этой стране убивал на расстоянии, называл это правосудием, и полмира ему аплодировало.

Двадцать лет Патрик Джейн заставлял людей верить в чудеса. Последние годы он доказывал, что чудес не бывает. Он знал, как устроена вера: в чём она нуждается, чем питается и где у неё самое уязвимое место. И он всегда, всю жизнь любил хорошие загадки — больше, чем следовало бы человеку, которому одна такая загадка однажды стоила всего.

А здесь кто-то устроил величайшее представление в истории. Весь мир купил на него билеты.

Пропустить такое было бы просто невежливо.

К тому же деваться ему всё равно было некуда.

Задание принято.

Получен титул: Фома Неверующий.

Вы проверили реальность Системы пятью способами и не поверили ни одному результату. +10% к сопротивлению внушению.

— Взаимно, — сказал Джейн окну и допил свой неправильный чай.

Глава 2. Скептик из ФБР

В Национальном полицейском агентстве на удостоверение ФБР смотрели так, словно Джейн протягивал им гранату с выдернутой чекой.

Строго говоря, учитывая события последних суток, так оно и было.

Девушка за стойкой в холле — безупречная причёска, безупречный поклон, безупречная улыбка — прочитала три буквы на значке, и улыбка у неё не исчезла: японская вежливость так просто не сдаётся. Улыбка просто застыла, как на фотографии. Девушка попросила его подождать, очень вежливо и очень быстро сняла трубку и заговорила таким тихим шёпотом, что Джейн, даже с языковым модулем, разобрал только «ФБР», «ещё один» и «прямо сейчас?!».

Он сел на жёсткий диванчик для посетителей и принялся разглядывать холл.

Правительственное здание в Касумигасэки было серым, чистым и тихим, как все министерства мира. Но тишина здесь была неправильная. Люди проходили по холлу слишком быстро. Охранник у турникета дважды за пять минут проверил кобуру. Двое мужчин в одинаковых тёмных костюмах вышли из лифта с картонными коробками в руках — в коробках лежали папки, кружка с эмблемой бейсбольного клуба и маленький кактус в горшке — и, не глядя друг на друга, направились к выходу.

С кактусами на новое место службы не переезжают. С кактусами уходят.

Через десять минут из лифта выскочил молодой полицейский с открытым круглым лицом и галстуком, который явно завязывали в спешке и с третьей попытки.

— Агент Джейн? — Он поклонился так энергично, что едва не боднул Джейна в грудь. — Мацуда! Мацуда Тота. Меня попросили вас проводить. Шеф сейчас… у нас там совещание… в общем, пойдёмте!

В лифте Мацуда продержался молча целых два этажа. Для него это, судя по всему, было серьёзным достижением.

— Вы ведь… — начал он и запнулся. — То есть вы знаете? Про ваших?

Джейн ничего не ответил. Он просто смотрел на Мацуду — с доброжелательным, чуть грустным вниманием — и ждал.

Это был самый недооценённый инструмент в его арсенале. Люди не выносят тишины. Они заполняют её — сначала словами, потом подробностями, а потом, если подождать ещё немного, правдой.

Мацуда продержался четыре секунды.

— Двенадцать человек, — выпалил он. — Вчера. Все ваши агенты, которых прислали в Японию. Один за другим, в разных концах города, с разницей в несколько минут. Сердечные приступы. Последний умер прямо на платформе станции… — Он сглотнул. — Мы ведь даже не знали, что они здесь! Оказывается, Эл тайно попросил ФБР проследить за семьями всех, кто имеет отношение к делу. За нами. За нашими жёнами, детьми. Нам никто ничего не сказал, а потом они все умерли, и…

Лифт мягко звякнул. Мацуда осёкся, сообразив, что только что выложил первому встречному иностранцу половину служебной тайны.

— Я, наверное, не должен был этого говорить, — упавшим голосом закончил он.

— Не должен был, — согласился Джейн и тепло улыбнулся. — Но я рад, что сказал. Спасибо, Мацуда.

Мацуда покраснел до ушей и, кажется, почувствовал себя одновременно виноватым и польщённым. Хорошее сочетание. Именно в таком состоянии люди говорят больше всего.

Эл тайно поставил полицию под наблюдение ФБР, — думал Джейн, шагая следом по длинному коридору. — Не спросив полицию. Это было нагло, бесцеремонно и совершенно логично: если убийца получает сведения из полиции, проверять нужно полицию.

Похоже, этот Эл ему уже немного нравился.

— А сегодня, — продолжил Мацуда, не выдержав очередной паузы, — шеф собрал всех и сказал: кто хочет уйти — уходите, никто не осудит. Ну и… — Он неловко повёл рукой. — Сами увидите.

Джейн увидел.

Конференц-зал был рассчитан человек на сорок. Стулья стояли ровными рядами, на столах лежали аккуратные стопки распечаток, на доске висела карта Японии, утыканная красными флажками.

Людей в зале было шестеро. И один из них как раз уходил.

Немолодой полицейский с усталым добрым лицом стоял у двери, комкая в руках рапорт. Он что-то тихо говорил человеку во главе стола, кланяясь и не поднимая глаз. Тот поклонился в ответ.

— Я понимаю, — сказал человек во главе стола. — Береги семью.

Уходящий прошёл мимо Джейна, не заметив его. На запястье у него была детская резинка для волос — розовая, с пластмассовой клубничкой. Такие надевают папам на руку маленькие дочери, чтобы те не забыли вернуться домой.

Джейн отвёл взгляд. Большой палец сам собой нашёл обручальное кольцо. У него когда-то тоже были такие резинки — на запястье, в карманах, в бардачке машины.

Дверь закрылась. В зале остались пятеро.

Джейн оглядел их — быстро, за те три секунды, пока все пятеро разглядывали его, — и по старой привычке разложил каждого по полочкам.

Во главе стола стоял мужчина лет пятидесяти, в очках, с аккуратными усами и лицом человека, который двое суток не спал и не собирался спать ещё столько же. Главный — не потому, что так написано в штатном расписании, а потому, что каждый уходивший напоследок смотрел именно на него, словно извиняясь. Рубашка вчерашняя. Обручальное кольцо стёрто до матового блеска: женат давно и, судя по тому, что ни разу его не повернул и не потрогал, без тени сомнений. Время от времени он машинально растирал левое плечо, как растирают место старой травмы.

Только травмы там, скорее всего, никакой не было.

Справа от него — мужчина с пышной афро-причёской, которая в японском полицейском управлении сама по себе выглядела актом гражданского мужества. Злой, усталый, честный. За минуту дважды посмотрел на часы: дома ждут. Этот останется, но будет мучиться каждый день.

У окна — молчаливый здоровяк, неподвижный, как шкаф, который забыли вынести при переезде. Такие не произносят речей. Такие просто не уходят.

Рядом с ним — парень помоложе с колючим взглядом и сжатыми челюстями. У этого злость вместо страха: из тех, кто первым бросается в драку и последним признаётся, что ему было страшно.

И Мацуда. Который, кажется, был единственным в этой комнате, кому было скорее интересно, чем страшно. Опасное сочетание. В первую очередь — для самого Мацуды.

А на столе стоял раскрытый ноутбук. С экрана на Джейна смотрела одна-единственная буква — L, выведенная готическим шрифтом на белом фоне, строгая и надменная, как печать на средневековом указе.

— ФБР? — Мужчина с афро шагнул вперёд, разглядывая Джейна с откровенной неприязнью. — Вас прислали после того, как вчера перебили всех ваших? У вас там в Америке совсем головы нет?

— Голова у меня есть, — мирно ответил Джейн. — Это одна из немногих вещей, которые мне оставили.

— Айдзава, — негромко сказал человек во главе стола, и афро нехотя отступило. — Прошу прощения, агент…

— Джейн. Патрик Джейн. И я не совсем агент. Скорее консультант.

— Ягами. Ягами Соитиро. Я руковожу этим расследованием. — Он помолчал. — Тем, что от него осталось.

— Мистер Джейн, — раздалось из ноутбука.

Голос был искажён синтезатором: механический, плоский, лишённый возраста и пола. Так мог бы говорить автоответчик, если бы автоответчики умели разочаровываться в людях.

— Меня предупредили о вашем приезде, — продолжил Эл.

— Надеюсь, хорошо отзывались.

— Мне прислали ваше досье. Бывший телевизионный медиум, «экстрасенс». Последние годы — консультант Калифорнийского бюро расследований. Направлен правительством США — цитирую — «для ускорения расследования». — Короткая пауза. — Назначение подписано в Лэнгли, а в документах вы значитесь сотрудником ФБР. Любопытная схема. Скажу прямо: я не просил о помощи.

— Я тоже не просил, чтобы меня присылали, — пожал плечами Джейн. — Видите, у нас уже есть что-то общее.

— Экстрасенс? — переспросил Айдзава таким тоном, будто Джейн признался, что торгует подержанными машинами.

— Вы можете почувствовать Киру?! — выпалил Мацуда, и в его голосе прозвучала такая отчаянная надежда, что даже Ягами бросил на него страдальческий взгляд.

— Экстрасенсов не существует, — сказал Джейн. — Уж поверьте. Я был одним из них.

— В мире, где человек убивает на расстоянии, не прикасаясь к жертве, — ровно произнёс синтезированный голос, — я бы не стал так уверенно утверждать, что чего-то не существует.

Джейн улыбнулся. Это было неплохо. Это было по-настоящему неплохо.

— А я бы стал, — сказал он. — Именно поэтому я вам и нужен. Вся эта страна ищет бога, мистер Эл. Вам нужен хоть кто-то, кто будет искать человека.

Динамик ноутбука промолчал. Джейн решил считать это очком в свою пользу.

— Тот человек в эфире, — сказал он. — Тейлор. Он знал, что умрёт?

— Он был приговорённым к смерти преступником. Его казнь в любом случае…

— Я не об этом спросил.

Пауза. На этот раз дольше.

Синтезатор мог исказить голос до неузнаваемости. Мог стереть возраст, акцент, интонацию, дыхание. Но паузы он передавал без изменений.

Паузы не синтезируешь.

— Нет, — сказал наконец Эл. — Не знал.

Джейн кивнул, будто именно этого и ожидал.

— Вы бросили вызов убийце в прямом эфире.

— И это сработало. Мы установили, что Кира находится в регионе Канто.

— Я однажды тоже бросил вызов убийце по телевизору, — сказал Джейн очень спокойно.

В зале стало тихо. Даже Мацуда, кажется, перестал дышать.

— И что было потом? — спросил Эл.

— Он ответил.

Больше Джейн ничего не добавил. Ягами посмотрел на его обручальное кольцо, потом ему в лицо, и что-то в его взгляде неуловимо изменилось.

Отец, — подумал Джейн. — Отцы всегда понимают первыми.

— Ладно, — сказал он уже совсем другим, лёгким тоном, словно ничего не произошло. — Расскажите мне о нём. Не о том, как он убивает, — об этом, я так понимаю, никто ничего не знает. О нём самом.

Ноутбук снова помолчал — видимо, Эл решал, стоит ли тратить на Джейна время. Потом заговорил, сухо и быстро, как человек, перечисляющий давно выученное:

— Кира находится в Канто. Кира имеет доступ к информации следствия: он убивал преступников, сведения о которых не публиковались, но были в полицейских базах. В будние дни смерти приходятся на вторую половину дня и вечер, в выходные распределены равномерно. Это соответствует расписанию учащегося.

Пока синтезированный голос говорил, Джейн смотрел не на экран.

Он смотрел на людей.

Слово «учащийся» упало в тишину зала, как камешек в пруд, и Джейн видел, как по лицам пошли круги. Айдзава поморщился и выдохнул: подумал о детях вообще. Мацуда просто кивнул, как кивают давно известному факту. Здоровяк у окна даже не моргнул.

А Ягами Соитиро на одно короткое мгновение перестал дышать.

Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но Джейн двадцать лет зарабатывал на жизнь тем, что замечал именно такие мгновения.

— Ягами-сан, — снова заговорил Эл. — Я хотел бы встретиться с теми, кто остался. Лично. Сегодня вечером.

Ягами вскинул голову. Айдзава и парень с колючим взглядом переглянулись.

— Лично? — недоверчиво переспросил Айдзава. — Вы покажете нам своё лицо?

— Люди, готовые рисковать жизнью ради этого расследования, заслуживают доверия, — ответил Эл. — Ватари сообщит вам адрес и время. Выключите телефоны, приходите по отдельности. — И, после короткой паузы: — Мистер Джейн тоже.

На этот раз удивился даже Джейн.

— Вы меня не знаете, — заметил он. — Вы мне не доверяете. И, если я правильно слышу ваши паузы, я вам даже не особенно нравлюсь.

— Если вы человек Киры, — сказал Эл, — я предпочту видеть ваше лицо, когда вы будете мне лгать. Если нет — вы можете оказаться полезны.

— Вы всегда так любезны?

— Нет.

Экран погас.

В коридоре Джейн догнал Ягами у лифта. Остальные шли следом: Айдзава что-то вполголоса втолковывал колючему парню, которого все звали Укитой, а молчаливый здоровяк по фамилии Моги замыкал шествие.

— Шеф. Можно личный вопрос?

— Вряд ли я смогу вам запретить, — устало ответил Ягами.

— У вас сын-старшеклассник. Очень способный. Лучший в классе, а может, и не только в классе.

Ягами остановился так резко, что Мацуда едва не врезался ему в спину.

— Откуда вы…

— Когда Эл сказал «учащийся», вы на секунду перестали дышать, — мягко объяснил Джейн. — Так реагируют отцы подростков. Остальные подумали о детях вообще. Вы — о конкретном. — Он пожал плечами. — Ну а «лучший в классе» — это уже чистая наглость с моей стороны. Просто у вас лицо человека, который очень гордится сыном и считает неприличным это показывать.

Ягами долго смотрел на него. Взгляд у него был тяжёлый, честный и очень усталый.

— Мой сын не имеет к этому делу никакого отношения, — сказал он наконец.

— А я и не говорил, что имеет, — так же мягко ответил Джейн. — Я сказал, что вы его любите.

Лифт звякнул. Ягами шагнул внутрь, не ответив, но плечи его чуть-чуть, совсем немного расслабились. Джейн отметил это и шагнул следом.

— И ещё, шеф. Проверьте сердце. Серьёзно. Вы трёте левое плечо каждый раз, когда думаете, что на вас никто не смотрит.

Мацуда споткнулся на ровном месте. Моги замер в дверях лифта. Укита медленно повернулся к Джейну, и на лице у него было написано то самое выражение, с каким смотрят на человека, пошутившего про бомбу в самолёте.

Айдзава открыл рот. Потом закрыл.

Джейн оглядел их всех и вздохнул.

— Да. Неудачная тема. Понимаю.

Адрес пришёл к вечеру: дорогой отель в центре, номер на одном из верхних этажей. Отель выглядел роскошно, но без вычурности — именно так, как выглядят места, где останавливаются люди, не желающие, чтобы их запомнили.

Дверь открыл пожилой джентльмен с аккуратными седыми усами, в безупречном костюме. Полицейским он поклонился по-японски, а Джейну едва заметно кивнул — по-английски, — и Джейн тут же положил это наблюдение на полочку к остальным.

— Прошу, — сказал старик. — Он ждёт.

В просторной гостиной, сунув руки в карманы мешковатых джинсов, стоял молодой человек. Весьма колоритный.

Белая кофта с длинными рукавами. Взъерошенные чёрные волосы, которые, судя по всему, не видели расчёски с прошлого десятилетия. Сутулый — так сутулятся не от усталости, а по многолетней привычке. Босой. Под огромными тёмными глазами залегли такие густые тени, что их можно было принять за грим.

Величайший детектив мира, решил Джейн, был похож на студента, который трое суток не выходил из библиотеки и забыл, где оставил ботинки.

— Я — Эл, — сказал молодой человек.

Полицейские застыли. Мацуда приоткрыл рот. Айдзава, кажется, всерьёз прикидывал, не разыгрывают ли их. Ягами первым взял себя в руки: выпрямился, по привычке шагнул вперёд и полез во внутренний карман пиджака.

— Ягами Соитиро, Национальное полицейское агентство, — начал он, раскрывая служебное удостоверение.

Следом за ним, будто по команде, за своими потянулись остальные.

Эл поднял руку. Сложил пальцы пистолетом. Навёл на Ягами.

— Бах, — сказал он.

Полицейские замерли с раскрытыми удостоверениями в руках.

— Если бы я был Кирой, — бесстрастно продолжил Эл, переводя палец с одного лица на другое, — вы все были бы уже мертвы.

Единственным, кто так и не достал удостоверение, был Джейн. Он стоял чуть позади всех, сунув руки в карманы, и с профессиональным интересом наблюдал за представлением.

Неплохо, — оценил он. — Только пауза перед «бах» длинновата.

Глава 3. Холодное чтение

— Кира убивает, зная имя и лицо, — сказал Эл, опуская руку так буднично, словно только что не наставлял на взрослых мужчин воображаемый пистолет. — Ни один преступник, чьё лицо не показали в новостях, не умер. Линд Л. Тейлор назвал себя и показал лицо — и умер. Меня Кира убить не смог. Поэтому прошу вас: не называйте своих имён так легко. Нигде. Даже здесь. Ватари подготовит для вас другие.

Полицейские медленно, неловко убрали удостоверения, будто те вдруг стали горячими. Мацуда, судя по лицу, лихорадочно пытался вспомнить, скольким людям за последний месяц успел представиться полным именем.

Джейн мог бы ему подсказать: как минимум одному.

Тёмные глаза Эла — огромные, неподвижные, без малейшего выражения — остановились на Джейне.

— Вы не достали удостоверение.

— Догадался ещё утром, — сказал Джейн. — По вашему фокусу с Тейлором. У подставного были имя и лицо, у вас — только буква.

— Тогда почему днём вы показали его в управлении?

— Потому что догадался уже после.

Мацуда издал странный звук — то ли смешок, то ли всхлип. Эл не улыбнулся.

— Ваше имя и лицо видели как минимум шестеро сотрудников управления, — сказал он. — Кира, по всей видимости, имеет доступ к информации полиции. Вы понимаете, что это означает?

— Что у меня мало времени, — легко согласился Джейн. — Обожаю дедлайны.

— Вы не боитесь смерти.

Это прозвучало не как вопрос.

— Я её не тороплю, — пожал плечами Джейн. — Но и прятаться от неё под кроватью не собираюсь. — Он кивнул на полицейских. — Как и они, кстати. Иначе их бы здесь не было.

Эл какое-то время смотрел на него, потом развернулся и забрался в глубокое кресло у окна. Именно забрался: не сел, а поставил на сиденье босые ступни, подтянул колени к груди и устроился на корточках, как большая белая сова на ветке.

— Если я сяду нормально, — сообщил он, перехватив взгляд Айдзавы, — мои дедуктивные способности снизятся примерно на сорок процентов.

Айдзава открыл рот, посмотрел на Ягами и закрыл его обратно.

Ватари бесшумно возник рядом с подносом. Чайник, чашки, сахарница, гора пирожных, кусок клубничного торта на отдельной тарелке. Старик разлил чай, и Эл, не глядя, принялся бросать в свою чашку кубики сахара. Один. Второй. Третий.

Джейн следил за ним с нарастающим ужасом.

Пятый. Шестой. Сахар уже возвышался над поверхностью чая, как айсберг. Седьмой.

— Это не чай, — не выдержал Джейн. — Это сироп с воспоминаниями о чае.

— Мозгу требуется глюкоза, — невозмутимо ответил Эл и положил восьмой.

— Тогда вы, должно быть, гений.

— Да.

Сказано это было без тени иронии. Джейн неожиданно для себя рассмеялся.

Сам он взял чашку у Ватари, сделал глоток — и на секунду прикрыл глаза. Чёрный, крепкий, заваренный ровно столько, сколько нужно. Наконец-то.

— Спасибо, — искренне сказал он. — Вы первый человек в этой стране, который умеет заваривать чай.

— Благодарю, сэр, — ответил Ватари по-английски с едва заметной улыбкой. Безупречное произношение, южная Англия, старая школа.

Джейн отметил и это. И руки старика — сухие, ухоженные, но с россыпью крошечных застарелых ожогов на кончиках пальцев: такие оставляет паяльник, если десятилетиями возиться с проводами. И мозоль на сгибе указательного пальца правой руки, которую никаким паяльником не натрёшь.

Изобретатель, который умеет стрелять. Интересный дворецкий у величайшего детектива мира.

— Mister Jane, — произнёс Эл по-английски, отпив своего сиропа, и тут же, без паузы, вернулся к японскому: — Американцы прислали мне специалиста по людям. Продемонстрируйте.

— Цирковой номер? — Джейн поставил чашку на блюдце. — Обожаю цирковые номера. На ком?

— На мне.

Полицейские переглянулись. Мацуда подался вперёд с видом человека, которому вот-вот покажут любимый сериал.

Джейн не стал отвечать сразу. Он прошёлся по комнате — неторопливо, будто разглядывал картины на стенах, — и остановился напротив кресла. Эл следил за ним, не поворачивая головы, одними глазами.

— Вам двадцать четыре, — начал Джейн. — Может, двадцать пять, но скорее двадцать четыре: в двадцать пять люди уже начинают немного беспокоиться о спине, а вы сидите так, будто у вас вовсе нет позвоночника.

Эл молча положил в чай ещё один кусок сахара.

— Вы выросли не в Японии. Японский у вас безупречный — слишком безупречный. Так говорят те, кто учил язык по книгам и с репетиторами, а не в школе. Ваш родной язык — английский, британский вариант. Когда вы сейчас обратились ко мне, вы сказали «мистер Джейн» по-английски — автоматически, — и тут же перешли обратно.

Ни одна мышца на лице Эла не дрогнула. Зато босые ступни на сиденье кресла едва заметно переступили.

— У вас не было родителей. Не «умерли рано» и не «были вечно заняты» — их не было вообще. Вас вырастило учреждение. Хорошее, дорогое, для особенных детей. Там вам прощали всё — то, как вы сидите, как едите, как одеваетесь, — пока вы решали задачи. Поэтому вы и сидите так, как сидите. Вас никто никогда не просил сесть прилично. Это не воспитание. Это его отсутствие, за которое щедро заплатили.

Говоря это, Джейн рассеянно провёл большим пальцем по обручальному кольцу — и сам этого не заметил.

Мацуда тихо охнул. Айдзава пихнул его локтем.

— Этот человек, — Джейн, не оборачиваясь, кивнул на Ватари, — единственный, кому вы доверяете. Не потому, что он вам как отец. А потому, что он единственный, кто ни разу ничего не потребовал от вас взамен.

Ватари не шелохнулся. Только чуть дольше, чем нужно, задержал руку на ручке чайника.

— Сладкое вы едите, потому что любите его, — это правда. Но ещё и потому, что это единственное удовольствие, которое вы себе позволяете. Кроме работы.

Большой палец Эла поднялся к губам и замер.

— И последнее. — Джейн присел на подлокотник дивана напротив, чтобы оказаться с Элом на одном уровне. Голос его стал тише и мягче — и от этого гораздо опаснее. — Вам скучно. Вам было скучно всю жизнь. Вы раскрыли столько дел, что они давно слились в одно длинное утомительное упражнение. А потом появился Кира.

Он выдержал паузу. Ту самую — длинную, правильную.

— Вчера погибли двенадцать человек, которых вы туда отправили. И вам плохо от этого — по-настоящему плохо, я вижу. Но где-то очень глубоко, там, куда вы сами стараетесь не заглядывать, вы впервые за много лет чувствуете себя живым. И именно за это вы себя ненавидите. Немножко. Самую малость.

В номере стало так тихо, что было слышно, как в чашке Эла с едва уловимым шорохом оседает сахар.

Эл смотрел на Джейна своими огромными тёмными глазами, в которых не отражалось ровным счётом ничего. Палец у губ так и не шевельнулся.

— Холодное чтение, — сказал он наконец.

— Конечно.

— Большая часть сказанного выведена из общих мест, наблюдаемых привычек и вероятностных допущений. Сирота, одарённость, социальная изоляция — для человека моей профессии это статистически ожидаемый профиль.

— Конечно, — повторил Джейн, улыбаясь.

— Вероятность того, что вы просто удачно угадали, — около тридцати процентов.

— А вероятность того, что я прав?

Эл взял чашку двумя пальцами за самый край, отпил и задумчиво заглянул в неё.

— Выше, — сказал он.

Джейн рассмеялся.

— Теперь моя очередь, — сообщил Эл, ставя чашку на подлокотник.

— Валяйте.

— Вы бывший мошенник. — Эл говорил ровно, монотонно, будто зачитывал опись имущества. — Об этом сказано в досье, но досье здесь не нужно. Вы вошли в эту комнату и первым делом посмотрели не на меня, а на всех остальных: где кто стоит, кто кому доверяет, кто уйдёт первым. Так смотрят на зал перед выступлением.

Джейн не перебивал.

— Вы носите обручальное кольцо, хотя ваша жена погибла, — это тоже есть в досье. Но в досье не сказано, что вы касаетесь кольца большим пальцем каждый раз, когда речь заходит о семье. Сегодня — трижды. В последний раз — пять минут назад, когда вы рассказывали мне о моих родителях. — Он чуть склонил голову. — Вы спите не больше четырёх часов в сутки…

— Кто бы говорил, — вставил Джейн, выразительно глядя на синяки под глазами Эла.

Эл проигнорировал.

— Вы приехали сюда не за Кирой. Вам нужен кто-то другой, но его здесь нет, и Кира оказался подходящей заменой. Вы ненавидите таких, как он, потому что когда-то сами были немного на него похожи: человек, который считал себя умнее всех и устраивал по этому поводу представления. Вы до сих пор их устраиваете. Просто теперь называете это работой.

Джейн помолчал. Потом медленно, с искренним удовольствием улыбнулся.

— Неплохо. Немного книжно, но неплохо.

— Я угадал?

— Вы прочитали досье и добавили к нему немного здравого смысла. Это не чтение, мистер Эл. Это бухгалтерия.

— А вы прочитали моё лицо и добавили к нему немного жестокости, — невозмутимо отозвался Эл. — Это не чтение, мистер Джейн. Это нападение.

— Это лучше любого сериала, — благоговейным шёпотом сообщил Мацуда.

— Заткнись, Мацуда, — прошипел Айдзава.

— И ещё одно, — добавил Эл, словно его и не прерывали. — В вашем досье нет ни слова о японском языке. Ни курсов, ни поездок, ни преподавателей. А вы понимаете каждое слово и говорите бегло. С чудовищным акцентом, но бегло.

На краю зрения дрогнула иконка лупы.

Внимание: объект L проявляет интерес к несоответствиям в вашей легенде.

Спасибо, — мысленно ответил ей Джейн. — Сам бы ни за что не догадался.

— Я быстро учусь, — сказал он вслух.

— За одну ночь?

— У меня был очень хороший учитель.

— Это ложь, — спокойно констатировал Эл.

— Это полуправда, — так же спокойно поправил Джейн. — Самый честный вид лжи.

Эл смотрел на него ещё несколько секунд. Потом коротко кивнул — не соглашаясь, а будто ставя галочку в невидимом списке.

— Я это запомню.

Джейн нисколько в этом не сомневался.

— Вы проверили меня, — сказал Джейн, возвращаясь к своей чашке. — Теперь дайте мне что-нибудь настоящее.

— Например?

— То, на чём вы застряли.

— Я не застрял.

— Все застревают. — Джейн отпил чаю. — Вы застряли на агентах. Двенадцать трупов за один день, и вы до сих пор не знаете, как он это сделал. Иначе мы бы сейчас обсуждали, как его арестовать, а не мой акцент.

Ягами посмотрел на Эла. Эл какое-то время грыз ноготь большого пальца.

— Двенадцать агентов, — сказал он наконец. — Одиннадцать умерли вчера в течение нескольких минут, в разных частях Токио. Двенадцатый, Рэй Пенбер, — чуть позже остальных, на платформе станции. Никто из них не был публичной фигурой. Их имён не знала даже японская полиция.

— Значит, имена Кира получил не от полиции, — сказал Джейн. — Иначе вы бы сейчас ловили крота, а не бога. Тогда откуда?

— Хакер? — предположил Укита. — Взломал базу ФБР?

— Хакеру не пришлось бы ждать, — возразил Эл. — А Кира ждал почти две недели, пока агенты работали здесь. Он узнал о них в Японии, а не из чужих баз.

— Люди, — сказал Джейн. — Самая дырявая база данных на свете. Он получил имена от одного из агентов.

— Ни один агент ФБР не сдал бы своих! — возмутился Айдзава.

— По своей воле — нет. — Джейн повернулся к Элу. — Двенадцатый. Пенбер. Он умер последним.

— Да.

— Разумеется, последним. Курьер всегда умирает последним: сначала он должен доставить посылку. Нельзя получить список имён у мёртвого.

Эл перестал жевать.

— Продолжайте.

— Чтобы заставить агента ФБР сдать своих, его нужно было чем-то держать, — медленно продолжил Джейн. — Не деньгами: такой бы не взял. Не страхом за себя: агенты не боятся за себя, это профессиональная деформация, их этому учат первым делом. Они боятся за тех, кого любят. — Он посмотрел Элу прямо в глаза. — У Пенбера кто-то был?

Секунду Эл молчал.

— Невеста, — сказал он. — Наоми Мисора. Бывший агент ФБР. Она приехала с ним в Японию.

Он поставил тарелку с тортом на колено и больше к ней не притронулся. Джейн отметил это. За весь вечер Эл ни разу не выпустил сладкое из рук.

— Вы её знаете, — сказал Джейн. Это был не вопрос.

— Я работал с ней однажды. В Лос-Анджелесе. — Голос Эла не изменился ни на тон, но пальцы его босой ноги медленно поджались. — Она лучший следователь из всех, кого я встречал в Бюро.

— Тогда второй вопрос, — сказал Джейн. — Как Кира узнал, кто такой Пенбер? Агенты под прикрытием не носят табличек с именами. Значит, Пенбер назвал себя сам. А хороший агент называет себя, только когда у него нет выбора, — когда нужно показать удостоверение. Кризис. Угроза. Заложники. — Он оглядел полицейских. — За последние пару недель в Токио случалось что-нибудь подобное? С участием кого-то из агентов?

Полицейские переглянулись. Ответил, как ни странно, Мацуда:

— Автобус! Около недели назад какой-то тип захватил рейсовый автобус, я читал сводку. Там среди пассажиров был американец…

— Рэй Пенбер, — тихо сказал Эл.

— Ну конечно, — сказал Джейн. — Что стало с угонщиком?

— Он выбежал из автобуса прямо на дорогу и попал под машину, — ответил Ягами. — Свидетели говорят, что перед этим он стрелял в пустоту и кричал, что видит какое-то чудовище.

Джейн улыбнулся — медленно, почти нежно, как улыбаются старому знакомому.

— Чудовище, — повторил он. — Вот это уже моя территория.

Он поднялся с подлокотника и снова прошёлся по комнате. Мацуда провожал его взглядом, как зритель провожает фокусника, который вот-вот вытащит из шляпы кролика.

— Угонщик был в розыске?

— Да, — сказал Ягами. — Был.

— Вот вам первая несостыковка. Человек в бегах не захватывает автобусы. Он садится в автобус и молится, чтобы его никто не узнал. Захват — это камеры, полиция, вертолёты, утренние газеты. Беглецы боятся огласки больше, чем тюрьмы. Значит, этот делал не то, что хотел. Он делал то, что ему велели.

— Мы знаем, что Кира способен управлять действиями своих жертв перед смертью, — заметил Эл. — Это уже доказано.

— Тогда тем более. — Джейн развернулся на каблуках. — Вторая несостыковка: чудовище, которое видит только один человек. Я двадцать лет показывал людям призраков, мистер Эл. Немного внушения, правильный свет, подходящее состояние — страх, усталость, химия, — и человек увидит что угодно. Но мне всегда нужна была причина. Зачем показывать угонщику чудовище? Чтобы он запаниковал, начал палить в пустоту и создал ситуацию, в которой агент ФБР, сидящий среди перепуганных пассажиров, будет вынужден действовать. Тихо. Незаметно. При свидетелях.

Он поднял указательный палец.

— Это не угон. Это постановка. Угонщик — ассистент, который не знал, что он ассистент. Автобус — сцена. А единственный зритель, ради которого всё затевалось, — ваш агент. Ему дали повод показать удостоверение. И он его показал. Кому-то.

— Твою ж мать, — выдохнул Укита.

— Кому-то, кто был в автобусе, — медленно произнёс Эл.

— Конечно. Кира был в автобусе.

— С чего вы взяли? — не выдержал Айдзава. — Если он управляет людьми на расстоянии, он мог управлять угонщиком откуда угодно!

— Угонщиком — мог. — Джейн повернулся к нему. — Но на расстоянии нельзя увидеть, как агент достаёт удостоверение и что на нём написано. Чтобы узнать имя, его нужно прочитать своими глазами. А кроме того… — Он помолчал. — Такие, как он, не пропускают собственных представлений. Фокусник всегда на сцене. Со станцией то же самое. Человек, который заставил агента ФБР своими руками сдать одиннадцать товарищей, не смог бы отказать себе в удовольствии посмотреть, чем всё закончится. Он был там. Где-то совсем рядом с Пенбером, когда тот умирал.

Улика добавлена в дело: «Захват автобуса». Достоверность: не подтверждена.

Хотя бы не подсказывает, — подумал Джейн. — Подсказки — для дилетантов.

— Что же это за человек? — тихо спросил Ягами. — Чтобы вот так…

— Не чудовище, если вы об этом, — сказал Джейн. — Человек. Это хуже. Молодой, раз уж Эл прав насчёт расписания. Очень умный, и все вокруг это знают: его всю жизнь хвалили, ему всю жизнь всё давалось легко. Из приличной семьи: его учили, что такое хорошо и что такое плохо, и он выучил урок слишком хорошо. Поэтому начал он с того, что казалось ему правильным, — с преступников. Ему нужно было оправдание. — Джейн покачал головой. — Но оправдание закончилось на Тейлоре. Тейлор назвал его злом, и Кира убил его не потому, что тот был преступником, а потому, что его оскорбили. А вчера он убил двенадцать человек, которые не сделали ничего, кроме своей работы. Он переступил черту. Теперь он будет убивать всякого, кто встанет у него на пути, и называть это необходимостью.

Он обвёл взглядом комнату.

— И он тщеславен. Вот его слабое место. Он ответил на вызов Эла в прямом эфире — не смог удержаться. И дальше не сможет. Таким, как он, нужен зритель. Особенно зритель, который пытается разгадать их фокус.

Эл молчал. Он сидел, обхватив колени, и смотрел на Джейна, а Джейн смотрел на него — и краем глаза на всех остальных.

И кое-что заметил.

Весь вечер Эл разглядывал людей в комнате с одинаковой рыбьей прямотой: подолгу, не мигая, ничуть не смущаясь. Всех. Мацуду, Айдзаву, Моги, Укиту, Ватари. Всех, кроме одного.

На Ягами Соитиро он не взглянул ни разу с той секунды, как прозвучало слово «автобус».

Собака, которая не залаяла ночью. Люди, которые очень стараются куда-то не смотреть, смотрят туда громче всех.

Джейн ничего не сказал. Он просто встретился с Элом взглядом — и по тому, как едва заметно дрогнули у того ресницы, понял: Эл понял, что он заметил.

Ну надо же, — подумал Джейн. — Да мы с тобой сработаемся.

— Наоми Мисора, — сказал он вслух, нарушая тишину. — Где она сейчас?

— Мы не знаем, — ответил вместо Эла Ватари. — Её телефон не отвечает со вчерашнего вечера.

— Найдите её. Как можно скорее. Она не уедет домой: такие не уезжают. Горе делает людей либо слабыми, либо опасными, а бывшие агенты ФБР редко бывают слабыми. Она будет искать убийцу сама. И начнёт с того места, где, по её мнению, его ищут, — с полиции. Придёт в управление, потому что в Бюро её больше не пустят, она уже не агент. А больше ей идти некуда.

— Управление сейчас пустует, — медленно произнёс Ягами. — Все, кто остался, здесь.

— Тогда у вас очень мало времени, — сказал Джейн. — Потому что Кира тоже будет её искать. Она единственный человек, которому Пенбер мог что-то рассказать.

Эл поднёс большой палец к губам и долго его не отнимал.

— Ватари.

— Уже, — отозвался старик. Он стоял у окна с телефоном в руке и, судя по всему, начал набирать номер ещё на слове «невеста».

Джейн одобрительно кивнул ему. Изобретатель, который умеет стрелять и предугадывать. Очень интересный дворецкий.

— Мистер Джейн, — сказал Эл, когда Ватари вышел в соседнюю комнату. — Вы мне не нравитесь.

— Я многим не нравлюсь. Это проходит.

— Ваши методы ненаучны. Вы опираетесь на непроверяемые допущения, давите на людей там, где можно было бы просто собрать данные, и превращаете расследование в спектакль.

— А ваши методы опираются на трупы приговорённых к смерти, — мягко напомнил Джейн.

Укита дёрнулся. Ягами нахмурился. Эл не моргнул.

— Тем не менее, — продолжил он, будто его и не перебивали, — три ваших вывода из четырёх совпадают с моими. До четвёртого я пока не дошёл. — Пауза. — Это хороший результат.

— До которого?

— Я скажу вам, когда буду уверен, что вы правы.

— То есть вы не знаете.

— То есть я не уверен. Это разные вещи.

Джейн рассмеялся — уже в третий раз за вечер, и снова неожиданно для себя.

— Вы остаётесь, — сказал Эл. — Но работаете по моим правилам.

— Конечно.

— Вы лжёте.

— Конечно, — согласился Джейн.

Задание обновлено: L принял вашу помощь.Уровень доверия L: 5%.

Пять процентов. Джейн хмыкнул. Лисбон в первый год давала ему меньше.

Когда полицейские уже толпились у двери, а вернувшийся Ватари подавал им пальто, Эл снова подал голос из своего кресла:

— Мистер Джейн.

— Да?

— Вероятность того, что вы связаны с Кирой, я оцениваю примерно в три процента.

— Как мило. А вероятность того, что вы начнёте мне доверять?

Эл задумчиво погрыз палец.

— Около пяти.

Джейн покосился на иконку лупы в углу зрения. Что ж. Хотя бы в одном они с Системой сходились.

Домой — если эту квартиру можно было так назвать — он вернулся за полночь. Заварил чай в синей чашке, сел у окна, за которым ползла последняя электричка, и долго смотрел на город.

Десятки миллионов огней. Десятки миллионов людей. Где-то среди них сидел сейчас человек — Джейн готов был поставить свою чашку на то, что молодой, — слушал по телевизору новости о мёртвых преступниках и улыбался.

Джейн знал эту улыбку.

Он видел её на стене собственной спальни.

Глава 4. Женщина, которая не плакала (1)

В понедельник утром Патрик Джейн занял диван в холле Национального полицейского агентства с таким видом, будто тот принадлежал ему по праву. Диван был жёсткий, кожаный и откровенно неудобный, и Джейн почувствовал себя почти как дома.

Утро, впрочем, началось неплохо. За чаем он пролистал все газеты, какие нашлись в круглосуточном магазине у дома, и не обнаружил в разделе происшествий ни одного американца, скончавшегося от сердечного приступа. Для второго дня в Токио результат был вполне приличный.

Накануне, уже у дверей гостиничного номера, Ватари молча вложил ему в руку две вещи. Первой была фотография из личного дела ФБР: молодая женщина с длинными чёрными волосами и прямым, внимательным взглядом человека, который привык, что ему врут, и давно перестал на это обижаться. Второй — мобильный телефон, серебристая раскладушка, в памяти которой был записан всего один номер.

— Он просил передать, — сказал старик, — что считает вашу затею с ожиданием в управлении неоправданно рискованной.

— А вы? — спросил Джейн.

Ватари едва заметно улыбнулся в усы.

— А я считаю, что он сказал бы то же самое о любой затее, которую придумал не он.

Теперь фотография лежала во внутреннем кармане, рядом с удостоверением, а телефон — в боковом. Ожидание было той частью работы, которую Джейн любил меньше всего и делал лучше всех: хороший фокус готовится неделями ради трёх секунд на сцене, хорошая афера — месяцами ради одной подписи, и человек, который не умеет ждать, в этих профессиях долго не задерживается. Со стороны его ожидание выглядело как отдых. На самом деле он работал: запоминал, кто входит и выходит, кто с кем здоровается, кто задерживает шаг у стойки, — и к полудню знал о жизни этого холла больше, чем иной его завсегдатай за год.

Кое-что в его положении, впрочем, забавляло. Если Эл прав и Кира получает сведения из полиции, то где-то в городе, возможно, уже лежал отчёт о странном американце с удостоверением ФБР, который второй день подряд околачивается в управлении. Сидеть под собственным настоящим именем в здании, через которое убийца, по всей видимости, читает свои списки, было примерно так же разумно, как лечь на рельсы, чтобы точно не пропустить поезд. Джейн решил, что, если ему суждено умереть от сердечного приступа на этом диване, он хотя бы проследит, чтобы выражение лица у него было приличное.

Через час он уже знал, что охранника у турникета зовут Кэндзи, что у него болит колено и что он болеет за «Гигантов». Ещё Кэндзи пожаловался, что с тех пор, как появился Кира, у вокзала стало так тихо, что он начал скучать по пьяным дракам. Потом подумал и уточнил, что, пожалуй, всё-таки не скучает: самый постоянный из драчунов умер от инфаркта в конце ноября, прямо в изоляторе, и дежурные до сих пор неохотно заглядывают в ту камеру.

К обеду девушка за стойкой, Аюми, смеялась над фокусом с исчезающей монетой так, что прикрывала рот ладонью. Джейн подумал, что впервые в жизни показывает этот фокус в городе, где карманники боятся выходить на работу, — конкуренция упала до нуля, и это немного портило удовольствие. Аюми рассказала ему, что у неё есть жених, который ей не нравится, и мама, которой нравится жених; что класс её младшего брата писал сочинение на тему «Кира: за и против», и учительница до сих пор не решается их проверять, потому что не ставить же двойку богу; что следственная группа по делу Киры со вчерашнего дня в управлении не появлялась; что журналисты звонят каждые полчаса; и что Ягами-сан, бедный, с субботы не был дома.

— Его сын обещал занести ему чистые рубашки, — доверительно сообщила она. — Лайт-кун. Такой вежливый мальчик! Лучший ученик в стране, представляете? Все наши девочки, когда он приходит…

Она хихикнула и покраснела.

— Лучший в стране, — повторил Джейн. — Надо же.

Он вспомнил, как Ягами Соитиро перестал дышать на слове «учащийся», и монета у него в пальцах на мгновение замерла. Потом снова пошла по костяшкам — вперёд и назад, вперёд и назад.

Телефон Аюми, лежавший экраном вниз возле клавиатуры, зажужжал в третий раз за утро. Она глянула на экран, поморщилась и, не ответив, перевернула его обратно.

— Не отвечайте, — посоветовал Джейн. — Он позвонит ещё дважды до вечера. А в среду вы вернёте ему кольцо.

Аюми уставилась на него так, будто он вытащил монету у неё из уха — что, строго говоря, он уже дважды проделывал.

— Откуда вы…

— Вы носите кольцо камнем внутрь, — сказал Джейн. — Так носят, когда не хотят, чтобы спрашивали. Телефон кладёте экраном вниз, а когда он звонит, сначала морщитесь и только потом смотрите, кто это, — значит, и так знаете. А за последний час вы трижды сказали «мама считает» и ни разу «я считаю». — Он пожал плечами. — Ну а среда — тридцать первое. Никто не хочет начинать новый год с ошибкой.

— Вы правда экстрасенс? — шёпотом спросила Аюми.

— Экстрасенсов не бывает, — сказал Джейн. — Бывают люди, которые слушают.

От скуки он открыл «Дело №1». Серая доска в голове за два дня обросла карточками — «Линд Л. Тейлор», «Захват автобуса», — и между ними тянулись тонкие светлые линии, которые Система, по всей видимости, рисовала сама, подглядывая за его мыслями. Карточки «Кира» на доске не было. На её месте висел пустой прямоугольник с вопросительным знаком, и Джейн поймал себя на том, что разглядывает его с чувством, которое было ему слишком хорошо знакомо: с ненавистью, в которой было чересчур много интереса. Он закрыл доску. Система, как всегда, тактично промолчала.

Серебристая раскладушка в боковом кармане завибрировала около двух. Джейн открыл её и поднёс к уху.

— Вы заняли весь диван, — сообщил синтезированный голос без всякого приветствия. — И третий час читаете одну и ту же газету.

— Хорошие газеты стоит перечитывать. Вы за мной следите?

— Я слежу за холлом. Вы просто в нём лежите. Ватари говорит, что вы похожи на человека, который ждёт автобус.

— Учитывая, чем в этом городе заканчиваются поездки на автобусе, я бы предпочёл такси.

Короткая пауза.

— Вероятность того, что Мисора-сан придёт в управление сегодня, я оцениваю в двадцать три процента.

— Сегодня, — сказал Джейн. — После трёх.

— Почему после трёх?

— Утром горе наваливается всей тяжестью, и силы уходят на то, чтобы встать, одеться и не разбить зеркало. Вечером здесь пусто, а она слишком хороший следователь, чтобы идти туда, где никого нет. Она придёт днём, когда кончится терпение: когда в десятый раз перечитает собственные заметки, поймёт, что одна их не вытянет, и разозлится на себя за то, что до сих пор не пошла. Злость — лучшее топливо для горя.

— Это не вероятность, — сказал Эл. — Это догадка.

— Это опыт.

Эл помолчал.

— Есть ещё одна причина, по которой ваша затея рискованна, — сказал он наконец. — Если вы правы и она придёт сюда, вычислить это место может не только она. Кира уже получил одного Пенбера. От второго он не откажется.

— Тогда мне тем более стоит остаться. Если он сюда придёт, хотелось бы посмотреть на него первым.

— А если он увидит вас первым?

— Он увидит мужчину с газетой на диване. В Токио таких тысячи.

— Блондинов в костюме-тройке на диване полицейского управления, — сказал Эл, — в Токио ровно один.

Джейн открыл рот, закрыл его и признал, что это справедливо.

— Не засыпайте, — сказал Эл и отключился.

— Я никогда не сплю на работе, — сообщил Джейн погасшему экрану. — Я медитирую.

Он сунул телефон в карман и подумал, что они с Элом, по сути, ответили на один и тот же вопрос, только на разных языках. Двадцать три процента наверняка были выведены логически — из статистики, из распорядка работы управления, из того, сколько обычно проходит между смертью близкого и первым визитом его родных в полицию. Эл считал вероятности так, как другие люди дышат, и в его мире у каждой вещи было число. Джейну числа были не нужны. Людьми двигают не проценты, а мотивы: стыд, злость, страх, любовь, — и если понять, какой из них сейчас толкает человека в спину, можно предсказать его шаги с точностью, которая и не снилась статистике. Беда чисел в том, что они знают, сколько людей придёт, но не знают, кто именно. Беда мотивов — в том, что они знают, кто, но иногда ошибаются насчёт того, когда. Сегодня Джейн ставил на мотивы. Он почти всегда ставил на мотивы — и почти всегда выигрывал, отчего проигрыши потом выходили особенно дорогими.

Наоми Мисора вошла в холл в начале четвёртого.

Джейн узнал её сразу, хотя фотография врала: на снимке была уверенная молодая женщина, а в дверях стояла натянутая струна. Длинное чёрное пальто, чёрные волосы, лицо без капли косметики — бледное, собранное, почти спокойное. Это было лицо женщины, которая не плакала. Не потому, что не могла, — потому что запретила себе. Джейн видел такое лицо в зеркале в первые недели после. Такие лица держатся на одном усилии воли, как мост на последней опоре, и выглядят прочнее всех вокруг ровно до того момента, когда опора ломается. На костяшках её правой руки темнели свежие ссадины. Этой ночью она что-то ударила — стену, скорее всего. Так поступают сильные люди, которым запрещено плакать: если нельзя сломаться самой, ломают то, что ближе.

Она подошла к стойке легко и упруго, перенося вес на носки, — так ходят люди, которые умеют драться и, возможно, делают это красиво. Джейн готов был поспорить, что она способна ударить ногой выше собственной головы.

— Мне нужно поговорить с кем-то из следственной группы по делу Киры, — сказала она по-японски, чисто, с лёгким акцентом человека, выросшего между двумя языками. — Это важно.

Аюми растерянно улыбнулась.

— Простите, сейчас никого нет на месте. Если вы оставите своё имя и номер телефона…

— Я не оставлю имени.

Джейн мысленно поаплодировал. Она уже поняла — или почувствовала, что для хорошего следователя одно и то же. Аюми, судя по лицу, впервые встретила человека, который отказывается назвать имя в полицейском управлении, и не знала, в какую графу это записать.

— Тогда, боюсь, я ничем не могу…

— Я подожду. До вечера, если нужно. До завтра.

Джейн поднялся с дивана. Самое время было подойти, улыбнуться, сказать что-нибудь безобидное и увести её отсюда, пока…

Двери за его спиной открылись снова.

В холл вошёл юноша лет семнадцати в аккуратном светлом пальто, с бумажным пакетом из универмага в руке. Каштановые волосы, правильные черты лица, прямая спина. Джейн увидел в нём Ягами-старшего раньше, чем Аюми успела радостно вспыхнуть: тот же разлёт бровей, та же манера держать подбородок. Только там, где у отца была усталая честность, у сына было что-то другое. Что-то гладкое. Проходя мимо стеклянной двери, юноша даже не покосился на своё отражение, хотя на его месте покосился бы любой красивый мальчишка. Самоконтроль такого уровня Джейн встречал у профессиональных игроков в покер и у людей, которым есть что скрывать. Иногда это были одни и те же люди.

— Лайт-кун! Ты к папе?

— Добрый день, Аюми-сан. — Юноша поклонился ей с той безупречной, чуть старомодной вежливостью, от которой у пожилых дам теплеет на сердце, а у юных подкашиваются колени. — Рубашки, как обещал. Он здесь?

— Нет, все уехали ещё вчера…

Юноша не договорил вежливое «жаль». Его взгляд скользнул по холлу — по охраннику, по дивану, по Джейну, задержавшись на нём ровно на долю секунды дольше, чем на диване, — и остановился на женщине в чёрном пальто. Остановился и зацепился.

Джейн медленно опустился обратно на диван и развернул газету. Объяснить почему, он бы не смог. Просто за двадцать лет у него выработалось чутьё: если на сцену выходит другой артист, нужно сесть в зал и посмотреть, что он будет делать.

— Простите, — услышал он мягкий голос юноши. — Я случайно услышал. Вы хотите поговорить со следственной группой по делу Киры?

Наоми обернулась — настороженно, но уже с крошечной искрой надежды.

— Меня зовут Ягами Лайт. — Юноша чуть смущённо улыбнулся. — Мой отец руководит этим расследованием. Я иногда помогаю ему — неофициально, конечно. Если у вас есть информация, я могу её передать. Может быть, выйдем? Здесь не самое подходящее место для разговора.

Он назвал своё полное имя легко, без малейшей запинки, как называют его все в этой стране. Джейн подумал, что ещё неделя здесь — и он начнёт вздрагивать каждый раз, когда кто-нибудь представляется.

Юноша даже не шагнул к выходу первым — просто чуть повернулся к дверям, оставляя ей возможность решить самой. Это было очень правильно. Человек, которого торопят, сопротивляется; человек, которому дают выбор, идёт сам. Наоми помедлила — и пошла.

Джейн выждал десять секунд, сложил газету и двинулся следом.

По дороге он позволил себе короткий спор с самим собой. Правильнее всего было бы догнать их прямо сейчас, извиниться и увести её — без объяснений, на одной наглости, которой у него всегда было в избытке. Против этого было два довода. Первый — разумный: у него не было ни одной причины подозревать сына начальника следственной группы, кроме ощущения, что мальчик слишком гладкий, а ощущение — плохой аргумент для женщины, которая и так никому не верит. Второй — честный: ему хотелось посмотреть. Любопытство всегда было его самым слабым местом, и он знал это лучше всех; один очень терпеливый человек когда-то построил на этом знании всю его жизнь. Джейн пообещал себе, что будет смотреть ровно до той секунды, когда смотреть станет опасно, и ни секундой дольше. Он давал себе такие обещания и раньше. Иногда даже сдерживал.

Они шли по широкому тротуару вдоль серых правительственных зданий, мимо голых декабрьских деревьев. Джейн держался в двадцати шагах позади, затерявшись среди клерков, вышедших покурить, а когда эти двое остановились у скамейки в маленьком сквере, устроился на соседней и снова развернул газету. Отсюда он слышал почти всё. А то, чего не слышал, ему было и не нужно: люди лгут на всех языках одинаково, и телом — громче, чем ртом.

Он смотрел, как мальчик работает, и через минуту уже не сомневался, что это именно работа. Мальчик подстраивался под её шаг, пока они шли, и под её позу, когда сели: она скрестила руки — он через несколько секунд положил ладонь на колено, тоже закрываясь, но мягче. Говорил он тихо, ровно настолько, чтобы ей приходилось чуть наклоняться к нему, и ни разу её не перебил. Когда она произнесла имя Рэя, он опустил глаза — на полсекунды, не раньше и не позже, чем следовало. Когда она заговорила об автобусе, не задал ни одного лишнего вопроса, только кивал, медленно и серьёзно, с выражением человека, которому доверили что-то хрупкое. Пару раз, мимоходом и не нажимая, он вставил «мы с отцом» — чтобы она слышала: за вежливым юношей стоит власть. Он слушал так, как слушают очень хорошие священники и очень плохие люди, — всем лицом.

Отец Джейна, который возил сына по ярмаркам задолго до того, как тот научился разговаривать с покойниками, называл это «дать клиенту выбрать тебя самому»: никогда не проси первым, никогда не торопи, пусть человек сам придёт к мысли, что ты — единственный, кому можно доверять. За невыученный урок отец оставлял его без ужина, и маленький Патрик выучил все уроки очень быстро. Мальчик на скамейке, судя по всему, обошёлся без ярмарок и без голодных вечеров. Джейн не знал, что из этого хуже. Он наблюдал за ним с тем холодным профессиональным восхищением, с каким один хирург смотрит на операцию другого. В семнадцать лет он и сам умел ровно то же самое. И это была не похвала.

— Вы кому-нибудь ещё об этом рассказывали? — мягко спросил мальчик, когда она замолчала.

— Нет. Вам первому.

Джейн отметил вопрос. Тот, кто хочет помочь, спрашивает: «Что ещё вы знаете?» Вопрос «Кому вы ещё рассказали?» обычно задают другие люди — те, кому важно знать, сколько ещё ртов придётся закрыть. Впрочем, тут же поправил себя Джейн, его задают и полицейские. И сыновья полицейских, насмотревшиеся детективов. Он отложил вопрос на ту же полочку, куда складывал всё, что пока ничего не значило.

Правую руку мальчик всё время держал в кармане пальто. Сначала Джейн не придал этому значения: декабрь, холодно. Потом заметил, что левая рука у мальчика свободна и спокойна, а правая — нет.

— Как к вам обращаться? — спросил мальчик.

Наоми чуть помедлила.

— Маки. Маки Сёко.

Ложь — хорошая, быстрая, с правильной крошечной паузой. Джейн едва сдержал улыбку. А в кармане пальто правая рука мальчика шевельнулась.

Короткие, частые, едва заметные движения. Ткань над кистью подрагивала, как подрагивает вода над рыбой у самой поверхности. Так двигается рука, которая пишет — вслепую, мелко, на чём-то маленьком. Джейн знал это движение до мурашек. Двадцать с лишним лет назад, в фойе провинциальных театров, он сам выуживал у зрителей перед шоу имена и записывал их на клочке бумаги, не вынимая руки из кармана: мать — Дороти, сын — Томми, утонул в восемьдесят шестом. Через час, под софитами, Дороти и Томми «выходили с ним на связь», и в зале плакали даже те, кто пришёл посмеяться. Это был старый трюк. Его трюк. Только у него тогда была причина — деньги и аплодисменты. Зачем семнадцатилетнему мальчику на скамейке записывать вымышленное имя незнакомки?

Мальчик бросил взгляд на часы — быстрый, небрежный, так, чтобы собеседница не решила, будто её торопят. Джейн поймал себя на том, что считает. Десять. Двадцать. Мальчик что-то сочувственно говорил про Рэя, кивал, слушал. Тридцать.

Сорок.

На сороковой секунде на лице мальчика что-то промелькнуло — так быстро, что, моргни Джейн, он бы пропустил. Не тревога и не страх. Досада. Короткая, острая досада человека, у которого не сошёлся ответ в задаче.

— Простите, Маки-сан. Я понимаю, как это звучит, но… Отец не сможет вас принять, пока я не буду уверен, кто вы. Сейчас такое время. У вас есть с собой какой-нибудь документ? Может быть, вы назовёте мне своё настоящее имя? Обещаю, оно останется между нами.

Вот оно, — подумал Джейн.

Он не знал, что именно видит, — не знал, что мальчик записал и зачем ждал. Но он двадцать лет наблюдал, как люди, которым от тебя что-то нужно, подходят к главному: сначала доверие, потом маленькая просьба, потом настоящая. И Наоми Мисора — уставшая, не спавшая двое суток, державшаяся на одной воле — уже открывала рот, чтобы ответить.

Вмешаться значило связать себя с ней у мальчика на глазах. Лицо Джейна тот уже видел в холле — но там это было лицо случайного иностранца с газетой, а через минуту оно станет лицом человека, который работает на следствие. Если мальчик просто мальчик, это ничего не стоило. Если нет, Джейн сам клал голову на эшафот; оставалось только добыть имя, а имя и так хранилось в папках управления в паре сотен метров отсюда. Он прикинул цену и решил, что его лицо стоит дешевле, чем её имя. Это была самая невыгодная сделка в его жизни — и единственная, о которой он не жалел заранее.

Джейн встал, на ходу вынул из кармана серебристую раскладушку и нажал единственную кнопку. Трубку сняли после первого гудка.

— Она здесь, — вполголоса сказал он по-английски, не дожидаясь вопроса. — С ней сын Ягами. Поговорите с ней. Сейчас.

— Дайте ей телефон, — ответил синтезированный голос.

Джейн подошёл к скамейке неторопливо, с лёгкой рассеянной улыбкой туриста, заблудившегося в правительственном квартале.

— Простите, что вмешиваюсь, — сказал он и протянул Наоми телефон. — Это вас.

Она уставилась на него, потом на телефон, потом снова на него — так опытный агент смотрит на незнакомца, который знает о ней больше, чем следовало бы. Но телефон взяла. Джейн стоял достаточно близко, чтобы услышать, как из динамика донёсся механический голос, плоский, лишённый возраста и пола:

— Вы узнаёте мой голос. Не называйте своего имени. Никому. Человек, который дал вам телефон, работает со мной. Идите с ним.

Лицо Наоми изменилось: она узнала этот голос. Но мальчик, сидевший совсем рядом, тоже его слышал. Этот голос слышала вся страна — в тот вечер, когда в прямом эфире умер Линд Л. Тейлор.

Медленно, очень медленно Наоми повернула голову и посмотрела на юношу рядом с собой. А Джейн смотрел на юношу всё это время.

На долю секунды — меньше, чем нужно, чтобы моргнуть, — лицо Ягами Лайта стало совершенно пустым. Так пустеет лицо шахматиста, у которого из-под пальцев забрали фигуру, уже поднятую над доской. Потом пустоту залила улыбка — тёплая, открытая, совершенно искренняя.

Джейн улыбнулся в ответ. Его улыбка тоже была совершенно искренней. Они оба это умели.

Два фокусника смотрели друг на друга поверх чужой сцены, и каждый ждал, кто первым моргнёт.

Глава 5 Женщина, которая не плакала (2)

Первым моргнул мальчик — и сделал это так изящно, что движение больше походило на поклон.

— Похоже, вы в надёжных руках, — сказал он Наоми с мягким облегчением, будто именно этого и добивался с самого начала. — Я рад. Правда.

Он поднялся со скамейки, подхватил бумажный пакет с рубашками и повернулся к Джейну. Вблизи он оказался ещё моложе, чем издали, и ещё красивее — той правильной, отполированной красотой, какая бывает у отличников на обложках школьных буклетов и у кандидатов в депутаты на предвыборных плакатах.

— Вы ведь сидели в холле, — сказал он. — На диване.

— У вас в управлении лучшие диваны в городе, — охотно согласился Джейн. — Самые жёсткие после тюремных нар. Но в тюрьмах, говорят, сейчас большая текучка.

Мальчик рассмеялся — ровно настолько, насколько полагается смеяться над сомнительной шуткой иностранца: коротко, вежливо и с лёгкой тенью неодобрения, как и пристало сыну полицейского. Безупречно дозированный смех. Джейн мысленно поставил ему пятёрку.

— И вы не скажете, как вас зовут?

Это прозвучало легко, почти шутливо, но глаза у мальчика не шутили. Они прошлись по лицу Джейна и задержались на нём — не дольше секунды, но очень внимательно, как задерживаются на странице, которую собираются запомнить. А потом скользнули вниз, на левую сторону груди. Туда, где под пиджаком лежал внутренний карман. Туда, где люди обычно носят документы.

— Не скажу, — ответил Джейн. — В последнее время называть в этом городе своё имя — дурная примета.

— Вы о Кире?

— Я о приметах.

Мальчик снова улыбнулся и протянул руку. Джейн пожал её — и, будто от избытка американского дружелюбия, накрыл сверху второй ладонью, так что кончики пальцев легли мальчику на запястье. Рука была сухой и тёплой, пожатие — ровно той силы, какой нужно: не вялое и не вызывающее. Пульс под пальцами бился ровно и неторопливо, как у человека, который сидит в кресле с хорошей книгой. Не как у подростка, которого незнакомец только что застал за разговором с чужой женщиной у дверей полицейского управления.

— Хорошая работа, кстати, — сказал Джейн, не выпуская его руку.

— Простите?

— С ней. — Он кивнул на Наоми. — Темп, паузы,. Если тебе когда-нибудь надоест помогать отцу, из тебя выйдет отличный детектив. Или проповедник. Там нужны одни и те же навыки.

Ягами Лайт смотрел на него ещё секунду. Потом мягко, без малейшего рывка, высвободил ладонь.

— Я просто хотел помочь, — сказал он с лёгким смущением, в которое поверила бы любая мать в радиусе километра.

— Конечно, — сказал Джейн.

Мальчик поклонился им обоим и пошёл обратно к управлению, неся пакет с рубашками ровно, как поднос. Он не оглянулся ни разу. Люди, которым любопытно, оглядываются; люди, которым страшно, оглядываются тоже. Не оглядываются те, кто уже решил, что будет делать дальше.

Джейн смотрел ему вслед, пока тёмное пальто не скрылось за стеклянными дверями, и всё это время добросовестно, как его годами безуспешно учила Лисбон, строил версию, в которой мальчик ни в чём не виноват. Версия получалась на удивление складной. Блестящий подросток, сын начальника следственной группы, вырос на отцовских рассказах о работе и наверняка давно мечтает о том же. Отец третьи сутки не появляется дома, по телевизору говорят только о Кире — и тут прямо в холле судьба подбрасывает ему женщину с информацией, которую не хотят слушать взрослые. Конечно, он подошёл. Конечно, был обаятелен: отличники с детства знают, что обаяние открывает двери быстрее, чем пятёрки. Имя записал, чтобы потом проверить по отцовским базам. Настоящее спросил, потому что почувствовал ложь, а чувствовать ложь сыновья полицейских учатся раньше, чем таблице умножения. Ровный пульс? Хорошие мальчики из хороших семей привыкли разговаривать со взрослыми. Взгляд на карман? Сын полицейского знает, где люди держат удостоверения. Всё сходилось. Джейн мог бы предъявить эту версию любому суду, и любой суд принял бы её с облегчением.

Беда была в том, что Джейн сам двадцать лет продавал людям складные версии и знал, как они делаются: берёшь все неудобные детали и аккуратно заметаешь под ковёр. Под этим ковром лежали две. Первая — сам способ записи. Мальчик, которого называют лучшим учеником страны, не нуждается в том, чтобы записывать два слова: он запомнил бы их с первого раза, как запоминают номер телефона. А если уж записывать, то зачем вслепую, в кармане, на чём-то крошечном, не сводя с собеседницы участливого взгляда? Записывают, чтобы не забыть. Прячут, чтобы не увидели. Вторая деталь была ещё хуже — сорок секунд. Проверить имя за сорок секунд, сидя на скамейке в сквере, невозможно; значит, мальчик ничего не проверял. Он ждал. И досада промелькнула у него на лице именно в конце ожидания — так она появляется у человека, который ждал звонка, гудка или закипевшего чайника, а оно так и не случилось. Чего можно ждать ровно сорок секунд после того, как записал на клочке бумаги чужое имя? Ответа у Джейна не было, и это раздражало его сильнее всего остального.

Если мальчик невиновен, подвёл он итог, то Патрик Джейн в первый же рабочий день нахамил сыну начальника полиции и посоветовал ему идти в проповедники. Это было вполне в его стиле — Лисбон подтвердила бы. А если виновен, то Джейн только что подержал за руку человека, на счету которого больше трупов, чем у иной гражданской войны, похвалил его технику и дал ему профессиональный совет. Это, если подумать, тоже было вполне в его стиле.

В такси Наоми молчала первые десять минут, и Джейн её не торопил. Он смотрел, как за мокрым стеклом проплывают серые министерства Касумигасэки, и думал о том, что за двадцать лет сеансов так и не научился одному: заговаривать первым с человеком, который только что потерял всё. Говорить с такими людьми было легко. Найти первые слова — почти невозможно. Поэтому он всегда оставлял эту честь им.

— Кто вы? — спросила она наконец по-английски.

— Консультант. Американец. Меня зовут Патрик Джейн. — Он помолчал. — Только не произносите это вслух. У этого имени в последнее время слабое сердце.

Уголок её рта дрогнул. Это ещё не было улыбкой, но уже не было и тем мёртвым спокойствием, с которым она вошла в холл.

— Значит, он правда убивает по имени.

— По имени и лицу. Вы догадались сами — поэтому и назвались чужим.

— Двенадцать человек, о которых никто не знал, — сказала она, глядя прямо перед собой. — Их лица Кира мог увидеть где угодно: в метро, на улице, в кафе. Значит, ему было нужно что-то ещё, чего у него не было, пока они просто ходили по городу. Я перебрала всё, что приходило в голову, и осталось только одно. — Она перевела дыхание. — А потом я вспомнила про автобус. Угонщик вёл себя не как беглец. А то, что он видел перед смертью… Кира умеет управлять людьми, прежде чем убить их. Я думаю, он устроил захват, чтобы Рэю пришлось показать удостоверение. И я думаю, Кира сам был в автобусе.

— Вы пришли к этому одна? — спросил Джейн.

— Я не спала двое суток. — Она отвернулась к окну. — У горя очень много свободного времени, мистер Джейн.

— Я знаю.

Она посмотрела на него — долго, внимательно, взглядом следователя, который привык слышать в двух словах больше, чем в признании на десяти страницах.

— Знаете, — повторила она. И после паузы, так тихо, что её почти заглушил дождь: — Это проходит?

Можно было соврать. Любому другому он соврал бы — мягко, красиво, так, чтобы стало легче хотя бы до вечера. Но она была следователем и через неделю раскусила бы утешительную ложь, а потом перестала бы верить и всему остальному.

— Нет, — сказал Джейн. — Не проходит. Но со временем учишься с этим работать. Это я вам обещаю.

Наоми кивнула — один раз, коротко, словно поставила подпись под документом. Потом снова заговорила, уже деловым голосом, и Джейн понял, что работа для неё сейчас — единственное, что держит мост на последней опоре.

— Рэй рассказывал мне про тот день. Вечером, за ужином. Он злился на себя: пришлось достать удостоверение прямо в автобусе и показать его пассажиру, который сидел сзади. Он сказал: «Пацан перепугался до смерти, я не мог иначе». — Голос у неё на мгновение сел. — Он всегда жалел испуганных детей. Это была его слабость.

Джейн не ответил. Пацан. Сзади.

Он не хотел складывать это в одну картину — слишком уж красиво она складывалась, а красивым версиям Джейн не доверял по той же причине, по какой повар не доверяет бесплатным обедам. Но картина складывалась сама, без его разрешения. По словам Мацуды, агенты ФБР следили за семьями тех, кто имел доступ к делу, — значит, Пенбер следил за кем-то из семей полицейских. В автобусе, где Кира, по всей видимости, выманил у Пенбера удостоверение, за спиной агента сидел перепуганный мальчишка, которому Рэй, добрая душа, показал значок, чтобы тот успокоился. А сегодня, в первый же день, когда невеста Пенбера пришла в полицию с рассказом об этом самом автобусе, рядом с ней раньше всех оказался школьник из полицейской семьи — сын человека, который руководит расследованием, — и через десять минут разговора уже просил у неё настоящее имя. Каждое звено по отдельности ничего не значило. Мальчишек в Токио миллионы, автобусы ходят каждый день, сыновья навещают отцов на работе. Но Джейн слишком долго работал с полицией, чтобы не знать: дело раскрывают не звенья, а цепь. Говорить об этом Наоми он не стал. Не сейчас и не в такси, откуда от собственных мыслей можно выйти разве что под колёса.

Эл встретил их в том же номере, в том же кресле и в той же позе — коленями к груди. Но, увидев Наоми в дверях, он сделал то, чего Джейн от него никак не ожидал: встал. Встал по-своему, неловко, ссутулившись и сунув руки в карманы джинсов, но так, как встают навстречу человеку, которого рады видеть живым.

— Мисора-сан, — сказал он не через синтезатор, а своим голосом: тихим, ровным и неожиданно молодым. — Я рад, что вы живы.

Наоми замерла на пороге. Джейн видел, как она переводит взгляд с босых ног на взлохмаченную голову, потом на тёмные круги под глазами — и как складывает этот голос с механическим, который знала только по динамику компьютера.

— Вы… Эл?

— Да.

— Я представляла вас иначе.

— Все представляют меня иначе, — согласился Эл. Подумал и добавил: — Хотите торт?

Наоми посмотрела на него, потом на столик, заваленный пирожными, потом на Джейна. Джейн развёл руками: мол, я здесь тоже недавно, ко всему привыкаешь. И тогда Наоми Мисора — впервые за весь день — едва заметно улыбнулась и сказала, что хочет.

Джейн наблюдал за ними с тихим удовольствием театрала. Наоми явно не один год представляла себе человека за буквой L — пожилого, сухого, в очках и твидовом пиджаке, — и теперь, глядя на босого юношу, предлагающего ей торт, лихорадочно перестраивала картинку, стараясь этого не показать. Эл, со своей стороны, понятия не имел, что положено делать руками людям, которые рады видеть друг друга, и поэтому предложил торт. Это был, если вдуматься, самый человечный поступок, который Джейн за ним пока заметил.

Новый союзник: Наоми Мисора.Ватари увёл её в соседнюю комнату — умыться, согреться и выпить чаю, который в этом номере умел заваривать только он. Едва за ними закрылась дверь, Джейн опустился на диван напротив кресла.

— Вчера вы назвали её имя вслух. При пятерых полицейских, у каждого из которых есть дом, семья и привычка записывать важное.

— Я знаю. Это была ошибка. — Эл не стал ни притворяться, ни оправдываться, и Джейн отметил это в его пользу. — Мисора-сан получит новое имя и документы и останется здесь, под защитой Ватари. Её настоящее имя больше не прозвучит ни в одном разговоре, ни в одном отчёте и ни в одной базе, к которой есть доступ у полиции. Запись из холла управления я уже видел. Расскажите то, чего на ней нет.

Джейн рассказал. Про правую руку в кармане и мелкое, частое движение ткани. Про вымышленное имя и взгляд на часы. Про сорок секунд, про досаду, промелькнувшую на лице мальчика ровно в конце этого срока, и про то, с какой мягкой настойчивостью тот сразу после этого начал просить настоящее имя. Эл слушал, не перебивая, прижав большой палец к губам, и единственным признаком того, что он вообще слышит, было то, что за всё это время он ни разу не потянулся к пирожным.

— Вы уверены, что он писал, — спросил он наконец, — а не набирал сообщение? Японские школьники умеют печатать, не вынимая телефона из кармана.

— Набирают большим пальцем, короткими тычками. А там двигалась вся кисть, плавно, слева направо. Так пишут ручкой, — сказал Джейн. — Я сам двадцать лет записывал так в кармане имена зрителей, которые проговаривались в фойе перед шоу. Через час «духи» сообщали мне эти имена со сцены, и зал рыдал.

— Что именно он записал?

— Не знаю. Что-то короткое, слово или два. — Джейн пожал плечами. — Будь это я, я записал бы имя.

— Сорок секунд, — негромко повторил Эл, словно пробуя число на вкус. Потом, не повышая голоса, произнёс в сторону соседней комнаты: — Ватари, проверьте, не умирал ли сегодня в Японии кто-нибудь по имени Маки Сёко. С трёх до четырёх часов дня.

Из-за двери донеслось короткое «слушаюсь». Джейн уставился на Эла.

— Вы серьёзно?

— Вполне. — Эл впервые за весь разговор потянулся к тарелке, взял клубнику и задумчиво повертел её в пальцах. — Кире нужны имя и лицо. Мальчик получил имя, видел лицо, что-то записал, подождал и остался недоволен. Самое простое объяснение его недовольства: он ждал, что что-то произойдёт, а оно не произошло. Я не утверждаю, что Кира убивает, записывая имена. Я проверяю, не противоречит ли это фактам.

— Это противоречит здравому смыслу.

— Здравый смысл пока не раскрыл ни одного из этих убийств, — сказал Эл и съел клубнику.

Ватари появился через несколько минут — бесшумно, как делал всё.

— Ни одной смерти с таким именем. Ни сегодня, ни за последний месяц.

— Это ничего не доказывает, — сказал Эл, ничуть не разочарованный. — Имя вымышленное, и лица под ним нет. Если для убийства нужно и то и другое, ничего и не должно было произойти. — Он помолчал. — Но я это запомню.

Дверь соседней комнаты приоткрылась. Наоми стояла на пороге с чашкой в руках — умытая, причёсанная и всё такая же бледная. По её лицу было видно, что последние фразы она слышала, а всё остальное уже поняла сама.

— Этот мальчик, — сказала она. — Он был в автобусе?

Эл посмотрел ей прямо в глаза.

— Ягами Лайт и его девушка были среди пассажиров. Рэй Пенбер вёл наблюдение за семьёй Ягами. В тот день — за ним.

Наоми Мисора не уронила чашку. Не побледнела сильнее — сильнее было уже некуда — и не заплакала. Джейн видел, как она этого не сделала: как дрогнул подбородок, как напряглась шея, как она медленно-медленно выдохнула через нос, будто задувала свечу. Час назад она сидела на скамейке рядом с тем самым пассажиром, которому Рэй показал удостоверение, и едва не назвала ему своё имя. Это было страшнее любых слёз.

— Вероятность того, что Ягами Лайт — Кира, — произнёс Эл в тишине, — я оцениваю в пять процентов.

— Пять? — Голос у неё был очень ровным. Слишком ровным.

— Пенбер наблюдал за десятками людей. В автобусе было больше двадцати пассажиров. Сын начальника следственной группы подошёл к женщине, которая искала следственную группу, — для сына это естественно. А то, что мистер Джейн видел в кармане, может оказаться чем угодно, от списка покупок до любовной записки. — Эл помолчал. — Для человека, против которого у меня нет ни одной улики, пять процентов — это очень много.

— Это у вас что, любимое число? — поинтересовался Джейн.

— Это число, с которого я начинаю действовать.

Наоми поставила чашку на столик — аккуратно, без единого звука.

— Тогда действуйте. И я хочу в этом участвовать.

— Я на это рассчитывал, — ответил Эл.

— А Ягами-сан? — спросил Джейн. — Вы ему скажете?

Эл ответил не сразу.

— Нет. Пока нет. Отец будет защищать сына, даже сам того не желая: изменится тон за ужином, невзначай прозвучит лишний вопрос. Если мальчик невиновен, мы оскорбим честного человека. Если виновен — предупредим Киру.

— А если Ягами узнает, что вы подозревали его сына у него за спиной, вы потеряете лучшего человека в группе. Отцы прощают многое. Но не это.

— Тогда я скажу ему, когда это будет нужно для дела.

— То есть либо никогда, либо слишком поздно, — сказал Джейн. — Знакомая арифметика. Я сам когда-то так считал.

Эл посмотрел на него внимательно, но промолчал. Джейн и не ждал ответа. Он думал о Ягами Соитиро, который сейчас где-то в этом городе сидел над сводками, растирал левое плечо и не подозревал, что его семью только что взвесили на чужих весах. До Нового года оставалось три дня. Этот праздник Ягами запомнят надолго, подумал Джейн — и сам удивился, насколько невесело ему от собственной шутки.

Уже у дверей, когда Ватари подавал ему пальто, Джейн обернулся.

— Он видел моё лицо, а его отец знает моё имя. Если ваши пять процентов окажутся правдой, у мальчика теперь есть всё необходимое. — Он застегнул пуговицу. — С другой стороны, теперь он будет охотиться за мной, а не за ней. Я считаю это хорошей новостью.

— Если вы умрёте, — задумчиво сказал Эл, — это сильно сузит круг подозреваемых. Время смерти, обстоятельства, люди, знавшие ваше имя и лицо. В каком-то смысле ваша смерть стала бы самой ценной уликой в этом деле.

— Как трогательно. Приятно знать, что и в гробу я буду приносить пользу.

— Живым вы приносите её больше, — сказал Эл. — Поэтому не умирайте, пожалуйста. Это было бы крайне неудобно для расследования.

Уровень доверия L: 9%.Ватари проводил его до лифта.

— Если позволите совет, сэр, — негромко сказал старик, нажимая кнопку вызова. — Не ешьте сегодня ничего, что готовили не вы. И не переходите дорогу на красный.

— Думаете, Кира умеет толкать людей под машины?

— Угонщик автобуса, насколько мне известно, вышел на дорогу сам, — с безупречной вежливостью ответил Ватари.

Двери лифта закрылись. Девять процентов, вспомнил Джейн цифру в углу зрения. Растёт. Видимо, ничто так не сближает людей, как спокойное обсуждение твоих похорон.

Дома он не стал включать свет. Заварил чай в синей чашке, сел у тёмного окна, за которым по эстакаде ползли последние электрички, и сделал то, что всегда делал, когда дело упиралось в стену: перестал думать о подозреваемом и начал думать о способе. Кто — вопрос для полиции. Как — вопрос для фокусника. Фокус, которым Кира удивил весь мир, состоял из нескольких известных частей, и Джейн по очереди прикладывал к ним все человеческие объяснения, какие знал. Яд отпадал первым: преступники умирали в одиночных камерах на разных концах страны в заранее назначенные минуты, а вскрытия не находили ничего, кроме остановившегося сердца. Джейн с удовольствием познакомился бы с химиком, способным изготовить такое средство, — а потом, вероятно, с ещё большим удовольствием посадил бы его. Гипноз и внушение были его любимой версией, главным образом потому, что тогда виноватыми оказались бы люди его собственной профессии, — но они разбивались о простую арифметику: внушению нужен контакт, а у Киры были сотни жертв, ни одну из которых он, скорее всего, никогда не видел вживую. Сеть сообщников объясняла многое и даже нравилась ему своей приземлённостью. Но двенадцать агентов ФБР умерли за несколько минут в разных районах Токио, а такая сеть оставила бы за собой следы, свидетелей и как минимум одного болтливого идиота. Любая сеть держится только до первого болтливого идиота.

Каждая человеческая версия объясняла одну часть фокуса и ломалась на другой, как ключ, который входит в замочную скважину, но не поворачивается. А то немногое, что было известно точно, складывалось в список, от которого становилось не по себе. Кире нужны имя и лицо. Кира может назначить время смерти. Кира может заставить человека перед смертью что-то сделать — написать записку, захватить автобус, выбежать под колёса. И Кира умеет убивать не только сердечным приступом. Поверх всего этого, назойливо, как муха над чашкой, кружилась одна деталь из сегодняшнего дня: мальчик записывает имя, смотрит на часы, ждёт сорок секунд — и злится, когда ничего не происходит. Объяснение напрашивалось само. Эл не постеснялся произнести его вслух и даже отправил Ватари его проверять, но Эл был человеком цифр: он выдал бы процент хоть Деду Морозу, лишь бы тот не противоречил фактам. Джейн был человеком другой школы. Он двадцать лет смотрел, как умные люди верят в то, во что им хочется верить, — в духов, в судьбу, в послания с того света, переданные через симпатичного блондина в хорошем костюме. Объяснение, которое требует чуда, — это не объяснение. Это капитуляция. Если бы людей убивало записанное имя, телефонные справочники пришлось бы продавать по рецепту.

Нет. Где-то в этой истории был механизм — провод, зеркало, ассистент в зале, — и рано или поздно Джейн его найдёт. Как находил всегда.

Чернила не убивают людей.

В этом Патрик Джейн был абсолютно уверен.