Патрик Джейн и Класс превосходства. Сезон 1

Патрик Джейн и Класс превосходства. Эпизод 1. «Добро пожаловать в теплицу» — Часть 1

Токийское солнце, пробившееся сквозь тонированные стёкла автобуса, легло на лицо Патрика Джейна ровным, почти ласковым светом, и он позволил себе на мгновение прикрыть глаза — не потому что устал, а потому что так лучше слушалось.

А слушать было что.

За его спиной шушукались двое подростков — мальчик с крашеными в неестественный русый цвет волосами что-то громко доказывал приятелю про «лучшую школу страны», а тот односложно поддакивал, украдкой поглядывая в окно с плохо скрываемым восторгом. Через ряд — девушка нервно поправляла форму, хотя та и без того сидела идеально; жест, повторившийся три раза за минуту, интересовал Джейна куда больше, чем открыточные виды за окном.

Автобус подъезжал к Advanced Nurturing High School — школе, о которой в буклете, лежавшем у него на коленях, было написано ровно столько, сколько нужно, чтобы заинтересовать, и ровно столько, чтобы ничего толком не объяснить. «Полное государственное финансирование». «Абсолютная свобода в кампусе». «Уникальная система развития личности». Джейн улыбнулся этой формулировке. Он слишком много лет проработал с людьми, которые тщательно выбирают слова, чтобы не заметить, когда кто-то делает то же самое в рекламной брошюре.

Он не был учеником. Ему было далеко за сорок, и даже самое смелое воображение не превратило бы его в старшеклассника. Директор — вернее, тот вежливый и совершенно непрозрачный человек, который представился по телефону «представителем попечительского совета», — предложил ему должность, для которой не существовало внятного названия. «Внешний консультант по адаптации», гласил бейдж, лежавший теперь в кармане его пиджака. На практике это означало: понаблюдай за одним классом в течение года, делай заметки, ни во что не вмешивайся, отчитывайся раз в четверть. За очень щедрый гонорар и предельно расплывчатую формулировку задачи.

Джейн привык к расплывчатым формулировкам. Обычно за ними прятались люди, которые сами не до конца понимали, что хотят получить — либо прекрасно понимали, но не хотели произносить это вслух.

Ему было любопытно, какой из этих двух случаев перед ним.

Кампус оказался красивее, чем он ожидал: аккуратные дорожки, идеально подстриженные газоны, общежития, похожие скорее на бутик-отель, чем на школьное здание. Джейн отметил про себя эту избыточность — школа, которая тратит столько денег на то, чтобы выглядеть беззаботно, обычно не является беззаботной.

Красота бывает функцией. Иногда она — усыпляющее средство.

— Мистер Джейн?

Женщина, встретившая его у главного корпуса, представилась заместителем директора — сухая, подтянутая, с идеально прямой спиной и голосом, в котором вежливость была отточена до состояния брони. Чабашира Саэ. Джейн запомнил не только имя — он запомнил, как коротко она моргнула перед тем, как произнести следующую фразу.

— Вы будете прикреплены к классу Д, — сказала она. — Первый год, группа господина... — короткая, едва заметная пауза, — Хосино отменена, теперь у вас группа под руководством меня лично.

Пауза была любопытной. Она едва не назвала другое имя.

— Класс Д, — повторил Джейн задумчиво, пробуя слово на вкус, как пробуют незнакомое вино. — Это ведь не первая буква алфавита, верно?

Чабашира посмотрела на него ровно столько, сколько нужно, чтобы решить, стоит ли отвечать честно.

— Не первая, — согласилась она. — Вы всё увидите сами.

«Вы всё увидите сами» — ещё одна фраза, за которой обычно прячется что-то, что не хотят объяснять словами. Джейн коллекционировал такие фразы всю жизнь.

Класс Д встретил его гулом голосов, который стих не полностью, а лишь чуть сбавил тон — так затихает не уважительное внимание, а любопытство пополам с равнодушием. Джейн остановился у доски, чувствуя на себе десятки взглядов, и вместо того чтобы говорить, просто улыбнулся и слегка помахал рукой, будто встретил старых знакомых на вечеринке, куда пришёл слишком рано.

— Здравствуйте, — сказал он наконец, без всякого предисловия. — Меня зовут Патрик Джейн. Я не учитель. Я, если честно, сам не до конца понимаю, кто я в этой истории — но, полагаю, мы выясним это вместе.

Пара смешков. Где-то на задних рядах — фырканье, демонстративное и слегка агрессивное. Джейн отметил источник: крепкий парень со спортивной стрижкой, сидевший вразвалку, явно привыкший, что его реакция что-то значит для окружающих. Судо, если верить списку в его блокноте.

— Он что, псих-консультант? — громко спросил кто-то. — Нас будут лечить?

— Скорее — изучать, — легко отозвался Джейн. — Хотя, признаться, я бы предпочёл слово «наблюдать». «Изучать» звучит так, будто у меня в кармане пробирки.

Смех стал чуть искреннее. Джейн скользнул взглядом по классу — не задерживаясь ни на ком дольше секунды, но успевая заметить достаточно: девушка в первом ряду, идеально прямая спина, руки сложены на парте с точностью до миллиметра — сидит так, будто оценивает всех вокруг и уже вынесла вердикт. Рядом — юноша со спокойным, почти отсутствующим выражением лица, ничем не примечательный на первый взгляд, если бы не одна деталь: он единственный в классе не смотрел на нового человека с любопытством или раздражением. Он смотрел на него с чем-то вроде вежливого, ровного интереса — будто оценивал не человека, а переменную в уравнении.

Джейн улыбнулся про себя. Люди обычно смотрят на новое лицо либо с интересом, либо с безразличием напоказ. Безразличие напоказ — это тоже интерес, просто спрятанный.

А вот безразличие настоящее — то, что он увидел у этого юноши, — было куда более редкой вещью.

Интересно, — подумал Джейн. — Очень интересно.

Чабашира тем временем заняла место у доски, и класс мгновенно притих — привычно, без нажима, будто дисциплина здесь держалась не на страхе, а на негласном понимании правил игры. Джейн отступил к окну, прислонившись плечом к стене, — позиция наблюдателя, а не участника.

— Сегодня, — начала Чабашира, не тратя времени на приветствия, — я расскажу о системе оценки, которая будет определять вашу жизнь здесь в течение следующих трёх лет.

Джейн отметил слово «жизнь». Не «учёбу». Не «успеваемость». Жизнь.

— Каждый месяц ваш класс получает баллы. Сто баллов равны ста тысячам пунктов на персональную карту, которую вы можете тратить в кампусе — на еду, одежду, развлечения. Всё, что вы видите вокруг — красивые магазины, кафе, техника, — доступно вам ровно в той мере, в какой ваш класс зарабатывает баллы.

Она сделала паузу — театральную, отточенную, явно рассчитанную на эффект.

— Класс Д в этом месяце получил ноль баллов.

Тишина, повисшая после этих слов, была красноречивее любого крика. Джейн наблюдал за реакциями, как дирижёр наблюдает за оркестром: парень со спортивной стрижкой вскочил, требуя объяснений, тонким от возмущения голосом; девушка с идеальной осанкой в первом ряду поджала губы, но не произнесла ни слова, будто была слишком выше происходящего, чтобы паниковать вместе со всеми; полноватый юноша рядом с ней часто заморгал, растерянно оглядываясь на соседей в поисках подтверждения, что это какая-то ошибка.

А юноша с ровным взглядом — тот самый, что не удивился новому консультанту, — остался почти неподвижен. Ни возмущения, ни удивления. Лишь короткое, едва уловимое движение бровей — не от новости о нуле баллов, а, как показалось Джейну, от чего-то другого. От того, как отреагировали остальные.

Он не удивлён результатом, — подумал Джейн. — Он изучает класс. Так же, как я.

Это было забавно. И немного тревожно. Джейн давно не встречал семнадцатилетних мальчишек, которые вели бы себя, как профессиональные наблюдатели за поведением толпы.

— Почему?! — рявкнул Судо, стукнув кулаком по парте. — Мы же нормально сдавали тесты!

— Баллы, — спокойно ответила Чабашира, — начисляются не за оценки. Они начисляются за общую оценку класса преподавательским составом: дисциплина, манеры, отношение к учёбе. Класс А получил максимум. Класс Д — ничего. Если хотите знать причину — посмотрите вокруг. Посмотрите на себя.

Она обвела взглядом аудиторию — медленно, с расстановкой, — и Джейн отметил, что этот взгляд не был взглядом учителя, оценивающего учеников. Это был взгляд человека, который знает больше, чем говорит, и наслаждается этим знанием чуть сильнее, чем следовало бы профессионалу.

Ещё одна коллекционная фраза, — подумал он. — «Класс Д — отбросы школы». Только тебе не хватило смелости сказать это прямо, и ты решила заставить их додумать самим.

Это тоже было по-своему интересно. Жестокость, замаскированная под педагогику, — старый трюк, и Джейн видел его десятки раз в самых разных костюмах: в полицейских участках, в залах суда, в кабинетах, где чиновники решали чужие судьбы бесстрастным тоном.

Но здесь было что-то ещё. Что-то в самой архитектуре этой жестокости — слишком продуманное, слишком системное, чтобы быть просто личной чертой одного строгого учителя.

Кто-то спроектировал эту школу так, чтобы жестокость выглядела как естественный порядок вещей, — подумал Джейн, глядя в окно на безупречно подстриженный газон. — Хотел бы я знать, зачем.

После урока класс медленно растекался по коридору, гудя возмущением и разочарованием — кто-то громко предлагал жаловаться, кто-то мрачно молчал, кто-то делал вид, что ему всё равно, хотя уши выдавали его с головой, покраснев неровными пятнами. Джейн неспешно шёл следом, ни к кому не приближаясь, — просто присутствовал, как случайный турист среди местных, вежливо кивая тем, кто оборачивался на него с любопытством.

Возле окна в конце коридора он увидел ту самую девушку с идеальной осанкой — она стояла одна, глядя во двор, и что-то в её позе выдавало напряжение, которое она изо всех сил пыталась не показывать. Большой палец правой руки медленно, почти незаметно, скользил по краю телефона — туда-обратно, туда-обратно, — движение настолько мелкое, что девяносто девять человек из ста не заметили бы его вовсе.

Джейн заметил.

Люди редко замечают собственные руки, когда контролируют лицо.

Он мог бы подойти. Мог бы сказать что-нибудь ободряющее, или, наоборот, поддразнить — посмотреть, как она отреагирует на прямое замечание. Вместо этого он прошёл мимо, не глядя в её сторону, — рано. Пока рано. Люди раскрываются куда охотнее, если не чувствуют, что за ними наблюдают.

Он найдёт повод познакомиться позже. Сегодня достаточно было просто смотреть.

Юношу с ровным взглядом звали, как выяснилось из списка, Киётака Аянокоджи. Обычное имя для обычного, судя по всему, ученика — тихого, ничем не выделяющегося, сидящего в классе так, будто его вовсе не существует. Джейн нашёл его в столовой — тот сидел один, ел спокойно, методично, без единого лишнего движения, будто эта задача была для него не менее важной, чем любая другая.

— Не против компании? — спросил Джейн, усаживаясь напротив без особого ожидания положительного ответа — сам вопрос был скорее инструментом, чем просьбой.

Аянокоджи посмотрел на него — спокойно, без удивления, без раздражения, без единого намёка на то, что появление незнакомого взрослого за его столом хоть что-то для него значит.

— Не против, — ответил он ровным голосом.

Джейн улыбнулся про себя. Большинство подростков в этой ситуации либо смутились бы, либо начали нервно тараторить, либо, наоборот, демонстративно отгородились бы неприязнью. Аянокоджи не сделал ничего из этого. Он просто продолжил есть, будто перед ним сидел не любопытствующий взрослый, а предмет мебели.

— Тебя, кажется, совсем не расстроил тот ноль баллов, — заметил Джейн, откидываясь на спинку стула с видом человека, обсуждающего погоду.

— А должен был? — спросил Аянокоджи, не поднимая глаз.

— Большинство людей расстраиваются, когда узнают, что их назвали худшими в школе.

— Меня назвали худшим ещё до того, как я сюда попал, — сказал Аянокоджи ровно, и в этой фразе не было ни капли самоуничижения — лишь констатация факта, как будто он сообщал время по часам. — Класс Д набирается из тех, кто провалил вступительные экзамены. Так что новость меня не удивила.

Правда, — подумал Джейн, — но не вся правда. Ты говоришь это так гладко, будто отрепетировал ответ заранее. А может, просто слишком часто его произносил — самому себе.

— А тебя не задевает, — продолжил Джейн вслух, — что тебя определили сюда как... как это правильно назвать... второсортного?

Аянокоджи наконец поднял взгляд — впервые за разговор, — и Джейн увидел в его глазах не обиду, не гнев, а что-то куда более редкое: холодное, спокойное любопытство, обращённое, впрочем, не на вопрос, а на самого спрашивающего.

— Вы задаёте странные вопросы для консультанта по адаптации, — заметил он.

— Я странный консультант, — легко признал Джейн. — Но вопрос остался без ответа.

— Ярлыки ничего не меняют, — сказал Аянокоджи после короткой паузы, тон которой был всё так же ровен, но в самой этой паузе Джейн уловил что-то — крошечную заминку перед словом «ничего», едва различимую даже для его тренированного слуха. — То, что меня назвали второсортным, не делает меня им. И не делает первосортным, если бы назвали иначе.

А вот это, — подумал Джейн с искренним удовольствием, — было интересно. Не потому что фраза красивая. Потому что ты в неё веришь. Или очень хочешь верить.

— Философски, — сказал он вслух, улыбаясь. — Мне нравится. Большинство людей в твоём возрасте либо тонут в чужих ярлыках, либо кричат о них на каждом углу. Ты, похоже, нашёл третий вариант.

— А вы, — сказал Аянокоджи, вставая с подноса в руках, — похоже, наблюдаете за людьми немного иначе, чем обычные взрослые.

Это не было вопросом. Это было наблюдение — произнесённое тем же ровным, безучастным тоном, каким он говорил обо всём остальном, но Джейн уловил в нём нечто вроде проверки, брошенной в воду камешка, чтобы посмотреть, какие круги пойдут.

— Наблюдательный ты парень, — сказал Джейн беззаботно, хотя внутри уже отметил этот момент отдельной, аккуратной галочкой.

Аянокоджи слегка склонил голову — не поклон, скорее лёгкий кивок, — и ушёл, не прощаясь, оставив Джейна одного за столом с остывающим кофе и ощущением, что он только что сделал первый ход в игре, правил которой пока не знает ни один из игроков.

Что ж, — подумал он, глядя вслед удаляющейся фигуре. — Начало положено.

(Конец первой части. Продолжение — знакомство с Хорикитой , Кушидой и первые намёки на «странности системы» — в следующей части.)

Эпизод 2. «Тест, который проверяет не только знания»

Прошла неделя — достаточно, чтобы кампус перестал казаться Джейну декорацией, и достаточно мало, чтобы он всё ещё замечал в нём то, что местные давно перестали видеть.

Он обзавёлся привычкой пить кофе на скамейке возле корпуса классов Д, откуда открывался вид на дорожку, по которой утром проходил практически весь первый курс. Наблюдательный пункт был выбран не случайно: люди редко следят за собой в первые тридцать секунд после того, как выходят из общежития. Морщинка недосыпа, раздражённый жест в сторону соседа по комнате, слишком бодрая улыбка, натянутая уже в дверях, — целая коллекция маленьких правд, которые исчезали, стоило человеку войти в класс и надеть привычную маску.

В то утро маска у половины класса Д была одна и та же: тревога, тщательно прикрытая безразличием.

— Ты слышал? — донеслось до Джейна, когда он входил следом за двумя девушками. — Говорят, будет тест. Настоящий, не как обычные проверочные.

— И что с того? У нас тестов и так по три в неделю.

— А то, что за этот, если завалишь — отчислят.

Джейн отпил кофе, ничем не выдав, что услышал. Слово «отчислят» произнесли этим утром явно не первый раз — оно уже прошлось по коридорам, как простуда в межсезонье, обрастая слухами и подробностями, каждая из которых была чуть страшнее предыдущей.

Интересно, — подумал он. — Не сам тест их пугает. Их пугает неизвестность вокруг него. Отличный способ управлять толпой — не говори всей правды, дай слухам сделать работу за тебя.

Чабашира подтвердила слухи в первые же минуты урока — сухо, без прелюдий, будто зачитывала прогноз погоды.

— В конце месяца состоится специальный тест по основным предметам, — сказала она, не отрывая взгляда от планшета в руках. — Результат каждого ученика будет учитываться индивидуально. Правило простое: любой, кто наберёт балл ниже установленного минимума, — она сделала паузу, ровно такую же выверенную, как и неделю назад, — будет отчислен из школы. Без права пересдачи.

Класс замер. Не так, как замирает аудитория от скучной новости, — так замирает комната, где температура вдруг падает на десять градусов.

— Погодите, — раздался голос с задних рядов — Судо, разумеется, уже вскочивший с места. — Отчислен?! За один тест?!

— За один тест, — подтвердила Чабашира, будто речь шла о чём-то совершенно обыденном. — Школа очень серьёзно относится к базовому уровню знаний. Считайте это стимулом.

Стимулом, — повторил про себя Джейн, наблюдая, как краска отливает от лица полноватого юноши в третьем ряду — кажется, Ямаучи, — а рядом с ним девушка нервно комкает край юбки. — Занятный эвфемизм для страха.

Он окинул взглядом аудиторию в поисках знакомой пары глаз и нашёл её быстро: Аянокоджи сидел так же ровно, как и всегда, разве что слегка склонив голову набок — жест, который у другого человека можно было бы принять за задумчивость, а у него, подозревал Джейн, был скорее расчётом.

Ты не боишься теста, — подумал Джейн. — Ты уже считаешь варианты.

А чуть впереди, у окна, девушка с идеальной осанкой — Хорикита, вспомнил он имя — оставалась абсолютно неподвижной, но её взгляд, обращённый на класс, а не на доску, выдавал её с головой. Она не боялась за себя. Она оценивала окружающих — и, судя по тому, как сжались её губы, оценка была неутешительной.

На перемене коридор гудел так, как не гудел даже в день объявления про нулевые баллы. Джейн неспешно прогуливался вдоль окон, ловя обрывки разговоров, точно рыбак, закидывающий сеть в мутную воду и вытягивающий то, что попадётся.

— Да брось, ты же почти всегда сдаёшь тесты на «удовлетворительно»…

— «Почти» — не то слово, которое я хочу слышать перед отчислением!

— Может, есть способ подготовиться заранее? Позанимаемся вместе?

Именно это последнее предложение и привлекло его внимание — не сами слова, а голос, которым они были произнесены: тёплый, ровный, без единой трещинки напряжения, звучавший так, будто его обладательница только что не услышала слово «отчислен» вместе со всеми остальными.

Джейн обернулся. Девушка с короткой стрижкой и щедрой, совершенно естественной на вид улыбкой стояла в центре небольшой группы одноклассников, уже деловито раздавая советы — кому подтянуть математику, кому — литературу, кому просто ободряюще сжимая плечо. Кушида Кикё, вспомнил он имя из списка. Все вокруг неё явно расслаблялись, будто её присутствие снимало часть тревоги одним фактом своего существования.

Джейн наблюдал за ней чуть дольше, чем требовалось для простого любопытства.

Люди, которые нравятся абсолютно всем без исключения, — редкость. Не потому что доброта редка, а потому что искренность обычно избирательна: настоящая теплота всегда чуть теплее к одним и чуть прохладнее к другим, хотя бы на долю градуса. У Кушиды этой разницы не было вовсе — она улыбалась Судо с той же ясностью, что и Хорикита, хотя Хорикита демонстративно держала дистанцию от всего класса.

Либо она святая, — подумал Джейн, потягивая кофе, — либо очень, очень хорошо выучила урок о том, как выглядит идеальная доброта.

Он не спешил с выводами. Одно наблюдение — не доказательство, лишь вопрос, отложенный в сторону до появления новых данных. Но вопрос был из тех, что он любил больше всего: не «что здесь не так», а «что здесь слишком правильно».

К обеду коридоры сменили тревогу на деятельную панику — кто-то уже вооружился учебниками, кто-то спорил о расписании занятий, кто-то, напротив, демонстративно заявлял, что ему всё равно, хотя дрожащие руки говорили об обратном. Джейн нашёл Хорикиту в библиотеке — она сидела в одиночестве, обложенная стопкой учебников, но не читала, а смотрела в одну точку, будто решая задачу, у которой не было очевидного решения.

— Не помешаю? — спросил он, усаживаясь напротив без приглашения — второй раз за неделю он использовал этот трюк, и второй раз он сработал: человек, застигнутый врасплох собственными мыслями, редко находит силы на вежливый отказ.

— Вы всегда садитесь без спроса? — сухо спросила Хорикита, не поднимая взгляда.

— Только когда жду интересного ответа, — беззаботно отозвался Джейн. — Вы весь этот тест обдумываете так, будто он касается лично вас. А ведь, если верить слухам о вашем среднем балле, вам бояться нечего.

Взгляд, которым она его одарила, был острым, как бритва.

— Мне действительно нечего бояться за себя, — сказала она холодно. — Меня беспокоит то, что произойдёт с остальными.

— Как трогательно, — заметил Джейн с лёгкой, намеренно провокационной улыбкой. — Вы заботитесь об одноклассниках?

— Я забочусь, — отрезала Хорикита, — о том, чтобы этот класс перестал быть посмешищем школы. Если половина отсева придётся на класс Д, это только укрепит представление о нас как об отбросах. А я не намерена всю жизнь носить это клеймо.

Вот оно, — подумал Джейн с интересом. — Не альтруизм. Гордость. Гордость — куда более надёжный двигатель, чем доброта. Доброта устаёт. Гордость — никогда.

— Значит, вы собираетесь кого-то натаскивать перед тестом, — сказал он вслух, — не потому что переживаете за них, а потому что переживаете за себя.

Хорикита на мгновение застыла — короткая пауза, за которую Джейн успел заметить лёгкое подрагивание уголка её губ, тут же спрятанное за привычной холодностью.

— Не вижу разницы в результате, — сказала она наконец. — Если моя гордость спасёт кого-то от отчисления, какая разница, что было её причиной?

Джейн улыбнулся — на этот раз искренне.

— Никакой, — согласился он. — Просто мне нравится, когда люди честны хотя бы сами с собой. Большинство предпочитает удобную ложь.

Хорикита не ответила, но и не попросила его уйти — что, как отметил Джейн, для неё уже было своего рода уступкой.

В тот же день, ближе к вечеру, он застал занятную сцену в пустом кабинете: Хорикита, вопреки собственным заявлениям о самодостаточности, стояла у доски, а перед ней — Судо, Ямаучи и ещё пара учеников, явно проваливающих математику с завидным упорством. Чуть в стороне, за отдельным столом, Кушида терпеливо разбирала английские времена с девушкой, которая, судя по виду, была на грани слёз от одной мысли о экзамене.

А у окна, спиной к комнате, стоял Аянокоджи — не участвуя, но и не уходя, будто присутствие само по себе было для него достаточной формой участия.

Джейн остановился в дверях, никем не замеченный, и позволил себе несколько минут просто наблюдать за этим импровизированным классом — маленькой экосистемой, сложившейся сама собой из страха, гордости и чего-то, что при должном воображении можно было назвать заботой.

— Нет, не так, — раздражённо говорила Хорикита, стирая с доски очередную ошибку Судо. — Ты переставляешь знаки местами. Сколько раз повторять?

— Может, если бы ты объясняла по-человечески, а не как училка… — буркнул Судо, впрочем, без настоящей злости — скорее по привычке огрызаться.

— Может, если бы ты слушал с первого раза, я бы не повторяла одно и то же в пятый.

Джейн отметил, с каким тщанием Судо старался не смотреть на Хорикиту дольше положенного — и как быстро отводил взгляд, стоило ей повернуться в его сторону. Открытая книга для любого, кто умел читать между строк. Хорикита, впрочем, казалась абсолютно слепа к этому — либо действительно не замечала, либо мастерски делала вид, что не замечает, что, признаться, было бы куда интереснее.

Кушида в этот момент рассмеялась чему-то, сказанному её подопечной, — лёгкий, искренний на слух смех, — и на мгновение поймала взгляд Джейна через комнату. Она тут же улыбнулась ему — тепло, открыто, без и тени смущения от того, что её застали за столь простым, человеческим делом.

Джейн улыбнулся в ответ.

Хорошая улыбка, — подумал он. — Слишком хорошая, чтобы быть просто улыбкой. Но, возможно, я слишком долго работал с лжецами, чтобы верить в бескорыстную доброту с первого взгляда.

Он перевёл взгляд на Аянокоджи, всё ещё стоявшего у окна. Юноша, казалось, наблюдал не за уроком, а за самой комнатой — за тем, как распределяются роли, кто к кому подходит, кто кого избегает, — с тем же холодным, аналитическим спокойствием, с каким смотрел на всё вокруг с первого дня.

Мы с тобой, кажется, занимаемся одним и тем же, — подумал Джейн, встретившись с ним взглядом на мгновение раньше, чем тот отвернулся. — Просто ищем разные ответы.

Позже вечером, когда кабинет опустел, а коридоры школы погрузились в ту особую вечернюю тишину, которая бывает только в местах, где днём слишком много людей, Джейн столкнулся с Аянокоджи у автомата с напитками — оба, судя по всему, выбрали одно и то же время для того, чтобы остаться наедине с собственными мыслями.

— Не помогаете с занятиями? — спросил Джейн, кивнув в сторону опустевшего кабинета.

— Я не думаю, что от меня будет много пользы, — ровно ответил Аянокоджи, доставая банку кофе из автомата. — Хорикита справляется без меня.

— А вам не всё равно, отчислят кого-то из класса или нет?

Аянокоджи на мгновение задержал взгляд на банке в руках, будто взвешивая ответ с той же тщательностью, с какой взвешивал бы уравнение.

— Мне не всё равно, — сказал он наконец, — какой ответ вы ждёте от меня, мистер Джейн.

Джейн рассмеялся — коротко, искренне.

— Отличный ответ, — сказал он. — Уклончивый, но честный в своей уклончивости. Ты понимаешь, что это само по себе о многом говорит?

— О чём же?

— О том, что ты привык давать людям то, что они хотят услышать, а не то, что думаешь на самом деле. И делаешь это настолько хорошо, что даже не всегда замечаешь разницу сам.

Впервые за всё их короткое знакомство в глазах Аянокоджи что-то дрогнуло — не удивление, не раздражение, а нечто более тонкое: узнавание. Как будто кто-то произнёс вслух мысль, которую он сам никогда не формулировал так прямо.

— А вы, — сказал он спокойно, забирая банку и направляясь к выходу, — привыкли говорить людям правду, которую они не просили. Интересно, какая из этих привычек опаснее.

Он ушёл, не дожидаясь ответа, оставив Джейна у автомата в компании собственных мыслей и лёгкой, почти незаметной улыбки.

Опасная привычка, — подумал Джейн, глядя ему вслед. — Возможно. Но, боюсь, слишком поздно от неё отказываться.

Тест состоялся в конце месяца — как и обещала Чабашира, без поблажек и предупреждений о конкретных вопросах. Джейн наблюдал за экзаменационным залом со своего привычного места у стены, отмечая, как менялись лица одноклассников по мере продвижения по листу: сосредоточенность, лёгкая паника, облегчение, снова паника.

Судо, вопреки собственным мрачным прогнозам, писал тест с почти комичной сосредоточенностью — то и дело беззвучно шевеля губами, будто повторяя формулы, вбитые в него Хорикитой за две недели каторжных занятий. Ямаучи то и дело поглядывал на часы с видом человека, наблюдающего за собственной казнью. А в дальнем углу, ближе к окну, Аянокоджи писал спокойно, размеренно — ни быстро, ни медленно, — с той же ровностью, с какой делал всё остальное.

Джейн отметил про себя одну деталь, показавшуюся ему любопытной: в какой-то момент Аянокоджи ненадолго замер над одним из вопросов — не потому, что не знал ответа, судя по уверенности, с которой писал до и после этой паузы, а по какой-то другой, куда менее очевидной причине. Будто взвешивал не правильность ответа, а нечто иное.

Интересно, — подумал Джейн, — зачем умному человеку намеренно тормозить, отвечая на вопрос, ответ на который он явно знает.

Это была деталь, недостаточная для вывода, но достаточная для того, чтобы отложить её в тот же аккуратный, растущий с каждым днём список наблюдений, которые пока не складывались в общую картину, но, Джейн был уверен, рано или поздно сложатся.

Результаты объявили через несколько дней — без церемоний, простым списком на доске объявлений, вокруг которого тут же собралась толпа с той нервной, толкающейся энергией, с какой люди обычно окружают место, где решается их судьба.

Никто из класса Д не был отчислен.

Судо и Ямаучи прошли по самому краю допустимого минимума — балл, за который Хорикита, судя по выражению её лица, испытывала скорее раздражение, чем радость: слишком узкий запас для человека, ненавидящего оставлять что-либо на волю случая. Хорикита сама показала один из лучших результатов в классе, хотя, как отметил Джейн, стоя чуть в стороне от ликующей толпы, её лицо не выражало ни капли удовлетворения — только беглый, деловой взгляд на список, будто она уже мысленно готовилась к следующей проблеме.

Аянокоджи набрал ровно столько, чтобы не привлекать никакого внимания вовсе — результат настолько идеально усреднённый, что казался почти произведением искусства.

Не первый и не последний, — подумал Джейн, разглядывая список. — Ни одной цифры, за которую можно было бы зацепиться взглядом. Либо невероятное везение, либо невероятная точность расчёта.

Он давно перестал верить в невероятное везение.

Кушида, как и следовало ожидать, обняла каждого из своих «подопечных» по очереди, искренне радуясь их успеху с той же щедрой теплотой, с которой делала всё остальное. Джейн наблюдал за этой сценой чуть дольше, чем за остальными, — не потому что не верил в её радость, а потому что не мог до конца избавиться от вопроса, заданного самому себе неделей раньше.

Слишком правильно, — подумал он снова. — Но, быть может, иногда правильное — это просто правильное, и не каждая безупречная улыбка скрывает второе дно.

Он допил остывший кофе и неспешно двинулся прочь от доски объявлений, оставляя позади шум ликования, — с ощущением, что этот тест, при всей своей внешней прямоте, был для школы чем-то куда большим, чем просто проверкой знаний.

Отличный способ, — подумал он, — заставить людей, которые друг друга едва терпят, начать заботиться друг о друге. Страх отчисления сплотил их быстрее, чем сплотила бы любая лекция о командном духе.

Вопрос, не дававший ему покоя весь остаток дня, был прост и от этого ещё тревожнее.

Кто в этой школе настолько хорошо понимает человеческую природу, чтобы строить на ней экзамены?

(Конец второй серии. Далее — новые наблюдения Джейна за классом Д и первые признаки того, что за спокойствием школы скрывается нечто гораздо более продуманное.)

Эпизод 3. «Не тот, кто ударил первым»

Джейн узнал о драке раньше, чем об этом объявили официально — не потому что обладал какими-то скрытыми источниками информации, а потому что паника имеет собственный, безошибочно узнаваемый звук, и в тот вечер она разлилась по общежитию класса Д быстрее любых объявлений.

— Судо подрался с кем-то из класса Це, — выпалил Ямаучи, едва не столкнувшись с ним в дверях столовой. — Говорят, серьёзно избил парня. Его сейчас таскают в дисциплинарный комитет!

— Избил, значит, — задумчиво повторил Джейн, отставляя чашку кофе, которую только что взял себе на ужин. — А кто-нибудь видел, с чего началось?

— Какая разница, с чего началось? — Ямаучи всплеснул руками с той специфической тревогой человека, который заранее готовится к худшему, чтобы потом с облегчением обнаружить, что худшее не случилось. — Если его отчислят из-за драки, весь класс снова окажется в дерьме!

Занятная логика, — подумал Джейн, глядя вслед убегающему Ямаучи. — Никого не волнует правда. Волнует только то, как эта правда скажется на всех остальных.

Он допил кофе не спеша — спешка редко помогает мыслить — и неторопливо направился в сторону административного корпуса, где, судя по всему, разворачивалась вся эта драма.

Дисциплинарный зал оказался куда более официальным помещением, чем Джейн ожидал от школы, так старательно изображавшей неформальность во всём остальном: длинный стол, за которым восседали трое взрослых с одинаково непроницаемыми лицами, и — что удивило его чуть больше — молодой человек, явно не старше выпускника, сидевший в центре с видом человека, привыкшего, что его слово здесь весит больше, чем слово любого учителя.

— Председатель студенческого совета, — тихо шепнула ему Чабashira, заметившая его у входа и, кажется, не слишком удивившаяся его появлению. — Хорикита Манабу. Возможно, вам будет любопытно, что он приходится старшим братом одной вашей ученице.

Джейн приподнял бровь. Совпадение, слишком изящное для случайности, — впрочем, в этой школе, как он уже успел заметить, случайностей было подозрительно мало.

Судо сидел на стуле перед столом с видом побитой собаки, пытающейся при этом сохранить остатки достоинства, — поза, знакомая Джейну по сотням допросных комнат, где он бывал по другую сторону стола. Скрещённые руки, вызывающе выставленный подбородок, но при этом взгляд, то и дело соскальзывающий в пол, — классическая смесь злости и страха, которую подростки умеют скрывать хуже, чем им кажется.

— Ученик Судо, — произнёс председатель ровным, отточенным голосом, — вас обвиняют в нападении на ученика класса Це, повлёкшем травму. Свидетели утверждают, что вы ударили первым, без провокации. Что вы можете сказать в своё оправдание?

— Это не так, — процедил Судо сквозь зубы. — Они сами начали. Я просто… ответил.

— У нас три свидетеля, утверждающих обратное, — сухо заметил один из преподавателей за столом. — И ни одного, подтверждающего вашу версию.

Судо промолчал — не потому что признавал вину, отметил Джейн, а потому что явно не знал, как объяснить произошедшее словами, которые прозвучали бы убедительно для комнаты, уже принявшей решение до начала разбирательства.

Ещё одна архитектура несправедливости, — подумал Джейн, привалившись плечом к стене. — Три свидетеля с одной стороны — не доказательство правды, если все трое из одного класса, заинтересованного в результате.

Хорикита появилась минут через десять после начала разбирательства — без стука, без приглашения, с тем ледяным спокойствием, которое, как уже понял Джейн, служило ей броней в любой ситуации, где эмоции могли бы дать слабину.

— Прошу прощения за опоздание, — сказала она, ни капли не выглядя виноватой. — Но, полагаю, разбирательство ещё не закончено?

Председатель — брат, вспомнил Джейн, — посмотрел на неё с выражением, в котором смешались узнавание и что-то похожее на предвкушение, слишком личное для официальной обстановки.

— Судзунэ, — произнёс он ровно, без тени тепла, которое обычно предполагает обращение по имени. — Это разбирательство касается твоего одноклассника, а не тебя.

— Оно касается моего класса, — парировала Хорикита, — а значит, касается и меня.

Она повернулась к столу, полностью игнорируя брата, будто тот был просто ещё одним взрослым в комнате, а не человеком, деливший с ней фамилию и, судя по повисшему между ними напряжению, куда больше нерешённого, чем просто фамилию.

— У вас есть свидетельства с камер наблюдения на месте инцидента? — спросила она напрямую.

Комната ощутимо замерла — не от вопроса как такового, а от того, с какой уверенностью он был задан.

— Камера в этом коридоре, — сухо ответила Чабashira после короткой заминки, — оказалась неисправна в момент инцидента.

— Как удобно, — заметила Хорикита, и в этих двух словах Джейн уловил ровно ту же интонацию, с какой сам оценивал слишком идеальные совпадения. — Неисправна именно в тот вечер, именно в том коридоре.

А она наблюдательна, — подумал Джейн с искренним удовлетворением. — Не так, как я — она замечает не людей, а систему. Но результат тот же: она чувствует, где что-то не сходится.

Заседание отложили до выяснения дополнительных обстоятельств — компромисс, который никого не удовлетворил, но никто и не решился оспорить вслух. Судо вывели из зала мрачнее тучи, а Хорикита осталась ещё на несколько минут, коротко переговорив с братом тоном, в котором сквозила заученная, отработанная годами холодность — не ссора, а нечто куда более утомлённое, привычное, будто оба давно смирились с тем, что тёплого разговора между ними не случится.

Джейн подождал её у выхода из административного корпуса — не потому что горел желанием обсуждать семейные драмы, а потому что вопрос, заданный ею в зале, заслуживал продолжения.

— Впечатляющий вопрос про камеры, — заметил он, подстраиваясь под её шаг.

— Это было очевидно, — коротко ответила Хорикита, не сбавляя темпа. — Слишком удобное совпадение для случайности.

— Согласен, — сказал Джейн. — Но вопрос в другом: вы спросили это, потому что верите в невиновность Судо, или потому что не выносите несправедливости как таковой?

Хорикита остановилась — резко, будто вопрос застал её врасплох сильнее, чем она готова была признать.

— Какая разница? — повторила она свою любимую фразу почти дословно.

— Никакой, — согласился Джейн со знакомой лёгкой улыбкой. — Просто интересно, что из этого правда.

Она посмотрела на него долгим, изучающим взглядом — тем самым, каким смотрят люди, привыкшие сами оценивать, а не быть объектом оценки.

— Мне не нравится, — сказала она наконец, — когда правила используют против кого-то нечестно. Даже если этот кто-то — недалёкий спортсмен, неспособный сдержать кулаки.

Ложь во спасение собственной гордости, — подумал Джейн, но не стал озвучивать этого вслух. Рано. Пусть сама разберётся, где заканчивается принцип и начинается то, в чём она пока не готова признаться даже себе.

Вечером того же дня Джейн нашёл Аянокоджи на крыше общежития — месте, которое, по всем негласным правилам школьной жизни, полагалось заполнять влюблёнными парочками или компаниями, тайком делящими банку пива, но которое юноша, судя по всему, выбрал именно за его безлюдность.

— Не спится? — спросил Джейн, устраиваясь на соседнем ограждении с непринуждённостью человека, для которого крыши общежитий были столь же привычным местом раздумий, как и любое другое.

— Просто люблю тишину, — ровно ответил Аянокоджи, не отрывая взгляда от освещённых окон кампуса внизу.

— Как и я, — сказал Джейн. — Хотя, признаться, сегодня было о чём подумать. Драка, дисциплинарный комитет, неисправная камера в очень удобный момент…

— Вы думаете, кто-то устроил это специально, — не спросил, а констатировал Аянокоджи.

— А ты как думаешь?

Аянокоджи не ответил сразу — пауза, за которую Джейн успел различить в темноте едва заметное движение его пальцев, сжимающих ограждение чуть сильнее обычного.

— Я думаю, — сказал он наконец, — что в этой школе слишком многое выглядит как случайность, чтобы действительно быть случайностью.

— Мы наконец в чём-то согласны, — заметил Джейн с лёгкой улыбкой.

— Мы во многом согласны, мистер Джейн, — сказал Аянокоджи, впервые за весь разговор посмотрев на него прямо. — Вы просто предпочитаете делать вид, что удивлены каждый раз заново.

Джейн рассмеялся — по-настоящему, без всякой наигранности.

— Справедливое замечание, — признал он. — А ты предпочитаешь делать вид, что тебе всё равно.

— Возможно, — сказал Аянокоджи, вновь отворачиваясь к окнам внизу, — нам обоим просто удобнее, когда нас недооценивают.

Это была первая фраза за всё их знакомство, в которой Джейн не смог найти ни капли уклончивости — и именно поэтому она показалась ему самой тревожной из всех, что он услышал от этого юноши.

Ты знаешь себя куда лучше, чем показываешь, — подумал он, глядя на спокойный профиль подростка на фоне ночных огней школы. — И это пугает меня немного больше, чем я готов признать.

Дело Судо разрешилось спустя два дня — не благодаря официальному расследованию, которое, как позже узнал Джейн, зашло в тупик из-за отсутствия улик, а благодаря тому, что один из свидетелей — младшекурсник из класса Це, до того молчаливо стоявший в стороне от всей истории, — внезапно изменил показания, заявив, что драку спровоцировали его же одноклассники, а Судо лишь защищался.

Официальная версия, разумеется, не упоминала, что именно заставило свидетеля передумать. Джейн, впрочем, узнал достаточно, чтобы сложить собственную картину: короткий, но выразительный разговор Хорикиты с этим самым младшекурсником накануне вечером, детали которого никто не потрудился озвучить публично, но интонация которого, по слухам, дошедшим до Джейна через третьи руки, была далека от дружеской.

Судо восстановили в правах без взысканий. Он не благодарил Хорикиту вслух — гордость, судя по всему, была семейной чертой не только в роду председателя студсовета, — но с того дня стал держаться рядом с ней с упорством, в котором Джейн без труда узнал зарождающуюся, пока не осознанную самим Судо, привязанность куда более глубокую, чем простая благодарность.

Джейн, наблюдая за всем этим со своей привычной дистанции, отметил и ещё одну деталь — самую тревожную из всех.

Тот, кто устроил всю эту историю — подставил Судо, стёр запись с камеры в нужный момент, организовал трёх «свидетелей» с безупречно совпадающими показаниями, — так и остался неназванным. Ни разбирательство, ни последующая тишина не дали ответа на простой вопрос: кому и зачем понадобилось убирать одного конкретного ученика класса Д руками школьной бюрократии.

Кто-то умный, — подумал Джейн, глядя на опустевший коридор возле административного корпуса. — Умный настолько, чтобы просчитать не только действия Судо, но и то, что он не сможет объяснить случившееся достаточно убедительно, чтобы ему поверили без доказательств.

Он вспомнил слова Аянокоджи на крыше — в этой школе слишком многое выглядит как случайность, чтобы действительно быть случайностью — и позволил себе задуматься, не в первый уже раз, о том, что если в этой истории и существует настоящий кукловод, то он, вероятно, гораздо ближе, чем кажется на первый взгляд.

Возможно, даже ближе, чем спокойный молчаливый юноша, так удобно оказавшийся не при делах в вечер, когда решалась судьба его одноклассника.

Или именно поэтому он и оказался не при делах, — подумал Джейн, и эта мысль понравилась ему меньше всех предыдущих. — Люди редко бывают виноваты в том, чего рядом с ними попросту не случилось.

Эпизод 4. «Вот, значит, как»

Официальная версия инцидента с Судо закрыла дело, но не закрыла вопроса, который продолжал вертеться в голове Джейна все последующие дни: кто-то потратил немало усилий, чтобы подставить одного конкретного ученика класса Д, и этот кто-то так и остался безымянным для всех, кроме, возможно, самого себя.

Джейн решил, что раз официальное расследование зашло в тупик, стоит провести неофициальное — благо у него было то, чего не было у школьной администрации: полное отсутствие обязательств делать вид, будто он ничего не подозревает.

Он начал с простого — с разговоров. Не допросов, а именно разговоров, тех непринуждённых бесед за чашкой кофе в столовой, которые он умел вести так, что собеседник даже не замечал, как много успевал рассказать.

— Слышал, что там на самом деле было с классом Це? — спросил он у Кушиды, устроившейся напротив него с подносом во время обеденного перерыва.

Кушида на мгновение задумалась — ровно настолько, насколько задумался бы любой человек, вспоминающий слухи, а не факты.

— Говорят, у них там есть парень, который любит устраивать всякое, — сказала она с той же лёгкой, беспечной улыбкой, с которой говорила обо всём остальном. — Не главный, кажется, а из его окружения. Такой… исполнитель.

— Исполнитель чьих распоряжений?

— Этого я не знаю, — она пожала плечами, но в этом жесте не было и намёка на уклончивость, скорее искреннее сожаление, что не может помочь больше. — В классе Це не любят делиться подробностями с чужаками. Даже с теми, кто просто спрашивает из любопытства.

Гладкий ответ, — подумал Джейн, отмечая, как естественно она произнесла последнюю фразу, будто заранее предвидела, что кто-то рано или поздно спросит. — Слишком гладкий для человека, которого, по идее, эта история не должна была касаться напрямую.

Он поблагодарил её за помощь и не стал развивать тему дальше — иногда лучший способ узнать больше — это сделать вид, что уже узнал достаточно.

Более полезный разговор случился ближе к вечеру, когда он застал Хирату — старосту класса, юношу с той почти неестественной вежливостью, которая либо была врождённым качеством, либо результатом многолетней тренировки, — в компьютерном классе, изучающего что-то на экране с видом человека, привыкшего решать чужие проблемы как свои собственные.

— Занимаетесь тем же, чем и я? — поинтересовался Джейн, заглядывая через плечо.

Хирата поспешно свернул окно, но не настолько быстро, чтобы Джейн не успел заметить фамилию на экране — Исидзаки, — вписанную в поисковую строку вместе со словом «класс Це».

— Просто хотел разобраться, что произошло, — признался Хирата после короткой паузы, явно решив, что отпираться перед человеком, который явно уже всё увидел, бессмысленно. — Судо — мой одноклассник. Не важно, что я не всегда с ним лажу, но если кто-то использовал его как пешку в чужой игре, я хочу знать, кто.

— Похвальное чувство ответственности, — заметил Джейн. — И что удалось найти?

— Немного, — вздохнул Хирата. — Исидзаки — один из группы, которая держится рядом с… — он замялся, будто произнесение имени вслух казалось ему неуместным, — с лидером класса Це. Тем самым, о котором ходит слишком много слухов и слишком мало фактов.

— Слухи какого рода?

— Что он не любит проигрывать. И что предпочитает, чтобы проигрывали за него другие, пока сам остаётся в стороне.

Джейн откинулся на спинку стула, взвешивая услышанное. Портрет, вырисовывавшийся из обрывочных сведений, был знаком ему по десяткам предыдущих дел — человек, предпочитающий чужие руки собственным, достаточно осторожный, чтобы не оставлять следов, и достаточно уверенный в себе, чтобы не бояться делать ставки на чужие судьбы.

Не Аянокоджи, — подумал он с некоторым, хоть и не полным облегчением. — По крайней мере, не в этот раз. Хотя это ничего не доказывает насчёт всего остального.

Вечером того же дня Джейн наткнулся на самого Аянокоджи в библиотеке — тот сидел за дальним столом, углублённый в учебник, с видом абсолютно обычного, ничем не примечательного ученика, каким, судя по всему, отчаянно хотел казаться всем окружающим.

— Продвигаетесь в расследовании? — спросил Аянокоджи, не поднимая головы от книги, прежде чем Джейн успел произнести хоть слово.

— Откуда вы знаете, что я расследую?

— Вы задавали Кушиде и Хирате одинаковые вопросы с разницей в несколько часов, — сказал Аянокоджи ровно. — Не нужно быть детективом, чтобы заметить закономерность. Достаточно немного наблюдательности.

— Туше, — усмехнулся Джейн, усаживаясь напротив. — Раз уж ты так наблюдателен, может, поделишься своими выводами? Судя по тому, что я слышал, в классе Це есть человек, предпочитающий действовать чужими руками.

Аянокоджи наконец поднял взгляд от книги — спокойный, ровный, но с той же тщательно скрытой остротой, что Джейн замечал в нём с первого дня.

— Такие люди есть в каждом классе, мистер Джейн, — сказал он. — Вопрос не в том, существуют ли они. Вопрос в том, зачем конкретно этому человеку понадобилось убирать именно Судо.

— И зачем же, по-твоему?

— Может быть, Судо просто оказался удобной мишенью, — сказал Аянокоджи, вновь возвращаясь к учебнику. — А может быть, дело было не в Судо вовсе, а в том, чтобы посмотреть, как отреагирует класс Д на угрозу отчисления. Проверка на прочность, если хотите.

Джейн замер, обдумывая эту мысль с той тщательностью, с какой обдумывал бы любую версию, показавшуюся более убедительной, чем хотелось бы.

— Ты хочешь сказать, что это было испытанием, а не личной местью?

— Я хочу сказать, — ответил Аянокоджи, всё так же не отрываясь от книги, — что в этой школе слишком многое случается вовремя, чтобы быть простым совпадением. Вы сами говорили нечто похожее не так давно.

Верно подмечено, — подумал Джейн, вспоминая собственные слова на крыше общежития. — Он запоминает всё, что я говорю. Интересно, что ещё он запоминает обо мне, о чём я даже не подозреваю.

— Хорошо, — сказал он вслух, — предположим, это была проверка. Кто её устроил и зачем?

— Не знаю, — коротко ответил Аянокоджи. — И, честно говоря, не уверен, что хочу знать. Меньше знаешь — меньше рискуешь оказаться следующей мишенью.

Это было первое настоящее откровение осторожности, которое Джейн услышал от него за всё время их знакомства, и оно тревожило больше, чем любая демонстрация ума. Люди, избегающие любопытства из принципа, обычно либо слишком напуганы, чтобы искать правду, либо слишком хорошо знают, что произойдёт, если она вскроется.

Джейн подозревал, что Аянокоджи относится ко второй категории значительно больше, чем к первой.

На следующий день расследование неожиданно продвинулось само — без всякого участия Джейна. За завтраком весь класс Д гудел свежей новостью: Исидзаки, тот самый парень из класса Це, о котором говорил Хирата, попался на попытке подкупить одного из младшекурсников, чтобы тот дал ложные показания в другом, не связанном с Судо деле. Скандал разразился достаточно громко, чтобы дойти до администрации, и в процессе разбирательства всплыла давняя история драки — на этот раз без всякого участия Хорикиты или официальных запросов.

Оказалось, что Исидзаки действовал по прямому указанию своего лидера — того самого человека, о котором предпочитали не говорить вслух в коридорах класса Це, — устроившего провокацию, чтобы проверить, как далеко готов зайти класс Д ради спасения одного из своих. Официальных санкций против самого лидера не последовало: доказательств его личной причастности не нашлось, только слова уже наказанного подчинённого, а слово одного оступившегося ученика едва ли могло перевесить репутацию куда более успешного класса.

Судо, узнав об этом, отреагировал с яростью, которую с трудом сдерживал весь день, требуя справедливости в формулировках, которые Хорикита раз за разом терпеливо гасила напоминаниями, что справедливость и школьная бюрократия редко пересекаются в одной точке.

— Так этот гад просто выйдет сухим из воды? — рычал Судо в столовой, стуча кулаком по столу с такой силой, что подносы соседей подпрыгнули.

— Выйдет, — спокойно подтвердила Хорикита. — Потому что у нас нет доказательств, а у него — целая группа людей, готовых взять вину на себя ради него.

— И тебя это устраивает?!

— Меня устраивает, — сказала она холодно, — что тебя не отчислили. Остальное — вопрос другого уровня, к которому мы пока не готовы подступиться.

Джейн, наблюдавший за этой сценой со своего привычного места у окна, отметил про себя две вещи. Во-первых, Хорикита произнесла «пока не готовы» с той уверенностью, которая подразумевала, что она уже строит планы на будущее, куда более долгосрочные, чем простое возмущение несправедливостью сегодняшнего дня. Во-вторых, лицо Аянокоджи, сидевшего чуть в стороне от общего гула, оставалось абсолютно неподвижным на протяжении всей тирады Судо — ни капли удивления, ни капли сочувствия, лишь то же холодное, оценивающее спокойствие, с каким он воспринимал любую новую информацию о школе.

Ты знал, — подумал Джейн, глядя на него через комнату. — Или, по крайней мере, догадывался задолго до того, как это стало известно всем остальным.

Вечером, вновь оказавшись на той же крыше общежития, где случился их предыдущий разговор, Джейн застал Аянокоджи на привычном месте — будто тот специально выбрал одно и то же время каждый вечер, зная, что рано или поздно кто-то придёт с новыми вопросами.

— Вы были правы насчёт проверки, — сказал Джейн вместо приветствия. — Лидер класса Це решил посмотреть, как далеко зайдёт класс Д, спасая своего. Занятно, что вы предположили это ещё до того, как правда всплыла.

— Логичное предположение, не более, — ровно ответил Аянокоджи.

— Логичные предположения обычно не бывают настолько точными без хотя бы небольшого знания фактов, — заметил Джейн, устраиваясь на привычном ограждении. — Откуда ты знаешь этого человека настолько хорошо, чтобы предугадать его ход мыслей?

Аянокоджи долго молчал, глядя на освещённые окна кампуса внизу, и в этом молчании Джейн уловил нечто новое — не уклончивость, а взвешивание, будто юноша решал, сколько правды безопасно произнести вслух.

— Скажем так, — сказал он наконец, — я достаточно повидал людей, которые предпочитают проверять чужую силу издалека, не рискуя собственной. Такие люди мыслят одинаково, вне зависимости от имени и класса.

— Обширный опыт для семнадцатилетнего, — заметил Джейн тихо.

— Как и ваш, мистер Джейн, — ответил Аянокоджи, впервые за вечер посмотрев на него прямо, — для человека, который утверждает, что просто пьёт кофе на скамейках и наблюдает за людьми ради интереса.

Джейн улыбнулся — медленно, оценивающе, с искренним удовольствием человека, встретившего наконец достойного противника в игре, правила которой были известны только им двоим.

— Кажется, — сказал он, — мы оба неплохо умеем задавать вопросы, на которые не готовы ответить сами.

— Кажется, да, — согласился Аянокоджи, вновь отворачиваясь к ночным огням школы, и в его голосе, впервые за всё время их знакомства, промелькнуло нечто похожее на невольное уважение.

Джейн ушёл с крыши в тот вечер с гораздо большим количеством вопросов, чем пришёл, и с отчётливым, крепнущим с каждым днём ощущением, что тихий, неприметный юноша из класса Д скрывает под своим спокойствием историю, куда более длинную и куда более тёмную, чем готов признать даже самому себе.

Ты играешь в свою собственную игру, — подумал он, глядя на удаляющуюся сверху фигуру школы, уже погружающейся в вечернюю тишину. — И, кажется, играешь в неё уже очень, очень давно.

Эпизод 5. «Что-то похожее на мотивацию»

Первого числа каждого месяца в почтовые ящики учеников приходило короткое, сухое уведомление о начислении баллов — и в это же утро кампус преображался, будто по чьему-то невидимому сигналу. Магазины на первом этаже торгового блока распахивали двери чуть раньше обычного, автоматы с напитками внезапно оказывались забиты очередями, а разговоры за завтраком неизменно сводились к одному и тому же вопросу: сколько в этот раз, и на что потратить.

Джейн находил этот ежемесячный ритуал одним из самых красноречивых явлений во всей школе — не потому что деньги сами по себе были интересны, а потому что то, как люди выбирали их тратить, говорило о них больше, чем любой психологический тест.

— Ты опять всё спустишь на баскетбольные кроссовки, — послышался голос Ике, когда Джейн проходил мимо общей комнаты общежития класса Д тем утром. — Может, отложишь хоть немного?

— На что откладывать-то? — фыркнул Судо, разглядывая экран телефона с каталогом спортивного магазина с почти религиозным вниманием. — Всё равно на следующий месяц опять подкинут.

— А если не подкинут? — вставил Ямаучи, не отрываясь от собственного экрана, где, судя по обложке, листал явно не учебные материалы. — Вдруг мы опять получим ноль, как в первый месяц?

При этих словах в комнате повисла короткая, но ощутимая пауза — воспоминание о нулевом балле всё ещё саднило, будто старая рана, о которой предпочитали не упоминать вслух, но которая давала о себе знать при любом удобном случае.

Джейн неспешно прошёл дальше, вглубь общего зала, туда, где Кушида, уже окружённая привычной компанией одноклассниц, что-то весело обсуждала — судя по обрывкам разговора, речь шла о новом кафе, открывшемся на нижнем этаже торгового блока.

— Говорят, там подают потрясающие вафли, — щебетала одна из девушек. — Кушида-сан, пойдёшь с нами в выходные?

— Конечно, пойду! — с готовностью отозвалась та, одаряя всех вокруг той же щедрой, безотказной улыбкой, которую Джейн видел на её лице каждый божий день с момента их знакомства. — Заодно можем пригласить остальных из класса, чтобы никто не чувствовал себя лишним.

Опять эта фраза, — отметил Джейн про себя, останавливаясь у окна с чашкой кофе в руках. — «Чтобы никто не чувствовал себя лишним». Достойная цель. Но интересно, многие ли замечают, как часто она произносит именно эти слова — будто заранее готовая формула, а не спонтанная мысль.

Он давно перестал считать это доказательством чего бы то ни было — слишком много совпадений ещё не складывались в закономерность, — но список наблюдений за Кушидой продолжал пополняться с методичностью, которая начинала его самого немного смущать. Быть может, он просто слишком долго работал с людьми, скрывающими нечто за приветливыми лицами, чтобы поверить в искренность без единой трещины.

В субботу компания одноклассников всё же выбралась в то самое кафе с вафлями, о котором так восторженно говорили утром, и Джейн, никем особо не приглашённый, но и не отвергнутый, увязался следом под предлогом изучения того, как ученики распоряжаются свободным временем за пределами учебных часов.

Кафе оказалось именно таким, каким и полагается быть заведению, спроектированному для подростков с деньгами, которые жгут карман: яркое, шумное, с витриной десертов, разложенных с той тщательностью, что превращает простую еду в маленький спектакль. Кушида тут же оказалась в центре внимания — не потому что стремилась к этому специально, а потому что вокруг неё, казалось, само собой образовывалось пространство лёгкости, в котором даже самые зажатые одноклассники расслаблялись быстрее обычного.

— Смотри, кто пришёл, — шепнул Ике Ямаучи, заметив, как Кушида со смехом отбивается от чьей-то шутки. — Спорим, я быстрее тебя рассмешу её сегодня?

— Ставлю сотню баллов, что нет, — тут же отозвался Ямаучи с азартом человека, для которого подобные пари были куда интереснее самого предмета спора.

Джейн, наблюдавший за этой сценой со стороны, отметил забавную деталь: оба парня соревновались не столько за внимание самой Кушиды, сколько друг с другом — древний, как мир, механизм мужского соперничества, в котором объект симпатии зачастую служил скорее поводом, чем настоящей целью. Кушида, судя по всему, прекрасно это понимала и виртуозно балансировала между обоими, никого не отталкивая и никого не поощряя достаточно, чтобы спровоцировать настоящий конфликт.

Ловко, — подумал Джейн, отпивая кофе за соседним столиком. — Слишком ловко для случайной удачи. Впрочем, возможно, это просто талант — иные люди рождаются с инстинктивным пониманием того, как удерживать равновесие в комнате, полной чужих желаний.

Он перевёл взгляд на витрину с ценами, отмеченными в баллах, а не в йенах, — ещё одна маленькая деталь школьной архитектуры, показавшаяся ему занятной с самого первого дня. Перевод денег в баллы, доступные лишь тем, кто заслужил их поведением, оценённым невидимыми критериями администрации, превращал самое обыденное действие — покупку вафель субботним днём — в постоянное, ненавязчивое напоминание о собственном месте в негласной иерархии школы.

Гениально жестоко, если вдуматься, — размышлял он, глядя, как одна из девушек за соседним столиком тщательно пересчитывает баллы на телефоне, прежде чем решиться на вторую порцию десерта. — Заставить подростков добровольно соревноваться за одобрение взрослых, замаскировав это под невинную покупательную способность. Ни один диктатор не придумал бы более изящного способа держать людей в постоянном лёгком напряжении, не прибегая к откровенному насилию.

К обеду по коридорам расползлась новость иного рода: студенческий совет объявил о запуске нового баскетбольного набора — открытого отбора в основной состав команды, представляющей школу на межшкольных соревнованиях. Для Судо, который, как быстро выяснил Джейн, в прошлой школе был капитаном команды с блестящим будущим, разрушенным одним-единственным вспыльчивым инцидентом, эта новость произвела эффект небольшого землетрясения.

— Я записываюсь, — заявил он за обедом с таким напором, будто ожидал немедленных возражений от всего стола разом.

— И тебя туда возьмут? — с сомнением протянул Ямаучи. — Ты же из класса Д. Разве не всем известно, что тренеры предпочитают набирать из старших классов, у кого баллы повыше?

— Формально это не должно иметь значения, — заметила Хорикита, не поднимая взгляда от книги, которую читала за соседним столом, но явно прислушивавшаяся к разговору с самого начала. — Отбор основан на спортивных показателях, а не на успеваемости.

— Формально, — со значением повторил Ямаучи. — А неформально?

Никто не ответил, но по повисшей за столом тишине Джейн понял, что все прекрасно знали ответ и без слов.

Он решил лично понаблюдать за отбором, устроившись на трибуне спортивного зала вместе с горсткой других зрителей — в основном младшекурсниками, пришедшими поболеть за друзей, и парой преподавателей, деловито делавших пометки в планшетах. Судо, оказавшись на площадке, преобразился настолько разительно, что Джейн на мгновение усомнился, тот ли это вспыльчивый, вечно раздражённый подросток, каким видел его в классе. Здесь, с мячом в руках, он двигался с уверенностью и точностью, не оставлявшей сомнений в его таланте — быстрый, собранный, безошибочно читающий площадку.

— Впечатляюще, — заметил Джейн вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, когда Судо в очередной раз обошёл сразу двух защитников и отправил мяч точно в кольцо.

— Он действительно хорош, — согласился тихий голос рядом, и Джейн, обернувшись, обнаружил Аянокоджи, устроившегося на соседнем ряду трибуны с той же незаметностью, с какой он появлялся всегда.

— Не ожидал тебя здесь увидеть, — заметил Джейн. — Не похоже, чтобы спорт был твоей страстью.

— Не спорт, — коротко ответил Аянокоджи, не отрывая взгляда от площадки. — Результат.

— Поясни.

— Если Судо попадёт в команду, это станет первым случаем, когда ученик класса Д официально представляет школу на равных с учениками класса А, — сказал Аянокоджи ровно. — Интересно, как отреагирует школа на подобный прецедент. Позволит ли она ему состояться, или найдёт способ незаметно его предотвратить.

Джейн посмотрел на него с искренним любопытством.

— Ты ставишь эксперимент на живом человеке, — заметил он без осуждения, скорее с констатацией факта.

— Я просто наблюдаю, — сказал Аянокоджи, и в этой фразе, произнесённой тем же ровным тоном, каким он произносил всё остальное, Джейн уловил отголосок собственных слов, сказанных им самим неделей раньше почти в тех же выражениях.

Забавно, — подумал он. — Мы с тобой становимся всё более похожи друг на друга, и мне не совсем ясно, стоит ли этому радоваться.

Отбор завершился предсказуемо неоднозначно: Судо показал один из лучших результатов дня, но тренер, объявляя итоговый список, зачитал его имя последним, с паузой, которая была слишком длинной, чтобы быть случайной, — будто взвешивая, стоит ли вообще его называть, прежде чем нехотя добавить в состав команды.

— Условно, — уточнил тренер сухим, деловым тоном. — Испытательный период три месяца. Любое нарушение дисциплины — и место освобождается.

Судо, вопреки ожиданиям Джейна, не взорвался привычным гневом, а лишь коротко кивнул, стиснув зубы с усилием, которое явно давалось ему нелегко.

— Условно — значит, условно, — процедил он, покидая площадку. — Я докажу, что достоин без всяких условий.

Вечером того же дня Джейн застал Хорикиту в библиотеке — привычное место их разговоров, будто оба неосознанно выбрали эту территорию нейтральной для бесед, которые не предназначались для чужих ушей.

— Слышали про отбор Судо? — спросил он, усаживаясь напротив.

— Слышала, — коротко ответила она, не отрываясь от заметок. — Условный статус. Типично для этой школы — дать шанс, но с оговоркой, позволяющей забрать его в любой момент.

— Вас это возмущает?

— Меня это… — она сделала паузу, подбирая слово с той же тщательностью, с какой подбирала бы ответ на экзаменационный вопрос, — интересует. Если школа настолько нервничает из-за возможного успеха ученика класса Д, значит, статус классов значит для неё больше, чем она готова признать открыто.

— Занятное наблюдение, — заметил Джейн. — Не думал, что вас волнует нечто, помимо академических результатов.

— Меня волнует, — сказала Хорикита, впервые подняв на него взгляд с той прямотой, которая, как он уже успел заметить, была у неё редким, но выразительным жестом, — правильное устройство вещей. Если класс определяют по искусственным критериям, а не по реальным способностям, я хочу знать, зачем это нужно тем, кто придумал такую систему.

А вот и первое честное признание амбиций, — подумал Джейн с искренним удовлетворением. — Не альтруизм. Не гордость в чистом виде. Жажда порядка, в котором способности значат больше, чем ярлыки. Куда более интересный мотив, чем я предполагал изначально.

— И как вы планируете это выяснить? — спросил он вслух.

— Пока не знаю, — призналась она с редкой для себя откровенностью. — Но начну с того, что перестану считать нашего одноклассника Аянокоджи настолько незначительным, каким он старается казаться.

Джейн приподнял бровь, ощутив лёгкий укол любопытства при этих словах.

— Вы тоже это заметили?

— Заметила что?

— Что он далеко не так прост, как хочет выглядеть.

Хорикита ничего не ответила прямо, но в её молчании и в едва заметном сужении глаз Джейн прочёл достаточно, чтобы понять: расследование, которое он вёл в одиночку последние недели, вскоре может обзавестись неожиданным союзником — куда более методичным и куда менее склонным к сантиментам, чем он сам.

К концу месяца Судо, вопреки всем условностям и скептическим прогнозам, не только удержался в команде, но и заслужил первую похвалу от тренера — сухую, немногословную, но искреннюю. В классе Д этот маленький успех отметили почти как праздник, устроив шумное чаепитие в общей комнате, куда, к некоторому удивлению Джейна, заглянул даже Аянокоджи, обычно избегавший подобных сборищ.

— Пришёл посмотреть, чем всё закончится? — тихо спросил его Джейн, устроившись рядом у окна, пока остальные шумно поздравляли раскрасневшегося от смущения и гордости Судо.

— Пришёл посмотреть, — согласился Аянокоджи, — как класс реагирует на редкую победу. Это тоже своего рода данные.

— Ты когда-нибудь позволяешь себе просто порадоваться за друга без всякого анализа? — спросил Джейн с лёгкой, почти отеческой насмешкой.

Аянокоджи посмотрел на шумную компанию одноклассников — на раскрасневшегося Судо, на смеющуюся рядом с ним Кушиду, на непривычно расслабленную, почти улыбающуюся Хорикиту в стороне — и на мгновение в его взгляде мелькнуло нечто, что Джейн, при всём своём опыте, затруднился бы однозначно классифицировать: то ли зависть, то ли тоска по чему-то давно утраченному, то ли просто усталость человека, слишком долго наблюдавшего за жизнью со стороны.

— Возможно, когда-нибудь, — сказал он тихо, почти неслышно за общим шумом комнаты, и в этом ответе, куда более честном, чем всё, что Джейн слышал от него прежде, было заключено больше, чем в десятке предыдущих уклончивых фраз вместе взятых.

Джейн решил не развивать эту тему дальше — некоторые двери лучше приоткрывать постепенно, а не распахивать силой. Вместо этого он молча поднял свою чашку, безмолвно чокаясь с чашкой Аянокоджи в знак негласного, ещё не до конца оформившегося перемирия между двумя людьми, слишком похожими друг на друга, чтобы долго оставаться просто наблюдателями со стороны.

Позже, уже за полночь, когда чаепитие давно закончилось и общежитие погрузилось в сон, Джейн стоял у окна собственной комнаты — небольшой, скромно обставленной, но вполне уютной, выделенной ему администрацией с той же безликой щедростью, с какой школа обеспечивала всех своих подопечных, — и позволил себе подвести некоторый итог месяцу, оказавшемуся куда насыщеннее, чем он рассчитывал, соглашаясь на эту странную должность.

Список наблюдений в его блокноте разросся до нескольких десятков пунктов, большинство из которых по отдельности не значили почти ничего, но вместе начинали складываться в силуэт чего-то куда более масштабного, чем просто школа с необычной системой оценки. Экономика баллов, спроектированная так, чтобы превращать любое желание в средство контроля. Испытания, слишком точно бьющие по слабостям каждого конкретного ученика, чтобы быть случайными. Атмосфера напряжённого равновесия между классами, поддерживаемая руками, которые предпочитали оставаться в тени.

И среди всего этого — один тихий, неприметный юноша, который либо понимал устройство этой машины лучше самого Джейна, либо сам был одной из её самых искусно спрятанных деталей.

Ты играешь давно, — подумал он, глядя на тёмные окна общежития напротив, за одним из которых, он не сомневался, Аянокоджи в этот самый момент тоже не спал, обдумывая нечто своё, недоступное чужому взгляду. — И, кажется, я только начинаю понимать правила игры, в которую ты меня втянул с самого первого дня, сам того не желая — а быть может, желая куда больше, чем готов признать.

Он допил остывший чай, отставил чашку на подоконник и лёг спать с отчётливым, почти азартным предвкушением того, что следующий месяц принесёт с собой куда больше вопросов, чем ответов, — а вопросы, как он давно успел усвоить за годы работы с людьми, были куда интереснее любых готовых истин.

Эпизод 6. «Плата за доверие»

Объявление о новом специальном экзамене застало класс Д в разгар обычного утра, и на этот раз Чабashira не утруждала себя долгими предисловиями — лишь коротко зачитала суть с планшета, будто оглашала прогноз погоды, не сулящий ничего хорошего.

— Через две недели состоится групповой экзамен, — произнесла она размеренно. — Каждый из вас будет объединён в пару с одноклассником, назначенным случайным образом. Итоговый балл пары будет равен среднему арифметическому результатов обоих участников. Если один из пары наберёт критически низкий балл, будут отчислены оба.

Комната взорвалась разноголосым гулом — не столько возмущённым, сколько испуганным, той особой смесью тревоги и обречённости, которая, как уже успел заметить Джейн, всегда сопровождала новости об очередном испытании этой школы.

— Оба?! — переспросил Ямаучи, побледнев мгновенно. — А если мне попадётся кто-то совсем безнадёжный в учёбе?

— Тогда вам стоит проследить, чтобы ваш партнёр подготовился как следует, — невозмутимо ответила Чабashira. — Результат — общая ответственность обоих. Пары будут объявлены завтра.

Джейн, наблюдавший за классом со своего привычного места у стены, отметил, с какой методичной жестокостью это правило било сразу по нескольким уязвимым точкам одновременно: страху за себя, страху подвести другого, и — что было куда интереснее — неизбежному разрушению любой видимости безопасности, которую ученики успели выстроить вокруг собственной успеваемости. Отныне чужая слабость становилась личной угрозой, а чужая сила — предметом расчётливого интереса, вне зависимости от симпатии или неприязни.

Экзамен на доверие, замаскированный под тест по предметам, — подумал он, прихлёбывая кофе. — Не знания проверяются здесь в первую очередь. Проверяется, готовы ли эти дети рискнуть собой ради кого-то, кого они, возможно, ненавидят или едва замечают.

Списки пар вывесили на следующее утро, и коридор перед доской объявлений заполнился привычной толкающейся толпой, каждый в которой искал собственное имя с тем напряжением, с каким обычно ищут результаты вступительных экзаменов. Судо, к собственному явному облегчению, оказался в паре с одним из крепких, хоть и не блещущих academic успехами приятелей, с которым, по крайней мере, у него не было личных счётов. Кушида досталась в пару тихая, стеснительная девушка, тут же просиявшая при виде собственного результата, будто ей выпал счастливый билет.

Хорикита, к общему удивлению класса — включая, судя по короткому изменению в его лице, её собственному, — оказалась в паре с Ямаучи, чьи академические успехи оставляли желать лучшего в самом буквальном смысле этого выражения.

— Не повезло, — пробормотал кто-то за спиной Джейна с сочувствием, явно предназначавшимся скорее Ямаучи, чем самой Хориките, известной своей нетерпимостью к чужой некомпетентности.

Но самой любопытной парой, по мнению Джейна, оказалась связка Аянокоджи с Судзунэ… нет, поправил он себя, вглядевшись внимательнее в список — не с Хорикитой, а с самой тревожной фигурой во всём классе: с Ямаути в связке была Хорикита, а вот Аянокоджи достался в пару с самим Ике, чей результат по большинству предметов колебался в опасной близости к минимальному порогу.

Джейн нашёл Аянокоджи в тот же вечер в их привычном месте — библиотеке, за дальним столиком у окна.

— Не самая удачная пара, судя по документам Ике, — заметил он, усаживаясь напротив.

— Достаточно удачная, — спокойно отозвался Аянокоджи, не отрываясь от учебника. — Мне не составит труда подтянуть его до необходимого уровня.

— Уверенное заявление для человека, который сам предпочитает казаться средним учеником во всём.

Аянокоджи впервые за разговор поднял взгляд — тот самый ровный, ничего не выдающий взгляд, который Джейн уже успел выучить наизусть, но в котором на этот раз промелькнуло нечто похожее на лёгкое любопытство в его сторону.

— А вы уверены, что я притворяюсь? — спросил он тихо.

— Я видел твои результаты по тестам, — сказал Джейн. — Идеально усреднённые. Ни одна оценка не выделяется настолько, чтобы привлечь внимание. Это не случайность, это искусство.

— Возможно, я просто не вижу смысла выделяться, — сказал Аянокоджи, вновь возвращаясь к учебнику.

— Или ты слишком хорошо знаешь, что случается с теми, кто выделяется, — тихо заметил Джейн, наблюдая за реакцией куда внимательнее, чем за самими словами.

Пальцы Аянокоджи, перелистывающие страницу, на долю секунды замерли — движение настолько крошечное, что девяносто девять человек из ста не заметили бы его вовсе. Но Джейн давно перестал быть в числе девяноста девяти.

— У вас богатое воображение, мистер Джейн, — сказал Аянокоджи ровно, справившись с секундной заминкой быстрее, чем большинство людей успело бы её осознать.

— У меня богатый опыт, — поправил Джейн с лёгкой улыбкой. — Это разные вещи.

Он не стал давить дальше — не в этот раз. Некоторые ответы лучше добывать терпением, а не напором, и он видел достаточно, чтобы понять: за спокойной маской этого юноши скрывается история, которую тот тщательно оберегал не из простой скрытности характера, а из чего-то, гораздо более похожего на давнюю, тщательно усвоенную необходимость.

На следующий день, во время перерыва, Джейн застал Кушиду в компании её застенчивой напарницы, деловито составляющую расписание совместных занятий с той же лёгкой, безотказной готовностью, с которой она бралась за любое дело, касавшееся благополучия одноклассников.

— Раз в день после уроков подойдёт? — спрашивала она, сверяясь с блокнотом. — Я могу и по выходным, если понадобится.

— Ты… правда не против тратить на меня столько времени? — робко переспросила девушка, явно всё ещё не веря собственному везению в жеребьёвке пар.

— Конечно, не против, — тепло улыбнулась Кушида. — Мы же теперь в одной лодке. Если ты не сдашь, отчислят и меня тоже — так что мне это важно не меньше, чем тебе.

Джейн, задержавшийся неподалёку под предлогом изучения доски объявлений, отметил формулировку с профессиональным интересом человека, коллекционирующего подобные обмолвки: Кушида впервые за всё время их знакомства озвучила вслух личную, эгоистичную причину собственной доброты, а не просто абстрактную заботу об окружающих. Мелочь, возможно, но именно из таких мелочей, как он давно усвоил, складывается наиболее достоверный портрет человека — куда более достоверный, чем любые красивые слова о всеобщем благе.

Или ты просто устала притворяться хотя бы иногда, — подумал он, отходя от доски. — Либо это была случайная, ничего не значащая фраза. Слишком рано делать выводы. Но список пополняется.

Ближе к вечеру, минуя спортивный зал, он застал куда более простую, но по-своему трогательную сцену: Судо, задержавшийся после официальной тренировки, гонял мяч в одиночестве, явно оттягивая момент возвращения в общежитие, где его ждали учебники и партнёр по экзамену, чьи академические успехи внушали ему куда меньше уверенности, чем собственная игра на площадке.

— Не сдаётся мяч в кольцо сам по себе, — заметил Джейн, устроившись на скамейке у края зала.

— А формулы не запоминаются сами по себе, сколько ни смотри на них, — буркнул Судо, впрочем, без прежней агрессии в голосе — скорее с усталым, честным раздражением человека, признающего собственную слабость лишь потому, что рядом не было никого, перед кем стоило бы притворяться.

— Хочешь, помогу? — предложил Джейн. — Не с формулами — с тем, как заставить себя их запомнить.

Судо остановился, поймав мяч подмышкой, и одарил его взглядом, в котором подозрительность боролась с искренним, почти детским любопытством.

— И как же?

— Ты запоминаешь движения на площадке не потому что зубришь их, — сказал Джейн. — Ты запоминаешь их, потому что тело чувствует, что от них зависит результат игры прямо сейчас. Найди в формулах то же самое чувство ставки — представь, что каждая цифра решает исход броска. Мозг работает похоже, вне зависимости от того, руки это или голова.

Судо задумчиво покрутил мяч в руках, явно обдумывая услышанное с куда большей серьёзностью, чем ожидал сам Джейн.

— Странный совет, — признал он наконец. — Но, может, сработает. Хуже, чем сейчас, всё равно не будет.

— Иногда это лучший повод хоть что-то попробовать, — заметил Джейн с лёгкой улыбкой, наблюдая, как парень, вздохнув, всё же поплёлся в сторону общежития, унося с собой мяч и — как надеялся Джейн — крупицу новой мотивации.

Тем временем в другом углу библиотеки разворачивалась куда более шумная драма: Ямаучи, вооружённый стопкой учебников, безуспешно пытался вникнуть в объяснения Хорикиты, чьё терпение таяло с каждой минутой с почти осязаемой скоростью.

— Нет, — говорила она, стуча карандашом по странице с таким раздражением, что стук разносился по всей тихой библиотеке. — Формула работает не так. Сколько раз повторять? Ты переставляешь члены уравнения местами, будто это анаграмма, а не математика.

— Прости, — жалобно отозвался Ямаучи, — просто, когда ты так смотришь, у меня всё из головы вылетает…

— Может, если бы ты меньше смотрел на меня и больше — на учебник, у нас обоих было бы меньше поводов для беспокойства, — отрезала Хорикита, впрочем, без прежней остроты, будто усталость от бесплодных попыток начала брать верх над раздражением.

Джейн, проходя мимо их столика, невольно замедлил шаг, отмечая любопытную деталь: несмотря на видимое раздражение, Хорикита не бросала попыток объяснить материал заново, снова и снова, с терпением, вступавшим в явное противоречие с её же собственными резкими словами. Гордость, подумал он, действительно оказывалась куда более надёжным двигателем, чем простая доброта, — недостаточно сильная, чтобы смягчить тон, но достаточно сильная, чтобы не позволить сдаться.

— Могу я чем-то помочь? — предложил он, останавливаясь у их стола.

— Вы преподаёте математику, мистер Джейн? — с сомнением спросила Хорикита, окинув его тем же оценивающим взглядом, каким она смотрела на всё, вызывавшее у неё подозрение в некомпетентности.

— Не совсем, — признал он честно. — Но я неплохо умею объяснять вещи людям, которые боятся, что их сочтут глупыми, если они переспросят дважды.

Ямаучи вспыхнул, явно задетый прямотой этого замечания, но не стал отрицать его правоту — что, по мнению Джейна, само по себе уже было небольшим прогрессом.

— Дело не в формуле, — сказал Джейн, усаживаясь рядом. — Дело в том, что каждый раз, когда ты ошибаешься, ты ждёшь, что она разозлится, и от этого напрягаешься ещё сильнее, и ошибаешься снова. Замкнутый круг, знакомый любому, кто хоть раз сдавал экзамен под пристальным взглядом строгого учителя.

— И что мне с этим делать? — уныло спросил Ямаучи.

— Перестать бояться ошибиться при ней, — сказал Джейн просто. — Она здесь не для того, чтобы судить тебя. Она здесь, потому что для неё твой провал — тоже личный провал. Спроси её.

Хорикита застыла на мгновение, явно не ожидавшая, что её мотивы озвучат вслух с такой прямотой, да ещё и в присутствии человека, которого она сама пыталась обучить.

— Он прав? — осторожно спросил Ямаучи, переводя взгляд на неё с робкой, почти детской надеждой.

— Он… — Хорикита сделала паузу, явно борясь с искушением опровергнуть сказанное из чистого упрямства, — не совсем неправ, — признала она наконец с явной неохотой. — Если мы оба провалимся, это станет проблемой не только для тебя.

Что-то в её тоне на этот раз прозвучало мягче обычного — едва уловимый сдвиг, который, впрочем, оказался достаточным, чтобы Ямаучи заметно расслабил плечи и вернулся к формуле уже с меньшим напряжением в голосе.

Джейн отошёл от их столика с тихим удовлетворением человека, наблюдающего, как небольшой, но точный толчок меняет траекторию целой ситуации, и направился к выходу из библиотеки, обдумывая по пути куда более тревожный вопрос, не дававший ему покоя весь день.

Пары для экзамена были объявлены как случайные. Но чем дольше он изучал список, тем меньше верил в эту случайность: Аянокоджи, наиболее интересовавший его во всём классе, оказался связан с наиболее уязвимым учеником, чей провал стал бы для него безусловной проверкой на прочность его собственных, тщательно скрываемых способностей. Совпадение подобного рода было либо чистой удачей, либо чьим-то весьма продуманным решением — и Джейн, за годы своей практики, слишком хорошо знал, насколько редко случайность бывает настолько же изящна, насколько и жестока.

Кто-то в этой школе, — подумал он, выходя в вечернюю прохладу кампуса, — либо обладает поразительным чувством драматургии, либо очень внимательно следит за конкретными учениками задолго до того, как эти ученики успевают это заметить сами.

И самым тревожным во всей этой мысли было не подозрение как таковое, а то, с каким спокойствием сам Аянокоджи воспринял подобную возможность, — будто оказаться объектом чьего-то пристального интереса было для него не неожиданностью, а давно привычным, почти будничным состоянием жизни.

Оставшиеся до экзамена дни прошли в непривычном для класса Д единодушии: даже те, кто прежде избегал лишний раз заговаривать друг с другом, теперь собирались небольшими группами по вечерам, сверяя ответы и объясняя друг другу темы с усердием, которого ни один официальный урок не смог бы добиться и за месяц. Джейн, наблюдавший за этим превращением с растущим интересом профессионала, не мог не признать: страх общей ответственности сделал за несколько дней то, чего не добились ни оценки, ни выговоры, ни даже угроза первого нулевого месяца — он заставил класс, состоящий из разрозненных, вечно грызущихся друг с другом подростков, впервые ощутить себя единым организмом.

Накануне самого экзамена он застал Хорикиту в опустевшем классе поздним вечером — она задержалась дольше остальных, вычерчивая на доске последние уравнения для Ямаучи, который, к собственному изумлению, начал наконец улавливать логику происходящего.

— Кажется, — заметил Джейн, наблюдая за этой сценой из дверного проёма, — вы неплохо продвинулись за эти две недели.

— Мы просто делаем то, что необходимо, — сухо отозвалась Хорикита, впрочем, без прежней резкости в голосе.

— Необходимость, — заметил Джейн, — редко заставляет людей проводить вместе вечер за вечером с таким терпением, какое вы демонстрируете последние две недели. Обычно необходимость ищет кратчайший путь, а не самый долгий.

Хорикита ничего не ответила, но, убирая мел с пальцев, позволила себе едва заметную, почти невидимую тень улыбки — первую, которую Джейн заметил на её лице за всё время их знакомства, — и этого маленького, почти незначительного жеста оказалось достаточно, чтобы он покинул класс тем вечером с ощущением, что, возможно, эта жестокая по замыслу школа порой производит на свет вещи куда более человечные, чем предполагали её создатели.

Выходя в темноту кампуса, Джейн ещё раз обернулся на освещённое окно класса, где Хорикита всё ещё собирала учебники, а Ямаучи, судя по силуэту, что-то воодушевлённо ей рассказывал, явно гордясь только что усвоенным материалом. Ирония происходящего не ускользнула от него: система, спроектированная так, чтобы разобщать и запугивать, здесь, на самом обычном вечере в самом обычном классе, вместо этого породила нечто похожее на настоящую заботу друг о друге — пусть маленькую, пусть едва заметную непосвящённому взгляду, но от того не менее реальную.

Возможно, — подумал он, направляясь к общежитию сквозь вечернюю прохладу, — в этом и кроется главный просчёт тех, кто придумывал здешние правила. Они слишком хорошо понимают, как манипулировать страхом. Но, кажется, немного недооценивают, на что способны люди, которых этот страх толкает друг к другу, а не только друг против друга.

Эпизод 7. «Средний балл»

Экзаменационный зал в день группового испытания выглядел точно так же, как и во время предыдущего теста — те же ряды парт, те же беспристрастные лица наблюдателей у доски, — и всё же атмосфера в нём была иной, куда более наэлектризованной, будто сам воздух пропитался общим напряжением полусотни человек, чья судьба в этот раз зависела не только от них самих.

Джейн занял привычное место у стены, откуда открывался вид на весь зал, и позволил себе несколько минут просто наблюдать за тем, как рассаживаются пары — не по алфавиту, а по номерам, присвоенным заранее, так что партнёры неизбежно оказывались в разных концах комнаты, лишённые возможности даже переглянуться в критический момент.

Ещё один продуманный штрих, — отметил он про себя. — Разделить пары физически, чтобы никто не поддался соблазну подсказать украдкой. Оставить их наедине с одним и тем же страхом, но поодиночке.

Судо, к некоторому удивлению Джейна, выглядел собраннее и увереннее в себе, чем ожидалось, — то ли благодаря странному совету насчёт баскетбольной ставки, то ли просто благодаря двум неделям непрерывной зубрёжки, — и решительно склонился над листом, стоило прозвучать сигналу к началу.

Хорикита писала со своей обычной, почти пугающей методичностью, но то и дело — Джейн заметил это лишь потому, что специально следил, — бросала быстрый, тревожный взгляд в сторону дальнего угла комнаты, туда, где сидел Ямаучи, старательно хмуривший брови над очередной задачей.

А Аянокоджи, расположившийся ближе к окну, писал в своём привычном ровном темпе, ничем не выдавая ни малейшего беспокойства за судьбу партнёра, чьё место оказалось всего в паре рядов от него — достаточно близко, чтобы, при желании, украдкой оценить, как справляется Ике, но недостаточно близко, чтобы хоть чем-то реально помочь.

Экзамен длился два часа — достаточно долго, чтобы Джейн успел изучить лица едва ли не всего класса по нескольку раз, отмечая, как менялось выражение то одного, то другого ученика в зависимости от того, узнавал ли он знакомый вопрос или, наоборот, натыкался на пробел в собственных знаниях, за который в этот раз расплачиваться предстояло не только ему.

Примерно на середине экзамена в зале произошло небольшое волнение, не укрывшееся от внимательного взгляда Джейна: одна из учениц, сидевшая через два ряда от Ике, внезапно замерла над листом, побледнев так резко, что даже наблюдатель у доски слегка нахмурился, готовясь вмешаться. Девушка судорожно комкала край бланка, явно наткнувшись на вопрос, ответа на который не знала, — и, что было куда важнее, судя по короткому, полному отчаяния взгляду, брошенному в сторону соседнего ряда, прекрасно осознавала, что от этого единственного вопроса зависит не только её собственная судьба.

Джейн затаил дыхание, наблюдая за этой маленькой драмой с профессиональным интересом человека, повидавшего немало подобных моментов истины в куда более серьёзных обстоятельствах. Девушка просидела так почти минуту — целую вечность по меркам ограниченного времени экзамена, — прежде чем стиснула зубы, вывела на бланке хоть какой-то ответ, пусть и неуверенный, и вернулась к оставшимся вопросам с решимостью человека, отказавшегося сдаваться на середине пути.

Вот она, разница между страхом, который парализует, и страхом, который толкает вперёд, — подумал Джейн, отмечая эту сцену как одну из самых красноречивых за весь день. — Всего месяц назад она, возможно, просто разрыдалась бы над пустым листом. Сегодня она нашла в себе силы написать хоть что-то, зная, что кто-то другой рассчитывает на неё не меньше, чем она сама на себя.

Результаты, впрочем, объявили не сразу — школа, верная себе, предпочла растянуть тревогу учеников ещё на два дня ожидания, прежде чем вывесить итоговый список на той же доске объявлений, что стала для класса Д своеобразным алтарём коллективных надежд и разочарований.

Судо и его партнёр прошли порог с приличным запасом, вызвав у обоих сдержанный, но искренний вздох облегчения. Кушида и её застенчивая напарница показали и вовсе один из лучших результатов в классе — неудивительно, учитывая, с каким усердием Кушида взялась за подготовку с самого начала.

Хорикита и Ямаучи оказались куда ближе к границе, чем кому-либо хотелось бы, — их суммарный балл едва превышал минимальный порог, вызвав у Хорикиты короткую, почти незаметную гримасу неудовлетворения, тогда как Ямаучи, напротив, светился от гордости, будто одержал личную победу куда более значимую, чем простое избежание отчисления.

— Мы прошли! — воскликнул он, порывисто хватая Хорикиту за руку прежде, чем успел одуматься.

— Прошли, — сухо подтвердила она, немедленно высвобождая руку, но в её голосе, к некоторому удивлению стоявшего неподалёку Джейна, не было привычной ледяной остроты — лишь усталое, почти тёплое облегчение человека, чьи усилия наконец принесли плоды.

А результат Аянокоджи и Ике оказался самым любопытным из всех: оба показали результат ровно настолько выше минимального порога, чтобы не привлекать ни малейшего внимания, — идеально, подозрительно, почти неправдоподобно средний, будто высчитанный заранее с точностью до десятой доли балла.

Джейн нашёл Аянокоджи тем же вечером на привычной крыше общежития, где тот, судя по всему, проводил едва ли не каждый вечер в гордом одиночестве, размышляя о вещах, которые не готов был озвучить никому из окружающих.

— Впечатляющая точность, — заметил Джейн, устраиваясь на привычном месте. — Твой партнёр справился куда лучше, чем можно было ожидать, судя по его прежним результатам.

— Ике старался, — коротко ответил Аянокоджи.

— Не сомневаюсь. Но результат подозрительно похож на твой собственный по прошлому тесту — идеально сбалансированный, ни на йоту не выделяющийся. Ты помогал ему больше, чем признаёшь вслух, не так ли?

Аянокоджи долго молчал, глядя на освещённые окна кампуса внизу с тем же непроницаемым спокойствием, что и всегда, прежде чем заговорить — медленно, взвешивая каждое слово с той тщательностью, с какой обычно взвешивал куда более серьёзные вещи.

— Если я помог ему, — сказал он наконец, — какая вам разница, признаю я это или нет? Результат один и тот же.

— Разница в том, — сказал Джейн тихо, — что ты систематически избегаешь любого признания собственных заслуг, даже когда оно ничем тебе не угрожает. Большинство людей в твоём возрасте гордились бы тем, что вытянули товарища из беды. Ты же прячешь это, будто стыдишься.

— Не стыжусь, — возразил Аянокоджи ровно. — Просто не вижу смысла привлекать внимание к тому, что не требует внимания.

— Или, — предположил Джейн, — ты слишком хорошо усвоил урок о том, что случается с теми, кто выделяется, задолго до того, как попал в эту школу.

На этот раз пауза оказалась длиннее обычного — достаточно длинной, чтобы Джейн уловил в ней не привычную уклончивость, а нечто более глубокое: колебание человека, стоящего на самой границе признания, которое ещё не готов озвучить вслух, но которое уже не может полностью скрыть за привычной маской равнодушия.

— Вы задаёте слишком много правильных вопросов, мистер Джейн, — сказал наконец Аянокоджи, поднимаясь на ноги с видом человека, решившего закончить разговор прежде, чем тот зайдёт дальше, чем ему хотелось бы. — Возможно, однажды я отвечу на один из них. Не сегодня.

— Буду ждать, — просто ответил Джейн, ничуть не удивившись и не обидевшись на этот уход, скорее с искренним, почти отеческим уважением к человеку, умеющему держать оборону настолько же изящно, насколько умел атаковать он сам.

Оставшись в одиночестве на крыше, он ещё долго смотрел на притихший кампус внизу, обдумывая события прошедшего месяца с той методичностью, с какой обычно раскладывал по полочкам самые запутанные из своих прошлых дел. Экзамен на доверие, придуманный школой как инструмент разобщения и контроля, вместо этого сплотил класс сильнее, чем любое официальное мероприятие, — Хорикита нашла в себе неожиданное терпение к чужой слабости, Судо обрёл мотивацию там, где прежде видел только гнев, а тихий, незаметный юноша по имени Киётака Аянокоджи в очередной раз доказал, что его равнодушие к собственным достижениям — это не слабость характера, а тщательно продуманная, годами отточенная стратегия выживания.

Ты не просто скрываешь себя от школы, — подумал Джейн, вставая наконец со своего места и направляясь к лестнице вниз. — Ты скрываешь себя от всего мира, включая, возможно, самого себя. И я всё ещё не знаю, что именно заставило тебя выучить этот урок настолько хорошо.

Он спустился с крыши в прохладную темноту кампуса, унося с собой не столько ответы, сколько всё более отчётливое ощущение того, что история этой странной школы, начавшаяся для него с невнятной должности внешнего наблюдателя, постепенно превращается в нечто гораздо более личное — расследование не столько школьных тайн, сколько тайны одного конкретного молодого человека, который, возможно, скрывал больше секретов, чем вся школа вместе взятая.

По пути к своей комнате он столкнулся с Судо, тащившим спортивную сумку через плечо с усталым, но довольным видом человека, только что закончившего вечернюю тренировку.

— Слышал, вы с Ямаучи-сан неплохо держались на экзамене, — заметил Джейн вместо приветствия.

— Не я, — фыркнул Судо, впрочем, без прежней резкости. — Меня отделяла от них другая пара. Но да, слышал. Хорикита, наверное, всю неделю не спала, вдалбливая в него формулы.

— Тебя это удивляет?

Судо на мгновение задумался, будто вопрос застал его врасплох куда сильнее, чем он готов был признать.

— Раньше — удивило бы, — сказал он наконец. — Она вечно строит из себя ледышку, которой плевать на всех вокруг. А потом смотришь — и она две недели убивается над чужими ошибками, хотя могла бы просто плюнуть и заниматься собой.

— Может, — заметил Джейн, — под ледышкой скрывается кто-то, кому просто неловко показывать, что ему не всё равно.

— Может, — согласился Судо с неожиданной задумчивостью, закидывая сумку выше на плечо, — я слишком туп, чтобы разбираться в подобных вещах. Но, кажется, начинаю понимать, почему остальные вечно у неё под каблуком.

Он ушёл в сторону общежития, насвистывая себе под нос какую-то простую мелодию, а Джейн ещё некоторое время смотрел ему вслед, отмечая с искренним удовлетворением, как за считаные недели в этом вспыльчивом, некогда одержимом только баскетболом подростке начало проступать нечто похожее на взросление — медленное, неуклюжее, но совершенно искреннее.

Сама Хорикита нашлась чуть позже тем же вечером в опустевшем классе — она сидела за партой в одиночестве, глядя на аккуратно исписанный за две недели черновик, будто не совсем понимая, что делать с этим свидетельством собственных, невольно проявленных усилий.

— Всё ещё анализируете результат? — спросил Джейн, останавливаясь в дверях.

— Пытаюсь понять, — призналась она, не поднимая взгляда, — почему меня так задело, что мы прошли с минимальным запасом, а не с блеском.

— Потому что вы вложили в это куда больше, чем просто расчёт, — предположил Джейн. — А любое вложение, не окупившееся сполна, ощущается как личное поражение, даже если формально это победа.

Хорикита медленно закрыла тетрадь, впервые за разговор посмотрев на него с чем-то похожим на неохотное, но искреннее любопытство.

— Вы всегда так уверены в собственных выводах о людях? — спросила она.

— Никогда, — честно признался Джейн. — Но мне нравится проверять их вслух. Иногда людям полезно услышать правду о себе прежде, чем они успеют убедить себя в обратном.

— Опасный подход, — заметила она.

— Самый интересный, — согласился он с лёгкой улыбкой, — из всех, что я знаю.

Она ничего не ответила, но, убирая тетрадь в сумку, впервые за всё их знакомство не стала торопиться уйти прежде, чем разговор исчерпает себя сам собой, — и это маленькое, почти незаметное изменение показалось Джейну куда более красноречивым, чем любые слова, которые она могла бы произнести вслух.

Баллы за месяц начислили классу Д спустя ещё несколько дней — не блестящий результат, но и не позорный ноль, каким открылся для них учебный год: скромный, но ощутимый прирост, обусловленный, как сухо отметила в своей ведомости Чабashira, «заметным улучшением общей дисциплины и взаимной поддержки внутри коллектива». Формулировка, показавшаяся Джейну особенно ироничной, учитывая, что именно страх, а не благие намерения администрации, стал истинным архитектором этого сплочения.

Класс отпраздновал скромный успех куда сдержаннее, чем предыдущий, — усталость от пережитого напряжения брала своё, — но в этой сдержанности Джейн различил нечто куда более ценное, чем прежнее шумное ликование: спокойную, невысказанную уверенность людей, которые начали, пусть медленно и неохотно, доверять друг другу чуть больше, чем требовалось простой необходимостью выживания.

Он покидал общежитие тем вечером с чашкой кофе в руке и с отчётливым ощущением, что учебный год в Advanced Nurturing High School только начинает раскрывать перед ним свои истинные масштабы — и что тихий юноша с ровным взглядом, всё ещё остающийся для него самой большой загадкой из всех, рано или поздно позволит ему заглянуть чуть глубже за тщательно выстроенную стену собственного равнодушия.

Уже в собственной комнате, устроившись у окна с остывающим кофе, Джейн раскрыл блокнот и добавил к списку наблюдений последнюю на сегодня запись — короткую, но за месяц минувших событий обретшую для него вес куда больший, чем простое любопытство постороннего наблюдателя.

«Класс Д, — вывел он аккуратным, неторопливым почерком, — не просто группа отстающих учеников, как их пытается представить школа. Это лаборатория, где страх, гордость и случайная близость превращают едва знакомых друг другу подростков в нечто похожее на семью — вопреки замыслу тех, кто придумал здешние правила, а быть может, именно благодаря ему».

Он захлопнул блокнот, отставил пустую чашку на подоконник и погасил свет, позволив себе на мгновение задуматься не о хитросплетениях школьной системы, не о тщательно скрываемом прошлом одного конкретного ученика, а о простой, почти сентиментальной мысли: что бы ни задумывали архитекторы этой странной академии, они, кажется, не предвидели, что их эксперимент над человеческой природой породит вместо разобщённости нечто удивительно похожее на настоящую привязанность людей друг к другу.

А засыпая в ту ночь, Джейн подумал, что именно это, а вовсе не тайны системы баллов или подноготная тихого юноши с крыши общежития, было настоящим открытием минувшего месяца — и, пожалуй, самым обнадёживающим из всего, что он успел узнать об этой школе с момента своего появления в ней.

Впрочем, засыпая, он всё же поймал себя на мысли, что обнадёживающие открытия редко отменяют тревожные вопросы, а лишь на время отодвигают их на второй план. Где-то в тёмном здании общежития напротив, он не сомневался, тот самый тихий юноша тоже ещё не спал — и, вероятно, обдумывал в этот самый момент собственную партию в игре, правила которой он до сих пор не спешил раскрывать даже самому проницательному из своих наблюдателей — игре, конец которой, Джейн отчего-то был совершенно уверен, наступит ещё очень и очень нескоро.

Эпизод 8. «Необитаемый остров»

Объявление о новом специальном экзамене на этот раз не ограничилось скупым сообщением на планшете Чабашира — весь курс собрали в актовом зале, где на сцену перед рядами настороженных подростков вышел сам директор школы, человек, которого Джейн видел прежде лишь на официальном портрете в брошюре.

— В следующем месяце, — произнёс он ровным, хорошо поставленным голосом, — все четыре класса первого курса отправятся на специальный полевой экзамен: неделю выживания на необитаемом острове.

Зал отозвался гулом — привычной смесью любопытства и тревоги, которую Джейн уже научился безошибочно узнавать по тембру голосов.

— Каждый класс, — продолжал директор, — получит равное количество баллов на старте, которые можно тратить на снаряжение, еду и услуги через специальный аукцион перед началом теста. Итоговое место класса будет определяться суммой набранных за неделю очков, начисляемых за выполнение заданий, дисциплину и стратегические решения лидера группы.

— А если кончится еда? — выкрикнул кто-то с задних рядов, и в зале раздались нервные смешки, за которыми, впрочем, ощущалась вполне реальная тревога.

— Значит, вам стоит грамотно распорядиться бюджетом на аукционе, — невозмутимо ответил директор. — Школа предоставит минимум необходимого для выживания. Комфорт — вопрос ваших стратегических решений.

Джейн, наблюдавший за этой сценой с задних рядов, отметил про себя знакомую архитектуру жестокости, замаскированную под образовательную инициативу: превратить банальное выживание в ресурсно-баллную игру означало заставить полторы сотни подростков соревноваться не только с соперничающими классами, но и с собственными, самыми примитивными страхами — голодом, усталостью, неизвестностью.

Отличный способ проверить характер человека, — подумал он. — Уберите комфорт и правила приличия — и посмотрите, кто остаётся собой, а кто превращается в кого-то другого.

Вечером того же дня класс Д собрался в полном составе в общей комнате общежития, обсуждая предстоящий аукцион с той серьёзностью, какой прежде удостаивались разве что экзамены на отчисление.

— Нам нужен лидер группы, который сможет продумать стратегию заранее, — сказала Хорикита, вставая перед притихшим классом с уверенностью человека, давно готовившегося к подобному моменту. — Кто-то, способный просчитать баланс между экономией баллов и реальными потребностями выживания.

— И, полагаю, ты уже видишь себя в этой роли? — с лёгкой иронией уточнил Хирата, впрочем, без всякой враждебности в голосе.

— Вижу, — подтвердила Хорикита без ложной скромности. — Если кто-то считает себя более подходящим кандидатом, готова выслушать возражения.

Возражений не последовало — большинство класса, судя по всему, уже успело оценить её организаторские способности за две недели подготовки к предыдущему экзамену и не видело причин сомневаться в новом её начинании.

Джейн, устроившийся у окна со своей неизменной чашкой кофе, наблюдал за этой сценой с интересом человека, отмечающего эволюцию персонажа в реальном времени: та самая холодная, замкнутая девушка, что месяц назад демонстративно отказывалась признавать заботу об одноклассниках, теперь без всякого стеснения брала на себя роль их коллективного стратега.

— А ты что думаешь? — тихо спросил он у Аянокоджи, устроившегося неподалёку с обычным своим видом стороннего наблюдателя.

— Думаю, что она справится, — коротко ответил тот. — Хорикита умеет просчитывать варианты лучше большинства присутствующих здесь.

— Лучше тебя? — уточнил Джейн с лёгкой провокацией в голосе.

Аянокоджи посмотрел на него долгим, ничего не выражающим взглядом.

— Возможно, — сказал он наконец, — но я не собираюсь оспаривать её лидерство. У меня нет для этого никаких причин.

Или у тебя есть все причины избегать любого лидерства вообще, — подумал Джейн, впрочем, не озвучивая этой мысли вслух. — Слишком заметная роль для человека, который тщательнее всех в этом классе избегает внимания.

Аукцион состоялся в актовом зале спустя три дня — каждому классу выделили отдельный стол с планшетом, отображавшим остаток баллов в реальном времени, пока представители по очереди выкрикивали ставки на различные категории снаряжения: палатки, продукты питания, медицинские наборы, инструменты для добычи воды.

Хорикита вела торги класса Д с холодной, безжалостной расчётливостью, безошибочно определяя, где стоит побороться за качественный товар, а где — сэкономить в пользу более критичных категорий. К немалому облегчению класса, ей удалось выторговать достаточный запас пресной воды и медикаментов, пожертвовав частью бюджета на удобства вроде дополнительных спальных мешков.

Куда любопытнее для Джейна оказалось поведение представителя класса Це — молодого человека с холёной, почти хищной улыбкой, ставившего баллы с показной небрежностью человека, для которого сам процесс торгов был скорее развлечением, чем стратегической необходимостью.

— Рюэн, — тихо шепнула ему проходившая мимо Кушида, заметив направление его взгляда. — Лидер класса Це. Говорят, он никогда не проигрывает — не потому что умнее всех, а потому что играет по правилам, которые сам же и придумывает по ходу дела.

Джейн внимательно присмотрелся к молодому человеку — острый, оценивающий взгляд, скользящий по залу с той же деловитой методичностью, с какой хищник изучает потенциальную добычу перед решающим броском. Именно этот взгляд на короткое мгновение задержался на Аянокоджи, сидевшем среди остальных представителей класса Д, — задержался чуть дольше, чем того требовало случайное совпадение.

Занятно, — подумал Джейн, отмечая эту деталь с профессиональным вниманием. — Он тоже что-то заметил в тебе, юноша. Интересно, что именно.

К концу торгов класс Це, потратив баллы куда расточительнее большинства соперников, тем не менее сохранил внушительный резерв неизрасходованных средств — деталь, показавшаяся Джейну особенно красноречивой: человек, играющий на публику расточительность, редко бывает так же беспечен в реальности, как хочет казаться.

За два дня до отправления на остров Джейн застал Хорикиту в библиотеке, разложившей на столе целую карту предполагаемой территории острова, испещрённую пометками и стрелками с той дотошностью, что напомнила ему военные штабные разработки, виденные им в куда более серьёзных контекстах прошлой карьеры.

— Впечатляющая подготовка, — заметил он, усаживаясь напротив.

— Незнание местности — худший враг стратега, — коротко отозвалась она, не отрываясь от карты. — Я изучила отчёты прошлых лет о подобных испытаниях. Погодные условия, распределение источников воды, типичные ошибки предыдущих участников.

— А учли ли вы, — спросил Джейн осторожно, — что на острове будут не только природные трудности, но и соперничающие классы, готовые использовать любую вашу слабость?

Хорикита наконец подняла взгляд, и в её глазах Джейн увидел ту же холодную, расчётливую решимость, что впервые заметил в ней ещё в первый день их знакомства.

— Учла, — подтвердила она. — Именно поэтому я планирую держать нашу стратегию в секрете как можно дольше. Информация — самый ценный ресурс на острове, куда ценнее еды или воды.

— Мудрое замечание, — согласился Джейн. — Но позвольте дать один совет, не связанный со стратегией снабжения.

— Слушаю.

— Люди, доведённые до предела усталостью и голодом, показывают свою истинную натуру куда откровеннее, чем в комфортных условиях класса. Наблюдайте не только за картой, но и за лицами своих одноклассников в трудные моменты. Вы узнаете о них больше за одну тяжёлую ночь на острове, чем за месяц в классе.

Хорикита долго молчала, обдумывая эти слова с той тщательностью, с какой обдумывала бы новую тактическую задачу.

— Вы говорите так, будто уже бывали в подобных обстоятельствах, — заметила она наконец.

— Бывал, — признался Джейн без дальнейших уточнений, — хотя и в несколько иных декорациях. Поверьте мне на слово: остров покажет вам класс таким, каким вы его никогда не видели прежде.

День отправления выдался ясным и по-летнему жарким — паром, забитый учениками всех четырёх классов первого курса, отчалил от берега кампуса ранним утром под гул взволнованных разговоров и последних, лихорадочных проверок снаряжения. Джейн, которому по договору полагалось сопровождать класс Д в качестве наблюдателя даже в подобных выездных испытаниях, устроился на верхней палубе, откуда открывался вид на весь корабль, забитый разношёрстной, взбудораженной молодёжью.

Аянокоджи, как обычно, держался в стороне от общего оживления, устроившись у борта с видом человека, разглядывающего океан скорее по привычке к созерцанию, чем из искреннего любопытства к пейзажу.

— Готов к испытанию? — спросил Джейн, подходя ближе.

— Готов наблюдать, как готовятся другие, — ровно ответил тот. — Как и вы, полагаю.

— Туше, — усмехнулся Джейн. — Хотя, боюсь, мне придётся наблюдать за куда более широким кругом лиц, чем тебе.

— Не обязательно, — заметил Аянокоджи, впервые за разговор посмотрев на него с чем-то похожим на едва уловимый намёк на улыбку. — Иногда самые интересные наблюдения делаются за самым узким кругом — если этот круг выбран правильно.

Джейн приподнял бровь, ощутив знакомый укол любопытства при этих словах.

— Ты намекаешь, что мне стоит сосредоточиться на ком-то конкретном?

— Я лишь делюсь наблюдением, — сказал Аянокоджи, вновь отворачиваясь к горизонту. — Остров сведёт вместе людей, которые прежде держались на безопасном расстоянии друг от друга. Некоторые встречи окажутся куда красноречивее любых слов.

Он не стал уточнять, кого именно имел в виду, а Джейн, за годы практики научившийся ценить недосказанность не меньше прямых ответов, решил не давить — лишь отметил про себя очередную загадочную фразу в постоянно растущем списке, который он вёл с самого первого дня знакомства с этим необычным юношей.

Спустившись чуть позже на нижнюю палубу за очередной порцией кофе, Джейн застал куда более оживлённую сцену: Ике и Ямаучи, вооружившись самодельным списком «правил выживания», выуженным накануне из интернета, с жаром спорили о преимуществах разведения костра трением палочек против использования увеличительного стекла, привлекая всё больше зевак своей комичной серьёзностью.

— Говорю тебе, трением — это для тех, кто хочет умереть от голода прежде, чем разведёт огонь, — авторитетно заявлял Ямаучи, тыча пальцем в размытую иллюстрацию на экране телефона.

— А если у нас вообще не будет увеличительного стекла? — парировал Ике. — Мы же не знаем заранее, что выторгует Хорикита на аукционе!

Неподалёку, чуть в стороне от этого спора, Кушида терпеливо помогала одной из младших девушек класса уложить рюкзак, объясняя с той же неизменной теплотой, какую Джейн привык видеть на её лице при любых обстоятельствах, что именно стоит брать с собой, а от чего лучше отказаться ради экономии веса.

— Ты, наверное, единственная из всех, кто действительно готовился заранее, а не просто читал случайные статьи в последнюю минуту, — заметила девушка с благодарностью.

— Просто не хочу, чтобы кто-то из нас страдал больше необходимого, — легко отозвалась Кушида, застёгивая молнию на чужом рюкзаке с почти материнской заботливостью.

Джейн, наблюдавший эту сцену со своего места у поручня, вновь поймал себя на знакомом, уже почти привычном раздвоении мысли: с одной стороны, перед ним разворачивалась картина совершенно искренней, бескорыстной заботы одного человека о благополучии окружающих; с другой — тот же холодный, профессиональный голос внутри него, привыкший подмечать несовпадения, тихо напоминал, что идеальная доброта, не знающая исключений и колебаний, встречается в реальной жизни значительно реже, чем хотелось бы верить.

Возможно, мне пора признать, — подумал он, отхлёбывая кофе, — что не каждая безупречность обязана скрывать трещину. Иногда люди действительно бывают такими хорошими, какими кажутся. А иногда я просто слишком долго общался с теми, для кого доброта была лишь удобной маской.

Ближе к вечеру, когда паром приблизился к смутным очертаниям острова на горизонте, Джейн заметил короткую, но выразительную сцену у противоположного борта: Хорикита, оторвавшись наконец от своей карты, стояла в одиночестве, глядя на приближающуюся сушу с выражением человека, готовящегося не столько к экзамену, сколько к личному испытанию собственных, ещё не до конца осознанных амбиций.

К ней неожиданно подошёл Судо, неловко переминаясь с ноги на ногу, прежде чем выдавить из себя нечто похожее на неуклюжую попытку разговора.

— Ты… это… хорошо подготовилась, — пробормотал он, явно чувствуя себя не в своей тарелке от собственной инициативы. — С картой и всем таким.

— Стараюсь, — коротко отозвалась Хорикита, впрочем, без привычной резкости, будто уже успела привыкнуть к неуклюжим попыткам сближения со стороны бывшего задиры класса.

— Если чего понадобится — тяжести потаскать там, или ещё чего, — я… в общем, я рядом, — выпалил Судо и поспешно ретировался, явно смущённый собственной прямотой куда сильнее, чем любым проигранным матчем.

Хорикита проводила его взглядом с едва заметным, почти неуловимым выражением, которое опытный наблюдатель вроде Джейна без труда определил бы как смесь недоумения и неохотного, но искреннего тепла — эмоция, которую сама девушка, он не сомневался, отказалась бы признавать вслух ещё очень долгое время.

Джейн подошёл к ней спустя минуту, воспользовавшись случаем продолжить прерванный ранее разговор.

— Похоже, у вас появился личный телохранитель на предстоящую неделю, — заметил он с лёгкой улыбкой.

— Судо просто предлагает помощь по-своему неуклюжему обыкновению, — сухо отозвалась Хорикита, впрочем, щёки её при этом заметно порозовели — деталь, не укрывшаяся от внимательного взгляда Джейна. — Это не имеет отношения к личным симпатиям.

— Разумеется, не имеет, — согласился он с наигранной серьёзностью, за которой явственно проступала ирония. — Хотя позвольте заметить: люди редко краснеют от чисто деловых предложений о помощи с переноской вещей.

— Мистер Джейн, — произнесла она с предупреждающими нотками в голосе, — не всякое наблюдение стоит озвучивать вслух.

— Согласен, — кивнул он миролюбиво. — Но некоторые наблюдения слишком забавны, чтобы удержаться.

Она смерила его долгим, оценивающим взглядом, в котором раздражение медленно уступало место чему-то похожему на невольное веселье, и, не найдя достойного ответа, просто вернулась к изучению своей карты, оставив последнее слово за Джейном — редкая уступка, которую он отметил про себя с искренним удовлетворением, неспешно возвращаясь на своё место у поручня, откуда остров, возникавший из вечерней дымки, казался уже не абстрактной точкой на горизонте, а вполне реальным полем предстоящего испытания для всех, кто плыл этим паромом навстречу неизвестной неделе.

Паром продолжал свой путь по спокойной глади моря, унося полторы сотни подростков навстречу неделе, которая, Джейн был уверен, обнажит куда больше правды о характерах и мотивах, чем любой контролируемый школьный экзамен — правды, которую невозможно подделать под давлением голода, усталости и настоящего, а не искусственно смоделированного риска.

Эпизод 9. «Правила выживания»

Остров встретил их влажной духотой тропического леса и назойливым звоном насекомых, немедленно превратившим щеголеватую школьную форму большинства учеников в неуместный, взмокший от пота маскарадный костюм. Хорикита, впрочем, распределила лагерные обязанности с той же деловитой быстротой, с какой прежде вела торги на аукционе, и уже к вечеру первого дня класс Д обзавёлся относительно надёжным лагерем на возвышенности неподалёку от единственного на их участке источника пресной воды.

Джейн, устроившийся у края лагеря с блокнотом на коленях, наблюдал за тем, как быстро внешний комфорт цивилизации уступает место куда более примитивным, честным реакциям: Ямаучи, обычно словоохотливый и вечно ищущий повод для шутки, за первые же сутки заметно притих, вымотанный физическим трудом, к которому оказался катастрофически не готов. Ике, напротив, неожиданно для всех проявил практическую смекалку в разведении костра, заслужив первую в своей школьной жизни искреннюю похвалу от Хорикиты.

— Никогда бы не подумала, что из тебя выйдет толк в подобных вещах, — заметила она, наблюдая, как он ловко подкладывает хворост в разгорающееся пламя.

— У меня дед в деревне жил, — смущённо буркнул Ике, явно не привыкший к одобрению из уст самой требовательной ученицы класса. — Он меня в детстве кое-чему научил.

Ещё одна деталь, которую бы никогда не узнали в стенах обычного класса, — отметил про себя Джейн, наблюдая эту сцену. — Остров действительно оказался куда честнее любого экзамена.

На второй день испытания их лагерь навестила делегация из класса Б — во главе с девушкой лёгкой, дружелюбной наружности, представившейся Ичиносэ, чья репутация, как успел выяснить Джейн из обрывочных разговоров, соперничала с репутацией самой Кушиды по части всеобщей симпатии окружающих.

— Мы подумали, что было бы неплохо предложить взаимовыгодное сотрудничество, — начала она без лишних предисловий, устроившись напротив Хорикиты у костра. — Обмен избытком провизии, помощь в случае непредвиденных трудностей. В конце концов, соревнование соревнованием, но никому не нужны лишние жертвы.

Хорикита долго изучала её взглядом, явно взвешивая искренность предложения против возможной скрытой выгоды для класса Б.

— Какова цена подобного великодушия? — спросила она напрямую.

— Никакой скрытой цены, — с обезоруживающей прямотой ответила Ичиносэ. — Просто считаю, что нам всем будет проще, если мы не станем видеть друг в друге исключительно врагов.

Джейн, наблюдавший за этим разговором со стороны, отметил про себя разительный контраст между этой открытой, почти наивной по меркам взрослого циника прямотой и той расчётливой холодностью, с которой держался представитель класса Це на недавнем аукционе.

Два совершенно разных подхода к лидерству, — подумал он. — Один основан на подлинном доверии, другой — на голом расчёте. Интересно будет посмотреть, какой из них окажется более жизнеспособным в условиях реального стресса.

Хорикита после недолгого раздумья согласилась на предложенный союз — прагматичное решение, продиктованное скорее логикой, чем внезапной симпатией, но от того не менее значимое для дальнейшего хода испытания.

Именно на третий день, когда над островом разразилась внезапная гроза, застигнувшая большую часть лагерей врасплох, Джейн стал свидетелем события, изменившего его понимание истинной природы человека, которого он наблюдал вот уже почти два месяца с растущим, но пока безответным любопытством.

Ливень обрушился стеной воды посреди ночи, мгновенно превратив тщательно обустроенный лагерь класса Д в хаотичное нагромождение промокших палаток и паникующих подростков. Хорикита, вымокшая до нитки, металась между укрытиями, пытаясь организовать спасение самого ценного снаряжения, но даже её обычная невозмутимость дала первую заметную трещину под напором стихии, которую невозможно было укротить никакой стратегией.

— Медицинский набор! — выкрикнула она сквозь шум ливня. — Он остался в палатке у обрыва, вода может её смыть!

Именно в этот момент, когда паника уже начала охватывать растерянных одноклассников, а Судо, при всей своей физической силе, беспомощно топтался на месте, не зная, с чего начать, Джейн заметил тихую, неприметную фигуру, метнувшуюся сквозь дождь к опасной палатке с уверенностью человека, привыкшего действовать в экстремальных условиях без лишней паники и суеты.

Аянокоджи вернулся спустя несколько напряжённых минут, вымокший насквозь, но с драгоценным медицинским набором в руках, будто вся эта спасательная операция была для него не более чем рутинным делом, не заслуживающим особого внимания.

— Спасибо, — выдохнула Хорикита, забирая у него набор с явным облегчением. — Как ты так быстро сориентировался в подобном хаосе?

— Просто повезло, — коротко ответил он, отжимая мокрые рукава с той же будничной невозмутимостью, с какой делал всё остальное.

Джейн, наблюдавший всю сцену с относительно безопасного расстояния под наспех натянутым тентом, отметил про себя целый ряд деталей, ускользнувших от внимания остальных, слишком занятых собственной паникой: то, с какой точностью Аянокоджи выбрал кратчайший, наименее опасный путь к обрыву сквозь скользкую от дождя грязь; то, как уверенно он удерживал равновесие там, где любой другой подросток неминуемо поскользнулся бы; то, как быстро и профессионально он оценил степень опасности прежде, чем броситься вперёд, — реакция, куда более похожая на выучку человека, прошедшего специальную физическую подготовку, чем на простую удачу необученного школьника.

Это не везение, — подумал Джейн, ощущая знакомый холодок узнавания, который всегда сопровождал момент, когда разрозненные детали наконец начинали складываться в единую, тревожную картину. — Так двигается человек, которого готовили к подобным ситуациям заранее. Кто ты такой на самом деле, Аянокоджи Киётака?

Гроза утихла лишь к рассвету, оставив лагерь класса Д изрядно потрёпанным, но, к счастью, без серьёзных потерь — заслуга, львиная доля которой, как справедливо признала Хорикита в коротком, но искреннем обращении к классу тем же утром, принадлежала быстрой и решительной реакции нескольких человек, включая, вопреки его собственным попыткам остаться в тени, Аянокоджи.

— Не стоит благодарности, — вновь повторил тот с прежним равнодушием, отворачиваясь от направленных на него взглядов признательности с явным дискомфортом человека, непривычного к подобному вниманию.

Джейн, воспользовавшись затишьем после бури, нашёл его чуть позже у кромки воды, где тот в одиночестве развешивал промокшую одежду для просушки на импровизированной верёвке.

— Впечатляющая реакция ночью, — заметил он, устраиваясь неподалёку на поваленном стволе.

— Просто оказался ближе всех к палатке, — повторил Аянокоджи уже знакомую версию событий.

— Близость к палатке не объясняет, откуда ты знал, как безопасно двигаться по скользкому склону под проливным дождём, — тихо заметил Джейн. — Или как быстро оценить, какой путь наименее рискован в условиях нулевой видимости. Это навыки, юноша, а не удача.

Аянокоджи замер на мгновение, не оборачиваясь, — пауза достаточно долгая, чтобы Джейн понял: на этот раз его наблюдение попало точно в цель, минуя привычную броню безразличия.

— У вас богатое воображение, мистер Джейн, — сказал он наконец, всё тем же ровным тоном, но в котором на этот раз проступила едва уловимая, тщательно контролируемая напряжённость.

— У меня богатый опыт распознавания людей, которые скрывают куда больше, чем показывают, — мягко возразил Джейн. — Я не тороплю тебя с ответами. Но однажды, надеюсь, ты позволишь мне узнать, где именно мальчик твоего возраста учится подобным вещам.

Аянокоджи ничего не ответил, продолжая развешивать одежду с прежней методичностью, но что-то в его напряжённых плечах выдавало куда больше внутренней борьбы, чем он готов был показать вслух, — и Джейн, поднимаясь, чтобы оставить его наедине с этими мыслями, унёс с собой отчётливое, почти азартное предвкушение того, что тайна, которую он преследовал вот уже два месяца, начала наконец проступать сквозь привычную завесу равнодушия чуть отчётливее, чем прежде.

Оставшиеся дни испытания прошли относительно спокойно, если не считать пары мелких стычек с представителями класса Це, регулярно пытавшимися оспорить границы отведённой классу Д территории с той же показной небрежностью, с какой Рюэн вёл торги на аукционе. Каждая подобная провокация, впрочем, разрешалась на удивление быстро и без серьёзных последствий — деталь, показавшаяся Джейну особенно любопытной, учитывая, что ни разу за всю неделю он не заметил прямого, открытого противостояния между Аянокоджи и представителями соперничающего класса, хотя интуиция подсказывала ему, что подобные встречи, произойди они, оказались бы куда более красноречивыми, чем любые слова.

На пятый день лагерь класса Д посетила куда менее дружелюбная делегация — Исидзаки, тот самый подручный Рюэна, чьё имя уже фигурировало в истории с подставленной дракой, явился в сопровождении двух крепких приятелей с недвусмысленным предложением, больше напоминавшим завуалированную угрозу.

— Рюэн-сан считает, — с показной вежливостью начал он, — что источник воды на вашей стороне острова слишком хорош для класса, находящегося на последнем месте по общему рейтингу. Было бы справедливо поделиться.

— Источник находится на нашей территории согласно официальной разметке, — холодно отрезала Хорикита, не двигаясь с места. — Если вашему классу не хватает воды, это ваша проблема планирования, а не наша обязанность её решать.

Исидзаки прищурился, явно не ожидавший столь прямого отпора от девушки, которую, судя по слухам класса Це, привык считать легко управляемой одиночкой без реальной поддержки.

— Не советую упрямиться, — процедил он, делая шаг вперёд с явным намерением произвести впечатление грубой силой. — Нас трое, вас…

— Достаточно, — прозвучал спокойный голос, и Джейн, наблюдавший всю сцену с некоторым напряжением, отметил, как быстро сместился центр внимания на неприметную фигуру, до этого момента молча наблюдавшую за конфликтом со стороны.

Аянокоджи не сделал ни единого угрожающего движения — просто встал чуть ближе к Хориките, с тем же ровным, будничным выражением лица, с каким он воспринимал абсолютно любую ситуацию, но что-то в самой его позе, в едва уловимом смещении веса тела, заставило одного из спутников Исидзаки инстинктивно отступить на полшага назад, прежде чем он успел осознать собственную реакцию.

— Территория размечена официально, — произнёс Аянокоджи ровным, лишённым всякой угрозы голосом. — Любой спор о её границах стоит решать через администрацию экзамена, а не силовым давлением на чужой лагерь. Полагаю, вы понимаете, чем чревато нарушение официального протокола для репутации вашего класса при итоговом подсчёте баллов.

Исидзаки замер, явно взвешивая ситуацию с куда большей осторожностью, чем мгновением раньше, — и что-то в этом внезапном колебании подсказало Джейну, что дело было вовсе не в убедительности произнесённых слов, а в чём-то куда менее очевидном, промелькнувшем между двумя молодыми людьми в те несколько секунд, что предшествовали этой короткой, внешне ничем не примечательной фразе.

— Как скажешь, — процедил наконец Исидзаки, отступая с явной неохотой, но не решаясь на дальнейшую эскалацию. — Рюэн-сан ещё выразит своё мнение на этот счёт, не сомневайся.

Делегация удалилась в сторону собственного лагеря, а Джейн, дождавшись, пока шум их шагов стихнет за деревьями, подошёл к по-прежнему невозмутимому Аянокоджи с вопросом, вертевшимся у него на языке весь последний час.

— Что именно произошло между тобой и тем парнем? — спросил он тихо, чтобы не привлекать внимания остальных, уже вернувшихся к прерванным лагерным делам. — Ты сказал ему не больше пары формальных фраз, но он отступил так, будто получил куда более весомый аргумент.

— Иногда формальностей достаточно, если произнести их правильным тоном, — уклончиво ответил Аянокоджи, вновь возвращаясь к прерванным делам по укреплению лагеря.

— Не думаю, что дело было в тоне, — тихо возразил Джейн. — Мне доводилось повидать немало людей, отступающих под давлением слов. Обычно это выглядит иначе. Он отступил так, будто вспомнил нечто, что предпочёл бы забыть.

Аянокоджи ничего не ответил, продолжая заниматься своими делами с прежним, неизменным спокойствием, но Джейн, слишком многолетне натренированный подмечать подобные детали, отчётливо увидел, как на долю секунды застыли его пальцы, прежде чем продолжить привычное движение, — крошечная, едва уловимая пауза, которая, впрочем, сказала ему больше, чем добился бы любой прямой допрос.

Ты знаком с этим парнем, — подумал он, отходя прочь и оставляя юношу наедине с его непроницаемым спокойствием. — Или, по крайней мере, с людьми того же сорта, что и он. И судя по тому, как быстро он отступил, твоя репутация среди подобных людей — не то, что можно недооценивать.

Оставшиеся до конца испытания дни прошли без дальнейших инцидентов подобного рода — то ли благодаря невысказанному предупреждению Аянокоджи, то ли благодаря собственному расчёту Рюэна, решившего, что открытая конфронтация не стоит потенциальных репутационных издержек. Класс Д завершил неделю выживания в относительно достойном состоянии, если не считать общей усталости и нескольких мелких травм, полученных в процессе освоения непривычных бытовых навыков.

В последний вечер перед возвращением на паром Джейн, устроившись у догорающего костра лагеря, позволил себе подвести некоторый итог минувшей неделе, наблюдая за уставшими, но заметно более сплочёнными, чем прежде, лицами своих подопечных. Остров, задуманный школьной администрацией как испытание характера через лишение комфорта, действительно выполнил свою функцию — но, как и предыдущие экзамены, породил куда больше человечности, чем расчёта, куда больше сближения, чем соперничества.

А единственной по-настоящему нерешённой загадкой, унесённой им с этого острова обратно на материк, оставался всё тот же тихий, неприметный юноша, чьи навыки, реакции и необъяснимое влияние на людей определённого сорта продолжали складываться в портрет куда более тревожный и куда более интересный, чем простой ученик, случайно оказавшийся в худшем классе школы.

Паром отчалил от острова на рассвете следующего дня, унося на своей палубе изрядно потрёпанных, обгоревших на солнце, но заметно повзрослевших за неделю подростков, и Джейн, устроившись на том же месте у борта, где неделю назад начался их путь, ещё раз обвёл взглядом притихший класс, пытаясь заново разложить по полочкам всё увиденное и услышанное.

Хорикита, вопреки собственной холодной репутации, за эту неделю заслужила нечто похожее на настоящее уважение одноклассников, прежде видевших в ней лишь высокомерную зубрилку. Судо, при всей своей неуклюжести в выражении чувств, всё увереннее превращался в человека, готового не просто демонстрировать силу, но и защищать тех, кто оказался ему небезразличен. А тихий, неприметный юноша, стоявший чуть в стороне от общего оживления на палубе, унёс с этого острова куда больше секретов, чем позволил кому-либо разгадать, — секретов, которые, Джейн был всё более уверен, восходили к чему-то куда более значительному, чем простое совпадение случайных навыков одного отдельно взятого школьника.

Эпизод 10. «Итоги острова»

Результаты испытания на выживание объявили спустя три дня после возвращения на материк — достаточно времени, чтобы уставшие тела успели восстановиться, но недостаточно, чтобы улеглось напряжённое ожидание итогового рейтинга, определявшего не только престиж, но и вполне ощутимое количество баллов для каждого класса.

Класс Д, вопреки собственным скромным ожиданиям, занял третье место из четырёх — не блестящий результат, но и не позорный провал, каким открылся для них учебный год. Класс Б, возглавляемый дружелюбной Ичиносэ, оказался на почётном втором месте, а безоговорочным победителем испытания, к некоторому удивлению большинства, стал вовсе не расчётливый класс Це, а прежде малозаметный класс А, чей лидер, судя по всему, предпочитал действовать настолько незаметно, что о его стратегии не судачил никто из соперников вплоть до самого объявления итогов.

— Третье место, — задумчиво повторила Хорикита, изучая итоговую ведомость с тем же аналитическим прищуром, с каким изучала любую новую информацию. — Не идеально, но существенный прогресс по сравнению с началом года.

— Существенный прогресс — это ещё мягко сказано, — заметил Джейн, устроившийся неподалёку с чашкой кофе. — Учитывая, с чего вы начинали два месяца назад, третье место среди четырёх классов — куда более впечатляющий результат, чем сухие цифры способны передать.

Хорикита ничего не ответила, но по тому, как чуть распрямились её плечи, Джейн без труда прочитал сдержанную, но искреннюю гордость, тщательно спрятанную за привычной невозмутимостью.

Куда более любопытную реакцию, впрочем, вызвали не сами итоги испытания, а последовавший за ними неожиданный вызов от класса Це: Рюэн, воспользовавшись правом лидера класса, предложил провести неофициальный, не влияющий на официальный рейтинг матч интеллектуальной игры между представителями обоих классов — формат, который он сам же и выбрал, явно рассчитывая на психологическое преимущество на собственной территории.

— Зачем ему это нужно? — недоумевал Ямаучи, когда весть о вызове дошла до общей комнаты общежития. — Мы же не соперничаем с ними напрямую по итоговому рейтингу в этом месяце!

— Ему нужно не соревнование, — тихо заметил Джейн, наблюдавший за реакцией класса со своего привычного места у окна. — Ему нужна информация. Матч подобного рода — прекрасный повод изучить, как мыслят его противники, не рискуя ничем существенным для собственного класса.

Хорикита, услышав это замечание, задумчиво нахмурилась, явно приходя к схожему выводу самостоятельно.

— Значит, он хочет оценить наши слабые места, — сказала она. — В таком случае, было бы неразумно отправлять на матч наших сильнейших игроков. Лучше показать ему ровно столько, сколько мы готовы раскрыть, и не больше.

— Логичная стратегия, — согласился Джейн. — Хотя, подозреваю, у него уже есть на примете конкретный человек, за которым он хочет понаблюдать особенно пристально.

Он бросил быстрый взгляд в сторону Аянокоджи, устроившегося, как обычно, чуть в стороне от общего оживления, и не удивился, заметив, что Хорикита проследила направление его взгляда с той же понимающей задумчивостью.

Матч состоялся спустя два дня в нейтральном помещении, отведённом администрацией для подобных межклассовых мероприятий, — игра, представлявшая собой нечто среднее между сложной логической головоломкой и командной стратегической партией, требовавшей от участников не только быстрого ума, но и умения читать намерения соперника по малейшим деталям поведения.

Хорикита, вопреки собственному первоначальному плану держаться в тени, в итоге решила лично возглавить команду класса Д — решение, продиктованное, как призналась она Джейну накануне, нежеланием доверить столь деликатную дипломатическую миссию кому-либо, чей расчёт она не могла полностью контролировать.

Рюэн, руководивший командой класса Це с той же показной небрежностью, что и на аукционе, весь матч наблюдал за противниками с хищным, оценивающим прищуром человека, коллекционирующего слабости соперников про запас, для использования в куда более значимый момент в будущем.

Джейн, устроившийся среди немногочисленных зрителей, допущенных на матч, отметил, с каким пристальным вниманием взгляд Рюэна то и дело возвращался к Аянокоджи, сидевшему на скамейке запасных команды класса Д — молчаливому, безучастному наблюдателю, формально не участвовавшему в игре, но, судя по всему, представлявшему для лидера класса Це куда больший интерес, чем сама игра как таковая.

— Твой одноклассник, — обратился Рюэн к Хориките во время короткого перерыва между раундами, кивнув в сторону Аянокоджи с наигранной небрежностью, — не хочет попробовать свои силы лично? Или предпочитает наблюдать издалека, пока другие делают всю работу?

— Он предпочитает не участвовать в неофициальных матчах, не влияющих на итоговый рейтинг, — сухо ответила Хорикита, ничем не выдавая, заметила ли она особый интерес Рюэна к этому конкретному однокласснику.

— Жаль, — протянул Рюэн с той же хищной улыбкой, что Джейн уже успел выучить наизусть за время наблюдения за ним. — А мне казалось, ему было бы что показать.

Аянокоджи, услышав эту реплику, ничем не выдал своей реакции — ни малейшего движения, ни тени эмоции на неизменно спокойном лице, — но Джейн, внимательно наблюдавший за этим обменом, уловил короткий, почти незаметный взгляд, которым обменялись два молодых человека через всю комнату: не откровенно враждебный, но и далёкий от простого равнодушия — взгляд двух людей, безмолвно признающих друг в друге нечто, недоступное пониманию окружающих.

Матч завершился с минимальным перевесом в пользу класса Д — результат, вызвавший у Хорикиты сдержанное удовлетворение, а у Рюэна лишь ленивое пожатие плечами, будто исход игры интересовал его значительно меньше, чем те крупицы информации, которые он успел собрать в процессе наблюдения за соперниками.

— Не переживай, Хорикита-сан, — бросил он напоследок, покидая помещение в сопровождении своей неизменной свиты. — Наша настоящая игра ещё впереди.

Джейн проводил его взглядом с задумчивым прищуром человека, отмечающего появление нового, значительно более серьёзного элемента в и без того запутанной картине школьных интриг.

— Он что-то заподозрил насчёт тебя, — сказал он Аянокоджи тем же вечером, застав его на привычном месте у автомата с напитками.

— Люди вроде него подозревают многое, — уклончиво отозвался тот. — Это не всегда означает, что подозрения обоснованы.

— А в твоём случае они обоснованы? — прямо спросил Джейн.

Аянокоджи долго молчал, изучая банку в собственных руках с той же тщательностью, с какой изучал бы сложную задачу.

— Скажем так, — произнёс он наконец, — Рюэн — из тех людей, что видят слишком много там, где большинство видит лишь пустое место. Не думаю, что вам стоит беспокоиться о моей репутации в его глазах. Беспокоиться стоит о том, что он сделает с этой информацией.

— Звучит как предупреждение, — заметил Джейн.

— Это и есть предупреждение, — коротко подтвердил Аянокоджи, направляясь прочь по коридору с прежней невозмутимостью, оставляя Джейна в компании собственных, всё более тревожных размышлений.

Класс Д тем временем, не подозревая о набирающем обороты противостоянии двух незаурядных умов в своих рядах, праздновал скромный успех прошедшего месяца с той же непринуждённой теплотой, что успела стать привычной за последние недели: Судо, окрылённый очередной похвалой от Хорикиты, шумно делился впечатлениями о матче с Ике и Ямаучи; Кушида, как всегда, обеспечивала общее веселье своей неизменной жизнерадостностью; а тихий, неприметный юноша, ставший невольным центром внимания куда более опасного противника, чем кто-либо из класса мог себе представить, вновь растворился в общей массе, будто ничего примечательного этим вечером и не произошло.

Джейн, наблюдавший за этой сценой со своего привычного места у стены, отчётливо понимал: что-то важное только начало проступать на поверхности, и следующие месяцы учебного года, вероятнее всего, окажутся куда более насыщенными скрытыми интригами, чем всё пережитое классом Д до этого момента.

Спустя два дня после матча Джейн получил неожиданное приглашение от заместителя директора Чабашира — короткую записку с просьбой явиться в её кабинет после окончания уроков, формулировка которой не предполагала никакой возможности отказа.

Кабинет оказался таким же строгим и функциональным, как и сама хозяйка, — ни единой лишней детали, ни намёка на уют, лишь аккуратные стопки документов на идеально чистом столе.

— Вы задаёте много вопросов, мистер Джейн, — начала она без предисловий, стоило ему закрыть за собой дверь. — Больше, чем предполагает ваша официальная должность.

— Любопытство — профессиональная деформация, — легко отозвался он, устраиваясь в предложенном кресле. — Полагаю, вы позвали меня не для того, чтобы обсудить границы моих полномочий?

— Отчасти именно для этого, — сухо подтвердила она. — Мне доложили о вашем повышенном интересе к успеваемости и поведению одного конкретного ученика.

— Аянокоджи, — уточнил Джейн без всякого удивления.

— Аянокоджи, — подтвердила Чабашира, и в её голосе на этот раз промелькнуло нечто, показавшееся Джейну куда более осторожным, чем обычная бюрократическая настороженность. — Позвольте дать вам совет, мистер Джейн: некоторые ученики этой школы обладают куда более сложной историей, чем указано в их личных делах. Излишнее любопытство в подобных случаях иногда приносит больше вреда, чем пользы — не только вам, но и тем, кто оказывается объектом этого любопытства.

Джейн внимательно изучил её лицо, отмечая с профессиональным интересом мельчайшие признаки напряжения: чуть более прямую, чем обычно, осанку, едва заметное сжатие пальцев на краю стола, короткую паузу перед словом «история», будто она сама не до конца была уверена, насколько далеко простираются её полномочия обсуждать подобные темы вслух.

— Вы говорите так, будто знаете о нём нечто, чего не знает даже он сам о собственном деле, — заметил Джейн осторожно.

— Я говорю, — отрезала Чабашира, явно решив закрыть тему прежде, чем разговор зайдёт дальше, чем ей хотелось бы, — что ваша должность предполагает наблюдение за адаптацией учеников, а не расследование их личных обстоятельств. Надеюсь, это ясно.

— Предельно, — согласился Джейн с лёгкой, ничуть не смущённой улыбкой, поднимаясь с кресла. — Хотя позвольте заметить: предупреждение подобного рода обычно лишь усиливает любопытство, а не гасит его.

Чабашира ничего не ответила, лишь смерила его долгим, непроницаемым взглядом, пока он не покинул кабинет, оставив её наедине с документами и, судя по всему, с куда большим количеством собственных, невысказанных тревог, чем она готова была продемонстрировать открыто.

Этот короткий разговор, вопреки очевидному намерению Чабашира отвадить его от дальнейших расспросов, лишь укрепил Джейна в одном, теперь уже почти неоспоримом выводе: за спокойным, безучастным фасадом тихого юноши из класса Д действительно скрывалась история, о которой знали — или, по крайней мере, подозревали — куда больше людей, чем он предполагал изначально, включая, судя по всему, само руководство школы.

Личное дело с грифом секретности, спрятанное за обычной школьной бюрократией, — подумал он, неспешно возвращаясь в сторону общежития сквозь вечерние сумерки кампуса. — Кто же ты такой, мальчик, если даже заместитель директора считает нужным лично предупреждать посторонних держаться от тебя подальше?

По пути к общежитию он столкнулся с Кушидой, возвращавшейся с вечерней тренировки клуба, в котором состояла, — единственного внеклассного занятия, которое она, по её собственным словам, посещала «просто для удовольствия, а не ради баллов».

— Вы выглядите задумчивым, мистер Джейн, — заметила она с обычной лёгкой улыбкой. — Что-то случилось?

— Просто размышляю о загадках человеческой природы, — уклончиво отозвался он. — Профессиональная привычка.

— Загадки Аянокоджи-куна? — неожиданно проницательно уточнила она, и Джейн, слегка удивлённый подобной догадливостью, внимательно присмотрелся к её лицу в поисках скрытого подтекста.

— Почему ты так решила? — спросил он осторожно.

— Просто заметила, что вы часто на него смотрите, — пожала она плечами с обезоруживающей простотой. — Мне он тоже кажется немного загадочным. Хотя, возможно, это просто потому, что он слишком тихий и ничего о себе не рассказывает.

— А тебе не кажется странным, — спросил Джейн, пользуясь случаем проверить давнюю догадку, — что человек настолько тихий и незаметный порой проявляет столь неожиданные навыки?

Кушида на мгновение задумалась, и Джейн, внимательно наблюдавший за её лицом, отметил короткую, едва уловимую перемену в выражении — не тревогу, не подозрение, а нечто куда более сложное, похожее на мимолётный расчёт, тут же спрятанный за прежней приветливой улыбкой.

— Может быть, — сказала она легко, склонив голову набок с той же лёгкостью, с какой делала абсолютно всё. — Но, наверное, у каждого из нас есть что скрывать, верно? Не думаю, что стоит судить людей только за то, что они не спешат раскрывать всё о себе первому встречному.

Она попрощалась с обычной жизнерадостностью и упорхнула в сторону женского корпуса общежития, оставив Джейна наедине с новым, тревожным дополнением к его растущему списку наблюдений: короткая фраза о том, что «у каждого из нас есть что скрывать», прозвучавшая из уст самой открытой, самой солнечной ученицы всего класса, показалась ему куда более многозначительной и куда менее случайной, чем невинная попытка философского обобщения.

Список подозреваемых растёт быстрее, чем список ответов, — подумал он, продолжая путь в сторону собственной комнаты сквозь сгущающиеся сумерки кампуса. — Похоже, этот класс полон людей, тщательно скрывающих собственную природу за удобными масками. Вопрос лишь в том, сколько из этих масок мне суждено сорвать прежде, чем закончится учебный год.

Он не торопился с выводами насчёт Кушиды — одна двусмысленная фраза, даже произнесённая с необычной для неё мимолётной серьёзностью, всё ещё оставалась слишком слабым основанием для каких-либо окончательных заключений. Но список наблюдений, который он вёл с самого первого дня в этой странной школе, пополнился ещё одной пометкой — пометкой, которую он, как и все предыдущие, решил пока оставить без комментариев, дожидаясь новых, более весомых доказательств.

Класс Д тем временем, не подозревая о набирающем обороты противостоянии двух незаурядных умов в своих рядах, праздновал скромный успех прошедшего месяца с той же непринуждённой теплотой, что успела стать привычной за последние недели: Судо, окрылённый очередной похвалой от Хорикиты, шумно делился впечатлениями о матче с Ике и Ямаучи; Кушида, как всегда, обеспечивала общее веселье своей неизменной жизнерадостностью; а тихий, неприметный юноша, ставший невольным центром внимания куда более опасного противника, чем кто-либо из класса мог себе представить, вновь растворился в общей массе, будто ничего примечательного этим вечером и не произошло — хотя Джейн, наблюдая за ним издалека, всё отчётливее понимал, что подобная незаметность была едва ли не самым тщательно отрепетированным его умением.

Эпизод 11. «Трещины в фарфоре»

Приближение итоговых экзаменов первого семестра ощущалось в воздухе задолго до официального объявления даты — по участившимся вечерним посиделкам над учебниками в общей комнате общежития, по нарастающей нервозности за завтраком, по тому, как даже самые беспечные из учеников класса Д принялись украдкой сверяться с конспектами в перерывах между уроками.

Джейн, впрочем, куда больше интересовался не самой подготовкой к экзамену, а тем, как приближающееся давление отражалось на тщательно выстроенных масках его подопечных — и именно в один из таких напряжённых вечеров он стал невольным свидетелем сцены, заставившей его коллекцию наблюдений за Кушидой Кикё пополниться куда более весомой записью, чем все предыдущие вместе взятые.

Он задержался в коридоре общежития позже обычного, разбирая собственные заметки за чашкой кофе у окна, когда до него донеслись голоса из соседней, пустующей в это время комнаты для самостоятельных занятий — голоса, один из которых, к его удивлению, безошибочно принадлежал Кушиде, но звучал совершенно не так, как та привычная, неизменно тёплая интонация, которую он слышал от неё месяцами.

— Ты уверена, что никто не видел, как ты забрала эти записи? — спрашивал незнакомый Джейну девичий голос, явно принадлежавший однокласснице из другого потока, судя по акценту речи.

— Никто, — коротко и сухо ответила Кушида — тем самым голосом, лишённым всякой привычной теплоты, деловым и холодным, будто говорил совершенно другой человек. — Мне не впервой оставаться незамеченной, когда это нужно.

Джейн замер у приоткрытой двери, чувствуя, как знакомый холодок профессионального узнавания пробегает по спине — тот самый холодок, что всегда сопровождал момент, когда долго собираемые по крупицам подозрения наконец находили прямое, неопровержимое подтверждение.

— А если Хирата узнает, что ты сливаешь информацию о слабых местах класса Б в обмен на их конспекты? — продолжала собеседница с явной тревогой в голосе.

— Хирата ничего не узнает, — отрезала Кушида тем же чужим, лишённым всякой мягкости тоном. — Никто из них не узнает, если ты будешь держать язык за зубами так же крепко, как обещала.

Джейн отступил от двери прежде, чем разговор мог бы обнаружить его присутствие, и вернулся к своему столику у окна с мыслями, куда более сумбурными, чем ему хотелось бы признавать. То, что он услышал, вовсе не было явным доказательством злого умысла — обмен информацией между классами, пусть и не вполне честный, случался в этой школе сплошь и рядом, и мог объясняться десятком куда более безобидных мотивов, чем тот зловещий подтекст, который подсказывала его профессиональная паранойя.

Но голос. Именно голос, лишённый всякой привычной теплоты, тревожил его куда больше самих слов.

Значит, я всё-таки был прав, — подумал он, глядя в тёмное окно поверх остывающего кофе. — Не о содержании тайны — о самом факте её существования. Она носит маску настолько идеально, что даже мне, при всём моём опыте, потребовалось два месяца, чтобы услышать, как звучит настоящий голос под ней.

Он не стал делиться этим наблюдением ни с кем — ни с Хорикитой, чья принципиальность могла бы толкнуть её на прямую, потенциально разрушительную конфронтацию, ни с самим Аянокоджи, чью реакцию на подобную информацию он всё ещё не мог до конца предсказать. Вместо этого он решил понаблюдать ещё немного, прежде чем делать какие-либо выводы или предпринимать какие-либо действия.

Тем временем экзаменационная лихорадка в классе Д достигла своего пика, когда стало известно точное содержание предстоящего испытания: помимо стандартных письменных тестов по основным предметам, итоговый экзамен семестра включал устную защиту перед комиссией преподавателей — формат, вызвавший особую панику у тех учеников, чьи академические успехи и без того балансировали на грани допустимого минимума.

— Устная защита? — простонал Ямаучи, узнав об этом за ужином. — Да я перед комиссией слово вымолвить не смогу, не то что защищать какую-то теорию!

— Значит, тебе стоит начать готовиться прямо сейчас, а не жаловаться за столом, — сухо заметила Хорикита, впрочем, тут же добавив с куда более мягкими, чем обычно, интонациями: — Я помогу, если понадобится. Как и в прошлый раз.

Судо, сидевший рядом, украдкой бросил на неё взгляд, полный того же смущённого восхищения, что Джейн замечал в нём с самого острова, но, верный своей всё ещё неуклюжей манере выражать чувства, лишь пробурчал нечто невнятное о собственной готовности тоже подтянуть материал, если понадобится компания для занятий.

Джейн, наблюдавший за этой сценой со своего привычного места, отметил про себя с искренним теплом, как разительно изменилась динамика внутри класса за прошедшие месяцы: тот же коллектив, что начинал учебный год с показательного нуля баллов и взаимных попрёков, теперь всё увереннее двигался в сторону настоящей, пусть ещё не до конца осознанной самими участниками, взаимной поддержки.

А вот у Аянокоджи, вопреки общей суматохе, устная защита не вызывала ни малейшего беспокойства — деталь, показавшаяся Джейну особенно любопытной, учитывая репутацию юноши как человека, тщательно избегающего любого публичного внимания к собственной персоне.

— Не переживаешь насчёт комиссии? — спросил он его в один из вечеров, застав в привычном месте у автомата с напитками.

— А стоит? — уклончиво отозвался тот.

— Устная защита требует умения держаться перед аудиторией, ясно формулировать мысли под давлением, не теряться в присутствии старших, оценивающих каждое твоё слово, — заметил Джейн. — Для большинства подростков это серьёзное испытание. Ты же выглядишь так, будто речь идёт о рутинной формальности.

Аянокоджи на мгновение задумался, взвешивая ответ с той же тщательностью, с какой взвешивал бы сложную задачу.

— Возможно, — сказал он наконец, — мне доводилось выступать перед куда более требовательной аудиторией, чем школьная экзаменационная комиссия.

— Перед какой же? — тут же уточнил Джейн, ощутив знакомый азарт человека, почуявшего, что собеседник вот-вот приоткроет одну из тщательно охраняемых дверей.

Но Аянокоджи, как и всегда в подобные моменты, вовремя спохватился, вернув на лицо привычную непроницаемую маску.

— Перед семьёй, — коротко ответил он, явно избрав максимально безопасную, ничего не раскрывающую формулировку. — Некоторые родители бывают весьма требовательны к результатам детей.

Ложь во спасение, но не полная ложь, — подумал Джейн, внимательно наблюдая за его лицом. — Ты действительно выступал перед кем-то требовательным. Просто это явно был не обычный родительский разговор за ужином.

Он не стал давить дальше, отметив про себя очередную крупицу информации в постоянно растущем, но всё ещё далёком от завершения портрете этого загадочного юноши.

Экзаменационные дни, наконец наступившие спустя неделю мучительного ожидания, прошли для класса Д относительно успешно: письменные тесты большинство учеников сдали с приемлемым запасом, а устная защита, вызывавшая столько тревоги заранее, оказалась куда менее страшной на практике, чем в воображении перепуганных подростков.

Ямаучи, вопреки собственным мрачным прогнозам, сумел выдавить из себя вполне связный, пусть и явно заученный наизусть ответ, заслужив сдержанное одобрение комиссии и куда менее сдержанную, почти материнскую гордость со стороны Хорикиты, наблюдавшей за его выступлением из зрительских рядов.

Кушида, разумеется, показала образцовое выступление — уверенное, живое, наполненное той же обезоруживающей теплотой, которую она демонстрировала на публике неизменно, — и Джейн, наблюдая за этим безупречным представлением с задних рядов, невольно вспомнил тот совершенно другой, холодный голос, услышанный им случайно несколько дней назад, задаваясь вопросом, какая из этих двух версий одного и того же человека была ближе к истине, а какая — искусно отточенной маской поверх неё.

Аянокоджи же, вызванный к комиссии одним из последних, ответил на все вопросы с такой невозмутимой, скучающей точностью, что даже самые придирчивые из преподавателей не нашли, к чему придраться, — и вновь, как и всегда, умудрился остаться абсолютно незамеченным среди более ярких, более запоминающихся выступлений одноклассников, будто нарочно рассчитал степень собственной убедительности до последнего процента, необходимого лишь для того, чтобы не привлечь ничьего лишнего внимания.

Джейн, покидая экзаменационный зал в тот вечер, унёс с собой не столько удовлетворение от успешного завершения очередного испытания, сколько растущее, почти осязаемое ощущение того, что класс Д, при всей внешней простоте своих участников, представлял собой куда более сложную, многослойную структуру скрытых мотивов и тщательно охраняемых тайн, чем любой другой класс этой школы — структуру, разгадка которой, он теперь был уверен, обещала растянуться далеко за пределы одного лишь учебного семестра.

Спустя пару дней после экзаменов, воспользовавшись относительным затишьем перед объявлением итоговых результатов, Джейн решился на разговор, откладываемый им вот уже несколько недель, — разговор с самой Кушидой, но не напрямую о подслушанном эпизоде, а издалека, проверяя почву осторожными, ничего не выдающими вопросами.

Он застал её в одиночестве в библиотеке, что само по себе было редкостью — обычно она предпочитала компанию, а не уединение, — склонившейся над учебником с непривычно отсутствующим выражением лица, лишённым привычной жизнерадостности.

— Не помешаю? — спросил он, усаживаясь напротив с обычной непринуждённостью.

Кушида вздрогнула, будто её застали врасплох чем-то, о чём она предпочла бы не думать в присутствии посторонних, но тут же взяла себя в руки, вернув на лицо привычную, лучезарную улыбку с почти механической скоростью.

— Вовсе нет, — отозвалась она тепло. — Просто задумалась об экзаменах. Устала немного.

— Ты выглядишь так, будто задумалась о чём-то куда более серьёзном, чем экзамены, — заметил Джейн осторожно, внимательно наблюдая за её реакцией.

На долю секунды — настолько короткую, что менее натренированный наблюдатель попросту не успел бы её зафиксировать, — по лицу Кушиды пробежала тень чего-то холодного и настороженного, тут же похороненная под прежней тёплой улыбкой.

— Просто школьная усталость, — легко отмахнулась она. — Ничего интересного для вашей коллекции наблюдений, мистер Джейн.

Последняя фраза, произнесённая с той же лёгкостью, что и всё остальное, заставила Джейна внутренне насторожиться куда сильнее любых предыдущих откровений: она явно знала — или, по крайней мере, догадывалась, — что он ведёт нечто вроде личного расследования характеров одноклассников, и, что было куда важнее, произнесла это с абсолютно спокойной, ничем не обеспокоенной улыбкой, будто подобная осведомлённость её ничуть не тревожила.

Или же, — подумал он, — она достаточно умна, чтобы понимать: демонстрация тревоги выдала бы её куда быстрее, чем небрежная шутка.

— Моя коллекция наблюдений, — сказал он вслух с лёгкой улыбкой, — интересуется прежде всего людьми, которые слишком хорошо умеют скрывать собственную усталость под чужими улыбками.

— Тогда вам стоит присмотреться к половине этой школы, — парировала она с прежней лёгкостью, впрочем, на этот раз в её голосе прозвучала едва уловимая, почти философская нотка усталости, куда более искренняя, чем всё, что она демонстрировала прежде. — Все мы носим маски, мистер Джейн. Вопрос лишь в том, что происходит с человеком, когда он забывает, как выглядит без неё.

Она поднялась, аккуратно собрала учебники и удалилась с прежней, безупречно тёплой улыбкой, оставив Джейна наедине с фразой, показавшейся ему одним из самых честных признаний, которые он когда-либо слышал от неё за всё время их знакомства, — признанием, тем более тревожным, что оно, судя по всему, было адресовано не столько ему, сколько ей самой.

Ты забыла, как выглядишь без маски, или боишься вспомнить? — подумал он, глядя ей вслед. — Подозреваю, ответ на этот вопрос куда важнее любых мелких школьных интриг, в которые ты, возможно, оказалась замешана.

Итоговые результаты семестра объявили спустя ещё три дня, и класс Д, к всеобщему облегчению, не только избежал каких-либо отчислений, но и продемонстрировал заметный общий рост успеваемости по сравнению с началом года — достаточный, чтобы заслужить сдержанную, но недвусмысленную похвалу самой Чабашира на итоговом собрании.

— Прогресс налицо, — произнесла она сухо, зачитывая результаты с планшета. — Продолжайте в том же духе, и, возможно, к концу года класс Д перестанет ассоциироваться исключительно с отстающими учениками.

Слова, произнесённые без малейшей теплоты, тем не менее вызвали среди учеников сдержанное, но искреннее ликование — свидетельство того, как далеко они продвинулись с того самого дня, когда те же самые уста впервые огласили унизительный ноль баллов.

Вечером того же дня, воспользовавшись общим приподнятым настроением класса, Джейн вновь оказался на привычной крыше общежития, где, как и следовало ожидать, застал Аянокоджи, созерцающего ночной кампус с прежним непроницаемым спокойствием.

— Неплохой семестр, — заметил он, устраиваясь рядом.

— Неплохой, — согласился тот. — Хотя, подозреваю, самое интересное ещё впереди.

— Ты имеешь в виду Рюэна?

— Не только его, — уклончиво отозвался Аянокоджи. — В этой школе слишком многое строится на терпении и выжидании подходящего момента. Полугодие — недостаточный срок, чтобы понять истинные масштабы происходящего здесь.

Джейн посмотрел на него внимательным, изучающим взглядом, отмечая, с какой лёгкой, едва заметной уверенностью юноша произнёс эти слова — уверенностью человека, отчётливо предвидящего дальнейший ход событий значительно яснее, чем готов был признать вслух.

— Иногда мне кажется, — сказал Джейн тихо, — что ты знаешь об этой школе куда больше, чем любой из нас, включая, возможно, саму администрацию.

Аянокоджи не ответил прямо, лишь позволил себе едва уловимую, почти неразличимую тень улыбки, прежде чем вновь устремить взгляд на тёмные силуэты общежитий внизу, — и Джейн, наблюдая за этим молчаливым ответом, окончательно утвердился в мысли, что первый семестр этого удивительного, полного скрытых тайн учебного года был лишь прологом к чему-то куда более масштабному и значительному, что ждало их всех впереди.

Он поднялся, чтобы оставить юношу наедине с ночным небом, но у самой лестницы задержался, обернувшись напоследок.

— Знаешь, — сказал он тихо, — за все годы работы мне доводилось встречать немало людей, тщательно скрывающих собственную натуру за удобными масками. Но крайне редко — тех, кто делает это настолько виртуозно, что я до сих пор не могу с уверенностью сказать, где заканчивается маска и начинается настоящий ты.

— Возможно, — донёсся до него ровный голос Аянокоджи, — в этом и заключается разница между хорошей маской и посредственной, мистер Джейн. Хорошая маска не имеет швов.

Джейн улыбнулся этим словам с искренним, почти азартным удовольствием и начал спускаться по лестнице, унося с собой отчётливое, крепнущее с каждым днём предчувствие того, что раскрытие этой безупречно сшитой маски станет главным делом всего оставшегося учебного года — делом, ради которого, он теперь понимал, стоило принять эту странную, плохо оплачиваемую должность внешнего наблюдателя в самой необычной школе, какую ему только доводилось видеть.

Эпизод 12. «Тот, кто наблюдает»

Последняя неделя семестра принесла с собой не привычную предновогоднюю расслабленность, а неожиданное известие, взорвавшее и без того напряжённую атмосферу кампуса: класс Це официально бросил вызов классу Д, потребовав через студенческий совет проведения показательного, влияющего на итоговый годовой рейтинг матча — того самого формата интеллектуальной игры, что уже сталкивал оба класса несколько месяцев назад, но на этот раз со ставками, куда более серьёзными, чем простое любопытство.

— Рюэн ставит на кон существенную часть баллов своего класса, — сообщила Хорикита, собрав одноклассников для срочного совещания в тот же вечер, как только известие дошло до администрации. — В случае победы класса Д мы получаем солидный прирост к годовому рейтингу. В случае проигрыша — рискуем потерять почти всё, что заработали за семестр.

— Зачем ему вообще так рисковать? — недоумевал Ямаучи. — У них и так хорошие позиции, разве нет?

Джейн, слушавший это совещание со своего привычного места у стены, счёл нужным вставить собственное наблюдение.

— Ему не нужны баллы, — сказал он тихо. — Ему нужна возможность официально, при свидетелях, вывести на сцену одного конкретного человека, которого он давно и пристально изучает.

Все взгляды, включая настороженный взгляд самой Хорикиты, обратились к неизменно спокойному Аянокоджи, устроившемуся чуть в стороне от общего волнения.

— Ты знаешь, о чём я, — тихо добавил Джейн, глядя прямо на него.

Аянокоджи долго молчал, взвешивая, судя по всему, куда более сложную дилемму, чем простая формальность ответа на прямой вопрос.

— Если я соглашусь участвовать напрямую, — сказал он наконец, — Рюэн получит именно то, чего добивается: возможность увидеть меня в действии и сделать собственные выводы. Если откажусь — не менее ценную информацию о том, что мне есть что скрывать.

— Значит, выбор без выигрышного варианта, — заключила Хорикита мрачно.

— Не совсем, — возразил Аянокоджи, впервые за весь разговор продемонстрировав нечто похожее на слабый проблеск стратегического азарта в обычно ничего не выражающих глазах. — Есть третий путь: показать ровно столько, сколько мне выгодно показать, ни каплей больше.

Матч, окончательно согласованный студенческим советом, состоялся спустя четыре дня в переполненном зале, куда, вопреки обычной практике, собрались представители всех классов первого курса, привлечённые слухами о нешуточных ставках предстоящего противостояния.

Хорикита вновь возглавила команду класса Д, но на этот раз, по настоятельной просьбе самого Аянокоджи, включила его в основной состав участников — решение, вызвавшее заметное, хищное оживление на лице Рюэна, наблюдавшего за оппонентами с той же ленивой, показной небрежностью, что и прежде.

— Наконец-то, — протянул он, оглядывая противника через весь зал. — А я уж думал, тебя весь семестр прятали от меня нарочно.

Аянокоджи не удостоил эту реплику ответом, лишь коротко кивнул в знак формального приветствия, прежде чем занять своё место за игровым столом.

Игра, разворачивавшаяся на протяжении следующих двух часов, оказалась куда более напряжённой и запутанной, чем предыдущий, во многом показательный матч: Рюэн, явно готовившийся к этой встрече куда тщательнее обычного, раз за разом подбрасывал команде класса Д хитроумные логические ловушки, каждая из которых требовала не только быстрого ума, но и способности мгновенно распознавать скрытый подвох за внешне безобидной формулировкой.

Хорикита, возглавлявшая команду с прежней холодной решимостью, дважды за первый час умело парировала попытки Рюэна сбить с толку менее опытных участников команды класса Д хитро сформулированными многоступенчатыми загадками, заслужив от своего оппонента короткий, но заметный кивок вынужденного уважения.

— А ты неплохо справляешься, Хорикита-сан, — заметил он во время короткого перерыва между раундами, откинувшись на спинку стула с прежней ленивой небрежностью. — Жаль, что твой братец так и не научил тебя главному правилу этой школы: истинная сила познаётся не в честной игре, а в умении заставить противника играть по твоим правилам, даже не осознавая этого.

— Предпочитаю побеждать без подобных трюков, — холодно отрезала Хорикита, ничем не выдав, задело ли её упоминание брата, но Джейн, внимательно наблюдавший за этим обменом издалека, заметил едва уловимое напряжение, пробежавшее по её плечам при этих словах.

Судо, наблюдавший за игрой из зрительских рядов вместе с остальными одноклассниками, не выдержал и выкрикнул слова поддержки, стоило Хорикитой безупречно разгадать очередную ловушку Рюэна, — и она, к удивлению многих, позволила себе едва заметную, мимолётную улыбку в его сторону, прежде чем вернуться к прежней сосредоточенной серьёзности.

Однако на финальном, решающем раунде Рюэн, явно предвидевший подобную тактику, применил ход, которого не ожидал никто в зале, включая, судя по всему, саму Хорикиту, до последнего момента уверенно державшую бразды правления командой в собственных руках.

Джейн, наблюдавший за игрой из зрительских рядов с профессиональным вниманием человека, привыкшего читать людей по мельчайшим деталям поведения, всё это время отмечал, с какой методичной осторожностью Аянокоджи дозировал собственное участие в игре: отвечал ровно настолько быстро и точно, чтобы не дать классу проиграть, но никогда — настолько блестяще, чтобы выделиться среди остальных участников команды сверх необходимого минимума, тщательно оставаясь в тени более заметных достижений самой Хорикиты.: он лично, минуя формальный протокол командной игры, обратился напрямую к Аянокоджи с вопросом, сформулированным настолько специфично и настолько узко, что уклониться от прямого, недвусмысленного ответа не было никакой возможности без явного, бросающегося в глаза саботажа собственной команды.

— Ответь мне вот что, — произнёс Рюэн с хищной, предвкушающей улыбкой, — если бы у тебя была возможность полностью контролировать любую ситуацию, оставаясь при этом абсолютно незамеченным всеми участниками — как бы ты этим воспользовался?

Вопрос, формально укладывавшийся в рамки игры, на деле представлял собой нечто куда более личное — прямой, откровенный вызов, адресованный не абстрактному игроку, а конкретному человеку, чья способность оставаться незамеченным давно и пристально интересовала лидера класса Це.

Зал затих в ожидании ответа, а Джейн, подавшись вперёд на своём месте, затаил дыхание вместе со всеми присутствующими, понимая, что наблюдает за моментом, способным приоткрыть завесу над тайной, которую он безуспешно пытался разгадать вот уже полгода.

Аянокоджи выдержал долгую, тщательно просчитанную паузу, глядя прямо в глаза своему противнику с тем же ровным, ничего не выражающим спокойствием, что сопровождало его с самого первого дня в этой школе.

— Полный контроль над ситуацией при полной незаметности, — произнёс он наконец, — это не сила, а иллюзия силы. Настоящий контроль требует, чтобы хотя бы кто-то знал, кто на самом деле держит нити. Иначе некому будет признать твою победу, когда она случится.

Ответ, формально безупречный с точки зрения правил самой игры, прозвучал для внимательных ушей куда более многозначительно, чем простая абстрактная сентенция: Аянокоджи, не раскрывая ничего конкретного, тем не менее дал понять — и себе, и своему проницательному противнику, и, возможно, самому Джейну, — что его собственная незаметность была осознанным, тщательно просчитанным выбором, а не случайным свойством характера.

Рюэн, выслушав этот ответ, расхохотался — искренне, от души, впервые за всё время наблюдения Джейна за ним продемонстрировав эмоцию, лишённую всякой наигранности.

— Вот это ответ, — произнёс он, покачав головой с почти уважительным изумлением. — Хорошо. Мне достаточно на сегодня.

Матч завершился с минимальным перевесом в пользу класса Д — результат, обеспечивший им солидный прирост к годовому рейтингу и вызвавший бурное, искреннее ликование среди одноклассников, для большинства которых сама суть произошедшего между Рюэном и Аянокоджи диалога так и осталась незамеченной за общей радостью победы.

Джейн же, покидая зал вместе с остальными зрителями, поймал взгляд Аянокоджи через весь коридор — короткий, но выразительный обмен взглядами, в котором читалось не столько триумф общей победы, сколько молчаливое, взаимное признание того, что игра, куда более значимая и куда более долгая, чем простой школьный турнир, продолжается своим чередом, и что оба они, каждый по-своему, только начинают в ней разбираться.

Вечером того же дня, в самый канун зимних каникул, Джейн вновь поднялся на знакомую крышу общежития — в последний раз перед отъездом домой на праздничный перерыв, — где, как и следовало ожидать, застал Аянокоджи, созерцающего заснеженный кампус с прежним непроницаемым спокойствием.

— Впечатляющий ответ ты дал сегодня Рюэну, — заметил Джейн, устраиваясь рядом.

— Просто ответ на вопрос, — уклончиво отозвался тот.

— Ответ, который, как мне показалось, был адресован не только ему, — тихо возразил Джейн.

Аянокоджи долго молчал, глядя на падающий снег с той же задумчивой отрешённостью, с какой смотрел на всё вокруг с самого первого дня их знакомства.

— Вы задавали мне много вопросов за этот семестр, мистер Джейн, — сказал он наконец. — И ни разу не потребовали немедленного ответа, довольствуясь ожиданием. Это редкое качество для человека, привыкшего разгадывать людей.

— Терпение — часть моей профессии, — просто ответил Джейн. — Люди раскрываются сами, если дать им достаточно времени и не давить сверх меры.

— Тогда, возможно, — сказал Аянокоджи, впервые за весь семестр посмотрев на него с чем-то похожим на неохотное, но искреннее доверие, — вам стоит знать: то, что вы ищете, действительно существует. История, куда более длинная и куда менее приятная, чем простое совпадение случайных талантов одного тихого ученика. Но она принадлежит не только мне, и не мне одному решать, когда и кому её раскрывать.

Джейн замер, ощущая, как по спине пробегает знакомый холодок момента истины — момента, ради которого он, сам того не до конца осознавая, провёл весь этот семестр в терпеливом, методичном ожидании.

— Я подожду, — сказал он тихо. — Сколько потребуется.

— Знаю, — коротко ответил Аянокоджи, и в этом единственном слове, произнесённом с непривычной для него теплотой, Джейн различил нечто, показавшееся ему первым по-настоящему честным признанием за все месяцы их сложного, осторожного знакомства: признание того, что где-то под тщательно выстроенной, безупречной маской равнодушия действительно скрывался человек, всё ещё способный на нечто похожее на доверие — пусть медленное, пусть неохотное, но настоящее.

Снег продолжал падать над притихшим кампусом, укрывая белым покрывалом крыши общежитий, спортивные площадки и торговые аллеи — весь тот маленький, замкнутый мир, что за один-единственный семестр успел превратиться для Джейна из случайного места работы в нечто куда более личное и значимое, чем он готов был признать даже самому себе.

Прежде чем спуститься с крыши, он ещё раз обернулся к молчаливому силуэту рядом с собой.

— Последний вопрос на сегодня, — сказал он. — Ты жалеешь, что оказался в классе Д?

Аянокоджи ответил не сразу, обдумывая вопрос с той же тщательностью, с какой обдумывал бы любую сложную задачу, требующую точного, взвешенного решения.

— Нет, — сказал он наконец, и в этом коротком слове Джейн уловил редкую для этого юноши искренность, лишённую всякой привычной уклончивости. — Здесь я впервые за долгое время встретил людей, которые видят во мне не инструмент и не результат, а просто ещё одного одноклассника. Возможно, единственного места, где подобное вообще было возможно.

Джейн промолчал, чувствуя, что любой комментарий в этот момент прозвучал бы неуместно, разрушив хрупкую искренность только что произнесённых слов, — и лишь молча кивнул, разделяя с юношей несколько минут уютного, безмолвного понимания, прежде чем оба, не сговариваясь, поднялись и направились каждый в свою сторону сквозь тихо падающий снег.

Первый семестр учебного года подошёл к концу, оставив за собой цепочку разгаданных, но пока не до конца понятых загадок: холодный, чужой голос под привычной тёплой улыбкой Кушиды; хищный, пугающе проницательный взгляд Рюэна, обнаружившего в тихом однокласснике достойного противника; растущую, всё более уверенную в себе Хорикиту, находящую собственный путь к лидерству через заботу о тех, кого прежде презирала; и самого Аянокоджи — тихого, неприметного юношу, чья история, как теперь было доподлинно известно Джейну, действительно скрывала нечто гораздо большее, чем случайное стечение обстоятельств.

Джейн спустился с крыши в тот вечер с твёрдым, почти профессиональным убеждением, что второй семестр этого необычного учебного года станет не просто продолжением наблюдений, но настоящим, полноценным расследованием — расследованием тайны, которая, он теперь не сомневался, простиралась далеко за пределы одной отдельно взятой школы, и разгадка которой обещала перевернуть его понимание не только этого странного места, но, быть может, и кое-чего в нём самом.

Уже в собственной комнате, укладывая чемодан перед завтрашним отъездом на зимние каникулы, он в последний раз пролистал блокнот с накопившимися за семестр наблюдениями — десятки страниц, исписанных мелким, убористым почерком, каждая из которых представляла собой маленький кусочек огромной, всё ещё далёкой от завершения мозаики. Он остановился на последней, пустой странице и вывел короткую, итоговую запись, подводящую черту под первым семестром его пребывания в этой необычной школе.

«Класс Д, — написал он, — оказался вовсе не тем сборищем неудачников, каким его представляла школьная система с первого дня. Это оказалось местом, где под давлением обстоятельств проявляется истинная природа человека — иногда неожиданно благородная, иногда пугающе расчётливая, но неизменно куда более сложная, чем позволяют увидеть первые, поверхностные впечатления. А один конкретный ученик этого класса, кажется, стал для меня самой интересной загадкой за последние годы моей практики — загадкой, разгадывать которую я, признаться, вовсе не тороплюсь, наслаждаясь самим процессом ничуть не меньше, чем предвкушением финального ответа».

Он захлопнул блокнот, выключил свет и лёг спать с лёгкой, довольной улыбкой человека, знающего, что впереди его ждёт ещё немало интересной работы — и что второй семестр в Advanced Nurturing High School обещает оказаться ничуть не менее насыщенным открытиями, чем только что завершившийся первый.

За окном по-прежнему медленно кружился снег, укрывая белым покрывалом спящий кампус до самого утра, а где-то в темноте соседнего общежития, он не сомневался, тихий, неприметный юноша тоже готовился к недолгому отдыху перед следующим семестром — юноша, чья тщательно охраняемая тайна, Джейн теперь знал наверняка, была лишь первой из множества, которые предстояло раскрыть этой необычной школе в самом ближайшем будущем, и разгадка которых, он чувствовал это всем своим многолетним профессиональным чутьём, обещала растянуться далеко за пределы одного лишь учебного года.