Александр Тихорецкий

Пастухи счастья

Предисловие

Привет, читатель! – простите, ради Бога, если покоробил чрезмерной фамильярностью, панибратством – я так и не удосужился определить параметры своей аудитории (если честно, даже и не пытался, просто не представляю – как), вот и приходится оперировать такими вот оборотцами, прятать в развязности фобии и ресентименты. В свое оправдание могу признаться (честность – лучшая политика), что писатель я начинающий, мягко говоря, неопытный, неумелый. Можно сказать, так себе писатель, неизвестный. А неизвестный, потому что неиздаваемый, хотя, неизвестный и неиздаваемый – все-таки разные категории (хотя и звенья одной цепи), – разумеется, я предпочел бы не принадлежать ни к первой, ни ко второй, но так уж получилось, что принадлежу, причем к обеим сразу; только и остается утешаться надеждами и афоризмами. О тернистом пути, тщете усилий, о горькой и трудной, но правде.

И все же, книга эта у Вас перед глазами, Вы читаете ее, а значит, как минимум, сделали выбор, остановили взгляд. Не знаю, на чем, впрочем, существуют только два варианта – обложка и название. Но обложка в настоящий момент еще не готова, даже и не в проекте еще, поэтому остается название, – что ж, давайте поговорим хотя бы о нем. Раз уж Вы здесь; а я попробую хоть как-то отработать свой нечаянный аванс.

Итак, название; как назовешь корабль... Что ж, тогда добро пожаловать в прошлое! В самое что ни на есть, настоящее, старинное, пятизвездочное. Подернутое патиной и окутанное дымкой, – заглянем лет этак на четыреста назад, век этак в семнадцатый. В самое сердце Европы, город Париж. Э-э, скажете Вы – и он туда же! Семнадцатый век, Париж! Да об этом писано-переписано! Не спорю, не смею и не претендую, все описано, и не раз, и описано авторами куда как более известными (уж куда как!) и в куда как более известных и давным-давно уже ставших классикой произведениях. Но так уж вышло, – то ли и впрямь эпоха эта какая-то особенная, притягательная, то ли так проще, спокойнее – по следам великих-то, но попался и я на эту удочку; хотя, повторяюсь – неопытный, начинающий. Впрочем, прошу прощения – выклянчивание симпатий подобным (да любым!) образом пошло и недопустимо, постараюсь больше не злоупотреблять.

Так вот, прошлое, год одна тысяча шестьсот сороковой. Франция, город Париж. И жили в нем в ту пору три человека – нет, безусловно, жило гораздо больше, но интересующих нас – только трое. Итак, имена. И вот здесь я, все-таки, хоть немного, но соригинальничал; я прямо-таки горжусь собой! Потому, что в компанию к вполне прогнозируемым уже Людовику XIV и кардиналу Ришелье вместо мушкетеров, или плетущих бесконечные интриги вельмож, или на худой конец (никаких двусмысленностей!) фавориток, добавил некоего Николя Пуссена, художника. Первые двое не требуют, разумеется, особого представления, но вот третий. Кто такой? Ну Николя, ну Пуссен. Ну художник, допустим, даже знаменитый художник, дальше-то что? Что связывает его с первыми двумя? К услугам любознательных – всезнающая Википедия, набираем, читаем. Ага, вот. Николя Пуссен. 1594-й год, городок Лез-Андель, в нескольких километрах от Жизора. Так, детство, юность; ага, вот, творчество. Трудно отнести к какому-либо единому направлению, всю жизнь находился в поиске, пробуя себя в классицизме, барокко, мифологии и пейзажах. В какой-то момент оседает в Риме, покидая его только в самых редких случаях. Как, например, в тысяча шестьсот сороковом (том самом!) году, призванный кардиналом Ришелье для выполнения некоей важной миссии. Стоп. Что за миссия? Чего ради дергать человека с насиженного места? Та-ак, во-от – ага, по личному заказу Ришелье пишет знаменитый пасторальный пейзаж «Пастухи Аркадии». После смерти последнего выкупленный «королем-солнце» и провисевший в его личных апартаментах более двадцати лет. Демонстрируемый лишь изредка и лишь избранным. Та-ак, ага, первое пересечение, пастухи, и там и тут. Только там – Аркадия, а здесь – счастье. Это что – синонимы? Что ж за Аркадия такая? И что за картина, что в ней особенного? Так, опять набираем, находим, смотрим. Трое мужчин и женщина, разглядывают надгробие. Один из них внимательно вчитывается в надпись, другой, задумавшись, склонил голову, третий, показывая на каменное надгробие, вопросительно и тревожно смотрит на свою спутницу, – ее фигура вызывает ощущение душевного равновесия, она спокойна и величественна. На надгробии надпись: «Et in Arcadia ego» (И в Аркадии я собственной персоной). И? И что это все значит? Что тут к чему? Еще больше вопросов. И что за надгробие, что за надпись такая?

Дорогой друг! Прошу прощения за церемонность, подробность, таинственность – может показаться, что я умничаю или кокетничаю, но поверьте, и то, и другое одинаково чуждо мне, просто мне слишком хочется завладеть Вашим вниманием! увидеть блеск в глазах, прикушенную нетерпеливо губу!.. Впрочем, простите! Внимание – оборотная сторона терпения, злоупотребляя последним можно лишиться и того, и другого, – на правах радушного хозяина перехвачу инициативу, сокращу наше исследование до минимума. Так вот. Фраза «Et in Arcadia ego» – фраза довольно известная и распространенная, встречающаяся еще у Вергилия. В живописи впервые появляется где-то в промежутке между 1618-м и 1623-м годами на картине итальянского мастера Джованни Франческо Гверчино, где отчетливо видна все на том же надгробии. Здесь следует отметить, что Гверчино принадлежал к одному из масонских обществ, ложи которых в то время стремительно распространялись в Англии и Шотландии, и был весьма сведущ в области эзотерики и символики. У самого же Пуссена, надо отметить, тоже имеющего довольно тесные связи с Фрондой, загадочная фраза (кстати, в переводе Вергилия означающая «И в раю есть смерть») впервые появляется в одном из произведений, датируемых 1630-м – 1635-м годами, то есть, как минимум на пять лет ранее написанных для Ришелье «Пастухов». И надгробие там – не в виде черепа, как у Гверчино, оно высечено в скале, а на первом плане – водяное Божество, задумчиво созерцающее землю. Это Бог Алфиоса, подземной реки, считающейся священной, ибо ее название имеет общий корень с греческим словом «Альфа», что, как известно, означает первопричину, источник, начало. По сути изображенное – аллегория «подземных» преданий, скрытых от взгляда профана под различными формами эзотерической мысли. В данной коннотации имеющей значение символа невидимого знания, некоего артефакта, послания, передаваемого от поколения к поколению. Но вернемся в 1640-й год. Итак, Николя Пуссен приезжает в Париж, является ко двору и после продолжительной (по словам биографов и очевидцев) беседы с кардиналом, вновь, спустя несколько лет, возвращается к теме Аркадии. И пишет новую картину. Новую, но со старым сюжетом. Как мы уже и говорили, – на ней молодые люди (пастухи?) рассматривают то самое надгробие с той самой эпитафией, рассматривают и стараются понять, кто этот таинственный «я» и что такое Аркадия. Может, кто-то жил здесь в покое и радости, а теперь погребен под плитой? Или слова нужно понимать как воспоминание о юности и покинутых родных местах, где человек был счастлив? Ведь недаром многие поэты именно так и переводили текст, имея в виду – «и я тоже был молод и беззаботен». А, может, герои картины при виде могилы впервые задумались над тем, что человек смертен? Трактовок великое множество, диапазон простирается от самых мрачных (бесстрастная женская фигура – и есть сама смерть, – «я есть даже в Аркадии») до самых экстравагантных (колоритная четверка – персонажи колоды Таро, паж, рыцарь, дама и король соотвественно); впрочем, среднее арифметическое, полученное путем метафорического деления, неизбежно возвращает в область земного и материального. В плоскость прозы и упрямых фактов. Потому что, как и у всякой легенды, у «Пастухов» существует вполне себе реальная основа, подоплека, так сказать, и фундамент. Дело в том, что Аркадия – географическая местность на юге Греции, жители которой когда-то промышляли охотой и скотоводством. А помимо этого греческие и римские поэты преподносили Аркадию в качестве символа гармонии человека и природы, – в частности, тот же Вергилий называл ее страной блаженства и описывал жизнь пастухов, как воплощение счастливой беззаботности. К тому же, нужно отметить, что у европейских аристократов, современников Пуссена, пасторальные мотивы были в большой моде. И именовали они себя не кем иным, как пастухами, а свои дворцы – хижинами. Так что никаких загадок, никаких фантазий. Просто красивая картина, идеальная страна для идеальных пастухов... О! кажется, Вы разочарованы? Конечно, разочарованы! Сначала поманил, завлек, а потом вот так вот – географическая местность, никаких фантазий. Да, все так, увы, но я должен был предоставить полную картину, обе стороны медали, – и Вы вольны выбирать любую. Но, согласитесь! – как же скучно жить в расчерченном и предсказуемом мире! и что делать, куда девать воображение, жажду тайны и чуда? Как же – «...есть много вещей на свете, Горацио...»?

Вот и конспирологи (ну, как без них!) того же мнения, – они считают картину Пуссена неким мистическим посланием, а Аркадию – отсылом к городу Арк. Тому самому, где династия некоего древнего рода, восходящего к самому Иисусу Христу, хранит священный Грааль. Понятно, что и здесь я не оригинален, точно так же написаны книги и сняты фильмы, но в отличие от них, уже исчерпанных и разоблаченных, история «Пастухов» не закончена и по сей день. Спустя два столетия после обнародования картины в Шагборо, в графстве Стаффордшир, на территории старого поместья,принадлежавшего некогда эрлу Личфилда, по ее мотивам был возведен монумент. Однако, фигуры героев автор дал почему-то в зеркальном изображении, а латинское выражение дополнил набором букв, расшифровать которые не смогли до сих пор, только и удалось прочесть три слова: «Пуссен хранит ключ». Что здесь скажешь! Исследования уводят в XII век, к монументу рыцарей ордена Тамплиеров, некоему пергаменту из Реймского собора, содержащему некий закодированный текст, и так далее, и тому подобное, несть числа...

Ну, все! – скажете уже окончательно сбитый с толку Вы. Нагромоздил торосов, напустил тумана. Вытащил на свет Божий очередные бредовые (масоны, тамплиеры, Грааль – оскомина уже!) теории, измышления, сам же их разоблачил! И тут же снова воскресил, актуализировал! Ну, допустим, ладно, такой авторский прием, но что же с книгой, она о чем? И при чем здесь, все-таки, пастухи? И счастье?

Дорогой друг! Менее всего хочел бы дразнить Вас аналогией с королями и капустой, но вынужден признаться – нет, нет в моей книге ни пастухов, ни счастья. А что есть? Да ничего, если не считать догадки, слабенькой и зыбкой как квант света. Описываемой в математике многосложным уравнением, а у меня – цепью событий, разбросанных в произвольном порядке во времени и пространстве, и связанных последовательностью (опять-таки – не особенно прочной) единого сюжета. Что поделаешь, человеческий разум бессилен перед иррациональным, и мысль – всего лишь стрелка компаса, вибрирующая в электромагнитном хаосе, мечущаяся между двумя незыблемыми полюсами. А что, если все не так очевидно? Что, если незыблемость полюсов, они сами – фикция, обман, и только следуя этой несчастной загнанной полоске металла, лихорадочной и безумной ее траектории – только так и можно познать истину? Понять, что такое жизнь и смерть, вечность и бессмертие, разгадать тайну, зашифрованную в полотне великого художника? Что, если?..

Глава 1

Воспоминания – единственный рай, из которого мы не можем быть изгнаны. Жан-Поль Рихтер

Глава 1.

Ночь всегда беременна; кто знает, что она родит на рассвете? Я ненавижу ночь. Ненавижу и боюсь. Как очаг, как сердце зла, источник жестокой силы, обрекающей на страдания, нескончаемую и нестерпимую муку. Весь день я стараюсь не думать о ней и весь день только и жду ее прихода. Так несчастный, обреченный ядом на смерть, невольно прислушивается к себе, на грани отчаяния и надежды угадывая признаки угасания, во всем видя зловещие предвестья смерти. А потом наступает вечер – чистилище наяву, тусклая, невнятная нота. Сумерки, длинные и вязкие, тянут ко мне свои щупальца, в коварном и обманчивом полумраке брезжат, слоятся лиловым маревом несостоявшееся мое будущее, мое искалеченное прошлое. Пляшут лотерейными шарами судьбы, двоятся-сливаются цифры на глянцевых боках; я вновь вижу лица Юлли, Герра, Друда, призраки, маски, кляксы, изразцы на пергаментном кафеле памяти. И я бессилен перед ними. Бессилен перед их неизбежностью, неотвратимостью, неумолимостью, бессилен перед самим собой, перед своим собственным бессилием. И словно в отместку за мою дневную недосягаемость, вновь и вновь они тают, теряются в фантасмагорическом виртуальном сумбуре, неузнаваемые, обезличенные в слепом и изменчивом свете; их суть, правда, тепло ускользают от меня, оставляя после себя горечь, невосполнимость, вину. Снова – разлука. Господи! за что мне все это?

Suspense, suspense, suspense; опыты Павлова, дешевый киношный трюк. Главный герой (героиня) раскрывает старую занюханную коробку, достает какую-нибудь безделицу, ерунду, да неважно что – плюшевого растерзанного зайца, пожелтевшие листки, мумифицированную розу, срабатывает ностальгический рефлекс, и все – дело сделано – лезут, толкаются в сердце слабость, грусть, расползаются сыростью, безволием, отрешенностью. А мне даже и реквизит никакой не нужен. Закрою глаза и – вот оно, близкое, большое, родное, любимое, счастье – уплывает, уходит в песок. Белоснежный океанский лайнер, последний гудок. Жизнь, огромный кусок, целая эпоха пронеслась мимо, красивая, яркая, сильная – люди, дела, события, а я только проводил взглядом – маленький, глупый, жалкий, растерянный, несчастный... Паж...

Извините, кажется, забыл представиться. Снегирев Алексей Александрович, бывший бизнесмен и налогоплательщик, ответственный съемщик, избиратель и гражданин, добросовестный приобретатель и счастливый обладатель – можно долго перечислять все мои прошлые ипостаси (заслуги), и все – с приставкой «бывший» (со знаком минус). Зато нынешнюю можно выразить кратко и определенно – душевнобольной. Правда, врачи всячески оберегают мое самолюбие (они считают, что оно у меня есть), и употребляют слова «пациент», «подопечный», «депрессия», но меня не обманешь, я чувствую фальшь за версту. Впрочем, они не особенно и стараются, – и в самом деле, зачем упорствовать в неправоте? Ложь унижает, угнетает. Утомляет. А вообще, конечно, велик соблазн втиснуть все мои эти – черт, даже не знаю, как назвать – откровения? мемуары? – в формат permanent record, сухостью и лаконичностью, терминами микшировать стыд, неловкость, – представьте, я все еще комплексую-рефлексирую, никак не привыкну, уж простите за откровенность. Жаль, что это невозможно. Хотя тут же, в противовес возникает что-то вроде писательского (графоманского) зуда, эпистолярного тщеславия – а вдруг откроется-снизойдет? вдруг я – второй Федор Михайлович? Тот тоже, кажется, писал о чем-то таком, похожем. Или это был Гоголь? Или Чехов? А может, Стриндберг? И уже вьется-завивается кстати (или некстати) вспомнившийся – афоризм не афоризм, а так, считалка-присказка для эстетов-ценителей: талант сродни похоти – скрыть нельзя, симулировать невозможно. А, может, у меня талант? Нет, ну может ведь такое быть! Может быть, вообще все для того и затевалось? Последнее предположение звучит совсем дико, нелепость режет ухо, я моментально вспоминаю, где и в каком качестве нахожусь, умолкаю, спускаюсь. С небес на землю... Впрочем, к сути. Так вот, я – пациент четвертого корпуса клиники, как ее величают местные снобы – областной клинической психиатрической больницы (в простонародье – «дурки» или «психушки»), прохожу курс лечения. В отдельной палате, «повышенной комфортности». Откуда приставка про «комфортность»? В обычных палатах ютятся (прошу прощения! – находятся на излечении, конечно!) по девять-десять человек (проблемы у граждан! с душевным-то здоровьем!), а эта – рассчитана только на двоих, видимо, на случай какого-то коварного вируса, поражающего сильных мира сего (а что? – тоже подвержены-ранимы, ничто человеческое). Но, увы, с нервами у начальства (не в пример нам) все в порядке, не берут их недуги-то умственные. Даи не соизволили как-то так до сих пор мутировать инфекциями, поэтому всеми удобствами социально-психиатрической утопии пользуюсь я, один. Совершенно безраздельно, незаслуженно (ну, какой из меня VIP?) и бесплатно. Конечно, было так не всегда и, конечно, за всем этим – история. Довольно нехорошая, надо признаться. Когда-то обретался со мной (проходил курс лечения) еще один пациент, опять-таки, и не вспомню уже, как его звали. Помню только, что был он неопрятен (жирные волосы, грязные ногти, гнилые зубы), неприятен и нетерпим, – в той степени, в какой могут быть нетерпимы чуждые и абсолютно несовместимые люди, – в первый же день, буквально через минуту после заселения обещал убить меня (мило, да?), – бедняга, кажется, он и в самом деле был болен. Композицию мизансцены (естественно в ракурсе собственного восприятия) я запомнил хорошо, лучше некуда: он схватил меня за воротник, подтащил к себе – глаза навыкате, совершенно безумные, лишайная поросль щетины, свистящее, зловонное шипение. И – ужас, отчаянный, парализующий, паника – никто не поможет, не спасет! я обречен! Я не сгущаю. Уроки рефлексии, месяцы (годы?) ожидания научили меня разбираться в людях, недуг только обострил интуицию, – этот непременно выполнил бы свое обещание; я уже видел себя задушенным – синюшное свое лицо, отвратительно толстый, бесстыдно вываленный язык. К счастью (извиняюсь за цинизм) буквально этой же ночью в окно ударила молния и поразила моего соседа насмерть. И я ничего не могу (и не хочу!) рассказать об этом, потому что (теперь уже точно – к счастью!) самым банальным образом спал. Как ни странно. И спал так крепко, что не слышал ничего – ни грома, ни криков, – а он кричал, кричал, наверняка, я уверен. А может, я так говорю, потому что мне хотелось, чтобы он кричал, мучился? Не знаю. Как бы там ни было, наутро тело, укрытое простыней, вынесли из палаты, и я остался в ней один.

Я надеюсь, вам не взбредет в голову искать причинно-следственные связи? Приплетать магию, оккультные практики и разные другие мистические бредни? Очень меня обяжете! То же самое я пытался втолковать и своему лечащему врачу, Владиславу Ивановичу Коростелеву, но, кажется, он мне не поверил. Любой другой вызвал бы раздражение, неприязнь, но ему прощаю – хороший человек. Единственный, кто относится ко мне, как к нормальному, и при этом не лезет в душу, не унижает учено-интеллигентной снисходительностью. Если бы не этот его пунктик – во всем, в каждой мелочи добираться до основания, до сути, до самой, что ни на есть подноготной и первопричины, – вообще, золотой был бы человек. А так – правдолюб, какой-то просто траппер за истиной. Только представьте – считает меня магом, мессией, чуть ли не Богом, – я хорошо умею читать молчания, его – именно об этом, именно такое. Покорное, смиренное, настороженно-обреченное, – интересно, в миру он верующий? православный? католик? иудей? И сам – отражение-экстраполяция, материализация в протоплазме. Услужлив, немногословен, внимателен – ждет, наверно, каких-то проявлений-признаний, откровений-чудес, – чувствую неловкость, угрызения, будто обманул, не оправдал, будто симулянт, самозванец. И даже не знаю, что больше злит в этой ситуации – его убежденность? мое бессилие? И всему виной – кто бы мог подумать! – всего лишь содержимое милицейского протокола (ошибка на ошибке, косноязычие! неучи в погонах!), справка врача бригады скорой помощи. Изобилующие всякими наблюдениями-замечаниями, деталями-подробностями. Фактами, соображениями. Соображениями! Что они там насоображали! Да мало ли, что им приснилось-привиделось? Ну, наболтал разного вздора, ну так что? Предметы не двигал? По потолку не бегал? Ну и все, псих как псих, ваш клиент, забирайте! Так нет же! Возомнили себя мистиками-уфологами, Малдер и Скалли, будь они неладны! У вас, ребята, как у самих с головой-то? Хорошо бы их самих, всех этих писак-правдорубов прямо сюда, в одну палату со мной! На пустующее Прокрустово ложе, – милости просим, господа, в порядке живой очереди, согласно купленным билетам! То-то я бы посмотрел!.. Так! Стоп! Простите, сорвался. Хотя, войдите в положение – надоело просто! Ладно бы – по делу, а так... Пошлость и пошлость, оккультно-бытовая конспирология, на пустом месте. Якобы пистолет (!) был какой-то, одежда необычная, часы – но ведь потом все, все разъяснилось – померещилось все, и одежда – самая обыкновенная, и часы. А пистолет – так тот и вообще исчез. Говорю же – их самих проверить надо бы на вменяемость-адекватность, тоже мне, соглядатаи истины, свидетели Иеговы. Удивительно, как еще прессу не пригласили, с них с таких станется... А, впрочем, чепуха это все, наверно, дыма без огня не бывает, да? Или уже сразу, без обиняков – шила в мешке не утаишь? Маг? Мессия? Да, конечно, ребята, какие вопросы! Бог? Да, конечно, почему бы и нет, с какой целью интересуетесь. А вот интересно – если рассказать все? все? как было на самом деле? тому же Владиславу Ивановичу – поверит? да? нет? Ага! поверит! Выслушает – и прямиком тебя в психушку! на красно-голубой карете! Так, стоп! А я где? О, Господи! Радоваться должен, что попал сюда, а не к штатным мозгоправам, в пыточную какого-нибудь НИИ закрытого типа, на минус десятый этаж! Жаль, конечно, спасителя и охранителя моего Владислава Ивановича – груз ответственности, непростой выбор, все такое, но он – ничего, молодцом, не требует, не выпытывает, не обвиняет. И не боится. Один только раз я прочитал в его глазах страх – в тот самый день, когда выносили тело безвременно почившего злосчастного моего соседа, – и мне стало жаль его. И стало страшно самому, может быть, впервые за все время после возвращения. Не за себя, конечно – за него. А вдруг не выдержит, сломается? А он нужен мне. Мне обязательно, кровь из носу нужен кто-нибудь рядом, объект приложения веры, сил, надежды, дайте мне рычаг... Нет, не то, чтоб я задумывался о будущем, но – чем черт не шутит? А вдруг? Впрочем, простите. Совсем забылся. Никаких вдруг, никаких может быть. Я сам себе и вдруг и может быть – очертил границы, поставил столбы, и все на этом! – все здесь и останется! Я останусь, больница эта, комнатка, Владислав Иванович, добрый, славный, уютный человек. Жертва и соучастник, свидетель и хранитель. Дальше и дольше ничто и никто не уйдет. Что? Как могу? Какое имею право? Могу. Имею. Потому что – Бог. А, впрочем, уже все равно, думайте, что хотите. Лишь бы в покое оставили... Как бы то ни было, я один и все привилегии одиночества «повышенной комфортности» – запахи карболки и лекарств, зарешеченное окно, ветви клена, тишина, воспоминания, боль – все теперь только мое...

Хороший? Может быть. Даже наверно. Наверняка. Скорее добрый, чем злой; просто равнодушный. Бойтесь равнодушных, ибо с их молчаливого согласия?.. – вот только не надо сусального пафоса, завуалировано спекулятивного стеба; знаю я все эти штучки! Да, равнодушен, останусь безучастным при виде калеки, не подам нищему, пройду мимо несправедливости. Однако, обольюсь слезами от истории бездомного котенка (щенка, лисенка), спасенного сердобольными доброхотами, подпишусь на рассылку, буду просматривать, писать комментарии, аккуратно ставить лайки. Вышлю денег. Что? Стамбул – город контрастов...

Яркое, бледное, огромное, маленькое, знойное, холодное, прекрасное, ужасное, близкое, далекое, чужое, родное, грустное, веселое, грубое, нежное... Любимое, ненавистное... Это все о Солнце, – забавно, да? Кто-то открыл: любое прилагательное применительно к Солнцу, подряд, наугад, даже в такой откровенно топорной парадиастоле – будет к месту, откроет, раскрасит, живописует. Разбудит. Кто-то... Кто же это был?.. Кажется, какая-то девушка... да-да, точно – девушка... Она говорила, что такой ряд будет бесконечен, потому что бесконечна мысль, и бесконечно слово, и Солнце – тоже бесконечно, и весь этот лингвистический калейдоскоп – простейшая модель чуда, наглядное его подтверждение. Кто она? ее имя? – не помню, не вспомню – размыло, размазало, стерло; искалечена, исколота память. Темно-фиолетовые глаза, волна русых волос, детская округлость локтя... Рыжая полоска пляжа, блики на воде, птицы, небо, лето... И голос, ее голос... Я любил ее. Любил? А что это значит? Нет, не могу, сейчас даже и не понять, не приблизиться к тому пониманию; даже и думать больно. Не могу – здешним, сегодняшним, грязным – по чистому, белому, белоснежному, и только – боль, отчаяние, запоздалые, напрасные, оправдания-сожаления-надежды – как тогда все было хорошо, да неужели так было, неужели больше никогда!.. И горечь, презрение – растерял, разбазарил, как мог?

Разве безумие – не единственная свобода в мире здравомыслия? Почему бы не вырваться в мир без границ, за рамки и шоры, из тьмы в свет, к Солнцу? Тот, кто забудет, откуда прибыл, не вспомнит куда идет?..

Простые истины не привлекают слабых, потому что не оставляют места для самооправдания, – красиво, как по-вашему? Это – обо мне. Сижу, плету паутину, мастерю днями вот такие поделки-макроме. От нечего делать, чтобы не сойти с ума – и это в сумасшедшем доме! смешно, правда? Ау, люди! Напоминаю себе паука, мглистое, пещерное чудовище – из темноты кромешной, из теплой сырости...

И уже ничего не боюсь, и очень не хочу, чтобы меня боялись другие; я устал от своего и чужого страха. Пусть – не счастье, не свет, но хотя бы тишина, покой. Душевный и физический штиль, равновесие. Впрочем, страхи тоже бывают разными. Большинство людей считают их слабостью, но страх поражения, например, делает сильнее. С другой стороны поражение не может быть выбором силы, тогда в чем же сила? – опять в страхе? В страхе страха? в страхе его не испытать? Господи! Как же все запутано! Распутать, разобраться бы со всем этим, но – спрятано, замуровано глубоко-далеко, укрыто масками и ложью, слоями, пластами лжи; ведь даже и сами с собой мы не всегда искренни. И над всем этим – развязненьким девизом, крапленым ржавеньким резюме: талант лжеца – убедить остальных в том, что он не умеет лгать. А я – лжец, ох, лжец, господа...

III

Когда-то, в прошлой жизни (в одной из? в которой?) я вычитал, что любая судьба – лишь повторение, слепок (в той или иной степени) универсального сюжета, так называемого путешествия героя, – череды испытаний и трансформаций, осилив которые этот самый герой разрешается подвигом. Казалось бы – ничего сверхъестественного, стандартный фольклорно-казуистический набор: встреча с колдуном, победа над чудовищем, женитьба на принцессе, но! но! Оказывается! – протокорни всех возможных архетипов и образов, база данных, так сказать, сокровищница коллективного бессознательного. Этакая художественно запрограммированная закольцовка ситуационной полиморфии, событийно-вероятностная мультиварка. В принципе – элементарная история успеха, людям нравится успех, пусть даже и чужой, если это не вступает в противоречие с их субъективно-ценностными установками, конечно. Вообще-то, после изъятия всего наносного, искусственного любая судьба может быть выражена всего двумя базовыми состояниями – «путь наверх» и «жизнь наверху» (при условии выполнения первого, естественно); все остальное – декорации, пыль в глаза.

К чему я это? Догадайтесь с трех раз! Ну да, ничего не ново, и ты тоже, а все-таки она вертится, – пытаюсь соответствовать, встроиться хоть как-то. Хоть чучелом, хоть тушкой, но втиснуть свои похождения в эту чертову матрицу! Идея фикс, паранойя! – Господи! за что?! Самое главное – не могу объяснить, зачем мне это? почему? Успокоить совесть? Nothing but best – дескать, все сделал, как надо, все было правильно, а что не вышло ничего, так это – не ко мне, виноватых ищите в другом месте? Наверно. Только не получается. Даже в таком, формалистско-идеалистическом варианте. Не срастается. Да и откуда чему взяться, если я так и не понял, кем был, во что верил, чего хотел. Если еще и можно определить, кто в моей истории колдун, кто чудовище, кто друг, а кто враг, то с интригой, логикой, мотивацией – сплошной непротык. Цель? Не было никакой цели. Ни сначала, ни потом. Несло течением, плыл по волнам. Мотив? Опять-таки, мимо. Просто двигался, наугад, шарахался из стороны в сторону. Логика, хронология? – и того хуже; давным-давно все сдвинулось, смешалось в голове. Не память, а осколки, лоскуты; ей-богу! – дуршлаг, решето! – сквозит-сифонит всякой всячиной, только успевай удивляться-уворачиваться!.. Так о чем это я? Ах да, путешествие! Не было никакого путешествия! Так – сон, бред, галлюцинация. Иллюзия. И не герой я! не герой! Какой из меня герой, если не победил дракона, не женился на принцессе! Не получил полцарства в придачу. Можно, конечно, оправдываться: не стал тираном, не взял грех на душу, можно вспомнить о вероломной судьбе. А что такое судьба? Для того же тирана – оправдание злодейства, для глупца – синоним неудачи. Прямой путь на аутодафе рефлексии, указатели заблаговременно расставлены: несостоявшийся тиран, опомнившийся глупец. И – о, да! куда без нее! – закольцовка, бег по кругу: почему глупец? потому, что не захотел стать тираном?

Мысль путается в лабиринтах силлогизмов, в мерзкой паутине обывательского словоблудия. Да ладно тебе! чего распереживался-то так! Ну, не смог, не вышло, не срослось! – ну и что? Не ты первый! привыкай! Как это говорили когда-то англосаксы – не существует ничего вечного или того, с чем нельзя было бы расстаться. Так что расслабься, смотри на вещи проще. И вообще – не было ничего! Ни-че-го! – слышишь? Привиделось, все – привиделось.

И все-таки... Жизнь – репетиция спектакля? Который никогда не состоится? Может быть, потому и не состоится?..

Впрочем, сам виноват. Зачем позволил вовлечь себя во все это? На что польстился? Предположим, есть оправдание – хотел быть счастливым. Более того, хотел сделать счастливым и весь род людской!.. А ну-ка! ну-ка! Стоп-стоп-стоп! Ну вот, опять, понесло-повело-поехало; откуда только что берется! Ага, вот уже и от ворот поворот. Ну, не то, чтобы так уж и хотел, просто – а почему бы и нет? в общем и целом – было бы неплохо; опять же – чистая совесть, как элемент вышеупомянутого счастья, для себя любимого. Ладно, если честно, хотел или нет – точно не знаю, не помню, да уже и не важно, просто сквозит, маячит позади досадливой тенью. Сейчас, конечно, смешно и грустно. Как будто эти два счастья (свое и чужое) обусловливают или, хотя бы, дополняют друг друга. Как будто они – звенья одной цепи, причина и следствие! И скажите еще – одновременно! Бред! Ну, бред же! Разве можно осветить предмет целиком? Разве возможно, вообще, что-нибудь идеальное, без пятен и обратной стороны? Объять необъятное, совместить несовместимое, прыгнуть выше головы... И что, в таком случае, счастье? Химера. Иллюзия. Пшик. В области разума нет и не может существовать настоящего, абсолютного счастья, – это говорю вам я, я, один из немногих, кому довелось испытать его. Земное счастье – лишь блеклая тень, смутное эхо того блаженства, нирваны, ослепительного, обжигающего, всепоглощающего, заставляющего почувствовать себя Богом, Вселенной, совершенством. И даже не почувствовать, а каким-то шестым чувством, надпонятийным, всевластвующим инстинктом распознать, проникнуть, раствориться во вне, стать всем и ничем одновременно, – чудесное, Божественное тождество, алхимия гармонии. Те крохи, которые перепадают людям – мизерны, убоги, не способны дать ни малейшего представления; жалкие, невнятные обрывки, клочки-стразы-сколки.

Единственное, что человеку доверено целиком – надежда. Унизительная подачка, приманка для дураков. Ни с того ни с сего обжегшее сердце предчувствие, лучик света, пробившийся сквозь облака; зерно невнятного обещания, уклончивого и сомнительного намека. И не намека даже, а зыбкой цепи недомолвок, пауз, пантомим – конструкции, готовой рассыпаться при малейшем дуновении ветерка, обманчивой и издевательской, как и ее имя. Только вслушайтесь: надежда. Морфологический симбиоз одежды и ее функциональной сути, семантический союз предмета и действия. Согласитесь – в таком разрезе слово приобретает совсем иное звучание, смысл, пошлый и издевательский. Конечно, святотатство, коробит поначалу, но в каждой шутке... И потом, что она дает, эта надежда, кроме мечтаний, чаще всего неосуществимых и потому бесполезных, а, следовательно, и вредных. Она обескровливает нас, делая рабами недосягаемого, миража, она губит наши таланты, сжигает нашу энергию, иссушает наши души. И все это – ради – даже не обещания – намека! – на мгновение чего-то мимолетного, призрачного, неосязаемого, уходящего стремительно и навсегда, оставляющего после себя растерянность, грусть, чувство вины. Так надо оно людям – такое счастье? Почему мы мечтаем о нем?

Смешно... Смешно рассуждать о счастье мне, безумцу, обреченному весь оставшийся век прозябать в этой убогой комнатушке, с одним-единственным зарешеченным окном с навсегда, кажется, застывшим краешком тусклого осеннего неба. Голые ветви тихо покачиваются, словно кивая в такт мыслям, таким же безрадостным, таким же бессмысленным, как ветер, заблудившийся в этом унылом, забытом Богом уголке; и ничто и никто не придет, не оживит, не раскрасит, и нет выхода, нет спасения, и все вокруг обречено на тихое, медленное угасание.

Владислав Иванович говорит, что я чересчур пессимистичен, подавлен, обнадеживает тем, что скоро межсезонье закончится, ударят холода, выпадет снег. Рисует картины утренних прогулок по белоснежному парку, бодрящую парестезию мороза, упругую свежесть воздуха, – его вера в реальность, завтрашний день, простоту и натурализм счастья непоколебима, трогательна и наивна. И с головой выдает его мягкость, слабость, доброту. И одиночество. Наверняка он несчастлив – немудрено! – мягкость, романтичность, доброта – тот еще багаж для сорока (или сколько ему там?), тянет на полноценный и вполне себе качественный, добротный кризис. Что там, за кадром? стандартный набор? Нелюбимая и нелюбящая жена, нечуткие дети, бездушие коллег-начальства? – неосознанно, инстинктивно он тянется к теплу, пониманию. Ко мне. Возможно, при других обстоятельствах мы и сошлись бы поближе, может быть, даже подружились. Но не теперь, теперь это – невозможно. Прививка превосходства (пусть даже и косвенная, опосредованная) не оставляет шансов разного рода иллюзиям, дружбам, любвям, и я знаю: это – безнадежно, это – навсегда. И вся эта осень, приютившая меня, все эти дни, ночи, – чертово колесо смертей и рождений, встреч и прощаний, уныний и надежд, понимание и осязание этого – часть приговора, одно из условий моего существования. Ибо, увы, я виноват. Жалкий изменник, дезертир, предавший собственную судьбу, выброшенный на пустынный берег, без прошлого, без будущего, без права на помилование.

А окружающие (врачи, санитары, контингент) так и вообще-наверняка судят обо мне проще и жестче, без всяких романтических прикрас и заумных разглагольствований, без скидок и купюр. Я для них – еще один просто забулдыга, спившийся, опустившийся, со съехавшей крышей и перспективой сдохнуть от белой горячки или цирроза в самое ближайшее время. На этом фоне только резче контрасты, примитивнее конструкции и диагнозы. Раздвоение личности, когнетивный диссонанс... Владислав Иванович, дорогой! чистое сердце, родная душа! Забудьте! Забудьте, ради Бога и самого себя! Займитесь чем-нибудь (кем-нибудь) актуальным, перспективным, поймите, я – не тот, не такой, возиться со мной глупо, бессмысленно! Бесперспективно! Забудьте, прошу!..

Хотя, велик, велик соблазн! Так и тянет удивить, отблагодарить чем-нибудь. Вот только чем? Организовать прибавку к жалованью? Выигрыш в лотерею? А, может быть, любовь? А! – бессмысленно все! напрасно! И не из жадности или лени – ничего такого, не подумайте, ради Бога! – просто впустую все будет, только хуже сделаю! Разметает жизнь, раздербанит все к чертям собачьим – чертова прорва, агрессивная среда; я привык уже – такова c’est la vie, с волками жить. Хорошо, хоть привыкнуть успел, со своим уставом в чужой монастырь...

И все-таки, кого же он мне напоминает? Тоже что-то связанное с той девушкой; вскользь, рядом, косвенно... Или с кем-то еще; да-да, был, был мужчина. Дерзкий взгляд, ироничная улыбка... Впрочем, ерунда, кажется, отголоски, сны... Но доброта, тепло, сочувствие, искренность – они такие редкие, такие невозможные, невероятные здесь, в этом мире! Неожиданные! Господи! снова! – щиплет глаза, подкатывает комок. И – прозрение, откровение: все-таки я – все тот же, такой же! верю, надеюсь, жду! Чего? Не знаю! не знаю! Но жду! жду с отчаянной, рабской надеждой (!), покорностью, обреченностью, – ожидание истомило, иссушило меня, я его раб, пленник, на все и ко всему готов! Только пусть оно закончится, пусть увенчается! Хоть когда-нибудь! Хоть чем-нибудь! И пусть это что-то будет совсем не радужным, пусть я стану рядовым обитателей этого дома скорби, одним из всех, из многих – заурядным, замученным, затравленным, доходягой! Пусть. Но это будет фундамент, опора, на которую можно взгромоздить рычаг. Это будет шаг, шажок, это будет движение, к счастью, тому самому, далекому, несбыточному, недоступному теперь, отсюда. Настоящему. Потому что я все еще жив. Жив и все помню. Помню, как потерялся, растерялся в том страшном, роковом безумии, как в самую последнюю минуту струсил, сдался, отказался... Отказался от любимой, друга, отказался стать Богом...

И снова – спазм рефлексии, тысячи и тысячи обвинений, оправданий, смертей, и я умираю, я задыхаюсь – обломок кораблекрушения, ничтожество, ноль, пустота, пешка, так и не ставшая ферзем. Тварь дрожащая. А, может быть, так было нужно? предопределено? Может быть, я поступил правильно – ведь Богам не место на Земле? Тогда почему я не умер? почему живу, думаю, помню? Значит, все, все, включая настоящее и будущее, – то, которое есть, и которое может быть, и прошлое, которого не было, и которое быть могло, – мне только кажется? снится? Или все-таки прав Владислав Иванович, и я – Бог?

Мысли роятся, переполняют, мозг вот-вот лопнет от напряжения, и тогда я начинаю метаться по комнате, плакать, стонать. Это чудовищно, это непозволительно – плакать мне! мне! еще недавно распоряжавшемуся судьбами и жизнями, вознесенному на самую высокую вершину, какая только может присниться смертному! Но, видимо, я все-таки – безнадежен, слабак, неисправимый неудачник. Плач мой становится слышен персоналу, и заканчивается все инъекцией, и тогда уже ничто не может помочь, – сон наваливается, вяжет, побеждает, и я обнажен, я бессилен, я беззащитен перед ним. И я затихаю на своей койке, одурманенный лекарствами мозг распахивается навстречу неизбежному, и в тот коротенький промежуток между зыбкими вехами сознания и небытия, в невесомые мгновения прозрачной блеклой пустоты, вдруг пробивается грусть, грусть, как в детстве, в конце августа, когда близится, подступает, дышит сентябрь, и вместе с летом уходит часть жизни, важная и невосполнимая часть тебя самого. И становится жаль, себя, Владислава Ивановича, жаль всех, всех без исключения – мертвых, живых, плохих, хороших, – я их люблю, всех, каждого, вместе и порознь, близких и далеких, родных и чужих. И все, что было, преступления и подвиги, зло и добро, удачи и ошибки – все, что заставляло жить, любить, ненавидеть, страдать, блекнет, преломляется, подергивается глубиной неизмеримости, необъяснимой и неизмеримой высью. И обрушивается, захлестывает чувство сопричастности, родства, понимание, что все мы – лепестки облетевшего сада, фрагменты одной грандиозной мозаики, когда-то рассеянной по Вселенной, а теперь зачем-то вновь собранной кем-то всесильным и всевластным, тем, кому известен первоначальный, истинный замысел и кто уж точно никогда не станет мучить себя рефлексией, поисками смыслов и альтернатив. И в эти последние секунды я благодарен ему, благодарен искренне и абсолютно, слепо и безусловно, благодарен и счастлив. Потому, что знаю, что такое счастье, потому что был, жил в Аркадии...

15.45, вторник, 15 марта, код № 098/11

Дикси Зет, Центр слежения и контроля.

от: Директора Блонка в Канцелярию Совета Двенадцати.

относительно: ситуации на объекте.

Совершенно секретно

Настоящим докладываю: исследования пороговой мантии темпорального кора производятся согласно утвержденного плана, за истекшие сутки совершено 10 (десять) интервенций. Работы проводились коаксиально центральной оси, параметры настройки: триста шестьдесят градусов относительно нулевого меридиана, захват — двадцать два сектора номинального контура. По всем направлениям – штиль, психотропной, радиологической, космогенной, сейсмологической, какой-либо иной активности не обнаружено, продолжаю наблюдение.

Примите уверения в полнейшем моем почтении и лояльности.

16.45, вторник, 15 марта, код № 077/14 Принцепс, Метрополия. Департамент обработки информации. от: Директора Лисса советнику VII Сержу. относительно: состояния дел. Совершенно секретно. Ваше превосходительство! По сведениям, полученным от источника, интересующий нас объект на связь не выходил, в пределах исследуемого пространства никакой активности не обнаружено. Продолжаю наблюдение, жду инструкций. Примите уверения....

- Дружище, а вам не кажется, что наш незаменимый и уникальный просто-напросто решил улизнуть? Как тебе такое развитие? Чисто умозрительно, в качестве одной версий? - Да ну! Не думаю. Не похоже на него. А что? Великий и ужасный рвет и мечет? - Нет пока. Но чувствую – скоро. - Плюнь. Пусть побесится, иногда полезно. В любом случае, наше дело маленькое. - Кощунственные вещи говорите, сударь. Не опасаетесь? - А кто нас слышит? Да и нужен я кому! – обычный техник-оператор, серость-простота-посредственность. Между нами, начальство иногда такие вещи промеж себя вещает – уши в трубочку заворачиваются. А уж насчет злоупотреблений – так это просто Содом и Гоморра, непочатый край для эндобюро. И – ничего, нормально все. Закрывают глаза, списывают в архив. Потому как – место здесь такое, глухое-непопулярное – как замену найдешь? Кому охота из столичного пентхауса – в провинциальную избу? Опять же – сословия эти их поганые, каста – ворон ворону глаз не выклюет... - Ну да, ну да... И здесь такая же фигня, да и везде. Начальство так и норовит схомячить, подставить, только и успевай поворачиваться. Нигде нет нашему брату понимания. Брун только один нас и понимал. За это его и... - Кто их там разберет, за что его; никому из мажоров верить нельзя. И вообще, давай без политики, мы что – репликанты какие-нибудь? И потом – мы же все-таки при исполнении. Лучше расскажи, как там Принцепс? Еще функционирует та таверночка, на углу Симпсонов и 45-й – знаешь ее? Там еще фламбе подают и каждый вечер драка... - Еще бы не знать! На прошлой неделе с приятелем забегал, драки, правда, дожидаться не стал – годы не те, а вот фламбе попробовал. А ты что – из Метрополии? - А то откуда же! Первый Инкубатор, Академия управления, выпуск №3041. - Ух, ты! А я из 3043-го, чуть-чуть разминулись. И как на Дикси попал? По распределению? Или романтика? - Ага, романтика. Начальство словчило – сынка одного из богатеньких надо было дома оставить, вот я и поехал... - И давно ты там? - Шестой год уже, слава Богу... - И как? - Щипало, конечно, поначалу, и тоска съедала, подумать только – Экваториальный округ! у черта на куличках! А потом – ничего, привык, свыкся; иногда кажется – всю жизнь здесь провел. - Да, сила привычки, или как оно там... Ладно, дружище, побежал – труба зовет. Ты там это – крепись. Звони, если что. И просто так звони, без повода, мало ли чего. И это – извини, что вот так вот вторгся, напряг. Как слон в посудной лавке... - Это ты извини, что нагрубил. Но ты поставь себя на мое место – как снег на голову, среди бела дня, по секретной линии – как еще тревогу не поднял... - Ну, я объяснил же уже все!.. - Да понял, я понял... Слушай... Ты и сам позванивай. Можешь сюда, по секретной. Только осторожно. Если не отвечу, не обижайся – не могу, служба, сам понимаешь... - Да понимаю, понимаю... Слушай – конспирация, не видим друг друга, а звать-то тебя хоть как? - И опять-таки – секретка, не могу сказать. Зови меня Первый. - Лады! А я тогда буду – Второй. Так что тогда, Первый? до связи? - Давай, Второй! До связи!

Глава 2

Глава 2.

История моя фантастична и неправдоподобна, ею не поделишься с приятелем, вот так вот запросто, в порыве откровенности, спровоцированной бокалом вина. Хотя начиналось все довольно просто и обыденно, можно даже сказать, банально.

Фортуна. Богиня удачи. Вульгаризированное, кастрированное, опошленное представление о счастье. При упоминании этого имени рисуются сразу же горы жетонов на столах казино, золото FortKnox`а, интерьеры лазурных вилл. Языческая мысль, причудливая смесь суеверий и предрассудков, конечно же, наделила нашу героиню божественным статусом, красотой, окружила этаким авантюрно-романтическим ореолом. Капризная, своенравная, непредсказуемая – вот только самые общие черты клише, слепленного многими поколениями любителей синекуры, от невежественных дикарей в звериных шкурах до утонченных аристократов, ценителей вин и раритетов. Но все они, и те, и другие, как две капли воды похожи друг на друга – каждый надеется, что именно он, он и никто другой удостоится чести быть одаренным священной милостью, что именно на нем остановит благосклонный взгляд божественная ветреница. Да, конечно, кое-кому нет-нет да и везет – он таки получает свой приз, к экстатическому оргазму собственного тщеславия и вящей зависти конкурентов-соискателей, однако, длится все это, как правило, недолго. В один прекрасный день ни с того, ни с сего случайное (как поздно приходит прозрение!) великолепие рушится карточным домиком, и будто погорелец, недавний еще везунчик и баловень суетится-мечется на пепелище, пытаясь хоть что-то спасти, цепляясь за остатки самоуверенности и надежды. Но развязка наступает быстро, быстрее, чем можно было ожидать, и вот он уже – на рифах рефлексии, в жерновах вопросов, всех этих «что я сделал не так? почему? за что?», бессмысленных и беспощадных, жалких и бесполезных; писк вдогонку, коготками по обшивке...

Хорошо, если наш герой – человек молодой, легкий на подъем, хуже, если его возраст и положение характеризуются дефиницией «солидный». В этом случае бедняге придется несладко. Нет, конечно, нельзя всех под гребенку-сплеча, история знает счастливые исключения, но они, увы, крайне редки. Второй шанс – самый невостребованная клавиша на пульте нашей ветреной красотки; ничто не вечно, на то он и нужен, хворост.

Вы, конечно, уже поняли, что не минула чаша сия и меня, – слишком уж эмоционален, заинтересованно и со знанием вопроса говорил. Что ж, из песни слов не выкинешь, прогулялся и я по этой тропинке. От предгорья, через вершины, и до самого что ни на есть конца, болота и трясины «почему» и «за что»; так что, если ищете непредвзятости... А все потому, что – неудачник. И не просто неудачник, а особенный, эталон. Первый кандидат в палату мер и весов. Вообще, можно просто приделывать частицу «не» ко всем эпитетам, обозначающим достоинства, и все это будет про меня. И это не шутка, не преувеличение – горчайшая и чистейшая правда. Грешу? Преувеличиваю? Но, прошу! – посудите сами! С чего? с чего это вдруг посыпались на меня все эти беды? И как посыпались! Как из рога изобилия (неудачное сравнение, одно к одному)! И все – в один день! Одновременно! Ну не может! не может же такого быть! Должны же существовать хоть какие-то интервалы между вызреванием, развитием и кульминацией! Не могут процессы протекать так скоропалительно, а в моем случае, и вообще – почти мгновенно! И в случайности и в совпадения я не верю!

Где, скажите мне, ну, где это видано, чтобы сорвались подряд сразу несколько контрактов? Чтобы в это же время нагрянули сразу три (три!) проверки, обложившие меня штрафами с ног до головы! Чтобы родной банк, из года в год терпеливо переносивший сроки выплат, в этом месяце ни с того, ни с сего обрушился совокупной фискальной буллой, разразился чугунным прононсом ультиматума! Чтобы поставщики вдруг вспомнили о неплатежах, а покупатели – о непоставках, чтобы почтовый ящик был забит исками, а счет – требованиями! Чтобы... – а! разве все перечислишь!

Впрочем, давайте по порядку. Я – ничем не примечательный, совершенно заурядный человек; внешность, возраст, рост, уклад жизни целиком и полностью подходят под определение «средний». Мне сорок с небольшим, я холост, владею небольшой торговой фирмой, доходы от которой позволяют иметь квартиру, машину и раз в году отдыхать где-нибудь на побережье. Устремления – самые, что ни на есть простые и понятные, привычки – тоже; все так обыденно и обыкновенно, что иногда я даже чувствуя себя абстракцией, некой усредненной величиной, для вящей гармонии с окружающим наделенной телом, сознанием и чувствами. И продолжается так уже довольно долго, достаточно, чтобы стало казаться, что так было всегда...

Что касается стандартов, нормальности. Так и хочется заявить: я – нормальный! нормальный! И тут же юркнуть в серость и транспарентность. Затихнуть. Мимикрировать. Не отсвечивать. Но. Но-но-но. Быть как все, нормальность – удел слабых, прибежище трусов, – нет? Кстати говоря, раз уж зашла речь, – нормальность и ментальная, и физическая. Ну, не может (нормальный?) человек укладываться в нормы, клише! Он даже сам на себя не похож местами! Где-то услышал (увидел? прочитал?) – оказывается, правая и левая половины лица различны, и это нормально (сколько значений у этого слова!). Нормально, Господи! Правая отражает только личностные черты, левая – принадлежность к виду; у левшей все наоборот, но я не левша, слава Богу. Вглядывался в отражение – действительно, есть различия, хоть и не такие броские, – но есть все-таки! есть! как я раньше не замечал! И глаз немного другого разреза, и овал, и вообще, еще, еще что-то, неуловимо-необъяснимое.

Просто удивительно, как размываются смыслы, золотники тонут в породе. Тут же, через запятую: для определения гармоничности сложения нужно измерить запястье – обхватить большим и указательным пальцами, если сойдутся – все в порядке. Проверяю – у меня сходятся, значит, я гармоничен? И со щиколотками у меня все в порядке – тонкие, породистые, и лицом вышел, и фигурой – о таких как я говорят «броский», «лощеный», может, я заодно и потомок древнего рода? Интересно было бы проследить, составить дерево... А, впрочем, какая уже разница, снявши голову...

Дерево, запястья, щиколотки... Какая чушь! Каждый может быть каждым, любым, вариационный слайсер исправно нарезает пространственно-временной пирог – ломтики вероятностей, проекции желаний-образов-ощущений. И меня трясет, меня бесит этот анатомико-сословный фетишизм, все эти ужимки, ухищрения, масскульт, унизительная потребность нравиться, подходить, соответствовать. Канонам, меркам, представлениям, стандартам, неизвестно когда и кем объявленным, жалким и никчемным идолам; укрываться фиговым листком страха и невежества...

Снегирев, Снегирев! ты чего? Куда тебя понесло! Многомыслие как признак слабоумия?..

Простите великодушно! Потери, сумятица, нервы, совсем сбили с толку, спутали-расстроили; помню-помню: логика, хронология. Да, конечно же, я не зря упомянул Фортуну, ее иезуитские забавы, – полосе неудач предшествовал период необычайного, просто сумасшедшего (вырвалось все-таки! словечко!) везения.

В один прекрасный день жизнь моя, до этого скучная и бесцветная, вдруг зацвела-заплелась, завилась-заиграла. Разлилась половодьем, – как раз тот самый случай, когда пошлость приемлема и органична. Ну да, я влюбился. Чепуха, – скажете? какое отношение? Скажете и ошибетесь, – самое прямое. Потому что именно с этого все и началось. Но обо всем по порядку.

В этот самый прекрасный день (см. выше) в жизни моей появилась Юля. Знакомство было абсолютно неожиданным – мы просто встретились взглядами на вечеринке, устроенной уже и не вспомню сейчас кем и по какому поводу. Много позже, раздумывая, проходя шаг за шагом весь путь, я пришел к выводу, что мы были обречены на эту встречу, как бывают обречены пересечься траектории движения космических тел, разбросанных друг от друга за сотни световых лет, и, тем не менее, послушно сталкивающихся где-нибудь в обусловленной заранее координате. Кроме того, во всем происходящем чувствовалась некоторая надрывность, даже драматизм, – у меня сформировалась стойкая уверенность (не тогда, конечно – сейчас), что если бы мы не столкнулись на той вечеринке, то обязательно встретились в другом месте, не в другом – так в третьем; повторяю: мы были обречены на любовь. Кстати говоря, вполне вероятно – так оно и было, и мы сталкивались уже не впервые, но, как это часто бывает, не замечали друг друга в мишуре, постороннем, – судьба умеет прятать свои неудачи. Как бы то ни было, в конце концов, встреча состоялась – неважно как, где, с какой попытки – и теперь уже ничто не могло помешать событиям течь в назначенном русле.

Впрочем, никаких претензий, все было восхитительно. Ритуал знакомства так и вообще прошел выше всяких похвал, просто образец, эталон, по всем канонам альковного искусства. Выверено бурная экспрессия, трогательная, сумасбродно-чувственная романтичность: быстрый обмен взглядами, ожог прикосновений, взбалмошный, безрассудный побег. Ужин при свечах, шампанское в высоких бокалах, «Besame mucho», поцелуи на залитой весенней луной набережной... Сказка, самая настоящая сказка для взрослых!

Надо признаться, что разменяв четвертый десяток, я уже поставил на себе крест. Нет, не то, чтобы мне не везло в любви, даже скорей наоборот – чересчур везло, выигрышная внешность (природная смазливость, спорт, здоровый образ), экстраверсия, нежадность обеспечивали неизменный успех, впрочем, так же неизменно сдувающийся на следующей после кафе и секса стадии. Будто бы до определенного момента – подъем, стабильный и непрерывный рост, а потом – обрыв, пустыня, северный (или южный) полюс. Полнейшее безразличие, причем, как ни странно, обоюдное. Когда-то это едва не сводило с ума, а потом – ничего, привык, свыкся. Обвинения в ущербности, неполноценности не сделали ни циником, ни параноиком, я занял какую-то промежуточную (вот хорошее слово – взвешенную) позицию, вне, между и над. По давней привычке (традиции?) оправдываться перед собой даже придумал теорию, по которой в жизни каждого мужчины для всего, в том числе и для любви, отведены конкретные (плюс-минус год-два) сроки, – и, видимо, свой я пропустил. Я говорил себе: что поделать, так уж случилось; не суждено, не создан; может, не заслужил, а может, не повезло, – смирись, забей и живи дальше. Вот так вот жил, не тревожась, не задумываясь, а, если задумываясь, то вскользь, на бегу. Казалось, теплилось (надежда умирает последней) – будет, будет еще все, все еще впереди, но грянул третий звонок, выплыли, как из тумана, листки календаря, даты, и стало очевидно, безусловно и непреложно ясно: ничего уже не будет. Ни любви, ни семьи, ни жены, ни детей. Честно говоря, я не знал, радоваться этому или огорчаться. Метался между сентиментальными философствованиями раскаявшегося Дон Жуана и судорожными твистами женатых приятелей, завидующих моей свободе иссиня-черной завистью. Бросался из крайности в крайность, чудил, распутничал, хандрил, даже стал выпивать. Но со временем все как-то утряслось, умялось, пошло своим чередом. Улитка-жизнь поползла вереницей понятийно-нравственных метаморфоз, ротацией сигнификаций; полетели щепками переосмысленные смыслы, переоцененные ценности. Гримаски лицемерия, фантики разочарований. Нет, случались, конечно, и интрижки, и связи, случались иногда и романы, но все это было как-то не всерьез, будто понарошку, и когда все заканчивалось, вместе с непременной и неизбежной в таких случаях грустью приходило робкое, стыдливое, но от этого не менее убедительное облегчение. Иногда, правда, грусть разрасталась, мутировала слабостью, тоской, но я был уже опытный, у меня уже было лекарство. Проверенное, безотказное. Я отключал телефоны, прятался от всех, часами с бокалом вина перебирал старые фотографии, просматривал видео. Оживляя в памяти имена и события, складывая в воображении виртуальные конструкции, – как сталось-сложилось бы все, скажи я то-то и то-то или наоборот – промолчи; успей или опоздай, уйди или останься. И помогало. Безволие, апатия притупляли, примиряли, подчиняли, – как непостижимо сложна и непредсказуема жизнь, как причудливы и запутаны ее лабиринты; побочное действие – я чувствовал себя ребенком, жалким, бессильным инфантилом, размазней. Нет, счастье не для меня. Я безнадежен, бездарен, неисправим, несостоятелен. Безнадежно, безоговорочно, безальтернативно. Навсегда. Во всяком случае, так я тогда считал. Тогда. До встречи с Юлей.

III

Не люблю. Всего лишь два слова, но – кульминация, ордонанс абсолютного отрицания, воплощение неприятия и отторжения. И – подробнейший рельеф, фотография души, со всеми тайниками и секретами, закутками и отдушинками – обильнейший материал для психоанализа, изучения структуры личности, симптоматики влечений и комплексов. Да, понимаю: не оригинален, был уже Владимир Семенович со своей знаменитой, но разве я тоже не имею права? Хотя, трудно что-то добавить, предшественник-то, как ни крути, а был – гений. Впрочем, под многим готов подписаться: цинизм, восторженность, письма – да, да, тысячу раз да. Но есть все-таки, что-то еще, свое, исконное; скорее – ничего особенного, брызги-дрязги-дребезги, производные, вдогонку, но – однако же, тем не менее, раз уж зашла речь, не могу промолчать... Только не сочтите, Бога ради! Эстетствующий графоман или графоманствующий эстет – не самые лучшие ярлыки, ни первое, ни другое ко мне не относится. Ей-богу! – во всяком случае, я так считаю; хочется верить. Просто кажется мне, вся эта субкультура субъективизма, так сказать, фон личности привносит в общее целое, успевшее уже окостенеть в фиксаже общего мнения, интонации, оттенки теплого, живого, – если, конечно, такие характеристики здесь уместны-приемлемы. Да, на первый взгляд не важные и даже незаметные, но подчеркивающие, так сказать, углубляющие, живописующие...

Например? К слову, возвращаясь – не люблю цинизма с цинизмом. Или как пишут в протоколах – «с особым цинизмом». Например, пристегивает герой злоумышленника наручниками к чему-либо (к батарее парового отопления, поручням в общественном транспорте) и говорит: « Не уходи никуда». Смешно должно быть? Именно для этого и задумано? Не знаю, мне – ни капельки. Наоборот – острая жалость, сочувствие к злоумышленнику, сомнения в его злоумышленности. А к герою – неприятие, раздражение, презрение даже. Ловушка ассоциаций? Эхо родительского инстинкта? Не знаю, вам видней.

Или вот еще – конструкция «тут – нам». Так и видится брюхатая краснорожая туша, надменно развалившаяся в кресле, упивающаяся своей властью, безнаказанностью. Вот вы тут нам рассказываете, а мы... – а что мы? да все, что угодно! – знаем, видим, слышим, имеем. В любом случае – схема противопоставления, диктата, свысока, бездоказательно, априори. Психологическая дыба, нравственно-социальная экзекуция, с чувством, толком, расстановкой, со знанием дела.

Или вот еще – ничего личного, только... – что? опять-таки все, что угодно – бизнес, закон, долг, служба. А на деле – просто еще одна ложь, удобная, универсально-безразмерная маска-форма, оправдание всех и всего. Или вот это презрительное, через губу: «вам не понять», или фамильярное «тыканье», или когда о присутствующем – в третьем лице (как раз в контексте блок-схемы «тут – нам»): он тут нам говорит, но мы-то, мы-то – знаем, видим, слышим... Тьфу!

Ну, вот я и раскрылся, весь – как на ладони. И не надо быть Фрейдом, семи пядей, разглагольствования на заданную тему (люблю – не люблю в данном конкретном) – блиц-тест, монолог полиграфу. Не выходя за рамки заявлено-номинального образа, косвенно-псевдологический вариант душевного стриптиза – специалисты ухватят кончик, вытянут всего червяка. Все скрытое-тайное-неявное. И кто же перед вами? Самый обыкновенный неудачник, с кучей тараканов (я про голову) и комплексов, довольно затюканный, но с претензиями. С буржуазно-либеральным уклоном. Интеллигентная сволочь, одним словом; таких в семнадцатом прошлого века здесь пачками расстреливали.

Что еще добавить? По большей части – тривиальное, общее, скучное, смотри первоисточники. Не люблю ложь, фальшь, предательство, опущенные глаза, ненавижу слезы, расставания... Ненавижу или боюсь? Быть или не быть?..

Видимо, все-таки, чудеса на Земле существуют. Иначе, чем объяснить то, что случилось? Чем объяснить то, что я, мнительный, изверившийся, тяжелый на подъем вспыхнул как спичка, позабыв обо всех своих теориях, рассуждениях, отказавшись от так дорого доставшегося равнодушно-созерцательного покоя?

Наступала весна. Молодые ветра (детский сад, ей-Богу!) срывали с неба затасканную серую дерюгу, река сбрасывала опостылевший лед, носилось-контрапунктировало в воздухе шальное, пьяное, дерзкое. Любовь захлестнула, закружила, вознесла, горько и нежно щемило сердце, хотелось смеяться и плакать, хотелось жить, быть юным, стремительным, великодушным, легкомысленным, расточительным, тратить себя налево и направо. Я совсем потерял голову – мальчишка, оглушенный силой собственных чувств, потрясенный неожиданными откровениями, – наверно, впервые я так остро почувствовал жизнь, каждой клеткой, каждой частичкой, – всю безраздельную и вольготную ее мощь, свободу, колдовскую пьянящую роскошь, – огненная, мясистая мякоть сквозь пальцы, секущие, обжигающие струи контрастного душа.

Моя возлюбленная была прекрасна, прекрасна, как сама весна, любовь, счастье. В романтическом, религиозном почти угаре мне казалось, что она послана мне небесами, поднесена как послание, как предвестница чего-то небывалого, яркого и прекрасного; я преклонялся перед нею, я боготворил ее. Знаю, что скажете. Стареющий романтик, попавшийся в сети юной хорошенькой кокетке и ударившийся во все тяжкие; восторженность, идеализм. Может быть, мне трудно спорить. Да, и как спорить? и зачем? Я не собираюсь никому ничего доказывать. Просто это было, было, было, это было и до сих пор со мной, во мне, саднит, отзывается при каждом неловком движении-воспоминании...

Юля стала жить у меня. Просто осталась и все. Как была, налегке – в вязаном беретике, легкой курточке, коротенькой юбочке. С крошечной сумочкой (обожаю уменьшительно ласкательную форму!), багажом нехитрого скарба, – как это в песне: тушь-расческа-туфли? И никаких уговоров и метаний, консенсусов и компромиссов; никаких переправ и переездов, – она просто вошла и осталась. И все. Обстоятельство, которое в другое время ввергло бы в ступор настороженности и подозрительности, теперь наполнило сердце гордостью, горячим восторгом – она порвала с прошлым, порвала ради меня! Отказалась от всего, бросила прежнюю жизнь, наверняка обеспеченную и безбедную, может быть, даже оставила там отношения, привязанность. И все – для того, чтобы быть со мной!

Нет, не подумайте, я не сошел с ума, нет! – все это время где-то на задворках исправно выпрядалось скучливое прагматично-житейское, едкая сволочная паутина, мгновенно и бесшумно вспыхивали сенсоры тревоги: наверняка и возвращаться-то некуда, да и незачем, даже, может быть, и опасно; кто она? от кого прячется? Но я глушил вспышки благоразумия, отголоски будничной и сытой рассудительности, глушил сознательно, раздражительно – я ничего не хотел знать о прежней ее жизни, не хотел касаться всего этого темного, мутного – все это было чужим, чуждым, враждебным.

И я ни о чем не расспрашивал ее. Боялся нарушить хрупкое очарование, ощущение волшебства, полета – я спрятался во всем этом, спрятал свои неловкую и тяжеловесную практичность, продуманность, основательность; мне было стыдно за себя прежнего, настоящего, в пароксизме самобичевания я даже не хотел смотреть в зеркало.

Ну, совсем сумасшедший, – скажете, – крыша окончательно съехала. И надо же – так подгадалось все, так невовремя, неуклюже – в самый разгар среднего кризиса, ремиссии, либидо. Да мне плевать на то, что вы скажете или – того хуже – подумаете! Все ваши аргументы и логику я знаю наперед, сам когда-то думал так же. Вы сейчас меня послушайте. Послушайте и попытайтесь понять. Я жил в сказке, понимаете? В самой настоящей, в той самой, где герой, принцесса, чудеса. И дело не в романтизме, и не в слабоумии, если уж на то пошло. Я открою вам тайну: я сам захотел, чтобы так было. Да-да, вы не ослышались! Я все выдумал. И Юлино внезапное появление, и ее неустроенность, и ее саму. Выдумал и сам поверил своей выдумке. Нет, конечно, все было именно так (а, может, и нет? – кто теперь скажет): встреча, взгляд, романтический вечер, но мне вдруг захотелось чего-то большего, продолжения, увиделось во всем этом что-то необыкновенное, что-то необъяснимо притягательное, завораживающее, волшебное. Не могу объяснить, что случилось со мной. Вихрь, могучий и неумолимый, налетел, сорвал, потащил, до боли, до исступления, до спазм в горле захотелось чуда. Чтобы правда восторжествовала, добро победило, красота спасла. Безальтернативно, безапелляционно. Хоть ненадолго, пусть понарошку...

Кто знает, что это было? Может быть, когда-то мне просто не хватило детства?

И я ринулся в свою сказку, я поверил в нее истово, всем сердцем, заставил поверить Юлю, – мы играли свои роли, я – плюшевого мечтателя-аристократа, этакого сибаритствующего гусара-бездельника, она – развязного и диковатого тинэйджера, сюрреалистичное сочетание сказочной принцессы и современной нимфетки. И ни разу мы не отступили, не оступились ни словом, ни взглядом, – двое на острове грез, в нарисованном замке, в придуманном свете придуманного Солнца. И не нашлось бы такой силы – страшно было даже подумать! – прервать, одернуть, нарушить; течение несло, уносило, прочь, вдаль, вперед, к хорошему, навсегда... Где-то позади, вне осталось прошлое, прежняя жизнь, неинтересная и глупая; новые горизонты манили неизвестностью, и было светло и радостно, грустно и тревожно, как в юности, перед первым свиданием. Что ждет там, дальше?

Иногда, просыпаясь ночью, я вглядывался в лицо моей возлюбленной – кто она, кем была в той, прежней жизни? Сколько ей? Что общего с таким человеком, как я? В свете луны лицо Юли казалось незнакомым, загадочным. Мысли путались, рассыпались, я чувствовал, что схожу с ума, и каждый раз отступал, малодушно, балансируя на грани стыда и отчаяния. Одно могу сказать точно – я любил. Может быть, впервые в жизни. Хотя, в языке нет такого слова, которым можно было выразить то, что я чувствовал. Вспоминаю – и снова – боль, горечь, восторг, грусть, жалость; дихотомия чувств, мыслей, смыслов. Абсолютное и слепое благоговение, острая, пронзительная нежность к долгожданному, обожаемому ребенку и страсть к женщине, любовнице, восхитительно прекрасному телу. Стыд перед проницательным зрителем и признательность другу, сообщнику, сопереживателю, единомышленнику...

И раз за разом — трясина, грязь, пошлость, выдираю ноги, срываю маску, падаю на колени – поверьте! ради Бога! все значительно тоньше, глубже, чем тривиальная похоть, мезальянс, выше омерзительной логики разницы в возрасте! И раз за разом проваливаюсь в эту бездну, и раз за разом сдаюсь; не в силах отыскать аргументы, принять решение, подняться, хотя бы в собственных глазах. В конце концов, просто не буду мучить себя, отдамся на волю течению: пусть все будет, как будет. Как должно быть...

Но, простите! Кажется, я слишком увлекся описанием собственных переживаний, а повествование так и стоит на месте. Простительная слабость одинокого, не избалованного вниманием человека. Проще говоря – неудачника. Нет, конечно, неудачников в мире и без меня хватает, но я – особенный, эталон. Первый кандидат в палату мер и весов. Вообще, можно просто приделывать частицу «не» ко всем эпитетам, обозначающим достоинства, и все это будет про меня. И это не шутка, не преувеличение – горчайшая и чистейшая правда. В самом начале я упомянул о неслыханном везении. Конечно, данный термин был употреблен применительно к сфере исключительно материальной, предметам, можно сказать, приземленным, не имеющими ничего общего с какими бы то ни было душевным коллизиями. Хотя, как ни странно, явился именно их следствием – в совпадения, случайности я не верю. Все началось с появления в моей жизни Юли, впрочем...

Кажется, я уже говорил, что – бизнесмен? Кроме того, что – неудачник. Забавное сочетание, не правда ли – бизнесмен-неудачник, – в этом контексте все случившееся и тем более – невероятно, немыслимо. Так вот. Бизнес мой, если можно назвать так скучливое ничегонеделание, которому я посвящал время с 9.00 до 17.00 с понедельника по пятницу, вдруг пошел в гору. Выгодные контракты, до этого исправно утекающие к конкурентам, теперь стали доставаться мне, заказы и предложения, существующие до сих пор как виртуально-иллюзорные абстракции, совершенно неожиданно материализовались звонками и письмами; в офисе, до этого скучном и тихом, стало шумно и многолюдно. Дела поправились, банковский счет ежедневно пополнялся суммами со многими нолями; за сравнительно короткий срок я превратился в крупного предпринимателя, олигарха местного значения. Стал популярен, даже сделался медиа-персоной. Да, да! Участвовал в теле- и радиопрограммах, давал интервью; встречи со мной искали люди, о которых когда-то я мог только мечтать. Мое присутствие на всевозможных совещаниях, заседаниях или торжествах стало обычным делом, иногда даже просто обязательным, не проходило и дня, чтобы я не восседал в каком-нибудь президиуме или совете, или жюри. Знакомством со мной дорожили, визитки мои расходились как горячие пирожки. Но и это еще не все. В это трудно поверить, но я даже выиграл в лотерею! Не Бог весть какие деньги, но сам факт того, что даже банальный прямоугольник картона, и тот в моих руках может принести выгоду, приятно щекотал самолюбие.

Мир закружился радужной круговертью, будто в волшебном калейдоскопе складывая дела, слова, события, всю пеструю кутерьму жизни мозаиками удачи, успеха, побед; уже не надо было напрягаться, нервничать, доказывать и добиваться, все падало в руки само собой. Вымысел и реальность пенились в сознании хмельным пуншем, жизнь превратилась в сказочный карнавал, бесконечную фиесту с фейерверками, путешествиями, приключениями. Все спуталось, смешалось, размылось, уже не понять было – наяву все это или во сне; лето пролетело в безудержном, горячечном угаре. В памяти остались какие-то обрывки, осколки – пикники, круизы, поездки; было море, рассветы, закаты, удовольствия, наслаждения, любовь, – наверно, это и есть счастье?..

Но всему приходит конец. Я и оглянуться не успел, как дни стали блекнуть, сжиматься, ночи наполнились зябкой прохладой; тут только я опомнился, словно очнувшись от долгого фантасмагорического морока, изумленно обернулся вокруг. Перед глазами еще висели клочьями сна беспечные дни и ночи, еще плыли фантомы эскапад и безумств, но явь все сильней и сильней теснила их; неясная, необъяснимая тревога давила сердце. Что-то было утрачено, утрачено горько, безвозвратно; большое, сильное, яркое умирало, рядом, на глазах. И нечем было помочь, и ничего, ничего нельзя было сделать; будто на чужую, на незнакомку, смотрел я на свою возлюбленную. Нет, я все еще любил ее, готов был отдать жизнь и душу, но с каждым днем все холодней и холодней становились ее глаза, все больше и больше отдалялись мы друг от друга. Месяцы безудержной праздности, эйфории выпили, иссушили, – мы привыкли к любви, привыкли к счастью, мы пресытились ими. Проклятая человеческая природа! Жадная и завистливая, на самом деле она слаба и ленива, она ничтожна перед лицом абсолютного и совершенного.

Я задыхался, хватал пересохшими губами разреженный воздух раскаяния, молил об отсрочке, о коротенькой, пустячной передышке – все было напрасно. Где-то там, в небесах уже был вынесен вердикт; давняя знакомка, надменная и капризная Фортуна смотрела уже в другую сторону – кому интересны неудачники! И можно было сколько угодно стенать и рвать волосы, рыдать и посыпать голову пеплом, все было кончено, кончено окончательно и бесповоротно; сказка близилась к финалу. Иссякли, сделались пошлыми и несуразными роли, стало стыдно и неловко, будто нас застигли за чем-то низким и предосудительным. Подавленно, обреченно ждали мы последнего в этой драме действия – прощания. Я не мог не понимать, что оно будет, непременно, неминуемо, но надежда, глупая, безрассудная надежда все еще теплилась, никак не хотела уходить, не могла смириться. Надежда. Последний приют безысходности, фантомная боль счастья...

Отчаяние отняло последние крохи мужества. Немой укор в глазах любимой превращал ожидание в муку, в тяжкое, невыносимое испытание; измотанное сознание мерцало смутными тенями, тревожило воображение. Каким оно будет, наше расставание? Бурным, драматичным или тихим, обреченным, печальным? Я тасовал варианты, придумывал мизансцены, диалоги, но судьба обманула меня и в этот раз – Юля ушла незаметно, пока меня не было дома. Ушла без каких бы то ни было прощаний и объяснений, раз и навсегда разорвав порочный круг притворства, тревожного, малодушного ожидания. Суетливое воображение схватило первый попавшийся образ, начало лихорадочно выплетать узоры пустомыслия. Да-да, исчезла, так исчезают тени в полдень... Вернулась к себе, в далекую, заоблачную, загадочную страну, когда-то подарившую ее мне, а теперь... Я оборвал мысли, отбросил презрительно, с омерзением. Может, хватит сюсюкать и паясничать? Может быть, пора посмотреть правде в глаза? Просто и мужественно принять случившееся, выбросить из головы весь этот романтический сентиментальный бред и отправиться жить дальше, чеканя шаг и скрывая боль за глянцевой улыбкой. Но еще раньше, чем мысль эта успела оформиться словами, раньше, чем слова эти усвоились сознанием, я понял, что уже не смогу так. Не смогу вернуться в сухую, унылую реальность, не смогу жить с осознанием собственного ничтожества, горькой, страшной потери. Мне нужна мечта, иллюзия – только в ней я смогу быть сильным, состоявшимся, счастливым – осуществить то, чего никогда (теперь я знал это точно) не сможет случиться в действительности. Что такое счастье? – сбывшаяся мечта, и кто виноват в том, что моя может сбыться только в мечтах (извините за тавтологию). Уже давно мечта стала моим домом, спасением, противоядием, способом и смыслом существования; Юля лишь открыла мне эту истину. Каким-то образом ей удалось соединить мир грез с реальностью, совместить на одном экране две проекции разом, – может быть, поэтому счастье и было таким полным? Может быть, поэтому оно, вообще, было? И вот ее не стало, не стало мостика, связующего звена, и мне остается лишь одно – убираться восвояси. В свое приватно-виртуальное царство, в котором ее исчезновение (также, как и появление) может быть раскрашено нежно розовой палитрой вымысла, интерпретировано житейским недоразумением, фантастической метаморфозой, наконец, каверзами какого-нибудь злого волшебника. В отличие от действительности, жестокой, бескомпромиссной, подобные инциденты там совсем не страшны, они там некритичны и вполне поправимы, – стоит лишь захотеть, вообразить...

Никогда не умел расставаться. Нет, не в том смысле, конечно; найти в себе мужество не расклеиться, не сорваться в слякоть унижения и объяснений – никогда не было проблемой. Как-то сразу, чуть ли не с детства обзавелся-обставился ценностными фильтрами, нравственно-эмоциональными дамбами. И не в обиде дело, не в романтизме – так, ерунда, гримаски пубертатного периода, и не в ревности даже – давным-давно провисла, атрофировалась чувственно-ассоциативная трансмиссия, давным-давно не функционирует, не тревожит. В другом дело. Трудно отпускать от себя человека, успевшего стать родным, прорасти в тебя, пустить корни. Отпускать, зная, что никогда больше не будет так близко, так тепло, так проникновенно. Не будет единения, того непостижимого, делающего вас, таких разных, незнакомых и чужих одним целым, органическим и неделимым, не будет чуда, совпадения, гармонии, восприятий, адаптаций, мироощущения. Ты уже привык, втянулся, не понимаешь, как это можно – по-другому, а потом раз – и все, кончено, отменено, упразднено, – и нет больше ничего, и разорено гнездо, и зияет пустота, и висят в воздухе корни. А чудо все еще живет в тебе, еще тлеет, дышит, саднит, требует, но мысли, острые, холодные мечи рубят, отсекают, перечеркивают – наяву, безжалостно, по живому...

И долго еще потом холодно, неуютно, ощущаешь себя будто с другой планеты, вне времени, пространства. И вроде бы все как всегда – работа, дом, дела, суета, и нет причин, и нет поводов, и все-таки – что-то не так. Да все – не так! И никогда, никогда уже так не будет! Не сложится, не вернется! – и ты это прекрасно понимаешь; и где-то глубоко, в самом сердце сидит заноза, – но ты не признаешься, лавируешь, балансируешь, стараешься не зацепить, не растревожить. И будто бы кто-то умер и одновременно жив – нелепость какая! – и ты это тоже понимаешь, понимаешь, но никак не можешь – нет, не примириться – просто принять, осознать, привыкнуть к мысли. Что твой близкий человек ходит где-то, может быть, даже совсем рядом, дышит, разговаривает, улыбается, но – не с тобой, не тебе, между вами – все кончено, стена и пропасть, невозможность и разъединенность. Странное ощущение нереальности, какой-то явственно-потусторонней отрешенности: я умер; наверно, именно так и чувствует себя умерший? Но спросить не у кого, – кто там был – на краю, кто заглядывал? Кто подскажет?..

17. 17, воскресенье, 12 апреля, код. № 098/12

от Директора Блонка в Канцелярию Совета Двенадцати.

относительно: подвижек в деле.

Совершенно секретно.

Настоящим сообщаю: в районе проведения поисков зафиксирована активность, сопровождаемая метаплазией высшего порядка. Идентификация не представляется возможной вследствие крайней удаленности источника сигнала, параметры поиска находятся вне диапазона действия оборудования. Рапорт старшего смены и оперативно-ситуационный отчет прилагаю.

Примите уверения...

19. 24, воскресенье, 12 апреля, код. №1033/77

Принцепс, Метрополия, Канцелярия Совета Двенадцати.

от: Исполнительного секретаря Хоука Директору Блонку.

относительно: секретности.

Совершенно секретно.

Настоящим приказываю: ввести на станции режим работы №1, всю информацию, как поступающую, так и исходящую считать конфиденциальной с последующим использованием и архивацией согласно действующего регламента. Приказ вступает в силу с момента получения и действует вплоть до особого распоряжения. Также сообщаю: в ближайшее время на станцию будет откомандирован спецпредставитель с детальными инструкциями.

- Привет, дружище! – ой, прошу прощения! – Первый. Ну что там слышно? Как дела?

- Слушай, прости! Не могу сейчас говорить – тут у нас такие дела!

- А что? что случилось-то?

- Режим №1 – вот что случилось! Теперь и не хрюкнешь без оглядки...

- Так случилось-то – что?

- Да бес его знает! Вроде бы активность обнаружили, проклюнулся объект, шеф аж в лице изменился, депеши шлет по курьерской все утро. И еще вроде бы от вас кто-то к нам едет, спецпредставитель какой-то. С инструкциями. Больше ничего сказать не могу, – я техник, братишка, оператор, такие вещи мимо меня проходят... И кстати, не имею права с тобой разговаривать, вдруг ты – шпион? И доложить должен, начальству...

- Так бы и сказал, сворачиваюсь...

- Да ладно тебе, расслабься. Шучу я, шучу. Только, если что – я тебе ничего не говорил, этого разговора не было. Я тебя вообще не знаю. Понял?

- Да, понял, понял я, дружище. Все, не буду отвлекать, испаряюсь. Давай, крепись там. Пока!

- Пока...

20.02, воскресенье, 12 апреля, код № 077/15.

от Директора Лисса советнику VII Сержу.

относительно: быстрых перемен.

Совершенно секретно.

Ваше превосходительство! Кажется, обнаружился наш потеряшка – наконец-то зафиксирована активность. Где – пока неясно, сведения противоречивые и обрывочные. А пока на станции объявлен режим секретности, ожидается приезд спецоборудования вкупе со спецпредставителем – наверняка для подготовки и проведения силовой репатриации. Каковая и стартует уже в ближайшие часы – думаю, и спецпредставитель, и спецоборудование уже на станции – в течение последних нескольких часов наблюдалась гиперактивность линии курьерской связи.

Продолжаю наблюдение, жду инструкций.

Примите уверения...

...Долго сидел я отрешенно, бездумно, все переосмысливая заново, сканируя себя на разные лады – все было далеко, будто не со мной, будто с чужим и незнакомым мне человеком. Я пытался разозлиться, заставлял воображение рисовать картины ее ухода, – может быть, тогда смогу хотя бы налиться презрением, стряхну, наконец, эту чертову апатию, оцепенение. Как это было? Хлопок двери, шаги по лестничной площадке, равнодушный гул лифта. Буднично, прозаично. Какое страшное слово – никогда... Нет, ничего! – пустота, пустота и глухота, немота! Все – будто сквозь стену из ваты, вязкую, плотную пелену. Что же я за человек такой! С каких это пор так бездушен?

Прошу прощения, снова увлекся. Вываливать перед ни в чем не повинным слушателем лохань с грязным бельем – дурной тон, удар ниже пояса. Хотя, забегая вперед, должен сказать, что все изложенное выше имеет к сути самое непосредственное отношение, даже является, в некотором роде, ключом к пониманию, звеном в одной большой и запутанной цепи... Однако, кажется, я опережаю события. И вообще... Да, конечно, все сказанное имеет отношение к сути, хоть, несколько отдаленное и косвенное, но все же...

Простите, совсем зарапортовался-запутался – ну, что возьмешь с сумасшедшего! Вот, кстати! – впервые мысль о психическом расстройстве пришла ко мне именно в те дни; я постарался избавиться от нее, но мысль пристала, увязалась, продолжала грызть, угнетать. Я – сумасшедший? Безумец? Может быть, поэтому так и не удалось оправиться от потери? Да, я сумел смягчить, сгладить удар, но погасить полностью...

Катастрофа вырвала громадную брешь, в душе, в жизни, теперь финал мой, и так не далекий, стал делом нескольких месяцев. Впрочем, кто знает, сколько я еще протяну? Ежедневное употребление алкоголя в лошадиных дозах – верный путь в могилу – общеизвестный факт. Ну да, я стал пьяницей, вернее, стал на этот путь, и даже, кажется, преуспел, – я делаю это (стараюсь, во всяком случае) так же основательно и системно, как и все, что делал в жизни до этого.

Вас, наверно, интересует психологическая подоплека моей... э-э, так сказать, метаморфозы? Как? в такой короткий срок? такой респектабельный, положительный, солидный? Святая простота! Все падения похожи друг на друга, наверняка существуют законы, описывающие их механизм, алгоритм, хронологию; точно такими же похожими становятся и люди, попадающие в поле их действия. Впрочем, нет худа без добра, может быть, впервые в жизни я чувствую свою неодинокость, незримую связь с армией таких же, несчастных счастливцев, попавших под беспощадный каток и предпочевших борьбе капитуляцию. Сознательно и добровольно погрузившихся на дно ради нескольких мгновений пусть убогого, куцего, зато гарантированного счастья. Словно в насмешку, тут же вспоминается прежнее чистоплюйство, брезгливость, презрение ко всякого рода опустившимся, деградировавшим: как можно так жить? довести себя до такого состояния? Что ж, от тюрьмы и сумы – зато теперь могу взглянуть на проблему изнутри, так сказать, глазами подопытного кролика, участника и очевидца; и, вообще, любое познание полезно. И потом – плевать на ваш сарказм! – ощущение свободы! И прежде всего – свободы от страхов, гнетущих, терзающих, преследующих всю жизнь. Страхов получить двойку, опоздать, не сдать, не пройти, не суметь, не сдать, не попасть, стать безработным, бездомным, бесправным, изгоем и неудачником. Как будто ужасного невидимого надсмотрщика, угнетающего тебя всю жизнь, разбил паралич, и стало можно, не нужно, не важно. Не страшно...

Я думаю, говорить о том, что работу я забросил, не нужно? Если уж признался, что стал пьяницей (если работа мешает пьянке и т. д.). Вот и хорошо. Тогда заодно избавлю себя и от рассказа, как это происходило, и от подробностей, – мне жаль людей, которых я предал (лиха беда начало!), даже до сих пор жжет волна жгучего стыда. Стоит лишь вспомнить о... Ну все! все! Я же сказал: хватит! Так вот, с работой я покончил, и времени свободного у меня образовалось – немерено. Впрочем, все оно как-то расходится, убегает песком сквозь пальцы, незаметно, бестолково. Большая часть дня моего состоит теперь из утра – неуклюжая, но безотказная хитрость бездельника, – часик-другой, перетоптаться-абстрагироваться, – и утро неожиданно сменяется вечером, сумерками, – только и остается пожать плечами и ожидать следующего рассвета. Самое главное не смотреть на часы – я убрал-спрятал почти все, оставил только наручные, подаренные Юлей – привычная тяжесть, амулет и символ, сакральный инвентарь. Что? Да-да, подоплека, я помню...

Так вот, как я уже говорил – я привык жить в раю. И в один прекрасный день (вот же чертовы фразеологизмы! идиомы!) понял: единственный способ вернуться туда – смерть. Да-да, я не тешу себя иллюзиями, напрасными надеждами – кина не будет, счастье не приходит дважды. Только не смейтесь и не возмущайтесь! И, ради Бога, не крутите пальцем у виска! Только мысль бессмертна! Смерть – переход в иной мир, в рай, и рай этот – слепок с придуманного нами при жизни, милого и родного дома, символа и квинтэссенции счастья. Там безоблачные рассветы и закаты, шелест прибоя и цветущие сады, зелень листвы и бескрайность неба, там время гибко и послушно, и всегда май, и нет слез и ненастья, нет подлости и измен. И нет прощаний. И смерти там тоже нет. Там мы вновь встречаемся с Юлей, и вновь плывут, качаются в весенних сумерках желтые огни фонарей, и небо опрокидывается океаном звезд, и опаляет губы сладкий ожог поцелуя, и щиплет глаза, и встает комок в горле, и сердце захлебывается горячей нежностью... Что молчите? Ерунда? Чистой, не нагрешившей душе должна быть дарована такая привилегия! – я верю в это, верю, несмотря на свое сумасшествие! А, может быть, поэтому? Нет! нет! к черту! Не слушайте меня – никакой я не сумасшедший! И все должно быть так, как я говорю! Обещают же рай все эти религии! почему же человек не может выбрать что-нибудь себе по душе? А? Что вам стоит – даже не пообещать – просто согласиться, поддакнуть? А даже, если и пообещать! – все равно ведь ничем не рискуете! Никто не сможет проверить, разоблачить, потребовать жизнь назад! А? Беспроигрышная лотерея! Наперстки!

Нет, можно, конечно, достигнуть цели каким-нибудь совсем уж радикальным способом, но в дополнение ко всем перечисленным уже недостаткам вынужден добавить еще один – трус, причем – ханжа, маскирующийся под верующего (грех, надругательство, за оградой похоронят). Путь же естественный не подходит еще больше – одна только мысль о нудном, изо дня в день пути по скучной, пыльной дороге сводит с ума; в этом отношении самоубийство даже предпочтительнее. Хотя, чем избранный мною путь не суицид? Римляне, вскрывающие вены в теплых ваннах, знали толк в смерти; я только растянул и вульгаризировал процесс. Несомненно, годы здорового образа жизни, качество употребляемых напитков и довольно высокий по-прежнему уровень комфорта дают мне некоторую фору перед товарищами по несчастью, тем не менее, всему приходит конец. Особенно, если прилагать максимум усилий. И я пью, пью исправно, не щадя себя, подавляя приступы отчаяния и отвращения – упорный, настойчивый муравей, хунвейбин на пути к обещанному коммунизму. Да, через коллапс, саморазрушение – такой вот парадокс, вывихнутая логика; отважные герои всегда идут в обход. И трудней всего быть начеку, постоянно помнить о том, что ты – не сумасшедший, одновременно с этим ссылками на безумие гася вспыхивающие время от времени бунты инстинкта самосохранения. И пить. Раз за разом отрекаясь от спасения, все глубже и глубже погружаясь в предательский мир иллюзий, обманчивый оазис добра, любви и справедливости, – отвоеванный у судьбы, данный ею же опрометчивым чудом нечаянного и скоротечного везения. Вымысел и явь переплетаются, дополняя, подкрашивая, подпитывая друг друга; пересекаются, накладываются, соединяются, и уже непонятно, что это – реальность или миф, прошлое или будущее. Чего там только нет! Там я – триумфатор, гладиатор, супермен, бесстрашный и справедливый, воплотившийся в сотнях и тысячах ипостасей, конечно, победительных, самых, что ни на есть блестящих и выигрышных, а рядом, конечно – она, Юля. Тоже – многоликая, прекрасная, почти неузнаваемая в неуловимой полиморфии черт, – ее неузнаваемость бесконечна и непредсказуема, интригующа и таинственна, заставляет замирать от восторга, от предвкушения чего-то невероятного, неизведанного...

Я пью, и хмель сплетает мои фантазии в удивительные узоры, уносит все дальше и дальше, туда, где все становится легким и неважным, где действительность ясна и нестрашна, и время покорно и податливо, будто горячий пластилин. И я мну его в пальцах, заставляя петлять и изгибаться, исполнять самые фантастические трюки и виражи, но вот свет меркнет, и сон наваливается непроглядной пеленой, и я проваливаюсь в нее, угасающим сознанием успевая зацепить слабый, тревожно-обнадеживающий проблеск, – может быть, смерть?

Бьется тонюсенькой жилкой, рвется, задыхается пульс. Помню, как в первый раз в жизни испытал страх, почувствовал его осознанно – остро, почти предметно, осязаемо. Было это в раннем детстве, кажется, в возрасте лет пяти или шести, – точно помню: в школу я еще не ходил. Помню зимний день, комнату с низенькими потолками и дощатым крашеным полом, помню сумерки, серенький свет сквозь складчатую ажурность гардин, массивную тумбу допотопного телевизора, – я один, смотрю мультфильм про сестрицу Аленушку и братца Иванушку. На экране – драматические события, все переплелось, наслоилось, любовь, зло, несправедливость; безумно жаль Аленушку, ее непутевого брата, туповатого доброго молодца. И хочется вмешаться, помочь, защитить, наказать, спасти, но беспокоит, тяготит – глухо, безотчетно, даже сквозь призму дефиниций «там-здесь», «иллюзия-реальность», наперекор неизбежности-универсальности хэппи-энда – Баба Яга: черные краски, хищный взгляд, утрированно-зловещая детализация. И сжимается сердце, гложет, гнетет, неприятно, темно, тяжесть, и тяжесть эта крепнет, наливается, и больно, тонко, зыбко, будто вот-вот оборвется что-то, рухнет, лопнет, брызнет, – и балансирует на острие, пляшет-треплется на ветру и вдруг срывается, валится в явь, прямо в этот угасающий зимний день, в размяклую домашнюю неготовность. И отчетливо, явственно – сверху вниз, рядом-вскользь – движение, прикосновение ужасных крыльев, черная игла зрачка, чужое, враждебное, недоброе, и – ожог, спазм, боль, волна, взлет, падение, быстро, остро, резко, горячо, темнота, неизвестность, убежать, спрятаться, прямо сейчас, здесь, немедленно; и тело уже не принадлежит тебе, и ничего уже тебе не принадлежит, и мысль мечется, бьется, гаснет, вспыхивает вновь, и трудно дышать, и происходит что-то ужасное, невероятное, непонятное, и молкнут звуки, и меркнет свет, и, кажется, все, конец, ничего нет, никого нет, тебя нет, ты умираешь... Я очнулся под столешницей письменного стола, в тесной нише между боковыми тумбами, с мокрыми глазами, с холодными как лед руками; сколько я там пробыл – неизвестно. Сумерки сгустились, теснились тенями по углам, – в каждой угадывались зловещие очертания, когтистые пальцы, характерный крючок носа, – тело налилось свинцом, не слушалось, я не мог даже пошевелиться. Что со мной? такого со мной не было никогда! Мысли скользили, разъезжались, будто пятками по снегу, и вдруг прозрение (умоляю: будьте терпимее!), откровение – так ведь это – страх! тот самый, который, настоящий! то, что было до этого – мелочи, ерунда! Страх? Значит я – трус? Нет, не может быть!.. Взрослых не было никого, я был один, один на один с собой, с унижением, отчаянием, первой в жизни рефлексией. И некому было помочь, поддержать, обратить все в шутку, и я остался там, в тех зимних сумерках, навсегда, жалкий, слабый, сломленный, в коконе лицемерно-обреченного бессилия. И я до сих пор там, с тех пор ничего не изменилось. Поменялись только масштабы, пропорции, сменились декорации и роли. А вы говорите – путешествие, герой. Если Аленушка с братом были обречены тогда, почему сейчас что-то должно было пойти по-другому? Да, да, истоки неудач, все ключи – в детстве, ничего нового... Как впрочем, и в самом понятии новизны, – все относительно, условно... Важно только правильно выбрать систему координат, точку отсчета. Или точку опоры – как угодно... Вот, например, почему все, что было потом, и как вы понимаете – было впервые: любовь, нежность, грусть – по сравнению со страхом казались блеклыми, невыразительными? Почему? Может быть, потому что страх – базовая функция, камертон, а любовь и все остальное – производные, вторичны? В той или иной степени – суррогаты, репликации, реминисценции?.. Реминисценции...

Сплю я беспробудно, тяжело, барахтаюсь в каких-то рваных, незапоминающихся видениях, – зыбкая дорога в медленном, вязком мареве, мучительное, отрешенно-томительное ожидание конца. И снова смерть обманывает, и следует пробуждение, тяжкое, одеревенелое, рыхлое изможденное сознание, трогается в путь колымага-жизнь. Я раскрываю глаза, смотрю, как наливается тусклым светом окно, пытаюсь связать обрывки хоть какой-нибудь логической цепью. Что было вчера, чего ждать сегодня? Зачем, для чего наступает этот день? Я не нахожу ответа. Он тонет, теряется в густом месиве разнородного, сумбура, – далеким, сторонним наблюдателем смотрю на эту бесформенную массу, смотрю до тех пор, пока не обрывает, не поднимает тревога; я вскакиваю, шарю в поисках заветной бутылки. Нет, я еще не вполне алкоголик, еще могу бороться с приступами похмелья, но уже знаю: вот-вот, с минуты на минуту тревога сменится отчаянием, отчаяние бросит в реальность. И хлынут, пойдут петь-плясать боль и горечь, неуверенность и сомнения, лопнет тщедушная конструкция, оранжерейные мужество и вера, все, что я выстраивал последние несколько недель. Мысли путаются, руки трясутся – я действительно подавлен, напуган – катастрофа, кошмар – несколько минут трезвости! – но вот пальцы нащупывают искомую емкость, судорога нетерпения, несколько торопливых глотков – и вот я уже вновь в строю, плыву в океане презрения и бесстрашия. Пошло все к черту! Все эти поиски, смыслы, смыслы поисков, поиски смыслов... Зачем? Вот сейчас, сейчас спасительная влага начнет действовать, и пропадут, исчезнут все сомнения, муторные, тревожные, уйдут раздумья и недосказанность. Ухнет камнем с души тяжесть, все отодвинется, отступит в безопасную даль, оставив меня наедине с моими мечтами, с моей Юлей...

Впрочем, это всего лишь один вариант развития событий. Иногда опьянение оборачивается периодами депрессии, тяжкой, слепой, и тогда надежды меркнут, отодвигаются, ползут гадюками мысли, медленные, черные. Господи, до чего же я жалок сейчас в своей нелепой квартирке, посреди горя, запустения, – сквозь тоскливый, уродливый каркас все еще пробивается аляповато-трогательный фантом любовного гнездышка, когда-то прелестного и умилительного, вызывающего сейчас отчаяние, невнятную, глухую угнетенность. Зачем мне это все? Все эти рюшки, гардины, барахло. Кисти неизвестного художника наш с Юлей портрет в какой-то безумно модной, украшенной морскими раковинами раме. Зачем? Зачем вообще была она, Юля? Была ли она вообще? Я стал забывать ее голос, лицо – неужели она была такой? Рассматриваю фотографии, всматриваюсь, подношу к глазам – я не верю им, не верю себе – память расплывается беспомощными кляксами, карябает какие-то каракули, неясные, размытые черты. Что это, свидетельства душевной болезни? Или психосоматика? симптомы белой горячки? Бросаюсь к зеркалу – единственному предмету, надежно и неоспоримо связывающему меня с действительностью, вглядываюсь в отражение. Доморощенный философ в недельной щетине и заношенной, давно не стираной рубашке. Но взгляд – осмысленный, критичный. Что ж, долог и тернист путь твой, странник...

Иногда мой досуг (простите за сарказм) прерывается (еще раз простите – должен прерываться) походом в магазин – процедурой, увы, настолько же насущной и обязательной, насколько и неприятной, сопряженной с целым рядом неудобств и даже опасностей. Например, со встречей с теми самыми товарищами по несчастью, о которых я упоминал выше. Да, я отзывался о них с состраданием, пониманием, даже с теплотой, но в действительности мои названные собратья – грязный, крикливый, вороватый сброд; сразу вспоминаются характерные сценки из кино, подходящие случаи из жизни, протокольно-казенная фраза «совместное распитие». Пусть даже и гипотетическая, умозрительная общность с этими людьми претит мне; представьте себе, во мне еще осталось что-то, похожее на гордость, брезгливость, стыд. В глубине души я сознаю, что поладить с ними будет лучше, правильнее, в конце концов, так быстрее и легче достигнуть заветной цели, но никак не могу перебороть себя, сделать последний шаг. К тому же, у меня водятся деньги, я хорошо одет и еще не лишился повадок прежней, благополучной и благопристойной жизни – это обстоятельство является решающим в формировании наших отношений, воздвигает между нами непреодолимую стену. Мои несостоявшиеся собутыльники, конечно же, все видят, все чувствуют, все понимают и ненавидят меня лютой ненавистью люмпенов, готовых в любой момент растерзать мимикрировавшего плесенью мироеда. Они без сомнения так и поступили бы, будь на то их воля, но пролетарская прямота, вековой давности методы классовой борьбы, увы (или наоборот – слава Богу?), остались в прошлом, им остается только приспосабливаться, притворяться, униженно клянчить копейки. Их натужное лицемерие выглядит жалко и страшно, хочется поскорее убежать, спрятаться в душной полутьме тесной спаленки, все забыть и отрешиться. И я тороплюсь, тороплюсь, тороплюсь. Тороплюсь из последних сил, будто боюсь опоздать, не успеть, будто выполняя какой-то гастрономическо-покупательский норматив. Руки мои дрожат, я отворачиваюсь, прячу глаза, но везде натыкаюсь на презрительные, ненавидящие, брезгливые, жалостливые, недоуменные взгляды. Взгляды эти провожают меня, жгут мне спину, они терзают меня даже тогда, когда я остаюсь совсем один; они даже снятся мне, и я просыпаюсь в холодном поту, с готовым выпрыгнуть из груди сердцем. Господи! долго еще будет все это продолжаться?

Период грандиозного везения оставил мне сбережения, – целое состояние по здешним и нынешним меркам, – даже при самых скромных прогнозах денег этих хватит надолго, много дольше того, что может выдержать мой организм; по-настоящему меня беспокоит лишь то, где меня настигнет смерть. Уж очень не хочется, чтобы это произошло на больничной койке или, еще хуже – на улице. В этом – весь я: чрезвычайно не хочется играть главную роль в хоррор-реалити; на миру и смерть красна – не про меня. И еще, как ни странно, не хочется доставлять хлопоты посторонним. Я и так уже стараюсь показываться на людях как можно реже, и только по крайней необходимости. Однако, даже такое поведение не гарантирует – да ладно симпатий! понимания! – просто индифферентности, безразличия. Соседи сторонятся, косятся, их подозрительность давно превратилась в тяжелое угрюмое презрение. Следующей фазой, наверно, должна стать неприязнь, даже озлобление или агрессия, но я надеюсь, что к тому времени совесть моя уже совсем атрофируется, так что, как говорится, милости просим! Хотя бы напоследок хочется побыть холодным и циничным, бесчувственным и наглым. Скорее бы, а то подчас становится совсем невмоготу.

Очень жаль родителей, особенно маму. Она заходит иногда ко мне, и каждая наша встреча превращается в мучение, в пытку, в долгую, тягостную казнь без права смерти. В последний ее приход я заметил, как она украдкой шепчет что-то, а потом прячет за газовую плиту какой-то предмет. Когда она ушла, я достал его. Это была тряпичная кукла с непропорционально большой головой и пуговицами вместо глаз. Язычество какое-то! Колдовство! Надоело все, скорее бы агония!..

А пару дней назад все изменилось. Случилось это во время моей традиционной вылазки в магазин. Все было как всегда: заискивающие взгляды, просительный шепот, ненависть в уголках слезящихся, воспаленных глаз. И все-таки что-то было не так. Какой-то легчайший штрих, нюанс, какой-то намек, робкий, призрачный растворился в декорациях, пространстве, все неуловимо и необъяснимо изменилось. Я оглянулся. Две незнакомых пары глаз царапнули взглядом, обманчиво безразлично потухли, и сердце вдруг прыгнуло, подернулось тревожной рябью; я прищурился, всмотрелся. Незнакомцы. Ничем не отличаются от остальных – такие же измочаленные жизнью, изъеденные нищетой, отмеченные всеми непременными в таких случаях отличиями и регалиями. В заношенной и неопрятной одежде, покрытые кастово-кондовым слоем неблагополучия, въевшегося в каждую пору, каждую клеточку тел и душ, с мелкими, невыразительными чертами и рабскими повадками. И все же что-то зацепило. Зацепило и обеспокоило. Нет, я не уловил агрессии, мгновенной дерзкой решимости или глухого и тяжелого замысла, они не вызвали во мне ни тени страха. Это было что-то другое. Совсем другое. Даже вообще. Что-то необычное и в то же время знакомое, далекое и близкое одновременно. Воспоминание о смутном, забытом, дорогом; как трепет неожиданного прикосновения, узнавания во тьме, как тепло и нежность (нет, вы только представьте!) домашнего очага. Что это?

В тот день все у меня шло наперекосяк, я не находил себе места. Казалось бы, что такого? – подумаешь, встретил двух незнакомцев, вспыхнули-согрели, померцали ассоциации! Ну и что? Мало ли! Напомнили что-то-кого-то! Но раз за разом пробуждаясь, плавая в вязком, сонном, в мути, я вновь и вновь вспоминал случившееся, и тепло возвращалось, неожиданно, тихим эхом, – оно напоминало первое весеннее, март, ощущаемое скорей нативно, подсознательно, – материализация предвкушений, кульминация долгого и томительного зимнего ожидания. И впорхнула в изможденную мою душу надежда, заметалось, замельтешило суетливое-светлое – что поделать? я всего лишь человек – а, что, если со мной еще не совсем кончено? Вдруг Фортуна вспомнила обо мне? Вдруг вот именно сейчас колесо останавливается, жалобно и недовольно поскрипывая, механики наскоро меняют режимы, переводят стрелки, семафор мерцает фонарями – вот-вот все двинется в обратном направлении? Я усмехался, изливал на затеплившийся было огонек едкую желчь, но надежда (вот же неугомонная! когда не надо!) уже свила гнездо, поселилась в сердце. Что же было во взглядах тех двоих? кто они?

На следующий день я уже искал их у магазина, искал так, будто мы были давнишними приятелями, и у меня было к ним дело. Искал... Давным-давно все лица слились для меня в одно, затертое, бесформенное, пятно, – я надеялся узнать их по мгновенному и острому впечатлению, по импульсу необъяснимого и неоспоримого родства. Я искал, вглядывался, метался, но мир, чужой, нелюдимый, неприветливый молчал; медленно, по капле сочилось отчаяние. А вдруг мне все показалось? Вдруг все это – гримасы белой горячки, галлюцинации, метастазы химер в измученном сознании? Я тонул, почти задыхался, схваченный за горло ледяными пальцами бессилия, как вдруг уже знакомый озноб, едва различимый разряд пробежал холодно и колко, заставил встрепенуться. Я поднял глаза – это были они, мои незнакомцы. Они не просто смотрели на меня, они посылали мне свои взгляды, посылали, словно электромагнитные волны, словно секретные сообщения, одетые в одним нам знакомые символы шифра. Сомнений быть не могло, – краткого мига и вернувшейся вдруг цепкости мысли хватило, чтобы сразу понять – эти двое не были ни бомжами, ни алкоголиками, ни черными риэлтерами (запоздалая вспышка осторожности); под слоями хитрости, угодливости и ненависти в их глазах совершенно неожиданно для себя я рассмотрел любопытство, любопытство и – кто бы мог подумать! – самую настоящую иронию. Да-да, иронию и любопытство – что-то вроде профессионального интереса, – так взрослый наблюдает за ребенком или (вот, более точно!) врач – за испытуемым, принявшим новое, экспериментальное лекарство.

Я застыл, как вкопанный; незнакомцы стояли напротив, не сводя с меня насмешливых взглядов, бросая друг другу негромкие короткие фразы. Они ждали именно меня, они говорили именно обо мне, они даже не думали скрывать этого! И тут в душе моей в первый раз шевельнулся страх. Страх тот самый, настоящий, живой и горячий, как лава, зреющая в жерле вулкана. Кто эти люди? Для чего, для какого эксперимента я нужен им? Я попятился. Я пошел, ускоряя шаг, почти побежал, кого-то толкнул, кто-то шарахнулся от меня. Вслед неслись смешки и ругань, но я не оборачивался. Страх гнал прочь, насмешливые, презрительные взгляды жгли спину. Только дома я смог перевести дыхание. Дрожащими пальцами скрутил пробку, приник к спасительному горлышку. Спрятаться, скрыться от всех – вот о чем молил мой мозг, вот чего требовала каждая частичка моего тела. Скорее, скорее в пристанище забвения, в долгожданную обитель воспоминаний; вот сейчас, еще глоток, еще – и наступит благодать, нирвана, зацветут сады, замерцают звезды, и любимые глаза придвинуться близко-близко, и начнется сначала жизнь, и весна, и любовь, и счастье, и все-все-все...

Иногда ловлю себя на мысли-желании – стать другим человеком, совсем незнакомым, чужим, посторонним. Вот так вот с ходу, вдруг. Окунуться в инородность мыслей, ощущений, воспоминаний. Не теряя при этом своих, оставить их синхронным ручейком, притолокой, отдав доминацию новому – каково это? Другое сознание, другой мир, другое все. При этом оставаясь прежним на вид, а, может, и измениться – что потеряю, что приобрету? Может быть, смогу додуматься до чего-нибудь этакого (две головы – лучше), открою закон, докажу теорему, а может, наоборот – не выдержу, перегрузки-перебор, надорвусь темечком, тронусь умом? А чувства? – с ними как? Как совместить, например – ну вот, самое очевидное, на поверхности – любовь и ненависть? Трусость и смелость? Жадность и расточительность? Вопрос... Без эмпирики – риторический. Родители всегда ругали меня за мечтательность – вечно он витает в облаках, иди-ка лучше убери у себя, сходи в магазин, сделай уроки, – позже, став взрослым, я ругал себя сам. Зачем? Почему? Все знаменитые ученые, философы, изобретатели – все были мечтателями, просто немного более удачливыми, чем остальные. Может быть, и в этой моей когнитивно-комиксной утопии есть здравое, зерно, быть может, в противоречии, диссонансе, дихотомии, приведенным к одному знаменателю, и кроется секрет бытия, гармонии, всеобщего счастья? Через объединение, слияние, синтез, сопричастность?..

Но дело было сделано – червяк беспокойства поселился в моей душе. Первое, что всплыло в памяти следующим утром, было воспоминание о тех двоих, противоречивое, опасливое и непреодолимое желание снова увидеть их, может быть, даже перекинуться парой-тройкой слов. Я уже понимал, что не смогу удержаться, что обречен раскрыть эту тайну, – может быть, ее разгадка и есть то самое недостающее звено в уравнении? Но так и не смог перебороть страх, подойти первым, заговорить. Предательская оторопь, оцепенение всякий раз останавливали, бросали в дрожь; ощущение было такое, будто вот-вот рухнешь, сорвешься в пропасть; встречи наши стали походить на неудавшиеся репетиции, множились-наслаивались испорченными дублями. Меня только и хватало, чтобы бросить взгляд, убедиться в искомом присутствии, а потом страх скручивал, гнал прочь; я пристыжено-торопливо ретировался.

Походы в магазин представлялись мне теперь восхождениями на Голгофу (я не настаиваю на этом сравнении, все субъективно, да?), день за днем я нес свой крест, изнывая от бессильного отчаяния, чувствуя себя при этом Иисусом и Сократом одновременно. А мои палачи и не думали конфузиться и уж, тем более, прятаться, по-видимому, все происходящее только забавляло их, доставляло искреннее удовольствие. День ото дня их улыбки становились все шире, поведение – наглее и развязнее. Они позволяли себе отпускать в мой адрес какие-то (наверняка гадкие) шуточки, разражались при этом отвратительным визгливым смехом; мое презрительное высокомерие, мои вальяжно-франтоватые повадки, обладающие свойством холодного душа для остальных, здесь были жалки и бессильны. Между нами существовала тайна, они чувствовали свою власть надо мной, и ничто в мире не могло изменить расстановку сил.

И я бежал, раз за разом, не в состоянии противопоставить что-либо, не в силах выносить эту пытку. Как мелкий воришка, как последний трус с поля боя. Дома, в запоздалом порыве синтетического мужества, я воображал, как расставляю точки, переламываю эту позорную ситуацию. Через колено – вот хорошое, емкое определение! Вот я подхожу к своим мучителям – завидев меня издалека, распознав на лице моем признаки решимости, они бледнеют, улыбки сползают с лиц; они не на шутку обеспокоены, даже напуганы. Мои резкие, прямые вопросы загоняют их в ступор, повергают в панику. «Кто такие? Откуда? Что вам надо от меня?» Я все взвинчиваю и взвинчиваю разговор, терпение мое иссякает, я хватаю за воротник одного, другого – силенки еще есть! остались! – оба бормочут что-то бессвязное, вырываются. И, конечно же – никакой тайны, все оказывается до смешного банальным – обыкновенная скотская наглость, стремление потроллить-поглумиться. Плебс, быдло. И, кажется – все, я одержал победу, я могу возвращаться домой, гордо подняв голову, но рвет сердце, тянет льдом, холод, вакуум, незавершенность, гложут тревоги, сомнения. Словно невысказанные слова, невыплаканные слезы. Словно несбывшиеся надежды. И вдруг возвращается, наваливается, обрушивается ясное и бескомпромиссное: все это – незнакомцы, магазин, наша встреча – неспроста, неслучайно! Что, может быть! – да, что – может быть! – наверняка! – все это устроено для того, чтобы вернуть мне счастье, и не где-нибудь, в заоблачно призрачных виртуальных далях, в изнеженно-приторном алькове мечты, а прямо здесь, здесь, сейчас, наяву! И отчаяние вспыхивает жаркой головней, я хватаю фотографию в морских ракушках, шепчу жарко, лихорадочно в любимые, распахнутые свету удивленные глаза: – «Нет, нет, все не так!.. Не так!.. Совсем-совсем-совсем не так! Я не трус, хотя – да! да! конечно, трус! Но я больше не буду таким! Я изменюсь, я исправлюсь! Завтра же подойду, заговорю с ними... Завтра же, завтра, обещаю!..»

Но приходило завтра, и страх побеждал, и я вновь опускал глаза, и молча проходил мимо; все, на что хватало моего мужества – только напрягать слух в надежде расслышать что-нибудь. Однажды мне удалось довольно явственно различить краешек фразы, оброненной в разговоре, и я обомлел. До меня даже не сразу дошел смысл услышанного. «А как насчет куклы и шестерок в номере?..». Кукла! Мамина кукла? Но откуда им знать? Мысли забегали, заметались – может быть, совпадение? Другая кукла? Не та? Но шестерки! В моем телефонном номере, действительно, – подряд три шестерки! – откуда это им известно? Два совпадение подряд – это уже не совпадения! Но это немыслимо! невозможно!

Я глушил себя водкой, но хмель отказывал, не брал. Способность к логическому мышлению была утеряна; мысли роились где-то в глубине, смутные, бессвязные, и одна, самая острая, самая упрямая, била в темя, точно, уверенно, сильно. Значит, я все-таки не ошибался? Им нужен я, именно я! Но для чего, черт побери? что они хотят сделать со мной?

Ночь я провел в прострации, мечась между обрывками кошмаров и явью, зловещей, муторной неизвестностью. Иногда мне казалось, что разгадка близка, ответ найдет, я протягивал к нему руки, тянулся, но проблеск гас, таял в мутной инфернальной хляби. Но должно же быть всему какое-то объяснение! Какой-то выход! спасение!

Наверно, в сотый раз за ночь я очнулся, открыл глаза. Утро навалилось плотной белесой пеленой, я нашарил глазами часы – половина одиннадцатого. Самое время для похода в магазин – соседи уже на работе, завсегдатаи вино-водочного рая успели разбрестись кто куда, разными способами добыв себе очередной допинг. Все, кроме тех двоих, – я был абсолютно уверен в этом. Мучительный спазм сдавил сердце, но показалось из утренней мути Юлино лицо, ее глаза, дерзкие, насмешливые. К черту! Сейчас или никогда!

Я наскоро оделся и выбежал на улицу. Порывистый ветер рвал с деревьев последние листья, брызги дождя царапали лицо. Как я и ожидал, те, кто был нужен мне, стояли у магазина, курили, негромко о чем-то разговаривали; увидев меня – заулыбались, нагло, хищно. Механически, на негнущихся, ватных ногах я направился к ним; незнакомцы разом замолчали. Я подошел, поднял голову – две пары глаз смотрели на меня все с тем же любопытством, любопытством, смешанным с иронией. Вот! Вот он – момент истины! Сейчас или никогда! Запинаясь, едва не захлебнувшись собственной смелостью, я выдавил:

- Здравствуйте. Мне кажется, нам нужно поговорить.

15.49, четверг, 23 апреля, код № 098/13. от: Директора Блонка в Канцелярию Совета Двенадцати.

относительно: прорыва в деле.

Совершенно секретно.

Внедрение, адаптация агента XSA прошли успешно, зафиксирован контакт с объектом. Связь налажена, веду наблюдение.

Примите уверения...

- Чего не звонишь-то, Второй? Забыл старого приятеля?

- Да уже боюсь, Первый! Позвоню – да невовремя, еще подставлю – совесть потом замучает...

- Да ладно тебе! Подставлю... Хотя, спасибо, конечно, тронут...

- Ну, раз уж позвонил – как дела? Кстати, это сколько ж времени прошло – с последнего разговора?..

- Десять дней – в 15.55 будет точно.

- А ты что, считал?

- Да нет, просто глянул на даты, соотнес, сложил-вычел – вот и пожалуйста...

- Да, блин! Слушай! – десять дней! Чем же таким ты занят был десять дней целых?

- И не спрашивай! Крутился, как белка в колесе. И отбиться не было никакой возможности. Такую секретность развели! – везде – только парами, к аппарату – в присутствии напарника, даже в туалет без сопровождающего – ни-ни! Сопровождающих этих набилось на станцию – воз и маленькая тележка, и всех рассели-накорми, и всем угоди, а тут что – санаторий? гостиница? А работу основную никто не отменял – все полеты-вылеты – в штатном режиме; и каждого встреть-отправь, адаптируй-проследи. Так что, не мог никак, не до разговоров было, ты уж прости, братишка...

- Да ладно тебе! ты ж не по своей воле... Слушай, я, конечно, дико извиняюсь, но в связи с чем такой кипеж? Из-за потеряшки этого вашего? Ну – активность там обнаружилась и все такое – из-за этого?

- Ох, дружище!.. Запрещено об этом, строго-настрого, под страхом смерти...

- Так может, и не надо?

- Нет, надо! Разозлили они меня! В принципе, я и знаю-то немного – говорил же – всего оператор, но, что знаю – расскажу. Агента мы отправляли, братишка. За этим самым Бруном.

- И всего-то? Из-за этого весь сыр-бор?

- Я же говорю тебе – убивать его он отправился, понимаешь? У-би-вать!

- Ни фига ж себе! Это что же – террор? Дела-а...

- Вот то-то!.. Для меня, конечно, все они одним мирром мазаны, но, видно, не такая уж этот Брун сволочь, раз власть на него ополчилась. А? Что скажешь? Какое мнение в столице?

- А что в столице? Знавал я пару ребят из Канцелярии, пересекались периодически. Исключительно положительные отзывы – адекватный, вменяемый, никогда ни в какой подлости не замечен. А что из мажоров – так разве его в том вина. И потом, кто из нас не хотел бы оказаться на его месте? Из грязи – в князи? Как насчет тебя самого, а?

- Из грязи – в князи? – лихо, брат, в точку. Хотя абракадабра какая-то, грязи-князи, кто такие эти князи... Ну, да ладно. Слушай, а правду говорят, что он якобы супермаг, самого Мюрра может за пояс заткнуть? Ты извини, если глупость спрашиваю... У нас в здешней глухомани, да за всеми этими рогатками секретностей – толком и не знаешь ничего...

- Да что ты извиняешься на каждом слове, ей-богу! Ну да, силен он по этой части. Насчет Мюрра заткнуть – не знаю, а вот любого другого – это да.

- Обидно будет, если убьют...

- А ты подожди пока обижаться. Не вечер еще...

- Послушать тебя, так ты знаешь больше, чем говоришь...

- Лишь бы не наоборот, коллега, лишь бы не наоборот...

18.49, четверг, 23 апреля, код № -077/16

от: Директора Лисса советнику VII Сержу.

Относительно: некоторых открывшихся данных.

Совершенно секретно.

Ваше превосходительство! Хотел бы вернуться к предыдущему разговору. По агентурным данным прибывший на Дикси Зет спецпредставитель имеет полномочия на ликвидацию объекта. Разумеется, права – не обязанности, но наделение ими непосредственно накануне выбора почти со 100%-й вероятностью декларирует, какой именно выбор будет сделан. Опуская такие мелочи, как гуманность и закон, считаю своим долгом и беру на себя смелость напомнить о конечной цели проекта, значении в нем объекта, а также о некоторых других, сугубо деликатных вещах, имеющих место быть в отношениях с ним Ваших (в большей, разумеется, степени) и моих (в меньшей).

Продолжаю наблюдение, жду инструкций.

Примите уверения...

08.12., пятница, 24 апреля, код. № 1243/46.

от: советника VII Сержа Директору Лиссу

Относительно: романтических бредней и субординации.

Совершенно секретно.

Милый мальчик! Только достаточно давнее знакомство и составленное и неоднократно верифицированное мнение о Вас, как о человеке хоть и с оригинальными несколько взглядами, но честном и порядочном, заставляет меня отказаться от репрессий, сарказма и внеочередного теста на лояльность и профпригодность. Однако, хочу напомнить: недоговаривание вкупе с намеком – в данном конкретном случае – на бездушие и предательство – дурной тон в любой ситуации, а с точки зрения служебно-эпистолярной этики – так и просто вещь абсолютно неприемлемая и недопустимая. Впрочем, в угоду собственной (в меньшей степени) и Вашей (в большей) приверженности общему делу готов закрыть на это глаза. Но мы с Вами – профессионалы, и поэтому должен спросить – отбросив все этикеты и экивоки – что Вы предлагаете? Конкретно. Отправить группу захвата на станцию? Ликвидировать спецагента? А, может быть, поговорить с Мюрром, убедить его смягчить, а то и вовсе отменить приказ? Опуститесь с небес! И возьмите себя в руки! Во-первых, такой вариант предусматривался с самого начала, если Вы помните, – риски оценивались, просчитывались, и каждый знал, на что идет. Во-вторых (опять-таки если Вы помните), Брун не из робкого десятка и не из тех, кого можно взять голыми руками. И, в-третьих – вдогонку и в противовес Вашим туманным намекам на некие деликатные вещи, имеющие место быть и так далее. Потрудитесь запомнить – объект был (пусть вас не смущает прошедшее время – говорю в констексте схемы тогда – сейчас) моим ближайшим другом и его потеря, если таковая случится, причинит мне боль не меньшую, чем Вам, уж поверьте! Также не лишним, думаю, будет и упоминание об общей цели и ответственности перед товарищами, чье мнение, кстати говоря, тоже не мешало бы учесть..

И потом, ведь мы не знаем доподлинно, какие точно инструкции получил спецпредставитель, не так ли?..

Глава 3

Глава 3.

Ум небольшой, неглубокий, вообще, про таких как я говорят: задним умом силен. Не хочу, не буду соскальзывать в негатив, в пошлость, разбавлять сальностью драматичность предмета;перспектива барахтанья в тине латентно-сексуальной подоплеки, апелляции к словарю вызывают приступ идиосинкразии. Вообще-то да, коннотация обидная, но на самом деле не имеет с реальностью ничего общего, издавна качество это (чтобы не резать лишний раз слух назовем его недогадливостью) приручено, признано, востребовано. Имеет право. Лучше и не придумаешь для таких занятий, как, например, писательство и, вообще, всех других профессий ретроспективы, привыкших оперировать категориями прошлого, возможного и несостоявшегося, суррогатами были и яви. Одним словом – творческих. А что такое творчество? – в данном конкретном случае – писательство? Никто не задумывался? Если отбросить всякие околичности и высокие слова – самообман, экстраполированный вовне, сокрытие собственных изъянов за ширмой вымысла; мнение о том, что художник описывает в произведении самого себя – ошибочно, навязано общей лживой традицией. Он хотел бы быть таким – да! но, согласитесь, хотеть и быть – разные вещи! В итоге вместо правды, честного и беспристрастного анализа, так сказать, руководства к жизни человечество получает набор надуманных и никчемных побрякушек – очередную порцию чьей-то рефлексии, упакованную в пеструю обертку какого-нибудь расхожего сюжетца, украшенную разной мишурой и финтифлюшками. И вместо того, чтобы гнать взашей, ну, или хотя бы отнестись скептически ко всем измышлениям этих фанфаронов и краснобаев, мы возносим их и образы, ими созданные, на пьедесталы и подиумы, одариваем почестями и любовью. Стремимся к призрачным вершинам, топча, не замечая золота под ногами. Сбивая ноги в кровь, добровольно задвигая себя, трудолюбивых и самоотверженных муравьев истории, героев и тружеников сцены на вторые роли, в неблагодарную и унизительную слякоть массовки, – очень характерно для мира со сбившимися ориентирами, перевернутого с ног на голову. Нет, я не правдоруб и не максималист, просто так уж сложилось, – я все это вижу, понимаю, чувствую, как никто другой. Потому что – изнутри, аффилированно; я – шпион, предатель и разоблачитель, самого себя, вас, да кого угодно – все мы одним мирром, – способен разгадать все, любые ухищрения псевдологического лицемерия. Иногда не могу связно и внятно объяснить – это да, косноязычие – моя пята, еще одна насмешка судьбы, – иногда накатит тоска, прилив откровенности: а, может быть, в этом и кроется секрет моего разоблачительства? Лицемерие в лицемерии, на лицемерии сидит и лицемерием погоняет, лицемерие в квадрате – как результат невостребованности интуиции и воображения, невозможности тех самых славы и почестей, уготованных мне и по каким-то причинам у меня отнятых? А с какого-то времени меня стали беспокоить еще и совершенно непредвиденные моменты: а что из всего этого грех? что может быть квалифицировано – чего ходить вокруг да около! – в Страшном Суде (буде таковой когда-нибудь состоится) как наиболее отягчающее, непростительное? Нет, не то, чтобы я стал набожным – Бог с вами! Я просто... Да, да! Да, черт побери! увы и ах! И я думаю об этом, помню постоянно, ежечасно, ежеминутно. Потому что я – трус. Впрочем, и здесь – ничего странного, необычного. Малодушие – неотъемлемая часть творческой личности, за редкими исключениями (только подчеркивают правило), в которые я тоже не особенно и верю, – скорее всего, какая-либо эмоциональная мутация, результат воздействия среды обитания; в каждом случае надо разбираться отдельно. Кроме малодушия в этом наборе еще присутствуют слабость, несообразительность, нерешительность – именно те качества, которые я так презираю в людях и ненавижу в себе. Впрочем, как ни странно, ненавижу я себя лишь изредка, в моменты острых душевных кризисов, тоски, рефлексии, – это невольно наводит на размышления (все та же надежда, самообман) об избирательности совести, великолепно развитом инстинкте самосохранения и явствующем из этого факте избранности; в конце концов, цепь рассуждений заканчивается претензией (и все-таки!) на глубину ума. И я уж было совсем готов воспрять, но здесь (слава Богу!) выступает на сцену сарказм, я вспоминаю кое-что еще, из того, что по этическим соображениям я здесь не привожу, а также то, что память успела подчистить-подретушировать, и очередной очаг надежды оказывается локализованным, растоптанным железными ногами очередного Паши Эмильевича, ретиво-старательно заметающего следы чувственной интервенции. Не быть вам, Снегирев, ни философом, ни героем. Впрочем, все относительно. Человеческая мысль, по-моему, более всего характеризуется игрой в шахматы – да-да, нужен острый ум, память, выдержка, расчет, но все это – одномерно, кастрировано, в рамках одного дискурса, одной плоскости. Самый невероятный кульбит – превращение пешки в ферзя, – коридор, оставленный фантазии, слишком узок, ничтожен. Нет, чтобы эту же пешку наделить возможностью выбора, способностью летать или вообще катапультировать в другую игру, за помощью. А так – однообразно все, пресно, скучно. Красиво, помпезно и скучно. Покер в этом смысле куда как интереснее, перспективнее – будто черствую монохромность гравюры раскрасили, оживили, озвучили. Хотя, все равно, в конце – тупик, бетонная гладь, серая тоскливая обреченность. Контрацепция мечты, заложенная в ней самой, – все давным-давно пройдено, изучено, описано. И все порывы, и надежды, и озарения – лишь безнадежные и неуклюжие трепыхания, наивные и нелепые инстинкты каждой новой жизни; человеку свойственно надеяться, обманываться, обманывать... Впрочем, простите, кажется, снова наговорил глупостей, непотребного, не обращайте внимания. Это потому, что – неудачник, из бессилия, ревности, из-за угла и вдогон. И только не бойтесь меня! ради Бога, не бойтесь! И пусть вас не обманывает нехорошая слава, темный шлейф, особенно после той истории с молнией. Нелюдимый вид, боевая раскраска... Бог с вами! На самом деле я – безопасен! безопасен и безобиден! Как уж, обитающий в водосточной канаве...

14.44, пятница, 13 марта, Дикси Зет, 15’ 45’’, дистрибуция Омега, западный сектор.

от: служащего Канцелярии Губернатора Пиффа советнику VII Сержу.

относительно: несправедливости в жизни.

Ваше превосходительство!

Простите, ради Бога, что вот так, минуя официальную бюрократию и пренебрегая общепринятым этикетом и субординацией. Так сказать, на правах старого товарища и коллеги, – надеюсь, имя на титульном поле что-то Вам сказало. Впрочем, простите за наивность – такой высокий пост, такая занятость, с чего бы Вам помнить Пиффа. И все-таки, Пифф, Ваше превосходительство, вспомнили? Когда-то начинали вместе, вот здесь, в этой комнатке – как сейчас помню – вот у той стены, прямо у окна стоял Ваш стол. О, вы всегда хотели, чтобы было больше света, больше Солнца – уже тогда тянулись вверх, в высшие сферы. Уже тогда была видна птица высокого полета. А напротив сидел я – птица полета маленького, невысокого, – не знаю, вспомните ли – маленький, неказистый, старина Пифф. Преданный, отзывчивый, безобидный. Всегда внимательный, всегда готовый помочь, уступить, услужить. Ответственный, исполнял, нес, служил, бдил. Безукоризненно, ни одного выговора, нарекания, ни одной помарки в личном деле. И вот, жизнь клонится к закату, и оказалось – все годы безукоризненной службы, все лишения и подвиги – без толку, насмарку, оказалось – не нужен никому. Руководство все – сплошь новое, из молодых да ранних, все больше – по верхам, разговаривает через губу, коллеги открыто издеваются, обращаются как с парией – разве могут они предположить, что когда-то эта рука, пишущая эти строки, пожимала руку прижизненного Божества, а эта нога след в след ступала за его ногой. И все думают почему-то, что я чуть ли не богач, скопил чуть ли не состояние, однако откуда ж ему взяться, этому состоянию, если не участвовать в интригах, не брать взяток. Вспомните – разве я когда-нибудь якшался с темными личностями, разве не гнушался всякими разными темными делишками. И остался бедный, Ваше превосходительство, и не слушайте кляузников и злопыхателей. Беден, как церковная мышь, едва свожу концы с концами. Прозябаю в крохотной квартирке на самом отшибе окраины, питаюсь просроченными продуктами и из-за этого у меня несварение и запах, и сослуживцы грозятся не пустить на работу, а если это произойдет, то будет означать конец карьеры, крах всей моей жизни. Понимаю, что не до меня, когда я со своими глупыми стариковскими притязаниями, однако, надеюсь на большое Ваше сердце и отзывчивое понимание. А также память о тех днях, когда Вы, совсем молоденький выпускник Академии стажировались в нашей глуши и стреляли у доброго сердобольного Пиффа пятачки на проезд. А он (то есть – я) прикрывал Ваши проказы и прогулы, когда Вы (позволю себе маленькую вольность) развлекались у мадемуазель Фикс (помните, была такая матрона, у нее еще все наше отделение гуляло), а потом там нос к носу столкнулись с префектом и пришлось оформлять Вашу мадемуазель, как ценного свидетеля, а Ваш загул – как операцию прикрытия. Вспоминаю и не могу удержаться – нет-нет, да и поползет слеза по щеке – до сих пор испытываю к Вам отеческие чувства, не сочтите за дерзость и не примите, Бога ради, в обиду – как чувствую, как понимаю, так и говорю. И сейчас не жду каких-то баснословных даров и великолепных протекций, но на маленькую прибавку к жалованью, на поправку квартирного вопроса я ведь могу рассчитывать, правда? Ведь это такая малость для Вас – вызвать референта и продиктовать несколько хороших слов в пользу бедного несчастного Пиффа. Поймите, мне больше не к кому обратиться, я не стал бы обращаться и к Вам, но накатила минута грусти и слабости, и не смог совладать с собой, глупый старый дурак, сижу, корябаю эти строчки. Помогите, ради Бога! А если не сможете по каким-то причинам, так хотя бы вспомните маленького грустного человечка, бывшего друга и коллегу по имени Пифф...

Примите уверения в полнейшем моем почтении и лояльности.

- Отчего ж не поговорить, коли есть, о чем, – словоохотливо отозвался тот, что пониже, подвижно-расхлябанный, как на шарнирах, повернулся к приятелю. – Верно я говорю, Серега?

- Верно, – лениво согласился высокий и плотный (а ничего бомжики питаются) Серега, окидывая меня оценивающим взглядом. – С хорошим человеком отчего ж не потолковать.

Они смотрели на меня, разные и одинаковые, похожие как две капли воды в своих неопределенного цвета куртках, с уродливыми руками, с изъеденными жизнью лицами и масляно поблескивающими глазками, – канонические архетипы самих себя, убедительные и одновременно фальшивые в своей нарочитой бесхитростности, настороженно-развязной фамильярности. А я молчал, опустошенный, подавленный. Собственной решимостью, быстротой событий. Я вдруг увидел себя их глазами – вчерашнего счастливчика и мажора, жалкого, нелепого, еще пытающегося, тщащегося, увидел, и окончательно сник.

Однако, похоже, мои собеседники были готовы к подобному развитию событий. Подхватив под руки, они втащили меня, потерявшего почти связь с действительностью, в магазин и на удивление ловко и быстро сделали все необходимые покупки; изредка, на мгновение возвращаясь в сознание, я слышал над ухом их торопливый, сбивчивый шепот, препирания, подсчеты. Следующее пробуждение произошло уже дома, в любимом кресле в гостиной – и опять они, мои мучители – склонились над обеденным столом, хлопочут, суетятся. Что они там делают? Я кашлянул, они обернулись, живо, напуганно; тот, которого звали Серега натужно и застигнуто обрадовался:

- Леха! Ну, наконец-то! А я уж думал – придется скорую вызывать, хорошо – Толик остановил. – на лице его застыло выражение интриги, Деда Мороза, вытаскивающего сюрприз из мешка. – Зато посмотри, что у нас есть! Оп! – он отстранился с видом фокусника, повел рукой – бутылки, бутылки, бутылочки, коробки, банки, уксусно-соусно-жирные, томатно-луково-масляные.Консервно-бутылочный вернисаж, колбасно-килечная пастораль. Лукуллов пир эпохи гастрономического декаданса; роскошь, масштабированная нищенским воображением. Тошнота плеснулась мутноватым спазмом, я сглотнул слюну.

Серега обиженно насупился.

– Ты чего? Все свежее, никакой просрочки...

- Да ты не тушуйся, братан, – грубовато-вовремя (балагур-контактер?) ввернул Толик, – мы ж понимаем все. С непривычки и не так вырубишься. Слушай, Леха, а, может, ты специально? Притворился, чтоб не суетиться? Типа проснулся – а стол уже накрыт? Ловко! – он неприятно, заискивающе хохотнул.

Ага, Леха. Значит, мы уже познакомились, и этот, который помельче – Толик. И когда только успели? А управляются они сноровисто, где научились? – мысль потухла, растаяла, затянутая дискурсивно-смысловым водоворотиком.

- А откуда... вы знаете? – я не узнал своего голоса, хриплого и непослушного.

- Что? Что бухать тебе в лом? – Толик панибратски осклабился. – Так у тебя ж на физиономии написано. Нежный ты, не обтесался еще. И потом, – он со знанием дела (екнуло-кольнуло) огляделся, – по хате видно...

Я глянул вслед за ним – несчастное, милое мое логово, полигон и жертва перипетий последних недель неожиданно вызвало неприязнь, едва ли не отвращение, захотелось что-нибудь порвать, сломать, разрушить. Сделать хоть что-нибудь, как-нибудь поколебать навязываемую жеманную идиллию, приторно-благостную чинность.

Мелькнула суетливо-суетное, мыслишка: бесконечно далеки вы, синьор Снегирев, вслед за ней еще одна, мутная, темненькая: а не полазили ли эти, далекие по квартире пока ты спал? – будто подслушав, Толик затараторил:

- И не думай там чего! – мы ж не гопники какие-нибудь, честное слово. Извини, конечно, что похозяйничали, – ну, так ты вроде как отрубился, глаза закрыл, не говоришь, не отвечаешь, мычишь что-то нечленораздельное. Вот мы и...

Толик, голос его отдалились, кровь прилила к вискам – я увидел, как Серега взял в руки фотографию Юли.

- Поставь на место.

Он обернулся ко мне, осклабился, пульс вытянулся нитью.

- А это кто? Жена?

Багровое с черным, расползлось, поплыло; прыгнуть, сбить с ног, затоптать...

- На место поставь, тебе сказано...

- Э-э, ребята, – как бы невзначай Толик стал между нами, угловато-беспомощный, беззащитно-жертвенный. – Вы чего? Еще и не пили вроде даже...

Неохотно, будто делая одолжение, Серега поставил фотографию, Толик метнулся назад к столу, схватил бутылку:

– Так, ребя, пора выпить! – торопливо, мелко подрагивая губами, лицом (переигрывает?), разлил по стаканам. – Ну, Леха, спасибо за угощение! Такого хавчика давно я не видал. Порадовал ты нас щедростью...

- И гостеприимством, – буркнул Серега (шаркнуло-отозвалось).

Они салютовали стаканами в мою сторону, выпили ловко, лихо (куда тебе. Снегирев!), Толик вновь разлил.

- Леха, а ты чего? – он кивнул на мой нетронутый стакан.

Серега фыркнул, дернул щекой.

- Брезгует! Рожей мы с тобой не вышли...

Толик состроил укоризненную гримаску.

- Ну. зачем ты так? Вдруг плохо человеку? – он бросил на меня взгляд, полный сочувствия, и все происходящее сложилось вдруг пазлом, кургузенькой простенькой декорацией – качели кнута и пряника, слаженность диалогов; все – спектакль, плохой, бездарный, во всем сквозит фальшь. Усталость, отвращение навалились, подчинили, я сделал глоток, другой. Тягучая влага непривычно, как-то зло обожгла горло, я недопил, отставил стакан.

- Что, и в самом деле нехорошо? – Серега окинул меня цепким взглядом, тут же, будто вспомнив о чем-то, коротко хохотнул. – Ну, ничего, нам больше достанется.

Я промолчал. Запоздавший хмель толкнулся в голову горячечной решимостью. Какого черта! Что здесь делают эти двое! Гнать! Немедленно! сию же минуту гнать взашей! И к черту все тайны, интриги! пусть другие ведутся, помоложе, поглупей!

Я прокашлялся, гости подняли головы.

- Господа, предлагаю... м-м... завершить трапезу и покинуть мой дом. – в следующий момент я увидел их глаза, осекся – да они просто не понимают! Предлагаю, завершить, покинуть – здесь что – палата лордов? Вот если бы матерно, со скандалом! С мордобоем, со скорой, с милицией! Вот соседи повеселились бы!

И все-таки. Первым отреагировал Толик.

- Слышишь, братуха, нас, кажется, выгоняют, – он попытался повернуться к Сереге, покачнулся и едва не упал, в последний момент вцепившись в скатерть; испуганно звякнула посуда. – А я, может, никуда и не хочу уходить. Мне здесь нравится...

- Ну, так и не ходи, – Серега не сводил с меня взгляда. – Тебе, вообще бы – лучше поспать!

- А и впрямь, – бессмысленно улыбаясь, Толик встал, сделал несколько шагов и рухнул на диван. Что? Этого мне только не хватало! Я вскочил, встряхнул его за плечо, из-за спины раздался Серегин равнодушный голос:

- Бесполезно. Его теперь и пушкой не разбудишь.

Я едва не задохнулся от злости.

- А мне плевать! Выметайтесь к черту! Выметайтесь немедленно, я сказал! Или я вызываю (вот так! вот так! плевать на соседей!) милицию!..

Серега развернулся ко мне вместе со стулом, губы сжаты, глаза – стволами ружей, я сжался в ожидании выстрела.

– А ты поостынь, – веско посоветовал он, – чего воздух зря трясти? И потом, зачем сразу – милиция? – ты сам нас пригласил. Сказал, поговорить надо. Или забыл? – пауза повисла, куцая, поникшая, марионетка, слетевшая с руки.

Он встал, прошелся, остановился перед Юлиной фотографией.

- С ней хочешь остаться? Упиваешься жалостью? Фантазер?.. – он смотрел на меня снисходительно, почти презрительно – надо, надо съязвить, парировать, но нет сил; апатия, опустошенность навалились, стреножили, – да пошло оно все! будь, что будет! И в самом деле, чего трепыхаться-артачиться? – что-то связывает нас, обрекает друг на друга – не пора ли включить свет, расставить точки?

Я поднес стакан ко рту, залпом выпил – опять сейчас или никогда? Э! сколько веревочке не виться!..

- Кто вы? Зачем я вам?

Дешевой гримаской скользнуло бездумное, развязно-неубедительное:

- Не понял?.. – скользнуло, кольнуло мутно, гаденько, отозвалось брезгливостью, раздражением; я взглянул ему прямо в глаза.

- Слушайте, хватит ломать комедию! Вы – не пьяница и не бомж, – я не до такой степени идиот. Давайте начистоту.

Он пожал плечами, поскучнел.

- Ладно, раскусили; начистоту – так начистоту. Если честно, мне и самому надоело... Мы – доктора, наркологи, наблюдаем за вами. Чтоб не спились окончательно, дров не наломали. – и опять – гаденько, с сарказмом, ожгло щеки: – Нас ваши родители наняли, переживают они, беспокоятся за вас.

Я вскинулся было, набрал воздуха, но споткнулся об улыбку, жесткую, холодную; мысль метнулась, схватила первое попавшееся, с поверхности.

- А при чем здесь кукла, три шестерки?

Улыбка дрогнула, съежилась.

- Подслушали? Да, впрочем, какая разница... Наши маленькие профессиональные секреты, – должны же мы были составить ваш психологический портрет. Ведь и номер такой выбрали не случайно, и куклу выбросить не смогли, так?

Сознание плыло, словно эфир в телефонной трубке, шумело глухо, невнятно.

- Ну, допустим...

- Не смогли, не смогли, – улыбка застыла, будто примерзшая. – мы проверяли: лежит на месте.

Я закусил губу – чертовы проходимцы! Мысли смешались, в висках – пульс, быстрые, злые толчки.

- Ну, хорошо, хорошо, я понял. Дальше – что?

Улыбка мутировала ухмылкой, ожило, шевельнулось раздражение.

- А дальше будем вас лечить

- И как же?

- Согласно нашей чудесной методике.

- И в чем она заключается, эта ваша методика?

Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди.

-Однако. Я слышу нотки недоверия в вашем голосе.

Я прислушался к себе; мысли метались, драли циновку импрессии; захотелось проснуться, подставить голову под ледяную воду, замереть так надолго, навсегда...

- И все-таки.

Сергей вздохнул, заговорил монотонно, заучено-скучливо.

- Мы погружаем пациента в состояние гипнотического сна, сформированного из его фантазий, если проще – осуществляем его мечты, помогаем реализоваться. В результате сознание получает сильнейший положительный стимул-импульс – пить больше незачем, жизнь хороша и без алкоголя. – он усмехнулся. – Надо признаться, роль доброго волшебника посильно скрашивает негативную сторону профессии...

Раздражение вызрело злостью; я едва удержался, чтобы не ударить его.

- А откуда вы знаете, о чем пациент мечтает?

- Обижаете. Перед непосредственно процедурой проводится комплексное исследование, за вами, например, мы наблюдаем уже почти две недели. Еще столько же времени ушло на изучение вашей биографии, мы знаем о вас все – от цвета ползунков, в которые вы гадили в детстве, до имени девушки, запечатленной на этом фото, – вы уж извините, здесь мелочей не бывает...

- Ну и что?

- Что?

- Ну, выяснили вы то, что хотели?

Сергей развел руками.

- Собственно говоря, да. Хотя, точно это сможет показать лишь результат. – он поспешно добавил: – Но прокола быть не должно. Их до сих пор не было. Ни одного. Мы моделируем наши эксперименты очень тщательно, просчитываем все риски, все варианты – стелим солому, так сказать...

- А можно подробнее? Хотя бы в общих чертах? Фабула, канва?..

Он возвел глаза к потолку, немедленно став похожим на патера; пальцы невольно сжались в кулаки.

- Канва везде и всегда одна и та же: вы отправляетесь в путь, чтобы совершить свой подвиг, какой – непринципиально. Найти сокровище, победить дракона, освободить принцессу, мало ли... Находите, побеждаете, женитесь, получаете то, чего хотели, вы – герой, чемпион, триумфатор; ну, а дальше – все, как я сказал. Но, повторяю, каждый конкретный случай требует конкретного подхода...

- А почему я раньше о вас не слышал?

- Старая история – как трудно пробиться новому. Завистники, конкуренты, бездари, дилетанты. К тому же, мы сравнительно недавно практикуем, еще не успели прославиться, простите... – я уже ненавидел его, его остроумие, талант, искушенность.

- А родители? Почему они меня не предупредили?

- Об этом и речи идти не могло – вся подготовка должна проходить втайне от больного.

- Почему? Зачем?

- Для точнейшего диагностирования. Психокод – тонкая штука, иногда попадаются такие экземпляры... – он осекся, увидев мои глаза.

- Я надеюсь, мой не вызвал сложностей?

- Нет, что вы, в пределах разумного. А почему вы спрашиваете?..

- Потому, что хочу расплатиться и прекратить наше... э-э ...сотрудничество.Сколько я вам должен?

В глазах – смутное, темное, усмешка, тонкая (нет, я убью его!), снисходительная.

- Нисколько. Ваш case ляжет в основу статьи для Medline.ru, так что будем считать работу оплаченной.

- Статья! Еще лучше! Я чуть было не стал звездой! Знаменитостью!

Сергей выглядел абсолютно спокойным.

- Напрасно вы так переживаете – фамилии, даты, топонимы изменены, любая утечка исключена; у нас, вообще, все и всегда – абсолютно анонимно.

Душило-распирало, трещали, крошились дамбы благоразумия.

- Как бы то ни было. Я принял решение – я в ваших услугах не нуждаюсь. Засим – я вас не задерживаю... – я изобразил что-то наподобие императорского жеста; будто защищаясь, Сергей выставил руки ладонями вперед.

- Хорошо-хорошо, мы уйдем, прямо сейчас, не сомневайтесь. Просто в качестве постскриптума, эпикриза-анамнеза, так сказать – позвольте узнать: а что дальше? Не поймите неправильно, чистое профессиональное любопытство...

Холодком, зябко скользнуло сомнение, неизвестность; хмель, тоска, отчаяние соединились, выплеснулись желчью, злой, бессильной откровенностью...

- А хоть что! Пить буду! Деградировать, опускаться! – это хотели услышать? Умирать буду, если хотите!..

Он покачал головой.

- Нет.

- Что нет?

- Умереть не получится. По крайней мере – в ближайшем обозримом.

В горле пересохло, заплясали огненные с фиолетовыми разводами кляксы.

- Это почему же?

Он пожал плечами, улыбнулся грустно, устало; неожиданно стало (вот же черт!) виновато, тревожно.

- Не сможете. Не та фактура. Такие как вы живут прочно, основательно, корни пускают глубоко. Кроме того, может сработать еще и так называемый закон подлости, – это когда назло и наоборот. И закончится все, – улыбка снова стала жесткой, ледяной, – общей палатой, процедурами, капельницей, клизмой...

Муть отхлынула, я с тоской посмотрел на него. Зачем разыгрывать этот спектакль, зачем тянуть время? Раны бередить зачем? Элемент игры, профилактическое кровопускание? И ведь остается, прячется что-то недосказанное, темное, фальшь...

- А вы – злой.

- Увы, нет, просто повидал многое, многое знаю. Все болезни похожи и больные похожи друг на дружку, подвержены тем же законам...

Решимость растаяла, надломилась весенней сосулькой.

- И что же делать?

Он придвинулся, заговорил мягко, задушевно – слова уже не жгут, не ранят:

- А, может, просто хватит фантазировать? Может, пора взглянуть правде в глаза? Никакая ваша Юля не мечта, не Богиня (он что, мысли мои читает?), и никуда она не пропадала. Просто ушла от вас, вот и все. И вы – не герой, и фантазии ваши – банальное бегство от действительности. В которой вы, увы, не состоялись, и которой – нет-нет, никакого сарказма – испугались. И все это отсюда, со стороны отнюдь не кажется трогательным и романтичным; вы уж извините, из возраста Ромео вы давно вышли. Короче, налицо – банальное падение, саморазрушение, деградация. Умного и сильного вчера еще человека, мужчины, гражданина...

Он оборвал монолог, и я будто поплыл в тишине, в прозрачной, инертной невесомости, полупрострации. Тщедушный гнев сменился тоской и безысходностью, спазм сжал горло. Неожиданно я почувствовал себя на мартовском льду, посредине реки – снежная гладь во все стороны, потерянность, незащищенность, пустота...

- Вы не понимаете, – слезы жгли, душили (да что это со мной!), – мне нужно побыть одному... Я не могу так... Это предательство... – хотелось прижать ладони к лицу, погрузиться в привычное горькое, острое, кромешное, и в то же время пустота угнетала, давила; я ждал его слова, его голос – он уже стал частью, необходимостью, условием; я не мог, не умел, не хотел быть без него. И он вынырнул, подхватил, увлек, глубокий, завораживающий, зовущий...

– Предательство? Никакое это не предательство, – ...пустота подернулась патиной, текстурой надежды, – просто самосохранение, если хотите – обновление, ренессанс; возвращение к жизни. Да, жизнь – трудная, местами мстительная, но незлопамятная, забудет, простит, – мало ли, убежать хотел, испугался, маленький, глупый, бывает. Но нужен залог, доказательство лояльности – пара-тройка адекватных решений, благоразумных поступков. Например, выбросить из головы весь этот фантасмагорический бред, все эти мечты о смерти, этот несуществующий, иллюзорный мир. Отыскать, в конце концов, эту вашу Юлю, настоящую, материальную, одним фактом ее существования, отражением на сетчатке стереть из памяти фантом... Очаг боли и бессилия, метастаз безысходности...

Он говорил что-то еще, но я не слушал, не слышал; мысль рванулась, к воздуху, на свет, – глоток, еще – вот оно, ну вот же!

- Отыскать? – осколки, разрозненное соединились простым и ясным, затеплились розовым, горизонтом. – Говорите! Говорите же! Вы сплетете для меня эту историю?

Голос улыбнулся, глаза поплыли рядом, мягкие, чистые, добрые.

- Конечно, почему нет! Злой волшебник похитил прекрасную принцессу по имени...

- Юля...

- Конечно-конечно! Юля! И вам нужно ее освободить...

- Да... Да... Освободить...

Все скользило, утекало, мимо, сквозь, где-то далеко жили, кружились слова: Юля, освободить... Да, да, все так, все правильно... Давно нужно было, самому... И все-таки, что-то останавливает, держит, саднит, горечью, тревожным.

- А я... я справлюсь?..

Откуда-то сверху и отовсюду – ласковый взгляд, вкрадчивые интонации.

- Конечно... Неудача исключена, все учтено, каждый шаг – под контролем...

- И когда это все можно будет устроить?

- Да прямо сейчас, если вы не против, конечно... Чу-чу-чу! Не надо так переживать. Всей процедуры – час, не более. Проснетесь, будете – как огурчик.

Час, огурчик... Легко ему говорить...

- Так, встаем, встаем... Вот сюда, пожалуйста...

- А куда мы идем? К Юле?..

- К Юле, к Юле... К ней, к кому же еще... Так, секундочку, уберем нашего друга...

- А что это с ним? Он спит?..

- О, Господи! Не обращайте внимания, попросту пьян. Такая реакция организма на алкоголь... Сапожник без сапог...

- Сапожник без сапог...

- Да-да, именно... Сапожник... Так, сюда... Осторожно, ногу... Так...

Сердце прыгнуло, провалилось куда-то вниз, в плотное, глухое, в бездну. Голова закружилась, налились слабостью, дрогнули мелко колени, – низко, со дна – муть, оторопь, страх – нет! нет! только не здесь! не сейчас! В другой раз, в другой день, когда-нибудь потом, где-нибудь, как-нибудь – пожалуйста! прошу! умоляю!

Кто-то склонился, смотрит, глаза – два черных колодца, мгла, хлябь, омут.

- Глупости! Все – глупости! Помните? – никогда и нечего не бойтесь! Вы же хотите найти Юлю? свою Юлю? Победить злого волшебника? Стать королем? Решайтесь! Да? Отвечайте, да? – напор, сила, власть; маленькие, с игольное ушко зрачки. – Да? – голос взлетел, упал откуда-то сверху; рядом, вскользь, мимо, со всех сторон – гулкое, многократное, эхо. – Да? Да? – эхо пульсировало, то приближаясь, то удаляясь, зрачки двигаются, пульсируют вместе с ним. – Да? Да?

– Да, – выдавил я, и что-то грузно перевалилось через поручни, корабль мягко и плавно отчалил.

Все стихло; где-то вдалеке ожило невидимое фортепиано, тихие, неуверенные аккорды взлетели, закружили, обволакивая, убаюкивая. Пальцы едва касались клавишей, инструмент негромко вздыхал вслед уходящему берегу, томно перекликались регистры, переплетая звуки в неясной, нестройной мелодии. Мелодия росла, ширилась; вот добавилась еще нота, еще одна, теперь мелодия стала объемной, сильной – раскидистая крона, полноводная река. Вот она рванулась, хлынула широко и вольно – смыты границы, раздвинуты пределы – и я растворился в ней, стал ее эхом, продолжением – послушный и благодарный гомункул, крохотный осколок великого огромного целого. Восторг, нежность, гордость переполнили, слились в экстазе безграничного счастья, абсолютного, непререкаемого; я замер в хрустальной колыбели, в серебряной паутине сладостного и томного, ожиданий.

Вдруг все изменилось. Смутная тревога, беспокойство – мелодия подернулась стремнинами пассажей, омутами пауз, минуя andante и allegro, взвилась в presto, и последующее стремительное падение в largo едва не погубило меня, обрывая в лохмотья сердце, загоняя пульс в штопор; сознание угасало, я едва мог воспринимать происходящее. Словно зверь в клетке, мелодия металась в тесном проеме, и я метался... вместе с ней, сгорал между небом и землей, между жизнью и смертью; блаженство сменялось болью, счастье – отчаянием. Чувства сбились в невнятный, спутанный клубок, не хватало воздуха, я задыхался, в конце концов, опустошенный, обессиленный, провалился во тьму, и не было больше ни горя, ни радости, ни страха, ни сожаления, не было ничего – только я и пустота, я и эта вязкая, медленная смерть...

Время остановилось, пространство выскользнуло из границ, вяло, безнадежно я пытался почувствовать хоть что-нибудь, искал и не находил себя. Где-то вдали умирала мелодия, безумные всплески затихали слабыми отголосками, а я погружался в небытие, в его неподвижное, ледяное равнодушие, я тонул, словно через стекло иллюминатора, из жизни наблюдая за самим собой. Холодно и отстраненно сканируя бесполезные рефлексы, различая невнятные ощущения – я был по ту сторону, один на один с вечностью. Мы были равны, тождественны с ней, уравновешивали друг друга, как два полюса, два разнонаправленных потенциала, и в мгновенных, неуловимо обезличенных трансформациях, во внезапных и полуобморочных вспышках осязания я чувствовал ее и свою вневременность и бессрочность, величие и ничтожность, с ней вместе плыл, властвовал, простирался, умирал и воскресал; я сам был вечностью.

Неожиданно знакомые ледяные глаза, глаза с пульсирующими зрачками метнулись из темноты, и что-то дрогнуло, вспыхнуло, отозвалось. Глаза... Где-то я уже видел их, когда-то уже в них смотрел. Кому они принадлежат? Останки любопытства ожили, всплеском угасающей воли послали вслед эхо воспоминания. У Юли были глаза, я любил смотреть в них. Любил. Я любил Юлю. Кто такая Юля? Где она? Где я? Кто я?

Вслед за первым слабым импульсом пришел другой, за ним – третий. Сквозь мельтешение крыльев мелькнул краешек неба, остро и горячо повеяло солнцем, свежестью, простором. Туда, туда! Наверх! Там теплые ветра, моря листвы, исполинское светило брызжет фотонами жизни; там ждут любовь и счастье!

Будто росток сквозь асфальт, я потянулся вверх; мелькнули, скользнули вниз чьи-то тени, голоса, смех. Вновь откуда-то вынырнули и приблизились все те же самые глаза, – темная и злая сила, источник боли и страдания. Это они бросили меня сюда, обрекли на мрак и безмолвие, забвение и смерть. Смерть! Пальцы сжались, нащупали рукоять, и я ударил, ударил по этим мерзким желеобразным сгусткам, по этим водянистым и сумрачным болотцам, и неожиданный крик, дикий, истошный, разорвал пространство, вырвал из черного и тяжкого забытья.

Я открыл глаза, и пульсацией, будто в нагромождении проекций, рваного и кошмарного сна, увидел себя, лежащего на теле Сергея, свою руку, сжимающую нож, по самую рукоять всаженный ему в грудь. Увидел остановившиеся мертвые его глаза, гримасу, исказившую лицо, увидел и снова провалился в темноту.

07. 49, понедельник, 11 мая, код №098/14.

от: Директора Блонка в Канцелярию Совета Двенадцати.

Относительно: ситуации, вышедшей из-под контроля.

Совершенно секретно.

Настоящим ставлю в известность: агент XSA на связь не вышел, пропущено несколько контрольных сеансов. Также сообщаю: объект наблюдения запеленгован в диапазоне частот Экваториального округа Директории №6. Продолжаю наблюдение, жду распоряжений.

Примите уверения...

08.01, понедельник, 11 мая, код. №1033/122

от: Исполнительного Секретаря Хоука Директору Блонку.

Относительно: безумия чистейшей воды.

Совершенно секретно.

Не соблаговолите ли, милостивый государь, просветить меня относительно происходящего на вверенном вам участке? Можете хотя бы в общих чертах обрисовать обстановку? Так что же случилось с агентом XSA? Помнится, нареканий к присланному оборудованию не возникало, также не возникало (я, во всяком случае, о них не слышал) проблем в понимании поставленных целей и задач. Тогда каким же образом XSA мог пропасть? Если находился (должен был, по крайней мере!) в режиме постоянного интерактивного наблюдения, и такой режим был налажен, – вы лично рапортовали мне об этом! В контексте всего вышесказанного заявление о появлении объекта наблюдения в шаговой доступности и вообще выглядит, по меньшей мере, фантастикой; если бы не подтверждение служб наземного контроля, я попросту счел бы вас сумасшедшим. Или провокатором. В самое ближайшее время жду подробный и обстоятельный доклад.

08.33, понедельник, 11 мая, код. № 1243/47

от: советника VII Сержа Директору Лиссу.

относительно: псевдологического трепа и самомнения.

Совершенно секретно.

Я надеюсь, вы уже в курсе произошедшего? Иначе я оказываюсь в положении человека, черпающего информацию из ленты новостей и полностью зависящего от доброй воли людей, ее формирующих. Для чего мне ваш Департамент? Где ваши хваленые вездесущие контакты? источники, сообщающие о событии за сутки до того, как они произойдут? А, может быть, вы даже еще и не понимаете, о чем идет речь?

Когда проснетесь и поймете: не спускать глаз. Задействовать все ресурсы. Возобновить связь с Гномом – он снова в игре. Кажется, самое время переходить ко второй части плана.

Итак, мой сонливый друг, все возвращается на круги своя. И без Вашего кудахтанья.

09.00, понедельник, 11 мая, код. №1244/08

Принцепс, Метрополия.

от: члена Совета Двенадцати, советника VII Сержа экзарху Мюрру.

Относительно: внештатной ситуации.

Совершенно секретно.

Сир! К сожалению, на настоящий момент определить местонахождение агента XSA не представляется возможным, пеленг не дал никаких результатов. За объектом №1 установлено круглосуточное наблюдение. Детальный доклад о проделанной работе будет передан Вам в самое ближайшее время.

Примите уверения...

- Как там дела, дружище? Что с потеряшкой? Благополучно почил?

- Ага! Держи карман шире! Это наш спецпредставитель почил – впрочем, черт его знает, что с ним. На связь не выходит, молчание в эфире. А потеряшка наш – ого-го! – ты как в воду смотрел! Да и не потеряшка уже – здесь он! уж несколько часов, как гарцует!

- Как здесь! Как гарцует? Где?

- У себя, дома. В смысле – в местной своей резиденции.

- А вы?

- А что – мы? Мы наблюдаем.

- И что – просто наблюдаете?

- Приказа нет, вот просто и наблюдаем. Да и куда он денется – все обложено кругом, комар не проскочит. Но вообще-то, да! крутой мужик! Вот так вот взять и объвиться – это, я тебе скажу, яйца иметь надо. Жалко арестовывать будет, если приказ все-таки отдадут. Этих бы приказантов – да самих под арест!

- Ну ладно, ладно! Ты чего это разошелся? Как холодный самовар.

- Слушай, ты откуда таких выражений нахватался? И бессмыслица вроде бы, а вроде бы и – в точку. И что такое – этот самовар? Это ж из прошлого вроде, из древности, да? Ты, часом, не историк?

- Хотел когда-то стать. И вот – как видишь – таки стал. Такие истории пишу, блин...

10.08, понедельник, 11 мая, код. №077/17

от: Директора Лисса советнику VII Сержу.

Относительно: внезапных перемен.

Совершенно секретно.

Ваше превосходительство! В настоящий момент объект находится на территории Директории №6 в своей резиденции. Силами Центра слежения и контроля за домом установлено наблюдение, приказа об аресте объекта не поступало.

Примите уверения...

Глава 4

Глава 4.

В голове еще клубились остатки кошмара, медленно затихала, стекала бессвязными каплями в далекий глухой желоб мелодия. Капли падали, растворяясь, сливаясь с тишиной, оставляя томительное послезвучие, тревогу, незавершенность. Контент забытья, истошный вопль Сергея, предсмертный трепет его тела плеснулись мутным осадком, мгновенной и липкой жутью, кто-то коснулся моей руки, легко, нежно; я сжался, приготовившись к самому худшему. Не подавая виду, не открывая глаз, – пару минут форы никогда не помешают. Но у кого такие ласковые руки? Кто-то еще появился в доме? Мама? Врач? И что это шумит вдалеке? Похоже на шум прибоя. Но откуда в квартире прибой? И, вообще, где я? Не в силах сдерживаться, я открыл глаза.

Чуть подавшись ко мне, совсем рядом, в низеньком кресле без ножек сидела Юля (сон? явь? не может быть!), тревожно-испугано ждала, всматривалась; увидев, что я очнулся, улыбнулась, посветлела.

- Ну, наконец-то! – она! она! ее голос! – прыгнуло сердце, все поплыло перед глазами. – А то я думала, это никогда не кончится! – она опустила взгляд, тени легли нежно, прозрачно. – Твои эти экспедиции, командировки – каждый раз возвращаешься чужой, незнакомый. (Экспедиции? Командировки?). Может быть, ты – вообще уже не ты. Может, и я – уже не я... – пауза подвисла скомканно, невнятно, растеклась, смазалась. – Кстати, еще немного, и ты бы меня не застал, – Лили откопала какой-то потрясающий якобы сон, я к ней собиралась. Наверно, хочет обменяться на мой, ну, тот самый, помнишь? – там еще поножовщина дикая и оргии... Откуда у людей такая тяга к чрезмерности, патологиям?..

Что? Что она говорит? А, впрочем, неважно. Все неважно... Юля... Моя Юля вернулась... Еще не разрешая себе до конца поверить – во что? в галлюцинацию? в явь? в сказку? – я всматривался, вслушивался, ловил: сон? сон во сне? – нет, это была она, она, Юля, не было никаких сомнений! Но это была и она и не она, – необыкновенно красивая, юная, без единой морщинки на поразительно свежем, каком-то просто фарфоровом лице – искусно выполненная кукла, каллиграфически выписанная мечта. Просторное платье какого-то свободного покроя, волосы подстрижены необычно, по-новому, и вся – какая-то необычная, новая, незнакомая. Непонятная. И говорит непонятно. О чем-то непонятном. Какая-то Лили. Какие-то сны, экспедиции, поножовщина, оргия... Мироощущение разладилось, мысли заметались, скользя вхолостую, никак и ничего не объясняя – где я? что со мной? Не похоже, чтобы я спал, также маловероятно и помешательство, – я хорошо помнил все, что должен был помнить, что помнят в таких случаях, – имя свое, имена родителей, знакомых, даты, телефоны, топонимы, адреса; помнил, что минуту назад убил Сергея. Помнил его предсмертный хрип, горячку свирепой радости, – так где же вездесущие, всезнающие и всевидящие соседи, паутина ядовитого шепота за спиной? Привычно-брезгливые глаза милиционеров? Если не сон и не глюк, тогда что? И одежда! На мне – другая, чужая одежда! Вместо привычных джинсов и свитера – что-то вроде спортивного костюма (ткань приятная, шелковистая, удобно; когда только успел?), на ногах – ничего, раздолье босоножья, беспечная зыбкость песка. Стоп! Песка? Замирая, настороженно сознание двинулось во вне, подалось осязанием, интуицией, допущениями – песок! И в самом деле – песок! Пляж! И дальше, дальше – замирая от невозможности, несбыточности – о, Господи! море! В нескольких шагах – море! Настоящее! Синее! Бескрайнее! Пенный прибой (не послышалось!), треугольники парусов на горизонте, буруны волн. Полуденное солнце, небо в кудряшках редких облаков. На берегу – никаких построек, ни намека на цивилизацию; вокруг, за спиной, по сторонам – взморье, лазурно-сливочное безлюдье, завеса сизовато-бледного зыбкого марева вдали. Солнце, море, небо, лето, свобода. И Юля. Идиллия... Может, это рай?

Словно из тумана – любимый голос, и – новое неизвестное в уравнение:

- ... Ну, вот я ей и говорю, вернется Брун, тогда и поговорим...

Брун. Я – Брун? Я будто слышал, как стонут, перемалываясь в жерновах, мысли, нервы натянулись тетивой. Я разлепил пересохшие губы:

- Э-э, Юленька, понимаешь... Мне тоже сейчас приснился сон... Странный такой сон, и я...

Тень улыбки, полукружья ресниц.

- Ну вот, теперь я знаю, как ее зовут. Юлень-ка. Что ж, красивое имя, длинное только – язык сломаешь. На всякий случай – если вдруг ты вообще потерялся – давай напомню, как меня зовут, где находишься. Ты дома, в загородном имении, я – твоя фантош-подружка (?) и зовут меня Клер. На твоем месте я записала бы куда-нибудь, – для человека, так часто меняющего сознания и привязанности, по-моему – абсолютно нормально, даже необходимо. – сквозь иронию – жесточь, надлом (обида? сцена ревности?). – Я вообще удивляюсь, как такой аккуратный и предусмотрительный тип как ты, не озаботился этим до сих пор. И только не надо все сваливать на работу! на эту свою пресловутую Государственную тайну! Меня уже тошнит от этого словосочетания! Государственная тайна, Государственная тайна!..

Она встала, пошла к морю. Едва она поднялась, кресло исчезло, – сознание зафиксировало, сбросило куда-то в жесткую память, в архив, – вместе со всем остальным, тревожным, неизвестным, непонятным – Бог с ним! потом разберу, – я провожал ее взглядом, любовался – тонкие щиколотки, утопающие в песке, стройное тело под акцентирующим ненавязчиво платьем, – райская галлюцинация, медленное, знойное, ослепительное безумие. Вот она подошла к самой кромке воды, замерла, всматриваясь вдаль, приложив к лицу ладонь козырьком; наверно, почувствовала мой взгляд, – дернула уголком рта, отошла, села в появившийся в ту же секунду шезлонг. Где-то в глубине, на заднем плане шевельнулось темное, неприятное – я прислушался, ковырнул: о, Господи! ревность! ревность к этому неизвестному, Бруну! И ненависть. К нему же. К самому себе?

Я откинулся на спинку кресла (точно такого же, как у Юли – Клер! да Клер же, черт побери!), обхватил голову руками. Мысли, ватные, неуклюжие, толкались слепыми щенками – ощущение обреченности, неустроенности, будто катящегося с горы снежного кома, все увеличивающегося и увеличивающегося в размерах, обрастающего слоями интерпретаций, условностей, смыслов, все усложняющих, переворачивающих, калечащих. И сквозит, кроется за всем этим какая-то ложь, саднит фальшью, драмой, горечью. И причиной – не ревность, не измена – что-то большее, высшее, глобальное и в то же время близкое, понятное, доступное. Знакомое, привычное. Что?

Она сказала: фантош-подружка. Кто такая фантош-подружка? И кто такой этот Брун? Что же теперь, притворяться? А выдержу? Сумею? Русская рулетка, блеф на порожняке. Я же – Снегирев! Алексей, Леша, Алекс для друзей (когда это было!), у меня свое собственное, уникальное сознание, тело, отпечатки пальцев, сетчатки глаз, ДНК, набор хромосом, что там еще? Как я могу быть кем-то, тем, кого даже не знаю, ни разу в жизни не видел! Кроме того, морально-этическая, эстетическая сторона вопроса – не комильфо это – вот так вот, с бухты-барахты – и в самозванцы. Тогда что? Сдаться? Открыться-оверлочиться: дескать, виноват, граждане, я не тот, я вообще – потеряшка и сирота, спасите-помогите, верните обратно?

Возник кто-то, грустный, мудрый, усталый, взглянул презрительно. Господи! Что ж ты за человек такой? Морально-этическая сторона, оверлочиться. Шансы он прикидывает, расклады, тело у него. Юля! Твоя Юля здесь! Исполнились твои мечты: твоя любимая с тобой, она твоя, вы – в раю, у моря. И уже неважно, что и эта... этот... – что? как назвать? – связь? роман? (и что же такое «фантош»?) – на волоске, а может, и на излете, и ты – на пепелище, под прицелом, в роли виноватого и догоняющего. И неважны коллизии и переживания, и неважно, что это: сон или явь, рассвет или закат, и вообще неважно ничего – ну что такое, в конце концов, эти коллизии, угрызения совести, ложь, истина – все условно, призрачно; нельзя приобрести что-то, с чем-то не расставшись. Ощущения – вот что важно! Жизнь! Окунайся в нее, черпай пригоршнями, греби охапками, смакуй, наслаждайся! И к черту сомнения, угрызения, тревоги, все эти разницы во времени, имена, прически, одежды, уклады – мелочи, пустяки! Самое главное – готов ты к этому новому? к переменам? К потерям, неизбежным, невосполнимым – они ведь наверняка будут, уже есть. Готов?..

Будто подслушав, Юля (!) повернула голову, я увидел ее профиль, стройную шею, завиток волос, и сердце дрогнуло, зашлось нежностью, комок подступил к горлу. Конечно, да. Конечно, готов. Ничего не изменилось, да ничего и не могло измениться – время просто верифицировало чувства, спроецировало сюда. Подправило имена и лица, сценарии и роли, – и никакого предательства, никаких иллюзий и абстракций, просто такой вот романтический максимализм, идеалистично-концептуальная экзальтация; привыкай.

Я поднялся, сделал шаг (первый? сжигаю мосты?), еще один. Голова кружилась, сердце трепыхалось в горле, но я шел, вминаясь подошвами в упругую податливость песка, смакуя жар солнца, шелковые прикосновения бриза. Стоило остановиться, тут же появился шезлонг, словно из ниоткуда, словно по мановению волшебной палочки (а удобно!); пространство качнулось сознанием, вернулось в рамки. Клер молчала, демонстративно отвернувшись, преувеличенно внимательно разглядывая чехарду парусов на горизонте – ветер, пряди волос в глаза, она то и дело убирает их, поправляет, немного картинно, нервно, – худенькое запястье, милые, до боли знакомые движения, – ничего не прошло, ничего не изменилось! Любимая, любовь снова близки, и все – близко, и все начинается сначала, с невинности и новизны, и впереди дни и ночи, рассветы и закаты, весь тот взбалмошный, упоительно-блаженный круговорот счастья, который затягивает и возносит, и который невозможно (Господи! не-воз-мож-но! – уж я-то теперь знаю это!) ни забыть, ни повторить. Пусть даже в самых безумных мечтах, в самых смелых утопиях...

Слезы навернулись на глаза, я протянул руку, коснулся ее лица, волос.

- Милая... – слова встали горячим комом, – девочка моя...

Земля уплыла из-под ног, будто волшебная карусель, вернула в прошлое. Такой же день, только не здесь, далеко, в другой стране, в другой жизни. Тихий летний вечер. Закат. Побережье. Морская гладь, крики чаек, расплавленное солнце, грузно, капля за каплей оседающее в воду. Я и Юля (да Юля! Юля же!), дощатая выбеленная солью терраса, вино в высоких бокалах, – терпкое, горьковатое смешивается с ароматом моря, водорослей, цветов в вазе; красивая и уютная мелодия, плавная, неторопливая, в унисон прибою; прикосновения рук, сплетение пальцев, любви, нежности, счастья. И вдруг – что-то вторгается, мешается, какая-то неясная тень, рябь, все расплывается, подергивается мутью; мелодия спотыкается, разлетается растерянными созвучиями...

Я открыл глаза. Клер смотрела на меня устало, печально – хороший, верный друг, мудрая, сильная женщина.

- Я все понимаю, милый. Я – всесторонняя и детабуированная, индекс адаптации – почти единица. Но ты не со мной сейчас, ты с ней, с той, с другой, – с Юлень-кой, да? А я не хочу быть полигоном для ваших игрищ, роль куклы сейчас особенно унизительна. Невыносима... Прости, не могу...

О, Господи! Бог? Кукла? Полигон? Что за! Впрочем, все встраивается, брезжит смутной логикой, структурой, ассоциациями. Но как? как она узнала? Женская интуиция? Мысли забегали судорожно, бестолково – что ответить, как оправдаться (да и надо ли? за что?), как вдруг воздух перед нами сгустился, повис водянистой пеленой (экран?!), через пару секунд сложился фигурой девушки. Девушка чем-то напоминала Юлю – такое же платье, прическа, точно такое же свежее, кукольно-фарфоровое личико. Свободно и легко шагнула из экрана (телепортация? голограмма?), увидев нас вдвоем, рядом, почему-то растерялась, смутилась (что за черт! опять загадки! ловушки!), тут же, впрочем, собралась, как ни в чем не бывало, уселась в шезлонг (как и положено, возникший прямо из воздуха), положив ногу на ногу, раскинув руки на подлокотниках.

- Привет, подружка! Привет, Брун! Рада вас видеть! – ощущение непоправимого, беды навалилось, сдавило, с внезапным раздражением (вот черт! надо бы контролировать эмоции!) я кивнул в ответ.

- Привет, Лили! Спасибо, что забежала! – в голосе Клер (да, вот такое теперь имя!), за светской ровностью – натянутость, принужденность; неожиданно я почувствовал себя чужим, третьим лишним. Пауза раскорячилась неловкостью, недоговоренностью, интуиция лихорадочно крутила вариационный лимб, подбирая соответствия, сопряжения, интерпретации – как быть? что дальше?

Лили затараторила бездумно, безадресно.

- Да, вот заехала пригласить на вечеринку. Приходите, не пожалеете! Будут все наши и пара-тройка приезжих. Ну, не high society, конечно, а так, мелюзга, планктон... – пренебрежительный жест, нервный смешок. – Сны посмотрим (?), Моос обещал подогнать что-нибудь этакое, и вообще. Может быть, вы что-нибудь принесете. Наверняка же Брун привез что-то! в свою коллекцию! – последние слова она выговорила с облегчением, замаскировав смешком, будто в последний момент удержав равновесие. Торжествующий взгляд мне, украдкой оценивающий – на Клер, – да что здесь происходит? Мадридский двор какой-то! Неужели – банальный треугольник?..

Клер рассмеялась, положила руку мне на плечо. Влюбленную женщину сменила умная и язвительная матрона, дама пик.

- Да, дорогая, наверняка привез. И, конечно же, в свою замечательную коллекцию. Но ты ведь не об этом хотела поговорить, не так ли? Или даже не поговорить, а просто увидеть – кого же на сей раз выбрал Брун? Какая она – новая Клер?

Я замер, как пригвожденный, хотелось проснуться, ожить, закричать; на лице Лили замерзла вежливая улыбка. Нет, не треугольник, все гораздо глубже, и сложней, и тоньше; безнадежно и драматично...

Клер говорила легко, непринужденно, будто читала стихи; голос, близкий, родной, больной...

- Ты ошиблась, подружка, поторопилась. Это все та же я, твоя дорогая, обожаемая, лисичка-сестричка Клер, слухи несколько преувеличены. Когда? Хотела бы я сама это знать! Согласись – вопрос для меня не праздный. Впрочем, мы можем адресовать его самому создателю и правообладателю – он как раз здесь. – она повернулась ко мне, и я едва не задохнулся, едва выдержал взгляд – что она такое говорит? зачем? – И никаких «но», милый! никаких «в другой раз» и «неудобно»! Люди хотят знать, некрасиво оставлять их любопытство без удовлетворения. Так вот, вопрос. Милый, ты не планируешь расстаться со мной в ближайшее время? А не в ближайшее? – сквозь насмешливость, непринужденность – дрожь, боль; я молчал, жалкое и убогое ничтожество, тряпка, размазня. И – голос, голос! Любимый, жестокий: – Просто все удивлены моим долгожительством. Ждут не дождутся моей, так сказать, отставки. После очередного путешествия – обычное дело, нормальное явление. Так что, не стесняйся, прошу тебя. Я и так зажилась, пора и честь знать. А что? Взрослые люди, все все понимают. Нормальная судьба для куклы... – ирония, жесточь выдохлись, соскользнули, задребезжали слезы.

Лили поежилась, встала.

- Ладно-ладно, ребята, вижу – я невовремя. Я, пожалуй, пойду...

Клер вновь нырнула в амплуа хозяйки.

- Может быть, останешься? Коктейль? Десерт?

- Нет-нет, мне пора. Еще визиты, приготовления... – Лили выглядела совсем уж растерянной, даже напуганной (мгновенный всплеск торжества, злорадства), повернулась ко мне, виновато улыбнулась. – Прошу прощения за вторжение... И... до встречи?.. – по ее лицу пробежала смутная тень, уже готовая выскользнуть фраза оборвалась на полуслове (в этот момент я уже почти ненавидел ее). – Так я вас жду? Смотрите, не опаздывайте!

И она исчезла, так же быстро, как и появилась. Воздушная гладь пошла рябью в том месте, где она только что сидела, потом рябь исчезла, все стало, как было. Снова воцарилось молчание. Что-то повисло, неуклюже, каменно, какая-то неловкость, недоговоренность.

Клер усмехнулась, фарфоровая ювенильность подернулась патиной, дряблостью.

- Ну вот, устроила сцену, на пустом месте. И все потому, что люблю. Странно, да? – причинять боль тому, кого любишь. Убивать того, без кого не можешь жить. Побочное явление, фирменная фишка. Да, я – всего лишь кукла, но при этом так же чувствую, думаю; умная, тонкая, ранимая, верная, влюбленная – ты хотел, чтобы я была такая. И ты сделал меня такой. И уже неважно, что тобой двигало – любовь, максимализм или тщеславие, и я не хочу, не могу обвинять тебя в сегодняшнй боли. Потому, что это расплата за вчерашнее счастье. Кроме того, я ведь не исполнила еще последней своей роли – роли расставания. Не хочу показаться бестактной, но ты что-нибудь уже придумал? Как мы расстанемся? Впрочем, прости, все узнаю в свое время, да? И вообще, наговорила глупостей, гадостей; прости! прости! Вроде бы держалась и на тебе... Что нашло?..

Она не смотрела на меня, лишь слегка повернула голову в мою сторону. Маски сброшены, в краткости, интонации, артикуляции – глубина, невысказанное, подтексты и контексты, обреченность, упрек, вызов, кротость, скорбь, – круговорот любви, гримасы, аберрации, изнанки. Драма. И какая разница – что причиной, сотни, миллионы вероятностей, сюжетов, вин; охота копаться в чужом белье. И будто украдкой, сквозь скважину замка – пахнуло стылым, чужим, межсезоньем – облетевший сад, голые ветви, скомканный ветром клочок занавески в распахнутом окне; растрепанные страницы календаря, осень, печаль, запустенье.

Пауза провисла бельевой веревкой, секундами откровенности, тихой, усталой наготы, – а белье-то – уже не чужое. И ничего уже не чужое. И ты. Ты теперь – один из, автор и создатель, виновник и герой, владелец и бенефициар. И ты – в ответе, в ответе за все и всех, за прирученных и изгнанных, за прошлое и будущее, за возможное и несостоявшееся. И это – твой выбор, твой крест и твой шанс. И твое право, еще одна причина ненавидеть себя и этого знаменитого Бруна. За свое и его, крест-накрест, заочно и косвенно...

Я взял ее за руку, мысли прыгали, вжимались в штампы, схемы; больше всех на свете сейчас я ненавидел самого себя. – Давай мириться, Солнышко. Тебе не к лицу, когда ты грустишь.

Она отняла руку, улыбнулась, недоверчиво, через силу – зыбкая паутинка у глаз, невесомая неуловимая осень.

- Что с тобой сегодня? Ты сам на себе не похож... Солнышко... Ты никогда не называл меня так, может, не стоит и начинать. Особенно теперь. – она улыбалась, грустно, потеряно, упорно прятала глаза (вот она, изнанка искренности); стал ком в горле. – Зачем? Зачем будить надежды? Я – не она и никогда ей не стану. И я это знаю и с этим смирилась, задолго, заранее; я приняла правила игры. И ты это тоже знаешь. Так что, давай закончим на этом; делай, что должен...

Я не она. Зачем. Пауза натянулась струной, где-то расползлось трещинами, лопнуло зеркало.

- Ну вот... Кажется, все... – Клер вздохнула, встала.

Все! Вот, вот сейчас она уйдет, наденет маску, задвинет шторку, и все закончится! Закончится раз и навсегда, безвозвратно и безнадежно, закончится, даже и не начавшись!..

- А хочешь, покажу свою коллекцию? – будто со стороны, я видел, слышал себя и это был не я! клянусь – не я! (что за коллекция? где ее искать?).

Клэр замерла, растерянная, застигнутая врасплох; надежда боролась с гордостью, недоверием. - Право, не стоит таких жертв... Жалеть потом будешь...

Я встал, победно осмотрелся; голова кружилась, немного подташнивало.

- Не буду.

- Ладно... – все еще неуверенная, отстраненная, она взяла меня под руку – хрупкая острота локтя, нервная ирония. – Тогда пошли быстрее, пока не передумал.

Мы шагнули, я поддался, подался вслед, – куда? куда идти? – кругом, насколько хватало глаз – однотонная, ровнехонькая, будто под линейку, гладь пляжа, море. Клер, тем не менее, шла уверенно, направленно, я семенил рядом, стараясь угадать направление, примериваясь к ее движениям, – неумелый тангеро, слепец, ведомый поводырем; она увлекала меня в противоположную от моря сторону, туда, откуда вели наши следы. Следы обрывались через несколько метров – на том самом месте стояли недавно наши кресла, – но сейчас там ничего не было! Куда же мы идем? Мысли сбились, слились в одном беспрерывном невнятном кружении, брызнули, рассыпались драже. Вот еще шаг, еще один, и щелкнуло тускло в сознании, и все – песок, море, солнце словно бы отдалились, переместились во вне, отрезанные неосязаемой пеленой, при этом нисколько не изменившись, только чуть поблекнув, потускнев. Сухая упругость песка сменилась твердостью пола, словно из воздуха появились вокруг какие-то предметы, напоминающие мебель; в прозрачно-дымчатом потолке размытыми звездами замерцали светильники. Мы – в доме! Оказывается, и дом тоже может появляться из воздуха...

- Ну? – Клер остановилась, вопросительно взглянула на меня. – Давай. Ты же обещал. – скепсис и надежда в ее глазах сменяли друг друга, где-то в глубине тлела готовая в любой момент вспыхнуть обида.

Я судорожно сглотнул, оглянулся.

- Что? Забыл, где оставил? Ну, ты даешь! – скепсис уступил надежде, вырвался вздохом. – Вспоминай пока, приготовлю что-нибудь выпить.

Она направилась к предмету, поблескивающему хромом и медью, отдаленно напоминающему кофе-автомат, а я остался наедине с отчаянием. Где эта чертова коллекция? Дернул меня черт!

Напиток оказался похож на лимонад, легкое приятное головокружение обнаруживало горячительные свойства.

- Ну что, вспомнил? – Клер снова вздохнула, завела глаза к потолку. – Может быть, в твоем столе; ты всегда там все прячешь.

Я направился к предмету, из представленного более всего похожего на стол. Она. Коллекция. Что это может быть? Наверняка, как и все остальное материализуется в тот момент, когда появляется необходимость; но что это? как, хотя бы, выглядит? Да и как открыть этот, с позволения сказать, стол? Ни ручек, ни дверок. Прилетевшая неизвестно откуда мысль ввергла в еще большее отчаяние. Да, вещи возникают и пропадают, но ведь это наверняка происходит по желанию или с разрешения их хозяев. Наверняка где-то в сознании хранится файл – параметры, функции, внешний вид – вся информация, описывающая предмет под названием, например, стол. Или стул. Или коллекция. Только в последнем случае нужен еще и код – ведь эта чертова хрень наверняка под охраной! Будь проклят этот Брун! Вот кого я бы сейчас с удовольствием придушил. Неужели так трудно озаботиться какой-нибудь памяткой, подсказкой!

Спиной я чувствовал взгляд Клер, на мгновение представил себе ее глаза – разочарование, обида, укоризна – несчастный, обманутый ребенок; хлынула, захлестнула горькая, отчаянная нежность. Прощайте, мечты! Прощай, счастье!

Что-то изменилось, произошло. Легкая, едва заметная дрожь взъерошила пространство, одно из отделений стола раскрылось, предъявив пластину, под толстым, бронебойного вида стеклом испещренную россыпью мельчайших бусинок, – оно? то самое? коллекция? Коллекция! Рядом, нестерпимо близко, будто трехмерный, сказочно-реалистичный мираж, качнулось нежное лицо Клер, прошелестел ее прерывающийся восхищенный шепот:

- Господи! Никогда не видела так много сразу! Сколько здесь? – глаза ее были широко раскрыты, фарфоровые щеки пылали румянцем. – Целое сокровище! Вот бы глянуть хотя бы глазком! Хотя бы один...

Сердце повалилось в густо-сладкую дрожь, западня приоткрылась; легко, бездумно я сделал шаг.

- Конечно! Почему нет?

Остатки обиды, холодности слетели, Клер захлопала в ладоши, запрыгала на месте, будто школьница.

- Ура! Только какой-нибудь поинтересней!

Эх! будь что будет!

- Выбирай, что хочешь! Можешь взять любой!

Клер робко потянулась к пластине, в глазах – растерянность, недоверие, счастье, тихонько охнула: толстенное стекло растаяло, кристаллики будто приблизились, увеличились, заиграли бесчисленными гранями. Я ждал, что будет дальше; Господи! да что ж такое в этих несчастных бусинках! Сны какие-то... В голове тихо шумело, плыла прозрачная пустота, невесомое бесцветно-беззвучное бездумье. Этот? Тот? Который? Неожиданно один из кристалликов засверкал ярче, резче остальных, плотный, упругий, будто осязаемый свет врезался в сознание. Замелькала бешеной свистопляской чересполосица помех, кадров (фильм? сон?), и я провалился в густую, пеструю круговерть...

Марк Антоний

Огромное солнце лениво опускалось в темную гладь, прибрежные скалы торопливо таяли в сумерках; на секунду, на крошечное невесомое мгновение, Марку Антонию показалось – мир прощается с ним, вместе с темнотой надвигается, подкрадывается смерть. Он тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли, – что поделаешь, он всегда не любил сумерки. Не любил и втайне боялся, пряча от всех, даже от самого себя эту постыдную слабость. Негоже боятся чего-либо мужчине, воину, императору. И все-таки. Что-то гнетущее таится в этом времени суток, что-то неуловимо гибельное, роковое. Взять, например, время перед рассветом – такой же полумрак, неопределенность, смешиваются, растворяются друг в друге ночь и день, и все же теплится что-то, живется, дышится, надеется. И дело не в том, что надежда подкреплена знанием, есть что-то еще помимо знания и надежды, что-то надсознательное, бодрит, наполняет уверенностью, силой. Уверенность, сила... Он вздрогнул, словно от холода, бросил взгляд на замершие истуканами фигуры слуг. Раб не должен видеть сомнение, страх, грусть на лице господина, господин должен быть тверд и решителен, мужественен и жесток. Тем более он, Марк Антоний. Храбрец, рубака, забияка, повеса, весельчак. Баловень, любимчик Фортуны. Улыбка раздвинула губы. Вот так бывает – тратишь целую жизнь, выстраивая образ, и рушишь все в одно мгновение. Одним взглядом, одной улыбкой, одним движением. Одним поступком. Впрочем... Что странного в том, что одна иллюзия окажется сильней другой? Трус, храбрец, раб, господин – все зыбко, все относительно в этом мире. Раб, трепещущий перед господином, господин, лицедействующий перед рабом, – гримасы мира ужимок и парадоксов, мира лжи и фальши. Все – обман, все: жизнь, страх, причина страха. Даже сам обман. Только смерть реальна, только смерть страшна, опасна, беспощадна. И непоправима. Громадным организмом таял в сгущающихся сумерках флот, беспрестанное движение, рой огней, запахи пищи, смолы, протяжные, усталые голоса. Флот, символ Римского величия. Почти пятьсот квинкверем, непомерно длинные, неповоротливые. Громады по восемь человек на весло в трех рядах с каждого борта, высокие башни с катапультами и тараны из цельной бронзы на носу. Флагманы «Антоний», «Цезарион» – и вообще – гиганты, заметно крупнее остальных, даже в этот час видные издалека; разряженные, раззолоченные, больше подходящие для парада, чем для сражения. Дорогие игрушки, утеха царскому тщеславию. Марк Антоний обернулся, стараясь навсегда вобрать в память эту картину: меркнущее небо, крики чаек, бледная дорожка на воде. Место завтрашней битвы, место его позора и бесчестия. Амбракийский залив, бестолковый, узкий, будто кишка, проход в Адриатическое море. Где-то там, на южном выступе стоит лагерем его армия, его легионы, – Антоний напряг зрение, словно мог разглядеть отсюда тысячи и тысячи обреченных. В душе шевельнулась надежда: а может быть? Может быть, он просто преувеличивает, сгущает? такое бывает; отчаяние, усталость – не самые лучшие советчики. Сарказм, раздражение, обреченность смешались, брызнули едкой горечью. Нет, нет и нет! Тысячу раз – нет! Все уже решено, обдумано, зачем снова бередить, тревожить? Надеяться? И никакая случайность не спасет, резерв случайностей иссяк, а Октавиан не из тех, кто упускает свой шанс. Осталось только пережить все это. Пережить. Антоний сжал зубы. Ничего. Переживем. Когда же все это началось? Это постепенное и незаметное сползание, превращение везунчика и победителя в стареющего, всеми осмеянного волокиту, загнанного в угол неудачника? Уж не в тот ли самый миг, когда он услышал завещание Цезаря? А, может быть, тогда, когда смеялся в лицо этому хромоножке Октавиану, вздумавшему потребовать свое наследство? Когда ставил подпись под соглашением? Когда за голову Цицерона продал своего дядю Луция? О, Боги, Боги! Много ступеней в этой лестнице, и ни одна не пощадила его. На каждой он оставил часть своей удачи, часть своего счастья. Удача. Теперь она совсем отвернулась от него. Все произошедшее с ним – словно дурной сон, и эта проклятая лужа – Амбракийский залив – последняя капля в чашу терпения, жирная точка в конвульсиях надежды. Самое смешное – он сам выбрал это место, вцепился в него как утопающий в соломинку. И этот залив, и эти скалы, и топи казались ему знаком судьбы, милостью Фортуны, решившей, наконец-то, вернуть ему свое расположение. И в самом деле! Скалы и болота делали лагерь неприступным с суши, огромный флот надежно прикрывал водные пути. Восточные ветры (это испокон веков известно), господствующие на Адриатике поздней зимой и ранней весной, не позволят Октавиану пересечь море до начала лета. Все это вместе взятое давало несколько драгоценных месяцев передышки, несколько месяцев можно было отдыхать, набираться сил, комплектовать войска. Несколько месяцев! – целоесостояние в его положении! Он встретит Октавиана летом, во всеоружии, во главе стотысячного свежего войска, заняв выигрышную позицию на суше и имея полное господство на море! Но все расчеты рассыпались в прах. Всю зиму дули сильные западные ветры, и Антоний мог только метаться в бессильной ярости, наблюдая за экспансией врага. Ловким маневром Агриппа отрезал их от водного снабжения, удобный и безопасный залив превратился в западню. Трудности с продовольствием дали обильные всходы эпидемий, пневмоний и малярии; обещавшая быть сытой и благодатной зима обернулась каторгой, растянувшейся на долгие недели и месяцы блокадой. Пришло лето, но и оно не принесло облегчения. Терпение людей истощилось, один за другим военачальники предавали его, уводя к врагу свои войска; вслед за ними уходили союзники и сенаторы. И каждый, все до единого обвиняли «эту женщину», именно ее называли причиной постигших их несчастий. Сердце вздрогнуло нежностью. «Эта женщина». Бедная, бедная Клео! Ты доверилась ему, вверила свою судьбу, судьбу своего сына, своей страны, и ты была честна, честна до самого последнего инстинкта, до самой последней меры гордости. Все открыто, прозрачно в твоем правильном, размеренном мире: он – мужчина, защитник, ты – женщина, жена, мать; ты даришь любовь и нежность, взамен получаешь силу, помощь, защиту. И ты отдавала, дарила, и ты ждала, но разладилось что-то в привычном мироустройстве, нарушилось сакральное и сокровенное, – может быть, впервые ты взглянула на него беспристрастно, впервые он почувствовал – нет, не презрение, не отчаяние, даже не разочарование – скорее испуг, робкую, наивную растерянность. Уже никогда не забыть этого ощущения – жалкой и беспомощной обнаженности, горькой и бессильной обреченности разоблачения. Нет, ты по-прежнему была нежна, умна, тактична, предупредительна, ни словом, ни жестом не выдала себя. Но где-то там, в глубине глаз – он видел это, видел ясно, отчетливо, недвусмысленно! – поселились страх, смятение, неуверенность; затаились мольба, надежда, – сквозь завесу высокомерия, условностей, приличий молила ты о мужестве, силе, удаче. Молила о спасении. Молила того, кто никого уже спасти не мог, даже себя самого. Тогда ты не понимала этого, а когда поняла, было уже поздно. Слишком поздно... Лучше всех его понял Цезарь, за показной бравадой разглядевший подлинную суть, противостояние добра и зла, силы и слабости, подлости и добродетели. Разгадавший конечный результат этого противостояния, задолго до появления вопросов, узнавший ответы. Иначе, чем объяснить его завещание? Чем объяснить унижение, которому он подверг своего ближайшего соратника (!), друга (!), унижение тем более обидное, что было оно публичным, – стоя перед надменным сенатом в тот роковой день девятнадцатого марта, он чувствовал себя выскочкой, мальчишкой, которого строгий преподаватель ставит на место. Нет, парень, императорский трон не для тебя! И одна только мысль, одна догадка, рожденная оскорбленным и загнанным в уголтщеславием, пульсировала горячей надеждой, делала происходящее приемлемым, даже логичным, рациональным: а, может быть, Цезарь поступил так намеренно? неспроста? Предчувствуя скорую смерть и страдая из-за невозможности воплощения замыслов, таким образом он направлял Марка Антония на верный путь, назначал своим настоящим преемником? Наследником подлинного бессмертия? Цезарь был мудр, он предусмотрел все, до мелочей, завещание в этом ряду – всего лишь способ вызвать у Марка Антония обиду, гнев, спровоцировать его на действие. И он оставил ему Парфию, оставил, как вызов, немой укор, как невыносимо мучительную, беспрестанно ноющую занозу. О! теперь его ближайший друг, конечно, пойдет на Восток, сделает то, что не успел сделать он, Цезарь! Он сделает это! вырвет трон из грязных лап трусливого сброда! заслужит свое право на бессмертие! Станет равным Цезарю, сам станет Цезарем!.. Да... Вернуться в Рим с победой, богатой добычей, с преданным, сплоченным войском – что тогда Антонию Октавиан, сенаторы, народ? К его ногам склонилась бы любая сила, если таковая отыскалась.

Сила. Что такое сила? Что такое богатство, власть, слава без риска, мужества, без нравственной и ценностной подоплеки, суть которой есть подвиг, свершение, поступок? Без ежеминутной готовности бросить на чашу весов все: и богатство, и славу, и власть, и даже жизнь свою, свою и еще сотни, тысячи, тысячи и тысячи жизней – в абсолютной и непреложной уверенности в безусловном праве вершить судьбы, в безраздельном превосходстве над остальными? Жизнь пуста без страстей и азарта, без боли, потерь, наслаждений, испытаний, – противоречивых, иногда, казалось бы, несовместимых ингредиентов счастья, сплетенных в неразрывную и монолитную цепь, – это и только это дает ей ощущение полноты, ценности, смысла, только это побуждает на преодоление, достижение, победу. Победа. Счастье. Они равновелики в своем исчислении, они живут в тебе, зреют ежечасно, ежеминутно, и только ты их хозяин, одному тебе решать, выбирать, распоряжаться, брать или отдавать, уходить или возвращаться, казнить или миловать. Ты главный в этой Вселенной, в этой страшной, смешной, печальной, доброй, легкой, злой, коварной, мучительной, безумной, увлекательной, смертельной игре, игре под названием жизнь. Так говорил, так жил Цезарь. И его мерил этой же мерой. Но, видимо, в чем-то расчет оказался неверен, видимо, что-то Цезарь не учел. Может быть, всему виной его любовь к другу, предвзятость – помехи, вечно сбивающие точность расчета? Кто знает. Да и важно ли это теперь? Ибо план потерпел крах, развалился, так и не перевалив отметку старта. Антоний не пошел на Парфию, – зачем покидать Рим, чтобы когда-нибудь в него же возвращаться? – он погряз в кознях и интригах, растратил себя на пирушки и романы. Кроме того, у него были проблемы куда как серьезнее, чем какая-то Парфия, у него был Октавиан! Октавиан, всегда Октавиан! Лживый, трусливый, лицемерный! Недостойный имени Цезаря, недостойный его трона! А потом предпринимать что-то было и вовсе поздно, события потащили его, будто щенка, и все труднее было прятать свое бессилие, все труднее было притворяться прежним, победительным, беззаботным. Великим. Отблеск славы Цезаря сходил фальшивой позолотой, обнажая рельеф убогой изнанки. Почему? Почему все так? – даже в минуты самых страшных катастроф, в минуты откровенности – он боялся признаться самому себе. Тогда. Но не сейчас. Сейчас можно, потому что отступать уже некуда. Всему виной был страх. Да! да! вы не ослышались! – страх! Глупый, неотвязный, безрассудный. Казалось бы, что могло испугать его, бесстрашного воина, храбреца, не раз глядевшего смерти в лицо? Смешно, но он боялся своего будущего, боялся своего несоответствия ему. Слишком многим одарила ему судьба, слишком много глаз следило за ним, одни – с восторгом, другие – с ненавистью, и он боялся, боялся и тех, и других. Первых – за возможную свою несостоятельность, вторых – за их прозорливость. Он боялся Октавиана, его холодного, жестокого ума, боялся его победы, своего поражения. Впрочем, и своей победы он боялся также – что он будет делать с ней? на что потратит? Простор неограниченной свободы пугал отсутствием горизонта, непреложностью новизны, необходимостью принятия и осуществления решений. Даже в минуты самых беззаботных пирушек, самых острых наслаждений страх этот не покидал его, вытравливая отвагу и силы, выжигая душу. Он привык к нему, научился прятать, ловко лавируя вслед поворотам событий, держась правильной стороны, – удивительным образом судьба благоволила ему, сводя с будущими победителями, вызывая их симпатии. Но пролетели годы, и никого не осталось рядом, он один на этой зыбкой, продуваемой насквозь вершине. Он и маленькая несчастная Клео, а вокруг, все ближе и ближе – неотвратимая бездна, и он пляшет, корчится на ее краю, – ничтожная пустышка, жалкий паяц, тщащийся казаться бесстрашным, всесильным. И невозможно повернуть время, нельзя вернуть невозвратимое. Упущены шансы, растрачены возможности; где-то там, за пеленой лет, под пыльным хламом лицемерия и фальши валяются жалкими обломками присвоенные победы, угарно-натужные подвиги. Просроченное, несостоявшееся бессмертие. А впереди – то самое ужасное и непоправимое, неотвратимое, то, что он предчувствовал, угадывал в коварной мути загадочного будущего. Нет, не поражение. И даже не смерть, вернее, не просто смерть – физическая смерть, особенно в бою, от ран – предсказуема и адаптивно привычна и потому легка и понятна. Другая смерть. Смерть, как категория страдания, как медленное и мучительное угасание, бессилие, невозможность. Как сущая, осязаемая и одновременно недосягаемая реальность, кусочек жизни, над которым ты уже не властен, который не в силах изменить или отменить. Ты растерял, промотал, предал свою силу, удачу, красоту и теперь вынужден наблюдать, как страдают, гибнут те, кого любишь, кто близок и дорог; их страдания, боль переполняют, жгут отчаянными мыслями. Что же делать? Отказаться от любви вообще? И в самом деле! Слишком тяжела эта ноша, слишком капризна, хлопотна. Но как же так? – Цезарь презирал рассудительность, плевал на репутацию. Легко и смело дарил любовь и покровительство той, кого Марк Антоний малодушно готов предать, выискивая предлоги, подбирая оправдания... Нет! нет! слишком упрощенно все! слишком банально! – подлинное и показное величие, способность любить, бросить вызов – устои и условности, трусость и ханжество... И все-таки – любить... И снова – любовь? Великим она дает силу, у слабых ее отнимает. А кто ты, Марк Антоний? Кем себя считаешь? Неужели ответ так очевиден? Он сжал зубы. Нет, нет и нет! Он не трус! не слизняк! не тряпка! Он не пойдет на поводу у лжецов и интриганов, у глупцов и завистников! Слишком долго жил он в мире, выдуманном для него другими, привык видеть себя чужими глазами, принимать решения, руководствуясь осуждением или одобрением других. Но теперь – все! довольно! Он любит эту женщину, любит так, как не любил никогда и никого до этого. Клеопатра – все, что у него есть, и плевать на то, что скажут друзья, тем более – враги, плевать даже на то, чем отплатит ему любовь, ибо он – все-таки слаб, да-да, скорее слаб, чем силен, скорее мелок, чем велик, и любовь, конечно же, накажет его. За ложь, за лицемерие. Но сейчас ему плевать! Плевать на величие, на бессмертие, на победу; любовь – и есть бессмертие, величие и победа. Даже если она повержена, унижена, растоптана. Пусть сползает с идола позолота, пусть вопит на разные лады хор продажных голосов, – там, за фальшью, грязью и мраком бьет чистый ключ истины, брызжет ярким светом вечное небо. Марк Антоний вновь вспомнил любимое лицо, самое красивое лицо на свете, янтарный блеск глаз, звон ожерелий на смуглых руках и слезы навернулись на глаза. Бедная, бедная Клео! Ты тоже стала заложницей его судьбы, игрушкой эфемерного его счастья. Так же как и сотни, тысячи других, поверивших в его звезду, и так и не увидевших блеска его славы. Ты все, все поняла, любимая. Но не осудила. Не отвернулась, не предала, не покинула. Может быть, отчасти потому, что не могла – слишком глубоко затянула тебя воронка судьбы, но, может, вовсе и не поэтому. Нет, нет! конечно, не поэтому! Конечно же, вовсе не из страха остаться одной, потерять царство, не из хищного прагматичного расчета – еще посмотрим, чья возьмет! – а потому что любишь, болеешь, дорожишь! потому что связана, скована одной судьбой, любовью, счастьем! – Антоний мысленно тянулся, словно юноша, вставал на цыпочки, заглядывал в глаза – ведь так же? да? да? – И все эти сравнения с Цезарем – великим и возвышенным (Антоний – лишь слабая копия, грубая подделка), сплетни о простаке и мужлане, попавшем в сети предприимчивой и искушенной блудницы, все эти намеки о политических выгодах, о слиянии империй – чушь, ложь, бред от начала и до конца? Ведь так? Да? да?

Чертов размазня! Нужно было просто конфисковать казну, а ее отправить в Александрию! – кощунственные, святотатственные слова, все переворачивается в груди! Впрочем, кажется, он когда-то так и планировал? Когда-то он мог планировать. Снисходительно, не торопясь – сытый, вальяжный лев, играющий с мышонком. А потом увидел ее, и решимости как не бывало, а потом, и вообще, уже было поздно, – любовь делает нас слепыми, заставляет забыть стыд и совесть. О, как, наверное, потешались над ним враги, как негодовали друзья! А он вел себя, как мальчишка, – понимая, что выглядит глупо, что смешон, устраивал бесконечные военные парады, празднества, пиры, – самые дорогие вина, самые изысканные яства, золотые горшки с вензелем S.P.Q.R., – все только для того, чтобы убедить себя (увы, уже не ее!) в собственной силе, мужестве, удали. И раз за разом отводить глаза, встречаясь взглядом, оставаясь наедине с собой, гадать, ломать голову, тасуя в голове тысячи и тысячи вопросов, сомнений, надежд, низводя их, в конце концов, в дурацкие и примитивные формулы: как все сложится? что будет дальше? Он не узнавал себя – куда подевались решительность, дерзость, прямота? То, что еще несколько месяцев назад заняло бы всего лишь минуту, – ровно столько, чтобы раз и навсегда разрубить, расстаться, рассмеяться, – теперь стало докучливой тенью, болью, не прекращающейся, не отпускающей ни на миг. Он чувствовал себя, будто в зеркальном лабиринте – любое движение, фигуры, лица обманчивы и иллюзорны, и невозможно понять природу и смысл происходящего, невозможно разобраться ни в собственных, ни в чужих мыслях, чувствах, в предпосылках и мотивах поступков, в невероятных и непостижимых сплетениях событий, – теперь только она, Клеопатра могла спасти его, вывести на свет. Но и ее лицо тоже скрывала маска – кто она ему? Друг? Враг? Жена? Любовница? Союзник? Ответа не было, он таял в призрачном мареве, вместо него приходило, мерцало понимание – отныне их связывала нечто большее, чем преступный сговор или военный союз, даже большее, чем любовь, – их связывала тайна, невероятная, равная по значению секрету бытия. При мысли о ней оживала давным-давно забытая, оставленная еще в детстве грусть, горькая, болезненно-нежная ностальгия; однажды он поймал себя на мысли, что судьбы трона, Рима, Египта волнуют его значительно меньше, – только как косвенный, хотя и довольно значимый фактор, переменная в уравнении, хранящем тот самый ответ, ту самую главную разгадку... Как, как развязать этот узел, чем разрубить? Нет, ни развязать, ни разрубить уже – он слышит лишь свое сердце, а его всего заполнила она, Клеопатра. Это – ошибка, и он знает, он чувствует это; знал, чувствовал всегда. Знал, но все равно уступал, уступал зряче, сознательно. Потому что так хотела она, она была сильнее, а он был слаб. Она неправа? втравила его в неприятности? Наверно. Вполне вероятно. Ну и что? Мы охотно разделяем заблуждения любимых, мы хотим ошибаться вместе с ними. Любая такая ошибка нам дороже сотен и тысяч правд, ценнее абсолютной недосягаемости истины. Может быть, это – и есть истина? в этом и заключается главный парадокс любви? Просто сильные оборачивают ее в свою пользу, а слабым достаются позор и унижение. Он слабый, он уступил любви. Хотя не должен был этого делать. И плевать на аргументы, на увещевания и напоминания – слишком много поставлено на карту, слишком дороги ошибки, – зато теперь у него есть надежда... В памяти возник недавний военный совет, сосредоточенно-тяжелое лицо Канидия, будто камни, тяжелые, рубленые фразы. Старый полководец предлагал избавиться от кораблей и увести пехоту в македонскую Фракию, – идеальное место для набора дополнительных сил из Малой Азии, Анатолии и даже из Дакии, он предлагал задействовать семь македонских легионов, в настоящее время рассредоточенных вокруг Фессалоники. Погони можно не опасаться – вряд ли Октавиан сможет нагнать их. К тому же наверняка у него заканчиваются деньги, и вообще, вряд ли он решится проводить кампанию так далеко от Италии. Легионеры Антония возьмут под контроль Эгнациеву дорогу, и Октавиану придется уводить свой флот из Адриатики, наверняка – в верхнюю часть Эгейского моря, – подвоз продовольствия он сможет осуществлять только кораблями. А им о продовольствии можно не заботиться – к тому времени урожай уже будет собран, и урожай хороший. Это развяжет им руки и тогда... Марк Антоний слушал своего командующего и обострившимся, всепроникающим зрением видел, читал на его лице, на лицах всех этих трибунов, сенаторов, легатов условие, как ультиматум, как приговор: только без «этой женщины». Сердце ныло болью, тоской, – кого он сейчас ненавидит больше: себя или своих военачальников, друзей, союзников, тех, кому должен верить, кого должен беречь? Время от времени струями холода врывались в удушливый мрак резкие мысли: что ты творишь? на что, на кого покушаешься?! Все меньше и меньше в твоем лагере тех, на кого можно положиться, Канидий – один из таких немногих, готовых без малейших колебаний отдать жизнь ради дела! Дела? У него теперь только одно дело – спасти Клео, спасти то единственно ценное, что есть, что было, будет – близость, единение, чувствование друг друга, мгновения взаимопроникновения и сопричастности, маленькую скорлупку, мирок, с таким трудом вырванный у жизни. Тайну. Их тайну. Предательство? Все мы кого-то предаем каждую минуту, совершая те или иные поступки, иногда даже не задумываясь над этим, жизнь – один большой марафон, вереница больших и маленьких предательств... Тогда ему удалось отвоевать свою царицу, но он понял: эта уступка была последней. Но завтра уже не нужно будет притворяться, лгать, лебезить – завтра маски будут сброшены! Завтра, на второй день сентября он, Марк Антоний выйдет в Амбракийский залив, с шестью эскадрами, взяв под начало самую северную, выйдет для того, чтобы потерпеть поражение. Да! Да! Вместо того, чтобы попытаться вырваться из западни, он повернет, поставит корабли под ветер, позволит Агриппе зайти с севера, – в этой ситуации тяжелые квинкверемы обречены, у них нет никаких шансов перед легкими и маневренными либурнами противника. Марк Антоний сжал голову руками, призрачным видением пронеслась перед глазами картина боя. Вот «Антоний» и «Бог Юлий» – флагман Агриппы – сталкиваются, вступают в бой, вот уже через несколько минут стайка проворных либурн окружает «Антония». Вот солдаты Агриппы устремляются на его палубу, крики, резня, языки пламени... Марк Антоний заскрипел зубами. Будто воочию он увидел как Луций Геллий Попликола и другие две эскадры сдаются без боя, как Марк Лурий и Гай Сосий, командующие центром и левым флангом, поворачивают свои корабли, пытаются укрыться в бухте... Это разгром, самый настоящий разгром! Слезы отчаяния душили его. И это все? Все, чего он добился в своей жизни? Жизни полной блестящих побед и триумфов, будто специально придуманной для анналов и хроник. Такой ничтожный, жалкий финал? Нет! Усилием воли он заставил воображение вернуться в завтрашний день, творить, вершить будущее, – сейчас он верил в это, жил этим. Он видел, как Клеопатра и ее транспорты вырываются из бухты, подгоняемые северо-западным ветром, движутся на юг, – ни один корабль Агриппы не пустился в погоню, ни один парус не шелохнулся, и гордость, ликование охватили его. Пусть его считают дезертиром, трусом, малодушным слизняком, даже дураком – пусть! Ему удастся спасти самое главное, самое дорогое, то, что поднимет его на недосягаемую для людей и времени высоту, пусть даже и ценой жизни, пусть даже и ценой имени. Только сильный может обрести счастье, и он станет сильным, удостоится этой чести! И все-таки. Как теперь накажет его любовь?

Глава 5

08.30, пятница, 24 апреля, код. № 011/03

от: советника VII Сержа агенту Гному

Относительно: активации.

Совершенно секретно.

Предагаю Вам в течение часа выдвинуться в сектор РС 22/40 и приступить к исполнению намеченного плана. Непоявление в означенном месте в означенное время будет расценено как отказ от достигнутых договоренностей со всеми вытекающими последствиями.

08.44, вторник, 12 мая, код. №007/001

от: Директора Лисса Директору Блонку.

Относительно: взаимовыгодного предложения.

Совершенно секретно.

Здравствуйте, коллега! Простите за то, что не имея чести быть представленным, беспокою, отрываю, вторгаюсь. Мы оба с Вами люди занятые, поэтому сразу перейду к делу. Возьму, так сказать, быка за рога – простите, люблю все эти бессмысленные старинные фразеологизмы, живописуют, так сказать, и оттеняют. Так вот, насколько я знаю, в настоящий момент у вас под колпаком находится некто Брун, знаю также, что с минуты на минуту вы ждете приказа на его арест. Так вот – настоятельная просьба не вмешиваться и позволить местной полиции произвести задержание своими силами. Уверяю, тем самым я спасаю Вас от очередного (о недавнем мне тоже известно) нагоняя, а, может быть, даже (кто знает) и от увольнения со службы. Сделайте вид, что растерялись, пошлите какое-нибудь путаное сообщение в Канцелярию Губернатора, – наверняка ответ придет с опозданием, – у вас будет временной лаг и железная отговорка. Кроме того, конфуз можно будет списать на неожиданность, несогласованность служб – хоть и получите взыскание, но на службе и в должности удержитесь. Впрочем, решение, принимать Вам. А чтобы принять его было легче, отдельным файлом прилагаю копии снов, долженствующих находиться в служебном хранилище, но содержащихся почему-то в вашем личном сейфе, – интересно, как Вы объясните этот факт. Если до этого дойдет, разумеется, в рамках проводимой проверки. Кстати, в мое распоряжение (чисто случайно, не подумайте ничего дурного) попали несколько фрагментов с одной милой вечеринки, в которой – надо полагать, в силу природного темперамета и врожденных артистических способностей – вы принимали живейшее участие. Думаю, коллегам и руководству будет прелюбопытно ознакомиться с этой стороной Вашей жизни, как оказывается, такой насыщенной и многогранной – тоже, разумеется, если до этого дойдет дело. Засим, позвольте откланяться.

Примите уверения...

Глава 5.

Я открыл глаза, огляделся; мироощущение замкнулось капсулой галлюцинации, хроникой маятника, вырванного из движения, – небо, немного размытое, процеженное пеленой купола, крики чаек, шум прибоя, спящая рядом Клер.

Мягко, но настойчиво действительность просачивалась в сознание, расползаясь, выдавливая обрывки видения. Что это было? Я был Марком Антонием? Тем самым, соратником Цезаря, соперником Октавиана Августа, ради любви к Клеопатре бросившим войско? Это было так явственно, так живо! И старинные корабли, и залив, и лица слуг в свете факелов! А чувства, мысли! – я не переживал, не передумывал чужое, это были мои чувства, мои мысли! Как хотите, но я только что был Марком Антонием, влюбленным, несчастным, отчаявшимся, способным на все!

Я привстал, поймал взгляд Клер – сквозь сонную отрешенную муть – память, осязание, плеснулись, тронули осмысленностью лицо.

– Ты? Да-да, конечно, прости... Никак не могу вырваться. Так ярко, так явственно, я еще – там... Откуда это у тебя? Впрочем, да, конечно... Глупо спрашивать... Но я и думать не могла!.. Даже представить себе!.. – растерянность понемногу отступала, сменялась судорожной, недоверчивой радостью. – Вот что значит аутентика! Мне снилось, нет, не снилось! – слушай! я была, была! царицей, языческим Божеством, с каким-то странным именем... нет, не могу, не помню, сразу и не выговоришь... – она страдальчески наморщила лоб, сжала виски; я подсказал:

- Клеопатра? Твое имя было – Клеопатра?

Лиловые глаза вспыхнули воспоминанием.

- Да! точно! И представляешь, я – эта Кл... Клеопатра – вот же имя, да? – я сидела на таком высоченном кресле (кажется, оно называется трон?), а вокруг – какие-то люди, едят, пьют, какие-то безумные песни, пляски... И факелы, факелы, кругом, повсюду факелы! – она смущенно улыбнулась, поправила челку. – А потом появился ты. Красивый, в пурпурном плаще, с венком на голове. – челка забыта, ладони закрывают лицо. – Ты признавался мне в любви, ты соблазнял меня... – интонации поплыли, замерли где-то между мечтательностью, стыдливостью, раскаянием.

- И что? Соблазнил? – я услышал свой голос, будто со стороны, почувствовал, как краска заливает шею, щеки, уши. Кажется, снова – бестактность; что ж, вообще, молчать?

Клер осеклась, прикусила губу.

– Не старайся казаться хуже, тебе не к лицу. – она помолчала, усмехнулась. – Как будто у меня был выбор!.. Тем более в матрице, в оригинале – ведь это был оригинал, правда? Я сразу поняла, хотя в жизни ничего, кроме липы не видела; шедевры наших мэтров – кустарщина, самодеятельность. Нагромождение пафоса и дилетанства, чудовищно и безвкусица; если бы не психоблоки, их бы вообще никто не смотрел... – и снова – коротенькое молчание, усмешка. – Я и подумать не могла – каково это – на полную, по-настоящем; впрочем, правда не нуждается в лакировке, да?.. – пауза, как-то отстраненно, в пустоту: – И знаешь. Я уже ничего другого не смогу смотреть. И прежней быть – не смогу. Играть, притворяться – не смогу. Не перебивай, выслушай, пожалуйста... Какие там роли мне анонсированы? Безмозглой хохотушки, капризного тинэйджера, страстной любовницы? Любящей и верной подруги? Никем теперь быть не смогу, даже иногда, даже если очень надо. Даже если ты попросишь. Еще утром сегодня смогла бы, а сейчас – нет, не получится. Такое ощущение, что всю жизнь проспала, в каком-то дурмане, мороке. И только не смейся, не язви, пожалуйста. И прошу – не надо мазать чистое и светлое. Сарказмом, цинизмом! Боже! я сейчас разрыдаюсь!.. – она закрыла лицо, отвернулась. – Теперь ты меня точно бросишь, да? Победителю не нужны рефлексирующие интеллектуалки, вышедшие из подчинения куклы. Хотя, может быть, именно такую роль я сейчас и играю? И ты – ты ведь тоже играешь, признайся! победитель – всего лишь одна из масок. Просто, наверно, произошло что-то, раз ты решил нарушить привычный ход; наверно, что-то серьезное... Ты уже не победитель? А кто? Неужели – побежденный? Никогда не поверю! – ты – побежденный! Слушай, а посмотри – не завалялось ли там у тебя, в твоем арсенеле какого-нибудь влюбленного? пылкого юноши с глазами цвета василька? Хотя, нет, не надо – все равно, это будет ложь. Все вокруг – ложь, даже наше хваленое счастье; все эти встречи, расставания, переживания – одна сплошная ложь! Так странно, раньше не замечала, даже не задумывалась, а сейчас – будто глаза открылись... Фу ты, черт! Наверно, все это – галлюцинация, похмелье? Иначе, чем объяснишь? Плевок в душу! Кощунство! Подняла руку на святое! на право счастья! Наверно, скоро приду в себя, проснусь, опомнюсь, еще что-нибудь – и будет стыдно, больно, захочу все забыть, отречься, вернуться? Зачем ты показал мне этот сон? зачем? – глаза Клер приблизились – боль, тревога, колкие мурашки по телу. – Для чего ты это сделал? Ведь ты никогда и ничего не делаешь просто так! Ты задумал что-то? Что? Это прощание? Да? Признавайся! И имя! имя – Клер, Клеопатра – так похоже, так удобно! – я должна была догадаться! Хотя нет, подожди! Давай начистоту! Ты же никогда не останавливался на полпути, а следующий шаг – только взять меня с собой, в свое путешествие... – скользнуло, вырвалось, что-то темное, тяжелое, голос ее сорвался, завибрировал, – ...в прошлое!.. – пауза обрушилась, растянулась сердечной мышцей; пульс гремел в висках. – Что же ты молчишь? Страшно признаваться? Пора, пора уже давно! Все говорят, только ленивый не знает – ты делаешь это! ты летаешь в прошлое! В настоящее! Не в это придуманное, оранжерейно-виртуальное, а в настоящее, бывшее когда-то на самом деле! Ну! И не смотри на меня так, не включай пластику! Разве то, что я говорю – неправда? И сон этот, и вся твоя коллекция – никакие не раритеты и не антиквариат, не репортажи и не ретро-хроники, их видел и записал ты сам!..

Мысли мельтешили, отзывались мгновенными, фрагментарными и невнятными реминисценциями, я вымученно улыбнулся.

- Не понимаю, о чем ты (Господи! придумай, сделай что-нибудь!). Какое путешествие? какое прошлое? (Что ты блеешь? Отвлечь! ее надо чем-нибудь отвлечь!). – глаза нашарили паруса на горизонте, цепь замкнулась. – Слушай, а кто это там так лихо с яхтами управляется? У вас (у нас, Господи! у нас!) что, может, регата какая-нибудь проходит?

Клер отстранилась.

- Ты что, Брун? – жар мгновенно сменился льдом, отчужденностью. – Это же инсталляция, самые обыкновенные обои. Ты их сам придумал...

Я отвернулся, спрятал лицо. Инсталляция? Обои? Опять фальшивка? А, впрочем, вполне себе нормальный ход, соответствие общему тренду. Господи! есть здесь хоть что-нибудь настоящее? Может, я и сам – мираж? фикция?

Растерянность, раздражение смешались, брызнули отчаянием:

- То есть, как это придумал? (Остановись! что ты несешь!). Вот так славно! Стало быть, и море – не море, и паруса – не паруса? – я слышал себя будто кого-то постороннего, чужого; меня будто разъяли на части, тело и сознание существовали раздельно, в разных и далеких измерениях.

Клер расхохоталась, тут же оборвала смех, лицо ее заледенело.

- Хватит пугать меня! Брун! – доли секунды она всматривалась в меня, вскочила; кресло упало с отвратительным гулким грохотом. – Или ты – не Брун? Кто ты?

Холодея от ужаса (все, дружище! game is over!), я сделал судорожно-отвергающий жест, голосовые связки уже напряглись, генерируя колебания, но тут в пространство вонзился незнакомый, резкий и неприятный, будто мелом по стеклу, голос.

- Гражданин Брун, ни с места! вы арестованы!

Клер взмахнула рукой, будто заслоняясь, в этот же момент все вокруг поблекло, словно накрытое полиэтиленовой пленкой. Мир осунулся, съежился, будто в сферическое зеркальце вобранный в собственное изображение; море потемнело, аккуратные треугольнички парусов превратились в грязно-серые лоскутки, небо затянуло свинцовой пеленой.

Клер пошатнулась, чуть слышно пролепетала:

- Полиция... Я так и знала...

Я обернулся и увидел невысокого коренастого человека во всем черном, держащего в руках короткую, небольшого диаметра, черную же трубку, направленную в мою сторону. Он проследил за моим взглядом, ухмыльнулся:

- Я надеюсь, до этого не дойдет? Очень не хотелось бы – дом, гражданские, могут пострадать невинные, знаете ли... – сейчас, когда он улыбался, голос его показался еще гнуснее. Мысли забегали, заметались в криминально-сериальной каше, выдернули фразу:

- Сначала предъявите ваши документы! Вы обязаны представиться!

Ухмылка на физиономии представителя закона расплылась еще шире.

- Бросьте глупить, Брун! Ваши трюки здесь не пройдут! Дом окружен, при малейшем признаке сопротивления открываем огонь! У меня приказ!..

Внезапно, словно из ниоткуда (кресла, дом?), рядом с ним появились еще двое таких же, кряжистых, одетых в черное, похожих как братья. Землистые лица, низкие лбы, щетки волос неопределенного цвета – они здесь что? из инкубатора? Даже фигуры, походка, жесты – все одинаковое!

Первый – кажется, это был он – широко осклабился:

- Не переживайте, Брун! Это всего лишь арест. Иногда такое случается.

- Простая формальность, – поддержал его напарник, подхватывая меня под локоть.

- Все будет хорошо, – шепнул на ухо третий.

И голоса – одинаковые! Я оглянулся на Клер, успел схватить, вобрать безжизненность, обреченность, зреющие уже одиночество, отчужденность; накрыло сильно, густо, горячо, властно – вот она, казнь расставания, его буквальность и подлинность, генезис и провенанс, внезапно, в самый разгар, навсегда. Ситуационное клише давило, втискивало в избитый формат, я хотел сказать, что люблю, что не виноват, что все будет хорошо, – что-нибудь из того глупого, возвышенного, бессмысленного и драматического напрасного – месса невозможному, поллюции надежды, но – законы драматургии! судьба! – не успел. Один из полицейских сделал движение рукой, и тело перестало слушаться, я почувствовал себя спеленатым, запертым герметичным и облегающим стеклянным скафандром. Пространство замерло стоп-кадром, земля ушла из-под ног; предштормовое море, берег, облака словно отдалились, застыли проекцией на чужой сетчатке; сознание рассеялось, поплыло...

08.33, вторник, 12 мая, личная корреспонденция.

Принцепс, Метрополия, офис советника VII Сержа.

от: советника VII Сержа служащему Пиффу.

Относительно: поворотов судьбы.

Дорогой друг! Не дает покоя Ваше письмо, можно сказать, крик души. Вы жалуетесь на тяготы и лишения, просите об услуге, а между тем удача сама плывет к Вам в руки. По моим сведениям неподалеку от вас объявился тот самый Брун, скрывшийся от судебного преследования и объявленный в розыск еще несколько месяцев назад. Прямо в своей резиденции, всего лишь в паре дистанций от Губернаторского дворца. Почему бы Вам не воспользоваться случаем и не арестовать негодяя? взять тепленьким в его же собственном логове? – я со своей стороны обещаю попридержать информацию и не отдавать приказа, который – заметьте! – отдать обязан. Предоставляя именно Вам эксклюзивное право свершить правосудие. Кто еще, как не Вы, прославленный ветеран, гордость и легенда полиции, достоин этого ответственного и почетного поручения! Выполнить долг, показать пример молодым! Заодно утерев нос всем злопыхателям и клевретам и сделав (кстати говоря!) заявку на место под Солнцем. Учитывая резонанс и вполне прогнозируемую шумиху. Тогда и Вашему покорному слуге проще далось бы то самое словечко, замолвить которое вы так слезно просили...

Глава 6

...Так продолжалось несколько секунд, потом стоп-кадр прервался, стронулся зрительной инверсией, я увидел, что нахожусь в небольшой, полутемной, без окон и дверей комнате, с начисто выбеленным потолком, с голыми стенами неопределенного цвета. Комната была совершенно пуста, если не считать скромного письменного стола, двух стульев – стандартное присутственное место (РОВД, изолятор, опорный пункт), алтарь и погост надежды – разберутся и отпустят, не виноватый я, век воли не видать, начальник. Мелькнула где-то на задворках зябкая мыслишка – а все-таки лучше, чем подвал НКВД или пыточная Ивана Грозного, – я отбросил ее – ну, вот еще! прекрасный полуфабрикат для материализации! Секрет необыкновенного перелета (перелета?) полностью дезавуировался предыдущими впечатлениями, немалую долю добавляли и предстоящие перипетии (а они будут! ох, будут!), – вывод, не требующий каких-то особенных подоплек и доказательств. Маячит, корячится впереди иезуитская викторина, интервью с пристрастием, каждый из вопросов которого лишь предваряет целую гроздь следующих, щелкающих орехи моих секретов один за другим, живописующих подвиги в прошлом, трусливое самозванство здесь. Что делать? Признаться во всем? Во всем – это в чем? И в убийстве – тоже? Или продолжать настаивать на амнезии и разыгрывать из себя Бруна? И вообще! кого из нас арестовали – меня или его? Арестовали... Стоп! Мысль, пронзительная, нестерпимая, вспыхнула в голове. Клер! Где Клер? Я обернулся к полицейским и обнаружил, что двое из близнецов бесследно исчезли, на меня все с той же выжидательно-нагловатой ухмылкой смотрел только один из троицы. - Следователь сейчас будет, – негромко, почти по-приятельски произнес он, – советую пока присесть. Он развернулся и вышел в дверь, внезапно появившуюся на стене, и все спокойствие, весь компромиссно-коллизионный баланс мгновенно рухнул, торпедированный этим фанфаронским трюком. Нет, ей-богу, не пойму! Зачем?! Зачем нужно прятать предметы и заставлять их появляться в самый последний момент? Как будто нельзя обозначить их сразу, а в нужные места переносить по мере необходимости? Как это было заведено, черт знает где, черт знает когда! В моем мире! Нормальном! Самом нормальном из миров! Не пойму! Ничего не пойму! Ладно, с волками жить... Да, надо, давно пора привыкнуть; казалось бы – ведь можно же было! это же элементарно! – соотнести появление и исчезновение (в данном конкретном случае) дверей с таким же появлением и исчезновением кресел, мебели, этих так называемых, будь они неладны, паллиативов-обоев! Но вот поди ж ты! И, конечно, сейчас же – шок, прострация, нокаут. Замерев, балансируя на какой-то очередной безымянно-беспредметной грани, я наблюдал, как невысокая коренастая фигура исчезает в дверном проеме, как дверь захлопывается, захлопывается и немедленно пропадает, растворяясь в желеобразной трансверсии того, что только что было стеной. И – все, удар пропущен, яд припустил по венам! И можно не утешаться, что секрет этого наверняка будничного по сути (ну, сто процентов!) чуда прост и очевиден – стоит лишь подумать о предмете, – он тут же появляется, – и можно не придумывать термины (виртуально-энергетическая материализация, сенситивно-мыслительное экстраполирование) и убеждать себя, что должен преисполнится гордости за своих гениальных потомков, – ты проиграл эту партию, проиграл позорно, на первом же ходу. Я чертыхнулся. Ну да – раздражение, уязвленность, подавленность. И не проходят. Рана. Ожог. Заноза. Хочется – да что хочется! – нужно! позарез! немедленно, ну вот прямо сию минуту ответить какой-нибудь эскападой, доказать свое, если не превосходство (какое там!), то хотя бы равенство, паритет! Интересно, а если я подумаю о двери, она тоже появится? Шезлонг ведь появился! Я немедленно представил себе ее, представил ярко, рельефно – текстура, завиток фигурной ручки, скважина замка, но так ничего и не произошло. Раздосадованный, разочарованный, я отвернулся и (нервы – ни к черту!) вскрикнул – за столом сидел человек! Как он вошел, как появился!? Снова трюки-фокусы? Между тем, человек – это был мужчина средних лет, одетый скромно и неброско, с заурядным среднестатистическим лицом, весь какой-то невыразительный, неяркий, обтекаемый, – продукт и придаток убогой своей комнатенки, готовый (такое ощущение) в любой момент мимикрировать с ней, – никак на мой испуг не отреагировал; молча, чуть склонив голову набок, он наблюдал за мной. Легкая улыбка, тонкие, теряющиеся в линиях рта губы, в небольших сереньких глазках – торжество, смешанное с любопытством. Э, дружище Снегирев, кажется, ты попал. Дядечка-то – тот еще фрукт. Волк в овечьей шкуре. Не успокоится, пока не выпотрошит до основания; вспомнишь все, даже девичью фамилию прапрабабушки. Я попытался ответить взглядом гордым и вызывающим, но где там! – мой тщедушный дротик тут же срикошетил, парированный его уверенным, нагловато-насмешливым сарказмом; делая вид, что осматриваюсь, я отвел глаза. Ну что? доигрался? Вот тебе и привет из твоего распрекрасного прошлого. Никогда ты не был силен в бюрократических играх, так и не удосужился освоить птичьего чиновничьего языка, всей этого конспиративно-театрального шифра, системы пауз, интонаций, взглядов, жестов, междометий, намеков, недомолвок. Теперь расхлебывай, на кону – ни много, ни мало – твоя судьба. Прошла минута, другая, я ждал. Снова подкатили отчаяние, злость; я постарался отмахнуться – может, с чистого листа что-нибудь и получится? Новичкам везет! Наконец, человек за столом чуть заметно шевельнулся. - Присаживайтесь, – голос был ему под стать – тихий, бесцветный. – Признаться, давно хотел с вами познакомиться. Я подошел к столу, присел. Словно в прозрачном тумане проплыли напротив насмешливые, многослойные глаза. Интересно, следователь – от какого слова? Следовать или расследовать. Если следовать – куда, за кем? Если расследовать, то что? Понятно, что преступления, но чьи – мои или Бруна? Эх, знать хотя бы, что это за Брун такой. Впрочем, судя по всему – пройдоха тот еще. Так что, может, лучше с самого начала открыться, признаться во всем? даже включая убийство? Тем более, если это самое все – меньшее из зол, – кто знает, что этот аферист Брун натворил? Не поверят? Плевать! Пусть включают свои полиграфы и детекторы, вообще – все, что там у них есть, пусть сканируют вдоль и поперек – мне добавить нечего. И скрывать. А там – хоть трава не расти, вряд ли в таком высокоразвитом и цивилизованном будущем практикуется смертная казнь. А больше ничего не страшно. Ну, или почти ничего. Маловероятно, что местная тюрьма страшнее нашей, наверняка ни в чем не уступает (а, может, даже и превосходит) знаменитые шведские или голландские, или датские, или какие еще там? – из убогой постсоветской действительности представляющиеся когда-то неискушенным аборигенам железного занавесья этакими пансионатами для аскетов, санаториями закрытого типа. С несколько своеобразными правилами и требованиями внутреннего распорядка, но это же – ничего? ведь, правда? А после почти века тотальной несвободы, ГУЛАГа любые подобные наказания – щекотка, утренник в детском саду. Даже прикольно, пикантно. Все лучше, чем унылый беспросвет постперестроечного совка. Так что, экстраполируя прежний опыт, – и теперь даже интересно. Конечно, не хотелось бы начинать экскурсию в прекрасное далеко с тюрьмы, но, что поделаешь? сам виноват! Да и вообще, кто сказал, что дело закончится тюрьмой! Это же кощунство! – наказывать путешественника во времени, достославного предка! И за что! За совершенное Бог знает когда и где! Где свидетели, улики? Где труп, если уж на то пошло! Так что – вряд ли. Авось пронесет!.. Ожгла мысль: слушай, Снегирев, а кто тебя за язык тянет – про убийство рассказывать? Судя по всему, никому это здесь не интересно, все озабочены каким-то Бруном, так что, главная твоя задача – убедить их, что ты – не он, а он – не ты. И все. Рассказать не всю правду – еще не значит солгать. Тогда, вообще, и о тюрьме забыть можно, разве что только за незаконное пересечение границы времени. Все промелькнуло мгновенным хаосом, я поднял глаза, встретил все тот же изучающий взгляд. На мгновение его статичность нарушилась импульсом мысли, человечек чуть привстал, склонил голову, показав идеальный пробор. – Позвольте представиться. Пифф, следователь-чиновник особых поручений при канцелярии губернатора Кнура. Я привстал в ответ, чуть поклонился, приложив руку к груди и раздираясь в противоречивой разноголосице, – ты еще в ножки ему бухнись, клоун! обмен верительными грамотами, блин! Впрочем, его реплика была похожа на случайный всплеск волн в радиоэфире, через секунду следователь вновь погрузился в кому созерцания. Я почувствовал подступающее раздражение. - Да, – некстати проговорил он, не отрывая от меня глаз, – не таким я представлял вас, не такой представлял нашу встречу... Мне показалось, или он стебется? Ладно, проглотим пока. Может, такой местный следовательский колорит. Неприятно, конечно, но не повод, чтобы отношения портить. - Что, простите? – я заставил себя улыбнуться. - Не ожидал, что знаменитый Брун станет размениваться на такую примитивную ложь, – маска безразличия спала, уголки губ презрительно опустились. Ага, значит, все-таки – выпендривается. Чиновник-следователь! Ладно, хрен с ним! – потом разберемся. Главное – я для него – Брун, он и мысли не допускает, что это не так. А, значит, и охотились они за этим самым Бруном, а уж никак не за Лешей Снегиревым, к которому претензий не имеют и о чьем существовании, по-видимому, даже и не подозревают. Собственно, они этого и не скрывали – «гражданин Брун» и все такое; хотя, конечно, и это, и остальное может быть элементарным блефом; единственный в этой ситуации способ заставить их поверить – говорить только правду. Что ж, буду искренним и последовательным (правду говорить легко и приятно), наконец-то, в кои-то веки буду соблюдать принципы морали. И поучительно, и показательно (ну просто – в патриотическую хрестоматию!) – произойдет это все в полиции. Хотя, с другой стороны, где же еще разобраться во всем! Где же еще эта самая мораль приобретает статус безусловного условия (прошу прощения за тавтологию; или это оксюморон?). Все! решено! расскажу все, как было! Расскажу, а потом пусть этот убогий сам решает, что со мной делать! Сбиваясь, спотыкаясь на каждом слове, я начал свой рассказ. Начал с самого начала, с того самого дня, когда увидел Сергея и Толика у магазина; вскользь упомянул о Юле. Я рассказывал, каждую секунду ожидая насмешки или гневного окрика, или еще чего-нибудь похуже, но глаза человека напротив светились все тем же сарказмом, холодным, брезгливым любопытством. И все-таки – каюсь! каюсь! – об убийстве я так ничего и не сказал. Ни слова. Не смог, не сумел заставить себя – при одной только мысли – страх, не страх даже – ужас, оцепенение (вот бы это тебя в тот самый момент прихлопнуло!). Впрочем, кажется, я был естественен и убедителен (страх в таких случаях помогает), – Пифф, как будто, ничего и не заподозрил. Во всяком случае, не отреагировал никак – глаза так и остались холодными, плоскими. Только в одном месте, там, где я стал рассказывать про наш с Клер сон, мелькнули тревога и растерянность. Впрочем, здесь уже и я сбавил обороты – мало ли, местная специфика, больная мозоль, святое. Закругляясь, я даже почувствовал что-то вроде гордости – удалось-таки склеить осколки, сложить пазл, – ну чем не победа? Ну, может быть, не совсем и победа, но в качестве канвы, затравки – разве не предмет для обсуждения? Это – моя версия, попробуйте оспорить, опровергнуть, доказать обратное. Главное – ввязаться в бой, а там... И опять Пифф молчал. Не проронил ни слова, изувер! Гордость моя спикировала в неуверенность, я забормотал, путано, бессвязно: – Я понимаю, все сказанное звучит не вполне правдоподобно, неубедительно звучит, но, поверьте: все – чистая, чистейшая (ну, не вся! – так что ж?) правда! Вообще, конечно, – неуклюжий жест, нервный смешок (ведешь себя совершенно идиотски!), – вполне тянет на психушку. И там, откуда я пришел (прибыл? прилетел?), да и здесь, наверно. Но вы можете проверить меня. На детекторе лжи или еще на каком-нибудь аппарате – у вас же наверняка есть что-то такое. Или организовать обследование, какой-нибудь консилиум, экспертизу; обещаю – буду честен! – помимо воли или так вжился в роль? – мольба в голосе, даже (ух, ты!) слезы... – Помогите мне, прошу вас! И скажите, пожалуйста, где Клер? (А вот это глупо! лишнее!). Я должен, понимаете, должен знать! Я волнуюсь, я чувствую ответственность за нее... – комок стал в горле, перехватило дыхание. – Это сходство с моей девушкой, с Юлей (ну, а это-то зачем? зачем?!) – помните, я рассказывал? – и сон! Это же все неспроста! Впрочем, я не об этом... Я, вообще, не знаю о чем я... Кажется, я влип в какую-то историю, но поверьте, ни я, ни она – мы ни в чем не виноваты! Это все недоразумение, казус, дикое, невероятное стечение обстоятельств! Но даже если я все-таки как-то замешан, Клер ни при чем! Это я вовлек ее, вовлек совершенно случайно, хотя и не понимаю – во что. Вообще-то, я, конечно, чувствую свою вину (остановись, проклятый идиот!), я виноват, и если надо, готов отвечать! Но, ведь, на самом деле, я не виноват (Господи! ну, идиот же, идиот!), а Клер – тем более. И как быть?.. Проговорив всю эту белиберду, я замолчал, бросив напоследок на чиновника-следователя (следователя-чиновника?) вполне себе заискивающий (паяц! позор!) взгляд, который должен был выразить уверенность в его мудрости, надежду на гуманность и беспристрастность правосудия, но, увы, разбился о стену все того же рассеянного, отстраненного равнодушия. Пифф (что за имя такое? Брун – что за имена?) молча смотрел на меня, думал о чем-то своем, и уже не было сил копаться в слоях его глаз, вслушиваться в интонации молчания; внезапно я почувствовал себя обманутым. Обида, раздражение плеснулись остро, горячо, накрыли, захлестнули. Я открылся, вывернулся перед этим уродом чуть ли не наизнанку, рассказал ему все, даже то, что и не планировал, а он молчит с видом ученого грифона и что-то там гоняет у себя в мозгах. И это вместо того, чтобы проникнуться, посочувствовать, помочь! Да ладно – помочь! – подыграть хотя бы! поддакнуть! С целью плетения-вязания паутины изобличения. Нет! ну мог хотя бы изумиться! – или у них здесь каждый день такие истории происходят? Раздражение быстро переросло в злость, ожесточение, упрямство. Слова больше не скажу! Захочет поговорить – пусть сам с собой разговаривает. Да и что он может сказать? – вон на лбу у него, сморчка недоделанного, написано: не верю, чушь собачья, выдумки от начала до конца! Ну и дебил! А, впрочем – его проблемы! В конце концов, это просто непрофессионально – таращиться и молчать всю дорогу! И вдруг я увидел себя – воинственного, пафосного, беспомощного, увидел, и весь мой запал сдулся воздушным шариком. Эх, Снегирев, Снегирев! И снова-то ты обмишурился! Не почувствовал, не нащупал, не угадал. Не прошел тест. А ведь наверняка подсказывали тебе, намекали, посылали сигналы. Досада взвилась, расплескалась – да пошло оно все! - Почему вы молчите? Вы не верите мне? В лице чиновника не дрогнул ни один мускул. - Итак, вы не Брун? – словно не слыша меня, спросил он. – Вы утверждаете, что вы – не Брун, я вас правильно понял? Замедленно-избирательное восприятие? мозаицизм? Я постарался сохранять спокойствие. - Вы совершенно правильно меня поняли, – да, вот так, – побольше холода, апломба, даже чуть высокомерно. – Но я также хотел бы... Пифф рассмеялся. - Всего, чего угодно, ожидал от вас, но такого... – он покачал головой. – Хотя, наверняка все это – игра, маскарад. Признайтесь, просто наскучила рутина, захотелось порезвиться, развеяться – желание вполне понятное. К тому же все эти ваши путешествия, приключения – наверняка ведь раздвигают горизонты, развивают воображение... – он натолкнулся на мой взгляд (что он там увидел?), осекся. – Должны развивать, – впервые за все время в его мышиных глазках и в голосе скользнула опаска, даже почтительность. (Ну-ка, ну-ка!). Но не успел я напрячься, почтительность скользнула куда-то вглубь, полиняла апатией, скучливостью. – Воля ваша, только знаете, на вашем месте я не стал бы играть на такие шансы. На что вы рассчитываете – ей-богу не пойму. Наговорили какой-то белиберды, какая-то Юля, убийство, – неужели вы думаете, кто-то в это поверит? Даже делая поправки на веру в случайность, на аутентичность неправдоподобия, – все равно – как-то корявенько, по-дилетантски. Переигрываете, коллега, – простите за фамильярность, но мы ведь в некотором роде коллеги? И вообще, знаете ли, вы меня разочаровываете, хотя как-то даже неловко вам это говорить. Вы же – птица высокого полета, гуру, авторитет, и вдруг позволяете себе упасть до уровня кадета. А вся эта каша? неозвученные и озвученные откровения? – вам ли не знать им цену?.. Он что, мысли мои подслушивает? - Ну, да, подслушиваю. А что тут особенного? Тем более, что вы ничего и не скрываете. – в глазах – ни капли замешательства, не тени удивления; в голосе неожиданно звякнул металл. – Действую сугубо в рамках закона, в той его части, которая регламентирует методы дознания. А понадобиться – так и вообще залезу в вашу память, – данная мера вполне в пределах моих полномочий, и вы это знаете, во всяком случае, должны знать. А вот вам стоит задуматься над своим поведением. Маскарад маскарадом, но законы никто не отменял. В конце концов, неужели я произвожу впечатление слабоумного, романтика? Ну, отчасти – допустим, но не до такой же степени! Ходатайство за эту вашу фантош Клер все эти ваши штучки, эта ваша показная наивность, готовность к сотрудничеству – просто фарс, неуважение к правосудию! только подтверждают вашу неискренность! Выглядят, по меньшей мере, глупо и ничего – уж простите за откровенность – кроме раздражения не вызывают! И могут, кстати говоря, – металл брякнул свинцом, налился тяжестью, угрозой, – быть квалифицированы как злостное уклонение от дачи показаний, попытка ввести следствие в заблуждение. Так что, хочу огорчить: подобная тактика – не самая лучшая в подобных обстоятельствах. Вы загоняете себя в тупик. Подслушивает мои мысли? Я почувствовал себя висельником, из-под ног которого вышибли табуретку, воришкой, застигнутым на месте преступления. Осознание реальности происходящего, здравомыслие только усугубляли его кошмарность; больше всего на свете я хотел бы проснуться. - Какая тактика? Какой тупик? Где я? Пифф пожал плечами. - На этот вопрос у меня для вас нет ответа. Во всяком случае, пока. Мне трудно будет помочь вам, не будучи вполне уверенным, что мы понимаем друг друга. Я ловил его слова, словно умирающий от жажды капризную струйку воды. Вот он, Снегирев, – твой последний шанс! Напрягись! чувствуй! думай! Сквозь туман обтекаемых фраз недвусмысленно просматривались очертания тайного смысла, оферты; отозвался, шевельнулся где-то в глубине смутный, внесознательный отклик. - Ну, вот! наконец-то! – лицо сидящего напротив ожило, в глазах мелькнуло что-то вроде удовлетворения. – Самое время! А то ведь недолго и на электрический стул! – так, кажется, звучит самое страшное в выбранной вами системе понятий? Кстати, что это такое? Я стиснул зубы. - Но как я могу обмануть вас? Вы слышите все мои мысли, я перед вами – как на ладони! Следователь саркастически усмехнулся. - Ну, хватит, Брун. Задачка из школьного учебника. Мысли для того и даны человеку, чтобы скрывать свои намерения. Для такого профи, как вы – пара пустяков. Я попытался сосредоточиться. О чем говорит этот человек? Чего хочет? А! к черту! - Вы можете мне помочь? Следователь откинулся на спинку стула, вздохнул, подняв глаза к потолку, став похожим на католического патера. - Вопрос в том, что понимать под словом «помощь». – он помолчал, затем резко перегнулся через стол, придвинулся так, что я почувствовал его дыхание. – И вы что, действительно считаете себя Алексеем Снегиревым и не помните ни дня из жизни Бруна? – зрачки его глаз сузились и стали похожи на острые, стальные сверла. – Неужели не помните ничего? Я покачал головой. Он вновь откинулся на спинку стула, стал разглядывать меня, уже с нескрываемым сожалением, кое-где проглядывающим неприязнью, брезгливостью; что-то угрожающее сквозило смутно в его молчании. Да что ж ему надо! Откуда ни возьмись (о, Господи! Снегирев!) юркнуло, просеменило мелкими шажками подобострастие. - А вы что, и в самом деле можете читать мысли? Чиновник опять вздохнул, смахнул со стола невидимую пылинку... - Я думал, вы будете более благоразумны. – голос его снова стал ровным и бесцветным. – Просите о помощи, а сами валяете дурака. А между тем, жизнь ваша – на волоске. У меня на руках ордер на ваш арест, выписанный канцелярией губернатора, и не надо быть оракулом, чтобы понять, что за ним последует. Поговаривают, губернатор крайне... – он поморщился, защелкал пальцами, подбирая слово, – ...раздосадован вашей деятельностью в Директории, хотя, по мнению некоторых его недовольство может носить другое определение, несколько более... э-э... жесткое, радикальное, а именно – ненависть. Впрочем, его трудно осуждать, – какие же еще чувства испытывать к соглядатаю, сующему нос в твои дела и строчащему на тебя доносы. Ходили слухи, что он даже готовит покушение на вас, и единственное, что его удерживает – гнев Мюрра. Хотя, наверно правильнее было бы сказать: удерживало. – следователь выдержал театральную паузу (клоун, блин!) – Потому, что теперь вы вне закона, удобная и безопасная мишень; теперь руки развязаны. Почему бы не свести с вами счеты? К слову сказать – не знаю, огорчит это вас или обрадует – сегодня утром получен еще один приказ. О вашей экстрадиции в Метрополию. Подписан неким Хоуком, первым секретарем Совета Двенадцати и куратором Директорий. – Пифф откинулся на спинку стула, мышиные глазки проблескнули горделиво и верноподданически. – Как вы понимаете, подобные действия не могут не быть согласованными с самим Мюрром, а это переводит ситуацию совсем в иную плоскость... – глазки подернулись лаком, утонули в сладострастной паутинке. – Хотел бы я знать, какая кошка пробежала между вами. И ведь поговаривали, давно поговаривали, что вы рассорились, но я не верил. И вот – пожалуйста, как снег на голову – опала, розыск. А теперь вот – и арест. Как же это вас угораздило? Не знаю, что там между вами произошло, но только настроен ваш бывший покровитель крайне серьезно – вы первый чиновник такого ранга, подвергшийся подобного рода репрессиям. – паутинка исчезла, глазки вернулись в первоначальное, казенное состояние. – Впрочем, все это – не мое дело. Мое дело – исполнять приказы, и я их исполняю. Исполню и эти – губернатора и Хоука. Вот только в какой последовательности? – глазки сморгнули, завелись к потолку. – И что выбрать? Кому вас отдать – губернатору или Мюрру? Скажете – хрен редьки не слаще? Это как посмотреть, это как посмотреть. Кто знает, как встретит вас бывший ваш приятель, пресветлый наш экзарх. Говорят, и в его сердце время от времени стучится милосердие, нечасто, правда, но случается и такое. А, может быть, все это вообще – розыгрыш, дружеская мистификация? Жизнь скучна, почему бы немного не повеселиться? У сильных мира сего свои развлечения. А тут губернатор со своей местью; какая досада! Обидно. И меньше всего хочется оказаться разменной монетой или еще хуже – козлом отпущения. Решит, скажем, Мюрр отыграть назад, а дело-то уже сделано. С губернатора – взятки гладки – попытка побега, эксцесс исполнителя, дураки подчиненные. А несчастному бедолаге Пиффу – что делать? куда податься? Он-то и есть тот самый подчиненный. Зажатый меж двух огней. – мышиные глазки затуманились, голос ...прервался, задрожал. – Ослушаться губернатора, да в такой момент – неминуемая отставка, волчий билет без льгот и пособия. С другой стороны – вообще мрак, даже волчий билет поздравительной открыткой покажется. И как быть? И так не хочется ошибиться! Так не хочется промахнуться! Конечно, объективно шифровку из Метрополии я получил после ордера на арест, так что, и исполнять их надо в этом же порядке. С другой стороны можно было бы с губернаторским приказом и повременить, тем более, что у Метрополии все-таки, приоритет... А сами вы как думаете? Что делать? на кого поставить? Впрочем, вы, естественно, пристрастны, еще бы вам быть непристрастным... – он вдруг встрепенулся (клоун!), хлопнул ладошкой по лбу – Ох! что это я? Совсем сдурел, старый осел! Как же я могу не исполнить приказ! Это невозможно, немыслимо! – делая вид, что сейчас только вспомнил о моем присутствии, он картинно смутился (ну, клоун же! клоун!), выпрямился, приосанился – передо мной сидел честный и неподкупный страж порядка, представитель закона. – Итак, вы до сих пор настаиваете, что вы – некто Снегирев? Ошеломленный, я молчал. Мысли метались, ломились за ширму недосказанности, где-то параллельно плыли обезличенно бесцветные клочья страха: меня хотят убить, какой-то губернатор, какой-то Мюрр. За что? – неважно. Важно – почему. Потому что я – Брун. Преступник, пария, вне закона. А этот человечек напротив – ему чего надо? Тоже мне, бином Ньютона! Взятку, конечно! Но что я могу ему предложить? Я, арестант, смертник, без пяти минут покойник! Стоп! а, может быть, не я? Может быть, Брун? Брун! – как я сразу не сообразил! Многосложная цепь замкнулась (наконец-то!), щелкнула последним звеном, в глазах следователя плеснулась надежда. - Ах, да! – надежда мутировала благосклонностью. – Вы же не вполне понимаете меня... Что ж, надо думать, в рамках логики ответ напрашивается сам собой, лежит, так сказать, на поверхности... – он замолчал, глядя выжидающе, как собака на кость в полиэтиленовой упаковке. Я облизнул пересохшие губы. Необходимость порождает разум? Ну, давай же, говори что-нибудь, чертов придурок! - И чем же я могу быть вам полезен? Пифф едва не задохнулся от волнения, казалось, глаза его вот-вот вылезут из орбит. - Вот это другое дело! – он весь подался ко мне, навалившись на стол грудью и неловко отставив локти. – Клянусь Солнцем! (культ Ра у них, что ли?) я уже стал подумывать, не сошел ли я с ума. Но вы должны понять, поставьте себя на мое место. Брун! Сам Брун собственной персоной и несет такую околесицу! Какой-то Алексей, Снегирев, какая-то Юля, похожая на Клер! И потом – все так неожиданно, не вовремя! Мюрр, губернатор, Хоук – все как будто сговорились! Впрочем, что это я! Все устроится, обязательно устроится, образуется – я знаю! нет, какое знаю! – я даже уверен в этом! Сколько таких историй уже было, сколько еще будет! Неуязвимый, непробиваемый, непотопляемый Брун! Легенда, кумир, мечта! Вы еще вернетесь, накажете интриганов и кляузников! И вспомните о бедном стареньком Пиффе, когда-то оказавшем вам маленькую услугу... – он говорил и говорил, задыхаясь, захлебываясь от подобострастной восторженности, я почувствовал неловкость, гадливость. – ...Это такая честь для меня! Вы же – волшебник, одно ваше слово, и я – в раю! Прошу вас, заклинаю, вытащите меня из этой дыры! Какая-нибудь маленькая должность, крохотное место, местечко в Метрополии! Какой-нибудь скромный уголок, любой – на ваше усмотрение, вам лучше знать! Пусть даже самый ничтожный, самый убогий! И немного кредитов! Совсем немного – так, чтобы хватило на домик в пригороде, с садом, бассейном, на пару-тройку слуг, экипаж, сны по выходным! А? Что? Только не говорите, что старина Пифф просит слишком много! Разве это много за вашу бесценную жизнь! Что значат для вас несколько кредитов, не протекция даже, а просто – взгляд, намек, замолвленное словечко! Сущие пустяки! А для меня это – все! все! – поймите! Тупой синтезатор день за днем подсовывает смазливых девиц, романтические свидания, а какой из меня плейбой? прожигатель жизни? Но все равно, день за днем – авантюры, приключения, и все – только потому, что – новая метла! – этот самодур Кнур вбил себе в голову, что следователи, полицейские – все сплошь должны быть мачо и бузотеры, спать и видеть, как сломать кому-нибудь челюсть или заполучить очередную femme fatale! Специальный заказ выправил, гордится собой, идиот! И теперь куда бы я ни пошел, что бы ни делал, меня ожидает одно и то же – мордобой с погоней и перестрелкой и волоокая кукла на десерт! А я мечтаю о тишине, покое, вечерах у камина с бутылочкой домашней настойки. Я пытался как-то объясниться, что-то изменить, но – увы! – все мои попытки упираются в бездушие, формализм: не хочешь – катись к черту! И это – после стольких лет непорочной службы! А на что я буду жить? Чем зарабатывать? У меня нет фамильной ренты и земель в Принцепсе! Я не торговал краденым, не крышевал андеграунд! Ради Бога! Спасите меня, и я до конца дней своих буду молиться за вас, стану вашим вечным слугой, рабом! Если бы вы знали, как я устал! как осточертела мне служба, вся эта придворная возня, интриги, заговоры, повстанцы с их бесконечными налетами! И бедность! беспросветная бедность! Прошу вас! Ведь я не прошу слишком много! Я знаю, это вполне вам под силу, вам даже не придется напрягаться... Мне был противен этот человек, его шепот, повлажневшее от пота лицо; неуловимое сходство стимулировало отождествление с хорьком. Внезапно захотелось ударить его, заставить замолчать; усилием воли я сдержался. - А что будет со мной? Гарантии? Хорек пискнул: - А мои? Давай, давай, Леха! клиент клюнул, лед тронулся! Брякнуло в голове негадано-оловянно: - Слово офицера! Капкан схлопнулся, взгляд заволокло мутью осмысления. Ну! ну! - Хорошо! Я вытащу вас отсюда, спрячу в укромном уголке. Есть у меня один такой на примете. Надолго, конечно, не обещаю, но чтобы переждать, пересидеть – вполне... Любимые глаза, завиток на шее; еще ступенька... - А Клер? - Далась вам эта девчонка! Речь идет о жизни и смерти, а вы!.. - Мне нужна Клер! без нее все договоренности будут недействительны! - Хорошо, хорошо! – Пифф едва не захлебнулся согласием. – Я отправлю ее вместе с вами. Только не подставьтесь, не выдайте меня, умоляю! О, Господи! Сам Брун заключает со мной сделку! Сам Брун дает мне гарантии! – он метнулся ко мне, жаркое дыхание ожгло щеку. – Я не ослышался? Вы ведь дали мне гарантии? Вы не обманете меня? Подумайте, как я рискую!.. Он еще говорил что-то, хватал меня за руки, как вдруг комнатку тряхнуло, пол заходил под ногами, стены пошли трещинами. Лицо Пиффа побледнело, будто бы уменьшилось в размерах. Он вцепился в край стола, испуганно глядя на меня, забормотал: - Это вы? Или снова – чертов синтезатор? Ну, если только... Тогда я... Комнатку тряхнуло еще раз, посыпалась штукатурка. Пифф совсем съежился, стал похож на бесформенную объемную кляксу. - Брун, дружище, зачем вы так? Я обидел вас чем-то? Я отпущу вас сейчас же, без всяких условий. Впрочем, что это я? Вы и сами можете идти, куда вам заблагорассудится. Кто я такой, чтобы задерживать вас? Разве я могу препятствовать?.. Да я скорее сдохну, чем... Его прервал грохот рухнувшей стены, из образовавшегося проема в ту же секунду появился человек в чем-то модерновом-облегающем на плотно-корпулентном туловище, – типичный образ космо-злодея, романтика с большой галактической дороги – круглое бородатое зловещее лицо, глаза-щелки. - Хорошая мысль! – плотоядные губы раздвинулись хищно, человек направил на Пиффа коротенькую черную трубку, чрезвычайно похожую на ту, которую еще совсем недавно я видел у полицейского. В глазах следователя-чиновника метнулся ужас. Он вскочил на ноги, меняясь в лице. - Остановись! – взвизгнул он. – Ты не посмеешь! Вместо ответа трубка в руке бородача вспыхнула пурпурным, и тело Пиффа рухнуло на пол. - Еще как посмею, – пробурчал убийца и повернулся ко мне. Я замер, парализованный, все мысли, все слова вылетели из головы, – круглое черное отверстие притягивало, гипнотизировало; где-то глубоко, далеко завертелось анемичным рефреном навязчиво-нелепое: «...сейчас вылетит птичка, сейчас вылетит птичка...». Периферийное зрение втолкнуло в кадр еще одного – тоже из пролома, тоже одетого в блестящее и облегающее, тоже вооруженного, но менее внушительных размеров. «Сейчас... вылетит...» - Решил устроить самосуд, Гуус? – я впился глазами в говорившего – правильное лицо, дерзкие глаза, жесткая линия рта – если это надежда, я хотел бы умереть с этой. - А ты бы шел отсюда, Друд, – в голосе толстяка скользнуло неприязненное, досада, в глубине сознания – ассоциативный беззвучный ряд: «Птичка... вылетит...». Черная трубка отклонилась, съехала вниз, вбок. – Это моя добыча, или ты забыл правила? Тот, кого он назвал Друд, шагнул вперед, заслоняя меня... - Я не забыл правила, Гуус, – беззвучие взвилось крещендо, метнулось к куполу: «Сейчас!.. Вылетит!..». – Просто мне кажется, что это – как раз то, за чем мы охотились, а, значит, принадлежит всем... - Хочешь поспорить? – трубка как бы невзначай повернулась в его сторону. «...птичка... сейчас...». - Хочу. «Сейчас! Вылетит!» - Ша! – из провала появился еще один, показавшийся огромным, почти великаном: темноволосый, бородатый, одетый в красный плащ и черную широкополую шляпу, – смесь классического карбонария и Карабаса-Барабаса. - Это и есть Брун? – вновь прибывший кивнул на меня. – Пакуем! - Но Герр! – толстяк хотел сказать что-то, но гигант перебил его: - К черту! времени нет! – последнее, что я увидел, была страшная трубка, направленная на меня. «Вылетит!.. сейчас вылетит!». Трубка дернулась, вспыхнула бледно-зеленым и пространство рассыпалось мозаичным растром, стремительно слабеющим, тающим; в который раз за этот ужасный, немыслимый, бесконечный день я потерял сознание.

09.20, среда, 13 мая, код. №098/15

от: Директора Блонка в Канцелярию Совета Двенадцати...

Относительно: чудес чистой воды.

Настоящим ставлю в известность: объект наблюдения исчез с радаров, в секторе наблюдения, примыкающих секторах активности не обнаружено. Объявленные по горячим следам поиски результата не дали.

Продолжаю наблюдение, жду инструкций.

Примите уверения...

10.09, среда, 13 мая, код. №1033/123

от: Исполнительного Секретаря Хоука Директору Блиссу

Относительно: вопиющего безобразия.

Милостивый государь! Не соблаговолите объяснить, что у вас там происходит? Объект, находящийся под наблюдением – и не кого-нибудь! – специалистов Центра слежения и контроля, асов своего дела – вдруг бесследно исчезает! Прямо из-под носа наблюдающих, с территории, контролируемой вдоль и поперек радарами и напичканной датчиками и сенсорами! Похоже на мистификацию. Или издевательство. И уже неважно, что это: халатность, злой умысел или непрофессионализм – все вместе и по отдельности обеспечивает единственно возможную формулировку в итоговом резюме – служебное несоответствие; на просто увольнение можете не рассчитывать. Так что там такое у вас происходит?!

- Не хочешь узнать, как дела?

- Боюсь даже спрашивать... Приказ получили? Арестовали? Убили?..

- Бери круче. Сбежал!

- Как сбежал? Куда?

- В том-то и дело, что непонятно. Вот был-был, и – как не бывало! Вообще-то, темная история, говорят, стреляли там, погиб даже кто-то... Но вообще и в самом деле – волшебник! Видно, не зря Мюрр его опасается...

12.00, среда, 14 мая, код. №077/18

от: Директора Лисса советнику VII Сержу

Относительно: ловких беглецов.

Совершенно секретно

Ваше высокопревосходительство!

Настоящим сообщаю: сегодня, с территории собственной резиденции неизвестными лицами похищен и в неизвестном же направлении вывезен объект наблюдения, похитители – предположительно участники одного из бандформирований, действующего в этом районе. В ходе столкновения убит полицейский, следователь, некто Пифф – как, по какой причине он оказался там неизвестно, местное Управление отрицает какую-либо причастность. При обыске в интродевайсе погибшего обнаружено письмо с Вашей визой; письмо, девайс, траффик, абонентский номер, карты, адреса – все мною уничтожено.

Продолжаю наблюдение, жду инструкций.

Примите уверения...

Глава 7

Глава 7.

Когда я открыл глаза, не было ни унылых стен полицейского участка, ни незадачливого следователя Пиффа, ни таинственных людей, едва не отправивших меня вслед за ним. Чернильной невесомостью висела вокруг кромешная тьма, без единого огонька, без движения, без звука; я едва не заплакал, раздавленный внезапным и абсолютным бессилием. Не было сил даже на отчаяние. Я сел, опершись спиной о стену – холодно, сыро – подвал? тюрьма? А, все равно, плевать.

Темным кластером жило, давило все увиденное, услышанное, непонятое – как быть с этим? как жить? За последние несколько часов я успел побывать Бруном, Марком Антонием, переносился из одной действительности в другую, меня арестовали, похитили, едва не убили. И где я сейчас? Что вообще, черт возьми, происходит? Мысль, не мысль даже – безотчетное понимание, знание, убежденность в том, что все вокруг – правда и реальность, всерьез и надолго – убивала, делала бессмысленной любую надежду, любое движение души. И все только потому, что я похож на какого-то Бруна! И никто, ни один из встретившихся мне здесь не усомнился! Клер, следователь, теперь вот, кажется, какие-то террористы. И уверенность всех их основана не только на внешнем сходстве (да и, судя по всему, оно здесь неважно), имеет какие-то глубинные корни, какое-то необъяснимое и загадочное основание.

Господи, куда же меня занесло? Отчаяние все-таки пробилось, страшно, до судорог захотелось оказаться дома, в милом и родном несчастье-одиночестве, тихом и отрешенном бездумье; тоска, боль показались сейчас наслаждением, едва ли не благодатью.

Тьма обострила восприятие, гуттаперчевые мысли проворно сканировали цепь событий, выдавали на гора породу тезисов; сейчас я был абсолютно уверен, что и Толик с Сергеем – тоже неспроста, что и они как-то связаны с происходящим, с этим самым Бруном. Бездна закружила, захлестнула, датчики плеснули спасительным сарказмом: прямо заговор какой-то, похищение Европы. Белая горячка? Ну-ну...

Мелькнула догадка, поманила надеждой. Слушай, Снегирев, а это не розыгрыш ли? А что? Только не розыгрыш, а та самая процедура, обещанная Серегой. Каким-то образом он ввел-таки тебя в транс, и все происходящее – просто сон, плод вашего коллективного воображения. Ведь неспроста Клер – вылитая Юля, а ты похож на этого пресловутого Бруна (наверняка чей-нибудь знакомый или родственник). Я замер, боясь поверить в хорошее. Хорошее? Ты уверен? Да, черт возьми! хорошее! Потому, что нет больше сил тянуть эту лямку, вживаться, подстраиваться, ждать. Эй, Серега, Толик, или как вас там по-настоящему! Все, хватит! Доставайте меня отсюда, я все понял, эксперимент можно прекращать. Эй! все, говорю! никакой тяги к алкоголю! Черт! Как же с ними связаться? А если – никак? И надо ждать окончания сказки? Как там Серега говорил – победить дракона, спасти принцессу. Вот попал, блин!

В голове заскрипел ехидный голос: «Интересно, а каким образом о твоем счастливом выздоровлении узнает этот самый Серега? Если мне не изменяет память, ты ударил его ножом? В таком состоянии трудно что-нибудь услышать...» Гнусавый, похожий на куриное кудахтанье, смех разлетелся эхом, я в остервенении ударил кулаком о колено. «Пошел прочь, старый дурак! Не было ничего! Мало ли что привиделось спьяну!»...

Отчаяние постепенно затихало, на смену пришли усталость и голод. Кстати, а сколько я уже не ел? Часов на руке не было, да и что бы они показали? И, все-таки, куда же меня занесло? Я слегка пошевелился, будто в ответ темнота отозвалась каким-то далеким и смутным движением. Где-то высоко родился звук, похожий на шелест птичьих крыльев, немедленно возникло ощущение громадной сводчатой залы; я почувствовал себя слабым, карликом, игрушкой в чьих-то руках. Господи! пусть бы скорей все это закончилось! Что бы это ни было – кошмар, бред, врачебные эксперименты, сумасшествие! Только бы прекратилась эта неизвестность, неопределенность! Только наступила бы хоть какая-нибудь ясность, только бы поскорее!

Обострившийся слух уловил что-то похожее на шаги, голоса, неясные, неразборчивые. Пульс загрохотал в ушах, я вскочил на ноги, прислушался. Да, так и есть – шаги, голоса, движение нескольких человек. Они все ближе, ближе, вот я уже различаю отдельные слова, интонации. Похоже, что-то обсуждают, но обсуждают лениво, нехотя, будто разговаривают о чем-то уже решенном, оконченном. Обо мне? Надежда, отчаяние, страх смешались, отозвались головокружением, дрожью в коленях; тихо-тихо я опустился на пол. Где-то в глубине метались ошметки сарказма, мгновенные и хаотичные сколки всего, что я знал об осужденных на казнь, – все казалось сейчас надуманным, фальшивым, утрированным. А, может быть, пронесет? Все разъяснится, утрясется, устроится? Вдруг появится добрый волшебник, маг-благодетель, все поймет и отправит меня сию же секунду обратно, домой?

Голоса смолкли, шаги все ближе и ближе, я мог различить даже еле слышный шорох песка под каблуками. Вот они затихли совсем – люди остановились. Несколько секунд молчания, несколько тягостных, безразмерных вечностей в кромешной темноте, и неожиданно, как удар, как выстрел, прямо над моей головой – уже знакомый, повелительный голос:

- Кто-нибудь! Да включите же свет! Хватит устраивать светомаскировку!

Немедленно вспыхнули лампы, я невольно зажмурился, прикрывая глаза рукой, пытаясь осмотреться. В радужных пятнах – несколько человек, все одеты одинаково – в плащи и широкополые шляпы, во взглядах – ирония, сожаление, презрение, разбавленные (или только кажется?), однако же, любопытством, приправленные некоторой опаской.

Вопрос вырос ниоткуда, обрушился глыбой и приговором.

- Итак, кто вы? Советую говорить правду, ибо нам хорошо известны ваши уловки.

Опять! Я молчал, задыхаясь от бессильного отчаяния. В самом вопросе заключалось неприятие любой другой, отличной от уже принятой версии, версии неоспоримой и единственно верной, не версии даже – знания, аксиомы; заранее отвергалась и дезавуировалась любая попытка возражения. Хреновы партизаны! Инквизиторы! Как? как объяснить им, что я – не этот их чертов Брун? Какие аргументы привести?

Из конструкции тихо выскользнула надежда, навалились усталость, апатия, безразличие. А, черт с ними со всеми! Пусть все будет так, как будет. Как должно быть. Как было бы в любом другом случае.

В, конце концов, чем я рискую? Если все это – опыты Сереги и Толика, смерть будет спасением, если нет – тоже спасением, только для других, с другим знаком. Жаль только, не удастся выяснить, кто такой Брун, почему именно – Марк Антоний и все остальное, но что поделаешь? Жизнь – не театр, к ней не прилагается программка с анонсом. Что-то где-то пошло не так, что-то разладилось в мироустройстве, а я стал одной из тех самых щепок, которые летят. Бывает...

Я поднял голову к вопрошавшему. Итак, правду говорить легко и приятно?

- Мое имя и фамилия – Алексей Снегирев, живу я в Городе в 2020 году. Мне сорок лет, член профсоюза, налоги и коммунальные платежи плачу исправно. Что еще вас интересует? Не судим, не женат, бездетен. В последние несколько недель нахожусь в состоянии латентного запоя...

Голос, громкий и резкий, оборвал меня:

- Он смеется над нами, Герр! Я говорил тебе – ничего хорошего из этого не выйдет!

Громадная фигура склонилась надо мной.

- Брун, я пришел предложить сотрудничество. Хочу напомнить: у вас нет выбора. Соглашайтесь! Вы слышите меня? Что с вами?

Защипало глаза, все расплылось в радужном тумане. Я плачу? Плачу! А, плевать! Плевать, плевать, плевать! Не судьба убить дракона, спасти принцессу. Видимо, в роли дракона предстоит выступить мне самому, а принцесса... А принцессой пусть будет Клер, спасенная мной самим от самого себя же – это, между прочим, тоже дорогого стоит! Куда как благороднее и весомей любого другого подвига, подразумевающего воссоединение, счастливую долгую жизнь, – реминисценцииромантических клише, изысканно-пафосных мифов. Придуманных изверившимися, разочарованными, пресыщенными. Несчастными. Так что лучше сразу оборвать эту нитку, спрятать концы – никто не избавит нас от ошибок и боли, так пусть лучше они будут персональными, порознь. Так проще, так легче; опять же – никаких угрызений, долгов, надежд... Вот такой вот сюжет, нетривиальный, прямо скажем, но честный...

Я выдавил улыбку.

- Услуга за услугу. Я продолжаю свою историю, а вы рассказываете, кто такой этот Брун. Чрезвычайно интересно, кем придется умирать. Другого сотрудничества я вам предложить не могу...

Бородатое лицо приблизилось, жесткие, будто деревянные пальцы коснулись щеки.

- Вы что, плачете? Черт побери! Друд, он плачет!

- И что с того? – воскликнул Друд, тоже склоняясь надо мной. Вместе с ним склонилось еще несколько человек – настороженные, недоверчиво-внимательные. – На какие ухищрения только не пойдешь, чтобы сохранить жизнь!

- Но он... плачет... – Герр выпрямился и будто чужие и незнакомые рассматривал свои руки. – Это невероятно!

Пробежал ропот, Друд отвернулся, пробурчав что-то вроде: «фигляр!». Стало стыдно, я наскоро утерся, поднялся на ноги. В лицах обступивших меня уже не было враждебности, в глазах читалось откровенное любопытство, даже зависть, как если бы они стали свидетелями чего-то невероятного, восстания из мертвых, чудесного исцеления. Господи! как же я устал! как надоел мне этот бесконечный слалом, – постоянный страх попасть впросак, не так ответить, подумать, отреагировать! Раздражение накрыло, прорвалось отчаянем, дерзостью.

- Да, я плачу! Я, взрослый человек, мужчина, плачу как ребенок. Я стыжусь этого, но ничего не могу поделать с собой. Потому, что не знаю, где я, не знаю, как вернуться домой! Каким-то образом я оказался здесь, оказался сам не понимаю как, не по своей воле, и вот теперь мне угрожают наказанием, даже смертью, а, между тем, я ни в чем не виноват! Я по определению не могу ни в чем быть виноватым! Потому, что не из этого мира, не из этого времени! Я здесь – чужой! И не моя вина, что я похож на какого-то Бруна! Кто такой этот Брун? Да я никогда не видел его, не слышал о нем ни разу! – в этом месте голос предательски (что такое? опять?) дрогнул. – Почему вы не верите мне? Что мне сделать, чтобы мне поверили? Какую клятву произнести? Отправьте меня домой, пожалуйста!.. – я еще успел проклясть себя за слабость, но уже – поднялось, нахлынуло и я умолк, спрятал лицо в ладонях.

Чья-то рука (Герр?) легла на плечо, и голос, мягкий, увещевательный, заговорил над ухом:

- Ну, как же вам поверить, уважаемый, если вы лжете. Это все равно, если бы вы, показывая нам белое, утверждали, что оно черное. Согласитесь, это неразумно.

Я отнял руки. Прямо передо мной блестели иронией глаза Герра. Одной рукой он дружески приобнимал меня, вторая была брошена в театрально-эпическом жесте – прямо-таки два близких друга, почти брата, один из которых (младший, глупый) совершил ошибку, а второй (постарше и поумнее) поправляет его и наставляет на путь истинный. Два в одном: замаскированный под болтовню допрос плюс самоутверждение; все – в рамках следственных действий. Легко ему – с высоты, вот такому...

Раздражение вспыхнуло с прежней силой, впрочем, тут же сникло, сдулось, уже следующий мах синусоиды бросил в провал апатии. Ничего не говоря, Герр увлек меня в сторону, мы побрели по полутемному ангару. Будто сомнамбула, я шел по грязному, с лишаями коррозии полу, разглядывая свои ноги, чувствуя якорную тяжесть чужой руки на плече. Буратино и Карабас-Барабас! Подранок, легкая добыча, сожрут и не поперхнутся. Нет, так нельзя! Нельзя сдаваться, вот так, сразу!..

Я остановился, заставил себя улыбнуться.

- Хорошо, чем я могу доказать свою искренность? Я готов рассказать все.

Глаза Герра блеснули сарказмом.

- Ручаюсь, вы были столь же откровенны и со следователем Пиффом. – утверждение и вопрос смешались в его голосе, давая благодатную почву тревоге и надежде. Твой ход, Буратино!

- А почему я должен был что-то скрывать? Он – представитель власти, а мне нужна была помощь.

- Да, но вас ничего не насторожило?

- А должно было? Если вы имеете в виду наше внешнее сходство – с Бруном, я имею в виду – обыкновенное совпадение, разве это такая уж редкость?

Рассеянная улыбка, небрежный усталый жест – знающий все наперед гуру, полубог!

- Давайте оперировать фактами. Ведь Пифф не поверил вам, не так ли?

Нервный смешок, чересчур нервный, чтобы быть расцененным как просто смешок.

- Увы, хотя по его же признанию он читал мои мысли. – а вот так – хорошо! свободно, раскованно, ни намека на неуверенность! – Впрочем, он мог и блефовать (блестяще! Буратино, да ты ли это?), это вполне естественно для людей его профессии...

- Он не блефовал, – в голосе Герра скользнула неожиданно грусть (послышалось?), – и, поверьте, у него были на это основания.

- И что же это за основания?

- Наконец-то. Мы подошли к главному. – Герр остановился, прищурившись, стал смотреть вдаль, будто надеясь рассмотреть что-то в плотном дымчатом мраке. – Видите ли, и Пифф, и я – мы оба располагаем инструментами гораздо более эффективными, чем простое сканирование мозга, иными словами – того, что вы назвали чтением мыслей. Мы можем сканировать вашу сущность.

Невнятный холодок расползся в груди, я бездумно переспросил:

- Сущность?

- Ну да. Все ваши чувства, поля, всю биоэнергетику.

- И?

Герр посмотрел мне прямо в глаза.

- Вынужден вас огорчить, вы – Брун.

Холодок разлился колючей дрожью.

- Но, это не так! Это... это какая-то чудовищная ошибка! – загадочное, невероятное сложилось догадкой, мгновенно разбухло паникой, ужасом; я смотрел на свои руки, ноги, лихорадочно, растерянно, с беспомощно мятущимся, готовым вот-вот сорваться в столбняк недоверием обшаривал себя. Я – не Алексей? не Снегирев? Какой-то другой, посторонний, незнакомый, чужой человек? Какой-то Брун? А мысли, а чувства, а память, наконец? Сюжеты фантастических рассказов дыбились в оглушенном сознании, ежились золой в пламени отторжения, немыслимости, недопустимости, невероятности. Я искал, нащупывал в зернистом сером полумраке глаза Герра, умирал от невозможности и нереальности происходящего, – может быть, шутка? ошибка? Ошибка?!

- Вы хотите сказать, кто-то вселился в меня? Я – не я? Но... как такое может быть?

Герр пожал плечами.

- Конечно, в такое трудно поверить, особенно вам, человеку здесь новому, неискушенному... – он скользнул по мне взглядом, смутился, сдержал улыбку. – Да что – вы! – даже для нас, аборигенов, это – фантастика, из ряда вон. Но только не для Бруна. Для него весь этот кордебалет – что-то вроде моциона, нечто само собой разумеющееся. Не хочу, не буду вдаваться в подробности, но... – он поморщился, подбирая слова, – ...скажем так, его возможности превосходят возможности обычного человека. Намного превосходят, – потому-то, собственно, он нас так и интересует. А вообще – обычный прием, хрестоматия. Принцип квазипрост: берется чье-либо сознание, укладывается поверху своего, и все – ты уже не ты, абсолютно полное и, самое главное, естественное перевоплощение; внешность – уже детали, вторично. Такой вот шпионский будничный оккультизм, обыкновенное чудо; официальный термин – эго-пластика... – он помолчал, снова заговорил, негромко, адресуясь уже явно не мне. – Непонятно только, зачем он воспользовался именно вашей оболочкой (меня передернуло), – появление здесь явного анахронизма (вот спасибо!) – заведомый риск, перебор. На что он рассчитывал? Может быть, спешка? Убегал? Но от кого и почему? Впрочем, при декомпрессии могло произойти все, что угодно...

Слова доносились, будто сквозь вату; я вдруг понял, что задыхаюсь. От ужаса, гнева, бессильного отчаяния. Голова гудела, словно в ней обосновался рой пчел – во мне спрятался, засел кто-то, как пиявка, как паразит, присосался к моему организму, мозгу, душе! Он пожирает меня! Как жук – дерево, червяк – яблоко! Я чувствовал себя изнасилованным, униженным, хотелось кричать, плакать, рвать волосы.

- Но при чем здесь я? Я, вообще, не представляю, где нахожусь, кто вы и что здесь происходит! Я не понимаю ничего из того, о чем вы говорите! Я – из другого мира понимаете? Там нет машин времени, там не читают мыслей и не поселяются друг в друге!

Герр выразительно молчал, я схватил его за руку, остановил.

- Я не хочу знать никакого Бруна, я не хочу знать ничего! Верните меня домой, слышите, вы! Верните меня домой немедленно, карбонарий вы чертов!

Перехватило дыхание, я вдруг увидел себя со стороны – слабого, беспомощного, что-то лепечущего – старый, несчастный Буратино, вяленько, неубедительно – увидел и сник. Все. Бессмысленно продолжать, кривляться, я проиграл. Не способен я на драку, нет во мне отчаянности, наглости, куража. Злости нет. Жирок благополучия, усталость металла?

Сквозь гул в висках, сквозь мутную пелену – спокойный рассудительный голос.

- Истерика не поможет. Возьмите себя в руки, прошу вас.

Да, да, и собеседник мой, конечно, чувствует, видит, понимает – вон, отворачивается, снова прячет улыбку; хоть и смущен, но сдержан, спокоен, истерика – комплимент. Что ж, с его стороны – лучшая тактика. Что ж он тянет кота, что душу рвет? Хочет, чтобы Буратино сам полез в камин? Интересно, это цинизм такой или наоборот – великодушие? имитация партнерства? Что ж, лицемерие высшей пробы, тоже своего рода доблесть...

Далекий визгливый горн протрубил отбой, я опустился на пол. Ни капли страха, только усталость, безразличие, пустые, прозрачные. Все равно, что будет дальше, даже если ничего не будет. Ничего – все равно что-то; так, чтобы ничего не было, никогда не бывает.

- Ну, и каким же будет ваше предложение?

Герр хмыкнул, уселся рядом.

– А как же поединок интеллектов, кошки-мышки?

- Считайте, что я не явился на бой, вам засчитана техническая победа.

- Я не к тому. Просто невежливо как-то с моей стороны... Вы не обидитесь?

- А вы не обидитесь, если не обижусь? Вам что, поболтать не с кем?

- О! этого у меня – с избытком. – он покосился через плечо, туда, где осталась его свита. – Просто боюсь и не знаю, чего больше – окончательно ожесточить вас или получить отказ, тем более, что второе может быть спровоцировано первым. А будет лучше, если вы все-таки согласитесь. – он вновь покосился в темноту. – И лучше – не раздумывая. Сразу. Прямо сейчас.

Я проследил за его взглядом.

- А если не соглашусь? Впрочем, можете не отвечать – тогда не обессудьте, да?

- Тогда не обессудьте.

- Спасибо за откровенность.

- Не за что. В мире, где люди научились читать чужие мысли, искренность – все тот же анахронизм.

- И что я должен буду делать? Впрочем, я уже догадался. Стать коконом для этого вашего неуловимого?

- Что-то вроде этого.

- А что взамен? Кроме жизни, естественно.

- Мне крайне неловко, но это – и ваших интересах тоже.

- Объяснитесь.

- Видите ли, только ваш постоялец сможет вернуть вас обратно. Ни мне, ни кому бы то ни было здесь это не под силу. Забегая вперед и расписываясь в коварстве, – вынужден признаться в несостоятельности. Так что, ваше спасение – в ваших же руках.

Надежда таяла, ошпаренная горечью; будто сквозь стену, чужой, я услышал свой невозмутимый и безразличный голос.

- И какова вероятность успеха?

- Фифти-фифти, впрочем, разве у вас есть выбор?

Я взглянул на него – бесстрастный профиль, устало опущенные плечи.

– И какие будете применять методы? Надеюсь, вы не планируете трепанацию черепа или – еще чего доброго – лоботомию? Согласитесь – беспокойство абсолютно законное, имею право...

Тонкая улыбка, ни капли желчи:

- Конечно, имеете. Более того, было бы крайне подозрительно, если бы вы не побеспокоились. Не волнуйтесь, мы не тронем вашу голову, тем более, что это – бессмысленно. Нам нужно просто наблюдать, контролировать ситуацию, – рано или поздно ваш подопечный предпримет попытку побега, – мы должны быть рядом, наготове. И еще. Вряд ли Брун выбрал вас случайно, скорее всего, у него все-таки были для этого основания. Очень веские, надо полагать, – нам хотелось бы узнать и об этом; для нас важна любая деталь. – он поднял на меня глаза. – Теперь – все.

Бедный, бедный Буратино, тебя будут сжигать по кусочкам. Я отвел взгляд, прислушался к себе. Сквозь бледную стеклянную пустоту – темной тяжестью – муть, сомнения. Что-то не так здесь, что-то не так. Вспыхнуло флуоресцентным фиолетовое Солнце, вжалось апертурой в мертвое небо. Но должно же быть что-нибудь, должно же...

- А что, если у вас ничего не выйдет? Что тогда?

Герр усмехнулся, покачал головой.

- Лучшая защита – нападение? В вашем положении, в абсолютно патовой ситуации думать о будущем – верх самоуверенности. Впрочем, я вас почти не знаю, – может, вы – экстремал? любите пощекотать нервы? В любом случае, у меня нет желания подыгрывать, и я не хочу вдаваться в детали и входить в положение. И ради Бога! не ведите себя так, будто перехитрили меня! Тогда мне точно не останется ничего другого, как прикончить вас, – вряд ли я когда-нибудь смогу оправиться от мысли, что играл с Бруном и проиграл. Так что предлагаю зафиксировать заключение соглашения и отправиться дальше...

Бесконечность вариаций замкнулась прозаичностью круга.

- А почему вы решили, что я согласен?

Он улыбнулся, обнажая неправдоподобно белые зубы.

- Вы забыли – я же умею читать мысли...

Ганнибал

Ганнибал.

Ганнибал задернул полог шатра, отстегнул пояс, опустился на пеструю ковровую вязь, вычурную заплату на грубом земляном полу. Мерцали подслеповато светильники, тусклый полумрак ютился по углам. Будто из другого мира, снаружи доносился шум празднества – грохот барабанов, разноязыкое крикливое многоголосие, взрывы хохота, – в израненные, изможденные тела возвращалась жизнь, смешивались в одном горячечном жадном угаре вино и победа. С детства, с самых первых внятных осмысленных воспоминаний этот шум был дороже материнского голоса, милее любой музыки – разве может быть что-то дороже и прекраснее победы, дороже войны и жизни? Ибо вся наша жизнь – война. Так говорил Гамилькар, его отец, и не было для Ганнибала, тогда еще совсем несмышленого мальчишки, ничего важнее и выше этой истины, и не было ничего святей. Словно губка, впитывал он отцовскую науку, каждое слово врезалось, впечатывалось, прочно и емко ложилось в фундамент мироощущения; краткость и простота лишь подчеркивали верность и неоспоримость услышанного.

Вообще, в те далекие времена все было ясно и просто, выстраивалось в безукоризненно-непреложные формулы. Был Карфаген – великая страна, дом, Родина, и были враги – те, кто хотел покуситься, обмануть, отобрать, подчинить. Хитрые, коварные, сильные, умелые. И нужно было стать хитрее и коварнее, сильней и умелей. Нужно было превзойти противника во всем, и тогда, в награду за мужество и доблесть Боги одарят тебя победой. Победа! – в этом слове слышались торжество и гордость, в нем было величие, в нем было счастье. Величие и счастье – вот, ради чего и стоит жить, ради чего можно этой жизнью и пожертвовать!

И наступил тот самый день, день жертвоприношения. День клятвы. Никогда не забыть ему спазма, сдавившего грудь, глаз отца, черных, пронзительных, с расширенными, будто расплавленными отблесками пламени зрачками. Не забыть крохотное тельце, корчившееся в огне, мутные кровавые пузыри, лопающиеся в плазме нестерпимого жара. И слова, литые, тяжкие, словно камни, падающие с высоты: «...обещаю... бороться с Римом... носителем зла... всегда... навсегда...». Как во сне, будто не с ним, не его, проносились мимо мысли, чувства, словно чужой, слышал он свой голос, слабый, прерывающийся. И вдруг сердце рванулось вверх, стремительно, восторженно, качнулось, поплыло пространство. Всполохи огня схлестнулись, раздались ослепительной сферой и громадное, обжигающее светило, все облепленное извивающимися языками пламени, страшное, могущественное, грозное, полыхнуло в лицо огненно, свирепо, тут же растаяв, отступив. Ганнибал едва не упал, попятился. Но уже набегало, заполняло новое, яркое, сильное; картина мира, до сих пор ютящаяся в сознании бессвязными обрывками, встала вдруг четкой и цельной, раскинулась строгой и стройной структурой. Сам Ваал снизошел до него, подал знак! Теперь он и Ваал, великий, всемогущий Ваал связаны одной тайной, соединены одним замыслом, теперь они – одно целое, непобедимая, необоримая сила! И он будет великим! Сотрет с лица Земли этот подлый, коварный, грязный Рим, очаг зла и скверны, обитель порока и разврата, и эта победа станет делом всей его жизни, подвигом, свершением, триумфом! И не будет ему равных среди соплеменников и чужаков, современников и потомков, величием и славой он сравнится с самим Александром!..

Гамилькар говорил: побеждает тот, кто меньше себя жалеет, и Ганнибал забыл о развлечениях, домашнем уюте и играх со сверстниками. Домом для него стала солдатская палатка, развлечениями – гимнастика, фехтование и верховая езда. Теперь войско уже не казалось ему разрозненной и разношерстой человеческой массой, беспорядочным и бестолковым муравейником, теперь это был живой организм, средоточие колоссальной силы, словно разжатая ладонь, обманчиво миролюбиво открытая, в любой момент готовая сжаться кулаком, нанести жестокий и неотразимый удар. Карфагеняне нападали не для того, чтобы убивать; оружие создано для защиты добра, но им невозможно пахать землю.

И в конце дня, укрываясь отцовским плащом, пропахшим насквозь запахами мужского тела, лошадиного пота, дыма костра, не чувствуя ни ног, ни рук от усталости, Ганнибал вслушивался в зычную перекличку караулов, лошадиное ржанье, бряцание оружия, замирал от гордости и счастья – он был частичкой этого огромного и несокрушимого общего, силы, способной исполнить его мечту, сдержать клятву. И он засыпал, умиротворенный, счастливый, чувствуя свою причастность к большому и правильному, где-то в недосягаемом и непостижимом далеке видя себя великим и могучим воином, полководцем, триумфатором.

Полководцем, триумфатором... Мечты, мечты... Мечтаешь? – выбирай мечту с запасом. Так учил отец, и Ганнибал был хорошим учеником, – все его мечты всегда уходили за горизонт, были чуть больше самых смелых допущений. Он рос, и мечты росли вместе с ним. Вместе с ним взрослели. С какого-то момента превратились в планы, построения, сложные, структурированные, увлекали дальше и вперед, будто гигантская воронка, засасывая десятки, сотни, тысячи человек, облекая в слова и дела незримые очертания скрытого замысла. И вот – он полководец, главнокомандующий; под его началом армия, тысячи и тысячи сильных, закаленных, сплоченных; за плечами – слава, десятки больших и малых сражений, походов, побед. Отчего же так пусто, тоскливо? Что же такое с ним?

Усталость? Тяжкое бремя мудрости? Неутешительные итоги? Рука бездумно потянулась за чем-то, бессильно упала. Не нужно ничего. И никого. Подведена черта. Поход закончен, скоро он покинет эту страну, эту землю, покинет навсегда. Карфагеняне залили Италию кровью, десятки тысяч молодых, здоровых, красивых, сильных, лучших легли в землю. Но больше никто не умрет. Крови больше не будет. И побед. Никаких, никогда; он не настолько глуп и подл, чтобы лгать себе, хотя бы в этом.

Волна поднялась, растеклась разводами; снова качнулись в темноте огненные луковицы факелов, безумные глаза Ангуса и другие глаза – темные, огромные, острые ключицы под белоснежной, испачканной золой туникой. Бедная Юлия, бедный ребенок... Сломанная веточка, растоптанный стебелек. Несостоявшееся счастье. Ее тоже забрала эта прорва – смерть. И его заберет. И всех. Ну и пусть, и пусть. Уже не важно все – Рим, Родина, кампания. Не важно ничего. Из того, что у него осталось. Или могло бы быть. Прошли годы, и расстояния, ошибки, боль сложились вечной складкой у рта, горькой и ироничной, – мимическим ордонансом искушенного сознания. Слава, величие... Мираж, химера, приманка для дураков. Пресловутая морковка перед носом осла. Да и зачем они ему сейчас? какой из него теперь воин, полководец? – он не хочет больше убивать. Не хочет и не может. Никого. Разве что только себя – но это слишком легкое наказание. Боги не прощают измен.

Откуда-то затеплилась надежда, подкралась, ступая мягко, будто кошка. А, может быть, и не было ничего? Ни похода, ни побед, ни Юлии; может быть, все это только сон, видение? Но откуда этот сон? чувства, картинки, имена? Память, воспоминания?..

Чувства, воспоминания... Время отпрянуло, откатилось назад, – он снова десятилетний мальчик, только что узнавший о смерти отца; первая потеря, первое обретение. Излом жизни...

Это произошло в Иберии, при осаде Гелики; Ганнибал с братьями наблюдал за всем издалека и сверху, с возвышения позади лагеря. Отражая очередной приступ, гарнизон города совершил вылазку, в тыл карфагенянам вероломно ударили оретане, завязалась схватка. Высверкивая лезвиями клинков, гранульная, обезличенная клубами пыли, масса сражавшихся клокотала, перекатывалась вязкими волнами, и вдруг замерла, словно мозаика, распавшись на фрагменты, ясно, резко, будто освещенную изнутри, обнажив суть происходящего. Мир открылся перед Ганнибалом в своей сути, наготе, и каждая его частичка, каждое действие, разъятое и разверстое на сотни и тысячи начал, продолжений и окончаний, было близко и понятно ему, он мог смешать их, собрать воедино, в той же самой последовательности, мог изменить; он знал, он видел и чувствовал все, что предшествовало, все, что есть, что будет после. Внезапно, на миг, на крошечную, едва различимую толику времени он почувствовал себя всемогущим, творцом, создателем; как когда-то в храме Ваала ощутил исступленный и испепеляющий подъем, восторг, вдохновение, захотелось кричать, плакать, смеяться, захотелось самому расщепиться на тысячи и тысячи фрагментов, раствориться, утонуть, пропасть, остаться в этом огромном, бесконечном пространстве абсолютного и всепоглощающего счастья. Но уже через мгновение ощущение растаяло, чудесная мозаика рассыпалась картиной боя, осталось только бессвязное и беззвучное эхо, томление, благодарность, преклонение. Это был шаг, шаг вверх, и это был знак. Знак свершений, знак перемен. Каких? Сознание замерло обреченно, принимая окончательно примат неизбежного, сердце сжалось предчувствием; он даже не изменился в лице, услышав страшную весть.

Он отомстит потом, жадно, исступленно, захлебываясь эйфорией правоты, праведностью мести; но то чувство, то волшебный экстатический морок так и не вернется к нему, оставшись горькой и щемящей пустотой, жаждой, – он будет утолять ее кровью. В течение нескольких месяцев двенадцать городов будут разграблены, уничтожены, стерты с лица земли, но жажда, пустота останутся, будут саднить блуждающей фантомной болью. А потом о мести придется забыть – командование примет зять Ганнибала Гасдрубал, предпочитавший более договариваться и подкупать, нежели воевать, и жарко и свято Ганнибал возненавидит его.

Глупый маленький волчонок! Что он понимал тогда в стратегии! Что знал о политике! Совершенно неожиданно для него уже очень скоро власть карфагенян распространилось на добрую половину полуострова, под их контролем оказались громадные территории. И самое главное – те самые серебряные рудники, декларативный повод кампании, довод, устроивший всех, позволивший Гамилькару добиться одобрения Сената и бессильного и досадливого невмешательства Рима. Теперь деньги потекли рекой. Их с избытком хватало, чтобы окупить поход, содержать метрополии и колоний, голоса в Сенате.

Три следующих года изменили Ганнибала, изменили до неузнаваемости. Будто кто-то оборвал жаркий, из последних сил бег, холодной и повелительной рукой захлопнул створки. Плотной, тягучей смолой схватилось и загустело чувственное, тонкое, исчезли порывистость, легкомысленность, беспечность. Как-то сразу и навсегда прекратились в нем детство, ребячество, озорство; он потяжелел, стал упрямее, уверенней, тверже, стал немногословней и терпимее. Теперь он простил бы Гасдрубало все, даже слащавое прозвище, даже позор сестры, однако, тот сам уже стал подозрительнее, скупее на доверие; понемногу, но уверенно царедворец побеждал в нем воина. И в самом деле! Слишком уж неудобным становится этот юноша, слишком похож обликом и не только на своего отца. В жилах сыновей Гасдрубала тоже течет кровь Баркидов, в случае чего (а на войне случиться может все, что угодно) династическая преемственность никак не пострадает. Впрочем, все обошлось без кровопролития – Ганнибал был всего лишь отправлен обратно, в Карфаген; предлогом послужила необходимость продолжения образования и знакомства с Родиной, покинутой в раннем детстве.

А потом были пять лет бессилия и бездействия; Ганнибал чувствовал себя монеткой, подброшенной в воздух – десятки, сотни глаз впились в него, кто с надеждой, кто с ненавистью – орел? решка? рабство? свобода? смерть? жизнь? «Сын Гамилькара должен привыкнуть к ратному делу и стать наследником отца!». «Этого юношу надо держать дома и выучить покоряться законам и властям, как покоряются все прочие в Карфагене!»... И он ждал, ждал, терпел, он лгал, лицемерил, сходил с ума все эти мучительно долгие, бесконечно-бесцельные пять лет. И молился, и верил – его Ваал, его Бог не оставит его. И верил, и не верил...

И только много спустя, уже похоронив Гасдрубала и став проконсулом и главнокомандующим, давя, рубя, кромсая, топя злополучных карпетан в мутных водах Таги, он ощутит наконец-то то нужное, искомое, долгожданное – радость? наслаждение? удовлетворение? – трудно подобрать эпитет к пережитому, но это было именно то, что испытал он когда-то при Гелике, и что искал, громя города оретан, ожидая кинжала в Иберии, яда в Карфагене. Необъяснимая мозаика чувств, мгновенные скольжения от надежды к ненависти, от счастья к отчаянию, вжатые в скоротечную матрицу бытия, каждодневного сплетения сущего, за всей своей правильной, надежной и будничной простотой хранящего подлинную разгадку и подоплеку всех событий и явлений, – только тогда, в те минуты он впервые поверит в себя. В свой полководческий гений, в уникальность и превосходство над остальными. В исключительное свое в этом мире право и предназначение. Будто муравьи, карпетане копошились у его ног, попавшись в собственную же ловушку; убивая их, Ганнибал будто бы исполнял особую и почетную миссию, взбегал по крутой, без перил лестнице. Клятва! он должен ее исполнить! И он исполнит ее!

Впрочем, не было никакой необходимости аппеляций к долгу, совести, план реванша, задуманный и выпестованный еще Гамилькаром, уже давным-давно вырвался из рамок умозрительной виртуальности, зажил собственной независимой и деспотической жизнью. Связав в одном дьявольском узле время и расстояния, тысячи и тысячи судеб; люди, страны, города, события были в этой конструкции всего лишь куклами, исполнителями, пунктами и параграфами, – следующим требовалось развязать войну. Растревожить улей, раскачать маятник, сделать неизбежное, но далекое, насущным и необратимым. И, казалось бы, чего проще – еще свежи раны Туниса и Панормы, взаимные претензии системны и неразрешимы, но два гиганта, Рим и Карфаген, будто канатоходцы, замерли над пропастью, опасаясь сделать первый шаг, обрушить лицемерное декоративное равновесие; дрова шипели, не разгораясь. Первый, прижимистый, толстосумый не торопился расставаться с деньгами, второй, властный и нетерпимый увяз в периферийной усмирительной возне. И нужно было загнать обоих в угол, перетащить ситуацию через черту, после которой все сомнения и опасения отбрасывались бы как несущественные и неважные, любое благоразумие и взвешенность трактовались трусостью и предательством.

Несущественны, трусостью... Но как? как? Дни шли за днями, складывались в недели, месяцы, а цель так и оставалась миражом на горизонте, клятва – зарубкой в памяти. А где-то вдалеке, в своей размякшей, сытенькой, благополучной Италии затаился трусливо Рим, затаился, наблюдая за тем, как он растрачивает здесь свой пыл, талант, время! Наблюдает, посмеиваясь, потирая жирные ручки, упиваясь своей недоступностью, безнаказанностью!

Решение пришло внезапно, яркое, стремительное, безоговорочное. Сагунт! Камень преткновения, Дамоклов меч дипломатического крючкотворства! Когда-то римляне, желая оставить в теле Нового Карфагена свой коготь, подарили этому городишке нейтралитет и протекторат; статус любимчика и близость к морю сделали его костью в горле Карфагенской торговой знати, из последних сил конкурировавшей с Массалийскими эмпориями. Но Гасдрубал, подписавший соглашение, отошел в мир иной, а новое подписано так и не было. И что же? Камень раздора превращается в casus belli! – если это не casus belli, то что тогда такое, этот casus belli...

Разрешение на войну с Сагунтом (пока только с ним), посмевшим к тому же выдвигать какие-то условия и аппелировать к Риму, было получено незамедлительно (кто бы сомневался! шкурные интересы!); в тот же день Ганнибал осадил его. Осадил и потратил целых восемь! восемь месяцев! – первая серьезная неудача, первый срыв в, казалось бы, безупречном плане. Восемь месяцев, в кривых зеркалах войны превратившихся в восемь лет, восемь немыслимо долгих, изнурительно невосполнимых жизней. Восемь унизительных пощечин, капель в чашу Римского терпения; кампания, судьба висели на волоске.

Но – хвала Богам! – спрут плана разбросал щупальца широко, мощно. Как нельзя более кстати в Иллирии участились набеги пиратов, взбунтовались племена в Цизальпийской Галлии – отзывать легионы Семпрония и Сципиона для защиты какого-то провинциального городка в этой ситуации было бы безумием; бесконечные посольства увязли в дипломатической казуистике. Впрочем, терпения сторон хватило ненадолго, в конце концов, эмоции взяли верх над осторожностью. Фабий потребовал немедленного прекращения всех военных действий и выдачи его, Ганнибала, для суда, Сенату ничего не оставалось, как отказать. Требование римлянина было дерзким и безаппеляционным, отказ – равносилен объявлению войны; даже зловещее красноречие Ганона не возымело действия. Ганнибал мог торжествовать. Наконец-то! Он сделал это! он сдвинул эту глыбу!

Только теперь несчастные сагунтяне могли рассчитывать на помощь, но им уже не суждено было узнать об этом. Восемь месяцев беспрерывной осады, голод, жажда и отчаяние сделали свое дело: оставшиеся в живых на глазах у карфагенян сначала сожгли все свое имущество, а затем умертвили друг друга. И было это так просто, так буднично, – сердце зашлось, сжалось в горьком, пепельном томлении. Было что-то неправильное, мучительно необъяснимое в произошедшем; все перевернулось с ног на голову, раскорячилось рваной подлой изнанкой. Когда-то война представлялась Ганнибалу абсолютной формой справедливости, своего рода решетом для евгеники человеческой породы. Слабых и неудачливых она отсеивала смертью, храбрецов и героев одаряла успехом и славой, – казалось бы, формула простая и понятная, надежная, как и все наставления Гамилькара. Казалось бы. Но эти, эти люди – они кто? победившие? побежденные? И все случившееся, вся эта бестолковая, неуклюжая осада – победа? поражение? Предупреждение, знак?

Словно пьяный, Ганнибал бродил у подножия цитадели, вбирая, впитывая незнакомую амальгаму чувств. Гарь пепелища смешивалась с горечью, грустью, досадой, – впервые победа не принесла счастья, эйфории; все слилось в чудовищном алогическом хаосе. Оставшись гибельным, тревожным ожиданием, властью и одновременно беззащитностью. Перед безыскусно-прозаичной и непостижимо высокой, предопределенной высшими силами неотвратимостью...

Комок встал в горле, засаднило горечью. И никому не признаешься! Кто бы мог подумать! А ведь он, все-таки, был счастлив в те дни, был близок к разгадке, так близок, как, наверно, никогда уже не будет. Никогда...

Что ж, вызов был брошен, и вызов был принят – Сципион наконец-то двинулся в Иберию. Но он не будет ждать, не будет давать генерального сражения. Связывая силы, растрачивая время и удачу. Он пойдет в Италию, пойдет к тем, кто послал к нему всех этих легионеров. К тем, кто возжелал его смерти, осмелился бросить вызов ему, наместнику Ваала на земле. Он посеет зерна смерти в их земле, он проследит, чтобы они дали хорошие всходы! Ждите кровавую жатву, римляне! Тот, кого вы хотели видеть плененным и беспомощным, кого хотели замуровать в своих каменных мешках, скоро будет у вас!

Оставалось последнее препятствие, настолько же утомительное, насколько неизбежное и предсказуемое. Через горы? Через Альпы?! Зимой?! Против были все, даже единомышленники, даже друзья. Нет, конечно, все они прятались за обтекаемыми формулировками, истово ревностными масками, но он все читал в их глазах, слышал в их молчаниях. Неоправданный риск. Мальчишество. Авантюра. И все труднее было балансировать, все труднее было притворяться мягким, покладистым, колеблющимся; с усмешкой, с жалостью Ганнибал смотрел на своих советников-учителей. То, над чем ему предлагали подумать, то, от чего предлагали отказаться, уже давным-давно было решено, решено и занесено в книгу судеб; иногда он чувствовал себя вором, укравшим у самого себя будущее. Уже живут, вершатся дистанциями пути вехи великого замысла, золотыми священными колосьями прорастают зерна победы. И остался последний шаг, последниий переход в долгом изнурительном лабиринте, – только и нужно-то всего – удержаться, проскользнуть по тонкой грани хитрости и везения. Соблюсти приличия, избежать открытой конфронтации. Принять правила игры.

И он принял их. С упорством, ловкостью, достойным героев Гомера, отстаивал свое мнение. Оттачивая красноречие, лавировал, шутил, позволял спорить с собой, позволял одерживать победы в этих спорах. Еще не пришло его время, он еще слишком слаб, чтобы диктовать свою волю. А пока – спрятаться, обуздать бешеный темперамент, и ждать, терпеливо, день за днем, месяц за месяцем, притворяясь беспечным, веселым, наивным, каким угодно. Только бы не спугнуть удачу, не раскрыть раньше времени замысел – нежный росток победы, зреющий где-то в темной и сокровенной глуби. Только бы не нарушить равновесие последнего мига, мига превращения слов в дела, мечты – в реальность.

А правительство слало и слало депеши, директивы, инструкции, требовало золота, сражений, побед. Предписывая и диктуя, угрожая и увещевая. С той стороны Родана его ждал Сципион, в Карфагене плел паутину неугомонный Ганнон, – все только и надеялись на его промах, на его слабость.

Но Ганнибал только улыбался сквозь сжатые зубы. Улыбался и готовил вторжение. Нетерпеливо и скрытно довершал недовершенное, прессовал в дела рыхлое тесто намерений. Через своих людей в Карфагене плел ответные интриги, подкупал информаторов в Риме, засылал лазутчиков во вражеское войско. Десятки эмиссаров растеклись по равнинам и побережью Италии, Сицилии, Греции, подкупая, подстрекая, склоняя; по Средиземноморью прошел слух о вот-вот, скором прибытия посланца Мелькарта, великого и непобедимого Ганнибала. Он предусмотрел и спланировал все, вплоть до дат и мест ключевых сражений, восстаний и выступлений в городах, расположения баз и запасов провианта, рассчитал даже – плюс-минус неделю-две – момент появления Карфагенской эскадры у берегов Этрурии...

И сплелись в один тяжкий узел многодневные петли судьбы, танцы Богов, и созрел, наконец, долгожданный плод. И был переход, и были сражения, и были победы, много, много побед... И была любовь, была Юлия... Юлия...

Глава 8

Глава 8.

Когда Юлли спит, лицо ее похоже на одну из тех масок, которыми украшены стены домиков, выстроенных ею для повстанцев. Точь-в-точь такое же милое и безмятежное выражение, неуловимая тень антропоморфизма в абстрактно-анималистическом, как следствие – нежность и умиление, непреодолимое желание растрогаться, погладить, приласкать. Впрочем, тайм-аут прекраснодушия недолог; затишье-перемирие длится лишь до тех пор, пока сердобольный (!) Морфей (!) удерживает ее в своих объятиях (!) – пошлость, пошлость, конечно, но так мило, ностальгично! Все эти выспренно неуклюжие, старомодные обороты – все, что осталось, родина-гавань, экзистенциальная, не побоюсь этого слова, отдушина. Стоит только нашей сновидице открыть свои темно-карие, точь-в-точь – спелые вишни глаза, потоки энергии заполняют каждый уголок, каждую частичку пространства, жизнь начинает бурлить и клокотать. Все и вся, до этого безнаказанно пребывающее в состоянии преступной бездеятельности, немедленно приходит в движение, беспрекословно исполняя, успевая, угождая. Распоряжения, приказы и директивы этого дьяволенка, этого диктатора в юбке (и снова – пардон за трюизм), отданные безапелляционно и без малейших сомнений в том, что они будут исполнены. Словно маленькое своенравное Солнце, Юлли вовлекает в свою орбиту всех, кого угораздит приблизиться на расстояние голоса или взгляда; вездесущая детвора, бесчисленные кошки, щенки, подружки и прислуга (фантоши, фантоши все, разумеется, расслабьтесь) беспрестанно снуют по дому и возле, храня на лицах выражение испуга и хлопотливо-исступленной (в лепешку расшибусь, но сделаю!) озабоченности.

Впрочем, очень скоро энергия и энтузиазм иссякают. Затеянные было начинания как-то сами собой ежатся, выдыхаются, атмосфера веселья и восторга сдувается безразличием, апатией, и вот уже закипают, наливаются на виртуальном горизонте тучи-слезы. И становится стыдно, неловко, будто подслушал-подсмотрел нечаянно чужое, сокровенное, и чувство вины, острое, досадное жжет, горчит, давит. Не спасает даже удовлетворенное самолюбие, утоленная и отмщенная ревность – это ведь из-за меня все, ребята, из-за меня все. И осыпается мишура, и слезает позолота, и хочется прекратить весь этот спектакль, этот нервный, утомительный фарс, провалиться под землю, убежать, уехать, исчезнуть хоть как-нибудь, хоть куда-нибудь, лишь бы немедленно, гарантированно, лишь бы отсюда. Только это невозможно. Мне во всяком случае. В этом месте мысли автоматически перескакивают на другой трек, проторенный, привычный. А ей? А она? Она – не может или не хочет? Мысли бьются, мечутся в коридорчике убогого диапазона – что толку искать логику, придумывать оправдания. Паллиатив выбора определяется двусмысленностью ситуации, предполагающей синтез всех противоречий – Юлли вынуждена остаться. Остаться и исполнять долг, нести крест (еще один эвфемизм!), терпеть вынужденное заточение. И в первые секунды вины, стыда, раскаяния как-то остается за скобками, что и ей-то уезжать, собственно, некуда, что от себя не убежишь (!), и что так же, как и я, она должна, обязана быть здесь – виновница и жертва этой затянувшейся безысходной интермедии, ее заложница и бенефициар. И я невольно истерю, раздражаюсь вместе с ней, будто говорящая кукла, одушевленный и интерактивный громоотвод, гашу в себе искры чужой рефлексии; ирония – то немногое, что еще не покинуло меня, что до сих пор действует точно и безотказно.

Кукла, громоотвод... Что ж, роль как роль, не лучше и не хуже остальных.

В такие минуты нежность, сострадание обуревают особенно глубоко, остро – видит Бог! – я не хотел ей зла. Ни ей, ни себе – этой боли, мучений, разочарований, надежд. Но так распорядился кто-то, кто-то другой (я уже презираю, ненавижу слова судьба, рок), сильный и имеющий основания поступить именно так; может быть, даже тот, кто живет сейчас во мне, – впрочем, к черту! я устал от предположений и ожидания, голова раскалывается от вариаций! В любом случае – случилось то, что случилось, и я – всего лишь статист, пешка, заложник, жертва. Хотя, может быть, и выгляжу хозяином положения...

Иногда я пытаюсь представить Юлли маленькой, ребенком – обычный сусальный треп, эмуляция сближения, – пытаюсь и ничего, не получается. Любой из предложенных образов – розовощекого несмышленыша, школьницы, тинэйджера – не бьет, не соответствует, не проходит персоналистическую цензуру. Просто невозможно представить ее какой-нибудь другой, ощущение такое, что она и родилась такой вот – взрослой, самоуверенной, безапелляционной, любое крипто вмешательство нарушает, дезавуирует, перечеркивает. Делает все комиксным и фальшивым. Нет, я знаю, понимаю, что она – другая, – я имею в виду – выглядит на самом деле совсем не так, но внешность здесь – не главное, ну или почти не главное, главное – сущность. Ничего, в принципе нового, очередная материализация абстракного; как-то незаметно и я привык, что называется, втянулся. Но то, что обычно и естественно для аборигенов, для меня – источник непрекращающейся муки, – нюансы, загадки и несоответствия хороши, когда есть основа, базис, а если за основу предложена фантазия? химера? Вот я и бьюсь в силках, пытаясь объять необъятное, тщась вывести тождество из одних только неизвестных...

Кто такая Юлли? Я бы и сам дорого дал, чтобы знать это наверняка. Синусоида субъективизма таскает вверх-вниз, бросает от минуса к плюсу. По одной версии (позитивной) – автор, дизайнер, создатель (одна из?) этого мира. Демиург в женском обличье. По другой (негативной) – колдунья, ведьма, злая волшебница. Цирцея, Бастинда, Малефесента, если угодно. А еще – выродок, мутант, генетический мусор. И все потому, что умеет то, чего не умеют другие. И виной всему – сбой в работе инкубатора. Неважно, что именно – нарушение температурного режима, скачок в энергосети, ошибка оператора. В итоге – мутация, психосоматические девиации. Родовая травма, производственный брак. И этого достаточно, чтобы оказаться вне закона, чтобы любой полицейский, любой рейнджер имел право стрелять на поражение. Без жалости и колебаний. Без суда и следствия. Стрелять, убить, отнять жизнь. Вот такая вот каша, внесознательная и внереалистическая амальгама. Так что, нельзя здесь, невозможно категорично, примитивно, категориями добра или зла, это скорее образ собирательный. Ассоциативный ряд, вызываемый мыслями о ней – микс розово-голубого-пастельного с вкраплениями черного, лилия в полной реконструкции своего биогенеза, от смрада и грязи до белоснежного бутона. Но врядли вам интересна метафоричность моего эго, вас ведь совсем не это интересует, правда? Впрочем, как и меня. Вообще, вероятно, здесь надо сказать что-нибудь этакое душещипательное, что-нибудь трагическое, пронзительное и эпическое одновременно. Чтоб расставить точки, акценты, чтобы сразу и наверняка. Образно и собирательно, точно и объективно. Говорю. Юлли – мое все в этом мире. Мой проводник, мои глаза и уши, мои путеводитель и учебник. Мой друг и враг, единомышленник и соперник. И еще – моя возлюбленная. Так уж случилось. Барабан судьбы остановился на отметке «любовь», отрезав для нас возможность спасительного безразличия, смяв и отбросив варианты вежливо-уважительной невнимательности, ровного и беззаботного сосуществования; воспоминание о том, что когда-нибудь придется убить ее, причиняет жестокую боль.

Смерть – единственная бесспорная и непоправимая вещь – или, если хотите – категория в этом мире. Жизнь не так пряма и безапелляционна, ее атрибуты обманчивы и иррациональны, словно свет умершей звезды, спустя годы и годы раздражающий сетчатку глаза. Миллионы его отражений запутались в бесчисленных гранях и плоскостях, выстраивая мгновенные и эфемерные конструкции, пробуждая почившие надежды, оживляя призраки и манекены. Существует специальный архетип, особенно подверженный такого рода воздействиям (когда-то это назвали бы романтичностью), и надо ли говорить, что мы с Юлли оказались именно этого склада. Как ни крути, во всем происходящем, хоть и смутно, но все же наблюдается какая-то закономерность, логика, остов сюжета выпирает кордом позвонков из-под накидки повседневности – в положенный срок мы послушно столкнулись, срезонировали, позволили обмануть себя. А, впрочем, не было никакого обмана, как всегда в таких случаях мы себя сами обманули. И любовь наша обошлась без сюжета; неумелые пользователи жизнью, ослепленные мистерией умирающей звезды, наощупь и впотьмах блуждаем мы слепыми лабиринтами, вдыхая ароматы увядших роз и наслаждаясь обществом фантомов. Суррогаты счастья, протезы мечты заменили нам реальность, и мы знаем, что все вокруг – иллюзия, знаем, что слабы и обречены, знаем и скрываем друг от друга, втайне надеясь на переоценку собственной проницательности, лелея надежду на наивность другого. Не подавая виду, не решаясь признаться. И, конечно же, мы оба знаем, что ложь разрушает, что не бывает так, чтобы всегда и навечно, что скоро все раскроется, и будет больно, будет стыдно и горько, и придет развязка, похмелье, придет разлука. Придет смерть. Мы знаем это, знаем, но молчим. Молчим, потому что таковы правила этой игры, такова цена жизни. Шоу должно продолжаться, пока кто-нибудь не объявит, что король голый, и только тогда кончится бал, и кончится сказка, и принц превратиться в чудовище, а красавица – в ведьму. Но это, слава Богу, будет нескоро. Вообще, все будет не сейчас, много-много позже, когда-нибудь потом, и зачем раньше времени вибрировать? Зачем нарушать? хрупкое равновесие, иллюзию гармонии? Зачем?..

Гармония, иллюзия... Весь этот мир – иллюзия. Сплошная ассоциативная интерактивная квази (гидро? аэро?) поника. И это не завиральная, оккультно-околовсяческая тенденция, и не очередной модный бренд, сытое, от нечего делать техногенное выпендрежничество. Все, что в мире рационального – химера, абстракция, здесь вполне реально и даже обыденно, имеет силу яви и факта. Вывернуто, перевернуто с ног на голову, материальное и нематериальное поменялись местами; предметы – всего лишь экспликации слов, слова – мыслей, мысли – фантазий. Законы физики, силы природы дискредитированы, упразднены, сданы в утиль. Да, да, все эти теоремы, формулы, гравитации, энергии ядра, скорости света – архаика, рудимент; значение имеет лишь способность мыслить. Мысль первична и самодостаточна, все остальное, включая зрительные образы, существует для удобства и стимулирования процесса – что-то вроде катализатора-ингибитора, принципа тяни-толкай. Торжество духа над плотью, преддверие царствия небесного. Или высший виток эволюции – как угодно...

Короче, ничего из того, что меня окружает, не существует. Нет, не так (извините – волнуюсь!), конечно, существует, но все – придуманное,кажущееся, иллюзорно – так сказать – виртуального свойства. А, если честно – черт знает, какого свойства! Одним словом – колдовство, иначе не скажешь. Вот так. И узнал я об этом как-то случайно, буднично, до обидного непритязательно. Просто пытался разговорить охрану, понять, выведать, и мне ответили. Презрительно-цинично, недоверчиво-глумливо. Какой-то парейдолический эффект, электронно-визуальная система. Ну да, именно так и ответили, уже и не вспомню кто. На ходу, через плечо, как нечто само собой разумеющееся. И я поверил. Пришлось поверить, потому что иначе как объяснишь все это? Как выживешь? И потом, конечно, тут же закрутилось-завязалось в голове угодливо-примирительно – ну да, не нова идея-то, кажется, где-то что-то такое уже слышал. По-моему, еще древние греки, Платон говорил что-то такое, похожее. Идеи первичны, а все чувства, действия – лишь производные; реальности нет, есть только ее отражения. Хотя, конечно, во времена Платона еще не было производных, но – какая уже разница. Надо верить, приходится верить! И вообще, материализм – частный случай пантеизма. А термины эти мудреные (медикаментов груды, замечательная песенка), будто специально из энциклопедии надерганные, можно и выбросить к чертовой матери – тогда все понятнее становится, ближе. Вот взяли и соединили каким-то образом компьютер с сознанием, и получилось – то, что получилось. Новая реальность. Что-то сродни искусственному интеллекту, скомбинированному с воображением, вполне себе адекватному, ручному, на службе прогресса и созидания. В отличие от своих зловещих, трафаретно-апокалипсических Голливудских прототипов-предтеч. И все-таки таинственному, непонятному, себе на уме. И первое и главное из всей этой новизны, на житейском, бытовом, так сказать, уровне – оказывается, я вижу всех такими, какими они хотят, чтобы я их видел (смутно припоминается что-то, резонирует; тот же незадачливый Пифф); Юлли, Друд, Герр, остальные, все, кто меня окружает, все они – не такие, как на самом деле, их внешность, одежда – видимость, фантом; впрочем, конечно, как и все остальное. Инфлюэнсеры? Манекены? Не совсем, только наполовину, на экзо-деривативном скелете – мясо виртуальной реальности. Запутано? Too clever? Что ж поделаешь, этот мир придуман не мной... Как это получается – пока не пойму. Коллективное бессознательное, объединенное в единую трансментальную матрицу? какая-то всеобщая иррациональная конвенциональность?.. Наверно. Может быть. Все может быть. А как же реальность, правда? Ни одна правда не может конкурировать с вымыслом, который всех устраивает...

И вообще, ну, допустим, захотел кто-то, чтобы я его видел таким – ладно. Запутал, запугал, загипнотизировал, в конце концов. А кто придумал все остальное? И вообще, все остальное – это что? Ну, казематы, стены, полы, потолки – еще более или менее понятно, но воздух? траву? Солнце? – их, правда, я не вижу, меня никуда не выпускают – но должны! должны же они где-то быть! Вода, пища – тоже придуманы? А люди вокруг? Я сам? Что здесь настоящее, что – вымысел? И как их отличить?

...Ну да, ну да, что-то типа синтеза намерения и действия (юристы в ауте), статики и динамики (ау, физики), причинно-следственная синтетика. Слушайте, а, может, это и вообще уже – Апокалипсис? Сглаженный, самортизириванный, адаптированный – ну, скажем, в круге первом? А?

И от всего этого – мягко говоря, депрессия, психоз, почти помешательство, и хочется плакать и кричать, хочется визжать и кататься по земле (выдуманной?) – дать выход отчаянию, страху, боли. А потом затихнуть и тихонько выть, глядя на серебряный диск Луны, – она здесь огромная (Юллина работа), очень красивая, гораздо красивее настоящей. Но я – ничего, держусь. Пока. Изображаю стоика-послушника. Кстати, подозреваю – да нет! теперь уже уверен! абсолютно! – сведения о мироустройстве, об этом самом парейдолическом эффекте были слиты специально, как обязательный элемент социально-психологической адаптации. Адаптировался, блин...

III.

Конечно же, как только выпала возможность, я попытался разузнать, где очутился. Как и предполагал – в далеком будущем, в таком далеком, что никто, ни Герр, ни Друд (тот самый красавчик, спасший меня), ни даже Юлли не смогли хоть как-то увязать свое настоящее с моим прошлым – все перемолото мельницей времени. Координаты прежнего летоисчисления безнадежно утеряны, попытки хотя бы приблизительно определить порядок дат – безрезультатны. Good bye, память! я – круглый сирота...

А вообще, на дворе все как в Голливудских фантастических эпопеях (даже скучно, чувствую разочарование какое-то!), – умирает, агонизирует Солнце (ох, и занесло ж меня!), многострадальное человечество борется за выживание на истощенной Земле, очередной виток утопическо-футуристической спирали. Какая-то очередная мутация очередной деспотии и все, что с этим связано (конечно, я точно не знаю, но уверен): супервозможности, супертехнологии и все такое-разное, смотри на странице номер, наверняка – все привычно-расхожее, навязшее, набившее, например, телекинез, телепортация, дети из пробирки – ну, как же, как же без этого! Язык общения – унифицированный, какое-то смешение всех имеющихся на момент создания. Такой глобальный лингва франка, за счет все того же парейдолического эффекта – и надо же! действует! – ложится на язык незаметно, комфортно, я даже и не понял, и не заметил, что говорю и меня понимают. Ну и, конечно (куда ж без него!), национально-революционно-демократически – или еще какое-нибудь, черт его разберет! – освободительное движение. Отряд Герра – разящий меч и боевое крыло, собственно говоря – верхушка айсберга, о который меня и шмякнула (ну, а куда еще? – с моим-то счастьем!), высаживая, судьба и который на ближайшее время должен стать моим... чем? – домом? тюрьмой? карантином?

Политическое устройство просто до безобразия. Вообще-то, если честно, дитя эпохи радикализма и ксенофобии, не представляю какого-нибудь иного, кроме как демократии или ее противоположности – автократии; здесь, кажется, имеет место быть второй вариант. Вся национально-культурно-географическая кухня сведена до минимума, примитивно-диетически-постного – одно большое государство (Метрополия, она же Аркадия, столица Принцепс). Империя, по всем признакам, лоскутное одеяло из образований, именуемых Директориями, всего – двадцать две штуки, наша – №6 (и только, ради Бога, не ерничайте насчет палаты!). Директории эти – страны не страны – что-то наподобие (вот именно – наподобие; уже понятна схема, да?) классических протекторатов (вот еще модное словечко – failed state), со всеми положенными институциями и атрибутами государства, но без малейшего намека на суверенитет. Возглавляются наместниками, главами администраций (в нашем случае – неким Кнуром) – типичными марионетками, ставленниками (гауляйтерами?) Метрополии. Формальная власть – у Совета Двенадцати (Политбюро), собрания таинственных и одиозных личностей, реальная – у его экзарха (Генсек), самого одиозного и таинственного из всех, некоего Мюрра, (никто и никогда его в глаза не видел). Экономическая модель – что-то вроде товарно-денежных отношений, товар и деньги – энергия в разных стадиях биогенеза и утилизации; подробнее пока не могу, впрочем, не особенно я и силен в экономике.

Теперь что – народонаселение, стратифакция? С этим тоже просто. Должно быть. На первый взгляд. Ведь, как известно, простота обманчива. А здесь – так и вообще – все необъяснимо, неявно, неочевидно, вся социология (или то, что мы привыкли под ней подразумевать) – фикция, нонсенс. Такие понятия, как национальность, происхождение, раса, гражданство, занятость, вероисповедание, даже внешность, возраст, пол, или отсутствуют, или могут не приниматься в расчет; из всех привычных критериев имеющей место (увы! увы! налицо!) сегрегации значение имеет лишь сословность. И то – в местном кастрированном формате, тупо делит всех на два лагеря: вики (аристократия) или вилланы, репликанты (плебс). И это deadline, концептуальный мажоритарный Рубикон. Шапка айсберга, развесистая и официальная крона, а корни уходят глубоко, глубоко и далеко, а я только начал рыть, я еще в самом-самом начале. Копаю осторожно, методично, любое упрощение, как известно, сводит, низводит, дезавуирует. Так что нельзя здесь грубо, сплеча; боюсь показаться заумным и занудой, но энтомологом, не заметившим слона, боюсь оказаться еще больше...

Зачем копаю? Почему? Потому что – дурак, если отбросить гримасы коллаборации и Стокгольмские синдромы; естествоисследователь хренов, блин! Хотя – нет, правда! ей-богу! – ну, ведь интересно! Как здесь все устроено? Откуда Рубикон? одни – налево, другие – направо? Или – в более привычной трактовке: одним – все, другим ничего? Откуда дискриминация, несправедливость, неравенство? Пока исключительно с точки зрения повстанцев, естестественно, впрочем, хотя бы и так – a priori и однобоко; виков, как вы понимаете, выслушать вообще не представляется возможным. Все, что я знаю о них – проживают (территориальная сегрегация) в основном в Метрополии, в Принцепсе (порядка 90%), остальные расселены компактно в мини-полисах, маленьких уютненьких Манхэттенах, разбросанных по Директориям. Представляют собой доминирующее меньшинство (сегрегация институциональная), все высшие, средне, нижне и околокомандные, хоть сколько-нибудь стратегические должности, контроль над финансами, административными и силовыми ресурсами – исключительно у них. Откуда-то отсюда – мифотворчество, абсолютизация, наделение (делаем поправку на эпоху, формат) всякими разными трансцендентными, фантастическими способностями. Как-то – способность перевоплощения (это натурального-то тела!), прозренчество, путешествия во времени. Последнее выглядит особенно неправдоподобно, бросает тень на все остальное – если вы такие умные? Впрочем, наверняка – ерунда все. Просто подсознательная тяга ко всему настоящему, натуральному (то-то их так впечатлили мои слезы), оправдание собственной ущербности, бессилия, невежество. Гиперболизация зависти, аберрации идеализма...

Короче, все как всегда, как везде, стандартные схемы-расклады, но вопрос как был, так и остается. Неравенство. Как причина, генератор и двигатель всего. Или вернее сказать – неравенства (их всегда много, беда не приходит одна), и самое главное из всех, самое азбучное и общеизвестное здесь, но дикое и выступающее далеко за пределы классического мировосприятия далекого моего века – наличие у виков тела. Нет, разумеется, вилланы его тоже имеют (как без него), но – придуманное, оптимизированное, если можно так сказать. Черт! и сам невольно поддался – обтекаемые формулировки, уклончивость словоблудия. Принципы этики, вбитые с детства – иногда так трудно назвать черное черным. Особенно, если уже убедил себя, что оно белое. Если поверил, если по-другому быть не может! Юлли? Да при чем тут!.. Хотя, да! да, черт возьми! Да! тысячу раз да! И это такая мука, такая боль, а изнутри – что-то гаденькое, липкое, и беспрестанно приходится оглядываться, примеряться, будто на минном поле. Но, если все-таки взять себя в руки, удержать равновесие, сконцентрироваться зыбкой гранью объективности – наверно, не от хорошей жизни все, да? Деградация, наверно, болезни разные, мутации, радиация опять же, – все! больше ни слова! только – в целом, обезличенно, имперсонально! Вынуждены! вынуждены скрываться, пользоваться всей этой эмокосметикой, визажем, всякими кибер-ретушами, веб-оптикой. А вики... Здоровые они, уцелели каким-то образом во всех катаклизмах, перипетиях. Мутациях. Выглядят вполне себе нормально (с чужих слов говорю, разумеется), пусть не особенно привлекательно с точки зрения какого-нибудь воинствующего эстета, зато настоящие, натуральные (beati sunt possidentes; хоть поутру, да на свои). Но вот почему так получилось? почему одним – гангрена, а с других – как с гуся вода? Иммунитет? С чего бы? Где, как, на каком этапе нажит первоначальный капитал? сделан шаг вверх и в сторону? Вот над этим я и бьюсь, этого и добиваюсь. Безрезультатно пока. Но хоть сужен поиск, найдена первая улика; ищу, копаю дальше. Тяну за ниточку, глядишь, может, и вытащу чего...

Вообще тут, конечно, в связи с этим вопросы разные возникают, сомнения. В верности избранной (назначенной?) мне здесь стратегии-роли; хотелось бы задать пару-тройку вопросов администатору (администраторам) тура. Конечно, аллах велик и пути неисповедимы, но, признаться, в ипостаси виллана я очутился бы здесь с куда как большей охотой (не поворачивается язык для термина «с удовольствием») – преимущества очевидны, бесспорны; не говоря уже о фантастических абсолютно возможностях, новизне впечатлений. Начнем с простейшего, элементарного. Бритье-мытье, вообще гигиену ведь никто не отменял, правда? – даже самому парейдолическому из всех парейдолических эффектов это не под силу. Не знаю, да и не хочу знать, как с этим справляются остальные, но, согласитесь, именно в таких вот мелочах скрывается дьявол; какой-нибудь тюбик пасты, принятый душ может стать той самой соломинкой или последней каплей. И только не подумайте, ради Бога, что делаю из мухи слона, что свинья и неряха и боюсь лишний раз умыться или почистить зубы. Но прогресс – так прогресс, согласитесь, насколько проще было бы обходиться без всех этих процедур, всей этой буднично-постылой тягомотины; в разрез заявленной тенденции даже вижу все признаки дискриминации. В отношении себя, любимого – чувствую себя Пятницей, взятым в дом из снисхождения-человеколюбия. Попадание почти стопроцентное. Выдумали мне мыло, бритву, щетку-пасту-полотенце, организуют два раза в сутки воду – в этих условиях всеобщая зависть выглядит смешно, глупо, кажется абсурдом и насмешкой.

А как хочется иногда освободиться! Сколько отнимает энергии, сколько лишнего, бессмысленных и бесполезных функций заставляет нас исполнять тело! Пусть даже и в контексте внутренней несвободы, и только не ждите кондовых диалектических рыданий о тщете и мимолетности, форме и содержании; в конце концов, такова c’est la vie, не всем быть железными дровосеками. И гигиена уже здесь не при чем, уже забудьте про гигиену! Что при чем? Да хотя бы мимика – ведь не открываю Америку, давайте уже назовем вещи своими именами. Как мы хотим, чтобы нас видели именно такими, а не другими, думали о нас так, а не иначе. Следим за собой, репетируем перед зеркалом (poker-face – мечта любого и каждого), даже профессию артиста подверстали. А так – один раз нарисовал выражение, выбрал линию поведения и ходи таким, сколько хочешь; кто там знает, плачешь ты или смеешься на самом деле. А возраст, раса, пол! Не говоря уже обо всем остальном, сопутствующем – фигура, рост, мускулатура и так далее...

Хотя, как это различить, – имею в виду – настоящее тело? придуманное? Непонятно, на мой взгляд, так абсолютно невозможно; я бы, например, никогда не усомнился в том, что те, кто меня сейчас окружают – настоящие. Все, даже так называемые несчастные (вот уж где действительно! не могу, при одной мысли сердце разрывается) фантоши – собственноручные (если такие определения здесь уместны) эгоистичные, иногда абсолютно пошлые, откровенно разовые игрушки-поделки, услада эго и контент фантазии. Все они – вполне себе натуральны, убедительны – уж и трогал и щипал и даже получил тумака однажды – к вящему удовольствию подначивших, бездельников-ротозеев; ну что ж, поделом и спасибо, так сказать – посильный вклад в процесс инициации, для эмпирической полноты ощущений...

Впрочем, как вы понимаете, все это – догадки, допущения, как и все остальное, собрано по крупицам и основано главным образом на дедуктивных способностях. Можно сказать – восстановленный после шредера документ. Пазл из обрывков, намеков, недомолвок. Подслушанного, подсмотренного, угаданного. Ведь даже за пределами лагеря я не был ни разу, что называется, не окунался в атмосферу, не дышал воздухом.

Ну и конечно (вишенка на торте), института семьи, материнства-отцовства больше не существует, все, и вилланы, и вики – из инкубатора, естественно, той или иной принадлежности, значимости, престижа, статуса. Что, естественно, дало обильные всходы целой поросли сорняков-суррогатов, внебиологичных конструктов квазиродства – того же братства, например (наиболее распространенного), в меньшей степени – отцовства; а вот о материнстве, к сожалению, не слышно ничего. Ничего нового, впрочем, как и тысячи (миллионы?) лет назад; все хорошо забытое возведено в ранг таинства, оккультно-метафизической и надсознательной сути. Этим не хвастаются, не бравируют, отношение – трепетное, благоговейное (судя по тем крохам, которые удалось собрать). Иметь кого-нибудь в отцах или братьях – исключительно, круто, вернее будет сказать – свято, об этом мечтают, этим дорожат и гордятся; кровные узы XXI-го века кажутся бездарным кривлянием, помаркой в идеальной чистописи будущего. Отец за сына, сын за отца, брат за брата – все это очень серьезно, без условности, пренебрежительности и легкомыслия, начисто срезан – даже и намека нет – налет шаблона, обыденности. Ну да, ну да, закон спроса и предложения, дефицит как созидающая сила гармонии.

Впрочем, еще раз говорю – многого не знаю, еще больше – не понимаю, все здесь – не такое, каким видится, что уж говорить о том, что только угадывается. В общем-то (долго подбирал сравнение), чувствую себя сталкером. Вокруг – Зона Посещения (отчуждения), все – непонятное, неродное, чужое, опасное, даже то немногое знакомое-привычное-кондово-исконное – не такое, другое, будто с неразличимым изъяном, подточенное; клетчатка, выгрызенная невидимой, вездесущей и всеядной плодожоркой. И все происходящее – будто не со мной, во сне и в другой жизни, другим и посторонним сознанием, ежеминутно, ежесекундно чувствуя свою отстраненность, несвоевременность, ненужность, неприкаянность, здесь и вообще, отсюда и навсегда; наблюдения мои – попытка вырваться, затеряться, убежать от безысходности, от страха жизни, смерти, страха сойти с ума... И не до Золотого Шара, ребята! ей-богу, не до него!..

Держат меня на одной из перевалочных баз (ей-богу! так и тянет назвать лепрозорием, заповедником для ущербных, маргиналов-пассионариев), стараниями Юлли не зафиксированном системой правительственных радаров, – каким-то образом ее творениям удается проскользнуть сквозь сеть электронной паутины. Однажды кто-то – уже не вспомню, кто, кажется, Друд (ну да, снова – тот самый) – сравнил их с черными дырами в космосе, по-моему – в точку, хотя, и несопоставимо, конечно же, и вообще как-то диковато.

Основное и самое популярное времяпрепровождения здесь – dolce far niente. Сидение по домам (тем самым, заботливо выстроенным Юлли), просмотр фильмов-снов (об этом – тоже позже и подробнее, сны эти – страта-доминант, суть, смысл, стержень жизни), изредка – вылазки, в неизвестном направлении, с непонятными целями (я так думаю – разбои, грабежи, а что же еще?). Вообще – что-то среднее между Академгородком и Гуляйполе: принципы личностного паритета и невмешательства, отсутствие труда в любой форме (если не считать усилий по придумыванию чего-либо), эзотерическая и экстернальная анархия.

Отряд сравнительно немногочислен – всего около двухсот человек, однако, при необходимости он может удвоиться или утроиться – существует возможность (стандартная опция базового софта) добавлять к себе еще пару-тройку копий (именно так поступил полицейский при моем аресте). Впрочем, вряд ли это может дать серьезное преимущество при столкновении в открытом бою, вне лагеря, где все контролируется Метрополией. Оружие тоже придумывается – какое и сколько хочешь (ей-богу! напоминает детскую игру в войнушку), поэтому у виков и здесь – фора; бой в этих условиях равносилен самоубийству – тюрем в этом мире нет, и пленных здесь не берут. Причем, смерть – не самое худшее в этой конструкции. Тех, кого угораздило остаться в живых просто «потрошат» (тот еще термин, Друд, эстет-белоручка, блин, предлагал заменить чем-нибудь более щадящим, нейтральным) – то есть, высасывают всю энергию, включая «исподнее» – опыт, знания, память и так далее; то, что остается (ничто не должно пропасть в мире суперпрактицизма), направляется в конвертер, на утилизацию, гидрогенизацию, реаккумуляцию и прочий барбитураж (простите, резвлюсь, – нервничаю). Зловещенько звучит, да? Но только на первый взгляд. На самом деле – продолжение славных традиций, метафизическая мутация того, что когда-то называли разумным прагматизмом; по сравнению с нейтронной бомбой или ковровыми бомбардировками – детская забава. На грани хоррора, но никаких патологий, извращенно-изощренного, никакого садизма. Ну, или почти никакого – просто бизнес, ничего личного; трофей, если угодно. Или каннибализм (техногенная разновидность), мародерство – как кому нравится, – тест на кровожадность, гуманизм-перфекционизм-субъективизм. Ну да, да, падение нравов, бездуховность, но поделать ничего нельзя – ритуал, традиция, маркер эпохи. Право, защищенное законом, социализированное и монетизированное укладом. Кроме того – магическо-гуманитарный парашют, обратная сторона медали – существуют услуги страхования, что-то вроде создания резервной копии. Очень небесплатно и небесконечно (количество копий ограничено), но популярность – бешеная, глобальная; насколько я могу судить даже у самого разбедного бедняка – и у того хранится в банковской ячейке резервно-реанимационная заначка. На черный, так сказать, день. Хотя, на мой взгляд, не стоит игра свеч – ну, сами посудите – как это? жизнь совсем без тела, призраком? воспоминанием? Так – хотя бы хоть какое-то есть (пусть не вполне приемлемое и качественное), а так – вообще никакого, пустота, символьно-цифровое облако, – как? для чего огород-то? И ведь, кстати, не поймешь, не отличишь мертвых – прошу прощения – реактивированных от живых (аутентиков), на первых порах даже мурашки бегали от мысли, но потом – ничего, привык. Впрочем, не об этом, о другом хотел поговорить. Ведь если так углубиться, сфокусироваться – страх смерти – ведь от него все перипетии в жизни. И хорошее, и плохое, и победы, и поражения. И подвиги, и подлости. Атеперь его нет, и что же? Как-то не особенно заметны изменения – люди, как люди, ровно такие же, как и миллионы (миллиарды?) лет назад. И в чем дело? Один страх заменил другой? Но какой? Что теперь равносильно смерти? страшней ее? Я когда узнал, места себе не находил, впрочем, обо всем по порядку...

Так вот, к нашим баранам. А вообще, тактика повстанцев (они настаивают на этом термине) ничем не отличается от привычной дедовской – террор, налеты, засады; укусил – и тут же обратно, в нору, за спасительный щит Юллиной магии. Хотя (я, конечно, могу ошибаться) создалось впечатление, что подобное поведение – следствие сложной композиции из хитрости, осторожности и абсолютно ничем не обоснованной (на мой взгляд, во всяком случае) уверенности в собственной безнаказанности (как-то язык не поворачивается назвать это наглостью), – выверено-дерзкая ходьба по краю, балансирование между собственным самолюбием и чужим терпением. Такое ощущение, что они (повстанцы) в сговоре со своими преследователями, которых здесь – язык чешется – назвать примариями или старшими братьями, состоят с ними в социо-гуманитарном родстве пищевой цепочки; все это напоминает что-то вроде негласной договоренности между львом и гиеной. Хотя, опять-таки – мои догадки, основанные на маловразумительных и сомнительных эмоциях и больше ничем не подтвержденные. Даже наоборот – опровергаемые, пусть так же косвенно и сомнительно, но все же. Курсируют-транслируются время от времени доверительно-душещипательные байки, эпос (с конкретными именами и локациями, впрочем) о тех, кому не повезло, о погибших, выпотрошенных хладнокровно и безжалостно – и в этом месте захлестывают, резонируют волны трагизма, горечи, безысходности. И первое, и второе ощущения – точны, правдивы, аутентичны, так что, ей-богу, не знаю, что и думать, совсем запутался. Хотя, повторюсь, я могу ошибаться. Везде, в любом, даже в каждом суждении. Вплоть до самоотрицания, блин...

Хотя, на первый взгляд все очевидно, стандартно, даже в качестве пропагандистско-идеологической ширмы – классика жанра – все те жа марксистско-коммунистическая (или вроде того) доктрина, все те же лозунги, мемы; «...кто был ничем...», «...весь мир насилья...». Liberté, Égalité, Fraternité. Глянцево-парадная витрина, катехизис любого идеализма...

А вообще-то – Аркадия, – так теперь называется Земля, вернее, то, что от нее осталось. Вот так – поверх косвенно-информативных виньеток картографического новояза, умопомрачительной глянцевой очевидности – акцент нарицательности, в главное и суть. Весь этот райский уголок, все эти мегаполисы, леса, моря, реки, горы (которых я пока не видел) – иллюзия, виртуально-материальный (как сочетаньице?) крафтинг; оазис, отвоеванный воображением у страшной радиоактивной действительности. Ну да, мир на развалинах. Выстроенный фантазией и этим самым гребаным парейдолическим эффектом. Ну, и еще, конечно, их светлостью компьютером – куда ж без него? А дальше сарказм заканчивается, даже слащавость топонима не вызывает ни малейшего раздражения. Приходит неожиданно светлое, теплое, надежда. Аркадия. Средоточие света и красоты, счастья и гармонии; территория, где свято и неукоснительно исполняются все мечты. Место исполнения грез – неплохой слоган, да? – куда там Америке с ее жалкой «страной возможностей»!Вот только – как? как эти самые грезы исполняются? Нет, логика, механизм процесса понятны: воображение посылает сигнал компьютеру, программка выдает результат. Но как все это материализуется, на чем основывается? И как вся эта музыка соотносится-увязывается с желаниями окружающих, так сказать, соучастников по бытию? Ведь для исполнения мечты всегда нужен кто-то еще, материал-фактура, точка приложения, так сказать. А если этому кому-то твоя затея – в лом? Вот есть, например, у меня мечта – набить морду начальнику, сомневаюсь, чтобы его это вдохновило. Или другая крайность – я чего-то хочу, а мне нельзя? По разным – не будем далеко ходить – например, медицинским причинам. А? А счастье и гармония уже анонсированы! И как же быть? И опять припоминается Пифф, путаный его рассказ о длинноногих красотках, посылаемых ему каким-то Кнуром (уж не тем ли самым? наверняка!), о несовместимости своих представлений с подобными, – как-то созвучно, правда? перекликается, резонирует? Наводит на размышления...

Впрочем, и Друд, и Юлли (основные мои собеседники), говоря о счастье и гармонии, как-то скисают, запинаются, и тускнеет белизна, и слазит позолота, и вновь хочется кричать, плакать, кататься по земле в истерике – я так устал от всех этих нюансов, загадок, условностей! Я так устал от разочарований! Неужели нет ничего в этом мире (хоть в каком-нибудь!) такого, что не подпадало бы под действие каких-нибудь запретов, конверсий, оговорок, правил обратной силы? И если нет такого – и не заикайтесь даже ни о чем! молчите! Ради Бога! ради всего святого! – я вас заклинаю! умоляю! – хватит всех этих намеков, поднимания бровей, глубокомысленных вздохов и молчаний! Претензий на высшее знание! И хватит игр в конспирацию! конспирологию! – если бы вы знали, как отвратительно, неумело, бездарно играете! Делаете вид, отмалчиваетесь, прячете глаза – все узнаешь потом, попозже, пока не время; тут же неуклюже переводите разговор на другое, – нет, ей-богу! дети в школьном драмкружке притворяются лучше! Но мне – как наказание, как крест, мука, проклятье! – сквозь злость, обиду – любопытство, разбуженное, раздразненное, грызет, кричит, не утихает: так что, не исполняются мечты? все – вранье? обман? блеф? В ответ – многозначительно-грустные взгляды, смущенные улыбки – да нет, исполняются. Так в чем же дело? Так, ни в чем. Просто... – и снова вся эта пантомима таинственности, вся эта невнятная околесица про попозже и надо подождать. Вроде как я еще не вполне готов, какая-то страшная тайна, сакральное (вот же словечко!) знание способно перевернуть все мои представления, ввергнуть в бездну, свести с ума. Надо же! – заботятся обо мне! Как содомиты о девственнике! Нет! ну детский сад, ей-богу!..

Вечерами, когда конвейер дня приостанавливается, и появляется несколько свободных минут, я смотрю сквозь закат, пытаюсь разглядеть (наверно, правильнее будет – представить?) эту самую Аркадию, легендарный, загадочный город – Принцепс. Принцепс, Принцепс, Принцепс... Почти как принцесса, да? Из унивозрастных хэппиэндовых сказок, мультиформатный, мультиприкладной спред надежды. Территория синтеза мысли и мечты, духа и материи, реторта таинственных трансформаций. И рисуются мне урбанистические дали, проспектные перспективы-панорамы, волшебный свет электронно-трансцендентного Солнца. В пепельно-золотистой, сумеречно-лиловой дымке вижу я прекрасный город, вижу, как опускается на него ночь. И темнеет небо, и зажигаются звезды, и внизу их отражением – гирлянды иллюминации; и замирают, застывают застигнутыми врасплох галлюцинациями параллелепипеды небоскребов, лабиринты улиц, пролеты мостов. И вспыхивают, множатся, складываются в мозаики соты окон, – я вижу тысячи и тысячи людей за ними, тысячи и тысячи судеб, – все переплетено, пронизано, свито всеобъемлющим всевременным, ...всесущным, ...всецелостным гнездом, – я чувствую связь с ними, прочную, нерушимую, чувствую родство и сопричастность. К тому, что уже было, где-то, когда-то, что кануло уже в бездну, потерялось-забылось в бесконечных перегонах веков. И к тому, чего еще нет, но что обязательно, неоспоримо будет, должно быть – как оправдание и реабилитация меня самого, моего существования, моих ошибок и надежд.

И мои мечты, мое время, моя жизнь, я сам – тоже там, я тоже жду, тоже надеюсь, тоже верю... Я тоже люблю...

Любовь... Зачем мне любовь? Проще и безопаснее внушать страх. Господи! Да кто же я такой? Что за человек? личность? «Посторонний» Камю?..

Неужели все это правда? Где ты, какая ты, Аркадия, страна счастья?..

Но мучит, гложет, жжет, не оставляет ни на минуту: Аркадия – рай? рай на земле? А как же жизнь? вся эта дьявольская чересполосица, ежедневная, ежеминутная необходимость жертв, уступок, компромиссов? Как могут сочетаться «нет» и «да», потеря и приобретение? Или время все поменяло местами, заново разбросав по страницам надзвездных атласов координаты, точки отсчета, полюса? Я прислушиваюсь, приглядываюсь, ловлю слова, намеки, подтексты, но пока – ничего, ни ряби на ювенильно-лакмусовом горизонте. А где же все эти нюансы, тонкости, секреты, мелочи, в которых – дьявол? Гладко было на бумаге... Где он, этот овраг?

И только не думайте, что я – сумасшедший и несу околесицу, поверьте, я дорого бы отдал, чтобы так и было! Хотя... Ну, да, да! Ну, конечно, конечно! я вспомнил: я – сумасшедший! конечно, мои слова – ахинея, бред чистейшей воды. Но только имейте в виду: любой бред – рудимент и отголосок истины, семантический и латентный ее символизм... Хотя...

Юлли... Моя пожизненная боль, приговор моей трусости. Она здесь – авторитет, в самом полном, в том числе, и криминальном смысле, но при этом – objet d'adoration, впрочем, опять таки, в самом широком понимании. С похабничаньем и сальностями, казарменно-скотским с элементами ненормативной лексики трепом; даже в разговорах с ней Герра за уважительностью и даже робостью подразумевается (я чувствую это! вот такая вот чувствительность у меня здесь развилась!) некие раскрепощения, полигоны для сакрально-скабрезных маневров-абстракций. Но уживаются, сосуществуют рядом «все-таки» и «впрочем», как-то само собой (тоже – новобретенное благоприобретение) понимается, что вся эта нравственно-физиологическая, коммуникативно-висцеральная эклектика нижепоясных изнанок-подоплек – из-за ее феномена, спровоцировано гендерным шовинизмом, инстинктом собственничества, детскими комплексами, да мало ли еще чем, – я что вам, психолог; где-то в глубине души чувствую, что именно так хотелось бы думать и ей самой. А иногда кажется, что и вообще, дело совсем не в этом, все гораздо глубже, сложнее, но судорожная, горячечная старательность, истовая исполнительность разбиваются о волнорез тайны, откатывают смирением – может так и надо? если она сама так хочет? И эта ее беззащитность, покорность, способность надеяться вслепую, вопреки – сладкий яд, наркотический анестетик; будь моя воля, лишил бы ее к чертовой матери всех этих талантов, привилегий, запер бы в клетке, – темное, гнетущее чувство, необъяснимая смесь собственничества и страха. И тут же кубарем, сломя голову вниз – в кобелячье срамное стадо, ревность, горькое и безутешное, трезвую самооценку – ты такой же, как и все они, у тебя – ни шанса. Впрочем, как и у остальных, в том числе и у белых ворон. Да, да, я имею в виду Друда, – даже здесь закон рапределения вероятностей никто не отменял. Загадка, интроверт, замкнутый, скрытный, никого не подпускает. Ярко выраженный одиночка, кажется, интеллектуал – судя по емким и ироничным фразам, взглядам, интонациям молчания (я говорил уже – чувствую, интуитивноть развилась кратно), – их структура, тональность меняются, стоит появиться Юлли. Как? – так не хочется выглядеть ребенком-романтиком, но из песни слов не выкинешь – сквозит, сквозит нежность, даже робость, растерянность. Короче, стандартный набор влюбленного героя, удивительно, почему они до сих пор не вместе. Глазами сводни-свахи, да и просто – эстетствующего завистника-ревнивца – какая была бы пара! Он – высоченный, сильный, красивый дерзкой броской синеглазой красотой, и она – миниатюрная, хрупкая, нежная шатенка; будто классика инь-янь, созданы друг для друга. Так почему – все никак, почему до сих пор? Недосмотр Амура, сбой в программе? Вряд ли, слишком уж совпадают, коррелируют, инерция клише давным-давно бы уже затянула-сработала. Тогда что? кто? Она весталка, святая, Богиня? Тоже мимо – откуда тогда вся эта грязь вокруг, сало-масло? И его Ланселотом тоже никак не назовешь, чувствуется, сквозит за всем этим синеглазым маскарадом хищник, сила, страсть, порок; как-то слабо верится и в чистоту, и в благоговение. Может быть, они здесь какие-то особенные, специальные? И уравнения жизни у них другие, вывернутые наизнанку? Футуристические? Что ж, запишем пока в загадки, все тайное когда-нибудь... Эх! Наверно, и я тоже должен был вот так вот футуристически благоговеть, восхищаться, робеть, но вышла ошибка, вместо этого я полюбил. По-настоящему, по земному...

А начиналось все довольно безобидно, с банальной глупости и легкомыслия, с эгоизма и тщеславия. И надежды, конечно, куда ж без нее. Сухая, безжизненная ветка принялась, проросла чувством, мыслью, желанием, и уже ничто не могло остановить это безумие, и никто не мог. И не смог. Гонка по вертикали, постоянное и бесконечное крещендо. Откровенная и беззастенчиво и осмысленно искренняя фальшь. Упоительное ощущение свободы, счастья и беды, безбрежной гибельной обреченности, – и неоткуда ждать помощи, и ничто не важно, и никто не нужен, и очертя голову, и гори оно все, и на все плевать, и будь что будет, во веки веков, аминь и аллилуйя! И жестокая круговерть мыслей, предательских, отчаянных, фатально-дерзких, – аверсом медали, темной стороной Луны: Боже, как могли бы мы быть счастливы! Боже, как мы счастливы! И кружится голова в аллегорической прострации, и рвется сердце, и наша нечаянная любовь – белоснежный мотылек, каким-то чудом впорхнувший в утлый и неустроенный сумрак, росток, пробившийся сквозь асфальт. И тают где-то позади, оплывают свечами неверие, несвоевременность, невозможность, а впереди, острым и упрямым волнорезом – грань надежд и разочарований, за призрачными проблесками счастья – неминуемая и предопределенная расплата. Боль, разлука, смерть. Смерть... Вот же черт...

Но хуже, горше, унизительнее большой и глобальной неизвестности – неизвестность маленькая, в деталях и мелочах, во всех этих примитивностях и повседневностях, соре, который называется бытом; адаптация без этого просто невозможна. И вся эта тягомотина, судорожный ситуационный слалом, зигзаги непониманий, упреждений, оглядок – бесят, изнуряют, сводят с ума.

Да хрен с ним, с этим глобальным! с мироустройством! – хочется понять элементарное. Прошу прощения, но почему-то хочется знать, как тут устроен... – даже язык не поворачивается, ладно, ограничимся пока нейтральным – ...ну, скажем, водопровод? Или откуда берется еда? Кто и где ее готовит? Как попадает она на стол? А – еще раз пардон! – вывоз мусора, энергетика? А – черт! из песни слов не выбросишь! – канализация! как работает канализация? Как все это происходит? как устроено? Продукты жизнедеятельности иллюзией никак не назовешь! Или та, изначальная (материнская) иллюзия – какая-то особенная? Трансформирует смыслы? репродуцирует ассоциации? Такого не бывает! Быть не может!

А все эти недомолвки, молчания, междустрочия? вся эта мишура нравственности, приличий? Косвенно стыдливая, щепетильно абстрактная, как бы сама собой разумеющаяся вязь-совокупность изнанок и подоплек, рефлексий и лицемерий, – то, что в моем мире именовалось филистерским термином «личная жизнь»? Ну да, отношения полов, ухаживания, флирт, страсть, секс, в конце концов, – и пусть вас не коробит переход, я – смертник, инопланетянин, на грани небытия и сумасшествия имею право. Ну хорошо, допустим, дети – из пробирки, но как все остальное? как все принято-устроено? Я прошу прощения за пошлость и дотошность – но как проходят свидания? Принципы и кодексы? табу? нормы поведения? И потом – тела ведь придуманы! Как все это... – даже слово не подобрать! – ...происходит? с чисто физиологической – еще раз извиняюсь! – точки зрения? Правила, техники, обычаи? Средства контрацепции, гигиены?..

Все! от отвращения к себе тошнит, выворачивает наизнанку! От отвращения и гнева – какая же все-таки я мразь, животное! Но тщится, пробивается робкий росток, горечь, жалость – бедный, бедный, как же тебя угораздило?..

Господи! где я? куда попал? Что со мной будет?..

Тянется день, я задыхаюсь, умираю от неизвестности, несоизмеримости, невероятности, неопределенности. В мгновенных и невнятных безднах отчаяний тонут-тают кораблики мыслей, просыпается, тут же вклинивается рациональное, рассудительное: нет, ну что-то же все-таки есть, на чем-то все-таки все это базируется! И я преисполняюсь, захожусь решимостью, мастерю конструкции мести, обещаний-оправданий: узнаю, узнаю все и даже больше. Узнаю и научусь, овладею, превзойду! – то-то удивятся все! Когда-нибудь, зато непременно (какое удивительное сочетание, правда?). «Предназначенное расставанье обещает...». Да ни хрена оно не обещает! Ни хрена! Ровно столько и того, что меня окружает! А что меня окружает? Если верить тому, что говорят окружающие – взрослые, вполне себе серьезные и здравомыслящие люди, то опять-таки – ничего! Меня не окружает ничего! Вернее, не так, наверно, правильнее будет – меня окружает ничего. Или ничто? Или как? Как правильно? Так, стоп! Надо взять себя в руки. И вообще! Не глупей же я их! Образование, в конце концов, высшее. Так что, если говорят – просто, скорей всего ничего сверхъестественного в этом нет. Подумаешь! – создание биосферы. Наверняка что-нибудь плевое, сродни компьютерной графике с поправкой на современные возможности-технологии. Если так подумать, представить скучающего бездельника во всеоружии ультрамодернового софта – и в самом деле! отчего бы не придумать новый мир?

Но страх, отчаяние тут же перебивают, комкают, захлестывают; где-то на заднем плане топорщатся неуклюже соображения – и все-таки – как? Вот эта кровать, на которой я лежу, этот дом, лес, небо, Солнце – они, что? иллюзия? голограмма? обман зрения? Но я чувствую, я осязаю, вижу, обоняю! Радость, тепло, образы, ассоциации, запахи – целый мир ощущений, созданных соприкосновением, ощущением окружающего, – и они настоящие! они – такие же, как всегда! Живые, естественные, ярко и безоговорочно реальные, – бесконечность оттенков и свойств, легкость и чистота корреляций! Нет, это невозможно! Невероятно, немыслимо! Будто в горячке я вскакиваю – мозг требует действия: проверить, разоблачить, опровергнуть, подтвердить; сделав бесполезный кульбит, мысль возвращается к началу, в изнеможении, прострации валюсь на кровать.

Хорошо, разум – разумом, но как быть с физикой? Гравитацию, силы, действующие на тело, все эти законы школьной еще программы – их же еще никто не отменял?! Тогда как? Как все это происходит, работает, действует? Массовый гипноз? Самовнушение? Чушь! Вот я поднимаюсь по лестнице – ясно, отчетливо вижу, чувствую, понимаю это! Напрягаются мышцы, учащается пульс – как, почему?! Почему я не упаду, если этой лестницы нет, почему не разобью лоб? И какая сила и как объединяет всех нас в одном общем негласном допущении, сговоре, попустительстве этой наглой, умозрительно-безусловной аберрации? Психоз? – опять-таки массовый? Коллективное бессознательное? Колдовство, магия? Все выглядит так, будто король и в самом деле одет! И почему? почему? кто скажет мне, кто мне объяснит, почему Земля до сих пор вертится, как ни в чем не бывало?! Если это нам не кажется, конечно... И если мы еще на Земле...

Юлли... Юлли, Юлли, Юлли... Какое интересное имя... Она появилась в моей жизни в тот самый момент, который принято называть критическим, появилась внезапно, ярко, как и все, что она делала. К тому времени я уже достаточно отчаялся, чтобы хоть на что-то надеяться; из всего багажа прошлого только и остался этот афоризм, и еще один – нищенский, безысходно-бесполезный, – умирать не хотелось, я пропускал даму вперед...

После разговора с Герром, меня заперли в темной, без окон, тесной (узенькая кровать, зеркало над умывальником, стол, тумбочка, стул) комнатушке под охраной двух звероподобного вида (неужели сами так захотели? не верится) молодчиков, вооруженных зловещими трубками. Трехразовое питание, недолгий променад раз в день по узким и сумрачным коридорам, недружелюбные взгляды конвоиров и надзирателей, – тюрьма a la средневековье, Бастилия в самых худшей своей редакции. К одиночеству я уже привык (еще в прошлой жизни), но вот отсутствие прогулок, свежего воздуха! – в конце концов, когда-то я хоть в магазин бегал!.. Через несколько дней (недель? месяцев?) я был готов отдать все, чтобы увидеть небо, птиц, солнце. Хотя бы на миг, одним глазком! Да что им, жалко, что ли? Ведь все равно все это – фикция, все это – придумано! Так неужели, черт побери, нельзя придумать прогулку? какой-нибудь внутренний дворик, пятачок пыльной травы, плющ, обвившийся вокруг проржавевшей ограды? Я вскакивал, стучал в дверь, что-то кричал...

Отчаяние сменялось изнеможением, изнеможение валило на кровать. Где я? Кто я? Трус, слабак, ничтожество. Услужливая мысль немедленно подбрасывала хвороста – Клер! Я не сумел защитить Клер! Где она, что с ней? Как она похожа на Юлю! Она и есть Юля! И вот уже пляшут в мути беспамятства образы и лица, рвется тонкое, живое, святое. Да! да! не сумел защитить! свою любовь! не сумел сберечь! Ту самую – ради которой – хоть на эшафот, которая – единственная, бесценная, неповторимая! Нигде не смог, ни там, ни тут. Да что любовь! – и себя-то самого – не смог! И зачем тогда жить? Зачем все это – прогулки, воздух, небо? – ты и их потеряешь! точно так же! еще легче, еще быстрее! Отчаяние, боль, надрыв, надлом. Мысль мечется, рвется – и вдруг! – осекается, падает – постойте-ка! ведь Клер приняла меня за другого! За другого! Крен, разворот, лязг капкана: Брун! Брун! Во мне, внутри меня живет еще кто-то! Какой-то человек, чужой, незнакомый! И этот человек ворует мои чувства, подслушивает мои мысли, пьет мою силу! Паразитирует на мне!

Будь проклята фантазия! палитра красок, оттенков! образно-ассоциативное мышление! Мерещился гигантский червь, свернувшийся внутри, и это сводило с ума, доводило до истерики, приступов рвоты; ментально-эмоциональный диссонанс бросал в тягостную, бессознательную прострацию. Я приникал к казенно-глянцевому прямоугольнику зеркала, вглядывался в отражение, и ужас, отчаяние, отвращение корежили и рвали, раздирали и жгли. Я не узнавал себя, я забыл свое лицо! Таким ли я был когда-то? Был? Когда? Где? Может, я – уже Брун? Может быть, день за днем, ночь за ночью, неслышно и незаметно, он проявляется во мне, будет проявляться до тех пор, пока не прорастет новой, чужой сущностью, отняв у меня сознание, чувства, облик? Я думаю о чем-нибудь и это уже не мои мысли, я что-то хочу и это – не мое желание; у меня уже нет ничего своего – нет прошлого, настоящего, будущего; даже пища, даже вода, воздух – чужие, принадлежат не мне? И что же делать? Как остановить эту невидимую, эту ползучую, мерзкую, тошнотворную экспансию? Как распознать?

Время тянулось черно-белой гусеницей – утро, день, вечер, ночь – и я был их телом, душой, сущностью, рождался, рос и умирал вместе с ними. Распятый на кресте чужой воли, заживо препарированный собственной рефлексией. С одной стороны ожидая каких-то несвойственных мне проявлений, с другой – смертельно страшась их. С маниакальным упорством отслеживая каждое свое слово, каждое чувство, анализируя желания, поступки, порывы, с надеждой и ужасом ожидая увидеть в них призрак чужой воли. Даже во сне я не переставал прислушиваться к себе, в клочьях дремоты перебирая туманные образы, обрывки видений. Иногда, в моменты наивысшего отчаяния, ловил себя на мысли, что было бы значительно лучше, если бы Герр убил меня тогда, и порой мне казалось, что именно так и случилось. Галлюцинации, гнетущие, тягостно-однотипные, преследовали душили, и я захлебывался от страха на своей скопческой кроватке, наполовину умерший, наполовину живой, будто в лабиринте, блуждая, нащупывая дорогу в реальность. И с каждым разом все трудней и трудней было находить ее, и с каждым разом все трудней было отличить призрак от яви...

Я пытался заговорить с конвоирами – безрезультатно, пытался просто говорить, рассказывать о себе, чтобы услышать свой голос, почувствовать чужое внимание, – тот же результат. Я чах, угасал в этом выверено-вымеренном стерильном болотце, иногда спохватывался, пытался начать новую, правильную жизнь. Мерил шагами комнату из угла в угол, отсчитывая положенные десять тысяч, изображал что-то вроде гимнастики. Впрочем, энтузиазм вскоре иссякал, я снова проваливался в тусклое безволие, сонное и бесцветное полузабытье. Текли мысли, неспешные, ленивые, безразличные. Вот так и сдаются. Вот так и пропадают. Эх, Снегирев, Снегирев! А как же пионерское детство, комсомольская юность? «Бороться и искать, найти и не сдаваться»? Подвиг челюскинцев? Апатия наваливалась, засасывала, сквозь ее мерклую и монотонную рябь все казалось ненужным, неважным, напрасным...

Изредка навещал Герр: «Хорошо выглядите, дружище!», «Прогулки на свежем воздухе? Книги? Телевизор? Будут, будут вам прогулки! И книги будут, и телевизор! Ну, не телевизор, конечно, но что-то очень похожее. Когда? Не все сразу, придется подождать!». «Все придумано? Ну да, что-то вроде того... Нет, объяснить не могу, рановато еще! Но уверяю – ничего сверхъестественного и предосудительного – ха-ха! – абсолютно в рамках разума». «Все будет хорошо! – вот увидите!». Но его натужный оптимизм, бодрая уклончивость и наигранное дружелюбие казались (да они и есть такие!) фальшивыми, отравляли мысли ядом тревоги и подозрений. Зачем он здесь? Что ему нужно от меня? Что он задумал?

Герр уходил, а страх оставался, тянулся серой поземкой из углов и щелей. Я чувствовал, что заболеваю, наверно, уже болен; будто посторонний, зритель, наблюдал свое угасание. Реальность, чужая, непонятная, бессмысленная, скользила мимо; я замыкался, скатывался в тусклую и вязкую топь, в безумие...

Вот тогда-то и появилась в моей жизни она, Юлли...

VII

В один прекрасный день (я запомнил его до мелочей) угрюмые молодчики со зловещими трубками исчезли, заглянув ко мне напоследок, демонстративно, будто убеждаясь в моей благонадежности, пошарив глазами и оставив дверь – я не поверил собственным глазам! – незапертой. Даже полуоткрытой!

Я закрыл и открыл глаза, ущипнул себя за локоть. Еще несколько дней назад, неделю, две (Господи! ведь я совсем потерял счет времени!) я не думал бы ни секунды, немедленно выбежал бы вон, припустил, куда глаза глядят, – плевать на то, что не готов, не знаю, что делать и вообще ничего не знаю, – только бы отсюда, только бы скорей! Но сейчас... Дверь замерла реминисценцией Рубикона, рассекая эвентуальное пространство – туда? сюда? бежать? остаться? Я не двигался с места, почти плакал от презрения, ненависти, жалости к себе, от страха, от собственного ничтожества...

Внезапно, шумно, будто в дешевой любительской постановке, в комнатку вошел Герр, приподнято-взволнованный, неестественно оживленный, и страх мой скакнул чуть не в обморок, растекся слабостью, дрожью в коленях Мысли заметались сумбурными тенями, стало трудно дышать. Вот. Вот оно. Что-то случилось. Что-то произошло, и сейчас мне объявят приговор. Мысль вырвалась на поверхность, глотнула воздуха. Приговор? Меня казнят? Убьют? Я едва сдержал приступ паники, попытался заглянуть собеседнику в глаза – тот спрятал взгляд. Неужели все-таки?.. Приговор? Сознание продиралось сквозь, через, на свет, судорожно, горячечно, цепляясь за жизнь, пытаясь капитализировать надежду. Нет! нет! казни не будет! Меня нельзя, нельзя убивать, меня невозможно убивать! вот так, вот такого – невиновного, беспомощного, вдалеке от дома! Да и зачем меня убивать, если так и не пойман этот злополучный пресловутый Брун? Нет, конечно, нельзя!

Где-то вдалеке скользило бегущей строкой, сквозило путано-комкано: Господи, Снегирев! ты смешон, ты жалок! Ты ничтожен! Еще недавно хотел умереть, а сам! Трус, ничтожество, мизерабль! Истово угодливый mainstream оттирал жиденькие строчки, суетливо поддакивал. Трус, ничтожество? – хорошо! хорошо! Да хоть сам дьявол! Хоть Вселенское зло! Только не убивайте! Жить! Оставьте жить!

Герр вдруг широко и смущенно улыбнулся (абсолютно искренне в этот раз), хлопнул меня по плечу. Да что вы, дружище, ей-богу! Никто не собирается вас убивать! Что вы там себе навоображали! Совсем тут одичали, что ли? Слова отозвались колоколом, разлились стеклянной оцепенелостью – я и забыл, что он может читать мысли. Вместе с облегчением пришли стыд, злость (прятать, подавлять бессмысленно!) – я пал, я подарил этому варвару, мужлану повод для снисходительности, основание для превосходства! Ужас! позор! – под аккомпанемент удовлетворенного мерцания в глазах Герра злость эволюционировала ненавистью, хлынула внутрь. Ну, зачем, почему я такой?! Здесь! Сейчас! Господи! за что?!

Герр чуть заметно поморщился (эстет! еще бы мизинец оттопырил!), отставил чашку с кофе. Видно было, что инцидент отвлек и развлек его, может быть, в другой раз он охотно и вдоволь позабавился бы, но какая-то необходимость, громоздко сложная, неприятно обременительная и вместе с этим необходимая, принципиально и досадливо обязательная не оставляла его; с тревогой и раздражением я наблюдал за его мучениями, мучился сам. Мы пили кофе, сваренный привезенной в подарок кофеваркой (все лучшее – пленным, ха-ха), перебрасывались короткими и односложными репликами, и я ненавидел его, ненавидел себя, ненавидел весь этот мир, всю эту планету (сейчас это была не Земля), ненавидел и все-таки подыгрывал, балансируя на грани трусости и презрения. Пытка растянулась вечностью, казалось, нашему мучению не будет конца. Ну, давай же! говори! Говори, черт бы тебя побрал! – в ажитации нетерпения и думать забылась телепатия. Но Герр все так же юлил; прятал взгляд, изрекал банальности, невесело и фальшиво смеялся.

Какие жалобы, пожелания? Может, кормят плохо? А так, вообще, как? нормально? Ну да, конечно, ведь я читаю ваши мысли. Впрочем... Говорят, вам нездоровиться? Что говорят? Плохо спите, говорят, кричите во сне. Прогулки? Да-да, помню, конечно. Но прогулки – полдела. Да я и не рекомендовал бы. По крайней мере, сейчас. И в одиночку (неуловимые глаза, уклончивая неопределенность). Почему? Видите ли, – глубокомысленный вздох, взгляд поверх и мимо, – вы здесь человек новый, ко многому не готовы... Есть вещи, которые способны вывести вас из равновесия. Кроме того, известные нам обоим обстоятельства требуют осторожности... – еще один многозначительный взгляд в сторону (это он о Бруне, конечно! Вот сволочь! Я что? сам вызвался к нему мамкой?). – Так что... – нашпигованная смыслами пауза, за ней – внезапная, наигранная (ну точно – детский сад!) искренность, приподнятость. – Зато есть средство надежнее, радикальнее. Поверьте! – то, что нужно!..

Я поднял глаза, и он не успел отвести свои, и что-то было в них темное, зловещее, тень насмешки, какое-то внимательное и пристальное злорадство. Тревога разлилась пульсирующей лавой, грохот в висках комкал слова иносказательной невнятностью. Они давались Герру с трудом, было ощущение, что он выдавливает их из себя, будто пасту из тюбика. Так вот. Приезжает девушка. Доктор? Ну почему сразу доктор? – смущение, неопределенное помахивание кистью руки (грубоватая мужская стыдливость-заботливость? брезгливое недовольство?). Хотя да, пожалуй. Да, Юлли – скорее доктор. Ну, не то чтобы... Одним словом... Юлли? Зовут ее так, имя такое. Такие здесь имена... Когда? Скоро. Совсем скоро, может, уже завтра. Или даже сегодня. Так вот, надо будет с ней позаниматься... В смысле – полечиться... В смысле – вообще... Нет, она девчонка (девчонка?!) неплохая, вот только странная немного. Ну, не то, чтобы странная, короче, сами все увидите. Поймете. Она вам поможет. И нам. Должна помочь...

Нам? Помочь? Ускользнувший в очередной раз взгляд оставил смутную тревогу, немедленно сработал отбойник-отражатель – значит, все-таки Брун. Интересно, а как это все будет происходить? Будет что-то вроде ритуала изгнания дьявола с бубнами и плясками или наоборот, все будет проведено тихо и задушевно – приватно-камерный аборт, латентно-кулуарная вивисекция? Мы тебя небольно зарежем, ага! Невольно я прислушался к себе. Эй, где ты там, приятель? Кажется, это – по твою душу. Приятель? – я поймал себя на мысли, что думаю о своем постояльце без обычной ненависти-отвращения, наоборот, сейчас он вызывал во мне чувства симпатии, сочувствия; представлялся собратом по несчастью, жертвой форс-мажора. А тут – какая-то девчонка со своими варварскими экспериментами. Нет! подумать только – девчонка! И эта девчонка будет препарировать меня, как лягушку – это же очевидно! в этом нет никаких сомнений!

И тут вдруг я понял, что не боюсь. Что мне не страшно. Предстоящие испытания не казались чем-то ужасным и запредельным – какое-то безразличие, бесчувствие стерло, размыло темные краски. И это была уже не апатия, не безысходность, это было другое чувство, другого наполнения, подоплеки, качества. Я даже не знаю, как объяснить, обозначить – в человеческом языке нет такого слова. Снисходительность, гордость, смиренность, сила, смелость, слабость, отчаяние – все смешалось одним смыслом, одним вектором, тихим и звучным аккордом. И было еще одно – уж это-то я научился распознавать. Надежда. О, Господи! Девочка! Ну ты-то, ты-то здесь откуда? Вернулась? Зачем? Бедная, несчастная, неприкаянная! Наивная, тысячу раз обманутая и все равно живая, кроткая, доверчивая... Не бойся, я не отдам тебя на смерть, бедненькая моя, маленькая, а то, что наговорил, так это я – по глупости, не со зла...

VIII

Я не заметил, как ушел Герр, как прошла ночь. Мне что-то снилось, но я не запомнил ничего – какой-то пестрый сумбур, невнятность, круговерть. Весь следующий день я провел, валяясь на кровати, болтаясь между бездельем и безволием; даже картинно-изысканные блюда, появившиеся вместо привычного непрезентабельного и неаппетитного варева (праздничный стол? перед казнью?), не удивили и не отвлекли. И не испугали – где-то высоко, в надсознательной и внечувственной стратосфере таяла-мерцала солнечной дрожью зыбкая надежда. Обрывки генетической памяти, осколки рефлекторной веры. Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо. Юлли... Какое необычное имя. Почти Элли. Девочка, открывшая тайну Изумрудного города, разоблачившая мошенника Гудвина. Только о какой тайне, о каком разоблачении идет речь сейчас, и кто здесь мошенник? Как на самом деле распределились роли? Кто из нас Элли, Гудвин, Урфин Джюс?

Дверь все так же была открыта, охранников за ней не было, – мне не нужно было вставать для того, чтобы убедиться в этом. Чувства мои обострились, я будто просвечивал насквозь темный прямоугольник дверного проема, сканировал пространство за ним. Никого. И никаких преград. Можно выйти, уйти, можно делать все, что заблагорассудится. Фантазия извернулась было дерзким пируэтом, – оживленный перекресток, начищенная до блеска кокарда полисмена, скажите, а как попасть в аэропорт? Но подоспела все та же необъяснимая сила, обрушилась-навалилась ленью, инертностью, и я продолжал валяться, тупо перекатывая голыши мыслей, складывая-разрушая сиюминутные мозаики.

Так что же произошло на самом деле? Почему снята охрана? Это этой Юлли я обязан таким доверием? Может быть, даже – поддержкой, участием? Или наоборот? Может быть, то, что я принял за свободу – обман мышеловки, доверие – иезуитская издевка? Над валенком, прибывшим из своего безнадежно заскорузлого прошлого, над кондово-допотопными его представлениями? Может быть, все, что было до сих пор – просто фарс, посильный вклад истосковавшихся в ссылке тюремщиков в организацию собственного досуга? – каждый имеет право немного развлечься. Может быть, все эти ужасы заточения, карцеры, казематы, охрана – визуализация образов, фобий, каким-то образом извлеченных из моего сознания, неумелая и топорная реконструкция? Нет, не складывается. Не похож Герр на садиста-гаера. Тогда что? вернее – кто? Все-таки – Юлли? Кто же она такая, эта Юлли-Элли?

День понемногу иссякал, вялостью, дремотой наваливалась ночь. Мне снились почему-то цыгане и среди них – Юлли, в алых турецких шароварах, с серьгой в ухе и трубкой во рту. Уже под утро, когда тишина набрякла особенной безысходностью, тоской, она присела ко мне, на краешек кровати, и размякли, подернулись линии, и поплыло сознание, и вдруг я понял, что передо мной – Юля. Оглушенный, завороженный я замер, глядя на нее, боясь пошевелиться, спугнуть счастье, с отчаянием Сизифа двигая неповоротливые глыбы мыслей. Это сон? Конечно, сон, что же еще! Но почему так отчетливо, так явственно? Юля – вот она, рядом, совсем близко, стоит только протянуть руку, и можно ощутить упругое тепло, магнетическую близость любимого тела.

Еще плавая в волнах сонного дурмана, еще не в силах поверить себе, я взял ее руку, прижался лицом.

- Это ты? Скажи, это ты?

Ласково, немного покровительственно она улыбалась мне.

- Конечно, я, милый, конечно, я.

- И ты не уйдешь? Не покинешь меня?

- О, нет, милый, я никогда не покину тебя. Отныне мы с тобой навсегда вместе.

Я вглядывался в ее лицо, пытаясь вобрать, заполнить им память без остатка, но что-то беспокоило, мешало, путалось.

- Знаешь, а мне показалось, что ты – это не ты...

Она рассмеялась, глаза подернулись тревожной пеленой.

- Вот глупенький! Я же сказала, теперь всегда буду с тобой. – сквозь беспечность и ласку ясно слышались нотки растерянности, неуверенность; мне стало страшно.

- Нет! ты обманываешь меня! Ты – не Юля!

Черты сидящей передо мной девушки поплыли, исказились; я закричал:

- Где моя Юля? Что ты сделала с ней?!

Глаза девушки вспыхнули болью, страданием, она застонала.

- Что? Что ты такое говоришь?

Я почувствовал, как угасает, истончается тело в моих руках, – слабый и глупый, безрассудный человек, – опомнился, испугался.

- Нет! Не уходи! – я рванулся, притянул любимую к себе; рыдания душили меня. – Не уходи! Прошу! Пожалуйста!..

Но видение иссякало, таяло, и напрасно я ловил невесомые хлопья, напрасно умолял и заклинал; через мгновение я остался один.

Много раз после я переживал, передумывал этот момент, заново и по-другому выстраивая, предвосхищая, исправляя – это я виноват в том, что случилось, это я пустил события по этому пути. Из всех возможных, безопасных, благостных, нейтральных – и пусть! пусть они были скучны и пресны! примитивны и банальны! – тоже мне! экстремал! сердцеедствующий эстет! – я выбрал самый рискованный, критический, самый жестокий. И какая разница – я это был или тот, другой, что жил во мне? – какая разница! мы оба виноваты! Разделенные плеврой сознаний, блефом времени и пространства, мы уже давно стали неразделимы, в лицемерной суете рефлексий и предпочтений синтезируя порочную и святотатственную сущность, проецируя ее во вне, в рыхлое и податливое тело действительности. И что толку в искренности горя! Что толку в слезах и клятвах! в раскаянии! Да! да! – все могло бы быть по-другому! иначе! – ох! это чертово могло бы! проклятая идиома, штамп, убежище малодушия, глупости, беспечности! Могло бы! Посмертное алиби бессилия, неумная и неумелая ретушь. Ненужная и запоздалая ложь...

Я очнулся в своей кровати, с мокрым от слез лицом, несколько минут лежал, возвращаясь в явь, пережидая боль. Снаружи не доносилось ни звука, тишина дрожала комариным писком. Нет, так не пойдет. Надо что-то делать. Надо во всем разобраться. Что здесь происходит, черт возьми?! Приступ решимости заставил вскочить, натянуть свитер, брюки. Я толкнул дверь и обомлел – вместо привычных казематов, серых стен и низеньких потолков передо мной раскинулось шикарное утро, рассветное розовое небо, щебетание птиц, шелест ветерка. Изумрудная, по щиколотку трава, орнамент цветов, густая стена леса. Вдали, в кольце серебристой речки – иллюстрацией из книжки – деревушка, яркие, веселые, нарядно-игрушечные домики, зелень садов, кайма плетней – все хрупкое, миниатюрное, сказочное – вот-вот рухнет, рассыплется от неосторожного движения или даже взгляда.

Кажется, я что-то сказал, улыбнулся, сделал шаг или два – я не помню, разум отказался, перестал функционировать; все происходящее стало зыбким, нереальным, будто подернулось отстраненностью трансляции. Я обернулся, увидел за спиной аккуратный двухэтажный коттедж, попятился. Огромные, во всю стену окна, черепичная красная крыша, мансарда, увитая виноградной лозой. Это мой дом? В этом доме я провел ночь? Но как? Как такое возможно? Выстроить за ночь дом. Незаметно для его обитателей. Ухитрившись при этом куда-то подевать то, что было до. Тоже – парейдолический эффект?

Мысли цеплялись, нанизывались одна на другую. И эта деревушка в низине, и река, и лес – сейчас я был точно уверен, что всего этого до сегодняшнего дня не было. Пальцы тянулись ущипнуть локоть – я замер, балансируя между разочарованием и надеждой. Ослепительной вспышкой обрушилась догадка – это все она, эта Юлли! Все устроила, все придумала она! Придумала? Сопливая, сумасбродная девчонка! Стоп! почему сопливая, откуда сумасбродная? ты ее видел? Потому что – придумала? Потому что – сон? похожа на Юлю? Юлли похожа на Юлю. Мама мыла раму, мы не рабы... Я почувствовал – еще минута-другая и сойду с ума, замер, закрыл глаза, сжал виски, пытаясь разобрать сумятицу в голове.

Отвлек посторонний шум за спиной, я открыл глаза, обернулся. На мансарду, зевая и потягиваясь, не замечая (или делая вид?) меня, вышла девушка (?!) в длинной ночной рубашке и смешном, старомодном чепчике. Она остановилась, потянулась особенно заразительно и сладко, обозначив под тканью молодое, стройное тело (красиво); с минуту постояв, упирая руки в бока и критически оглядывая расстилающийся перед ней пейзаж, наконец, соизволила увидеть меня. Сонность на ее лице моментально сменилась радостью, не в силах сдержаться, она звонко засмеялась.

- Привет! – она перегнулась через перила и замахала рукой. – Я – Юлли! А ты? Алекс?

Алекс? Я кивнул в ответ, не в силах произнести ни слова. Видимо, вид у меня был наиглупейший, потому что девушка снова рассмеялась.

- Ну, как тебе? – она повела рукой, будто волшебница, очерчивая свои владения. – Нравится?

Значит, все-таки – она?

- А это... это вы? – способность соображать возвращалась неохотно, небыстро; я никак не мог рассмотреть ее лицо. – Это сделали вы?

- А кто же еще? – глаза девушки (Юлли! ее зовут Юлли!) иронично блеснули.

- Но как?..

В ответ она только хмыкнула, пожала плечами.

- Стой там, сейчас я спущусь, – с видом императрицы, отдающей повеление, она исчезла в дверях, и я замер, неожиданно ощутив непреодолимую потребность повиноваться, служить, раболепствовать. Словно слуга, ожидающий выхода госпожи, склонив голову, опустив глаза. Невольно поддавшись интуитивно-магнетическому символизму ситуации, горько-сладкому ностальгическому очарованию. Вот сейчас, сейчас распахнутся двери и выйдет ко мне принцесса, настоящая, точь-в-точь такая же как в детской сказке, силой мечты и чуда посланная мне через время и расстояния. Выйдет, и соединятся, наконец, иллюзия с реальностью, хотя бы и с опозданием в жизнь компенсировав атеистические издержки, утолив романтический голод.

Частый перестук шагов разрушил торжественность момента, уже через мгновение материализовав иллюзию во вполне себе реальную, земную девушку, юную, цветущую; будто приз, я держал в руке узенькую, сухую ее ладошку, совсем рядом видел спелые, счастливые вишни глаз.

- Привет! Будем знакомы! Классное утро, да? – Юлли запрокинула лицо небу, замерла так, наслаждаясь солнцем, теплом, а я всматривался, запоминал, вбирал это лицо – точеные, смелые черты, нежный овал, стройная шея. Красавица, чем-то и в самом деле напоминает Юлю. И Клер. Или Клер?

Надежда замерла бархатным мотыльком, большое, горячее, доверчивое, упрямое неуклюже толкнулось в сердце. Черт! черт! что происходит? Снегирев! ты с ума сошел? Остановись! Опомнись! Остановись, слышишь!.. Сердце прыгнуло, подалось, зашлось сладкой истомой, затеплился розовым небосвод. Как это случилось? как это случается? «Любовь выскочила перед нами, как из-под земли...». Проклятая надежда! Нет! нет! нельзя! Невозможно! Не хватало только здесь, на чужбине! На излете!.. Я прикрыл глаза ладонью: тени прошлого, лохмотья чувств и, будто издалека – голос, певучий, бархатистый, чуть хрипловатый от сна: – Мы теперь друзья, правда? Обожаю дружить! – обожаю? дружить? Кто это? Кто здесь? Юля? Клер? Юлли? Я открыл глаза, и она поймала мой взгляд, осеклась, тут же заговорила снова, быстро, чересчур оживленно, наигранно –слова мешались, путались, сливались речитативом – я уже не слышал ничего, ничего не разбирал; она снова засмеялась, но уже смех был другим, неловким, несмелым, запоздалым. И я тоже что-то забормотал, пряча глаза, смущенно выпуская ее руку, – подумать только! все это время я держал, сжимал ее! – чуть не застонал от стыда, отчаяния, досады. Она, конечно же, все поняла, она просчитала меня и сейчас смеется, да-да, просто смеется надо мной! Нет! нет! она – тоже попалась, она тоже ранена! я это видел, я почувствовал!.. Мысли вдруг споткнулись, обмерли – а ведь ей не надо ничего понимать! ведь она может читать мысли! Да! Да! Наверняка! Но как? Это же... подло! грязно! Нечестно! Зачем? для чего тогда все?

Комок встал в горле, я поднял взгляд, – Юлли смотрела грустно, серьезно.

- Хочешь, пойдем погуляем? И я расскажу, как это все сделала. И о себе расскажу. Ты же хочешь узнать? Или... не хочешь? – бездна паузы, большеглазое, доверчивое ткнулось в ладонь, и – тихо, уже совсем неловко, неожиданно по-детски, – стало горько, тревожно: – Я никому это не рассказывала... Никогда... – у губ легла упрямая складка, голос надломился, дрогнул. – Не веришь? Я никогда не лгу. Спроси, у кого хочешь...

Я молчал. Все плыло перед глазами; минуты таяли, отсекая ветви возможностей, обесценивая откровенность.

Юлли вздохнула, пожала плечами (все-таки подслушала?).

- Ну, как хочешь, – она отвернулась и мгновенно представилась захлопывающаяся невидимая дверь, кричащий и выпускающий в небо клубы дыма, отчаливающий от пристани последний пароход. Будто во сне я смотрел, как она уходит, как тает в слепящих бликах утреннего солнца. Унося с собой мою несбывшуюся судьбу, свою неразгаданную тайну. Все кончено, уже никто и ничто не вернет эти несколько секунд, эти несколько делений на безеле счастья, разделяющих жизнь на «да» и «нет», на «до» и «после». Я смотрел вслед своей несостоявшейся спасительнице, своей неспасенной принцессе, тихо умирал. Нищий, отказавшийся от золота, голодный, оттолкнувший руку с хлебом.

Все куда-то отодвинулось, отмерло, я остался наедине с самим собой, с одиночеством, неприкаянностью, нищетой. Кто я? Зачем? Для чего?! Безнадежный, бесполезный, неудачник, пария, пустышка и пародия, квинтэссенция никчемного и напрасного. Отчаяние, боль подступили, навалились, захотелось немедленно и мгновенно умереть. Что это было? что нашло на меня? Провал, прострация, наваждение? Трусость-слабость? Наверное. Даже наверняка – какая разница? И можно тысячу раз повторять, объяснять, подводить базу, меняя термины и формулировки, оттаптываясь на самом болезненном, – все равно ничего уже не изменишь. Это хуже, чем преступление, это ошибка. Ошибка, стоившая подлинного и, в общем-то, наверно, последнего счастья, приговор без срока давности и возможности обжалования.

Весь день я провел, шатаясь по лесу (не отличишь от настоящего), намеренно и остервенело забираясь в самую чащу (есть ли у мечты границы?). В конце концов, заблудился, долго кружил, изнывая от жажды и голода, пытаясь сориентироваться по солнцу (есть ли у мечты полюса?) и выискивая мох на коре деревьев. Изодрал одежду, исцарапал лицо и руки (а вот царапины – глубокие, болючие, явно не придуманные), тело гудело от усталости. По самым приблизительным подсчетам прошло не меньше пяти-шести часов с момента моего исчезновения – что же-где же мои сторожа-охранники? пора, должны уже как-то отреагировать! Интересно, а как меня будут искать? Как здесь, вообще, ищут? Поднимут вертолеты, будут прочесывать лес? С собаками? Вот, кстати, не видел ни одной, а ведь собака в тюрьме – обычное дело. Вымерли собачки? Как динозавры? Господи! какая лезет в голову чушь! бред, нонсенс какой-то! А вот, к слову, не придумала ли наша юная колдунья парочку диплодоков? А то, неровен час, столкнешься нос к носу с нонсенсом – вот смеху то будет...

Мысли мелькали, таяли, я вдруг увидел себя со стороны: большой, сильный, мужественный. Ты справишься, Снегирев. Уже справился. Смотри – стихает буря, отползает муть, прибой слизывает с берега клочья пены. И отпускает, утихает, светлеет...

Ближе к вечеру мне повезло, я вышел к реке (придуманная? – плевать, все равно). Выкупался, сел на песок, долго бездумно смотрел вдаль. Диск солнца закатывался за горизонт (какой у мечты график?), силуэты домов вдалеке казались утрированными, аффектированными, неестественно настоящими. Вставать, идти куда-то не хотелось. Не хотелось думать, говорить, вообще делать что-нибудь. Все равно – что. Не хотелось. Странное, легкое, невесомое, уютное, опустошение. Боли нет. Нет любви, ненависти, смысла. Нет смерти. И жизни нет тоже. Нет ничего. Только покой, один абсолютный, безраздельный покой...

- И все-таки остались кое-какие дела. Их надо закончить...

Я даже не вздрогнул, не обернулся. Я знал, что она найдет меня.

Маятник ринулся вниз, затеплилось утреннее, нежное, защипало глаза. Хорошо, что она меня нашла.

- Следила за мной?

Юлли села рядом, в голосе – усталость, пустота.

- Это совсем не обязательно.

- Ну да, здесь от тебя тайн нет.

- Да.

- Не скучно?

- Я привыкла уже, даже не задумываюсь...

Маятник повис во внезапной пустоте, схватило, обожгло, толкнуло.

- Кто я сейчас? Брун?..

- Не знаю. Уже не важно...

- А ты? Кто ты?

- И это уже не важно. Ничего уже не важно...

Солнце почти наполовину ушло за горизонт, вода тихо плескалась у ног. Тянуло прохладой, речной свежестью; не важно, уже ничего, не знаю.

- И что теперь?

Юлли встала, совсем рядом, в поле периферийного зрения – стройные сильные ноги, край юбки, округлость бедра; сердце бьется ровно, спокойно.

- Давай отложим все до завтра. Все – завтра. А сейчас – пошли домой, я очень устала...

Домой. Завтра. Не важно. На уровне глаз я увидел ее руку – тонкое, сухое запястье, длинные пальцы, едва заметно подрагивают. Домой? Я не ослышался? А где он, мой дом?

Я встал, всмотрелся в незнакомое забытое лицо – эклектика полутонов, магия неопределенности. Впадины глаз, чуть заметная горбинка, детская припухлость; толкнулось, отозвалось, накатило горьким, теплом, нежностью. Захотелось спрятаться, уткнуться, стать ребенком, детсадовским карапузом, которого забирает любящая и заботливая мама. А черт с ним! Пусть все будет, как будет. Как должно быть. Как сможет. Как получится...

Губы сами собой растянулись улыбкой, благодарно, искренне, уже ни о чем не думая, я протянул руку.

- Конечно, пойдем, – и добавил, чуть запнувшись, чуть слышно, больше для себя самого: – дорогая...

15.15, вторник, 09 августа, код. № 098/55

Дикси Зет, Центр слежения и контроля.

от: Директора Блонка в Канцелярию Совета Двенадцати.

относительно: хода операции.

Совершенно секретно

Настоящим докладываю: интересующий нас объект никак не проявился, в пределах исследуемого пространства никакой активности не обнаружено. Продолжаю наблюдение, жду инструкций. Примите уверения...

Глава 9

Глава 9.

Если увидите некрасивого, больного, сломленного человека... Что? Как понять? распознать? Проще простого – маска всегда одна и та же, плюс-минус, за редким исключением. Во-первых, атрибутика – часы, одежда, украшения, все дорогое (или кажущееся таким), яркое, наотмашь, нараспашку, напоказ. Во-вторых, поведение – как правило, вызывающее, на грани приличий и фола – дерзкий взгляд, развязные жесты, воинствующее наплевательство. При общем ощущении загона, надрыва, неблагополучия вы увидите, вы поймете. Почувствуете. Но пусть вас не обманывают нарочитая веселость, бравада самоуверенности, самодостаточности – не проходите мимо, не отворачивайтесь, ради Бога. Остановитесь, заговорите, попытайтесь вынести высокомерие, сарказм, каскад натужных, с претензией острот, пошлостей, гадостей, глупостей, дурной запах изо рта, – не проходите, умоляю! Этот человек болен, беден, он несчастен, он обречен. Без вас, без вашей помощи. С ним что-то случилось – каток судьбы, удавка событий, бумеранг кармы – рано или поздно (скорее даже рано) вы узнаете все – он все вам расскажет! сам! обязательно! доверится вам, все свои тайны! – а сейчас просто переждите, перетерпите, побудьте рядом. Да, он резок, вспыльчив, нетерпим, он злоупотребляет всем – терпением, доверием, алкоголем, он примитивен, пошл, неприятен, временами даже омерзителен, но не бросайте его, не отворачивайтесь! Не уходите, вы нужны ему! Нужны, необходимы, обязательны, – он никогда в этом не признается, он лучше умрет, впрочем, по сути, он и так уже одной ногой в могиле, и только инстинкт, привычка жизни удерживают его на плаву. Необъяснимый каприз судьбы, шепот надежды – неужели не осталось сострадания в вашем сердце? Неужели так и погаснет этот огонек, это чудо, созданное когда-то по образу и подобию, некогда такое успешное и цветущее, а теперь брошенное и отвергнутое всеми и вами в том числе – неужели?

. Поверьте в чудеса, в магию добрых дел. Вообразите, что вы – добрый волшебник, Санта Клаус, инкарнированный ангел. Если не можете совсем уж бескорыстно – сыграйте в лотерею, представьте его своим шансом, счастливым выигрышным билетом.

Извините, простите, кажется, я что-то не то, не туда... Не слушайте старого лгуна, записного выжигу и пройдоху. Все это – конферанс на доверие, элементы манипуляции и выжимания слез, пусть даже и неосознанные, спонтанные (ой ли!), но от этого не менее действительные, действенные.

Да, конечно, это я о себе, этот несчастный, затравленный, брошенный и загнанный, средоточие страдания и боли – я. Ну да, преувеличение, гипербола. Как признак слабости и неуверенности, аппеляции к Богу – раболепие и фарисейство, – учебник психоанализа, первый курс. Хотя, вы наверно и сами обо всем догадались. А, если так, и, если яд жалости еще не успел просочиться-раствориться-подействовать – бегите! бегите, пока не поздно! Впрочем, если читаете эти строки – уже поздно. Это, это... – черт знает, как назвать! Зараза какая-то! Чума, ей-богу! Галлюциноген, психогенный наркотик – действует (а черт его знает, как он действует!) хоть и небыстро, зато безотказно, – не пройдет и нескольких часов (дней, недель – в зависимости от иммунитета), и проникнетесь, поддадитесь, размякнете. Еще чего доброго и действительно примите близко к сердцу, и примите участие. Так сказать. Протянете руку помощи. А этого делать нельзя. Никак. Категорически. Ни в коем случае. Потому, что не нужно. Потому, что попросту потеряете время и деньги, много денег и много времени. И душу, и веру потеряете. И останетесь у разбитого корыта. Потому, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. И еще потому что, все это – обман. И моя несчастливость, и ваша жалость – да, да, не надо оскорбляться, в этих отражениях довольно легко запутаться, ошибиться; так часто бывает, не вы первый. И, кроме того, знаете, иногда мне кажется, что и я сам – тоже обман. Какой-то типизированный унифицированный конструкт, искусственный собирательный образ. Неудачливости, несостоятельности, слабости. И при всем при этом – самый надежный элемент во всей конструкции; слабость моя – мое оружие, липкая лента для мух, уж простите за сравнение и откровенность. Если бы у меня был герб (заветная мечта кондового плебея), на нем было бы начертано (да, именно так – не написано, а начертано): моя слабость – моя сила. Или: в слабости – сила, или: силе слабости поем мы, или еще как-нибудь, смысл вы уловили. Потому что – иждивенец, паразит, только это и умею. Паразитирую на лучших чувствах. Представляете себе – упитанный такой, человекообразный солитер, пожирающий вашу доброту, жертвенность, любовь. И все потому, что – слаб, и слабость моя – палка о двух концах, змея, кусающая себя за хвост. Перпеттум-мобиле социогенеза. А я в нем – муравей. Или кто там? – червяк, отвечающий за взрыхление и регенерацию гумуса; «...неизвестный для вас, я тихонько парю между вами...».

А на самом деле... – вздох, долгий взгляд вдаль, влажность глаз – неуклюжий миманс затасканных приемчиков, арсенал провинциального афериста, но дальше – правда, откровенность, на удивление. А на самом деле все потому, что – скотина, скотина и дурак. Не умею быть нужным, полезным, не умею быть благодарным. И при всем при этом – представляете! – мучаюсь совестью! Страдаю раскаяниями, сомнениями, всеми этими фантазиями, поллюциями сослагательности: «вот если бы» или «надо было» – неискоренимой неугомонной неутихающей надоедливой занозой, которая и есть – совесть. Совесть и верный ее ассистент, ординарец и оруженосец – рефлексия...

И есть, конечно, в этом что-то еще, полоска светлого, лазурного – немного, конечно, тонко-бледно, но есть все-таки. Надежда? Да, она, надежда. Скорее всего. И, разумеется, на лучшее, на то, что я не такой, что вот-вот случится что-нибудь, и проявятся лучшие мои качества, и я смогу, превозмогу, сумею, и все увидят, восхитятся, умилятся. Раскаются. Но надежда, надо сказать, доволно хлипкая. Потому, что – беспочвенная, – способности мои довольно убогие, и background – тоже, мягко говоря, оставляет желать. Но есть, есть все-таки что-то, неразличимое, неочевидное. И – убедительное, несомненное. За всем этим, вдалеке, впереди. Или сзади, в прошлом – не могу понять, разобраться...

Не могу, не получается никак разобраться, кто здесь кто, и вообще – как, что, почему. Не могу проникнуть в суть явлений, вычленить подоплеки и корреляции, нащупать, так сказать, нерв, сердце, пружины. Можно, конечно, сослаться на отсутствие методологии, хотя, и в самом деле, – не будешь же все рассматривать сквозь призму классового (ау! Карл Генрихович! Владимир Ильич!) подхода; а другого никакого нет. Впрочем, даже с этой точки зрения – афедрон, полнейшее фиаско, уже пробовал. Нет, понятно, любое общество строится на насилии и эксплуатации, но кто здесь эксплуататор, кто эксплуатируемый? в чем насилие? И к черту видимость, признаки! – обойдусь без них! – но как понять, кто здесь пролетариат, кто – буржуазия, где базис, надстройка, средства производства, движущие силы? Наверно и сами классики офигели бы в этом хаосе, в этой фантасмагорической вакханалии, – да и классики, между нами – те еще, название одно, сюда бы Декарта, Гегеля, Спинозу; ау, кто там еще!

И, казалось бы, все просто: кровопийцы и мироеды – вики, остальные – порабощенные-угнетенные, а дальше – по накатанной: кто был ничем, вставай, проклятьем заклейменный... Но проводя ревизию, параллели, заполняя клетки и паузы, вскрываешь нестыковки, несоответствия – ну, не срастается никак этот пазл, не складывается. Даже в таком примитивном, убогом форматишке. Чувства, мысли – это что? личная собственность или предмет труда? А технологии? этот самый пресловутый парейдолический эффект? Его-то куда запишешь? в средства? в средства производства? А что тогда – собственно, сам труд? Чушь какая-то! бред! восстает все внутри – дико, противоестественно, мельтешит заучено-хрестоматийное: нельзя везде с «аршином общим». И вообще, если и есть во всем этом какая-то система, то и она должна быть внеконцептуальна. И что хуже всего – нестабильна, иллюзорна. Как и компоненты, ее составляющие. Трудно, знаете ли, оперировать ничем, хочется иногда и чего-нибудь конкретней, весомей.

Следующий шаг в этой цепочке – все подобного рода теории субъективны и вторичны, в лучшем случае объясняют лишь часть реальности, дальше – плавное скольжение в старую песню о главном: человеческий разум несовершенен, все религии – ложь, политика – продажна, одним словом, все – как всегда. Но на каком-то этапе, где-то между религией и политикой что-то останавливает, одергивает – а так ли это важно? Если отсутствует главное, целое, так ли важны детали? И черт с ним, с прошлым! с архетипами, клише! но этот мир! этот! Ведь его нет! Его не существует – и все знают об этом! Знают и живут себе, как ни в чем не бывало, ходят, едят, пьют, видят, слышат – осязают, пользуются тем, чего нет, при этом чувствуя себя вполне естественно и комфортно. И это – не идеология, не паутина лжи, внешних и внутренних компромиссов (какое красивое платье у короля!), обобществление симультативного греха. И не какое-нибудь разовое явление, скоренько записанное на счет Божественной благодати и аттестованное обтекаемым императивом чуда. Это – жизнь, ежедневность, ежечасность, череда случайностей, удач, несчастий, побед, поражений, всей той круговерти, связывающей нас с этим миром, втягивающей и имплантирующей в него, тасующей, примиряющей, ведущей, – так где же рычаги, связи? в чем же суть? Свальное коммунальное безумие? Забыть-забить-абстрагироваться? Что ж, так было бы проще всего. А, вообще, вся картина до боли напоминает экзо проекцию сознания, жизнь – как экстраполяция вовне себя самого, конвертация внутреннего во внешнее с его одновременной материализацией; все посторонние проявления реальности либо нивелированы, либо купированы коридорами фантазии. Ну да, да, всегда, во все времена люди мечтали, строили воздушные замки, но точно так же всегда наличествовала граница между внутренним и внешним, пусть и дрейфуя, балансируя, но ограничивала проскрипциями безумия амплитуду гениальности. Но здесь стоп-краны сорваны, ограничений больше не существует, никаких – все, независимо от возраста и образования, стали гениями. Или безумцами?

Кстати, по поводу религий – их здесь нет. Ни авраамистических, ни политеистических – никаких. Ни одной. Не осталось ни следа, не сохранилось даже воспоминаний. За все время своего пребывания здесь я ни разу не слышал ни одной молитвы, не видел ни одной церкви, молельни, или чего-то хоть отдаленно их напоминающего, не стал свидетелем ни одного обряда или ритуала. Более чем осторожные попытки разузнать, прощупать натыкались на стену непонимания, подозрений; при упоминании о Библии на лицах появились смущение, досада – никто даже и не понял, о чем идет речь, решили, наверно (и справедливо?), что – об очередном архаизме.

Огорчение, замешательство, уже привычные, прогнозируемые, схлынули, оставив осадок тяжелого, тревожного – неизвестность, темнота и пустота, падение. Кто-то взял и выпотрошил копилку, вместе с копейками рассыпав надежды, мечты, отняв большое, цельное, сильное, фундамент. Одиночество, сиротство, отчаяние навалились, подмяли, и я даже не пытался бороться. Не пытался оспорить, доказать, объяснить. Не пытался и не буду, я, увы – не пассионарий. И – не верующий. Ну, какой? какой из меня верующий? христианин? Казалось бы, чья бы корова мычала – забывал, кощунствовал, насмехался, и все равно – плохо, тошно, муторно на сердце. Случаются моменты, все чаще и чаще – сквозь муть, морок, горечь – плывут, плывут в лампадном золотистом мареве лики святых, глаза, умные, мудрые, грустные, прекрасные, – все бы отдал, не задумываясь, не торгуясь, только бы – заглянуть, раствориться, постичь. Отмолить. Что – не знаю, впрочем – да мало ли – лишь бы почувствовать покой, облегчение, – антидот греха, индульгенцию жизни, совести...

И все эти тропы, ругательства, богохульства, все эти «о, Боже», «Господи», «к черту» – коды идентичности, эхо эпохи, большого и великого; я повторяю их про себя с гордостью, с радостью, чуть ли не с наслаждением, – теперь, здесь, отсюда они – скрепы и маяки, мостик к дому и Родине. Без пафоса и сантиментов – к себе...

Отсюда, здесь – так где же я? может уже в Царствие Божием? Вряд ли, слишком уж по-земному вокруг все – страсти, смерть – ничего не изменилось. Тогда где? что? Все тот же склеп, юдоль, только без Бога? Нет, так не бывает! Так быть не может! Вернее – может, но что вместо? – человеку обязательно нужно что-нибудь, должно же быть что-то такое! Что? Этот самый парейдолический эффект – это оно и есть? Новая религия? Ладно, допустим. Иллюзия, сильная, яркая с точки зрения натуральности (каков оборотец?) – абсолютно вне конкуренции, прямо таки – эталон. Но в качестве культа – не годится. Ранг культа предполагает безоговорочность, диалогичность, веру, в неочевидное, несбыточное, недосягаемое, в высший и иррациональный идеал, а во что верить здесь? Все очевидно, материально, досягаемо, – с таким же успехом можно объявить чудом карточные фокусы, а человека, их демонстрирующего – пророком или, того лучше, мессией. И все-таки. Что же в этом случае первично? Парейдолический эффект, эксплуатирующий потенциал веры или, собственно, сама вера, актуализированная возможностью аргументации, субстанциональностью сверхъестественного? Курица или яйцо? Вопрос поставлен некорректно? А если объединить оба эти понятия? синтезировать одно с другим? И что получается? – старая добрая формула: человек – Бог? Только теперь уже не в формате абстрактно-философских сентенций, а реально, на уровне сознания и восприятия. И что? что не так? Все как надо, как заказывали. Как ответил бы гид в поисковике: полностью удовлетворяет требованиям запроса. Как ни досадно, как ни дико... Какие еще «но»? Гордыня? Десакрализация? Чушь, треп, профанация! Налицо – чудо, явление, не имеющее никаких причинных связей с материальным миром (во всяком случае – общефизических), и, тем не менее, воплощенное, материализованное в нем. Фокус? Обман? Высшая степень оккультизма? Ну да, ну да, как-то так... Что? за Бога обидно? Тогда надо что-нибудь повесомей эмоций, без ярлыков и клише – это как раз тот случай. Это только чуду позволено быть беззаботным и бездоказательным, разоблачение должно быть веским и убедительным. Как? откуда? Да, проблема. Может быть, если подойти к делу вдумчиво, копнуть дальше, глубже – наверняка там кроется что-нибудь, что-нибудь да и вылезет, спротиворечит, но пока, на первый взгляд – все встраивается, коррелирует, стройно, логично.

И все-таки есть, есть какая-то фальшь, подмена, отзывается на уровне подсознания, трансрациональности. И скользят, елозят мысли, пытаются поддеть, зацепить, вскрыть – вхолостую, коготками по полировке – так где же, в чем же обман? где выход?

И скребут кошки, и тоска, тревога, и хочется вернуться, вернуть, претерпеть, выстрадать, сгореть; хочется грустить и плакать... О чем-то бесконечно дорогом, безвозвратном, о самом себе, оборвавшем последнюю нить, отданному на произвол судьбе. Отпущенному в свободное плавание. Последнее плавание...

И все-таки. Как здесь все устроено? На чем держится? за счет чего? Бином Ньютона, блин...

А, вообще-то, что-то не так в этом мире, я сразу почувствовал-заметил. Какой-то изъян, червоточинка. И вроде бы все как всегда, везде, будни, суета, дриблинг-домино-слалом, но... Непонятная сила запихивает в коридоры ролей, укладывает в стандартно-хрестоматийные схемы, шаблоны и шаблончики, штампы и штампики. Вся жизнь, с самого низшего уровня, с эмбриональной будничной житейской сутолоки протекает в строго обозначенной парадигме комиксно-опереточного жанра; спроецированная на широкий экран, в будущее, складывается претенциозно, ходульно, гротескно. Драматически. Если любовь – непременно в самом что ни на есть отчаянном своем изводе, трагическая, со слезами и разлукой, если дружба – с пудом соли, исканиями-метаниями-предательством, с кровью. И – самое главное – ничего уже не поделать! Вмешиваться, пытаться что-то изменить – бессмысленно, все происходит как-то помимо тебя, будто само собой – можно сколько угодно включать и волю, и чувства, и амбиции – это здесь не работает. Нет, конечно, и в обычном мире такое в порядке вещей, но там хоть чувствуешь отдачу, сопротивление, – жизнь бьет ключом, кто не успел, тот опоздал, – нормальная милитари-конкуренция, борьба за выживание, естественный отбор. Здесь все по-другому. Нет ощущения вовлеченности, причастности, неотъемлемости, все как-то механически, патово, индифферентно. Исподволь, обиняком, отстраненно, нереально. И принятие и осознание этого делает нереальным и карикатурным все окружающее и все происходящее; становятся пустыми и ничего не значащими слова, поступки, чувства, становишься пустым и ничего не значащим сам.

...Господи! неужели все-таки? Предательство, кровь? Смерть? А может быть, все – бредни, страхи? только кажется?

И как в каком-нибудь кино, в избитом, оскоминном и «пронзительном» сюжете: смотрят, смотрят друг на друга старые товарищи, отпускают, роняют печальные положенные слова. Тут тебе и «приезжай», и «не забывай», и «не пропадай», и «в любое время», и конечно, «выберусь как-нибудь», «еще увидимся», «обязательно-всенепременно», но ясно всем, и им самим, и зрителю – никто никуда не выберется, никто и никуда не приедет, и вообще, видятся они в последний раз...

Ну что? Поехали дальше? экспансия...эскалация...детализация...реприманд травелога? В плане продолжения экскурса-дискурса, знакомства с чудным миром будущего – обычаи-традиции-особенности? Местный колорит? Чувствую себя Миклухо-Маклаем; ну, просто Васко да Гама какой-то! Напрасно смеетесь! Низовой, так сказать, потребительский уровень не менее важен, зачастую (да всегда!) значительно полней, информативней всяких заумных анализов-исследований; а уж нагляднее! практичнее!.. Конечно, и с этим трудновато – в плену все-таки, не за пультом, однако, чувства, интуиции, наблюдательность, логику, в конце концов (Штирлиц, блин!), никто не отменял. Хотя бы и из этих обрывков, дорисовывая и додумывая, подгоняя, экстраполируя, можно сложить пазл, куценький, правда, сомнительный, но тут уж – извиняйте, за что купил; в конце концов, мир глазами – вполне себе рубрика, имею право. Так что – еда, одежда, предметы обихода, туалета, да и вообще привычки-поведения – уж простите, что все в одну кучу – будьте любезны, примите и распишитесь.

Итак, еда? Ясное дело – придуманная, как и все здесь. Наверняка, просто энергия, материализованная в привычной для глаз и желудка оболочке. Вообще, нужно отметить – мир этот, конечно, суперфункционален, в том смысле, что каждая вещь исполняет строго определенную функцию и ничего более, ни на йоту, – и в этом я, кстати, с ним полностью солидарен – ничего нет нелепей телефона с зонтиком или говорящего унитаза. Но вот в плане еды – это, конечно, перебор, это уж слишком. О внешнем виде вообще умолчу – бурда неопределенного цвета – усилием фантазии убеждаю себя, что это гуляш или каша, или, на минуточку, пища космонавтов – но вот вкус! запах! Нет, не то, чтобы непривычные или – не дай Бог! – неприятные, или вообще отвратительные – нет! Их просто нет! Отсутствуют! Напрочь! Оказывается, и то, и другое здесь – эксклюзив, едва ли не предмет роскоши (специи, блин, заморские!), то же самое относится и к предметам туалета, – я имею в виду ароматы, разные духи-одеколоны и прочие лосьоны-дезодоранты. И вот здесь – первое «ни фига себе!», плавно переходящее в «этого и следовало ожидать»; какой-нибудь ушлый проныра-аспирант уже настрочил бы диссертацию, и не одну. У меня даже и темки есть, названьица, предлагаю бесплатно, в качестве посильного ерничества. Что-нибудь этакое, позаумнее, вроде «Социализация в условиях симуляционного гиперсубъективизма» – а? как? Или: «Импликативность индикативно-компенсационного доминирования». Или вот еще: «Эгоцентризм как условие надсознательного конвенционализма». И не надо стесняться, чем заумнее, тем лучше; вот еще замечательные словечки, так и просятся наружу – субстанциальность, экзистенциализм, да мало ли. Короче, простор для фантазии, да и разбойнички мои ударились во все тяжкие, тут уж они расстарались. В условиях абсолютной панусловности (ох, и каламбур, блин!) смыслы мутировали символами, и запахи стали чем-то вроде кода для посвященных, знаком принадлежности и избранности. В контексте предмета обсуждения – золотой фиксой из юродивого воровского прошлого, а в общем-то – грустно, скучно, обидно – ничего нового; все те же трюки, стремление соответствовать, имитировать, подражать, если не быть, то хотя бы казаться. Короче, каких только ароматов я не здесь нанюхался, впрочем, все они похожи друг на друга (прям закономерность какая-то!), одинаково резкие, крикливые (пропали формулы, утеряны секреты?); постепенно они слились в один, тяжелый, вульгарный, пошлое, солдафонское амбре. На этом фоне выгодно (вот же словечко, блин! а тема!) отличаются Юлли и Друд – букеты у них тонкие, деликатные. Изысканные. У него – свежесть, бриз, у нее – теплое, солнечное, с едва уловимым оттенком каких-то трав, лесной ежевики. Вот и что? Друг познается по запаху? Чувствую себя, ей-богу, животным каким-то, поисковым псом. Хотя, конечно, сомелье (да обонятельный, обонятельный, блин) из меня никакой, так, любитель, воспитанный на былом-незабвенном, лучшем в мире Советском («Красная Москва», «Саша» и тп), к тому же, необъективен, пристрастен, привередлив, предвзят.

Ну, да и Бог с ними, с запахами, проехали, зато с одеждой попроще – этого добра – хоть завались. Легко и быстро воспроизводима, в энергетическом эквиваленте – копейки; иногда кажется, что попал на какой-то сюрреалистический сейшн или футуристический карнавал – в глазах рябит от красок, фасонов, покроев. Впрочем, никого кроме меня здесь это не напрягает – подумаешь, тряпки; на вкус и цвет, в порядке вещей...

Что еще? Музыка, поэзия, культура вообще? Трудно что-то сказать. Особенно в мире... – не знаю даже, как и сказать – в паразазеркалье, что ли? транс-квази-прокси-интро-экс? Перепуталось все, поменялось, смешалось, кони-люди, как писал незабвенный М. Ю. Театр, вроде как, и не нужен уже, с другой стороны, и жизнь – тот еще суррогат-перевертыш; если честно, и сам еще не разобрался до конца, не понял. Короче, постараюсь как-нибудь – опишу нравы, занятия, обычаи, – сами и решайте, что к чему. Делайте выводы, подводите базу. А то – справедивость, религия. Нравы, обычаи – это ж совсем другое дело! Милое! Как там у Декарта? – от простого к сложному? – столько лет, а метод прежний. Впрочем, что это я? разговорился! Итак, нравы, обычаи. И вас ведь интересуют в первую очередь – ну, хорошо! хорошо! – в числе прочего! – экзотика? жареное-пикантное? Исподнее, бельишко, так сказать, клубничка-неглиже? Правы! на все сто! – что, как не слабости-пороки характеризует-объясняет-живописует! Итак, что имеем в виду? Ну да, по привычке – табак, алкоголь, наркотики. Ох, ребята! Сразу хочу оговориться, огорчить (или обрадовать) – ничего такого не заметил, хотя есть, конечно, видел несколько раз что-то похожее, отдаленно напоминающее, но как-то бледно, вяленько – скорее ритуал, дань моде, чем грехопадение, осмысленное и направленное действие; о страстях, драматизме и речи не идет. Потерян нерв, драйв, утерян смысл; кишка тонка. Так, поднимали бокалы, чокались, пели-плясали, но механически, без чувства, огонька. Похоже на Богослужение в каком-нибудь проходном храмчике. Так что, чисто здесь в этом плане, ребята, забегая-предвосхищая – здесь предпочитают другие развлечения.

Какие? Вы будете смеяться, но это все те же сны. Ну, или то, что так здесь называется. Да-да, те же (я имею в виду – суть, принцип), что и мне довелось попробовать у Клер, те же, совпадения быть не может. До сих пор не пойму, кстати, что это было – десакрализация, инициация? в случайность как-то не особенно и верится. Конечно-конечно, в любом случае, грех не воспользоваться, с паршивой овцы, только знаете, кажется, это как раз и был тот сыр, который в мышеловке. Потому, что теперь у меня – Господи! кто бы мог подумать! у меня! – как же это называется? когда хочется, тянет – сил нет? Зависимостью? Вот! у меня – зависимость! после первого же употребления! Хотя, любой наркотический кайф (уверен абсолютно) – унылые сопли, бледный эрзац по сравнению с теми ощущениями. Яркое, сильное, безумное, драматизм, на пределе, на грани, лошадиные дозы адреналина – и все это при абсолютно ясных двух сознаниях, моем и этого, как бишь его? Марка Антония? Синхронно-стереофоническом, с функцией интеллектуального демпфирования – до сих пор хожу под впечатлением, как пьяный, стоит только вспомнить. И черт разберет эти формулировки – зависимость! ломка! еще какая-нибудь хрень! – но не могу, не смогу уже без этого, тянет, просто тащит назад. И не то, чтобы назад – сейчас, здесь, отсюда понимаю, помню – ну, Антоний, ну, Клеопатра, расхожий сюжет, погибнут вскоре оба, – нет, все равно хочется еще, пусть и этого же (а лучше другого), только еще раз, так же сильно, резко, явственно, концентрировано. Вот такие пирожки с котятами, теперь я еще и наркоман. Так что, не хулиганят, не безобразничают мои ушкуйники-кондотьеры, сидят по домам. Со своими фантошами (у кого хватило монет) – их, как правило, здесь скрывают, – что-то вроде пуританизма, сублимировавшее бонтоном ретросексуальное ханжество. Отягощенное кодексом борца с рабством и несправедливостью. Сидят и смотрят сны, розовых слонов; клуб анонимных маньяков, блин. Изредка прерываясь на перекуры (образно), глотки воздуха; потолкутся, покучкуются о своем по интересам и снова – по норам. Кажется, там у них что-то вроде макрос-симулятора, командно-сетевой стратегии. Конечно, от такого не оторвешься, – и я их понимаю. Но что мне с моего этого понимания? Так бы взял и поубивал всех! Почему одним – все, другим – хрена лысого? А оборотни – не люди? Черт, простите, не сдержался, вырвалось; а что вы хотели? – зависимость! Абстиненция, ломка...

Интересно в этом только одно... Одно... Ну? Что замолчал? И начал как – издалека, опосредовано! – интересно! одно! Интересно ему... Ни фига интересного! Хреново все! Больно, муторно, тошно! Да, Юлли! Конечно – Юлли! Она здесь каким боком? Понятия не имею! Вернее, имею, конечно. А еще вернее – догадываюсь, – ревность усугубляет, обостряет, знаете ли; понимаете, да? Что конкретно? О! Господи! Богатейшая пища, простор для фантазии! Она... Она уходит с ними, понимаете? С кем? Да с ними же! с повстанцами, с ушкуйниками! С Гуусом, будь он проклят! Куда? К ним, естественно! И уединяется! С каждым! С тем, кто позовет! Понимаете? Наверно, время от времени отвлекаются ребята от своей этой стратегии, тянет на порнушку. А что? Вот что? Что она там делает? Сны смотрит? Или сочиняет? Последнее более вероятно, она же у нас – волшебница, Демиург. Но почему, откуда злость, ревность? И вся эта гривуазность, двусмысленность – откуда? И уже крутится, вертится – тоже себе словечко! – пробивает, прожигает насквозь, толкает маятник светотени: она – проститутка? Солдатская девка? Тяжелый диск летит страшно, неумолимо, тащит за собой, возит туда-сюда, в сопли, в кровь. По лезвию веры, по стерне неверия. Нет! Не может быть! Потому, что быть не может! Потому, что она не такая! Ах, да! Как я мог забыть! Здесь ведь – чистилище, храм красоты и гармонии, и она в нем – весталка, жрица ее величества добродетели. Но что? что происходит в этом храме? там, за задернутыми занавесками? – у меня ведь тоже есть воображение! да еще какое! О! какая это мука! Мозг рисует самые омерзительные картины, микс из полиприапизма стандартов XXX и офортов Гойя. И плывет, всплывает, вспоминается что-то косвенно-близкое, украдчиво-скабрезное, неуловимое и вездесущее, сквозившее в разговорах, взглядах, молчаниях. Да, да, что-то было такое, есть, липкое, завуалированое, неопределенность, тревога, чувство вины. И мозг плачет, стонет, раскалывается от догадок, обезумевший, обожженный, бросается в прорубь надежды – а вдруг ничего там нет? вдруг все только кажется? вдруг здесь так принято? Диск бьет со всего размаху, в висок, опрокидывает в грязь. Вдруг! Кажется! Принято! Ну да! конечно! Самое лучшее объяснение! А здесь вообще – все кажется и принято! Потому что – придумано! Придумываешь ты, придумывают они! – ну! давай! Чья выдумка сильнее?

И я придумываю старательно, натужно – цветущие сады, море, небо, весну – аттестаты мечты, эталонно-сертифицированные островки счастья, но ничего не меняется, и они приходят, приходят за ней, каждый день, раз ра разом, как будто так нужно, как будто имеют право. И уводят ее – я стараюсь не смотреть вслед, и не смотреть вообще, но эти взгляды, улыбки, глумливое превосходство отлиты в бронзе ситуационных скрижалей, преследуют, повсюду, постоянно, даже если закроешь глаза. И чувство вины, неловкость первых минут сразу после, опущенные плечи, мгновенные и безысходно-чуткие задумчивости, неуверенность, – частокол, полоса препятствий – я научился преодолевать их ожесточась, сжав зубы, с каждым разом все быстрей и легче – хорощий спортсмен, жалкий трус и неудачник. Сизиф нравственного мазохизма. И снова – бьется, переполняет – это не так! все не так! она не такая – и тут же, следом – срывает, бросает на другой трек и виток – а ты! ты кто такой! Тебе что за дело! какая разница! Синапсы истираются, смазываются, и вот уже – что и требовалось! – в голове каша, дисперсно-зеркальное месиво-кружево. И не хватает сил разжать рот, выдавить слова, и жжение, боль, тупая ядовитая заноза все глубже и глубже, прочнее, точнее, надежнее, – я вырву ее когда-нибудь, с корнем, с мясом, с кровью – закономерный и назидательный итог, дети, ритуал валюативно-любовного сэппуку.

Будь проклята эта жизнь! Будь проклят этот мир!

Выше я назвал имя, не пояснив, кто это; надо признаться – писатель из меня никудышний. Ну да, некоего Гууса, причем, сразу же навесив ярлык уничижительного контекста. Хотя, а может, так и надо? Новому времени – новые времена? Промежуточно-прежнее. Терминально-будущее. Симультативно-настоящее. Предвосхищая-предваряя, забегая вперед? Заинтриговывая?

Впрочем, черт с ним, с Гуусом, он – скорее символ, скорее следствие, чем причина. И вообще, чего переливать из пустого в порожнее. Да вы наверно уже и сами поняли: не любят меня здесь, чужой я здесь и посторонний. Впрочем, с другой стороны – а чего я хотел? Отверженный, пария – да что пария! – враг, исконный и естественный объект ненависти, давным-давно превысивший все мыслимые и немыслимые лимиты, последние капли и ангельские терпения, по какому-то необъяснимому стечению обстоятельств, по какому-то глупому недоразумению оставленный в живых, – чего я хотел?

Да, следует оговориться: перед тем как невзлюбить (или поэтому), меня вдоволь помурыжили проверками, больше всего, конечно, психосканером. Что ж, оно и понятно – подполье, конспирация, меры предосторожности. Впрочем, никакой шпиономании, охоты на ведьм – просто в последнее время (вот же, блин, совпадение!) участились случаи провалов, арестов, смертей. Так что меры были обоснованы, в отношении меня, по крайней мере. По их мнению. В общем, вы уже поняли: я – Троянский конь, да? что-то типа вируса лакмусовой бумажки, запущенного кислотно-щелочной софт. Мило! Впервые в жизни оценил всю прелесть поговорки «докажи, что ты не верблюд» (оставим за скобками материал для натуралистических каламбуров); упоминание о презумпции невиновности вызывало лишь саркастические усмешки. С другой стороны – а как бы я сам поступил на их месте? – надо еше спасибо сказать, что не пристрелили. Впрочем, кто их разберет, этих нейрогеологов, старателей психологической разведки; чужая душа – потемки. Но только уже не моя. И не для них. Отсканировали вдоль и поперек, перебрали по винтику, по кирпичику – живого не осталось ничего.

Что? Зачем эта суета, этот чертов монстр, гроб (да, такие ассоциации) с проводами, если у них у всех – свои, встроенные сканеры, если я и так перед ними всеми – как на ладони? Что ж, еще один мазок, фрагмент нашего с вами познавательного экскурса; каждое лыко – в строку. Так вот, поясняю: то – сканеры обычные, простенькие, примитивные, шарят исключительно по верхам. Имплантируются сразу после рождения и придуманы больше для удобства, лингвистической унификации, – что-то вроде разговорника и переводчика в одном флаконе. Мой же случай – особенный (ау, гордость!), что-то из ряда вон, а потому и требуется аппаратура посерьезнее, помощнее, – не знаю, как, откуда она взялась в этом бантустане, но взялась откуда-то, отыскалась в подсобке у Герра. На ней меня и обрабатывали, с пристрастием, чуть ли не каждый день, – удовольствие, я вам скажу, из специфических, ниже среднего. Привычка визуализации рисовала пальцы, шарящие в мозгах, жир и кровь, стекающие на пол – тошнило от одной только мысли, намека; хотя, надо признаться, процедура в общем-то безболезненная. Нацепляют на голову пучок электродов, приказывают думать и оставляют на час, два, три – никаких вопросов, протоколов – просто сидишь в кресле и все. Думаешь. Поначалу – только хорошее, правильное, все больше из детства, юности – зачем ребятам знать лишнее? Шаг влево, шаг вправо, не понравится чего – и выведут под белы рученьки прямо к стенке, или как тут у них это делается. Потом разозлился, перестал, отпустился во все тяжкие – даже не пойму, чего там было больше, желчи или борьбы за чистоту эксперимента. А потом – предсказуемое (видимо, этого и добивались) – сник, смирился, обмяк, ходил, как на работу; если бы не пальцы в мозгах...

Но все когда-нибудь кончается, кончилось и это. Уж не знаю, что там прочитали мои мучители, но первое время отношение ко мне можно было бы выразить идиомой «благоговейный ужас». С целой гаммой оттенков, от легчайшего, с желтушным с ржавчинкой недоверия до брутально-свинцового, презрения, ненависти, гадливости, любопытства, страха. Но так было, повторюсь, только первое время, потом привычка, стадность сделали свое дело.

Тьфу ты черт! стараюсь, округляю, подбираю слова – для кого? Ведь никого не обманешь, а себя – и подавно, и штамп неудачника – всего лишь оправдание, не самое умное и неумелое, еще одна лазейка трусости; тоже мне, сбитый летчик, хромая утка!

Ненависть крепит свои рогатины тяжело и густо; не было бы Гууса, был бы другой, не было бы того, был бы третий. Главное – есть я, такой, какой есть, и ничего не изменишь, и не исправишь, и этим все сказано. Такая вот богоданность, такая загогулина, блин. А дальше – да, в силу вступают разные течения и ветра, правила и законы, механика жизни, логика процесса. И будничный ежедневный оползень все глубже и глубже затягивает, давит, душит, и совсем скоро начинает казаться, что так было всегда и всегда будет. Будет, определенно, закономерно, уже решено и приговорено, и обжалованию не подлежит, – эти люди имеют полное право вести себя так, а ты должен им подчиняться. Потому, что ты заслужил такое обращение – да что заслужил! – ты виноват! виноват! и эта твоя мнимая праведность, оскорбленность, липовая твоя искренность – и есть причина, вина, ее суть и подтверждение; как правило, следующими пунктами в списке идут насилие и смерть. О да! конечно! я ничего не утверждаю! Смерть может быть разной – от гипотетической с бесконечным разнообразием насадок-абстракций до самой, что ни на есть, настоящей, физической, – все зависит от антуража, атмосферы, всяких-разных побочных-сопутствующих. Но история почти не знает счастливых примеров, исключений и избавлений, большинство известных – выдумки, красивые и бездарные подделки-поделки. Помочь может лишь сила, внешняя, большая, авторитетная, впрочем, и она, если и приходит, то по давнишней и устоявшейся традиции зачастую бывает бесполезна – слишком эвентуальна, слаба, запоздала...

Ну вот, развел целую антимонию. А все из-за чего? – из-за какого-то Гууса! Конечно, правильнее было сказать – из-за кого, но слишком уж типичен этот персонаж, слишком традиционален. Будто прямиком со страниц комиксов про злобных, но недалеких троллей, пиратов или бандитов, или гангстеров, – скорее образ, чем живой человек, нарицательно-симптоматичное явление. По мне, так – квинтэссенция мелкого, пошлого и недалекого зла, всегда готового, впрочем, попытаться вырасти в нечто большее, безмозгло, бесславно, расколотив при этом шкаф посуды и изломав гору мебели. Круглое бородатое лицо, глаза-щелки – то ли щурится, то ли улыбается, рыжая щетина, мясистый нос, большой и бесформенный рот. Нерон во всей своей эпической омерзительности, идол ненависти и коварства. И невзлюбил меня он также естественно, как и я его, мы с ним – некоторым образом продукты нравственного полураспада, урожденные близнецы-антиподы; иногда мне кажется, что мы обречены друг на друга, исконно, издавна и навсегда. Такие, как он, преследуют меня всю жизнь, с детского сада, со школы, университета, – всегда и везде находился кто-нибудь, до безумия точно копирующий психотип, нравственное и поведенческое сходство; сохранялось даже (а иногда и довольно сильное) сходство внешнее. И вот уже приходит, развертывается в панорамной ретроспективе новая доктрина, аналогия с пищевой цепочкой, – надо сказать, подобного типа размышления удивительно созвучны с христианской моралью, моралью непротивления вообще; с какого-то момента готовность подставить щеку становится перманентно-превуалирующей, потребностью, наличие руки – определяющим фактором. И все – все попытки бороться, отстаивать себя кажутся нелепыми, бессмысленными, любые рассуждения о чести, храбрости, достоинстве вызывают раздражение, глухое и внятное отторжение, неприятие. Как, все-таки, все просто и сложно, как органично и последовательно, впрочем, это уже совсем другая...

Вот и здесь – все как всегда, без изменений; в первый момент даже почувствовал облегчение, будто домой вернулся. Стандартная комплектация – Гуус, шумный, вальяжный, насмешливо-зловещий, с десяток шестерок (прошу прощения за сленг) вокруг. И агрессия, развязная, блудливая, атмосферка наглого, гнусного, подленького, и при этом осторожного, опасливого; вороватая, чутко-избирательная – а вдруг сорвется? а вдруг – облом? импеданс, отпор? Впрочем, конечно же, это он – по недомыслию, по неопытности. Прецедентов нет, законы социума обкатанно неизменны; максимум, на что способно индиффирентное большинство – влиться в ряды меньшинства. Но иногда и это проблематично – чересчур напряжно, зыбко, опрометчиво, куда как проще наблюдать из безопасности; опять же – меньшинство не резиновое. И потом, это ведь шаг, риск, – опять-таки, а ну как пролет, фиаско? а ну как мордой в грязь, что тогда? – трусость и равнодушие – фундамент постоянства, первооснова мироздания и принцип сохранения рода. Впрочем, есть, есть, конечно, исключения, надо было бы придумать! Хотя бы ради существования правила, из уважения к математике, закону распределения. Друд. Он не такой. Не трус. И не меньшинство. И даже не равнодушный. Скорее – безразличный, – чувствуете разницу? Нет-нет, не скажите! Это целая теория, тонкая грань, сага о приливах и отливах. Приходит день и что-то притупляется, – или настройки какие-то сбиваются, или еще что-нибудь в этом роде, – и ты перестаешь чувствовать, то есть (ни намека на тавтологию!), становишься бесчувственным, будто под наркозом, будто от всего отгораживаешься. Другой сказал бы – обыкновенная усталость или лень, или опустошение, или мудрость (наконец-то! только-только тебя вспоминали!), но не то все это, ребята, и близко не лежало. И не пофигизм это, и не черствость душевная, и не жестокость или еще что-нибудь такое – я-то знаю! я помню! сам был таким когда-то (дай Бог памяти!), жаль – недолго. О, это восхитительное упоение пресыщением! наполненностью! наивысшее из возможных, дистиллят мизантропии! Чистой, без примеси ненависти и страха, все – сквозь призму высшей и безусловной справедливости, абсолютной и непреложной беспристрастности избранности. Ты вне и над, все, что кроме – незначительно и неважно, существует ровно пропорционально твоему желанию и вниманию, – иррациональная и надлогическая нирвана, параалгоритмическая ипостась Бога...

Что? Бога? Ох, простите, опять куда-то не туда занесло. Чего хотел сказать-то? К чему клоню? Да к тому, что, не выйдет ничего – где это видано, чтобы они, да со своего Олимпа, да к людям, – случаев – раз-два и обчелся, и все по большей части, мягко говоря, поучительные, если не сказать больше; все запротоколировано в мифах и легендах древней Греции. Так что, брыкает, воротит нос мой ассоциативный типологический инстинкт, твердит-гнет-настаивает: не будет кина тебе здесь, Снегирев, не обломится ничего. А это обидно. Очень. Вдвойне. Потому что, с первого взгляда видно (к черту всю эту пролетарскую толерантность) – Друд и Гуус – те еще приятели, если не враги, – на этой почве можно было бы и сойтись, стать союзниками; враг моего врага, война рождает странные альянсы. И все, дело – в шляпе. А то пассивное большинство – ему только дай своего лидера, немного приукрась, очеловечь, подкинь пару-тройку лозунгов, натяни улыбку поверх клыков – и вот уже готова франшиза, и реют стяги, и обеспечен ренессанс. А потом только успевай подкидывать дровишки, раздувать весь этот горлопанческо-протестный балаган – «позор», «долой», «даешь». И вот уже зачинается завязь, и заплетается, и прорастает плодом, и вот уже на выходе, в сюите колокольного звона, в нимбе рассвета, ярким налитым бутоном – сакральный вечный перинатально-герпльдический слоган: «король умер, да здравствует король!».

Но ничего такого не будет – еще раз повторяю, наверно уже больше себе, чем вам. Потому что есть еще одна причина. Зачем ему спасать соперника, к тому же соперника счастливого (ох, Снегирев, Снегирев!), зачем пилить сук? Любой нормальный человек разве сделает что-то такое, похожее? Что? Да, черт побери, вы все правильно поняли – стандартная ситуация, любовный треугольник. Мне бы сразу это сообразить, в первый же день, я ведь видел, какими глазами он смотрит на нее, может, и включились бы тормоза, открылись бы парашюты, но – проворонил, прозевал, идиот, что уж теперь поделаешь. И уже ползет, разматывается сноровистой бечевой расхожий, с поправкой на действительность сюжетец – оборотень-буржуй и революционерка, футуристический триллер на фоне чистой и безответной любви рейнджера-комсомольца. Черт, это тоже как-то запутано слишком, не в тему, ведь, кажется, того, буржуя, в конце концов, того? пристрелили? И, кажется – та самая революционерка? И – что поделать? – а что тут уже поделаешь! И печаль, досада, и покрасневшие глаза, и бессвязный и бессмысленный упрек кому-то в безадресную даль: ну почему любовь всегда так слепа, выбирает черное, слабость, козлов?..

Только и комсомолец-то наш – тот еще жук! – я говорил уже, делился впечатлениями. И вообще, не может человек, выбравший такую внешность, быть агнцом и херувимом. Чую, ох, чую – водятся, водятся за ним грешки, темные делишки. Нет, я, конечно, не прокурор здесь, и не судья, и да, да, конечно, если на то уж пошло, все мы кого-нибудь да и изображаем, но... Слушайте! А уж не маньяк ли он? Ну, посудите сами! – ни разу не позвал ее к себе – раз! Делает вид, что не замечает, даже в сторону ее не смотрит – два! Вечно при параде, выбрит-завит-напомажен – три! Одинок, никаких фантошей – четыре! И еще много, много таких мелочей, не хочу просто сопли все эти здесь разводить-размазывать, детский сад, ясельную группу, – о чем-то же все это говорит! И это при его-то самолюбии, амбициях! Что? Просто влюблен? Ну, знаете! А может, я не хочу, чтобы просто! Почему все должно быть просто! Ну, хорошо, не маньяк, но деспот, извращенец, Синяя Борода, импотент, в конце концов – что-то же должно быть за этой завесой! Потому, что чувствуется! чувствуется тот еще фугас, тонны и тонны в психо-тротиловом эквиваленте, – подобраться умело, направить в нужное русло – горы можно свернуть! И только не надо! не начинайте – отшельничество, благородство! – и благородство, и отшельничество – тоже маска, продукт, гибрид и атрибут комплексов и патологий, можно смело исключать, не обращать внимания.

Вот только как? как к нему подобраться? Я – пленный, враг, пария, он – авторитет, герой. Да и хрен пробьешься сквозь эту броню, все эти позы, маски – вон, так и лоснятся прямо, срослись с кожей. Так что, не будет кина, никакого, никогда, проехали и забыли...

Я сказал – невзлюбил? Ну, это еще мягко сказано! Нет, правда! – так было бы слишком хорошо, просто! И не выдумываю я! не преувеличиваю! Эти остроты, граничащие с оскорблениями, каверзы, розыгрыши, дикие, несуразные, иногда просто непонятные, и оттого еще более унизительные; эти издевательства, откровенные, безобразные, на грани фола! Это – ненависть, ненависть, жадная, изобретательная, злобная, нетерпеливая, умноженная на все мыслимые коэффициенты всех мыслимых миров и их итераций, и это – невозможно! немыслимо! Ей-богу! я сойду с ума! Так жить нельзя! Выше сил! И как можно было сравнивать с прошлым! с безобидным практически детским мироощущением! Моему, взрослому, ороговевшему – уже не под силу принимать, переваривать, прятать, забывать, и я сдаюсь, я ретируюсь, я прячусь сам. Запираюсь у себя в комнатушке, сижу, уставившись в стену, галлюцинируя, придумывали себе друзей, любимых, заступников, сценарии спасения и возмездия. Барахтаюсь в этой жиже, где-то между аберрацией и псевдологией – все тот же неисправимый ребенок, ранимо-жестокий, наивно-мстительный, парламентер гармонии и справедливости. Почему не было надписи B.Y.O.B. на приглашении? Впрочем, и приглашения-то не было...

Прав был налоговый инспектор, прихвативший меня однажды на неуплате в размере, критически близком к психологической отметке «в особо крупных», и изрекший назидательно, машинально-брезгливо пересчитывая купюры: «Таким, как вы, Снегирев, нельзя в тюрьму. Не выживете вы там...».

В принципе, что-то такое и должно было случиться, чего-то такого я и ждал. Если живешь на вулкане, должен исповедоваться и причаститься заранее. И случилось, плеснуло, подхватило, протащило, обожгло; до сих пор шрамы, остаточные явления. Мороз по коже. Нет, ну надо же! меня едва не линчевали! Суд Линча! – и подумать не мог, что буду участвовать в подобном мероприятии. В качестве жертвы. Никогда, никогда не думал, что как-то аукнется-коснется; ассоциации – хоть и яркие, но довольно чуждые, несвойственно посторонние – люди на конях, маски-балахоны, перекошенные от ужаса лица чернокожих. И это мне повезло еще (!) – даже испугаться не успел, сразу отключился – шок, ступор, полуобморок, но все равно, приятного мало, конечно. В голове – апокалипсический коллаж – сук, веревка, обмякшее тело, мысли – мухами под дихлофосом; последним связным переживанием – тень иронии: нет, ну каково! – быть повешенным на придуманном суке придуманного дерева! На придуманной же веревке! Только смерть настоящая, непридуманная, для меня, во всяком случае – услуги backup-страхования на меня, понятное дело, не распространяются. Вот так, маленькие заусенцы большой лжи, изнанки парадоксов-эрзацев. Не ходите, дети, в Африку!..

Уши Гууса? Возможно, даже – скорее всего, хотя и участвовали все, в основном – то самое большинство, не определившиеся, индиффирентно-аморфная масса. А что вы хотели? Здесь ведь как? Как в футболе: не забиваешь ты – забивают тебе, – законы социума, свято место; пытаться исправить что-либо – все равно, что брить зеркало. Впрочем, какая разница, если все равно это должно, обязано было произойти, сегодня или завтра, рано или поздно, – ружье на стене, логика процесса. Опять же климат психологический, все на волоске, вот-вот: недобрые взгляды, молчания, туманно-косвенные реплики-намеки-угрозы; и все труднее списывать на комплексы, синдромы, антагонизм, оправдывать-патентовать лекарством, хоть бы и от скуки.

И тянется, тянется нота, расплываясь по дням, ночам, обезличивая и микшируя, маяча дырой нулевого знаменателя, – да, да, должен был привыкнуть, уже привык, давно, прочно, привычка к ненависти – такая же привычка, не хуже и не лучше; обычное дело, нормальный фон. И точно так же, оттолкнувшись от этого, как от догмы, от пружинящего полотна трамплина – спикировать в предначертанное, неминуемое, итог...

А гадкий утенок здесь – один – я; кого ж еще тащить к алтарю, скармливать акулам? Такие дела...

Но, к – сути. Дело было сразу после завтрака, я слонялся вокруг дома, обдумывая предстоящий разговор с Юлли, подбирая эпитеты и метафоры, расцвечивая обороты – этакий раздухарившийся романтик-дендролог, глупый маленький мышонок. И вдруг (ох уж эти кондовые обороты! ненавижу!) – и опомниться не успел – чьи-то руки зажали рот, подхватили, будто лента конвейера, потащили куда-то. И врезалось в память не отчаяние, не ужас, не боль, – я говорил уже – не было их, – врезались (ох, уж эта символичность! иррациональность избирательности!) пыльные стебли травы, копошение букашек по земле, какие-то цветы, показавшиеся в тот момент необычайно красивыми – лиловые с желтым, раздавленные, поруганные...

Наверно, меня так и умыкнули бы со всеми вытекающими, если бы не несчастная (кто из нас несчастней!) болонка, которой отдавили лапу (ненастоящую, ненастоящей ногой) и которая подняла отчаянный лай (настоящий, довольно громкий). На который, в свою очередь, отреагировала одна из служанок, ну, а дальше все было предсказуемо – на шум выбежала Юлли, поднялся переполох. Хватка ослабла, конвейер приостановился; начались переговоры. Одна моя половина ловила ставшие вдруг непонятными слова, пыталась понять, сложить в связное-вменяемое, другая плыла в плотном, густо напомаженном эмоциями тумане, презирала и высмеивала первую.

Ну, что там? Ага, все – как обычно: призывы к спокойствию, к самосознанию (кто-нибудь здесь в курсе за Женевскую конвенцию?), не хватает только легендарного, эпически ностальгического: как же вам не совестно, товарищи! Пунктир надежды в виске, глотки воздуха, небо – последние глотки? последнее небо? Голосок Юлли вплетается лозой в арматуру чужих, громких, грубых, теряется, смазывается; наваливается, наползает темное с прочернью – все, Снегирев, никаких шансов. Надежда захлебывается корабликом в ливневом стоке, пульс сливается в нить, скручивается жгутом, змеей, кольцами, бьется, рвется наружу. Каково это будет? Какая здесь смерть? Только бы не закричать! Хотя бы сейчас не закричать, остаться... Кем? Человеком? Бруном? Снегиревым? Кем? Мысли скачут, крошатся, скользят, руки, сжимающие, сдавившие, душащие (змеиные кольца) вот-вот придут в движение – я чувствую, вижу это, кожей, печенью, сердцем. Ворсинка Юллиного голоса, стержни чужих, большое и темное, и сильное, и страшное, нависло, набрякло, сейчас грянет, обрушится, – я задыхаюсь, глотаю, тяну в себя воздух, оплываю в мрак, бесчувствие, беспамятство. Вот! Вот! Сейчас! Вот! Ну! Чей-то голос, властный и звонкий врывается, рвет черную простыню ослепительной солнечной прорехой. Кто это? Друд? Друд!.. Я закрываю глаза, сознание осыпается штукатуркой, обнажается до нервов, до волокон, до эпителия нейронов, ловит, тянется, впитывает, внимает – глаза врут! только интуиция! только инстинкты! Что? что он говорит?

- Ого! Не слишком ли много вас для одного, господа?

Тьма персонифицировалась голосом, развернулась слайдом негатива – серые тени, бахрома движений, проекция фехтовальной дорожки. Тени пляшут неопределенно, размыто, саундтрек заполняет другой голос – Гуус! это он! он!

- Ба! Кого я вижу! – приветливость, радушие, нарочитые, натужные – рекогносцировка, навязывание дистанции. – Это же наш доблестный Друд! И с чего это нашему герою не спится, не отдыхается?

Тень справа флуктуирует, рука прямая; аккуратно-взвешено, нейтрально-дипломатично:

- Отдохнешь тут! – такой шум подняли! Что случилось-то? Может, помощь нужна?

Секундная пауза, калькуляция вариантов:

- Да нет, дружище, спасибо! Мы и сами справимся!

Выпад, удар в кисть.

- Не сомневаюсь, но, мне кажется, или это – Алекс?

Отступление, гримаска, напряженно-зло:

- Нет, Друд, тебе и в самом деле кажется. Это – Брун.

Шаг вперед, еще один.

- И куда же вы его тащите, позвольте поинтересоваться...

Финт, обманное движение, сквозь благодушие и вежливость – насмешка, желчь.

- Мы ведем его в конвертер – хотим конвертировать. – внезапный выпад, атака по ногам: – А ты что? против?

- Как бы это сказать... – отскок, балансирование, перегруппировка. – Вообще-то убивать пленных – неправильно, не знаю, как ты, я всегда так считал. Опять же, конкретно этот – общая добыча, и я что-то не припомню, чтобы было собрание, решение. И, кстати, как будешь объясняться с Герром? – ведь он спросит, обязательно.

Рука опущена, доверительно-интимно:

- Если тебя заботит материальная сторона дела – можем обсудить, обещаю, обижен не будешь. А с Герром я объяснюсь сам, не бери в голову...

Клинок режет воздух, матовые полукружья от запястья. Досадливо, брезгливо:

- Я ничего не прошу у тебя, Гуус! Я просто хочу понять: с чего – вдруг? Может, я чего-то не знаю?

Атака, беспорядочная, бестолковая, град ударов.

- А того, что уже есть – тебе мало? Это же – Брун, вик, оборотень! – ты забыл? Вспомни, сколько он наших угробил! А последние новости? – слышал о Стассе? Что тебе еще нужно?

Скрестный перехват, контроль клинка, лицом к лицу (Голливуд прямо!):

- Слишком много слов, Гуус. Я все помню, слышал и знаю, но это не отменяет правил, законов.

Горлом, свистом, задыхаясь; пароксизм ненависти:

- А мне плевать на правила и законы! Я сам – и правило, и закон! Уступи дорогу!

- И не подумаю. А вы отпустите его, сейчас же. Или мне придется убить кого-нибудь. Например, тебя...

Убить! Ни фига себе! Веко ползет вверх, в серенько-мутноватой прорези – Друд, в руке бластер. Жесткая линия рта, молнии, желваки – хорош, убедительно, впечатляюще, – Гуус (прыгающие губы, растерянно-презрительная гримаска) кажется пигмеем, тюфяком, клоуном. Слайд расползается светотенью, напоследок грассируя, бликуя:

- Ты пожалеешь!..

Змеиные кольца слабеют, пропадают, я опускаюсь на землю (да! представьте! слабость в ногах!), закрываю лицо, вслушиваюсь, ловлю слова. Гуус ретировался (трус, упырь!), переговоры съезжают в правый ряд, ползут улиткой, ни нашим, ни вашим. Что же будет? Соломоново решение? Меня разрубят пополам? Эй! Ребята-ребята! судьба дождевого червя – не лучшая замена конвертеру, ей-богу! Ага! Нет, расстрел откладывается, кажется, в моей невиновности решено убедиться с помощью – что? опять?! – все того же психосканера. Господи! Господи! Неужели снова? Это просто праздник какой-то! – вивисекция, ментально-нравственная аутопсия! Изо всех сил стараюсь не думать, ни о чем, вообще; самое главное – не вспоминать окровавленные пальцы! – ну вот! опять!

И снова – тот самый ангар (нет, представьте! – тепло, прозелень ностальгии!) – угрюмые взгляды, желваки на скулах (ненавидят? боятся?), тот самый бокс – ни дать, ни взять (новая ассоциация) – душевая кабинка. И снова – звук закрываемой двери, приказ «не рыпаться» и «не борзеть», обещание «в случае чего» аннигилировать к чертовой матери. И я замер, безропотный и безнадежный, сломанный и несчастный. «Бездомный и смиренный». Огоньки приборной панели тихо мерцали, расплываясь радужной бахромой, складываясь мгновенными калейдоскопическими мозаиками, и я думал, думал (плевать!), вспоминал. Вспоминал все, что со мной случилось, в несколько секунд пробежал путь от Юли и рокового удара ножом в моей квартире (как недавно и давно! далеко и близко!) до следователя Пиффа, до Герра, до заточения, до Юлли и Друда, этого дня, и вся моя эпопея пронеслась передо мной, пронеслась и вдруг пропала, съеденная эффектом мультиплекса, осыпалась пустотой, прахом, ничем. Не было ни воспоминаний, ни прошлого, ни будущего, не было ни боли, ни отчаяния. А, может быть, эта был их самый предел, верхняя точка, где все умирает и начинает жить снова, молодое и глупое, небитое и непоротое. Но вот уже закопошились-затеплились любопытство, надежда, и вот уже знакомая юркая мысль привычно задребезжала, заюлила подленько-прикладной формулкой – а пусть бы лучше и убили! ей-богу! сколько можно! – тяжелая дверь отъехала в сторону, отрезая «может быть» от «если», я увидел хмурые лица повстанцев, лица Юлли и Друда.

– Можешь быть свободен, живи... Пока... – чей-то голос сгреб, скомкал, искалечил паузу, следом – робкий ручеек, цепочка причин и следствий: меня не убьют? меня оставляют жить? ну да, конечно, ведь меня слушали, а я думал... О чем же я думал? А, впрочем, какая разница? и все-таки... Ага, я – не тот, который... В общем, не тот, кто им нужен... А кто? кто им нужен? И кто такой я? А, плевать... На все, на всех... – муть, оцепенение отлегли, отъехали берегом, пространство обозначилось дистанциями осязания, диапазоном красок, расстояний, запахов, звуков...

– Ну, ладно, ладно, – проворчал кто-то рядом (Друд? Друд!), тяжелая рука (его! он!) легла на плечо, и спазм сдавил грудь, стал комом в горле – он спас! спас меня! И следом – прикосновение, легкое, воздушное – кончики пальцев! как лепестки цветка, как крылья бабочки! – Юлли! Юлли! моя Юлли! Она жалеет меня! она меня любит! Она тоже меня спасла!..

Я представил себя резко, отчетливо – разорванная одежда, блуждающий взгляд, ecce homo, бросился прочь, кого-то оттолкнул, повалил, получил подзатыльник, едва удерживаясь на ногах, спотыкаясь, побежал к лесу. Рыдания душили, хотелось, как в детстве спрятаться от всех, отрешиться, забыться, умиротвориться. Ветви хлестали по лицу, горели царапины, но я все шел и шел, гирькой маятника мотаясь между жаждой мести и надеждой услышать оклик сзади, разрываясь между полюсами, антагонизмами и несовместимостями...

Я так и не сказал спасибо ни Юлли, ни Друду. Ни в тот день, ни на следующий. Ни в какой другой...

Часто – когда есть возможность – я смотрю на Луну. Просто усаживаюсь поудобнее и смотрю. Она здесь большая, невероятно красивая (предмет гордости Юлли, я уже говорил). Здесь почти никогда не бывает непогоды, лишь изредка набегают легкие, быстрые облачка – «тучки небесные, вечные странники», маскарон-орнамент, художественно-прикладной декор, – я любуюсь на нее чуть ли не каждую ночь. Я не знаю, откуда взялась эта привычка, у меня никогда раньше не было такой привычки. И тем не менее. Я смотрю, вглядываюсь в разводы (максимальная схожесть с оригиналом) на серебристо-глянцевом диске, пытаюсь ухватить ускользающую мысль – что-то сродни гаданию на кофейной гуще, попытка разгадать автора по произведению. Юлли – она кто? что? откуда? почему? Мысль дребезжит, расслаивается вяленькой бахромой, гаснет совсем; приходят горечь, отрезвление: кто? кто я такой, чтобы? Лузер, пленник, чайник; без году неделя, а туда же. Кукла, марионетка... Фантош...

Единственная информативная – да и вообще, единственная отдушина, приемлемо-вменяемая форма социума для меня здесь (намеренно не принимаю в расчет шаблоны-слоганы казарменно-общежительного общения, все эти «здорово!» и «как оно?») – наши с Юлли (а теперь еще и с Друдом) так называемые семинары (мой термин, рефлекторно-инфантильная смесь язвительности и стыдливости). Так называемый курс инициации (тоже мое словечко), который Герр посчитал для меня обязательным и который я добросовестно прослушиваю вот уже который день. Хотя, все это – семинары, курсы – слишком уж громко сказано, на самом деле – что-то вроде посиделок, приятельских, ни к чему не обязывающих времяпрепровождений. Хотя, хочется иногда – мочи нет! – вскочить, заорать во весь голос, тряхнуть этих двоих как следует – сколько можно! давайте уже! выкладывайте все и начистоту! Но – нельзя, сдерживаюсь, делаю вид (плевать, все равно читают-слушают); пусть лучше так, на безрыбье... Опять же – кредитная история, имидж, надо поддерживать, соответствовать. А то запрут снова в клетку, буду... – впрочем, даже думать не хочется. Так что, каждый день, после завтрака мы втроем – я, Юлли и Друд (как-то самой собой прибился после истории с Гуусом; изображает телохранителя-опекуна), провожаемые многозначительно-насмешливыми взглядами, скабрезными перемигиваниями (ну просто скотство какое-то!), уходим на пляж, загораем, купаемся, шутим, болтаем. О чем? Обо всем и ни о чем, о том, что не выходит за рамки понимания собеседника, не грозит неловкостью и двусмысленностью. Такой постепенный обмен секретами в форме свободного общения, околовсяческий треп, социо-груминг. Конечно, как и у всего, есть у этой медали и обратная сторона – как ни старайся, из песни слов не выкинешь. В первую очередь, конечно – формат любовного треугольника, отношений пленный-сторож, дальше по списку: стыд, уязвленное самолюбие, гордость, производные – недоговоренность, напряженность. Скованность, фальшь. Витают, нависают известным мечом. И, хотя ни словом, ни взглядом не обнаруживаем мы себя, негласный наш modus vivendi; давным-давно двусмысленность мутировала осторожностью, притворством, встречи эти превратились в обряды лицедейства, где каждый добросовестно исполняет свою роль, интуитивно-послушно двигаясь в обозначенном коридорчике, страшась нарушить негласную омерту.

Рассказывает обычно Юлли, Друд комментирует, вставляя едкие словечки (он и в самом деле учень умен) поверх ее благообразно закругленных, иногда одним метким и острым эпитетом (не всегда печатным) давая точную и динамичную характеристику, подводя окончательный итог рассказанному. Если бы не тень отца Гамлета (да образно я! образно!) – вполне себе мило, – компилирующе-сближающее общение, турниры интеллекта и остроумия...

А вообще-то, прошло уже несколько недель с того самого достославного (собственный пафос иногда просто умиляет) дня, дня нашей с Юлли встречи, дня, с которого я веду отсчет (летоисчисление, если угодно) своей новой жизни, и жизнь эта круто изменилась (не могу отказать себе в использовании лексических анахронизмов – старое, доброе прошлое, Родина). Герр был прав, называя Юлли доктором, – я стремительно шел на поправку, адаптировался, социализировался – как вам больше нравится, все вместе и по отдельности; отступили-отпустили фобии, рефлексия, апатия. Предвосхищаю вопрос: нет, Брун никуда не делся, остался, спрятался, затаился. Затих. Зловещим эхом, дремлющей занозой. И я помнил о нем все время, каждую минуту. О нем говорили глаза Юлли, Друда, Герра, остальных (немного притихших после стычки), нервный их смех, неловкие паузы, и утихший, казалось было, страх тихо колыхался где-то в глубине, отзывался застарелой болью, всплесками отчаяния. Кто бы знал – что за мука! – ведь есть, есть что-то такое, невидимое, неуловимое! спряталось, притаилось, и ты уже не Снегирев; еще не Брун, конечно, но уже и не Снегирев, не тот, не он, другой! И ты, и он, вы оба знаете это, и заперты, варитесь в кислотно-щелочном маринаде, в приватной и герметичной оболочке – сиамские близнецы, сообщающиеся сосуды, а кто-то неизвестный крутит ручку реостата, гоняя ползунок по шкале, добавляя одного, убавляя другого...

Впрочем, надо отдать должное моим... – даже не знаю, как и назвать их – похитителям? надзирателям? наставникам? спасителям? друзьям? – они вели себя вполне по-джентльменски. Герр сохранял многозначительно-снисходительный нейтралитет, с Друдом, я и в самом деле подружился, – с одной стороны – традиционный ход, повторенный в бесчисленных итерациях, в том числе, и не самых плохих сценариев, с другой – кто бы мог подумать? представить? – такое развитие...

Друд, дружище! добрый и верный товарищ, первый понял, принял, протянул руку. Хотя, если честно, именно от него меньше всего ожидал. Да что меньше! – вообще не ожидал. Ни от кого, а уж от него! Впрочем, кажется, я уже говорил, обрисовывал, так сказать, status quo, положение вещей. И слезится, примешивается к благодарности жалость, искренняя и лицемерная, до сих пор – ей-богу, было бы лучше, если бы он оставался тем, кем был. Вернее, тем, кем хотел быть. Или хотел казаться. Хотя, конечно, все это – из разряда фантастики, абстракций, «бы» – вообще, частица не для этого мира. Просто непросто поверить, что вот все это свое великолепие, все эти свои презрения, надменности, лоск, veni, vidi, vici; геройство и эстетство, «печать побед и смерти на челе» он отдал за меня – а я – а я что? а мне что предложить взамен? – только и есть, что дружбу! И он принял ее! – красивый, благородный жест, ничего не скажешь, но – верный путь к гибели. Потому что, не бывает безнаказанного благородства, никогда, нигде, даже там, откуда я пришел, а уж здесь – и подавно. Жизнь так устроена, а устроители этой – просто подражатели, прилежные и педантичные эпигоны. Но – чего не отнять, того не отнять! – красиво. Красиво, черт возьми! И вышло все так органично, естественно – у таких, как он самые сложные вещи именно так и получаются – несбыточная высота, вечный Эльбрус зависти и рефлексии...

Он – полубог, живая легенда, то и дело пропадает на несколько дней (недель, месяцев?) и появдяется вновь, изможденный, оборванный, со следами схваток и передряг, этакий Рэмбо-Зорро-Бонд, истерзанный, полуживой, но непобежденный. Последний рыцарь-могиканин. И дарит, посвящает свою победу (а был ли мальчик?) – ну да, конечно! – Юлли, кому же еще! И делает это как бы вскользь, обиняком, как само собой разумеющееся – ну, действительно, кому же еще, она же одна в отряде, но остается, сквозит подтекст, недосказанность, – тускнеют плотоядные улыбки, злые языки прикусываются, а я погружаюсь в состояние кататонического шума – что-то между неловкостью и унижением. И не то чтобы я завидовал, ревновал, я же – вроде как друг, не к лицу, как можно. И потом, это и ревностью не назовешь, это даже антиревность, ревность наоборот, навыворот – ощущение и осознание неполноценности, полнейшей собственной несостоятельности, ущербности, да много еще чего; ужасное, даже просто убийственное ощущение...

И случилось это на следующий день после того самого инцидента (а как еще назовешь?) с Гуусом.

Не знаю, почему (предчувствие? знак?), именно в тот день было как-то особенно тревожно и грустно, навалились одиночество и тоска, а он зашел, присел рядом – тугая, надежная плотность плеча, чистый, без всякого второго дна взгляд. Уверенность интонаций; ни тени сомнений, ни капли иронии. Погоди немного, скоро все кончится. Все будет хорошо. Кончится! Будет! Хорошо! Господи! и ведь ничего сверхъестественного! Банальный набор пошло-глупостей, но я едва не расплакался тогда – младенец в джунглях, наивная душа. Жертва Стокгольмского синдрома. И до сих пор не хочется язвить и злословить – до общения со мной снизошел сам Друд, и я был благодарен ему, в первый раз за долгие годы чисто, искренне, по-настоящему; я благодарен ему до сих пор.

Но с того времени благодарность моя потускнела, напиталась горечью и сарказмом, теперь я понимаю – именно там, тем молчанием, тем взглядом, пожатием рук положено начало лжи и фальши, именно там я принял правила этой игры, этого тотального и латентного сговора. Кто знает, что было бы, если б я отказался? поднял на смех, взбунтовался? Впрочем, вопрос – риторический, история не терпит, увяз коготок; куда денешься с подводной лодки? Да и потом, – это я сейчас такой умный, а тогда... А тогда сомнения, опасения как-то стушевались, ушли на задний план; конечно! с такой-то преамбулой! – мы стали приятелями, потом – друзьями. В существующей системе координат – статус абсолютный и беспрекословный, что-то вроде «жены Цезаря» (только давайте без пошлостей!), одномоментно переводящий меня в разряд неприкасаемых. И отхлынула, сошла бурая накипь, пена вражды и ненависти, и уже никто не смел выкрикнуть мне в лицо оскорбление или гнусность; отступило, отпустило постоянное ожидание расправы. И видит Бог! – все это – не из страха или расчета, и уж, конечно, не из тщеславия – фата-моргана сценария стала чем-то вроде железного занавеса, саркофага над конструкцией; мы вошли в фарватер, двинулись дальше...

Вскоре Друд (интересно, до сих пор не удосужился – а как здесь образуются имена? что значат?) и вообще переселился ко мне, пришлось немного потесниться, поставить (придумать, здесь все – придумывается) еще одну койку, тумбочку, кое-что из мебели. И вынужденное соседство не стало источником неприязни, ни он, ни я ни словом не выдали себя, не обмолвились о негласной сделке (там же – его подлинная миссия, моя роль), – мужская тактичность-солидарность, посильная дань лицемерию. Просто bromance, ей-богу, какой-то. А с другой стороны, с того самого, противоположного полюса, выглядело все это так приторно и пафосно, так театрально, что хотелось закричать, затопать ногами, устроить скандал, – только бы развалить, развенчать всю эту умилительно-жеманную конструкцию, всю эту помпезную стоико-героическую буффонаду. А следом – убить себя самого, грязное и неблагодарное животное, осмелившееся покуситься на святое и неприкосновенное. Влезшее со своим уставом, пронесшее деготь, разглядевшее соринку. При этом оставаясь и понятным, и омерзительным себе, счастливым и несчастным одновременно, будто тумблером, мимолетной блажью переключая режимы жизни, обрекая себя на бесконечный цикл любвей и ненавистей. И все это – из укрытия абстракции, предусмотрительно отдалившись на безопасное расстояние, обложившись-обставившись надежными экранами, рогатками «но» и «если»...

Откуда столько экспрессии? столько пафоса? Юлли... Все дело в том, что я ...я полюбил.

Да, я полюбил ее. И не надо указывать, тыкать носом! – помню я! помню! – уже говорил, объявлял. И не стоит обращать внимания на паузу – никакого второго дна, просто неловко признаваться в собственной глупости. Ну, хорошо! не глупости – слабости! Да, такая вот (заметьте! – далеко не открытие) параллель-метафора: любовь – это слабость. В данных условиях, при таком раскладе – как можно было! как только угораздило! Тут самое время о душе задуматься, так нет же – любовь!

И всему виной, наверно, какой-нибудь элементарный недосмотр, пробоина, течь; я так и вижу ее – крохотную, величиной с игольное ушко, – вот так раз! и проник-просочился, растекся по нашему изощренно-герметичному, закодировано-запароленному мирку предательский вирус. А может – и не недосмотр, может, сознательная акция-диверсия? – кто теперь скажет? Подкрался какой-нибудь лазутчик и сделал свое черное дело. И не сработали датчики и блокировки, и отказали фильтры и тормоза. И бесполезной мишурой осыпались все эти хитроумные шифры и пароли, виньетки бессилия, напрасно-бессмысленные фиговые листочки. А – все, ничего не поделаешь – реагенты смешаны, реакция пошла. Любовь, примите и распишитесь. С пылу с жару, со всеми вытекающими...

И все! – мы вырваны из глобальной паутины, из судьбы и грибницы, болтаемся где-то на нехоженых орбитах неприкаянными спутниками. Кто знает, что на самом деле было уготовано нам? Кто теперь скажет? Не вернешь, не склеишь, не срастишь обратно оборванное, не переиграешь отыгранное...

Юлли, Юлли... Как же так? Ты ведь – умница, уникум, колдунья, что ж не предусмотрела, не позаботилась, не убереглась? Или не захотела? Захотела узнать, какая она – настоящая любовь? Испытать, пережить? Все, чего ждала, чем болела, мучилась, жила? Без оглядки, в омут с головой? Бедный, бедный, несчастный ребенок! А я – дерьмо! подонок! Гнусный, подлый негодяй! И если так, тогда... Тогда... Тогда – что? Что, проклятый ублюдок? Разве что-нибудь измениться? Разве способен ты на что-нибудь кроме пустых вздохов и крокодиловых слез? Все, все учтено, продумано, взвешено. Решено и предрешено. Так что заткнись и не отсвечивай! И можешь засунуть куда-нибудь далеко все свои темненькие влажные мыслишки, надежды-стоны-оправдания. Мотыльки-растеньица, бабочки-цветочки: а может, и не катастрофа, и не диверсия вовсе? может, все – по-настоящему? Может, нагрянула? та самая, которая – единственная и неповторимая? которая – раз и навсегда? Вот дебил! Имбецил! Все! Все, тебе говорю! Выброси из головы. Вычеркни. Забудь. Даже, если и так, еще не было и вряд ли состоится когда-нибудь мир, отменивший плату за проезд. Пусть даже и понарошку, пусть даже и под гору, пусть даже и в общем вагоне...

III

Божьи мельницы (святоша, блин!) мелют медленно, но верно. Уже на следующий день после разговора у реки, проснувшись, вновь и вновь прокручивая в памяти сказанное и услышанное, вновь и вновь пробегая марафон иронии, недоверия, страха, – мышеловка захлопнулась, путь отступления отрезан, – явственно, почти физически я чувствовал, как поглощает, затягивает океан чужого, обвивают щупальца безысходности. И – как мелкие и косвенные улики, первые и невнятные пока еще симптомы простуды – всплески нежности, горечи, грусти... Любовь... И – счастье, косвенно-предательское, неожиданное и нежданное, и – безумие, отчаяние, неверие – мучительный, сладко-горький коктейль, пронзительно нежная, эгоистично-чувственная жажда. Любовь, однако... Любовь...

...А так, если копнуть, все здесь – другое. И любовь – тоже другая, какая-то анонимная, случайная что ли. Будто и не с тобой все это вовсе, просто знаешь, что влюблен, отложилось-врезалось в подкорке – и все. И эйфория, и наслаждение – будто сквозь вату, эхом, и все эти серотонины, эндорфины, дофамины, прочие нейромедиаторы – тоже будто на излете, вполсилы. Господи! на излете, вполсилы! Я даже не уверен, что все это мне не сниться!.. Хотя и любовь – не вполне верное определение, вернее, не вполне полное, извините за каламбур и тавтологию. Даже во всем человеческом языке – я имею в виду – новом, обогащенном – компьютер интегрировал все имеющиеся в один громадный дискретно-вариативный массив, – не отыщется слова, способного объять, выразить, синтезировать все до остатка. Я разбил себя самого на подмножества, объединил и коррелировал одним смыслом – и все равно нет ответа, нет ясности, одна лишь вязкая, зыбкая топь, догадки, судороги; недоговоренность и неуверенность. Чертова иллюзия! – проникла внутрь, размыла, смешала, очертания, палитру! И разладился механизм мироощущения, сбился фокус душевного зрения – время от времени ловлю себя на слепоте, рефлекторно-эмоциональной симуляции...

Смотрю на Юлли – люблю, люблю, конечно, но все равно какая-то трещинка, фальшивинка между нами. И ведь тянет к ней, тянет, что есть мочи, и стучит, стучит в висках – оно, мое, то, что искал, ждал, во что верил, – сложилось, отложилось в подсознании, криптокартинка, идеал совершенства и гармонии. И все равно что-то остается между, какой-то заусенец, штрих, песчинка, последний дюйм. Смотрю на нее, исподтишка, украдкой, вбираю, внимаю, впитываю черты – «молодая, с чувственным оскалом», и брызжет восторженность, и нежность, и горечь, и грусть, и страсть, но нет, нет, никак не прорваться, не пробиться сквозь – латекс тревоги, призрачно-интровертная муть. И нет, не бывает и не будет второго дыхания, момента истины, святого помешательства, озарения – называйте, как хотите, нет и не будет никогда никакого счастья... А что будет? Что?

Дни мои начинаются теперь с тревожного, нетерпеливого ожидания встречи с Юлли, с того, что никак не хочет влезать в рамки житейских формул, в матрицы привычных терминов. Что-то среднее между игрой и поединком, балансирование на грани бреда и холодной и трезвой расчетливости. И высокое и низменное одинаково прочно живут во мне, разбросанные по враждебным полюсам, равноудаленные друг от друга и от гипотетического центра, и я все ищу и ищу ответ, пытаюсь нащупать в тумане тотальной неизвестности себя настоящего, правильного – где я? какой я? зачем? Чувствуя себя при этом восьмиклассником, сгорающим от стыда, теряющим дар речи, – острое ощущение душевного диссонанса, разобщенности, горького и безнадежного; возносясь под купол и проваливаясь в бездну, – я – поле боя, тот самый пресловутый Армагеддон (простите за пафос!), ужатый до размеров одной-единственной человеческой души. Силы добра и зла сошлись во мне в своей перманентной минисхватке, сцепились хлестко и отчаянно в натужном судорожном оцепенении, и я осыпаюсь хаосами мгновенных коллизий, умираю и воскресаю оттепелями гармоний...

Еще не открывая глаз, не вставая с постели, вслушиваюсь в себя, в мир вокруг; торжество предстоящей победы дрожит во мне виртуальной литургией, и бережно, едва сдерживая нетерпеливый восторг, я сочиняю ее, леплю из разрозненных и невнятных клочков ближнесрочный фрагмент, порционно-островной, церемониально-гедонистический домен. Когда глаза закрыты, видеть и думать – одно и то же. И придумывать все лучше вот так – не раскрывая глаз, тогда каждый элемент, каждый оттенок видится лучше, точнее, рельефнее. Вот я умываюсь, бреюсь, завтракаю, встречаю Юлли, заговариваю с ней. И не чувствуется никакой фальши, никакого напряга, – здесь, в своем заоблачном, умозрительном и безопасном мирке я надежно защищен, спокоен, вальяжен. Можно даже вставить в сценарий улыбку, улыбка утром – просто дань вежливости, ни к чему не обязывает; главное – не дрогнуть, не вильнуть, встретившись глазами, – визуальный рентген, оптический полиграф. А потом вступит Друд, и можно будет спрятаться за него, прикинуться задумавшимся, озабоченным или наоборот легкомысленным, беспечным, да мало ли...

Я представляю все ярко, образно, в деталях, – Юлли, ее лицо, голос, смех, фразу, которую она произнесет, увидев меня. Представляю, как дерзко и смело отвечу на ее взгляд, искренний, немного застенчивый и одновременно вызывающий, чуть смущенный, чуть настороженный, всегда ждущий чего-то, и сердце падает, обмирает – даже здесь, в своей пещерке я не могу выдержать, не могу не отвести глаз. И повисает без ответа ее фраза, и повисают лохмотьями, рассыпаются бисером ироничные замечания Друда, и уже все неважно, и все незачем и впустую, и все летит в тартарары...

Она все знает, все видит, все понимает. Я в ее глазах – слабак, ничтожество, не способен постоять за себя; только любовь (надеюсь, любовь) и заставляет еще возиться со мной. И в самом деле, кому интересен потенциальный предатель, пусть даже пока и вполне себе симпатичный (сам себя не похвалишь) и занимательный; ключевое слово здесь – пока. Почему предатель? Ох. Те самые шаблоны-шаблончики, лекала, сюжетно-композиционные цепочки. В данном-конкретном-моем случае – трус-подлец-предатель; любовь, сострадание выполняют функции катализатора-ингибитора, патетико-драматичных (тяни-толкай) качелей. Фон и среда, кулиса и декорация. И ничего не поделаешь, и пожаловаться некому и, самое главное – не на кого. И не на что. Кто виноват? в чем неправда? Все было уже, не раз и не два, все хрестоматизировано и известно заранее. И все, смирись и исполняй. Сопи в две дырочки. И без шансов. И без вариантов. И не поспоришь, прицепиться не к чему – все вроде как правильно и логично, как дважды два; и, самое главное, где-то внутри и сам согласен, чувствуешь справедливость и готовность, и облегчение, будто выбрался, наконец, на твердый путь, будто жило в тебе все это уже давным-давно, спало, и вот теперь наконец-то проснулось.

А ведь тогда, у реки мы были близки, мы были почти одно целое; ни одно объяснение, ни одна клятва не сделала бы нас ближе. А потом стали отдаляться, все дальше и дальше друг от друга, – и вот теперь – соперники, чуть ли не враги. И все – эта чертова парейдолическая – или какая там! – система! Проклятый мир! Проклятая судьба! И хочется плакать, кричать; упасть на колени, прижаться, выговориться, объяснить. Что в этом нет моей вины, что во всем виноваты все эти бесконечные химеры и загадки, весь этот морок неопределенности и допущений, но Юлли далеко, червь неуверенности, страха, эгоизма сидит глубоко, надежно, – я знаю, что никогда не осмелюсь на такое.

И я успокаиваю себя, я себя убеждаю – надумал себе ерунды, глупостей, а все совсем не так, все совсем-совсем по-другому. По-другому, и я другой; и нет и не может быть ничего постоянного и неотменяемого, и даже в аду бывают выходные. И вообще, это просто тренировка, разминка перед стартом, пройдет еще немного времени, и я справлюсь, я смогу, я научусь. Встроюсь, вольюсь, врасту. Стану своим, стану неотличим от них всех, саламандр ментальной спелеологии, виртуозов псевдологической реальности. Не вечно же мне торчать здесь, валяясь на траве и выслушивая исторические лекции, – зачем-то мне их все-таки читают. И вообще, откуда известно, что я – предатель? Вдруг я наоборот – смельчак и герой? Вдруг когда-нибудь сам положу жизнь, освобождая Юлли или Друда? Или, вообще, во имя какой-нибудь великой идеи, цели, о которой мне еще предстоит узнать и в которую предстоит поверить? И, может быть, именно в этом и будет заключаться мое предназначение, мое счастье? счастье самоотречения, благородного и беззаветного подвижничества? А? Как вам такое развитие? А я тут гноблю себя по разным пустякам, закисаю в собственном соку! А?..

И все-таки есть, есть что-то, живет-существует, паразитирует, сволочь – чувствую вину, угнетенность, угрызения совести. И злорадство – инверсионную реминисценцию любви, эхо темного моего полюса...

Но надо жить... Я умываюсь, бреюсь, завтракаю, как ни в чем не бывало выхожу на лужайку перед домом. И вот уже Юлли спускается по виноградной узенькой лестничке, хмурясь о чем-то своем, храня на лице печать самозабвенной важности и достоинства, и вот мы встречаемся, она говорит что-то, и я улыбаюсь, искательно, несмело, совсем не так, как в своих мечтах. И, конечно же, отвожу глаза, и, конечно же, она все видит и все понимает. И треп Друда рассыпается бесполезной дребеденью, и уплывает вдаль розовый слон, надежда, апломб, смелость, амбиции, – я снова на щите, в кильватере и арьергарде. Не пробить мне этот лед, не преодолеть гравитацию, вымысла, лжи, предопределенности. И я плетусь за своими хозяевами на облюбовано-сочиненную поляну, подальше от посторонних глаз и ушей – играть роль любознательного ученика, смышленого и подающего надежды великовозрастного арапчонка, – унизительную, унылую роль.

Очередной визит Герра – зачем, почему? – вопросы себе, ему, еще кому бы то ни было задавать бессмысленно, он просто приходит и все, – на правах сильного, старшего. На правах хозяина. И мучит, тянет из меня жилы недосказанностью, паузами, намеками, туманными, беспредметными, и наслаивается безысходность глобальная на другую, помельче, пожиже, житейскую, корячится ассимметрией – чужой человек, без спроса, без повода. Бдительное сознание тут же калькулирует, услужливо выдает: и как раз, как всегда, когда Друда нет дома – совпадение? случайность? – уходит, убегает в прошлое, в темноту нить, уносит какую-то нашу общую с ним тайну. Тайны, тайны, тайны! Господи, сколько можно тайн! И вот опять, снова, на пустом месте!

Темный взгляд из-под ресниц, неловкое молчание, – ну, давай, выкладывай! Что там у тебя? – Кажется, вы довольно близко сошлись со своими vis-à-vis? Ну, конечно! конечно, о Юлли, Друде! По-моему, даже подружились? – Ого! Без предисловий, тумана – неожиданно, однако! Ну, подружились,допустим, и что? Ну, давай; дальше – что? Отблески пламени на бородатом, смугловатом лице, на оттопыренном мизинце – рубин в ажурной оправе (видно, снова экс какой-то был; когда только успевает!). – Вы ведь знаете ситуацию в лагере, мире (ну, политрук прямо). Не знаете? Ну, как же? А недавно разгромленный отряд Стасса? – слышали? Ну вот! Какое отношение? Как бы это сказать... Поделикатнее, что ли... Юлли – она ведь оттуда, из лагеря Стасса, принимала непосредственное участие в организации, становлении, можно сказать – лицо посвященное, носитель действия и информации. Нет, нет! только не подумайте! Да и зачем ей? – где логика, связь? Но. Но-но-но. Мы должны... Кто – мы? Ну, скажем, оргкомитет. Отряда, движения, понимаете? Так вот, мы должны рассмотреть все версии, какими бы абсурдными они не казались. Ведь у вашей... м-м-м ...наставницы – кхе-кхе – довольно широкий круг общения. Нет-нет! я не намекаю! И не осуждаю! что вы! Просто в порыве, в запале так легко проговориться, брякнуть лишнее, даже и не заметить – сами знаете, наверно, как это бывает. Не знаете? – тем лучше! Вам – и карты в руки. Что конкретно требуется? Да ерунда! Слушать внимательно, я бы даже сказал – прислушиваться, приглядываться, может, и заметите что-нибудь, обратите внимание, – вам, как человеку со свежим взглядом, неглупому, это будет нетрудно. Я не предлагаю – за всеми. Хотя бы за вашими друзьями – вы ведь, все-таки, дружите, так ведь? И постоянно вместе, чуть ли не круглые сутки. Нет, ради Бога, не поймите неправильно! Никаких ни к ней, ни к нему претензий-подозрений! Просто приборка, профилактика – где-то течет, надо понять – где. Я же говорю – могли ляпнуть, не отдавая отчета, по неосторожности – по-всякому бывает; наш долг – узнать, проследить, взять под контроль. Понимаете меня? Ну так вот, прислушивайтесь, приглядывайтесь, увидите-услышите что-нибудь подозрительное – сразу ко мне. Ну, почему сразу шпионить, стучать? Где вы и слов-то таких набрались! Просто – наблюдать, отслеживать, быть полезным для дела. В конце концов, ведь и вы сами – не ангел, пора доказать лояльность, оправдать доверие...

Впрочем, как хотите. Это ведь вам, а не мне надо вернуться домой. И потом – не забывайте, где находитесь, помните: люди, вас окружающие, не испытывают к вам симпатии. Мягко говоря... Разные ситуации могут возникнуть, непредвиденные, неприятные. Кажется, что-то такое уже имело место? Впрочем, простите... – быстрый взгляд, улыбка, скользнули, смазались невнятным кадром, тут же – уголки губ раздвинулись, уползли вверх, глаза тянутся раскосыми щелочками. – Я ведь тоже могу ошибаться, я ведь тоже – не ангел. Ну вот, собственно, и все, что я хотел... Не надо, не провожайте, выход найду сам. Прощайте... – скрип затворяющейся двери, стук каблуков в коридоре; нить тонет в темноте. Метание теней на стене, метание мыслей, чувств; растерянность. Что делать? Делать – что?! Стучать? Не друга, любимую? Но ведь, кажется, для дела?..

Сумерки лезут в окно, пламя в камине завораживает, притягивает, – как раз тот случай, когда бесконечность детерминирована трусостью. А может, она и есть – производная трусости? В этом контексте. Неспособность порвать, отказать, поставить точку – как матрица пустоты, дефиниция неопределенности? Ладно, все, Снегирев, кончай умничать. В любом случае, выхода нет, выход – только туда, в огонь...

Хлопает дверь, входит Друд, многозначительно-вальяжный, загадочно-веселый, торжественно ставит на стол бутылку коньяка. Друг, настоящий, не предаст, не подведет, отдаст жизнь. И не заподозрит. И не будет подслушивать, шпионить, мучить недоверием. И не упрекнет. О, Господи! как это все пережить! О визите Герра ему – ни слова...

А ком сценария все катится и катится, обрастая обстоятельствами и подробностями, мелочами и повседневностью, – всем тем планктоном человеческих отношений, делающим противоестественным и невозможным их реверсию, отторжение. Катится и катится, утрамбовывая, обкатывая наши роли, укладывая их в банальный и унизительный формат любовного треугольника. И вот уже наваливается, накатывает та самая непреодолимая и необъяснимая сила, и мы, я и Друд – уже соперники, почти враги, обречены на безответную любовь и бесполезно-безысходную дружбу.

Ох. Если отбросить всю шелуху богемно-интеллектуального сюсюканья – мы токуем, хорохоримся, упрямимся, как глухари (а вот еще сравнение – бараны), в упоении подсознательно-петушиного пан-фрейдизма спорим, дерзим, ненавидим друг друга. А Юлли слушает, наблюдает, подперев кулачками подбородок, растягивая губы польщено-недоверчивой, чуть смущенной улыбкой, – ходульно-хрестоматийное клише любовной интриги, грязь оскорбительно-постыдных аналогий. И приторно сладкий подарок разобиженному тщеславию – ну, хоть здесь-то, хоть здесь я – в фаворе! И вслед за этим – подозрение, резкая смена настроения: а вдруг не мне отданы предпочтения, адресованы улыбки? – унизительный плен навязанной роли, безысходно бессильное отчаяние. Будто подслушав мои мысли (а почему бы и нет?) мои мучители как-то незаметно отдаляются, уединяются, шепчутся, окружив себя завесой жеманно-конспирационной интимности, предоставив мне сходить с ума от ревности и унижения. О чем они? Обо мне? О Герре? Да нет, обо мне, обо мне, конечно! Смеются! Потешаются! Нет, что-то не так в этой конструкции, глобально, изначально. Не могу объяснить, но не так все идет! не так! И зашло уже далеко! Что делать?

И тянет, тянет, как бабочку в огонь, и, кажется – нет сил сопротивляться, и притворяться сил тоже нет, и самое время сказать те самые, главные слова, и разорвать, и вырваться, и освободиться, но сквозит, леденит душу воровской холодок, и заносит, затягивает окошко, и заваливает дверь, и задувает свечу. И вьются-роятся комариным роем мысли и мыслишки, что-то невнятно-непрожеванное, гадко-развязное, из прошлой жизни, и я, конечно, гоню, отодвигаю, прячу все это, и сам прячусь следом – сквозь мишуру трусливой отстраненности и проще, и легче смотреть в этот мир, – не слепит глаза, не кружит голову.

Где господствует мораль – нет места истине?..

VII

Янтарь, охра, маревое, в дымке, сонное...

Безлюдный пляж, я и Юлли, одни. Друда нет, уехал куда-то; ну и черт с ним. Без него лучше. Солнце в зените, сквозь полуприкрытые веки, ресницы – лицо Юлли в золотисто-радужном сиянии, капли воды на кончиках волос, – она смеется, что-то говорит... Что?..

- ...Представляешь, когда-то люди поклонялись Солнцу, даже приносили ему жертвы. Представляешь – убивали одних, ради того, чтобы жили другие. Огрубляю, конечно, но суть – такая. Как думаешь, работала их магия? Или вообще – и в самом деле Солнце управляет всем?

Мысли кружатся, плещутся в пойме сознания, сбиваются на пустое, несущественное.

- Ты хочешь об этом поговорить?..

Челка падает на лоб, смазанное полукружье движения, обручи браслетов на хрупком запястье. Интересно, все-таки, какая она на самом деле...

- Нет, не хочу. Странно просто... И грустно. И отчего – непонятно. И знаешь, тоже хочется встать на колени, помолиться, попросить... Только у того Солнца, у настоящего, – рассказать ему все. Почему-то верится, что оно – живое. Чувствует, понимает, видит, слышит. Поможет... Повспоминай еще что-нибудь, пожалуйста...

...Обольстительное, золотое, мерцающее, зовущее...

Вспоминаю... Лифт, ступеньки, дверь, осенний миткалевый день, опавшие листья на зернах асфальта. Девушка, две овчарки на поводке, идут рядом; синхронно виляющие хвосты – красиво и смешно, редкое сочетание, немного диссонирует в ортопедической выверенной цветопередаче. Почтовое отделение, мужчина разворачивает посылку, на лице нетерпение, жадность; старушка в вытертом платке, скопчески поджатые губы. А вот женщина, продает яблоки. Стоит у стены магазина, выставив перед собой корзину, и яблоки лежат в ней, крепкие, красивые, краснобокие. А вот девушки смеются чему-то, из вежливости закрывая рты ладошками, оборачиваясь в мою сторону и снова отворачиваясь. А вот котенок. Совсем крохотный, умещается на ладони, только хвостик, коротенький, похожий на тоненькую вытянутую еловую шишку, трогательный, дрожит от страха и храбрости. Трогательно, страх, храбрость – откуда такое сочетание? Откуда вообще все сочетания? Черное с белым даст серое, красное с зеленым – коричневое... Где предел допустимости? Есть ли он вообще? А где я сам? Есть, был, буду ли я сам?..

Слова, солнце, иллюзия близости, открытости, откровенности. И режет, бьет инклюзивный, хрустальный импульс, брызжет, фонтанирует шальное, сладострастное, надежда: вот сейчас, сейчас! здесь! Я признаюсь! признаюсь ей в любви, расскажу все и обо всем! И растает лед, и рухнет стена, и кончится ложь, недоверие, тайны. И будь, что будет, и пусть Солнце решает, что делать дальше, со мной, с ней, с Друдом. С судьбами нашими и еще многих, многих других, скрытых от взгляда и памяти расстояниями, временем, небылью и неосуществимостью, тех, которые и слышать не слышали о нас, и о существовании которых даже не подозреваем мы, – фрагментами одной мозаики, связанными, сплетенными друг с другом, повенчанными-обреченными хоть раз пересечься, столкнуться, исцарапаться друг о друга... Грандиозность конструкции завораживает, переполняет, и перехватывает дух, и, кажется, скажи она сейчас хоть слово – достаточного одного, неважно какого, любого, – просто скажи – и произойдет цепная реакция, и стронется лавина, и свершится, объяснится, образуется все, настанет покой и благодать, царство истины и света. Но Юлли молчит, молчит, и ничего не происходит, и ничего, конечно же, не произойдет. И стена – стоит, громоздится, все такая же, прочная, непробиваемая, и гаснет огонь, и меркнет надежда, и подкатывают апатия, разочарование, безысходность – не будет кина, ничего не обломится. Не срастется-не сложится, не в этот раз...

Будто дешевым киношным трюком – тень в поле периферийного зрения, пятно на Солнце.

- Эй! Вот вы где! – развязность и неуверенность диссонируют фальшью, тоненьким сквознячком режется опаска. Гуус! Как он нас нашел? Впрочем...

Воровской цепкий взгляд угольно-черных (высший шик местного маргиналитета), будто обведенных траурной каймой глаз, не замечая меня, вполоборота к Юлли:

- Пойдем. Ты нужна мне.

Ватные колени, казенные, будто из пошлого дрянного диалога, затертые слова:

- Никуда она с тобой не пойдет! Ты что, не видишь – она занята...

Хмурый скользкий взгляд, брезгливая уверенность безнаказанности (убедился, что Друда нет).

- А ты чего так раздухарился, мажорик? Забыл, как головой вниз висеть? Могу помочь вспомнить...

Интерактивная инерция, моторика смысловой вирулентности:

- Помог уже один такой... – сквозь жгучее, липкое, вязкое: Господи! сделай так, чтобы он отступил! Умоляю! сделай так!..

В строгих фиолетовых глазах пустота, ладонью вперед поднята рука.

- Не надо, Алекс... Прошу тебя, сядь... Я пойду...

Плебейский рот растянут ухмылкой; сквозь призму осязания, неправильности, ненормальности, невозможности происходящего – только что! секунду назад все было хорошо! ясно! солнечно! чисто! – гнев, унижение, бессилие, презрение, жалость к самому себе. И тоненькая злая радость, будущее фантасмагорической ситуативной мулюрой – рано или поздно я убью его! Теперь уже точно, наверняка. Слишком уж недвусмысленно все, определенно. Безвариантно...

VIII

Да! да! сам все знаю! гадко, скверно. Какая-то нравственная дихотомия, черт бы ее побрал! И эти прыщавые мыслишки – будто не мое, будто жирные пальцы на белоснежных любимых страницах. Пошлятина, мерзость редкостная! И стыдно, стыдно! – чувствую себя последней мразью, так бы и плюнул в зеркало! Но ничего не могу поделать – затягивает. Уже затянуло. Сцилла и Харибда. Проход по минному полю. Эффект контраста. И необъяснимая легкость после – как будто победил кого-то; рефлексия – уже потом. Кого победил? Не знаю. Юлли? Друда? Гууса? Герра? Себя? Не знаю, не понимаю – хоть убей! Но вот ведь в чем фишка! Ведь никогда, никогда так хорошо не было! Никогда не чувствовал себя так спокойно и защищенно, уверенно и победительно. Да что говорить! Нищая была у меня жизнь. Дожил до сорока, а что видел? Ведь и друзей у меня никогда толком и не было. Нет, были когда-то, в детстве, потом в юности, молодости – сейшены, бары, дискотеки. Потом были партнеры, компаньоны – проекты, переговоры, корпоративы. Все отсеялось, утекло, убежало, будто бульон в дуршлаг. И не было никогда! – только подумайте! – никогда не было настоящего дела, не в смысле зарабатывания денег, возделывания карьеры и всей этой прочей житейско-маркетинговой мишуры, а того, за которым – жизни и судьбы, которое – соль и суть, судьба и призвание. А теперь оно у меня есть! есть! И друзья – тоже есть, и не какие-нибудь! – верные, настоящие! такие не предадут ни за какие коврижки и даже под пытками!

В этом месте остро и ярко вспоминаются прочитанные в детстве книжки о революции, революционерах, подпольщиках, скрывающихся от царской охранки; вспоминается слово «товарищ», – сейчас я – один из них, я – товарищ, камрад! Знаю! все знаю! – романтики, фанатики и негодяи, Робеспьер и Марат, гильотина, ВЧК, революция пожирает, но как же сладко, как здорово-звонко чувствовать себя нужным, полезным, знать, что есть люди, готовые отдать за тебя жизнь! И Друд, и Юлли!.. Стоп! Друд, Юлли?.. Отдадут жизнь? За меня?.. А я принял, слушал, не выгнал Герра, спрятался за страх, выдумал необходимость; я их почти предал, уже, заочно, сразу предал! Эта мысль разрывает на части, убивает, низводит все интроспекции до уровня слюнявого эстетства, мальчишества, я чувствую себя мизераблем, мелким нашкодившим парвеню. И к черту «но» и «может быть», к черту экскурсы в будущее или прошлое – я предатель! я предаю! Вот сейчас! сию минуту! – я знаю это, я это чувствую! И даже если бы не знал – есть! есть такой закон, среди других, тоже, конечно, гаденьких, но пока не задействованных, мирно посапывающих где-то в отдалении, в ожидании своего часа! Так и называется – закон предательства. И действует безотказно, как дважды два, как автомат Калашникова. Во всяком случае, со мной. Каждый раз, когда я кому-то доверялся, этот кто-то меня предавал, и было так всегда, рано или поздно, неукоснительно, – ни осечек, ни отсрочек, ни амнистий, ни сроков давности: подставился – получи. Так почему сейчас все должно быть иначе? Ну и что, что все наоборот? Ну и что, что не хочу, не могу, не умею?

И как быть? В чем подвох? В мире притворства нет места притворству? А, может, и нет здесь никакого подвоха? Роль обозначила тебе коридор? расставила знаки? – будь добр, следуй-соответствуй! шаг влево, шаг вправо! Нет – арриведерчи, прости-прощай, скупая слеза по щеке. Нет! нет! ведь я же люблю, люблю ее! И его люблю! Просто раскис, растерялся, запутался немного... Как-то уж слишком все быстро, прямолинейно, так не бывает! Концептуальная ловушка, блин!

И есть во всем этом что-то трагичное и зловещее, что-то безнадежно и горько неправильное. Непоправимое и фатальное, будто какое-то знание, случайное, неосознанное, каким-то образом подслушанное, подсмотренное, еще издалека и заранее почувствованное, – дает право на цинизм и святотатство, безмятежную и чистую совесть. Параллельно лишая опоры, выдергивая табурет из-под ног. Иногда такое ощущение, что все это не со мной, не здесь и не сейчас, хочется сломать стены, порвать цепи, вырваться наружу. И я всматриваюсь, вслушиваюсь, выискиваю потайные ходы, несовпадения, диссонансы; я знаю, я чувствую, верю: крохотная червоточинка моего недоверия уже проникла в этот мир, словно плесень, разбрасывая ядовитые споры, разъедая призрачные стены, несуществующие своды. Скоро он рухнет, подточенный до основания, и воздвигнется на его месте другой, новый, правильный, и, может, кто-нибудь, когда-нибудь, какой-нибудь бродяга вроде меня скажет спасибо, адресуясь в пустоту, в пустоту и темноту, потому что время безусловно сотрет мое имя, как и меня самого – счастливого и несчастного неудачника-скомороха, жертву и бенефициара взбалмошного и необъяснимого каприза судьбы...

А где-то далеко, смутными, зыбкими очертаниями умирает мое прошлое, и нет к нему возврата, отрезаны все пути. Какие-то картинки, блеклые, неживые, тревожат память; островками прошлогоднего снега тают осколки прежних чувств, мыслей, воспоминаний. Что осталось там, за гранью мечты, за Рубиконом надежд? Там тоже были дружба, ненависть, любовь... Любовь. А с Юлли у нас тоже любовь? Странно, мне казалось, что я уже влюблен, влюблен в девушку по имени Юля. Но Юля далеко, она ушла, ушла навсегда. Осталась за горизонтом судьбы, там, где другое Солнце и другое небо, другая жизнь и другое все; туда не ходят поезда и не летают самолеты. Путь туда закрыт, закрыт навсегда и насовсем, и тает прежнее в дымке времени, истекая туманом, дрожа хрупкими, слезливыми огнями. Юля... Может быть, она специально украдена у меня, украдена мной и для меня, вместе с частью моей жизни, частью меня самого? Чтобы стать здесь Юлли; разве Юлли – не Юля? Разве не похожи они, как сестры, как две капли воды? Юлли – чистый лист, экран, на который я проецирую эмоции, предназначенные для той, другой, что осталась за гранью памяти и времени, там, где живут еще воспоминания, еще теплятся оригиналы чувств, испытанные и верифицированные когда-то. Любовь, ревность, ненависть, грусть... Эталоны человеческих отношений, виртуально-семантические слепки ролей. Какую придется играть завтра? Что будет со мной, Господи? Что будет с нами?

Действительность разломилась тысячами проекций, тысячами лиц и ситуаций, – стоит только вспыхнуть, сложиться мысли, и воображение тут же меняет их местами, тасуя, подбирая, шлифуя, совершенствуя. Воображение... Вот в чем спасение – вот о чем говорят красноречивые взгляды моих наставников, их туманные, косвенно-настойчивые намеки. И стараться особенно не нужно – контекст ситуации, ее подтекст и подоплека толкают, гонят вперед, в облюбованный и привычный коридор. Любовь, дружба, испытания, борьба, трудное счастье – известные ступени известной лестницы, миллионы миллионов раз пройденные, истертые до основания; чего же проще? Но я так не хочу. Я должен сам выбрать путь. Все передумать и переосмыслить, придумать сначала и заново. Придумать себя, прошлое, настоящее, конечно же, будущее, – иначе зачем судьба, зачем жить? И еще придумать счастье...

Счастье? Разве такое возможно? А почему нет? Если оно недоступно в мире реальности (в изветных пределах), значит, ему самое место здесь, в мире призраков, мире обмана и иллюзий. В мире неопределенной предопределенности (предопределенной неопределенности?), если угодно. Вот только какое оно? Вернее, в чем? Оно уже было у меня когда-то, но так давно и недолго; воспоминания о нем поблекли, выкрошились жизнью, временем, памятью. Кажется, это тоже была любовь? Юля? Юлли? Нет, нет, хватит! – слишком мелко, слишком банально (пошло?), счастье должно быть огромным, абсолютным; в конце концов, никто не мешает нам с Юлли быть вместе, быть счастливыми. Но в контексте иного счастья, иной судьбы, объемлющей жизнь во всей ее полноте и изобилии, включающей абсолютно все, все ее аспекты, все ее мельчайшие, косвенные, случайные и инородные ипостаси и проявления, – доминантной матрешки, несущей в себе и это крохотное, ревниво-приватное.

Но действительность гнула свою линию, изо дня в день предлагая один и тот же сценарий – Юлли, Друд, семинары, и эта беззастенчивая откровенность, грубая и циничная бестактность возмущали, коробили, низводили высокий и философский выбор до пошлого отказа жениться! Я ловил себя на мысли, что чувствую себя так, будто бы и в самом деле предал, а Юлли и Друд погибли; захлестывали стыд, горечь, чувство вины. Я гнал эти мысли, они казались эхом прошлого, привычных комплексов, слабости, мнительности. Что это я себе нафантазировал? Какое предательство? какая жертва? Жизнь, судьба зовут дальше, вперед – шанс или месть? месть или шанс? – кой черт разница – что там, в темноте! Счастье или разочарование, смерть или победа – ведь я все равно пойду до конца. До того самого, последнего, до самого, что ни на есть... Нужно только угадать момент, дождаться знака...

И я ждал. Я не торопился с выбором, перебирая варианты, терпеливо ожидая, вслушиваясь, вглядываясь, улучая. Момент, шанс. Шанс. Он есть у меня, должен быть. Всего один. Как у стрелка, имеющего в запасе только один патрон. И я дождусь. Я не упущу его, поймаю свою синюю птицу. И я, не кто-нибудь, а именно я буду диктовать условия, расставлять точки, оставлять за собой право.

Я не хотел размениваться на мелочи, мне нужно было все и сразу.

Ганнибал

Ганнибал.

Ганнибал закрыл глаза, долго лежал не шевелясь, прислушиваясь к себе. Отыскивал, складывал обрывки воспоминаний – он ничего не забыл, он помнил все. Все пятнадцать лет. Пятнадцать безнадежно долгих, жестоких, мучительных казней. Он их запомнил все – каждую в лицо, весь мимезис выражений и гримас, циклы падений и воскрешений. Пляски надежды, судороги отчаяния, приступы веры. Но сначала был переход, Альпы. Рельеф рефлексии будто переместился в действительность – неприветливые вершины, серое небо, холод и голод. Камнепады, заносы, оползни. И смерть. Смерть холодная, незнакомая и от этого еще более невозможная, нестерпимая, словно тупая, ноющая боль, словно неотданный долг, терзающий совесть, иссушающий душу. Она ждала везде, – в обледеневших камнях под ногами, в сумрачных безднах ущелий, в прищуренных глазах проводников. Ждала каждую минуту, каждую секунду. Шла рядом, – Ганнибал видел ее печать на осунувшихся лицах людей, в обреченных глазах животных, сам чувствовал ее зловещее дыхание. Но он верил в свою судьбу, в свою звезду, ночным крохотным Солнцем сияющую в черном враждебном небе, – козни врагов, гибель друзей, измены союзников – все рассыпалось в этом благословенном сиянии. Он шептал, повторял и повторял ее имя, будто в колдовском заклинании, соединяя буквы в слоги, лаская слух гармонией звучания. Сириус. Сириус. Сириус. Этим именем он назвал своего любимого слона, и тот был жив до сих пор – знак высшего благоволения, предзнаменование и обещание победы.

Ганнибал усмехнулся. Ни бедствия, ни потери первых дней перехода не стали для него ударом, – он был готов к ним. Как и к упрекам – теперь ни единомышленники, ни противники не выбирали выражений, не прятали глаз. Упреки были болезненны, жестоки. И обоснованны – армия таяла как снег, гибли лучшие, нужные, незаменимые; потери были огромны. Но он не вел им счет. Намеренно. Сжав зубы, скрепя сердце. Чтобы отрезать путь назад, не оставить ни малейшего шанса сомнениям. А упреки... Ну, что – упреки? кто их бросает? Глупцы! черви! – бывали минуты, когда он презирал их всех, весь род людской, – и друзей, и врагов, и тех, кто продолжал дышать, и тех, кто остался там, за роковым порогом.

Ни на мгновение не позволил он себе слабость. Даже в тот день, день восхода Плеяд, – трое суток не переставая мел снег, наполняя сердце отчаянием и злобой, срывая сознание в бездну безумия. И лопнул нарыв, переполнилась чаша; глухой, зловещий, изо дня нарастающий ропот вырвался, сорвался в крик. Люди, его люди, которых он знал с детства, которые верили ему, его боготворили – они отказывались идти дальше! обступили, хватали за руки – десятки, сотни, окоченевшие, изможденные; дикие воспаленные глаза, оскаленные рты. И они не хотели убивать его, им не нужна была его жизнь, – они пришли за своими. За позволением на трусость, слабость, предательство, – он не верил себе, разум отказывался принимать увиденное, услышанное; где-то в надзвездной дали застыл маятник весов с мерой и расплатой, отпущением и воздаянием. Всполохи огня, ... глаз. Клятва! Он должен ее исполнить!

Снег мел цепко, остро, сек тело; ни слова не говоря, глядя поверх голов, Ганнибал прошел дальше по тропе (люди расступались перед ним), стал карабкаться вверх по склону, туда, где косой траверсой утеса обрывалась скала, бледнело зыбкой рябью пасмурное небо. Он взойдет, он возьмет эту вершину, последнюю в своей жизни, и пусть великий Ваал вершит его судьбу, решает, чего он достоин! Жить или умереть, идти дальше или остаться здесь. Потому, что назад дороги для него нет, потому что – клятва! потому что – победа или смерть!

Он встал, всмотрелся – сквозь туман, сквозь сизое, клочковатое проступило вдруг голубое и зеленое, изогнулась змейка реки. Река? Долина? Он видит! видит! – благословенная земля! Счастье! Победа! Жизнь! Ветер Гелики накрыл, наполнил, он простер руку, будто силой воли, мысли, власти над временем и пространством перенося себя и всех, кто был с ним, туда, в благодатное и солнечное будущее, скорее почувствовал, чем услышал, угрюмый вздох за спиной; маятник качнулся, отлетая, отпуская. Теперь они пойдут. Дальше, за ним, до конца. Туда, куда он их поведет. И будут идти, пока не придут. Потому, что уже верят, уже снова верят. Потому, что уже были там. Победа или смерть!

И они дошли, они спустились в долину; будто во сне, плясали перед глазами лица, плясали, складываясь в числа, цифры. В живых осталась лишь четверть пехоты, половина кавалерии, все – нечеловечески уставшие, обмороженные, падающие с ног. И вот такие, в остервенелой, испепеляющей агонии ярости, исступленной и безумной жажде жизни, диким звериным наскоком они взяли Турин – прыжок в бездну, кровавое бесстрашие на алтарь Победы; несчастные тавриски были сметены, раздавлены, истреблены безжалостно, поголовно. Жестокий огонь, огонь ночи Плеяд рдел в глазах, рвал мир черно-белыми лоскутами – мы или они, победа или смерть, – также мрачно, насмешливо смотрели они на пленных горцев, дерущихся для них друг с другом. За кусок лепешки, за глоток вина. За право жить! дышать! – понемногу насмешка отступала, глаза тяжелели, сжимались кулаки. Эта кровь, эти жизни и смерти принадлежали им, они распоряжались и расплачивались ими. И только в их власти было победить или умереть самим – достойный выбор удостоившихся его, – они готовы умирать и они победят! И они победили. Сначала новобранцев Сципиона, вчерашних мальчиков, черпающих отвагу в казенных строчках cursus honorum, потом – пришедшего на помощь Семпрония, поклявшегося не отдать грязным варварам Платентию и Кремону. И каждый раз римляне бежали, оставляя на поле боя спесь и иллюзии; количество погибших исчислялось тысячами, сам Сципион был ранен, чудом избежал плена и смерти.

Теперь в людях не было недостатка – галлы, бруттии, бои, самниты – все желали воевать под началом удачливого и смелого; лагерь вновь загустел походным шумом, плотной, бодрой суетой. Пережитая опасность, жажда наживы сблизили, кружили головы;

теперь Рим могло спасти только чудо. Но его не случилось, Боги были на стороне Карфагена. Как хищник, как дикий зверь метался Ганнибал по чужой стране, рвал в кровь нежное, мягкое, беспечное; Клузиумские болота отняли у него глаз и Сириуса, но эти утраты уже не могли сломить ход кампании, не могли изменить однажды предначертанного. От битвы к битве росла уверенность, победы приносили деньги, славу, союзников; вехами исполнения клятвы, ступенями восхождения на пьедестал бессмертия врезались в память даты, названия. Тичино, Треббия, Тразименское озеро...

Озеро, озеро! – растревоженный разум заметался в приступе лицемерной паники. Озеро! Гиблое место! – оно, оно всему виной! – он сразу почувствовал неладное! Громадное зеркало в оправе из гор – будто вывернутое наизнанку отшлифованное небо. Хаос линий, мыслей, ощущений, и туман, туман, туман, густой, тяжелый, вязкий, молоко, – укрывшись в нем, он разглядывал римлян, идущих в засаду, на смерть, отделенных от смерти тоненькой излучинкой времени, коротким и скупым выкриком команды. Он вглядывался в лица, искал роковые признаки, следы, знаки, – какое-то безотчетное чувство, жестокое и сострадательное любопытство, тень надежды бередили душу. Но ничего не было на них, ничего, кроме усталости, недовольства, скуки. Да это же – толпа, сброд! Стадо овец! А он – полубог, наместник и исполнитель высшей воли, главный живодер в овчарнях Ваала!

Охотничий азарт, ощущение очень схожее с испытанным в Иберии, в день гибели отца, – нет, еще не всесилие, не всеведение, но их предчувствие, предвестие, – накатило, опалило, толкнуло, и все лица вдруг слились в одно, искаженное страхом и ненавистью, обезумевшее от боли и отчаяния. Никогда Ганнибал не испытывал такого наслаждения, убивая. Он резал, колол, рубил, и вокруг него резали, кололи и рубили сотни, тысячи людей; сотни, тысячи людей вокруг него боролись, дрались, хрипели и умирали, – весь мир стал царством смерти, огромным алтарем, ломящимся от жертв, лоснящимся от крови; кровь была везде – на руках, лице, одежде, под ногами, туман стал розовым от крови. Время остановилось, слилось в один бесконечный, надрывный миг, стон, в жажду, голод, погоню, и только мысль, – даже не мысль – луч, осколок, обрывок луча, мгновенное раздражение сетчатки, – хрупкой, невесомой каплей – там, там, за пустотой и темнотой ждет его приют, оазис счастья и благоденствия, ждут любовь и нега. Любовь и нега, блаженство, наслаждение, равных которым нет и не может быть в этом мире! Еще один удар, еще один выпад, – все ближе и ближе заветная цель, все ближе и ближе тело любимой. Все ближе и ближе ее глаза, шея, губы, грудь, – грудь! два розовых соска на молочно-нежной коже, два восхитительных прекрасных плода! – они созданы для ласк, поцелуев, даже на расстоянии обжигает пьянящий жар, хмельная сладость обладания. И не осталось ничего, нет больше никаких сомнений, тревог, сожалений; только где-то снаружи, далеко, в чьей-то груди колотится бешено сердце, и чье-то тело исполняет инстинктивную последовательность движений, заученный ритуал убийства – удар, доворот, еще удар; и легкие втягивают густо-сырой, почти сироп, осязаемый, тяжелый воздух, рвут, выбрасывают на выдохах. Воздуха, воздуха, воздуха еще! Воздуха!..

Пелена перед глазами подернулась бледными потеками, Ганнибал опомнился, остановился. Туман редел и таял, вязкие, кровавые хлопья сочились розовой сукровицей. Он стоял по щиколотку в крови, посреди лежащих вповалку изувеченных, бездыханных тел; воды озера толкали у берега бесформенную массу – оскаленные рты, остановившиеся глаза, скрюченные пальцы... Где он? Кто он? И кто все эти люди вокруг, размахивающие руками, потрясающие мечами и копьями? Сознание возвращалось медленно, мучительно, он разрывался между видением и реальностью. Победа? Чья? Кто победил? Если он, почему его не встречает любимая? – ведь он почти добился, почти овладел ею! Через мгновение он вспомнил все, и радость смешалась с разочарованием, отдала горечью, желчью. Победа... Еще одна...

Победа была, победа полная, безоговорочная, но впервые он не чувствовал полноты и одновременно опустошения, спазмов болезненно-горячечного куража. Впервые не было ощущения финала, завершенности. Словно должно было произойти что-то еще, что-то неясное, недоброе, и это что-то сидело в сердце тупой занозой, судорожно и ломко дробило мысли.

Долго, наверно даже слишком долго (за спиной слышались смешки, перешептывания) смотрел он на тело консула Фламиния – вместо презрения, удовлетворенности лезла голову какая-то ахинея. Еще недавно этот человек был жив, дышал, говорил, двигался. Может быть, был весел, шутил, грустил, мечтал, и вот – лежит, мертвый, безразличный ко всему; и где же его мысли, мечты? Усилием воли он оборвал себя. Что за бред?! Этот человек пришел, чтобы убить тебя, убить твоих людей, но вы оказались умнее, хитрее, сильнее, и сами убили его, – это – война, здесь такие законы!

Он обернулся – голоса притихли, осклабленные рты подобрались; глаза настороженно поблескивали, ощупывали: что? что не так? Ганнибал раздвинул губы (только и смог выжать) в плотоядной улыбке, поднял руки вверх – толпа восторженно взвыла, рявкнула, раскатилась хриплым криком; он отвернулся, спрятал лицо. В конце концов, это не только его победа, не стоит портить праздник тем, кто рисковал жизнью за нее. За нее и за него. За его клятву...

Ганнибал шел по лагерю в сопровождении свиты. Все, что нужно, было сделано, – потери и трофеи посчитаны, итоги подведены, распоряжения отданы; день истаивал в отливающем багровым золотом плафоне сумерек. Горели костры, на вертелах жарились бараньи туши. Победители горланили песни, танцевали; воровато сновали шлюхи и маркитанты. Несколько сотен римлян, взятых в плен, босых, в разорванных туниках толпились у разбитых тут же импровизированных рынков, вовсю шла бойкая торговля. Неожиданно, среди мужских лиц мелькнуло тонкое, нежное, в свете костра Ганнибал ясно увидел копну густых волос, испуганные глаза. Сердце прыгнуло, оборвалось, он поднял руку, закричал, – все вокруг мгновенно смолкло, – бросился в толпу, вслепую, почти наощупь отыскал среди чужих рук хрупкое запястье, худенькую, невесомую притянул к себе, всмотрелся. Кукольное личико, огромные, с расширенными от страха зрачками глаза, пухлые губы на детском подбородке. Девочка, почти ребенок, тоненькая, босая, прикрытая лишь куском грубой, грязной материи. Это была она, она! сомнения быть не могло! Та, которая привиделась ему в бою! Только не та, зрелая, женственная, в зените женской зрелой красоты, а юная, невинная, та, которую, не открываясь, не признаваясь самому себе, носил он в сердце. Еще не обожженная страдой ненависти и мести, не опаленная жертвенной кровью. Это ее он любил, ей доверял тайны и мечты. Угаданная прихотью судьбы, через годы и расстояния, сквозь глупые, ненужные страхи, ложь, лицемерие из зеркала юности смотрела на него его любовь...

Он спросил, почти прошептал, – было так тихо, что слышалось потрескивание поленьев в кострах.

- Кто ты?

Не отрываясь, будто завороженная, девушка смотрела на него. Он повторил вопрос по-гречески, потом по-финикийски. Девушка молчала, ужас в ее глазах боролся с гордостью. Из-за спины почтительно заговорил Магон, его первый помощник:

- Ганнибал, это пленная, кажется, Ангуса...

Его перебил грубый, насмешливый голос:

- Да, это моя добыча, Ганнибал. Римлянка. Говорят, она из рода Юлиев.

Толпа расступилась, к Ганнибалу протиснулся сам Ангус, громадный, звероподобный, заросший бородой до бровей детина, один из тех, кто недавно примкнул к войску.

– Это моя добыча, Ганнибал, и взята она в честном бою.

Спокойные, уважительные интонации хранили где-то в глубине насмешку, вызов;рука нащупала рукоять меча. Повисла пауза. В медвежьих глазках галла любопытство боролось с враждебностью, подозрительностью. Едва шевеля губами, замирая от волнения (в руках! держи себя в руках!), Ганнибал проговорил:

- Продай ее мне.

Медвежьи глазки вспыхнули торжеством; Ангус гнусно ухмыльнулся.

- Что я слышу? Сам Ганнибал просит меня об услуге! Непобедимый, бесстрашный Ганнибал! – он обернулся к соплеменникам, поднял вверх руки, – толпа радостно взвыла.

- Плачу любую цену. – Ганнибал уже овладел собой, прикрылся надменностью. Эта девушка будет принадлежать ему! Только ему!

Ангус тянул время, лицо его окаменело, в глазах плескалась тяжелая муть (гордость? жадность?). Словно пастух овцу, он рванул девушку к себе (Ганнибал скрипнул зубами, сдержался), сдернул плащ, обнажив острые ключицы, детскую неразвитую грудь, – по толпе пронесся угрюмый вздох. Девушка заплакала, пытаясь прикрыть наготу; будто ничего не замечая, Ангус не спеша осматривал пленницу. Толпа ждала, затаив дыхание. Ангус изобразил на лице недовольство (муть в глазах прыгала, мерцала):

- Зачем тебе этот заморыш, Ганнибал? – он сплюнул под ноги. – Ты не боишься пораниться о ее кости? Впрочем, разве я, простой бродяга, могу соперничать во вкусах с великим Ганнибалом! Если эта замухрышка нравится тебе, можешь забирать ее. Бесплатно. – муть плеснулась ото дна дико, бешено, он обернулся к толпе. – Пусть это будет моим подношением тебе. В честь нашей победы! - он поднял над головой руки и потряс ими. Толпа взорвалась ликующим ревом.

- Ганнибал, остановись, прошу тебя, – зашептал на ухо Магон, – ты явно отбираешь кость у собаки. Сейчас не время ссориться с галлами. В лагере полно женщин, если прикажешь, тебе доставят римлянок, матрон...

- Римлянка уже здесь, – процедил Ганнибал, не оборачиваясь, резким взмахом руки оборвал шум. Он взглянул в глаза Ангусу – тот невольно попятился. Где-то в самом уголке сознания шевельнулось благоразумие, осторожность, и ярость стала холодной, взвешенной, расчетливой.

- Я не принимаю милостей от тех, кому плачу, – он подпустил в голос насмешку, презрение; с каждым словом лицо галла мрачнело. – Я хочу купить ее у тебя. Ты ведь продавал ее? Так назначай цену! Любую!

Глаза Ангуса темно блеснули. Он недобро усмехнулся.

- Я не хотел продавать ее, Ганнибал, хотел оставить себе. Но раз ты просишь, так и быть! Сегодня такая ночь! В такую ночь каждый имеет право на любовь, даже ты! – он в упор смотрел на Ганнибала, огромный, звероподобный, отвратительный. – Сто тысяч денариев, Ганнибал, – ухмыльнулся он, и по толпе пронесся тихий ропот – цена была баснословной. – Сто тысяч, и ни сестерцием меньше. Царскому подарку – царская цена!..

Ганнибал закрыл глаза, полной грудью вдохнул терпкий, смолистый воздух. Где-то далеко кто-то очень похожий на него вонзил меч в горло бородатому великану, – он видел, как брызнула кровь, слышал хруст позвонков; где-то далеко все было просто и ясно, легко и убедительно. Он открыл глаза, будто в ледяную воду, окунулся в тишину, в сотни взглядов, в острую, тугую пустоту ожидания; захлебывался пульсом висок, онемели пальцы, сжимающие рукоять. Сзади послышался задыхающийся шепот первого помощника:

- Только прикажи, и я разорву его на части...

Ганнибал едва заметно покачал головой, разжал пальцы.

- Договорились, – бросил он Ангусу, словно волк, ощерившему зубы. – Веди ее к моему шатру, казначей отсчитает тебе деньги.

Он отвернулся, зашагал дальше, не удостоив ошеломленного галла даже взгляда; толпа взревела, приветствуя своего командующего. Он увидел себя со стороны – гордого, высокомерного, триумфатора, едва не застонал от отвращения. Лица, лица, огни костров, факелов, звезды – все сливалось бледно, смазано, проплывало мимо; перед глазами стояло юное, прекрасное лицо, гримаса страха и унижения. О, Боги, Боги! Боги!..

Глава 10

Глава 10.

Это не закончится никогда. Поражения преследуют меня, как бич, как вирус, я привык к ним, привык чувствовать себя неудачником и лишним, и это безнадежно и неисправимо, это – неизбежно и навсегда. Я втянулся, я смирился с этим, но иногда, все чаще и чаще накатывают злость, раздражение, даже что-то смутно похожее на ненависть. К Юлли, к Герру, к Друду, ко всем. К себе самому, к тому, который спрятался, скрывается, прикрывается мной. Ну да, обычное дело, реакция аутсайдера на более удачливого, более умного, сильного, красивого, перспективного, но есть во всем этом что-то еще, что-то тревожное и принципиальное. Что-то отвлеченно-фигуральное, беспредметно-неопределенное. Напоминает чувства к кровному врагу, ни разу в жизни не виденному, с которым не обменялся даже несколькими фразами. И что это значит? Вызов, вендетта самому себе? Не слишком ли сложно, проще повеситься на суку ближайшего дерева, и дело с концом. При мысли об этом накатывают тоска, жалость, безнадега, и уже не до анализа, и предвиденная и закономерная реакция совести тонет в сумятице, смятении: что это? о чем? И я стараюсь выбросить все из головы, не обращать внимания, но выбросить не получается, и забыть – не получается, остается осадок, хмурый, тяжелый, липкий...

Саги и притчи, басни-побасенки, коллажи, зарисовки из прошлого; все забыто, заколочено гвоздями извинений, анестезировано инъекциями оправданий – «не маленький», «сам должен понимать», «поставь себя на наше место». И я ставлю – рассказываю, отрываю, отдираю, роняю слова, горькие струпики воспоминаний – все им – кондотьерам-карбонариям, повстанцам (всем, кроме Гууса, естественно), моим транзитным ученикам и косвенным товарищам, недавним несостоявшимся убийцам. Передо мной – их лица, настоящие, обнаженные (до известных пределов), без грима и масок. Растерянные, требовательные, настороженные. Наивные, любознательные, недоверчивые взрослые дети, развязные и жадные до жизни преступники, куртизаны, отступники; во мне борются нежность и желчь. Тупики непонимания, невосприятия, тоска, отчаяние, боль, горечь, радость; неуклюжие и впопыхах попытки спрятаться, заслониться, неловкость и стыд, будто поймал кого-то в чем-то предосудительном, или пойман сам. Будто не замечая ничего, продолжаю говорить, сменяя тему, наугад выбирая то, что может, должно быть интересно. Хотя, интересно все – предметы обихода, утварь, кулинария, алкоголь, наркотики, средства передвижения, косметика, флирт, секс, одежда, музыка, мода, войны, религии, революции, оружие, безопасность, право, досуг, – ловлю себя на мысли, что и сам не знаю или не помню многого, то и дело оступаюсь несостоятельностью, некомпетентностью, и уколы досады, раздражения сменяют безадресно-горделивую браваду, наваливаются тоска, усталость, грусть (ностальгия? чувство утраты?). Впрочем, вскоре слушатели мои спохватываются, стыдливо и укоризненно переглядываются, – конечно-конечно, тертые калачи и стреляные воробьи, суровые славные воины, заслушались глупостей, а между тем – труба зовет, делу – время, потехе – час. Накатывается, подчиняет неумолимый каток дел. Герр торопливо (вечно куда-то спешит) убегает, повстанцы расходятся, лениво, вразвалку, надев скучливо-презрительные маски. Лица Юлли и Друда подтягиваются, приобретают жесткость и важность (у Юлли, надо признаться – в гораздо меньшей степени); повинуясь необъяснимому общему, я подыгрываю, будто старательный и идейный курсант школы диверсантов, изображаю непреодолимую тягу к знаниям. Аналогия драматизируется катастрофической неясностью и зыбкостью моего положения, – и прошлое, и будущее равно неизвестны и страшны мне; я все тот же – потеряшка, подкидыш...

Семинары, политинформация (да, опять мое словечко) – краткий, но довольно содержательный и подробный обзор прошлого (когда же уже будет настоящее!). Рассказывает Юлли, Друд ассистирует. Рассказ длинный, изобилует всей палитрой жанровой гаммы, словно ступеньки, перепрыгивает века и тысячелетия, отмахивает размыто-слоеные, слоено-сумбурные перевалы-перегоны – документально-художественная повесть, тяжкий узел времени и пространства. Интерфейсная змейка, медленно-упрямо ползущая вправо, к конечной, неизвестной и безымянной точке – пространственно-временной локации дня сегодняшнего. Рассказ... Смесь разочарования и злорадства, горечи и боли – реалистично-футуристический коллаж – прямо здесь, на веселой и солнечной лужайке, под шелест листвы и щебет птиц исчезают города и страны, меняются очертания континентов, гибнут и рождаются цивилизации. Войны, перемирия, опять войны, торговые, информационные, гибридные и еще Бог весть какие; борьба идеологий, религий, расовых, гендерных, морально-этических и других нетерпимостей. Смешение добра и зла, мнимые идеалы, кликушества, лжепророки, безумные лозунги безумных вождей. Гибель культуры и искусства, манипулирование и политиканство, бесконечное тасование нравственных ориентиров. Прогресс, как панацея от всех бед, поиски и отторжения Бога; беспомощные и неубедительные суррогаты счастья. Национал-популизм, национализм всех мастей и стадий, расовое обнуление и космополитизм. Трансгуманизм, атомизация, соцдарвинизм, трайбализм и прочие измы, диктатуры и демократии, перевороты и революции, поиски-метания, виражи, длиной в тысячелетия. Опыты с протоплазмой, безумие экспериментов, эмбрионы, инкубаторы, биогенетика, трансплантология, протезирование, искусственный интеллект, андроиды. Вечная молодость, культ гедонизма, христианско-языческая чехарда, погоня за бессмертием. И – войны, войны, войны. Войны все время, войны локальные, латентные, перманентные, тлеющие; пустыни на месте лесов, высохшие моря и реки, груды расплавленных камней. Зловещие остовы умирающих городов, язвы радиоактивных ожогов. Медленное, но неуклонное погружение во тьму, преддверие апокалипсиса, паника. Слияние межнациональных корпораций, мировое правительство, упразднение плебисцита, централизованное распределение ресурсов. Объединение финансово-промышленного капитала и технократии, сосредоточение власти в руках ученых, образование касты избранных. Основание так называемой Метрополии, учреждение Совета Двенадцати, создание Аркадии... Стоп, стоп, стоп! Блесной – мысль: Метрополия, Аркадия – это же сейчас, здесь! Значит, конечная? все? Поезд дальше не идет? Наконец-то! Добрались-таки! Всего-то пять тысяч ведер и ключик – в кармане. И, кстати, что еще за Совет? Почему именно двенадцати? Сакральность числа, нумерология заменила математику? Впрочем, – ладно! потом разберемся! Главное – ритуальные пляски завершены, можно разойтись и оправиться. Можно бы, кстати, и шампанского пару глотков. Что б и дальше... Тут только я заметил, что голос Юлли, до того ровный, скучливо-менторский дрожит, захлебнулся, сорвался; она замолчала. Прошла минута, другая – ничего, тишина, молчок, только сверчки (или цикады – кто их знает?) звенят-поют себе где-то в траве. Не хотелось поднимать глаз – вдруг еще заметят блеск, волнение, обидятся или того хуже – насторожатся, – не видать тогда тайны золотого ключика, не отыскать заветной дверцы. Ладно, я – осторожно. Мельком, как бы невзначай – на Юлли – ну да, как и ожидал – грусть, отрешенность, подавленность, на Друда – губы сжаты, в глазах – злость, ожесточение, упрямство. Ого, ребята! Эка вас забрало! Кажется – бинго, в яблочко, не на шутку! Ну, тогда давайте уже, рассказывайте! Как в альпинизме – три точки есть, уже не упаду, не сломаю шею. Валяйте. Давно готов. Всегда догадывался, что у безумия есть степени, градация; интересно: я падаю, поднимаюсь?

III

И снова – возвращение, поиски, метания, теперь уже – от базы, от знания; изворотливая мысль засуетилась, прогрызая лазейку. И все-таки, в чем изюминка? конкретика? Несправедливость, эксплуатация – ведь ничего особенного, стандартный набор. Тело? способности-возможности? путешествия во времени? Наверно, но как-то мелко все, пошло. Опять же – путешествия во времени – зачем? куда? от прекрасных здешних мест? Можно, конечно, пойти от обратного – чего им не хватает для счастья, но счастье-то уже есть. Всеобщее, гарантированное. Тогда – что? Что может быть лучше, полнее? Мысль захлебнулась, сникла. Так, ладно, а что, если все развернуть, уж совсем по-простому? Какой ресурс в этом мире – на вес золота, что они не могут поделить? Это самое золото? Деньги? Видел я их – круглые, мелкие, будто жетоны казино. Они здесь многоразовые, как контейнеры, – видел потраченные в основном – тусклые, мутненькие, а вот полные – налитые, золотые, красивые. А наполняются они, само собой, энергией, вот только как... Стоп! Ну да! Энергия! Чего ж тут голову ломать, ясное дело – энергия, всегда и всюду – энергия, эквивалент всего и вся. Даже если вытащить из кастрированного меркантильно-иждивенческого контекста. Тогда что? – счастье равно энергия? А что? Чем не формула? Вот только все равно не хватает чего-то. Последней точки, мазка, ноты. И как все это втиснуть в матрицу дефиниций «всеобщее», «гарантированное»? – ничто хорошее не может быть ни всеобщим, ни гарантированным, все эти лозунги-анонсы – пустышки, фальшивки, социально-манипулятивные пассы... Юлли едва заметно шелохнулась, все так же устало, грустно посмотрела (и все-таки подслушивает! вот и верь после этого!), снова заговорила. И я сразу понял – не шутит. С таким лицом не шутят, этим не шутят. Следующей мыслью, не мыслью даже – рефлекторным, почти машинальным умственным действием, была ассимиляция услышанного, вживление и корреляция с базисом, попытка изобразить на лице что-нибудь приличествующее моменту. Впрочем, чего уж там – изобразить. Даже стыдно немного – в голове только судороги поиска, варианты поведения: как нужно? как правильно? Сам себя даже не понял: осуждаю? поздравляю? Попытался вникнуть, прислушаться – тишина, пустота. Что ж – перегорел, зачерствел; предсказуемо, показательно. Может быть, месяц-другой назад и зацепило бы, заставило, если не содрогнуться, то хотя бы удивиться, завибрировать, но сейчас – просто упало, отложилось смысловым блоком. Не ускорив пульс, не лишив дара речи; только и осталось – округлять глаза и мычать междометия: вот ведь как! ну надо же! поди ж ты! И все-таки краешком сознания, где-то на заднем плане – вспышка за воротами, ликование-торжество – однако! одним выстрелом – сразу двух, – да где двух! – трех, четырех, пять зайцев! И что в итоге? Без преувеличения – налицо идеальная модель общества, государства. Государства, в котором все абсолютно его функции переложены на плечи граждан. Причем, с полной уверенностью в том, что они будут исполнены. Без всякого насилия и контроля. Так и вижу ухмылку, язвительный ценз апломба – ну, конечно, конечно! Ты там, кажется, что-то насчет счастья говорил, об исполнении мечты? Слова говорил типа: всеобщее, гарантировано? Как насчет маленького социального шантажа? Так вот нет! не угадали! Не угадали! Кроме того, что это грубо, неэстетично, я бы даже сказал: не по-джентльменски (так и вижу О. Бендера – «низкий сорт, нечистая работа»), это – рискованно, неэффективно. Совесть – лучший контролер? Тоже нет – вилами по воде, сомнительно, ненадежно. Что тогда? А попробуйте догадаться! Ну что, есть идеи? Сдаетесь? Совесть, тоже мне... Страх! Страх и голод! – вот в чем дело! Голод, правда, несколько иного качества и порядка, но, поверьте, ничем не хуже (лучше?) обычного. Да, вот так! Ларчик – просто, и пусть примитивно, брутально! Но наверняка! действенно, черт возьми! И только не надо закатывать глаза и вопить об общечеловеческих ценностях! О свободе, правах, принципах! О демократии, будь она неладна! Страх (голод пока оставим, о нем позже) был всегда, исправно служил каждой власти. И каждая посильно использовала его – кто же откажется от такого аргумента. Просто не каждая считала обязательным об этом распространяться, предпочитая прятаться за ширмой идеологии, патриотизма, религиозных и культурных догм и прочего лицемерно-отстраненного ширпотреба-словоблудия. А в данном конкретном случае так и вообще – все чисто, не подкопаешься; не пришлось ничего организовывать, выдумать, брать грех на душу, – все сложилось само собой. И вообще, это как раз тот самый случай, когда – «не до жиру», когда речь – о жизни и смерти, без преувеличения – о выживании. Просто так совпало все – обязательное с вожделенным, насущное с роскошью, приятное с полезным... Да расслабьтесь вы, ей-богу, самое страшное уже позади. Языком передовицы – человечество оказалось на волоске от гибели, и только решительные действия и так далее и тому подобное... Решительные действия кого? Да правительства, конечно же! Если целиком – вот так: и только решительные действия правительства предотвратили катастрофу. Вернее, отодвинули на неопределенный срок, – но ведь это уже не принципиально, правда? Как не принципиально и то, что для этого людям пришлось кое-чем пожертвовать. В чем-то уступить, с чем-то расстаться. Снова темню? Ладно, объясняю. Просто системы фильтрации (умирающее Солнце стало выплескивать в атмосферу колоссальное количество радиации) требовали энергии, и требовали гораздо больше, чем могли дать истощенные недра и немногочисленные, кое-как телепающиеся атомные, солнечные, гидро и прочие электростанции. Вот и пришлось срочно искать – как я люблю это слово! – альтернативные источники. Ну да, нашли, но очень специфические, специфический, вернее; я бы даже сказал сомнительный, критический – отсюда и страх в уравнении. Самый, что ни на есть обыкновенный, самый примитивный и банальный, ничем не примечательный. Страх смерти. Ну да, если не, тогда...

И не напускаю я значительность! и не оправдываю никого! – закон жизни, обычная практика. Можно сколько угодно разглагольствовать на темы морали и нравственности, сыпать цитатами и афоризмами типа бесконечного ужаса и ужаса без конца, – свободу выбора еще никто не отменял. Человечество свой сделало.

Вообще, управление людьми во все времена было занятием не для слабонервных, процесс напоминает нечто среднее между дрессировкой тигров (прошу прощения за сравнение) и игрой в покер. Дистанцию, точнее – ее соблюдение – между обещанием жениться и собственно женитьбой. Это потом уже – баланс идеалов и интересов, компромиссы и конвенции, сначала – игра, штурм, закрепление на высоте. С одной стороны нужно тонко чувствовать ситуацию, быть готовым ко всему, с другой – уметь скрывать эмоции, держаться легко и непринужденно. Да, вот так: чутье и лицемерие, синтез артистизма и блефа. Ну и смелость, и наглость, и беспринципность, конечно, куда ж без них. Везение – его тоже никто не отменял. Короче, обычное надувательство, только ставки повыше и реванши не предусмотрены.

Итак, барабанная дробь, свет прожекторов! Настало время огласить приговор, сорвать завесу тайны – на чем зиждется все, что, за счет чего, почему, как и откуда. Краеугольный камень, источник, движущая сила. И прячутся, теплятся, поеживаясь за растерянностью, брезгливостью, восхищение, даже зависть – нет, ну в самом деле! Виртуозное сочетание инсайта и аферы, грандиозность и изящество, не имеющие себе равных! Нет, ну настоящие Кулибины! Королевы! Виртуозы блефа, Мичурины от социо-логистики! В чем, в чем, а в изобретательности этим ребятам (кому-кому! викам, естественно! предкам их!) не откажешь! – расторопные, хваткие! Администраторы-гении! Предмет, который они ухитрились поставить на службу – свойства скорее метафизического, нежели материального, и никогда и никем не рассматривался, как что-то рациональное и практическое. Действительно, вряд ли отыщется во всем мире что-либо обычней и привычнее, и вряд ли кто-нибудь (за редким исключением) сможет объяснить, для чего ему это. Наверняка ведь только и сможет выдавить что-нибудь путаное, бессвязное, что-нибудь вроде: ну, как это? это же надо так; а как по-другому? всегда так было. Склонность к мечтательству, романтическо-гуманитарный склад ума во все времена считались скорее минусом, серьезным препятствием карьере и бизнесу (как известно – непременным условиям счастья), а в последние – и вообще, непозволительной и даже опасной роскошью. Пережиток прошлого. Архаично-рудиментарная комбинация ДНК. И вот теперь это... эта... – черт! даже не знаю, как сказать! – предмет, вещь? – вещь! пусть будет вещь! – не вполне (или вполне не) ясного назначения и происхождения, сомнительная и несерьезная, вдруг вырастает до масштабов глобальных и космических, становится стратегическим сырьем, надеждой и панацеей! Я замер, балансируя над пропастью, – и все-таки! – лицемерие или гениальность? трусость или расчет?

Ну да. Сейчас я должен покраснеть, опустить глаза и заткнуться навсегда, – такой реакции вы ждете? Если честно, плевать я хотел на вас и на ваше презрение! Просто живет еще во мне что-то, тлеет головешками, никак не догорит. Что-то неосознанное, необъяснимое, – вот так подкатит, и чувствуешь, понимаешь – нельзя так, плохо так, неправильно. И ничего поделать с собой не можешь, идиомы про выжечь, выдавить, вытравить – увы, метафоры. Нравственность, блин, совесть. Моральный кодекс...

Впрочем, кажется, я вас утомил? Не терпится узнать, о чем речь? Да вы наверняка уже и сами догадались. Ну да! да! – чувства! Те самые feelings! Правительство крадет у людей чувства! Нет! стоп! прошу прощения! Конечно, не крадет! Крадет! – чушь какая! – собирает. Собирает, как миллионы лет назад налоги, пошлины, сборы. Да, вот так просто – изымает в доход государства. И, хотя, сама по себе идея не нова (что-то такое давно уже витало-бродило; фантастики-кликуши), воплотить удалось только сейчас. Прошу прощения, я сказал чувства? Не только. Чувства – собирательный образ, термин. Имеется в виду все: мысли, эмоции, мечты, надежды, впечатления, желания, ассоциации, воспоминания, – все, что надумалось, намечталось, показалось, врезалось, запечатлелось, всплыло, отложилось. Все, что заставило нервную систему (пардон за семантическое округление) реагировать, возбуждаться, раздражаться. Да, вы все правильно поняли, не ослышались: вики (точнее – их предки) научились извлекать из этого энергию. Впрочем, обо всем – по порядку. Кратко и по существу, пусть каждый рисует себе картинки сам, по мере собственной эрудиции и впечатлительности. Как я уже говорил, ко времени описываемых событий солнечные фильтры захлебывались от перегрузок, радиация лилась на землю в полном соответствии с идиомой «разверзлись хляби небесные»; случаи облучения, онкологии, мутаций стали массовыми. Тогдашнее правительство (последнее докризисное) пыталось купировать очаги, затыкало дыры, искажало информацию; началась паника. Надвигалось чудовищное, ужасное, страх, отчаяние гнали людей на улицы, сбивали в толпы, стаи. Заставляли едва не сходить с ума – уже нечего было терять, не на что надеяться; темное, дикое, низменное хлынуло наружу. Волнения захлестнули города и страны, новоявленные кумиры, идолы грядущего апокалипсиса, уже не скрываясь, призывали к разрушению. Прокатилась волна техногенных аварий и блэкаутов, назревал цивилизационный крах; мир стремительно катился в хаос. Именно в этот момент и вырвались на авансцену яйцеголовые – та самая «есть такая партия», в тот самый момент, когда «верхи не могут, а низы не хотят». И им удалось взять ситуацию под контроль (прежнее правительство попросту сбежало). В самый последний момент перехватив инициативу. Оседлав протесты, задвинув маньяков. Причем методами исключительно мирными, гуманными. Как я уже говорил – виртуозно. Гениально. Совместив в одном целом хлеб и зрелища. Вообще, на этот счет существуют разные мнения, но сейчас никто уже не скажет, была ли ситуация инспирирована преднамеренно (благодатная почва для конспирологов), или события были предоставлены самим себе. Впрочем, теперь-то уж какая разница? – история не терпит сослагательного, любые инсинуации только запутывают, уводят. Так или иначе, яйцеголовый (простите, резвлюсь, – прижилось словечко) кабинет действовало быстро и решительно. Была объявлена интеллектуальная мобилизация, мозговой штурм, брошены лучшие силы, и в сравнительно непродолжительный срок проблема была решена; уже через пару недель (!) PR менеджер Метрополии рапортовал об открытии нового вида энергии – «ментально-эмоционального». Наконец-то после долгих месяцев мытарств, кошмара люди смогли вздохнуть свободно. Смерть отступила, зловещий горизонт отодвинулся в неопределенную даль, замаячили надежды-перспективы. Волнения, погромы резко пошли на убыль (Господи, погром! – какая дикость! пошлость!), пресса пестрела бравурными заголовками, фотографиями, захлебывалась превосходными степенями. Безудержное ликование охватило все страны на всех континентах – ошалевшие от восторга люди праздновали спасение, победу над смертью, избавление от чудовищной, жуткой опасности. И как-то утонули в праздничных славословиях, затерлись в вакханальной суете голоса немногих скептиков, сохранивших ясность ума, не потерявших способность думать и сомневаться, – вечно эти нытики со своей ложкой дегтя! Никто и не удосужился прислушаться, вникнуть – почему, зачем? Жизнь вернулась в прежнее русло, завилась-проклюнулась, побежала ручейком, пробиваясь в накипи будней; привычно-подленькая конструкция «на наш век хватит» снова угнездилась в сознании. Люди. Банкроты, празднующие отсрочку платежа, смертники, радующиеся выходному у палача... А что же яйцеголовые? Метрополия? О, эти могли торжествовать – их власти ничего не угрожало. Все недовольства, протесты, страсти, вся эта гремучая и взрывоопасная смесь, только и ждущая искры, сдулась, лопнула, как мыльный пузырь, как нарыв, проколотый иглой хирурга. Согласитесь, глупо разоряться за свержение героев, спасителей и благодетелей, – все равно, что призывать к тотальному суициду. Поступая так, человечество оказывалось в положении наглого и задиристого подростка, донимавшего мудрого и многотерпеливого трудягу-радетеля; единственное, что оставалось в этой ситуации, – тихо и униженно повиноваться, склонить голову, ожидая отеческих укоров и новых наставлений-указаний. В который раз капитулируя, делегируя право повелевать и гордиться...

Рассказывая, Юлли едва не плакала, голос заметно вибрировал (просто не верится, детский сад какой-то; даже неловко как-то), – наверно надо было как-то успокоить ее, утешить, хотя бы из вежливости, для вида, но мысли витали, далеко, далеко, – рассеянно, почти равнодушно (и все-таки екнуло где-то в глубине, отозвалось ревностью) я наблюдал, как Друд обнял ее, что-то зашептал на ухо...

Каюсь, каюсь! Представлялась мне в этот момент пресс-конференция, на которой ученые, худосочные невзрачные мужчины неопределенного возраста, с мелкими чертами, стариковскими личиками (апостолы новой веры), собранные и деловитые, ответили-таки на вопросы, прояснили смысл, растолковали подробности. Сделали предложение. То самое, от которого невозможно отказаться. Я представлял, как собравшиеся беспомощно озираются, смотрят друг на друга, не в силах найти слова, разобраться в хаосе чувств. Да, конечно, ура, спасение, слава науке и все такое, но... Но, но, но. Но, как же?.. Растерянность, тревога, внезапное осознание и вслед за этим – страх, предчувствие беды, потери, тяжкой, безвозвратной, опустошения, потерянности; бьюсь об заклад – были срывы, истерики, эксцессы. Да, да, именно так и было! должно было так быть! – я словил себя на злорадстве, ужаснулся, отмахнулся – к черту! плевать! потом разберемся! Какая фактура! какие типажи! какой разворот сюжета! – это будет посильнее «Фауста»! Вот бы мне туда, с фотоаппаратом! – состояние можно было сделать на крупных планах. Да и на общих – тоже. Люди, люди, люди... У черты, на росстанях, с последним, главным. С тем, к чему еще минуту назад относились легкомысленно, свысока, что презирали, высмеивали, отвергали, – неожиданно выяснилось – все это было важным и нужным, вселяло, скрашивало, лечило, спасало. Выяснилось, что это было дорогим, родным, заветным, а сейчас, вот так просто и буднично уходит, превращается в банальное топливо, сырье, в киловатты и джоули, в цифры на шкале индикатора. И бессильны и запоздалы были отчаяние, гнев, и только и оставалось – метаться между страхом и мужеством, надеждой и неизвестностью, – неужели ничего этого скоро не будет? или будет? нет, ну не может же быть так, чтобы совсем! полностью! Или все-таки?.. Так как же?..

Мысль вырвалась в пустоту, рухнула, подкошенная, растерянная. Постойте-ка! а как же Аркадия? Счастье? Рай? Где все это? В чем дело? Занавес застыл аллюзией угрозы, человечки со стариковскими личиками ласково-снисходительно посматривали сквозь линзу воображения; я задохнулся горечью, восторгом. И все-таки – афера! Готовится грандиозная афера! Эти люди – кто они? Да люди ли? Паутинки морщинок на дряблых щечках, цыплячьи шейки, жиденькая линовка мышастых проборов. И стальной, беспощадный блеск, жерла зрачков сквозь ледяные сферы диоптрий. Виртуозы интриги, гении блефа. Продукт техногенных тысячелетий – воображение превращало пергаментных заморышей в краснощеких сангвиников, – римские тоги, тосты-славословия, заздравные чаши; они не хотели размениваться на мелочи, им нужен был только триумф. Не какая-нибудь там победа, перевес, превосходство – только триумф, полный, абсолютный, безоговорочный. И они его получили (сангвиники веселятся, потирают пухлые ручки) – действуя на опережение, всегда находясь на шаг впереди. А как насчет – сделать жизнь лучше? В частности, скажем – возродить планету? Заново, отстроить и восстановить все? Все – города, моря, леса, горы, реки! Страны, государства, народы, историю! И не думайте, что это – блеф, политические игры, – расчеты показывают – новый вид энергии вполне себе годится, вполне позволяет... В случае непротивления сторон можно было бы и попробовать... Первые результаты? Думаем, годика через два-три... Возродить планету... Два года, три года... Люди замерли, потрясенные; масштаб, невероятность предлагаемого ослепляли, сводили с ума. Да разве такое возможно! Возможно, – уверили спасители-радетели и продолжили ковать железо. И кстати, о чувствах. Кажется, имеют место быть сомнения, недоверие. На почве недопонимания. Якобы придут страшные врачи-вурдалаки, высосут всю кровь (образно), и превратят всех в зомби. И думать забудьте! Инсинуации! Гиперболы! Чушь! Ну, конечно, никто и не думал вторгаться, осквернять, отнимать, – и в мыслях не было! Чувства! Это же – храм! икона! святая святых! Как можно! Разве они сами не люди! Безусловно, они нашли выход. Вместо чувств ...м-м-м... утраченных будут предоставлены другие, ничем не хуже, абсолютно неотличимые от оригинала. Да, искусственные, и что с того? Искусственный – не значит хуже! Да что хуже! – лучше! значительно лучше, потому что – те, которые надо, надо именно сейчас, именно здесь! именно в этой ситуации! Именно этому конкретному индивидууму! Все это будет определяться персональным компьютером (такой электронный ангел-хранитель, хе-хе, – мелкий, заискивающе-сообщнический смешок), считывающим и анализирующим, генерирующим необходимые импульсы. Которые в свою очередь, будут коммутироваться с ответными импульсами участников-партнеров. Которые – да! да! вы все правильно понимаете! молодцы! – будут представлены, так сказать, своими персональными ангелами. Да! Да! Что-то вроде виртуальной реальности, только, извините за тавтологию (или оксюморон?), реальной и осязаемой. И круглосуточно онлайн, конечно. Чтобы уж совсем упростить-популяризировать – как вам термин «эмосфера»? Красиво, кратко и емко. Ну да, жизнь с ноля, новая судьба, идентичность – а что не устраивает-то? Сами должны понимать – обстоятельства выше, диктуют. И потом, разве это плохо – забыть старое, отжившее, начать с чистого листа? И что с того, что каждый день? Зато каков масштаб, задумка! Только представьте! Все эти мини-компьютеры, биоэлектронные клетки-соты будут объединены и подчинены одному большому, очень большому, очень мощному супер-серверу (назовем его супер-мозгом), отслеживающему, хранящему, моделирующему, сопровождающему, если надо – корректирующему путь каждого в масштабе всей планеты, всего человечества; синтезирующему весь этот громадный и запутанный клубок в единое целое. Жизнь человека освободится, наконец, от власти сомнительных дефиниций типа рок, провидение, теперь она будет в руках строгого и ясного разума, контролируема его железной волей. Не будет больше обиженных и обездоленных, одиноких и несчастных, исчезнут фобии, неуверенность, исчезнет этот подлый, отвратительный закон – за все надо платить. Супермозг будет генерировать только благоприятные комбинации, исключительно положительные ситуации-эмоции. Люди будут любить, будут любимы, будут брать и дарить смело, без опаски, без латентно-перманентного ожидания боли, удара, потери. И пусть никого не пугают страшилки об искусственном интеллекте, войны с машинами остались в прошлом, в воспаленном воображении бесноватых маньяков-кинематографистов. Кстати, сметенных недавно ветром перемен, прямиком на свалку истории. Ну, так как? Что скажете? Человечество застыло в оцепенении, растерянное, обессиленное, боясь поступиться, поддаться, поверить. Прогадать. Впереди маячила катастрофа, смерть с плавающей датой, меч, который мог обрушиться внезапно, каждый час, каждую минуту, секунду; так почему хотя бы не попытаться? почему не использовать шанс? Но... Как это? Платить жизнью за жизнь? Разменять ее на прихоти, желания, буквализировать метафоры, тропы в последнем, откровенно циничном круге гедонизма? И потом – какую жизнь? Что там нафантазирует-нахимичит этот самый суперкомпьютер? А, впрочем... Да почему бы и нет? А вдруг все не так плохо? Компьютер управляется программой, не станут же яйцеголовые использовать заведомо проигрышный софт, вредить самим себе. И потом, какая-никакая – ведь это жизнь! Жизнь! Приглашает, зазывает, анонсирует. Роли, маски, ипостаси. Режиссера, сценариста, актера, зрителя, с правом выбора, с правом выбора выбора, калейдоскоп-лототрон, второе, третье, четвертое дыхание, бесконечный неразменный еще один шанс! Воскресение, возрождение, анаморфоз! Жизнь, как когда-то, как раньше, во всей своей полноте и мощи, грандиозности и красоте; весь этот обманчивый, взбалмошный, милый уклад, радужные стразы памяти. Карусель удач и невзгод, взлетов и падений – далекое зимнее солнце, пронзительный шлейф былого. Близость и необъятность, вовлеченность и глубина, и легкость, и свобода, и счастье; густое, плотное, тугое, горячее, нежное, упрямое, требовательное, бесконечное, дорогое, растворенное в цикле закатов и рассветов, встреч и прощаний, любвей и ненавистей. Цели и поиски, труды и жертвы, триумфы и поражения, друзья и враги, любимые и чужие. Звонок будильника, глоток кофе, душ, первая сигарета – весь этот привычный когда-то житейский уклад-круговорот, карусель грусти, радости, вдохновения, усталости – неужели все вернется? И пикники за городом, и жара, и стужа, и непогода, и метели, и весенняя капель, и почки на ветвях, и брызги солнца, и дожди, и радуги? И слякоть, и мокрые ноги, и простуда, и горячий компресс, и теплый шарф, и пламя в камине, и вино в бокале, и любимый томик поверх старенького клетчатого пледа – неужели?.. И путешествия, и перелеты, тугая лента шоссе, упругая необъятность под крыльями, вокзалы, пристани, аэропорты, ветер, парус, соленые брызги, крики чаек, объятия, поцелуи, сувениры, впечатления... – нет! нет! это невозможно! Невозможно, немыслимо, нереально!.. Этого не может быть, потому что – слишком хорошо, слишком щедро, слишком благородно! И слишком желанно... И – страшно: все-таки – жизнь... Последний, единственный ресурс надежды, крохотный, ежедневно, ежеминутно сжимающийся кусочек шагреневой кожи и – новое, неизвестное, никогда и никем прежде не изведанное, таинственное, не осознанное и не оформившееся. Легли на чашах весов, замерли в мучительной коллизии сравнения и синтеза... Воробей? Журавль? Камо грядеши? Что там, впереди?

Сангвиники развалились в раззолоченных креслах, пухлые щечки жирненько подрагивают. Ну, что же вы задумались? Готовы на сделку? Да, понадобятся жертвы, энергия, много энергии, но ведь есть, открыт – слава Богу! – новый источник. Ну и что, что такой... м-м-м ...специфический, ну и что, что – химера, вымысел! Разве вам так уж претит мир иллюзий? Разве не прячетесь вы в нем время от времени? Так зачем же обманывать себя? останавливаться на полпути? Нагота короля давным-давно перестала быть чем-то стыдливо табуированным и украдчиво непристойным; давным-давно уже его величество щеголяет в наряде стиля «ню». Позади – века, тысячи и тысячи веков, миллионы лет напрасных и несбывшихся надежд, мифов и легенд, символов и идолов, слепой веры в чудо, в благостную неизвестность, в священное ничто. Вылепленное из косвенного и неочевидного, возведенное в ранг непостижимого и от этого еще более желанного и недосягаемого. Рамки восприятия, колодки клише разбиты, расшатаны, вы – у черты, за которой можно верить всему, наделять качествами материального и подлинного все, даже самое невероятное, хоть бы и заведомое, созданное вашим же собственным воображением. Да, мы предлагаем иллюзию, если хотите – ложь. Но вместо дрянной и убогой предлагаем прекрасную, идиллическую, – воплощение ваших же потаенных грез, сладостных и несбыточных (при других обстоятельствах) желаний. Так что же вы остановились? До мечты – один шаг, сделайте же его! Слова вьются, заплетаются, ложатся затейливой тесьмой. Пространство, время стали осязаемыми, слышными, секунды – шагами по гравию; на той стороне воображения – напряженность на грани истерии, неподвижность, бисер пота на пергаментных стариковских личиках. Вот он, экстремум и апогей, развязка и кульминация! Сейчас! Сейчас взорвется, лопнет, грянет! Силой, действием, движением, – хриплое, с надсадой дыхание, боль, бег, кровь, крик, – все равно, что будет – бой, драка, смерть, лишь бы было, лишь бы – правда, лишь бы – справедливость!.. Вот! Вот! Сейчас!.. Ну! Ну!.. Нет. Бездействие, бездвижье, безмолвие. Безвременье. Пустота. Холодный свет ламп, брезгливая отчужденность пространства. Миманс лиц, глаз, дыханий; равнодушие и усталость, покорность и бессилие. Обрывки, осколки, реминисценции; бутафория жизни... Кина не будет, господа, электричество кончилось. Человечество шагнуло в капкан, прикрыло за собой дверь. Никто. Ничего. Никогда... И проскальзывают, прокручиваются вхолостую аллегорические шестерни, зияет бесстыдной пустотой свято место; вот тебе и роль личности в истории, игры случайности и закономерности. Слишком долгим был путь к этому дню, слишком много растерялось по дороге, – совсем не те люди стояли сейчас у барьера. Не было никого, чей голос мог возвыситься над толпой, не нашлось никого, чей авторитет способен был остановить безумие. Кучка авантюристов, сухих, бесстрастных педантов диктовала условия, и безвольной, безропотной массой внимало им осиротевшее человечество. Унизительный и закономерный итог, квинтэссенция многовековой деградации. Плата по небесным векселям, контрибуция вечности. Game is over, ребята! Ставки приняты, ставок больше нет! Аминь! Finita! Занавес!

Лодчонку плавно сносит к окончанию. Да, вот уже финал, эпилог, вот уже самый молодой и неопытный, пьяный от удачи и восторга частит в микрофон торжествующе-убаюкивающе самонадеянно-восторженный речитатив-автопанегирик. Все будет хорошо; результаты впечатляют; смотрим с оптимизмом; желающие могут ознакомиться-убедиться... Но желающих нет – все рассчитано верно. Слишком поражены, взволнованы, утомлены слушатели, надежда и лень, привычка препоручать себя другим. Никто. Ничего. Никогда... На этом пресс-конференция и закончилась. Конференция, демагогия... Переворот, граждане. Самый настоящий классический переворот. Такой вот камерный, чистенький, техничный блиц-переворотик, несколько минут казенно-выхолощенного, насквозь фальшивого трепа. Междусобойчик в стиле техно-модерн, акварель в железобетонных кибертонах. Ни борьбы, ни вражды, ни интриги, весь драматизм, подвиги и жертвы, ужасы и злодейства, вся патетика, надрыв, безумие догорают кучей мусора на заднем дворе, предусмотрительно изъятые из обращения искушенными и рачительными хозяевами-режиссерами. Спартанско-дарвинистский подход. Профилактика патологий вивисекцией эмбриона. Самый бескровный переворот в истории. Самый скучный. И самый подлый...

VII

Рассказ Юлли опустил подробности. Скорее всего их и не было – ну, какие в этой ситуации могут быть договора, бумаги; плебисцит вроде референдума казался анахронизмом. Согласие было, косвенное, импликативное, – оно жило во взглядах, металось между строк, кричало в молчаниях – скорее! ради Бога! только скорее! Кому нужны эти формальности! В кратчайшие сроки идея разрослась, обставилась законами и регламентами, материализовалась инфраструктурой. Как это было бы в агитке-прокламации: искалеченная, поруганная (да! вот так!) планета поднималась из руин. Но и в самом деле, без шуток и пафоса – надо отдать должное организаторам – скачок был впечатляющим. Как грибы после дождя, росли мачты ретрансляторов, сновали мобильные лаборатории – первые техногенные ласточки за долгие годы разрухи и депрессии; ожила экономика, наметилось что-то вроде промышленного роста с вполне себе убедительным анонсом последующего скачка в бум. Всем без исключения вживили чипы (были восстановлены научные центры, лаборатории) – строгий учет и контроль, нормы, тарифы, графики, ставки. Не должно быть упущено ни капли драгоценного топлива! ни одна, даже самая мимолетная эмоция не может быть потрачена вхолостую! Короче, ранний СССР, модернизация, романтика первых пятилеток. Освоение виртуальности, индустриализация души. Еще были живы страх и отчаяние, недоверие, тянули на дно, назад, но предвкушение счастья, надежды пьянили, кружили голову; ощущение причастности к великому, может быть, к величайшему в истории человечества нет-нет да и наполняло гордостью, силой, верой. Не вышло, не случилось, не смоглось стать счастливым (-ой) самостоятельно, но, может быть, хотя бы так? искусственно-принудительно? несчастье помогло? Что ждет там, впереди, какую схему, роль, сюжет, поворот придумает этот таинственный супермозг? чем все закончится? Чем дальше, тем больше психоморфоз (и термин придумался, хотя – вот же словечко, блин!) казался спасением, чудом, панацеей, самым что ни на есть чудесным-расчудесным волшебным волшебством (детство? сказки? ну и пусть!). Этаким техносоматическим галлюциногеном (психостимулятором), способным вернуть вкус-краски-запахи, воскресить мечты, реанимировать желания, – все уже давным-давно и безнадежно погибшее, канувшее в бесчисленных давильнях-мясорубках бесконечных кризисов-коллапсов-войн, сто раз оплаканное, оплеванное, преданное и забытое. Пройдет немного, совсем немного времени (года два-три, да?), и оно воскреснет, вернется, материализуется, и тогда нагрянет, обрушится счастье, наступит, снизойдет долгожданная благодать! Ради этого можно и потерпеть, смириться, подумаешь, голод-холод-бедность – тоже, неудобства! Лишь бы не безысходность, лишь бы не смерть! Лишь бы надежда...

Обмануть время, обхитрить будущее – скользкая дорожка, та самая, из поговорки о благих намерениях. Многие потерялись, потеряли, обманулись и обманули, многие, многих, и я это понимаю. Воспоминания, все связанное с ними – всего лишь самообман, синтез наивности и реваншизма, пусть даже и в самой невинной своей редакции; любые попытки, доморощенный или вполне себе академический оккультизм, практическая эзотерика – шарлатанство, в лучшем случае – разновидность самоистязания. И это я тоже понимаю. Понимаю, как никто другой, ибо как никто другой знаю цену снам, знаю, что такое боль пробуждения. И все равно – позволяю себе – вспоминаю. Вспоминаю с нежность, грустью. И возникает, подкрадывается робкое, теплое, предательское: а что, если бы?.. Да-да, конечно, холодный душ, история не терпит, а любые попытки вернуться, исправить, неизбежно тянут на дно, в трясину. И все-таки... История... Сумрачные анфилады, непоколебимое равнодушие зеркала... Что в нем? Что прячется за привычно ожидаемыми отражениями, в паутине линий, игре светотени? Идентификация памяти, сложение пазла? – как ключ, как импульс к известному заранее, запрограммированному, ходу событий, монотонному, скучливому тасованию колоды. Рождение, смерть – как два полюса, а что между? Поиски себя, мучительные и надрывные потуги пространственно-временного равновесия, симметрии? Бреши разлук, мостки...синапсы встреч. Фантомы надежд, суматошная, наспех косметика декораций – на этот раз все получится, сложится. Перемена слагаемых, бином Ньютона; непостижимое в очевидном... Силимся, стремимся, тщимся, обманываемся, безрезультатно, безысходно. Напрасно... Люди... Милые, глупые, несчастные дети, хитрые и неумелые лжецы, комедианты-неудачники...

VIII

Сны... Суррогаты яви, протезы памяти. Под маской безобидной синонимичности хранящие эмбрион семантического метаморфоза, предтечу и фабулу нового. Теперь уже никто и не вспомнит, откуда они взялись, толща лет оборвала нить, хронологию, размыла силу, остроту, краски. Подернув патенты и свидетельства желтизной недостоверности, запутав, затеряв, запрятав. И никто, конечно, не скажет – хотя бы с той или иной долей ответственности-уверенности – были они приемом в игре или просто удачей, случайным попаданием. Вечный спор конспирологов с ортодоксами, трансцендентного с рациональным. Да и так ли это важно сейчас? Бог строит мир легко, бездумно и безусловно, человек должен во всем следовать ему. Сны... Самые обычные фильмы-клипы, спрессованные в несколько секунд фрагменты чужих жизней. Нехитрые, почти примитивные, эксплуатирующие самые простые и понятные чувства, незамысловатые расхожие сюжеты. Иногда элементарно выдернутые из стареньких, чудом сохранившихся архивных лент, иногда – из приватных видеотек, откровенно любительские, от первого лица. Все – из прошлого, из старого, доброго, благополучного, с небом, солнцем, травой, деревьями, работой, домом, семьей, жизнью. Казалось бы – и что? Что тут криминального-эпохального? Ничего, только одна маленькая деталь, занозисто-принципиальное «но» – крошечная, размером с игольное ушко микросхемка, адаптер, транслирующий увиденное-услышанное-пережитое прямо в импульсы головного мозга. Как результат – многократное усиление восприятия, гиперэмоциональность, стабильно высокий и устойчивый (первопричина, вот где собака) индекс энерговыделения. Усваивающиеся мгновенно и мощно, вызывающие стойкий и достоверный эффект присутствия (кого волнует-пугает зависимость, неврозы, срывы), на разоренной, истощенной, охочей до хлеба и зрелищ планете они стали востребованы бешено, жадно; яйцеголовым чудом удалось оседлать ситуацию. Если процесс нельзя остановить, – какое-то время доморощенным Феллини еще позволялось безнаказанно кустарничать-креативить, но уже под чутким высоким патронажем. Мониторились тенденции, коньюктура – буквально на глазах, в схватках валюативной революции кусочки кремния становились религией, мерой, смыслом и эквивалентом. Когда дисбаланс потребности и предложения достиг критической отметки, процессу было позволено спланировать в стадию экзистенциализации – оставалось только состроить мину, пожать плечами и принять «веление времени», «запрос общества». Замкнув последнее звено в логической концептуальной цепи, диагностировав смыслы определениями. Эмоции равно энергия, энергия – деньги. Итого: эмоции – деньги. Жизнь, вера – деньги. Деньги! Наконец-то из абстрактно-заоблачных высот ситуация спустилась на землю, привычную операбельную валидную почву. Сны в качестве матценности, средства платежа? Такой вот бартер? А почему бы и нет? В зазеркалье, перевернутом с ног на голову мире – возможно все. С поправкой на условность, разумеется. Ну а теперь, когда есть база, фундамент – по накатанной-проторенной: монетный двор, квоты, тарифы, курсы, акции, цены. Законы, банки, биржи, рестрикции, полиция, армия, повстанцы, Герр, Друд, Гуус, Юлли; впрочем, это уже совсем другая история... Так вот, о чем это я... Ну да, монетный двор, законы, банки. Немедленно отреагировала экономика, – люди уже и помнить забыли это слово, – давным-давно, на всех без исключения территориях действовал принцип жесткой дистрибуции, такие понятия, как товар, покупка, продажа были забыты напрочь, вымыты из обиходов и лексиконов. И вот, появились вновь. Как-то сам собой возник, организовался-наладился рынок, открылись магазины, салоны, ломбарды, пункты проката, отстроились связь, клиринг, логистика – весь пестрый и многослойный уклад экономической инфраструктуры; наконец, были придуманы и выпущены новые деньги (кажется, я уже рассказывал). Первые в истории, универсально-уникальные, синхронизирующие функции платежного средства и волшебной палочки. Демонстрирующие количественно-стоимостную ипостась чуда, индикативно-дегустационные фазы его овеществления. В итоге вытеснившие сны из обращения, возведшие их же в ранг золота, средств накопления, – наконец-то варварская привычка натурального обмена, бартера ушла в прошлое. Но никто не отменял спроса, запроса, зависимости – сны продолжали оставаться востребованными, фетишем, психоделиком – и главное! – способом и инструментом заработка; вернейшим симптомом популярности служили репортерские хроники, то и дело разражающиеся очередным репортажем об очередном ограблении очередного хранилища... Кража снов – звучит, мягко говоря... Да... Фантастика, сюрреализм. Или выписка из истории болезни. Хотя, нам, теперешним, искушенным трудно понять, представить. А тогда, наверно... Ну да, ну да. Звоночки нового, милые гримаски первой виртуальной весны. Что ж, возможно, это было последнее в истории абстрактное мечтательство; наконец-то надежда обрела внятные инструменты, деривативы (рычаг-плечо) обратной связи. Чутко мониторяие веяния-чаяния-настроения яйцеголовые подсуетились, поднапряглись, вытащили на свет Божий затертые, покрытые плесенью (пригодились все-таки!) когдатошние исследования нейробиологов. Как раз ту их часть, которая изучала механизмы и законы этого чертова парейдолического эффекта, – микротоки головного мозга, тактильные ощущения, еще какая-нибудь заумная хрень (может быть, даже немного магии – кто их знает, этих чернокнижников!). Небольшая ревизия, фокусировка, доработка-доводка – и пожалуйста! получите! – та самая, притча во языцех, набившая оскомину, пресловутая виртуальная реальность. Милости просим в сумасшедший дом! – пардон! – добро пожаловать в Аркадию!

А начиналось все с мелочи – как бы это помягче – с ширпотреба, с кулинарии и косметологии; пандемия шопинга, чревоугодия, разврата и нарциссизма захлестнула планету. Измученные сухпаем действительности, люди бросались в роскошь виртуальности, пиры стяжательства и желудка чередовались с пирами плоти, купажировались в бесстыднейших оргиях и кутежах. Всеядность вседозволенности (вседозволенность всеядности?) в который раз стерла границы, растоптала мораль, этику, только на этот раз распущенность нравственная стала прологом распущенности интеллектуальной, стимулировала новый уровень рецепции действительности (Содом и Гоморра явно поторопились случиться). Мне и раньше приходилось слышать эту точку зрения (где-то, когда-то), – по ней порок, его градации – всего лишь ступени, парашют или крылья – кому как больше нравится; можно не соглашаться, иронизировать, однако, в противном случае настоящий эксперимент (назовем все происходящее так) был бы невозможен. Или закончился бы профильной клиникой. Почему? А представьте себе, на минуточку – просыпаетесь вы в один прекрасный день, а на том самом месте, где еще вчера вечером был пустырь, или свалка, или еще какие-нибудь ошметки постапокалиптического треша, высится, например, лес. Или цветет сад, или бежит ручей. Раскинулось поле, высятся горы – такие вполне себе реальные, натуральные, витражи-импланты, островки-оазисы – каково, а? И, кажется, все это – сон, мираж, бутафория и фиговый листок, вот-вот исчезнет, растает сиреневым маревом, царапнув напоследок горечью и раздражением, но ничего не пропадает. Зелень, море, горы, воздух – все настоящее, все можно потрогать, пощупать, вдохнуть, убедиться – подлинность и естественность ощущений, ни малейшего сомнения! Да ладно – лес, горы! – дома! Новые, красивые! Функциональные! Сначала немного, всего несколько и простенькие, одно и двухэтажные, но – дома, с крышей, окнами, дверями, реальные, в них можно зайти, выйти, в них можно жить! И к черту все эти трусливые рудименты-предрассудки – нельзя же всему верить, все не так, как кажется, – можно и нужно верить, и все именно так, как кажется. И именно потому, что – кажется. Реальность чуда возвела допущение в норму, веру – в уверенность – последнее звено в длинной цепи трансформаций, алиби свального безумия. На Солнце не осталось пятен, пятна исчезли, вытравленные щелочью максимализма. Нет! Конечно! Не все было легко и сразу! Шарахались, прятались, отказывались верить. Балансировали, на грани надежды и скепсиса. Но понемногу, шаг за шагом иссякало благоразумие, недоверие, страх, отбрасывались последние «но» и «не может быть», переступалась та самая, последняя черта. И вскоре никого уже нельзя было удивить прогулкой по лесу, поездкой на море, покорением вершины, новосельем; тысячи и тысячи пейзажей и ландшафтов покрыли планету, повторяя софтовые логотипы, подчиняясь электромагнитным излучениям. А клубок сюрпризов продолжал разматываться. Оказалось, такие подвиги под силу каждому, в домашних условиях (в случае лояльности режиму, разумеется), нужно только составить запрос, отправить в Метрополию – и пожалуйста! получай свою мечту, сбывшуюся, упакованную в соответствующую, согласно заказу, тару – пардон! – материю! Правительство напоминало золотую рыбку, демонстрирующую небывалую щедрость, в придачу ко всему отменившая избирательность, трансцендентность и цифру три. Можешь придумывать все, что хочешь и сколько хочешь! Лес, сад, море, хоть свой персональный Эльбрус. Эльбрус, Эдем, Эльдорадо! Любую страну, сказку, эпоху, время суток и пору года – все в твоих руках, вернее – в голове. Дома, мебель, украшения! – да что там украшения! – жену, мужа, детей, друзей, подруг, питомцев! И это – еще не все, для VIP-клиентов предлагались дополнительные опции. Можно было придумывать своим креатурам судьбы, кооптировать в жизнь, закручивать триллеры, мелодрамы, комедии – на любой вкус, в зависимости от времени года, количества выпитого и настроения. И наличия средств, разумеется. Такое био-виртуальное онлайн-администрирование, интерактивный прото-интерфейс. И человечество стало придумывать. Вскоре не осталось ни одной сферы жизни, которую не охватил бы бум шифтсмартинга (да, именно так назвали; раздражение и брезгливость!), если фантазия иссякала или человек хотел чего-то ну уж совсем невообразимого – пожалуйста! к его услугам были профессиональные проектировщики, визажисты, сценаристы (стали открываться дизайнерские ателье, консультационные студии; вот когда фраза «заработать деньги умом» перестала быть идиомой и метафорой), тысячи и тысячи проектов, сюжетов, скриптов ждали своих заказчиков, переполняли электронные базы. Стерлись границы, исчезли города и страны, климатические пояса и поры годы; лоскутное одеяло, самая невероятная, дикая, безумная какофония накрыла планету. Кровавые войны соседствовали с идиллиями, ультрабарокко – с хай-теком, южный зной – с арктическими льдами, – и все это – бок о бок, часто – по стороны забора (тоже виртуального, разумеется). Наверно, человечество так и захлебнулось бы в этом крипто-смесительном угаре, но, оказалось, яйцеголовые держат руку на пульсе. Понемногу, осторожно они подправляли, направляли, структуризировали, сбивая новостройки в городки, кластеры, мегаполисы, культивируя криптоклиматы, нивелируя диссонансы. Выстраивались заново границы, вырисовывались контуры, административно-территориальные образования; оставалось только связать все это скрепами инфраструктуры, артериями коммуникаций. Что ж, наши вундеркинды и здесь оказались на высоте – из волшебного ларца были извлечены телепортация, телекинез, уже позже добавились мультиплицирование, телепатия, система допусков и приоритетов и многое, многое другое. И вот – планета, поднятая из руин, заново отстроенная, предстала перед пораженным и восхищенным человечеством – простите, не удержался, еще один ляп, интерлингвистическое пропагандистское клише. Конечно, все было не так. Все всегда не так, ложка дегтя идет в комлекте с бочкой меда, заведомой и обязательной опцией. Вообще, если честно, об энергии, необходимости ее сдачи никто как-то и не вспоминал, вернее, происходило все это как бы само собой, автоматически. Здесь, кстати, надо отдать должное яйцеголовым (интересно, когда же впервые появилось – вики, вилланы?) – донорство было представлено чем-то вроде развлечения, полезного, почетного и нетрудного действия – забежал, отметился, полежал пару минут под сканерами-проводами и – дальше, вперед, к новым удовольствиям. Каждый день заново, все впервые – это же класс! чудо! Но время шло, острота ощущений притуплялась – горячка эйфорий откладывалась чувственным шламом, виртуальным шумом; понемногу приходило отрезвление, усталость; оказалось – от счастья можно устать. Пресытиться им. При этом количество (да и качество) воспоминаний, пережитого неуклонно снижалось, дефицит прогрессировал. Нехитрая арифметика «прибыло-убыло», «взял-отдал» выбивала почву, загоняла в угол; в конце концов, в жизни каждого настал тот самый день, день прозрения, падения, день «икс» – называйте, как хотите – когда он очнулся потерянным, нищим, сиротой. Память, сознание – все исчезало, будто вода в песок, цвет, звук, изображение с экрана; болталась на дне какая-то муть, осадок, – от внезапности, контраста, пустоты можно было умереть, сойти с ума... ...Нет, что-то тебе оставлено, конечно. Немного, ровно столько, чтобы не полез в петлю, дотянул как-нибудь до утра – старта нового дьявольского цикла. Да, ты знаешь, помнишь, что у тебя было вчера, есть сегодня, может быть, будет завтра. Что было когда-то детство, были юность, молодость, друзья, враги, любимые, – ты знаешь, помнишь об этой памяти, но не можешь воскресить ее, потому что ее больше нет, она стала призраком, каверной, воронкой на теле жизни; и даже не больно, не горько, не жаль, – чувства, свет, тепло, краски, – уникально-неповторимый орнамент-геном, узор на крыльях бабочки, – безжалостно ободраны, развеяны в безучастно-отчужденной громаде мироздания. Плывут, кружатся плаксивыми хлопьями размытые тени, движения, слова, но ты знаешь, помнишь, что это – реплики, фальшивки, суррогаты. И ты не в силах ничего предпринять, ты – слаб и нищ, сир и наг, жалкий обломок когда-то удачливого и кичливого племени, тот самый последыш, крайний, несущий ответ за всех и за все. Смысл жизни, счастье потерялось, обезличилось, обессмыслилось, из латентно-ясного, интуитивно-осознанного чуда, материальной экстраполяции мечты, надежды превратилось в неизвестность, абстракцию, фантом. В тень вчерашнего дня, вечно ускользающую линию горизонта. В безнадежно бессодержательные очертания некого нечта, ловушку бездумно беспредметного смысла. Счастье... Что это? Какое оно? О чем? Все было как во сне – ты еще жил, думал, любил, ненавидел, дружил, презирал, но уже все это было зыбко, невесомо, уже не принадлежало тебе, – разбойничье завтра проникло исподволь, хищно, по-воровски осматривалось, хозяйничало; капля за каплей ты лишался разума, личности, памяти, ты лишался самого себя! Вот она – жизнь! на грани, на волоске, на последнем дыхании, жадная и безудержная, жажда ощущений, мыслей, действий, воспоминания – нежное, трогательное, наивно-доверчивое, – и вдруг – бац! лезвием наотмашь! – молния, знание, что все это будет отобрано, вот сейчас, вот прямо здесь; будет смято, искалечено, обезображено, спрессовано в инфернально-электронной давильне бесстрастно-монструозных конвертеров. И ты останешься один, один на один с собой, нищим, бездомным, неприкаянным, бродягой, вместилищем трусости и ничтожества. Мультиплесорным контейнером, аккумулятором собственного малодушия и бессилия. И бесполезно мечтать, надеяться, любить, ненавидеть – все равно все будет отнято, унижено, растоптано; через секунду ты забудешь все, станешь никем, ничем, пустотой, нолем. И нет приюта, никто и нигде не ждет тебя, и нет возможности спрятаться в раковине тайного, интимного, облюбовано-сокровенного. И ночь – короткая передышка, пауза в круговороте этого бездушного и бесконечного цикла смертей и рождений, и жизнь безнадежна и страшна, пуста и бессмысленна. И лучше бы отказаться от нее, сбросить как тяжкую, бесполезную обузу, но страх сильнее решимости, и малодушно, униженно пробавляешься ты крохами надежды. Мотылек-однодневка, изнасилованный, выпотрошенный бесконечными агониями душевных абортов, ты пишешь самому себе письмо и плачешь от бессилия, от неспособности понять, принять, почувствовать написанное – ты обескровлен, выжат, выпит; чужая, непонятная, сложная, громкая и громоздкая действительность вторгается, хватает, тащит, чего-то требует. Десятки лиц, страшно и безнадежно одинаковых, неузнаваемых в слепом мерцании сознания, в вязком мареве полусна-полубодрствования, сливаются в один неясный блин, хочется кричать, плакать, забыться, хочется лечь и умереть... Что это? возмездие? восстановление Вселенской справедливости? Спрессованный в несколько часов жизненный цикл с обретением, прожиганием, расплатой, втиснутой в куценький формат разочарования-похмелья? Быстрый грех – скорая расплата? И только – гулкое, пронзительное, безысходное, одиночество, неуверенность, неспособность, и только – мысль, знание, – как крест, как приговор, – ты несчастлив, несчастлив, несчастлив. Еще вчера, в прошлой жизни ты знал, что нужно сделать, кому и что сказать, куда пойти, и почти сказал, почти сделал, но немного не успел, не рассчитал, и теперь это нужно сделать тебе же, но сегодняшнему, преемнику, продолжателю и подражателю того, вчерашнего, так и не успевшего, ушедшего, канувшего. Оставившего после себя тупую занозу недоговоренности, незавершенности, несостоятельности. И меркнет свет, виснет нить, и механически, вслепую, наощупь ты продолжаешь этот марафон, этот бег по кругу, путаясь в догадках и сомнениях, ассоциациях и предчувствиях, след в след повторяя и мультиплицируя себя, свое призрачное вчера, утлое, скоротечное сегодня. Воображаемые губы растягиваются, складываются в язвительную усмешку: погоня за прошлым? будущим? за собственной тенью? Все смешалось в сознании, разлетелось клочьями отчаяния; где выход? в чем? Где оно, счастье? Счастье – где-то там, за тонкой гранью, призрачной, невесомой, невидимой, до него – всего лишь шаг, взгляд, дыхание, стоит только стронуть маленький камушек и хлынет лавина, и оно придет, обрушится, огромное, яркое, безусловное. Но лавина скользит мимо и сквозь – всего лишь иллюзия, проекция чьей-то мысли, чьего-то воображения, и надежда тает, и приходит горечь, тоска, а счастье, счастье остается вне, снаружи, за этой проклятой гранью, в чужой и недосягаемой дали. И весь этот мир, неправильный, фальшивый – одна огромная ловушка, паутина для надежд, – они гибнут здесь, засыхают бабочками, распятые на лагах стальных перекрестий, выпитые до дна этой ненасытной бездной, и жизнь исчезает в зловещей воронке, – жалкая, бессмысленная, мутная накипь по глянцевой изнанке желоба. Где рай? где ад? Что есть добро, зло? Скомкались, перепутались, проросли друг в друга действительность с вымыслом, сбилось время, потерялись ориентиры, маяки, берега. И смерть стала окном в реальность, единственным способом вырваться наружу, смыслом и ценой истины. Слишком высокой ценой... Что ж, единожды солгавши...

Лицо Юлли, красивые резцы покусывают пунцовые губки. - Теперь ты понимаешь? Понимаешь?.. Я молчу, мысли скользят, ускользают; мыслей нет, нет переживаний, ничего нет – одна лишь отстраненность, апатия, дерюга неба над головой... А где-то вращаются и вращаются жернова громадной мясорубки, мелют-перемалывают массивы софта, файлы чьих-то вер, надежд, любвей, – почему-то представляется сразу мясник, огромный бородатый мужичина в кожаном широком фартуке, забрызганном кровью, отправляющий мясо, кусок за куском в огромную жадную горловину. Слышится хруст разрубаемой ткани, треск размалываемых хрящей, сухожилий, и где-то внизу, сползают, вьются в тусклый эмалированный полумрак обезличенные червяки фарша, спагетти человеческих судеб. Универсально-унифицированные, выверенно типовые – эталоны однообразного, монотонного совершенства... Да пошло оно все! Кто я им здесь? Волшебник? Мессия? Пусть все будет, как будет. Как надо. Как должно быть...

Стылым отблеском, забытой игрушкой – островок идеализма, патина ностальгии. Тоже обман? Все течет, все изменяется... Закатный отблеск сквозь пасторальное окошко, опрятную шторку; закончен бег, закончены церемонии и ритуалы, хлопоты, заслуженная усталая приятность, благостность-умиротворенность – прошел день, еще одно деление на шкале, мини-цикл человеко-жизни. Друд включает кондиционер (последний писк, всплеск сарказма вдогонку), ложится на кровать, закидывает ногу на ногу – вот и наступает долгожданное, пора бесед, откровений, – мы болтаем, немного острим, немного злословим; жала спрятаны, пламя приглушено. Разговор вьется-завивается, постепенно скатывается на излюбленное – а что будет после победы. Друд вскакивает, меряет шагами комнату; с иронией и интересом слежу за ним, проникаюсь-втягиваюсь. Впрочем, фарватер разговора известен заранее, я только подправляю ход легкими, наводящими репликами. Чувствуя себя при этом старым, изжеванным скептиком-ханжой, интриганом и снобом, – к вящему моему стыду он ничего не замечает, и это обстоятельство съедает львиную долю злорадства. Которое я должен был бы испытывать, но не испытываю; вместе со злорадством почему-то тает и вспыхнувшая было надежда. Что за? откуда снова? Да представьте себе! – втемяшилось в голову, что здесь, на краю, на стыке иллюзии и реальности можно нащупать нерв, суть – ну, не знаю даже как сказать! не хочется опускаться до приторного «тайна бытия»! Ну, хорошо, давайте просто – разгадку, код, ключ ко всему происходящему, – якобы отсюда, с мансарды времен, варьируя фокусами и ракурсами, можно заглянуть за облака, увидеть то, о чем на земле только догадываешься. Идейка, конечно, так себе, за неимением; как дрова к ней – иррационально-антагонистическая математика – множу случайность на ненужность, делю неожиданность на невероятность. Вопрос и ответ, два полюса неизвестности, ламбрекен истины между и над застыли где-то в высоте скульптурной композицией, дилеммой, парадоксом и монолитом, а я шарю, шарю как слепой в поисках монеты – она здесь! я слышал ее звон, чувствую, знаю, верю, помню. Ну! ну!.. - ...От нас только ждут, чтобы мы запутались, погрязли в частностях, мелочах, очевидностях. Совершенствовали оборудование, перераспределяли ресурсы, – и мы потонем, погибнем в этом болоте. Как и наши предшественники. Вместо того, чтобы задаться вопросом о главном: а что такое справедливость? счастье? А есть ли они вообще? Могут ли существовать в этом мире?.. Я слушаю, складываю, нащупываю – вот оно! вот! ну!.. - ...И к черту весь этот треп о совпадении желаемого с возможным! – технологии, компьютер свели расстояние между мечтой и результатом до минимума, почти до нуля! Целый мир – у наших ног, могущество, сила, свобода, власть. Не надо больше никуда бежать, быть сильным, красивым, умным, смелым, лучшим, – просто задумывай, придумывай, получай! И что? Старое-знакомое, флажки-грабли: несовершенство, несвобода, несправедливость. Фекалии в позолоченной обертке, морковка перед носом! Счастье в борьбе? в лишениях? в смерти? – все, все, что человек может создать – реплики, слепки своей тюрьмы! Философы веками, тысячелетиями талдычат об одном и том же, а человечество внемлет, страждет, за всеми этими рассуждениями продолжая оставаться самим собой – жадным, корыстным, завистливым, нетерпимым. И неизбежно, безнадежно несчастливым. А нужно просто – начать все заново. С нуля. Перепридумать, переучредить планету, пространство, время, человека, эволюцию, историю, науку, этику, мораль, календарь, флору, фауну – все, что называется реальностью. Законы, правила, принципы, кодексы, нормы – все новое, правильное, выстраданное, а над всем этим – Бог, всесилен и вездесущ, строг и справедлив. И не какой-нибудь там эфемерный-пришлый-абстрактый, а настоящий, из местных, на своей шкуре испытавший все прелести, знающий, понимающий, толковый. Способный, если что, и... Что? И снова – контапунктура, мысль теряется, захлебывается, замыкается, будто змея, укусившая себя за хвост. Сникает – нет, ничего, снова мимо. И – неудовлетворенность, заноза – есть, кроется в этой неочевидности взаимообусловленностей, в последовательно-несвязной цикличности повторений что-то фатальное, обреченное, неправильное. Что-то зловеще высшее, надпонятийное в беспардонной этой и бесконечной безысходности. Безмерное, уходящее перспективой вдаль и вглубь и вширь, тлеющее углями надежды; несчастная белка не может ни остановить, ни выпрыгнуть из колеса, выход только один – в смерть... Будто подслащивая пилюлю – поощрительный приз, шедевр фольклорно-орфической патетики. Обычно в этом месте Друд делает паузу, глаза подергиваются мечтательной пеленой. Знаю, знаю, сейчас вы будете смеяться – смейтесь на здоровье, ваше право! Но есть, существует легенда, старая, можно даже сказать – древняя и уходящая корнями, – он слышал ее еще в юности (представляете, было и такое!), от одного кадета, в свою очередь, бывшего одно время в приятельских отношениях с каким-то мажором из виков – он-то и поведал ее ему, находясь под сильнейшим впечатлением от просмотра некоего гипергорячительного сновидения, впрочем, речь не об этом. Так вот. Будто бы у старика Мюрра есть волшебный кристалл, в форме шара – модель Солнца (точь-в-точь оно и со всем функционалом), – и якобы модель эта может исполнять желания – любые, даже самые невероятные! Заведомо неисполнимые!.. Представляете? Вот если бы... – голос его блекнет, расплывается целлулоидной прозрачностью, сквозь пелену дремы ворочаются мысли, тугие, гулкие шмели, ортодоксальность наивности рвет сердце. Мюрр, сухонький старичок с изможденным старостью лицом, кристалл, зеркальный шар под куполом, радужные брызги... Любовь, дружба, счастье... Вы слышите меня? Эй! Спите уже? Какое бы желание вы загадали? Только надо очень точно сформулировать, точно и кратко, чтобы никаких обтекаемостей, никаких двусмысленностей! Вот я бы, например... Я смотрю на него – очередной юродивый-блаженный, святой, футуристическая версия Павки Корчагина, и жалость, тревога, предчувствие беды щиплют, кусают, ноют, грызут... Что делать? Вскочить, схватить за руку, слиться в революционно-патриотическом экстазе? Или наоборот – высмеять, развенчать, размазать? Предостеречь? Но – нет, – лень, скука, апатия – сколько таких мальчишек сгорело, скольким еще предстоит сгореть. Это его жизнь, его выбор, он имеет право на свою ошибку; в конце концов, ему есть, чем платить. Этот мир придуман не нами, такова селяви... И уже сквозь дрему, прозрачное сумеречное полузабытье – да было ли в самом деле? – новый виток, откровенность, грусть. Звякает горлышко о край бокала, колышется пламя. Интересно, вы – то есть, не вы, а Брун, Брун, конечно – он и вправду путешествовал во времени? Кажется, все бы отдал за возможность... Увидеть, потрогать... Да что говорить! Вот бы!.. Честное слово!.. И тогда!.. А как вы думаете?.. Провал, бездна, пустота... Я ничего не думаю, не хочу... Меня – нет...

Глава 11

Глава 11.

Вот вам и кнут, вот вам и пряник...

Как и всегда Герр вошел без стука, шумно, картинно, опрокинув что-то в прихожей, – маркеры и реминисценции предательства, вся его нищета и обреченность. Уселся передо мной, большой, грузный, великолепный: нога на ногу, красные краги, плащ, капли дождя на бровях, аккуратно подстриженной бородке. Черные, чуть навыкате, с гуталиновым блеском глаза, эпикурейский нос, рубцы складок в углах рта; с минуту мы смотрели друг на друга, изучая, готовясь.

- Что? не нравлюсь? физиономией не вышел? – угроза, требование, надежда перемежаются в голосе, вибрируют несовместимостью – старая история, жажда любви и признания, рецидив запущенного одиночества. Ох, кажется, тот еще вечерок намечается. С соплями, слезами и прочими вегетативными радостями, конвульсиями уязвленного эго. Интересно, кто ж его так уязвил? Впрочем, какая разница! Накатило, бывает. Просто так невовремя все это сейчас, так некстати! – на столе, под опрятной кружавчатой салфеткой – красноречивым ландшафтиком – пузатая низенькая бутылка, бокалы, приборы. Анонс пятничного вечера, эмбрион дружеской пирушки. Или улика, умысел, состав преступления – как посмотреть, – можете переставлять, упражняться, как хотите. И я – как на ладони, некуда деться, не спрятаться в этой суетливой, выморочной насквозь наготе, тревожной и стыдливой лицемерности. И когда – вовремя? когда кстати? À la guerre comme à la guerre! Горе побежденным! А! – пусть, ладно, фиг с ним! сделаем вид, спустим на тормозах! Как-нибудь. Нет ни сил, ни желания, да и потом – может, и пронесет? Как-то не хочется верить – чтобы в пятницу, вечером...

- Ну почему сразу – не нравитесь?.. Просто устал немного... Отдохнуть хочу...

Коротенький смешок, красноречивый взгляд в сторону столика.

- Да ладно вам, ей-богу! И бросьте рефлексировать! Относитесь к этому как к игре.

Или не пронесет? Ожог, укол, раздражение.

- К этому – к чему, позвольте узнать?

Поползшие вверх брови, широкий жест.

- Да ко всему!

- К чему конкретно?

Доверительно-фамильярная гримаска тает, сменяясь озабоченностью, показным смирением.

- Э, да вы не в духе! Ладно, зайду в другой раз...

Нет, жилетка ему не надо, здесь что-то другое, хуже. Вот ведь сволочь! Ненавижу!

- Нет! не надо – в другой! Говорите, раз уж пришли... – и себя ненавижу! Всех ненавижу!

Отыгрыш-реванш, предвиденный, сыто-победительный.

- Вот и я так думаю. А то я уже фантазию истощил, придумывая предлоги, чтобы отослать вашего друга. А он, между прочим, – назидательный палец с внушительного вида перстнем, – совсем не дурак, может что-нибудь и заподозрить...

Вот для кого все это, действительно, игра. И он играет, играет мастерски, виртуозно, наслаждается процессом. Скотина!

- Ближе к делу.

Нахмуренные брови, сосредоточенность – чертов паяц!

- Да-да, простите, конечно. – заминка, чересчур театральная, рябь подъема-волнения, лоб морщинами. – Я, собственно, зачем пришел? Хочу обрадовать вас! – в голосе – фальшь, загадка; ей-богу! убил бы! убил!

- Мне уже бояться? Или это только фигура речи?

Широчайшая улыбка, прекрасные зубы.

- Ну, зачем вы так? Я же от чистого сердца.

Мне показалось, он вот-вот готов разразиться тирадой – полная грудь воздуха, вдохновенные глаза (школьник-декламатор) – ввысь и вдаль; я едва не застонал.

- Ради Бога! Скажете вы уже, наконец, зачем пришли?

- Да я же и пытаюсь! – сильный и аккуратный – чтобы не разбить что-нибудь, не ушибить руку – взмах, оскорбленно-великодушная мина. – Беды ваши позади! Дом близок, как никогда! Надо только выполнить задание. Последнее. Выполняете – и свободны! На все четыре стороны!..

Глупое сердце, не бейся! Только не выдать себя, не подать вида – лазейка трусости, последнее прибежище гордости. Господи! и ведь смотрит как! смотрит! впился прямо! Упырь!..

- И что за задание?

- Ерунда! Надо поучаствовать в одном мероприятии...

Мысли сбились, рассыпались.

- В каком мероприятии? Потрудитесь говорить яснее!

- Потружусь, само собой. Надо будет изобразить вика, Бруна, если угодно. А мероприятие стандартное, что называется, по профилю – ограбление.

Я споткнулся о его взгляд – глаза-щелочки, оскал, хрящеватый сквозь жиденькую поросль кадык; шевельнулось тяжелое, темное – я отбросил, юркнул в иронию.

- И вы пришли, чтобы обсудить это со мной? Хотите сделать сюрприз для остальных?

Не сморгнул, не вильнул, в голосе – вызов, насмешка.

- Представьте себе. Есть вещи, которые надо делать именно так.

Смысл услышанного соединился с несказанным, додуманным; мысль заметалась, сжалось сердце.

- Не могу понять... Вы что сейчас хотите сказать?..

Вопрос повис в воздухе, Герр встал, отошел к окну.

- Что ж, момент истины, рано или поздно... Впрочем, наверняка вы и сами обо всем догадываетесь...

Все сущее свелось вдруг к формуле фигуры у окна, голоса, озвучивающего то, что все это время мучило, гнало, преследовало. Внезапно я понял, что задыхаюсь, жадно втянул воздух.

- Догадываюсь – о чем?

Формула застыла нерешенностью, где-то высоко, неразличимо, под куполом затихли ласточки.

- То, что вы – Брун.

Глоток воздуха, еще один.

- Вот же открытие! А что еще? То, что вы – Герр?

Глухо, монотонно, смычком по нервам:

- Все было задумано заранее – я имею в виду вашу легенду, похищение, плен. И все остальное, включая этот разговор...

Сознание перемололо слова, эмульгировало пульпой, бесцветной кашицей, я спросил:

- Что?

Он обернулся, глаза – черные, непроницаемые, губы сжаты жестко, плотно.

- Вы – Брун, здесь на задании, а я – ваш сообщник и связной, кодовое имя – Гном...

Купол рухнул под тяжестью; воздуха! дайте воздуха!.. Задание, сообщник, связной... Это мне точно не сниться?

- И что в этой связи... Что вы хотите?..

- Этого хочу не я, а вы. Тот самый Брун, который все придумал и спланировал...

- Но я не понимаю... Я не помню...

- Вот именно для этого я и здесь – на тот случай, если вы вдруг забудете. В числе прочего, разумеется. – он смеется? шутит? как можно – сейчас?! Захотелось вырваться, проснуться; сознание нащупало, скользнуло, вцепилось – ну, да, да! – смеется! шутит! Конечно! как я раньше не догадался! – Послушайте! Постойте! Признайтесь? – это розыгрыш? Да? Или проверка? Да! да! вот! точно! – вы проверяете меня! Да? Да? Скажите! Я не обижусь, клянусь!..

Вздох, гневливая гримаска.

- Какие к черту розыгрыши! какие проверки! В очередной раз услышать историю неудавшейся любви? врачей-гипнотизеров? – тошнит! я уже наизусть все помню! Слушайте сюда! Если хотите вернуться домой!.. – секундная пауза, жесткость исчезла с лица, он заговорил мягко, миролюбиво. – Если хотите вернуться домой, исполняйте мои приказы. Просто исполняйте и – все. Не раздумывая. Это – лучшая рекомендация, поверьте. И давайте приходите в себя уже, наконец! А то явится ваш друг, а вы – не в себе, в прострации, вздор лепечете какой-то... Так он точно обо всем догадается...

Тени на стене пляшут нетопырями, затхлой, могильной сыростью – одурь, муть – нет, это все не со мной сейчас, не со мной! С кем-то другим, не здесь, далеко, во сне, кажется. Кто этот человек? Что ему надо от меня?

- Но вы... Я...

- Господи! Что вы заладили одно и тоже! Я, вы! Ну, Брун, ну, обманул всех – в чем проблема-то? Так устроен мир – каждый кого-нибудь да обманывает. Лучше подумайте о себе. Остался последний шаг, самый последний! Делайте его и убирайтесь ко всем чертям, в свой распрекрасный 2020!

Огромный черный куб, я пытаюсь затолкать его, втиснуть куда-то, в узкий и высокий проем, какую-то расщелину – ничего не получается, саднят ободранные руки, – это здесь, со мной, наяву, сейчас...

- Что от меня нужно?..

- Да расслабьтесь вы, ей-богу! Нужно! Не нужно ничего, все сделают за вас другие. Просто прикинитесь виком – заблудились, оказались не там и не с теми, попросите о помощи...

- И?

- И все! На этом ваша роль заканчивается! Получаете свой бонус и отваливаете!

Оставленная пауза зияла пропастью, страшным. Мысль, не мысль даже – далекий, едва различимый символ, шорох, искра – «все сделают за вас», внезапная бездна под ногами.

- Это будет ловушка? Я должен заманить всех в ловушку? И всех убьют? Их всех – убьют?

Нехотя, досадливо, в сторону.

- Что за привычка – все усложнять? Убьют, не убьют – какая вам разница? Вы здесь – пришлый, посторонний, думайте о себе, о доме...

Неопределенность обозначилась приговором; гнев, стыд, боль, отчаяние, слова, пустые, бессвязные, панорама видений, Юлли, Друд... Юлли! Друд!

- Нет!.. нет!.. Это невозможно!..

Тьма, провал, чьи-то руки хватают, встряхивают; голос, скользкий, липкий, свистящий шепот, вползает змеей, бурой, бесшумной лавой.

- Хватит причитать! Будьте мужчиной! Так нужно. Вам, мне, Бруну, всем. Вы встали на этот путь, так пройдите его до конца. – хватка ослабла, муть продернулась туманом, сереньким. – А память мы вам сотрем, не беспокойтесь, домой вернетесь чистеньким, херувимом...

Спазм, клочья, обрывки, осколки; явь на грани обморока, забытья

- Я все расскажу... Друду, Юлли, всем... Все должны знать, все должны...

Руки разжались, голографической фреской – гуталиновые глаза, фатовская бородка.

- Да пожалуйста! Только кто вам поверит? – бородка разверзлась красным с белым, ощерилась остро, хищно. – Кто тебе – говнюку – поверит? И вообще, ты не думал, что я могу убить тебя? Чертов придурок! В любой момент, когда захочу! Прямо сейчас! здесь! – судорога вдруг исказила лицо, сделала неузнаваемым; он потянулся к поясу – движение было быстрым, решенным. Явь вдруг сорвалась в штопор, тело стало невыносимо большим, открытым, неповоротливым; беззащитным; я что-то прошептал, выбросил вперед руки. Время остановилось, набежала, захлестнула тьма, вязкое, мутное, темное вобрало, размыло, собрало вновь, бросило на берег; я открыл глаза. Герр прятал бластер в кобуру, неловко, не попадая, наконец, спрятал, усмехнулся, криво, через силу, – бледный, зрачки расширены, губы прыгают вслед рукам. С опаской, недоверием взглянул на них, спрятал за спину, снова улыбнулся. Страх догнал, рванулся пульсом, испариной, тошнотой, отозвался голосом, уродливо, фальшиво: – Ну все, все... Погорячились и будет... Нервы ни к черту... – голос ломается, чуть подрагивает. – Неужели вы и в самом деле думали, что я буду стрелять? Вот глупость какая... Впрочем, сами виноваты... Зачем провоцировать?

Я вслушивался, откуда-то издалека, сквозь, из, через; хотелось скулить, плакать.

- А ведь вы меня чуть не убили...

Он хохотнул, запрокинув голову, глаза – больные, загнанные.

- Господи! Вы теперь всю жизнь будете это вспоминать?..

Я разглядывал его лицо, листал как книгу; разгадка пробилась сквозь каракули, легла каллиграфической строкой.

- Не меня – Бруна...

Бородка опала, глаза потускнели.

- Что за чушь! Фантазия разыгралась?

Я листал страницы, быстро, дальше и дальше.

- Вы ненавидите меня. Я вас завербовал, да? в прошлой жизни? Подловил на чем-то?

Лицо осунулось, заледенело, на скулах желваки.

- Это не ваше дело. – он встал, завернулся в плащ. – Итак, до завтра. Будьте готовы – я объявлю общий сбор, предложу напасть на резиденцию Кнура – там как раз готовится транш в Метрополию, полугодовой урожай. Будет обсуждение, наверняка мнения разделятся, но это не должно вас смущать – выбора у нас особенно нет, запасы энергии в лагере на исходе. Да и куш уж больно соблазнительный. Я предложу план – как я уже сказал, вам будет отведена роль вика. Естественно, заставить вас никто не может, да это было бы и неразумно, поэтому вас будут уговаривать, в основном – я. Только не вздумайте сразу соглашаться, поломайтесь для вида. Я дам вам три дня – срок оптимальный срок для имитации трудного выбора, постарайтесь уложиться. Детали, подробности – по ходу, после. Прощайте...

Он шагнул в темноту, толкнул дверь – пахнуло дождевой свежестью, ароматами хвои и цветов – декорации надежды, приманки и манки иллюзии; дверь хлопнула, закрываясь, я остался один. Наедине с самим собой, новым старым, жертвой и палачом, убитым и воскресшим. И снова – убитым. Заочно, заранее, задолго. С самого начала. Господи! что делать? За что мне все это? за что?

Глава 12

Глава 12.

Время послушно откатывает назад, останавливается на нужной отметке. Все виртуальное воинство, весь условно-символический личный состав – на нашей поляне, расположился, внемлет Герру, – глядя со стороны можно подумать, что это депутаты парламента (dress code, правда, несколько странноват), рассматривают важнейший законопроект; что-то вроде слушаний в первом чтении. В принципе, очень близкая к истине аналогия – никто и никогда еще не грабил резиденции наместников, тем более в таких масштабах; все, что было до по сравнению – так, баловство, щипки по мелочи. Тем сильнее разочарование – новизна требует смелости, оригинальности, а анонсируемый план будто слизан с учебника, один в один – футуристическая экстраваганца Илиады. Хотя, наверно, я слишком предвзят, человеческая память не работает в таком диапазоне? И опять же, с другой стороны – все новое – хорошо забытое, все гениальное просто? Впрочем, судите сами. Итак, план. В расположение врага проникает и отвлекает охрану троянский конь (я, в роли вика, заблудившегося, опаздывающего на какое-то важное мероприятие и отдающего дурацкие и взаимоисключающие указания). Пользуясь всеобщей суматохой (мой герой – высокомерный и заносчивый сноб, этакий тупица-горлопан), повстанцы (они изображают мой эскорт) пробираются в хранилище, подменяют контейнеры, и все вместе мы отбываем дружно и восвояси, в подготовленные заранее зимние квартиры, запасные аэродромы – пережидать погони и облавы, пожинать плоды победы. И все, happy end. Adios, good bye, arrivederci; никакой стрельбы; риски – минимальные, шансы – сто к одному. – Дело плевое! – кричал Герр, зверски гримасничая, бурно жестикулируя, поминутно разражаясь довольным хохотом (и ведь врет как! прирожденный артист!). Мы не будем глотать паука, чтобы поймать муху! Зачем? зачем рисковать, подставлять головы под пули (сколько лет этой идиоме!), имея на руках такой козырь! Это же просто чудо! подарок судьбы! – у них есть человек, способный сойти за вика! как две капли на него похожий! ну, просто вылитый вик! Глаза его лихорадочно блестели, щеки едва не лопались от восторга, и я растворялся, тонул в нереальности происходящего. Кто он? Искусный лицедей? Шаман, в пароксизме экзальтация поверивший собственной лжи? Тем временем поток красноречия развернулся в мою сторону (как будто я возражал!). – Никому и в голову не придет, что вы – ряженый! И проверять вас не будут, даже не осмелятся! Кто еще на этой планете может позволить себе роскошь разгуливать в своем собственном теле, кроме как вик? А вик-бунтовщик так же нелеп и невозможен, как снег летом (?!). И потом, – гуталиновые глаза недобро сузились, – отсыл к недавнему, в муть и муку, мурашки по телу, – вы же хотите оправдать доверие? попасть домой? Сотрудничество – вернейший способ! Соглашайтесь! Его голос гремел, раскатывался, я отмалчивался (три дня), беспомощный, уничтоженный его естественностью, напором, – даже намек на сомнения, рефлексию казался невозможным, немыслимым. Вместе со мной молчали и остальные, украдчиво переглядываясь, какие-то притихшие, смущенные – без труда я читал их прыщавые мыслишки, алчные, хищные (с паршивой овцы); в ворохе уклончиво-тревожных встретил спокойный, чуть насмешливый (ну да, конечно!) взгляд Друда, Юлли смотрела в сторону, лица ее не было видно. А Герра несло, презентация плавно перерастала в митинг. Он метался по поляне, огромный, размашисто-мощный в своем огненно-красном плаще – точь-в-точь незабвенный Робер Артуа, зловеще-вальяжный, иронично-брутальный, любимец женщин и Дрюона (женщин Дрюона?), и все говорил, говорил, говорил. Об обидах, несправедливости, неполноценности и невозможности счастья; рисовал впечатляющие по художественной силе картины гибели цивилизации. В кого, во что превращены люди! в зомби, одушевленные манекены, в моллюсков для выращивания энергии! Без мыслей, чувств, памяти, без прошлого и будущего! Без мечты, любви, без надежды и смысла. Несчастный век, несчастные мы! Сама судьба дает нам этот шанс! И это будет не просто налет, очередной экс, это будет вызов власти, точка отсчета славного победительного пути... - Короче! – его глаза неожиданно оказались вровень с моими. – Да или нет? Пора определяться, в конце концов! – он нависал надо мной (я так и оставался сидеть на траве), большой, грозный – поза, гарантирующая в случае неверного ответа немедленную и неминуемую расправу. Вот в глубине его глаз шевельнулась какая-то мысль, тень какого-то чувства, – я так и не понял, что это было – презрение, недовольство, одобрение? – он выпрямился, упер руки в бока (как не хватает ему перчаток с раструбами!). – Я вижу – вам надо подумать, – и голос – непонятный, вибрирующий, оставляющий простор и вселяющий надежду, – мерзкий, непонятный, неправильный голос; тот, пятничный разговор – он мне что? привиделся, что ли? – что ж, подумайте. Три дня – не больше, через три дня надо будет принимать решение. Итак, до встречи. Связь – через Друда. Он похлопал меня по плечу, я попытался перехватить его взгляд, но он уже отвернулся, зашагал прочь; в следующий момент его силуэт скрылся в чаще. Повисла звенящая пауза, притихли даже птицы; тишина давила, угнетала. Я уставился в примятую траву – если оторваться, надо будет смотреть в глаза Друду и Юлли, остальным, что-то говорить, лгать – сейчас это казалось невозможным, немыслимым. Да и лгать-то – что? Неожиданно слабость мутировала злостью – тоже мне, венцы творенья, образцы и эталоны! Ум, честь и совесть! А, плевать! Думайте, что хотите! Ни слова не говоря, я поднялся, сделал шаг, другой. Откуда-то вспомнилось: «... он чувствовал спиной их взгляды...», – нет, ничего такого я не чувствовал, а, может, никто мне вслед и не смотрел? Я быстро, ускоряя шаг, почти срываясь на бег, пошел вслед Герру. Итак, три дня. Три карликовых, никчемных вечности...

И ведь знал! знал, что так случится! Нет, конечно! Не то, чтобы знал, но ждал, боялся, предполагал, предчувствовал – вот же черт! – что здесь следует за чем? какова логика, последовательность материализации? А, впрочем, хватит! Не об этом надо сейчас думать! Как выпутываться из ситуации – вот в чем вопрос! Хотя – как уже выпутаештся? – сделанного не воротишь. И ведь, самое главное – по глупости! на пустом месте! Душевного спокойствия хотел, слизняк! Получить индульгенцию! И ведь – кому рассказать! – с другой стороны! – ну, подумаешь! выходил из спальни Юлли! подумаешь, растерялся, глаза отвел! Мало ли! – вдруг испугался? Так ведь и испугался! испугался же на самом деле! И надо же было столкнуться! Лоб в лоб! И глаза! Черт! Явственно, отчетливо помню, что забегали, заюлили – вот почему! почему, спрашивается! Ведь не было ничего, чист и свят, как слеза, так отчего же! А вот, кстати – он! Он сам что там делал в такое время? Пусть скажет! Ну? Что? Кишка тонка? То-то же...

Вот же и дебил ты, Снегирев! Да ничего и никто тебе не скажет! – кто ты такой, чтоб перед тобой оправдываться! А дружбу между вами ты выдумал, какая может быть дружба – ты и он! И про братство, и про Аркадию! И все! Короче, пропал, прокололся, спалился. Теперь конец – дело одного-двух дней, а может, и часов, так что, сегодня, максимум завтра жди результат. Впрочем, может, и не так быстро – может, Гуус (обязательно узнает – такие вещи здесь разносятся быстро, расходятся, как круги по воде) придумает какую-нибудь каверзу, двух-трехходовочку, чтобы с вывертом, чтоб не так топорно. А может, ничего и не будет, просто затащат в лес, там и прикончат. Все – как в прошлый раз, только защищать тебя уже будет некому, единственного своего защитника ты сегодня лишился. И бесполезно, бессмысленно извиняться, и прощения просить – тоже бессмысленно. Такое не прощается, даже переговоров не подразумевает, даже косвенно, даже обиняком! И можешь сколько угодно храбриться и пыжиться – за глупость никогда не переплатишь.

И страшно же! вот же черт! Как умирать не хочется! Но нет! не в этом дело! Нечестно, неправильно все – что-то не успел, до чего-то не дотянулся – вот, что гложет, не дает покоя! А должен был, для того все и затевалось! И больно, даже не за себя, а за него – Друд, дружище, да не было ничего, мамой клянусь! Но глаза, глаза его – не забыть уже, никогда, вот же черт!

И ведь обидно как – просто цветы хотел положить. Сначала скромно, к двери, потом не удержался, вошел. Человек слаб, так устроен, увы – сделал один шаг – подавай большее. Спальня любимой, бледный полумрак, смятые простыни и сладковатый терпкий аромат. Встал ком, закружилась голова – так пахла в детстве дикая ежевика – густо и нежно, сквозь нагретую солнцем хвою, свежесть близкой речной воды. Что-то случилось со мной, щелкнуло в голове. Кажется, я лег на кровать, прижался лицом к подушке – клянусь! все как в тумане, ничего не соображал в тот момент! А затем как всегда – отщелк, выброс, времени – ровно столько, чтобы вскочить, сделать несколько шагов и оказаться лицом к лицу с тем, кого меньше всего ожидаешь увидеть. С Друдом, будь он неладен!

Вот и все, как там в песне? – goodbye everybody? Кажется, настал психологический момент – нет, не для ужина, увы! – для прощания! Вряд Гуус предоставит такую возможность – игра в джентльмена – не его игра. Жаль, что все так случилось... – черт! да что ты мямлишь жеваное-пережеванное! Еще добавь – черкните открыточку, зла-то я вам не сделал! Противно, ей-богу! Не так должен умирать Брун...

11.12, пятница, 19 августа, код. № 098/64

Дикси Зет, Центр слежения и контроля.

от: Директора Блонка в Канцелярию Совета Двенадцати.

относительно: хода операции.

Совершенно секретно

Глава 13

Глава 13.

Никогда не говори никогда; даже в аду бывают выходные...

Я смотрел в лицо Друда и не мог поверить, понять, мысли рассыпались трухой, лопались пузырями. Что? Поездка в Принцепс? В Аркадию? И это – что? Приговор? Провокация? Экзамен? И откуда прилетело – Герр? цветы? все сразу? И как быть? Как вести себя? Что отвечать, что делать?

Земля плыла под ногами; я был везде и нигде, бесплотной тенью, мотыльком за стеклом: вот оно – обманчиво близкое, желанное небо, солнце, свобода, но что-то не пускает, бьешься, упираешься в невидимое, непостижимое. И тут же, следом – неудовлетворенность, досада, раздражение: замешкался, не вписался, упустил, выгляжу идиотом; сердце прыгает, частит, замешательство, мука. А мучитель мой – наоборот, хорош (ну, еще бы!) – свеж и ухожен, с иголочки, непокорная прядь на лоб, синий взгляд из-под слишком густых, не по-мужски длинных (метросексуал хренов!) ресниц. Хотя и тоже (!) нервничает – будто эхо, в продолжение – развязный смешок, дерзость и презрение (неестественно, ненатурально, мороз по коже), – тянет, тянет, сквозит чем-то сомнительным, с душком, фальшью-криминалом. Что? Ну да, что-то вроде экскурсии. Инспекция злачных мест, ревизия сувениров-достопримечательностей; соглашайтесь. Вы же хотите узнать Аркадию? настоящую Аркадию? Ну вот! А то просидите всю жизнь взаперти, под женской юбкой; ха-ха!

Про юбку – это он зря. А, впрочем – что уж теперь? какая разница? И снова – стекло, досада, несвобода. Растерянность, раздрай, разгром, ступор. И разыгрывать панибратство, изображать беспечность, снисходительно-ироничное легкомыслие бесполезно, поздно, да и смысла нет – артист из меня тот еще; давным-давно уже смирился и не пытаюсь. И что делать тогда? отвечать – что? Мысль вихляет из стороны в сторону, делает зигзаг, шарахается, сигает куда-то уж совсем в дебри; память услужливо подсовывает аналогии, славное Советское прошлое – предатели, провокаторы, невозвращенцы, позор и клеймо общественного презрения. Вот вымарает с ног до головы, а сам наоборот окажется чистеньким – и что будешь делать? Как – оправдываться? смотреть в глаза? О, Господи! Сквозь черные клочья – раздражение, злость, ей-богу! сколько можно! когда уже все это закончится, наконец! И – мысли-мыслишки, мошкара, тени-прилипалы; горчица стыда, наждак досады. Трус, струсил! Тряпка, размазня! А он все понял, все увидел! И тогда, на пороге спальни, и сейчас! И все – твоя мягкотелость, неспособность казаться, выглядеть, подстраиваться! А ведь только и нужно просто делать каменное лицо! С таким лицом запросто можно все обыграть-обернуть, потянуть, поторговаться. Выведать, нащупать, промерить, прозвонить, – ведь ему и самому паршиво, воровато, вон – ломает, корежит – с чего бы? С чего, с чего! Задумал что-то – вот с чего! И не расстрел, не расправу, конечно, но – экзекуцию, как пить дать. Восстановление статус-кво и постановку на место. Выскочки-парвеню, деликатно-интеллектуально, в стиле позднего техно-рококо. Раз и навсегда, чтоб не возвращаться больше, не тратить нервы...

А в уголке, на самом-самом краешке стула пристроилась бедной родственницей моя надежда, смотрит пригорюнившись, с укоризной. С надеждой, блин, смотрит. Эй, ты чего, Снегирев? Аркадия! мечта, счастье – ты же рвался, мечтал! Целую систему выстроил – обязательно, добьюсь, все или ничего. Родненькая моя, единственная! Солнышко, прости! Я вынужден! вынужден! Прятать тебя, прятаться сам, метаться юродивым, Фигаро. Подрисовывая и подчищая, штопая и латая, нигде не успевая и никого, конечно же, не убеждая. Просто мы смешны с тобой, дорогая, смешны и старомодны, и уязвимы, везде, отовсюду, – с нашим-то везением! – разве может быть иначе. Остается только размазывать сопли: с хорошими, неудачниками (это, увы, синонимы) – всегда так, тогда зачем отдавать последние козыри? Так что потерпи, вытерпи, родненькая, чувствую – скоро все закончится. Как, чем – уже не важно, главное – закончится. Господи, когда! когда же, наконец!..

Где-то на заднем плане – ненавязчиво невнятный видеоряд, эхо самолюбия: интимно и вальяжно роняю слова, непринужденно и приятельски улыбаюсь; будто дефектом озвучки вполз в кадр мой голос – не узнать! – надтреснутый, прерывающийся: я соглашался. Изображение сбилось, скомкалось, сквозь целлулоид осязания – лицо Друда, улыбка, инструкции. Мысли лохмотьями, глотки воздуха – анонсированная добровольность, наст расчета; в конце концов, выстрел в спину – меньшее из зол, обоюдно милосердная версия расстрела...

Вылазка (а как еще назвать все это?) намечалась на следующую ночь – весь день я вынужден буду изображать скуку и безмятежность, чувствовать себя идиотом, подонком и предателем. Смотреть в глаза Юлли, лгать ей, смотреть, как лжет Друд, ненавидеть его, ее, себя, ненавидеть и презирать весь мир. И умирать от страха, неизвестности, срываться в выгребные ямы паники. И тут же – разворот на 180, скоренький, убористый курсив – ну и черт с ним! с экзекуцией этой, с унижением! – мало ли было всего, пора бы и привыкнуть! Только на этот раз процедура – не хухры-мухры, отягощена и сопряжена, со смыслом и в назидание – не думаю, чтобы Аркадия была упомянута всуе. А это значит, ты увидишь ее! Увидишь Аркадию! станешь счастливым! Это же – невероятно, шанс на миллион! Непонятно только, как это согласуется с экзекуцией, но какая уже разница, раз такое дело! А шампанское за риск можно закусить сыром из мышеловки, – все смешалось в доме, все несчастливы по-своему.

В любом случае, абстракция требует реальности, счастье – несчастья, я не хочу делить мир, пусть он треснет сам, там, где сам захочет. Там, где выберет, решит – тонко...

Формально поездки (экскурсии? туры?) в Аркадию запрещены – об этом строго-настрого предупреждает новоприбывших Герр, об этом вещают бегущие строки, паутиной бабьего лета (Юллины штучки) вьющиеся перед глазами. Казалось бы, все понятно, очевидно – режим секретности, безопасность, конспирация, риск быть схваченным, контрразведка, пытки и все такое. Но не дает покоя смутное ощущение фальши, недоговоренности, – новичок всегда замечает больше, видит резче, острей. И строчки какие-то неубедительные, и что-то неуловимое, досадливо вихлястое за угрюмой суровостью Герра. Что-то тут не так, не так что-то. Нет, конечно, все – как в нормальном партизанском отряде – задания, походы, рейды. Эксы-акции, диверсии-подвиги. Возвращаются уставшие, подавленные. А расслабиться? Снять стресс? После трудов-то неправедных – первое дело, святое. А где ж кроме, как в Моссельпроме? Так что, бегают, бегают товарищи – я в этом уверен, категорически, бесповоротно. Да и не утаишь шила в мешке-то. То один, то другой пропадают на несколько дней, потом появляются, хмурые, неразговорчивые – опять-таки, непонятно, как это соотносится со счастьем, а может, просто маска такая, маскировка, чтоб подозрения и зависть не вызывать. А, может – похмелье, постэйфорическое неприятие действительности, кто знает – я же не психолог, не мозговед, вообще-то. В любом случае – обнадеживает, успокаивает: если и экзекуция, то вполне себе операбельная, переносимая; опять же – не один я такой, а за удовольствия платить надо...

И вроде нормально все, понятная, в принципе, ситуация, но неприятно как-то, как-то не по себе. Нехорошо, неправильно как-то. Нечестно. Трусливо. Ханжи-лицемеры, демагоги от стоицизма, не желающие отказаться от запретных удовольствий? Наверно. Но, если честно, не могу объяснить, слов нет таких, да даже если бы и нашлись – кроется-вьется за всем этим что-то еще, что-то более тонкое, емкое, высшего порядка, больше, чем слова. Впитанное с молоком матери, если хотите! – черт! ну, никак без пафоса! А вообще, пропали границы, смешались условности. И уже не разглядеть ничего, не понять – все так неуловимо, неочевидно, зыбко, сложно. Абстрактно. И с душком, рафинировано-гаденьким, подленьким, и с твоего (моего) молчаливого согласия, – да-да, дружок, где-то там, позади, на узеньких полях Вселенского гроссбуха, под длинным перечнем пунктов и условий стоит и твоя закорючка. Экслибрис трусости, виньетка предательства...

И это уже не спишешь на наивность, легкомыслие, беспомощность, не размажешь попурри контрадикций. Живи, пока веришь? верь, пока живешь?..

Ну да, бегают, бегают товарищи – да и с чего бы им и не бегать – от постно-пресных Юллиных снов? Она, конечно, старается, но чересчур неуклюже, по-детски. По сравнению с центрифугой Метрополии ее потуги – любительский капустник, школьная стенгазета; с саблей на танк. Напоминает борьбу СССР с западной культурой. К тому же цензурирование плохо сочетается с творчеством, а ей – увы, но наверняка – приходится-вменяется. Одним словом, проигрывает она эту войну (идеологическую?), проигрывает вчистую. Хотя, вроде бы, в ней и не участвует, даже как бы и не слышала. Опять притворяется? – я уже устал отделять правду от лжи, они здесь перемешались, стали одним неразделимым, – вообще-то, редкая возможность прочувствовать сущность явления целиком, во всей полноте и противоречивости, так сказать. А, впрочем, какая разница? Главное – процесс, результат, а он – налицо. Что? – думаете, злорадствую? А черт меня знает! – сам себя не пойму! Жалость, ревность, отчаяние, – тот еще коктейль, Молотов нервно курит. Но жизнь не остановишь. И вот уже изламывается по сгибам, рвется (там, где тонко), и бегут, бегут еще недавно стойкие и непримиримые, бросают доморощенную жертвенную Юллину (ведь понимают! знают все!) клубничку, торопятся припасть к гарантированному, фирменно-фабричному, в гламурной яркой упаковке. Сладкому греховному запретному, наркотику.

Интересное наблюдение – не мне, конечно, судить – но и лицемерие тоже подвержено эволюции и мутации, в данном конкретном случае – сублимирует из грязи в князи. От греха до подвига – один шаг, и то, что вчера еще считалось изменой и преступлением, сегодня – пример доблести и героизма, что-то вроде ритуала самоутверждения, авторизации статуса. И пусть пока скрытно-доверительно, только среди «своих» – лиха беда начало; контрасты лишь оттеняют, подталкивают, манят, как мотылька на огонь.

Впрочем, и справедливость (изначальная, подразумевающаяся объективная) вхожа в этот мир. Совсем недавно (сведения, составленные из обмолвок, наблюдений, сопоставлений, догадок) где-то неподалеку был разгромлен такой же лагерь, под предводительством некоего Стасса (Юллина креатура – траур, грусть, слезы на глазах; снаряд дважды не падает?), и я больше, чем уверен – случившееся – прямое следствие вот таких вот вылазок, походов-рейдов. Вот так бегали-бегали ребята, гуляли-самоутверждались и догулялись, – выследили, обложили, навалились превосходящими – они и понять ничего не успели. И ни один не спасся, не избежал «потрошения»; где-то теперь их клоны-копии, вот и плати страховщикам. Казалось бы – звоночек, самое время прекратить, подтянуть, построить, навести железной рукой, но – нет, молчок, тишина, будто бы это – и не про них вовсе, не с ними, никого здесь не касается. Что ж, налицо – вопиющее безобразие, преступное легкомыслие и вообще – сговор. А потом хватают невинного, безоружного, эх!.. И хоть бы извинился кто – делают вид, смотрят в сторону. Да и нужно больно! – все равно ведь вранье все будет! А вранье это уже знаете, где сидит? Так что, пусть бегают себе на здоровье! – спасибо, хоть не устраивают интермедий, пошлых клоунад с развязно-циничными перемигиваниями, закодированными фразочками-словечками – знаете, такие подгулявшие аники-воины, делано кичливые от сохи землепашцы-прожигатели – это добило бы окончательно. Вместо этого – молчаливость, отрешенность, тихая, усталая, печальная, и с надломом, надрывом; это бесит и забавляет одновременно. По привычке ищу лицемерие, но напрасно, кажется – ничего похожего; взрослые дети, смесь наивности и зрелости, романтики и порока. Так и тянет скользнуть по проторенной: соорудить что-нибудь привычное, шаблонно-собирательное – страшные снаружи, добрые внутри, спасенный котенок (щенок), старенькая мама, прыгающие строчки, скупая слеза по щеке, – только вранье все это будет опять-таки, еще одна интермедия иллюзии, впрочем, как и все в этом мире.

Ладно, не фаталисты, не герои, но тогда кто же? Кто?..

III

Весь день Друд был подчеркнуто вежлив и спокоен, мы встречались глазами, время от времени я ловил на себе его испытующий взгляд. И подступало отвращение, злость, и рвались, бесновались мысли. А что, если выложить все-таки Герру? А? А что? Вывалить перед носом, как корзину с грязным бельем – смотри! любуйся! – вот он, твой соратник и опора! товарищ, герой, лучший из лучших! Слабо расстрелять перед строем? А вот кстати! – как ни маскируйся, а антагонизм у них, соперничество. Политическое, конечно, исключительно из-за власти. И не то, чтобы Друд претендовал, заявлялся, но разве в таких случаях требуется повод? И понятно, что он обречен, Герр обязательно сожрет его – стандартный сюжет, заезженная история, – но зачем ждать, когда удача сама плывет в руки? Кроме того, свалить врага чужими руками – особая сладость, доблесть интригана. Ну да, Ну да, а что вы удивляетесь? – он – враг, а я – интриган, искариот, пусть и не в такой кровавой парадигме, как представлялось сначала. Слишком далеко все зашло, безвозвратно. И сколько ни успокаивай себя минимальностью зла, сколько ни называй доносы докладами или рапортами; увяз коготок...

Ну, так что? Настучать? – давайте называть вещи. А? Чем не ход? И вообще, может все это с такой целью и задумывалось? – проверить на вшивость, заодно – и оправданиями запастись – на тот случай, если все-таки – ликвидация и нужен повод. Так что, вперед и с песней! хоть развлечешься напоследок! Ну? Что? Нет? Никак? Слишком? Ну, ты и чудак!

Откуда-то издалека – бесшумной и вкрадчивой змейкой: а вот Юлли? если бы – Юлли? Может, все-таки, ей рассказать? Но тут же Сивкой Буркой рессорно-ортопедической – вот же черт! проклятая совесть! – нет! Нет, нет и нет! Нет, черт побери! Где-то впереди, зыбкой высотой – последняя черта, грань, Рубикон – не переступлю, не сдамся! лучше сразу убивайте! Прямо сейчас! здесь!

Рокировка, отыгрыш вниз, в лояльно-миролюбивое. Ну что ты в самом деле, ей-богу! – зачем сразу о плохом? С чего это Друду тебя подставлять или – еще чего! – убивать? Ну, подумаешь – девушку не поделили! – такое – сплошь и рядом, если из-за этого убивать!.. И потом, может быть, он действительно – от души, начистоту; хочет показать, подарить, порадовать? Вы же – не разлей вода, всюду вместе, делите кров, стол, девушку одну любите... Вот, черт! снова одно и то же!.. Но для чего-то же, все-таки, он тебя пригласил! Наверняка. Только выяснится все это в процессе, когда передумать, отказаться, назад отыграть будет поздно, невозможно. Ну и черт с ним! В любом случае – проверка это, провокация или еще что-нибудь (сердечные колики) – есть шанс побывать в Аркадии. В конце концов. Увидеть, услышать, разгадать, понять... Увидеть Париж – и умереть...

И самое главное – ты уже там, ты поддался, согласился, решился. Да, решился, решился, хватит врать-напрягаться. Увяз. Во всем, что слепило-нарисовало воображение, подсунула память...

Впрочем, отсюда, изнутри не чувствуется ни горечи, ни сарказма, вся затея до ужаса напоминает армейскую самоволку, – та же самая, давным-давно забытая эйфория риска, сознательного и назло, жадного и острого предвкушения запретного, капля хмеля, чуть различимая горчинка ностальгии. Время напоминает резинку, растягивающуюся вечерней тенью, в любой момент готовую лопнуть, обрушиться цунами событий... Господи! скорей бы уж! скорей!..

Тоже мне! – трансгрессия! Бином Ньютона, блин! Ей-богу! нарушение границы (перед глазами сразу – колючая проволока, полосатые столбы, оскаленная морда овчарки) всегда представлялось чем-то незаурядным, из ряда вон, а тут – всего-то делов, зашел, вышел, до свидания. Все оказалось несоизмеримо легче, проще, чем, например, тот же прыжок с парашютом (было когда-то, все тот же адреналин, жажда самоутверждения); если бы не огненные кляксы, головокружение, звон в ушах (смена геолокаций, электромагнитных полей) – я бы и не заметил. Мы (я и Друд) юркнули в искореженную, похожую на заброшенную трансформаторную будку кабинку (телепорт?!), затаились. Сквозь плоскость плексигласа – желто-серая муть, разводы светотени (что-то вроде нейтральной полосы; аномалия, Бермудский треугольник), отчужденность, потерянность, тревога; уже совсем поверху, далеко-высоко ожоги мыслей: иллюзия – зависимость? наркотик?

Поймал взгляд, кольнуло-царапнуло, снова очнулся страх: неужели все-таки – ликвидация? Друд засмеялся, с оглядкой, вполголоса (кого здесь опасаться? трансгенная память?), пошутил как-то особенно тепло, успокаивающе, и страх ушел, сменился нервным, лихорадочным ознобом, возбуждением – сейчас, вот прямо сейчас буду телепортироваться! Телепортироваться! Господи!..

Шум в ушах, мерцание приборной панели, страх, неприкаянность, неизвестность – все вдруг вышло, вышло и ушло, и растворилось, и отодвинулось; я закрыл глаза, отсчитывая секунды. Вездесущее эго жалило, клевало откуда-то сверху-свысока: ну как! ну как ты ведешь себя! Ты должен смотреть, пялиться, видеть, запоминать, впитывать! Все, до последнего движения, до мельчайших подробностей! Импульс решимости пробегал по векам, тут же иссякал, срывался, вслед срывались секунды, биение сердца; толчок крови, вдох, выдох, снова вдох. Прогрессия секунд, циклы пульса, сбой, перехлест, перехват, навал, надрыв, надлом, и вдруг – прыжок, полет, невесомость, мгновенное и неуловимое ничто, зависание, тут же, следом – толчок в плечо, громкий смех. Поздравляю, ты стал астронавтом! Почему астронавтом? Астронавт – ведь это – совсем другое, это когда... Испарина, слабость, удушье, нет, не открою глаза, не открою, пока не... Шорох, негромкий, едва слышный, потом снова тишина, напряженная, торжественная, жаркий, задыхающийся – почти прикосновение – шепот: да откройте же глаза, в конце концов, вы – в раю!

Я открыл. Какая-то площадка, идеально ровная, хрустально-прозрачная, непонятно как подвешенная в воздухе (перрон, остановка трамвая), мы стоим на ней, и под нами, над нами, вокруг нас – город. Город... Прекрасный, воспетый, вожделенный, обетованный, любимый. Любимый всегда, везде, отовсюду, давно, преданно, чисто. Заочно, заранее, издалека. Колыбель сказки, реторта мечты, жемчужина иллюзии в раковине реальности. Утонченно-изысканная мистерия гармоний, смешение и синтез; улочки и магистрали, колоссы и миниатюры, ажурная вязь и холодная прямизна. Глянцево-черная с золотым позументом водная гладь, петляющая, качающая, плещущаяся, ускользающая... Замок Грааля, Небесный Иерусалим, Шамбала...

Кажется, я что-то говорил, смеялся, кажется, даже плакал – я не помню, не вспомню сейчас, потому что – накрыло, застлало, заволокло. Друд тоже смеялся, тоже что-то говорил, все летело, сверкало, кружилось радужным сиянием. Убить! подставить! – какая чушь! Мы вышли, спустились – опять-таки не могу сказать, не помню как, – затмение, блокировка рефлекторно-двигательной памяти, – слились с развеселой, праздношатающейся толпой...

И ведь знал же! ведь все знал! С самого начала! И все равно не смог! Не выдержал! Расклеился, раскис, расчувствовался. Размяк. А потом и вовсе – подкатил-навалился эйфорический пресс – вот, здесь, сейчас ты будешь счастлив! Гарантировано! Непременно! Ты же хотел! Так радуйся! Наслаждайся! Веселись!

Тень зубчатой громады вдалеке, контуры вычурных изломов. А, между прочим, кстати говоря! – резиденция некого Бруна! Не хотите зайти?

Танцующие девушки, казино с непременным выигрышем, автоматы, выдающие глотки счастья, как когда-то газировку – все было как во сне, летело мимо и прочь. Плыли и мерцали огни, много огней, плыли ароматы, краски, лица, голоса, музыка, в открытых кафе сидели, говорили, пили, пели, смеялись; мы зашли в какое-то, одно из, сели за столик. Подошел официант, Друд и я (я тоже что-то говорил, но не помню что, ничего не запомнил) сделали заказ.

Я качался на волнах, сознание, пространство, каждое ощущение, каждая мысль, движение были эхом надежды, ожидания, предвкушения. Вот-вот придет что-то, обрушится, нахлынет, унесет. Что-то новое, отважное, смутное, обжигающее... Хрупкое, нежное, тревожное... Прекрасное... Контрапункт осязаний, врезанных в пульс, дыхание, тик, дрожь колена. Ни усмешки, ни иронии в интонациях. Только не волнуйтесь, Аркадия сама выберет, сама все сделает... То, что хотите... То, что нужно... Только не волнуйтесь...

Текла, шелестела ночь, мысли метались косяками рыбы – очевидность реальности, муть неизвестности... Счастье... Сейчас ты будешь счастлив... А что ты хочешь? Что для тебя счастье? Любовь, богатство, победа? Мир во всем мире? Вот сейчас какой-то аппарат, что-то вроде музыкального ящика, назначит тебе друзей, любимых, врагов, выберет судьбу. Как в детстве мелодию – помнишь? Пятачок во влажной ладошке, мамино торжественное напутствие – машинально-ласковое приглаживание вихров, заговорщицкая улыбка: давай, котенок, закажи нам песенку; интересно, что тебе выберется-попадется? И ты вдруг остаешься один, в сиреневом флуоресцентном полумраке, – все ушло, отодвинулось, и смолкли голоса, и нет никого и ничего рядом, и нет никого и ничего на всем белом свете, – только ты и этот странный, таинственный предмет, который сейчас, вот прямо сейчас и здесь – нужно только разжать кулачок, бросить монетку в узенькую прорезь, – выберет тебе будущее. Неведомо откуда взявшееся взрослое, сильное, непонятное тянет, гнетет, толкает, и скачут, рассыпаются мысли, и сжимается время, и сжимается сердце – вот, вот оно! сейчас! будет! Упадет монетка, стронутся волшебные колеса, разделяя жизнь на «до» и «после», на «сбудется» и не «сбудется», на «да» и «нет», и уже не вернешь назад, не повторишь, не склеишь, не отыграешь – оплывшие свечи, струйка песка сквозь пальцы, оторванный лист календаря. И ты замираешь, у барьера, на изломе, на краю, слабый, растерянный, не в силах шелохнуться, один на один с тайной, с судьбой – ароматы кофе и миндаля, грохот сердца, полумрак, – первая в жизни необратимость, пронзительно острое ощущение беспомощности, одиночества. И вдруг рядом, совсем близко – мамин голос, ее дыхание, воздушные прикосновения волос к щеке – ну, что же ты, малыш! Смелее! будь мужчиной! Давай вместе! вот так! раз!.. Мама, мамочка, где ты! где я!..

Последний взгляд, последний укол осторожности, дружески-ироничный взгляд Друда, быстрый шепот. Ну что вы, в самом деле! вид такой – будто казни ожидаете. Расслабьтесь! Ничего плохого не будет, уверяю вас! Представьте себе, что это – просто аттракцион, сеанс гипноза, сон, – утром все развеется-забудется, к вечеру ничего и не вспомните. Если не захотите... Я киваю послушно, потеряно улыбаюсь (я даже не могу ненавидеть себя в этот момент); пальцы встречают сферическую невесомость бокала, глоток чего-то терпко-сладкого, вяжущего, мягкий толчок в голову, легкость, бездумье. И в самом деле, чего бояться! Все будет хорошо!

Оглядываюсь – стандартный ресторанный пейзаж, галдеж, декаданс, музыка. За соседним столиком мужчина с девушкой, он – немолодой, широко костистый, по-медвежьему крупный, тяжелое лицо, грубые черты; ее лица не разглядеть – только и виден хрупкий излом плеча, узенький подбородок, выбившаяся прядь. Мужчина что-то говорит, настаивает, девушка качает головой. Мужчина наседает, придвигается, ложит руку ей на плечо – я вижу, как вздрагивает худенькая спина, плывет треугольник лопатки. Насильник? жуир? растлитель? – наши взгляды пересекаются – отвлеченно похотливое сменяется наглым, уверенным; хватает девушку за руку, тащит к выходу. Что за черт! Эй! Будто со стороны вижу себя бледного, решительного – что? догоняю? останавливаю? лезу в драку? Все смазывается суматошно-шарнирной каруселью, чехардой лиц; одно среди них, отвратительное, скотское – я бью в него, стараюсь попасть, и вдруг что-то нарушается, вместо лица – провал, пустота, крик. «У него нож!» Что? Мгновенный ледяной душ, вилка медвежьих глаз, ухмылка, тяжелая, липкая. Дополнительным изображением, кадром в кадре зрение выводит странную, неуклюжую фигуру – человек пятится, отступает, вытягивает вперед руки. Это я? я? Господи! ну за зачем, зачем это было нужно? Ведь убьет же сейчас! зарежет! – в медленной плавкой тишине свистящей отдушиной голос, сдавленный, почти шепот: «Да вызовите кто-нибудь полицию!..». Полицию? Не надо полицию... И где? где Друд? Бросил? Струсил? Что делать? Лезвие прямо на меня, бликует, мерцает перламутровой слизью, острие сплюснулось квантом смерти, пикселем потустороннего растра. И глаза – жадные, хищные, хозяйская, медвежья повадка. Страх пульсирует магмой, мысли скачут пунктиром, в проброс – вот! сейчас! ну! Тот, который кадром в кадре, наткнулся на стул, чуть не упал – Господи! ты же никогда не дрался, Снегирев! ты же ничего не умеешь! Может, убежать? Как Друд? И – солью по мякоти – поздно, поздно, стыдно, невозможно сдаваться, идти на попятный – народу кругом немеряно, видели-слышали, засмеют, запрезирают – нет, поздно. А что тогда? Умирать? Умирать?! Клинок в медвежьей руке вибрирует мелко, отдается пульсом в висках, внезапно взлетает прозрачным смазанным полукругом – странный человек как-то по-особенному изгибается навстречу, ловит его в перекрестье запястий, коротко и сильно бьет коленом в живот нападающему. Время срывается с места, грохот, крик, вой остаются позади, перед глазами – то самое лицо, наглое, самодовольное, и я бью, стираю его, еще и еще, основательно, методично – брызжет, сочится кровью бесформенное месиво, чьи-то руки тянут за плечи, чей-то голос шепчет, зовет: «Скорее! Скорее! За мной!». Тело, ноги – не мои, не слушаются, встаю, делаю шаш, еще один. Худенькая фигурка (это она? та девушка?) впереди, проход, тени шарахаются мимо, назад, ступеньки, звезды, небо, воздух, жадные глотки. Звук полицейской (ну ничего не меняется) сирены, все тот же голос, пальцы на запястье. «Сюда! Скорей! Не бойтесь!». Проваливаюсь, почти падаю куда-то, снова ступеньки, какой-то тоннель, милое, трогательное, спасительное рядом. «Кто вы? Зачем вы здесь?». «Я та, которую вы спасли. Я выведу вас отсюда...» Бег, бег, звуки сирены остаются позади, тают, тьма сгущается, плотнеет. «Где мы? Куда идем?» «Не волнуйтесь! Об этом проходе никто не знает. Он ведет прямо ко мне домой...» Никто, домой... Хорошо...

Тьма предметизируется, оформляется ступенями, дверью, комнаткой. Вспыхивает тщедушный светильник под потолком, вспыхивает сердце – Юлли! Это она! она! Но как? Почему? Юлли? Юное худенькое лицо, нежный овал, пухлые губы. Челка на глаза. «Ты не ждал? Не думал? Все! Ничего не говори! Да, следила, от самого лагеря. Потому, что беспокилась... Защитить хотела, а сама...» Разброд, разнос, раздрызг, приступ горечи, любви, отчаяния, искренности, – «Понимаешь, я...» «Ш-ш-ш», – палец к губам, тени в уголках, – «ничего не говори. Не надо больше ничего говорить. Давай лучше пить вино. У меня есть немного вина – хочешь? Не такое вкусное, конечно, как ты пил когда-то, но тоже вполне ничего себе. И свечи, да? – у меня осталось парочка с Нового Года. Точно! – зажжем свечи – у нас романтический ужин!»

Темнота пляшет вокруг капсул света, тихо мерцает музыка; глотаю тягучую сладкую влагу. «А ты классно дерешься. Ты вообще такой большой, сильный. Красивый. И спутницу себе наверно искал такую же. И дом. А досталась я. И эта квартирка... Ты большего заслуживаешь, лучшего. Счастья... Прости...»

Хмель дурманит, несет высоко-далеко-за пределы; глупый маленький мышонок, девочка, Солнышко мое, хорошая! Да что ты знаешь обо мне? что ты знаешь о счастье? Чахлое сумеречное вороватое задвигается в угол, срывается пыльная дряхлая дерюга, брызжет солнцем, звонким, радужным небо. И вот уже цветет-распускается над рекой сад, воздух дрожит страстью, качаются-кружатся лепестки слов – милая, любимая, навеки. И – музыка! Бог мой! святая музыка, скрипка, оркестр! – соткался, вынырнул вальс, взлетел карминовым вихрем, взлетели и упали огни, река, сад; и мы тоже провалились, падали, летели куда-то, в ласковую, блаженную бездну, тонули в наслаждении, полете, бесконечности, воскресали и умирали одновременно. Ночь обжигала крапивой поцелуев, прикосновениями рук, кончиков пальцев, паутиной волос, – я чувствовал, видел все с закрытыми глазами! Юлли, это была моя Юлли! Юлли, Юля, Клер, тысячи и тысячи имен кружились птичьей стаей, и кружилась и пела ночь, и рвалось сердце, и захлебывался далекий колокольчик, и летело прочь глупое, ненужное, пустое. Зимы и весны, дни и ночи, рассветы и закаты; жизни, рождения, смерти, судьбы, памяти. Осколки времени, обрывки пространства, тысячи и тысячи реальностей, тысячи и тысячи миров, подлинных, неповторимых, отделенных друг от дружки долями секунды, чувства, мысли, слова, движения, – бесконечная и бескрайняя многомерность, бесконечность начал и окончаний, реальностей и сознаний, материй и проекций, образов и ощущений – все, все умирало и воскресало вновь, слившись в единстве и совершенстве, горькое, острое, нежное, сладкое, небывалое, неповторимое. Счастье! это было счастье!

Я – в Аркадии! Я – жив, люблю, любим! Я – счастлив!..

Зигзаг, разворот, петля; пробуждение, глухое, тяжкое похмелье. Хмурый рассвет, серая морось за окном; отъезд, поспешный, похожий больше на бегство, скомканность сборов. В зеркалах – осунувшиеся лица, злые смешки, стыдливо-вызывающие глаза. Где я? Где Юлли? Я помнил, я знал, я был уверен – еще несколько минут назад я был счастлив, и счастье мое было полным, полнее некуда, безусловным, без всяких «но» и «если», без оговорок и купюр, – то самое, невозможное, из взрослых грустных сказок: я любил, был любим, я был другом и воином, я защитил, спас, победил, но все это куда-то исчезало, таяло, убегая по капле, оставляя тягостное, горько-сладкое послевкусие. Скоро оно уйдет совсем, не останется даже и этого, но в памяти, в несчастной, проклятой, израненной, измученной памяти останется след – виртуальный, симпатический шрам, воспоминание о воспоминании, фантомная боль несбывшегося сбывшегося...

Стразы памяти, папиломы осязания. Все, концерт закончен. Потрудитесь освободить плацкарту. Недоговоренность, неутоленность, незавершенность. Горечь, боль, обида, грусть. Что это было? Это было? Так было подстроено? Кем? Для чего? Ах да!

День, криптомозаика отражений, созвучий, резонансов, чужие близкие знакомые незнакомые лица. Там, по ту сторону реальности – душа, счастье, часть меня, нет – я весь, все, что было, все, что есть, что могло быть. А теперь – что теперь? как дальше жить? Сквозь пелену, мельтешение предательским шельфом – сарказм, желчь: кажется, тебя повязали счастьем? Кто ты теперь – подельник, соучастник? Замазан, не отвертеться? И – рывком, широким полотном из-под груды тряпья – солнечный полдень, поляна, глаза Юлли – как посмотришь? что скажешь? И – метания, судороги, ожоги – но я же ничего! я же только! мы же вместе! Это было! было! Или не было?.. И – растерянность, паника, отчаяние – где здесь явь? Где берег, север, где выход?!

Друд, ниоткуда, просто так, без стука, все само собой; завтрак, краеугольный камень любого дня любого искателя приключений, прожигателя-кондотьера. Спускаемся вниз (не помню, не знаю, не понимаю ничего) – скрипучая лесенка, тяжелая дубовая мебель, полумрак, мелодия, отдаленно напоминающая блюз, – ретро-вкус у хозяина. Яичница, бекон, кофе в аккуратном кофейнике – иллюстрации из Диккенса, старая добрая Англия или еще что-то такое, в этом же духе. Чистота, прилизанность претят, угнетают; хмурые лица, общее неуловимое движение-единство: ну что, может быть, чего-нибудь покрепче? Может быть, полегче станет, а? Вот ведь – обычаи-застолья, не властны время и расстояния, in vino veritas; гений постоянства – в пороке. Чашка с кофе отодвинута в пользу мутновато зеленоватого графинчика, глотаю терпкую, тяжелую прохладу, хмелею. Сон наслаивается воспоминаниями, одно за другим, крепко, сильно, густо, сжимается сердце, становится трудно дышать. Поднимаю глаза, упираюсь в пристальный, немигающий взгляд, отворачиваюсь. Да, дружище, вот так. А как вы хотели? Зато теперь понимаете, каково это? Понимаю, дружище, хотел, каково... Интересно, а что видел он? Тоже Юлли? И спрашивать нечего – это написано у него на лице. Что ж, тоже решение проблемы; действительно – счастье гарантировано каждому. Любому. Синхронно. Во благо мне, не во вред никому; грустно и смешно. А что еще остается делать? Шутить. Шутить, чтобы прогнать это гложущее, гнетущее, режущее. Схватившее, не отпускающее, темное. Это был обман. Иллюзия, галлюцинация; на самом деле ничего не было. И пусть – рикошет, фантом, проекция, но больно, остро, в цель. Что ж так неуклюже все? нелепо? И что теперь делать? Что говорить, думать? Как быть? Неизбежность невозможности, двоякость отражений чертят борозды в мироощущении, скатываются по желобам свинцовыми каплями, – какая уже разница? разве имеет все это хоть какое-то значение? Хоть что-нибудь, хоть какое-нибудь?..

Значение, значение... А что такое – значение? Что значит – значить? Идя сюда, боялся смерти, сейчас жду ее, даже желаю. Зачем? Что это значит? Что-то изменилось, нарушилось, началось и перестало; мысль привычно углубилась, стала разбирать, структурировать, вдруг осеклась... Что? что такое? Из дальнего угла, из густо-масляного полумрака – обезличенным сгустком – смутное, темное, скомкано-съеденное, очертания, невнятность, размытость, неизвестность. Еще не угроза, еще не опасность, зачатки, росток, импульс, абрис, дыхание. Замерло, затаилось; конус взгляда разъял реальность на эпизоды, звенья, элементы – будто кадры, будто в замедленной съемке поплыли в грифельно-глянцевом тумане фрагменты многих и многих целых, – из сотен, тысяч я видел лишь одно, складывал, разбирал, снова складывал – мутное, злое, нехорошее, неразличимо тревожное, – контуры, оттенки, тембры, интонации. Неопределенность провисла паузой, сжимая пружину, уминая время, вдруг сорвалась, рванулась, наотмашь, наперерез, быстро, сильно; взвизгнула, отпрянула какая-то девушка, Друд инстинктивно закрылся руками... Но еще раньше, опережая непоправимое, на самом острие фатального мгновения рука совершила какое-то движение, – сознание не участвовало, лишь рассылая импульсы нейронам, холодно-отстраненно фиксируя, отслеживая, сопровождая; ясные и точные рефлексы, жесткая, хищная бесстрастность...

Я опомнился... Опрокинуты бокалы и тарелки, кофе растекается по белоснежной скатерти коричневым пятном. В руке – зуд, тяжелый, упругий, боль в указательном пальце, в углу – заваливающийся, хватающий руками воздух силуэт. Заполошные лица, мандраж, спешка, «валим отсюда! валим!». Бегом, сквозь, через, мимо, к спасительному проему выхода; выход, неверная рассветная сизость, грохот пульса в висках. Бег, свистящее дыхание, зеленые шашечки (вот ведь!) такси, «поехали, поехали! вперед!». Окраина, безлюдье, свинцовая темень, металл во рту. Глаза Друда, крепкое, без слов рукопожатие, и внезапное, странное и необъяснимое чувство поверх, вслед, вскользь, но точно и остро – я спас ему жизнь. Только что спас ему жизнь. Ему, сопернику и врагу, человеку, которого предал и которого по всем правилам и понятиям должен был убить. При всех «если» и «но», при любых раскладах. Спас. Теперь он убьет меня? По всем правилам – должен. Но он уже имел шанс, почему не воспользовался? Господи! как же запутано все! как сложно! И ведь требовалось-то – всего-то не заметить, опоздать, испугаться, в конце концов! – не смог, не сумел и этого, слизняк, неудачник...

И, все-таки, какая оригинальная трактовка! какой непредвиденный поворот! Кто-то хотел убить. А убил я. И как я убил? Из чего? Кажется, просто рукой, в самый последний момент соорудил что-то такое огнестрельное... Но как? Ведь это же невозможно! Я же ничего не умею!.. – быстрые пальцы на запястье, торопливый шепот.- Не обращайте внимания – надо же было замазать счастье, во что-нибудь вляпаться. Иначе первый же встречный поймет, откуда вы и что с вами было. Без всякого сканера...

Удар ниже ватерлинии; так это был инсценировка, розыгрыш? Нет-нет, подождите, постойте, розыгрыш – это когда – по-доброму, весело, а тут... Там... Где это было? И где я сейчас? Кто я?

Пальцы разжаты, крепкое, синее, белозубое.

- Ну-ну, не надо так рефлексировать, привыкайте... Но за поступок – спасибо, считайте – сдали на аттестат. И – да! можете считать себя героем...

Героем! Фантомная боль, слабость, тень растерянности, досады. Господи! Господи! когда же конец!

Лиловое небо над головой, отражения звезд в речной ряби. Ангелы, вы здесь? Прощайте! Прощай, милый дом, обитель грез и наслаждений! Прощай, ловушка и фантом, наваждение и искушение! Я знал, я всегда знал – «...не бывает так, чтобы все стало, как было...», все всегда не навсегда... «Любить лишь можно только раз...»...

- Любить можно вечно, весь вопрос – в энергии.

Шорох крыльев, контрапункт гравитации.

- Что?

Зрачки сужены, лепестки синей диафрагмы.

- Предложение Герра... Вы согласны рискнуть?

Сдавило сердце, ком в горле.

- И что вы хотите?

- Что бы вы согласились. Больше ничего, я все сделаю сам. Просто ответьте – да.

Слабость, горечь, отчаяние, благодарность. Господи! Спаси нас всех и сохрани! Прости и помилуй! Будь, что будет...

- Да... Конечно, да...

09.09, пятница, 15 сентября, код. №155/010

от: советника VII Сержа Губернатору Экваториального округа Кнуру

Относительно: времени Ч.

Совершенно секретно.

Дорогой брат! Вот и пришло время решительных действий, время больших и славных дел. Каждый из нас, каждый на своем месте, соразмерно и сообразно возможностям да внесет свою лепту в фундамент общей победы.

Итак, дружище, Ваш выход. Судьба проекта, наши судьбы, судьбы всей планеты – в Ваших руках. Не хочу и не буду много говорить, отнимать время, полагаю, Вы и без меня отлично знаете, что делать. Только хочу напомннить: все должно быть максимально естественно и правдоподобно, – объявите ЧС, проведите учения, инструктажи – опять-таки, не мне Вас учить. Предвосхищая вопросы и опасения – разумеется, будет нападение, будет бой, стрельба (если негодяи не сообразят сдаться сразу), но хочу заверить – в любом случае, ни при каких обстоятельствах, ни Вам, ни Вашему окружению ничего не угрожает, все будет под контролем профессионалов.

На этом разрешите откланяться, детали, нюансы, сроки уточните с помощником моим Лиссом. Я же со своей стороны хочу пожелать Вам мужества и удачи.

Победить или умереть!

Примите уверения...

09.25, пятница, 15 сентября, код №

от советника VII Сержа Директору Лиссу.

относительно: последних приготовлений.

Совершенно секретно.

Итак, мой мальчик, финальный аккорд, момент истины. Завтрашний день – ключ к будущему, предтеча и архетип всех последующих. И пусть Вас не пугает чрезмерная и бессмысленная (на первый взгляд) жестокость, смерть – это как раз тот случай, когда количество обусловливает качество. Обязательно нужны жертвы, много жертв. Среди гражданских, обязательно среди администрации; ради такого случая не грех пожертвовать даже и парой-тройкой тяжелых фигур, хотя бы и тем же Губернатором. Что поделать – modus operandi, законы жанра. В репортаже с места событий кровь из носу должны присутствовать формулировки типа: «кровавая баня», «бойня», «резня», без этого сила и градус эмоций не доберутся до точки кипения, не срезонируют, не выстрелят в нужный момент. Ангажированный журналист – это, конечно, здорово, но нужен материал, нужна картинка, фактура; впрочем, журналисты тоже будут проинструктированы. И прошу – только не надо рефлексировать, агонизировать совокупной совестью Вселенной, просто позвольте одним убивать других – делать именно то, в чем они видят смысл жизни и свое в ней предназначение. Хотя, думаю, потери личного состава можно ограничить половиной, ну или двумя третями от численности, а вот с разбойничками можно не церемониться, здесь у нас руки развязаны – праведный гнев, карающий меч правосудия и все такое. В конце концов, нужно предъявить миру героя; демонстрация силы и подвиг – убийственное сочетание, лучшая на свете агитация.

Ну вот, в принципе, и все. Черт, напоминаю себе наседку, кудахчущую над цыплятами, а те давным-давно уже оперились, взрослые, самостоятельные; чувствую себя смешным, нелепым. И прошу извинить сумбурность, эмоциональность – нервы, мой юный друг, все время все те же чертовы нервы. Впрочем, кажется, на этот раз – совершенно ненужные, лишние.

Что ж, желаю нам всем удачи. Мужества, силы, и еще раз – удачи!..

Победить или умереть!

15.22, пятница, 15 сентября, код. №007/002 0т: Директора Лисса Директору Блонку относительно: восстановления статус-кво. Совершенно секретно. Дорогой друг! Обращаюсь к Вам подобным образом в надежде на то, что именно дружеские ассоциации будут возникать у Вас при общении со мной. Ибо я решил реабилитировать себя в Ваших глазах, помочь Вам вернуть авторитет и доверие руководства. Буду краток. Вы не можете не знать того, что хозслужбой Канцелярии готовится транш энергии, полугодового сбора; по моим сведениям знают об этом и злоумышленники. Знают и готовят нападение, – источник в банде держит меня в курсе всех их планов и перемещений. Предлагаю объединить усилия (от меня – информация, от Вас – силовой ресурс), и вместе раздавить гадину. Предвижу недоверие, сарказм, но предложение мое абсолютно искренне и бескорыстно, более того, обещаю совершенную свою анонимность, все лавры достанутся Вам. Потому, что – опять-таки, совершенно искренне! – по моему абсолютному убеждению, именно Вы и никто другой, заслужили их. В то время, когда другие пустословили и интриговали в теплых кабинетах, именно Вы противостояли, боролись, были на переднем крае; именно Вы теперь достойны почестей и славы. И не ищите подвоха, считайте мой поступок жестом доброй воли и знаком глубочайшего уважения и доверия. Единственное (и непременное) условие – полнейшая секретность, об операции не должен знать никто. Во-первых – с целью предотвращения утечки, во-вторых – с точки зрения охранения авторства, как гарантия абсолютного единоличия одержанной победы, – как я уже говорил, должной принадлежать исключительно Вам. Если согласны выслушать меня, телефонируйте по известному Вам адресу. Примите уверения..

Глава 14

Глава 14.

- Ну, попробуй! не бойся! Ну, вот представь, представь, что ты хочешь, только детально, отчетливо, и чтобы при этом – предметно, явственно – понимаешь? – форма и содержание. И обязательно – мелочь какую-нибудь, штришок характерный. Чтобы – индивидуальность, зацепиться можно было бы... Представь и захоти. Так, будто это – ерунда, раз плюнуть, ты сто раз уже такое делал, и сейчас – тоже все получится. Ну! Давай! Не получается? Не расстраивайся... Давай вместе... Ну? Представил? Так, что там у тебя? Ого! Нет, дом – слишком сложный объект, сразу не получится, давай что-нибудь попроще. Какую-нибудь вещь... Или блюдо... Что ты хочешь? Ух, ты! Смотри – получилось! Что это? Коньяк? Да, я уже делала такой, из любопытства – во многих снах мужчины его пьют. Прости, но не понимаю, как он может нравиться – по-моему, гадость редкая. И голова от него тяжелеет, и спать хочется. Думать, работать невозможно...

Наши взгляды встречаются, резонируют, она опускает глаза.

- Если ты о моей работе в лагере...

- Не надо ничего говорить. Пожалуйста...

Откупориваю бутылку, делаю глоток, еще один.

- Что ты еще хочешь? – смущение, отголоски вины, мурашки по коже.

- Пистолет. Оружие такое. Стреляет такими свинцовыми штучками, пули называются...

- Знаю. А зачем тебе?

Хмель обжег, зло, остро.

- Наказать врагов и спасти принцессу. И самое главное – не перепутать. Я имею в виду – не спасти врагов и не наказать принцессу.

- Я серьезно.

- И я.

Вираж, пауза, перегруппировка...

- Это неправда.

- Что? Про принцессу?

- Про пистолет. Ты хочешь другое. Хотел... Прости, я подслушала, вернее, тогда еще можно было... Вот, возьми...

Черный кожаный параллепипед, я потянул створку, открыл.

- Часы?

- Первые дни ты думал о них постоянно, даже когда вообще не думал. Вещь абсолютно ненужная здесь – зачем они, если можешь назначать время сам. Но я их все-таки сделала. Давно сделала. Теперь и ты сможешь назначать время – просто переведи стрелки и – готово.

Я сжал в ладони круглую прохладную округлость, приложил к уху.

- И еще. Они будут только твои. Ты один сможешь их видеть. Ну и другим показывать, если захочешь...

- Спасибо. Теперь я должен буду что-то подарить тебе...

Грустно, устало-обреченно:

- Не перепутай меня с врагами, пожалуйста... Когда у тебя будет пистолет...

Иногда мне кажется, что я открыл секрет счастья, для этого мира, во всяком случае. Кажется, еще немного, чуть-чуть, вот-вот, и сойдутся-совпадут вопросы и ответы, и срастется-сложится черное с белым, сладкое с соленым, холодное с горячим. Главное – притвориться как можно убедительнее, даже перед самим собой, погрузиться в некое подобие прострации. Смутное и неосознанное скольжение, свободный полет, отстраненность, отрешенность, бездумность, – все как будто вскользь и мимо, не с тобой и без тебя, – и вот уже что-то брезжит, вырисовывается, зреет в недрах-глубине, и где-то вдали, в скучливо-голубом небе над спелым жнивьем поднимается цветастый серп радуги. Рецепт прост, механизм отработан, но всякий раз в самую последнюю минуту врывается что-нибудь, какое-нибудь внешнее, непрошеное, и небо скукоживается, и радуга чахнет, и вся конструкция рушится к чертовой матери, рассыпаясь невнятными осколками-обломками, погребая под собой собственную разгадку, способы и доказательства своего существования. Оставляя неудовлетворенность, раздражение, обиду. Сомнения. А может, и нет никакого счастья? В принципе. Ни для этого мира, ни для другого. Все – блеф, аберрации, сказка для взрослых. Аркадия? Мало ли, иллюзия – она и есть иллюзия. Опиум для народа. И вообще, как это у классиков? – при современном развитии печатного дела... Вот-вот, декорацию какую угодно можно соорудить, а от желающих поверить – отбоя не будет, примеров в истории – хоть отбавляй, взять хотя бы ту же религию, любую. Только ерунда, пустота все это, рано или поздно сожрет сама себя, переврет-извратит, обесчестит-низложит. Что? Да, дурак! Да, сволочь! Да, несу черт знает что! Но как жить с этим? Как жить после этого? И пусть не помню ничего! а может быть, и – потому, но, кажется, все отдал бы, все. Только, чтобы еще раз вернуться, провалиться, запутаться, поверить. Обмануться... Все отдал бы? И всех? И Друда, и Юлли? И что толку твердить: немыслимо! сумасшествие! – ты уже согласился, уже отдал. Уже предал. И раньше, чем принял ультиматум Герра. Даже раньше, чем узнал о нем. Так устроен мир, потому что так устроен ты, и вот это – подлинная суть и разгадка. Ключ ко всему. Да, черт возьми! Да! Были, бывают моменты, когда легко, не задумываясь!..

О, Господи! что несу! что несу! Знал, догадывался, что вокруг – один большой дурдом, помешательство, но не до такой же степени! Жертвовать настоящими людьми ради придуманных – каково? Хотя... Какие из них настоящие, те или эти? Там или здесь? И чем там отличается от здесь? Одно и то же, всегда, везде – одно и то же. На дороге в новый мир лежали старенькие грабли...

Впрочем, что толку сотрясать воздух? нить снова потеряна, вместе с ней – все остальное.

И все-таки. Юлли, Герр, Друд. Какие они все на самом деле? Хотя, если отбросить всю шелуху, можно обозначить формулу простеньким уравнением: а кого я предаю? Кого? Ведь все они – продукты синтеза – электромагнитные волны, визажи-фантазии, этот пресловутый (оскомина уже!) парейдолический эффект. И все эти их мужественные лица, атлетические тела, живописные одеяния – фантом, химера. Нет, конечно, придумано здорово, но какого черта! вы ведь – не такие! Не такие красивые, бравые, брутальные! Ненастоящие. Может быть, и смелость и благородство ваши – тоже блеф? В этом месте мысль спотыкается, начинает рисовать картины разоблачения, унизительной и безобразной антропометрии, но я выпрастываюсь, отмахиваюсь – нет же! нет, черт возьми! я совсем не об этом! А о чем? О чем?..

Кружавчатая салфеточка отброшена в сторону, бутылка откупорена, ощипана виноградная кисть. Шорох дождя за окном, язычки пламени в глянцевых разводах.

- Это наш шанс, единственный, на миллион, другого не будет. Вы только представьте – миллион гигаватт! сборы за полгода! И риска – никакого, пришел, взял, ушел, – детская работа, ей-богу... И сразу же скроемся, заметем следы – Юлли все сделает. И – все, рай, нирвана, целая вечность счастья...

Весь мир сошел с ума! Хмель, навалился, тяжело, густо, не хочется думать, взвешивать, догадываться, притворяться. Хочется отвернуться, заплакать, убежать, хочется домой, уснуть и не проснуться. Господи! да что же здесь такое происходит!

- А как же идеалы, справедливость?

- Для всех? Я учел ошибки.

- А я вам для чего нужен? – глупое, неуклюжее, непрошенное – ну это-то откуда? сейчас – зачем?

- Ну, вы же знаете, план Герра... Изобразите вика...

- Я помню. Только для этого?

Язычки свечей замерли, вытянулись рыжими капсулами. Полукружья ресниц, тени, в полумраке не разобрать лица.

- Ну, нет, конечно. – быстрый взгляд (все понял), полукружья, усмешка. – Чего вы ждете? Хотите, чтобы я поклялся мамой, съел горсть земли?

- Хочу знать правду.

- Она любит вас, а я ваш друг.

- У этого сюжета плохой финал, вас это не останавливает?

- А вы всегда читаете книги с конца?

- Не самая благодарная у вас роль.

- Я жду вашего решения.

Гильоше дождя (на небе учредили регенство), коньяк мерцает янтарем, перекатывается солнечно, золотисто,

- Если я скажу «нет», вас это остановит?

- Что мне сделать, чтобы вы поверили мне?

- О, Господи! Что вы заладили!..

- Мы теряем время. – взгляд прямой, открытый, уже без усмешки. – Неужели у вас никогда не было друзей?

Золотистый полумрак абажуром, тени, пляшут, нескладные, раскоряками. Глоток, еще один. А, плевать! Будь что будет!

Глава 15

Глава 15.

– Ну что? Слабо? – Друд смотрит, с насмешкой, с вызовом и я делаю вид, что ничего не замечаю, смущен, прокручиваю (на всякий случай) нативно-поведенческую гамму. Слышит? Ловушка? Плевать! Пошел он к черту, исусик хренов! Все они – пошли к черту! Надоело! Будь что будет! Пусть сами друг с другом разбираются!

- Эй! Не слышу! – вот же привязался, черт! И ведь не понимает, что играет с огнем, и не отстанет, не даст соскользнуть в треп, пустословие. Или понимает? Какая разница! В любом случае он прав, сто, тысячу раз – сколько ни прячься, ни юли, выхода всего лишь два – «да» или «нет», налево или направо. И он ждет, конечно, только одного – «да». Как триумфа веры, верификации кредо – это написано у него на лице, расчерчено траекториями движений. А вот интересно, что если ответить «нет»? Что будет сильнее: мой стыд или его разочарование? Или гнев Герра? И что будет со всеми нами? Господи! Как же я устал от всего этого! Хоть бы какая-нибудь ясность! определенность! Роли, большие и помельче, местятся, толкутся в кишке коридорчика, и крутится-вертится неуемным волчком, пожизненным имплантом рефрен рефлексии: боль, стыд, горечь, безысходность, и – гадко, мерзко, скверно. И снова – поворот барабана, наковаленки капсюлей: а если, все-таки, слышит, знает? – что делать: отказаться? согласиться? признаться? И пустыми гильзами, апрошами осечек – ответы: да нет, вряд ли, глупо, рано, поздно. Глупо, поздно...

Так, ладно, переждать немного, сосредоточится – может быть, в этот самый момент и случится, подоспеет что-нибудь судьбоносное – переменит, снимет, освободит. А может и не случится, тогда хоть напоследок хлопну дверью, дерзко, веско, с лихвой и оттяжкой – глотай пыль, знай наших. Что скажу? Понятия не имею, как Бог на душу положит. «Да» и «нет» давным-давно уже поменялись смыслами, спутались шлейфами причин и следствий, – что сделано, то сделано, изменил, обманул, обманываю до сих пор...

Напускаю беспечность, потягиваюсь; экстернальным уколом – взгляд Юлли – ну да, так и есть – беспокойство, неумело, плохо скрытое. За меня или за свой выбор? Ну, конечно, избранник (ой ли!) оказался совсем не тем, не таким. Ну, а что ж ты хотела, милочка! Хочешь играть в любовь – привыкай к сюрпризам, не всегда приятным. Любовь зла, знаешь ли... Впрочем, хватит! Надоели вы мне оба! И друг, и любимая! Пора, пора заканчивать весь этот цирк! Будь что будет! И! ну!.. Нет, что-то держит, саднит. А может, все-таки рассказать? Ведь убьют же, убьют всех! И черт с ним – доводчику – первый кнут; я же и сам здесь – жертва, фигура страдательная! надо же!.. О, черт! как невовремя! – комок в горле, жжение в глазах. А вообще, конечно – жертва, конечно – фигура. Конечно, страдательная. И никого пока не предал, никто пока не умирает. И не умрет. Потому что случится, случится все-таки в самый последний момент это самое, жданное нежданное, разъяснится, устроится-уладится все. Обязательно, закон такой есть. И вообще, смерти – нет, смерть – категория иллюзорная и абстрактная; победители и побежденные могут разойтись, обменяться майками...

Господи! ну что за чушь!..

- Юлли согласна идти с вами! – голос Друда звякнул треснувшим колоколом, вспыхнула ужасная картина: Юлли на плахе, на эшафоте, с наброшенной на шею веревкой. Шейка нежная, тонкая, трепетная и – грубая, землисто-серая веревка – отвратительный диссонанс, возмутительно-бесстыдное несовпадение. Зоя Космодемьянская, Жанна д’Арк; рванулось и набрякло сердце, пересохло во рту. Почти одновременно мы отвели глаза (он все-таки – немного раньше!); вновь в голосе скучливость, насмешка. – Верит в вас, убедила всех, даже меня...

Я снова взглянул на него – резкие, смелые черты, прядь на лоб – к раздражению (красавец! для нее старался!) подмешалось что-то еще, мутное, тяжелое, захотелось ударить, смять, растоптать. Интересно, а каким он станет после смерти? Наверняка ведь спадет все придуманное, накрученное-наверченное, останется только болванка, исходник, личинка. Эй! кто ты там на самом деле? старик? мозгляк? Квазимодо?

Подползла побитым псом совесть, глянула с укоризной. Что? перебор? Ну ладно, хорошо, я – негодяй-подонок, но сам-то он кто? Юлли он посвятил, видите ли! Да как бы я не ответил – у него – flash Royal, оперативно-матримониальный простор. «Нет» – хорошо, струсил – и вот я уже – вне игры, та самая посвященная Юлли даже и в сторону мою не посмотрит; «да» – еще лучше – подваливает шанс разбогатеть. А меня – в первые ряды, на передовую. На алтарь-амбразуру-баррикады. В блудливые жернова вероятностей – а кто и с чего решил, что я в безопасности? Что цел останусь? Вилами по дерьму, ребята, окститесь! Вик? Неприкосновенность? – ну и что? Так тем более! запросто! – непредвиденную трагическую развязку никто не отменял. Каноны фабулы, закон жанра – пристрелят! как пить дать! Не чужие, так свои (опять же – кто чужие, кто свои?), по ошибке, недоразумению, в свалке, даже если все и срастется, – именно потому, что – срастется. И каждый получит то, что хотел. Он – избавится от свидетеля и соперника, подельнички его кинутые – утолят, наконец, чувство мести и классовую вражду. А чего стесняться? На войне – как на войне. И все – формальности соблюдены, права наследства, путь свободен! Юлли, конечно, погорюет слегка, погрустит для вида, да и забудет, – в первый раз, что ли? жизнь-то продолжается! Оформят мне могилку где-нибудь в виртуальной глухомани под кроной умилительной ивы, и будут захаживать в дни поминовения и семейных праздников. Цветочки положить, слезу пустить. А как же благородство, скажете, дружба? Как же жертвенность? Ерунда все это! пустой звук! Оглянитесь, полистайте память – сколько случаев, примеров! А здесь – так и вообще – сам Бог велел. Все эти излучения, поля, эффекты для того и придуманы, чтобы преломлять, путать, обманывать, сбивать; и вообще, неважен способ, главное – результат. Хотя, конечно, может еще и повезти, но как-то туманно все, невесело; интуиция подсказывает – вряд ли, трудно-матерно...

Интересно, как совесть это все самортизирует? По каким углам распихает? Ах да! – отформатируют память! Что ж, может, и выход, только все равно ведь шрамы-то останутся, занозы, будут кровоточить время от времени. Вот она, одна из них – ну и мразь же ты, Снегирев!

Пружина разжалась, послала боек к капсюлю.

- Я согласен... – предательская хрипотца скомкала, зажевала голос, я подпустил металла. – Даже не полвопроса! – ну вот, так значительно лучше.

Металл экстраполировался во взгляд, неожиданно в глазах Друда, на самом их дне мелькнули растерянность, смятение. Значит, все-таки, надеялся? думал – струшу? заскулю-завибрирую?

- Я согласен! – повторил я, на этот раз весело, с вызовом, в последний момент натянув маску ироничного превосходства. Что, не ожидал? А чего ты ожидал? Не дождетесь! Сгруппировался, приготовился к очередной пикировке, но Друд не ответил, лицо стало вдруг строгим, подобралось. Быстро встал, подошел ко мне (я поднялся навстречу), обнял; я почувствовал крепость его рук, близкое, очень явственное биение сердца и сам растерялся, опешил, – нет, ну нельзя же вот так! сразу! В горле встал ком, защипало глаза, захотелось повиниться, покаяться, выговориться. Но он отпрянул, так же быстро, решительно, ни слова не говоря, повернулся, зашагал к лагерю. Заметались противоядием (ядом?) запоздалые языки сарказма, растерянность, мука, я остался один, в просвистываемой насквозь всеми ветрами Галактике измены. Омываемый океаном лжи, оплакиваемый совестью вечности. Что ты наделал! Что натворил! Что теперь будет?

Будущее зияло абсолютной неизвестностью, бездной, пустотой; мешком, неловко я опустился на траву – ну да, ерунда, конечно, как-нибудь придумается что-нибудь, и вообще – что это ты так? расчувствовался? так неосмотрительно, чистосердечно?..

И внезапно, молнией, курьером из подсознания – Брун! Брун! Вот на кого! На него одна надежда!..

Я почувствовал взгляд, я страшился этого взгляда, ждал, торопил, отдалял его, и вот он пришел, он случился. Я был готов ко всему, к разоблачению, приговору, казни, но Юлли смотрела ясно, тепло, внимательно. Она смотрела ласково. И неожиданно, впервые за долгие, долгие дни, недели, может быть, даже месяцы или годы (я давно потерял счет времени) я понял – мы остались по-настоящему одни, вдвоем, наедине, понял, что вот сейчас, прямо сейчас, здесь произойдет то самое, важное, главное, что мучило, томило, обнадеживало, согревало. Объяснение. Сжалось сердце, черное, страшное, непоправимое отодвинулось, в муть и в небыль, за горизонт, за синь и пунцовые паруса, – там, тогда, оттуда все казалось глупым, мелким, несущественным. Паруса скользили, манили, легкие, беззаботные, бабочки, грациозные и счастливые, но до них было далеко, ужасно, немыслимо далеко – целое слово, фраза, предложение. А, впрочем, что говорить? зачем говорить, притворяться? – все ясно, все давным-давно ясно...

Ох! знали бы вы! знали бы вы! Хотя, конечно, моя вина – косноязычен, труслив, бездарен, не сумел как следует описать, объяснить. А как следует? Как? Я и сам себе до сих пор не могу объяснить, что со мной. Люблю? Наверно. Конечно. А, впрочем... А что – впрочем?! К черту – впрочем! Да, люблю! Люблю! Люблю! – иногда кажется – с ума можно сойти, как люблю! И готов броситься в омут, разорвать, разбить, разнести к чертовой матери эти зеркальные подлые лабиринты, невнятно-анонимную гаденькую обреченность. Вознестись-воспарить в пароксизме страсти и самоотречения. Но примешивается что-то, мутится слякотью, грязью душевной, а потом как накатит, подомнет – всех ненавижу, всех презираю, а ее – больше остальных. За независимость, недосягаемость, неизвестность. За неслучайность, непостижимость, неотвратимость, за все, что больше, выше, глубже, тоньше, что не укладывается и не дается. И себя – за то, что поддался, подставился. Полюбил. И полюбил – кого? плод воображения, собирательный образ? Юлли, Юлю, Клер? – кого из них? И тут же следом, мах синусоиды – другая боль: нежность, грусть; готов весь мир расцеловать, спасти, всех людей поголовно; все обиды прощаю, и прежние, и будущие, всем и навсегда. И ей – тоже все прощаю, все, в чем была и не была, успела и опоздала... Все прощаю...

Я не мог поднять глаз, я чувствовал ее взгляд, кожей, нервами, я тонул в нем, пропадал, – восхитительное ощущение безволия, покорности, благодарной, доверчиво-добровольной несвободы. Так, наверно, чувствуют себя спасаемые, исцеляемые, безумцы, младенцы. И влюбленные.

- Нам нужно поговорить, мы оба это знаем. – я машинально кивнул, замирая от звуков ее голоса, не поднимая головы, – где-то в косвенной дали, в фокусе фантомных преломлений Юлли усмехнулась уголками губ, взгляд потускнел, подернулся. – Легко сказать – поговорить. Представляешь, сейчас только поняла – совсем не знаю, не представляю – о чем. О чем говорить, о чем спрашивать. Что отвечать. Совсем не знаю тебя. Даже немного побаиваюсь. Удивлен, да? Да я бы и не осмелилась никогда, просто все так совпало... – слова давались ей с трудом, она будто бы обходила лужи, балансируя, боясь что-то уронить, разбить, расплескать.– Конечно, трудно представить себе что-нибудь более нелепое, невообразимое, чем этот наш с тобой разговор. С любой точки зрения. Отщепенка и бездомный, влюбленная шлюха (сердце оборвалось, провалилось) и опальный вик...

Влюбленная, шлюха... Замельтешило пестро-серым, вкраплениями; я не узнал свой голос, мятый, чужой, неуверенный.

- Что?.. Что ты говоришь такое?..

Грусть, сарказм, усталость.

- Брось великодушничать, давай называть вещи своими именами. И не стесняйся, знаю, что говорю. Знаю, что говорят. К тому же уже привыкла, смирилась – видно, и в самом деле от судьбы не уйдешь. Ну, что ты так смотришь? Разве не знаешь, чем я занимаюсь в лагере? Ну, не притворяйся, по глазам вижу – знаешь. Я ведь начинала поденщицей у старого Босома, придумывала сны. Для всех желающих. По меркам твоего времени – та же самая проститутка, любой мог получить в полное свое распоряжение. По четвертаку за сеанс, сотенная за ночь – хорошие деньги... – я плыл в невесомости, прострации, оглушенный, обнаженный; заусенцы смыслов царапали, ранили, кромсали. И вдруг – стоп, движение, прикосновение – Юлли, ее ладонь на моем запястье, слегка сжала, погладила; прикосновение, ощущение – быстрые, воздушные. – А хочешь, расскажу о себе? Все расскажу, все как есть, как было... – сквозь гранж линий и контуров – свет, угловатая мозаичность надежды, голос, негромкий, прозрачный. – Никому не рассказывала, а тебе – расскажу. Глупо играть в кошки-мышки, когда... – она осеклась, обогнула очередную лужу. – И вообще, правду говорить легко и приятно. И полезно. Будто под душ становишься, смываешь грязь. С другой стороны, конечно – открываешься, подставляешься. Но так лучше будет. Правильнее. Для нас обоих... – замолчала; сжалось сердце. – Даже не знаю, с чего начать. Оглянешься назад – ничего и не видно. Как будто зашла однажды в реку, закрутило, понесло, так и несет до сих пор. Домино дней и ночей, карусель лиц. Нищета, улица, голод. Гадюшник Босома. Гонишь и гонишь лубок, примитив, для дамочек – про секс с любовью, для джентльменов – вестерны-боевики-детективы со стрельбой и драками. Главное – непременно чтоб с хорошим финалом, со свадьбой или победой, – и так всю ночь, до утра. А утром забежит кто-нибудь, с похмелья, с голодухи, – дай чего-нибудь перехватить, какую-нибудь уж совсем дрянь, мерзость, на скорую руку. Или наоборот – что-нибудь этакое, нестандартное, высокохудожественное. И – делаешь, придумываешь, изображаешь. Ублажаешь. И все это – тайком, озираясь и вздрагивая, каждый миг ожидая облавы. И только взгляды, презрительные, брезгливые, сальные шуточки, скабрезные рожи. А ты – как выжатый лимон, как зомби, амнестик. Без имени, прошлого, будущего. Без прав. И – будто всю ночь провела в выгребной яме. Будто сотни рук обшарили, сотни ртов обслюнявили. И в голове только одна мысль – добраться скорее до постели и забыться, и только – не дай Бог! – никаких снов! никаких историй! И так – каждый день, шесть дней в неделю, седьмой – воскресение, выходной. О! этот выходной стоил своих будней, каждой минутки, каждого фрагмента! Осмысление падения, детально, покадрово, с иллюстрациями и комментариями; хроника агонии. Агония наизнанку, изнутри, снаружи, наоборот – не знаю, что хуже. Дорога в никуда, замкнутый круг. И вырваться невозможно, – Босом – агент полиции, и время от времени сдает клиентов, поденщиц – всех, кто не угодил, не подчиняется, не платит. И все об этом знают, и ты тоже знаешь, знаешь и трясешься, сжимаешься в комочек, высчитываешь следующую жертву – а вдруг это ты? Вдруг и ты – не угодила? надоела? не справилась? Вот! вот! войдет сейчас кто-нибудь огромный, черный, и убьет тебя, и заберет все, все, что у тебя есть, все это твое теплое-живое, интимное-сокровенное. Мелочи-частности, щепочки-осколочки. Все, что накопила-нажила, сберегла. И не станет, не останется ничего. И видишь себя неживой, безобразным студенистым куском протоплазмы, брикетом для конвертера, видишь и тут же – параллельно, краешком сознания ловишь на мысли, что вот же он – выход, простое и радикальное решение, избавление, спасение. Но нет, нет! проклятый страх! душит, гнет, заставляет жить, дышать, думать! Еще и еще, вновь и вновь...

С тех пор я ненавижу людей. И ночи. И утра. И боюсь. Всех и всего. Представляешь? Казалось бы, все изменилось, повзрослела, поумнела, набралась сил, но где-то глубоко, внутри сидит намертво – знаешь, понимаешь – ничего не изменилось, все по-прежнему. Ты – все та же, маленькая, слабая, беззащитная, и никто не поможет, не защитит и не спасет; и сейчас, и потом, и впереди, всегда и везде – одиночество, пустота, смерть... – склонила голову, вся поникла, сжалась, – ну что же? что же ты? вмешайся, успокой, развей, приласкай! Но сволочная, непонятная сила навалилась-пригвоздила, я не мог, боялся посмотреть на нее. Ну? Что же ты? стыдишься? брезгуешь? Ну и дерьмо же ты, Снегирев! Реальность влепила пощечину взгляда – слезы, отчаяние; вспыхнуло, сорвалось торопливое, сбивчивое: Господи! ну какая же ерунда! какие-то сны, проститутка! – лезвие ассоциации полоснуло, ожгло – лопнуло болью, горечью, грязью; я опустил глаза. Висок пульсировал лихорадочно, отчаянно, словно издалека – тихий, чуть глуховатый голос: – Да, милый, да. И ничего уже с этим не поделаешь, ничего не изменишь, прошлое – самая упрямая вещь на свете. – Боже! да что же это такое! юное, прекрасное, невинное лицо, прядь волос, отблески заката, «...пускай ты выпита другим...», – захватило дыхание, подступил ком. – Иногда думаю: а что было бы, если бы не было сбоя, не скакнула бы температура? И стала бы я как все – среднестатистической, законопослушной, гражданкой. Так и жила бы себе поживала, тихо, скромно, серенькой мышкой. Плыла бы по течению, копила деньги, мечтала о принце. А раз в неделю – выходной, только выходной уже правильный, качественный: поход в спектротеку, отдых в голо-баре, сейшен с подружками. Все, как у людей, прилично, пристойно; образцово-показательный социал, плакатно-кондовый лубок. Лет через десять обзавелась бы собственным доменом, выстроила домик, завела мужа, детей, собаку... – она усмехнулась уголками рта – хрупко, слабо – лучик Солнца в золотистой осенней дымке; упругая гладкость лица подернулась неуловимой паутинкой. – И никогда не встретила бы тебя... Впрочем, ерунда, конечно, все это; прости, сама не знаю, что говорю...

Тебе наверно интересно, как, с чего все началось? – ну – повстанцы, Герр. С еды, – довольно предсказуемо, кстати говоря. Еда здесь всегда была ужасной, невкусной, каждый день – одно и то же: похлебка, похожая на бурду, плитки-тюбики-пакеты. Все такое грубое, неаппетитное, а так хотелось каких-нибудь вкусностей, деликатесов! – таких, как в рекламе. Знаешь, такие огромные шикарные блюда, а на них – дичь, гроздья винограда, фрукы; пышущий пирог с вырезанной долькой, какие-то сладости на подносах, – я никогда их не пробовала, даже не знаю, как они называются, только и знаю – что сладости. И вот, однажды я так ярко все это себе представила, что мерзкая безвкусная жижа превратилась в самый настоящий, с рекламной растяжки суп! В шикарной с золотой росписью тарелке – горячий, свежий, пар, запах – будто только что с плиты, – я даже сама себе не поверила! Попробовала – вкусно! Ух ты! И тут же ожог – ведьма! Я – ведьма? Мутант?! Конечно, страшно стало, отчаянно, но как-то успокоилась, уговорила себя – никто ведь не видел, не знает, свидетелей нет. Главное – самой не проболтаться, а что там, в моей голове – откуда кому известно; до сих пор никого не волновало, почему сейчас должно. Наивная дурочка! Думала, смогу забыть. Не смогла, как понимаешь. Трудно быть благоразумной на голодный желудок. Борьба страха с искушением, посулы надежды – старый сюжет, всегда заканчивается одинаково. Одним словом, стала я потихоньку колдовать, придумывать. Сначала – только еду, дальше – больше. Напридумывала обновок, мебели, обставила свою каморку, потом вообще сделала перепланировку. А потом... Потом придумала маму... Всю жизнь я придумывала ее, представляла себе – какая она. Глаза, руки, голос. И вот – представляешь? – случилось. Мама, будто из интернатовских нестираемых снов-раскрашек, добрая, нежная, заботливая. Молодая, красивая, моя. Самая моя мама на свете. Господи, как я была счастлива! чуть с ума не сошла! Вместе с мамой придумала детство, подружек, игрушки, себя. И мы были все вместе, и мама, и я, и детвора. И все мы были счастливы. И я мечтала, мечтала, рисовала планы, один смелее другого. Больше не буду работать на Босома, уедем в деревню (ее я тоже придумаю). Затеряемся, забудем все, как страшный сон! Заживем по-человечески! Я уже видела наш дом – красивый, большой, уютный; камин, терраса, брусчатые дорожки, газон, старый парк с прудом и лебедями. И всем, всем хватит места, и будет вдоволь еды и Солнца, и воды, и воздуха, и одежды, и не надо ни от кого прятаться и ни о чем заботиться. Сказка! А потом сказка закончилась. В один прекрасный день проснулась я в своей убогонькой обшарпанной конуре, и не было ни мамы, ни подружек, ни игрушек. Оказывается, Босом все знал, следил, поджидал удобного момента. Дождался и украл мой сон. И продал какому-то толстосуму, впавшему в детство и выложившему за него кругленькую сумму. – губы Юлли задрожали. – Какому-то жирному деляге, у которого оказалось достаточно денег, чтобы купить мою мечту. И теперь он будет жить в моем доме, называть мою маму своей... – Юлли улыбнулась, ..светло, беспомощно...неуверенно...растерянно...горько. – Я, конечно, бросилась к Босому, просила, умоляла, но он издевался надо мной, он смеялся мне в лицо. Потому что я – никто, пария, вне закона, потому что с такими, как я так и надо, с такими как я нечего церемониться. И вообще, с этого дня я буду мечтать для него, делать то, что он скажет, а рыпнусь – живо окажусь в тюрьме, а потом в конвертере, – это если еще раньше меня не пристрелят при попытке к бегству. И тогда я придумала бластер. И убила из него Босома, убила его громил, кажется, двух или трех полицейских – они пытались задержать меня. Я понимала, что совершаю непоправимое, что маму и все-все-все можно придумать еще раз, но остановить себя уже не могла. В таких случаях говорят: что-то надломилось в душе. Или перевернулось? Как правильно? – она усмехнулась. – Впрочем, ерунда, неважно. Что было дальше – уже не секрет, укладывается в стандартную схему: отверженные встречают друг друга, решают мстить вместе. Начиналось все с малого, с ерунды – изменить внешность, спрятать, накормить, напоить, закончилось... – она оглянулась вокруг, вздохнула, – ...сам видишь, чем... – и опять ожгло, царапнуло, захотелось взять ее руку, прижаться лицом. – Вот и вся моя история. Извини, если сделала больно. Делают больно, больнее всего самые близкие, родные, как ни странно... Или наоборот, зеркально – близким, родным. – сердце замерло, зашлось. – А ближе тебя у меня нет никого, ты – единственный, с кем я хочу быть. Могу быть. Кому верю. Несмотря ни на что и не так, как остальным – осознанно или интуитивно. Не могу объяснить и не хочу, и лжи не хочу, и правды – они убивают счастье. А я хочу быть счастливой. Хочу просто быть, просто жить, просто плыть по течению... Рядом с тобой...

Она помолчала, потом заговорила вновь, глядя мимо, куда-то вдаль, сделалось зябко, грустно-тревожно.

– Всю жизнь придумывала счастье, казалось, знаю все, все его формулы, рецепты. Форматы. Но вот появился ты, и все спуталось, все смешалось. Будто бы ношу в себе Вселенную, эмбрион чуда. И – ощущение вершины, края – вот-вот сорвусь, полечу, сгорю в огненной бездне... – она взглянула на меня, опустила голову. – Прости. Что-то я сегодня разболталась. А тебе ведь еще надо подготовиться, обдумать все...

Сердце прыгнуло пойманной птицей. Мелькнуло темное, хищное, тут же мимикрировало развязностью.

- Вот еще! Пусть Герр с Друдом обдумывают! Мое дело маленькое...

Юлли споткнулась, ступила в лужу.

- Я знаю все, Алекс...

Ямой, тяжестью, пятном – пятница, Герр; пропасть недосказанности тянет холодом, опасностью.

- Все – это что?

- Я знаю о Герре...

Пустота, хаос, мельтешение, какие-то слова, вьются-сбиваются, формулы, фразы, схемы-конструкции. Словно чужой, издалека, незнакомый – это я? я говорю? – голос:

- И что, что ты знаешь? Представляешь, я о нем тоже знаю...

Юлли подняла на меня глаза, – они были тяжелыми, неподвижными.

- Не надо шутить. Я знаю все. Все, что было, что будет...

Безотчетный, призрачно-размытый сквозь мишуру абстракций страх, расползся, осел, погрузнел. Что-то смутно колыхнулось, стало трудно дышать.

- И что же?.. Что ты знаешь?..

У Юлли в глазах – бесконечность, пустыня; не глядя на меня, тихо, как эхо:

- Ты – Брун. И завтра ты убьешь меня...

16.40, пятница, 15 сентября, код. №077/21 от: Директора Лисса советнику VII Сержу относительно: последних приготовлений. Совершенно секретно. Ваше превосходительство! Итак – завтра? Не хочется думать о плохом, хочется верить в хорошее, в успех. Но приходят, лезут темные мысли – себя не обманешь, себе не соврешь. И дело не слабости, не в пораженчестве, наоборот – никогда разум мой не был так ясен, чист, превуалирует точный и злой расчет. Арифметика. Столько-то и столько-то сломано судеб, столько-то и столько-то отнято жизней – я знаю, уверен: маятник зла непременно вернет все сполна, единственное, что не поддается учету в этом уравнении – корреляции между количественными и качественными составляющими. Как понять, определить – где заканчивается «достаточно» и начинается «много», где «нормально» переходит в «слишком»? Может быть, даже одна жизнь, всего лишь одна – уже перебор, недопустимый и неприемлемый ущерб? Понимаю – рассуждаю, как дилетант и паникер, как слюнтяй, непрофессионально и эмоционально, но намеренно не хочу сейчас быть холодным и циничным, иногда практицизм, рациональность только во вред – вам не кажется? А предательство! Сколько вокруг предательства! И инициированного нами и нами же совершенного; мы стали так искусны в науке интриги, что остается только начать предавать друг друга. Разумеется, не просто так, а во имя чего-то, все того же светлого будущего, все тех же светлых и прекрасных идеалов. Обращаюсь сейчас к Вам не как к учителю и начальнику, а как к другу, брату, обращаюсь и адресую вопрос, которым задаюсь все последнее время: не слишком ли много зла мы совершили? И простили себе, списали на необходимость, высокие цели? Не рухнут ли они к чертовой матери под тяжестью совершенного? лжи, подлости, страха? – иногда все это нагромождение, весь этот клубок представляется мне чудовищем, монстром – рано или поздно он раздавит, он сожрет нас; я сжимаюсь от тяжелых и дурных предчувствий. В конце концов, а чем мы отличаемся от своих врагов? От тех, кем играем, кого обманываем, предаем? Убиваем? А наш так называемый электорат! Все эти ..., ..., чьим предкам посчастливилось в свое время иметь достаточную сумму на ... бункер. Они ненавидит нас, за ...высокомерие, ханжество, превосходство. Мало того – ненавидят, они насмехаются над нами – а разве можно пасть ниже, что может быть хуже. А теперь мы и вовсе убиваем их – да что их! – незнакомых, чужих, пучешное мясо-расходный материал – теперь мы убиваем своих друзей! убиваем просто так, походя, по все той же отвлеченной и абстрактной необходимости, – стоит ли это все, и вообще все, все на свете, вместе взятое – стоит ли той самой, одной-единственной отнятой жизни? И отбросив спесь, ментальный и сословный шовинизм, положа руку на сердце – а те, кого мы называем репликантами – ведь они такие же, как и мы, так же чувствуют, любят, ненавидят. Верят, надеются. Просто им повезло меньше, и везение в этом случае – отнюдь не наша заслуга, и не синтез...продукт искусственного синтеза ...эмосферы, усредненно-опошленного арифмометра судеб...счастья... В конце концов, отбросив все предрассудки и принципы – мы с ними в одной лодке, так почему бы нам для начала просто не выслушаться их? Почему бы нам не увидеть в них – хорошо, не друзей, не братьев, но хотя бы людей, тех самых homo sapiens, ...коими они ... являются? В этом случае отпадет необходимость лжи, насилия, зла во всех его проявлениях, отпадет необходимость лицемерия, в том числе и перед самими собой, суетливые и натужные поиски оправдания... Ждете, чтобы я извинился? Попросил прощения, покаялся? Еще бы! – надругался над принципами, посягнул на святое, устои! Да еще сейчас – в преддверии такого! Знаете, наверно, существует какая-то закономерность в появлении таких, как я, в моей нежелательности, несвоевременности. Впрочем, какая несвоевременность! Наверняка реагенты и соединены так, чтобы обеспечить максимальную силу реакции – как никогда остро, глубоко чувствую отчаяние, исступленность – кто, если не я; когда, если не сейчас. И в самом деле! Может быть, брошенная на кон жизнь заставит прислушаться к голосу разума – оставляю за бортом нравственность, этику – простой и ...обыденно логике? Впрочем, поздно. Слишком далеко ушли мы от точки отсчета, инерция совершенного не простит, не отпустит назад... Не хочу, чтобы Вы воспринимали это послание, как признак слабости или неуверенности, как хныканья труса и идеалиста. Можете быть абсолютно спокойны за результат порученного мне дела, и во всем мне довериться. Я такой же, как и все, как и Вы, разве Вы забыли? Мне тоже нет пути назад. И наверняка сомнения мои – эхо юношеских заблуждений, сорняки мечтательства и сентиментальности. Незрелые и несостоятельные формы упрощенчества и максимализма, годные лишь на материал для учебного пособия о симптоматике психических девиаций. И наверно не стоило бы все это выносить наружу, но нет никого для меня важнее и ближе Вас, любая неоткровенность, сокрытие от Вас чего бы то ни было, пусть даже самого незначительного и не заслуживающего внимания, на мой взгляд – за пределами совести и разума, равносильно тому самому упомянутому выше предательству. Извините за пафос и дерзость сослагательности, но вы сам – разве стали бы предавать собственного отца?.. Итак, до встречи на баррикадах? Победить или умереть! Примите уверения...

- Как дела, дружище? Что нового? - Да что нового может быть здесь? Будни, рутина. Встречаем, отправляем, ... Считаем дни до отпуска... - Э, брат! А зачем ждать? Ожидание стирает краски. Острота – во внезапности, неожиданности. Давай, например, завтра? - Завтра? Но это как-то... Неожиданно... - Неожиданно? Так этого нам и надо! Прямо сейчас иди к начальнику своему – как там его? Блонку? – иди и бери увольнительную! Будет упираться или на другой какой день переносить – не соглашайся. Завтра – и точка! И не отставай! Так и скажи – не отстану, бкду в спину дышать, преследовать! Скажи – вопрос жизни и смерти! И все, никаких отговорок не принимаю, даже слышать не хочу! А с меня – пикничок, таверна твоя на углу этих, как их – Симпсонов и 45-й! И драки дождемся, и девочек – все будет ... - О! Братишка! Я уже предвкушаю! - И правильно делаешь! И вот что! Слушай! Давай условимся – завтра, в шесть часов вечера – там, на углу... - Договорились! Буду! А как узнаем-то друг друга? И по голосу-то не сможем! - Не думай об этом! Как-нибудь узнаем! Ори во все горло: второй, выходи! – я и выйду. - А и в самом деле, как это я не подумал! Только что-то больно уж ты веселый, не по себе как-то становится. Случилось чего? - Да что у нас может случиться? Сам же говорил – будни, рутина...

- Заказы принимаете? - Ваше Пре... Хорошо, хорошо, понимаю, никаких персоналий... Ох, и напугали Вы меня...Заказы? Для Вас – всегда пожалуйста. - Вот этого надо сделать... Смотри внимательно... - Этого? Но Ваше... То есть... Ведь он Ваш, Вы ему... И вообще – персона такого ранга... - Ну персона, ну – ранга, говорят же тебе – так нужно... Господи! Просто сделай то, что я прошу и все!.. - Понял. Когда надо? - Черт! Чем раньше, тем лучше. Сегодня? – сможешь? - Попробую... Наверно... - Мне точно нужно – сегодня. Нет – я тебе приснился. - Да, смогу... А со службой как?.. - С Блонком я договорюсь, здесь проблем не будет. - А где будут? - Нигде. Сделаешь – и на дно, можешь взять отпуск, пару дней... - Что ж, это кстати. Как раз завтра у меня встреча назначена... С приятелем одним хорошим. На билете сэкономлю... - Я надеюсь, не надо напоминать о молчании? О том, что меня в глаза не видел? - Не надо. - Оплата – как всегда, только не трать все сразу... - Не учите, босс... - И это... Вот еще что... - ? - Ты поаккуратней там, поосторожней... Чтоб небольно было. И внезапно... - Сделаем. Что-то еще? - Нет. Все... - Тогда что? До свидания, босс? - Прощай...

Ганнибал

Ганнибал.

Ганнибал осушал чашу за чашей, принимал приветствия, поздравления, что-то отвечал, – все это время мыслями он был с той, имени которой так и не узнал и которая – он был уверен в этом! – точно так же думала о нем сейчас, томясь неизвестностью, изнывая от страха. Страха... Он вовсе не хотел, чтобы она его боялась, хотя... Почему бы и нет? Так будет проще, легче. Что легче? что проще? – он угрюмо отбрасывал эти вопросы, прятался под маской имманентного лицемерия. Хмель кружил голову, желания, темные, неясные нашептывали, манили, увлекали; картины, одна смелее другой вставали перед глазами. Вот он входит в шатер, резко, шумно отдергивает полог (движения, повадка хозяина, властные, победительные), – зажженные свечи, накрытый стол, струйки благовоний; прекрасная девушка, нимфа с распущенными волосами в чем-то белоснежном, до пят отстегивает его меч, усаживает на мягкий ворс ковра... И все. На этом воображение иссякало, останавливалось, парализованное явью, – у него никогда не было возлюбленной, он никогда и никого не любил.

Любовь. Что же это такое? Откуда? Зачем? Когда-то очередная весна проснулась в нем горько-сладкой болью, грустью, растерянностью, будто семя, бросив во взрыхленную душу неизвестность и ожидание, и все метания, томления, фобии соединились в одном этом странном и загадочном побеге. Неясные желания, неуклюжие порывы; неистраченные и невостребованные ласка, нежность. Ощущение собственной нескладности, нелепости, несостоятельности. Будто некая алмазная паутина колыхалась отстраненно в неопределенной дали, играя гирляндами нитей, храня в ледяном блеске высшую и сакральную тайну, – что? что скрывает от него жизнь? Почему так неспокойно ему? так тревожно?

Он всматривался в женские лица, ловил ответные взгляды, – робость, смущение, негодование тоже скрывали какую-то тайну, непостижимым образом перекликающуюся с той, его, спрятанной в алмазной ледяной ажурности, подоплеку украдчивого и многозначительного превосходства. И он чувствовал себя размазней и слюнтяем, барахтался в мучительном вареве гордости и унижения; хотелось уйти, убежать, расплеваться со всем миром, но что-то удерживало, звало, не отпускало. Сомнения, смутные и каверзные, разбудили надежды, неясные пока еще, жадные и обжигающие желания. Что-то витало в воздухе; в сумбурных и невразумительных видениях золотые колесницы перемежались розово-голубой сумятицей, триумфы и лавровые венки – альковными сценами. Вновь и вновь перечитывал он Гомера, пытаясь в знакомых строчках отыскать новые смыслы, перечитывал и не узнавал, будто видел впервые, – что двигало всеми этими героями и чемпионами? Что заставляло совершать глупости и подвиги? Бросать на чаши весов золото, власть, жизни? Страсть? Безрассудство? Колдовство? Что такое эта любовь? Особый вид помешательства? Или напасть, порча?

Боязнь неизвестности, зависимости, суровая и презрительная маска свели общение его с женщинами к банальному утолению похоти, к животным, грубым совокуплениям, безобразным и отвратительным в своей откровенно-искушенной бесстыдности. И каждый раз оставался в душе грязный осадок, плескалась муть горького послевкусия, – смесь раскаяния, надежды, стыда, страха. Рефлексия бессилия, оковы ментальности. Непоправимо человеческой, безнадежно земной; постепенно любовь превратилась для него в чудо, нечто хрупкое, прекрасное. Недосягаемое. Невозможное. И опасное, запретное. А сегодня... Будто торопливо, едва удерживая равновесие, перебегал он горный ручей по узенькому мостику, и вот не удержался, сорвался вниз. Прямо в бурный, обжигающий поток; в пучину. В любовь...

И все-таки – любовь. Посланная и предназначенная – кем? Ваалом? Как награда? испытание? искушение? Зачем-то принявшая облик пленницы, римлянки. Зачем?..

Он огляделся, – красные лица, выпученные глаза, оскаленные рты – все кружилось в карусели пьяного угара (зачем же надо было столько пить!), поплыли, качнулись стены шатра, оборвались звездным небом (где ты, Сириус?), прохладой, свежестью. Он пошатнулся, рука охранника тут же вынырнула из темноты, попыталась подхватить, – он оттолкнул, неуверенно (да что это с ним!), покачиваясь из стороны в сторону, зашагал к своему шатру...

Свет ночника выхватил фигурку в углу, он шагнул к ней – девушка тоненько вскрикнула, закрылась руками. Ганнибал остановился, смущенный, растерянный, – ну! и где же твоя смелость? Повелительность, дерзость? Девчонка молчала, посверкивая из-под плаща (огромного, бесформенного, – наверно, одного из охранников) глазами. Неожиданно жалость, нежность нахлынули, обезоружили, встал ком в горле. Бедный ребенок. Наверняка натрусилась, измучилась, проголодалась... Проголодалась... Ганнибал хлопнул в ладоши, приказал накрыть стол, принести вино и яства; потягивая из кубка, наблюдал, как боязливо, будто собачонка, каждый миг ожидая грубого окрика, пленница берет угощения с блюд. Жалость смешивалась с сарказмом, расчетливостью; и фальшь, и неестественность происходящего, любопытство, желание, надежды, нетерпение вскипали крутым взваром, горячкой незнакомого, тягостного и гнетущего возбуждения.

На правах нечаянной власти, прикрываясь фамильярностью гостеприимства, Ганнибал заставил девушку пригубить вина, и пятна румянца проступили на чуть впалых щеках, глаза ...отяжелели хмелем. Движения сделались смелей, уверенней, она перестала дичиться, начала отвечать на вопросы. Зовут ее Юлия, вместе с отцом они ехали в имение и случайно столкнулись с войском Фламиния, – там служит... – быстрый взгляд из-под ресниц, еле слышный всхлип – ...служил центурионом ее брат, Октавий. Нет, она не знает, где он. Среди убитых и взятых в плен его не обнаружили, наверно, успел скрыться (мгновенный узелок в памяти – навести справки, разыскать; следом – паутинка нехитрого замысла-шантажа, капелька желчи – хорош, победитель!). Они только и успели перекинуться парой слов перед боем. Октавиан сразу ускакал вслед своему легиону, а когда началось сражение, они с отцом решили остаться, чтобы прямо на поле боя водрузить венки на головы героев... Юлия смущенно замолчала, даже прикрыла рот ладошкой, но Ганнибал уже не слышал ничего. К чему весь этот маскарад? этикет, приличия? Хмель плеснул жаром, жадно, нетерпеливо, он раздел девушку взглядом, угадал под бесформенными складками плаща очертания тоненького тела, – взять, сломать, выпить! Выпить до дна, до слез, до исступления! выпить, насладиться первой сладостью, болью, покорностью! Эта девушка, она – его! Предназначена ему, принадлежит только ему! Греховным сосудом сакрального смысла, земным воплощением высшего Божества. Она что-то говорит – слова долетают пряными ожогами; пульсируют, набухли кровью виски, тяжелой истомой разлилось по бедрам желание. Вот он – миг! священное, несбыточное, невозможное – рядом! близко, доступно! Низведено, приручено, разоблачено. Обнажено...

Забывшись, уже не в силах сдерживаться, Ганнибал потянулся к девушке, – изменившись в лице, мгновенно и страшно побледнев, та отпрянула от него. Теряя голову, отрешаясь от всего, он схватил ее, рванул к себе, и только крик, отчаянный, беспомощный, заставил опомниться, остановиться. Он разжал пальцы, выпуская дрожащее, сжавшееся тельце, встал, сквозь мозаичную желто-фиолетовую мглу вышел из шатра.

Он долго стоял так, подставив лицо небу, втягивая в грудь черную звездную бездну. Сириус плыл в вышине, как всегда яркий, холодный, чистый; действительность возвращалась, отзываясь в сознании острыми колкими прикосновениями. Юлия... Любовь... Что он натворил!

Ганнибал бросился обратно. Он хотел пасть к ногам любимой, умолить о прощении, - мгновенной ретроспективой пронеслась последовательность осязаний: духота благовоний, тусклый свет ночника, возня... возня? возня в дальнем углу! Хаос линий, разводы сложились фигурой исполина с лицом, до бровей заросшим бородой, чем-то бесформенным (плащ! Юлия!), бьющимся в его руках, – каждый миг, каждый шаг собирал сумятицу очертаний в мозаику понимания; привычным движением рука нащупала стилет. Ангус обернулся к нему, оскалил зубы, и перед тем, как метнуть клинок в его мерзкое лицо, Ганнибал услышал тоненький, словно заячий писк, тут же заглушенный звериным рыком галла. Стилет пробил ему шею, густая черная волна хлынула из горла; он упал на колени, протягивая к врагу скрюченные пальцы. Ганнибал отбросил его пинком ноги, бросился к Юлии – на него смотрели огромные, мятущиеся в предсмертной тоске глаза, из уголка рта стекала струйка крови. Она вцепилась в его руку слабеющими пальцами, шептала что-то невнятное, – не отвечая, не вслушиваясь, бережно и быстро он уложил ее на ковер, разорвал на груди плащ. Сердце рванулось, ухнуло в бездну – под левым соском зияла, пульсировала кровью уродливая язва раны; он закрыл глаза, прижался лбом к любимому лицу. Вот и все. Прощай, любовь! Прощай, счастье! Не смилостивятся больше Боги над ним, не пошлют ему еще одно чудо! Ярость, отчаяние взлетели гневом, ненавистью и вдруг обмякли, сорвались. Бессмысленностью, безнадежностью; навалилось забытье, отрешенность. И он замер, отдался этому спасительному бездвижью, бездумью, тишине, не в силах оторваться от той, что была предназначена судьбой и судьбою же отнята, – чуда, равного которому нет и не было в его жизни. И уже не будет, – чудо закончилось, осталась лишь тень его, оболочка, пустой и бесславный апофеоз...

Долго, мучительно, безумно, немыслимо, бесконечно долго тянулась пустота; наконец, он оторвался, осмелился взглянуть в любимое лицо. Смерть уже оставила на нем свои следы, разбавив бледность желтизной, заострив линии, оттенив морщинки... Эта он, он убил ее. И пусть ни один суд не назовет его виновным, пусть перед всеми законами мира он чист, все равно, смерть эта на его совести. Он, именно он повинен в ней! Ганнибал тихо завыл, – он не мог, не умел плакать, он разучился плакать и теперь просто повторял голос сердца, озвучивал заунывную, мучительную боль. Горе? Это слово было неведомо ему, с рождения он был приучен к виду смерти, презрению к поверженному врагу, равнодушию к своим павшим. Но эта девочка – она была не такая как все! она была не для смерти! Она нужна была ему здесь! именно здесь, сейчас, всегда! нужна была как воздух, как вода, как сама жизнь!

Как же все это вышло?

Ганнибал стонал, сжимая голову все сильней и сильней, так, будто хотел выдавить гнетущую, постоянно ускользающую мысль, – может быть, это наказание, месть? За что? В чем он провинился? чем не угодил? Он упал на колени, шепча Божественное имя, умоляя освободить от боли, от уз, раскаленными обручами сдавивших грудь. Сознание металось между вымыслом и явью; он пропал, он погиб! Никогда не буден прощен, сгинет здесь, в этой пустыне, в этом мраке, где нет ничего живого, куда не проникает солнечный свет, а звуки и видения – лишь тени, эха, отражения. О, Боги! О, всемогущий Ваал! Не оставляйте здесь, не обрекайте на вечное забвение! Он сделает все! все, что вы велите! Сожжет города, прольет реки крови, завалит алтарь жертвами! Только поверьте, простите, верните!.. Выпустите...

Краешек мрака растаял, в рваной бахроме блеснула зеркальная гладь, в ней – знакомое лицо. Юлия... Она вновь улыбалась ему, – из последних сил Ганнибал протянул к ней руки, вскрикнул, проснулся...

Утренний свет, тусклый, неяркий мягко сочился из окошка в потолке, воздух наполнился пепельной, сизоватой прозрачностью, объемом. Он лежал рядом с телом Юлии, обняв ее, зарывшись лицом в ее волосы, – сейчас она была чужой, незнакомой. И происшедшее тоже казалось видением, нелепым, бестолковым; эпизод за эпизодом, словно пылинки с одежды, он вытряхивал все из памяти. Стараясь не смотреть никому в глаза, вызвал слуг, велел захоронить тела, сменить ковры; весь день, вплоть до самого сна был подчеркнуто сух и холоден. Но едва не рассмеялся в лицо Магарбалу, когда тот предложил прямо завтра, не откладывая, идти на Рим. На Рим! Зачем?

Что-то изменилось, непоправимо, безвозвратно, что-то большое, важное. Необъяснимое; план съежился жалким комочком. Будто бы закончился бег, тот самый долгий и изнурительный марафон, закончилось все, но так и нет финала, победы, свободы. Счастья; наоборот – захлопнулась дверь, остановилось время, холод, неизвестность, темнота, пустота впереди. И уже никогда, никогда он не сможет быть счастлив. Никогда. Тогда – зачем все это? Рим, убивать, умирать? – зачем? Эскадра, подошедшая к побережью в условленный срок, это войско, эти люди – это не его эскадра, не его люди, это вообще – не он, не с ним, не его судьба, не его жизнь; тогда – зачем? Он плавал в чаду бессмыслия, натыкаясь на остова вопросов, ранясь кромками, будто в зеркале, видя в глазах друга отражение собственного отчаяния, бессилия, беспомощности. Безумия...

А потом были Канны, битва битв, великий праздник смерти. Никогда Ганнибал не дрался так жестоко, так отчаянно, как в этот день. И рисковал, неоправданно, напропалую, пряча в многослойных лабиринтах слепой расчетливости робкую надежду. На поражение, на смерть. Умереть, в бою, на пике доблести и славы – вот это был бы выход, лучшее решение. Для всех. Для него, для Юлии. Для Ваала... План сражения был составлен хищно, безжалостно – у римлян не было ни шанса. Никакой снисходительности, никакого благородства, все ясно и просто, как в детстве: вот – враг, его надо уничтожить. И никаких допущений, исключений, никаких сомнений! И никаких пленных – обоз и так переполнен!

И план сработал, ловушка захлопнулась; не продлившись и пары часов, сражение превратилось в бойню.

Такого еще не видел мир. Римляне совсем потеряли головы от неразберихи и безначалия, деморализованные, отчаявшиеся метались по полю, бросались на неприятеля, гибли; отовсюду раздавались стоны, крики, мольбы о пощаде. Карфагеняне, галлы, иберы, ливийцы, нумидийцы рубили, кололи, резали, словно мясники на живодерне, страшные, ожесточенные, безжалостные; время от времени в человеческую гущу с дикими криками, хохотом врезалась кавалерия и резня продолжалась с новой силой. Некоторым несчастным удавалось выбраться из свалки, обессиленные, обезумевшие они пытались скрыться, – словно дичь их преследовали, догоняли, приканчивали, некоторые падали на колени, сами подставляли шеи...

Ганнибал брел по полю сражения, обходя горы тел, – раненые лежали вперемешку с мертвыми, тянули руки, что-то хрипели, – шел, скользя, оступаясь, едва не падая. Кровь не успевала впитываться в землю, идти приходилось по какой-то багровой, липкой жиже, казалось, что все вокруг, – и почва, и люди, и воздух насквозь и навсегда пропитаны этим тошнотворным приторным запахом.

И вдруг снова остро, бешено, отчаянно захотелось умереть, – нет, умереть ему не позволят! – тогда – все равно! что-нибудь! – убежать, спрятаться, исчезнуть! внезапно он понял, что ненавидит этот мир, ненавидит погибших, оставшихся в живых, ненавидит самого себя. Ненавидит Богов. Все они – лишь продолжения человека, фантомы в играх разума; да! да! люди просто придумали все! Чтобы оправдать свои грехи, пороки! И Ваал, и остальные – призраки, плод воображения! Но зачем, для чего тогда столько крови? столько смертей? Он – что? так кровожаден? Или смерть – тоже иллюзия? А счастье? А боль, грусть, тоска? А страх? Так в чем же правда? где реальность, где вымысел?

«На пятый день ты будешь победителем пировать на Капитолии. Следуй за мной. Я пойду с всадниками впереди, чтобы прийти раньше, чем они узнают, что я иду». «Моя война – состязание ради чести и власти». Искренность и достоинство? Или ложь и лицемерие?

С тех пор минуло четырнадцать лет. Четырнадцать лет сражений, лишений, скитаний. Разочарований. Рим так и не взят, судьба не подарила ему этой победы, последней в череде обманных своих милостей. И хоть уже все равно, уже отболело и остыло, но – почему? Где, в чем он просчитался? Надо было вести другую войну? На истощение? Это уж совсем нелепо, впрочем, да, да, наверное, может быть, – пусть разбираются политики, историки; зачем отнимать чужой хлеб. И все-таки. Он никогда не был суеверен, романтичен, даже Богов в человеческой жизни рассматривал через призму земного, материального. Но... Но, но, но... Теплится, вьется язычком свечи, робко, настороженно – Юлия? Большое, неохотное оседает грузно, роняет устало-досадливо: мимолетный эпизод, крохотное пятнышко на широком полотне; стоит ли копаться, вспоминать. И – притупилось уже, отпустило, он сильный, мужественный, справился. И все же... Саднит, горчит; пламя костров, факелы, лицо, глаза... Так, что же? что же такое – эта любовь? Награда или испытание? Причина или следствие? Победа или поражение? Неужели все из-за?.. Нет! нет! невозможно, немыслимо! бред! И все же... Все же... Узенький лоскуток пламени терзает гущу мрака, лава мыслей пляшет причудливыми кольцами. Нет, не получается!.. Невозможно соединить бабочку и змею, все бессмысленно! безнадежно! И он, и он тоже безнадежен, бессилен, обречен на вечное рабство и боль! Никогда не заглянуть ему за горизонт, не проникнуть в святая святых! Не победить... О, Боги, Боги! Он самый несчастный человек на свете!..

Что ж, этим можно было бы и удовольствоваться, и сойти со сцены, но он успел связать себя клятвой, клятвой верности. И пусть тех, кому он ее давал, не существует, пусть кумиры и идеалы оказались миражом, фальшивкой, он не может, не имеет права отказываться от своего слова; он должен пройти путь до конца. Сципион высадился у Утики, разбил Сифакса? Что ж, он вернется в Карфаген, даст сражение. А там – будь, что будет; в конце концов, какая разница, кто будет править миром, Рим или Карфаген? Цинизм? Предательство? Может быть. Но честность – лучшая политика. И лучший способ познания истины...

И они приходят к нему. Ваал, отец, Гасдрубал, другие, незнакомые и забытые, чьи имена затерлись, затерялись в суматошной страшной круговерти. Приходят все, не приходит только Юлия. И он не признается себе, лебезя перед совестью, плутая в лабиринтах лицемерия, но он ждет ее, очень, очень ждет. Каждый день, каждую ночь. Рисует себе их встречу – он падает перед ней на колени, прижимается лицом к ее ногам, замирает, не смея поднять голову, дрожа от смятения, обожания, а она, растроганная, смущенная, гладит его волосы, лицо, опускается рядом, что-то говорит, улыбается... И он видит это так ясно, чувствует так явственно, что кажется – это все наяву, на самом деле; она должна, должна придти! она не может не придти! Ведь только вдвоем они смогут спастись, вырваться из мерзкого плена той глупой, ужасной, проклятой ночи, сказать те самые, важные, так и не сказанные слова. Но она не приходит. И что остается? Ждать. Жить. Надеяться. Верить. Любить?..

Глава 16

Глава 16.

И воздастся каждому по вере его...

- Ну, так что? Проходим? нет? – глаза Друда брызжут насмешкой, сарказмом, и я изображаю равнодушие, презрение, – не заскулю, не раскисну, не дождетесь! Как там? – двум смертям не бывать? Вот то-то же! А вообще-то, он прав, этот кондотьер-карбонарий, конечно, прав. Не хочется никуда проходить, тем более туда, куда он приглашает. Устал я, ребята. Очень, очень, очень, очень устал. Ждать, угадывать, подстраиваться. Обманывать, лгать. Устал и усталость моя похожа на монумент, она глобальна, фундаментальна и бесконечна. Неизвестность, невнятность, неясность во всем, неопределенность всех и всего. Всего и всех. Вот если абстрагироваться от всей этой свистопляски, от Герра, Бруна, от пошлого этого предательства, кого, кого, спрашивается, я должен был бы сейчас увидеть? Правильно – своих боевых товарищей, братьев по оружию (подельников, блин!), тех, с кем, за, для, ради и так далее. Но не получается! не могу, хоть убей! Даже если и абстрагироваться, даже если и очень постараться. Принять, узнать их не могу, поверить, в них, в таких, таким – чужих, чужим, незнакомым, неузнаваемым в матрице гримерно-прикладного ширпотреба, одним из в вульгарно-трафаретной расхожести. Тоже мне! Идолы виртуально-футуристического визажа, герои аллегорического эпоса-фольклора. Фарс! По последней моде костюмы, ботинки, прически, какие-то ужимки, штучки-дрючки-словечки – поделки, подделки, обезличенные, низведенные до примитивизма, клише; грубо, пошло, бездарно. А какими они были вчера? Какими будут завтра? Невозможность фиксации, калибровки разбалансирует систему, сбиваются настройки, прицелы, фокусы. Что такое честность в этом мире? А порядочность? справедливость? И где они? по какую сторону от истины и где она сама? А верность, дружба, любовь? А? Что? Отговорки? Подмена смыслов, понятий? Да ну вас к черту! Сами же говорите: трансформация! метаморфоз! Зерно и корень, основа и суть! Modus operandi! Тогда почему то же самое не скоррелировать с миром внутренним, а? Такая физиономика навыворот, психосоматика наоборот? Может ли внешность изменить внутренне? Да? Нет? Как? Какая? Насколько?

Мысль рассыпается, разбегается каплями по стеклу – послушная, готовно предательская – лишь бы только мимо, вскользь, не в главное. Главное... А что – главное? Так много всего, так много и сразу, что уже и не вспомнить, не выхватить в суматошном сволочном, в мельтешении. Интересно, а как выгляжу я сам? Нет, конечно, ни в малейшей связи, просто так – к слову, из любопытства. Да смотрел я, смотрел в зеркало, но оно – выдуманное, и все, что в нем – тоже выдуманное, пропущенное сквозь фильтры и призмы, клише и замыленность, а хотелось бы – глазами других, со стороны. Без уступок и поправок, без компромиссов с субъективностью.

Господи! субъективность, психосоматика! – что ж за чушь в голову лезет! И ведь, казалось бы, все – отболело, отмучился, зачерствел, должно притупиться, поутихнуть, так нет же! жжет, царапает, сволочь, и больно, до крови. И что теперь? Агонизировать ревностью, стыдом? втаптывать себя в грязь? Да я и так уже в ней по уши, оставьте хоть глаза – увидеть финал, поставить точку. И успокойтесь ради Бога! – зло должно и будет наказано, никуда я не денусь – даже в местном климате Мюнхгаузены как-то не прижились...

Скольжу, ловлю взгляды Юлли, вспоминаю-рефлексирую – «шлюха», «я все знаю», «завтра ты убьешь меня» – и летят к чертовой матери, и насмарку все старания, вся эта лицемерно-заумная эквилибристика-профанация, – главное! ведь я так и не рассказал главного!

Расслабился, раскис, все – поэтому. И здешнее время! – а, может, пространство? – а, может, и то, и другое? – оно, они во всем виноваты! Текли и уносили, смягчали и сглаживали; углы, острое, невозможное, неприемлемое умерялось, слабело, расползалось. Будто лоскутами на драных нитках – неопределенностью, туманом, косвенностью. И уже не было тревоги, ожидания беды, непоправимого, огромная черная бездна увлекала все дальше и дальше, затягивала в омут, гипнотическую ситуационную воронку. И где-то далеко, давно, вне скрипят половицы, тлеют угли, отмеряют тишину ходики, и эхом, пунктиром, клочьями-многоточиями – мысли, паузы, вдохи-выдохи, перевертыши рационального и практического, филе междустрочья. Ощущение края, пропасти под ногами, под тоненькой зыбкой скатеркой, внезапной, головокружительной, слова, тяжелые и неповоротливые, падают мерзло в звонкую пустоту. «Ты кому-нибудь рассказала?» – «Нет» – «Почему?» – «Зачем? Я верю тебе. Ты придумаешь что-нибудь...» – «А если нет? Если у меня не получится, мне помешают, в конце концов – я обману тебя?» – «Нет, нет!.. Такого не может быть! Так не будет! Ты не такой...» – «И все-таки? Ведь тогда – смерть» – «Ну и пусть. Значит, так надо...».

Ну и пусть, так надо. Верю, не может быть... Смыслы соединились, сдетонировали, стронулся маятник, лопнуло, рухнуло, переполнилось; ожили-задвигались манекены, тактильно-подсознательный театр теней. Терпкой густой брагой ожоги поцелуев, руки, волосы, прикосновения, ласки, одуряющее блаженство близости, наготы... «Ты любишь?.. Скажи, ты любишь меня? Любишь?..» – «Люблю! Конечно, люблю!.. Ты же знаешь! Зачем спрашивать!» – «Иди ко мне... Иди же!.. Ничего не говори, сегодня все можно... Все можно, все неважно...» – «О, Господи! Что ты делаешь? Что мы делаем?»...

Утро, скомкано-серенькое, невзрачное, прорисованное небрежно, второпях. Густеют контуры, тщится утренний морганатический отсвет; движения, звуки, краски размыты в мягкую пепельную дымчатость, элегичность, прозрачность. Что это было? Этого не могло быть. Никогда, ни за что. Но вот смогло, случилось, было – в загашнике памяти – непреложность чувств, впечатлений. Буднично-привычная последовательность ощущений, жизнедеятельности. И что? Что теперь? Какое пошлое слово – любовники! И надо собраться с духом, мыслями, суметь, посмотреть в глаза. И надо идти, шагать дальше, делать вид, делать дело; надо жить и умирать... Умирать... «Уже не важно, кто ты. Брун, Алекс, еще кто-нибудь... Даже если придется умереть... Значит так нужно. Я люблю тебя. Я верю тебе...».

Нет! ну просто сюр какой-то! энцефалограмма! Но должно же! должно же что-то произойти! Господи! сделай так, чтобы что-нибудь! как-нибудь! скорее! Пусть уже как-то все образуется, устаканится, победит сильнейший! Неважно кто, но чтобы – окончательно, чтобы без хвостов и заусенцев, а потом стирайте к чертовой матери память, отправляйте куда хотите...

Но все-таки! Как? как? Добровольно пойти на смерть! Принять, простить, ложь, предательство? Всепрощение, жертвенность любви? – не слишком ли? Граничит с мазохизмом, где-то даже – патология, помешательство, впрочем... А разве весь этот мир – не помешательство? Одно огромное сплошное коллективное!.. А может, задумала что-то, своя игра? Или и в самом деле надеется? Конечно, надеется! иначе – не укладывается, слишком, страшно, просто действительно – безумие. Хорошо, надеется, но на что? На чудо? Так нет! Нет ничего! И не будет! Крутятся, вертятся маховики, колесики-шестеренки-зубчатые пары, двигают, толкают вперед действие – все задумано и продумано, сложено и схвачено, все назначено и определено. Еще задолго и обстоятельно, с учетом форс-мажоров и специфик. В том числе и тем, кого тоже придется убить, только позже, в самую последнюю очередь – что-то вроде реванша, вишенка на торте; скорее бы! Впрочем, не будем вибрировать, предвосхищать – всему свое время... О чем это я? Тот самый Брун? На которого вся надежда? И ему тоже – кого-то убивать?!..

Слава Богу! кажется, пришли. Снова муляж трансформаторной будки, слабость, звон в ушах. Интересно, – Юлли, конечно – особый случай, – а кто-нибудь еще знает о той вылазке в Аркадию? Никого Друд не посвятил? Это я к тому – как притворяться? с энтузиазмом? без? Вот придурок! – зачем, зачем уже притворяться? Зачем, вообще, все это!..

Так, все! взял себя в руки! Вдохнул-выдохнул, рассовал ненужное по углам – и вперед, строем и с песней! Ох, какой строй, какая песня – впору в петлю лезть; слякоть, муть, фекалии внутри! Что? слабак? – посмотрел бы я на вас на моем месте! Ну и что, что предатель! – тем более! – совесть и страх одновременно, попробуйте представить. И хоть бы пожалел, посочувствовал кто! Эй! Товарищи! Братья по оружию! Кто-нибудь! Ну!.. Нет! будто сговорились – молчат, зыркают исподлобья, как солдат на вошь, того и гляди – пристрелят! Как будто знают обо всем! А как же – в едином порыве, плечом к плечу, одно дело делаем? Эх!..

- Да ты не бойся, – насмешливый говорок в спину (Друд? Друд!), – здесь ничего с тобой не случится. Ударение на слове «здесь» – спасибо огромное! Здесь значит – ничего, а вот там, дальше! Я уже повернулся, чтобы ответить – что-нибудь хлесткое, язвительное, но в этот момент оборвалось, стронулось, рванулось, сердце провалилось в бездну, эхом – архаико-ностальгическое «Поехали!», суматошная нить пульса. В следующий момент – лиловые пятна, дневной мутненький светик, судорожные глотки воздуха; близко-близко – глаза Юлли, торопливый шепот:

- Ну, ну, милый (милый!), не волнуйся, это акклиматизация, сейчас пройдет... Я говорила, что так будет, помнишь?..

Помню я, помню. Говорила. Не волноваться. Меньше движений, дыхание частое, неглубокое – аппаратура среагирует, перестроится. Среагирует, перестроится – обрывками, лохмотьями, бахромой скольжение, дрейф в темень, лабиринты-катакомбы: ну не укладывается, никак, режет! гротеск какой-то! гипербола! Какая-то она слишком... – не знаю даже, как сказать – ...добрая? наивная? покорная? Влюбленная? Возлюби врага? Подставь щеку? Ох, слышится, сквозит за всем подвох, намек, темный, недобрый, какой-то план, что-то скользкое, неуловимое... Что?

Светлеет в глазах, возвращаются привычные ощущения, пространства, сознания, тела. Пелена расступилась, наполнилась объемом, звуком, перспективой; проступают очертания. Город. Не Принцепс, конечно, совсем не похож, но тоже – небоскребы, небоскребы, небоскребы, сизая урбанистическая дымка, лоскуты рекламы, трафик дирижаблей-самолетов-машин.

Мелькнуло лицо Юлли – темные, запавшие глаза, растерянная улыбка. И вновь мелькнуло, обожгло, подступило нестерпимым, непоправимым. Откуда-то (вот же лицемер!) мгновенный приступ нежности, романтизма, лица Юлли и Друда – латунными литографиями, вместе, на фоне Города. Мягкий искристый свет, шорохи светотени – преамбула счастья, афиша рая. Милые мои! дорогие! Как я буду без вас!.. Каллиграфическая золотистая вязь на картонке задника, голубая ленточка крест-накрест, бантик – готов сувенир, архаично-инновационный репетир, заплатка на памяти...

- Ну? Что же ты? Пойдем!

Все, все, выхожу! Ух, ты! И в самом деле – впечатляет – высота, масштаб, скорость! – нормали небоскребов, фермы мостов, темная гладь реки... Миллиарды, триллионы, квадрильоны терабайтов компьютерного софта, оцифрованных грез – фантом фантомов, кульминация вымысла.

- Нам сюда! – рука Друда увлекает в переулок, поток прохожих редеет, останавливаемся у какого-то заведения общепита – меблировка а-ля кафешантан, цветы в горшках, солнечные зонтики, – рассаживаемся вокруг одного из столиков. Чувствую искательные, недоверчиво-завистливые взгляды (тело! шик! – не соврали подельнички!), невольно краснею (стеснение? удовольствие? к черту!).

Подходит человек в переднике (лакей, официант, гарсон? человек?) подобострастно кланяется в мою сторону.

- Чего изволите? – нет, я клянусь! – именно так и не иначе (опять же – если доверять лингвоадаптеру). Фразеологизм? матрица памяти?

Друд повелительно щелкает пальцами, перехватывает внимание.

- Их светлость (Боже! – светлость!) желают (желают!) порцию лимонада! – глаза в этот момент у него совершенно замечательные – наглые, с просинью презрения; Юлли смущенно хихикает. Сознание рассыпается, бликует – светлость, желают! Друд – мне, вполголоса, не меняя почтительного выражения.

- Сидим, пьем лимонад (что за хрень еще такая под маркой старого-доброго?), осматриваемся. Надо проверить – нет ли слежки, заодно и легенду обкатать. Пока все хорошо, только лицо делайте значительнее... Щеки надуйте, что ли, губу оттопырьте... – Юлли прыскает в ладошку. – Пару минут сидим, проверяемся, потом уходим...

Сидим, уходим... Хорошо... Лимонад щиплет небо – что-то вроде слабоалкогольно-тонизирующего, наверно, в жару хорошо. Снова ловлю восхищенные взгляды, обслуги, посетителей, жду прилива отчаяния, но вместо – злость, раздражение. Хочется достать автомат и – от бедра, очередь за очередью, в ненавистные, омерзительные, страждущие, любопытствующие лица. Клоун я вам здесь, что ли! Господи! когда же это, наконец, закончится! Двужильный я вам, железный?!

- Встаем, уходим... – Друд бросает слова, не стирая с лица подхалимской улыбочки, возникает мстительная мысль – может, дать ему пинка или затрещину? В качестве уплаты по долгам. Или аванса за будущее. Вряд ли еще такой шанс представится. Понимаю сейчас маньяков, в глубине души жаждущих разоблачения – почему не почувствовал? Не заподозрил? Не разгадал, не остановил?

Встаем, идем – челядь высыпала на тротуар, кланяется (наверно, приятно быть Бруном!); Друд поднимает руку, тут же опускается зеленое облачко такси. Едва завидев меня, шофер выскакивает навстречу, распахивает дверь (автоматическую!), замирает в поклоне; салон прямо на глазах преображается – делится на два отсека, большой, комфортабельный, с кучей разных незнакомых предметов и внушительного вида кожаным креслом – для меня, и поменьше, победнее – для остальных. Торжественно, придерживаемый под локоток, шествую внутрь, усаживаюсь-устраиваюсь. Прислушиваюсь к себе, массирую болевые точки. Все, Снегирев, скоро домой. Вот только разберешься с делами (с делами!), и – arrivederci! свободен на все четыре стороны! Свобода? Дом? А что это? Нет тепла, надежды, радости; свобода – ладно, понятно: слишком неопределенно, общо, но вот дом. Дом. Дом, дом, дом. Нет, ничего. Просто слово. Плоское, полое, без начинки. Без воспоминаний, ассоциаций, уже и не вспомнить, где, что, какое. Далекое, темное, невнятное. Вот те раз! Тогда ради чего все это? Все эти смерти, любви, дружбы, измены, изломы, надежды, надрывы, поиски, муки? Вся эта история, уходящая корнями, теряющаяся, рваная, бестолковая? Нет, не может быть, что бы все вот так бессмысленно, бесцельно, должна же остаться хотя бы какая-то мораль, память, урок! Ведь есть, есть что-то еще, какое-то еще одно зачем и ради – поверх первого, тщедушного, зачаточно примитивного – выжить, уцелеть, вернуться; что-то над, вовне, сущее, глобальное. Маячит, дребезжит где-то на горизонте, щекочет вскользь-интуитивно, косвенно-подсознательно. И ни хрена не понять! – расстроена к чертям система, ассоциативно-нравственный адаптер, сбоит, выбрасывает в комиксную мизансцену, розыгрыш ключей от рая: так что ж такое жизнь? Репетиция спектакля? Которого никогда не было? Который никогда не состоится?

Господи! если ты еще не проклял, не отвернулся, помоги, наставь, вразуми! А, может, все и в самом деле – просто сон? Допился до чертиков, поймал белочку, а сейчас трепыхаюсь, ищу черную кошку?

- Все помните? – голос Друда вырывает из трясины, киваю, ищу взгляд Юлли; хочется сказать что-нибудь, услышать в ответ – навсегда, напоследок... Но Юлли отвернулась. Не хочет смотреть в глаза? Не хочет или боится? Будь проклята ложь! все эти маски, роли, условности! Весь этот мир! Нет, ну ведь умопомрачение какое-то, безумие чистейшей воды! Не верю, не могу поверить, чтобы вот так вот запросто, в твердом уме и ясной памяти! Неужели никто не вмешается, не остановит? Ну ладно – я, то есть, Снегирев – трус, ничтожество, но Брун! Брун! Титан! Прометей! Демиург! Неужели позволит – вот так вот тупо, примитивно? Бессмысленно?

Мигает красным проблесковым маячок на крыше (господин едет!), мелькает, крутится в голове что-то созвучное, пограничное. Вязь заучено-хрестоматийного, трафаретно-философское попурри; критерий истины, абсолютная идея. Дуализм, все эти единства и борьбы, противоположности, полярности, диалектики – они ведь тоже имеют свою противоположность? Как там у Гегеля? Самосознание есть отрицание? Господство – тупик? Равенство – утопия? Стыдливеньким мазочком, косенькой жердочкой пристраивается отсебятина: счастье и жизнь несовместимы? Хорошо-хорошо, допустим, но это в прошлом, о прошлом, а сейчас? здесь? Здесь – как? Счастье и жизнь неразделимы? Уже легче, лучше, почти совсем хорошо, да здравствует Аркадия! – вот только притаилась, щерится глумливой ухмылкой мерзкое, константа, кандалы – смерть! Смерть! – куда ж без нее? ее ведь никто не отменял? Ну, а если так – забудь, все остальное – пыль в глаза, треп, в пользу бедных. Так значит, все-таки – обман? фальшивка? Оставили себе лазейку-рычаг, вундеркинды-махинаторы, кормильцы-радетели? И сыплется-осыпается с морщинистой щеки пудра, глядит из-под макияжа старое недоброе; live fast, die young, толкни падающего! Проклятая c'est la vie! Впрочем, и оправдания железобетонные – закон природы, выше головы не прыгнешь. Так что, оставь надежду, бананов нема. Вот такая вот диалектика, «Феноменология духа», мать ее! Привет дедушке Гегелю! И все-таки, что делать? Что делать?..

Муравьиная суета внизу, немые картинки чужой жизни в окнах. Тысячи пониманий, оттенков, отражений, отголосков складываются вдруг одним, ярким, сильным, незнакомым, неиспытанным прежде – презрением? восторгом? превосходством? – непререкаемым и абсолютным ощущением избранности, всесилия; с благодарностью, немедленно отдаюсь ему, хватаю, ловлю, впитываю, жадно, полно, всей грудью. Осколки чьих-то сознаний, опытов, все, что было, что будет, да и нет, конечно и может, здесь и сейчас, тогда и потом, боль и наслаждение, первозданные, гиперболизированные, мгновенные и острые экстремумы мироощущения. Мысль мечется, рвется скоростью, фронтом, амплитудой, пульсирует красным, яростью, мощью. Так кто же я такой? Раб? Господин? Квант чьей-то воли, функция желаний? Нет! Я разрублю этот узел, вырвусь из этого ада, из этой клетки! Спасу, дам свободу, счастье, жизнь любимым и близким! Скорее бы! скорей!..

Но вот, кажется, все, самолетик начинает снижаться, лавировать. Уже вижу нашу цель – наверняка это она – помпезное здание с колоннами, массивное; среди стройных, подтянутых небоскребов – оплывшее, приплюснутое, блин. Глиссада снижения, мягкий толчок – приземление (правдоподобность – критерий веры); распахнутая дверь, водитель, замерший в глубоком поклоне. К черту! Скорее! Скорей!

– Как вы? Все в порядке? – лицо Друда скачет размытым пятном, вслед скачут слова, неуклюжие, неуместные. – Господи! Алекс! Я прошу! Умоляю! Соберитесь! Несколько минут концентрации – и все, finita, победа, свобода...

Нелепость смысла, патетика интонации делают происходящее неестественным, нереальным – победа! свобода! да что ты знаешь о них, мальчик? – подстегивают; все дальнейшее сливается мозаичной круговертью, волчком, набирающим обороты, сливающимся в тугую и плотную неопределенность; системой колец, вдогонку-вдоль – мысли, чувства, ощущения, слова. Предупредительно поданная чья-то рука, калькой открытки площадь перед, кому-то памятник, фонтан, расставленные по периметру скамейки. Огромные бликующие матово двери, эбонитовые фигуры охранников, глаза Юлли; бедный ребенок, интересно, каково это – ждать смерть? Двери, все ближе, ближе, бесстрастные лица контрапунктом симметрии; все правильно, все по плану – пару минут паузы, якобы – идентификация, запрос в Метрополию; главное – что б никто ничего, не почувствовали, не заподозрили, главное – войти, а там, там... Сжалось, скомкалось, юркнуло в закуток, двери разъезжаются лепестками диафрагмы; громадность вестибюля, стекло, простор, объем, колоннада, свет. Величаво, торжественно, навстречу, учтивый, холеный, благообразный – Кнур, я узнал его – фото, видео, верлибр ассоциаций-воспоминаний. Добрый день, рад приветствовать, чем могу? Телепортировать? каналом правительственной связи? Как угодно! Прошу сюда! Широкая лестница, ступени, площадка между этажами, дверь. Кольца-мысли вяжутся, искрят, темно, хищно: «мертвая зона», пора, другой возможности не будет; в следующий момент – бросок, удар, бластер к виску; откуда-то извне, с периферии тени Юлли, Друда, что случилось? что происходит? Слова, вылетают как из пращи, бьют хлестко, наотмашь, к черту маски, маскарад! Это засада, нас ждали; растерянные глаза Друда, огромные, бездонные – Юлли. И другие глаза, Кнура – ложь и коварство, ужас и ненависть – больше всего на свете сейчас я ненавижу их, ненавижу мощно, глубоко, концептуально. Безобразный рот, крик, бластер, фиолетовая вспышка; все, обратной дороги нет, ты теперь – убийца, Снегирев, теперь – точно, теперь – по-настоящему; Толик, тот, в баре – не в счет...

Вой сирены, сине-красный туман, лицо Друда, опрокинуто, перекошено: зачем?! Что ты творишь?! Глаза Юлли, неподвижные, распахнуты, мерцают, доли секунды отпочковываются мгновениями, осыпаются, последние «если» и «но», последний шанс, последний шаг, клочковатая пена раскаяния. Дверной проем, ниша сейфа, колонка цифр молекулой ДНК, ясно и плотно, единый рисунок; унисон, такт, щелчок, облачко золотистой пыли, искомый приз. Друд, иронично-весело, подчеркнуто-небрежно, все равно нам не выйти, сейчас нас будут убивать. Какую смерть предпочитаете в это время года?

Пружина выдохлась, волчок покатился в угол, жалобно задребезжала ось. Юлли смотрела на меня, не отрываясь, очарованно, показалось – где-то в глубине, на самом дне плеснулся страх. Страх! Господи! любимая! Я схватил ее за руку, рванул к себе – закрыть, защитить, утолить.

– Никакую. Я улетаю отсюда. Вы со мной?

Глаза Друда потемнели.

– Плохая шутка, Алекс. У вас такой вид, словно вы по меньшей мере Санта-Клаус, а между тем...

Я поднял руку, обрывая его. Вот он, миг победы! Сладостный, пьянящий, цель и смысл жизни!

- Так и есть. Но хватит слов...

Пространство выгнулось, подалось, огромное, дерзкое, сильное, трансформировалось в мечту, в полет, я шагнул в разверзшуюся бездну...

Глава 17

Глава 17.

Мрак, мрак, мрак. Разброд, разлад, муть, слякоть. Обрывки чувств, лохмотья памяти. Агонии идентификаций, чересполосица имен. Калейдоскоп сознаний, лица, дни, ночи, рассветы, закаты. Агорафобия надежды, импотенция мечты. Звездный час. Последний шанс. Последний путь. Край, предел, финиш. Выход, тоннель, мост, спасение. Время, капля, риск, срок; струйка песка, узенькая горловина. Нерв, связь, смысл, судьба. Аксиома, матрица, ультиматум. Победа или смерть. Смерть...

Только не переиграть, не пережать, не перехитрить. Так, может, совсем не хитрить? Нет, нельзя, – вошло, вросло, впиталось; поздно становиться вегетарианцем. И потом – нет времени и выбора нет тоже, только и остается – по краю, сквозь игольное ушко, ва-банк. Проскочить, проскользнуть, вывернуться; униженно-фамильярная поза-гримаска, мольба в ясно-строгие грустные немигающие глаза: ну что же ты? это же я! свой! в доску! неужели не помнишь? И поблажка эта – не поблажка вовсе, и не пристрастность, а овердрафт, аванс в счет будущих контрибуций. А то, что было прошено раньше, все, ради чего вся эта возня – забудь, вычеркни, обнули; дорога изменила цели-приоритеты, транзитный результат отменил искомый. И на этом – все! И это – в последний раз! Последний! окончательный – клянусь! И никаких реваншей-ревизий, сомнений-сожалений. И никаких попраний, никаких святотатств! Вспомни! – везде, на всех картинках у Фемиды завязаны глаза! Вот и ты – не заметила, просмотрела, пропустила. Господи! что хочешь! Только оставь этих двоих мне! Они – все, надежда, вера, смысл, ты же и сам все знаешь! Хочешь, на колени упаду? Хочешь, отдам все? С чистого листа? – начну с ноля? с эмбриона, амебы, пустоты? Как в детстве – волшебное слово: пожалуйста! Пожалуйста! Только дай! Прошу! дай мне этот приз, это счастье!..

Тают, тают секунды, томится, мается надежда. Самое главное – не перегнуть, не переиграть... Ну! В добрый час, семь футов...

Итак, что у нас здесь? Капище лицедейства, ярмарка лицемерия, – прощальная гастроль? Опционная изнанка имманентного антуража, контрастно-диссонансная ловушка. За окном – промозглость, тьма, ссутулившиеся силуэты, внутри – сухо, светло, тепло. Светильники брызжут люменами, негромкая музыка, несколько пар у эстрады; бесшумно снуют официанты. Убого, конечно, заезженный прием, но нет времени мудрствовать, изобретать; всегда срабатывало, должно сработать. Мироощущение плывет эмпирическим конвейером, меланхолией, истомой; джин с тоником, маета мелких глотков. Рядом, за столом Юлли и Друд. Друд – живой, выразительный, рельефно-медальный, Юлли – затушевана-заштрихована, нивелирована наволочно-поволочным коконом – вынужденная мера, тактический маневр. Хоть и в виду у противника, не выходя за рамки и строго придерживаясь, но – ложка чего не знаю в бочку кодексов, фискально-ханжеская эскапада.

Невидимый режиссер дает отмашку, – Друг перегибается через столик.

- Где мы, Алекс?! Что произошло? Я ничего не понимаю!

На лице – смесь отчаяния, растерянности, тревоги, решительности, в который раз отмечаю выигрышную внешность, а-ля свода канонов-стандартов, мужество и дерзость, – трудненько будет с ним тягаться, в пику собственному благородству. С другой стороны – ну, а каким его транслировать – устойчивый мыслеобраз, привык уже; опять же – авторское право, киберметрическая собственность. И потом – а что? лучше прятать голову? А так – хотя бы внешние признаки приличия, нам чужого не надо; может, и зачтется как-нибудь? Господи! Зачтется! Куда снова несет! И ведь – ни зги впереди, и тонкий под ногами, вот-вот расколется-расползется лед, и Брун это чертов – молчит! Или я – это уже он? все-таки он? Да плевать! Делать-то что дальше? говорить? Как объясниться, объяснить? Не разорвать, не оттолкнуть – по лезвию бритвы, а?

Заполошные глаза, мимика утопающего; что он там спрашивает? Ах да! – где мы.

Обвожу взглядом внушительную залу. А и в самом деле – где? Впрочем, какая разница.Собраться, сосредоточиться. Отставить бокал, промокнуть губы салфеткой (шикарный жест! откуда прилип?); на лице – добродушие, приветливость, ироничная легкая гостеприимность.

- А где бы вы хотели? Прошу вас, не стесняйтесь! Целиком доверяю вашему вкусу! Любая страна, любая эпоха! Никаких ограничений!

Эмоциональный калейдоскоп сменяется недоверчиво-опасливым, настороженностью; откидывается в кресле, прищуривается.

- Брун?

Один – ноль в его пользу, всегда быстро соображал! Отвожу взгляд, улыбаюсь, делаю вид, что обескуражен.

- Вы чертовски догадливы, дружище!..

- План или экспромт? – коротенькое раздумье, безапелляционный, без морщинки диагноз, приговор: – Нет, не экспромт, конечно; скорее всего, все-таки, план. Что ж, отдаю должное, снимаю шляпу, высший пилотаж. И посыпаю голову пеплом – был слишком высокого мнения о своей... м-м-м... проницательности...

Пауза полоснула сарказмом, издевкой; интересно, каким словом нужно заменить «проницательность»? - Послушайте, все совсем не так, как может показаться...

- Да что вы? – сарказм задребезжал жесточью, болью; гордость крошится на изломах. – Интересно, что? Засада, перестрелка, этот дурацкий шалман? Отведенная мне роль простофили? И обходительность, и деликатность вашу засуньте знаете куда!..

Ну, вот где, где оно, это пресловутое взаимопонимание? общность мыслей, родство душ?

- Что ж, это в порядке вещей, я уже привык – получать неблагодарностью за добро. Неловко напоминать, но пару минут назад я спас вам жизнь, – забыли?

- Перед этим затащив в засаду. Или хотите сказать, что не имели к этому никакого отношения? Играете крапленой колодой, приятель, некомильфо. В приличном-то обществе, за это... – перекат кадыка, дрожь пальцев; поймал мой взгляд, улыбнулся криво, натужно: – Ну-ну, не волнуйтесь, не будет, не будет эксцессов, возни. Не настолько же я дурак и скотина; лучше давайте поговорим. Давайте ближе к делу. Что дальше?

- Что вы хотите знать?

- Ваш замечательный план, разумеется. Хотя бы в общих чертах. Ту часть, которая касается непосредственно меня – шансы, перспективы и все такое. И где мы, в конце концов? Такое ощущение, что в каземате; жестко как-то все, неудобно, несуразно – явно ламер какой-то строил. С каких это пор такие, как вы стали пользоваться услугами таких, как они?

Бедный маленький мышонок, друг... Поехали?

- Ламеры здесь не при чем, это с непривычки. Дело в том, что мы в прошлом. Дату, город, страну назвать пока затрудняюсь, ориентировочно – конец двадцатого-начало двадцать первого века. От Рождества Христова, естественно. Европа, где-то неподалеку от последней моей локации, – извините, взял на себя смелость – тянет, ностальгия... – лицо его заледенело, отхлынула кровь – так-так! кажется, зацепило! – А что вы так смотрите? Сами же мечтали путешествовать во времени, увидеть настоящую Землю – так наслаждайтесь! Да! Хочу только предупредить (переигрываешь! аккуратней!)... предупредить или напомнить – вдруг вы забыли: люди, предметы, напитки, еда, вы сами – об этом мне особенно приятно упоминать! – все натуральное, из молекул и атомов; термин «искусственный» в большинстве случаев здесь трактуется как «поддельный», «синтетический».

Ну, вот и все, нокаут, жалко смотреть. Страшновато даже. Мелькнула и пропала одна гримаска, другая, попытка изобразить иронию, снисходительность, что-то еще; не справился, сжал голову, – перегрузка в десять g, все равно, что неразбавленный спирт с утра натощак. Да и нельзя по-другому. Никаких рассусоливаний, никаких «понемножку», «сейчас отдышусь», – залпом, до дна; таковы правила, законы жанра, в долг не отпускаем.

И откуда-то, вопреки и в назидание-отместку, бумерангом запретного, чужого – неожиданное воровское-мстительное, удовлетворение, даже удовольствие – а ведь таким он тебе больше нравится? да, парень? Что ж, один – один. Минутка торжества, pit stop победы...

Повисла тишина, разбавленная гулом зала: изысканно звякают приборы, жалобно-проникновенно плачет скрипка. Друд молчал, закрыв лицо ладонями, чуть заметно раскачиваясь из стороны в сторону. Все? Сделано дело? Не рановато – так просто? А почему нет? Вечный рикошет переоценки, пора уже возводить в степень нарицательности. Хотя, конечно, много еще чего осталось, тот же Герр, идентификация, who is who – еще придется попотеть-покраснеть. Ладно, оставим его на время. Пора, пора уже туда, где яркое, теплое, нежное, сладкое. Неизвестное, тревожное...

Нейровизуальный механизм подался, стронулся, поплыли, смазались декорации.

Сквозь панорамные окна – море, закат, безлюдный пляж в оба конца, сколько хватает зрения. Опрокинутая бездна неба, рыжая дорожка на сапфирной глади, крики чаек. Мерцающий грот камина. Смятые простыни, невесомость, изнеможение, истома. Юлли, близкая, далекая, отрешенная, завороженная, пурпур пламени в огромных неподвижных глазах. Да, конечно, гадко, грубо – сразу с постели-грязи, мужлански-брутально, но не смог, не удержался – хотелось поскорей перешагнуть, отринуть условности, среди которых секс – наипервейшая. Впрочем, любовь ведь сама и генерирует этот судорожный нравственный цикл – нигилизм, подавление любых проявлений благоразумия, порядочности и целомудрия; хрусталик осязания будто поворачивается под другим углом, сублимируя в высшее сокровенное натурализм, примитивизм, грубость.

- Как красиво все... Я бы даже сказала – безупречно. У тебя хороший вкус.

Красиво, безупречно. Хороший. Эмпат, ясновидящая – поняла все уже? Что решила? Кольнуло смутно, подсознательно; быстрый взгляд на мумию Друда в углу (куда же без него), чувственно-смысловая рокировка.

- Это комплимент Богу, я здесь не при чем.

Усмешка, бледная, хрупкая, краешками губ; невидимая струна отозвалась, провисла потерянно, расстроенно...

- Выбор всегда субъективен, поиски совершенства редко выходят за рамки индивидуальности. Амбиции, фантазия – границы мира... – бедная, бедная моя! Еще не решила? не решилась?

- Ого! Так ты философ?

- Просто пытаюсь соответствовать, не разочаровать. Ко всему, наверно еще и реакция организма, адаптация...

Затаив дыхание, вжав голову, на цыпочках, по тонкой жердочке.

- И как? Как она, эта реакция? Впечатления?..

Прикушенная губа, морщинка в углу; струна плывет тоскливо, неопределенно.

- Не знаю. Такое ощущение, будто не со мной все, вне и далеко, никак не могу настроиться. И выжатая, как лимон. Надо радоваться, веселиться, другая на моем месте плясала бы от счастья, а я... Видишь, какая я у тебя... – заминка, плиссе паузы и тут же – торопливо-принужденно, оправдываясь, мороз по коже: – Но так ведь всегда бывает, когда всего много и сразу, правда? И когда все новое, незнакомое. Вот и я... Вот и у меня... – взгляд поверх плетенки пальцев, рассмеялась, смущенно, неловко, ткнулась в плечо. – Ты не сердись, ладно? На самом деле я тебе очень благодарна. Очень, очень, очень. И за спасение, и за экскурсию. И за праздник. Любовь, вино, море. И все настоящее, и я настоящая – все как в самом лучшем из снов, как в самой сказочной сказке. Жаль будет с ней прощаться... – недоговоренность повисла в воздухе, жердочка хрустнула, прогибаясь.

- Не надо будет.

- Что?

- Это не экскурсия, Юлли.

- Да? А что тогда?

- Эвакуация. И – эмиграция

- Эмиграция? Постой! Как? Так это что? Навсегда? Навсегда?

Вот оно, момент истины. Рубикон-экватор.

- Ты разве не рада?

Струна провисла жалобно, надрывно; Юлли отстранилась, отвернулась, я не видел ее лица.

- Ну, что ты! Рада, конечно! Наверно... Просто все неожиданно так, вдруг... Ты меня прости, пожалуйста. Кажется, я окончательно все испортила...

Струна рванулась, брызнула во все стороны, я бросился, обнял, прижал, заглянул – нежность, горечь, комок в горле, пронзительно, горячо.

- Ну что ты! Что ты! Ничего ты не испортила! Разве ты можешь что-нибудь испортить! Это просто усталость, хандра, сама же говорила – перегрузки, адаптация. Но – ничего, ничего. Ничего. Ты привыкнешь, освоишься. Это хороший мир, правильный, добрый. Не надо ничего придумывать, строить. А хандра эта – ерунда, пустяки. Скоро отпустит, пройдет...

Я говорил, захлебывался, а она смотрела на меня – провинившийся, испуганный ребенок, кивала, повторяла как эхо.

- Скоро, пройдет...

- Конечно, Солнышко! Ты выдержишь, справишься...

- Справлюсь. Я и сама знаю, говорю себе. Справлюсь, привыкну... Освоюсь... Только, знаешь, как-то... Холодно... Страшно... – она закрыла лицо, замерла.

Господи, помоги! Юлли, Солнышко, дорогая, единственная! Моя последняя надежда, последний луч моей зари...

Скоротечная бессвязность мыслей, уходящим поездом – остывающее небо, зарево заката, пляж. По скользоте, с полными ведрами – в тугую кривую поворота, воровское кургузое потом.

Круг качнулся, поворачиваясь, из темноты, из небытия выплыл ресторан, заплаканные окна, Друд. Неулыбчив и напряжен, вжат в матрицу poker face’а; джентльменско-большевистско-самурайский fusion. О, Господи! Непаханое поле, кровоточащая рана. В руке – все тот же стакан, я отхлебнул, жадно, истово, сделал еще глоток, еще один – хорошо! – антидепрессант-анестетик-допинг. Ну, что там у вас, мистер-товарищ-сан?

- ...Понимаю, хотели ошеломить, деморализовать – прошлое, перелеты, вот так вот запросто. – взгляд в сторону, независимо-нервно-вызывающе. – Что ж, у вас получилось. Впечатляет, конечно, голова кругом. Но это не снимает главного – вопроса «зачем». Зачем вы спасли нас, зачем мы здесь, зачем вообще вся эта... – черт, даже не знаю, как сказать – ...инсценировка, мистификация? Знаете, при всем скепсисе в оценке значимости собственной персоны, роль марионетки, пешки для размена в какой-то вашей дворцовой интрижке как-то не особенно вдохновляет. Вам что-то нужно от нас, да? От меня, от Юлли? Ну, так скажите прямо. И только не надо – гуманизм, благодарность, – слишком уж не похоже на вас, нехарактерно. Я сейчас Бруна имею в виду, вы же – Брун? Или нет? Впрочем, плевать – Алекс, Брун; гораздо больше меня сейчас волнует, чего ждать от вас. Друг вы или враг – вот, в чем вопрос. Так что, давайте, выкладывайте. И давайте только без ужимок, вранья, устал я уже от вранья... – вертикальная складка у переносицы, пальцы пляшут по скатерти, слепые, нервные, неуверенные.

Ну, вот что с ним делать? Может, изобразить обиду?

- Я – друг.

- Почему я должен вам верить?

- По-моему, это не требует доказательств. Вы живы, здоровы, свободны. В святая святых...

- Вот это меня больше всего и беспокоит – уже все равно, мы уже никому ничего не расскажем? И вообще! Все это может быть частью плана, банальной операцией прикрытия. Или результатом форс-мажора. Что-то не срослось, не задалось, что-то упустили, не учли, о чем-то забыли – вот и пришлось отыгрывать, переобуваться в воздухе... – он напоролся на мой взгляд, осекся, пальцы замерли растерянно, на обрыве такта. Улыбка, слабенькая, нерешительная дрогнула шторкой, проглянула изнанка, сиротливый незатейливый ситчик. – Вы что? И в самом деле? Хотите, здесь остаться? Хотите, чтобы и мы?.. Вместе?..

- Да.

- Зачем?

- Жить.

- Исчерпывающий ответ, ничего не скажешь. Жить! Но... Как? Где? Кем?

Ну, наконец-то. Здесь аккуратней, не спугнуть, не расплескать,спокойно, убедительно. Да, вот так – недоумение-удивление, пожать плечами.

- Ваша жизнь, вам и решать. Любой формат, любое поле деятельности. В конце концов, кто вам мешает и здесь устраивать свои революции, перевороты? Экспроприации?

- Подождите, вы хотите сказать...

Вот оно, гиперторжество, всевластие, все можно отдать! Нет сил на церемонии, срезая углы и перепрыгивая ступеньки:

- Да, черт возьми! Можете считать, что получили экслюзив, право на застройку. Возводите свой Эдем, какой хотите, будьте кем и с кем хотите, где хотите, когда хотите, как хотите; полная свобода действий, выбора. И никаких табу, и никаких условий; оазис мечты, территория счастья...

Гримаса, смято лицо. Бедный, бедный, схватил бокал, опрокинул, замер, застигнутый мыслью, где-то у невидимой черты. И все-таки nobles oblige, собрался, поджался; взгляд внутрь-вглубь-вдаль, дробь пальцев по бокалу. Сипло, через силу:

- Ладно, хорошо... Но давайте все-таки вернемся, начистоту. Вопросы все те же: кто вы, зачем вам все это? Я должен знать. И не успокоюсь, пока не узнаю. Не верю я в доброту, бескорыстность, Алекса, Бруна. И в случайности не верю, и в неслучайности. Так что, давайте, колитесь; ставим точки, пока на берегу. Иначе не будет сделки – это же сделка? И ничего не будет, никогда... – он смотрел на меня, бледный, решительный, воплощение надежды и правоты. Опять – шторка, ситчик, увядшая роза; тоненький лучик сквозь пыльное стекло.

Сделка. Ну, вот и что теперь? Вот так вот взять и раскрыть карты? душу? Рассказать, раскаяться, признаться во всем? Но это невозможно передать, втиснуть, конвертировать. Невозможно. Отматываю страницы, открываю шлюзы. Ком в горле, защипало глаза; черное, белое, правда, ложь, зло, добро. Нет правды, нет лжи, нет добра и зла, есть только сознание, память, свет далекой звезды, и мы в нем, наши лица, тела, мысли, чувства, отражения в матрицах вечных, нетускнеющих зеркал...

Веселая, безрассудная юношеская бравада. Пирушка, вихрь сумасбродства, хмель, эйфория, восторг, клятвы. Всегда, никогда, вместе, брат. Пыль, зной, пот многочасового перехода. Пламя костра, лепешка на двоих, ночь под одним плащом. Муторная страда рубки, рваная рана, последний взгляд. Тяжесть, горечь, пустота, одиночество, боль. Воспоминания, мультиплицированные и перелицованные, миллионами повторений, времен, историй. Выстраданные миллионами рождений, жизней, прощаний, смертей. Друг, он был моим другом...

Где-то в вышине тает струйкой воска краденый миг, рвется нить – уходит время, уходит волшебная ночь. Вот-вот пробьют часы, и кони превратятся в мышей, кучер – в крысу, а карета – в тыкву. А красавица-принцесса – в Золушку. Надо спешить! Здесь – потом! все – потом!..

Круг визжит виртуальными механизмами, стонет перегрузками сознание. И снова – милое, доброе, нежное, мягкий свет на любимом лице. Но уже – подступила, замаячила – не тревога еще – абрис, тень; скользнула, кольнула, прошлась, отпустила...

Юлли склонила голову, молчит; висит-ежится-томится тишина. Я подошел, присел рядом. Тревога надвинулась, расползлась...

- Что? Юлли, что?

- Ты только не сердись, милый! Ты все придумал замечательно, просто потрясающе, но...

И снова – это проклятое «но»! Но! Земля из-под ног, медвежья яма.

- Но ты хочешь вернуться...

Юлли молчала, склонив голову, спрятав лицо. Не хватило воздуха, не хватило сил сдержаться, я заговорил громко, раздраженно, громче, чем было надо, громче, чем ожидал; она вздрогнула, сжалась – непоправимая вечная боль, незаживающая рана.

- Вернуться! И куда? В этот свой виртуальный мирок, в парареальную дыру, где вместо воздуха – пары сжиженного кислорода, а вместо воды – разбавленный концентрат! Где все – вымысел, обман, фикция! Где, чтобы жить, ты вынуждена прятаться и воровать, а законопослушание гарантирует ад. И вот, появилась возможность вырваться, поселиться в раю, и ты говоришь «нет»! ты отказываешься! Хочешь, скажу почему? Ты боишься правды! Настоящей, не тобой придуманной! Ах, нет! Я лучше как-нибудь, здесь, в своем приватном, привычном, послушном, уютненьком! В своем милом, родном, добром, любимом, болотце-психоморфозе! Наверно, тебе даже и нравится все, как есть? Точно! как я сразу не догадался! Вообразила себя мессией, такая Мадонна маргинального сброда! Жанна д'Арк и Мата Хари в одном лице! Камелия-революционерка! – инерция гнала, тащила, затягивала, я почти кричал, швырял немыслимые, ужасные слова, а она все так же молчала, спрятав лицо в ладони, вздрагивая, как от ударов, – ощущение невозможного, непоправимого, скорой и неотвратимой беды. – Знаешь, что? Да ты просто – больная, ненормальная! Неудачница! А!Все равно, что ни делай, как ни старайся, так и останешься поденщицей, феей с бульвара! – боль, беспомощность в фиолетовых распахнутых глазах; что ты несешь! что делаешь! остановись!..

Бег иссяк, пространство плыло ломаными линиями, искаженным, искореженным каркасом, разводами осязания. Что это было? Что я натворил?

Горечь, отчаяние бросили прочь, круг качнулся навстречу хрустальным огням, богемно-гастрономическому раю.

Друд, бледный, растерзанный; кажется, или глаза – влажные? Кажется, наверно...

- Слушайте, впору напиться. Тот парень, которого вы презентовали, который с вами, всюду – это я, это про меня? Вот же черт! Чувствую себя легендой, героем эпоса. Или призраком... – наполнил до краев бокал, рука подрагивает. – Значит, вот так? Под маской волка – сенбернар, вместо злобы и расчета – доброта и сентиментальность? Впрочем, простите, кажется, топчусь по больному. Не знаю даже, что сказать, кажется, я недостаточно пьян для этого разговора. Одним словом, примите, поверьте и прочие вообще... Тронут, очень. До глубины, жаль... Правда, поверьте...

Тронут, жаль. Жаль-жаль-жаль; его рука на моей, крепкая, сухая, горячая. Время рванулось, побежало от нас и вдаль, запуталось в огнях, скрипичных пассажах; стало зябко, трудно, неуверенно, тоскливо. Пауза повисла ножом гильотины, отсверкивает кромкой лезвия; чего ждать? зачем носить на себе собственную смерть?

- И вы хотите обратно...

Поежился, неловко, будто примеряя чужую и не по размеру вещь, улыбнулся, кривенько, в сторону.

– Простите, ради Бога... Видно, не гожусь я в Боги...

Мир ухнул в пропасть, в безнадежность, в пустоту; навалилась усталость, мгновенная, сквозная, горечь. Джин ожег небо, кто-то другой, не я, цеплялся, выталкивал, ронял слова.

- А что вас не устраивает? Учтены все нюансы, все пожелания. Едва ли о большем мечтали вы сами, агитируя за ограбление. Или я что-то упустил?

Досадливая гримаска, дробь пальцев по бокалу.

- Бросьте, вы же понимаете, что дело не в этом...

- Давайте без абстракций; хотите, помогу? Гордость-ревность-самолюбие? Или все-таки разглядели во мне врага? – не поздно ли? И нужно ли? – на переправе?

- Да что вы зациклились, ей-богу. Врага, переправа. Попробуйте включить панорамное зрение.

- Не говорите загадками, прошу вас.

- Предмет разговора предполагает некоторую иносказательность; впрочем, ладно, откровенность за откровенность, снимаем маски. Ну, вот сами подумайте – на черта мне все это великолепие-благолепие, если я спать не смогу спокойно? Если не будет душевного равновесия? Так я кем был? – гангстером, жуликом, аферистом, в самом худшем случае – крысой, ворующей у своих товарищей, хотя это и спорный вопрос, в свете принципов эволюции. А теперь? А теперь я – сволочь, искариот; несмываемое пятно и вечный позор. Одна деталь, один штришок, и все, все перевернулось с ног на голову. Элегантный и бескровный развод превратился в побоище, аутсайдеры-простофили – в мучеников. Они гибнут там сейчас, Герр, его отряд. Гибнут, спасая меня. А это значит – я должен быт там, с ними. Ну да! да! знаю! – еще несколько часов назад, мечты, планы, – плевать! И на мечты, и на планы. И на смерть. И не смотрите так, сам ничего объяснить не могу! Сами же говорили – никогда не поздно, с чистого листа. Как там – вы говорили? No pasaran? Русские своих не бросают? Вот. Считайте, что я – русский, только-только узнал об этом! – он замолчал, а я вслушивался в его молчание, считывал – что-то новое, незнакомое, между строк. И снова – взгляд, синий, белоснежная полоска; улыбка ожила, потеплела. – Знаете, что? А вы спишите все на глупость. На глупость, трусость, неблагодарность, что там еще. Как хотите, как проще. Вообще, считайте это помешательством, помутнением рассудка. Или наоборот – прозрением, в жизни всегда так – или черное, или белое, полутона – для художников, романтиков.– желваки на скулах, судорога по лицу. – И все, больше ничего не надо говорить, спорить, просто отправьте меня обратно. Без уговоров и объяснений! Вы ведь можете, правда? Вам ведь не трудно? Так что, не мешкайте, отправляйте. А договорим – потом; и доспорим, если захотите. Если будет случай. Если увидимся еще... И кстати, что с Юлли? Она ведь здесь? – нотки утвердительности, вопрос, многослойность подтекста. – Она... – тяжесть, неуверенность, жилка на виске набрякла синевой, – ...она возвращается? Вы вот что... Если она... Короче, задержите ее, под любым предлогом, хоть силой. Сделайте так. Пожалуйста... – улыбка, в глазах – ирония, грусть, вызов, что-то еще – опять, непонятное, тревожное, почти неразличимое в дали-глубине; укололо, растеклось, осталось.

Вот и все. Конец легенде. Все просто и ясно, без церемоний и альтернатив. Робин Гуд выпустил стрелу и попал в ягодицу сэру Вальтеру Скотту. Да, вот так, тупо и брутально. Кстати, а что насчет леди Ровены? Визг тормозов, резь перегрузок, лицо Юлли. И с ходу, со всего размаху – пощечина, оплеуха. Голос, родной, любимый ломается, дрожит, она просит, оправдывается. Господи! Юлли! просит! оправдывается!

- Отпусти меня... Пожалуйста... Я не могу здесь, не смогу... Здесь пусто, холодно, тесно... Будто посадили на цепь – не вырваться, не шелохнуться. – невидимая рука перевернула страницу; она подняла на меня глаза – вот он, приговор, начало конца. – Я не справлюсь, милый, зачем лгать. Себе, тебе... – она смотрела ясно, светло; сжалось сердце, развалились, рассыпались слова. – Лучше сказать это сейчас, сразу, пока люблю, любима, потом все превратится в грязь, муку, пытку. Вечная любовь, вечный идеал невозможны в этом мире, так отпусти, зачем тебе пленница? Ничего нет хуже близости нелюбимых, нелюбящих, несвободных, ничего нет страшнее и отвратительнее привычки. Любви противопоказана клаустрофобия...

Я сжал голову, кажется, застонал, милое, нежное, доброе, родное, доверчивое уходило под воду, молча, печально, безропотно, прощалось со мной – безнадежно, навсегда. Нет! Невозможно! Немыслимо! Любовь! да знаешь ли ты, что это такое! Господи! Броситься на колени, упросить, умолить, покаяться! А может вывернуть душу, рассказать, признаться? Предъявить зарубки, раны, шрамы вечного календаря? Поиски, ошибки, потери, встречи и расставания, смерти и воскрешения. Близкое и далекое, недосягаемое за пеленой забытья раскололось, разлетелось миллионами осколков, обрушилось в память.

– Знала бы ты!.. Знала бы!..

Я замолчал. И снова – как можно рассказать, передать? как объяснить этой девочке? Горечь и радость, благородство и жестокость. Величие, низость, и нежность, и безрассудство, и счастье, и боль, и гордость сквозь слезы. Закружила янтарная карусель, золотая вьюга, лица, эпохи, страны, времена; спелые колосья, румянец, ямочки на щеках, впадинки, излучинки, изгибы, округлости, тысячи и тысячи деталей, мелочей, отметок в аттестате памяти – сознание заметалось, выхватило наугад первое попавшееся, потянуло...

Дрожащие на ветру последние листья, гильоше дождя на стекле, небо, сплошь затянутое грифельной угрюмой пеленой. Безлюдье парка, сумрачные аллеи, – не разбирая луж, сквозь зябкую, быструю, сквозную паутину капель, мимо скамеек, деревьев, – куда-то вдаль, все равно куда, – в беспамятстве, пронзительном и безбрежном полете, вне времени и пространства. Дом, вечер, камин, бокал вина, потрепанный томик; и рассыпаются, тлеют угли, словно от холода дрожит пламя свечи, и терпкое вино, и сладость, и горечь, и грусть, и надежда. И долгая-долгая дорога, распутица, и осень, зима, предчувствие весны, и необъяснимое, невозможное, невыразимое, чуткое, тонкое, детское, хрупкое. И одиночество. Как высшая форма искупления, жертвы. Полярная ночь накануне оттепели, расставание в феврале...

Я опомнился. Юлли коснулась моей руки, прикосновение было чуть слышным, невесомым.

– Милый! Любимый! Прости! Я знаю, я не права, я виновата! И я люблю, люблю тебя! Больше всего на свете, больше жизни! Но не могу! не могу! Я будто в тюрьме, в клетке... – сквозь жалость, нежность – мгновенная, надменная тень торжества, гордости, следом – горечь, презрение, отчаяние, из-под воды, с глубины – глотки обжигающего кислорода.

И снова – бросок назад, к Друду.

- Простите, дружище... Так вы говорили с Юлли? Где она?

О, Господи! Реверс, отблески пламени на милом, взволнованном лице.

- Алекс? – нотки тревоги в голосе. – А где сейчас Друд? Он здесь? И как ты узнал о засаде? Нас кто-то предал?

Круг заметался, тасуя лица и декорации, все слилось, смазалось, растеклось разводами, остановилось атомарно-дисперсной литографией. Друд, бледный, непроницаемый, Юлли, смотрит в сторону, хмурится. Снова вместе, снова рядом; ну и чего ты добился?..

Тяжесть руки на плече (Друд), голос, ровный, успокоительный:

-...Ну, не обижайтесь, дружище! Вы теперь куда? Впрочем, что это я, лезу, не моего ума... – сквозь отчужденность, холодок – тень иронии – немного солнца в холодной воде. – Не грустите! Может, еще увидимся как-нибудь...

Фиолетовые глаза, влажное тепло на губах. Юлли...

- Не знаю, что говорят в таких случаях, что нужно говорить... До свидания? Я буду скучать? Господи, как глупо, как неуклюже все... Никогда не думала, что придется вот так, на бегу... Может, ничего говорить и не надо?

Голос Друда над ухом:

- Отправляйте же нас, черт возьми... Долгие проводы – лишние слезы...

Зарево на горизонте, гнев, горечь, злость, отчаяние; кровь хлещет из рваной раны, брызжет ярко и тяжело на белизну. Полотно круга, метнулось, вспыхнуло междустрочье: «Америкой нельзя управлять, постояноство равно несовершенству...», – все равно! плевать! Жертва, охотник, пароксизм, безысходность. Хлестко, наотмашь; мальчики в глазах, марш-лязг-звон в голове...

- Подождите! Я с вами!

Секундное замешательство, мука осмысления.

- Что? - Русские своих не бросают!..

- Дружище! Брат! – сильное, глаза в глаза рукопожатие, взгляд, почти осязаемый, бессрочный. Юлли, прижалась, всматривается, ищет; чуть слышно, на одном дыхании:

- Ты... Ты...

И блаженность, блаженство, время остановилось; отрешенность, какая-то наполненная, перламутровая, звонкая. И смелость, отчаянность, и слова, шальные, слепые, невероятные, безрассудные.

- И не бойтесь ничего! Бояться – глупо! Я – ваш ангел-хранитель, я спасу вас! Спасу, чего бы мне это не стоило! Что бы ни случилось! Спасу тебя, любимая! И тебя спасу, мой друг, мой последний, единственный, настоящий! Вернусь, буду возвращаться, снова и снова, за минуту, за миг, и спасу, вытащу, унесу, заберу, спрячу! Все будет хорошо! Все будет замечательно! No pasaran, друзья! Я люблю вас! Во веки веков! Аминь! Аллилуйя!..

Будто со стороны, издали-изнутри, цепко, зло – это и есть искомое? зачем я это все? почему? Контраст? Искрит только когда жестко? металлом о металл? Импровизация или план; кто я? Плевать! неважно! все неважно! Время гроздьями фейерверка, синкопами секунд. И объятия, и слезы, и пронзительно, и горько, и любовь, и счастье... Счастье? Это же – счастье?..

...

Болтанка перелета, трассеры огней. Громада муниципалитета, горстка повстанцев в роистом черном кольце, грохот (не могут без спецэффектов!), горячка боя. Бессмысленная и беспорядочная стрельба; горстка тает, редеет. Пурпурный плащ в гуще черного роя, мечется инородным лоскутом, экспрессия, мощь, страсть, драйв. Герр! Маски сорваны, ставок больше нет? Бессильно сжатые кулаки, закушенная губа, умоляющий взгляд; последние фрагменты становятся на свои места. О, Господи! Да, конечно же! как я раньше не понял! Как легко все, как просто! Призрачный свет вчерашнего, лохмотья пены на берегу. До мечты – всего ерунда, последний шаг, последний дюйм; прекрасный замок золотым миражом, радужное близкое далекое мерцание. Синхронизация внутреннего и внешнего, компиляция нужного в реальность; холодно, расчетливо-отстраненно, как в тире: продолжение руки, вдох-выдох, бабочка-лепесток. Шанкр плаща в перекрестье, выстрел, взметнулись и опали крылья, застыла смолой беспокойная масса; рядовой Снегирев стрельбу закончил. Да, все, теперь можем уходить. Да, да, своих-наших не задел, а эти парализованы, не знаю, какое-то время точно... Восхищенный фиолетовый взгляд, одобрительный тычок в плечо, белозубая улыбка. Так что, все? уходим? Уходим, конечно, в кои-то веки никому ничего не должен, никто не ждет; самое время насладиться плодами. Лениво плещется волна о причал, смолистые петли отмотаны с кнехта, простор, парус, небо, горизонт...

Но что это? что? Что?! Какое-то недо и из-под, какая-то заноза, мертвая, забытая, тянет вниз, назад; вдруг ожила, воспалилась, впрыгнула вслед. Гуус! Черные хищные глаза, мясистые губы, ухмылка; все всмятку и набекрень, оффсайд надежды. И еще раньше, раньше, чем нейроны дотянулись, раньше, чем докричались центры, – беда, огромное и зловещее, страшное, непоправимое, вторглось, ворвалось; действительность сложилась кошмаром, густым, будто из кратера вулкана, столбом пламени. И жар, и отчаяние, бессилие, и тают, сворачиваются фольгой драгоценные фигурки, Юлли, Друд, золотой обетованный замок. В следующий момент близко, на расстоянии руки – дикие, сумасшедшие глаза, синеватые белки, паутинка лопнувших сосудов, и мгновенная ярость, боль, исступление, рванулось, вырвалось; он вскрикнул, обмяк, исчез. И все. Надорвалось, надломилось, прекратило. Остановилось, кончилось. Исчезли ощущения, память, время, неясная сила приняла, перенесла, растворила, отдала. Сгладила. Бремя шагов, муку предвидения; я заставил себя посмотреть на то, что лежало передо мной.

- Уродцы, – тихо проговорил за спиной чей-то голос. – Они все здесь такие. Экология, знаете ли...

Я молчал. Тысячи сознаний плавились, схлестываясь, пересекаясь, накладываясь, одна лишь мысль плыла черным парусом над клокочущей лавой. Юлли, Друд, они мертвы. Моя любимая, мой друг. Мертвы...

Я опустился на колени, коснулся того, что еще совсем недавно было прекрасным, умным, добрым, любимым, дорогим. Моим. Пространство потекло разводами, кляксами, и я заплакал, отдавшись, сдавшись, уткнувшись лицом в холодные, чужие ладони.

А потом свет померк и я умер.

- Эй, дружище! Привет! Ау, второй! Ты где там? Чего молчишь-то? Ладно, наговорю в ящик – прочитаешь, когда придешь. А я уже здесь, у тебя под боком. В Принцепсе! Подвернулась халтурка одна – я пораньше и присандалил. Уже все сделал и готов к ...! Давай уже, ...выходи! Развлекай друга Блисса! Ну да – Блисс, так меня зовут. Теперь можно признаться. Ладно, встретимся – расскажу. Я пока в гостинице, жду-не дождусь назначенного времени – слушай, а может, и не надо ждать эти шесть часов? Давай прямо сейчас – чего время зря терять! Отпросись там со службы, наври чего-нибудь! А можешь и не врать – скажи: друг приехал, единственный, с Экваториального орденоносного полюса!

Глава 18

Глава 18.

Блики, разводы, тени, проем окна; сознание возвращается натужно, обрывками – где я? кто я? что со мной? Голос, плывет, шелестит, далекий, инфернальный. Голос, голос, голос...

— Да... Да... Еще нет... Спасибо... Пока все в порядке... Нет... Нет... Не знаю пока... Конечно... Спрошу обязательно... Трудно пока что-то сказать... Да, почему нет... Думаю, сегодня... А чего тянуть?.. Вот и я так думаю...

Голос... Я уже слышал его... Где? А черт его знает, где-то слышал. Постойте-ка, я ведь умер? Или не умер?

Туман, мгла, пятится, отступает, рельеф памяти, рифы воспоминаний; боль очнулась, ударила, оглушила. И что теперь? Опять все заново? Возвращаться? Жить, дышать, обманывать, притворяться? Хотелось выключиться, забыться, остаться лежать вот так, прижавшись щекой к шелковистой материи подушки, не открывая глаз, не участвуя, не реагируя, вечно...

Время шелестело мимо. Минуты таяли льдинками в бокале, разбавляя вино, притупляя вкус, остроту. Что, кто, когда, где, комната, прозрачные стены, флористические инкрустации, вместо пола — живая трава. И море за окном, снова — море. Колышется плотной, монолитной бездной, словно мячиком, играя солнцем. Гоня и перекатывая его к берегу, разбиваясь вместе с ним о прибрежные скалы. Море. Я ненавижу его. Всю жизнь любил, а теперь ненавижу. Все ненавижу. И всех. Ну, давайте, что там еще? Что еще нужно? Какая еще мука, какая пытка?

Голос стих, быстрые, энергичные шаги; я сел, на всякий случай надел маску недоговороспособности-недовольства. Шаги оборвались, замерли передо мной, я поднял взгляд. Человек, примерно моего возраста, высокий, сухощавый; светло-неопределенного цвета волосы, выцветшие, будто застиранная джинса, глаза. Взгляд спокойный, доброжелательный, чуть с хитринкой, чуть склонив голову. И еще, самое главное! – он – реален, реален во всем (уж в чем в чем, а в этом я научился понимать!), вплоть до шороха одежды, до отбрасываемой тени, и – о, Господи! кто бы мог подумать! – запаха, запаха пота из подмышек! – когда-то моветон, бесконечно презираемое свидетельство неопрятности, аутсайдерства теперь звучало чем-то родным, дорогим, чуть ли – не «дым отечества».

Подступило, накатило, стронулось; губы незнакомца растянулись улыбкой.

— Рад приветствовать, многоуважаемый!.. — немного замялся, подвесил паузу; торжественность, высокопарность скользнули было в лазейку фамильярности, но остановились, запнувшись, – явно чем-то смущен, озадачен. Ну, вот! вот! что и требовалось! – подкатило, проклюнулось, что-то вроде симпатии, сочувствия; я пробурчал:

- Еще нет, Снегирев, к вашим услугам...

Расхохотался, картинно уперев руки в бока и запрокинув голову, – фальшь царапнула резко, неприятно, – оборвал смех, присел, заглянул в лицо.

- Что, и в самом деле?.. — веселость как рукой сняло, голос ослаб, съехал в moderato. — Тогда, что ж... – церемонно-официально, лаком поверху – любезность, ирония: – Позвольте представиться: Серж, ваш друг (!), соратник, ближайшее доверенное лицо. Пришел, чтобы лично встретить, поздравить. Так сказать, засвидетельствовать-поблагодарить...

- Давайте, валяйте...

- И что, даже не поинтересуетесь, за что?

- А какая разница? Правды ведь все равно не скажете...

Джинса подернулась, заиндевела.

- Ну, почему же? Кроме того – все очевидно. Герой, с риском для жизни обезвредивший опасную банду, подвижник, ради благополучия сограждан пожертвовавший собственным. Впрочем, наверно вы правы. Иногда полезно освежить память...

Екнуло сердце, неизвестность стала предметной, осязаемой, емкостью, подлежащей наполнению. Неужели расскажет? Все? Эх! Была не была; слалом болей, кастинг страхов. Клацнул, досылая патрон, затвор, кто-то другой, молодой и дерзкий бросил:

- Только поподробнее, пожалуйста. — веско и многозначительно, подпустив апломб (откуда что взялось? Брун?), вдогонку: – Дружище...

Сработало, выстрелил аппелятив – подобрался (!), маска беспечности-иронии (ну, это понятно, куда без этого), заговорил. Господи! Еще одна правда – какая на этот раз? Которая?

Итак, я, то есть Брун (о, Господи!), вот уже несколько месяцев (лет? веков? тысячелетий?) руковожу (дит? дил?) ликвидацией опасной банды, промышляющей разбоями и террором. Готовящей, между прочим – на минуточку! – свержение власти. Продолжать дальше? Настаиваете? Ну-ну... Начиналось все с мелочей, с краж, грабежей, совершенных в разных городах разных Директорий, – до поры никому и в голову не приходило увязывать их между собой. Вообще, на преступления такого рода правительство привыкло смотреть сквозь пальцы, как на естественное и неизбежное зло – такова селяви, надо же обществу выпускать пар, хотя бы и подобным образом. Однако, размах, массовость все же заставили взглянуть на дело более пристально, масштабно; скоординированность и системность наводили на мысль о четком плане и едином руководстве. С надеждами и сомнениями очень скоро пришлось расстаться, стало ясно: действует довольно крупная шайка, организованная, структурированная, знакомая с субординацией и дисциплиной. Быстро разрастающаяся, репродуцирующаяся в полном соответствии с законами социо и биогенеза. Аболютно и необъяснимо невидимая для всех этих супер-пупер радаров, локационных станций; в какой-то момент стало понятно: стандартной полицейской операцией здесь не обойдешься. – скучливо-недовольная гримаска, взгляд мимо-сквозь-вдаль. В конце концов, вопрос попал в сводку Координационного Совета, была создана оперативная группа. Стали разбираться, вникать, выяснять; азы-атомы, явки, пароли, адреса. Имена...

Имена. Друд, Юлли... Голос уплыл за кадр; задребезжал, залился плачем колокольчик, толкнулось влажное, теплое, сырое. Смутное, темное, тревожное. Затянуло окошко, подернулся свет, стало трудно дышать. Старое, вязкое, прошлое-прежнее качнулось болью, страхом, неизвестностью. Неопределенностью, ожиданием. Я здесь, любимая. Я здесь, дружище. Пока еще здесь...

Сумбур теней и отражений, лицо Сержа в перекрестье тысяч прицелов – презрительная гримаска, губы растянуты ухмылкой; быстрее бы все закончилось. Что он говорит? Ах да, рассказ. Рассказ...

— А тут еще информаторская сеть очнулась, выдала – как снег на голову, не было печали! Готовится нападение! На Метрополию! На Принцепс!.. — голос вдруг спотыкается, наполняется значением, и я простираюсь-ныряю, просеиваю-ловлю. Ну вот, наконец-то хоть что-то! Быстрый взгляд-фиксация, еще шаг! еще один! Полуоборот, красивое сухое лицо, стройная шея из свободно-белоснежного выреза; тень неприязни, смутная жалость. Покачивание головой, сокрушенность. Насмешливая, притворная, сквозь недоговоренность, иронию – будто аберрация, перевранное эхо; крипто-казуистика, жонглирование смыслами – черт знает что! черт знает что! заговор, что ли? — ...Мюрр был вне себя от гнева, рвал и метал. — развязная поза, скрещены руки, широкая улыбка; в глазах, в глубине, на дне, сквозь глянцевую обманную апертуру – гордость и злость, затаенное коварство (так и есть – заговор! о, Господи! – и здесь! опять!). — Таким его не видел никто и никогда. Мало того, что недоимка колоссальная (в том числе и в первую очередь – из-за грабежей), так еще и художества эти!

Результатом стал вызов пред ясны очи фаворита и ближайшего советника-соратника (ироничная зловещая усмешка, абрис поклона в мою сторону; ну, ясное дело – заговор и я – в деле! по самые гланды!) и требование в кратчайшие сроки пресечь-ликвидировать-истребить; говорят, даже был поставлен ультиматум карьерно-иерархического соответствия – победа или опала. Брун, в свою очередь, вызвал его, Сержа, и вместе и в кратчайшие сроки (Мюрр умел находить нужные клавиши) мы-они составили план, на первый взгляд несколько рискованный и даже авантюрный, но, как показала практика, абсолютно и единственно возможный. Конечно, пришлось поднапрячься, освежить принципы прикладной драматургии, все эти колесики-винтики-шестеренки, приводные ремни, но что поделать, полезно иногда встряхнуться, спуститься с небес. Ну, на этом, по-моему, можно особенно не акцентироваться, и так все ясно... Что? Господи! но все же очевидно! сложите два и два! Ну да, было решено внедрить вас-Бруна (кого ж еще!) в банду. Освоиться, примелькаться, втереться в доверие. Заманить всех в ловушку и – одним ударом, под корень, – в назидание потомкам и вдогонку собственному раздражению (Мюрр умел, впрочем, я повторяюсь). Опасно? Риск был, разумеется. Ну, так не с бухты-барахты, конечно же, предварительно хорошенько поработав над имиджем. Пропустив через целую систему репутационных фильтров, морально-идеологического клининга. Перелицевав-отмыв-дистанцировав, – после недолгих колебаний (время поджимало) был выбран образ этакого бунтаря, лишнего человека, непонятого и отторгнутого собственной средой, рыцаря-изгоя. С учетом реалий – где-то посередине между циником-наблюдателем и героем, – фрондер, остановившийся в шаге от борца с режимом, ждущий последнего импульса, капли. Лакомый кусок и для манипуляторов, и для идеалистов, – кто знает, с кем придется иметь дело?

Дальше все разыгрывалось как по нотам – истерика в СМИ, слухи, сплетни, скандалы, разоблачения, вбросы. В частности – о вашей-его-Бруна порядочности, благородстве, о планах по реформированию, демократизации-оптимизации, льготах-амнистиях и прочей электоральной ботве. О трениях с Метрополией вообще и лично с Мюрром, – в качестве настоящей причины опалы (вишенка на торте) – предлагалась версия о замыслах по свержению последнего (недвусмысленный посыл протестно-радикальному сегменту, – тому же Герру, будь он неладен). Нет, не то, чтобы делалась ставка на охлократию или (не дай Бог!) питались какие-нибудь сопутствующие надежды, – просто в расчет брались все неизвестные уравнения, даже самые незначительные. Потом – тоже все по методичке. Попытка ареста, бегство, погоня; для вящей правдоподобности пришлось и в самом деле объявить розыск, награду...

Наши взгляды пересеклись, срезонировали; Серж нахмурился...

— Ну да, Клер... Глупо получилось, конечно. Потеряли вас из виду, о розыске как-то и подзабылось, – не на виду, не на слуху, есть дела поважней. А тут этот, как его? Пифф – нашелся на свою голову, старый идиот! Не успели перехватить. Пришлось по ходу подстраиваться, спасать операцию. Легенду. Надеюсь, вы не сердитесь? Что ж, понимаю, любимый фантош, привыкли-привязались; ну так придумаете новую. И не переживайте – угасла быстро, безболезненно, – без подпитки все-таки, без адаптива. И то удивительно – столько времени (сколько, интересно?) продержалась; как жила без автора? Так что... — голос истончился, ушел; еще одна вина, еще одна смерть. Но ни ряби, ни пятнышка на глади. И никаких эмоций, пустота, штиль – действительно, о ком? о чем? кукла, выдумка, еще придумаю. А этот – смотрит, смотрит, взгляд, настырный, сообщнический, нервирует, давит. Ну, давай уже, телись, конспиратор хренов! Ну! Ну! Нет? Потух взгляд, провалился куда-то, мне за спину, неопределенно вдаль; визг тормозов, жесткая посадка – ну что же это такое? Что за пытка! казнь! Шаг вперед и два назад! Когда же это закончится! Когда отпустят, освободят, простят?

Будто издалека, не мне и не со мной – голос, привычный, знакомый, – я уже ненавижу его! – продолжение, рассказ.

...Пиар дал результаты, ненависть и страх сменились любопытством и даже сочувствием (данные социо-сканнинга), пока несмелым, настороженным; эго-пластика, эффект потеряшки увеличивали шансы кратно. И, тем не менее, нужно было подстраховаться, заручиться чем-то уж совсем железобетонным, стопроцентными гарантиями – вербовка Герр пришлась как нельзя более кстати. Что? Прихватили на горячем в одном из притонов (так вот оно в чем! разгадка его срывов-неврозов, вечного отсутствия). Все как всегда, классика жанра – припугнули, пригрозили, наобещали – он и размяк, поплыл; даже не верилось, что это – тот самый Герр, притча-легенда, кошмар-призрак...

- Все-таки, зря вы его прикончили, – ну да, понимаю: стресс, эмоции и все такое, но все-таки зря. Мог, мог бы еще послужить-пригодиться; хоть бы и в качестве приманки – тоже вполне себе хлеб. Какое-то время... – рассеяно-безразличный взгляд сталкивается с моим, виляет в сторону. – Хотя вам виднее, конечно, – всплеск пафоса, одобрения, сверху и вслед, нарочито, наиграно: – а, в принципе, и правильно! и поделом! Отработанный материал. Да и – дрянь материал, если честно. Представляете, смельчак хваленый! – всю дорогу чего-то боялся. А больше всего – этой самой вашей Юлли. Считал ее неприкосновенной. Волшебницей, чуть ли не Богиней... — спохватился, сконфуженно-скованно, фальшиво-искренние-торопливо: — А так, вообще, заставили вы нас понервничать, конечно. Время идет, ни звука, ни намека – где вы? что с вами? – мы и приуныли; если честно, чего только уже не думали. – секундная пауза, быстрый, выразительный взгляд, спрятанный мгновенно, словно змеиный язык. — Но вот – как в плохих романах – и вдруг! в один прекрасный день! Появляетесь вы, и – о чудо! – все работает-срабатывает, и вы – в банде, и все – по плану, и все крутится-вертится! Хотя, конечно, оставалось еще одно «но», самое главное – а поверит ли вам Юлли? – она-то! с ее-то интуицией! Но и здесь – блеск, полный триумф! результат, как говорится, превзошел! Поверила! Поверила, да еще как! Вы – просто гений, уникум! Признайтесь, как вам это удалось? Ну, не скромничайте! Наверняка – какой-то секрет древности? Отыскали-таки? Да? Да? А мы, дураки, не верили! Прошлое – сокровищница, на все случаи, кладезь мудрости!.. – глаза бегают, ощупывают, острые, быстрые; странно, почему я его не ненавижу? Будто услышал – неуклюжий соскок в сумрак, минор: – Впрочем, простите, кажется, вам больно... Да-да, конечно, больно... Знаю, догадываюсь – трясина перевоплощения, все такое. Узнаю вас – совершенство во всем, привычка идти до конца...

В общем-то, между нами, сами виноваты! – имею в виду этих... – черт! кто они вам? – друзья, приятели, коллеги? – в общем, этих ваших, бывших подопечных – называйте сами, как хотите. Не высовывались бы, так, глядишь, до сих пор были живы-здоровы. Хотя, с другой стороны... Ведь наверняка что-то там понапридумывали-понастроили себе, – готов биться об заклад – какую-нибудь деревеньку, хутор, что-то вроде гламурно-пасторальной коммуны-идиллии? Ведь так? Да? Да? Это только кажется – ерунда, подумаешь, но арифметика – жестокая вещь, джоуль – туда, джоуль сюда; у счастья – свой прайс, безлимитный. И не получилось отсидеться, не получилось рая и тихой гавани. Пришлось нападать, рисковать, умирать...

Клинч взглядов, ремиз-рикошет; камень вырвался из рук, большой, горячий, полетел вниз. Он опустил голову, сцепил пальцы. Помолчал, заговорил снова, сдерживаясь, мучительно, подбирая слова:

— Нет! Как хотите, а я так больше не могу! Чувствую себя попеременно то палачом, то клоуном – и то, и другое одинаково отвратительно, не знаю даже, что больше. Понимаю – вам сейчас не до чего, хочется побыть одному, отрефлексировать, отболеть – имеете право и на то, и на это. Вне зависимости от того, играете или мстите; в другое время сам подставил бы плечо, безропотно, даже охотно, но не сейчас. Роль еще не закончена. Миссия не закончена, черт побери! – голос взвился, налился металлом. – И неважно, понимаете вы меня сейчас или нет, – да не может быть, чтобы не понимали! – пусть ничего не помните, но понимать! понимать-то должны! чувствовать, наконец! Так вот, специально для вас сообщаю: осталось дело, крайне важное дело, срочное дело, безотлагательное, и я прошу, я требую искренности, сотрудничества! Если не первого, то хотя бы второго! Если не полностью, то хотя бы по мере сил! Требую на правах сообщника, соратника, в конце концов, на правах товарища, старого друга! Вынужденного, между прочим, ради этого самого дела пойти на предательство и убийство, пожертвовавшего совестью!.. – отшвырнул ногой шезлонг, бросился к окну – вот! вот оно! наконец-то! Содрана маска, будто кожа с лица, оголена ткань, лимфа душевных сокращений. И что? И где? Почему нет злорадства, торжества? Наоборот – теплое, робкое, горечь-грусть-жалость. Колыхнулось, стронулось сильное, безрассудное, – захотелось признаться, поддержать, помочь, но в следующий момент воздух в углу сгустился, собрался облаком, – смерч в миниатюре, мерцание молний, радужная бахрома по краям. Серж выдохнул, лицо пошло пятнами, окаменело. Что? что еще такое?

- Простите, срочный вызов, – рывок под купол, барабанная дробь. Мысли забегали, заскользили по зеркальной глади, – водомерки, быстрые, плоские, отражения. Облако? Что-то вроде нашей закрытой линии? Заговор? Секретничают? Потянуло неизвестностью-сыростью, тревогой, неустроенностью, – я поймал за кончик, потащил наружу, но – выскользнуло, исчезло в глубине-сумятице. Оставив привкус досады, осадок решимости. Решимости на что? Убить? Кого? Сержа? Но он друг. Кажется. Или нет? И потом – что значит – убить? Я – убийца? Ох, тяжело! Тяжело, муторно, тошно! Но – зреет, зреет; растет, переполняет. Что-то, чему – быть, быть точно, наверняка, потому что – предопределено, назначено. Роком, кармой, судьбой, кем-то великим и всемогущим, где-то в вышине, безапелляционно и безотлагательно. И – дрязгой, колкой, досадливой крупкой – вслед, по живому: «Как вам это удалось?», «Ну, не скромничайте!», влажные розовые десны, воспаленные (бессонница?) глаза – где-то глубоко притаились, раскорячились тяжко злоба, ненависть. Как удалось? Влюбил – вот как! Чтобы убить? Чтобы убить! Разве не для этого придумана любовь? «...Каждый, кто на свете жил, любимых убивал...». И вообще! Что вы все знаете о любви! Любили вообще? Хоть кого-нибудь? Хоть когда-нибудь? А я любил. И люблю. До сих пор. Иначе почему, отчего так больно сейчас? Господи! как же больно!

— До свидания, — сквозь мозаично-радужное, папилляры линовки – Серж машет рукой облаку, возвращается, высокий, натянутый, звонко-ломкий от тревоги. Все пропало? Гипс снимают, клиент уезжает?

— Еще раз прошу прощения, нельзя было отложить, важный разговор.

Ползунок вверх – напряглось, отвердело, сфокусировалось; по инерции, не отрывая глаз от потолка:

— Для кого важный? Для меня, для вас? А, может, для кого-то еще?

Слова вылетели, бойкие, пустые, – не знаю, почему (да знаешь! все ты знаешь!), было страшно взглянуть на него, увидеть лицо, услышать голос.

- Бросьте, дружище, все кончено. – эхо тепла сквозь усталость, апатию; отозвалось темно, жарко, неспокойно. – Финита, занавес. – голос ослабел, скатился в шепот.

Земля мерно качнулась, ушла из-под ног.

- Что случилось?

Он поднял шезлонг, опустился в него.

- Я же сказал – финита. Мюрру все известно.

- Что – все? Господи! Объяснитесь же, в конце концов!

Холеные пальцы на подлокотнике, тусклый перламутр (маникюрит?) ногтей; удивление, холодное, равнодушное.

- И в самом деле, ничего не помните? Ну, да и Бог с вами. – слабое движение кистью, гримаска безразличия. – Вся эта история с бандой, с ликвидацией – прикрытие, настоящая цель – заговор, свержение Мюрра.

Ну вот, наконец-то! что и требовалось! Жадный интерес, грохот пульса.

- И? И что теперь?

Тень иронии, пожатие плеч (а ведь неплохо держится, сукин сын!).

- А что теперь? Заговор отменяется, у главного заговорщика – амнезия. Ждем ареста и смерти...

«Ареста», «смерти», полоснуло остро, горячо.

- Но надо же что-то делать! – в памяти, сквозь пестро-оранжевое решето – героико-авантюристическая полифония, офицеры с решительными лицами, барабанный бой, факелы в ночи. – Нельзя сидеть сложа руки! Надо поднять армию, гвардию, кто тут у вас? Тех же самых повстанцев!

Лед подернулся рябью, Серж тихо рассмеялся...

- О, Господи! Все это протестное community только и годится – страху на обывателей нагонять, да толстосумов щипать время от времени. Источник быстрого авторитета для власти и элемент политической пищевой цепочки. Ну и пар выпускать, само собой...

- Подождите... То есть, я... Вы...

- Да! да! Я, вы, мы с вами – главные мафиозо. Серые кардиналы, кукловоды, учредители треста «Кривая дорожка». Наперсничаем, надзираем, координируем. Время от времени устраиваем показательные порки – реверанс населению плюс регуляция численности, демонстрация силы. Основная масса, разумеется, не в курсе, все коммуникации через вожаков, таких, как Герр... – он говорил с трудом, будто выдавливая из себя, давясь словами, делая паузы, глубоко вдыхая воздух... – Кстати, в этот раз для порки был выбран именно он. Вам же нужна популярность, поддержка населения...

Услышанное осело грузно, смутно, мысль обогнула, скользнула дальше.

– Подождите, должен же быть какой-то выход. Что-то же мы должны были иметь в загашнике? На экстренный случай? Неужели ваш этот Мюрр какой-то особенный? В конце концов, может быть, и я на что-нибудь сгожусь? – за последнее время такого о себе наслушался. Готов соответствовать, хоть сию секунду. Проинструктируйте только, обрисуйте суть, хотя бы в общих чертах...

Лед подернулся пастелью, Серж тихо рассмеялся.

- Шутите? Мюрр сомнет вас, как обертку!

Мелькнуло что-то вроде спарринга – мускулистый торс, перчатки, каппа; поднялась, завязалась злость (странно – почему не страшно?).

- Что значит – сомнет?

Снисходительное превосходство, дружески мягко:

- Сомнет – это значит сомнет. И, кстати – насчет особенного: Мюрр – особенный.

- Но как-то ведь вы собирались с ним справиться? Есть же, должно же быть какое-то средство!

- О, да! конечно! – средство! Представьте себе – Брун как раз за ним и отправлялся, обещал с пустыми руками не возвращаться. Нашел наверно, но как узнать, кто теперь скажет. Вы ведь не помните, правда? – утвердительные интонации микшировали вопрос, отозвались упреком, беспокойством. Он перехватил взгляд, улыбнулся – необъяснимое и противоречивое чувство родства и отторжения, близости и вражды. Помолчал, будто застыл обелиском, – сложенные между колен руки, согбенная спина. – Господи! жить осталось всего несколько минут, а я трачу их на пустое, какие-то разговоры, объяснения; иногда мне кажется, что я просто сошел с ума. И все мы здесь – сумасшедшие, и весь этот мир – одна большая клиника, заповедник для душевнобольных.

Хотите правды? Подноготной? Я ведь тоже путешествовал, много, подолгу. И по службе, и как частное лицо, туристом. Правда же, согласитесь – куда как проще жить в мире простых и понятных образов, ясных и недвусмысленных ощущений? Где все осязаемое – заведомо объективно и материально, где за «а» всегда следует «б», дважды два – четыре, а угол падения равен углу отражения. Не мир, а стальной корабль, броненосец, основательный, непотопляемый; жить в таком – одно удовольствие. А этот, наш – утлый, мотылек, лодчонка; неуклюж, легкомыслен, ненадежен, того и гляди – развалится. Чересчур сложен, неуправляем, капризен, живешь как на вулкане, – что ж так тянет назад? Почему возвращаемся, снова и снова? Родина-детище, ностальгия? Да, конечно. Долг-власть? Безусловно. Но давайте не обманывать себя, хотя бы сейчас. Счастье – вот она, приманка, главная и определяющая причина. Безусловное и беспрекословное для всех, а для нас так и оставшееся – несбыточной мечтой, ускользающим вечно горизонтом. Fata Morgana. И не смотрите так на меня, чертов юродивый! Да! Вики, титаны и вершители, властители и Боги – на самом деле только люди. Несчастливые, жалкие клоуны, трусливые и надменные неудачники; бывают моменты, когда я без раздумий поменялся бы местами с любым побирушкой. Живущим от утра до утра, сдающим память в утиль. Потому, что он таки будет счастлив, сегодня, завтра, всегда, обязательно. Хоть на час, на минутку, но – будет. А я? А мы? Чертовы снобы! Нам оставался всего шаг, один, последний и мы его так и не сделали. И ведь всего-навсего надо было – поверить в собственную ложь! И не смогли. Не смогли заставить себя, отбросить рационализм, скепсис, прагматичность. И что теперь прикажете? Что у нас осталось? Вот здесь, сейчас, на краю? Неизвестность, неуверенность; все те же вопросы, те же ответы. Морковка надежды. И смерть – конец или начало, победа или поражение?..

Смерть, победа... Качнулось призрачно-зыбко, срезонировало; проблеск, проем, петли спирали.

- Стоп! Что вы сейчас сказали? Повторите, пожалуйста!

- Господи! Не обращайте вннимания, обыкновенная предсмертная рефлексия с претензией – не путать с исповедью. Расслабьтесь, попробуйте лучше помедитировать; умеете?

Вспышка, спазм, заломило виски.

- Нет! подождите! постойте! Вы говорили что-то, и как будто проклюнулось, забрезжило... Приходит, приходит, вспоминается...

Ирония, недоверие; визг тормозов, крен-разворот.

- Вы уверены?

Брызги солнца сквозь жалюзи, изломы теней на полу. Слабый аромат ежевики. Вот оно! вот!

- Прекратите сомневаться! Это – шанс, его надо использовать! Давайте! берите себя в руки и рассказывайте! Рассказывайте же, черт вас дери!

Поджался-подобрался, испарина-пятна.

- Что рассказывать?

- Все! Полный расклад! Аркадия, Метрополия – что? как? откуда? Органы управления? Верховная власть?

- Формально – Совет Двенадцати, на самом деле – единоначалие, высшая должность – экзарх. Мюрр, как вы понимаете...

- Должность выборная?

- Смеетесь? Плебисцит канул... вместе с атмосферой и реальностью, просто есть Мюрр, его власть, и это безусловность, данность. Вообще, ходят слухи о каком-то кристалле...

О, Господи! неужели?

- Что?

- Это всего лишь слухи.

- И все-таки! Что за кристалл? Подробнее!

- Частица Солнца. Полученная в процессе астрально-медитационного телекинеза и способная наделить избранника исключительной силой. Обычная сказка, продукт мифотворчества...

- Ладно, проехали. План переворота?

- Никакого плана. Приходит Брун и побеждает.

- Цель?

- Власть, конечно же!

Выпятилась, раскорячилась монструозная каракатица, побежали конвейером лица, стало душно, темно.

- Брун – расскажите о нем. Или обо мне, если хотите...

Ирония, желчь, патина грусти.

- Из хорошей семьи, голубая кровь. Выдающийся. Незаурядный. Любимчик. Примкнул к проекту последним, вдохнул жизнь. Автор идеи бумеранга: прошлое – ключ к настоящему.

- Говорил что-нибудь перед отъездом?

- Ничего конкретного. Что-то о любви, победах, но все как-то вскользь, размыто.

Последний фрагмент встал на место, все стало просто, легко.

- Хорошо. Допустим, я устраняю Мюрра...

- Сначала устраните...

- Я устраняю Мюрра! Дальше – что?

Изменился в лице, сжался-подобрался...

- Так что, вы?..

- Да! я – да! И я – весь внимание!

- Ну, вы занимаете его место. Все полномочия, привилегии, иммунитет...

- Это понятно. Дальше.

- Мы делаем заявление, распускаем Совет... Полоснуло, обожгло – лицо Друда, «...вы с нами?..»

- Кто это – мы?

- Собственно, участники... м-м ...проекта, можно сказать, товарищи, компаньоны... Заговорщики, если угодно...

- Я хочу видеть всех.

Собранность, деловитость.

- Это ваше условие?

- Вы правильно поняли. Учитывая то, что мне предстоит, желание, по-моему, более, чем понятное.

- Но вы ручаетесь?.. То есть, я хотел сказать...

- Да, делайте же, черт возьми! Какая уже разница!

-А все уже сделано! Все уже здесь!

Он отъехал в сторону – воздух за его спиной сгустился, материализовались ряды кресел, люди в них – взгляды, лица, полузнакомые, полузабытые; от обилия воспоминаний, имен, эмоций перехватило дыхание, сжалось сердце. Но новое, жесткое, эйфория всесилия влекли вперед, я поднял руку.

- Вы все слышали, значит, знаете все. А значит, не будем терять время. Это я – Брун, – вся моя... м-м-м ...забывчивость – элемент конспирации, если хотите – игры. Но теперь – все, баста; я здесь, я нашел то, что искал, и я готов исполнить задуманное...

Тишина взорвались ликованием, криками, грянули и взметнулись аплодисменты, но вдруг все оборвалось, затихло, будто отсеченное гильотиной; судорожный вздох лег кисеей под чьи-то шаги. Хруст песчинок под каблуками, поскрипывание кожи врезались в пространство глубоко, остро; я обернулся.

Передо мной стоял невысокий человек в пурпурной тоге, с золотой лемнискатой над головой и в сандалиях на босу ногу. Узкое, живое лицо, лоб с залысинами, под тяжелыми веками умные, пронзительно-голубые глаза. Мюрр? Мюрр! Человек прищурился, обвел взглядом комнату, присутствующих, – я видел, ощущал этот взгляд, его призрачный, водянистый фронт, – будто под грязным, тусклым стеклом люди цепенели, мертвели. Полукруг взгляда оборвался на мне (и я тоже – умер?), тонкие губы растянулись в улыбке.

- Увы, мне не рады здесь. Что ж, несвоевременность – вечная драма; другой встречи я и не ожидал. Страх немногим лучше открытой неприязни, надежда свидетельствует о двуличии. Впрочем, оставим психомеханику в покое, я здесь с другой целью. – что-то вроде фигуры этикета, полупоклон в мою сторону. – Хотел поздравить тебя, поблагодарить. Признать заслуги. На правах старого друга и старшего товарища. Конечно, по-хорошему надо бы вообще устроить праздник, триумф, но ты все испортил. Вся эта история, заговор, – сказать, что я расстроен – ничего не сказать. Хотя, что ж тут поделаешь, – человек есть человек; предавать, чтобы не быть преданным самому – инстинкт, неотъемлемый элемент формулы выживания. – он окинул взглядом окаменевших (вот что с ними?) заговорщиков, негромко (а что со мной?) рассмеялся. – Да ты не переживай, я только слегка оглушил их (а меня? меня?!). Совсем чуть-чуть, чтобы глупостей не наделали и не разбежались раньше времени. – откровенно-искренне, доверительно, чуть ли не интимно: – А хочешь, расскажу, как все было бы дальше? Если бы тебе удалось... э-э-э... – досадливая гримаска, щелчок пальцами, – ...устранить меня? Следом эти чудесные господа устранили бы тебя самого. Спросищь, почему? А зачем ты им такой? Претенциозный, самолюбивый, нетерпимый. Талантливый, принципиальный... – голос дрожал злорадством, подкатила тошнота, захотелось закрыть уши. – Ты был обречен, мой мальчик, обречен с самого начала; выстрел в спину при таком раскладе – стандартный финал, и не самый худший в этой ситуации, поверь. Так что, ты меня еще и благодарить должен; впрочем, меня другое волнует. А именно – личность вице-самозванца. А таковой должен быть, подумай сам, если бы тебя – прости за прямоту! – изъяли из оборота, кого-то же нужно предложить взамен. Свято место, опять же – пиар, общественности предъявить; общественность обожает подобные мероприятия. Ну? Так кто же этот счастливчик? Позволь-ка, попробую угадать... – взгляд его заскользил по лицам, остановился на Серже, тот порозовел, глаза осмыслились. – Ну-ка, ну-ка... Не может быть! А, впрочем, почему нет? Чем не кандидатура? Скромен, договороспособен, покладист. Вроде бы и на виду, но и не погряз, не замазан, не аффилирован. Не одиозен. И потом, со вторых ролей и вдруг – на самый верх, – это я тебе скажу – тот еще винт; благодарность и неуверенность – оптимальный микс для марионетки. Да, идеальная фигура, со всех точек зрения. – он обернулся ко мне, глаза снова отяжелели, полоснули остро, ощутимо. – Даже как-то обидно за тебя; чистая душа, доверился проходимцам. Вообще, как другу и наставнику, мне трудно быть объективным; к тому же – герой, целую банду разгромил. Маловато, конечно, для опрадания и помилования, но как смягчающее обстоятельство... А знаешь, думаю, будет правильно дать тебе еще один шанс. Так сказать, возможность реабилитироваться, искупить... – подвисла, раскорячилась пауза, тишина натянулась струной, стала нестерпимой. Сердце билось в узкой пройме, не отрываясь, не соскальзывая, я падал в колодец голубого...черного взгляда. – Убей его, – взгляд телепортировал на сетчатку Сержа, ладонь приняла ребристую плоскую тяжесть (бластер? вот же черт!), палец предательски нащупал, лег на курок. – Убей и останешься жить. Неплохой размен, учитывая сложившиеся обстоятельства; в конце концов, правосудие никто не отменял. А здесь оно еще и согласуется со справедливостью, – когда тебя предает друг, дай сдачи! – взгляд пожух, лицо съежилось, ужалось-свелось до тонкогубого рта, до голоса, громыхающего железными листами, сквозь зубцы междометий выплевывающего рубленые выкрики команд. – Ну? Что медлишь? Этот человек предал тебя! Он убил твоего Лисса! Он хотел убить тебя! Так убей его сам! Ну! Давай же! Давай! – будто растром калейдоскопа, зрение сложилось лицом Сержа; сорвалось сердце, ухнуло в свистящую турбулентную бездну, – одно слово! только одно слово! – да? нет? Мелькнули и пропали «не верю», «не может быть», лицо стало похоже на прижизненную онлайн маску: испарина, желваки, веки прикрыты, подрагивают на вспухших яблоках. Ну? ну?! Что же он молчит? Почему он молчит? Одно слово! Веки дрогнули, поползли вверх, пергаментная улыбка перекосила рот; я зумировал картинку, еще, шагнул ближе, еще ближе, – можжевелово-ежевичный аромат, белесый крап на радужке – ну!?

Тяжелые глаза вспыхнули желтым, рванулось и остановилось сердце.

- Ну, что же ты? Что тебе еще надо? – видишь? – он признается! Ну! Жми на курок! Не можешь? О, Господи! И это – лучший из лучших! претендовал...номинировался на роль диктатора! А знаешь, что? Давай изменим полюса! – пусть теперь он сделает выбор! Заодно и узнаем, чьи претензии ... , чья дружба сильнее... Ну! – кивок в сторону Сержа. – Знаешь, что делать? Давай!

Серж сжал в руке бластер, костяшки пальцев побелели...

- Ну все, хватит антимоний! Давай уже, действуй!

Страха не было. Очень хотелось посмотреть в глаза человека, получившего право забрать мою жизнь, но я не мог оторвать взгляд от бластера, отверстия в его стволе. Будто загипнотизированный, я смотрел, как медленно, верно поднимается он до уровня моего лица, вот еще сантиметр, еще один, я увидел глаза Сержа – на меня смотрел больной, слабый, умирающий человек, провинившийся, молящий, кающийся.

В голове металось ошметье из обиды, горечи, презрения – «как банально все», где-то совсем глубоко затаилась надежда. Какая-то мысль – не мысль даже – отсверк, квант, фотон – плеснулась вдруг на дне, и время прыгнуло, лопнуло лязгом, кобальтовым сухим звоном преломилось в мгновение, и выстрел расколол меня, и я провалился во тьму, в небытие, в бездну...

Глава 19

Глава 19.

Привет, Солнышко! Как ты? Ты узнаешь меня? Ты меня помнишь?

Сколько прошло с нашей последней встречи? Когда-то я считал – дни, недели, месяцы, годы, они складывались в века, тысячелетия, размалывались и размывались, терялись в распутье очередного расставания; потом следовала новая встреча, за ней – новое расставание. Эффект трагического щемления, взлеты, падения, надежды, разочарования. Нет-нет! ты только не подумай! – я не жалуюсь! И не ищу оправдания. Просто бывает, случается – столкнутся, сплетутся одиночество и слабость, срезонируют и получается такое вот такое – сладко-горько-кислое-сырое, распутица-оттепель, желе-размазня. Странно, но иногда мне кажется, что жизнь – лишь отражение погоды; все ссоры наши ассоциируются у меня с ненастьем, тучами, хмурым небом. Помнишь, однажды? – мел снег, и лампа светила желто, и мы ссорились, бросали друг другу обидные слова? Ты хотела казаться независимой, сильной, свободной, за резкостью и холодом скрыть ранимость, беззащитность, страх остаться одной. И чувствовала, остро, тонко, меня и себя, то, что происходит с нами, и подыгрывала, подсознательно, инстинктивно, приручая и купируя боль, а я метался в коридорчике роли, умирая от любви и ревности, от невозможности правды, испытывая при этом благодарность и облегчение, – столько всего было намешано, спрессовано, столько всего было нагромождено и сплетено в этом узле. Но теперь уже все позади, теперь уже все неважно. Неважно, кто из нас был прав, кто виноват, кому было хуже, больнее – боли нет больше, Солнышко. И снега нет, и окна, и лампы, и обиды, и нас с тобой, тех – тоже нет, а слова остались, вспомнились – почему? зачем? Ведь я не собираюсь мстить, и спорить, и упрекать, на душе – усталость, покой, тихая, светлая грусть. Из-за чего мы с тобой тогда ссорились? Из-за чего бы ни было – ведь глупо, правда? – сейчас, отсюда все это так ясно, так очевидно. И ничего не вернешь – жаль, да? И наверно, проще всего списать все на эгоизм, легкомыслие, глупость, еще на что-нибудь, но я не буду больше лгать, юлить. Не хочу. И не могу. Потому, что люблю тебя и любовь – единственное по-настоящему стоящее и честное, что у меня осталось. А скоро, совсем скоро не останется и ее. Потому, что это последняя наша с тобой встреча, последний разговор, нам не увидеться больше. Не увидеться и не вспомнить друг друга. Потому, что я ухожу. Теперь уже навсегда. В новую судьбу, с новой памятью – там, в этой новой моей жизни, в новом сознании не будет тебя, не будет воспоминаний о тебе, милого, доброго, святого, нежного, ощущения единства, неповторимости, неодинокости, нерушимости. Что будет? Не знаю. И бессмысленно и нечестно просить прощения и обещать, и надеяться – тоже бессмысленно и нечестно, – то, что произойдет со мной, во много раз сильнее смерти, сильнее и прочнее любого расставания; нам больше не встретиться, любимая...

Последнее прости, последнее прощай; странное ощущение. Как будто и не было ничего, всех этих лет, жизней, встреч, разлук, – всего было так много, и так мало, и столько воспоминаний, и столько слов, несказанных, нерастраченных – куда их девать? куда прятать? Глупо все вышло, правда? Этим можно было бы утешаться, хотя, конечно, глупость – слабое утешение...

А начиналось все, как шутка, как средство от меланхолии, каприз чувственного обоняния. Уже и не вспомнить сейчас, что послужило толчком, катализатором, что и откуда взялось, да и неважно это, не интересно и не суть. Скорее всего, просто собралось вместе мимолетное, сквозное, смутное, краски и линии, соединились, синтезировались лицом. Это уже потом, войдя во вкус, в погоне за наслаждением и совершенством я добавлял, отнимал, изменял, жонглировал – мама, первая любовь, первая женщина, а тогда все было, как было – просто глаза, губы, волосы, овал. Просто лицо. Помню отчетливо мысль – а ничего получилось, хватит, чтобы от скуки не умереть; глупый, маленький, самонадеянный, самовлюбленный дурачок, я и помнить забыл историю Пигмалиона...

Я был шпионом в твоем мире, и он играл со мной, как лев с мышонком; незаметно шутка превратилась в привычку, привычка стала необходимостью. Потом – одержимостью. Я увлекся, придумывал, сочинял, собирал в тебе все самое лучшее, доброе, светлое, чего ждал, хотел, о чем мечтал, во что верил. И искал, угадывал в сотнях и тысячах лиц твое – именно ту черточку, тот изгиб, ту ямочку, ту припухлость, и наполнялась чаша, и набухала почка, и однажды мир являл тебя, и мы встречались. Встречались, и то давнее, что таилось, клубилось, надеялось, ждало вырывалось, и обрушивалось, и накрывало счастьем, огромным, ослепительным, безбрежным. Но, увы, непрочным, недолгим; я был обречен, приговорен к поражению. Потому, что вовсе не был тем, за кого себя выдавал – героем, императором, хозяином положения. Потому, что даже сквозь изоляцию непричастности, неведения чувствовал свою фальшь, неуместность, неправильность. И где-то глубоко, далеко, на уровне инстинктов и подсознания несоответствие, несовпадение смыкались несостоятельностью, толкали в дебри, темноту, и в самом конце цепочки значился пункт «предательство». Я должен был предать, любимая. Должен был проиграть, пасть, сдаться, лечь, уйти, умереть, кануть, и обреченность и гибельность, и необъяснимая моя жертвенность, уверенность в конечной и высшей правоте каким-то странным образом совпадали, резонировали, где-то во внесознательной и ассоциативной дали рождая досаду, горечь, ревность. Я чувствовал себя марионеткой, ряженым, ничтожеством, и ничего, ничего не мог поделать, – сознание было купировано отведенным коридором, фокусная дистанция уходила за горизонт. А ты, ты просто исполняла свою роль – роль последнего шанса, последней капли, соломинки, сломавшей хребет верблюду...

Все-таки не удержался, да? Похоже на оправдание, отговорки? Утешения? Что ж, так и есть. Оправдания, отговорки, утешения. Как и все в моей жизни – несвоевременное, запоздалое...

А помнишь еще? – лето, закат, и зной, и паруса на горизонте, – ты спросила – нет, это был не вопрос, это была просьба, мольба, это был приказ – ты сказала: ты ведь не предашь меня, правда? И я не смог тогда ничего ответить, перехватило горло, провалилось сердце – хотелось сказать так много! хотелось обнять и взять тебя на руки, как ребенка, защитить, уберечь, спасти – конечно, нет, любимая! конечно, нет! И было тревожно и грустно, и горько, и стыдно, и больно, и где-то в глубине фальшивил дискантом страх.

Законы жизни, любви, тиски роли, вся эта дьявольская метафорическая каббала, канитель уступок, обязательств, преференций! Необходимостей, невозможностей, несовместимостей; вечная загадка и боль, крапленое, оскопленное чудо! И какая же это мука – притворяться, что ничего не происходит, лгать, изворачиваться, заставлять лгать и притворяться тебя! Самый страшный и непростительный грех – сознательно делать несчастным любимого человека...

Грех... По грехам нашим да будет нам, мне отмщение и аз воздам – мир победил меня. Из лепрозория никогда не получится элизиума; справедливость космополитична, для нее не существует ни времени, ни расстояний. Но тогда я не думал об этом. Или не хотел думать. И уходил, бросал, предавал. Раз за разом, жизнь за жизнью отправлялся вдаль, за золотым руном, синей птицей, еще за чем-то – всегда это было что-то новое, большое-важное-нужное. И недоступное, лежащее на две, три, на дистанцию дальше возможного, и эта же, такая же дистанция оставалась между нами, и не давала, не отпускала, не позволяла. Открыться, признаться, понять, простить. Этого боялся, не мог сделать я, этого боялась и не могла ты. Заложники друг друга и своих ролей, друг другу и самим себе преступники и судьи, жертвы и палачи...

И хуже всего, что ни забыть, ни простить – где-то далеко, глубоко, подспудно я знал, что уцелею, останусь жив, вернусь, все будет заново и по-прежнему. И запоминая, втягивая осколками памяти, ошметками сердца горечь потери, боль расставания, лгал, кривил, списывая все на веру, надежду, иррациональное; воображение рисовало слезливые картины спасения, объяснения, примирения. Все еще будет, все обязательно будет. Опять-когда-нибудь-потом... Все, это – потом...

Но теперь – точно все. Конец, финиш. Финал. Бег окончен, жизнь окончена; все когда-нибудь заканчивается. Мир по-своему честен и добр – он отпустил меня, хоть и оставил тебя себе; его порядочность – острый меч моему инфантилизму. И идеализму. И я ухожу. На этот раз – совсем, навсегда. И все уйдет и все закончится вместе со мной, и мы с тобой навсегда останемся по разные стороны зеркала – ни друзья, ни враги, никто, просто тени, отражения. На расстоянии взгляда в миллионы лет и километров, на расстоянии забытья, прощания, прощения... Ты меня помнишь, милая? Ты узнаешь меня? И неожиданным, теплым птенцом – надежда, комок в горле: может быть, ты все еще любишь меня? Господи! Как же глупо! Как безнадежно и бесконечно глупо! В этой темноте, пустоте, в этой пустыне! – смешно! И все эти «может быть», «однажды», «вопреки» – жалкий и бессильный треп, камарилья оправданий и мемы надежды; даже оказавшись рядом, столкнувшись лицом к лицу, мы не вспомним, не узнаем друг друга. И не дрогнет сердце, и ничего не аукнется, и ничего не отзовется – так, послезвучие послестрочья, дороги, которые нас выбирают... Так должно быть, так будет...

И все-таки. В шаге от бездны, в мгновении от тьмы и забытья, отбрасывая все законы и логику, все невозможности и невероятности, я продолжаю верить в чудо. В нас, в нашу встречу. В бессмертие души и памяти. Памяти рук, губ, глаз, тела, памяти счастья. И я говорю тебе – я люблю тебя! Я люблю тебя, вижу тебя, слышу тебя, чувствую – я счастлив с тобой, здесь и сейчас, всюду и вечно, и нет выше и чище, и нет дороже и правдивее этих слов! Не станет нас, не останется ничего, никого, время сотрет в песок города, страны, цивилизации, континенты, планеты и галактики, а слова эти, память наша будут жить, лететь светом далеких здезд, давным-давно погасших, за тысячи и тысячи световых лет дотягивающихся до сетчатки глаза призрачными, невесомыми прикосновениями...

Привет, Солнышко! Ты помнишь меня? Ты меня узнаешь?

- Эй, дружище! Второй! Да где ж ты делся? Чего на связь не выходишь? Я уже и в таверне побывал, и в Центр твой сунулся – никто ничего, смотрят волками... Господи! Знать бы хоть как тебя зовут!..

Наполеон

Наполеон.

Наполеон Бонапарт усмехнулся, представив себе Париж, взбудораженный известием о его возвращении. Воображение рисовало сцены паники, запруженные улицы, сотни дилижансов, карет, повозки, доверху груженые тюками барахла. Ошалелые глаза почтенных матрон, их дочерей, изнеженных аристократических шлюх, ужас на дряблых щеках отцов семейства. На мгновение, на доли секунды, он оказался там, на Парижской мостовой, ощутил нервическую, истеричную энергию толпы. Звенящую близость урагана, гул парусов, расползающихся по швам под шквальным ветром истории. Что это с ним? откуда аллегории? краски-метафоры? Никогда он не был, ни сентиментален, ни мстителен, во всяком случае, не помнит за собой ничего подобного. Неужели – следствие последних месяцев? Да, скорее всего. Ложь, лицемерие, проникли, впитались-растеклись – совсем не осталось иммунитета к вирусам заурядности...

Вообще, странно, что его не разоблачили, – актер из него никудышний, пьеска – тот еще шедевр! Все – ни к черту, абсолютно неправдоподобно, неуклюже, неубедительно – он, император, вчерашний герой – и вдруг – откуда-то замашки мелкого помещика, этакого провинциального романтического барончика. «Это будет остров отдохновения»! Сельское хозяйство, копи, солеварни, торговля, таможня, даже театр, даже эти – как их? – доменные печи – нет, просто удивительно, как все это сработало. Любой, мало-мальски сведущий человек, сразу насторожился бы, заподозрил неладное, но эти болваны заглотили наживку, даже не поморщившись. Подумаешь! Велика беда! Месье хочет порезвиться! Еще раз доказать всем свою гениальность! Да и Бог с ним, пусть делает, что хочет, хоть бы и выращивает свою капусту, как этот... – как, бишь, его? – редис? турнепс? – да и неважно. Глупцы! Жалкие, ничтожные идиоты! Бывших императоров не бывает, легенды о Диоклетиане – всего лишь легенды; если ему и управлять островом, остров этот должен быть размером с Европу! Масштабы дела должны соответствовать масштабам личности, иначе – трагедия, коллапс, несчастливость. А он не хочет умирать несчастливым...

Наполеон усмехнулся. Можно подумать, жизнь принесла ему счастье. Счастье. Красивое слово, яркое. Будто конфетная обертка – так и хочется развернуть, посмотреть – что под ней. Всю жизнь, с самого детства он был уверен, что счастье – синоним победы. Но плоды побед имели свойство заканчиваться, надо было одерживать новую победу, за ней – другую, третью, – он быстро втянулся, понял логику, правила игры. Жизнь брала у него ум, силу, мужество, взамен отдавая призы и трофеи; война исполняла функции меняльной лавки. Конечно, каждый визит мог оказаться последним, но кредит был открыт всегда, а риск приносил неплохие дивиденты.

И он побеждал, вновь и вновь, шагая от победы к победе, от счастья к счастью, иногда он казался себе ядром, выпущенным в мир, раз за разом сбивающим назначенные цели, – кем эти цели определены, кто рассчитал его траекторию? Привычка оперировать сразу многими и многими переменными, величинами разнородными и разновекторными, иногда абсолютно несимметричными относительно оси человеческого понимания, отточила его ум, но здесь сила мысли отказывала, словно вода в песок, уходила в пустоту и пространство. Остановитесь, сир! Самое время остановиться! Да, да, пути Господни, таковы правила. И разве победа – это мало?

Победы, победы... Сколько накопилось их у него? Можно собрать неплохую колллекцию чучел, но Солнце одинаково светит и живым, и мертвым, а Икар – просто самонадеянный юнец...

Странно, а ведь удаляясь на этот островок, он едва не сдался; вообще, любой другой на его месте так и поступил бы. И то сказать, – слишком глубока была пропасть, слишком остр угол падения. Гнев позора жег щеки, ни на что, кроме гордости, пусть даже высокой, упрямой, испепеляющей, но, все равно, всего лишь гордости, он не был способен. Даже надежда, его вечная, добрая, преданная подруга, – и она молчала, испуганная, оглушенная, поруганная. Отчаявшаяся. Бедная малышка. Он здорово напугал ее тогда. Но сам не испугался. Способность к анализу отняла страх, время, так неосмотрительно стиравшее любую связь с прошлым, лишило себя последнего аргумента.

И он обманул всех. Всех. Даже время. Даже самого себя – надежда! – и та поверила ему. «Я не думаю ни о чем за пределами моего маленького острова, я более не существую для мира. Меня теперь интересуют только моя семья, мой домик, мои коровы и мулы». Napoleo ubicumque felix.

Ради чего он лгал? Что заставило его притворяться? Любовно вычерченный график выгнулся вперекос, линия жизни провисла сломанной веткой. Нет! не таким! совсем не таким должен быть его финал! Это немыслимо! невозможно! Чушь, бред, недоразумение! Ошибка в расчетах! Не может снаряд, выбрасываемый из жерла несколькими фунтами пороха, упасть в десяти туазах от орудия! Не так должен уходить прославленный герой и полководец! С грохотом, с боем, продираясь сквозь чащу судьбы, оставляя на ветвях клочья себя, крылатые выражения и экспромты для истории! – избито, пафосно, конечно, но тем не менее! Уйти так, чтобы эхо его шагов, голоса еще долго сотрясало этот мир, а последующие поколения тщились хотя бы на одну тысячную, на одну миллионную повторить его подвиги! И он принял бы такой уход, какой бы страшной, нелепой и мучительной ни была смерть, он готовился к нему всю жизнь, но случилось непоправимое, сбой, ошибка, и провисла траектория, и снаряд ушел в землю, и надо отступить, перегруппироваться, надо переждать; отступить – не значит сдаться.

И только – хищное, звериное, жадное, злое, упрямое под бумазеей доброго и покорного, – выждать, затаиться, обмануть всех, как и все – жить, грести, ползти, цепляясь за вереницу пустого и ничтожного, отдавшись на волю течения. Снося и глотая повседневность, вереницу уколов, предательств, потерь. Разрыв с Марией-Луизой, смерть Жозефины, чванство Кэмпбелла – игра тени и света, кольца дней и ночей, свитые в тарабарской вязи, – но он умеет читать эти иероглифы, он видит, он знает свое будущее, предчувствует и предвидит его – асцендент счастья, золотой диск в кровавой и страшной дали...

И вот уже – переписка, и вот уже судьба шлет к нему этого авантюриста Шабулона... И бьется, рвется молоточек в височной доле, испарина на лбу, подрагивает икра. Неужели? Неужели это возможно? Так скоро? Господи! Он будет драться! Увидит Париж, жену, сына! Париж, Париж... Что-то там происходит сейчас?

Я не могу умереть на этом острове и кончить свое поприще в покое, который был бы недостоин меня... Конечно, я могу встретиться с офицером, который верен Бурбонам... Этот конец лучше, чем пребывание на этом острове... Я хочу отправиться и еще раз попытать счастья. Каково ваше мнение, мать?..

Солнце

Солнце.

Как получается судьба? Солнцем, естественно. Нет, я в порядке, не болен, не шучу и не сошел с ума. На самом деле все просто. Солнце – тот самый суперкомпьютер, супермозг, хранилище, генератор, процессор. Если абстрагироваться от академически-авраамического сарказма. Да и все эти Ярилы, Ра и Гелиосы тоже не всегда были таким, как их представляли. Сначало были газ, пыль, осколки, взрыв сотен и сотен звезд. Молекулярное облако, водород, сила притяжения. Миллионы лет, миллионы градусов. Ядро плотнеет, формируются зоны. А потом четыре водородных ядра сливаются воедино и создают ядро гелия, оставшийся материал преобразуется в энергию. Которая и разливается лавиной взрыва, света, ветра, – до нас она дотягивается фотонами, теми самыми из школьной и не только физики – ну да, это и есть то, что мы называем судьбой. Субстанциональное наполнение происходит в зоне излучения, в плазме, частицами расплавленного водорода, – думаю, это что-то вроде экзогенетического инкубатора, ...-вариативного генератора. Несомненно невозможно вот так вот отсюда разобрать и скоррелировать ход процесса и взаимозависимостей, несомненно речь идет (как сказано выше) о сложнейшей и многосслойной системе, впрочем, я уверен – и здесь имеет место вероятность, халатность, случайность. Процесс может затянуться на тысячелетия, миллионы лет; можно смело сказать, что судьбы планеты ведут отсчет от динозавров. Затем конвективный слой, и небольшой отдых, а после – атомами, в потоке горячего газа – в фотосферу. Дальше совсем просто – атомы охлаждаются, снова действуют как фотоны. Устремляются в космос, попадают в магнитное поле Земли и бомбардируют другое ее поле – био, которое, в свою очередь воздействует на нас, народонаселение, конечный пунет, так сказать; напоминает процесс фотосинтеза или опыления, правда? Это в общем и целом, конечно. Очень схематично. Кто создал плазму, сконструировал все эти ситуационные вариантные клише, лекала – данная теория объясняет лишь отчасти, оставляя все те же пробелы и недоговоренности, старые и новые вопросы; впрочем, процесс познания – бесконечен. Солнце вибрирует, через 6 миллиардов лет оно превратится в красного гиганта, разбухнув, достигнув размеров Земной орбиты; горящий при еще более высоких температурах гелий сожжет все на своем пути. Земля погибнет и расплавится, превратится в громадный радиоактивный метеорит, поплывет где-то в глубинах космоса – сила солнечного притяжения ослабнет. И Солнце – тоже не взорвется и не станет новой сверхновой – слишком малы его размеры. Так и будут они бороздить пространства – уродливый кусок обуглившейся материи и жалкий белый карлик, излучающий мертвый свет. Некогда великая планета и великое ее светило, ее драматичная и кровавая звезда...

Глава 20

Глава 20.

Голос, холодный, насмешливый, вальяжная, снисходительная безапелляционность.

- ...Нет! ну хоть убей! Не могу! ну, не могу поверить, что ты испугался! Что хоть на секунду мог представить, что я позволю этому червяку, этому ничтожеству убить тебя! Или так вжился в роль? Да, роль та еще, конечно. Неудачник, трус, тупица, размазня – просто пердюмонокль какой-то; как с такими талантами можно было прийти к финишу? Хотя, наверно, только так и можно было? В любом случае, не терпится узнать подробности. Из первых рук, из первоисточника, так сказать. Так что, давай уже, вылезай, возвращайся, нам есть о чем поговорить... – голос оборвался паузой, недосказанностью.

Неизвестностью. Я жив? Что со мной? Где я? Рефлексия зрачка, зыбко, сумеречно, в просвет ресниц – всполохи света, голос, все тот же, знакомый, забытый: - Ну же, малыш! Не заставляй меня думать о тебе хуже, чем ты есть. Рано или поздно это придется сделать, не лишай себя бонусов активности... Веки дрогнули-ослабли, мгла, промельк, тени-контуры, кант радужной бахромы. Черные, внимательные, прищуренные насмешливо глаза, совершенное правильное лицо, нимб. Мюрр? Мюрр. Сознание съежилось бессилием, наготой, я привстал (тахта какая-то), огляделся.

Распахнутые окна, солнце рвется сквозь пузыри вздутых ветром штор, необъятное, сразу за море искрится игольчатой золотистой зыбью. Ощущения свежести, утра, простора и – тут же, неуловимо, интуитивно-беспредметно, рядом-вокруг – гибкое, змеиное, хищное. Все смешалось, диффузировалось, стало жадно и нетерпеливо несвободно, тревожно и зыбко празднично. Ну что? Все? Пора? Сколько веревочке не виться. Провернулись колесики-эксцентрики, кривая замкнулась кругом; вдох, еще один, прислушался к себе. Ничего. Реостат замер, максимум-экстремум, ригель ограничителя. Все? Я – Брун? Это и есть – Брун? Растерянность, пустота, мысли пугливыми белками: «...не таким я себе представлял...» – представлял что? что? Представлял – что? Разводами, хлопьми, блеклой рыхлой бахромой – Снегирев, дела-имена, далекое-забытое, перманентное-будничное – ну что, все? Прости-прощай и опять сначала? Все сначала? И опять – кто я? Зачем, почему, как? Нет-нет, что-то вырисовывается, брезжит. Забытым, ожидаемым, отрепетированным... Ап! Сознание вдруг раздвинулось, раскрылось парашютом, сгребая, процеживая, отжимая реальность; будто снаружи, издалека – я и не я, слушаю, вижу, чувствую, наблюдаю за собой. Наблюдаю, узнаю и не узнаю – отражение, кукла, изоманекен; напротив – Мюрр, усмешка, скрещенные руки, голосовые блоки-периоды.

Рефлекторно, бумерангом, блуждающим stand-by импульсом:

- И все-таки. Почему я все еще жив?

Голос осекся, подернулся рябью. Сквозь недоумение, неохотность – собранность, раздраженно-досадливо-нетерпеливое.

- Будь добр, объяснись.

Ну что? Последний бой? Поехали? Абстрагировано, опосредованно – в норку, приготовленную заранее маску: скучливая, усталая апатия, ироничная стылая безнадежность.

- Брось! Не надо со мной как с идиотом. Таких, как я, утилизируют сразу после употребления, – обычная практика, стандартный полит-дарвинизм. Выбор между я и он всегда инвариантен, двум медведям, как известно... А вместо этого – церемонии, сантименты. Уж не заболел ли ты часом? Или что-то изменилось, я чего-то не знаю?

Черные глаза сканируют, мерцают, явственное, почти физическое ощущение – пальцы, ощупывающие, шарящие, препарирующие мозг; слабость, тошнота.

- А если такой умный, зачем возвращался? Я ведь отпускал тебя, давал шанс. И не надо передергивать, ты не мог не знать, что все эти повстанцы, все эти заговоры, интриги – только предлог, способ отправить тебя подальше и надольше. Не говоря уж о том, что ты сам все и подстроил.

- Как-то затейливо уж очень. Он знает, что я знаю, что он знает.

- Но ты сам так хотел. Я просто принял правила игры.

- Только не надо разыгрывать из себя радетеля, великодушно позволяющего недорослю делать ошибки.

- Я и не собираюсь. К тому же ты и сам прекрасно знаешь, что это не так.

- Тогда – зачем?

- Сам же сказал – двум медведям. Я просто давал нам шанс не убивать друг друга. Хотя бы – таким образом, хотя бы на время.

- И использовал меня.

- Мы оба использовали друг друга. До самого последнего момента. Не нужно было тебе возвращаться...

Ну, вот и все! Вот и слава Богу!

- Ждешь, что буду юлить? Оправдываться? Лгать?

- Нет, для этого ты слишком умен.

- Тогда чего ты ждешь?

- Я деловой медведь, дипломатический, хочу все уладить миром.

- Ну, наконец-то! а то я уже стал думать, что ты стал филантропом. И на что я должен согласиться? Что отдать?

- Портфолио. Отдашь – и ступай восвояси.

- Я не ослышался? Ты хочешь изъять мою память? Как у простого репликанта?

- Ты должен помнить правила. Любое лицо, длительное время находившееся за пределами темпоральной нестабильности, подвергается обязательному сканированию.

- Да, но только сканированию.

- А с чего ты так переполошился? Цела останется память твоя, не ты первый. Что-то изымем, что-то простим...

- Апеллировать к неприкосновенности, дружбе, обещаниям бессмысленно, надо полагать?

- Как ты тонко все понимаешь...

- Господи! И что вам всем далась моя память! Эти – как их? – повстанцы – тоже все рылись, рылись, изрыли вдоль и поперек; теперь ты вот.

- Они не там искали. И не то. Ох, мальчик, мальчик... Ты смог стать счастливым, мой мальчик, – ничего, что я тебя так, по старой памяти? Здесь, в самой что ни на есть затрапезной аустерии, по самым что ни на есть пошлым лекалам – одно это перевешивает все законы и правила. Обнародуй я сейчас эту новость, сюда очередь выстроилась бы до горизонта. Из желающих лично вскрыть тебе череп, узнать маршрут в Эдем. Ты что? Не понимаешь, насколько это важно? Да что важно! Бесценно! Жизненно! Как вода, как воздух! Счастье? – ты понимаешь? Счастье! Смысл жизни! сердце! мечта! апофеоз!..

- Как-то неубедительно радуешься, темнишь; что-то другое за всем этим. А вообще, присвоить лавры и избавиться от конкурента – хороший ход, ну прямо из методички.

- Думай, как хочешь. А насчет неубедительно радуешься, – так я ведь тоже – как на иголках, – кто тебя знает, чего от тебя ждать.

- Вот-вот. Что, если не соглашусь? Если все-таки попытаюсь?..

- Я надеюсь на твое благоразумие. Ты ведь не думаешь, что сотня-другая украденных побед способна свершить чудо? – к слову, краденое никогда не приносило счастья. Вообще, удивляюсь легковерию твоих друзей-заговорщиков – вот уж, действительно, обманываться рад, коллективно-бессознательное...

- Кто бы говорил про краденое. Но право на сарказм имеешь. Как там? – победитель получает все? Надеюсь, хоть до банального злорадства не станешь опускаться? - Что ты! Я плачу в душе. Меня больше интересует, как ты на самом деле хотел исполнить свой замысел. Или все еще хочешь? Впрочем, неважно. Забудем твою блистательную гастроль, забудем одураченных тобой несчастных идиотов – как? объясни старому дураку. Краденые победы соберутся вдруг критической массой,спружинят сокрушительным инсайтом? Ну, ведь, бред, бред. Надеюсь, не надо напоминать, что все просматривается, сканируется, любая мысль, любой импульс? И к слову, так, на всякий случай – и энергия твоя тоже заблокирована, все ресурсы-резервы, ты бессилен. Даже стакан воды, салфетку придумать не сможешь. Это я к тому, чтобы исключить всякие разные неловкости-недоразумения, не ставить нас в глупое положение. Видишь, я – сама деликатность, по-своему где-то даже благороден, а ты – злорадство, опускаться...

- Я должен петь от счастья? Одно утешение – теперь-то уж я в руках мастера, профессионала. Уж он-то отыщет золотую жилу, сделает все как надо...

- Не юродствуй.

- И не думал. Кстати, если уж сохраняешь жизнь, так, может, прояснишь, просветишь относительно будущего. А то «ступай восвояси» – как-то уж слишком невнятно, двусмысленно. Честно, так и вообще малообнадеживающе; восвояси! – ну что это такое! можно трактовать как угодно. А? Так как? Наверняка ведь есть уже планы. Поделишься?

Улыбка примерзла к губам, ровно, терпеливо, монотонно:

– Карт-бланш. Исключительно для и ради тебя. Принимая во внимание, заслуги, вклад и так далее. Любое все, что захочешь, любая судьба, любая жизнь. Хочешь – оставайся здесь, хочешь – уходи, уезжай, улетай, испаряйся. Живи, где, как, когда, кем и с кем хочешь, – абсолютная свобода, полный пансион, детали обсуждаются. Ну? Что скажешь? Хорошее предложение, лучшее из возможных, учитывая обстоятельства; что-то похожее совсем недавно ты предлагал своему другу Друду...

Друд, Юлли – имена, лица качнулись наваждением, горьким, сдавило сердце. Так, стоп! Отстраниться, отрешиться, втянуть воздух, протолкнуть хрипотцу.

- Я говорю – нет.

- Но почему?

Спазм в горле, головокружение. Нерв, нить, стержень, не выронить, не потерять; наощупь, из последних сил – еще шаг, еще один. Вот оно – сакральное мгновение, кульминация невозврата. - Ты сказал карт-бланш? Мне другое нужно...

Взгляд подернулся, дрогнул, от крыльев носа – трапеция складок.

- И что же?

Звенящая тугая тишина; манекен закаменел, выронил слово:

- Кристалл.

Сумбур, мгновенное тяжкое судорожное замешательство. Гибкое, змеиное вырвалось, извернулось, выдернуло, схватило, стиснуло; сердце прыгнуло и оборвалось, заклинило удушьем горло. Манекен смят, раздавлен, отброшен в угол; сквозь боль, спазм агонии вдох, еще вдох. По краешку, на волоске, на излете, будто в бреду – комната, день, тряпки занавесок; чувства, мысли, слова интерференциями связности. Прости, погорячился, нервы ни к черту; все, хватит. Ей-богу, чего ждать? Fifty-fifty, как у блондинки с динозавром; неплохие шансы, значительно больше, чем все или ничего. Все или ничего... Пусть даже и ничего, только бы поскорее, сейчас... На счет три; раз...

Блин лица, холеные губы тщатся кривой усмешечкой. - Кристалл! Ты веришь этим россказням? бредням?

Голос отдалился, отодвинулся, Юллин люгер скользнул в руку. Удобная тяжесть, ребристая рукоять, курок чуть пружинит подушечку пальца. Два...

- Да ты, вообще, в уме ли?

Три. В последний раз мелькнули черные глаза, вспыхнули и погасли удивление, недоверие, страх – выстрел все стер и смазал в бешеной свальной дурноте. Мюрр отшатнулся, прижал руку к ране.

- Что это? Это ты?.. Что ты сделал со мной?..

Манекен застыл зловещим идолом.

- Я убил тебя. По-настоящему. Из настоящего пистолета, который не в силах засечь вся твоя аппаратура и который стреляет настоящими пулями. Которые не в силах извлечь ни один здешний врач. А скакнуть в прошлое я тебе не позволю. Так что спасти тебя может только кристалл, и то при условии, что поторопишься. Ну? Что выбираешь? Будешь умирать или действовать?

Боль скрутила его, дрожащими пальцами он шарил по телу, ощупывая себя, пытаясь зажать рану в боку.

- Это все из-за тех двоих?.. Месть?.. Дурак... Вот же дурак... – он неожиданно рассмеялся – было странно и жутковато слышать его смех, задыхающийся, глухой. – Сколько у меня времени?

Сквозь призму чужого и далекого – мой голос, ровный и четкий, спокойное, бледное лицо.

- Минут десять, не больше. Через десять минут ты истечешь кровью, не сможешь даже говорить.

Задыхаясь, морщась:

- Дай руку! Помоги!..

Я наклонился, сжал его ладонь; сквозь вязкую, влажную кожу – глухой пунктир пульса.

- Так тебе нужен кристалл?.. Дурак... Я мог бы убить тебя сейчас... Но уже не могу... Нельзя... Господи! Как глупо все! как невовремя! Глупо-глупо-глупо... Черт, не могу сосредоточиться, эта боль... – он облизнул губы, проследил за моим взглядом. Кровь сочилась между пальцев, стекала в темную лужицу. – Что? И сам не рад? Какой же ты дурак!..

Сознание разрывалось, накатывалось ощущение неправильного, непоправимого, пропасти впереди. Слова заметались вслед мыслям, бесполезные, растерянные.

- Не отвлекайся! Делай что-нибудь! Нужно же что-то делать!..

- Нет. Уже ничего не нужно. Это конец – я чувствую, знаю... Слушай... Теперь уже все равно... Я... я должен рассказать... Ты должен знать...

Он пытался сглотнуть, судорожно, торопливо, поперхнулся, струйка крови выбежала на подбородок.

- Расскажешь, расскажешь, давай только потом. Где? Где кристалл? Что будем делать?

Неуклюжий отвергающий жест, микс боли, досады.

- Будет тебе кристалл... Забудь обо всем, слушай внимательно. Это важно, черт возьми! Катастрофа будет скоро, совсем скоро... Этот мир – обречен... – мучительный тяжкий спазм, пауза повисла каплей свинца, тяжело, густо.

- Говори, говори же! Что ты хотел сказать?..

- Мы собрали Солнце... Новое... Мы – я, мои предшественники... По крупице, по атому... Жизни, судьбы, миллионы, миллиарды... Века, тысячелетия... Прости, я не мог сказать, не имел права... И теперь надо попробовать, попытаться... Если все получится... Можно будет все начать заново... Слышишь? – заново! Новая система, Земля, Луна, новые люди. Все новое, представляешь? Новый мир. И ты – Бог. Нужно только, чтобы все совпало, чтобы кристалл тебя идентифицировал... Помазал... Ты должен, должен попробовать, слышишь? Должен! Иначе – все зря. Жизни, смерти, судьбы... – он запрокинул голову, забормотал: – Главное, кристалл, все получится... Бог, всемогущество, всеведение, всесовершенство... Бессмертие... – приступ отступил, ирония тронула губы. – Бессмертие... Оно мне бы сейчас совсем не помешало, да?

Он откинулся, тяжело задышал. Я молчал, глядя на пляску солнечных зайчиков у ног, капали секунды, плавно, размеренно.

- Не говори ничего. Я виноват перед тобой. Хотел украсть, хотел сам, и Вселенная наказала меня... А, впрочем, пошел ты... Всегда был везунчиком. Умнее, талантливее. Моложе, сильнее... Тебе и быть Богом. А я... я – просто неудачник, кичливый, напыщенный старик... Интересно, а я буду в твоем новом мире? Кем? Каким?..

Все смешалось, уходило большое, важное, нужное; полоснуло остро, больно, зло, я схватил вязкие плечи, встряхнул.

- Не смей умирать! Слышишь! Не смей умирать!

Черные глаза остановились, загустели высотой, глубиной; какое-то неясное движение отвлекло, заставило обернулся.

В дальнем углу обозначились контуры, приземистый грузный постамент, бокс на нем, со всех сторон затянутый черным, непроницаемым – мелькнуло в голове что-то о будничности, неказистости, – будто во сне шагнул, негнущимися пальцами сдернул задеревеневший дебелый кожух.

Нестерпимо яркий, цельно-монолитный, атласно-золотой шар взмыл тяжко в опрокинутую бездну, и мир опрокинулся вместе с ним, мир растворился, исчез, пространство исчезло, исчезло все в ослепительной и вязкой вспышке плазмы; я поплыл в волокнистом глянцевом мареве. Свет, звук, вопросы, ответы, сущности, смыслы, чувства, слова расщепились миллиардами фракций, атомов, символов, рассыпались мозаичным зернистым крошевом. «Ты должен... Жизни, тысячелетия...»

Должен, тысячелетия... Дурак... Призрачный берег, толчок, свобода; сильное, быстрое, горячее, неумолимое, подхватило, понесло. Голоса, шелест, прикосновения, смутно, невесомо, зыбко. Золотистые волосы рассыпаны по плечам, река, диск солнца, браслеты на тонком запястье... Кто ты? Откуда? Зачем? Дребезжание, обрывки, клочья, осколки, отражения, шепот, взгляд, зрачок. Кто я? Где я? Зачем?

Тьма, тьма, искры, огонь, поток, брызнуло, поглотило, расплавило, мириады, мириады, буквы, строчки, цифры, знаки, константы, неизвестные, звезды, ветер, тянет, уносит, дальше, дальше, дальше, вдоль, мимо, плавно, сорвалось, стронулось, глыба, бег, рывок, яма, топь, липкое, скользкое, пальцы, боль, выбраться, выползти, уцелеть, спастись, быть сильным, слабым, мстить, прощать, радоваться, печалиться, любить, ненавидеть, достать, дотянуться, успеть, узнать, быть, жить, любить, мочь, найти, начать, уйти, придти, спасти, пустыня, караван, горизонт, гряда, горы, снег, ледник, вверх, вверх, взять, выдержать, влезть, встать, отстраненно, неосознанно, слепо, под воду, молча, печально, безропотно, прощание, безнадежно, безвременно, навсегда, неудавшееся, непрожитое, никчемное, бесполезное, беспомощное, беззащитное, бессмысленно, безответно, беспросветно, прочь, напрочь, напрасно, нелепо, ненужно, хуже, лучше, меньше, больше, сейчас, потом, наверно, может быть, никогда, навсегда, стволы, смола, хвоя, свет, бриз, облака, настежь, насквозь, нараспашку, предчувствие, вера, гордость, признание, утешение, понимание, принятие, сопричастность, единство, горячее, яркое, шальное, бесцеремонное, пьяное, сумасшедшее, исступленное, безрассудное, густое, сладкое, горькое, смерть, воскрешение, наслаждение, вне и над, все и ничто, всем и ничем, весь, всегда, навсегда, везде, полет, свобода, вольное, безграничное, неотторжимое, нестерпимое, пронзительно, прочно, дорого, будило, вело, держало, хранило, надежда, надежда, надежда...

Солнце, золото, купола, зелень, яркое, свежее, пахучее, губы, прикосновения, колокольный звон, – праздник? победа? счастье? Это – счастье? Прыжок, полет, ночь, день, рассвет, закат, где я, что со мной, что, как, почему, и снова губы, глаза, шепот, я с тобой, мой милый, я с тобой, кто это, что это, зачем, Юля, Юлли, Клер, лазурь, гладь, соль, брызги, прибой, паруса, горизонт, я с тобой, мой хороший, я люблю тебя. Люблю, люблю, любовь, любовь, вот оно, вот же оно, любовь, любовь, сияние, нимб, радуга, пряное, пьяное, губы, глаза, голос, должен, всесилие, Бог...

Бог, Бог, Бог... Бог? Огненный зев, пламя, рев, трубы, мощно, тысячекратно, гулкое, хриплое, оглушительно, вихрем, ожогом, болью, все, что хочешь, всесилие, всезнание, всесовершенство, нити, нити, судьбы, клубок, отдается, отзывается, угадывается, муторное, тяжкое, слякоть, взгляд, расстояние, грех, благо, долг, долг, долг; я – Бог? Бог? Спазм, осмысление, интроспекции; радужными пузырями, бравуром, фальцетом, хилое, детское, робкое. И можно все? все?.. Всемогущество, всесовершенство... Счастье? Счастье? Сплелось, соткалось, поднялось, грянуло, отыгралось, отозвалось Что? Что?! Счастье... Дом, очаг, любовь, дружба... Да! Да! Любовь! Счастье! Дом! Дружба! Светлое, хорошее, родное! Не может, не сможет, не будет, не бывает, дом! Дом! В колени впились камни, режут в кровь, края-осколки, дрязги-щепки, сердце вывернуто наизнанку, наизворот, пожалуйста! ради Бога! ради всего!.. Я хочу домой! Мама, Юля, домой! Домой!..

Зигзаг, резко, остро, лопнуло-брызнуло, сжалось теснотой, серым и грязным, обшарпанным, мутненьким сквозь зарешеченное окно светом. Комиксно строгим лицом, красным околышем, фискальным скрипучим голосом.

- Итак, гражданин Снегирев, вы признаете, что убили своего собутыльника, некоего Найденова Анатолия Сергеевича?

Мир опрокинулся, все посыпалось с полок; я засмеялся и заплакал, некрасиво, без слез, раскачиваясь из стороны в сторону, обхватив голову руками...

Глава 21

Глава 21.

Вот и все. Конец путешествия. Да и всего конец, врядли будет продолжение. Кукла снята с руки, отправлена в пыльный потрепанный бокс, аниматор разминает затекшие плечи. Лучшая верификация и реклама всех этих пословиц-поговорок-афоризмов о суете, никчемности, неисповедимости и мудрости; все когда-нибудь кончается, все возвращается на круги. Так и хочется напялить гримаску благочестивой безучастности, смирения, спланировать в плоскость некритического восприятия. И не снимать, и жить так дальше, всегда – так проще, так легче скользить, ... По вылизанному до глянцевой синевы желобу, под гору, в душный привычный нафталиновый мрак.

Но жива память, бедная, истерзанная, исколотая моя девочка, нет-нет, да и смягчит глаза слезой, разомкнет, раздвинет сознание далью, другой, забытой, и бывшей, и дорогой реальностью, жизнью, и я понимаю, что бессилен, безоружен перед ней. Перед ней, перед самим собой, я сам себе приговор и оправдание, яд и надежда. Надежда... Привычка перевоплощения, непременность сменяемости прежнего новым, обязательность и непреложность чего-то впереди врезались глубоко, неизгладимо; приходится заново учить, понимать слово «никогда». И я учу, я повторяю его как мантру, как заговор и магический код – никогда, никогда, никогда. Не буду любимым, нужным, важным. Молодым, красивым, счастливым...

Что такое? Что не так? Кристалл? Идентификация? Бог? Что ж, даже если на минутку представить, что все, что вменяется (икриминируется) мне, было, – а что я могу предложить, что поделать? Чем могу помочь? Где-то глубоко, далеко, там, куда не проскребется заскорузлый человеческий умишко, произошел сбой, накладка, и вместо героя, вместо универсального и многоцелевого совершенства получился пшик, ничтожество, мелкая и трусливая душонка. Предавшая любовь и дружбу, малодушно прикрывшаяся агностицизмом, сарказмом, лучшими побуждениями. В который-очередной раз улизнувшая, спрятавшаяся в коконе безвременья, беспамятства, в малодушных, опереточно-пасквильных оправданиях. Вот и сейчас – ну что там, в загашнике-резюме? Субстанциональность сверхъестественного? Патернализм? Истина вне Христа? А как? как все это совместить? Как самому стать Христом? Взойти на Голгофу? Но я был там, был не раз, нет ни одной боли, которую я не испытал. Тогда что? Поверить? В чудо? В самое себя? В самое себя, как в чудо? Как когда-то в Аркадии, с Юлли, с Друдом? И будет мне счастье? Но нет рядом Юлли, и Друда нет тоже, они – за той самой гранью, за стеклом, которое надо разбить, а у меня никогда не хватит на это сил. Ни смелости не хватит, ни веры, мне никогда туда не добраться. Никогда. Да и примитивно это все как-то, трафаретно. Не достает, потерялось что-то неизмеримо более высокое, тонкое, хотя и это – тоже штамп, латентный уродливый пафос. И тем не менее. И я не знаю, что делать дальше, не знаю, куда идти. Не знаю, кто я и зачем. И единственное, что я могу – спасать мир. От самого себя. От пошлой и вымученной, и вымуштрованной безальтернативной своей конформности, приспособляемости, правильности, всеядности, ...ламинированных святостью и жертвенностью, – я так долго играл, репетировал, готовился, вживался, что все это проникло, впиталось, въелось – не вытравишь, не вырвешь никакими клещами. Хаос мыслей, парадоксы, загадки, дилеммы, аксиомы проносятся, сплетаются диким клубком, и я захлебываюсь, задыхаюсь под этой тяжестью, и я знаю, помню лишь одно – я не могу, мне нельзя, я задушу этого птенца. Все растопчу, изувечу, испорчу. Потому, что я – тот самый вирус, дурное семя, Троянский конь, та самая все разъедающая червоточинка, с которой все начинается. Покорежились, смялись легкие и стремительные линии, поблекло многоцветье; а счастье не может жить в клетке, любви противопоказана монохромия! И я спасаю, спасаю и спасаюсь. Маленький, никчемный, убогонький. Предавший и преданный, жертва и палач, победитель и побежденный. Мишень и бумеранг собственных амбиций. Пробежавший по лезвию и сошедший с дистанции. Сорвавший банк и пустивший все по ветру. Ген разрушения? Высшая справедливость? Да к черту все! Память помогает аргументировать, но не понимать, – откровение ...лжеца, дистиллят...смесь...амальгама посредственности с трусостью. Впрочем, я и не претендую. И не стремлюсь...

И что в сухом остатке? Неудавшееся чудо, непрожитое счастье. Невостребованная мечта. Она осталась где-то там, позади, застыла стрекозой в янтаре, и я замер на стыке-изломе, несчастный и неприкаянный, распластанный над бездной. И никакого кокетничанья, никакого позерства! И никаких иллюзий. А, что говорить! Все бессмысленно. Все безнадежно. Все напрасно...

Но иногда, в сумерки подкатит грусть, горечь, еще что-то, щемящее, пронзительное – а ведь все могло, должно было быть лучше, чище, красивее – почему? почему все так? И следом – робкое, стыдливое, надежда: а, может, все еще и будет хорошо, а? Будет, как предрек когда-то Владислав Иванович – кончится осень, дожди, слякоть, сгинут обреченность и тьма, мертвое уйдет в почву. Пролетит зима – угрюмый сумрачный декабрь, шумный развязный январь, сырой и предательский февраль, и придет апрель, раззолоченный беспечный солнечный франт. И набухнут и прорастут почки, и спишутся грехи, и воскреснут погибшие. И простят, и поймут преданные, и возвратятся покинутые, и все образуется, и все вернется. И я снова пожму руку, прижмусь губами, загляну в глаза. И снова, как когда-то, будет розовый летний вечер, река, берег, ароматы хвои и ежевики, и девушка с фиолетовыми глазами будет говорить о Солнце, заплетать узор из слов: рыжее, ласковое, веселое, дурашливое, озорное, милое, нежное, доброе, любимое... Доброе, любимое...

Спасибо за чтение

Вернуться к книге