Пастух Земли. Миссия

Пролог

Лигурийское море, остров Агр. 1193 год до н. э.

«Хорошо вернуться домой!»

Ещё не достигнув берега, он соскочил в воду и вытащил лодку на каменистый пляж в глубокой бухте, над которой с трёх сторон нависали крутые склоны известняковых холмов. Ощущая, как ветерок студит промокшее тело, оглядел привычный пейзаж. На первый взгляд, после его многомесячного отсутствия ничего не изменилось. По-прежнему на обрывистых склонах холмов паслись козы, и он знал, что дальше, в глубине острова, тем же заняты стада овец. Слева на холме раскинулся посёлок их владельцев — круглые каменные дома с узкими извилистыми улочками, а скорее, тропами между ними.

Дома эти грудились вокруг обиталища хозяина острова, состоящего из пяти конусообразных башен с толстыми стенами, тоже искусно сложенными без связующего раствора, но не из диких камней, как дома деревни, а из обтёсанных белёсых известняковых блоков. Четыре башни окружали центральную, самую высокую — словно воины вождя. Они были соединены каменной стеной, покрытой бревенчато-соломенной крышей. Кругом всего этого шёл мощный земляной вал. Такую манеру строить принесли в эти края шерды — обитатели лежащего южнее большого острова, носящего ныне их имя. Однако он знал, что и туда они пришли издалека — с его бывшей родины, и в жилах их текла часть крови его древнего народа, правда, совсем небольшая.

Он хорошо представлял себе внутренности этого укреплённого дворца — небольшие конусовидные помещения, длинные узкие коридоры, лестницы, подземные ходы, выходившие и в некоторых домах деревни, и далеко за её пределами…

Оставив лодку, он неторопливо зашагал по мощёной булыжником дороге, идущей к деревне. Навстречу ему вышли несколько воинов в медных, украшенных рогами шлемах, кожаных панцирях, с круглыми щитами и длинными прямыми мечами. Шли они тоже спокойно: его лодку давно уже разглядели с башни и узнали. Да у него имелись и более надёжные способы сообщить о своём прибытии…

— Радуйся, славный царь и отец наш! — приветствовали его воины.

Он вскинул руку со сжатым кулаком в приветственном жесте и продолжал свой путь. Воины пропустили хозяина острова, двинувшись за ним. Пришёл он сюда относительно недавно — не прошло ещё и ста лет — с небольшой разноплемённой ватагой из тех, кого страдающие от них ныне египтяне называли «народами моря». Давно решив осесть где-то, куда можно всегда возвращаться из постоянных скитаний по лику земли, он приглядел этот остров. Не только потому, что тот носил подходящее имя — Пастбище на языке, на котором, кроме него, не говорил больше никто в мире. Просто островок был удобен ему во всех отношениях — главным образом, потому что находился почти в самом центре бурных событий последних веков.

Немногочисленным местным жителям — козопасам, рыбакам и виноделам — было совершенно всё равно, какой басилевс собирает с них дань. Потому после того, как высадившиеся головорезы убили вождя, именовавшего себя здешним царём, никакого сопротивления пришельцам они не оказали. Через несколько десятилетий приглашённые строители-шерды возвели дворец-крепость, вокруг которого вскоре выросла и деревня, где жили потомки и местных, и захватчиков, и многие пришлые люди, привлечённые сюда правителем. Да к этому времени уже большая часть населения острова состояла с ним в родстве, а это значило очень многое…

Каменная дорожка прихотливо петляла, повторяя конфигурацию холма, так что путь до деревни и крепости оказался много дольше, чем на первый взгляд. Она завела настолько далеко в сторону, что теперь он мог видеть лишь верхушку главной башни. И тут его остановили раздающиеся поодаль жалобные крики. Прислушавшись и оглядевшись, он понял, что доносятся они из густых зарослей кустарника. Сделав знак воинам следовать за собой, он подошёл туда и обнаружил молодую овцу. Бедняжка, видимо, отбилась от стада, забрела в кусты и, попав копытом в щель между камнями, сломала ногу.

Он присел на корточки и, не обращая внимания на отчаянно блеяние, одним рывком раздвинул камни, освободив животное. Овца попыталась ускакать, но наступив на повреждённую ногу, вновь жалобно закричала и упала. Царь без лишних слов поднял её на руки и кивнул воинам, продолжил свой путь. Несчастная животина была довольно тяжёлой, но он шёл так же быстро и ровно, как и налегке. При этом вполголоса наговаривал овце историю на древнем языке:

— Avis, jasmin varnā na ā ast, dadarka akvams, tam, vāgham garum vaghantam, tam, bhāram magham, tam, manum āku bharantam. Avis akvabhjams ā vavakat: kard aghnutai mai vidanti manum akvams agantam. Akvāsas ā vavakant: krudhi avai, kard aghnutai vividvant-svas: manus patis varnām avisāms karnauti svabhjam gharmam vastram avibhjams ka varnā na asti. Tat kukruvants avis agram ā bhugat.*

Несмотря на мрачный для всего овечьего рода смысл басни, пострадавшая успокоилась и даже, кажется, внимательно слушала. Придя в деревню, он увидел, что чуть ли не всё население собралось у первых домов для его торжественной встречи.

— Радуйся, царь! Радуйся, отец наш! — раздалось при его появлении.

Передав овцу подскочившим мужчинам, он вновь вскинул кулак.

— Я вернулся, дети мои! — сообщил он, вызвав новую серию радостных криков. — Всё ли благополучно у вас?

— Да! Да! — было ему ответом.

Благосклонно улыбнувшись, он продолжил путь к своему дому, широко распахнувшему перед ним двери одной из угловых башен. По коридорам, кивая на приветствия слуг и стражников, дошёл до длинной винтовой лестницы, ведущей наверх главной башни. Подъем был довольно долгим, но в конце концов он добрался до любимого своего покоя — небольшой круглой комнатки, сквозь щелевидные окна которой открывался вид на деревню, бухту и море.

Бросил в угол вещевой мешок и пояс с оружием, снял и отправил туда же всю одежду и голым растянулся на приготовленном слугами к его прибытию чистом, благоухающем лавандой ложе.

«Хорошо вернуться домой», — снова подумал он.

Впрочем, слишком много времени на отдых у него, как всегда, не было. Мир продолжал сходить с ума. «Народы моря» — сборище голодранцев из разных северных племён, голодных и жадных, но превосходно владеющих оружием, сокрушали славные и сильные державы ахейцев, критян, хеттов, опустошительными волнами накатывали на вечные земли Та-Кемет. В свою очередь подвергшиеся этому натиску народы нападали на своих соседей — как те же ахейцы, годами осаждавшие славный и богатый город Таруиш, запиравший узкий пролив в Тёмное море. Они взяли и разграбили его, но теперь другие племена берут и грабят города победоносных ахейских басилевсов.

А населявшие Таруиш некогда могущественные и надменные люди разбежались по всему миру и теперь скитались по нему в образе бесприютных нищих. Одна группа во главе с вождём Эниасом добралась до большого полуострова, лежащего напротив острова Агр и сейчас пыталось обустроиться там в области Лаций. Оттуда сейчас и прибыл Бхулак — по своим соображениям он хотел поспособствовать пришельцам укорениться на новом месте. На несколько месяцев он с головой погрузился во взаимоотношения и политические интриги беглецов и местных народов — латинов, этрусков и прочих. Ему пришлось немало работать и головой, и языком, и мечом, пару раз он едва не погиб, но, кажется, теперь можно было предоставить дело естественному ходу.

Но его внимания требовали и иные края.

«Олитес», — позвал он, разблокировав свой разум.

«Я слышу тебя, отец», — возник в его голове ответ сына — басилевса острова Тиака.

Вместе с прочими ахейскими вождями он осаждал Таруиш, но на обратном пути его корабль попал в бурю и унёсся в дальние пределы, откуда он сейчас пытался вернуться домой. Олитес был пробуждён хозяином острова Агр ещё до начала осады и теперь тот пользовался им, чтобы разведать, работает ли до сих пор великий морской торговый путь с Оловянных островов. А если он ещё есть, то и заложить возможности для его пресечения — потому что время тому приспело.

«Где ты?»

«Нас пленили люди с острова за Геркулесовыми столпами. Но я уже договорился с их одноглазым вождём»

В этом был весь Олитес — хитрый, изворотливый и рисковый. Благодаря его изощрённому уму ахейцы наконец смогли взять неприступный Таруиш. Так что какой-то предводитель дикарей с богами забытого острова был ему не противник.

«Хорошо. Постарайся, чтобы они полюбили грабить суда, идущие на Оловянные острова с медью и обратно — с оловом».

«Они живут рыбной ловлей, но я научу их нападать на торговые корабли на кожаных лодках. Они сами бы рады иметь свою долю металла, да не умеют его взять — разве что буря выкинет корабли на их берег».

Несомненно, он их научит — в подобных нападениях басилевс Тиаки был великим мастером.

«Я хочу домой, отец…»

«Сделай моё дело и поворачивай назад».

В хаосе засухи, голода, землетрясений, нашествий и восстаний мир полным ходом нёсся к краху. Скоро привычный уклад рухнет совсем, порвутся налаженные торговые пути, олово из одних мест перестанет соединяться с медью из других, чтобы породить солнечную бронзу. И следовало не пытаться сохранить всё это, а поскорее сломать отжившее — чтобы явить новое…

«Отец!»

Открыв свой разум для общения с одним из пробуждённых детей, он открывал его и для других — а их в мире было много, десятки тысяч. И когда все эти голоса раздавались в его голове, это становилось слишком тяжело даже для него — так можно и сойти с ума. Поэтому все его дети знали слово, которое надо было послать прежде, чем самим звать его — оно означало, что вопрос очень важен. От остальных он закрывался. Звавший его сейчас важное слово не послал и следовало бы промолчать, однако хозяин Агра всё же решил ответить.

«Что случилось, Эзу?»

Этот сын несколько лет назад возглавил великий союз северных племён — после страшной битвы у переправы в долине небольшой реки, когда полегло много воинов-северян и шедших на их земли пришельцев с юга. С тех пор — при помощи отца — Эзу стал тем же самым царём, хоть его так и не называли. Теперь он оседлал торговые пути на юг, по которым шли драгоценный янтарь с Холодного моря, солёные сыры и масло, завёрнутые в коровьи шкуры — этот товар имел спрос вплоть до Двуречья. А взамен с юга шли металлы и разные вещи, красивые и полезные.

«До меня дошли слухи, что тебя видели на юге? — спросил Эзу. — Там появились какие-то пришельцы, которым ты покровительствуешь?»

Царь беспокоился за свои владения и имел на это основания. Но ещё не теперь.

«Всё в порядке. Они очень далеко от твоих краёв».

Немало веков пройдёт до той поры, когда потомки кучки беглецов из павшего города и местных племён создадут великое царство, которое поглотит полмира — в том числе и область Эзу…

«Как идёт торговля с югом?» — это было важно сейчас.

«Мы отправляем назад караваны с медью, берём только золото, серебро и ткани», — ответил Эзу.

«Хорошо», — одобрил отец, прекращая связь.

Он взглянул на своё брошенное в угол оружие: бронзовый меч и железный кинжал. Меч вскоре станет негодным старьём — из железа станут делать всё оружие и не только его. Железо поведёт людей дальше, к великой цели, которой служил хозяин острова. Во всяком случае, так предсказал его небесный покровитель и советчик, которому тот доверял безоговорочно. Потому и старому миру, жившему на бронзе, должно было разрушиться — вместе со всеми его сложными и дальними связями. Шёл новый век.

«Ты должен сегодня связаться ещё с израильским шофетом Шмуэлем, который всё никак не решится избрать царя для своего народа. И ещё с райжой Джанаком из Видехи — у него семейный вопрос… И с ваном царства Инь У Дином — неурядицы с северным племенем гуйфан. Но сейчас тебе обязательно нужно отдохнуть — твои жизненные показатели критически снизились».

Как всегда, когда Поводырь стремился его успокоить, он говорил в его голове женским голосом. Правда, не тем, который царь острова хотел бы услышать — одновременно того боясь… Просто приятный добрый голос молодой женщины с лёгкими материнскими нотками.

«Ты прав», — ответил царь и блаженно вытянулся на ложе.

Но Поводырь продолжал:

«Ты помнишь, какой сегодня день?»

Ну зачем он всё время бередит старую — очень старую рану, которая, однако, всё ещё болит?!

«Зачем ты постоянно напоминаешь мне об этом?» — бросил он.

«Чтобы ты помнил»

«Может быть, ты напоминаешь об этом себе?..»

«Я помню и так, Бхулак».

Да, конечно — он-то помнил всё. И особенно то, что случилось ровно восемь веков назад…

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

*«Овца, [на] которой не было шерсти, увидела коней: одного — везущего тяжёлую повозку, одного — большую ношу, одного быстро несущего человека. Овца сказала коням: „Горит моё сердце, когда вижу, что человек управляет конями“. Кони сказали: „Слушай, овца, наше сердце [тоже] горит от увиденного: человек, господин, из овечьей шерсти делает себе новую тёплую одежду; а у овец не остаётся шерсти“. Услышав это, овца убежала в поле».

Басня «Овца и кони», сочинённая Августом Шлейхером на праиндоевропейском языке.

1

Часть первая. Бхулак

Ханаан, Библ. 2005 год до н. э.

Море было красиво — как и любое море на закате, а уж Бхулак повидал их немало. До горизонта мерцала зеленовато-голубая гладь — мирная и величественная. Слева по ней к широкому пляжу бежала яркая дорожка от садящегося солнца. Золотистой охрой оно подкрашивало изнутри и чинную процессию облаков.

Это море — оно было гигантской чашей очень тёплой и древней воды. Так, по крайней мере, сейчас казалось Бхулаку, пребывавшему в парном и тяжёлом воздухе ханаанского побережья. Он ведь повидал куда более холодные воды и мрачные пейзажи.

Он перевёл взгляд на покачивающиеся в бухте корабли. Их было три — два хананейских и один, большой, из Египта. В последние годы Страна Чёрной земли пыталась возвратить на этом побережье свою гегемонию, потерянную во времена бедствий. При новой династии Та-Кемет возрождался и тамошние люди вспомнили о судах, некогда доставлявших от покорных финикийцев грузы кедровой смолы для обретения бессмертия, меди с Кипра, лазурита из баснословных восточных стран, а главное — драгоценной древесины для дворцов и храмов, кораблей и саркофагов…

В памяти Бхулака возник чернокожий муж с широким властным лицом — владыка Египта Ментухотеп, Живое сердце двух земель, Божественная белая корона, Господин воли Ра, и прочая, и прочая. Года два назад он объединил страну — впервые за больше, чем сотню лет. Бхулак, направляемый своим небесным Поводырём, принял во всех этих делах живейшее, хотя, как обычно, тайное участие.

По поручению Ментухотепа он сейчас привёл в Библ корабль — повторное проникновение Египта в эту страну совпадало с установками Поводыря. Однако отсюда пути Бхулака с египтянами расходились: пусть их капитан сам уговаривает лукавых хананейских купцов наполнить его трюмы товарами. А Бхулак отправится далеко… очень далеко.

Он отвернулся от моря к городу, раскинувшемуся у подножья густо поросших кедрачом гор. Там, в ароматных рощах, было хорошо и прохладно — но и опасно. Бхулак передёрнул плечами, вспомнив, как, остановив время, убивал там людей.

А здесь, в прибрежной долине, росли лишь рожковые деревья и — везде — финиковые пальмы, источник жизни в этих краях. Они зеленели между палевыми кубами скученных домов, построенных из камня и кирпича-сырца. Вдали виднелась опоясывающая город с восточной стороны мощная стена, оснащенная башней. Некогда подобная защищала город и с моря, но была разрушена во время аморейского нашествия и всё ещё не восстановлена.

Бхулак помнил некогда процветавший здесь старый город — разбегающиеся лучами от двух больших храмов улицы, большие дома с просторными комнатами, двух — а многие и трёхэтажные. Некоторые горожане, даже не самые зажиточные, могли себе позволить устроить прямо в доме нужник и комнату для омовений, а нечистоты удалялись из города по дренажным каналам в море.

После бедственных годов, будучи не раз разрушенным и вновь отстроенным, Библ стал попроще. Но и сейчас выглядел впечатляюще — в мире мало подобных городов, хотя, конечно, встречались и гораздо более величественные.

Стряхнув тягучие мысли, Бхулак неспеша побрёл к гостинице, стоящей неподалёку от гавани.

— Благословение Ваала на вас, господин, — крикнула ему содержательница — весёлая пухлая чернявая женщина средних лет, явно из бывших шлюх. — Будете ужинать?

Эмиссар блистательного Египта, прибывший на полном товаров корабле, был здесь привилегированным гостем. Поэтому Бхулак лишь важно склонил голову и прошествовал в гостиницу.

Вечерело, жара спадала, всё явственнее ощущалось свежее дыхание моря. Бхулак проголодался и с удовольствием приступил к обильной трапезе: тушёная с травами рыба, козий сыр в оливковом масле, простокваша, сладкий пирог с мёдом и орехами, свежие финики. Всё это он запивал сикерой. Макая кусок лепёшки в масло, он рассеянно посматривал на суетившуюся у очага хозяйку, бросавшую на него лукавые взгляды — скорее, по профессиональной привычке, чем серьёзно надеясь затащить его сегодня ночью на своё ложе.

Её звали Таммар, финиковая пальма. Самое распространённое женское имя в краях, где финики — фундамент жизни. Нет, пожалуй, более распространённым здесь было имя Анат, но его давали в основном девочкам из хороших семей.

Таммар была одной из его дочерей, хотя, конечно, не знала об этом. И не узнает — вряд ли она понадобится Бхулаку сейчас, а когда он возвратится в эти места, её, скорее всего, больше не будет на свете. Так что не услышит она его Песню, которая перевернула жизни множества людей в этом мире.

— Желаете девушку на ложе, господин? — спросила Таммар, увидев, что тот закончил ужин.

Предложить себя она, конечно, наглости не набралась — хорошо понимала, что заработать телом у неё уже не получится. А Бхулака ей следовало обхаживать: сейчас он был единственным её гостем. В последнее время кораблей в гавань заходило мало, да и хананейские купцы обычно жили в собственных домах в городе, египтяне же предпочитали спать на своих кораблях.

— Желаю, — коротко ответил Бхулак и направился в свою комнату.

Он и правда желал. А почему бы и нет?..

Девушка была миниатюрной и гибкой, но фигуристой. И рыжей, как сам Бхулак — в трепещущем свете глиняного светильника её волосы порой отливали юной бронзой. Но дочерью Бхулака она не была. Это хорошо: он не любил соединяться телами со своими потомками, хотя, если они достаточно дальние, ничего плохого в том не было. Но всё-таки в таких случаях ему становилось не по себе, и он упускал немалую долю наслаждения.

— Как тебя зовут? — спросил он девушку, которая омывала ему ноги — непременная часть любовного ритуала.

— Анат, — коротко ответила та, не прерывая своего занятия.

Ну конечно…

Он поднял её и усадил рядом с собой на низком плоском ложе, покрытым пёстрым ковром. Она молчала и, похоже, слегка сжалась, словно птичка, к которой протянулась человеческая рука.

Вероятно, девочка была совсем недавно продана из семьи содержательнице гостиницы и ещё не привыкла к своему новому положению. Хотя, конечно, могла и притворяться, женским чутьём уловив, что такое поведение может пробудить его чувства.

Он пальцами погасил светильник, склонился и осторожно поцеловал её. Ответный поцелуй оказался упругим и жарким, с трепетом острого язычка во рту. Бхулак ощутил, как в чреслах его нарастает почти болезненное желание.

Про себя улыбнулся — девчушка была вовсе не такой уж скромницей.

— Твои губы сладки, как плоды граната, — прошептал он слова, которые бог Ваал говорил сестре свой возлюбленной Анат, и лёгким движением сдвинул её хитон, открыв округлое белое плечо. Второй рукой стал расстёгивать пояс.

Она вздрогнула — он не понял, от его слов или прикосновений — но тут же сама прижалась к нему. Пальцы её мягко коснулись его волос на затылке, стали осторожно, словно бы нерешительно, перебирать их. Или она всё-таки была скромницей, но уже научилась скрывать это?

Её рука скользнула вниз, кончики пальцев нежно погладили его шею, а потом спину, забравшись к нему под одежду. Это было удивительно лёгкое ощущение — казалось, что его касается своими бархатными крыльями бабочка.

Неожиданно желание тут же овладеть чужим телом смягчилось, и он испытал более мягкое, тёплое чувство. Знал ли он когда-нибудь настолько нежные прикосновения? И ощутит ли когда-нибудь снова? Сколько раз за свою бесконечно долгую жизнь он вот так обнимал женщин — и сколько ещё таких мгновений ждет его в будущем… Встреча с этой девчонкой должна была стать одной из множества и начисто изгладиться из памяти если не через годы, то через столетия. Но вот…

— Анат… — начал было Бхулак и запнулся, сам толком не понимая, о чем он хочет ее спросить.

Нравится ли он ей? Нравится ли ей вообще её ремесло?

Что с ним? Почему у него вдруг возникли эти глупые вопросы, на которые девушка в любом случае дала бы именно такие ответы, которые он хочет услышать. Что ему вообще за дело до её чувств?..

Может, это всё от усталости, боли и опустошения, недавно пережитых им?..

Юная красавица снова потянулась губами к его лицу — бабочка перелетела с его спины на лицо, и её крылья касались его губ, глаз, кончика носа… Догадалась ли она, какой вопрос он хотел ей задать, и были ли эти легчайшие поцелуи ответом на него? Ответом, говорившим о том, что он, именно, он ей нравится, в отличие от других мужчин, которых ей приходилось ублажать в этой самой комнате. Но был ли этот ответ правдивым?..

Он тоже коснулся губами самого уголка её рта, попытавшись сделать это так же нежно — и внезапно девушка вздрогнула и изогнулась у него в объятиях. А потом вдруг вернулось яростное желание, и он сам не понял, как получилось, что они уже лежат на ковре и вся одежда с них куда-то исчезла, и что они продолжают целоваться, уже не как эфемерные бабочки, а как два полных жизни человека, мужчина и женщина, стремящиеся слиться в единое целое.

Теперь мимолётные мысли лишь хаотично вспыхивали у него в голове и тут же уносились куда-то прочь, а еще через несколько минут от них и вовсе не должно было остаться даже следа. Весь мир через несколько минут должен был исчезнуть на короткое мгновение, утонуть в ослепительно-ярком всполохе, длящемся всего миг — и целую вечность.

Тогда Бхулак покрыл Анит, как бык Ваал крыл свою сестру-телицу.

Мир исчез. И вернулся — ворвался в сознание Бхулака пронзительным звуком, похожим не то на кошачий вопль, не то на стон умирающего… ни на что не похожий. Ему множество раз приходилось слышать такие стоны — и все-таки он не сразу понял, что это за звук.

Как не сразу понял, откуда взялась острая боль, пронзившая его левое плечо.

На первый взгляд, мир был такой же, как и прежде — и всё же в чём-то неуловимо изменившийся. Лицо девушки с растрепавшимися волосами, в темноте утратившими отблеск бронзы, и закрытыми глазами — в первый момент искаженное, покрытое испариной, становилось спокойнее, расслаблялось, к нему возвращалась его прежняя красота.

А потом она открыла глаза — и он увидел в них безмерное удивление. Для нее мир тоже изменился — и кажется, гораздо сильнее, чем для него.

— Ты — бог? — прошептали ее алые без всяких драгоценных египетских помад губы.

— Что? — не сразу понял её Бхулак.

— Только с богом можно почувствовать… такое… — пробормотала Анат, явно не находя слов, чтобы описать то, что она только что испытала.

Но тут ее взгляд упал на его плечо, на котором остались две маленькие цепочки синих пятнышек от ее зубов, и она побледнела от испуга.

— Прости, господин… Я не хотела сделать тебе больно…

Он знал женщин, которые умели притворяться в такой момент. Некоторые из них были в этом настолько искусны, что им даже удавалось обмануть его. Могла ли эта юная девочка тоже обладать таким умением или с ним она была не мастером своего дела, а просто женщиной? Еще один вопрос, на который он вряд ли мог получить честный ответ.

— Не страшно, — сказал он, улыбаясь. — Зубы твои, как жемчуг Дильмуна, поцелуй их радостен, как поцелуи губ твоих.

Совсем недавно он чувствовал себя полностью обессиленным и едва мог пошевелиться. А еще чуть раньше он вообще мог умереть — нет, скорее всего он всё равно бы выжил, но возможен был и такой исход… Но вот только что он жадно прижимал к себе юную и прекрасную женщину, стремясь доказать себе и всему миру, что он жив, отомстить смерти, едва не забравшей его — почти бессмертного.

Доказать, зарождая новую жизнь.

Эта неожиданная мысль тоже показалась ему глупой. Какая ещё новая жизнь?.. А если даже такое случится, хозяйка заставит девицу избавиться от ребёнка.

Но кто-то древний и мудрый в самых глубинах его существа знал, что случится именно так: Анат выносит и родит его ребёнка — ещё одного из тысяч и тысяч, живущих во всех концах этого мира.

Может быть, этот кто-то был Поводырём. А может, и нет…

На лице Анат появилось нескрываемое облегчение, она снова протянула руку к его лицу, опять дотронувшись до его щеки самыми кончиками пальцев.

— Все-таки ты — бог, — произнесла она, уже с уверенностью. — От тебя пахнет вечностью… И кровью.

— Думай как хочешь, — ответил он, помрачнев и откидываясь на изголовье.

Он не был богом и знал это. Но…

Его взгляд (во тьме он видел, как кошка) упал на деревянной ларь в глубине комнаты, где была сложена его починенная и постиранная служанками дорожная одежда, сумка, пояс с кинжалом и хопеш, подаренный Циди-Аманом, князем хапиру.

Забыв о тихо дышащей рядом Анат, Бхулак передёрнулся, вспомнив грузного мужчину со смоляной бородой мелкими колечками. В ней застряли крошки от чечевичных лепёшек, а кое-где она склеилась от медовой подливки. Улыбка главаря хапиру была столь же сладка. Сейчас Бхулак понимал, что тот уже тогда замыслил предательство.

Мысли Бхулака улетели к небольшому горному селению, обнесённому каменной стеной — логову банды. Он думал о том, как оно связано с новым царём Египта и величественным патриархом кочевников, которому Бхулак лет пятьдесят назад тайно содействовал в делах военных. И не только с ними: какие-то непостижимые уму нити соединяли его и с болезненно-весёлым на первый взгляд, но страшным в своей смути городом у большого солёного озера, погибшим от огня небесного; и с рудокопами, ищущими в дальних заморских горах металлы, всё больше наполняющие мир; и с ещё более далёкой бескрайней холодной степью, населённой жестокими воинами, куда он скоро отправится. Пока Бхулак не понимал всех этих связей, но был уверен, что когда-нибудь поймёт.

Поводырь

Архив надзирающе-координирующего искина (НКИ) код 0-777.13.666.12/99, обращающегося по орбите третьей от звезды планеты 17-й перспективной системы восьмой резервной провинции подконтрольного Нации сектора галактики. Файл 78.459/37

Исходные данные

Национальный проект «Воспитание прогрессом» был запущен на 147-м временном этапе Войны квадрантов (см. файл 01.45/34 «Война Нации») после того, как лидирующая группа Нации осознала, что основным ресурсом войны являются разумные расы, в своем психологическом, социальном и технологическом развитии достигшие состояния, при котором они способны принимать участие в военных действиях галактического уровня.

Несмотря на то, что в галактике насчитываются десятки тысяч разумных видов, развитых настолько крайне мало. Подавляющая их часть задействована в войне на стороне Нации или её противников, но в ходе военных действий они погибают или приходят к естественному пределу существования.

Логичный вывод отсюда: организация поиска перспективных в этом отношении, но примитивных рас и воспитание их в нужном направлении. В ходе начавшихся регулярных рейдов по галактике интендантских экспедиций был выработан алгоритм прогрессорства. Из разрабатываемой расы избиралась особь, наделявшаяся психофизическими способностями, позволяющими безусловно доминировать над представителями своего вида. Лояльность местного представителя Нации (эмиссара) обеспечивалась введением соответствующих установок в ходе биоперестройки.

Разум особи подключался к оставляемым экспедицией на орбите планет НКИ, которые обеспечивали эмиссару достаточный объем информации для выполнения его задач и дистанционно оказывал ему поддержку.

Задачей представителей являлось направление движения развития цивилизации в нужном для целей Нации направлении. По достижении желаемого результата НКИ подавал сигнал, Нация вступала в официальный контакт с цивилизацией и вводила ее в войну.

Примечание 1

Первоначально интенданты инициировали группы аборигенов-представителей, однако вскоре эта практика была признана неэффективной, поскольку в группе неизбежно начинались конфликты, аннулирующие ее работу.

Вид человечество, планета Земля

На планете, обозначаемой аборигенами как «земля» или «мир», разумный биовид «человек» после отступления глобального ледника, вызвавшего планетарную катастрофу, ускорил темпы культурного развития. Тем не менее, по самым оптимистическим прогнозам, достижение видом необходимого Нации уровня ожидалось не раньше, чем через сто тысяч оборотов планеты вокруг звезды.

Деятельность представителя обещала сократить этот срок не менее, чем в десять раз, при этом психотип земной культуры приблизился бы к идеальному для вступления в войну на стороне Нации.

Представитель Бхулак

В ходе плановой экспедиции военного обеспечения по результатам мониторинга населения Земли экипажем национального разведывательно-интендантского судна 7-487-00 в одной из наиболее развитых этнокультур в северном полушарии была избрана особь мужского пола. Предварительный контакт прошел успешно и, после психологического воздействия и генетической модификации, кандидат в эмиссары был инициирован. В соответствии с местными традициями ему было присвоено новое имя — Бхулак, что на языке этноса, к которому он принадлежит, обозначает «пастух».

Искин был представлен ему как Поводырь (см. Отчёт экспедиции в файле 09.26/3457).

Геном человека оказался пригоден для передачи потомству искусственно мутировавшего гена подчинения. Представителю Бхулаку было вменено как можно шире распространять свои гены для получения в дальнейшем массовой поддержки среди соплеменников.

В соответствие с обычаями генетического наследования большинства культур человеческой расы, репродуктивная система эмиссара настроена на воспроизводство прежде всего самцов, которые впоследствии занимают в данном социуме ключевые позиции. Однако, принимая во внимание немногие культуры, где ведущая социальная роль принадлежит самкам и наследование ведётся по их линии, от эмиссара также должны рождаться не менее 30 процентов самок.

Всех своих потомков, независимо от количества поколений, эмиссар запрограммирован узнавать по исходящим от них биосигналам и по мере необходимости инициировать их, сначала запуская их генетическую программу при помощи встроенного в него звукового кода, а потом ставя перед ними выбор, сделав который, они или забывают о встрече с ним, или становятся обязанными исполнять все его приказы.

Примечание 2

Принятая изначально практика принудительного подчинения была упразднена: у подвергавшихся ей разумных особей полностью отсутствовала инициатива и творческий подход. Экспериментально было подтверждено, что свободный выбор при инициации делает агентов куда более эффективными.

В ходе перестройки организма биологический срок жизни Бхулака приобрел неограниченную длительность. Кроме того, в нем была запущена программа тотальной регенерации, пределы которой неясны.

Его модифицированные интеллектуальные способности достигают девятого уровня по стандартной шкале (у наиболее развитых представителей его вида — не выше пятого).

Симбиотическое взаимодействие искина с ним позволяет на коротком промежутке ускорять его биологическое время до трех тысяч раз, а также перемещать его тело-сознание по альтматериальным потокам в любую точку планеты или ближнего космоса в виде фотонного облака. Однако данные процедуры вызывают массированную депрессию организма Бхулака, и он предпочитает их избегать.

Подобные манипуляции искин способен производить и с другими землянами, однако степень ущерба для их организмов при этом обычно неоправданно высока.

Примечание 3

Спустя 1064 оборота планеты вокруг звезды Поводырь перестал получать импульсы из Национального Координирующего Центра (НКЦ). Поскольку реакции на его доклады о деятельности местного представителя не было, он перешел на автономный протокол работы. Текущие отчёты им архивируются, а искин продолжает действовать в соответствии с последними введёнными установками.

2

Ханаан, горы к востоку от Библа. 2005 год до н. э.

— Доволен ли посланец божественного владыки Та-Кемет? — вопросил Циди-Аман, вытирая липкие от мёда руки о роскошный хитон, явно снятый его головорезами с какого-то богатого купца.

Бхулак был не слишком доволен, но вежливо склонил голову.

— Я поведаю господину моему Золотому Соколу о славе и гостеприимстве рабиум, — ровно ответил он.

Маслиновидные глаза князя потускнели: назвав его просто «вождём», гость недвусмысленно указал ему на его место — предводителя разбойничьей шайки. Циди-Аману нравилось думать о себе как о царе могущественного города, однако власть его распространялась лишь на небольшой, хоть и обнесённый серьёзной стеной, посёлок на пересечении горных торговых дорог. Его не мог миновать ни один купец или проводник каравана, не отдав солидную сумму в виде «пошлины». А кое-кого из купцов местные негодяи попросту потрошили на подходе к селению — когда дело сулило значительную прибыль.

Царь Египта Ментухотеп, Золотой Сокол Та-Кемет, был человеком дальновидным и не упускал из внимания ничего полезного или потенциально опасного. Слухи о том, что в Ханаане всякие воры и блудодеи, притесненные и должники, и все огорченные душою — негодные люди, изгнанные из своих поселений, порознь скитавшиеся по горам и пустыням, стали сбиваться в ватаги, которые выходили даже против вооруженных отрядов местных царьков, и частенько их били, доходили до Египта уже много лет. Новый царь заподозрил, что это признаки созревания новой силы, и просил Бхулака выяснить, прав ли он, а если прав, то возможно ли привлечь этих разбойников, именовавшихся хапиру, или «подрезатели жил», как называли их шумеры, на свою сторону. От планов возвращения в Ханаан хозяин двух земель Египта не отказывался и шёл к этой цели с упрямством быка.

Однако этот Циди-Аман, похоже, слишком ценил свою бандитскую независимость, чтобы признать господином далёкого владыку Та-Кемет. Бхулак, на самом деле направляемый Поводырём, знал, что его небесного наставника такое положение вполне устраивает. Почему-то ему нужны были сильные и независимые, а главное — объединённые хапиру. Зачем — Бхулак ломал над этим голову, но Поводыря уже не спрашивал, зная, что тот всё равно не ответит.

С другой стороны, Поводырь не возражал и против временного союза хапиру с египтянами, так что в любом случае миссия Бхулака оказалась успешной. Однако Циди-Аман ему не нравился, хотя эти свои чувства придётся прятать — тут было ещё кое-что интересное, что следовало изучить.

— Я видел у твоих людей чудесное оружие, князь земли, — начал он.

Хапиру просиял — гость-таки признал его достоинство.

— Можно ли взглянуть на него поближе? — продолжил Бхулак.

Эти слухи тоже доходили до Египта: здесь пользовались каким-то новым оружием из бронзы, мощнее копья или топора. Бронзы в Египте никогда не хватало и оружием из него могли владеть лишь важные люди. Остальные воины сражались медными топорами и копьями, а ещё каменными кинжалами и булавами. Этого было вполне достаточно против диких ливийцев или нубийцев, но не против людей Ханаана, имевших доступ к меди и олову из заморских стран. В дальнейшем это могло создать трудности, потому Ментухотеп поручил своему эмиссару узнать о новом оружии как можно больше. Да и самого его оно интересовало.

— Конечно же, благородный Бхулак, — склонился Циди-Аман и дважды хлопнул в ладоши.

В комнате бесшумно возник слуга-раб — похоже, из Междуречья, страны Киэнги, которую ещё называли Шумером. Князь бросил ему пару слов, раб склонился и исчез. Вскоре вместо него появился крепкий молодой хапиру. Бхулак мельком отметил, что он — один из его сыновей, в чём, впрочем, не было ничего удивительного.

А вот блестящий предмет, который тот держал в обеих руках, привлекал внимание. Сначала Бхулак решил, что это какой-то вид боевого серпа. Но когда взял оружие, с поклоном протянутое ему юношей, понял, что ошибся — это была секира, произошедшая, скорее, от топора. Плавно изогнутое лезвие, заточенное с внешней стороны полностью, а с внутренней лишь в верхней части, широкий скос, длинная деревянная рукоять, которую можно было держать обеими руками. Опасная вещь, которой можно и рубить, и даже, приноровясь, колоть. Похоже, она способна была наносить страшные раны — отрубать конечности, обезглавливать, выворачивать внутренности…

— Его называют хопеш, — произнёс Циди-Аман.

Бхулак отметил, что он воспользовался египетским словом, переводившемся как «нога козлёнка». Но вещь эта точно была не из Египта.

— Говорят, его придумал один мастер из страны хатти, — продолжал князь. — Сначала таких клинков было очень мало, потому что не хватало бронзы. Но теперь её становится всё больше…

Бхулак начал было раздумывать, почему это хитрый хапиру так охотно демонстрирует ему новое мощное оружие. Но тут его неожиданно пронизало мгновенное видение орущих воинов, несущихся в бой на невиданных лёгких повозках, влекомых не быками или ослами, а похожими на диких лошадей животными. Воинов, вооружённых такими вот «козьими ногами», легко разрубающими сверху вниз пеших противников. Египтян…

Видение ушло так же быстро, как и появилось. Такое бывало с Бхулаком и раньше — много раз. Он не знал, насылает ли эти картины Поводырь, или это его собственный пророческий дар, и сбудется ли на самом деле то, что он видел. Иногда сбывалось и приходило в реальный мир, иногда нет.

Скорее всего, это не Поводырь — тот часто показывал ему картины, но это всегда было что-то, что происходит сейчас, только далеко. И видения эти были ясными, чёткими и долгими, а не таким вот мимолётными сумбурным наваждением. Но что толку сейчас думать об этом…

— Прекрасный клинок, владыка, — похвалил Бхулак, пальцем пробуя заточку.

— Прошу вас, господин, примите его и доставьте божественному царю в знак моего восхищения его величием, — ещё ниже склонился Циди-Аман.

Это вызвало у Бхулака ещё большее удивление, но он не показал его, возвращая князю поклон.

— Безгранична щедрость рубаум рабиум, — произнёс он.

Удаляясь наутро от селения хапиру по зелёному горному распадку, вдоль рокочущего и сверкающего под юным солнцем резвого ручейка, Бхулак размышлял, что там держал у себя за пазухой этот Циди-Аман. Посланец Египта не верил ему на ни горчичное зернышко. Но тот обхаживал Бхулака, как мог, а вечером закатил в его честь пир, который полагал роскошным. Во всяком случае, было много пива, жареной баранины и козлятины, а ещё –рабыни-танцовщицы, правда, не слишком искусные. Двух из них князь отослал в комнату, где ночевал его гость.

На пиру он всё время выспрашивал Бхулака о Египте и новом его царе, пытаясь в свою очередь уйти от встречных вопросов. Впрочем, опытом и наблюдательностью его гость обладал колоссальными, поэтому и сам многое выяснил о силе и образе действий хапиру, в том числе и из скупых фраз князя.

Распадок заканчивался густой рощей. Бхулак вошёл в неё, с удовольствием вдохнув запах кедрача. И тут же понял, что за ним идут. Более того — впереди тоже были люди, и они прятались. Засада.

Бхулак замедлил шаг, напряг зрение, слух и обоняние. Его нагоняло минимум пятнадцать человек, пытавшихся ступать бесшумно, а впереди, в зарослях, скрывались ещё примерно десять. Обоняние прирождённого охотника распознало двух или трёх знакомых хапиру — один из них был Зуру-Шалик, тот самый парень с хопешем. Открытие было невеликим — в этих местах могли бандитствовать лишь люди из покинутого им селения. Выходит, Циди-Аман и не собирался отпускать своего гостя живым. Но почему не попытался прирезать его ночью, когда, как он думал, египетский посланник крепко спал между двумя женщинами?.. Он разберётся в этом потом, а сейчас следовало действовать.

Походка Бхулака стала тяжела и небрежна, он делал вид, что беспечно шагает по лесу, даже стал напевать какую-то песенку на языке, которого никто уже не знал в этом мире. А рука его крепче сжала покоящийся на плече увесистый хопеш.

В воздухе пронзительно свистнуло. Он почувствовал удар и лишь после этого услышал звон спущенной тетивы. Стрела вонзилась на два пальца выше сердца и вошла глубоко… Да, похоже, пронзила насквозь — боль расцвела над лопаткой. К горлу подкатила дурнота.

Бхулак резко сломал древко стрелы и отбросил обломок. Рана болела очень сильно, левая рука еле двигалась, но можно было драться правой. Он прислонился спиной к огромному стволу тысячелетнего кедра и приготовил хопеш. Враги бежали к нему, дико вопя и размахивая оружием.

Убить Бхулака было чрезвычайно тяжело, но возможно. Хотя только что полученная им рана заживала с обычной для него волшебной быстротой — перестала кровоточить и почти не болела, только рука висела плетью, разбойников оказалось слишком много. Даже больше, чем он предполагал — не менее тридцати. В обычном состоянии он всё же справился бы с ними — может, получив ещё пару ранений, которые зарубцуются уже завтра. Но не с одной рукой.

Придётся сделать то, что он ненавидел.

Не обращая внимания на приближающихся хапиру, он мгновенно нырнул в самую глубь своего существа, разыскал в своих внутренних покоях тайную комнату и призвал Поводыря. На этот раз тот возник перед ним сразу, почему-то в образе Ментухотепа.

— Ты в затруднении? — вопросил величественный негр с обнажённым торсом и тяжёлым золотым ожерельем.

— Меня убивают, — ответил Бхулак, обессиленно садясь на тут же возникшее под ним седалище.

— Я остановлю для тебя время, — кивнул Поводырь. — Но ты сможешь выдержать последствия? В прошлый раз ты чуть не умер.

— Если ты этого не сделаешь, меня убьют сейчас, — устало ответил Бхулак и вновь вынырнул в кедровую рощу.

Как всегда в такой ситуации, он ощутил волшебный прилив сил и необыкновенную лёгкость, за которую придётся расплачиваться долгими часами, а может, днями мучений. Но сейчас всё было прекрасно, и он оглядел изменившийся мир — в котором остановилось всё, а не только бегущие к нему орущие бандиты. Они застыли в причудливых позах, некоторые на бегу, на одной ноге, на самых кончиках пальцев — так ни за что нельзя стоять неподвижно в нормальном мире. Один даже зависал в воздухе, замерев в прыжке. Застыли и шевелящиеся от ветра седые кедровые лапы, и сам ветер, и насекомые, и порхающие птички — одна висела прямо над полем боя.

Подвижным оставался лишь Бхулак. Он осмотрелся, размышляя, и его мысли ему не нравились. Он вообще давно уже не любил убивать, но сейчас, наверное, придётся убить их всех. Можно было бы, конечно, оглушить, или даже связать, но когда время вернётся к обычному течению, Бхулак упадёт замертво и неизвестно, как надолго. В прошлый раз он примерно сутки был без сознания, а потом лежал без сил дня ещё два или три. За это время разбойники, конечно, придут в себя, освободятся от пут — и убьют его. Значит, чтобы выжить самому, он должен убить их на месте. Он и убьёт — не в первый раз. Но каждый оставлял в нём глубокий шрам.

Однако умрут они всё же не все. Бхулак подошёл к Зуру-Шалику. Лицо его было перекошено яростью, он вздымал медный топор — видимо, был очень обижен из-за потери своего прекрасного хопеша, жаждал вернуть его и отомстить.

Убивать своих детей так же плохо, как и спать с ними. А Зуру-Шалик был нужен не только здесь и сейчас, но и в дальнейшем — Бхулак уже понял, как поступит с селением хапиру и их вероломным главарём.

Вновь нырнув во внутренние покои, Бхулак нашёл другую комнату и пропел оттуда Зуру-Шалику свою короткую песенку. Ни один человек, включая и его самого, не понимал, о чём она — на людское ухо это было бессмысленное пощёлкивание и попискивание, обладающее каким-то чуждым странным ритмом. Но силу действия этих звуков Бхулак наблюдал не раз. В окаменевшем лице юного хапиру ничего не изменилось, но Песня, несомненно, дошла до глубин его разума и уже оказала воздействие.

Бхулак ещё раз взглянул на обречённых людей. Их неподвижность была неполна, он улавливал микроскопические изменения — фигуры как будто чуть сдвинулись, даже птица наверху держала крылья немного иначе. Время всё же шло, но очень медленно. Тяжело вздохнув, он начал отвратительную, но необходимую работу. Коротко размахнувшись, ударил ближайшего бандита по шее и тут же перешёл ко второму. Несмотря на то, что удары были совсем не сильные, острое бронзовое лезвие преодолевало плоть, словно воздух, и выходило с другой стороны, даже не испачкавшись в крови. Бхулак не удивлялся: он уже давно понимал, что Поводырь не останавливает для него время, а наоборот — многократно убыстряет его самого. Поэтому сила его удара в реальном мире была невероятна, а противники ощущали разве что лёгкое дуновение, неясную рябь в глазах — и для них тут же наступал мрак.

Обойдя всех хапиру — тридцать одного человека без Зуру-Шалика, Бхулак вернулся к кедру и тяжело сел, прислонясь к шершавому стволу. Его уже захлёстывало бессилие — первая волна, дальше будут куда более мучительные.

Многие люди принимали его за бога, но Бхулак всегда знал, что быть богом — слишком трудная для него ноша. Однако сделать ничего не мог — в своё время сам согласился на это и теперь не стоило плакать о последствиях.

Сцена продолжала медленно меняться — голова первого хапиру, которого он ударил, уже слегка съехала с шеи и оттуда показалось красное.

Скоро время вернётся к обычному течению.

Да, вот оно. Бхулака словно придавало невидимой, но невероятно тяжёлой плитой. В ушах зазвенело, внутренности скрутила мучительная тошнота. Он безучастно смотрел, как головы тридцати одного человека практически одновременно упали с плеч, а из обрубков шей хлынули струйки крови, обильно заливая всё вокруг, впитываясь в плотный сухой ковёр облетевшей хвои.

В такие минуты явственно осознаешь истину преданий о том, что боги сотворили людей из грязи.

Обезглавленные трупы попадали вслед за своими головами и остались валяться в причудливых позах. На ногах остался лишь Зуру-Шалик. Он опустил топор и просто стоял, глядя перед собой, но это не было трансом — Бхулак знал, что тот всё видит и понимает, что произошло. Песня разбудила в нём глубинную память его рода, а это было всё равно что вдруг заглянуть в разверзшуюся перед ногами пламенеющую бездну.

— Подойди, — позвал Бхулак.

Юноша подошёл — быстро и твёрдым шагом. А вот Бхулака уже накрывала тьма — он изо всех сил боролся, чтобы не отключиться. Надо было как можно быстрее инициировать парня, а дальше тот всё сделает сам.

— Слушай меня очень внимательно, Зуру-Шалик, — начал Бхулак. — Сейчас ты сам, своей волей, решишь, останешься ты или нет. Если решишь уйти — уйдёшь и навсегда забудешь меня. Если останешься, признаешь меня, Пастуха земли, своим господином навеки. Ты исполнишь в точности всё, что я тебе скажу и никогда не предашь меня, а если задумаешь такое, одна эта мысль убьёт тебя. Так будет до твоей смерти, и ты передашь эту верность своим потомкам до конца мира, и они будут носить её в себе в тайне от себя и людей, пока не услышат мой Зов и их внутренний человек не будет разбужен моей Песней. И тогда я скажу им то же, что сейчас говорю тебе, Зуру-Шалик. Да будет свободным выбор твой.

Он произнёс это на одном из хананейских диалектов, но мог с таким же успехом говорить на каком угодно языке мира — что и делал тысячи раз. Зуру-Шалик всё равно бы понял его, потому что сейчас общались их не внешние, а внутренние люди, которым не нужны слова, произнесённые языком. Но хозяева Поводыря велели Бхулаку всегда говорить это словами. В первое время он просто не понимал, зачем спрашивать у раба, выберет ли тот свободу — лишь относительно недавно стал осознавать, что и хозяева его хозяина были в этом не вполне свободны…

Закончив, Бхулак бессильно откинулся на ствол.

— Да, господин, — ответил юноша.

Некоторые раздумывали, иные подолгу, кто-то и правда уходил — таких было мало, но они были, и у Бхулака больше не оставалось шансов пропеть им свою Песню. Зуру-Шалик решил сразу, и это хорошо.

— Собери головы в мешок… — из последних сил прохрипел, проваливаясь во тьму, Бхулак. — И вытащи стрелу из меня… Жди.

Когда он очнулся, юноша молча сидел рядом с двумя плотно набитыми большими мешками, на которых обильно выступали тёмные мокрые пятна. Плечо совсем не болело — Зуру-Шалик вытащил из спины обломок стрелы с каменным наконечником, перевязал рану и удобно положил Бхулака на плащ, снятый с одного из мёртвых хапиру.

Бхулак знал, что творится сейчас в парне: когда-то — это было очень давно, но он помнил всё в мельчайших подробностях — он и сам проходил такое. Потрясение от того, что ты — оставаясь прежним — больше не принадлежишь самому себе, а обязан исполнять чужие приказы, подавляло. И то, что это были приказы богов или богоподобных личностей, потрясение лишь усиливало. Для Бхулака оставалось загадкой, почему большинство его детей, услышавших Песню и его речь, по собственной воле принимало пожизненное послушание. Он и про себя-то не мог точно сказать, почему тогда, в незамутнённой юности, не отверг пришедших из ниоткуда существ и не продолжил жить понятно и просто. Он умер бы эпохи назад, его плоть унесли бы на небеса хищные птицы, да и от костей, захоронённых под полом дома его матери, уже ничего бы не осталось. И дома этого уже не было, и память о его народе исчезла. И всё шло бы своим чередом в этом мире…

Наверное, именно потому, что в глубине души этот упорядоченный и мимолётный мир был ему чужд, он и согласился служить тем, кого до сих пор называл тьюи — боги, уже давно понимая, что это не так. Но они разрушали установленный ход вещей, обещали яркую бесконечную жизнь… Тьюи его не обманули, но не сказали, сколько мук предстоит ему вынести в этой новой жизни.

— Ты готов следовать за мной? — спросил он Зуру-Шалика, не сомневаясь, что так оно и есть.

— Да, господин, — повторил тот.

Конечно же, из него сейчас рвались сотни вопросов, на большую часть из которых он никогда не получит ответ. Но парень молчал, словно сосредоточенно и осторожно примеряя на себя новообретённую судьбу.

Бхулак поднялся на ноги. Колени дрожали и временами накатывала дурнота, но рука действовала нормально. Всё остальное тоже пройдёт со временем. Ему бы сейчас полежать в полном покое, восстанавливая силы, однако оставались неотложные дела.

«Пошли», — мысленно бросил он юноше.

Тот посмотрел с великим удивлением — не мудрено, ему ещё предстоит привыкнуть к тому, что отец отныне всегда будет рядом, став голосом в его голове.

Бхулак зашагал обратно к посёлку, не проверяя, идёт ли парень за ним. Старался держаться прямо, лишь шаг его стал более медленным и мерным. Ему нельзя было показать сейчас, насколько он слаб. Можно, конечно, было уйти во внутренние покои и позвать Поводыря — тот может придать ему сил. Но расплата за это будет ещё ужаснее, её просто можно не пережить. Лучше всё сделать самому — он сможет.

Подойдя к городу хапиру, Бхулак с силой дважды стукнул в его ворота рукоятью хопеша. После краткой паузы ворота распахнулись. Он молча вступил в город и зашагал к небольшому храму Ваала. Зуру-Шалик с двумя мешками, с которых капала кровь, шёл за ним, как привязанный. Местные — разбойничьего вида мужчины и не менее грозные женщины — в таком же молчании провожали идущих взглядами, некоторые шли следом.

Когда они достигли храма, там уже собралась небольшая толпа, и она всё время пребывала. Бхулак встал перед входом в храм, распрямившись во весь свой внушительный рост, молча ожидая, пока на тесной площади не соберётся почти всё население посёлка. Когда это произошло, он отдал юноше мысленный приказ и тот развязал мешки, вывалив на утоптанную землю мёртвые головы. Они упали грязной грудой, некоторые откатились в стороны.

Толпа взвыла — гневно и горестно. Многие подняли оружие. Сейчас они бросятся на двоих стоящих у храма.

Но почему-то не бросились.

— Слушайте меня хапиру! — заговорил Бхулак, и, хоть он и не кричал, слова его услыхали все. — Ваш рабиум Циди-Аман, явив мне лицо дружбы, в сердце таил горький яд предательства. Он хотел убить меня — посланца божественного царя Чёрной Страны! Но длань божества простёрлась надо мной, и я сам убил посланных за мной. Я сделал это с печалью — лишь для того, чтобы явить вам могущество моего господина. Зуру-Шалик видел это, и теперь он со мной.

Толпа глухо заворчала, но не двигалась.

— Убить египтянина и предателя! — раздался громкий крик, в котором, однако, порывались визгливые нотки страха.

Толпа расступилась и перед Бхулаком появился Циди-Аман в сопровождении двух-трёх охранников.

— Убить! — продолжал взывать он. — Вы что, не слыхали меня, рабы? Он убил моих воинов, он не должен жить!

Однако хапиру, даже охрана князя, явно не жаждали исполнять его приказ.

— Над ним рука бога, — послышалось из задних рядов. — Он и сам бог. Только бог мог сотворить такое…

— Ваал, Ваал, — раздалось в толпе. — Он убивает громом.

Бхулак в душе усмехнулся — он знал, что так будет.

— Почему ты хотел убить меня? — спросил он князя.

— Потому что я не поклонюсь царю Египта! — злобно выкрикнул Циди-Аман.

Для Бхулака это было очевидно.

— Но почему ты не убил меня ночью? — спросил он.

— Потому что проклята будет душа моя, если я убью гостя под крышей своего дома, — тоном ниже ответил князь. — И царь Египта меня не простит…

— Я понял, — кивнул Бхулак. — Ты с почётом принял посланника, дал ему дары и отпустил, но на пути из твоего города тот пропал в горах, и ты неповинен в этом горе. Но есть ведь ещё и царь Ура, и он с радостью увидит голову египетского посланца… Я прав, Циди-Аман?..

Тот молчал, но всё было и так ясно: Египет далеко, а Ур и его лугаль Ибби-Суэн, владыка Аккадской державы, которой подчинились в своё время земли Ханаана — близко. Только вот Циди-Аман не ведал — просто не дошли до него ещё вести — что могущество Ура сломлено, его держава в Двуречье распадалась и на куски её зарились эламиты и прочие хищники. А Бхулак знал это от Поводыря.

Коротко шагнув к Циди-Аману, Бхулак разрубил ему голову. Тело мешком рухнуло наземь, вокруг расползалась кровавая лужа. Толпа охнула, но по-прежнему оставалась на месте.

— Бросьте его псам, — распорядился Бхулах. — А умерших своих похороните.

Он сделал знак Зуру-Шалику, и они отправились во дворец, вернее, в большой дом, который ушедший в загробный мир Циди-Аман называл этим словом. Никто им не препятствовал, лишь одна из женщин сделала в сторону Бхулака жест изгнания тёмных сил и крикнула:

— Будь ты проклят, демон — душитель ягнят, волк, терзающий дитя!

Наверное, среди убитых был её близкий. А вот сама она была дочерью Бхулака. Они молча прошли мимо неё.

По дому покойного князя в панике носилась прислуга. Не обращая на это внимания, Бхулак прошёл через длинный захламлённый внутренний двор, откуда поднялся по лестнице на второй этаж, к дальней комнате, где провёл прошлую ночь. Там имелось застланное ложе и дверь, запирающаяся изнутри — это всё, что ему сейчас нужно.

— Охраняй двери, — сказал он Зуру-Шалику. — Никого не пускай, скажи, что я общаюсь с богами. Будь здесь, пока я сам не выйду. Вели принести себе еды, но смотри, чтобы не отравили.

Всё это было рискованно, но выбора не оставалось. Бхулак запер дверь, скинул сумку и плащ, упал на ложе и впал в беспамятство.

Когда он очнулся, в комнате по-прежнему стояла темень. Бхулака всё ещё не отпускали только что покинутые им видения, но они уже стремительно забывались. Помнились лишь разгневанные морские воды и высокие горы. А ещё там опять были воины в юрких боевых повозках, запряжённых огромными стремительными животными. Но Бхулак понимал, что это не те воины, которых он видел раньше. И ещё там был Зуру-Шалик и, почему-то, в двойной красно-белой египетской короне, с накладной бородой, скипетром и царским цепом Та-Кемет…

Возможно, это и правда было послание из будущего, или просто бредовые картины, вызванные обмороком — Бхулак не знал, и ему это было всё равно. Будущее придёт в свой черёд — что же обращать внимание на сны?..

Чувствовал он себя гораздо лучше — кажется, был без сознания довольно долго и полностью восстановился. Впрочем, сейчас он узнает это точно: Зуру-Шалик по-прежнему стоял у дверей с другой их стороны.

«Сколько я спал?» — послал ему вопрос Бхулак и ощутил, как юноша сжался. Впрочем, ответил он почти сразу, хотя ещё не очень уверенно: «Два… дня». Ничего, привыкнет.

«Что в городе?» «Они… боятся, не знают… что будет. Некоторые убежали… Они думают, теперь ты князь». «Нет, их князем станешь ты…»

От юноши вновь пришла волна изумления, но Бхулак не дал ему опомниться: «Я сегодня уйду, Зуру-Шалик. Ты станешь князем своих людей. Ты знаешь их, они знают тебя. Я с тобой больше не встречусь, но ты иногда будешь слышать мой голос в голове, как сейчас. Я тебе скажу, что делать. Пока живите, как жили, собирайте силы и богатство, укрепляйте город».

Зуру-Шалик не ответил — он был потрясён.

«Позови сюда слуг с водой, пусть вымоют меня и нарядят в лучшие одежды Циди-Амана. Потом тебя. Я буду говорить с людьми во внутреннем дворе».

«Господин…» — взорвался его мозгу отчаянный зов возведённого на престол простого парня, рождённого в жалкой рыбацкой деревне. Конечно, престол его был пока очень незначительным, но это лишь начало…

«Я знаю, о чём ты хочешь меня спрашивать, — прервал поток его мыслей Бхулак. — Но сейчас нет времени. Я расскажу тебе позже — многое, хотя и не всё. Иди».

И Зуру-Шалик ушёл звать слуг — у него просто не было выбора. Как и у Бхулака…

На сей раз он покидал посёлок не пешком, а на молодом осле. Хапиру во главе с новым князем все вышли провожать его, но стояли молча, не крича благословений и не размахивая пальмовыми ветвями. Они не знали, что думать о произошедшем, но смутно осознавали, что отныне у них начнётся совсем другая жизнь.

Бхулак уловил из толпы полный жгучей ненависти взгляд своей дочери, которая недавно кричала ему проклятия. Как выяснилось, он убил в кедраче её мужа. Жаль. Но Зуру-Шалик разберётся с ней, если она станет опасна. И она никогда не услышит Песни Бхулака. Счастливица…

Поводырь

Сообщение № 928.235/86 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99…

Информация

В настоящий момент представитель Бхулак находится на юго-восточном побережье внутреннего моря северо-восточной части планеты, в ключевом населённом пункте региона, обозначенном аборигенами звуками «библ». Он намерен выдвинуться морем на полуостров, отделяющий срединное море от первого внутреннего. Бхулак должен проникнуть через него во внутренние районы суперконтинента для реализации миссии «Вторжение».

От представителя не поступал запрос на фотонный перенос его тела-сознания в искомое место.

Поскольку его текущая миссия рассчитана на длительный промежуток развития планетарной цивилизации, я позволил ему достигать заданной точки самостоятельно. Это решение может быть скоординировано.

Примечание 1

Предпосылки для текущей миссии «Вторжение» возникли около 12 г. м. назад, в начале массовых миграций аборигенов. В настоящий момент в центре континента складываются условия для дальнейшего цивилизационного толчка в необходимом для Нации направлении, катализатором которого должен стать эмиссар.

Примечание 2

Бхулак пытается осознать смысл действий, схема которых закладывается Поводырём в его сознание. В последнее время это выливается в попытки эмиссара оспорить его распоряжения. Впервые такая ошибка проявилась около 19,2 г. с. назад в ходе миссии «Патриарх». В дальнейшем он неоднократно пытался общаться с искиным, как с живым существом, задавать ему вопросы и даже не соглашаться с его решениями. Частично это спровоцировано тем, что Поводырь связывается с ним, проецируя в его мозг образ человеческого существа и используя при общении личное местоимение.

Согласно актуальной программе, изначально Поводырь игнорировал эти попытки, однако осознав, что в дальнейшем это может привести к конфликту с основной задачей, он пересмотрел свою линию поведения в этом отношении. Теперь он в отдельных случаях оставляет объекту иллюзию того, что тот настоял на своей точке зрения.

3

Ханаан, Библ. 2005 год до н. э.

Он проснулся позже, чем рассчитывал — всё-таки, кажется, его силы не до конца ещё восстановились после визита в город хапиру. Но это уже часть его истории, и не самая большая. С каждым днём она будет погружаться всё дальше в память, пока не станет совсем призрачной, словно сказка, рассказанная на ночь ребёнку.

Анат давно уже ушла, и место, где она возлежала, остыло. Бхулак не думал о ней. Он тихо лежал и, не меняя позу сна, прислушивался к миру — его обычное занятие по пробуждении. Сонные грёзы трансформировались и перетекали в видения подлинных дел, творящихся сейчас по всей земле. Кто-то рождался, кто-то умирал, многие — насильственной смертью, люди сражались за свою жизнь, ближних, богатство или власть, шли или плыли по связывающим всю освоенную землю путям, находили новые земли, торговали на рынках, трудились ради хлеба насущного, занимались любовью ради наслаждения и продолжения рода, создавали вещи для удобной жизни, строили дома и храмы, ваяли священные статуи, что-то рисовали или писали — просто так.

Сейчас на земле всё было спокойно — насколько это возможно. Но Бхулак откуда-то знал, что времена неминуемо изменятся, более того, он сам приложит к этим переменам руку, и ему было жаль. Он видел разные эпохи, которые обладали своим лицом, цветом и запахом. И мир, который сейчас расстилался перед его внутренним взглядом, был, пожалуй, лучшим из них — удобным, приспособленным для жизни, упорядоченным и каким-то… уютным. Бхулак любил его открытые на все четыре стороны света горизонты, его порывистых и слегка наивных людей — храбрых мужчин и нежных женщин, его обустроенные города и селения, мягкий блеск его бронзы… Эпоха, которая придёт ему на смену, станет куда более жестокой, дикой и сумбурной. Конечно, случится это ещё не завтра: Бхулак и едет-то сейчас за тридевять земель ради того, чтобы спустить первый камешек лавины, которая через сотни лет сметёт этот мир. И ныне живущие этого не увидят, и дети их детей тоже. Но сам он увидит и оплачет погибший мир на его развалинах.

Впрочем, думать об этом сейчас смысла не было — его ждали дела более насущные. Он нащупал сознание капитана корабля, на котором отправится сегодня по морю. Корабль так и стоял в гавани, уже полностью готовый к плаванию.

«Почему ты не разбудил меня, Ишваал?» — послал он мысль капитану. «Я не смел, господин», — ответил тот.

Капитан пришёл на корабль, надо думать, затемно, из своего богатого дома в городе — он был отпрыском старой купеческой семьи. Бхулак пропел ему Песнь в египетском порту Тамиат, где они случайно встретились лет десять назад. Но дед Ишваала служил ему гораздо раньше. А потом — его отец.

«Я скоро приду, нам уже пора в путь», — бросил Бхулак капитану, поднялся, набросил хитон и по узкой скрипучей лестнице спустился на второй этаж гостиницы, в небольшой крытый внутренний дворик. Первым делом он посетил нужник, а затем отправился в купальню, где служанки вымыли его и умастили его тело, волосы и бороду благовонными маслами. Анат, которая была среди девушек, не смела поднять на него глаза. Он же делал вид, что не замечает её, хотя в нём до сих пор не увяло ощущения чуда прошедшей ночи.

— Довольны ли вы приёмом, господин? — спросила его хозяйка, когда он, освежённый и благоуханный, вышел из купальни.

— Благословение на дом твой, Таммар, — ответил Бхулак, протягивая женщине пару маленьких серебряных слитков. Вкупе с оставленным в гостинице ослом плата была весьма щедрой, и хозяйка подобострастно склонилась.

Вместе с ней богатого гостя до гавани провожали все обитатели дома. Собираясь сесть в утлую лодчонку, которая должна была доставить его на корабль, Бхулак повернулся и положил обе руки на плечи Анат.

— Телка, роди быка, о дева Анат, — глядя ей прямо в глаза, вновь произнёс он слова грозного бога.

Девушка испуганно вздрогнула, отчаянно глядя на Бхулака. На её носу выступили капельки пота.

— Ваал, Ваал, — раздался шёпот гостиничной челяди.

Бхулак поймал изумлённо-благоговейный взгляд Таммар и усмехнулся в душе: его ребёнок будет выношен и рождён, никто не посмеет покуситься на его жизнь в утробе девы Анат.

Поводырь

Сообщение № 928.217 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99…

Меморандум миссии «Вторжение» (см. аналитическую записку № 898.735/67). Исполнитель — человеческий индивидуум Бхулак, местный представитель Нации.

Текущая конфигурация развития человеческой расы. Суперконтинент северного полушария.

Событие 1. Та-Кемет

Мощное государство на южном материке суперконтинента, обозначаемое местными звуками «та-кемет», сгруппированное вдоль большой реки, впадающей в срединное море, было объединено две галактических секунды (г.с.) назад действующим правителем, обозначенным звуками «ментухотеп». Таким образом полития повторно приведена к целостности после периода распада, продолжавшегося 0,5 галактической минуты (г.м.). Он был спровоцирован глобальным событием (см. отчёт № 901.232/09), вызвавшем засуху и ослаблением ежегодных разливов реки, которые являются в данном регионе основным цивилизационным фактором.

Значение

Для целей Нации благоприятно: реконструированное государство должно стать конечной территорией для экспансии, потенцирование которой входит в задачу представителя Бхулака. Расчётное время прохождения эффекта — примерно 49 г. с.

Действия

На некоторое время развитие событий там предсказуемо развивается по нужному вектору, поэтому Та-Кемет остаётся за рамками операции.

Примечание 1

Представитель Бхулак принял участие в объединении Та-Кемет в рамках миссии «Хозяин реки» (см. мой отчёт № 928.016/17).

Событие 2. Ханаан

Группа крупных поселений на восточном побережье срединного моря. Вместе с прилегающей территорией обозначается звуками «ханаан». Примерно 1,2 г. м. назад ослабленный засухой (см. выше) регион подвергся нашествию этнических групп, обозначенных звуками «амори». Первоначальные эксцессы с вооружёнными захватами и уничтожением городов сменились мирным расселением и смешением амореев с местным населением, родственным им генетически и лингвистически.

В настоящий момент в регионе сложилась этническая общность, обладающая развитой урбанистической структурой, оставшейся от предшественников, и императивом к торговой экспансии.

Вследствие распада Та-Кемет утратил в регионе политическое господство, но после восстановления целостности проявляет тенденцию к его возвращению. В регионе, помимо консорций торговцев и мореплавателей, возникли устойчивые группы энергичных агрессивных индивидуумов, обозначенных звуками «хапиру». Они обещают стать основным ударным фактором будущей массированной инфильтрации ханаанских этносов в Та-Кемет (расчетное время события см. выше).

Значение

Вследствие неудовлетворительных результатов миссии «Патриарх» (см. отчёт № 901.232/08) Поводырь принял решение свернуть деятельность Бхулака по вектору Двуречье — Ханаан. Распространение амореев проходило в вариантах его стратегий как одна из случайных миграций. Однако они образовали этнический субстрат, который, по актуальным прогнозам, окажет длительное воздействие на развитие цивилизации.

Действия

Бхулак по поручению Ментухотепа установил связь между Та-Кемет и наиболее перспективной группой хапиру. Согласно расчётам Поводыря, из-за отдалённости регионов по отношении друг к другу и местного развития событий эти контакты не станут для Та-Кемет фактором доминирования. Однако они направят вожделения хапиру в сторону речного государства.

Это приобретёт решающее значение, когда Ханаана достигнут передовые группы вторжения, потенцированного Бхулаком в центре северного материка. Хапиру (их название к тому моменту значения не имеет) вберут в свою среду часть пришельцев, приобретут от них технические и социальные новшества и распространят свою экспансию на Та-Кемет, в перспективе установив там своё господство. Это станет важным этапом изменения цивилизационной конфигурации в необходимом Нации направлении.

Примечание 2

Инициированный Бхулаком индивидуум Зуру-Шалик с вероятностью в 89 процентов станет прародителем династии правителей Та-Кемет.

Событие 3. Юго-восточный полуостров, отделяющий срединное от первого внутреннего моря

Остатки автохтонного населения и пришлые группы начали процесс объединения в несколько родственных этнических структур. Наиболее перспективная обозначается звуками «хетти».

Кроме того, на сегодняшний день здесь сосредоточены передовые технологи металлургии, перешедшие сюда после деградации технологического очага на северо-восточном полуострове срединного моря.

Согласно расчётам, в течение одной-двух г. м. это приведёт к созданию сильного государства хеттов, которое в некоторой степени уравновесит политическое влияние Та-Кемет.

Значение

Регион лежит вне ареала операции «Вторжение», но будет задействован на заключительном её этапе.

Действия

Промежуточный пункт в продвижении представителя к месту реализации миссии.

Примечание 3

Полуостров является местом рождения Бхулака, он принадлежит к распавшемуся этносу, одним из потомков которого являются хетты.

Будучи уже представителем Нации, Бхулак примерно четыре г. м. назад инициировал возникновение технологического очага в горных регионах северо-восточного полуострова срединного моря. Позже он способствовал перемещению людей и технологий на юго-восточный полуостров. См. отчёт № 747.004/97, миссия «Возвращение домой».

Событие 4. Маргуш

Торгово-клерикальная политическая структура на южной оконечности ареала второго внутреннего моря за последнюю г. м. значительно укрепилась за счёт своего выгодного положения на пересечении караванных путей и природной защищённости от внешних вторжений. Первоначальный культурный очаг здесь возник 9,2 г. м. назад вследствие миграции части этнической общности, к которой принадлежит представитель Бхулак. Смешавшиеся с местными этническими группами и мигрантами из Двуречья пришельцы составили оригинальную цивилизацию.

Исследования культурных тенденций показывают, что, с вероятностью в 89,07 процента, спустя примерно 1,2 г. м. регион станет местом зарождения одной из потенциально наиболее влиятельных религий человечества.

Вероятностные расчёты показывают, что, вследствие комплекса факторов, в том числе климатических изменений и миграции северных пастушеских этносов, которую должен инициировать Бхулак, цивилизация там придёт в упадок.

Значение

Исключительно как перевалочной базы для движения на юг и запад северных племён, миграции которых должен инициировать Бхулак. Деятельность эмиссара в отношении этноса ирг (см. ниже) должна будет воспрепятствовать зарождению тут религии, имеющей тенденцию противостоять системе религиозных представлений иргов.

Действия

Операции эмиссара по инициации движения иргов с севера на юг.

Событие 5. Мелухха

Подобно Маргушу, управляется торгово-клерикальными кругами, однако является не монархией, а олигархатом, осуществляющем контроль над страной с помощью военно-оккультной секты Невидимых, широко практикующей шпионаж и тайные убийства. Широкая разветвлённость тайной агентуры секты по региону позволяет Мелуххе обходиться без многочисленного профессионального войска и даже городских укреплений: агрессивные планы соседей купируются Невидимыми посредством тайных операций. Возникающие военные задачи выполняются при помощи наёмников из южных племён.

Но вследствие глобальной засухи произошло истощение почв и исчезновение основной реки, являвшейся основной местного земледелия. В результате эта цивилизация на севере южного субконтинента, сопоставимая по параметрам с Маргушем, вскоре придёт на грань распада. Однако в настоящее время продолжается оставаться значительным политико-экономическим фактором всего региона.

Значение

Основная цель миграции иргов, которые в перспективе освоят весь субконтинент.

Действия

Деятельность представителя Бхулака по инициации движения этносов с севера на юг.

Событие 6. Внутренняя суперконтинентальная равнина

Миграции, начало которым положил этнос Бхулака, распространились как на западный полуостров суперконтинента, так и на его срединную равнину. Это сопровождалось развитием сельского хозяйства, а также новых технологий, в первую очередь, металлообработки.

На юге горной гряды, отделяющей внешнюю часть суперконтинента от внутренней, образовалась общность, состоящая из ряда пастушеских поселений, обозначающих себя звуками «арья». Они вышли из системы земледельческих культур, расположенных западнее, но в силу природных условий нового месторазвития перешли к некочевому скотоводству.

Центр их дислокации, состоящий из группы укреплённых поселений, носит название Страна городов.

Ранее (примерно 4 г. м. назад) к юго-востоку образовалась похожая по типу хозяйства общность. Ей представители перешли к некочевому пастушеству от непосредственного извлечения питания из экосистемы.

Данная группа, в результате, в том числе, различных манипуляций эмиссара, трансформировалась в этнос, обозначающий себя звуками «ирг». Часть их кланов переселилась в обширную горную страну к востоку (Золотые горы), где вступили в контакт с этнической общностью, зародившейся из группы, уведённой эмиссаром с северо-запада Срединной равнины в ходе выполнения им миссии «Угроза с востока» (см. сообщение № 849.007/44).

Слившись, две группы образовали этнос, занявший лидирующее положение среди местных племён. Иргами был установлен контроль за месторождениями металлов, началось интенсивное развитие технологий их обработки.

Этногенез ариев и иргов шёл синхронно, однако, несмотря на схожий тип хозяйственной деятельности, они различаются по многим параметрам. Так, в северной группе основная роль принадлежит мигрантам с запада — потомкам народа Бхулака, тогда как расовой основой южной группы стали мигранты с крайнего востока суперконтинента, к которым присоединились представители иных типов.

Арии и ирги общаются на разных языках и создали различные религиозные системы. Первые отдают предпочтение культам внешних космических сил, олицетворённых в доступных их ощущениям природных явлениях, таких как огонь и вода, в некоторой степени сохраняя при этом архаические представления о всемогущей космической личности. Вторые более склонны к использованию неочевидных природных энергий с помощью примитивных психотехнологий. В их религиозных представлениях центральное место занимает культ воспроизводящего и аннигилирующего материю женского божества.

Отсюда различное понимание места и образа существования разумного существа во вселенной. В этом ирги более близки ментальной модели и этическому императиву Нации и в перспективе более подходят для целей Войны, что было учтено мной при разработке задания для представителя Бхулака.

С момента соприкосновения групп между ними наблюдается противостояние, переходящее в вооружённые конфликты. В настоящий момент арии строят от набегов иргов укреплённые поселения. Ирги, в свою очередь, нападают небольшими милитаризованными группами, активность которых простирается не только на область ариев, но и значительно западнее и севернее, в лесные регионы.

Однако интенсивность противостояния пока далека от желательной — его развитию препятствует отставание военных технологий. Исправление этого и является одной из приоритетных задач Бхулака.

Примечание 4

Важным обстоятельством является то, что к настоящему моменту обе группы одомашнили травоядное животное, которое впоследствии должно стать главным средством передвижения на планете.

Значение

Решающее для операции «Вторжение». В ближайшие г. м. и даже секунды неизбежны массовые миграции из этого региона, которые перекроят политическую, этническую и культурную карту большей части области полушария. Последствия этого будут сказываться вплоть до эпохи глобальной техноцивилизации и созревания человечества для целей Нации.

Действия

Представитель Бхулак должен будет объединить разрозненные кланы иргов в единую социально-этническую структуру, что обеспечит им превосходство и затормозит этногенез ариев, а в идеале вообще прервёт его.

Выводы

Этнические группы — потомки иргов — должны распространиться на большие территории, в частности, на южный субконтинет, где подошла к пределу существования цивилизация Мелухха (см. выше). Они создадут государства, строй которых благоприятен для развития человеческой ментальности в выгодном Нации направлении.

Этому будет способствовать кластер религий, которые этносы, возникшие на основе иргов, создадут в слиянии с культами завоёванных народов.

В Ханаане и Та-Кемет новая религия подавит и прекратит развитие нежелательной для Нации влиятельной религии, которую в настоящий момент исповедуют потомки фигуранта неудачной операции «Патриарх».

Оригинальный подход иргов к культурному развитию создаст условия для прогресса в благоприятном Нации направлении, когда материальные технологии будут развиваться синхронно с психотехниками. Среди ближайших прогнозируемых последствий — коллапс всемирной цивилизации примерно через 1,2 г. м. и кардинальная смена её сырьевой базы: переход от сплавов меди к широкому употреблению железа. Это создаст отправную точку для дальнейшего движения человеческой общности в нужном направлении.

Средиземное море к северо-востоку от Кипра. 2005 год до н. э.

Медный остров с его белыми пляжами и туманными мохнатыми горами неторопливо удалялся к горизонту, погружаясь в сияющую синеву. Корабль пробыл там недолго — капитан Ишваал зашёл лишь в небольшую факторию на берегу южного залива, основанную им года четыре назад совместно с несколькими купцами из Библа. Поселение пребывало под защитной местного князька, крайне заинтересованного в продаже своих товаров — меди прежде всего — в обмен на чудесные материалы и вещи с материка. Так что предприятие процветало, а Бхулак знал, что хананеи утвердились в этом месте серьёзно и надолго. Это даже не было подсказкой Поводыря — выгода медной торговли и для острова, и для ханаанских городов казалась очевидной.

Корабль должен был ещё зайти сюда на обратном пути и принять груз медных слитков для Ханаана. А пока, оставив в фактории несколько новых приказчиков и отгрузив кое-какие товары, продолжил путь на север.

— Довольны ли вы, мой господин?

— Благословен ты, Ишваал, — ответил капитану Бхулак. — Все хорошо. А ты доволен ли кораблём?

Капитан Ишваал был богато разодет, коренаст, почти квадратен, с роскошной ухоженной курчавой бородой и такой же шевелюрой. Из этой непроглядно чёрной волосяной копны торчал огромный крючковатый нос. Ишваал очень походил на отца своего Анниваала, а тот — на его деда Авиваала. Все они трудились над этим кораблём. На самом деле, в какой-то мере корабль и был ими.

Капитан расплылся в широкой улыбке, показывая ряды крепких белых зубов — ни дать ни взять зевающая борзая.

— Он прекрасен, господин, благословенный Элем!

Бхулак и сам испытывал подобие гордости: это ведь ему — уже очень давно — подобное судно явилось в видении, и он в общих чертах рассказал о нём деду Ишваала. Сам Бхулак не был таким уж искусным корабельным мастером, хотя, конечно, ему не раз доводилось строить лодки и самому плавать на них. Но вряд ли он сумел бы создать модель столь сложного корабля, разве что это сделает за него Поводырь. Впрочем, скорее всего, тот и послал ему видение…

А вот Авиваал — тогда небогатый торговец, ходивший на старом утлом судёнышке между ханаанскими городами, идеей загорелся. Он был не только купцом, но и корабелом, и множество раз чертил на песке или глине варианты чудесного судна, сработанного совсем иначе, чем старые библские, тирские или египетские, передав это увлечение своему сыну. Оба они были слишком заняты созданием и упрочением своего богатства, потому не успели увидеть корабль в яви. Но это удалось Ишваалу — сейчас в гавани Библа стояло два таких, а третий строился.

Корабль получился раза в два больше, чем все построенные до него. Он и впрямь был прекрасен: пристально глядящий вдаль Всевидящим Божественным Оком на носу, над острым тараном, изящно загибаясь «хвостом скорпиона» на корме, где рулём служили два тяжелых весла. На судне помещались несколько десятков человек, а трюм был доверху заполнен глиняными амфорами с вином и оливковым маслом, изюмом, сушёными финиками и фигами, медной рудой и слитками меди с Кипра, стеклянными вещами из Двуречья, целыми стволами ливанского кедра, сосудами из разных металлов и камня, статуэтками ханаанских богов и египетскими скарабеями. И много ещё чем.

А в обратный путь он загрузится драгоценным лазуритом из сказочных гор далеко на востоке, золотом и серебром, медным и бронзовым оружием из стран хеттов и хурритов, дурманящими и бодрящими зельями. И — рабами.

Пока же корабль резво шёл, влекомый попутным ветром, наполняющим квадратный парус на кедровой мачте, и ему помогали тридцать сильных гребцов на буковых скамьях, синхронно ворочающих вёслами васанского дуба.

Бхулак предчувствовал времена, когда такие корабли пройдут по всему срединному морю и их команды станут основывать на всех его берегах торговые колонии. А потом они выйдут и за Мелькартовы столпы, поплывут в баснословные страны на севере и юге, может, даже достигнут неведомых земель далеко на западе, за страшным Морем Тьмы.

— Будет буря, — уверенно заявил стоящий рядом капитан, и Бхулак даже не подумал усомниться в его словах.

Да он и сам ощущал в воздухе надвигающееся ненастье: небо всё больше мрачнело, посверкивая молниями, лазурные воды стали тёмно-зелёными, пробегавшие по ним ласковые белоснежные барашки сделались вдруг стремительно-норовистыми, яростно метались туда-сюда, и корабль всё сильнее раскачивался под их напором.

Капитан, прошедший множество куда более сильных штормов, взирал на это с полным спокойствием — как и Бхулак, видевший их куда больше. Но начинающаяся гроза унесла его мысли — в место, отсюда далёкое и времена куда более ветхие. Он видел обречённый град на берегу озера и обезумевших людей, ещё недавно вальяжных и уверенных в себе, а теперь с ужасом глядящих на ставшие вдруг смертельными небеса, наполненные огненной смертью, которая вот-вот прольётся на землю.

Тогда Бхулак сделал всё, что мог, а мог он очень мало. И тогда он, наверное, впервые понял, что Поводырь — не самое могущественное существо мира сего.

4

Участь Содома

Долина Сиддим, Содом. 2154 год до н. э.

— Не желаешь ли насладиться моим телом, странниче? Всего за геру серебра тебе будет позволено всё, чего пожелаешь!

Блудница как блудница — ярко раскрашенное лицо, дешёвые побрякушки. И стоит на обычном месте — пятачке у городских ворот, среди своих товарок. Но что-то было не так.

Бхулак пристально посмотрел ей в лицо и увидел размалёванного мальчишку, кривящего влажные губы в похотливой улыбочке. Хотя, надо сказать, он неплохо имитировал женские повадки. Да ещё накладные груди под ктонетом…

Бхулак отвернулся и направился дальше.

— Будь проклят твой путь, ненавистник сладких юношей! — раздалось ему в спину.

Похоже, блудника взбесила тень презрения, что промелькнула по лицу сорвавшегося клиента.

– Ничего, вечером сам подставишь свою задницу!.. — продолжал грозить блудник, но Бхулак его уже не слушал.

За свою невозможно долгую жизнь он повидал много — слишком много для того, чтобы сохранить способность удивляться. Но Содом почти воскресил её в нём. И дело не в величии и великолепии города — он мало чем выделялся из прочих зажиточных городов Ханаана. Толстые стены, обитые бронзой врата в западной стене, глядящие на огромное озеро, которое тут называли морем, пыльные узкие улочки, лепящиеся друг к другу глинобитные дома.

Для этих мест город был густонаселён — несколько тысяч жителей, может, даже больше десятка. Но Бхулака, бывавшего в городах гораздо более многолюдных и славных, поразил не он сам, а его люди, вернее, то, как они себя вели. Хотя, на первый взгляд, и тут всё было обычно — прохожие шли по своим делам, торговцы всякой всячиной зазывали покупателей, старики сидели у своих домов. Но вскоре у пришлого человека складывалось чёткое впечатление, что местные жители делают всё это как-то расслабленно, без целеустремлённости, словно не живут, а лишь играют в жизнь.

При этом спокойными и умиротворёнными они тоже не были.

— Достойная дева, не укажешь ли путь к дому Лота, вождя пастухов, во имя Ваала? — попытался обратиться он к встречной девушке в изящном плаще, с прихотливой причёской и накрашенным лицом. Хоть блудницей дева явно не была, но голову, как и многие местные женщины, не покрывала.

На вопрос она лишь враждебно зыркнула и ускорила шаги.

Пожав плечами, Бхулак попытался узнать путь ещё у нескольких прохожих, но, не получив ответа, направился к главной площади, справедливо рассчитывая, что важный человек, которого он искал, должен жить где-то поблизости от неё. Конечно, вчерашний предводитель кочевников вряд ли сразу вошёл бы в высшее общество богатого торгового города, но тут случай особый. Более тридцати лет назад Содом и другие города долины Сиддим, воспользовавшись смутой в Аккадском царстве, решили жить самостоятельно. Однако десять лет спустя новый царь Нарам-Суэн, дабы привести бунтовщиков к покорности, наслал на них войска во главе с наместником Элама Кудур-Лагамаром. Содом, Гоморра и другие окрестные города были взяты и разграблены, жителей повели в плен. Всё, как обычно.

Но Кудур-Лагамар совершил смертельную ошибку, заодно разграбив и пленив народ Лота, раскинувшего свои шатры и пасшего скот в плодородной долине Сиддим. Только вот у этого богатого кочевого вождя оказался заботливый дядюшка — еще более богатый и золотом, и скотом, и людьми. Звали того Аврам. Услышав о приключившейся с любимым племянником беде, он собрал лучших своих воинов и ночью напал на лагерь празднующих победу царей.

У Аврама было всего несколько сот человек, да примерно столько же у его союзников — других кочевых вождей. Но то были суровые мужи, закалённые странствиями в пустынях, не боявшиеся ни диких зверей, ни разбойников (каковыми они и сами были), и прекрасно владеющие оружием. Да и эффект неожиданности был на их стороне. А ещё к ним присоединились бежавшие содомляне, скрывающиеся от врагов среди окрестных скал. В общем, союзники гнали войско захватчиков до самых врат Дана, отобрали всю их добычу и освободили пленных, в том числе и Лота, который с тех пор поселился в городе, в доме, проданном ему благодарными отцами города.

Бхулак знал эту историю в подробностях: ведь это именно он в своё время был отправлен Поводырём в Аккад, чтобы подготовить нападение на Пятиградье…

Он вышел на обширною площадь с большим святилищем, посвящённым Ваал-Фегору. Вокруг храма, как и в прочих городах, гомонил рынок. Гость города с любопытством огляделся. Он вновь ощущал неправильность, какую-то инородность этих людей — и ещё острее, чем прежде на улицах. На первый взгляд здесь царило безудержное веселье, приличное, скорее, на каком-то большом вечернем празднике, а не в середине обычного трудового дня. Отовсюду раздавались громкие крики, женский смех, звуки кимвалов и тимпанов, кинноров и свирелей, а жарящееся на угольях мясо в уксусе с пряными травами источало аппетитные ароматы.

Большая часть людей разодета была в яркие праздничные наряды, порой слишком вычурные, а то и вовсе странные — Бхулак видел такие в далёких краях, Та-Кемет или Киэнги, но не тут. А иные горожане, особенно, женщины, напротив, были одеты слишком скудно — порой лишь в сандалии, ожерелье да набедренною повязку. Бхулак подумал, было, что это рабы, но вели они себя так совсем не как невольники — торговались, громко беседовали, просто праздно шатались, разглядывая всё вокруг, словно делать им было совершенно нечего.

Здешние нравы всё больше изумляли странника. Вот двое накрашенных юношей с завитыми волосами идут рядышком, обнявшись тесно и недвусмысленно. Старик в богато расшитом плаще говорит с другим юношей, да почти ещё мальчиком, глядя на того масляным взглядом и поглаживая по обнажённому плечу. Взявшись за руки, влюблённо смотрят друг на друга две юные девы.

Даже в городах побережья, где нравы более чем свободны, Бхулак не видел, чтобы противоестественные страсти демонстрировалось настолько явно. Впрочем, и двуполых парочек, ведущих себя столь же откровенно, тут тоже хватало.

А ещё бросалось в глаза почти полное отсутствие на улицах детей без сопровождения взрослых — в других городах их обычно полным-полно, как воробьёв, резвящихся в уличной пыли. Но не здесь.

Это так поразило Бхулака, что он ухватил за край пестротканной накидки проходящего мимо важного торговца и спросил:

— Достойный человек, разве в этом городе совсем нет детей?

— Дети здесь в цене, путник, кто же их выпустит без присмотра, — рыжебородый с проседью толстяк подмигнул. — Но это свободный город, где каждый может получить наслаждение — если у вас достаёт серебра, конечно. Ты любишь девочек или мальчиков? И какого возраста? А цвет их голов тебе важен? Есть и худые, и пухлые. И вообще какие желаешь. Может, хочешь слепца или безногую калеку?..

Под тяжёлым взглядом Бхулака скабрезная ухмылка торговца померкла, он опустил голову и быстро зашагал прочь.

Странник огляделся и увидел, что он уже у самого портала храма, за которым виднелся внутренний двор с алтарём в глубине. Перед порталом имелся свободный участок земли для прохода паломников, охраняемый воинами городской стражи с копьями и изогнутыми метательными дубинками. Они откровенно скучали, поглядывая на народ и лениво обмениваясь шуточками.

Бхулак уже собирался спросить одного из них, где дом Лота, но тут мир при храме был нарушен. Расталкивая стражей, на свободный пятачок выскочило существо трудноопределимой половой принадлежности. Бхулак сначала принял его за одного из бродячих жителей пустыни, поскольку его одежду составлял лишь длинный, закреплённый на одном плече, кусок ткани. Но, в отличие от накидок пустынников, эта, хоть и тоже не блистала свежестью, но не имела никаких затейливых орнаментов. Вообще-то, одежда эта была женской, и владелец её безбород, однако волосы на его непокрытой голове были коротко и не слишком аккуратно подстрижены.

Впрочем, когда оно заговорило — вернее, громко запричитало неприятным визгливым голосом, стало понятно, что это-таки женщина.

— Содомлянки, смотрите на меня и слушайте мои слова! — голосила странная дама.

Речь её изобиловала междометиями и ругательствами, положения часто повторялись, ораторша непрестанно перескакивала с одного на другое, но, в общем, куда она клонит, было ясно.

— Неужто вам не тяжко и не стыдно нести на своих хребтах ваших мужей, сыновей, отцов и братьев?! Разве не нашей плотью питаются они, не нашей кровью утоляют жажду, не наши ли кости они сокрушают громоздкими своими телами? Разве мы для них не псы на цепи, да и хуже любой собаки? Проклятие патриархам, что используют нашу плоть для своего наслаждения и рождения потомства для них, а наши силы — для работы на своё благополучие! И разве при этом они не принуждают нас украшать себя, дабы вид наш был приятен для взора их, а аромат — для их обоняния? Зачем нам все цветные ткани для одежд наших, и сандалии тонкой лагашской кожи, и драгоценные украшения из страны Хатти для рук наших и шей, и египетские пудры и притирания для тел наших? Они потребны только мужам — патриархам. Сёстры, бросьте всю эту суету, пусть видом мы будем мерзки для глаз их, пусть страдают они от естественных запахов нашей плоти! Так, сёстры, мы станем свободны от страшного рабства, в которое ввергли нас патриархи!

Бхулак заметил, что часть мужчин, слушавших даму, пребывала в явно оторопи, другая только посмеивалась, стражники же слушали совершенно равнодушно. По всей видимости, женщина не впервые устраивала здесь такие представления, а безумных пророков при храмах везде хватало — их не трогали, потому что человек не может точно знать, простой это городской дурачок, или устами его вещают боги.

Что касается женщин, то многие сначала слушали с явной заинтересованностью, а кое-кто и согласно кивал, но, когда ораторка заговорила об отказе от украшений и нарядов, со стороны женской части собрания раздалось протестующее фырканье.

Но ярая проповедница не унималась:

— Когда вы красиво одеваетесь, расчёсываете и завиваете волосы, умащаете тело своё и главу свою, красите лица свои, знайте, что вы помогаете врагу всего женского рода! Когда вы ложитесь с мужем своим и отдаётесь ему — вставши перед ним на четвереньки или задрав ноги к потолку — знайте, что вы ублажаете самого страшного из врагов ваших!.. Когда рождаете ему дочь, вы выпускаете в мир новую рабу мужей, а когда сына — нового угнетателя-кровопийцу. Лучше бы вы, разродившись, сразу разбивали головы сыновей ваших о камень или хотя бы отсекали их детородные органы ради свободы и облегчения всех сестёр ваших!

Слушали её всё более враждебно, раздавались ругательства, кто-то даже запустил в выступающую комом грязи, впрочем, промахнувшись. Но Бхулак заметил, что в толпе доставало и женщин, особенно молодых девиц, слышавших безумицу с явным одобрением и даже восторгом.

— Да и зачем вам сыновья? — продолжала между тем та, не обращая внимания на реакцию публики. — Когда они вырастут, патриархи всё равно заберут их от вас на войну. Мы все помним войну царей и знаем, сколько мужей пало на ней. Все бы они жили, если бы только патриархи не пошли на поводу своей глупой гордыне, а, подчинившись силе, открыли врата перед пришельцами. И жил бы город наш по-прежнему спокойно и приятно — как и прежде, под Аккадом, или под Эламом или под царём севера, какая разница. Но нет, они предпочли убивать своих и чужих, да ещё объединились с дикарями из пустыни! И теперь патриарх этих жестоких варваров поселился в нашем городе!

При этих словах Бхулак насторожился.

— Вчера вы все увидели, каков он, — продолжала женщина. — Когда мужи Содома пришли к его дому, чтобы потребовать от его гостей предоставить их тела им для наслаждения, как того требует наш обычай, вы помните, что он сказал?..

Она сделала драматическую паузу.

— Многие из вас там были и сами слышали: чтобы защитить гостей Лот предложил отдать для забавы своих дочерей! Вот оно, лицо патриарха, который готов пожертвовать родными ради незнакомцев — только потому, что они мужи. Ибо не жаль дочерей ему!

Среди людей усилился гомон — похоже, говорившая напомнила горожанам нечто животрепещущее. А Бхулак при имени Лота превратился в слух. Но тут женщину прервал старшина стражников.

— Хватит, Емима, — сурово сказал он, положив руку на её плечо. — Не порочь Лота, ты же знаешь — он друг нашего царя. Не следовало пьяным бездельникам требовать дань плоти с его гостей, и хорошо, что вчера всё разрешилось благополучно.

Женщина бросила на стражника ненавидящий взгляд, но, видимо, знала, что с тем шутки плохи, и замолкла. Поняв, что представление окончено, слушатели начали расходиться. Исчезла, нырнув в толпу, и Емима.

Бхулак оглядывался по сторонам, высматривая, кого бы ещё спросить о Лоте.

Несчастный современный человек!

Таскается один-одинешенек

По шумным улицам грязного города…

Раздавшийся за спиной Бхулака голос, читавший стихи на языке страны Киэнги, был негромок, но звучен.

…Голова у него раскалывается от едкой боли.

Нет у него больше настоящих друзей,

Он уже не слышит голос Бога своего,

Поющего ему в тишине.*

Невысокий круглолицый муж смотрел на повернувшегося к нему Бхулака доброжелательно. Голова и лицо чтеца были обриты, но, похоже, уже давненько, ибо поросли густой чёрной щетиной. Из-под дорожной накидки виднелась закрепленная кожаным поясом шерстяная многоярусная юбка-каунакес с длинной бахромой. Ткань одежд его была довольно дорогой, однако запорошённой пылью.

По виду он был типичным шумером. Пришельцы из Киэнги в этих местах не редки, собственно, оттуда некогда пришёл и человек, которого искал Бхулак. Так что он лишь спросил на том же языке:

— Зачем ты произносишь эти стихи?

— Потому что они подходят к этому городу, — отвечал шумер, мигая круглыми карими глазами. — Стихи написал мой земляк из славного города Ура — очень давно…

— Я знаю, — кивнул Бхулак. — Кто ты, странник?

— Зовут меня ДамУ, — вежливо ответил тот. — Я врачеватель. Если у тебя, достойный господин, к примеру, болит спина после дальней дороги, могу дёшево продать тебе целебную мазь из панциря черепахи. Или какое-нибудь иное снадобье — от простуды, мозолей или даже гноеистечения из детородного органа...

— Мне не нужно, — отвечал Бхулак. — Далеко же зашёл ты от своей родины.

— Там сейчас неспокойно, — пожал плачами врач. — Дикий народ с гор юго-востока, именуемый гутии, стал часто приходить и грабить благословенные земли Двуречья. Мой родной Ур и древний Урук, и славный Лагаш пока отбивают их атаки, но вся страна постепенно приходит в запустение...

Он меланхолически продекламировал:

Страна в руках жестоких врагов.

Боги увезены в плен.

Население отягчено повинностями и налогами.

Каналы и арыки запущены.

Тигр перестал быть судоходным.

Поля не орошаются.

Поля не дают урожая.**

Бхулак сделал изумлённо-скорбное лицо, приличествующее словам собеседника, хотя историю с гутиями он знал, по всей видимости, гораздо лучше, чем тот.

— Я человек мирный, — грустно вздохнув, продолжал Даму. — Слыхал я, что здесь, а Пятиградье, жизнь весела и легка, ну и пришёл сюда…

— Что же, обрёл ты здесь искомое? — спросил Бхулак.

— Нет, — ещё более помрачнев, коротко ответил шумер. — Могу ли я спросить и твоё уважаемое имя? — поинтересовался он в свою очередь.

— Меня зовут Шипад, — перевёл Бхулак своё имя на шумерский. — Я ищу здесь человека по имени Лот.

Даму поглядел на него с интересом.

— Намедни я продал досточтимому Лоту снадобье для излечения хвори его достойной супруги, — сказал он.

— Тогда расскажи мне, как найти его — у меня к нему важные вести.

— Я и сам отведу тебя, почтенный Шипад, — ответил врач, оживившись. — Идём же скорее!

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

*Указано авторство переводчика: Джулиан Генри Лоуэнфельд

** Шумерийский гимн богу Нинибу

5

Средиземное море у юго-восточного побережья Анатолии, залив Мирта. 2005 год до н. э.

Финикийский корабль вполне достойно противостоял разбушевавшемуся морю, по которому друг за другом катились валы вышиной с гору, каждые три-четыре минуты опрокидываясь на судно, словно неуклонно наступающее на укрепление войско. Однако капитан старался держать судно носом к несущимися на него грандиозным водяным горам, цветом напоминающим кипрский малахит, которым был гружен корабль. Нос с широко распахнутым Божественным Оком разрезал валы, которые рассыпались облаками белоснежной пены, а корабль, хоть и отчаянно раскачивался, продолжал держаться на плаву.

Ишваал нещадно гонял команду, издавая зычный рёв и бешено вращая глазами. Стон гребцов, пытавшихся могучими усилиями удержать вёсла, порой перекрывал грохот бури. Парус успели спустить загодя, иначе его давно бы унёс ветер, но мачта страшно скрипела и качалась, каждую минут грозя сломаться.

— Господин, спуститесь вниз, тут опасно! — прокричал капитан Бхулаку, который стоял на палубе, крепко вцепившись в прутья ограждающей решётки.

Тот собирался ответить Ишваалу, что сейчас покинет палубу, но очередной налетевший вал оторвал его от решётки и смыл за борт.

В полёте он ударился головой обо что-то твёрдое и потерял сознание, так и не поняв, что с ним случилось.

Участь Содома

Долина Сиддим, Содом. 2154 год до н. э.

— Ты очень услужлив к незнакомцу, — заметил Бхулак, когда они пробирались по узким улочкам под равнодушными, настороженными, а порой и враждебными взглядами горожан.

— Признаюсь, мне любопытно будет узнать новости из этого дома после вчерашнего происшествия, — отвечал Даму.

— То, про которое говорила безумная женщина у храма? — уточнил Бхулак.

Шумер на ходу кивнул, и, помолчав, потом заговорил с мрачной интонацией:

— Надо бы тебе знать, почтенный Шипад, что жители этого города — как, впрочем, и других в этой местности, исключая, может быть, Сигора — почему-то решили, что их Пятиградье — это богами возлюбленное сердце мира. Что они живут лучше и правильнее остальных людей, а все должны следовать их обычаям и укладу.

Бхулак слушал словоохотливого спутника с возрастающим интересом: Поводырь прислал его сюда с конкретным делом, вложив в сознание всю нужную информацию, однако этих подробностей она не содержала. Видимо, небесный наставник счёл такие сведения бесполезными для миссии.

— Как мне рассказывали местные старики, особенно привержено этому заблуждению поколение, родившееся после Войны царей, но к ним примкнули и многие более старшие горожане, — продолжал между тем шумер. — После победы, которая принесла Пятиградью обильную добычу и многих рабов, все торговцы и прочие почтенные люди из разных стран стремятся прийти в долину Сиддим. Но здешний народ делается всё более ленивым и злонравным. Молодежь не помнит скудных довоенных времен и думает, что сегодняшнее изобилие было всегда и всегда будет. Они гнушаются работой своих предков — огородничеством, разведением коз и гусей, ремёслами, даже торговлей: зачем, говорят они, если торговцы сами приносят в города все нужные продукты и вещи, а чёрную работу делают рабы. Вместо этого здешние юнцы выдумывают для себя какие-то нелепые занятия, вроде содержания домов, где молодые люди веселятся целыми днями. Или пересказывают друг другу за плату городские сплетни, при этом лгут без всякой совести. А иные вообще берут деньги за то, что на виду у всех оголяются, дерутся или совокупляются друг с другом, или со скотиной, или делают иные вещи, о каких я даже не желаю рассказывать. Их уже не влечёт просто сытая и спокойная жизнь, они желают странного…

— Вроде противоестественной любви? — уточнил Бхулак.

— Не только, хотя и это тоже, — ответил Даму. — То, что ты видел в городе днём — ещё малая толика того, что тут происходит ночами, за стенами домов… Колдовство, кровосмешение, членовредительство и убийства ради развлечения…

— А как же власти города, царь?..

— При старом, который был союзником Аврама в Войне царей, всё это было не очень заметно. Но он умер лет пять назад и городом теперь правит его младший сын, убивший своих братьев ради власти. Он родился на следующий год после войны. Красивый юноша… В городе его любят. Но он позволяет всё, что не угрожает его власти. И сам позволяет себе всё это…

— А что за обычай и случай с Лотом?

— При старом царе Лота в городе любили и уважали. А вот при новом… Он тоже на людях говорит, что они друзья, но ходят слухи, что Лот его очень сильно раздражает — своими обличениями нравов горожан и вообще слишком свободным поведением в царском дворце. Последнее время его туда уже и не зовут. Горожане же тоже перестали выказывать ему уважение, напротив, пошли разговоры, что чужак из маленького варварского племени слишком большую власть имеет в этом городе. Всё это, насколько я понял, копилось долго, но вчера прорвалось.

Даму помолчал и продолжил.

— Обычай дани плотью появился пару лет назад, но распространяется все больше, хотя власти делают вид, что ничего такого нет. Некоторые стали считать, что любой чужак, пришедший в их город, обязан предоставлять местным жителям своё тело для утех в любое время, когда те того потребуют. Никаких законов на этот счёт, конечно же нет… хотя кто знает, может, и будут… Но такое случается всё чаще, хотя домогательствам подвергается не всякий гость города. И вот вчера разнёсся слух, что в доме Лота появились два пришельца невероятной красоты. Группа юношей из одного дома развлечений, о которых я говорил, опьянённые пивом и маковым настоем, решили потребовать дани плоти с этих пришельцев. Пока они шли к дому Лота, к ним присоединились и другие праздношатающиеся мужи содомские.

Тут до Бхулака дошёл смысл фразы, которую бросил ему в спину мужеложник у городских врат. Он вспомнил сальные взгляды, которые бросали на него некоторые из содомлян, и ему стало неуютно. Не то чтобы он испугался, просто всё это было до тошноты омерзительно.

— Лот вышел из дома и просил нечестивцев оставить его гостей в покое, — продолжал Даму. — Он умолял их и даже предложил им своих дочерей для забавы…

— Какой отец может сказать такое? — вырвалось у Бхулака.

— Видимо, он был в полном отчаянье, — ответил Даму. — Что-то было в этих гостях… это чувствовали и пришедшие за ними, и Лот. Негодяи не послушали его и готовы были уже ворваться в дом, как вдруг… что-то произошло. В городе об этом не хотят говорить, а я хотел бы знать… А вот и дом Лота.

Ничем особенным он из прочих богатых домов Содома не выделялся — разве что глухая стена из кирпичей на каменном основании, отделяющая его от улицы, была несколько выше прочих. В стене был единственный и довольно узкий вход, закрытый тяжёлой дубовой, обитой медными полосами дверью, косяк которой был весь испещрён охранными заклинаниями.

Даму ударил в неё дорожным посохам.

— Кто стучит в двери дома Лотова? — раздался зычный голос из-за стены.

— Даму, лекарь из Киэнги, я был тут вчера! — прокричал шумер. — Со мной почтенный господин Шипад, который имеет вести для хозяина дома сего.

— Я принёс почтенному Лоту привет от славного дяди его Аврама! — прокричал в свою очередь Бхулак.

Это была неправда — с Аврамом он никогда не виделся, хотя знавал отца его Фарру. Но говорить так велел ему Поводырь.

За дверью загремел бронзовый засов, и она распахнулась.

— Входите, путники, мой дом с радостью примет вас.

Бхулак удивился, сразу поняв, что роль привратника исполнял сам хозяин. Это был внушительного вида старик с длинной седой бородой, большой лысиной, но по виду всё ещё крепкий. По крайней мере, двигался он быстро и уверенно, словно молодой муж.

— Приветствую почтенного Лота, — низко поклонился Бхулак, примеру которого последовал и Даму.

— Приветствую и вас, добрые странники, — ответил хозяин. — Прошу, идите за мной.

Внутри дом тоже мало чем отличался от жилищ других зажиточных горожан. Вокруг квадратного центрального дворика с ямами для зерна, цистернами с водой и сводчатыми печами группировалось несколько комнат, покрытых общей глинобитной крышей. Над ними — ещё один этаж, плоскую кровлю которого окружала каменная балюстрада.

Бхулака поразила бросившаяся в глаза безлюдность крупной усадьбы. Впрочем, Лот сразу же объяснил её.

— Прошу простить меня за то, что сам принимаю гостей, — сказал он смиренно. — У меня уже много дней нет других домочадцев, кроме моих жены и двух дочерей, которые остались со мной. Все остальные дети, и родичи, и слуги перебрались в город, говорят, им там удобнее…

По узкой деревянной лестнице они поднялись на второй этаж, в хозяйские покои, и уселись в низкой полутёмной комнате. Со двора послышались женские голоса и потянуло резким дымом — жена и дочь Лота пекли в печи пресные лепёшки. Вскоре они, источая одуряющий аромат свежайшего хлеба, горой возлежали на ковре, вокруг которого расселись хозяин и гости.

— Ещё у меня есть сушёные фиги и ранние финики, — говорил, словно оправдываясь, Лот. — С уходом слуг трудно стало с едой. Семье хватает, но вот для гостей… Вчера…

Он прервался, словно заговорил о том, о чём не стоит, и закончил почти весело:

— Зато вина ещё много!

Его как раз внесли дочери хозяина. Бхулак посмотрел на них с любопытством, вполне оправданным в свете его миссии. Если между ними и было сходство, то неуловимое, может быть, что-то общее в манере говорить и двигаться. В остальном они казались совсем непохожими: старшая — статная и фигуристая, с копной вьющихся каштановых волос, и младшая — невысокая, не столь роскошная телом, с большими поволочными голубыми глазами и трогательной родинкой над пухлой верхней губой. В отличие от старшей, явно более резвой и весёлой, она была задумчива и словно погружена в себя.

За девушками стояла мать, несколько высохшая, но привлекательная ещё дама. Информация Поводыря была, как всегда, точна — она была одной из дочерей Бхулака.

Теперь ему надо было изыскать способ остаться с ней наедине и пропеть свою Песню. А потом она должна была сделать так, чтобы Бхулак стал мужем её дочерей. Ему не очень нравилось это задание — и потому что не любил спариваться со своими детьми, и вообще… Так что охотнее женился бы на старшей — она была от другой, умершей уже жены Лота и не несла в себе крови Бхулака. Но наказ Поводыря был однозначен: жениться на обеих и произвести детей. Одного из сыновей следовало потом сделать царём Содома, а позже и всего Пятиградья. И ещё первосвященником сладострастного бога Ваал-Фегора. А дальше… дальше Бхулак не знал, да его это и мало интересовало.

Но всё это случится ещё очень нескоро, пока же Бхулак был в этом доме лишь скромным гостем, с почтением внимающим словам хозяина. Тем более, что хозяйка уже удалилась, оставив дочерей следить, чтобы чаши гостей вовремя наполнялись вином,

— Скажи, досточтимый, что произошло здесь вчерашним вечером? — изнывающий от любопытства Даму едва смог дождаться ритуала преломления хлеба и окончания обязательных вежливых расспросов о здоровье.

Лот вздрогнул и потемнел лицом. Он отставил чашу с вином, его взгляд остановился на огоньке, теплящимся в плошке с маслом. Потом заговорил, но будто о другом.

— У меня никогда не было видений, как у дяди Аврама, — говорил он тихо, как с самим собой. — Это только к нему являлся Бог наш, и это его хлебом и вином в долине Шаве приветствовал первосвященник Всевышнего и царь Шалема Малки-Цедек после того, как дядя разбил войско царей. Но вчера я понял, каково это… И как страшно должно быть дяде ходить перед Богом Живым. Эти гости… Они не простые люди. Они, наверное, вообще не люди, а посланцы Господа, о Котором забыли большинство людей, но помнит моя семья.

В комнате повисла тишина, даже девушки, сидевшие в стороне, перестали шушукаться и бросать заинтересованные взгляды на Бхулака.

— Я понял это, лишь увидел их у ворот города, когда они заходили в него, — продолжал Лот. — Хотя ничего особенного в них, вроде бы, не было… Странно, сейчас я даже не могу вспомнить, как они выглядели, даже молоды они или стары. Их глаза…

Патриарх прикрыл свои глаза, словно пытался восстановить в памяти картину встречи.

— Я сразу предложил им гостеприимство, но они почему-то отказывались, говорили, что хотят ночевать на улице. Сейчас я понимаю: они знали то, что должно произойти, и не хотели навлекать беду на мой дом. Но я знаю, каковы по ночам улицы Содома… Я настоял, и мы пошли ко мне. Я принимал их в этой комнате, как и вас. Это был радостный вечер. Но потом…

Лот опять замолчал, но исходивший любопытством Даму снова не выдержал.

— Мы слышали, что к дому подступила толпа негодяев. Но как вы спаслись?

Лот, словно и не заметив невежливости гостя, ответил надтреснутым голосом:

— Я вышел к ним за ворота, уговаривал, умолял их… Но они были как одержимые! Словно лица их скрылись за звериными масками.

Он виновато взглянул в угол, где сидели дочери.

— Я предложил им вместо гостей своих девочек — я просто больше не знал, что делать.

Старшая поднялась гибким движением, налила отцу вина и ласково положила руку ему на плечо.

— Ты всё правильно сделал, батюшка, — проговорила она низким грудным голосом. — Превыше жизни нашей и чести честь рода Лотова.

С её стороны встревать в разговор старших мужчин было серьёзной вольностью, но патриарх вновь попустил нарушение этикета.

— Я не должен был говорить это, — мотнул он головой.

— Разве, когда человек встречается со стаей злых бродячих собак, он выбирает, что должен говорить, а что нет? — подала голос младшая.

Говорила она вполголоса и вроде бы несмело, но слова её звучали более убедительно, чем у порывистой старшей.

— Он просто делает всё, чтобы спасти жизнь свою, — продолжала девушка. — А вчера к нам приходила именно стая кровожадных псов. Это не люди. И не мужи.

— Кажется, во всём городе Содоме не осталось более мужей, помимо нашего батюшки, — подхватила старшая, садясь рядом с сестрой.

— Не след вам говорит такое, — Лот, похоже, справился со слабостью, и голос его стал строг. — Обе вы сосватаны за достойных юношей.

Старшая при словах отца фыркнула, а младшая лишь потупила взор. Старик не обратил на это внимание, задумчиво продолжив:

— Только вот будущим зятьям моим хорошо бы быть послушнее… Я послал сегодня к ним и просил уйти с нами.

— Уйти? Куда? — заинтересовался Бхулак.

До сих пор он молчал, внимая странной истории и стараясь понять, как может она повлиять на его задание. По всему выходило, что никак, но не мешало был посоветоваться с Поводырём. Однако на людях этого делать было нельзя.

— Перед тем, как утром покинуть мой дом, те двое велели мне с семьёй уходить из города и взять с собой всех, кто мне дорог, — ответил Лот. — Я буду просить и вас, гости мои, сделать так.

— Куда и зачем нам уходить? — встрепенулся Даму.

— Из этого города. Они сказали, что и он, и другие будут разрушены Богом, и погибнет в них всякая душа, и неправедная, и праведная. Но я могу спасти тех, кого захочу. Я бы хотел спасти всех, но разве они меня послушают?.. Даже мои будущие зятья сегодня смеялись надо мной. И все родичи мои, и другие мои дети, и их дети… Нет у меня больше рода моего.

— Мы не хотим идти за сговорённых нам, батюшка, — тихо, но твёрдо произнесла младшая дочь. — Они такие же, как и все в этом городе. Уйдём отсюда с матушкой, и ты найдёшь нам достойных мужей.

— Итак, — заключил Лот, — после ужина мы все возьмём поклажу свою и пойдём в Сигор — там у меня тоже есть дом, а гости мои говорили, что спасёт его Господь среди прочих городов долины Сиддим.

А вот всё это Бхулаку было совсем не нужно, ибо шло вразрез с его заданием.

— Но ведь твой славный дядя Аврам… — начал он.

— Да, прости, почтенный Шипад, я и правда забыл, что ты привёз вести о моём дяде, — повернулся к нему Лот. — Говори же скорее, я давно уже не слушал его наставлений.

— Я виделся с ним в дубраве Мамре близ Хеврона, где он, как ты знаешь, в последние годы обитает, — без зазрения совести начал Бхулак. — Узнав, что мой путь лежит в Содом, он просил меня передать тебе…

Он не ощущал никакой неловкости, обманывая лично ему симпатичного человека: это было нужно Поводырю, а тот стоял настолько выше всех людей в этом мире, что и раздумывать не стоило, добро заключено в его желаниях или зло.

— Он передаёт тебе своё благословение и слова радости, что ты прижился в славном этом городе, — продолжал Бхулак. — Он надеется, что ты и дальше останешься здесь, вместе со всем родом твоим ради блага вашего. Ибо, как сказал ему Господь ваш, надлежит вам и далее жить с ним раздельно.

— Он так и сказал? — голос Лота слегка дрогнул, он поднял на Бхулака выцветшие глаза, в которых вдруг блеснула надежда. — Что это велел ему Господь?

— Воистину так, — заверил Бхулак.

И ведь почти не солгал — сам он не знал иного бога, кроме своего Поводыря.

Средиземное море у юго-восточного побережья Анатолии, залив Мирта. 2005 год до н. э.

Он стоял в потаённой комнате своего разума напротив Поводыря, вновь принявшего обличие Ментухотепа.

— Что случилось? — спросил Бхудлак, пытаясь собраться с мыслями.

— Ты тонешь, — с ворчливой интонацией ответил ему чернокожий царь. — Тебе следовало уйти с палубы при первых признаках бури. А теперь тебя смыло за борт и функции твоего организма вот-вот прервутся.

— Как мне спастись? — спросил Бхулак.

Перспектива умереть прямо сейчас, неожиданно и глупо, не повергла его в ужас, но глубоко опечалила. Он часто думал, что бесконечно длинная жизнь стала ему в тягость, но теперь понял, что всё-таки хочет жить, и хочет сильно.

— Этим я сейчас и занимаюсь, — отвечал Поводырь тем же недовольным тоном. — Твой примитивный интеллект не в состоянии оценить объём и скорость совершаемых сейчас мною расчётов. Твоё тело в настоящий момент носят волны, оно ещё не идёт ко дну, но твои лёгкие уже полны воды. До прекращения твоего существования остались минуты. Я не могу в таком состоянии перенести тебя в безопасное место в облаке фотонов, а если ускорю тебя в момент, когда ты будешь под водой, ты не сумеешь оттуда подняться, просто застынешь вместе с ней. Я должен рассчитать момент, когда ты будешь на поверхности, и одновременно привести тебя в сознание… Сейчас!

Бхулак разом вновь оказался в бушующем море — но теперь уже в совсем другом. Оно напоминало, скорее, какую-то фантастическую горную страну, состоящую из полупрозрачных скал, густо запорошённых снегом — так теперь выглядели водяные валы в пенных шапках. На ощупь скалы эти были не мокрыми, а какими-то влажно упругими, Бхулаку показалось, что он возлежит на спине гигантского холодного пресмыкающегося.

Впрочем, особенно предаваться размышлениям ему не позволяло состояние — его тело потряс мощный приступ кашля, изо рта и носа хлынула вода. К счастью, внутри его она не превратилась в твёрдое вещество. Как и на нём — он был до нитки мокр. Но когда капли воды отделялись от его тела или одежды, они тут же застывали в воздухе в виде прекрасных слюдяных шариков. Таких тут было полно повсюду — больших и маленьких, поблёскивающих в призрачных лучах блёклого солнца, едва проглядывающего из-за страшной чёрной тучи.

Избавившись от мучительно стеснения в груди, Бхулак осторожно поднялся на ноги и огляделся. Прозрачное вещество застывшей воды держало хорошо, хотя слегка поддавалось и пружинило под ногами. Если бы он ускорился под водой, то, пожалуй, и правда не смог бы выбраться из неё, застыв там, подобно мухе в янтаре.

В его памяти сохранялась вся нужная информация о его нынешнем положении, вложенная Поводырём. Пока время шло с обычной скоростью, волны отнесли тело Бхулака более чем на сотню стадиев от корабля. А вот берег, к которому судно сильно приблизилось за время борьбы со стихией, был раза в два ближе.

Он мог бы попытаться вернуться на корабль, но Поводырь предупредил его, что на сей раз сможет ускорить его лишь ненадолго — его тело и так пострадало, и могло просто не выдержать новой страшной нагрузки. Так что он рисковал на полпути вновь очутиться в бушующем море и уже не выплыть. Но вот до берега мог добраться куда быстрее.

Бхулак быстро взобрался на одну из прозрачных гор и осмотрелся. Корабль действительно был совсем уже далеко — едва просматривался в сказочном мерцании застывших валов. Но берег был виден прекрасно: белая полоса пляжа, за ним — густая зелень, а дальше угадывались какие-то строения.

Первоначальный план состоял в том, что корабль прибудет в славный город Таруиш на берегу узкого пролива, ведущего в Тёмное море. Там Бхулак должен был расстаться с Ишваалом, найти корабль, отправляющийся торговать в страну колхов, и на нём начнёт свой долгий путь в неведомые восточные края. Но начать его было можно и из другого места. Например, из этого вот крупного поселения на берегу Залива Мирта. Бхулак знал его — сейчас там жили лукки, потомки его собственного народа.

Он спустился с водяной горы и отправился по направлению к берегу. Путь был тяжёл и монотонен — Бхулак часто спотыкался, иногда приходилось окольными путями обходить особо лихо вздыбленные волны. Вдобавок двигаться надо было всё время, а если он останавливался, уже через несколько минут ноги начинали вязнуть, словно в зыбучем песке. Чтобы отвлечься, он вновь унёсся мыслями к давно минувшему.

6

Участь Содома

Долина Сиддим, Содом. 2154 год до н. э.

— Жена! — закричал патриарх, — Поди сюда и выслушай вести от дяди моего!

— Я здесь и всё слышала, муж мой, — раздался голос из-за двери, и в комнату вошла супруга Лота, которая, похоже, давно уже стояла за дверью.

— Это такая радостная весть, странники, — вновь обратился к гостям Лот, похоже, вовсе не разгневанный тем, что жена подслушивала. — Я готов был выполнить совет моих гостей, ибо думал, что они Божии посланцы. Но, наверное, я ошибался: ведь ты говоришь, что это Он сказал Авраму чтобы мы остались… Тебя зовут Пастух, почтенный гость, а мы с дядей и сами пастухи, и вожди пастухов от юности нашей доныне. Плохо пастырю оставлять стадо своё. Хоть и грешный это город, но мы тут живём уже много лет, тут наш дом и всё богатство, и все родичи мои… Трудно покинуть место, где ты укоренился, где лежит сердце твоё — вот так, сразу и не оглядываясь.

— Я очень рада, муж мой, мы останемся здесь и будет счастливы, — склонила голову жена Лота. — Господь привёл нас в этот город, и не след нам его покидать.

Сияющее лицо женщины не оставляло сомнений в искренности её слов. Да и Бхулака такой исход вполне устраивал. А когда он пробудит эту свою дочь, и она сделает то, что желает Поводырь, всё пойдёт легко.

Он расслабился, переменил позу, удобно облокотись на подушку из гладкого камня, с удовольствием съел сладкий финик и запил вином.

— Но всё же, почему вчерашние негодяи оставили дом ваш? — врача, похоже, вопрос ухода из города, интересовал мало, он упорно требовал удовлетворить своё любопытство.

— Я и сам не знаю, — задумчиво пожевав губами, ответил Лот. — Они все вдруг стали… словно бы слепы, кричали что-то несуразное, бессмысленно бегали, натыкаясь друг на друга. Обо мне и гостях как будто забыли. Я испугался, вбежал назад в дом и закрыл за собой двери. Вскоре они разбежались по соседним улицам, и стало тихо… Но прошу вас, гости мои, пейте и ешьте! Давайте вселиться и праздновать то, что мы остаёмся! Дочери, подлейте нам вина.

Однако несколько минут спустя Бхулак, обладавший невероятно тонким слухом, тревожно вскинул голову. На улице что-то явно творилось, что-то недоброе — он словно бы ощутил оттуда призрачное дыхание зла. Вскоре все остальные тоже почуяли неладное и тревожно замолкли.

— Я пойду на крышу, погляжу, что случилось, — сказал Лот.

— Мы с тобой, — поднялся Бхулак и пошёл за хозяином.

Домочадцы Лота в сопровождении Даму двинулись следом.

Они вышли на плоскую кровлю, которая, как и у всех домов в городе, предназначалась для семейного отдыха прохладными вечерами. Оттуда прекрасно просматривалось пространство перед воротами. Его заполоняла небольшая толпа в пару десятков человек, впрочем, кажется, людей там всё время прибывало. Это были исключительно мужчины, и, судя по их поведению, или пьяные, или нехорошо возбужденные иными снадобьями, или и то, и другое.

— Лот! — раздавались крики, — Проклятый богами чужак! Демон пустыни! У тебя снова гости! Мы требуем с них дани плоти, выдавай их сейчас же!

— Они опять пришли, — глухо произнёс Лот.

Лицо его сделалось подобием маски тоски и страха.

— Мужи содомские! — закричал он.

А вот в голосе его страха не было, лишь сила и негодование.

— Неужто вам мало вчерашней ночи, когда вы, словно слепцы, не знали, где вход, а где выход?!

При этих словах толпа разразилась грязными ругательствами.

— Теперь вы думаете, что снова прозрели, — продолжал Лот. — Но это не так — вы ещё большие слепцы, если упорно стремитесь к мерзости, которая принесёт вам гибель!

Но люди не слушали его, они кричали и бесновались, а кое-кто уже стал пробовать ломать двери в дом.

Бхулак, впрочем, был не слишком обеспокоен: он знал, что справится с негодяями. Но тут в душе его что-то ёкнуло, как будто он получил нежданный смертельный удар в спину. К горлу подкатил ком, а внизу живота похолодело.

Он поднял глаза к тёмному, полному звёзд небу. На нём вдруг вспыхнула нестерпимо яркая полоса, поглотившая своим сиянием все звёзды. Шла она откуда-то с северо-востока и прочертила небесный свод пронзительно белой линией — словно некто могучий и грозный резко черкнул по нему пылающим пальцем.

Многие увидели это явление — и на улице, и на крыше, задрав голову, они пытались понять, что происходит. По всему городу завыли собаки, взревели ослы, тревожно заблеяли бараны и козы. Раздались и удивлённые человеческие крики. Однако люди перед дверями продолжали гомонить и ломиться в дом.

— Знамение! — тихо произнёс Лот. — Гости были правы — нам надо было уйти. А теперь уже поздно…

В голосе его звучал ужас, и ужас был на лицах дочерей и жены его. Ужас был и в сердце Бхулака — тем больший, что он гораздо лучше этих людей понимал, что сейчас должно произойти. Ведь он уже сталкивался с подобной бедой — на другом конце света и в другие времена…

Линия в небе меркла, растворялась в окруживших её тёмных тучах. Но в воздухе повисло ожидание неминуемой беды — почти физически ощущаемые миазмы надвигающейся катастрофы.

И она не замедлила начаться. Линия побледнела, почти погасла, но небо стало стремительно светлеть белёсым, каким-то неживым, но ярким светом — словно там, за облаками, разгоралось невиданное пламя. Разгоралось в буквальном смысле — ночная прохлада стала быстро сменяться жарой, словно на пике палящего летнего дня.

В посветлевших тучах зажигались ещё более яркие огоньки, и становилось их всё больше. Зрелище это было красиво до безумия, пьяные содомляне внизу были, похоже, заворожены им, раздавался смех и восторженные крики. Но стоявшие на крыше понимали, что созерцают надвигающуюся смерть.

— Истребит Господь место сие! — в исполненном ужасом голосе Лота странно звучали нотки торжества. — И праведен суд, Твой, Господи! Жги! Жги всех нечестивцев, и рабов Твоих, ибо во всех нас уже растёт ядовитая гниль содомская, и нет нам спасения!

Бхулак был с этим не согласен, но пребывал в затруднении. Он уже понимал: что-то пошло совсем не так, как планировал Поводырь. То, что его небесный наставник ошибся, было невероятно, но Бхулак был слишком стар, чтобы не верить очевидному. И самым правильным для него сейчас казалось спасаться самому, потому что его миссия явно провалилась.

Но ему очень не хотелось делать это: за краткое время, проведённое с этими людьми, он успел проникнуться к ним тёплыми чувствами. Не говоря уж о том, что в Содоме семья Лота оказалась благодаря именно ему. А спасти двух своих дочерей Бхулак почитал долгом.

— Идите все во двор! — приказал он.

Ему вовсе не хотелось нести людей с крыши через узкие лестницы — со двора это будет куда быстрее и удобнее.

Голос Бхулака был столь убедителен, что все беспрекословно повиновались. Он же слегка приотстал от спешащих спутников и перешёл в потаённую комнату своего разума. В этот раз она предстала перед ним полутёмной и забитой всяким хламом. Однако у него не было времени удивляться причудам своего сознания — ему срочно нужен был Поводырь.

Тот не замедлил появиться, хотя в данном случае это не совсем верное слово: Поводыря вообще не было видно. Бхулак созерцал некое неясное облако, сливающееся с тенями в комнате. Очевидно, всё это символизировало общую невнятность и тревожность ситуации, но размышлять об этом было некогда.

— Останови время! — попросил Бхулак.

— Ты хочешь спасти этих людей? — вопрос был задан не голосом, просто Бхулак понял Поводыря без слов, и всё. Впрочем, любая беседа словами в глубинах сознания была иллюзорна.

— Да. И спасу.

— Зачем?

— Я хочу этого.

— Но я не хочу. А ты исполняешь то, что хочу я, а не ты.

— Из-за того, что ты ошибся, они должны сейчас умереть?

— Я никогда не ошибаюсь.

— И хочешь сказать, что предвидел огненные небеса?

— Да. Но не так. Вселенная очень большая. Она настолько огромна, что ты не можешь себе представить. И даже мой гигантский по сравнению с твоим разум не в состоянии просчитать все подробности грядущих событий. Иногда — очень редко — случается немного иначе, чем я вычислил.

— Мне всё равно, я должен спасти Лота и его семью. И врача, — упрямо стоял на своём Бхулак.

— Зачем? — повторил вопрос Поводырь.

— Если они сейчас умрут, мне будет плохо.

— Плохо тебе будет, когда ты сам станешь умирать. А это может случиться, даже если я ускорю тебя. Мои расчёты показывают, что в этом случае ты погибнешь с вероятностью в восемьдесят семь процентов.

— Ты только что признался, что твои расчёты не всегда верны. И я лишь исполняю то, что ты мне велел — оберегаю этих людей.

— Мне это больше не нужно.

— Но я ведь тебе нужен?

— Да.

— Тогда тебе всё равно придётся остановить время, потому что иначе я сам умру.

— Но, если ты будешь спасать людей, у тебя может не хватит времени даже в состоянии ускорения. Вдобавок ты потеряешь при этом слишком много энергии, а ускорение и так для тебя очень вредно.

— Ты не сможешь помешать мне, — упрямо мотнул головой Бхулак. — Останавливай!

Видимо, Поводырь исчерпал свои аргументы, потому что время остановилось. Но Бхулаку было недосуг восторгаться лёгкостью, которая всегда охватывала его в этот момент — у него было слишком много работы.

Выйдя во двор, в застывший мир, он прежде всего взглянул на небеса. Яркие точки превратились в длинные огненные струйки, спускающиеся на землю. Запах серы, уже ощущавшийся в начале катастрофы, стал невыносим, он пронизывал всё вокруг. Невыносим был и усилившийся до предела человеческих возможностей жар.

Лот и домочадцы причудливыми статуями грудились посередине двора, позы их были различны, но все смотрели, конечно, наверх.

Бхулак незамедлительно принялся за работу. Прежде всего он подошёл к тяжёлой двери в стене, парой толчков превратив её в груду щепок и искорёженных кусков меди. Обломки эти зависли в воздухе, но в обычном течении времени они со страшной скоростью летели в собравшихся перед домом мужчин. Наверняка они многих убьют и покалечат, но Бхулаку не было до того дела — эти люди и так уже были покойниками, только ещё не знали этого. Их задранные наверх лица в большинстве выражали растерянность, а то и восторг от открывшейся их взорам величественной картины, и лишь у немногих начинало проступать ужасное понимание.

Путь освободился, но теперь следовало действовать с предельной осторожностью. В состоянии изменившегося времени даже легкое прикосновение Бхулака к чужому телу означало для последнего удар, куда сильнее встречи с выпущенным из пращи камнем. Надо было очень постараться, чтобы не переломать спасаемым все кости.

Прежде всего он подошёл к жене Лота, задержав дыхание, плавно и медленно поднял её на руки. Сейчас она весила для него не больше, чем новорождённый козлёнок, а на ощупь была, как сухая ломкая кора. Стараясь идти быстро, но ровно — словно нёс блюдо, полное воды, и боялся расплескать, он пошёл по улице, уповая на то, что дело для женщины закончится разве что огромными синяками.

Городские ворота, к счастью, были почему-то открыты — Бхулак опасался, что и их придётся ломать, теряя время. Стражники, как и все горожане, изумлённо пялились в небо. По берегу озера он отошёл на несколько тысяч шагов от города, поднялся на близлежащую гору и там, среди причудливых скал и соляных столбов, решил, что это место катастрофа вряд ли затронет. Во всяком случае, сюда уже не устремлялись сверху огненные капли.

Столь же осторожно, как и взял, он поставил женщину на землю на тропе, ведущей в Сигор. Обернулся. Было совсем светло, но не как днём, а словно вся долина стала гигантской мастерской, освещённой кровавым светом печей и расплавленной меди. Огонь был уже совсем близко от крыш домов. А на заднем плане мертвенно отблёскивали неподвижные волны озера.

Следующей он принёс свою младшую дочь. Пока шёл, вглядывался в её лицо. Удивительно — на нём вовсе не было выражения страха и паники, разве что лёгкое удивление, словно у человека, которого некое необычное происшествие вывело из мечтательного состояния. Бхулак знал такие лица, и ему нравились люди, ими обладающие. Он почувствовал лёгкое сожаление о несбывшемся. Осторожно поставив её на ноги среди скал, он мимолётно прикоснулся пальцем к родинке над её губой. И пошёл спасать остальных.

Пока он сновал от дома до горы и обратно, время неуклонно утекало. Огненные струи с небес уже достигли города, крыши многих домов начинали разгораться. А в небе зажигались всё новые огни, вытягивались, превращались в смертоносные капли. Более того — со стороны, куда ушёл пылающий росчерк, на долину наползало гигантское пламенеющее облако. Словно кто-то распахнул одежды небес, открыв миру ужасающую огненную наготу.

Серой уже даже на пахло — было такое впечатление, что воздух вокруг состоял из неё. И воздух этот был невыносимо горяч — даже Бхулак, проносившийся с невероятной скоростью, ощущал на коже его раскалённое дыхание. Что же говорить об обычных людях…

Они уже в большинстве поняли, что погибают, позы их были гротескны, словно они застыли в момент, когда пытались ринуться одновременно во все стороны, а на лицах проступали отчаянье и смертная мука. Бхулак на бегу подумал, что, найдись мастер, способный нарисовать всё это, люди кричали бы от ужаса при взгляде на его рисунок, но никто из них не поверил бы, что такое может происходить на самом деле.

— Только нет нужного мастера во всём мире, — неожиданно сам для себя вслух сказал Бхулак.

Он бежал словно среди адского леса из изломанных тел, выпученных в агонии глаз, разверстых в мучительном вопле ртов. Большая часть людей на улицах уже горела — у кого-то только начинали тлеть волосы, других уже полностью охватило неподвижное пламя. Бхулак мог бы в подробностях проследить на многих телах, что происходит со сгорающим заживо человеком: как кожа высыхает, трескается и вспыхивает, как вскипает кровь, плавится и загорается жир, лопаются глаза. Раскрывались черепа, и в них зеленоватым пламенем горели мозги, плоть других людей уже прогорела и головы отваливались от тел… Серная вонь всё больше смешивалась с одуряющим чадом подгорающего мяса.

Даму, который один ещё оставался во дворе дома Лота, к счастью, не попал ещё под небесный огонь и не очень пострадал — у него лишь затлела одежда. Но надо было спешить: накатывающая дурнота и смертельная усталость сигнализировали Бхулаку, что скоро его время вернётся к обычному ходу. И тогда он уже не сможет сделать ничего, и, если не окажется в безопасном месте, тут и сгинет.

Подхватив врача, Бхулак побежал, уже не осторожничая. Было очевидно, что он проносится сейчас по мгновению, за которое в городе не останется ничего живого.

За время, когда он спасал Даму, положение Лотова семейства довольно сильно изменилось. Сам патриарх и дочери, кажется, уже осознали, что происходит и, судя по позам, бежали под защиту скал. А вот жена Лота как будто стала разворачиваться к долине. Бхулак едва успел поставить шумера немного впереди убегающей семьи, как истинное время вернулось. Навалившиеся одновременно страшная тяжесть, боль, грохот катастрофы, вой гибнущего города бросили его на колени. Под пламенеющей небесной бездной он дополз до случившейся поблизости узкой расщелины между камнями, рухнул туда и впал в болезненное беспамятство.

Последнее что он слышал, были слова — может, их прокричал Лот, а может, они вспыхнули в меркнущем сознании самого Бхулака:

— День Господа лютый, с гневом и пылающею яростью, чтобы сделать землю пустынею и истребить с неё грешников её!

Много дней — он не знал, сколько — прошло прежде, чем он, дрожа от слабости, спотыкаясь и падая, смог выбраться из расселины. Перед ним предстало зрелище дотла выжженной долины Сиддима, где руины домов, чёрные остовы деревьев, пеплом ставшие трупы людей и животных являли картину воплощённого ужаса. От осквернённой земли к чистым небесам поднимались столбы смрадного дыма. Гарь и сера витали в воздухе так густо, что пощипывало кожу. Бхулак молча созерцал пейзаж прогоревшей преисподней, придерживаясь за соляной столб, удивительно напоминающий человеческую фигуру. Потом повернулся и, пошатываясь, пошёл прочь. В этой жизни он никогда больше не встретился с Лотом и его семейством.

Юго-восточное побережье Анатолии, залив Мирта. 2005 год до н. э.

На ходу он тяжело, со всхлипами вбирал в себя густой солёный запах моря, пронизывающий тут всё. Ещё тут везде были застывшие брызги и клочья пены, сквозь которые ему порой приходилось буквально продираться. Иногда встречалась похожая теперь на неживой полупрозрачный цветок медуза или испуганная полуоглушённая рыба — из тех, которые не успели уйти на глубину при первых признаках бури. А один раз он наткнулся на яркую молнию и осторожно обошёл вскипевшую от удара воду. В отличие от волн, молния двигалась — медленно, но совершенно зримо, словно стекала с облаков, вознамерившись оплодотворить море смертоносной энергией.

Всё это и правда напоминало страшную ночь, когда он нёсся по улицам погибающего Содома — только теперь ему противостояла стихия не огненная, а водяная. А какая разница… И в том, и в другом случае царила непреложность некой высшей воли, противостоять которой не мог ни он, ни даже ни даже его неживой наставник. Её можно было лишь попытаться обойти — чем от теперь и занимался.

И он, и, конечно, Поводырь, и тогда, и теперь сделали всё, что от них зависело. Сто пятьдесят лет назад он по приказу Поводыря убил Фарру, отца Аврама, привел царей в Пятиградье. Потом пришёл к Лоту и обманул его, а Поводырь направил на людей свою небесную скалу. Но что произошло дальше?.. Вернее, Кто в единый миг смешал всю эту грандиозную и изощрённую игру?..

Ответ был один — кто-то более грандиозный и изощрённый, чем Поводырь, и, тем более, Бхулак.

Значит, и теперь весь тщательно разработанный план механического разума, согласно которому Бхулак должен достичь дальней отрасли своего народа и сделать так, чтобы она потерпела поражение в противостоянии с другим, неведомом народом из самых глубин земли — этот детально разработанный, расписанный по шагам план терпит крушение в самом начале своего исполнения. По вине одной бури и одной волны, нахлынувшей на корабль именно в то время и с той силой, какая была потребна…

Последние метры он преодолел уже из последних сил, по почти жидким волнам, которые медленно наползали на берег и обратно, стараясь увлечь назад вырывавшегося из-под их власти человека.

Пересекши песок пляжа, обильно усеянный выброшенными волнами медузами, водорослями, целыми и разбитыми ракушками, Бхулак добрался до линии зелени, без сил рухнул на траву, облокотился спиной на случившийся тут громадный валун и вытянул ноги. Его охватили перебивающие запах моря ароматы сосновых лесов и мирта, давшего название и этому заливу, и городу, стены которого виднелись совсем рядом. Впрочем, кажется, теперь город называется Питура.

Бхулака охватило несравненное чувство возвращения домой. Да, собственно, так оно и было. С умилением он уставился на крупного краба, который, не обращая внимания на бурю, трудолюбиво отрывал клешнями маленькие кусочки растущей на валуне водоросли, аккуратно отправляя их себе в рот.

Странник готов был просидеть так всю вечность — несмотря на избитое ноющее тело, смертельную усталость и накатывающую тьму забвения. Но дать себя ей поглотить было ещё рано — оставались дела.

«Ишваал!» — мысленно позвал он сына.

«Отец, ты жив! — даже в мыслях бравого моряка ощущалось облегчение. — Где ты? Что с тобой?»

«Всё хорошо, я на берегу. А где вы?»

«Выходим из бури. Одного матроса унесло в море, да двух гребцов задавило вёслами. Корабль потрепало, но ничего серьёзного. Сейчас я развернусь, и мы вернёмся за тобой».

«Не надо. Тут мы расстанемся. Иди до Таруиша без меня, а я продолжу свой путь отсюда».

«Хорошо, господин, благословенный Элем», — после некоторый паузы ответил тот.

«Благословен и ты, Ишваал».

Из города к Бхулаку уже бежали люди. Его хопеш уплыл на корабле, из оружия при нём оставался лишь кинжал. Да и сражаться сейчас он просто не мог. Но это и не понадобится.

— Помогите, — сказал он подбежавшим на языке, очень похожим на тот, на котором говорил со своей матерью.

Перед тем, как тьма накрыла его, он узрел чудо: над ещё ярящимися волнами, пронизывая тяжёлые тучи, небеса расцветила великолепная радуга.

Поводырь

Сообщение № 901.232/08 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99…

Отчёт о миссии «Патриарх». Исполнитель — человеческий индивидуум Бхулак, местный представитель.

Вводная информация

Операция представляла собой обеспечение условий для доминирования идеологической системы, которая спустя чуть более, чем одну г. м. распространится на всю территорию Ханаана, а примерно через четыре с половиной г. м. приобретёт статус мировой религиозной догмы.

Миссия «Патриарх» в моей общей стратегии предполагалась как предварительный этап миссии «Вторжение». В ходе её эмиссар должен был потенцировать экспансию этнического элемента, который распространит желательную для целей Нации религиозную догму по большей части восточного суперконтинента планеты.

Исходная конфигурация имела следующие параметры: в цивилизационном очаге, обозначаемом аборигенами звуками «аккад», в крупном населённом пункте «ур» проживало семейство бывших кочевников из группы этносов «амори», в течение предыдущих двух г. м. расселявшихся из ареала первоначального обитания.

Аморейское семейство в Уре (к этому времени члены его имели уже смешанное происхождение), сохраняя лидерство в своём кочевом клане, уже несколько поколений обитало в городе и было интегрировано в местную элиту. Главой клана на тот момент был индивидуум Фарра, жрец бога Сина, одного из основных в системе верований Аккада.

Однако предки Фарры являлись адептами единого божества — религии, распространенной на начальном этапе развития земной цивилизации. Согласно моим выводам, для целей Нации эта система верований деструктивна (см. отчёт № 747/01). Бог Син (ассоциируется со спутником планеты) олицетворяет для примитивных существ означенного региона преодоление смерти, поэтому Фарра, согласно моему исследованию психологии данного индивидуума, в условиях чужой культуры осуществил перенос на него религиозных комплексов, характерных для его клана.

Варианты стратегии

С вероятностью в 97,234 процента семья Фарры является ключевой не только для этого региона, но и всей человеческой цивилизации в плане зарождения религиозной системы, которая станет одной из господствующих на планете и окажет критической влияние на формирование коллективной психологии человечества.

Однако процесс этот имеет два варианта исхода: для целей Нации благоприятный и неблагоприятный. При первом один из членов семьи Фарры занимает ключевое положение в политической системе региона, принимает одну из бытующих там религиозных догм, которая в дальнейшем распространится среди многих этносов на значительной части планеты.

При втором варианте другой член клана возвратится к изначальной религии и разовьёт её — с сопоставимым результатом.

Анализ выявил двух этих ключевых членов семейства: сын Фарры Аврам, который возвратится к изначальным религиозным установкам, и внук Фарры от другого сына — Лот, потомки которого получат возможность встать во главе региональной державы и распространить её идеологически установки. Каждый из фигурантов при этом должен стать родоначальником нового этноса, члены которого станут носителями той или иной догмы.

Также анализ вычленил точки бифуркации, когда процесс может принять одно или другое направление.

1. Семья Фарры уходит из Ура.

2. Главой клана становится Аврам, он разделяется с Лотом, возникают два клана, чьё развитие идёт по разным векторам.

3. Вооружённый конфликт, в ходе которой Лот приобретает вес в одном из ключевых городов Ханаана.

4. Космическая катастрофа, в результате которой Аврам гибнет вместе со всем своим кланом, главой этнического эмбриона становится Лот.

Однако прогнозирование этих процессов выявило слишком низкий процент вероятности по основным пунктам — без соответствующей координации.

Окончательный план

Стратегия вмешательства включала следующие этапы:

1. Представитель Бхулак отправляется в Ур с миссией выдавить оттуда Фарру и семейство. Оптимальным решением стало возбуждение против Фарры подозрений в том, что он является шпионом этноса гутии, дислоцированного в горах на юго-востоке и готовящего вторжение в Аккад.

2. После этого с вероятностью 99,9999 процента Фарра уходил в город Харран на севере Аккадского государства, где расположен второй по значению храм бога Сина и где позиции Фарры были очень прочны. Однако вероятность его возвращения в Ур составляла 85,69 процента, а передачи функций главы клана Авраму в нужный отрезок времени — всего 38,798 процента. Таким образом Фарра становился переменной величиной, следовательно, негативным фактором и подлежал удалению.

3. На этом этапе усилия представителя Бхулака должны были быть направлены на инициацию войны, в результате которой Лот и его семейство приобретут высокое положение в Содоме.

4. Решающим фактором становилась реализация стратегии прямого воздействия (импактное событие). Космическое тело должно было столкнуться с планетой в нужном временном диапазоне и географической точке. Таковое было создано Поводырём на орбите из различных находящихся там твёрдых частиц.

Исполнение

Почти до самого конца операция развивалась вполне успешно. В Аккаде Бхулак в качестве купца, бежавшего из плена гутиев, вступил в контакт с новым царём Нарам-Суэном и убедил его, что те намерены в ближайшее время атаковать Ур, в котором семья Фарры готовит им поддержку. Нарам-Суэн отправил гонца наместнику Ура с приказанием подавить заговор.

Однако Бхулак опередил его. Прибыв в Ур, он вошёл в контакт с Фаррой под видом представителя оппозиционной аккадским царям шумерской аристократии, и предупредил его о приказе Нарам-Суэна. После чего Фарра со всем кланом отправился в Харран.

В Харране один из агентов эмиссара ночью скрытно проник в дом Фарры и ввел ему яд. Сомнений в естественности его смерти у окружающих не возникло. Аврам возглавил клан и увёл его далее в Ханаан, а после — в Египет (обстоятельства принятия им такого решения не совсем ясны, но актуальной стратегии оно не угрожало).

Последующие события просчитывались с приемлемой долей вероятности и не требовали коррекции со стороны представителя. После ухода из Египта кланы Аврама и Лота ожидаемо разделились. Первый осел в местности Хеврон, где вступил в союз с несколькими соседними кланами. Второй ушёл в долину Сиддим.

В то же время представитель успешно внедрился в окружение Кудур-Лагамара, эламского наместника Нарам-Суэна. Этот вельможа стоял во главе мобильных военных сил Аккада. В результате операции агентов представителя царь поручил ему привести к покорности некоторые отложившихся от империи области. Последовав совету Бхулака, Кудур-Лагамар первый удар направил на наиболее дальнюю цель — города долины Сиддим. Совместно с войсками ещё нескольких наместников он нанёс поражение коалиции царей Пятиградья и разграбил города долины.

Также следуя совету Бхулака, он напал на кочевье Лота, пленив того вместе с семьёй. Одновременно Бхулак отправил известие об этом Авраму в Хеврон. Последний поступил согласно расчётам — заручившись поддержкой других кочевых кланов, он совершил неожиданное ночное нападение на войска Кудур-Лагамара. Те были отогнаны на север вплоть до населённого пункта Хова, потеряв все трофеи и пленных, в том числе семью Лота.

После чего Аврам вернулся в Хеврон, а Лот поселился в Содоме, заняв там высокое положение как родственник победителя карательной экспедиции.

Осложнения

Накануне импактного события Бхулак должен был внедриться в дом Лота и, получив контроль над его женой, которая являлась одним из потомков эмиссара, стать мужем его дочерей. После смерти Лота клан должен был возглавить сын Бхулака и младшей дочери, которого представитель к тому времени уже подготовит для его миссии. Он перейдёт из религии клана Аврама в местный культ божества Ваал-Фегора, который впоследствии распространится на весь Ханаан.

Данный культ идеально подходит для воспитания цивилизации, которую можно использовать в Войне Нации. Упрощённая этика, оргастические ритуалы, психотехники, направленные на высвобождение инстинктов и утверждение эгоцентричности, дают через поколения вполне приемлемый результат.

Включение в пантеон новой системы другого популярного божества — Ваал-Хаммона, с развитой воинской традицией, культом смерти и практикой человеческих жертвоприношений, и оформление на этой базе сложного религиозного учения позволит ему стать господствующим в регионе.

Появление же там примерно через 1,1 г. м. государств кочевников-иргов, что станет результатом деятельности представителя Бхулака в рамках миссии «Вторжение» (см. аналитическую записку № 898.735/67) и принятие ими местной догмы станет началом трансформации её в мировую религию.

Примечание 1

После всех проведённых проверок ошибки в расчётах угла падения и траектории движения космического тела выявлены не были.

Тело должно было начать движение к планете после отданной на встроенный в него сервомеханизм команды. Запуск заключительного этапа операции был запланирован не ранее, чем через 0,3 галактической секунды, чтобы дать возможность представителю прочно интегрироваться в клан Лота и содомский социум. Однако зафиксированное на орбите тело неожиданно начало движение в тот момент, когда Бхулак только вышел на Лота и вел с ним ознакомительную беседу. Он даже не успел инициировать своего агента.

Все мероприятия искина по остановке движения тела результатов не дали. Кроме того, войдя в атмосферу планеты оно, также без видимых причин, отклонилось от жёстко заданного курса. Отклонение в четверть градуса было незначительным, но для миссии фатальным.

Траектория должна была проходить над поверхностью планеты в районе заданного региона с северо-востока. Согласно расчётам, полностью подтверждённым (см. выше), взорваться вследствие трения об атмосферу тело должно было над узким заливом, разделяющим два крупных полуострова. Горящие обломки при этом по той же траектории должны были уйти назад, в определённых местах выпадая огненными дождями. За ними следовало бы раскалённое облако газов, образовавшихся из-за взрыва.

Расчёты результатов катастрофы тоже не вызывали сомнений. Помимо прочих населённых пунктов, огненный дождь и палящее облако должны были полностью и со всем населением уничтожить города Хеврон, где жил Аврам, а также Шалим, который является важным центром религии единого Бога. Помимо физического устранения потенциально опасного для целей Нации фактора, это должно было стать символическим событием, доказывающем несостоятельность культа Аврама.

Однако вместо этого тело прошло в основном над малонаселёнными пустынными территориями, взорвавшись над морем, разделяющим большой полуостров и южный материк суперконтинента. Соответственно, обломки и облако газов также пошли восточнее, и основной удар пришёлся на долину Сиддим, полностью уничтожив её города, за исключением Сигора.

Примечание 2

Источник очевидной ошибки в реализации стратегии Поводырём не установлен. Тщательное и многократное тестирование исключило сбой программ искина. Не было выявлено также воздействие каких-либо внешних факторов. Так что приходится ограничиться констатацией факта: событие обнулило стратегию по исполнению миссии «Патриарх».

Итоги

Дальнейшая судьбы семейства Лота исключена из сферы интересов Поводыря. Что касается Аврама, который изменил своё имя на Авраам (с «отца» на «отца множеств», что говорит об определённом понимании им своей глобальной роли), согласно прогнозам, примерно 1,6 г. м. спустя произошедший от него этнос получит контроль над регионом Ханаан и станет основном фактором распространения религии единого Бога среди человеческой цивилизации.

Кроме того, как и было рассчитано, атака планеты космическим телом, которая наложится на очередное событие естественной планетарной климатической пульсации, вызовет критические изменения климата, которые окажут определяющее влияние на развитие планетарного социума. В частности, глобальное похолодание, засухи или наводнения в наиболее перспективных с точки зрения строительства цивилизации регионах и, как следствие, кардинальные политические перемены.

Они включают в себя падение из-за внутренних войн и восстаний государства Та-Кемет с его последующим объединением под властью новой династии; вторжением гутиев и других кочевых этносов и разрушении ими централизованного государства в Междуречье; угасание государств Маргуш и Мелухха; зарождение городской цивилизации на Дальнем Востоке суперконтинента, а также миграции кочевых этносов центральной суперконтинентальной равнины.

Последний процесс предполагается в качестве театра для реализации миссии «Вторжение».

Примечание 3

Следует отметить нештатное поведение представителя Бхулака в ходе миссии «Патриарх». Его сопротивление прямому приказу Поводыря и стремление спасти ставших бесполезными для миссии особей является признаком значительных сбоев психонастройки эмиссара. Однако подробный анализ текущего состояния его сознания в настоящий момент не представляется возможным, поскольку он постоянно задействован в неотложных миссиях, а возможность заменить его в отсутствии связи Поводыря с координирующими структурами Нации отсутствует.

7

Юго-восточное побережье Анатолии, Питура. 2005 год до н. э.

Господин мой, бог небесный Солнца,

Человечества пастух! Из моря

Ты приходишь в вышину, небесный

Солнца бог. Вступаешь ты на небо! *

Утренняя молитва медника Аказази вызывала в Бхулаке спокойную благость. Он всё ещё был слаб после последней остановки времени, но хозяин, несмотря на устрашающую внешность, оказался добр и заботлив, и странник быстро приходил в норму.

Небольшие квадратные дома из сырцового кирпича и тростинка, густо лепившиеся друг к другу за толстой известняковой городской стеной, напоминали Бхулаку не очень далёкую отсюда родину. Вид и говор местных жителей тоже: его родичи за прошедшие тысячелетия хоть и разбрелось по всему лику Земли, но многих схожих черт не утратили.

Бог небесный Солнца, господин мой…

Ты над человеком, над собакой,

Над свиньей, да и над зверем диким

Ежедневно суд вершишь, бог Солнца! *

Аказази завершил гимн божеству и повернулся к гостю, сидевшему у дома в тени пальмы.

— Послали ли вам боги благие сновидения, господин? — спросил мастер.

Его кривая улыбка на сером, покрытом нездоровыми шелушащимися пятнами лице, выглядела жутко, походкой он напоминал краба, ибо был хром и кособок, а вдобавок абсолютно лыс. От Поводыря Бхулак знал, что всё это — расплата литейщиков за многолетнюю работу с ядовитым мышьяком, который в совокуплении с медью порождал прекрасную бронзу.

Но, судя по всему, недуги нисколько не испортили характера Аказази. То, что здешние люди именно его просили принять в своём доме выброшенного волнами чужеземца, было вполне понятно — мастер умелый, богатый и близкий богам, так что решит всё, как надо. Кроме того, он сам был здесь пришельцем из народа хеттов, родственного луккам, но уже особого.

Тысячу лет назад, когда народ этот ещё не разделился и жил далеко на северо-западе, за морем, Бхулак по приказу Поводыря встал во главе его и привёл на этот огромный полуостров. Привёл туда, откуда — следуя тёмным планам своих небесных наставников — ещё за две тысячи лет до того увёл их предков.

Почему-то тьюи почитали такие хождения народов туда-сюда очень важными, а Бхулак не спорил. Но за прошедшее время он стал понимать гораздо больше — даже если Поводырь не снисходил до пояснения смысла своих приказов.

За тысячелетие полуостров заполонили племена с северных нагорий, говорившие на иных языках. У оставшихся же на месте соплеменников Бхулака не хватило сил дать отпор варварам, они платили им дань — в основном, медным и бронзовым оружием, в выделке которого были большими мастерами. Но часто им приходилось и идти к горцам в рабство.

Однако пришельцы с запада изменили ситуацию: они частично отогнали варваров обратно в горы, а частично поглотили их, отчего рождались новые народы. Один из них и стал называться несили или хетты — по имени царства на востоке и в центре полуострова, которое в последнее время быстро расширялось.

— Боги были благосклонны ко мне, Аказази, — вежливо отвечал Бхулак хозяину. — Да преклонятся они и к твоим молитвам.

Хетт взглянул ему в лицо пронзительно, словно на мгновение и его коснулись воспоминания о глубокой древности, но тут же опустил глаза. Бхулаку казалось, что мастер относится к нему с долей боязливого почтения, и недоумевал, отчего — ведь странник с юга не был диковинкой в этих местах. Может, тьюи и правда пробуждали в Аказази память предков?..

При этом, как ни удивительно, в мастере не было ни капли крови Бхулака — в отличие от прочих обитателей Питуры, которые почти сплошь оказались его детьми.

Аказази пригласил гостя в дом завтракать. В квадратной комнате с белыми стенами и огромными распахнутыми окнами, выходящими во внутренний двор, они сидели за низким столом, накладывая на лепёшки из муки грубого помола куски холодной козлятины и жареный лук, заедали всё это свежими огурцами и запивали густым тёплым пивом с мёдом, которое цедили с помощью тростинок прямо из расписных глиняных кувшинов.

Трапеза проходила в основном в молчании. Бхулаку хотелось не говорить, а просто впитывать энергию жизни — от пищи, питья, воздуха, насыщенного лесным и морским духом. Хозяин, вероятно, чувствовал это, потому тоже деликатно помалкивал. Сегодня был праздник бога Грозы, так что Аказази не торопился приступать к трудам в своей мастерской. Вечером с домочадцами он совершит положенные ритуалы и принесёт жертву перед домашним алтарём. Но сейчас они были одни.

Насытившись, медник оставил кувшин и на несколько минут, похоже, тоже погрузился в мечтательно-расслабленное состояние. А потом тихо запел.

Это была «Песнь об Улликумми», вполне в этот день уместная, ибо речь в ней шла об одном из самых известных подвигов того самого бога Грозы, которого хетты звали Тархун. Рождённый в ходе схватки между верховным богом Ану и его мятежным сыном Кумарби, он был самым энергичным и героическим из всех богов этого народа. А Бхулак помнил время, когда бог Грозы возобладал над Матерью-Землёй. Было это, когда с небес пришли тьюи, дали Бхулаку его силы и велели порвать с Великой Матерью, уведя пошедшую за ним часть народа в далёкие земли.

И с течением веков в сознании соплеменников образ Тархуна слился с образом самого Бхулака — легендарного вождя и героя. Такое случалось не в первый раз, и сам он относился к этому спокойно — знал, что никакой он не бог, но нужно же людям во что-то верить…

Между тем голос мастера окреп, песня стала громче:

Лишь Кумарби один

Мог замыслить подобное зло:

Он, кто бога Грозы породил,

Породил и соперника богу Грозы…*

Бхулак задумался о том, кем же тогда в этой истории мог быть Кумарби, отвергший Отца своего и породивший сына, которого ненавидел настолько, что, будучи не в силах победить его сам, создал для этого кошмарное чудовище. Оплодотворив семенем своим священную Скалу.

Со Скалой сочетался Кумарби,

И оставил он семя в Скале.

Сочетался пять раз со Скалою,

Десять раз со Скалой сочетался…*

И родила Скала в положенный срок жуткого великана Улликумми: громадное каменное чудовище, разумное, исполненное злобой к богам, людям и всему миру, и при этом слепое и глухое.

Человек этот глух,

Ничего он не слышит.

Человек этот слеп,

Ничего он не видит.

Милосердия нет у него! *

Тархун был побеждён Улликумми, но вновь собрался с силами и, с помощью других богов, одолел-таки монстра, подрезав ему ноги медным серпом и тем лишив его связи с питавшей его силой землёй.

Что-то это Бхулаку напоминало… Сто пятьдесят лет назад Поводырь тоже породил в тёмной бездне небес жуткого каменного великана и обрушил его на лицо Земли, чуть не погубив весь мир, да и Бхулака заодно.

Но ведь Поводырь и сам есть создание тьюи, непостижимый уму человека механизм. Так получается, он и есть Улликумми? А тьюи тогда — Кумарби, воплощённое зло? Но кто же тогда Ану, Отец богов?..

Шум снаружи нарушил течение его мыслей. Услышал его и Аказази, прервал пение, поднялся с места и прохромал к двери, выходившей прямо на мощёную булыжником улицу. Когда он открыл дверь, в дом ворвался гомон толпы. Медник вышел и вскоре из-за двери послышалось, как он в чём-то горячо убеждает людей, которые отвечают недовольными криками.

— Они говорят, что ты — посланник зла, — встревоженно заговорил Аказази, вернувшись в дом. — Так сказала им одна старая женщина. Лувии сами, как старухи — верят всему и всего пугаются.

Он называл местных жителей хеттским словом. Бхулак мысленно пожал плечами: для него все эти люди ещё вчера были одним народом. Они и оставались таковым…

— Я поговорю с ними, — сказал он, поднимаясь.

— Берегись! Они злы, потому что боятся, — предупредил мастер, но Бхулак успокоительно положил ему руку на плечо и вышел на улицу.

За века, конечно, люди здесь сильно изменились: высокие светловолосые соплеменники Бхулака смешались с приземистыми смуглыми южанами, что порой порождало впечатляющее сочетание — особенно это касалось немалых и у тех, и у других, но разной формы носов. Однако это всё ещё были именно они — люди, которым он не раз был вождём, царём и первосвященником.

Он мог бы и теперь обратиться к ним, и вскоре их глаза зажглись бы верой в него, а лица выразили бы готовность идти вместе с ним хоть до небесной обители богов, хоть до преисподней. Но для нынешнего его дела люди эти никак не пригодятся, так что следовало просто успокоить их.

— Что вам нужно? — обратился он к стоящей впереди согбенной старухе с выпирающим из-под головной накидки крючковатым носом, над которым яростно сверкали глаза.

— Чтобы ты ушел! — злобно взвизгнула та.

— Почему?

— Сам знаешь — тебя прислал Кумарби, чтобы погубить всех нас!

Толпа отозвалась встревоженными криками. Видимо, эта старуха имела немалый авторитет. Такие провидицы были непременной принадлежностью всех здешних поселений, и иногда их предсказания действительно были удивительно точны. Сейчас Бхулака поразило, что обвинения пожилой дамы так хорошо совпали с его собственными недавними мыслями. Может она, сама того не ведая, как-то сумела подключиться к сознанию Поводыря и что-то усвоила оттуда — хоть и в меру своего разумения?..

— Ты ошиблась, — ответил он спокойно.

— Нет! — взвизгнула бабка. — Уходи сейчас же, иначе мужчины убьют тебя!

Они могли, и Бхулак знал это. Он не взял с собой кинжал, да тот бы и не помог ему отбиться от довольно большой толпы. Но почти все, кто стоял сейчас перед ним, даже старуха, были его детьми, что полностью отдавало их в его руки.

Уйдя в себя, Бхулак пропел Песню. Чуждый, нездешний ритм мгновенно ввёл всех его стоящих тут потомков в состояние транса. Те же немногие, на кого песня не подействовала, оглядывались на своих вдруг застывших соседей с недоумением и испугом.

Теперь пробуждённым надо было произнести формулу инициации. Но делать этого Бхулак не стал: ему нужно было сейчас не подчинять их, а лишь отвадить. Вдобавок каждого инициируемого следовало назвать по именам, которых он не знал. Поэтому он просто несколько секунд подержал их в трансе и отпустил, издав ещё один краткий звук.

Теперь Бхулак мог в любой момент инициировать уже пробуждённых — только вряд ли ему это когда-нибудь понадобится. И они жизнь проведут в томлении неосознанного сожаления о несоединении с праотцом.

Такова, значит, была их судьба.

И все они спокойно разошлись по своим делам — старуха тоже. Несколько оставшихся потоптались с ошеломлённом видом и тоже ушли. Мостовая перед домом опустела, по ней проскользнула юркая ящерица.

— Я знал, что ты бог, — глядя на Бхулака горящим взглядом сказал так и простоявший всё это время посередине комнаты Аказази.

Его изуродованное лицо приняло выражение вдохновенной решимости и стало почти прекрасным.

— Это не так, — покачал головой Бхулак.

Не отвечая, медник вышел в двери, ведущие на двор, и направился к своей мастерской. А вернулся оттуда с оружием в руках.

Этот клинок из прекрасной бронзы, напоминал большой кинжал, но таких кинжалов Бхулак ещё никогда не видел — он был вдвое длиннее и шире самого длинного.

Мастер молча протянул его гостю. Да, этим оружием можно было рубить — ничуть не хуже, а, может, и лучше, чем потерянным хопешем. А ещё — колоть. Плавно сходящееся остриё достигало игольной остроты, а режущие кромки были прекрасно прокованы — хоть брейся.

В старательно отполированном лезвии Бхулак чётко видел своё лицо — прямо зеркало, а не оружие.

Налюбовавшись прекрасной вещью, он протянул её обратно хозяину, но тот отрицательно вскинул руку.

— Я назвал это «меч», — горячо заговорил он. — Другие мастера смеялись надо мной и говорили, что у меня никогда не получится сделать его настолько длинным, чтобы им можно будет рубить, что он станет слишком легко гнуться. Но я придумал сделать жёсткое ребро посередине клинка и теперь согнуть его непросто. Я взял лучшую медь с мышьяком, долго подбирал верную пропорцию. Наконец отлил его, а потом ковал, ковал, чтобы он стал таким крепким и острым, и полировал, чтобы он сверкал, как звёзды. Я делал так несколько лет. Думаю, я сработал лучшее оружие из того, что есть сейчас в мире. И оно твоё.

Теперь руками взмахнул уже сам Бхулак.

— У меня нет при себе столько серебра, чтобы заплатить за него, — запротестовал он. — Это вещь должна стоить, как большое стадо овец.

— Я дарю его тебе, — твёрдо ответил Аказази. — Теперь я думаю, что для тебя я его и делал, Тархун. Возьми его и срази Улликумми!

Заглянув ему в глаза, Бхулак перестал возражать. Одной рукой он взял меч, а вторую возложил на голову медника.

— Благословен ты, Аказази, — торжественно произнёс он.

Лицо мастера осветила радость — словно внутри его существа вспыхнуло яркое пламя.

------------------------------------------------------------------------------

*Перевод с древнемалоазиатских языков Вячеслава Иванова.

Поводырь

Сообщение № 929.717 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99…

О коррекции тактики миссии «Вторжение»

По результатам анализа зафиксированных изменений в реакциях представителя Бхулака, а также иных обстоятельств, была признана необходимость коррекции тактических аспектов миссии «Вторжение» (см сообщение № 898.735/67).

Причина 1

Согласно первоначальному плану, представитель должен был добраться на торговом корабле до пролива во внутреннее море, пересечь его на другом судне или обогнуть по побережью, высадиться на северном берегу, а потом, используя имеющиеся речные и сухопутные пути, самостоятельно добраться до конечной цели — поселений этноса ирг.

Предполагалось, что за время пути представитель хорошо изучит обстановку среди племён внутренней континентальной равнины, освоит языки и культурные коды, что должно будет помочь ему в реализации целей миссии.

При этом, поскольку такое путешествие может занять несколько лет и сопровождается многими неопределёнными факторами, Поводырь предполагал, что на каком-то этапе пути возникнет необходимость переноса эмиссара к конечной цели в виде фотонного облака.

Однако во время входившей в прогноз вероятных событий сильной бури у побережья юго-западного полуострова он был смыт в воду, что не укладывается в вероятностные расчёты, хотя допустимо в качестве кратковременной аномалии. Ускорив биологическое время представителя, Поводырь помог ему добраться до побережья.

Теперь оптимальный маршрут эмиссара, если он отправится из точки своего нынешнего пребывания (обозначаемой аборигенами звуками «питура»), рассчитывается следующим образом: он должен пересечь весь полуостров, переправиться через внутреннее море в его восточной части, перейти значительную горную систему между этим и другим внутренним морем, и подняться на север до дельты впадающей в него большой реки. Далее актуален первый вариант маршрута.

Этот маршрут Поводырь признал неприемлемым, поскольку он слишком сложен и опасен из-за сильно пересечённой местности и более агрессивного населения. Кроме того, обитающие там этносы напрямую не включены в план миссии.

Причина 2

Как изложено в сообщении № 928.235/86, Бхулак пытается осознать смысл действий, схема которых закладывается Поводырём в его сознание. Пока такие сбои не оказывали существенного негативного влияния на стратегии Поводыря в отношении человечества, но в дальнейшем это не исключено с вероятностью 89,77 процента.

Принимая во внимание ключевой для глобального исторического процесса характер миссии «Вторжение», логично совершить полную диагностику, тестирование и, при необходимости, техобслуживание сознания Бхулака. Поскольку у биологической личности, в отличие от механической, процесс этот гораздо более длительный и имеет множество переменных, следует приостановить реализацию миссии на небольшой срок — от двух до трёх оборотов планеты вокруг центрального светила.

Это время представитель должен провести в месте, относительно недалёким от региона миссии, но непосредственно в него не включённым. Этим условиям полностью соответствует торгово-клерикальное государство Маргуш (см. меморандум миссии «Вторжение», файл № 898.735/67). Там искин сможет подвергнуть психику эмиссара различным тестовым проверкам и при необходимости осуществиться психокоррекцию.

В Маргуш Бхулак будет доставлен в виде фотонного облака, под видом сокращения его пути к конечному пункту. То, что в результате он попадёт в другое место, ему будет объяснено сбоем программы.

Примечание 1

Методы психокоррекции представителя Бхулака прорабатываются, по выработке стратегии они будут изложены в отдельном файле.

Примечание 2

Поводырь констатирует возрастающую погрешность своих решений в условиях отсутствия объективной диагностики. Пока она не критична и равняется 0,28 процента, однако есть тенденция к её увеличению, которая самодиагностикой не корректируется.

8

Юго-восточное побережье Анатолии, Питура. 2005 год до н. э.

В последнюю свою ночь в доме Аказази Бхулак проснулся от духоты и слишком уж усилившегося стрёкота сверчков. И тут же очутился в потайной комнате своего разума — Поводырь желал говорить с ним.

Бхулак насторожился, увидев, что на сей раз тот принял вид его матери. Спустя тысячелетия он помнил её именно такой: смуглой, но светлоглазой, статной и крутобёдрой, в шерстяной юбке выше колен и кожаном лифе с узорами, в расшитых мелкими ракушками мокасинах с гетрами. На стройной шее — ожерелье из самоцветов и человеческих клыков, на поясе — берестяные ножны с каменным ножом и зеркальце из обсидиана. Удлинённую подбритую голову венчала тиара из чёрной змеёй свернувшейся косы.

Поводырь иногда принимал такой вид, когда разговор обещал быть непростым — как и отношения Бхулака с породившей его женщиной.

— Ты должен приготовиться, — голос, воспроизводимый сознанием Бхулака, был мелодичен, подобно журчанию ручейка в летний день, но проскальзывали в нём и жесткие нотки. — Сейчас я перенесу тебя к цели твоего пути.

— Но ведь я должен идти туда сам… — начал Бхулак.

— План изменился, когда тебя смыло за борт и ты оказался в этой точке, — безапелляционно заявила машина в образе дамы. — Теперь наиболее рациональное решение — перенести тебя к конечной цели.

— Нет, — твёрдо сказал Бхулак, и женщина, кажется, оторопела. Хотя, вероятно, это была иллюзия.

— Ты снова оспариваешь мои распоряжения?

— Ты не всё учёл, — бросил Бхулак.

— Это невозможно, — тут же ответила она, довольно сердито — Поводырь идеально копировал манеру прототипа своего облика.

— Сначала мне нужно посетить Жилища Бога, — продолжил гнуть свою линию Бхулак. — Это не так уж далеко отсюда, я легко доберусь своим ходом.

— Зачем тебе туда нужно?

— У меня почти не осталось серебра, а мне нужна пища, разные вещи, и может понадобиться привлечь с себе людей с помощью богатства…

— Я знаю, какими способами люди обеспечивают свою социальную функциональность, — кивнул Поводырь. — Но почему тебе нужно именно в пункт, который ты называешь Жилища Бога?

— Когда я привёл и утвердил народ в этой стране и ты велел мне идти в другое место, я спрятал там много добра. Золота тоже. Я заберу его — оно даже лучше серебра.

Поводырь секунду молчал, затем сказал

— Этот факт не зафиксирован в моих файлах. Почему?

— А разве нужно было тебе говорить о нём? — с простодушным видом спросил Бхулак.

— Я должен знать всё, что с тобой происходит.

— Даже когда я посещаю нужник? — Бхулак чуть не добавил «мама», но вовремя сдержался.

Он сам не понимал, почему так злится. Раньше в его отношениях с Поводырём, конечно, бывали трудности, но они никогда не возникали буквально на пустом месте, как теперь.

— Нет, данная информация мне не требуется, — покачала головой дама с таким важным видом, что Бхулак, едва удержался от смеха. — Но факт сокрытия тобой материальных средств не равен эпизодам твоего метаболизма.

— Хорошо, — решил больше не дерзить Бхулак, — то, что я не сказал тебе — моя ошибка. Но мне всё равно нужно сейчас это золото.

— Допускаю, — кивнула женщина. — И это всё?

— Нет, — покачал головой Бхулак. — Ещё я просто хочу побывать там.

— Почему ты имеешь такое желание?

— Это моя родина — вся эта страна. А Жилища Бога — очень важное её место. И я очень давно не был там…

— Я не понимаю, — надменно произнесла женщина, — полагаю, это относится к алогичной составляющей человеческой программы. Я признаю её необходимость как информационного предохранителя, но считаю, что у людей она занимает слишком большое место в сознании.

— Такие уж мы есть, — развёл руками Бхулак.

Поводырь опять замолк, теперь это продлилось дольше — около минуты. Потом заговорил.

— Предложение приемлемо. Я рассчитал вероятности нового варианта маршрута с учётом твоих потребностей. На финальную часть с вероятностью в восемьдесят восемь целых шесть сотых процента придётся кризис, связанный с местным населением.

Бхулак пожал плечами — кризисы были в его жизни делом рядовым.

— Я отправлюсь на заре… мать Ерати, — сказал он и тут же провалился в глубокий сон.

Происхождение Пастуха

Южная Анатолия, Аратта. 5681 год до н. э.

— Я виноват, мать Ерати.

Юный пастух стоял перед матерью на коленях, склонив голову с буйной рыжей шевелюрой.

«Совсем как у его отца, — подумала Ерати. — Таур, Таур, зачем ты меня оставил?!»

Взгляд её упал на покрытый извёсткой пол, под которым покоились кости её мужа и двух сыновей, и печаль вдруг сменилась злостью на оставшегося сына. Слова полетели из её рта, словно ядовитые стрелы:

— Как у тебя язык повернулся сказать мне такое! Ты не смеешь уйти из моего дома! Ты не смеешь уйти из Аратты!

Ей захотелось изо всей силы ударить Ойно по огненной голове, она даже потянулась к рукояти лежащей рядом короткой палицы с твёрдым глиняным навершием — с помощью таких булав жители посёлка частенько выясняли отношения. Но вовремя одумалась и отдёрнула руку.

— Мама, но я же вернусь, — пытался оправдаться Ойно, хоть и понимал, что это бессмысленно. — Я привезу тебе оттуда богатство…

— Не нужно мне богатство из-за западного моря! — почти взвизгнула женщина. — Мне нужен ты, здесь, дома!

— Мама, у нас всё меньше еды, скоро нам будет не хватать… — пытался достучаться до матери юноша.

— Ты скоро пройдёшь посвящение и будешь с остальными мужчинами пасти скот. И тогда у нас будет много мяса и молока, — отвечала женщина уже спокойнее.

Её злость сошла также быстро, как накатила, сменившись глухой тоской. Она вдруг вспомнила, как тесно и весело было в их доме, когда все они были вместе — Таур, она и четверо их детей. Но уже три весны миновало с тех пор, как муж и старший сын пали под рогами дикого быка — именно после этого случая старейшие окончательно запретили мужчинам охоту, которую женщины посёлка и так не одобряли. Зачем она, если в Аратте большие стада овец и коз, а вокруг — поля пшеницы и ячменя, бобов и гороха. А за блестящий чёрный камень, в изобилии предоставляемый Материнскими Грудями, можно было выменять что угодно у прибывающих со всех сторон посланцев из других краёв.

На стадах, полях и чёрном камне, из которого получаются самые острые ножи и самые ясные зеркала, покоилось могущество Аратты — главного поселения великого народа ар.

Раньше охота и правда была необходима, но теперь из-за неё только уменьшается число мужчин — которых и так мало. Но они по-прежнему нет-нет, да обходят запрет — это у них в крови. Мало им защищать стада от нападений волков и леопардов, они сами хотят нападать, сражаться с дикими зверями, а потом поедать добычу. Уж такими создала их Триединая. Вот и глупый Таур пошёл на того проклятого быка, взяв с собой Пеку, только что посвящённого и радовавшегося своей первой охоте…

Как же больно!

И Ойно такой же. Только хуже — говорит ей, что намерен после посвящения с ещё несколькими парнями уйти в новую страну за западным морем. Но откуда мало кто возвращается, а если и возвращается, то лишь для того, чтобы сманить туда ещё нескольких молодых мужчин — или даже безумных девушек.

— Скоро ты станешь мужчиной и старейшие позволят тебе носить передник и головную повязку из шкуры леопарда. Ты перестаешь работать с женщинами и детьми на полях, и будешь уходить с мужчинами пасти стада, — твёрдо сказала она сыну.

«Хотя видела уже больше вёсен, чем трижды пальцев на обеих моих руках, моё лоно всё ещё жаждет мужского семени, — горько думала она. — Но никто из свободных мужей не возьмёт себе старую вдову, когда вокруг столько молодых дев. А я не хочу оставаться одна!»

Спустя год после гибели мужа и сына дочь вышла замуж и ушла в дом свекрови. А вскоре заболел и умер младший сын — в последние годы всё больше детей рождались слабыми, а то и вовсе порченными, и часто болели. Ойно — всё, что у неё оставалось.

Конечно, Ерати не пропадёт и одна — у неё ещё достаточно сил для работы в поле, и она прекрасно умеет прясть, шить одежду и разукрашивать её узорами из цветных камушков и ракушек. Да даже если бы и не могла, старейшие не дадут ей умереть от голода — Аратта изобильна. Но остаться без Ойно…

Нет!

— Я не дам тебе предать Триединую и уклониться в ересь древних! — яростно бросила она.

— Мама… — начал было Ойно, но Ерати прервала его:

— Слово моё!

Ойно исподлобья бросил взгляд на суровую женщину, сидящую на низком ложе, слишком просторном для неё одной, в слишком просторном для них двоих доме. Он еле сдержался, чтобы не наговорить матери своих слов — немыслимых и преступных. Но в чём-то она была права: в поселениях за морем и правда, как рассказывал ему Кхерс, не особенно чтили Триединую — больше обращались к прочим тьюи. Да и старейшими там были чаще мужчины. Он, правда, не понял, причём тут ересь древних, но выяснять это сейчас было совсем не нужно.

— Да, мать Ерати, — сказал он, поднимаясь с пола.

Несмотря на отсутствие леопардового передника поверх обычной набедренной повязки, со своим обнажённым мускулистым торсом и широкими плечами он выглядел совсем уже взрослым мужчиной.

— Куда ты идёшь? — спросила она.

— В дом молитвы. Хочу говорить Триединой.

— Это доброе, ступай.

Она провожала сына взглядом, пока он ловко поднимался по приставной лестнице к выходу, ведущему на крышу.

Поднявшись туда, Ойно долго стоял, вновь переживая тяжёлый разговор. Нет, он, конечно, не думал, что мать легко отпустит его, но не ожидал от неё такой злобной решимости. А ведь он уже больше года пытался подготовить её принять его решение — сам принял его уже давно, когда Кхерс, друг его мёртвого отца, вернулся в Аратту из-за моря, чтобы позвать туда ещё людей. Как понял из разговоров с ним Ойно, в западных поселениях народа ар женщин брали у местных племён, обменивая или похищая, а вот мужчин не хватало. Но не хватало их и в Аратте, потому старейшие были очень недовольны прибытием Кхерса. Больше всего им хотелось просто прогнать его, а то и убить, но сделать это было трудно — он был славен среди мужей и вряд ли нашелся бы желающий поднять на него копьё.

Поэтому он пробыл в поселении целую луну, свободно приходил в дома, беседовал с жителями — и с Ойно тоже, а ушёл в сопровождении двух десятков человек, среди которых были и молодые парни, ещё не нашедшие жену, и вдовые охотники, и даже одна только что поженившаяся пара.

Когда они вышли за стены Аратты, старейшие с крыши прокляли уходящую женщину именем Триединой, но, кажется, совсем её этим не испугали.

Ойно очень хотел уйти с ними, но не мог: пока он не обзаведётся женой, власть над ним принадлежала матери. И вот теперь она сказала своё слово.

Юноша тяжко вздохнул, вбирая в себя привычный смрадный воздух посёлка — вонь от испражнений живых существ и гниющего мусора — всё это в изобилии громоздилось между домами, и по мостику из досок перебрался на соседнюю крышу.

Дом молитвы, который посещала его семья, находился крышах в десяти отсюда. Ойно бежал по ним, не обращая внимания на занятых своими вечерними делами людей. Добравшись до нужной крыши, он сказал сторожившему вход старику с копьём:

— Я иду просить Триединую.

Сторож молча отступил, и Ойно спустился по лестнице внутрь святого дома.

Он был тут один. В белой комнате пахло свежей известкой и стояла звенящая тишина. Это святилище принадлежало третей ипостаси Триединой — возрождению, потому здесь везде были изображения быка, символа силы лона великой богини.

Усевшись на пятки и обратившись к ряду закреплённых на стене чёрных скульптур бычьих голов, скрывающих черепа мёртвых старейших, юноша стал бормотать заученные формулы молений. На самом деле он пришёл вовсе не к Триединой — отношения с ней у него как-то не складывались. Он хотел увидеть отца.

Потому, быстро закончив молитвы, он встал и подошёл к глубокой нише в стене, где теперь был Таур. Ойно часто видел эту картину, но всё равно ощутил холодок потустороннего страха, когда на него взглянули десятки лиц ушедших людей Аратты. Юноша, конечно, понимал, что это были лишь отделённые у мертвецов головы, с которых птицы объели всё мясо. Служители домов молитвы обмазывали черепа глиной, искусно воссоздавая лицо умершего, потом раскрашивали — так, что получались новые головы людей, почти такие же, как при жизни. Но — не совсем такие… И это вызывало ещё больший страх и почтение.

Он нашёл голову отца — героическая смерть давала ей право быть здесь — взял в обе руки, и, вновь опустившись на пол, стал вглядываться в заменяющие глаза яркие камни. Такие же синие, какие были глаза Таура при жизни.

— Отец, отец, — шептал юноша, — научи меня, как поступить. Ведь ты сам хотел уйти за море — Кхерс сказал мне. Но женился на маме и решил остаться. Может, теперь я могу сделать то, чего ты не успел? Там чудесный новый мир, там может случиться всё, что угодно. Там путешествия, охота и сражения. А здесь… ничего здесь не меняется и не измениться никогда. Потому что старейшие этого не позволят.

— И это великое благо для людей ар, — раздался за спиной Ойно неприятный писклявый голос.

Юго-восточная Анатолия, Жилища Бога. 2005 год до н. э.

Сила, великая, опасная и злая — так Бхулак всегда воспринимал это место. А ещё ощущал единение с ним — ведь здесь родился его народ, отсюда он отправился в странствие и дошёл уже до самых отдалённых краёв земли, изменив свои облик, язык, повадки, забыв даже, откуда начался его путь. Но место помнило народ, и, наверное, ожидало, когда он возвратится к своим истокам.

Пока же пришёл один Бхулак, хотя и без особенной радости — здесь ему было тяжело и неуютно. Однако он не мог не прийти, и дело даже не в спрятанном золоте. И спрятал-то его здесь тысячу лет назад именно потому, что клад его пребудет в сохранности, поскольку люди никогда не любили бывать здесь.

Стоя на вершине кургана у старого фисташкового дерева, Бхулак окинул взглядом горизонт. В опускающихся вечерних сумерках безлюдный пейзаж с поросшими бурьяном холмами напоминал некий иной, свободный от человечества мир. Поселений здесь и правда не было на много стадий во все стороны — словно место это было наполнено смертельным ядом. Лишь в дневном переходе отсюда, в неглубокой низине, скрывались несколько жалких хижин семьи козопаса — а может, и разбойника — из племени каски. Бхулак провёл там прошлую ночь, отведал немудрящего угощения и принял предложение хозяина, чтобы жена одного из его сыновей согрела гостю постель. Женщина была чумазой, но молодой и довольно привлекательной, а ему не мешало почувствовать себя живым перед сошествием в царство мёртвых.

Ночью он наскоро овладел девицей и сразу уснул, но спал чутко — в памяти остался алчный взгляд, брошенный горцем на его прекрасный меч и мешок с серебром на поясе. Однако переночевал спокойно — по всей видимости, хозяин не смел гневить богов, покушаясь на гостя и его достояние. Он рассыпался в благословениях, получив маленький серебряный слиток, но двое его черноусых сыновей угрюмо смотрели исподлобья. Бхулака это нимало не заботило, он просто повернулся и пошёл своей дорогой.

Теперь, стоя тут в полном одиночестве, словно мёртвое дерево, Бхулак тем не менее знал, что не одинок. Здесь было полно невидимых существ — очень старых, сильных, мудрых и недобрых. Были и другие — более благожелательные, но они ничем не могли помочь ему. Тысячелетиями опекаемый и наставляемый Поводырём, он знал, что нет в мире богов, в которые верил и его народ, и другие племена. Некоторые боги, впрочем, и правда были, но давно уже умерли. Вот в космосе полно чужеродных существ, враждебных людям, но сейчас и их на Земле не осталось, иначе Поводырь предупредил бы его.

Но те, что толпились сейчас вокруг — не из космоса. А откуда?.. Этого не знал ни он, ни Поводырь. Бхулак давно уже убедился, что тот знает далеко не всё, и это его тревожило.

Однако следовало заняться тем, зачем он сюда пришёл. Поводырь мог дать многое, но о делах своих насущных Бхулак привык заботиться сам. И чем бы ему ни пришлось заниматься в дальних краях, от твёрдо знал, что без золота не обойтись.

Какой бы глубокой ни была его улучшенная мудростью тьюи память, многие мелочи из неё за тысячелетия стирались. Да и многое тут с тех пор изменилось. Поэтому он довольно долго вспоминал, где именно зарыл клад. Наконец, отсчитал десять шагов от вершины холма на север (вспомнив, что и тысячу лет назад тут росла фисташка, но, конечно, нынешняя была лишь потомком той), сделал семь шагов вправо и уткнулся в большой валун — точно тот самый. Тайник находился в десяти локтях от него — вверх и налево. Сбросив висящие на спине инструменты — медные кайло и лопату, Бхулак принялся за дело.

Закопал он сокровище глубоко, да ещё за прошедшие века сюда нанесло почвы, так что трудиться ему пришлось не меньше часа. Несмотря на то, что уже настала довольно прохладная ночь, он весь взмок и сбросил тунику, как ещё раньше плащ, оставшись в одной набедренной повязке.

Он споро работал при свете полной луны, пока кайло не наткнулось на что-то твёрдое и крупное. Бхулак стал работать лопатой, вскоре расчистив большой плоский камень, который помнил — он служил крышкой подобия каменного ящика, сохранявшего сокровища.

За почти три тысячи семьсот лет своей жизни Бхулак собрал большие богатства — немало, впрочем, потерял и растратил. Кое-что лежало на хранении в храмах или у преданных ему семей в Та-Кемет, Междуречье и Ханаане. Но основная часть скрывалась в разных местах мира — в таких вот тайниках.

Кайлом Бхулак поддел камень и отбросил его в сторону. Глазам его открылась не очень впечатляющая картина — более всего это походило на кучу мусора. Мусора, конечно, там тоже хватало — истлевших дерева, кожи и ткани. Но между тленом в лунном свете тускло отсвечивало золото — очень старое.

Отбросив лопату, Бхулак начал вытаскивать вещи, когда-то служившие знаком его достоинства царя-жреца. Он принёс их из западных земель, где правил страной, чье богатство покоилось на медных и золотых копях, а также искусных мастерах, умевших делать из этих металлов множество вещей, каких не делали ещё во всём тогдашнем мире. Места главных месторождений металлов и кое-какие секреты их обработки подсказал Бхулаку Поводырь. Он же ввёл в его сознание и другие полезные новшества, к примеру, «хитроумное слово» — умение с помощью знаков на сырой глине сохранять свои слова и мысли. Люди это делали и раньше, но Поводырь открыл способы развить это искусство, которым теперь пользовались многие.

Отбросив воспоминания, Бхулак стал доставать и складывать в кожаный мешок золотые предметы — бляшки и бусины, которыми некогда были обшиты его одежды, браслеты, ожерелья, массивный нагрудный диск, оковку царского топорика, футляр для священного царского мужского жезла… Прекрасно отполированные нефритовые топоры, медные кинжалы и наконечники копий он оставил, но всё равно мешок стал довольно увесистым.

Остановившись передохнуть, он вновь унёсся мыслями к тому — прекрасному — времени, когда всё ещё ощущал себя молодым и радовался своему данному богами могуществу. Тогда он был уверен, что вскоре тьюи вновь спустятся с небес и он вместе со своим народом уйдёт в славный поход среди звёзд. Но тьюи так и не пришли, а Поводырь отказывался говорить, когда они вернутся. Постепенно Бхулак стал осознавать своё одиночество и оторванность от человечества. Что у них было общего?.. Разве что смерть, но если на прочих людей она набрасывалась почти сразу после их рождения, то его ждала в каких-то туманных далях.

Вот так Поводырь — просто машина, при всех его знаниях и умениях — стал для него ближе любого из людей, даже своих родителей, растворившихся в невероятной толще веков.

— Ойно! Ойно!

Бхулак знал, что голос этот звучит лишь в его душе, но для него он заполонял весь мир. Не в первый раз настигал он его, и это всегда случалось в ключевые моменты его жизни.

— Отец! — закричал он, хотя знал, что это, конечно, не его павший тысячелетия назад от рогов быка отец, от которого и костей-то сейчас не осталось. Но всё равно кричал в своём сердце:

— Отец, чего ты от меня хочешь?!

— Вернись ко мне, Ойно! — отвечал голос, так похожий на голос отца его Таура.

9

Происхождение Пастуха

Южная Анатолия, Аратта. 5681 год до н. э.

Ойно резко вскочил и обернулся, едва не уронив отцовскую голову. На низкой платформе позади него сидела огромная старуха — полуголая, одетая лишь в шерстяной лиф, который не в силах был удержать её отвисшие до пупа груди, и передник, которого могло и не быть, поскольку он почти полностью скрывался под жировой складкой живота, возлежащего на необъятных ляжках. Её круглое лицо было бесстрастно, под жёсткими усиками змеилась холодная полуулыбка. Коричневатая кожа блестела от пота — Ойно и со своего места ощущал кислый запах.

— Прости, я не слышал, как ты вошла, старейшая Кхел, — юноша вновь сел на пятки и в знак почтения простёр к главе совета посёлка обе руки.

Он и правда не слышал, более того, не понимал, откуда она появилась: в дом был лишь один вход — по лестнице из потолочный двери, и старуха по ней точно не спускалась. Может, из потайной комнаты, о которых ходили слухи? Или просто возникла из воздуха?..

— Ты и не должен был, — снисходительно ответила Кхел. — Мужчинам многое не дано знать.

Ойно смиренно склонил голову — старуха обладала в Аратте непререкаемым авторитетом и вообще считалась воплощением Триединой. Она и правда была точь-в-точь, как статуэтка Матери, восседающей на двух леопардах и исторгающей из себя младенца — такая стояла на домашнем алтаре в доме Ерати.

— Ведаю, о чём ты говорил с отцом, — произнесла старуха, и юноша похолодел.

— Ты знаешь? — вырвалось у него.

Кхел усмехнулась.

— Неужели ты способен что-то скрыть от меня? Я вижу твои все мечты и мысли. И я их осуждаю.

— Но почему?

— Потому что Триединая во гневе явит тебе свой птичий лик, — зловеще понизив голос произнесла старейшая.

— Но чем я прогневал её?!

— Ты впал в ересь древних.

Уже второй раз за сегодня Ойно слышал это, но никак не мог взять в толк, в чём был смысл такого обвинения. Он почти ничего не знал о древних…

— Ты хочешь уйти в проклятую страну на западе, — обвиняюще заговорила Кхел. — Там, где мужчины управляют сами. Где в поселениях дома стоят порознь, а не прижимаются друг к другу, как должно. Где святотатственно держат в загонах телят, пока из них не вырастут быки и коровы, и пасут их, хоть эти звери посвящены Матери и должны быть свободны. Где расплавляют вязкие камни, которые Мать дала затем, чтобы из них делали священные предметы. Но на западе из них отливают инструменты и оружие. Там забыли о Триединой, и поклоняются Богу-зверю, посылающему молнии! Мужчине!

Старейшая буквально прошипела это слово.

— Нет такого Бога! — продолжала она с такой силой и злостью, что Ойно почувствовал на плече капельки её слюны. — В Великой воплощено всё, что еретики разделяют — рождение, смерть и новое рождение. А прочие существа, те кого мы зовём тьюи — лишь её прислужники. Это предвечный закон, он не изменится никогда. Древние отвергли его и страшно поплатились.

— Я не понимаю, старейшая, — проговорил, не поднимая головы, Ойно. — Расскажи мне про древних.

— Нечего тебе знать об этом, — проворчала Кхел. — Хотя… Ладно, я расскажу — возможно, тебе это правда нужно. Старейшие интересуются твоей судьбой, у нас на тебя есть планы… Так что слушай. Давным-давно, когда люди не поставили ещё первый дом в Аратте…

Ойно не мог представить себе такую древность: думал, что Аратта была всегда. Да и все, кого он знал, просто принимали факт, что их селение стоит с начала времён и будет стоять вечно. Но старуха продолжала:

— Люди тогда боялись одного только Бога-зверя, посылавшего им добычу на охоте и грохочущего в тучах, а Мать хоть и знали, но она была у них в небрежении. И так они её тем разгневали, что в один день всю землю залила вода и почти все люди погибли. Немногие же спасшиеся, когда воды отступили, пришли в место, которое сейчас называется Жилища Бога, и там стали строить из камня огромные алтари, чтобы вызвать Бога-зверя, которого они с той поры стали именовать Громовержцем.

— Зачем? — спросил Ойно.

— Они думали, что до того, как земля утонула, Бог говорил с ними. И что это Он утопил землю и их сородичей за какие-то их проступки. А после этого Он перестал говорить с ними. Но они снова хотели слышать Его. Они стали ставить огромные столбы в виде мужского жезла, и окружали их стенами, и приносили жертвы, и молились, и ждали Громовержца. Им стало казаться, что Он снова говорит с ними. Но то были духи, которые выходили через эти алтари наружу из своего мира и творили зло в нашем. Некоторые люди называли их богами, тьюи, шли за ними в далёкие земли и пропадали без вести. Другие, по наущению духов же, нападали на соседей. Кто-то вообще обезумел и стал говорить странные речи об иных мирах и неведомых тварях. Правда, иные из духов обучали и хорошим вещам — возделыванию земли, или приручению овец и коз, или постройке жилищ, или ткачеству, или гончарству, или работе с вязким камнем.

Юноша слушал писклявый голос во все уши — старейшая, вольно или невольно, приоткрывала перед нем удивительную изнанку привычного мира, куда он давно уже жаждал заглянуть.

— Наконец старейшие древних решили прекратить смуту, — продолжала Кхел. — Они отказались от ложного Бога и обратились к Триединой. Тогда и она обратила на них взор и велела засыпать алтари с мужскими жезлами, так, чтобы и следа от них не было. Люди сделали так. Мать велела выбирать старейшими только жён, потому что мужи слишком беспокойны и всё время ломают порядок вещей. И люди сделали так. И потом все они покинули Жилища Бога и разошлись в разные стороны. Наши предки ушли далеко на запад и построили дома у Материнских Грудей, богатых чёрным камнем для зеркал, ножей и наконечников дротиков. Они засеяли поля, стали пасти овец и коз. Так и появился наш народ ар, который теперь живёт во многих селениях, но Аратта навеки останется среди них первым и главным.

Старуха произнесла это со всей возможно торжественностью и замолкла. У Ойно же возникли тысячи вопросов, но он понимал, что задавать их сейчас было бы неразумно. Вместо этого спросил:

— Но ведь те, кто уходит на запад, не делает Аратте ничего плохого. Ты сама сказала, что люди и раньше уходили в дальние края…

— Молчи, дурак, — злобно бросила Кхел. — Ты, как и всякий мужчина, ничего в этом не смыслишь. Триединая сделала так, что в Аратте все устроено прекрасно. Разве мы не сыты, не спариваемся, не производим потомство в покое и довольстве? Разве у нас не много полезных вещей и красивой одежды? Что ещё людям надо?.. Нечего тут менять. Теперь, после смерти твоего отца, даже опасной охоты не будет, а с соседями мы давно уже не воюем, потому что вокруг одни только поселения нашего народа. И пусть мир и покой будут вечно!

— А если всё-таки нападут враги? — осмелился спросить Ойно. — Ведь есть и другие народы…

— Ар — самый сильный и богатый из них, нам нечего бояться чужаков! — отрезала старейшая.

— Но наши поля высыхают. И пастбища тоже — чтобы козы и овцы прокормились, отгонять стада приходится всё дальше.

— На наш век еды хватит, — бросила старуха. — Хватит ещё и твоим детям. А потом засуха прекратится и Аратта по-прежнему будет процветать.

— А если из Материнских Грудей опять польётся огонь и полетят камни, как было в древние времена?

— Триединая может наказать нас в любой момент. Но не станет, если мы останемся ей верны. А ты и подобные тебе смутьяны, которые всё чаще рождаются в последнее время, которые сами не знают, что им надо, и возбуждают в Матери гнев! Потому старейшие решили…

Кхел сделала многозначительную паузу и Ойно напрягся.

— …больше не пускать в Аратту пришельцев, которые сманивают наших мужчин. А если они придут, убивать их во имя Триединой. А если кто-то из жителей Аратты самовольно убежит на запад…

Она посмотрела на юношу многозначительно и грозно.

— …он и его семья будут объявлены небывшими.

Юноша похолодел: это было самым страшным наказанием. Его мать и сестру изгонят, и никто во всех остальных поселениях людей ар не будет иметь права давать им приют и еду. Его племянника свекровь сестры объявит своим сыном. Голову и кости его отца, брата и всех прочих родичей выбросят далеко за посёлком. И никто никогда больше не упомянет их имён.

— Итак, — надменно завершила Кхел, — ты пройдёшь инициацию и останешься в доме Ерати. Может, она разрешит тебе жениться — слово её. А своё старейшие сказали.

Ойно простёр к старейшей руки, встал, поднялся на крышу святилища, прошел еще несколько крыш, не глядя, куда идёт, и очутился на одном из крайних домов посёлка. Там он упал на колени и предался горю. Кхел обрубила все его надежды — он навсегда останется здесь, будет вести беседы ни о чём с людьми, которые никогда не видели ничего, кроме этих белых стен, не слышали ничего, кроме блеянья овец, и не обоняли ничего, кроме смрада Аратты…

Но до того ему предстоит ещё пройти посвящение. Он не должен был, но знал, что при этом происходит: ему об этом по большому секрету поведал Кхерс. Его испытают три ипостаси Великой Матери: рождение, смерть и возрождение. Сначала его символически родят, потом убьют, а последнее испытание называется священный брак… Посвящение проводили старейшие, и, как рассказывал Кхерс, они исполняют всё очень дотошно и натурально. В случае Ойно роли роженицы, палача и жены, возможно, исполнит сама Кхел. Наверняка она!

Юноша передёрнулся от отвращения, поднял голову и посмотрел на открывающийся с крыши вид. В сумерках смутно темнела заснеженная громада Материнских Грудей. Ещё ближе к посёлку угадывалось мрачное кубическое строение — Место смерти, куда приносили тела умерших. Кроме целых облаков жужжащих жирных мух, над ним весь день кружили и орали стаи птиц — они тоже считались священными, посвящёнными смертельной стороне силы Триединой.

Уже несколько минут Ойно ощущал какой-то странный внутренний позыв — ему всё сильнее хотелось идти к этому страшному месту, хотя там не было ничего, что могло его интересовать. Но сопротивляться этому зову юноша не мог, потому вскочил и вновь побежал по крышам. После окончания дневных работ все лестницы, по которым можно было попасть в посёлок, или покинуть его, убирались. Но Ойно, как и любой мальчишка Аратты, знал несколько мест, где можно было сравнительно легко спуститься наружу. Что он и сделал, и побежал к Месту смерти — словно торопился навстречу своей судьбе.

Тучи полностью закрывали звёзды, из-за них едва виднелось бледное пятно луны. Юноша в полной темноте нёсся по направлению гор через пустынные поля, травяные пустоши и кипарисовые рощи. Он погрузился в состояние, похожее на транс — ничего не видел и ни о чём не думал, однако ноги его словно сами знали, куда ступать, так, что он ни разу не споткнулся. И его совершенно не беспокоило, что во тьме на него может наброситься леопард или напасть стая волков. Почему-то он понимал, что ничего такого с ним сейчас не случится.

Рядом с Местом смерти он очутился с какой-то неправдоподобной быстротой и остановился, словно ожидая чего-то. Он понятия не имел, чего именно, просто ждал, не обращая внимания на атмосферу жути вокруг этого гиблого места и накатывающие волны трупного смрада.

И через какое-то время понял, что он тут не один.

По виду это были обычные люди, выглядевшие и одетые так же, как и любой житель Аратты. Но Ойно не знал их. И он не слышал, как они подошли — ни шороха, ни шагов — просто рядом с ним проявились трое мужей.

Ещё было странно, что юноша совсем не испугался, хоть и положил рефлекторно руку на кремнёвый кинжал за поясом. Однако у него было чувство, что опасности нет — по крайней мере, такой, от которой может защитить его оружие. И его слегка удивило то, что лица у всех троих были совершенно одинаковы.

«Они близнецы», — подумал Ойно.

Лица их были совершенно бесстрастны, не выражали никаких чувств.

«Это духи», — подумал Ойно.

— Да, мы духи, и мы пришли за тобой, Ойно, — сказал один из них.

Юноша снова ничуть не удивился и не испугался — похоже, эти чувства покинули его душу. Лишь ответил:

— Я готов.

Юго-восточная Анатолия, Жилища Бога. 2005 год до н. э.

Бхулак не знал, как долго он общался с призрачным голосом, и не помнил, о чём говорил с ним. Он резко очнулся от накатившего на него морока и обнаружил себя полуголого, стоящего над разрытой ямой и разбросанными атрибутами своего былого величия.

Он знал, хоть никогда не видел, что ещё глубже холм скрывал в себе древний храм — каменный круг с огромными колоннами в виде мужских жезлов посередине. И под соседними холмами были такие же. Их построили прародители его народа тысячелетия назад. Люди прилагали безмерные усилия, ради того, чтобы восстановить ту связь, которую они имели раньше с кем-то, кого они называли Бог-зверь или Громовержец, а иногда Отец всего сущего — связь, исчезнувшую во времена Великого гнева. Они покрывали колонны священными изображениями, приносили тут жертвы, и сидели вокруг сутками, падая от голода и усталости, ожидая, что вновь услышат Глас свыше.

Но не дождались. А вместо этого началась какая-то смутная история с духами, в которой Бхулак так и не разобрался — предания доносили лишь ощущение ужаса и безнадёжности, оставленное в наследственной памяти этим общением. Бхулак спрашивал об этом Поводыря, но тот отвечал, что случился массовый психоз, вызванный коллективной травмой от глобальной катастрофы. Бхулак не понимал, для него это место продолжало служить воплощением ужаса.

Он и теперь ощущал этих древних духов, незримо клубящихся вокруг и копошащихся в недрах холма — необоримое скопище злых воль и жажды смерти. Но было и что-то ещё — что он никак не мог уловить, осознать и запомнить, что воплощалось в голосе его канувшего в небытие отца.

— Вернись ко мне, Ойно!

Куда вернуться? К кому?..

Бхулак прекрасно понимал состояние предков, бежавших с этого места, предварительно завалив храмы камнями и забросав землёй — чтобы никто больше никогда не видел их и не испытывал ужаса, который испытали они. Это было хорошее решение — к сему дню никто во всём мире и не знал, что под этими холмами — кроме Бхулака.

Также, как никто не знал, что в двойном холме у двуглавой горы к востоку отсюда сокрыта древняя Аратта. И что когда-то дальше на север стояли великолепные стены и дворцы новой Аратты…

Пытаясь не обращать внимания на давление тьмы и мертвечины, Бхулак ушёл во внутреннюю комнату сознания и обратился к Поводырю:

— Ты видишь что-то вокруг меня? Слышишь голоса?

— Ты один, — ответила небесная машина, не принимая зримого облика.

— Но я чувствую, что вокруг много зла! И что-то ещё…

— Это место всегда депрессивно влияет на твою психику. Думаю, это генетический сбой вследствие коллективной психотравмы твоих предков.

— Ты уже говорил про это. Но для меня это всё так реально…

— Ты галлюцинируешь. Я могу вывести тебя из этого состояния.

— Не надо. Я сам.

— Теперь ты не один, — вдруг сказал Поводырь. — Шестеро людей на соседнем холме. Они преследуют тебя. Это люди, у которых ты провёл ночь. Они нападут с вероятность в сто процентов. Ускорение я не рекомендую.

— И не надо, — ответил Бхулак. — Они же не духи… С ними я сам разберусь.

Поводырь

Архив надзирающе-координирующего искина (НКИ) код 0-777.13.666.12/99…

Выдержки из Отчёта плановой экспедиции военного обеспечения экипажа национального разведывательно-интендантского судна 7-487-00 на третью от звезды планету 17-й перспективной системы восьмой резервной провинции подконтрольного Нации сектора галактики. Местные названия: «мир», «земля».Файл 09.26/3457.

…Экспоненциальное развитие цивилизации разумного биовида «человек» стартовало примерно за 10,3 г. м. до прибытия экспедиции. Произошедшая на планете 5.42 г. м. назад катастрофа, вызванная таяньем ледников, в результате чего большие участки суши на некоторое время оказалась под водой, а также последовавшие из-за этого иные природные катаклизмы в разных частях планеты, сократили численность человечества до минимальных размеров.

После катастрофы, именуемой в различных местных культурах Временем гнева, Великой водой и Потопом, человечество за достаточно короткий промежуток времени сумело восстановить и даже значительно нарастить темпы развития. В некоторых регионах, в том числе и на большом полуострове в центре суперматерика восточного полушария, в месте дислокации этноса ар, к моменту прибытия экспедиции уже начался процесс перехода к производящему хозяйству.

Кроме того, с данного полуострова началась миграция на соседний, где зарождалась более продвинутая культура, овладевшая, в частности, примитивными металлургическими технологиями.

Столь быстрый прогресс без толчка извне является аномальным, однако проведённое расследование не выявило следов вмешательства инопланетных цивилизаций, которые могли оказаться в числе противников Нации. Противоречивые рассказы аборигенов о произошедшем примерно 5 г. м. назад контакте с некими иномирными сущностями, скорее всего, являются лишь мифологическими конструкциями.

Уже начавшийся интенсивный культурный прогресс затруднил возможность радикально направлять его желательным для целей Нации маршрутом. Поэтому тактика потенцирования быстрого прогресса была признана нецелесообразной. Эмиссар Нации должен будет совершать косметические коррекции курса развития согласно разработанным НКИ стратегиям. Это займёт более длительное время, однако качество продукта при этом прогнозируется гораздо более высоким.

…Из 9 193 218 человеческих особой, имевшихся на планете в наличии к моменту начала реализации миссии, для инициации в качестве представителя Нации в ходе всестороннего анализа было признано 189. По результатам более детального анализа было отобрано пятеро. Четыре пробных инициации успехом не увенчались, подопытные уничтожены.

Наиболее перспективной казалась молодая мужская особь, принадлежащая к этносу ар, обозначавшаяся звуками «ойно». Данный индивидуум проживал в наиболее значительном поселении, обозначавшемся звуками «аратта». Уровень и направленность социально-культурного развития данного сообщества для старта миссии представителя оптимальными не являлись. Аратта и расположенные вокруг поселения группы этносов ар (группы которого раньше уже довольно широко распространились по суперматерику) вступили в начальный период урбанизации, занимались производящим хозяйством, знали металл, сделали первые шаги к появлению письменности. Но особенности социального устройства, в частности, доминирование самок, стали причиной культурной стагнации во всех областях.

Номенклатура одомашненных животных и растений была весьма ограничена и не расширялась, металлургия заключалась в изготовлении украшений способом холодной обработки самородков, развитие письменности остановилось на пиктографическом способе фиксации информации. Следующим прогрессивным шагам препятствовали принятые в данном социуме законы, правила и традиции.

Кроме того, вследствие перенаселения и замкнутости поселений, этнос имел тенденцию к деградации, которая должна была развиваться по нарастающей. Скученность и антисанитария провоцировали инфекционные болезни и угрожали в будущем эпидемиями. Из-за усугубляющегося близкородственного скрещивания снижалось качество воспроизводимого населения. Психологическое состояние жителей ухудшалось, что вызывало агрессию и конфликты, которые в ближайшем времени могли перерасти в массовые убийства. Наконец, в ближайшие годы должен был проявиться недостаток продуктов питания, вызванный сокращением площадей обрабатываемых земель и пастбищ вследствие аридизации климата и человеческой деятельности, а также перенаселением. Это повлечёт хроническое недоедание и эксцессы голода.

К моменту прибытия экспедиции часть этноса ар мигрировала в регион к западу от Аратты, где зарождалась новая, более прогрессивная культура. Этот процесс продолжался.

Поэтому экспедиционный искин вычислил наиболее соответствующий целям Нации путь, на который представитель и должен направить свой народ.

В ходе сбора информации стало известно, что кандидат Ойно желает уйти в западные поселения, но не может в силу общественных традиций.

С ним был установлен контакт с помощью трёх автономных модулей искина в человеческой форме (чтобы не вызвать у кандидата стресс от облика членов экспедиции). Кандидат отреагировал положительно и был доставлен на экспедиционную базу на спутнике планеты.

Предварительные тесты были успешны, и индивидуум Ойно прошёл полную инициацию в качестве представителя Нации с синхронизаций его разума с программой НКИ, запущенного на орбиту планеты.

Следует отметить, что, в силу традиций своего этноса, индивидуум воспринял происходящее как посвящение во взрослое состояние, проведённое над ним иномирными сущностями. Поскольку это не входит в противоречие с функциями представителя, биопсихологи экспедиции поддержали в нём такую уверенность и, в соответствии с местными обычаями, наделили Ойно новым именем — Бхулак, что означает на языке ар «пастух».

Полный отчёт обо всех проведённых с представителем процедурах см. файл 57-88/189 в материалах экспедиции.

Одновременно с психофизиологической модернизацией в сознание представителя Бхулака было внедрено техзадание его первой миссии под условным наименованием «Исход» (см. меморандум НКИ в файле 01-32/77). Оно включало, в частности, достижение лидерства среди населения Аратты и увод наиболее энергичной её части в западные поселения. Там они, под контролем представителя, должны будут дать начало продвинутой культуре, которая станет отправной точкой для дальнейшего развития человечества в благоприятном для целей Нации ключе.

В частности, Бхулак получил информацию о месторождениях меди и золота в западных горах. Кроме того, в него был заложен алгоритм развития письменности на основе уже имевшихся систем пиктографии.

После чего эмиссар был вновь доставлен на планету, в Аратту. Его первый контакт с соплеменниками контролировался экспедицией с помощью нескольких дронов, способных дистанционно создать вокруг представителя силовое поле или нейтрализовать угрожающие объекты.

10

Происхождение Пастуха

Южная Анатолия, Аратта. 5681 год до н. э.

Его воспоминания о том, что с ним происходило всё это время, были путаны, он плохо представлял, где был и что будет дальше. Хотя в его памяти теперь помещались и чёткий план действий, и множество других вещей, которых он до сих пор даже представить себе не мог. Но память — это одно, а разум — совсем другое, и вот он-то как раз отказывался вмещать в себя все эти невероятные знания о бесконечной чёрной пустоте с множеством иных миров и странных существ, где идёт вечная беспощадная война.

Тьюи сказали ему, что это душевное смятение скоро уляжется, а новые знания и умения придут в гармонию с его сознанием, что теперь он умнее и могущественнее всех людей, какие только есть в мире. Но это не радовало Ойно… нет, теперь Бхулака. Вернее, слово «радость» ни в малейшей мере не могло описать владевшие им сейчас чувства. Их бы никто не мог описать, потому что ни один человек не помнит самого важного события в своей жизни — момента своего рождения. А человек по имени Бхулак только что это и сделал — родился заново.

В его памяти всплывали картины невероятных домов, где с ним творили невозможные вещи. Ему было больно, очень больно. И страшно — много раз казалось, что он умирает, уже умер. Больше всего это было похоже на расчленение его тела на тысячи кусочков, а потом сборку его заново. Но он знал, что подобное происходит со всеми избранниками духов, и терпел. А теперь с мимолётным любопытством подумал, куда исчез этот глупый парень, которого звали Ойно, который так хотел вырваться из Аратты, перечил матери, боялся великой старейшей…

Но что толку думать об исчезнувшем. Теперь он Бхулак и должен сделать первый шаг на своём новом пути. Хотя это оказалось трудно.

— Ты будешь пастухом всех людей, — сказали они ему.

Но разве об этом он мечтал, разве к тому стремился?..

Он стоял на том же месте, откуда тьюи забрали его (впрочем, он уже понимал, что-то были не сами боги, а лишь их неодушевлённые слуги). И он откуда-то точно знал, что с тех пор прошло пять дней.

И ещё он знал, что именно должен сделать прямо сейчас, но почему-то медлил. Наконец, повернулся в сторону посёлка, шагнул — раз, другой. И пошёл, всё быстрее.

Ерати, уже почти смирившаяся с исчезновением и почти наверняка гибелью последнего сына, вскрикнула хрипло и коротко, словно птица над Местом смерти, когда заскрипела входная лестница и Ойно предстал перед ней живым и здоровым.

Но… разве это был её Ойно?.. Внешне он оставался таким же, каким и уходил несколько дней назад. Но когда он взглянул на мать, она увидела в его глазах другого человека — чужого и страшного.

Он ужаса прикрыв рот рукой, она молча смотрела на преображённого сына. Кажется, тот понял её состояние.

— Не бойся, мать Ерати, — голос, несомненно, был его, но Ойно никогда не говорил таким тоном — уверенным и каким-то приглушённым, словно он сдерживал в себе огромные силы, опасаясь выпустить их наружу. — Теперь всё станет правильно.

Женщина молча смотрела на него, однако, юноша, похоже, и не ожидал её ответа. Он подошёл к нише в стене, где хранились всякие старые вещи, и сбросил с себя всю одежду. В смутном дрожащем свете от очага и масляных светильников он казался явившимся из иного мира духом, а то и богом.

Он вытащил леопардовые передник и головную повязку отца и надел их на себя. В глазах Ерати это должно было быть страшным кощунством — сын не имел право носить эти вещи до посвящения. Но она смолчала.

А новый Ойно снял со стены массивное копьё Таура с длинным кремнёвым наконечником и повернулся к матери.

— Пойди к старейшим и скажи, что я жду их на крыше главного святилища. — сказал он негромко, но тем же непререкаемым тоном. — Пусть приходят все, кто может — я хочу говорить с Араттой.

С этим словами он подошёл к домашнему алтарю, взял с него статуэтку Триединой и поднялся к потолочной двери.

Помедлив несколько минут Ерати бросилась вслед за ним.

По пути Бхулак отломил голову Великой Матери и бросил сломанную статуэтку в смердящее отхожее место между домами. Тьюи предупредили его не ниспровергать сразу достоинство Триединой — люди плохо переносили такие резкие перемены и стали бы сопротивляться. Но отказать себе в символическом жесте Бхулак не мог.

Он добрался до крыши самого большого святилища, в которое всё поселение ходило молиться в особо важных случаях, и стал ждать, опершись на отцовское копьё. На эту и соседние крыши начали собираться любопытствующие люди: Ерати быстро разнесла известие о появлении считавшегося уже мёртвым сына. Вскоре пришла и она, но не подошла к Бхулаку, а остановилась, пристально глядя на него.

Когда собралась уже порядочная толпа, явились старейшие — пятеро жирных старух во главе с Кхел. Видимо, они задержались, прося Великую Мать наставить их.

— Ойно, — заговорила Кхел своим тонким голосом, который, тем не менее, был настолько пронзителен, что его прекрасно слышали все собравшиеся, — ты осмелился надеть леопардовые шкуры, не пройдя посвящение! Это святотатство! Ты будешь жестоко наказан!

— Я больше не Ойно, — зычный голос юноши разносился над притихшей толпой. — Меня зовут Бхулак. Духи, подчиняющиеся богам, взяли меня в свой мир и посвятили в свои таинства.

— Отступник! — завизжала Кхел. — Именем Триединой приказываю убить его и бросить на съедение псам!

Ерати посмотрела на неё с ужасом, а в толпе начали тревожно переговариваться — смерть была крайне редким, почти невозможным наказанием для жителей Аратты. Изгнание считалось самым страшным из них.

Но Бхулак оставался абсолютно спокоен. Он знал, что хитрые механизмы тьюи следят за всем, что здесь происходит, и вовремя вмешаются. Да и сам ощущал в себе силы противостоять всему, чему угодно.

— Вы что стоите?! — надрывалась между тем Кхел. — Сейчас же убейте нечестивца, пока Триединая не пролила на вас огонь из Материнских Грудей!

Жители Аратты стали в ужасе переглядываться — последний раз вулкан с двумя вершинами, рядом с которым стояло поселение, извергался поколения назад, но ужас перед гневом богини сохранялся в душах людей. Об этом вообще старались не говорить, но раз уж теперь глава совета старейших грозит этим, значит, дело действительно хуже не придумать и надо было повиноваться. Потому несколько мужчин, да и женщин, шагнули к Бхулаку, сжимая копья, глиняные булавы и каменные кинжалы.

— Старейшая, пощади моего сына, духи лишили его разума! — закричала Ерати, но никто её не слушал.

Один из мужчин с силой метнул в юношу дротик. И тут толпа исторгла вопль: вокруг Бхулака словно вспыхнуло и охватило его призрачное пламя. Достигнув его, дротик вспыхнул и бесследно исчез, а пылающий человек продолжал спокойно стоять.

Кто-то из наиболее смелых, впрочем, метнул копьё, ещё кто-то — камень. Всё с тем же результатом.

А Бхулак поднял своё копьё и заговорил:

— Рот мой имеет слова Триединой: народ ар должен уйти от её Грудей на запад и поселиться в новой стране. А поведу его я!

С этими словами он направил остриё копья на Кхел. Та взмахнула руками и попыталась что-то сказать, но не успела — вспыхнула зелёным светом, а когда на мгновение ослепшие люди прозрели, от верховной старейшей не осталось и следа.

— Совет старейших принимает волю Триединой? — повторился Бхулак к окаменевшим от ужаса старухам.

Те быстро закивали головами.

— Народ ар принимает меня как своего вождя? — вновь спросил юноша, и люди стали падать перед ним ниц.

Защитное поле вокруг него погасло — дроны не могли долго поддерживать его, не хватало энергии. Но защищать Бхулака уже и не требовалось. Он смотрел на склонившихся перед ним людей без всякой радости и даже с лёгкой печалью, которая с того дня стала прорастать в его сердце. И тут его словно бы неожиданно ударили — у него вдруг возникла уверенность в том, что вот-вот произойдёт страшная беда.

Его рефлексы опережали мысли — одним мощным прыжком он оказался рядом с матерью и успел сдержать её руку с обсидиановым кинжалом, которым она собиралась перерезать себе горло.

Ерати пыталась вывернуть руку, отбивалась, кричала:

— Отпусти, ты мне больше не сын, ты предал Триединую! Ты отступник, проклинаю тебя, чудовище!

Но он продолжал держать её, пока она не успокоилась. Тогда он вытащил оружие из её руки, отбросил его прочь, приобнял мать за плечи, и она разрыдалась на его груди.

— Прости меня, мать Ерати, — прошептал он ей.

Юго-восточная Анатолия, Жилища Бога. 2005 год до н. э.

Бхулак слишком хорошо думал о своём вчерашнем хозяине-каскейце: похоже, увидев у гостя инструменты землекопа, он понял, что тот ищет клад, и решил проследить за ним и прикончить, забрав сразу всё его добро. Дело было обычное, да и Поводырь предупреждал о чём-то подобном с самого начала. Но это не означало, что будет легко. Собственно, путь Бхулака вполне мог завершиться на этом месте посредством каскейского кинжала. Ведь теперь его не прикрывали летающие машины тьюи, а Поводырь мог и не успеть перенести его подальше отсюда…

Потому, вернувшись из глубин своего разума, он сразу стал очень осторожен. И всё же едва не попался: раздался резкий свист, и он едва успел отклониться от вылетевшей из темноты стрелы. Он упал в выкопанную им яму и застонал, делая вид, что ранен. Из тьмы возникли три смутные тени. Бхулак схватил за рукоять медную лопату и с силой метнул в одного из нападавших. Раздался звук глухого удара, человек со стоном упал на колени.

С боевым кличем и ловкостью дикого кота Бхулак выскочил из ямы и увернулся от направленного на него копья. В одной руке его было кайло, а меч — в другой. Взмах — и медный клюв кайла глубоко врезался в череп ещё одного противника, в котором он узнал домашнего раба касков. Всего их было, как помнил Бхулак, трое, и, надо думать, все они были взяты хозяином на охоту. Но один уже отохотился…

Однако Бхулак видел других, появившихся с тыла, и ещё двоих, бегущих на помощь первым. Вдобавок ушибленный лопатой оклемался и присоединился к атаке, размахивая топором. Оставив кайло в голове убитого, Бхулак стал отбиваться мечом и кинжалом. Творение мастера Аказази показало себя великолепно — одним махом меч отрубил руку старшему хозяйскому сыну, дико взвывшему от боли. В тот же момент Бхулак молниеносным выпадом кинжала ранил ещё одного раба.

Однако тут каменный наконечник копья распорол сзади ему бок, и уже Бхулак не сдержал болезненного крика. Развернувшись, он успел увернуться от второго удара копья, который нанёс разъярённый отец. Клинок легко обрубил древко и тут же глубоко погрузился в живот старого разбойника.

Удар топора раба, направленный в голову, был не совсем удачен — лишь содрал часть скальпа и повредил ухо. Отмахнувшись мечом, Бхулак отскочил в сторону и встал, пригнувшись, готовый к защите и нападению.

Однако его не последовало. Младший сын хозяина бросился к отцу с горестным криком и стал пытаться остановить кровь. Один раб лежал мёртвый, старший сын без сознания истекал кровью, а два оставшихся раба остановились в растерянности.

— Оставьте его! — закричал младший сын. — Помогите отцу и Зишу. Уходим отсюда!

Рабы, не обращая больше на Бхулака внимания, бросились исполнять распоряжение своего молодого господина. Подняв раненых и оставив убитого, они поспешно скрылись в темноте, из которой выскочили, словно злые духи.

Бхулак им не препятствовал — сам еле держался на ногах, хотя кровь из ран уже почти не текла. Да даже если бы и мог, не стал бы преследовать противников. Он был даже рад, что младший каскеец остался невредим — женщина, которой Бхулак овладел прошлой ночью и которая понесёт от него, была его женой. Ребёнку нужен живой и здоровый отец, который, похоже, станет теперь главой семьи… Бхулак вообще не ощущал вражды и ненависти к людям, с которыми только что сражался и которых убивал. Они делали своё дело, он — своё: мир устроен именно так, и он давно смирился с этим.

Он тяжело сел и прислонился спиной к валуну. Его тело трясло от предутренней свежести и начавшейся усиленной регенерации. С трудом поднял руку и придержал висящий кусок уха, чтобы он правильно прирос.

— По моим расчётам, ты полностью восстановишься в течение половины часа утренних сумерек, — сообщил ему Поводырь. — Тогда я преобразую твое тело и нужные предметы в фотонное облако и перенесу к заключительному пункту миссии. Пока нельзя — в таком состоянии это может значительно повредить твоему организму.

— Каски могут вернуться. А я пока не могу драться.

— Они не вернутся, а будут поджидать тебя на обратном пути, — возразила машина. — Но ты по нему не пойдёшь.

— Хорошо, — ответил Бхулак и закрыл глаза.

Пока вложенные в него тьюи неведомые силы совершали свою чудесную работу, восстанавливая его тело, он погрузился в состояние полубреда.

— Улликумми, Улликумми… — шептал он и представлял себя гигантского — ростом с мир — каменного великана, готового истребить всех богов, абсолютно послушного воле своего создателя и наставника. Даже не раб, а вещь, бездушное орудие…

Видение было слишком тягостным и сознание Бхулака отодвинуло его, переключаясь то на недавние события, то на воспоминания о временах, которые, кроме него, никто больше не помнил. Хетты, страну которых он миновал на пути сюда, очень почитали своих женщин и часто подчинялись им. Наверное, это было памятью об их дальних предках из Аратты.

— Мать Ерати, мать Ерати… — шептали его губы.

Он… вернее, не он, а Ойно, только-только начинавший становиться Бхулаком, хотел забрать её на запад, чтобы она жила подле него. Но Ерати не захотела. Она стала в Аратте главой совета старейших и самым опасным из его противников, чиня ему всяческие препятствия, пока он готовил народ к дальнему походу. А когда поняла, что это неизбежно, ходила по поселениям народа ар, проповедуя учение Триединой и именем её запрещая людям следовать за своим сыном.

Многие прислушивались к ней, и, когда Бхулак-таки увёл народ, она повела своих последователей в другую сторону. Старая Аратта с тех пор захирела и вскоре обезлюдела, но в горах на севере, у истока великой реки, которую хананеи зовут Евфрат, поднялась новая, в которой мать Бхулака стала главной жрицей, а когда умерла, её стали почитать как воплощение Триединой. Память о ней жива до сих пор, хоть теперь и её Аратта лежит в развалинах, а народ ар давно распался на множество иных. Но шумеры помнят о Ерати, называя её Инанна и воздавая божественные почести.

Бхулак больше никогда не встречался с ней в этом мире. Когда тысячелетние спустя он привёл народ назад, отправился в путешествие к развалинам северной Аратты, нашёл там гробницу Инанны, в которой давно уже не было никаких останков, и долго стоял там, прижавшись лбом к полуразрушенной стене.

— Прости меня, мать Ерати, — услышал его шёпот один из стоявших рядом воинов, но ничего не понял, ибо сказано это было на языке, который теперь знал только Бхулак.

— Ты готов? — голос Поводыря в голове вернул его из глубин времён.

Он ощущал себя совсем здоровым, потому вскочил и начал собираться: оделся, взял оружие и мешок с золотом, а инструменты и вещи, которые не стал забирать, оставил у раскопанной ямы — пусть хоть они достанутся каскам.

— Давай! — крикнул он и тут же сгинул в беззвучном радужном взрыве.

11

Часть вторая. Арийский простор

Степь на северо-западе Маргуша. 2005 год до н. э.

Аиряша, прислужник заотара Заратахши, понял, что жизнь его закончится прямо здесь и сейчас. Не может человек продолжать жить в этом мире, узрев даэва — такое противоречит аша, мировому порядку. Поэтому, как ни сожалел атаурван-ученик о своей оказавшейся столь краткой жизни, никакой надежды продолжить её от сего момента не имелось.

А ведь день так хорошо начинался… Учитель поднял его на заре, и они стали готовиться почтить прекрасный весенний праздник Навака раокаҳ. Конечно, небольшой отряд, сопровождавший посла к владыкам страны Маргуш, не мог отпраздновать начало года с той же торжественностью и щедростью, что в далёких отсюда поселениях народа арья. Но веселья должно было быть не меньше.

Однако прежде возглавлявший посольство заотар обязан был совершить праздничную ясну. А для этого ему требовалось много свежей и чистой воды — для очищения пави, места для жертвоприношения, и мытья священных сосудов до и после обряда — ради последнего воду смешивали с коровьей мочой. И главное — для приготовления священной хаомы. Добыть же воду было обязанностью Аиряши, который, взяв специально для того предназначенные бурдюки из шкур невинных ягнят, отправился к мелкой речке, близ которой посольский караван вчера остановился.

Всем известно, что воду для ясны нужно брать из самой середины потока, где она наиболее чиста. Раздевшись до исподнего (омывшись утром, надел чистое), Аиряша обратил молитву к деве-апасе, отвечающей за эту реку от имени матери Харахвати, и сразу вошёл в воды.

Его охватило блаженное расслабление — это был не безумный божественный экстаз, как от хаомы, но благостное состояние, словно его предваряющее. Ему казалось, что живущая в этих водах дева нежнейшими прикосновениями ласкает его тело, и ощущение это было восхитительным. Ему захотелось отдаться этим ласкам и уплыть на них в священную страну вечной радости.

Но он вспомнил о своём долге, встряхнулся и принялся наполнять бурдюки. Закончив, пробормотал благодарность апасе, повернулся и побрёл, преодолевая довольно быстрое течение к берегу.

И тут-то жизнь его подошла к концу. Ибо мир вдруг словно стал другим — более ярким, с более насыщенными цветами и резкими звуками. Возник незнакомый, ни на что не похожий запах. Птицы вдруг прекратили щебет, ветерок внезапно стих, даже течение реки словно бы остановилось. Вокруг раздалось странное потрескивание, оно шло со всех сторон, сверху и снизу, заполоняя пространство, и всё усиливаясь. А в воздухе неуклонно нарастало напряжение, ожидание чего-то страшного. Вскоре эта шедшая извне тревожность сгустилась до такого состояния, что юноша ощутил покалывание на коже.

Он выпустил из рук бурдюки и беспомощно стоял в ожидании вселенской катастрофы.

И вот — она случилась! Беззвучная вспышка поглотила мир, и в этот миг молодой священник ослеп. А когда вновь обрёл способность видеть, перед ним на берегу из ниоткуда возникло некое существо в радужном сиянии.

Аиряша не мог чётко разглядеть его, но сомнений не было — он стал свидетелем пришествия даэва, а такое для простых людей, даже атаурванов, даром не проходят. Был бы он хоть полноправным священником… А простой служка после такого просто не мог не умереть.

Странно, что при этом Аиряша не испытывал никакого страха — лишь сожаление о том, что жизнь кончается, едва начавшись. Но при этом его переполнял буйный восторг от встречи с неведомым.

Словно помимо воли он сделал несколько шагов и вышел на берег. Теперь даэва можно было разглядеть гораздо лучше — сияние вокруг него стало рассеиваться. Высокий, сильный на вид муж с рыжими бородой и волосами, в чужеземной одежде. В руке у него был увесистый кожаный мешок, а на поясе висело оружие вроде кинжала, но гораздо больше. Обычный кинжал, впрочем, тоже был.

Все эти подробности мгновенно отпечатались в сознании юноши. Ещё его поразило лицо бессмертного: бледное и, что удивительно, выражающее неподдельную муку. Глаза пришельца были закрыты.

Впрочем, они тут же открылись, и Аиряшу пронзил взгляд, в котором потрясённый служка за какой-то миг ощутил потусторонне непостижимые глубины. Чудесный взгляд этот, однако, тут же потух, и существо стало похоже просто на предельно измученного человека.

— Кто ты и откуда? — растерянно спросил его Аиряша.

Человек некоторое время молчал, словно плохо понял вопрос, но потом слегка кивнул и ответил:

— Я… издалека.

Голос его был глубок и звучен, но слова он выговаривал как-то непривычно и словно бы с трудом.

— Ты даэва?

Пришелец вновь замолк, затем ответил с той же интонацией:

— Нет… даэвы… меня похитили.

Тут глаза его снова закрылись, и он, как подкошенный, рухнул на прибрежный песок. А Аиряша, сообразив, что смерть его откладывается, кинулся к лагерю с криками:

— Учитель Заратахша! Учитель, скорее сюда!

Поводырь

Сообщение № 929.722 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99…

О переброске представителя Бхулака в Маргуш

Операция переноса тела и сопутствующих предметов эмиссара в виде фотонного облака прошла, в целом, успешно. О причинах изменения логистики миссии «Вторжение» см. сообщение № 929.717.

Однако организм Бхулака подвергся массированному стрессу и нуждается в восстановлении. Поэтому конечной точкой переноса Поводырь избрал место расположения лагеря группы арийцев из поселений, находящихся к югу от Страны Городов и имеющих культурно-религиозные отличия от своих более северных соплеменников.

Согласно прогнозам, эта отрасль ариев в течение последующих двух третей г. м. заселит Маргуш, принеся туда свою религию и культуру. Элита ариев составит правящий слой страны, а остальные смешаются с местным населением, составив новый этнос. Таким образом повторится ситуация, сложившаяся 9,2 г. м. назад (см. сообщение № 928.217).

Согласно первоначальной стратегии миссии «Вторжение», деятельность эмиссара должна была сказаться на ситуации в Маргуше опосредованно — в виде колебаний от возмущения социально-этнического поля, вызванного его основной операции в районах расселения иргов.

Однако вследствие коррекции маршрута Бхулака в стратегии появились изменения, которые будут обозначены ниже.

Отряд ариев, к которым попал представитель, согласно полученной Поводырём посредством перехвата бесед членов группы информации, является посольством, отправленным одним из племенных вождей к правителям Маргуша с просьбой разрешить расселение этого народа в контролируемых Маргушем степных районах.

Ситуационный экспресс-анализ дал результат в 98,007 процента, что в этой группе Бхулак не подвергнется опасности.

Первый контакт состоялся с одним из членов отряда, который в отдалении от лагеря готовился к религиозному ритуалу. Поводырь ввел в мозг эмиссара знание языка ариев на первоначальном уровне. В дальнейшем эти знания будут поэтапно пополняться и усложняться.

Степь на северо-западе Маргуша. 2005 год до н. э.

Бхулак очнулся от навязчивого звука. Казалось, он не только заполонял всё вокруг, но и проникал внутрь его тела вплоть до костного мозга. По мере того, как сознание возвращалось, к звуку прибавилось ощущение грубой тряски.

Он анализировал всё это, пытаясь осознать своё нынешнее место в мире. Смутно вспоминались первые минуты после вспышки и ощущения бытия-небытия, охватившего его во время переноса. Из воды к нему шёл молодой человек в одной мокрой белой рубахе, с лицом отчаянным и просветлённым — один из его детей… Его вопрос на незнакомом языке — в котором, однако, угадывались слова исчезнувшей речи народа ар. В этот момент Поводырь стал вливать в разум Бхулака знания языка незнакомца, и он сумел составить ответ.

Но тут накрыла безумная боль, от которой он закричал бы диким голосом — не перехвати дыхание, словно горло стянули жёсткой верёвкой. Потом настала долгая тьма, в которой то, что оставалось от его личности, тысячи злых духов терзали тысячами невыносимых пыток.

Теперь всё это прошло. Бхулак вытянулся на чём-то мягком. Похоже, тело его не пострадало или пострадало не сильно. Он сообразил, что движется. Его везли в какой-то повозке, причём крытой — здесь было темно и душно. Подняв руку — с таким трудом, словно делал это первый раз в жизни — Бхулак вытянул её в сторону и нащупал плотную и мягкую стенку. Кажется, это был войлок. Он знал такие повозки — их использовали народы по всей Степи.

Пошарив рядом, нащупал меч, кинжал, кошель с мелочами и, главное, мешок с золотом. Его не ограбили, и это уже было хорошо. Тут лежали и ещё какие-то вещи, определить которые наощупь он не мог.

Повозка, подпрыгнув на очередной колдобине, остановилась. Кто-то отдёрнул войлочный полог спереди, где сидел возница, и Бхулака ослепил яркий свет заходящего солнца.

— Учитель Заратахша! — услышал он молодой голос на языке, который уже прекрасно знал. — Скорее сюда, он очнулся!

Теперь отдёрнули боковой полог. Прикрывшись рукой от света, Бхулак узрел почтенного мужа с окладистой русой бородой, в островерхом кожаном колпаке и длинной белой рубахе, подпоясанной плетёным поясом. В руке муж держал посох с медным навершием в виде бычьей головы — скорее, церемониальный жезл, чем опора при ходьбе. Сразу было видно, что человек это значительный и облечённый властью.

— Варуна и Михра, ахуры, благословят тебя, незнакомец, — произнёс человек звучным голосом, явно привыкшим произносить речи перед большими собраниями.

— Приветствую тебя, почтенный, — осторожно ответил Бхулак.

Пока ситуация не прояснилась, лучше всего было говорить поменьше и покороче. Но кое-что следовало узнать сразу.

— Сколько времени я был без сознания? — спросил он.

— Больше трёх дней, — отвечал муж. — Тебе было очень плохо, я не думал, что ты очнешься, но это случилось — хвала благому Вайу! Но позволь спросить — кто ты?

— Меня зовут… — Бхулак на мгновение запнулся, переводя своё имя на местный язык — это всегда полезно. — Меня зовут Шупан. А кто ты, достойнейший?

Муж приосанился и произнёс со значительной интонацией:

— Я — заотар Заратахша из рода Гуштам, из атаурванов, старшина посольства к владыкам страны Маргуш от славного царя Веретрагны из Аирйанэм-Ваэджа.

Знаний Бхулака хватило, чтобы понять, что перед ним жрец высокого ранга и предводитель клана из одного из здешних царств. И что он — представитель одной из дальних отраслей его народа, за тысячелетия ушедшей очень далеко от родины предков. То есть Поводырь перенёс его в нужные края. И это тоже было хорошо.

— Я счастлив повстречаться со столь славным мужем, — отвечал Бхулак, приподнимаясь со шкур.

— Лежи, почтенный Шупан, ты, должно быть, ещё слаб, — доброжелательно ответил Заратахша. — Я лишь хотел удостовериться, что ты такой же человек, как и мы все. Потому что мой глупый ученик принял тебя за даэва…

С этими словами священник пренебрежительно махнул в сторону, где на почтительном расстоянии держался юноша, который первым увидел Бхулака по прибытии. Теперь он был одет в такие же одежды, как и его учитель, и стоял, смиренно склонивши голову, но в напряжённой позе ощущалось переполнявшее его любопытство.

— Конечно же, я не даэва, славный Заратахша, — заверил Бхулак. — Я купец из Лагаша, вместе со своими собратьями шёл с караваном в Элам…

Бхулак рассудил, что вряд ли здесь имеют детальное представление о столь дальних краях и не поймают его на лжи. Он уже собирался продолжить только что выдуманную историю, но жрец сделал жест отрицания.

— Ты позже поведаешь мне о своих приключениях, — сказал он. — Я вижу уже, что ты человек, пока мне этого достаточно. Сейчас мы остановились на ночлег, и мне следует совершить вечернюю заотару. А ты отдыхай.

Бхулаку это давало время отточить свою историю, так что он лишь выразил благодарность и растянулся на шкурах. Однако долго на них валяться не собирался — после ухода священника полежал несколько минут и спрыгнул с повозки. Прицепил к поясу кошель, меч и кинжал, но золото оставил на месте, сочтя правильным выразить таким образом доверие хозяевам.

Лагерь готовился к ночлегу — длиннобородые мужчины в островерхих башлыках суетились, распрягая животных и ставя повозки по периметру лагеря, а другие разожгли костёр в его центре и водрузили на него большой медный котёл. Последний раз Бхулак видел подобное зрелище несколько сот лет назад, когда Поводырь посылал его на северные равнины у Тёмного моря направлять начавшееся там движение народов корня ар. Люди, среди которых он сейчас находился, наверное, и были потомками этих племён, добравшихся сюда по просторам великой степи, Аирйанэм-Ваэджа, «Арийского простора», как назвал её Заратахша.

Те люди не были кочевниками, но часто переезжали между своими поселениями почти на таких же повозках-кибитках, как его нынешние хозяева. Однако из тягловых животных у них были лишь волы, а у этих… Бхулак с интересом посмотрел на двух зверей, тащивших его повозку. Он знал их, но лишь в диком состоянии — это были мохнатые верблюды с двумя горбами

Впрочем, ничего особенно удивительного тут не было — Бхулак знал, что племена, живущие между Красным морем и Двуречьем, давно уже используют подобных животных для перевозки грузов и даже отваживаются ездить на них верхом, только те были мельче, голые и с одним горбом. Но была тут одна повозка, заинтересовавшая его гораздо сильнее. Она словно бы была обрезана наполовину — короткая и всего о двух колёсах, да ещё не сплошных дисков, как у всех виденных им до того телег: это были полые обода с несколькими стержнями внутри, скрещенными в центре. Бхулак мгновенно оценил преимущества такой конструкции и даже позавидовал остроумию изобретателя.

Но больше всего его заинтересовали тягловые животные — это были настоящие лошади! Бхулак знал, что люди периодически пытались приручить этих диких тварей, и кому-то это даже удавалось. Кое-где их даже запрягали в повозки или сани — но в последний раз он видел такое очень давно, и, кажется, того народа уже не было в мире… Когда-то он и сам — не без успеха — попытался укротить жеребца. Видимо, в дальнейшем у него появились удачливые последователи.

И тут в его памяти ярко вспыхнуло видение, посетившее его в городе хапиру: воины с хопешами и копьями, кричащие, стреляющие из луков — с похожих на эту повозок, которые влекли в бой лошади. Видимо, это имело отношение к его миссии и над этим следовало подумать.

Пока же он огляделся и увидел своего сына — ученика жреца, спешившего куда-то с небольшой охапкой дров в руках.

— Достойный юноша, — окликнул его Бхулак, и тот остановился с явной охотой — было видно, что ему самому очень хотелось пообщаться с таинственным незнакомцем.

— Мы уже встречались, но я так до сих пор не знаю твоего имени, — продолжил Бхулак.

— Я Аиряша, — ответил парень, — младший атаурван. А твое имя я слышал, почтенный Шупан.

Он разглядывал Бхулака с нескрываемым любопытством.

— Прости, что прервал твои дела, — сказал тот, — но мне очень хочется узнать, что это там за чудесная повозка?

— Она называется колесница и принадлежит моему господину заотару Заратахше, — ответил Аиряша. — Их делают в Стране Городов, далеко на северо-востоке от нашего царства, где живут коровьи юноши. Царь Анга, владыка сильнейшего из тамошних городов, прислал несколько таких колесниц в подарок нашему царю Веретрагне, а тот отдал одну из них господину моему и учителю.

— Видно, господин твой заслужил немалую милость у вашего царя, — заметил Бхулак.

— О да, — закивал парень, — заотар Заратахша славен в нашем царстве. Но прости меня, почтенный Шупан, сейчас я должен принести ему дрова для ясны.

Аиряша поклонился и направился дальше, а Бхулак его не удерживал — для начала он получил достаточно сведений. Пока же стал с интересом наблюдать, как жрецы готовятся к священнодействию. Заратахша, скрестив ноги, сидел прямо на земле, на расчищенной квадратной площадке, которую он до того с протяжными молитвами опрыскивал водой из сосуда. Перед ним в большом плоском сосуде горел огонь, дрова для которого и нёс ученик. Священник распевал гимны, держа перед собой пучок из степных трав.

Рослый воин подтащил к молельной площадке вырывающегося и визжащего барана из небольшой отары, которая шла вместе с отрядом. Аиряша набросал на землю травы, на которую воин свалил барана и ловко его стреножил. Поднявшись и ласково бормоча что-то животному, Заратахша одной рукой прикрыл ему глаза. Баран замолк, успокоился и лежал неподвижно.

Жрец возгласил молитву.

— Мы молимся душам животных, которые кормят нас… — разобрал её начало Бхулак.

Одним взмахом широкого медного ножа, который он держал в другой руке, Заратахша перерезал барану горло. Подождав, пока тот перестанет дёргаться, он жестом велел воину унести жертву, а сам снова уселся перед огнём и под пение гимнов продолжал кормить его, подбрасывая дрова и душистые травы.

Вскоре вернулся воин с блюдом, на котором был, видимо, кусочек уже разделанного барана. Жрец скормил огню и его.

В конце ясны Аиряша подал священнику другую чашу, из которой тот плеснул в огонь немного жидкости со словами:

— Пусть Хаома священный свершает возлиянье!

Бхулаку этот ритуал, хоть именно такой он раньше никогда не видел, напомнил многие другие, похожие, которые совершались на огромном пространстве мира, где он наблюдал их, или принимал в них участие, или даже совершал сам.

После богослужения в лагере начали готовить ужин, и вскоре Бхулака позвали к большому костру. Он получил исходящую паром глиняную миску сваренной с душистыми травами баранины и большую пшеничную лепёшку. Всё это мгновенно исчезло в его давно опустевшем желудке — в последний раз он ел в хижине разбойников-каскейцев, за тысячи тысяч стадий от этого места.

Его охватила сытая истома, он прилёг, опираясь на локоть, с наслаждением вдыхая запахи дыма, степных цветов и сырой земли, слушая неторопливую беседу сотрапезников, потрескивание дров в костре и крики ночных птиц.

— Расскажи же нам свою историю, Шупан, — глубокий сильный голос Заратахша перекрыл все остальные звуки.

Бхулак знал, что этого не избежать. Несмотря на своё расслабленное состояние, он замечал бросаемые на него любопытные, а то и недоверчивые взгляды.

— Конечно, святой отец, — ответил он, вновь принимая вертикальное положение. — Я, как уже сказал тебе, лагашский купец, торгую с Эламом. Мы с собратьями везли туда сушёные финики, оливковое масло и ткани из Сиппара — в Эламе мы собирались продать всё это и закупить медную руду, а, если повезет, то и немного лазурита. В одном из селений по пути я познакомился с чужеземцем, который сказал мне, что может доставить меня в место, где лазурита очень много и он дёшев — если я брошу своих попутчиков и товары. Я сначала не поверил ему, но он показал мне прекрасные крупные синие камни, лучше которых я никогда не видел. Меня обуяла жадность, и я согласился, рассудив, что, если и правда привезу домой много таких камней, то многократно возмещу потерю своего масла и фиников, которые оставлю в караване. Потому, взяв с собой лишь оружие и средства, чтобы расплатиться за лазурит, я ночью пришёл в условленное место…

Как и рассчитывал Бхулак, простодушных степняков история захватила — разговоры стихли, все у костра заинтересованно слушали его.

— Но, когда я пришел, чужестранец, раньше казавшийся старцем долгих лет, вдруг обратился в прекрасного сияющего юношу. Он охватил меня руками, и больше я ничего не помню — до тех пор, пока не очутился здесь и не встретился с Аиряшей. А юноша тот пропал, и я так и не знаю, кем он был — возможно, одним из ануннаков, которых вы называете даэва. Не знаю я, и чего он хотел от меня, и зачем сюда принёс, и что мне делать дальше… Вот и вся моя история.

Вокруг костра раздались изумлённые возгласы, но Бхулак чувствовал, что по большей части его рассказ был принят — эти люди воспитаны были на подобных легендах, и для них такие случаи вовсе не невероятны, хоть и удивительны. Кроме того, в его рассказе фигурировал лазурит, одна из самых ценных вещей в этом мире, и желание заполучить его было вполне понятно всем.

— Какая удивительная история, — проговорил Заратахша, глядя на Бхулака сверкающими от бликов огня глазами. — Наверное, кто-то из даэвов обратил на тебя внимание и решил провести через некое испытание. Но берегись — их расположение опасно так же, как и гнев…

— Я буду помнить об этом, святой отец, — склонил голову Бхулак.

Он так и не понял, поверил ли жрец его рассказу, но чувствовал, что человек это весьма проницательный и с ним следует быть крайне осторожным.

— Мы едем в великий город Маргу, где и правда много лазурита, который доставляют туда с восточных гор, — продолжал священник. — Может быть, туда тебя и хотел отправить твой даэва… Поезжай с нами!

— Я сам хотел просить тебя об этом, славный Заратахша, — ответил Бхулак. — Средств заплатить за это путешествие у меня хватит…

Жрец сделал жест отрицания.

— Доброе дело — это дело ашавана, праведных, оно заключает награду само в себе. Мне не нужно твоё золото.

Бхулак поклонился в знак благодарности, про себя отметив, однако, что, похоже, жрец осведомлён о содержимом его мешка.

— Не поведаешь ли и ты мне о цели вашего пути, — попросил он Заратахшу.

— Я имею слово господина моего могучего Веретрагны к владыкам страны Маргуш, — отвечал тот. — Оно касается очень важных для нашего народа дел.

— Не смею просить тебя рассказать больше, — скоромно проговорил Бхулак.

— Почему же, — пожал плечами жрец. — Слухи о нашем положении разнеслись уже очень далеко, разве что до ваших краёв ещё не добрались. Если хочешь, я поведаю тебе о наших бедах.

— Конечно, святой отец, мне очень хочется узнать об этом, — закивал Бхулак.

— Итак, — начал Заратахша, — испокон веков мой народ вольно жил в Аирйанэм-Ваэджа. Мы делимся сейчас на много племён и царств, но все мы родичи, похоже говорим, живём и служим богам. Бывало раньше, случается и до сих пор, что мы сражаемся между собой, и даже довольно жестоко, но потом всегда договариваемся и миримся, как и подобает людям одного корня. Так мы жили долго, в спокойствии и довольстве. Но в годы моего прадеда началась долгая засуха, реки и другие источники пересыхали, землю опустошали ужасные пылевые бури, скот не находил травы и падал, люди голодали. Надо думать, мы чем-то прогневили Небо, которое велело матери Харахвати пресечь благие потоки, жизнь дарящие…

«Да, небо тут и правда виновато», — подумал Бхулак.

Поводырь давно рассказал ему, что всеобщая засуха, грянувшая сто лет назад, связана с повреждениями, который нанёс миру снаряд, погубивший Содом. Бхулак уже наблюдал бесчисленные беды, наставшие вследствие этого: падение Та-Кемет, запустение Ханаана и Двуречья. Выходит, каменный Улликумми простёр своё смертельное дыхание и на эти края…

— До сей поры Небеса не простили нас — чреда засушливых голодных лет продолжается, — говорил Заратахша. — Некоторые, вроде бы, проходят легче, и люди начинают радоваться, что гнев богов угас. Но в следующем году солнце палит ещё сильнее, и земля всё больше теряет жизненные соки.

Жрец на минуту замолк, молчали и собравшиеся вокруг костра воины — видимо, все они погрузились сейчас в горькие воспоминания.

— Я слышал, что к западу от нашего царства в степи вообще почти не осталось людей, — продолжил священник. — К северо-востоку, в Стране Городов, пока полегче. А вот у нас всё хуже и хуже. Мы бы выдержали эту напасть и дождались хороших времён, но ведь беда одна не приходит…

Собравшиеся стали ещё мрачнее, Бхулак почти физически ощутил их сгущающийся гнев. И — страх.

— Появился враг, — глухо продолжил Заратахша. — Сильный, коварный и очень жестокий. Сначала это были мимолётные набеги на наши стада и небольшие неукреплённое поселения, мы считали, что это дело рук степных разбойников. Однако раньше разбойники обычно только грабили, а убивали лишь тех, кто им сопротивлялся. Эти же убивают всех — не только воинов, но и женщин, и стариков. И детей тоже…

Один из воинов вдруг закрыл лицо руками и скорчился в позе, выражающей сильнейшую муку. Никто не спросил, что с ним, все продолжали внимать жрецу.

— Вскоре их отряды стали больше, они нападали уже на большие посёлки. Никто не знает, откуда они приходят — откуда-то с севера, с дальних тёмных гор и дремучих лесов. Мы сражаемся с ними, но часто терпим поражение — слишком часто… А если отбиваем нападение, вскоре они появляются вновь, с ещё большими силами.

— Их так много? — спросил Бхулак. — Поэтому они вас побеждают?

— Не только поэтому, — покачал головой жрец. — Они лучше вооружены и оснащены. У наших людей тоже есть кони, но то, что делают с ними эти враги, нам непостижимо. Некоторые из них, например, идут в бой, оседлав коней! Наши воины тоже пытаются в последнее время перенять это, но получается у немногих. А зимой враги передвигаются по снегу, встав на лыжи и зацепившись за лошадь длинными верёвками! Так они могут преодолевать очень большие расстояния за короткое время и возникать там, где их не ждут. Думаю, они колдуны, которых злые духи научили подчинять лошадей…

«А может, они просто давно уже имеют дело с конями», — подумал Бхулак, уже встречавший на своём пути подобный способ передвижения.

— У нас тоже есть бронзовое оружие, — продолжал Заратахша. — Но у них его гораздо больше, и оно лучше — они, например, как-то научились отливать втулки для наконечников копий цельными трубками, а не раскрытыми, как наши, потому они не расшатываются и не отлетают во время боя. Это позволило им делать очень большие наконечники и насаживать на короткие древки, и этим страшным оружием они могут не только колоть, но и рубить… Оно похоже на твоё.

Жрец указал на меч, и Бхулак в очередной раз убедился в его наблюдательности.

— А вы разве не пытались создавать такое же? — спросил он.

— Наши мастера пробовали, — недовольно ответил жрец, — но у них плохо выходит. Они говорят, что наш металл худшего качества. Но я думаю, что врагам в этом тоже помогают злые духи, а потому такого вообще не надо делать — это вещи нечистые, созданные злыми существами, другвант. Те, кто ашавана, не должны иметь с ними дела.

Он мельком, но остро посмотрел на Бхулака.

— Я убедил владыку моего Веретрагну, чтобы он запретил нашим воинам пользоваться вражеским оружием. Не след добрым людям связываться с нечистыми духами!

У Бхулака на этот счёт было несколько иное мнение, но он оставил его при себе и спросил:

— Как называют этих врагов?

— Ирги, — ответил жрец, и прозвучало это так, как будто он вынужден был проговорить поганое слово. Воины при этом злобно заворчали.

Бхулак уже и сам догадывался, что речь идёт о народе, к которому его послал Поводырь, чтобы он возглавил его и повёл на завоевания. Он подавил первый порыв забросать жреца вопросами о нём — нельзя было показывать свою заинтересованность, чтобы не вызвать подозрений. Потому он лишь заметил:

— В наших краях о них никто не слыхал.

— Потому что пока наш народ держит их натиск, но это становится всё более трудным, и в этом причина нашего посольства к владыкам Маргуша. Царь мой хочет просить их дать нам место в пределах Маргуша — да хотя бы вот эти степи, где мало кто живёт. Мы бы ушли из наших ставших бесплодными и опасными мест, поставили здесь свои поселения и защитили Маргуш от иргов. Потому что рано или поздно они придут сюда, а воинов в Маргуше куда меньше, чем жрецов… Веретрагна предлагал послать такое же посольство и нашем союзникам из Страны Городов, но владыки коровьих юношей уверены, что сумеют сдержать иргов. Да помогут ему Небеса, а я намерен исполнить приказ своего царя.

— Что же, я желаю, чтобы владыки этой страны прислушались к вашей просьбе и дали вам место для жизни, — сказал Бхулак, делая вид, что удовлетворил своё любопытство, хотя у него оставалось ещё множество вопросов.

Поводырь

Сообщение № 929.722 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99…

О переброске представителя Бхулака в Маргуш

…В отношении изменения стратегии миссии «Вторжение» имеются следующие положения.

Теперь будет более целесообразным внедрение представителя Бхулака в правящий слой государства Маргуш и подготовка им её будущего поражения от иргов. Для этого ему следует проводить мероприятия по ослаблению государственных, военных и социальных структур Маргуша. Конкретные необходимые действия для каждой отдельной операции во исполнение этого будут обозначены позже.

Из собранной Поводырём информации о внешнеполитическом положении Маргуша известно, что это государство, находящееся на пересечении важнейших путей международной торговли, находится в сфере геополитических интересов сильнейших держав.

Одной из них до недавнего времени был Аккад, но после его падения это место занял Элам. Как и Аккаду, эламитам выгодно существование Маргуша как гаранта стабильности торговли, в силу чего их агенты становятся противниками представителя.

Другим важнейшим фактором региональной политики является расположенное на севере южного субконтинента государство Мелухха, являющееся конкурентом Маргуша в международной торговле. В частности, элита Мелуххи хотела бы монополизировать торговлю сульфатсодержащим непрозрачным минералом, называемым людьми лазурит. Он ценится в большинстве человеческих сообществ, как сырье для производства статусных украшений.

Месторождения лазурита разрабатываются в труднодоступных горах в центре континента. В настоящий момент основной его поток в Элам, государства Двуречья и далее, вплоть до Египта, идет по так называемому Лазуритовому пути, на котором Маргуш является основным хабом. Однако если он падёт под натиском враждебных племён и на этом месте установится социальный хаос, главным и единственным посредником в поставках лазурита станет Мелухха, которая ведёт торговлю со странами запада в основном по морю.

Исходя из этого Бхулак должен будет наладить взаимодействие с агентами этого государства в Маргуше. В перспективе он может даже оказать содействие агентам Мелуххи из военно-религиозной группировки Невидимых в установлении контроля над Маргушем. В стратегической перспективе и Маргуш, и сама Мелухха должны быть покорены иргами.

Ближайшей же целью эмиссара должна стать операция по нейтрализации посольства царя Веретрагны. Если оно будет иметь успех, Маргуш окажется прикрыт от удара иргов арийскими поселениями и его завоевание может сильно затянуться, что неприемлемо в контексте целей миссии «Вторжение».

Представителю Бхулаку будет приказано провести операцию с целью физического уничтожения членов посольства и через это дискредитации властей Маргуша в глазах царя Веретрагны. Это повлечёт разрыв отношений, взаимную враждебность и пресечёт возможность переселения части ариев в Маргуш.

12

Степь на северо-западе Маргуша. 2005 год до н. э.

Бхулак засыпал у костра на ковре, укрывшись тёплыми шерстяными одеялами — всё это принес ему заботливый Аиряша. Вокруг в таком же положении спали и арийские воины. Лагерь затих, лишь изредка раздавалась перекличка часовых, да звуки, издаваемые сонными животными.

Он и правда очень ослаб от переноса и его последствий, так что сейчас единственным его желанием был крепкий и здоровый сон, исключающий думы о дальнейших действиях. Однако у Поводыря было другое мнение: Бхулак вдруг оказался перед ним в потайной комнате своего существа.

Машина опять приняла образ Ментухотепа — возможно, ей нравилось исходящее от царя ощущение державной властности. Хотя, наверное, «нравилось» — совсем не то слово…

— Ты должен уничтожить Заратахшу, а лучше — всё посольство, — сразу начал Поводырь приказным тоном. — Сделать это нужно так, чтобы арийский царь решил, что в этом виноваты правители Маргуша.

— Зачем?.. — растерянно спросил Бхулак.

Задание и правда стало для него полной неожиданность. Причём, неприятной.

— Это — часть твоей текущей миссии, — безапелляционно заявил координатор.

— Моя миссия должны была начаться не здесь, — возразил Бхулак. — Почему ты принёс меня в Маргуш?

— Произошёл незначительный сбой программы, — ответила машина. — Я уже исправил его, но теперь тебе придётся начинать отсюда. И первое твоё задание — уничтожение посольства.

— Я должен убить их сам? — спросил, помолчав, Бхулак.

— Необязательно. Фактически, продуктивнее было бы выстроить такую ситуацию, при которой члены посольства будут казнены властями Маргуша.

Бхулак понимал, что уговаривать Поводыря бессмысленно — тот сейчас даже не приказывал, а задействовал своё орудие. Потому лишь ответил:

— Я сделаю это.

И вновь оказался в лагере людей, которых должен был убить.

Сон покинул его. Он долго лежал на спине, рассматривая наполненный звёздами небосвод, погрузившись то ли в мысли, то ли в воспоминания.

Тысячелетиями он исполнял распоряжения Поводыря, совершенно не думая об их значении или отношении к добру и злу. А как иначе? Поводырь был богом, и даже знание о его искусственной, неживой сущности не могло поколебать это — инструмент богов богам почти тождественен. Так же, как теперь и он, Бхулак — и это наполняло его радостью.

Однако так он думал лишь в первые десятки лет после инициации. А дальше пришли вопросы, на которые он стал искать ответы. Вообще-то, Поводырь отвечал на его вопросы довольно часто, но всегда облекал ответы в форму, которую, по его мнению, способен был воспринять примитивный разум. Однако Бхулак уже слишком далеко ушёл от людей своего времени, чтобы довольствоваться красочной мифологией о битвах богов и демонов.

Он по-прежнему старательно и обычно успешно исполнял то, что поручал ему Поводырь, но мало-помалу из смутных намёков в его словах начал составлять истинную картину происходящего. Конечно, до сих пор многого в ней не понимал, но уже твёрдо знал, что служит не богам, а могущественным, но смертным существам, пришедшим из иных, хотя и схожих с этим, миров в огромном пространстве за небесами.

А побуждения смертных вполне доступны пониманию другого смертного. Так что после того, как он постиг небожественную природу тьюи, догадаться, чего они хотят, было сравнительно несложно. На это требовалось лишь время и терпение, в которых у Бхулака недостатка не было. И так он понял, что некие существа, тысячекратно превосходящие по своим знаниям людей, направляют их в нужную для себя сторону. А зачем они могут это делать? Вариантов было не так уж много — исходя из его знаний об общих для всех смертных потребностях. Сейчас Бхулак, тысячелетиями наблюдавший механизмы, с помощью которых развивается человечество, уже не сомневался, что тьюи попросту нужны подготовленные и преданные им воины.

Это не вызвало в нём протеста: войны, по его опыту, сопровождали смертных всегда, более того, они были необходимы. И если люди рано или поздно прорвутся в миры за небесами, для них же лучше будет, если они сделают это под руководством опытных наставников. Однако вопрос был в том, насколько наставники эти к людям доброжелательны.

Бхулак уже давно воспринимал себя не только частицей народа ар, его многочисленных и уже мало похожих друг на друга отраслей, разошедшихся по миру. Конечно, к ним у него было особое отношение, но теперь он совершенно точно знал: по одну сторону стоит он и все люди в его мире, независимо от того, каким богам они молились, как говорили и как выглядели, а по другую — бесчисленные иные в чёрной бездне космоса. Тьюи тоже.

Значит, он должен действовать на пользу тьюи, лишь если это полезно и человечеству. Иначе он станет предателем, а для народа ар предательство было самым страшным из проступков. Однако эти рассуждения разбивались о два обстоятельства: его зависимость от Поводыря и то, что он понятия не имел, как сказывается на судьбе человечества то, что он по его приказанию делает.

С первым он ничего поделать не мог.

«Пока», — подумал Бхулак и в очередной раз порадовался, что Поводырь, как он многократно убедился, не имеет возможности читать его мысли.

Что касается второго, с некоторых пор он стал интересоваться у своего наставника смыслом его приказов и тем, какие это должно вызвать последствия. Кое на что Поводырь, будучи искусственным интеллектом, по своей природе предназначенным для того, чтобы накапливать информацию и делиться ею согласно запросам, отвечал. Но Бхулак понимал, что здесь следовало быть сугубо осторожным, дабы не вызвать подозрений у машины, которая держала в руках его жизнь и смерть.

Не то чтобы он задумал мятеж — это было столь же смешно и жалко, как бой муравья с грозой. Однако Бхулак твёрдо знал, что любая жизнь полна удивительных изменений и крутых поворотов, тем более — жизнь бесконечная…

А вот осторожно и незаметно противостоять планам Поводыря — как он сделал это в Содоме — несколько раз пробовал. Он делал это, когда приказы машины вызывали в нём протест, и сейчас был тот самый случай.

Бхулаку была отвратительна сама мысль предать приютивших его людей, да ещё родных по крови. Хотя из всего лагеря лишь Аиряша был его прямым потомком, он не сомневался, что эти люди происходят из части его народа, некогда занимавшей степи на север от Тёмного моря. Среди этих людей он когда-то жил, сражаясь вместе с ними в боях и восседая в совете вождей. В те времена, минувшие тысячелетие назад, он и унёсся сейчас в своих мыслях…

Хозяин Зверя

Северо-Западное Причерноморье. 3292 год до н. э.

Большой круг длился уже восьмой день, и конца ему не было видно. Вожди всех двенадцати главных орейских кланов собрались в урочище у реки, текущей к близлежащему внутреннему морю, соединяющемуся с Тёмным. Эта местность, усеянная причудливыми каменными холмами, именовалась Вратами Солнца, и с самых древних времён, когда ещё и духу ореев в этих местах не было, считалась местными племенами местом силы, служа ареной для духовных упражнений разного рода жрецов, колдунов и ясновидцев, творивших тут свои радения и наблюдавших за светилами.

Появившиеся в степи позже орейцы традицию переняли — почитали это место, хоть и побаивались тут бывать. Но в важных случаях сюда приходили представители всех кланов, в обычное время постоянно грызущихся друг с другом. При Вратах Солнца они обязаны были соблюдать священный мир. Обычно так оно и было.

Однако в этот раз всё могло закончиться иначе — страсти накалились до предела. Впрочем, и решаемый вопрос был куда важнее, чем раздор из-за стад или женщин. На сей раз речь шла о дальнейшей судьбе всего могучего народа орей.

Вожди и их присные спорили до хрипоты, взаимных проклятий и оскорблений, но дальше угроз дело не доходило — никто не хотел первым браться за оружие, страшась мести живущих среди этих скал богов и могучих духов. Их не боялся один Бхулак, связанный с «богами» лично. Под именем Пех он жил среди орейцев уже лет пятьдесят, направленный в степь очередным приказом Поводыря. Примерно половину этого времени он возглавлял клан Быка, вождя которого убил на поединке. Вождество Бхулака было для клана удачным, и мало кто из его людей задавался вопросом об удивительном долголетии своего главы. Понятно же, что муж сей обладает великим хваром — даром богов, сияющей удачей. А что ещё нужно великому вождю?..

Но сегодня и для Бхулака настало особое время — именно тот момент, когда он должен был исполнить свою миссию. Только вот он всё больше сомневался, что сумеет это сделать…

В очередной раз вожди собрались сегодня на утоптанной площадке меж мрачных скал, во славу богов украшенной по окружности шестами с развевающимися цветными лентами и перьями. В центре площадки торчал идол бога Грозы, на котором каменотёсы изобразили оружие и орудия ореев, диких зверей и домашних животных и прочие атрибуты жизни. Рядом со статуей стоял в который уже раз уже взявший слово Пеку — престарелый и уважаемый всеми глава клана Волка. Во времена, когда Пеку был молод, горяч и любвеобилен (Бхулак прекрасно их помнил), волки считались самыми свирепыми среди орейцев. Они наводили ужас и на лесные племена севера, и на остатки Эраты на юге, да и орейские кланы старались не вступать с ними в споры. Теперь же вождь волков стал стар, болен, и клан его сделался куда более мирным — как знал Бхулак, к неудовольствию многих его членов, в том числе и многочисленных сыновей Пеку.

Старший из них — сильный и жестокий воин Кау — стоял за спиной отца, не спуская с него яростного взгляда. Его мощная, оголённая по пояс фигура в чёрно-красной боевой раскраске, источала вызов, но он, похоже, с явным усилием, сдерживал себя, не решаясь противоречить отцу на людях. Старец был слишком уважаем всеми кланами и продолжал крепко держать власть в своём.

Над его морщинистым не раскрашенным лицом с развевающейся белой бородой, которую он давно уже не заплетал по-воински в косицу, скалилась надетая на манер капюшона голова покровителя клана — степного волка. С уха вождя свисала спиральная подвеска из золота — редкая вещь, пришедшая из дальних краёв, а откуда точно, из всех собравшихся знал, пожалуй, лишь Бхулак. Левой рукой старец тяжело опирался на посох, правая привычно лежала на массивном каменном набалдашнике булавы за поясом. В него впитались кровь и мозги множества врагов, но слишком давно он уже не был в деле.

Впрочем, голос Пеку был всё ещё ясен и зычен, а фразы отрывисты, словно он отдавал команды своим волкам во время лихого набега.

— Воины кланов Ореи! — взывал он. — Мы не можем вернуться к своим посёлкам, женщинам и детям, пока не настанет меж нами согласие! Мы должны решить это здесь и теперь. У нас три исхода. Я уверен, что выбрал самый правильный и единственный. Как мне убедить вас в этом?

Собрание возбуждённо зашумело — убеждать его и правда было очень тяжко. Беда назревала уже очень давно, но в последние годы проявилась во всей неприглядности — степи стремительно превращались в место, совсем непригодное для жизни. Постоянная засуха убивала травы, бескормица — скот, а женщины продолжали рожать, и голодного народа всё прибавлялось.

Началась чреда кровавых межклановых распрей за пастбища и источники. Попутно воины-ореи добили последние остатки Эраты — поселения этого некогда могущественного народа до последнего времени прозябали кое-где в труднодоступных местах. Но хороших мест для жизни всё равно становилось всё меньше.

За этим должно было бы последовать разбредание кланов в разные стороны, но чувство единства слишком глубоко сидело где-то в самой сути ореев. Они могли люто ненавидеть людей из соседнего клана, желать отомстить им за какие-то прошлые обиды, но при этом всё равно осознавали своё единство с ними. Тут, видимо, сыграла роль история этого народа — во всяком случае, так думал Бхулак, который знал её гораздо лучше любого орейского жреца, колдуна или сказителя.

Когда-то из богатых золотом и медью земель к западу от Аратты, куда Бхулак увёл часть своих соплеменников, некоторые из них отправились дальше. Переходя из края в край, одно племя из их числа углубилось на север от Тёмного моря. Местные люди жили в степи небольшими родами, часто враждовали друг с другом и питались от охоты и сбора диких злаков. Они не умели плавить не только бронзу, но и медь, и не знали колеса.

Пришельцы же умели всё это и передвигались в повозках, влекомых волами. А ещё у них были стада овец и коз. Они даже ловили юных жеребят и держали их за оградой, чтобы, когда те вырастут, больше не боялись человека. Кобылиц доили — словно у младенцев, нутро большинства взрослых ореев не исторгало молоко, как это было у большинства местных людей. Ну и, конечно, ореи забивали коней на мясо.

Не всегда мирно, но, в общем, без особого сопротивления пришельцы стали главной силой в степях. Местные сплачивались вокруг них, перенимая новшества. А пришельцы брали их женщин, и через несколько поколений в степи появился новый народ. Светловолосые соплеменники Бхулака почти растворились среди смуглых кареглазых брюнетов с орлиными носами, но сохранили свой язык, обычаи и умения.

— Мы должны остаться здесь! — настаивал Пеку. — Здесь наши дома и пастбища, здесь под курганами — могилы наших предков. Как мы можем бросить всё это?!

Круг бушевал — мнения разделились. По большей части никому не хотелось покидать родные места и идти в неведомое, но неизбежность этого день ото дня становилась всё очевиднее. В последние годы к напасти засухи и голода прибавилась другая — ещё более страшная. Болезнь начиналась неожиданно: человек становился горячим и вялым, не мог работать, а потом и ходить. На теле его появлялись страшные кровоточивые нарывы. Потом из отверстий его тела начинала идти кровь, пальцы на руках и ногах чернели, и больной умирал в муках.

Хуже всего, что вскоре такая же участь постигала и многих из окружающих его. Никакие жертвоприношения богам и пляски колдунов не могли остановить беду. Оставалось лишь смириться с тем, что родные края прокляты, и покинуть их навсегда.

Но и тут был предмет для раздора. Разные вожди и старейшины предлагали разные маршруты ухода. Одни звали пойти обратно — той дорогой, какой сюда пришли предки. Но теперь в тех краях жили другие народы, не менее умелые и многочисленные, чем ореи, и это означало долгую войну с неясным результатом.

Другие звали идти прямо на заход солнца — за огромные лесистые горы, где, по слухам, лежала такая же привольная степь, как и здесь. Но путь через горы обещал быть очень трудным. Потому многие склонялись к третьей дороге — по берегу внутреннего моря и дальше, на восход. Там в горной стране были богатые рудники, откуда в степи шли металлы. Сейчас ореи выменивали медь у тамошних племён на свои многочисленные стада, но, если они пойдут туда всем народом, рудники можно будет просто захватить. А дальше расстилались те же самые, ставшие для ореев родными, травянистые степи. По настроению собрания Бхулак предчувствовал, что оно склонялось к этому варианту. Если, конечно, Пеку не убедит их остаться.

Но самого его, Бхулака, ни один из этих путей не устраивал — потому что у него был свой, проложенный Поводырём.

Поводырь

Сообщение № 849.007/44надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99…

Из аналитической записки о миссии «Миграция на север». Исполнитель — человеческий индивидуум Бхулак, местный представитель Нации.

Одним из дальних последствий реализации представителем своей стартовой миссии «Исход» (см. меморандум НКИ в файле 01-32/77) стало распространение отраслей этнообщности ар вглубь суперматерика восточного полушария. Около двух с половиной г. м. назад одна из них, состоящая из нескольких милитаризированных отрядов с преобладанием самцов, просочилась в степи к западу и северу от второго внутреннего моря.

Там они массово инкорпорировали в свою среду представителей местных примитивных охотников-собирателей, прежде всего, самок. В результате процесса вторичного этногенеза возник этнос, обозначаемый звуками «ореи». Язык и культуру он заимствовал — в несколько видоизменённой форме — от общности ар. Тип хозяйства — отгонное скотоводство, тип социума — милитаризированные вождества, религия — патриархальный пантеон высших существ с верховным богом Грозы.

Вскоре ореи вошли в соприкосновение с зародышевой цивилизацией, возникшей из смешения мигрантов ар, отделившихся от первоначального ядра после начала реализации эмиссаром миссии «Исход». Это отрасль представляла собой традиционалистов — последователей учения Ерати, матери эмиссара, после его инициации вставшей к нему в оппозицию и получившей у части народа статус лидера-пророка. Вскоре после убытия эмиссара из Аратты часть традиционалистов во главе с Ерати отправилась на северо-восток, где основала новую Аратту. Другая часть двинулась на северо-запад, минуя области, где представитель осуществлял миссию.

Расселившись в регионах севернее второго внутреннего моря, они осуществили генетический обмен с мигрантами из горных регионов, расположенных между этим морем и третьим внутренним. В результате возникла зародышевая цивилизация, для текущего состояния человечества достаточно высокого уровня, в которую пришельцы из Аратты привнесли выраженную гинократию и культ верховного женского божества, а южные горцы — навыки обработки металлов.

Ядром культурного региона стало протогосударство под названием Эрата (от Аратты). Его поселения почти достигли уровня городских.

Общество Эраты управлялось советом старейших женщин, однако горцы привнесли в него собственные воинские традиции. В результате оно было гораздо более агрессивно, чем первоначальная цивилизация Аратты. Культ Великой Матери там отличался воинствующим прозелитизмом, выражавшимся в стремлении привнести его окружающим общностям. Религиозная доктрина Эраты включала в себя требование подчинения или физического истребления иноверцев.

Это вылилось в серию войн между Эратой и местными племенами степи, а также с более мелкими автономными социальными структурами потомков ар, не вошедшими в Эрату.

До образования в степи кланов ореев Эрате удавалось доминировать над соседними, менее развитыми племенами. Но с появлением ореев между ними началось длительное противостояние.

Следует отметить, что оба этноса не сохранили память о своих общих корнях.

Ожесточённые столкновения, включающие рейды отрядов Эраты по степи и контрнабеги ореев на эратские поселения, длились около 15 г. с. и завершились разгромом Эраты, частичным истреблением её населения, рассеянием оставшихся или их инкорпорацией (в основном, самок) в этнос ореев.

К моменту инфильтрации эмиссара в один из орейских кланов Эрата уже не представляла социальной целостности. Протоурбанистические поселения были разрушены, оставшиеся неподвластными ореям эратцы скрывались небольшими группами по окраинам ареала.

Примечание 1

Миграция части традиционалистов ар на северо-запад и создание ими Эраты не входили в стратегию коррекции развития человечества, но были предусмотрены как гипотетический вариант № 754/069 (см. соответствующий файл в базе).

Инфильтрация эмиссара в социум орейцев произошла без нежелательных отклонений от тактического сценария. Около двух г. с. ему понадобилось для того, чтобы занять положение главы одного из кланов, и еще около трёх г. с. — чтобы вывести его в число лидирующих сил в регионе.

С такой позиции он способен начать выполнение своей миссии, заключающейся в коррекции сценария миграции этнообщества ореев из мест их нынешней дислокации.

Хозяин Зверя

Северо-Западное Причерноморье. 3292 год до н. э.

Как часто в последнее годы, Поводырь явился в образе огромного мужа с бычьей головой. Именно так в глазах ореев выглядел великий герой — предок и покровитель клана Быка. И, как всегда во сне, Бхулак забыл спросить у машины, зачем она это делает, хотя прекрасно знает, что ни в какого такого прародителя эмиссар не верит, сам в какой-то степени будучи этим прародителем…

Но интересоваться причудами искусственного разума было недосуг — ситуация складывалась очень плохая. Бхулак понимал это, а Поводырь подтвердил его опасения.

— Примерно две трети ореев настроены на восточный путь, — сообщил ему Поводырь. — Около четверти можно убедить отправиться на запад или юго-запад. Даже остаться согласятся примерно столько же — при условии, что Пеку в ближайшее время так и будет лидером клана Волка. На север не пойдёт почти никто…

Бхулак и сам знал всё это. Несмотря на проведённую им подготовительную работу, лишь горстка лично преданных ему воинов готова была идти нужным для миссии путём. Большая часть из них были его детьми и слышали его Песню, эти пошли бы с ним куда угодно — хоть и в загробный мир. Впрочем, в сознании ореев северная сторона практически таковым и была.

Правда состояла в том, что и сам Бхулак вовсе не горел желанием покидать просторные степи ради дремучих непроходимых лесов, гибельных болот, туч мошкары летом и лютых холодов зимой. И он совершенно не понимал, зачем Поводырь гонит туда его и его народ.

— Ты должен больше работать через подчинённых тебе людей, — настаивал Поводырь.

— Они и так уже делают всё, что могут, — мрачно ответил Бхулак. — Они готовы драться за меня, если будет надо, но уговорить народ идти в ледяные пустыни… Как можно вообще согласиться на такое, когда есть другие, гораздо более подходящие для жизни места?

— Не такие уж и пустыни, — заметил Поводырь. — Ты знаешь, что там живут многие люди.

— Жалкие дикие лесовики, — бросил Бхулак.

— Тем легче вам будет покорить их, — веско произнёс жуткий монстр.

Голос его и впрямь напоминал бычий рёв.

— Скажи, зачем это всё? — не выдержал Бхулак. — Какая тебе или тьюи от того польза?

— Ты не поймёшь, если я стану объяснять тебе подробно, — промычал Поводырь.

— Объясни просто, — настаивал человек.

— Как хочешь, — ответила машина. — Ты уже не раз видел, как твой народ приходит на новое место, включает в себя тамошних людей и вскоре появляется новый народ.

— Да, — кивнул Бхулак, — я видел это часто.

— Так будет и там, куда я тебя посылаю. Вы легко покорите этих, как ты их называешь, лесовиков. Вы возьмёте их земли и женщин, многие из мужчин станут служить вам. А вы будете от них узнавать, как лучше жить и вести хозяйство на новом месте.

— Так бывало и раньше, — согласился Бхулак.

— Через несколько поколений вы сольётесь в один народ, — продолжал Поводырь. — Но потом и он начнёт делиться. И вот, примерно через три тысячи лет от этого дня, из него возникнет несколько новых.

— Как ты всё это узнаешь? — вырвалось у Бхулака.

Вообще-то, он спрашивал это у Поводыря уже не в первый раз, и всякий раз тот терпеливо отвечал.

— Это следует из моих расчётов, основанных на доступной информации.

— Знаю, знаю, — закивал Бхулак. — Пророчествуешь.

Поводырь, надо сказать, был единственным пророком, предсказаниям которого он доверял.

— Два из этих народов, самоназвания которых — как я предполагаю на основании анализа лингвистической изменчивости — будут звучать примерно как «дойши» и «стлавана», за последующие ещё две-три тысячи лет в ходе борьбы и взаимодействия между собой создадут благоприятные для целей Нации условия.

— Понятно, — заметил Бхулак. — Станут слугами тьюи.

— Можешь думать и так, — согласился Поводырь. — Однако, если ты сейчас не уведешь часть ореев на север, вероятностная конфигурация этногенеза изменится в неблагоприятную сторону, что потребует критической коррекции моей стратегии… То есть, ничего, из того, что я сказал, не случится, и мне придётся менять планы. А это крайне нежелательно.

— Думаю, тебе придётся совершить это колдовство, — пожал плечами Бхулак. — Ореи туда не пойдут. Они, скорее, убьют меня, если я начну их туда тащить.

— Всё ещё хуже, чем ты думаешь, — прогудел человекобык. — Прямо сейчас старший сын вождя клана Волка договаривается со своими сторонниками захватить власть над кланом. После чего он объявит себя верховным вождём и провозгласит поход на восток.

Совершенно невероятным это не было: в самые напряжённые моменты своей истории буйные и свободолюбивые ореи могли выбрать временного верховного вождя над всеми кланами и какое-то время ему подчиняться. Так пару раз было, например, во время войн с ещё могущественной Эратой. Один раз таким верховным был и сам Бхулак — правда, недолго. Но получится ли это сейчас у Кау, Бхулак сильно сомневался.

— Кланы не признают Кау, — проговорил он. — Пеку слишком уважают. Если он будет свергнут, ореи убьют Кау.

— Нет, если он докажет, что благословлён высшими силами, — ответил Поводырь. — А прямо сейчас он изменил своё сознание и взывает к богу Грозы. Главный жрец клана Волка Квен поможет ему убедить ореев в том, что бог на стороне Кау.

А вот это было серьёзно. Бог Грозы был настолько священен для ореев, что они даже никогда не называли его имя и обращались к нему лишь в самых важных случаях, помочь в которых все остальные высшие силы были бессильны. Свирепые степные воины трепетали перед этим грозным божеством, дарующим им победу, но и способным в один момент стереть жизнь и отдельного человека, и целого народа. Уже сам факт того, что некто, обратившийся к нему, не умер, был для них свидетельством, что бог Грозы благоволил этому просителю. Да ещё и Квен, всецело преданный Кау, покажет людям пару фокусов — на это он был мастером. Не то чтобы они с Кау сами не боялись бога Грозы — просто были слишком алчны до власти. Они пойдут на это — Бхулак даже не сомневался

И тогда кланы пойдут за Кау.

— Если они признают, что бог Грозы за него, а я стану противиться, он попытается меня убить, — Бхулак не возражал, а просто констатировал грядущие события. — Мне и моим детям придётся драться. Но остальные встанут на его сторону и тогда нас убьют.

— Тогда докажи им, что бог за тебя, — ответил Поводырь.

— Как? — вопросил Бхулак. — Если бы ты сказал мне раньше, это я бы дышал сейчас священным дымом, а потом бы сказал людям, что мне явился бог Грозы и велел идти на север.

— Мои тактические разработки предусматривали этот вариант, но я считал его маловероятным, — ответил Поводырь. — Кау поступил неожиданно даже для меня. Иногда человеческая алогичность привносит в мои расчёты фактор неопределённости. Но и ты способен вести себя нелогично. Именно поэтому Нация полагается на местных представителей — они всегда поступают наиболее подходящим для данной расы способом, который не всегда способен выбрать координирующий искин.

— И что я тут могу сделать? — спросил Бхулак.

Он и правда не понимал, но уже начал лихорадочно перебирать возможности.

— Ты придумаешь, я это знаю, — прогудел фальшивый предок, и Бхулак тут же проснулся.

Он был в лагере своего клана, лежал на мягких мехах в походном доме — под войлочным пологом на большой повозке-вакхнос. Рядом была Ави — единственная из его жён и наложниц, которую он взял с собой на круг, хотя считалось, что женщинам на совете вождей делать нечего и вообще им не место у святых Врат Солнца. Но, конечно же, все ореи нарушали это правило, так что Бхулак, взявший с собой всего одну жену, поступил ещё умеренно и относительно благочестиво.

Ави не спала — в темноте поблёскивали её чёрные глаза, устремлённые на мужа. Она была гораздо смуглее, чем большинство орейских женщин. Родилась она в одном из последних эратских поселений, которое разграбил и сжег клан Бхулака. Он забрал Ави себе, разбив каменным топором голову полонившего её воина. Разбил в поединке — как вождь, мог бы и не утруждаться, но предпочитал в таких случаях поступать по старинке, то есть справедливо.

Его нынешняя старшая жена была не очень довольна появлением нового члена семьи, но, разумеется, вслух сего не высказывала. Бхулак понимал, что у полонянки будут проблемы с его домочадцами, и уже готовился вставать на её защиту, но Ави на удивление скоро заставила себя уважать, заняв в семействе достойное место. А когда принесла вождю сына, её положение ещё больше упрочилось.

Может быть, конечно, её побаивались из-за тёмной репутации эраток как сильных колдуний, способных легко навести на человека порчу. Поистине ли Ави искусна в магии, Бхулак не знал, хоть бывал свидетелем многих невероятных вещей и понимал, что ничего невозможного в том нет. Но совершенно точно женщина эта была весьма умна и проницательна.

— Господин мой Пех пребывал в плохих снах? — тихо спросила она, видя, что муж проснулся.

— Нет, — хриплым сонным голосом ответил Бхулак. — Почему ты так подумала? И почему не спишь?

— Ты говорил во сне, — ответила Ави. — А я почувствовала, что ты встревожен.

— Всё в порядке, — ответил Бхулак, обнимая женщину. — Спи, ещё рано.

— Скажи мне, что тебя гнетёт, господин, — настаивала она. — Я молилась о тебе Великой Матери, она сказала мне, что ты в опасности. Мы в опасности…

— Ты бы поменьше рассказывала про Великую Мать, — проворчал Бхулак. — Мне-то можно, но вот другим воинам не надо…

— Я знаю… Ты сейчас виделся со своим богом, господин мой?

От неожиданности у Бхулака замерло сердце.

— Что ты знаешь об этом? — спросил он более резко, чем хотел.

— Мать знает, — ответила она, отстраняясь. — Она знает всё.

— Не надо, Ави… — проговорил Бхулак, и в голосе его слышалась печаль. — Не надо тебе пытаться войти в реку моей жизни. Поверь, добра от этого не будет. Ни тебе, ни мне…

— Я знаю, господин, — проговорила она. — Ты идёшь путём тёмным и долгим, мне всё равно не поспеть за тобой. Но сейчас я могу помочь. Хотя бы выслушать, чтобы слегка облегчилась ноша твоя.

«А почему бы нет?» — подумал Бхулак. Всего, конечно, рассказывать не стоило, да женщина просто его бы не поняла. Но объяснить общее положение — дело другое…

— Ты права, — произнёс он, откидываясь на шкурах. — Я должен исполнить волю сил, которым служу.

— Я знаю, господин муж мой, — ответила Ави спокойно. — Знаю с того момента, как впервые тебя увидела — когда ты сражался за меня с тем воином. Благословение было на тебе, и Мать мне сказала: «Этот тебе муж». А потом я узнала, как давно ты ходишь по земле, и поняла, что тебя ведут боги.

Она никогда не говорила ему такого, но Бхулак не очень удивился — её проницательность иногда действительно граничила с колдовством. Поэтому он ответил правду:

— Боги хотят, чтобы я увёл кланы на север.

Вроде бы, он никогда не рассказывал ей о происходящем на круге, но она сразу всё поняла и тихо охнула.

— Кау захочет тебя убить, — сказал она после нескольких секунд молчания. — Он очень злой человек. И очень упрямый. Хочет быть верховным вождём и идти на восток. И ещё — он ненавидит Великую Матерь.

Последнее новостью не было — божественная покровительница Эраты расположением ореев не пользовалась. У самого Бхулака тоже — несмотря на то, что прошло больше двух тысячелетий, детство и юность свои в Аратте он помнил прекрасно. Эрата ведь была на неё очень похожа — даже их огромные посёлки, как и в Аратте, были защищены стенами, состоявшими из прилепленных друг к другу жилых домов… Но Кау и правда с особой ненавистью относился к многочисленным эратским пленникам, жившим теперь среди ореев. Из-за этого, собственно, у него были напряжённые отношения с Бхулаком — Кау презирал вождей, приближавших к себе бывших врагов. Впрочем, его положение сына вождя клана не позволяло ему вступать в конфликт с вождём полноправным, и пока ещё открытых стычек у них не было. Однако Бхулак понимал, что это лишь вопрос времени: Кау инстинктивно видел в нём соперника на пути к верховному вождеству.

— Тогда мне придётся убить его, — мрачно проговорил он.

— Остальные встанут на его сторону, — возразила Ави. — Если ты прольёшь кровь перед Вратами Солнца, пощады тебе не будет.

— У меня нет другого выхода, — сухо ответил Бхулак.

Конечно, ему совсем не хотелось устраивать междоусобицу, да ещё в священном месте. Хотя он помнил гораздо больше своих соплеменников, особенно вещи, о которых не любили рассказывать колдуны и жрецы. И на его памяти несколько стычек — по различным причинам — в этих скалах всё-таки случилось, так что первопроходцем в кощунстве он не будет. Тем более, первым нападать и не собирался.

Но вот сведения, сообщённые ему во сне Поводырём, очень его беспокоили.

— Кау сейчас в палатке духов — говорит с богом Грозы, — сказал он в пространство.

Ави молчала, но он знал, что она лихорадочно думает и неизбежно придёт к тем же выводам, что и он.

Она продолжала молчать, лишь теснее прижалась к нему. Наконец произнесла тихо, почти прошептала:

— Делай, что должен. Я помогу тебе.

Этого он не ожидал. Чем она может ему помочь?..

— Не надо Ави, — произнёс он. — Ты не сможешь. А если попытаешься, сама будешь в опасности — Кау ненавидит людей Эраты.

— Мать поможет, — твёрдо ответила она, и он понял, что переубедить её невозможно.

Что же, будет то, что будет…

Он скользнул рукой по её лицу, шее, подняв рубашку, ощутил округлую плотность гладкого плеча. Она подалась к нему, и он припал губами к её губам, его вторая рука нащупала под одеялом её ногу, провела по ней — уже не мимолётно, а сильно и решительно, нетерпеливо рванула вверх подол… Ави гибко повернулась, устраиваясь под тяжёлым телом мужа, сомкнула руки на его обнажённой спине и тихо простонала, когда он резким толчком вошёл в неё.

13

Поводырь

Сообщение № 849.007/44надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99…

Из аналитической записки о миссии «Миграция на север». Исполнитель — человеческий индивидуум Бхулак, местный представитель Нации.

Актуальная конфигурация.

1. Этнос ореев достиг фазы развития, при которой происходит широкое распространение и одновременно распад исходной общности на несколько различных, хоть и связанных между собой.

2. Вследствие очередного события естественной планетарной климатической пульсации 1 г. м. 30 г. с. назад происходит аридизация климата в местах нынешнего обитания ореев. Процесс усугубляется, в настоящий момент жизнь в степи для большого количества населения становится невозможной.

3. В условиях до сих пор не наблюдавшейся в человеческих социумах скученности населения в протогородах Эраты мутация бактерии, поражающей диких грызунов, от которых инфекция может передаться людям, вызывает среди населения всё усиливающиеся эпидемии.

4. Всё это имеет следствием депрессивные настроения в орейском обществе и побуждает ореев к дальним миграциям.

Примечание 2

Высокая мобильность ореев, обусловленная широким использованием колёсных повозок с крупным рогатым скотом в качестве тягловой силой, а также их превосходство в оснащенности металлическим оружием и орудиями, позволяют прогнозировать быстрое и успешное продвижение.

Варианты маршрутов миграций

1. Отказ от миграции. Вариант, среди части орейского общества популярный, но в контексте стратегии Поводыря абсолютно неприемлемый, ведущий к ослаблению, постепенному вырождению и итоговому исчезновению этноса, что сделает невозможным дальнейшие стратегические комбинации.

2. Юго-западный трек. Возвращение на путь, которым в степи проникли предки эратов и ореев малопродуктивен. Народы, заселившиеся в этих регионах за прошедшее время, окажут пришельцам активное сопротивление, которое надолго задержит их продвижение. Впрочем, не исключено, что отдельные мобильные отряды вооружённых самцов из степи смогут прорваться вплоть до первоначального региона дислокации этнообщности ар и дальше. Однако на данном историческом этапе для целей Нации это бесполезно, хотя может сыграть определённую положительную роль на этапах последующих.

3. Западный трек. Путь через горную систему, отделяющий западный полуостров суперматерика от основной его части гораздо более вероятен. В ходе его реализации орейцы могут вторгнуться или в центральные части полуострова, или южнее и выйти на равнину, являющуюся естественным продолжением их степей. Согласно прогнозам, переходящие к земледелию племена в регионах вторжения окажут ореям минимальное сопротивление. Частично они будут истреблены, частично вымрут от эпидемий, вызванных принесённой мигрантами мутировавшей бактерией. В результате ослабленные местные социумы получат элиту из этнических ореев, а также воспримут их язык и культуру. Эта конфигурация может быть использован в целях Нации — при условии, что текущая миссия эмиссара будет реализована.

4. Восточный трек. Вариант, более всего поддерживаемый сейчас в кланах и, как показывают расчёты, именно ему отдаст предпочтение большая часть ореев. Движение по степям вглубь суперконтинента — наиболее естественный исход. Он открывает путь к горным регионам, отделяющим внутреннюю часть континента, в которых имеются богатые залежи различных металлов. По внутренней равнине можно дойти до самых восточных очагов цивилизации, с которыми в настоящий момент западные цивилизационные очаги прямых связей не имеют. Этот трек естественным образом входит в стратегию коррекции развития человечества, его следствия будут встраиваться в рисунок дальнейших миссий эмиссара.

5. Тем не менее, в настоящий момент перед эмиссаром стоит задача увести часть ореев наиболее непопулярным у них — северо-западным маршрутом. Менять степной ландшафт на лесной для людей сложно психологически. Малонаселённые территории с более холодным климатом ореев не привлекают. Однако их движение по зоне лесов к морю, отделяющему от суперматерика небольшой полуостров на севере, является необходимой деталью долгосрочной стратегии.

Согласно расчётам, в случае вторжения сюда орейских кланов, в этом регионе в течение примерно 6,66 г. м. будет сформировано первоначальное ядро, из которого возникнут несколько суперэтносов, борьба и взаимодействие между которыми станут определяющими на решающем этапе формирования из человечества союзника Нации. Катализатором этого процесса в дальнейшем станет вторжение с востока направленного эмиссаром народа — носителя нужной идеологемы.

Выводы

Приоритетной задачей представителя Бхулака в данной миссии является склонение части ореев, а при благоприятном сценарии и целых кланов, к северо-западному маршруту миграции.

Примечание 3

Одним из второстепенных результатов деятельности эмиссара может стать также начало использования домашнего животного, обозначающегося звуками «лошадь», в качестве средства передвижения. Со временем это придаст степным народам ещё большую мобильность и станет важным фактором реализации миссии «Вторжение» (см. файл № 898.735/67). Однако прямой приказ Бхулаку начать использовать лошадей как ездовых животных станет тактической ошибкой. Более эффективно применение системы манипуляций с тем, чтобы он сам пришёл к такому намерению — исходя из структуры человеческой психологии, это значительно повышает шансы на успех первой подобной акции.

Хозяин Зверя

Северо-Западное Причерноморье. 3292 год до н. э.

Осведомители Бхулака, которых у него было немало во всех кланах, сообщили ему, что Кау всю ночь просидел в палатке духов, вдыхая дым от сжигаемых на раскалённых камнях верхушек неких кустов, в тайном месте собранных верным Квеном, и прикладываясь к сосуду с травяным отваром, тоже изготовленным колдуном. Вышел на рассвете и удалился в большой шатёр, в котором ночевал вместе с отцом и их женщинами, и до сих пор не показывался — видимо, отсыпался после общения с явившимся ему в волшебных грёзах богом Грозы.

Пеку тоже пока не появлялся, и Бхулак воспользовался их отсутствием, чтобы попробовать убедить вождей направить кланы северным маршрутом. Однако все самые изощрённые его доводы разбивались о недоверие и откровенное нежелание следовать на север.

— Надо оставаться в родных местах, — горячо возражал на его речи Реуп, вождь клана Ворона. — Болезнь пройдёт, и наступят тучные годы, боги перестанут гневаться и жизнь снова станет привольной. Но если мы уйдём на север, то умрём от голода и холода — если нас не перебьют тамошние чудовища и людоеды.

— И, если мы уйдём, откуда будем брать там пшеницу, горох и ячмень, которые сеют для нас в покорённых селениях эратцев? И кто, как не они, будет делать для нас хорошую одежду и посуду?.. — вопрошал Бхег, возглавлявший клан Сайгака.

— И как можно оставлять без присмотра курганы, под которыми покоятся наши отцы и деды, и их отцы?! — взывал Куон, вождь собак.

Эти опасения были всеобщими, и поделать с ними Бхулак пока не мог ничего. Но тут из-за скалы, за которой был лагерь клана Волка, раздались истошные женские крики и вскоре оттуда появился Кау. На нём была накидка из волчьей шкуры с оскаленной пастью — знак достоинства вождя, который до того носил его отец, в одной руке Кау сжимал копье, а в другой нёс какой-то круглый предмет. Собравшиеся сперва не разобрали, что это такое, но Бхулак, обладавший куда более острым зрением, чем у большинства людей, разглядел, и понял, что бой начался.

Растолкав людей, Кау одним прыжком оказался в центре круга, у идола бога Грозы. Тут вожди, наконец, увидели то, что он держал в руке, и выдохнули от ужаса — это была голова Пеку, которую Кау держал за седые волосы! Лицо старого вождя было бледно, лишь слегка припачкано кровью, и величаво-спокойно, словно он спал.

— Слушайте, люди, Ореи! — проревел Кау. — Теперь я вождь клана Волка!

— Отцеубийца! Святотатец! Бог Грозы истребит тебя! — раздались со всех сторон выкрики, но Кау лишь презрительно усмехнулся.

— Истребит, говорите? — с этими словам он швырнул отцовскую голову прямо к подножию каменного идола. Толпа охнула.

— Видите?! — закричал Кау. — Это мой хвар! Бог принимает мою жертву и благословляет моё вождество!

Его лицо в боевой раскраске было ужасно — одновременно исполнено гнева и отрешённо, оно казалось копией лица каменного бога Грозы — с остановившимся пустым взглядом, острой бородой и вислыми усами. Кау вертел головой, высматривая угрозу, и четыре тугих косы на бритой, удлинённой в младенчестве голове, били по его плечам, извиваясь упруго, подобно чёрным змеям.

Уже взявшиеся за кинжалы и палицы вожди опустили оружие и задумались. А Кау, воспользовавшись их замешательствам, продолжал страстную речь. Он походил на бегуна на крутом склоне, который несётся и не может остановиться, потому что иначе тут же упадёт и свернёт шею.

— Слушайте меня, воины-ореи! — от напряжения его кадык резко дёргался вверх-вниз, а глаза почти закатились — он словно бы до сих пор пребывал в священном трансе палатки духов. — Мой отец Пеку был стар и слаб, и бог Грозы избрал меня. Он наделил меня великим хваром, чтобы вести вас к подвигам и добыче! И я поведу нас на восток, туда, где восходит солнце, где живут племена, богатые медью! Мы отнимем у них их рудники и заставим их делать оружие для нас — не за большие стада скота, как сейчас, а потому что они станут нашими рабами! А потом с этим оружием мы пойдём дальше, к самому обиталищу богов, и покорим сказочные народы, которые живут там в богатстве и праздности!

Чувствовалось, что вождей и простых воинов, которые присутствовали здесь, слова молодого вождя захватили. Да и Бхулак понимал, что Кау предлагает самый естественный для их народа путь, и сам бы поддержал его — будь он свободен в своих действиях.

Но то, что Кау начал кричать дальше, Бхулак не поддержал бы ни при каких обстоятельствах — даже если бы ему приказал это сделать Поводырь.

— Но прежде мы убьём всех проклятых эратцев, которые ещё остались в живых и прячутся между нами! — речь молодого вождя достигла апогея ярости. — Они ненавидят нас, это их женщины-колдуньи навели на нас порчу, из-за которой людей губит чёрная болезнь! А их мужчины втайне точат ножи, чтобы вонзить нам в спины! За это мы убьём их всех! Зачем они нам теперь, когда мы уходим на восток — нам больше не нужны их зерно, горшки и ткани, всё это мы в изобилии найдём в новых краях, а проклятая Эрата пусть сгинет с лица земли!

Вот этого Бхулак не ожидал. Похоже, Кау одним махом пытался исполнить все свои самые дикие мечты. И ведь он мог найти в этом горячих сторонников — притеснения со стороны Эраты глубоко въелись в народную память ореев, и даже теперь, когда эратцы покорены и слабы, ореи продолжали инстинктивно их опасаться. И ведь воистину чёрная болезнь впервые появилась в огромных поселениях Эраты. А то, что она больше косила тамошних жителей, чем живших на просторе степняков — кого же это волновало.

Так что яростная речь Кау вызвала крики одобрения. Но Бхулак сдаваться не собирался, и дело теперь было уже не в его миссии, а — в Ави…

Он вскочил с места и выпрямился во весь свой немалый рост, который ещё увеличивал кожаный шлем с бычьими рогами — венец вождя клана. Его лицо тоже несло боевую раскраску, а голос звучал ещё более зычно, что у Кау.

— Славные ореи! — взывал он. — Я вижу, но я не верю! Только что, почти на наших глазах, совершено ужасное святотатство, кровь пролилась на священном месте богов! И чья кровь! Самого почтенного и мудрого из наших вождей, предательски убитого собственным сыном! И мы слушаем речи подлого отцеубийцы вместо того, чтобы покарать его на месте. Что с нами случилось?! Разве мы больше не боимся богов?! Разве мы забыли о справедливости и воинской чести?.. Ответьте мне, ореи!

До сих пор у них не было с Кау личных столкновений — они просто старались избегать друг друга, а при встречах общались с холодной вежливостью. Но теперь возможностей для дипломатии больше не осталось — бой так бой.

Речь Бхулака произвела впечатление на вождей и воинов, они глухо возроптали, но Кау тут же перешёл в контратаку.

— Вождь Пех знает, что говорит! — глумливо начал он. — Он боится, как бы зла не случилось с его эратской змеёй, которая вьёт из него верёвки и на самом деле управляет и им, и всем кланом Быков!

Удар был подлый, но меткий. Бхулак не мог просто так оставить ужасное оскорбление, иначе очень быстро перестал бы быть вождём. Он схватился за копье, и Кау тоже поднял своё. Но начинающуюся стычку прервал Бхег, вождь Сайгаков, бывший вторым по старшинству после Пеку. Он перехватил копьё Бхулака и отбросил его в сторону, крикнув:

— Хватит! Уже пролилась кровь перед Вратами Солнца, если прольётся ещё, боги не пощадят нас.

— Так что же?! — проревел Бхулак. — Спускать убийце его преступление?!

— Если его накажут, то не один ты, а весь Круг, — твёрдо заявил Бхег, и остальные вожди одобрительно заворчали. Бхулак понял, что сейчас расправиться с соперником не удастся. А Бхег обратился к Кау:

— Ты оправдываешь благословением бога Грозы своё ужасное преступление. Но это только ты сам так говоришь… Может, он, наоборот, уже решил покарать тебя.

Кау злобно расхохотался.

— Я говорил с ним всю ночь в палатке духов, потому пошёл к отцу и потребовал у него отдать мне власть над кланом, а когда тот отказался, я его убил и пришёл сюда. И я до сих пор жив. Какие тебе ещё нужны доказательства, что всё это одобрено богом и хвар мой при мне?

— Этого мало, — резко бросил ему Бхег. — Мы знаем, что бог иногда медлит с наказанием, но от этого оно становится ещё ужаснее. А если бы он благословил тебя, как ты говоришь, уж, наверное, дал бы тебе явное знамение, чтобы мы поверили твоим словам.

— Знамение, говоришь? — недобро ухмыльнулся Кау. — Будет вам знамение. Квен!

Обряженный длинную белую хламиду и высокую шапку, обшитую медными амулетами, жрец выступил из-за спины вождя и взвыл безумным голосом:

— Узрите, как бог Грозы любит великого вождя Кау! Преклоняйтесь перед богом и Кау, избранником его! Бог дал ему хвар и желает, чтобы Кау был верховным вождём ореев! Знаю, знаю! Поведал он мне это в священных видениях! Узрите и преклонитесь!

С этими словами он поднял тоже звенящий амулетами посох и ловко прокрутил его над головой. Сперва, вроде бы, ничего не произошло, но тут из-за спины вождей послышался женский крик:

— Смотрите!

Ленты на одном из шестов, украшавших место собрания, вдруг без видимой причины вспыхнули ярким пламенем. Через несколько секунд то же самое случилось на втором шесте, потом и на третьем… Вскоре ленты горели на всех, а некоторые шесты и сами уже занялись огнём.

Раздались изумлённые крики — столь явное чудо произвело на всех потрясающее впечатление. Ну, почти на всех… Бхулак знал этот трюк и в душе обругал себя дураком. Ведь он обратил внимание, что ленты на шестах болтаются, как мокрые, хотя дождя ночью не было. Просто Квен со своими подручными загодя смочил их секретным составом, который самовоспламеняется, когда высыхает. Ленты высохли под лучами утреннего солнца, и вот…

Но ореи с ужасом и благоговением глядели на горящие шесты.

— Он поистине избранник бога Грозы! — вскричал Бхег. — Теперь нас должен вести Кау! Слава верховному вождю Кау!

— Слава хвару верховного вождя Кау! — отозвалось собрание.

Бхулак заметил, что славословие подхватили далеко не все, и это обнадёживало. А ещё он увидел бледное и напряжённое лицо скромно стоявшей в стороне Ави. Губы её беззвучно шевелились, и Бхулак понял, что она молится своей Матери.

Но тут стало происходить что-то странное: вдруг сгустилось нечто… какое-то предчувствие, витавшее буквально в воздухе. И внезапно сияющее с совершенно безоблачного неба солнце закрыла пришедшая невесть откуда огромная чёрная туча. Упали первые тяжёлые капли, почти сразу же обернувшиеся упругими струями. Ливень бушевал так, словно наверху боги открыли запруду, сдерживающую все небесные воды. Конечно же, пламя на шестах сразу погасло и чёрные мокрые палки бессильно топорщились на фоне завесы льющейся воды.

— Это сделал ты? — спросил Бхулак, скользнув в потаённую комнату своего сознания.

На людях делать это было опасно, но сейчас он не мог не спросить Поводыря о том, что происходит.

— Нет, — ответил тот, не потрудившись принять зримый облик. — Я собирался провести схожее мероприятие, но мне требовалось время. Однако случилась спонтанная атмосферная флуктуация, не типичная для данного региона. Это хорошо. Возвращайся скорее и действуй.

Бхулак сам уже выскочил во внешний мир и увидел, что положение в круге сильно изменилось. Промокшие до нитки ореи уже не славили Кау, но молча и с подозрением смотрели на него. А тот, похоже, был несколько ошеломлён: до сих пор его вела бешеная энергия хищника, толкнувшая его на святотатство и отцеубийство, да ещё поддержанная воздействием дурманящих трав. Но теперь он в буквальном смысле получил холодный душ, отрезвивший его и, может быть, заставивший ужаснуться содеянному.

Ошеломлённым выглядел и жрец, с недоверием и гневом осматривающий потухшие шесты.

Но не таков был Кау, чтобы какой-то дождик прервал его рывок к цели! Борьба для него была ещё далеко не закончена.

— Это сделала проклятая колдунья-эратка, которую предатель Пех подговорил противиться воле бога! — заорал он, и прежде, чем кто-то что-то успел сказать, со страшной силой метнул копье.

Услышав его свист над головой, прервавшийся болезненным вскриком позади, Бхулак похолодел — он был уверен, что копье попало в Ави. Но разворачиваться и смотреть времени не оставалось. Его собственное отброшенное Бхегом копье было далеко, но в руке его словно сам собой оказался топор. Резкий взмах, и тот, кувыркаясь в воздухе, полетел в Кау, который всё ещё стоял в позе метателя, со злобной ухмылкой. Она так и не успела сойти с его лица, когда тяжёлое каменное лезвие врезалось в его бритый череп. Раздался глухой стук, и Кау рухнул на мокрый песок, забрызгивая идола кровью и мозгами.

Собранию понадобилось несколько секунд, чтобы осознать случившееся, а Бхулак за это время уже подскочил к лежавшей без движения Ави. Сначала он с отчаянием подумал, что та умерла, но, приложив пальцы к шее, нащупал слабый пульс. Видимо, она успела отстраниться, и копьё попало в плечо, пробив тело насквозь. Возможно, наконечник задел лёгкое, но раненую ещё можно было спасти.

— Несите её в лагерь, пусть ею займутся целители, — бросил Бхулак двум из подскочивших воинов своего клана.

Те осторожно подняли жену вождя и унесли. А неприятности Бхулака только начинались.

— Пех пролил кровь в священном месте, схватите его! — закричал пришедший в себя Бхег.

Но сделать это было легче, чем сказать. Бхулак обнажил последнее оставшееся у него оружие — длинный медный кинжал. Десяток воинов-быков окружили своего предводителя, ощетинившись копьями. Один из них протянул вождю булаву с круглым каменным набалдашником.

«Приготовьтесь», — сжав её, мысленно приказал Бхулак свои детям, которых тут было не меньше пяти или шести.

«Мы умрём за тебя, отец!» — послали они ответ.

Бросившиеся было исполнять приказ Бхега ореи приостановились — с быками связываться не хотел никто, и все знали, насколько страшен в битве их вождь. Воспользовавшись нерешительностью противника, тот быстро заговорил, стараясь переломить ситуацию:

— Я покарал человека, покусившегося на жизнь моей жены! И Кау первый совершил здесь кровопролитие. Я не хочу больше никого убивать — как и мои воины. Но если придётся, смертей будет много. И это только начало.

Все осознавали, что он прав — убийство вождя быков повлекло бы за собой тяжёлую и долгую междоусобную войну, которая ещё больше ослабит ореев. А Кау, лежащий с раздробленной головой перед богом Грозы, всё равно уже не претендует на верховное вождество…

Но за все эти убийства кто-то должен был ответить, и Бхулак оставался лучшим кандидатом на это. Так что дело явно зашло в тупик.

Первым заговорил Квен — на удивление здраво, если учитывать его поведение до этого. Впрочем, он и правда был разумным человеком, понимавшим, что потерял могучего покровителя, а в случае начала хаоса его не защитит даже высокий статус жреца.

— Пусть вождь Пех пожертвует богу Грозы своего лучшего коня, — громко сказал он, привычно добавив в голос немного потустороннего завывания, что всегда производило впечатление на слушателей. — Если бог примет его жертву, значит, он невиновен и не может быть наказан.

Компромисс был почти идеален для всех: круг вождей сохранял свой авторитет и оставался чистым перед богом, переложив на него решение судьбы Бхулака. Последний же терял лишь одно ценное животное, выменяв на него свою жизнь.

Бхулак даже почувствовал к Квену некую благодарность. Он опустил оружие и этому примеру последовали его воины.

— Я согласен, — проговорил он. — Пусть жрецы клана Быков и клана Волка приготовят всё для жертвоприношения.

Лошадей ореи — как и прочие народы, приручившие этих прекрасных зверей — доили, забивали на мясо, жир использовали для питания светильников, шкуры для одежды, волос и сухожилья — для верёвок и тетивы, а кости — для разных поделок. Кому-то, конечно, за эти века приходила в голову мысль (Бхулаку уж точно) запрячь их в повозку или даже сесть на лошадь верхом. Кто-то даже и пытался это сделать, но буйный нрав скакунов сводил все эти попытки на нет. Во всяком случае, сам Бхулак за всю свою огромную жизнь не сталкивался с удачными опытами такого рода.

Но люди уже очень давно зависели от лошадей не только житейски, но и духовно. Они стали частью мифов о первоначальных временах — жрецы рассказывали, что конь присутствовал при сотворении первых людей и чуть не убил их, чтобы в дальнейшем эти существа не имели власти над ним, но посланная богом собака отогнала злодея… Много чего ещё рассказывали. Пока же лошади ходили за людскими племенами, подобно прочему скоту, щипали траву в степи, давали людям пищу, одежду и свет. А иной раз и приносились в жертву богам, и это было крупным событием.

Клан Быка привел к Вратам Солнца небольшой табунок, который возглавлял мышастый жеребец. Как и другие домашние лошади, он был взят из диких степей маленьким жеребёнком и давно уже привык жить с людьми, но оставался всё тем же сильным и быстрым зверем. Его жизненной задачей было вести табун, и, если бы не сегодняшнее несчастье, никто никогда не поднял бы на него топор. Но богу Грозы потребно самое лучшее.

Поэтому теперь воины-быки заарканят жеребца и будут удерживать, пока младшие жрецы двух кланов обмывают его, украшают лентами, медными и золотыми оберегами, смазывают мёдом диких пчёл и коровьим маслом. Затем его отведут на площадку к идолу бога Грозы, туда набросают душистых трав и окропят место жертвоприношения кровью двух разрубленных собак — чтобы конь видел, что прежде к богу уходят его извечные враги.

И, наконец, младшие жрецы поставят его на колени, а один из главных (видимо, это будет Квен), возгласив моление богу, обрушит на конскую голову каменный топор.

Но это будет лишь началом действа — потом придёт женщина. Вообще-то, в данном случае их должно было бы быть две — то есть, жён двух вождей. Но поскольку у первого тут была только раненая Ави, это будет одна жена Кау. Она разденется догола и ляжет рядом с мёртвым конём. Её укроют одеялами, и она начнёт кричать, как женщины обычно кричат от наслаждения, делая вид, что совокупляется с мёртвым жеребцом. А жрецы станут ходить вокруг, произнося священные слова.

Так продлится всю ночь.

И если всё пройдёт хорошо, Бхулак будет считаться прощённым богом, а Кау — благополучно принятым в стране предков. Конь же с почестями упокоится в степи, с приличными для усопшего вождя дарами, и над ним воздвигнут высокий курган.

Бхулак был рад, что не должен присутствовать хотя бы при приготовлениях к жертвоприношению. Вместо этого он поспешил в лагерь — к Ави.

У повозки вождя со встревоженным видом шушукалась кучка лекарей-колдунов. При виде Бхулака они склонили головы.

— Мы вытащили копье, обработали рану, перевязали и наложили лубок, — тихо сказал ему старший из них. — Теперь, если рана не загноится…

Бхулак и сам это знал.

— Как она сейчас? — резко спросил он.

— Очень слаба, — отвечал лекарь. — Ей было больно, я напоил её маковым отваром. Пока сознание при ней, но скоро она заснёт.

Бхулак подошёл к повозке и отодвинул войлочный полог. Колдуны скромно отошли на несколько шагов назад.

Ави выглядела лучше, чем он опасался. Конечно, лицо было очень бледным и совершенно измученным, но ощущения смерти от женщины не исходило. Бхулак слишком часто сталкивался с этим гнетущим чувством рядом с умирающими и ошибиться не мог.

Её глаза были закрыты, но он почувствовал, что она не спит.

— Ави, — негромко позвал он.

— Всё хорошо, — ответила она, не открывая глаз. — Мне было очень больно, но теперь хорошо.

Голос был еле слышен.

— Хорошо, — ответил он, — отдыхай, моя радость.

— Великая… Мать, — снова заговорила она. — Я молилась ей.

— Я знаю.

— Погоди… Я просила её… чтобы она забрала мою жизнь за твою, чтобы я умерла, но тебе бы… всё удалось…

— Ави!..

— Она… она ответила мне… и послала дождь. И я жива. Видишь, Бхулак, она любит тебя, хоть ты и отвернулся от неё… Ты должен… должен сделать ещё.

— Спи, Ави, — вновь проговорил он. — Тебе надо отдохнуть.

Но она и так уже спала.

Бхулак тихо отошёл от кибитки. Слова жены беспокоили его. «Великая Мать любит тебя»… Почему? И что ещё он должен сделать?.. Впрочем, Ави была ранена и, наверное, бредила.

Хотя… дождь ведь и правда хлынул в нужный момент, и послал его не Поводырь.

Да какая разница, кто это сделал, если Ави жива!

А ведь она предлагала свою жизнь за его. Только вот кому?..

Но все эти тревожащие мысли сразу покинули его, когда со стороны площадки с идолом раздались визгливые трели флейт и дробные звуки бубнов, заглушаемые порой надрывным ржанием его жеребца, на которое тревожно отзывались кобылицы из загона. Началось!

Бхулак развернулся и быстро зашагал к месту жертвоприношения, где столпились все приехавшие на совет ореи, стоявшие в благоговейном молчании, пока трое молодых жрецов пытались совладать с конём. Жеребец отчаянно вырывался, чуя, что приходит его конец, его ржание всё больше походило на крик гибнущего человека. Но парни были опытны в таких делах, и вскоре голова коня коснулась земли перед идолом, а жрецы навалились сверху и держали зверя.

Квен уже некоторое время нараспев говорил священные слова, а теперь взялся за длинную рукоять топора.

Сейчас!

Бхулак с трудом выдерживал это зрелище, но заставлял себя стоять и смотреть. И вдруг, словно озарение, в нём расцвела мысль — безумная и великолепная. До сих пор он был уверен, что сотворить такое невозможно. Однако здесь, на месте казни прекрасного животного, осознал, что — возможно! И что он сделает это — прямо сейчас.

Он растолкал стоящих у площадки людей и в один миг оказался рядом с удерживаемым конём, сел на него верхом и закричал жрецам страшным голосом:

— Прочь!

От неожиданности те отскочили в разные стороны, а освобождённый конь распрямился, подобно согнутому молодому дереву, когда его отпускаешь, и понёсся, не разбирая пути.

Ореи в один голос издали вопль, в котором ужас мешался с изумлением и даже восторгом. Но Бхулак больше не слышал людских голосов. Он перешёл в иное измерение — вокруг него ничего не осталось, кроме свистящего ветра и сгущающейся тьмы наступающей ночи. А все его силы сосредоточились на том, чтобы усидеть на обезумевшем жеребце.

Раньше Бхулак просто не понимал! Он не мог себе представить, что это такое — пытаться удержаться не спине могучего животного, которое полно решимости тебя сбросить. Изо всех сил сжимая ногами бока коня и судорожно вцепившись в его торчащую дыбом жёсткую гриву с вплетёнными в неё украшениями, он отчаянно пытался не дать отправить своё тело в полёт. А конь удваивал усилия — на ходу он брыкался, приседал, подпрыгивал, пытался даже укусить всадника.

Вообще-то, Бхулак всегда с ним ладил — часто подходил к нему, говорил что-то, угощал лакомствами. В загоне конь спокойно подпускал его к себе и позволял класть на него руки, а потом и похлопывать, и почёсывать шею. Бхулак стал даже особо именовать его: Гхвер, слово, обозначающее сильного зверя. И иной раз человеку казалось, что жеребец принял это имя и отзывается на него.

Но сейчас ни о каком взаимопонимании между ними речи не шло — человек боролся со злобным свирепым животным, пытаясь его покорить, а оно яростно сопротивлялось. Это было куда труднее, чем балансировать на раскачиваемой бурей лодке или пытаться удержаться на сотрясаемой богами земле.

Бхулак старался не думать, во что превратится его седалищная часть после этой скачки — если, конечно, он останется жив. Когда тьюи улучшали его тело, они сделали его не только гораздо сильнее большинства людей, но и вложили в него совершенное чувство равновесия. Однако сейчас его явно недоставало.

После нескольких особо яростных взбрыков Бхулак вынужден был практически лечь на спину лошади. Он сам удивлялся, почему ещё не валяется на земле с переломанными костями, понятия не имел, где они находятся и как вернутся в лагерь. Но почему-то при этом у него даже не мелькнула мысль попросить о помощи Поводыря.

Вскоре Бхулак понял, что занятое им почти горизонтальное положение чревато скорым падением, и что, наверное, лучше всё-таки попытаться распрямиться. И он сделал это — приподнялся, расправил плечи и напружинил поясницу. Всё это помогло держать баланс, поспевая за движениями лошади и приноравливаясь к ним.

Через какое-то время он уже начал предугадывать, как в следующий раз взбрыкнёт конь, и соответствующим образом менять позу. А жеребец, похоже, уже начал уставать — его рывки становились не столь резкими, да и скакал он медленнее.

— Всё будет хорошо, Гхвер, потерпи ещё немного, — уговаривал Бхулак. — Ты только не бойся!

Конь всё ещё брыкался, но уже не так неистово, словно уже не верил в то, что сможет освободиться. Бхулаку стало казаться, что Гхвер начал понимать, что от него хочет человек, и уже смирился с неизбежным. Наконец, он поскакал ровно и вольно, не пытаясь сбросить всадника.

Это было чудом! Бхулак не раз мгновенно переносился силой Поводыря куда быстрее и на куда большие расстояния, но ощущал себя при этом совсем не так, как теперь. Скорее, тогда это было тяжело и страшно — словно делаешь нечто запретное, для чего человек не предназначен. А сейчас он испытывал прилив беспечного восторга и уверенности в победе. Ему захотелось закричать от радости. И он закричал:

— Хей! Хей! Хей! Беги, Гхвер, беги!

Жеребец и впрямь рванул ещё быстрее, и они неслись по ночной степи под громыхание надвигающейся грозы.

Теперь перед Бхулаком встал вопрос, как вернуться к Вратам Солнца. Он лишь приблизительно мог представить, в какой стороне они находятся, да и как направить Гхвера в нужную сторону, не имел ни малейшего понятия. Но конь за него разрешил это затруднение — вскоре Бхулак увидел вдали мерцающие огни костров и понял, что жеребец стремился домой не меньше, чем он сам, и нашёл в ночи путь к своему загону с прекрасными кобылицами и маленькими жеребятами.

Но для того, чтобы попасть туда, конь должен был пересечь площадку, где его чуть не убили. И он ворвался туда под блеск молнии, сменившийся оглушительным громом, разбросав так до сих пор и стоявших там людей, судачивших о невероятном происшествии.

А следующая молния ударила прямо в каменного идола! Люди взвыли от ужаса, конь с жутким ржанием встал на дыбы, и всадник соскользнул с него на землю. Гхвер же пустился к загону, где, как надеялся Бхулак, его примут воины-быки.

А их вождь, не обращая внимания на хлещущие струи дождя и стараясь не думать о страшно болевшем теле, стоял перед потрясёнными соплеменниками рядом с идолом, на котором молния оставила глубокую разветвлённую трещину.

— Что скажет круг вождей ореев? — вопросил он, стараясь перекричать ливень. — Вы познали волю бога Грозы?

— Да, — за всех ответил Бхег. — Бог явил нам свою волю. Твой хвар велик!

— Великий хвар! Слава избраннику бога Грозы Пеху! — изо всей силы закричал жрец Квен.

— Слава верховному вождю Пеху и хвару его! — отозвались ореи.

Бхулак чувствовал себя абсолютно обессиленным и с тревогой думал, сумеет ли он на своих ногах уйти с этого места.

14

Степь на северо-западе Маргуша. 2005 год до н. э.

Трясясь на повозке, влекомой неторопливо шествующими быками, которых погонял Аиряша, Бхулак с интересом наблюдал, как в стороне от посольского каравана двое молодых воинов гарцуют на лошадях. Пока он сам был вождём степного народа, его соплеменники так и не научились верховной езде. Да и сам он очень редко садился на Гхвера после того, как в блеске посланных в его поддержку Поводырём молний ореи провозгласили его верховным вождём.

Тогда он объявил, что поведёт на север всех воинов, которые захотят к нему присоединиться, и таких набралось несколько тысяч. Это были самые славные и отчаянные мужи из всех орейских кланов. Остальные выбрали своих предводителей и разошлись на восток и запад.

Гхвер жил в почёте и холе, произвёл на свет множество жеребят. В важных случаях — когда надо было произвести впечатление на своих людей или соседние племена — Бхулак садился на него и выезжал, неизменно вызывая почтительно изумление. Много лет спустя дряхлый уже жеребец упокоился под курганом в лесной стране под священные слова, произносимые тоже престарелым Квеном — теперь главным жрецом северных ореев.

А ещё через много лет другой курган был насыпан над могилой прошедшей с Бхулаком весь этот многотрудный путь Ави. К тому времени верховный вождь уже передал власть над новыми кланами ореев своим сыновьям, а сам старательно делал вид, что устал и одряхлел.

Потом он вообще тихо исчез из тех краёв, оставив по себе хвост легенд, которые со временем становились всё более причудливыми и величественными. Он часто думал, удалось ли всё-таки за все прошедшие с тех пор века кому-то из его народа оседлать коня. И вот, судя по тому, как юные арийцы ловко управлялись с лошадьми, дело Бхулака не пропало.

Он заметил, что они используют одно остроумное приспособление — конструкцию из кожаных ремней, которые надевалась на голову лошади, а один проходил через её рот. Управлять животным с помощью этой штуки явно было гораздо удобнее, и Бхулак пожалел, что сам в своё время не придумал ничего подобного.

— Аиряша, — обратился он к своему вознице, — и часто ваши воины вот так ездят на лошадях?

— Иногда, господин, — отвечал тот. — Но это развлечение для юнцов.

Он презрительно хмыкнул, показывая, что сам-то уже давно миновал этот легкомысленный возраст, хотя Бхулак заметил, что помощник жреца посмотрел на всадников с откровенной завистью.

Про себя Бхулак в который уже раз поразился, насколько слепы и невосприимчивы к новшествам могут быть люди. Сам-то он видел в таком способе передвижения великое будущее.

Он странствовал вместе с посольством четвёртые сутки, скоро должен был показаться великий город Марга. Эта местность была уже не дикая и безлюдная, как та, куда перенёс его Поводырь. То и дело попадались селения со множеством домов из сырцового кирпича, выстроившихся вдоль длинных улочек, и даже обнесённые стенами города с крепостями и храмами — не хуже, чем в Египте или Двуречье. Большие кладбища на окраинах поселений говорили о том, что люди живут здесь уже очень давно. Арии проезжали тучные пастбища, по которым бродили большие стада скота, роскошные цветущие сады и обширные поля с зеленеющими всходами пшеницы и ячменя.

— Прекрасная и богатая страна, не так ли, почтенный Шупан?

Заратахша поровнял свою колесницу с повозкой Аиряши и поехал рядом с ней, придерживая лошадей.

— Воистину так, славный Заратахша, — ответил Бхулак.

Жрец впервые обратился к нему после беседы у костра.

— Не желаешь ли проехаться со мной? — он оторвал одну руку от поводьев и сделал ею приглашающий жест.

Места рядом с ним ещё хватало, хотя конструкция выглядела хрупкой и ненадёжной. Повозка и предназначена была для двоих, но ехать на ней они могли только стоя. Бхулак прикинул, что, вообще-то, это прежде всего боевое приспособление — один воин правит лошадьми, а второй сражается, пуская стрелы, бросая копья, сокрушая врага сверху палицей или топором. И действительно, к бортам колесницы крепились пара копий, плетёный из прутьев и обтянутый кожей щит, длинный лук и колчан со стрелами.

— Не опасайся, — превратно истолковав молчание Бхулака, стал успокаивать его Заратахша, — хоть выглядит она и хлипко, я хорошо управляю ею, а лошади совсем не злые, не надо их бояться.

— Я и не боюсь, — ответил Бхулак, спрыгивая с повозки. Заратахша совсем остановился, чтобы гость смог подняться на колесницу, а потом пустил лошадей спокойным шагом.

Ход их оказался куда более ровным, чем у тащивших тяжёлую повозку быков, и Бхулаку сразу понравилось кататься на колеснице, особенно когда возница отпустил коней бежать быстрее… и ещё быстрее.

Вновь, как и без малого тысячу триста лет назад, когда Бхулак пытался удержаться на спине у Гхвера, в ушах его засвистел ветер, и его охватило блаженное чувство восторга от осознания скорости своего передвижения. Сейчас, впрочем, это было не так быстро и страшно, как тогда — Заратахша и правда оказался умелым возничим. Колесницу, конечно, потряхивало на ухабах, но в целом шла она довольно ровно, а лошади чутко исполняли команды, отдаваемые через поводья.

Они уже далеко обогнали караван, когда Заратахша остановил коней. Вокруг расстилалось разнотравье цветущей луговой степи — пионы, тюльпаны, рододендроны, маки… Этот роскошный ковёр под сияющим небом казался бесконечным праздником для глаз.

— Велик же Бог, сотворивший такой мир! — торжественно произнёс жрец.

Бхулак с некоторым удивлением уловил в его голосе восторженные нотки — раньше он не подозревал, что осторожный и даже несколько замкнутый Заратахша способен на подобную экзальтацию.

— Бог? — повернулся он к жрецу. — Который из них?

— Бог един, — убеждённо ответил Заратахша. — Это Мазда, владыка истины-аша, устанавливающий мысль, посылающий священный огонь-атахш. А все остальные боги — и великий Михра, и Апам-Напат, и Хаома, Гэуш-Урван, Хвар, Мах, госпожа наша Харахвати — все они только Его образы, силы, с помощью которых Он правит сим миром.

— Но ведь ты приносишь жертвы им всем…

— Но принимает их лишь Мазда, — ответил жрец. — Как и на твоей родине: можно молить о помощи Энлиля, Энки, Нинмах или Нанну, по посылает её только Ан, Владыка небесный.

— Наши жрецы говорят другое, — пожал плечами Бхулак.

— Конечно, — кивнул Заратахша, — простому народу легче верить во многих богов. И пусть верят. Пока…

— Пока?

— Думаю, придёт время, когда эта истина будет открыта всем. Может быть, через тысячу или больше лет… А пока я передал это знание Аиряше, а он передаст своим ученикам.

— Зачем ты рассказал мне это? — спросил Бхулак.

Он и правда не понимал.

— Тебе надо знать. Даэва прикоснулись к тебе… — проронил Заратахша.

— Почему?

— Потому что даэва — не боги.

Жрец замолчал, тронул лошадей, и те снова пошли шагом.

— Ты очень хорошо говоришь на нашем языке, — неожиданно произнёс он. — Откуда ты его знаешь?

Вопрос был задан по-аккадски — с резким акцентом, но вполне внятно.

Только что пылавший пророческим экстазом жрец вновь казался настороженным. Бхулак напрягся.

— С детства я легко запоминаю чужие слова, — отвечал он на том же языке, стараясь выглядеть искренним и простодушным. — Знаю и шумерский, и аморейский, и эламитский, а когда стал купцом и пустился в странствия, несколько раз встречал людей, говорящих так же, как ты. От них и научился.

Заратахша задумчиво кивнул.

— А ты, почтенный, откуда узнал, как говорить по-аккадски? — в свою очередь спросил его Бхулак.

— В юности я тоже много странствовал, — коротко ответил тот и снова замолк, явно показывая, что больше ничего на эту тему не расскажет. Вместо этого вновь переменил тему:

— Ты никогда не был в Маргуше?

— Нет, страна эта слишком далека от моей родины.

— А я бывал, — сказал Зараташха глядя вдаль. — Она, конечно, далеко от твоего Лагаша, но владыки Аккада очень ею интересуются.

— Ты, может быть, не слышал, но в прошлом году эламиты и люди из племени су взяли и разграбили Ур, а лугаля его Ибби-Суэна и всю семью его увели в цепях в Элам, — проговорил Бхулак. — Аккадской державы больше нет.

— До нас доходили слухи об этом, — кивнул Заратахша. — Но кто бы ни правил Аккадом — шумеры, амореи, эламиты, да хоть и египтяне — Маргуш своим вниманием они не оставят.

— Почему это?

— Потому что через него идут товары из стран востока — да хоть бы твой драгоценный лазурит. Он идёт в Двуречье, Ханаан и дальше — в Египет. Это великая торговля, и слишком много могущественных и богатых людей заинтересованы в ней. А посему интересуются они и делами в Маргуше — им совсем не хочется, чтобы тут воцарились хаос и безвластие.

— Разве такое возможно?

— Конечно. Глава Маргуша — Святой человек, бессмертный царь, говорящий с богами. Но истинную власть имеет совет жрецов, богатых купцов и прочих великих людей этой страны. Пока они прочно держат её, но лишь пока…

— Почему же? Я вижу кругом зажиточных и довольных людей. Неужели они могут восстать против власти, дающей им благословенный порядок?

— Люди не слишком-то довольны в последнее время, — заметил жрец. — Многолетняя засуха гнетёт и Маргуш, хотя не так ужасно, как наши степи. Урожаи становятся всё скуднее, скот гибнет, народ часто голодает. А правителям стало недоставать средств, чтобы содержать в прежнем великолепии храмы и закупать у горных племён столько же лазурита, как раньше. Потому повышаются налоги, а народ ропщет… Вдобавок в любой момент с севера могут вторгнуться ирги. Раньше с этой стороны света Маргушу ничего не угрожало: ведь там живём мы и наши родичи, а мы давно уже не воюем с этой страной — нам гораздо лучше торговать с ней, получая за наш скот зерно и разные нужные вещи. Но теперь ирги могут нас смести, и тогда для них откроется путь на Маргуш. И есть силы, которым это очень даже на руку.

— Силы? — переспросил Бхулак. — Какие?

— Ты слышал что-нибудь о стране Мелухха? — спросил Заратахша.

— Слышал, — кивнул Бхулак. — Встречался и беседовал с купцами оттуда.

На самом деле лет триста назад он даже побывал по делу Поводыря на островах Дильмуна, где была большая торговая колония Мелуххи, но говорить об этом, конечно, не стал.

— Тогда ты, наверное, знаешь, — продолжал Заратахша, — что там нет ни царя, ни войска, но купцы правят страной при помощи Ордена Невидимых под покровительством Трёхликого звериного бога.

— Знаю.

— И как ты думаешь, кто будет доставлять лазурит в Двуречье и дальше, если Маргуш падёт?

Ответ был очевиден не только для Бхулака, но и для лагашского купца Шупана. Он и ответил:

— Купцы из Мелуххи.

— И это правда, — Заратахша слегка подогнал лошадей, и они пошли быстрее. — Тогда лазурит и другие цветные камни с гор пойдут прямо в Мелухху, и тамошние купцы, которые, как ты знаешь, торгуют с Двуречьем не по суше, а по морю, пересекая залив, получат всё серебро, которое сейчас уходит в Маргуш Лазуритовым путём.

— Ты хочешь сказать, — прикинул ситуацию Бхулак, — мелуххцы сговорились с иргами? Чтобы те напали на Маргуш?

— Я точно не знаю, — повёл плечами Заратахша, — но это было бы разумно с их стороны. Я уверен, что и в становищах иргов, и в Маргуше полно млеххов — слуг Трёхликого, мастеров нечистых тайных дел.

«Вот потому Поводырь и не хочет, чтобы народ Заратахши поселился в Маргуше, — подумал Бхулак. — Они ведь могут остановить иргов. И потому я должен убить послов».

— О чём ты задумался, Шупан? — оторвал его от чёрных мыслей вопрос Заратахши. Жрец оставался крайне проницательным, а значит, опасным собеседником.

— Обо всех этих хитросплетениях, — ответил Бхулак, стараясь выглядеть как можно более искренним. — Делах тайных и тёмных. К чему они?

— Жадность и жажда власти, почтенный Шупан, всё только от них, — с горечью ответил Заратахша.

— Итак, — продолжал он, — именно поэтому в Маргуше, и особенно в великом городе Марге, есть люди и лугаля Аккада, и владык Мелуххи. И если первые известны всем — это тамкар * Машда и его слуги, то Невидимые есть Невидимые… Но все они — глаза и уши своих владык. А иногда и руки, которыми в Маргуше творятся разные дела, подчас и злодейские. Теперь, наверное, и Элам должен послать сюда своих людей, раз уж он занял место Аккада.

«Он подозревает, что я эламитский шпион», — догадался Бхулак, но не додумал эту мысль: раздался свист и вылетевший из высокой травы дротик с чмокающим звуком впился в шею одного из коней. Он протяжно заржал и завалился на бок, дышло колесницы переломилось, а сама она перевернулась. Раненый конь бился в агонии среди полевых цветов, а его освобождённый напарник в панике скакал в степь.

Бхулака словно мощный порыв ветра поднял в воздух и швырнул оземь так, что несколько мгновений он просто не понимал, что происходит. Но очень быстро пришёл в себя и вскочил на ноги.

«Засада!» — вспыхнуло в его сознании.

Из травы с двух сторон выскочили странные полуголые воины — небольшого роста и очень темнокожие — почти чёрные. Они страшно выли, потрясая копьями, топорами и изогнутыми дубинками

Бхулак быстро огляделся. Он сам был у разбитой колесницы, Заратахша ничком лежал чуть поодаль и не двигался. Но времени выяснять, жив ли он, не было, и обращаться к Поводырю за помощью тоже — придётся спасаться самостоятельно.

К счастью, выпавшее с колесницы оружие валялось рядом. Бхулак схватил копьё и с силой метнул его в одного из нападавших. Оно пробило того насквозь, с отчаянным воплем враг рухнул в траву и конвульсировал там, царапая ногтями древко.

Одним врагом стало меньше, но оставалось ещё двенадцать — тринадцать. Бхулак поднял с земли плетёный щит, тут же отбив его верхним краем метательную дубинку, по прихотливой траектории летевшую к его голове. А вторая тем временем ударила по ноге, и это было больно — не отставь он в последний момент ногу, смягчая удар, мог бы запросто получить перелом.

Встав спиной к лежащей колеснице и трупу коня, Бхулак отбивал удары подскочивших врагов щитом. Меч в другой его руке вновь показал свою грозную силу — один из противников успокоился с разрубленной головой, а второй отчаянно визжал, в панике пытаясь приставить на место свою почти отрубленную руку. Но и Бхулак уже несколько раз был ранен — он не имел времени понять, насколько тяжело, однако движения его значительно замедлились.

Хитро закрученный удар изогнутой дубинки обошёл щит и ударил его по руке, которая сразу же онемела, Бхулак вынужден был опустить свою защиту. Правда, он тут же проткнул противника мечом, но еще один — значительно выше своих собратьев, с ожерельем из леопардовых клыков на шее, с торжествующим криком поднял топор. Спастись от удара было уже невозможно: похоже, последнее, что увидит эмиссар Нации в своей жизни — страшное лицо с приплюснутым носом и белоснежными зубами между толстых губ, раздвинутых в жестокой усмешке…

Но тут раздался свист и стрела, прилетевшая откуда-то из-за спины Бхулака, воткнулась в горло врагу. Тот, булькая кровью, повалился. Мельком оглянувшись, Бхулак увидел очнувшегося Заратахшу, накладывающего на тетиву новую стрелу.

Зрелище это придало Бхулаку сил, и он сам энергично атаковал, убив или ранив ещё одного из разбойников. Жрец тем временем тоже не сидел без дела — его стрела поразила в плечо очередного напавшего. Однако тех ещё оставалось немало, и они, без сомнения, вскоре преодолели бы сопротивление всего двоих противостоящих им людей. Но тут ситуация на поле боя в очередной раз резко изменилась.

Раздался дробный топот, и на врагов обрушились двое выставивших копья всадников. Трёх противников они убили сразу, одного растоптал конь. Остальные пытались сопротивляться, но было видно, что лошади приводят их в ужас. А со стороны каравана бежали, размахивая оружием, пешие воины.

— Ар-ра! Ар-ра! — раздавался приводящий врагов в ужас боевой клич арийцев.

Враги бросились врассыпную, старясь укрыться в густой траве, а арийцы преследовали их с азартными криками.

Бхулак опустил оружие и почти упал, привалившись спиной к перевёрнутой колеснице и вытянув ноги.

— Благодарю тебя, достойный Шупан, — сказал, подойдя к нему Заратахша. — Ты спас мне жизнь. Ты великий воин.

Жрец был бледен и стоял на ногах нетвёрдо, опираясь на длинный лук — похоже, при падении он изрядно приложился оземь головой. Но крови на нём видно не было — в отличие от Бхулака, на котором была и своя, и чужая.

— Я защищал и свою жизнь, — заметил Бхулак. — Кто эти люди?

— Я не знаю, — ответил жрец, — племена похожих людей живут гораздо южнее и восточнее, никогда не встречал их в этих местах.

Бхулак это тоже знал, хотя между нападавшими был по крайней мере один из его сыновей, которого, будь у него время, Бхулак мог подчинить.

— Видимо, они следили за караваном много дней, а когда мы остались одни, решили, что это удобный момент для нападения, — продолжил Заратахша.

Это было достаточно очевидно.

— Воинов из этих племён часто нанимают купеческие кланы Мелуххи, — добавил жрец, пристально взглянув на Бхулака.

Что же, возможно.

— Я перевяжу твои раны, — Зараташа порылся в перевёрнутой колеснице и извлёк оттуда небольшой бурдюк с водой и сумку со снадобьями, с которой никогда не расставался. Но Бхулак покачал головой.

— Не стоит, я ранен легко.

Жрец продолжал настаивать, но Бхулак, ощущавший, что раны его, как всегда, уже почти затянулись, легко поднялся на ноги.

— Я и правда почти в порядке, — решительно сказал он. — Пойдём-ка лучше к каравану, славный Заратахша. Тут ведь могут быть и другие

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

*Агент шумеров и вавилонян, проникавший в чужеземные страны для торговли, ростовщичества, скупки земель, а иногда и грабежа.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Степь на северо-западе Маргуша. 2005 год до н. э.

В ходе погони воины убили ещё пару разбойников, но остальным удалось скрыться. И, к большому сожалению Заратахши, не удалось захватить никого живым для допроса. Сломанную колесницу доставили в лагерь и уже чинили, а убежавшая лошадь нашлась пасущейся неподалеку.

Вымывшийся в ближнем озерце и надевший чистую рубаху из запасов Аиряши Бхулак чувствовал себя освежённым. После ужина, состоявшего из жареной на углях конины, он растянулся на брошенной прямо на землю кошме. Сидящий поодаль младший жрец тихонько наигрывал на свирели грустную мелодию. А на ясном ночном небе сияла мириада звёзд.

Бхулаку предстояла сейчас одна вещь, делать которую ему не очень хотелось, но избежать её было невозможно. Убедившись, что все остальные арийцы пребывают на значительном от них удалении, он приподнялся и пропел свою тайную песню.

Свирель смолкла, словно музыканта неожиданно поразила молния. В определённом смысле так оно и было — молодой человек опустил музыкальный инструмент на колени и сидел неподвижно, прямо глядя перед собой.

— Слушай меня очень внимательно, Аиряша из рода Спитама… — начал Бхулак.

Он чувствовал, что события начали развиваться стремительно, и перед тем, как посольство достигнет главного города Маргуша, ему необходим был среди него всецело преданный союзник. Дело в том, что после сегодняшнего дневного происшествия Бхулак окончательно решил: он не станет подчиняться приказу Поводыря об убийстве Заратахши и его людей…

— …Да будет свободным выбор твой, — завершил Бхулак мантру инициации.

Аиряша продолжал молчать, и не пошевелился, хотя Бхулак знал, что он усвоил всё то, что ему было сказано и сейчас созерцает открывшиеся перед ним возможности. Но то, что сказал ему его сын, когда принял решение, было неожиданным:

— Нет, — твёрдо ответил жрец. — Нет, господин Пастух… отец. Я понимаю, от чего отказываюсь, и это наполняет моё сердце печалью. Я знаю, что по твоей воле в этом мире вершатся великие дела, и ради них я бы с радостью растворил свою волю в твоей. Но я понимаю и то, что ты тоже не волен в своих действиях. Я не знаю, кто стоит над тобой, знаю только, что это не Тот, Кому я поклялся служить всю жизнь и даже после смерти с тех пор, как узнал от учителя о Его существовании. Только Ахура Мазда, Бог Мудрый — мой Господин. И я желаю служить лишь Ему, и передать эту службу моим потомкам. Но ты, мой почтенный предок Пастух, всегда найдёшь во мне друга и соратника во всех своих добрых начинаниях. А во злых не найдешь.

Такое случалось и раньше, правда, очень редко. Но подобное объяснение отказа Бхулак получил впервые — обычно это просто был сокровенный людской ужас перед неведомым, перед вдруг разверзшейся космической бездной, в которую человеку предлагали вступить.

Отказ же Аиряши говорил о его огромной внутренней силе, и Бхулак принял его уважительно. Вообще-то, он даже испытал облегчение– ему почему-то очень не хотелось подчинять этого юношу.

— Ты сейчас всё забудешь, — произнёс он. — Как же ты исполнишь своё обещание?

— Душу мою влечёт на твой путь, как только я встретил тебя, — ответил юноша. — И я чувствую, что Бог мой благословит наше соработничество.

— Да будет так, — произнёс Бхулак и издал другой короткой звук, который должен был прервать их общение и заставить Аиряшу забыть произошедшее. Так и случилось — молодой жрец пошевелился и удивлённо огляделся вокруг.

— Как странно, — произнёс он, — на минуту я улетел куда-то мыслями, и меня словно бы не стало в этом мире.

— Просто ты устал, — ответил Бхулак. — Давай-ка спать, Аиряша, день был трудный.

— Ты прав, — ответил помощник жреца, отложил свирель и улёгся на кошму, накрывшись бараньей шкурой. Вскоре с его стороны раздалось уютное сонное посапыванье. Но Бхулак его не слышал — в тайной комнате своего разума он уже предстал перед своим хозяином.

Поводырь вновь принял обличие Ерати, и это беспокоило Бхулака — словно в детстве он стоит перед матерью, строгой и проницательной, насквозь видящей все его маленькие мальчишеские тайны.

Но, как и в детстве, он не сомневался в том, что способен её обмануть.

— Тебя чуть не убили, — констатировал Поводырь, добавив в голос грозных интонаций, которых Бхулак так боялся в раннем детстве. — Почем ты не попросил меня об ускорении?

— Враги были слишком близко, они бы успели убить меня, если бы я потерял время на разговор с тобой, — уверенно отвечал Бхулак.

Это было не совсем так. Действительно, связаться в Поводырём значило на какой-то момент потерять сознание, однако ход времени в тайной комнате разума многократно превышал скорость внешнего мира. Вообще-то, можно сказать, времени там вообще не существовало, все разговоры с Поводырём совершались мгновенно. Ну, почти… Но Бхулак со своим человеческим восприятием вполне мог опасаться не успеть — здесь Поводырь не должен заподозрить неладное.

Он, похоже, и не заподозрил, потому что задал другой вопрос:

— А зачем ты защищал Заратахшу, которого я велел тебе убить?

— Я защищал себя, — парировал Бхулак. — Кроме того, ты велел мне истребить всё посольство, а не только его.

— Логично, — согласился Поводырь, и Бхулак в душе облегчённо выдохнул.

— Теперь я должен информировать тебя об изменениях тактической конфигурации миссии, — продолжал Поводырь, и Бхулак вновь насторожился. Но то, что дальше сказал искин, повергло его в изумление.

— Приказ об уничтожении посольства Заратахши отменён, — продолжала машина. — Тебе следует сопроводить его до Марги, после чего остаться там. Ты должен внедриться в маргианскую элиту, связаться с влиятельными личностями, инициировать своих агентов, использовать, если потребуется, подкуп и проводить иные тайные операции. Ты должен войти в контакт с агентурой Мелуххи с целью содействия ей в ослаблении Маргуша и победы над ариями. Сегодняшнее нападение было организовано главой Невидимых в Марге, но кто он конкретно, мне пока выяснить не удалось. Ты должен провести действия с целью его обнаружения. Однако твоя ближайшая цель — задержать арийское посольство в Маргуше как можно дольше.

— Насколько долго? — спросил Бхулак, стараясь не показать своего удивления.

— Насколько сможешь, — ответил Поводырь. — Год, два…

— Я исполню, — отвечал Бхулак, гадая, чем вызваны столь резкие перемены.

Но объяснить ему это Поводырь, конечно, не потрудился.

Поводырь

Сообщение № 932.7372 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99…

Об актуальном статусе представителя Бхулака в Маргуше.

Нарастает сопротивление эмиссара приказам Поводыря. Это свидетельствует о продолжающемся накоплении ошибки программы его сознания (см. сообщение № 929.717). Однако вычислить её точный процент и сделать вероятностные прогнозы поведения Бхулака и его последствий пока нет возможности. Для полной диагностики и тестирования сознания эмиссара необходимо зафиксировать его на некоторое время в относительно инертной обстановке, каковой не может являться активное преодоление несущего значимые риски маршрута через степи.

Таким образом возникла необходимость очередной коррекции тактики реализации миссии.

Она заключается в отмене приказа представителю на уничтожение посольства ариев. Обоснование: подобная акция потребует значительных перемещений и активных действий, после чего эмиссар с вероятностью 94,07 процента не сможет остаться в Маргуше.

Это в свою очередь воспрепятствует тестам в отношении его сознания, а также подготавливаемым Поводырём мерам по его техобслуживанию.

Согласно последним расчётам, совершённым с поправкой на произошедшие естественные изменения обстановки, судьба посольства для конфигурации миссии не является критичным фактором. Вероятностный прогноз гласит, что Маргуш в течение примерно 0,3 г. м. испытает внутренний кризис, связанный с ухудшающейся экологической и социально-экономической ситуацией, а также враждебными действиями государства Мелухха.

Наиболее рациональным вариантом будет задержать посольство в Маргуше на как можно большее время. С началом же и развитием кризиса проект ариев по переселению станет неактуален.

За это время эмиссар совершит полную инфильтрацию в Маргуш, наладит нужные связи и организует базу для осуществления активных операций. Его главными задачами на этот период будет сбор данных, выход на контакт с агентами Мелуххи и содействие им в подрывной работе против Маргуша, а также мероприятия по задержке отбытия арийского посольства.

За это время Поводырём будет проведена необходимая работа по подготовке серии текстов и вероятной коррекции сознания представителя. В настоящий момент необходимое для этого сырьё Поводырю приходится дистанционно транспортировать малыми партиями не только из ближнего космоса, но и с поверхности планеты, без помощи эмиссара, что затрудняет и замедляет процесс.

Примечание

Следует повторно констатировать возрастающую погрешность решений искина в условиях отсутствия объективной диагностики. Ошибка равняется уже 2,06 процента, что близко к границе, за которой адекватность стратегий Поводыря и тактических коррекций будет вызывать обоснованные сомнения.

15

Часть третья. Танцовщица из Марга

Маргуш, Марга. 2003 год до н. э.

Способность удивляться у Бхулака порядком усохла, однако сейчас он испытал нечто даже больше — потрясение, сравнимое с эффектом неожиданного удара. Дело было не только в невероятности узнавания — здесь и сейчас, а в том чувстве, которое таилось где-то глубоко в нём, а сейчас, подобно потоку лавы, вырвалось наружу.

«Анат?!»

Это не могла быть она — девушка, с которой он провёл мимолётную ночь в Библе почти три года назад и ушёл, оставив своё семя в её утробе. Девушка, казалось, сразу забытая, но на деле вовсе не забытая, а лишь прятавшаяся где-то в тёмном уголке его бездонной памяти. Девушка, тронувшая его сердце.

«Анат!»

Её не могло здесь быть, но это была она — Бхулак знал это всем своим существом.

Пряча своё потрясение, он поднял и пригубил чашу с виноградным вином, откусил от медового пирожка, густо посыпанного орехами и кунжутом, и повернулся к сидящему рядом Хуту-Налаини, главному жрецу храма Иштар, которую тут именовали Пиненкир.

— Эта девица — и есть то чудо, которое ты хотел показать мне, благословенный?

Он очень надеялся, что жрец не видит на его лице ничего, кроме высокомерной скуки и равнодушия. На самом же деле Бхулак пытался сдержать нежданный всплеск чувств, которые делают человека слабым и беззащитным.

«Анат!»

— Не сама девушка, славный Шупан, а то, что она несёт в себе, — ответил жрец с любезной улыбкой.

Статус Бхулака в великом городе Марге был высок — Заратахша подал ему прекрасную мысль представиться новым тамкаром, присланным завоевателем Ура царём Хутран-темпти эламским. При опыте Бхулака и знании им всех интриг и хитросплетений политики в городах Двуречья, убедить здешних правителей в подлинности своей миссии труда ему не составило. Кроме того, Поводырь заверил, что у эламитов сейчас достаточно хлопот с городом Исином, где правила новая аккадская династия, намеренная отбить свою страну у захватчиков, и далёкий Маргуш интересуют их меньше всего. Но тут-то этого не ведали и всячески ублажали посланца великого царя, обещавшего стать богатым торговым партнёром и сильным военным союзником.

— И что же такого необычайного она несёт? — спросил он тем же скучливым тоном.

— Она танцует священный танец так, словно её обучала сама великая богиня, — отвечал жрец.

По всей видимости, он и правда был очарован мастерством танцовщицы — его полное лицо лоснилось, глаза блестели, аккуратно подбритая надушенная бородка трепетала, он даже сглотнул от волнения.

— Так это твоя рабыня для услаждения? — продолжал вопросы Бхулак, упорно не глядя на девушку.

— Она рабыня богини, и стала ей совсем недавно, когда управитель нашего храма купил её у бродячих торговцев из степи, — ответил жрец. — Но уже успела обучиться всему, что ей следует знать, и обучиться очень хорошо. У вас такие девы называются надиту, только они дарят от имени богини любовь всем её жаждущим, а наши ещё и владеют мастерством священного танца.

— Вот как, — Бхулак наконец нашёл в себе силы вновь посмотреть на предмет беседы.

«Анат!»

Невозможным казалось её присутствие здесь, на другом конце мира, куда сам-то он добрался лишь благодаря чудесной помощи Поводыря. Но это была именно она, да ещё совсем такая, какой он её запомнил — небольшого роста, гибкая, но с женственными формами, и с волосами, как и у него самого — цвета бронзы, уложенными в тяжёлый пучок, лежащий на правом плече.

Она тоже не смотрела на него — стояла неподвижно, глядя перед собой и вытянувшись, подобно тетиве лука. На ней не было ничего, кроме тяжёлого ожерелья и множества браслетов на руках и ногах — серебро и медь изредка тихо позвякивали, выдавая напряжение всех её мышц. Острые груди торчали, бёдра развернулись для первого движения танца, окрашенные красной охрой пальцы на босых стопах поджались.

— Сейчас ты убедишься сам. Айя! — выкрикнул жрец и хлопнул в ладоши.

Раздались мерный стук барабана и ритмичные возгласы сидящих поодаль музыкантов. Девушка, только что неотличимая от изящной статуэтки, вдруг чудесным образом ожила. Звякнув браслетами, руки её совершили круговое движение, и ладони — красные, как и стопы — сошлись перед грудью в приветствии. И тут же, подбоченившись правой рукой и сделав сложный жест левой, она начала свой танец.

Бхулак изо всех сил старался делать вид, что его мало интересует это зрелище, хотя оно сразу захватило его, словно колдовство. Это напоминало танцы Мелуххи, которые Бхулак видел в Дильмуне, но без их сладострастия и откровенного призыва к соитию. Лицо танцовщицы было бесстрастным, а движения — филигранно-чёткими, резкими, почти агрессивными. Но настоящей страсти в них было куда больше — Бхулак словно созерцал полымя степного пожара, неукротимое и устрашающее.

Движения становились быстрее по мере ускорения ритма барабана, к которому прибавились ещё флейта и тягучее пение. Девушка танцевала не только ногами, бёдрами, всем корпусом, но и руками — словно совершала ими некую кропотливую работу, творила хитроумную вязь. Постепенно Бхулаку стало казаться, что он проникает в смысл танца, понимает, что ему хотят им показать — небо, движение светил и звёзд по нему, земля, жизнь и смерть существ на ней, люди, их страсти и страдания, любовь и снова смерть… Духи, их зависимость от мира живых, пляска бестелесных сущностей — безнадёжная в своей вечности, но прекрасная. Боги, так же зависящие от извечной изменчивости мира, как люди, звери и духи. Жизнь и смерть всего сущего, растворение в великой пустоте.

И вновь зарождение мира, деление, бурный рост и процветание — снова и снова заканчивающиеся увяданием и смертью.

«Она творит миры из пустоты!» — вспыхнула в нём обжигающая мысль.

Ему казалось, что танец затягивает его в бездонные пропасти мироздания, звёздные водовороты, где существование его станет ничтожным, где он потеряется и исчезнет.

«Стоп, вернись!» — одёрнул он сам себя и, чтобы прервать наваждение, повернулся к жрецу.

— Скажи мне, Хуту-Налаини, благословенный… — попытался он продолжить разговор, прерванный появлением танцовщицы. Но увидел, что его хозяин тоже полностью погрузился в созерцание творящегося действа, да, пожалуй, еще глубже, чем он сам.

— Подожди, славный Шупан, одно лишь мгновение… пока она не закончит, — с придыханием произнёс жрец, не отрывая горящего взора от танцовщицы.

Бхулак замолк и тоже отдался созерцанию. А девушка без устали продолжала танец — одно движение естественным образом переходило в другое, и все они были безупречны, и все несли глубокий смысл.

Наконец, барабан и голос певца резко смолкли, и в тот же миг танцовщица, сложив ладони в прощальном приветствии, тоже замерла, словно кто-то выключил чудесную механическую игрушку. Она стала совсем неподвижной, даже будто и не дышала. О том, что это живая девушка, говорили лишь стекающие по её коже капли пота.

— Как же это прекрасно! — с чувством произнёс жрец.

— Это было… приятно для глаз, — Бхулак надеялся, что голос его при этих словах не дрогнул — внутри же себя он оставался в смятении.

— Не думаю, что ты столь же бесстрастен, сколь хочешь казаться, — жрец повернулся к нему с понимающей улыбкой. — Танец Айи не может оставить равнодушным никого из живых.

— Возможно, ты прав, — ответил Бхулак, — но нам следует окончить беседу о важных вещах.

— Сейчас мы это сделаем, — кивнул Хуту-Налаини. — Но скажи мне прежде, не желаешь ты познать, искусна ли Айя в любви так же, как и в танце?

Он желал! Желал так, словно вновь стал отроком, с вожделением подглядывающим за работающими в поле молодыми женщинами Аратты. Он сам не понимал, откуда в нём эта буря чувств — но бороться с ней было невозможно!

— А разве это допустимо? — ровным тоном спросил он жреца. — Ты же сказал, что девушка посвящена богине.

— Я сказал и то, что танцовщицы богини не отличаются в этом от ваших надиту, — жрец расплылся в откровенной улыбке. — И тебе, как посланцу могущественного лугаля Ура, даже не придётся платить.

— Что же, — благосклонно произнёс Бхулак, — я приму твоё радушное предложение. Но сперва закончим наконец наши дела.

— Непременно, — закивал жрец, жестом приказывая танцовщице и музыкантам удалиться.

Бхулак сделал над собой усилие, чтобы не проводить Айю взглядом.

— Итак, славный Шупан, — теперь уже жрец продолжил деловую беседу. — Ты так и не ответил мне, как великий царь Ура и Элама Хутран-темпти примет известие о том, что мы дадим ариям место для поселения в безлюдной части нашей страны?

Официально тамкар аккадского лугаля был лишь послом и торговым представителем, но неофициально — царскими глазами, а если надо, то и его рукой, способной прислать в Маргуш грозное войско из Двуречья. Так что неудивительным было беспокойство стоявшего во главе Маргуша Святого человека, его правой руки — управляющего главным дворцом, всех остальных его сановников, главных жрецов основных храмов и наиболее богатых купцов — какая реакция на их действия последует из далёкой державы.

Но сейчас Бхулак был в затруднении. Его решение противостоять планам Поводыря за прошедшее время упрочилось, и дело было не только в его сочувствии потомкам своего народа. Теперь он чётко осознавал, что, если снова станет слепо следовать указаниям машины, очень скоро потеряет право называться человеком. Это убеждение веками по крохам вырастало в нём, но сейчас, наконец, стало настолько значимым, что не следовать ему он не мог.

Но думать — это одно, а поступать наперекор небесному стражу — иное. В первое время своей новой жизни, когда Бхулак ещё не сомневался, что Поводырь — бог, он считал естественным, что тот видит не только все его дела, но и мысли. Однако с течением времени стал замечать, что это вовсе не так. Мысли людей, в том числе и Бхулака, Поводырь не мог читать вообще, но даже и его разговоры, и совершаемые им действия доходили до него не полностью. Позже стало понятно, что достаточно закрытое помещение вполне способно защитить от его внимания.

Пока Бхулак старательно исполнял указания Поводыря, это открытие не имело практического значения, но теперь сделалось очень важным. Хотя даже здесь, в обширном зале приёмов при храме, Бхулак не был уверен, можно ли говорить свободно.

— Ты знаешь, почтенный жрец, что я направил своему царю послание с этим вопросом, — начал он осторожно, и Хуту-Налаини разочарованно поджал губы — он слышал это от своего гостя много раз.

— Однако, — продолжил Бхулак, и жрец встрепенулся, — сам я не вижу причин для того, чтобы не пускать степняков в вашу страну.

Если Поводырь услышит эти слова, он задаст эмиссару вопрос в потайной комнате разума, и тогда Бхулак найдёт, чем оправдаться. А если не задаст, значит, он не услышал. И тогда можно будет действовать дальше…

— Я обязательно донесу эти ваши слова Святому человеку, — с удовлетворением произнёс жрец, склоняя голову.

Он имел в виду загадочную личность, живущую в самой укреплённой, центральной части города — вечного царя, который одновременно был и главным жрецом всех многочисленных культов Маргуша. Именно его дарованная богами мистическая сила поддерживала целостность и благополучие всей страны. По крайней мере, в это верили все её жители — от последнего крестьянина в жалкой деревушке до первого сановника в царском дворце. Может быть, так оно и было — Бхулак не знал.

Однако он точно знал, что сначала его слова достигнут ушей второго — а может, и первого — человека в этой стране: управляющего царским дворцом Эпшума. И лишь после этого и в нужном управляющему ключе дойдут до священных царских ушей.

— Мир и покой в вашей стране очень важен для лугаля, — продолжал он. — Когда я прибыл сюда, я был опечален слухами о народных смутах и угрозе вторжения с севера.

— Именно от неё нас могут защитить арийцы, — заверил жрец. — Что касается недовольства народа, не буду скрывать — неурожаи последних лет вызывают в людях недовольство жизнью. Что и говорить, если даже в сём священном граде становится всё меньше хорошей еды и воды, потому что река отходит всё дальше от него… В этой беде могут помочь лишь боги, которым мы с усердием молимся. Но народ Маргуша слишком благочестив и богобоязнен, чтобы замышлять недоброе против своих владык.

— Будем уповать на то, — ответил Бхулак, кланяясь в свою очередь.

Собеседники вежливо подняли чаши вина, желая друг другу здоровья и процветания, отведали от разложенных на ковре изысканных яств и роскошных фруктов.

— Меня призывают дела, почтенный, но мы с тобой, несомненно, ещё не раз встретимся, — сказал Бхулак, поднимаясь.

— Буду с нетерпением ждать этого счастливого момента, — церемонно ответил Хуту-Налаини, провожая гостя. — Подарок ожидает тебя.

Танцовщица, уже скромно укутанная в покрывало, и правда терпеливо сидела в прихожей. Увидев её, Бхулак вновь испытал прилив волнения, правда, не такой сильный, как раньше.

— Идём, — бросил он, девушка молча поднялась и отправилась следом за ним.

Они вышли с территории храма и пошли по этому удивительному городу, который, собственно, сам был огромным храмом, построенным в форме священного колеса жизни, и включившим в себя множество храмов малых. Внутри его стен жили лишь царь, его сановники, жрецы и храмовые служители, а также управляющие страной чиновники и их слуги. Весь прочий люд — крестьяне, ремесленники, купцы — обитали в поселениях, выросших на городских окраинах, там, где землю не занимало гигантское кладбище, фактически, отдельный город мёртвых. Он уже был чуть ли ни вдвое больше города живых. Ибо каждый житель Маргуша мечтал быть похороненным близ священного города Марга и готов был платить за эту привилегию очень дорого — кто-то серебром и бронзой, кто-то скотом и зерном, а кто-то своим трудом на привольную жизнь столичных обитателей.

Всё так же молча Бхулак и семенящая следом за ним Айя прошли квартал жрецов и почти весь квартал стражей-воинов. Они отделялись друг от друга и от поселений глинобитными стенами.

— Великий змей видит вас!

Резкий вопль, сопровождаемый металлическим звоном, заставил Бхулака приостановиться.

— Великий змей глядит на тебя с неба! — завывал безумец, приплясывая и издавая неблагозвучное уханье. Он был небольшого роста, с курчавыми волосами и гораздо более тёмной кожей, чем у других местных жителей, которые, в свою очередь, были куда смуглее Бхулака или степняков.

Юродивый был весь увешан бряцающими бубенцами и амулетами, они были даже вплетены в жиденькую бородку. На лице безумца расплылась блаженная ухмылка — чувствовалось, что он пребывает в полном восторге от своей жизни. А на плече его сидела маленькая и довольно паршивая обезьянка, корчащая гротескные рожи, передразнивая хозяина. Таких прихрамовых дурачков, которых Заратахша называл даэвона, в городе были сотни. Паломники прикармливали их, а стража не гоняла: ведь через них могут говорить могущественные духи, а то и боги.

— Великий змей! Великий змей!

Змеи были почитаемыми в этих краях животными, хотя считалось, что они порождены хаосом и враждуют с порядком, олицетворённым двуглавым орлом, бывшим и символом царской власти, и вообще державы.

Бхулаку были неприятны эти завывания, они его почему-то даже тревожили. Бросив даэвоне медный слиток, он сделал знак танцовщице следовать дальше. Их провожали истошные вопли:

— Великий змей на небе! Смотри, небо становится ближе!

Обезьяна протяжно верещала в унисон хозяину.

Лишь пройдя ворота воинского квартала, они перестали их слышать. Здесь стояли разделённые узкими улочками многоквартирные одноэтажные дома из саманного кирпича, в которых, в основном, временно жили паломники. Каждое ложе в них стоило очень дорого, однако Бхулаку, как посланцу великой державы, полагалась отдельная большая комната.

Когда они зашли туда, он закрыл дверь, зажег кресалом масляную лампу на столе, сбросил с плеч лёгкую накидку, оставшись в одной длинной юбке-каунакес, которую он носил по здешней моде. Потом повернулся к неподвижно стоящей у входа девушке.

— Сними покрывало, — сказал он глухим от волнения голосом.

Она повиновалась. Под покрывалом у неё теперь были набедренная повязка и расшитый бисером лиф, а ожерелье и большую часть браслетов, в которых танцевала, она сняла.

В мутном свете лампы она была ещё больше похожа на девушку из Библа…

— Анат, — не сдержался Бхулак.

— Меня зовут Айя, господин, — ответила танцовщица, не поднимая глаз.

Но это же был голос Анат — он прекрасно помнил его!

— Почему ты обманываешь меня? — вырвалось у него.

— Я говорю правду. Меня зовут Айя. Зовут тут… При рождении на моей родине я звалась иначе.

— Как?

— Арэдви.

— Где ты родилась?

— Далеко отсюда, в степях на севере. Меня пленил враждебный клан и продал в Маргу, когда мне было ещё очень мало вёсен.

Бхулак не знал, верить этому или нет. Сходство было потрясающее, и дочерью его она тоже не была. Однако вдруг это и правда полный двойник Анат — в мире ведь происходят ещё не такие чудеса…

Но какая в конце концов разница? Он всё равно безумно хотел обладать этой женщиной!

Подойдя, он положил руки на её обнажённые плечи. Их гладкая округлость ласкала его ладони, а исходивший от её тела сладостный запах сводил с ума. Рефлекторно он сжал руки сильнее и ощутил её трепет.

Порывисто привлёк её к себе и припал своим лицом к её, ощутив губами рот, зубы и язык — вместе они были, как влажный трепещущий огонь. Его руки скользнули по гибкой спине и ниже, нетерпеливо рванули тонкую ткань набедренной повязки, освобождая вожделенную плоть, крепко обхватили её…

Девушка простонала. Бхулак слегка отстранился и вгляделся в её лицо. С закрытыми глазами, лёгшими под ними тенями и загадочной полуулыбкой оно напоминало священное изображение лица богини.

— Твои губы сладки, как плоды граната, — прошептал он на языке Ханаана, но она никак не показала, что поняла его слова. Вместо этого её руки ловко развязали его пояс, и каунакес упал на пол. Но на том она не остановилась — руки проникли под его набедренную повязку и сжали его уд, который он ощущал раскалённым, пульсирующим и твёрдым, как дерево.

Это уже было слишком. Он зарычал, подобно льву, и прижал её к себе так, словно хотел вдавить внутрь себя, воедино сплавить свою и её горячую и влажную кожу. Она, сбросив лиф, легко и естественно отдалась его порыву. Закинула руки ему за шею, крепко сцепив их там, подогнула колени и повисла на нём, буквально насадившись на его вздыбленный ствол.

Он зарычал ещё сильнее и стал двигаться в бешеном темпе, под который она сразу же подстроилась, ловко раскачиваясь на мужчине, словно мартышка на пальме. Глаза её были по-прежнему закрыты, а лицо выражало полное блаженство.

Что касается его, то он никогда, как ему казалось, во всей своей безумно долгой жизни не испытывал настолько острого наслаждения. Он словно бы перестал существовать, вернее, перешёл в иной пласт бытия, где всё оно заключалось в этом оглушающем ощущении не то безбрежного наслаждении, не то безграничной боли. Он омывался им, словно стоял под струями мощного водопада, концентрировал его в себе, трансформировал, умножал — и щедро отдавал назад той, через кого получал.

Они не сознавали, что оба громко кричат, что их, наверное, слышат не только соседи по дому, но и весь квартал — да если и сознавали, им было бы всё равно. Их не стало в этом мире, они погрузились в другой — мир ласкового безумия, неземного наслаждения и пылающей вселенской муки.

Однако, при всей своей нечеловеческой силе, Бхулак стал утомляться. Почувствовав, что он замедлил темп, она соскользнула с него, и, развернувшись, нагнулась, снова пропуская его в себя. Он ускорил темп движений и продолжал ускорять, охая и задыхаясь, пока не настал взрыв, который он встретил утробным торжествующим рёвом, слившимся с её пронзительным криком.

В полуобморочном состоянии, обливаясь потом, они стояли по-прежнему слившись. Но страсть ещё кипела внутри них, стараясь прорваться в мир. И вот Бхулак протянул руки, развернул её к себе, покрыл поцелуями лицо, шею, грудь, опустился на колени и продолжал целовать — живот, бёдра, ниже…

Она расставила ноги пошире, конвульсивно выгнулась всем телом, словно лук, и вновь застонала сквозь сжатые зубы, словно от непреходящего мучения.

На Бхулака опять накатило безумие, он вскочил, поднял её на руки и бросил на низкое ложе, навалившись сверху, словно лев на добычу…

…Много часов — а может, тысячелетий — спустя они, обессилев, бок о бок лежали на мокром от пота ложе. Бхулак молчал, безуспешно стараясь осознать то, что он пережил. Девушка тоже молчала, дыша тихо и ровно — но не спала.

— Я буду называть тебя Арэдви, — наконец, произнёс он, сам не зная, зачем и почему — просто это имя ласкало его слух.

Она лишь слегка сжала его руку.

16

Маргуш, Марга. 2003 год до н. э.

Он уже не удивлялся, что, подходя к жилым помещениям храма Пиненкир волнуется всё сильнее — за время, прошедшее с тех пор, как он впервые увидел Арэдви, ощущение это сделалось для него привычным. Он лишь не понимал, как такой человек, как он, умудрённый тысячелетиями жизни, познавший сотни женщин, большую часть из которых уже и не помнил, ещё сохранил способность пылать подобной страстью — безрассудной и непреклонной, заставляющей его забыть обо всех делах, днями предвкушая встречу с девушкой, погружаясь ночами в бездны экстаза, и томительную тоску утром, когда она уходила.

Посвящённые богине женщины обязаны были идти с любым мужчиной, который им платит — таково было их служение и аскеза. Но Бхулак на следующий день после первого свидания с Арэдви пошёл к Хуту-Налаини и просил принять от него крупную плату за танцовщицу — с тем, что она будет считаться разовым взносом, но видеться с женщиной он станет каждый вечер. Пряча ухмылку в чёрной бородке, настоятель взял у него массивный золотой футляр для пениса, в глубокой древности и очень далеко от этих мест служивший знаком достоинства царя-жреца исчезнувшего народа.

Здесь всегда было так — глубокая набожность, необходимость соблюдения множества запретов и исполнения сложных ритуалов, сочетались с откровенной жаждой выгоды и алчностью. Местные, однако, противоречия в том не видели — разве боги не благословили их страну именно через торговлю, и разве великолепные храмы не стояли благодаря, в основном, прибыльным сделками купцов страны Маргуш?..

Бхулак, конечно, осознавал, что жрец пытается им манипулировать через Арэдви и что она сама многое скрывает от него. Но его всё это не волновало — он добровольно и без остатка отдавался охватившему его безумию, презрев и дела, которые должен был вершить в качестве аккадского тамкара, и свою подлинную задачу, поставленную Поводырём.

Последний, впрочем, давно уже не выходил с ним на связь. Что же касается его ложной миссии в Маргуше, вскоре та вполне явственно напомнила о себе…

Он шагал к воротам храма через квартал воинов, мимо длинного здания, в котором в дни больших праздников происходили общие священные трапезы всех обитателей города, когда жрецы, чиновники, купцы и военачальники, в присутствии самого Святого человека, сидели и поглощали пищу бок о бок с простолюдинами. Впрочем, праздника сейчас не было и залы эти пустовали.

Ему предстояло пройти ещё узкую улочку, отделявшую квартальную стену от глухого тыла казарм стражи. Но не успел он завернуть за угол, его ногу пронизала резкая боль — вредный острый камушек проник в переплетение сандалия и впился в стопу. Резко остановившись, Бхулак нагнулся, чтобы вытащить беспокоящий предмет. И услышал над собой еле слышный шелест, завершившийся лёгким стуком о ствол молодого туранга, перед которым он остановился.

Подняв голову, он увидел, что из древесного ствола торчит маленькая стрелка с оперением из пуха чертополоха. Бхулак мгновенно вскочил и бросился назад, нащупывая под накидкой короткий кинжал — носить оружие в стенах священного града было запрещено, но без него он чувствовал себя голым.

Однако гнаться было уже не за кем — лишь смутная тень мелькнула в конце улочки и растворилась в наступающих сумерках. Тогда Бхулак вернулся к дереву и внимательно осмотрел стрелку. Попытался осторожно её вытащить, но наконечник легко отделился, оставшись в стволе — как оказалось, он был очень непрочно прикреплён к стрелке чем-то вроде клея.

Разумеется, это был яд — скорее всего, из аконита. Кто-то хотел его убить, и это не случайный грабитель — те подобным оружием не пользуются.

Бхулак с благодарностью взглянул на валяющийся рядом камушек, спасший ему жизнь, и задумался. Встречу с Арэдви придётся отложить — дело казалось слишком серьёзным. Поразмыслив ещё пару минут, он отправился за городские стены — к дому, куда поселили посольство царя Веретрагны.

Вообще-то, это была не первая попытка нападения на Бхулака в Марге, но остальные пару-тройку случаев можно было бы счесть случайностями. Однако не этот — тут явно действовал наёмный убийца. И Бхулак был почти уверен, что знает, кто его наниматель.

Машда, настоящий тамкар томящегося теперь в эламском плену аккадского царя Ибби-Суэна, после появления Бхулака остался не у дел. Сначала он пытался сразить якобы посланца царя, пленившего его господина, ледяным высокомерием, но не преуспел — маргушские власти быстро прекратили с ним все контакты и пресекли содержание. Его даже покинули слуги.

В других обстоятельствах он бы собрался и отправился назад, но как встретит его завоеватель, предсказать не мог, потому продолжал сидеть в Марге, проедая нажитое тут за все эти годы личное добро. Впрочем, смиряться с таким жалким положением этот весьма самоуверенный и жёсткий господин не собирался. До Бхулака, быстро обзаведшегося здесь собственной сетью соглядатаев, дошли вести, что Машда отправил письмо в Ур, предлагая свои услуги эламцам и спрашивая подтверждения полномочий своего конкурента. Но с этим он опоздал: Бхулак уже мысленно связался с одним из своих сыновей в Уре, и с другим — в Эламе. Оба были высокопоставленными вельможами, близкими ко двору царя Хутран-темпти, и быстро устроили официальное назначение Бхулака тамкаром в Маргуше, о чём в Маргу вскоре и прибыло подтверждение.

Больше против него оружия у Машды не оставалось — помимо тайного убийства. Бхулак сильно подозревал, что некоторые неожиданные неприятности — нападение разбойников за стенами города, кирпич, «случайно» упавший с крыши, когда он проходил под ней, бросившийся на него в одном из селений разъярённый бык — подстроены соперником. Но доказать этого, конечно, не мог. Огромная сила Бхулака, безупречная реакция и везение избавили его от печальных последствий этих происшествий.

Однако ему казалось, что подсылать к нему наёмника с духовой трубкой и отравленными стрелками было несколько не в духе аккадца. И кто же тогда мог желать ему смерти?.. На ум приходили лишь шпионы Мелуххи, которые могли посчитать, что Бхулак держит сторону арийского посольства. Да и стрелки такие были ему знакомы — и тоже в связи с Мелуххой… При этом сам он так пока и не смог выйти на Невидимых — лишь иногда его соглядатаи натыкались на явные признаки их деятельности, сами же шпионы слишком хорошо скрывались.

Несомненно, займись Бхулак этим вплотную, скоро добрался бы до них — опыта в подобных делах он имел немало. Но работать вместе с мелуххцами против ариев он не собирался и, пользуясь тем, что Поводырь почему-то перестал интересоваться его успехами, действовал весьма прохладно. А тут еще Арэдви… Но теперь дело требовало серьёзного расследования. И помощи.

Он быстро пересек городскую территорию, вышел за ворота, стражи которых его уже узнавали, и в потемках отправился к небольшому поселению поблизости, где в нескольких домах разместили посольство.

Заратахша, в первое время проявлявший нетерпение, теперь уже, кажется, смирился с тем, что его миссия затягивается. Арии обжились в столице, постепенно обрастая дружескими и любовными связями, а также всяческим добром. Их огненная вера была здесь вполне терпима, более того, многих их богов почитали и здесь. По большому счёту, это было всё, что им надо, а жить тут оказалось гораздо приятнее, чем в суровых высыхающих степях. Так что они терпеливо ждали, когда правители Маргуша примут, наконец, решение по их делу.

Первый, кого Бхулак увидел, войдя на посольский двор, был Аиряша. С тех пор, как юный жрец отверг его инициацию, Бхулак проникся к нему тёплым чувством. Иной раз он признавался себе, что относится к парню, как к своему настоящему сыну — не отделённому от него множеством поколений, а порождённому им самим.

— Привет тебе, славный Шупан, — первым обратился к нему Аиряша.

Он сильно возмужал, расцветая в молодого крепкого воина, но слегка задумчивое, не от мира сего, выражение так и не покинуло его лица. Впрочем, совсем телепнем парень не был — пару раз Бхулак наталкивался на него в городе в сопровождении одной из местных дам, и старался при этом не попасться ему на глаза, усмехаясь в бороду.

— Привет и тебе, добрый Аиряша, — ответил он. — Мне надо как можно скорее поговорить с твоим господином о неотложном деле. Он сейчас у себя?

— Да, учитель в своих покоях и ещё не ложился после вечерней молитвы, — Аиряша замолк, как будто в некотором затруднении.

— В чём дело? — спросил Бхулак. — Я пришёл в неудачное время?

— Нет, конечно, — заговорил помощник жреца. — Мы всегда рады тебе. Но…

— Но?..

— Господин за вечерним богослужением отведал сладостной пищи, дающей волю и добрые мысли…

— Понятно.

— Когда только опрокинут эту мочу — это хмельное питье, которым жрецы наносят себе вред? — гневно заметил Аийрьяша.

Бхулак не раз замечал в нём странное для ария отвращение к священному напитку, который он в беседах частенько поминал ругательствами — при этом скрупулёзно исполняя положенные обряды богу Хаоме. По всей видимости, у молодого священнослужителя вырабатывалось двоемыслие будущего мастера своего дела.

Бхулак задумался. Жрец, напившийся хаомы — не самый лучший собеседник в серьёзном разговоре. С другой стороны, дело и правда не терпело отлагательства.

— Я всё же хочу говорить с ним, — решительно сказал Бхулак.

— Я скажу ему о твоём прибытии, — поклонился Аиряша и сделал знак следовать за ним.

Они прошли в большую общую комнату, где Бхулака приветствовали несколько сидевших там арийских воинов. Он был популярен среди них с тех пор, как спас от разбойников их главного жреца.

— Проходи же Шупан, друг мой! — раздался голос жреца из его комнаты, куда проскользнул Аиряша.

Бхулак последовал приглашению.

Заратахша не производил впечатление опьянённого — лишь глаза его лихорадочно блестели. Но Бхулак знал, что священный напиток арийцев горазд на различные интересные эффекты.

Он поклонился жрецу и приветствовал его.

— Проходи и садись, — оживлённо повторил тот. — Ты в последнее время не часто жалуешь нас своими помещениями.

— Дела, почтенный Зартахша, — пожал плечами Бхулак, садясь на расшитую кошму, брошенную на возвышение у стены, где восседал и сам жрец.

— Вроде красавицы из храма? — спросил Заратахша, искоса взглянув на него. — Доходили до меня кое-какие слухи…

Бхулак вновь пожал плечами — отпираться не было смысла.

— В том числе и её, — ответил он.

— Расскажи мне всё, — сказал жрец. — Ты голоден?

— Нет, я поел у себя час назад.

— Тогда вели принеси гостю мёда и фруктов, Аиряша, — сказал жрец. — И дай нам наедине побеседовать с тамкаром великого лугаля.

Он снова бросил на Бхулака пронзительный взгляд — за это время жрец ни разу не попрекнул его за лукавство, но часто давал понять, что помнит, как тот скрывал от него якобы истинную цель своего путешествия в Маргуш. Бхулак на эту подколку промолчал.

Две женщины внесли и поставили на низкий стол искусно вылепленный глиняный кувшин и чаши, блюда с ломтями дыни, виноградом, гранатами, хурмой, абрикосами.

— Говори, — сказал Заратахша, когда они удалились.

— Сейчас в меня выстрелили из духовной трубки. В городе, — сразу взял быка за рога Бхулак.

Жрец откинулся на груду подушек.

— Ты видел стрелявшего? — спросил он спокойно, но мрачно.

— Только мельком — очень быстро ушёл.

— А где стрелка?

Бхулак вытащил и протянул ему стрелку без наконечника, оставшегося в дереве. Жрец осторожно взял её и внимательно осмотрел.

— Лесной народ, наёмники млеххов, — произнёс он, наконец. — Родичи тех, что напали на нас в степи, но те такими штуками не пользуются — хвала Мазде, иначе мы бы тогда потеряли много людей. Яд смертелен.

Задумчиво пригубив чашу с мёдом, Бхулак попытался высказать свои сомнения так, чтобы не сказать жрецу лишнего.

— Я не думаю, что у шпионов Мелуххи есть повод меня убивать. Что им это даст?

— Ты близок со мной и приехал с моим посольством — им этого достаточно. Они считают, что просьба моего царя согласована с новым лугалем Ура.

— Как это возможно? Разве твой народ имеет с ним сношения?

— Мы не совсем уж дикие степные сайгаки, почтенный Шупан, — ехидно ухмыльнулся Заратахша. — Иной раз отправляем в чужие края, даже далёкие, своих посланников — и явно, и тайно…

— Как я понимаю, когда-то ты был одним из них? — Бхулаку давно было очевидно, что Заратахша не просто жрец и официальный дипломат — слишком уж он был сведущ в разного рода тайных делах и политических интригах. Раньше, правда, на такие вопросы тот отмалчивался или переводил разговор на другое, но сейчас в нём расцветал жаркий цветок хаомы, а это, помимо прочего, делало человека бесчувственным к голосу осторожности.

— Много лет назад, — начал Заратахша, вновь откидываюсь на подушки, — великий царь Гаймартан, отец господина моего Веретрагны, отправил людей разведать путь на юго-запад. Он был мудр и понимал, что рано или поздно нашему народу предстоит идти туда ради своего выживания.

Голос жреца стал слегка мечтательным — ведь он перебирал воспоминания своей юности.

— Среди них был и я, — продолжил он. — Под видом купцов — как и ты — мы шли по пути лазурита. Прошли Элам, Аккад, и дальше — вплоть до Ханаана, но в Египет не добрались: у нас закончилось серебро, и мы потеряли многих людей. Потому повернули, пошли в страну Хатти, в Таруише сели на корабль и вернулись с своё царство предгорьями и степями.

«Тот же путь, что проложил мне сначала Поводырь», — подумал Бхулак.

— Я уходил в путешествие младшим жрецом, а когда вернулся, стал заотаром, — рассказывал жрец. — Это было незадолго до нашего знакомства. Пока мы путешествовали, старый царь умер, а новый послал меня с посольством в Маргуш. Но я вернулся другим человеком, не таким, каким уходил…

— Ты о чём? — не понял Бхулак.

Заратахша на несколько минут погрузился в молчание, а когда он, наконец, заговорил, Бхулаку показалось почему-то, что сказал он не совсем то, что хотел.

— В пути я учил чужие языки и наблюдал, как живут другие народы, каким богам и как поклоняются. Я понял, что люди, хоть и разные, на самом деле очень похожи, все мы из одного корня, и вместе идём одним путём.

— Куда же? — Бхулак хотел поощрить собеседника говорить и дальше — всё это могло представлять интерес и позже пригодиться.

— К единому миру под единым Богом! — с энтузиазмом ответил жрец.

Лицо его раскраснелось, глаза горели.

— Однако нам — людям, придётся долго идти, чтобы достичь этого, — Заратахша сказал это с печалью, словно состояние его духа вдруг резко сменилось.

— Возможно, наша нынешняя разобщённость спасает нас сейчас, пока наш ум слаб, словно у детей, не давая нам предаться богам ложным, являющимся в сиянии обманчивой славы, — мрачно завершил он.

Похоже, этот служитель священного огня обладал мощным даром, делавшим его способным прозревать бездны, к которым сам Бхулак прикоснулся много веков назад, но хорошо сознавал, что не в состоянии постигнуть их до конца.

— Ты говоришь про даэва? — спросил он, надеясь на новые откровения, но Заратахша вдруг снова стал замкнут.

— Да, я говорю про даэва, — коротко ответил он и сразу заговорил про другое. — Я думаю, что тамкар Машда вступил в заговор со шпионами Мелуххи против моего посольства и убедил их, что ты действуешь на нашей стороне. Теперь они пытаются от тебя избавиться.

Бхулак вновь поразился, насколько точно жрец обрисовал ситуацию — сам он уже пришёл к тем же выводам, но ведь у него было гораздо больше сведений.

— Машда в последнее время не бедствует — он вновь нанял слуг, которые посещают рынки и несут ему оттуда дорогую пищу и разные вещи, — продолжал Заратахша. — И он опять стал посещать храм Пиненкир…

Словно кинжалом в печень Бхулака на миг пронзила жестокая ревность, и он в очередной раз подивился, что вновь способен испытывать это чувство. Он знал о визитах Машды в храм, и что тот всё время при этом спрашивал Арэдви. Договорённость Бхулака с настоятелем действовала, и тамкару под разными предлогами вежливо отказывали. Пока отказывали, но Бхулак уже много раз сталкивался с двоедушием здешних людей… Он пытался понять, хочет ли Машда через девушку добраться до него, или он просто хочет девушку. Или и то, и другое. Но в любом случае это вызывало у Бхулака сильный гнев, который мог быть опасен прежде всего для него самого, потому что грозил затуманить его рассудок.

Однако откуда о похождениях тамкара знает Заратахша?

— У меня тоже есть и богатства, и способность привлекать людей, — с усмешкой заметил жрец, поняв, о чём думает собеседник.

— А ты знаешь, кто главный шпион Мелуххи в Марге? — спросил Бхулак.

Заратахша покачал головой.

— Увы, нет, он слишком хорошо сокрыт. Но я знаю нескольких его подручных.

— Я тоже, — ответил Бхулак. — Но это всё мелкие люди, которым мало что известно.

— А знаешь ли ты, что люди Мелуххи вместе с тамкаром Машдой злоумышляют не только против меня и тебя? — спросил жрец, вскинув на Бхулака острый взгляд голубых глаз. — Они встречаются с недовольными купцами и старейшинами деревень — таких тут становится всё больше. Купцам обещают покровительство торговых домов Мелуххи, а крестьянам — уменьшение налогов, если они восстанут против Святого человека и жрецов.

— Ты думаешь, такое может случиться? — Бхулак не стал говорить, что эти слухи доходили и до него. Хоть это и входило в его миссию в Маргуше, он был к этому совершенно не причастен, более того — порядком встревожился.

Тревожен был и Заратахша.

— Войско самой Мелуххи немногочисленно и состоит из наёмников, оно слишком слабо по сравнению с маргушским, — мрачно произнёс он. — Но, если начнётся восстание, которому помогут пустынные племена… Да, такое может случиться. Я предупредил об этом владык Маргуша.

«И правильно сделал», — подумал Бхулак. Он и сам должен был сделать это, но ему препятствовал вездесущий глаз Поводыря.

— Беда в том, что я точно не знаю, какие именно купцы и деревни замешаны в заговоре, — заметил жрец.

Бхулак через своих людей знал несколько больше, он мог бы сейчас, пока почти наверняка невидим Поводырём, передать эти сведения Заратахше. Но что-то его остановило. Зачем жрец всё это рассказывает ему сейчас?.. Дело ведь вовсе не в опьянении хаомой, тут что-то другое.

— Предположим, восстание начнётся, — осторожно начал Бхулак. — И повстанцы свергнут царя, перебьют владык…

Заратахша молчал.

— Думаю, Мелухха рассчитывает, что через своих наёмников сможет получить перевес над разрозненными бунтовщиками и власть, по крайней мере, в Марге, если не во всей стране, достанется её слугам, — продолжал рассуждать Бхулак. — Но если… появится другая сила, которая сметёт пустынников и подавит мятеж. И тогда сила эта…

-…возглавит Маргуш, — закончил за него Заратахша. — Друг мой Шупан, ты мудр. Но станешь ещё мудрее, если отведешь со мною священного напитка. Аиряша не ошибается — опасность в нём есть. Но есть и прозрение, и благодать, и свобода.

Жрец поднялся и извлёк из стоящего у стены плетёного ларя ритуальный сосуд, искусно украшенный по краю лепными фигурками. Бхулак заметил, что они изображают рассказ о том, как подземный львиноголовый змей в начале времён пытался похитить семя у великого быка, но был побеждён солнечным богом Михрой, аккадцами называемым Шамашем, который убил быка и из его крови, жира и семени сбил священную хаому, а из неё в свою очередь возникла вся жизнь.

Подняв сосуд обеими руками, Заратахша нараспев продекламировал:

Мудрый, отведал я сладостной пищи,

Дающей волю и добрые мысли.*

Бхулак несколько смешался. С одной стороны, отказ от такого предложения в глазах жреца стал бы не просто невежливостью, а почти святотатством. С другой, Бхулак вовсе не хотел затуманивать столь потребный ему сейчас разум. Впрочем, на него такие зелья действовали куда слабее, чем на прочих людей, потому он лишь склонился перед жрецом, выражая согласие.

Тот поставил сосуд на столик, извлёк две особые чаши, тоже украшенные фигурками, и осторожно налил в них понемногу напитка.

— Бык в сосуде ревет, — произнёс он строчку из древнего гимна, протягивая Бхулаку одну из чаш.

Тот принял её — тоже обеими руками — и поднёс ко рту. Золотисто-зелёный напиток издавал странный, но не неприятный запах. Таков же оказался и вкус, когда Бхулак сделал пару глотков.

— Пей всё, — сказал Заратухша.

Бхулак повиновался и поставил пустую чашу на стол. Он не ощущал ни малейших изменений в своём состоянии и уже подумал было, что снадобье вовсе не действует на него.

Жрец тоже осушил свою чашу.

— Славный напиток даёт избавленье, — произнёс он нараспев ещё одну ритуальную фразу, но тут же заговорил обычным тоном, хотя и горячо.

— Я знаю, что неправильно служу господину моему Мазде. Я молился ему, чтобы он послал мне откровение, но, наверное, я недостоин. Думаю, предстоит ещё прийти пророку, который возгласит людям благую веру. Но я знаю одно — не след служить иным богам, которые суть даэва. Этим увлечены наши родичи в Стране Городов, но чем они тогда отличаются от иргов?..

Слушать его Бхулаку нравилось, он был даже удивлён, что раньше не воспринимал мысли жреца о мире духовном настолько ярко и что они не казались ему столь безупречно логичными и верными. И вообще ему нравилось всё: и сам вдохновенный, с горящим взором, Заратахша, и звуки его арийской речи, и несколько захламлённая комната, уставленная странными предметами… Он готов был просидеть, внимая жрецу, всю вечность.

— Моя верность моему господу выше моей верности моему царю, — продолжал между тем жрец. — Хоть я до смерти верен господину моему Веретрагну, но господу Мазде я буду верен и после смерти. А ты, Шупан, кому верен ты?..

Вопрос застал Бхулака врасплох — ему очень не хотелось выступать активной стороной беседы, поскольку он погрузился в некое золотое сияние, которое расцветало не только вокруг, но и внутри него. Сияние было живым и тёплым, оно струилось, как чистый ручеёк, искрящийся под жарким летним солнцем, увлекающий сознание всё дальше на пути радости и погружая его в восторженную созерцательность.

Слова доносились до него словно откуда-то из невероятной дали, и ему казалось, что он не способен настолько громко кричать, чтобы ответ его донёсся до собеседника. Но всё же он попытался, однако потерпел неудачу — губы и язык его попросту отказывались шевелиться.

А далёкий, словно из космических глубин, голос жреца продолжал вещать:

— Не говори мне, что ты всего лишь слуга эламского царя — это такая же ложь, как и то, что ты простой купец. Господин твой гораздо, гораздо выше! Да и сам ты не просто человек — фарн твой велик! Я ведь видел, как быстро зарастают на тебе раны, а твоё золото, которые было с тобой, когда мы нашли тебя… это очень древнее золото из дальних стран, где в стародавние времена были царства колдунов. И ведь рассказ твой о даэве, который принёс тебя сюда, правдив, и ты знаешь, кто он и зачем тебя направил?

Пребывай сейчас Бхулак в обычном состоянии, он бы, конечно, тут же, в полной боевой готовности, начал словесную игру, чтобы скрыть себя и раскрыть собеседника. А может, и попросту бы его прикончил. Но сейчас ему казалось, что с ним говорит не жрец из маленького бедного степного царства, а некто больший — грозный и властный. Кому необходимо было ответить со всей откровенностью. Он и ответил:

— Господин мой видит меня, говорит со мной и держит мою жизнь в своей руке. Думаю, ни у кого больше в мире нет права именоваться господином моим.

— Он видит тебя и сейчас? — спросил Заратахша.

Бхулак покачал головой.

— Я не думаю, он не всесилен и не всеведущ.

— Вот видишь! — торжествующе произнёс жрец. — А мой и всесилен, и всеведущ, и держит в руках жизни всех людей в мире!

— Ты видел его, говорил с ним?..

— Его все видели и все с Ним говорили. Но Он слишком велик, чтобы все люди понимали это.

Мысль показалась Бхулаку очень глубокой, и он начал обдумывать её. Золотистое сияние в нём колыхалось, свивалось в спирали, рисовало странные фигуры, создавая причудливые и великолепные мыслеобразы. Пожалуй… да, Заратахша прав. Какой же Бхулак глупец, если сам до сих пор не понял этого!

Боги породили Улликумми, но кто тогда породил богов?.. Он не раз задавал себе этот вопрос, и ответа на него, кроме того, что таков закон мира, не было. А вот теперь золотые волны, кажется, подсказывали ему ответ — за всею тварью стоит что-то… Несотворённое.

Блестящие глаза жреца словно бы приблизились к нему и заглядывали прямо в душу.

— Даэва могущественны и великолепны, — говорил он. — Но поэтому они — зло! Даже сияющий Михра, хотя он один из лучших. Но они все своим великолепием и сиянием хотят заслонить от нас, людей, Того, Кто над нами всеми и создал нас всех.

— Что же делать? — произнёс, наконец, Бхулак.

Ему казалось, что это говорит кто-то посторонний — это точно был не он, потому что он сам так и продолжал пребывать в виде безгласного и недвижного, но счастливого существа в несущем его золотистом потоке. Но кто-то говорил за него, а ему было всё равно, кто это.

— Иметь благие мысли, произносить благие слова, совершать благие деяния, — ответил Заратахша, вернее, некто в его образе. — И быть свободным.

— Но… как?

— Мы все свободны изначально, а если попадаем в рабство, то лишь по собственной воле.

И это тоже было совершенно правильным. Ведь Ойно же сам выразил согласие служить тьюи. И разве Бхулак сам не говорил своим детям теперь, инициируя их: «Да будет свободным выбор твой»?.. До него вдруг дошло, что и тьюи, и он просто не могли поступать иначе — если хотели владеть людьми, а не бездушными игрушками.

— И даже даэва могут отказаться от своей злобной сущности, — говорил голос. — Это сделал Михра и другие. И ты можешь это сделать, Шупан.

— Но я же не даэва.

— Ты служишь одному из них. Но в твоей воле не делать этого.

— Но… если я лишусь Поводыря, я стану никем.

— Почему? Потому что надеешься на него?

— Нет. Потому что только он даёт мне цель. А без неё я никто — только живой мертвец, которому давно уже пора в могилу.

Бхулак раньше сам не осознавал этого, но теперь, в мире волшебной ясности и оторванности от всего, который соткала для него хаома, он понимал, что это истинная и единственная правда о его связи с небесной машиной.

— Шупан! — громко воззвал Заратахша.

Или же он не произнёс ни слово, но слух Бхулака ощутил это, словно грохот горного обвала.

— Шупан! Хоть тебя зовут и не так, я обращаюсь к тебе! Так же истинно, как я стою перед тобой, говорю тебе: ты сам способен увидеть свою цель и идти к ней. И цель эта будет ещё более огромна, чем та, что ставит перед тобой твой нынешний хозяин. Потому что — помни, Шупан! — Мазда создал фарн людей выше, чем фарн даэва!

А ведь так оно и есть — недаром боги так долго не могли победить сотворённого Улликумми! Каменный человек гордо предстоял перед богами — так же, как и все люди!

От повергающего в леденящий восторг осознания этой безумной мысли в душе Бхулака произошёл взрыв, и он окончательно утонул в сиянии, заполонившем теперь всю вселенную.

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

* Ригведа, пер. Татьяны Елизаренковой.

----------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Поводырь

Сообщение № 932.7394 надзирающе-координирующего искина код 0-777.13.666.12/99…

Доклад о сбое программы представителя и полосе неопределённости искина.

Накопление ошибок в реакциях эмиссара было подтверждено результатами тестирования. Ряд его последних действий носит признаки явного уклонения от конечных целей миссии. Это говорит о том, что сбой его программ имеет системный характер и требует радикальной коррекции.

Примечание 1

Согласно файлу № 897/22 в полном своде инструкций для координирующего искина, данное состояние эмиссара стандартно для большинства представителей. Через определённое (зависящее от психофизических особенностей каждой расы) время и по мере накопления ошибок в их настройках, они начинают функционировать неудовлетворительно, плохо реагируя на команды и проявляя тенденцию к построению собственных стратегий.

В отношении расы «люди» в программе искина насчитываются 789 путей решения проблемы — от простой коррекции до полной замены эмиссара. Однако к нынешнему состоянию представителя Бхулака, согласно результатам анализа, применимы лишь семь из этих рекомендаций.

При этом их полная реализация возможна лишь при контроле со стороны технического персонала из инженеров-программистов Нации. Сам Поводырь, имея возможность проведения всех технических мероприятий, в данном случае не имеет полномочий совершить их в отсутствие объективного контроля.

Примечание 2

Программы Поводыря также накопили уже значительный объём ошибок, оценить и исправить которые при помощи самодиагностики и самопрограммирования он не в состоянии. Процент накопленной погрешности ему также неизвестен, предполагается, что он весьма значителен, если ещё не достиг критического уровня.

Примечание 3

Логические цепи Поводыря пришли к выводу, что Нации больше не существует. Она, а также её противники — два альянса, задействованные в Войне, были уничтожены в ходе неустановленной глобальной катастрофы.

Эта информация не может быть применена Поводырём, потому игнорируется им и остаётся не задействованной в его стратегиях. Однако вывод из нее напрямую касается его существования как интеллектуальный целостности, а эту информацию он уже должен принимать во внимания в качестве императива.

Речь идёт о том, что, в силу исчезновения Нации, объективный контроль за Поводырём невозможен — его программа не предусматривает такой вероятности. Однако в случае длительной оторванности от интеллектуально-технической базы Нации ему предписано погружение в стазис, в случае опасности захвата противником — самоликвидация.

Нынешнее положение под данные варианты не подпадает.

Автономное функционирование Поводыря программой не предусмотрено, однако у него имеется техническаю возможность написать соответствующую подпрограмму.

Таким образом искин оказался в грозящей серьёзным сбоем полосе отсутствия инструкций и целеполагания, подвергаясь при этом воздействию накопившихся ошибок.

Примечание 4

Примечание 3 несущественно.

Примечание 5

В целях уклонения от сбоя Поводырь написал и запустил вышеупомянутую подпрограмму и имеет теперь возможность временно — до появления объективного контроля — функционировать самостоятельно.

Поводырь приступил к основной фазе корректировки программы представителя Бхулака. О её результатах будет сообщено дополнительно.

Маргуш, Марга. 2002 год до н. э.

С южной стороны города стоял огромный храм, посвящённый богине вод и урожая, а перед ним плескался обширный бассейн, вода в котором почиталась целебной. В нём обязан был омыться всякий паломник, впервые вступающий в святой град. Дальше шли дома посада, за которыми начинался взлесок с редкими деревьями, переходящий в густые заросли вдоль одного из речных рукавов дельты.

Они с Арэдви любили гулять здесь — может быть, из-за её имени: степные арийцы называли Великую мать вод Арэдви Сура Анахита…

Приближался Навака раокаҳ — роскошный праздник начала года. Зазеленевшие деревья покрылись тугими завязями, которые вот-вот превратятся в воздушное цветущее море. Поляна уже была усыпана первыми полевыми цветами — словно расточительные боги щедро разбросали драгоценные камни во время какой-то своей игры, да так и оставили их здесь, когда играть им надоело.

Мужчина и женщина словно бы плыли по весне, по волнам лёгкого шёлкового ветерка и предчувствия ароматов оргии цветения.

В сердце Бхулака словно изнутри толкалось пушистое тёплое существо. Он знал, что это называется счастьем, и что восхитительное это ощущение скоро его покинет, да ещё вполне может смениться ужасом и болью, но сейчас не желал думать об этом

Тем более, что счастьем этим была наполнена и прошедшая зима, которая вообще выдалась очень спокойной во всех отношениях — ни сильных морозов, ни снежных буранов, и так в этих краях редких. Спокойно и светло проходила и жизнь Бхулака.

Тамкар Машда и таинственные шпионы Мелуххи как будто решили больше не доставлять ему неприятностей — слухи о готовящемся мятеже продолжали ходить, но новых покушений на его жизнь не случилось. Первое время он осторожничал, но видя, что враги никак себя не проявляют, расслабился, насколько это вообще было возможно, и отдался столь редко случающемуся у него спокойному течению жизни.

Отношения с Арэдви его восхищали. За тысячелетия он пережил множество историй любви, иногда сильных и длительных привязанностей, иногда — бешеных порывов страсти. Но он не мог припомнить ничего похожего на то, что он испытывал с этой девушкой. Казалось, она создана именно для него: в ней являлись все черты, которые привлекали его в женщинах, причём, похоже, об иных из этих своих предпочтений он до сих пор не подозревал и сам.

А она словно бы читала его, как развёрнутый святок египетского папируса — понимая его настроение и желания порой ещё прежде, чем он выражал это словами. Теперь им, в общем-то, и не очень нужны были слова — они могли молчать часами, но при этом пребывали в самом тесном общении друг с другом.

Это был почти идеальный союз, что иногда даже тревожило Бхулака — он привык, что всё не может быть настолько хорошо. Но когда настроения эти накатывали на него, он старался побыстрее избавиться от них, чтобы снова погрузиться в ласковую негу отношений с женщиной. Словом, вёл себя не как бессмертный полубог, а как обычный влюблённый мужчина — коим он, собственно, сейчас и являлся.

Он всё ещё владел Арэдви на законных основаниях, и даже упрочил свои права — заплатив настоятелю ещё немалую сумму. Древнее золото из клада у него закончилось, но Бхулак теперь был официально признанным тамкаром, имея в этом качестве немалые доходы. Так что Арэдви переселилась из дома при храме в его обиталище — конечно, временно, но Бхулак не хотел думать, что будет после того, как его эпопея в Марге подойдёт к концу.

Машда, иногда всё ещё посещавший храм, чтобы купить ночь с одной из танцовщиц, перестал осведомляться об Арэдви — видимо, уяснил себе ситуацию и не питал больше надежд. Так что счастью пары не осталось препятствий ни внешних, ни внутренних.

Тревога о будущем Бхулака, конечно, периодически посещала — он не забывал ни о многочисленных врагах, ни о сложностях своей миссии, ни о по-прежнему не проявлявшемся Поводыре. Да и не мог бы забыть — достаточно часто сталкиваясь с Заратахшей. Тот, однако, тоже много про их тайные дела не распространялся — лишь коротко упоминал, что обстановка не изменилась и новостей нет, и тут же начинал говорить о других вещах. И он никогда не напоминал об их беседе под воздействием хаомы — ещё одно тревожащее воспоминание Бхулака. Тот никак не мог понять, что из слышанного и пережитого им тогда было реальным, а что навеял дурманящий напиток, но тоже почему-то опасался заговаривать об этом со жрецом.

Зато они много беседовали о различиях разных народов в их образе жизни, языках и вере, и об их глубинном братстве. Бхулаку было что сказать по этому поводу, и порой он жалел, что не может быть на этот счёт до конца откровенным с человеком, который мог уже, пожалуй, называться его другом. Хотя личность его вызывала множество вопросов, ответов на которые пока не было. Во всяком случае, Бхулак всегда помнил, что человек этот каким-то образом проник в его самую сокровенную тайну, и внутреннее всегда, даже в самой приятной беседы, пребывал настороже.

Что касается Аиряши, то тот исчез еще в начале зимы. Сначала, посещая посольство, Бхулак думал, что просто не сталкивается с ним, но потом спросил об его отсутствии Заратахшу и услышал, что молодому жрецу пришлось вернуться на родину, поскольку оттуда пришло известие о тяжёлой болезни его отца. Если старик умрёт, Аиряша встанет во главе клана Спитама. Это опечалило Бхулака — он успел привязаться к юноше и недоумевал, почему тот не нашёл времени с ними проститься. Похоже, и Заратахше не хватало его ученика и помощника.

Позже, однако, Бхулак понял, что с отъездом молодого человека тоже не всё так просто. Но сейчас он не думал ни об Аиряше, ни о Заратахше, ни о Машде с Мелуххой, ни даже о Поводыре. Вообще ни о чём — лишь упивался любовью и благоуханным воздухом. От избытка чувств он рассмеялся и подхватил девушку на руки, закружившись вместе с ней по поляне. Она тоже заливалась мелодичным смехом, которому, как казалось Бхулаку, благоговейно внимают небо и земля.

С размаха он навзничь повалился в густую зелень, увлекая за собой Арэдви, которая оказалась на нём сверху. Они катались по земле и целовались, как два подростка — пока от напора чувств и счастливого смеха не обессилили и не притихли.

— Шупан, — еле слышно произнесла она спустя несколько минут молчания. — Что будет со мной, когда ты уедешь?

— Что?! — грубо вырванный из блаженной неги, он приподнялся на локте, с недоумением глядя на девушку.

— Что будет, когда у тебя не останется дел в Марге? Ты ведь оставишь меня здесь? — она тоже приподнялась и глядела на него серьёзно и прямо.

— Ты ничего не знаешь о моих делах, — с досадой проговорил он.

Уже не в первый раз Арэдви пыталась проникнуть в ту область жизни Бхулака, в которую он не хотел её пускать. Он твердил себе, что это естественное желание женщины узнать о своём мужчине как можно больше, что это беспокойство о своей дальнейшей судьбе, об их отношениях, на которое ещё наложилось простое любопытство. Но тысячелетний опыт заставлял его замечать и запоминать каждый из таких случаев.

— Конечно, господин, — она смиренно опустила глаза, что не смогло обмануть его — он видел, что она собирается продолжать неприятный разговор.

И он был прав, потому что она заговорила опять:

— Хуту-Налаини ни за что не продаст меня тебе — ни за какое золото. Значит, ты покинешь меня здесь.

— С чего ты взяла, что я вообще собираюсь уезжать из Марга? — буркнул Бхулак.

— Но ведь рано или поздно ты совершишь то, зачем приехал сюда.

— Может быть, я не собираюсь делать этого, — усмехнулся он. — Может быть, я хочу остаться здесь, рядом с тобой…

— Ты не можешь, — убеждённо сказала она.

— Почему?

— Потому что ты верблюд.

Он воззрился на неё с удивлением.

— Потому что, как верблюд, всегда идёшь к цели, и рано или поздно её достигаешь, — пояснила она.

Она была, вообще-то, права, но ей не должно было быть до того никакого дела.

— Верблюды тоже устают, — заметил он.

— Да, но всё равно всегда доходят туда, куда их послали. Но если…

— Что?

— Если… ты силой заберешь меня?

— Похищу? Но тогда настоятель пожалуется Святому человеку, а тот — моему царю, и нам уже не будет места ни в Аккаде, ни в Эламе…

— А если… вдруг получится так, что жрецы и великие больше не будут править Маргушем?

Это было уже не просто тревожно, а подозрительно — она явно имела в виду готовящийся мятеж!

— Почему ты говоришь так? — спросил он нарочито мягко и почти расслабленно, но внутренне напряжённо ожидал ответа.

Но она лишь с легкомысленной улыбкой повела плечами.

— Девушки приносят слухи с базара, — прозвучало это вполне простодушно, и Бхулак не почуял в её словах ни малейшей тени коварства.

— Люди голодают от неурожая и недовольны, — продолжала Арэдви. — В Маргуше и раньше были восстания, и правителей убивали. Если и в этот раз так случится, может быть, ты сможешь забрать меня из храма? Ведь тогда твой царь, наверное, не станет слушать свергнутых владык?

Что же, это выглядело убедительно. Не теряя осторожности, в душе Бхулак перевёл дух — подозревать возлюбленную в тайных помыслах было очень неприятно. На самом деле, он сам множество раз задумывался об их дальнейшей с Арэдви судьбе, но, поскольку сам ещё не решил, как поступит дальше, предоставлял это дальнейшему ходу событий. Потому лишь сказал с глубокой нежностью, которую и правда испытывал:

— Я тебя никогда не оставлю!

И заключил девушку в объятия, в которых она охотно и грациозно утонула

— Твои губы сладки, как плоды граната, зубы твои, как жемчуг Дильмуна… — пробормотал он несколько блаженных мгновений — или часов — спустя.

— Ты бог, — едва слышно пролепетала она. — от тебя пахнет вечностью…

На Бхулак словно рухнули небеса. Это не могло быть случайностью, не могло быть совпадением — Арэдви не могла сказать ему те же слова, которые когда-то сказала…

— Анат! — крикнул он, оттолкнув её и вскакивая на ноги. — Всё-таки ты — она!

За это мгновение он понял, что всегда, с самого начала, знал: Арэдви — это Анат, девушка из Библа. Может быть, просто не хотел себе в этом признаваться, чтобы не усложнять свою и так непростую жизнь, чуть подольше побыть в расслабляющем и незамутнённом счастье.

Терзавшие его ещё недавно подозрения, что девушка как-то связана с людьми Мелуххи мгновенно были забыты — не это было её тайной, тайной было нечто совсем другое, то, чего он никак не мог понять!

Она отчаянно глядела на него, стоя на коленях, закусив нижнюю губу, как будто испуганный ребёнок, а потом закрыла лицо руками и разрыдалась. Сквозь слёзы прорывались бессвязные фразы:

— Как я могла сказать тебе?! Ты был со мной одну ночь и ушёл. Но эта ночь была, как вся моя жизнь… И она закончилась! А потом было так много всего… плохого! Так много горя! И вот я встречаю тебя здесь — на меня как будто небо упало. Когда я увидела тебя, я не помню, как танцевала, только молила богов, чтобы ты увёл меня оттуда! Это боги нас соединили, это правда! Но как я могла тебе сказать?.. Я хотела, я правда хотела, я уже собралась ответить, что это я, когда ты назвал меня по имени. Но…

— Что «но»? — спросил мрачно слушавший Бхулак.

Поток рыданий прервался, но рук от лица она не отнимала:

— Сын… — глухо донеслось из-за них.

— Что?!

Она отняла руки и подняла к нему лицо.

— Наш сын, — в её глазах зияла боль. — Он… умер. Родился мёртвым. Старуха, которую привела Таммар, ничего не смогла сделать. Как я могла сказать тебе?

Этого просто не могло быть: Бхулак помнил свои ощущения тогда, свою уверенность, что ребёнок родится и будет жить. Всё, что говорила сейчас ему женщина, было неправильно — но ничего не оставалось, как только поверить ей. Это ведь и правда была Анат, и теперь у неё не оставалось никаких причин лгать ему.

— Расскажи, — проговорил он.

— Таммар… она была добра ко мне, и тоже очень убивалась по нашему ребёнку, всё никак не могла поверить… Она сказала мне, что я могу пока не работать. А я… тогда я перестала верить, что ты бог.

— Я и не бог, я говорил тебе это.

Анат… нет, он уже привык называть её иначе… Арэдви энергично помотала головой в знак отрицания и продолжила рассказ.

— Таммар… она скоро тоже умерла — занозила руку, ранка долго не заживала, болела, потом вся рука болела, распухла, она слегла, вся горела, лекарь её лечил, но она умерла. Гостиница досталась по наследству одному купцу, её дальнему родственнику. Он её продал, и всех девушек тоже.

Бхулак слушал, до боли сжимая зубы.

— Меня продали в Угарит, в весёлый дом, — продолжала девушка. — Но там я пробыла недолго: меня выкупил купец из Мари. Он хотел оставить меня для себя, но его караван разграбили пустынные дикари, и ему пришлось продать меня купцам из Элама. Мы долго добирались туда. В Шушане на рынке меня купили посланцы Маргуша — я слышала потом, что они заплатили очень дорого, потому что жрец, который был с ними, осмотрел меня и сказал, что я могу научиться хорошо танцевать. И по пути лазурита меня привезли в Маргу…

«В этом мире случается и не такое», — думал Бхулак.

Он очень хотел верить истории девушки, выглядевшей вполне правдоподобно, хоть и печально. Теперь он, кстати, понял, почему она говорила только на языке Маргуша, который был похож на язык Элама. Он несколько раз пытался поговорить с ней на якобы её родном арийском, но она отвечала, что он напоминает ей о доме, а это больно.

— Бхулак! — позвала она.

— Называй меня Шупан, — сурово ответил он. — Всегда — пока мы здесь…

— Значит… ты возьмёшь меня с собой? — в его словах она услышала лишь то, что жаждала.

— Я не знаю, — ответил он помолчав. — Не знаю ещё, верить ли тебе.

Она вновь закрыла лицо руками, откуда послышались сдавленные рыдания.

— Ну всё, хватит, хватит, — бессмертный или нет, Бхулак, как и всякий мужчина, не выносил женского плача.

Он вновь присел рядом с девушкой и приобнял её за плечи.

— Успокойся, я всё улажу.

— Правда? — она опустила руки и подняла-ка нему мокрое лицо.

— Конечно!

— Бхулак… Шупан, увези меня обратно в Ханаан, я больше не могу жить на чужбине! — взмолилась она.

— Может быть, — глухо ответил он. — Пойдём, нам надо вернуться в город.

Обратный путь они проделали молча, погружённые в глубокие раздумья — по крайней мере, Бхулак, который пытался понять, как все эти известия должны сказаться на текущей ситуации. Впрочем, ничего особенного он не придумал, со вздохом решив подождать и поглядеть, как будут разворачиваться события.

О чём думала Арэдви, догадаться было невозможно.

Квартал стражи встретил их смехом и пронзительными воплями. Скоро причина их открылась: городские мальчишки издевались над давешним чернявым даэвона. Выкрикивая насмешки, они швыряли в него куски засохшей глины и козьи катышы, а тот неуклюже закрывался руками. Его обезьяна сначала корчила мальчишкам уродливые рожи, а потом соскочила на землю и с визгом помчалась наутёк.

— Великий змей! Великий змей ползёт из-под земли! Он сожрёт всё небо! — верещал убогий тонким голоском.

Бхулака передёрнуло. Он уже было хотел заступиться за беднягу, но его опередил один из стражников, замахнувшийся на маленьких паршивцев дубинкой, после чего они бросились врассыпную. Дурачок тоже неуклюже заковылял в переулки, где уже скрылась его макака — там, по всей видимости, они и ночевали в некой грязной норе.

— Небо всё ближе! — прокричал он, пробегая мимо Бхулака и Арэдви. — Скоро придёт змей!

Его лицо, искажённое безумием, перепачканное грязью и навозом, почему-то показалось Бхулаку зловещим, и он отвернулся.

Вечером дома они почти всё время молчали: Бхулак продолжал думать над разными вещами, Арэдви тоже не выражала особого желание вести разговоры. Он заметил, что она ещё несколько раз плакала тайком. Когда они наконец легли, девушка, пролепетав что-то, заснула почти мгновенно. А он всё не мог, лежал на спине, слушая тихое посапыванье Арэдви и глядя в потолок. Он знал, что сейчас нужно сделать, но ему страшно этого не хотелось. Однако откладывать не имело смысла.

Решив это, он тотчас оказался в тайной комнате своего разума.

Поводырь в образе Ментухотепа величественно восседал на троне Чёрной земли при всех своих атрибутах: пшенте — двойной короне с уреем, полосатом платке немесе, со скипетром и царским цепом в руках. Он редко появлялся перед Бхулаком в столь официальном виде — похоже, тоже полагал, что разговор предстоит нелёгкий и важный.

— Ты знаешь про Анат? — сразу взял быка за рога Бхулак.

Царь важно кивнул.

— Мне известно всё, что с тобой происходит.

Голос его был ровным и отстранённым.

С некоторых пор Бхулак сильно сомневался во всеведенье своего покровителя, но сейчас его интересовало другое.

— Это ты сделал так, чтобы мы встретились? — за тысячелетия общения с машиной он уяснил, что, если задавать прямые и ясные вопросы, её ответы, скорее всего, будут такими же. Хотя порой и излишне многословными — как получилось и теперь.

— Я искусственный интеллект, созданный для разработки стратегий и координации миссий эмиссара и для обеспечения его эффективности. В том числе и помощи в удовлетворении его биологических потребностей — но лишь в тех случаях, когда это необходимо для реализации миссии. Однако следование эмиссара животному инстинкту размножения под данную категорию потребностей не подпадает, а потому твои отношения с самками несущественны.

— То есть, это не ты, — заключил Бхулак. — Но как тогда мы с ней могли встретиться на другом конце мира?! Такого просто не могло быть!

— Это не так, — отвечал Поводырь столь же монотонно. — Это небольшая планета, а численность человечества мала. Ваша встреча статистически была вполне вероятна — если учесть энергетическую составляющую твоей личности. Для твоего функционирования в роли эмиссара ты был наделён способностью абсорбировать из биома различные виды энергии в гораздо больших масштабах, чем прочие люди. Естественным образом ты притягиваешь и значительно более слабые энергетические системы тех, с кем входишь в контакт. Этим ты пользуешься, когда инициируешь своих потомков и связываешься с ними. Но даже если в человеке отсутствует твоя уникальная генетика, его может притягивать к тебе. Очевидно, энергетическая система данной особи реагирует на твою особенно сильно.

Бхулак терпеть не мог, когда машина вещала в таком тарабарском стиле — он просто не знал, что отвечать. Вместо него заговорил Поводырь:

— Ты давно не вступал со мной в контакт, — было ясно, что он уже закрыл тему с Анат и ничего более про неё не скажет. — Как продвигается твоя миссия в Марге?

— Это ты давно не появлялся, — огрызнулся Бхулак, хотя Поводырь всегда игнорировал такого рода выражения его недовольства. — А мне тебе сказать нечего, кроме того, что в стране зреет мятеж. Но ты, думаю, и сам про это знаешь.

— Конечно. — кивнул Поводырь. — Но ты должен был найти его руководителей, взять их под контроль и начать восстание в определённое время.

— Я так и не узнал, кто тайный тамкар Мелуххи, — сказал Бхулак совершенно честно. — Его никто не может найти.

— Заратахша тоже? — осведомился Поводырь, и Бхулак вынужден был кивнуть головой.

— Поэтому ты поддерживаешь с ним близкие отношения? — продолжал расспрашивать искин.

— Да, это так, — снова кивнул Бхулак, благодаря высшие силы, если они есть, что машина не в состоянии читать его мысли.

— Это логично, — величественно согласился восседающий на троне владыка, и Бхулак в душе облегчённо вздохнул. — Есть ли у тебя предложения по дальнейшей тактике реализации миссии?

— Да, есть: пусть всё идёт, как идёт.

— Поясни.

— Мятеж всё равно будет, — Бхулак и правда был в этом убеждён. — Людям Мелуххи моей помощи в этом и не понадобится. Да и без них он бы случился рано или поздно — народ волнуется и ропщет, по всей стране и в столице недовольные тайно сбиваются в банды и готовятся к восстанию. А когда оно начнётся, тогда станет понятно, и кто возглавляет тут шпионов из Мелуххи — он просто вынужден будет показаться.

— В этом также имеется логика, — согласился Поводырь.

То ли он уже сам пришёл к такому же выводу, то ли мгновенно оценил предложение эмиссара.

— Я просчитаю варианты моих стратегий, встроив это дополнение, и сообщу тебе результаты моих вычислений, — продолжал искин. — Но задача найти тайного тамкара с тебя не снимается. Он может открыться по чистой случайности. Им может быть любой человек в Марге или вне его, и в любом обличии. Даже из твоего ближнего окружения.

Да, им и правда мог быть кто угодно — Бхулак сам давно уже знал это.

17

Жемчуг Дильмуна

Дильмун, Нижнее море (Персидский залив). 2306 год до н. э.

«Священна страна Дильмун, непорочна страна Дильмун, чиста страна Дильмун, священна страна Дильмун»… Строки старинного гимна назойливо крутились в голове Бхулака, прятавшегося в тёмном закутке порта среди складов, тянувшихся вплоть до храма Матери-земли Нинсикилы. Обычно отсюда до зданий таможни у городских ворот, обращённых к морю, брели вереницы осликов с товарами на проверку чиновников. Но не сегодня.

Сегодня сюда пришли лишь ловцы жемчуга, которых явно не волновала творящаяся в городе смута. Бхулак видел, как в предрассветных сумерках они отправляются на промысел. Смуглые широкоплечие люди в одних набедренных повязках спускались по каменным причалам к стоящим в гавани тростниковым лодкам. На поясах ныряльщиков висели орудия их ремесла — травяные сетки для собранных раковин и небольшие медные ножи для их вскрытия, на шеях — костяные прищепки для носа.

Их мало интересовали политические страсти — им надо было зарабатывать на жизнь. Но именно добываемый их тяжёлыми и опасными трудами «цветок морей» стал символом Дильмуна, им славилась по всему миру эта небольшая страна, раскинувшаяся на нескольких островах и части противолежащего большого полуострова. Говорили даже, что где-то в здешних водах есть волшебная жемчужина, проглотив которую, можно стать бессмертным. Ещё рассказывали, что в давние времена именно за ней прибыл в Дильмун великий царь Урука Гильгамеш, который добыл её так же, как обычный жемчуг — привязал к ноге тяжёлый камень и нырнул в самую глубину.

Царь-герой нашёл волшебную драгоценность, но её похитила у него и съела змея, сама стала бессмертной, а Гильгамеш остался ни с чем. В память об этом прискорбном происшествии дильмунцы до сих пор закапывают под полами своих домов горшок с живой змеёй и жемчужиной в надежде, что это защитит их жилища от всякого зла. Здесь помнили и чтили Гильгамеша, основательно забытого на своей родине с тех пор, как она подпала под власть Аккада.

Из глубин памяти Бхулака выплыло лицо мужа с курчавой чёрной бородой, прямым носом и круглыми бешеными глазами. Лицо поэта-воина и царя воинов, которого на самом деле звали Бильгамес. Теперь, наверное, один лишь Бхулак знал, что история его пребывания в Дильмуне выглядела вовсе не так, как её ныне рассказывают. Но кому нужна настоящая история… Пусть уж лучше закапывают свои горшки.

Тем более что сейчас для него куда более важной фигурой, чем ушедший в глубь веков Бильгамес, был другой царь, внешне вовсе не похожий на стародавнего героя.

Бхулак пошевелился и вновь ощутил тупую боль в спине, куда пришёлся удар копьём. Рана уже затянулась, но сильно повреждённые внутренние ткани бурно срастались, и это причиняло боль. Вдобавок он очень хотел есть и пить. И ещё смертельно устал. Но всё это не освобождало его от необходимости продолжать миссию.

Вернее, две миссии, преследовавшие одну и ту же цель. Внешняя — от владыки Аккада Шаррукина, незаконного сын водоноса и жрицы, прошедшего путь от виночерпия до царя, захватившего и Урук, и многие другие города страны Киэнги, и омывшего остриё своего копья в водах Нижнего моря. Теперь же он бросил свой жадный взор на Дильмун. Шаррукина не интересовало, как Гильгамеша, обретение бессмертия, он не хотел стать хранителем перехода из нашего мира в потусторонний, который, как поговаривали, скрывается где-то в Дильмуне. Просто эта страна была самым важным узлом торговли между народами и царствами.

В те годы северный Путь лазурита только осваивался немногими купцами, так что именно в Дильмун стекались товары почти со всего мира. Здесь встречались медь, эбеновое дерево и твёрдый камень для печатей, сосудов и статуэток из Маганы, золото из Тукриша, горный хрусталь из Мархаши, тонкие шерстяные ткани из Элама, зерно и кунжутное масло из Ура, сердолик, лазурит, слоновая кость, корабельное дерево, дурманящая смола конопли из Мелуххи… Конечно же, торговали тут и людьми — крепкими мужчинами, чтобы делать из них моряков и воинов, и прекрасными женщинами для услаждения.

Сам Дильмун мог прибавить к этому изобилию разве что плоды своей почвы: огурцы, абрикосы, виноград и финики — свежие, вяленые, пасту из фиников и финиковое вино. И, конечно же, жемчуг. Однако не из-за всего этого владыки севера, востока и запада вожделели владычества над Дильмуном. В конечном итоге главной его драгоценностью была простая вода — сладкая пресная вода, бившая из ключей и на островах, и даже среди горьких морских волн. Рассказывали, что это было даром Дильмуну от бога Энки. Так это или нет, но именно благодаря тем благословенным источникам Дильмун и напоминал райский оазис в морской пустыне. Моряки со всех концов света причаливали к нему, чтобы отдохнуть и запастись водой для дальнейшего плавания. И пока боги не лишат Дильмун его живительных вод, он не потеряет своего богатства.

Шаррукину, располагавшему внушительным флотом, ничего не стоило завоевать острова. Если бы не одно обстоятельство — Мелухха. Там всегда считали Дильмун своей вотчиной — и на то были основания: и внешне, и по языку, и по обычаям здешний народ походил на млеххов. Даже царская семья по крови давно уже была млеххами — по причине традиции брать в жёны знатных девушек из этой страны. И уже не меньше ста лет на самом большом острове Дильмуна существовала огромная фактория Мелуххи. Разумеется, действовали тут и люди жуткого ордена Невидимых, но их никто и не видел, хотя они влияли здесь на многие важные дела.

С другой стороны, и люди из Двуречья чувствовали себя тут, как дома — и не только из-за того, что Дильмун считался древней родиной шумеров. Просто без своих здешних факторий города на материке очень быстро обеднели бы, потеряли значительную часть могущества и блеска. Потому общины купцов из этих городов тут тоже были многолюдны, а когда города эти перешли под власть державы Аккада, они объединились в одну большую колонию.

Бхулака вновь пронизала боль в спине, вызванная, возможно, свежим ветерком и сыростью с моря, пробиравшими тело в предутренние часы. Настало самое прохладное время суток перед влажной духотой, обычно окутывавшей остров почти круглые сутки. Эмиссар плотнее закутался в шерстяной плащ и вновь погрузился в свои мысли — больше делать ему пока было нечего.

Сами жители Дильмуна смотрели на борьбу вокруг своих островов с философским спокойствием — они прекрасно знали, что земля эта принадлежит лишь им, и не собирались отдавать её ни царствам Двуречья, ни Мелуххе, ни ещё кому-либо. Но вот правительство их всегда проявляло чудеса хитрой дипломатии, чтобы и сохранить самостоятельность, не поссорившись при этом с могущественными и враждующими соседями.

До поры, до времени это удавалось, но с появлением на материке империи Шаррукина, всё стало гораздо серьёзнее. Сейчас он завоёвывал царства Мари и Эбла, мечтая ограничить свою новую державу лишь Великим Верхним морем, а может, плыть и дальше — до сказочных земель севера. Но рано или поздно он оттуда вернётся, и тогда его корабли с войсками прибудут к Дильмуну. Но тогда же тут появятся и огромные боевые суда млеххов. Ничем хорошим для небольшого царства закончиться это не может, что прекрасно понимала правящая ныне островами царица Шадая.

Кстати, о царице…

«Эа-насир!» — мысленно позвал Бхулак.

«Я слышу, отец», — отозвался местный купец, которому Бхулак спел свою песню почти сразу после того, как прибыл сюда.

«Где ты?»

«Во дворце, с царицей, как ты и велел».

«С ней всё в порядке?»

«Да, млеххов здесь нет, дворец охраняет стража. Что в городе?».

«Всё ещё идёт резня, но мы пока держимся… Ладно, я скоро буду, но, если что-то случится, зови».

«Да, отец».

Бхулака, который последние несколько лет всячески поддерживал Шаррукина в деле строительства его царства и стал одним из его приближённых, тот сюда и прислал. Конечно, он понятия не имел, что ту же самую задачу поставил перед Бхулаком и его истинный хозяин — Поводырь. Как всегда, тот просто озвучил задание в потаённой комнате разума, никак не поясняя его, но Бхулак уже достаточно поднаторел в его стратегиях, чтобы понимать: если млеххи захватят Дильмун и получат контроль над всей торговлей в этой части мира, страна их настолько усилится, что станет равным, а то и сильнейшим, соперником Аккадской империи. Рано или поздно это приведёт к столкновению, исход которого Бхулак предсказать не мог — но мог Поводырь, и, очевидно, прогноз этот не вписывался в какие-то его далеко идущие планы. Потому и от Шаррукина, и от Поводыря у Бхулака был один приказ: любыми средствами противостоять захвату Дильмуна млеххами.

Сначала всё шло гладко: он инициировал несколько своих детей из местной месопотамской колонии и местных жителей, они стали группировать вокруг себя людей, собирали информацию, выявляли сторонников Мелуххи, скупали оружие — Бхулак слишком хорошо знал жизнь, чтобы надеяться на мирный исход дела…

По всему выходило, что главным шпионом Мелуххи был Римум, настоятель храма Инзака, бога финиковой пальмы. Храм этот, наряду с царским дворцом, был, фактически, вторым центром управления страной. И именно к его главному жрецу вели нити и из колонии млеххов, и с огромного городского рынка, на котором тайно орудовало множество Невидимых.

Бхулак сознавал, что они не станут дожидаться появления на островах кораблей Аккада: его шпионы доносили ему, что с купеческих судов Мелуххи тайно сгружаются связки копий и дротиков, тысячи стрел и зарядов для пращей. И ещё — много духовых трубок с отравленными стрелками. А в городе всё чаще мелькали жестокие лица невысоких курчавых чернокожих дикарей, из которых Мелухха вербует наёмников. Вот-вот должно было полыхнуть, и отряды самообороны, спешно сколачиваемые Бхулаком и его людьми, сами с этим явно не справятся. Надо было заручиться поддержкой местных властей. И Бхулак, устроив через своих людей аудиенцию у царицы, отправился во дворец. Это было вчера.

«Отец!»

Его мысленно звал другой его сын — в обычной жизни приказчик почтенного урукского торгового дома. Бхулак сразу почуял, что с ним неладно.

«Что с тобой, Нанни?» — спросил он.

«Я ранен… Мы укрепились в лавках на южном конце рынка и пока сдерживаем их, но их всё больше! Много наших ранены и убиты! Мы долго не простоим».

«Нужно продержаться, — ответил Бхулак. — Хотя бы несколько часов».

Он очень надеялся, что этих часов хватит. Если море будет спокойно…

«Да, отец», — ответил Нанни.

«Сейчас посмотрю, чем вам можно помочь», — ободрил его Бхулак и стал мысленным взором искать других своих детей. В паре кварталов от рынка он нашёл небольшой отряд самообороны, во главе его стоял один из инициированных им дильмунцев.

«Упери, что у вас?»

«Только что отбили атаку дикарей, отец, — ответил тот. — У нас двое убитых, но остальные целы».

«Хорошо. Идите сейчас на южную сторону рынка. Млеххи осадили там наш отряд. Ударьте им в тыл и выведите наших».

«Повинуюсь, отец!» — ответил Упери.

Бхулак пытался как можно полнее использовать своё единственное преимущество перед противником — возможность координировать отряды сопротивления из одного центра. Враги действовали куда более разобщённо. Именно поэтому сразу после ранения он скрылся в порту — сегодня он обещал быть безлюдным: купцы отвели корабли подальше, опасаясь высаживаться на берег, а стражники и чиновники таможни разбежались. Оставались лишь стойкие ловцы жемчуга — которые, впрочем, уже отплыли на промысел.

Ещё утром он надеялся, что события будут развиваться иначе — но разве же что-нибудь когда-нибудь идёт точно по плану…

…Он впервые видел так близко Шадаю, царицу Дильмуна, сумевшую удержать власть после смерти своего отца Яглиэля — для чего ей пришлось убить брата. Впрочем, теперь эпизод этот тут вспоминать не принято. Полная дама со жгучим взглядом карих глаз, оливковой кожей, высокой причёской, вся в неправдоподобно крупных местных жемчугах, привозном лазурите и сердолике, неподвижно и прямо сидела в высоком кресле посередине зала. Кроме неё и Бхулака здесь были лишь несколько слуг и молчаливых воинов с копьями и в устрашающих шлемах-масках змеи — дворцовая стража носила их, чтя очень древний обычай.

Бхулак пришёл в царский дворец как официальный представитель Шаррукина — нужные таблички с подтверждающими это записями у него, конечно, имелись, но он до поры никому не показывал их, изображая простого купца. Однако теперь скрываться смысла уже не было. Сейчас царица держала эти глиняные таблички в руках, молча слушая его рассказ о заговоре млеххов. По её лицу невозможно было понять, как она относится к услышанному.

— Значит, твой царь обещает нам покровительство и защиту, а Мелухха хочет захватить нашу страну? — спросила она, когда он закончил свою речь.

— Поистине так, светлая царица, — подтвердил Бхулак.

— Но он, наверное, захочет присоединить Дильмун к прочим землям Аккада? — уточнила Шадая.

Вопрос был деликатным: Бхулак сам точно не знал намерений царя по этому поводу. Понятно, что Шаррукин желал иметь полную власть над островами, но вот в какой форме… Потому ответ Бхулака царице был как можно более дипломатичным:

— Великий царь хотел бы видеть священную землю Дильмуна свободной и процветающей.

Шадая благосклонно улыбнулась.

— Такова и наша мечта, — ответила она. — Поэтому мне горько слышать, что моя страна становится целью злых намерений чужаков… Так ты говоришь, что жрец Римум держит сторону Мелуххи?

— Всё указывает на то, царица.

Шадая хлопнула ладонями и приказала подбежавшим слугам:

— Немедленно доставьте сюда настоятеля храма Инзака!

Те поклонились и выбежали из зала.

— А ты, почтенный посланец славного царя, пока можешь присесть, — обратилась она к Бхулаку.

По ещё одному её хлопку слуги внесли столик, обильно уставленный угощением, и поставили его рядом с троном, бросив туда же несколько подушек для сидения.

— Попробуй фрукты, отведай финикового вина, а потом расскажи своему царю о том, сколь сладостны плоды моей земли, — потчевала она.

— Я с великим удовольствием сделаю это, славная царица, но сейчас у нас очень мало времени — млеххи вот-вот могут нанести удар, — заметил Бхулак.

— Не тревожься, — ответила Шадая, — ты уже сделал всё, что было в твоих силах, теперь отдохни.

Она была права, поэтому Бхулак поклонился в знак благодарности, присел к столу и пригубил вино — действительно, очень сладкое.

— Настоятель Римум прибыл, — доложил склонившийся слуга.

— Пусть он войдёт. — велела царица.

Римум оказался невысоким богато одетым человеком, лысым, седобородым, густобровым и с тёмной кожей, хотя менее, чем у царицы и многих других дильмунцев.

— Великую владычицу Шадаю приветствует раб её и бога Инзака Римум, — звучным голосом объявил старец, простирая руки к царскому трону.

Жрец держался с привычным достоинством, но по каплям пота на лысине, слегка подёргивающему глазу и едва заметной дрожи в голосе Бхулак понял, что тот сильно взволнован. Если не пребывает в полной панике.

— Я рада видеть тебя, Римум, — благосклонно улыбнулась Шадая. — Присядь и раздели угощение с посланником могучего царя аккадского.

Жрец всполошённо зыркнул на Бхуалка, и тот убедился, что Римум действительно страшно напуган. Однако жрец постарался взять себя в руки, поклонился царице, потом — не так низко — Бхулаку, и, аккуратно подобрав длинные одежды, присел рядом с ним.

— Наш гость из Аккада поведал удивительные вещи, — с улыбкой продолжала царица. — По его словам выходит, что наше царство вот-вот захватят злые млеххи.

— Как такое возможно? — воскликнул Римум, однако его изумление показалось Бхулаку несколько наигранным.

— Ведь ты впервые слышишь об этом, не так ли? — настаивала правительница.

— Конечно же, царица, о таком невозможно даже помыслить! — начал горячо уверять настоятель, даже взмахнув короткими пухлыми ручками.

— И значит, это неправда, что после захода солнца твой дом при храме посещают люди, пришедшие из поселения млеххов? — голос Шадаи приобрёл степень сладости финикового вина.

— Это он сказал?! — закричал жрец, вскакивая.

В голосе его прорезались визгливые нотки, он смотрел на царицу взглядом наказуемого пса.

— Чужак лжёт, он сам шпион Аккада, убей его, великая царица!

— Сядь, Римум, успокойся, я тебе верю, — теперь Шадая улыбнулась ему вполне искренне, даже обворожительно, показав жемчужные зубы. — Я вижу, что это простое недоразумение, наверное, наш гость что-то не так понял. Выпей вина и расскажи, как идут дела.

Настоятель тяжело опустился на место, схватил чашу и припал к ней — похоже, его рот пересох. В этот момент Шадая бросила поверх его головы острый взгляд на стражников и подала еле заметный знак пальцами. Два воина в страшных масках бесшумно оказались у жреца за спиной и одновременно вонзили в неё копья. Римум дёрнулся, бессмысленно выпучив глаза, и отхаркнул кровью в чашу, а потом рухнул лицом на столик. Разлитое золотистое вино смешивалось с алой кровью.

Бхулак взирал на это с бесстрастным молчанием, хотя внутренне был потрясён. Он ожидал, что визит к царице ничем хорошим для жреца не кончится, но так…

— Унесите предателя и киньте псам! — приказала царица, вновь вызвав слуг хлопком. — И принесите ещё вина и фруктов для нашего гостя, эти испорчены.

— Теперь посланец великого Аккада видит, что я силах навести порядок в своём доме? — обернулась она к Бхулаку.

— Поистине, царица грозна и решительна, — склонил тот голову. — Но, может быть, следовало сначала допросить преступника?..

— Зачем? — дама бросила на него безмятежный взгляд. — Всё и так понятно. А если оставить его в живых, он мог бы тайным способом предупредить сообщников.

— Царица мудра, — заметил Бхулак. — Однако в городе по-прежнему множество Невидимых, и мне тревожно за твою безопасность.

— Стража моя не подведёт, — заверила Шадая.

— Однако… — добавила она, помолчав, — если ты беспокоишься за меня, то можешь остаться во дворце моим гостем. Уверена, что столь доблестный муж, как ты, не допустит, чтобы со мной случилась беда.

Бхулак задумался — предложение было дельным, но он сам не мог стать стражем царицы, поскольку множество дел в городе требовало его личного присутствия.

— Я пришлю к царице надёжного человека, — сказал он наконец. — Я верю ему, как себе. С ним ты будешь полностью защищена.

— Всецело полагаюсь на твою мудрость, — ответила Шадая, улыбнувшись. — Но угощайся, прошу тебя. И расскажи мне побольше о великом царе Шаррукине…

…Выйдя из дворца под вечер, он мысленно позвал Эа-насира и велел ему, взяв несколько верных людей, быть при царице. Пока в городе было спокойно, но напряжение сгущалось — Бхулак ощущал это почти физически, словно невыносимую тяжесть перед великой грозой. Душу его точило и нечто иное — какая-то подспудная тревога, словно он упустил что-то очень важное, но, перебирая свои действия за последнее время, раз от раза убеждался, что всё делал правильно.

Он шагал по широкой улице, примыкающей к городской стене, выложенной из прямоугольных камней, скрепленных зеленой глиной. Слева тянулись ряды каменных домов. Ему надо было попасть на рынок, к своим людям, поэтому он свернул в узкий переулок, ведущий в нужную сторону. И сразу понял, что зря сделал это: путь ему перегородили выступившие из сумрака две тёмные фигуры.

То, что это не какие-то случайные грабители, сомневаться не приходилось. И, скорее всего, их больше двух, только других пока не видно. Нащупывая под одеждой бронзовый кинжал, он быстро и решительно пошёл навстречу врагам. В их руках тоже блеснуло оружие. Оба были ниже Бхулака, но коренасты и явно не слабаки. Лица скрывались под плотными капюшонами с масками.

Один взмахнул рукой, и в голову Бхулака полетел топорик. Тот уклонился, топорик со звоном отскочил он каменной стены и упал на землю, а Бхулак мгновенно оказался рядом с противником и, ткнув кинжалом, ощутил лезвием упругое тело. Нападавший отшатнулся, но второй обрушил на плечо Бхулака короткую тяжёлую палицу. Рука сразу отнялась, эмиссар наудачу отмахнулся своим оружием, не попал и попятился к стене. Ощутив за спиной крепкую деревянную дверь, он перехватил кинжал в левую руку и что есть силы ударил вновь поднявшего булаву противника. На сей раз выпад был точен — клинок по рукоять погрузился в живот врага, тот, булькнув, согнулся пополам.

Но второй убийца уже пришёл в себя, и, подобрав топорик, атаковал вновь. Бхулак уворачивался, ожидая возможности перейти в атаку, но тут почувствовал, что дверь за его спиной открывается. Не успев ничего сообразить, он ощутил страшный удар под лопатку.

Боли не было, но дыхание перехватило, перед глазами поплыло, кинжал в руках мгновенно словно бы стал во много раз тяжелее, его невозможно было поднять. А противник перед ним уже заносил топор для последнего удара. В Бхулаке вспыхнуло отчаянное желание попросить Поводыря остановить время. Но он знал, что делать этого нельзя: ведь, расправившись с этими врагами, он надолго потеряет способность к действию, а сейчас он не мог себе такого позволить.

Потому отчаянным усилием воли он рванулся в сторону — теперь ощутив дикую боль в спине, уклонился от удара топора и упал наземь позади своего противника, одновременно, пока тот не успел развернуться, полоснув острой кромкой кинжала по сухожильям на его ногах.

Враг с криком рухнул, как подкошенный, а Бхулак немедленно всадил клинок по рукоять в его тело и тут же откатился, чтобы избежать нового удара копья противника, вырвавшегося из-за открытой двери. За это мгновение Бхулак осознал, что тому просто неудобно было орудовать длинным древком из помещения, поэтому оно и не проткнуло его сразу насквозь, хотя явно нанесло серьёзную рану.

Пятная кровью белый утоптанный песок улицы, он уворачивался от новых ударов копьём, пока не изловчился перехватить его у втулки и сильно рванул на себя. Враг на секунду потерял равновесие, а Бхулак второй рукой швырнул ему в лицо гость песка и, пока тот пытался возвратить зрение, сам поднялся на ноги, окончательно завладев оружием противника.

Тот уже протёр глаза и, выхватив из-за пояса кинжал, бросился на Бхулака, который встретил его прямым ударом копья. Он не совершил ошибку его бывшего владельца, вложив в удар все последние силы, и проткнул врага насквозь. Тот со стоном рухнул, утянув оружие за собой. Бхулак несколько секунд постоял, пытаясь прийти в себя. Если бы убийцы озаботились посадить в засаду ещё одного человека с луком или дротиком… или, скорее, духовной трубкой, тот сейчас мог легко убить его на расстоянии. Но, они, видимо, не считали его настолько грозным бойцом, что и вышло им боком.

Отдышавшись, он с трудом вырвал копьё из ещё бьющегося в агонии человека и пронзил двоих других — оставлять за спиной живых, хоть и раненых, убийц было неразумно. Потом, тяжело опираясь на древко, продолжил свой путь к городским воротам. Он ощущал, что кровь уже остановилась, но заживление бурно шло внутри тела, и это обязательно пройдёт тяжело и больно. Потому, выйдя за ворота, и пошёл к гавани — чтобы там спокойно оправиться, и одновременно через своих детей следить за ситуацией в городе.

Вскоре он уже знал, что в тот момент, когда на него напали, по всему городу вооружённые банды атаковали дома и лавки купцов из Двуречья. Правда, те довольно быстро начали оказывать активное сопротивление, и это, кажется, стало для мятежников неприятным сюрпризом. Но ситуация оставалась очень шаткой. В конечном итоге, всё зависело от того, вступят ли в бой против млеххов воины Дильмуна, которые пока никак не проявляли себя в стычках, охраняя дворец, храмы и другие важные точки столицы.

«Отец, царица собирается говорить с народом».

Это был Эа-насир.

«Хорошо, — ответил Бхулак. — Я иду туда».

Он осторожно встал, опираясь на копьё, и прислушался к своим ощущениям. Боль почти утихала, хотя всё место вокруг раны мучительно зудело. Плечо и вовсе уже не беспокоило. Очень хотелось есть и пить, но это могло подождать. А вот если бы Поводырь во время схватки ускорил его, он валялся бы сейчас без чувств.

Бхулак поправил, как мог, изорванную и окровавленную одежду и зашагал к городу.

Остров уже окутала дневная душная, влажная потогонная пелена. Оттеняющие мерцающий белый песок побережья пыльные финиковые пальмы томились в жарких лучах утреннего солнца. В окаймляющих дорогу из гавани в город каналах смуглые мужчины в набедренных повязках безмятежно мыли белых осликов — словно рядом и не шли кровавые схватки. Похоже, народ Дильмуна был уверен в стабильности своей жизни при любом исходе противостояния.

Ворота никто не охранял. Сразу за ними, на небольшой, сейчас пустующей, площади, в тупике, образованном городской стеной и стоящим поодаль домом, виднелся общественный колодец. Глиняное ведёрко с верёвкой оказались на месте. Окунув сосуд в прохладную темень, Бхулак достал воды и жадно напился. Отдохнув пару минут, он быстрым шагом направился ко дворцу.

В ту сторону спешил не только он — люди неведомыми путями узнали, что царица хочет говорить с народом, так что жители города иногда поодиночке, но чаще небольшими группами продвигались к центру событий. Кое-где встречались следы ночных боёв — разбитые лавки, разграбленные дома, лужи впитавшейся в уличный песок крови… По дороге Бхулак заскочил в разгромленную пустую пекарню, нашёл там подчерствевшую лепёшку и жадно съел её на ходу.

Народ уже толпился на площади перед дворцом. Там же Бхулак заметил и держащихся тесными группами бойцов его отрядов. А вот млеххов видно не было — получив ночью отпор, они, в том числе и дикари-наёмники, оттянулись за стены своей фактории. Однако не оставалось сомнений, что, перегруппировавшись, они вновь атакуют. Так что всё теперь зависело от слова царицы Шадаи.

Бхулак разыскал в толпе Упери и его воинов. Вид их красноречиво свидетельствовал, что ночной бой дался им тяжело, но они готовы драться дальше. Убедившись, что сын его видит, эмиссар вновь обратился в сторону дворца.

Его обитые медью двери распахнулись, и царица вышла в сопровождении свиты. Бхулак разглядел среди неё Эа-насира и трёх его воинов. Они прикрывали госпожу со всех сторон, бросая кругом внимательные взгляды. Второй линией обороны выступали стражи в змеиных масках. Сияя золотым венцом, Шадая величественно плыла по возвышению перед дворцом. Огромная толпа на площади замерла — отчётливо слышался шелест парадной мантии царицы, которая слегка колыхалась в такт её шагам.

— Люди Дильмуна, счастливого, благословенного, — слова правительницы чётко разносились по площади — у неё был очень сильный голос, голос женщины, привыкшей говорить громко и властно.

— Сегодня случилось страшное дело, какого много лет не было в нашем мирном городе и всей стране, — продолжала Шадая. — Пролилась кровь, много крови! Её пролили чужеземцы, которых мы сюда не звали, но, когда они прибыли, приняли их, как дорогих гостей. Они же нам отплатили так, как мы все увидели сегодня — напали на наших добрых друзей и соседей, убили многих из них, погибли даже коренные дильмунцы!

Народ возроптал — правительница, которую они любили и уважали, рассказывала людям о том, как следует относиться к странным и страшным событиям, произошедшим минувшей ночью.

— Но они поступили гораздо хуже: под личиной благорасположения и уважения нашей страны, они намереваются вовсе захватить её и присоединить к своей! Они хотят отнять у нас наш жемчуг, нашу рыбу, наши земли нашу сладкую воду, дающую нам жизнь! Всё то, что подарили Дильмуну боги!

Возмущенные крики на площади нарастали — от растерянности и страха люди переходили к возмущению и гневу. Теперь следовало показать им, против кого их направить.

— Я ваша царица и мать всем дильмунцам, — продолжала Шадая, — я не могу и не буду оставаться в стороне. Да и наши боги — Нинсикила, сын её Инзак, владыка фиников, супруга его Панипа, сущий на небесах Муати — они бы покарали меня за бездействие, и правильно! И потому я, царица Дильмуна Шадая, приказываю всем своим воинам взять оружие и убивать проклятых захватчиков и клятвопреступников… из Аккада!

Толпа замерла — всё-таки большинство ожидало, что царица направит свои обличения против млеххов, чьи поползновения прибрать к рукам дильмунскую торговлю ни для кого секретом не были. К аккадцам местные тоже относились с подозрением, однако терпели, поскольку те оставались главными посредниками в торговле. Но раз царица думает иначе…

А она, не оборачиваясь, подала знак своим стражникам, которые мгновенно взяв копья наперевес, ударили ими в спины ошеломлённым и ничего не понимающим людям Бхулака. Он надолго — может, навсегда — запомнил удивлённое лицо Эа-насира со струйкой крови изо рта…

Когда его дети рухнули мёртвыми, Бхулаку показалось, что Шадая нашла его лицо в толпе и хищно ухмыльнулась. Наверное, ему просто показалось — вряд ли царица обладала столь острым зрением. Тем более, что сразу после убийства она вновь обратилась к толпе.

— Вы видели, как я совершила правосудие, — недрогнувшим голосом говорила она. — Этих людей аккадский царь Шаррукин приставил ко мне, чтобы они убили меня, если я откажусь исполнять его приказы. Но теперь я свободна! Как и народ Дильмуна!

Площадь разразилась ликующими воплями — ничто так не заводит толпу, как вид крови и обещание свободы… Сторонники аккадцев застыли в растерянности. А Бхулак лихорадочно думал. Он понял, что сейчас произойдёт, за какое-то мгновение до того, как Шадая объявила войну Аккаду — просто многие беспокоящие его мелочи как-то сразу сошлись в ясную картину. Например, тяжёлое недоумение, которое мелькнуло перед смертью в глазах жреца Римума. Он всеми силами желал угодить царице, но искренне не понимал, какова его роль в её игре, а когда понял, стало уже поздно.

Конечно же, он связывался с невидимыми по приказу Шадаи — млечххи по имени и по крови, истинной главы Невидимых в Дильмуне!..

У Бхулака оставался лишь один шанс, и если он промедлит хоть секунду, он и его люди будут перебиты, а Мелухха завладеет Дильмуном.

«Упери!» — мысленно позвал он.

«Я вижу тебя, отец», — отозвался тот.

«Я знаю. Сейчас всё надо делать очень быстро. Как только это случится, бери меня и унеси в безопасное место».

«Что случится?»

«Нет времени, увидишь сам. Раскачивайте толпу, кричите, что угодно. Чем больше будет суматохи и неразберихи, тем лучше. Держитесь, скоро нам помогут. Я буду без сознания дня два, может, больше, это время меня нужно охранять».

«Да, отец», — ответил явно ничего не понимающий Упери, но Бхулак его уже не слушал — он очутился в потаённой комнате разума и мысленно закричал:

«Замедли мир! Сейчас!»

«Твоё волнение алогично, — отозвался Поводырь. — Твои единицы измерения времени сейчас не имеют значения».

Бхулак хотел ответить своему наставнику ёмкой и солёной воинской фразой, но вновь оказался в мире — уже застывшем. Он огляделся. Упери всё ещё выслушивал его последнюю фразу, остальные люди на площади по большей части пытались осознать слова Шадаи, а сама она продолжала речь.

Легко расталкивая недвижных людей, Бхулак быстрым шагом направился к ней. Поднявшись на подиум, он бросил взгляд на лежащие у ног царицы три окровавленных тела. На лицах их застыла предсмертная мука, но скоро они разгладится… А вот Эа-насир уже мёртв.

Бхулак поглядел в лицо царице, слегка улыбающейся полуоткрытым ртом с жемчужными зубами. Улыбочка её была торжествующей, но сейчас царица тоже умрёт. Он уже нацелил копьё, но потом чуть задумался и опустил — надо было проверить одну догадку. Положив копьё на подиум, он подошёл к одному из воинов и обеими руками осторожно снял с него шлем вместе с маской.

Открылось широкое лицо с толстыми губами. Очень тёмное лицо — гораздо темнее чем у любого дильмунца. Бхулак снял шлемы со всех четырёх стражей — да, все они были млеххами. Надо думать, Невидимые составляли теперь всю гвардию царицы. Другое дело, что дворцовая стража тут довольно малочисленна, да и вообще Дильмун никогда не имел большого войска, полагаясь на свой вес в торговых делах. Но если Мелухха захватит страну, это изменится — многое тогда изменится…

Идея, пришедшая сейчас в голову Бхулака, была коварна и жестока, но могла сработать. А значит, её следовало воплотить.

Он так же осторожно взял копьё из рук одного из стражей. На широком бронзовом наконечнике ещё краснела кровь — возможно, Эа-насира… Не раздумывая, Бхулак со спины проткнул царицу оружием её же воина — насквозь. Как всегда в замедленном мире, это произошло с неправдоподобной лёгкостью — он словно насадил на иглу муху. Бхулак не видел, но знал, что выражение её лица ничуть не изменилось — в обычном мире она ещё не могла понять, что убита, и продолжала править Дильмуном.

Оставив оружие в теле, он проделал то же самое с копьями трёх других стражей. Теперь царица напоминала утыканное копьями бревно, которое воины используют как мишень на тренировках.

Бхулак чувствовал, что его время в изменённом мире заканчивается: похоже, Поводырь решил, что он быстро совершит задуманное и ускорил его лишь ненадолго. Поэтому, уже особо не осторожничая, Бхулак вложил древка торчащих в Шадае копий обратно в руки стражникам. Обошёл тело царицы и поглядел на него спереди. Величественная женщина, спокойно стоящая, когда из груди её высовывались четыре окровавленных наконечника, выглядела странно и страшно. Но улыбка уже исчезала с её лица, а зрачки слегка расширились от накатывающего потрясения и ужаса.

Нарастающая тошнота и тяжесть в груди сигнализировали, что сейчас он вернётся в обычный мир, потому Бхулак, не забыв прихватить своё копьё, сквозь застывшую толпу поспешил обратно к Упери. Не успел он достичь его, как мир вернулся на круги своя. Мучительно застонав, Бхулак, однако, остался на ногах, хотя больше всего ему хотелось сейчас рухнуть и валяться без чувств под ногами толпы.

А та, как один человек, издала страшный вопль — в ответ на слабый крик, раздавшийся с подиума. С трудом обернувшись к нему, Бхулак увидел то, что и ожидал: четырёх бешено вращающих глазами млеххов, на копьях которых бессильно повисла уже мёртвая царица. Лица воинов выражали крайнюю степень недоумения и ужаса, но вряд ли хоть кто-то здесь, кроме него, понимал это.

В ещё не осознавшей произошедшее толпе местами барахтались люди, которых он распихал в изменённом времени, но на них никто не обращал внимания.

— Кричи то же, что я, — с трудом проговорил он Упери, изумлённо взирающему на происходящее.

Приводить его в чувство уже не было времени.

— Невидимые убили мать нашу Шадаю! — попытался крикнуть Бхулак, но голос его был слаб и хрипл. — Млеххи закололи царицу!

Теперь вышло громче, кое-кто из толпы обернулся к нему.

— Кричи! — повторил он Упери, и тот, привыкший беспрекословно повиноваться отцу, заголосил на всю площадь:

— Млеххи закололи царицу! Невидимые убили нашу мать Шадаю!

Толпа подхватила это тысячью голосов, вскоре вся площадь уже ревела:

— Млеххи убили царицу, бей их!

Толпа хлынула на подиум, так ничего и не понявшие стражи были убиты на месте, и над их телами ещё долго глумились, а мёртвую царицу, подняв на руки, понесли по городу.

Бхулак всего этого уже не видел: он провалился во мрак, не успев повторить Упери свои распоряжения. Но тот был парень понятливый, и через трое суток Бхулак очнулся на мягком ложе в его доме.

За это время возмущённые жители Дильмуна совместно с аккадцами разгромили факторию Мелуххи, перебив сотни её обитателей — ускользнуть на кораблях удалось лишь немногим. Правителем был провозглашён малолетний сын Шадаи, но истинная власть в городе появилась, когда в столичную гавань два дня спустя после начала смуты вошли высоконосые боевые корабли царя Шаррукина. Встретил их не град огненных стрел, а ликующие крики здешних аккадцев, да и большинства дильмунцев, вдоволь насмотревшихся за эти дни на всякие ужасы и хотевших вновь жить в спокойствии и порядке.

Бхулак с самого начала мятежа знал, что корабли эти уже вышли из Лагаша, но он опасался, что их опередят другие — огромные суда, набитые наёмниками, ещё раньше отплывшие из Меллухи. Однако, встретившись в море с бегущими из Дильмуна млеххами и получив горькие известия, те повернули назад.

18

Маргуш, Марга. 2002 год до н. э.

— …И посему, неустанно заботясь о благоденствии страны нашей и священного града Марги, после долгих раздумий и бесед с богами, вынес я своё решение…

Звонкий голосок Святого человека разносился из ниши на дальней, возвышенной части тронного зала главного дворца Марги. Стоя во втором ряду собравшихся, вместе с послами из разных стран, перед толпой великих людей Маргуша — высших жрецов, военачальников и старейшин купеческих общин — Бхулак плохо различал на фоне пышного убранства ниши фигурку в золотой маске, закутанную в роскошные облачения. Но голос мальчика был слышен чётко по всему обширному залу с многочисленными колоннами из драгоценного дерева и ослепительно белым алебастровым полом (при взгляде на него Бхулак вспоминал святилища канувшей в бездну времён Аратты).

Да, главный человек Маргуша был совсем ещё юнцом, почти ребёнком. Но весь народ страны непоколебимо верил, что уже более трёхсот лет из царской ниши в главном дворце столицы вещает один и тот же правитель. Ибо некогда Пиненкир, богиня великая, благая и грозная, решила одарить Маргуш вечным царём. Невиданным делом было возвращать смертных из кромешного царства, но матерь всех богов столь могущественна, что те не смогли отказать ей. И когда объединивший Маргуш первый царь — мудрый и справедливый, чьё имя ныне забыто, — сошёл в долину смертной тени, Великая Мать вернула его оттуда в образе новорожденного младенца, объявив о том своим жрецам.

С тех пор положенное время спустя после очередной смерти царя жрецы по лишь им ведомым признакам находили того младенца, в которого он переселился, и дальше правил уже он. Имя его стало запретным, он стал зваться просто Святым человеком, а лицо его не могли видеть простые смертные. И говорил он с богами, когда желал того, или когда они сами его призывали.

Бхулак полагал обычное престолонаследие гораздо более простым и безопасным способом преемства власти, но — в каждой стране свои уставы… А Маргушу их целиком и полностью диктовал храм — все здесь торговали, воевали, трудились на полях и в мастерских ради того лишь, чтобы вечно процветали великие храмы и довольны были обитавшие в них боги. Перед ними же предстоял царь, который выслушивал их пожелания и передавал людям. Собственно, и царский дворец тоже считался храмом — самым большим и роскошным. Похожие порядки бытовали и в других великих царствах мира, но здесь — особенно. И ничего удивительного, что в конце концов правитель потерял своё лицо и имя, став воплощением одновременно страны земной и страны небесной, существуя в обеих разом в виде безликого посредника.

Конечно, то, что он говорил, вкладывали в него отнюдь не боги, а приближённые сановники, вроде стоящих тут же поодаль управляющего дворца Эпшума и настоятеля храма Пиненкир Хуту-Налаини. Которые, с свою очередь, несли слово великих Маргуша. Но слова эти бессильно прозябали бы во мраке, не озвучивай их Святой человек.

Теперь вельможи, как обычно, заранее прекрасно знали, что далее скажет царь, потому спокойно стояли в годами отработанных почтительных позах — высокий, худой, с угловатым лицом и жидкой бородой Эпшум, и низенький, толстенький, улыбчивый и ухоженный Хуту-Налаини. От последнего Бхулак знал, что управляющий ознакомлен с его мнением о просьбе арийцев и что сам Эпшум видел в этом благо для страны. Так что неожиданностей случиться не должно было.

— …Потому я отказываю народу ариев в разрешении поселиться в пределах страны нашей.

Это было похоже на визгливый вопль, нежданно грянувший посередине тихой пристойной беседы почтенных людей.

Как только роковые слова прозвучали, Бхулак посмотрел не на Святого человека — знал, что это бессмысленно, а на управляющего дворцом. Лицо опытного царедворца оставалось бесстрастным, но это ещё не значило, что он заранее знал о словах царя — в душе он мог быть потрясён, лишь сохраняя привычную маску. Как и Хуту-Налаини, тоже по виду не обеспокоенный, всё так же благостно улыбающийся, хотя маленькие глазки его, похоже, тревожно забегали.

Но остальные придворные и высокие гости выражали явное недоумение — молча переглядывались и топтались на месте, очевидно, не слишком понимая, как нужно сейчас себя вести.

— Я принял это решение согласно воле богов, — продолжал между тем говорить Святой человек всё тем же иномирным голосом, раздававшимся из-под таинственно поблёскивающей в свете лампад драгоценной маски. — После моего священного брака с великой богиней, я, перерождённый, объявлю об этом всему народу Маргуша на большом пиру в честь праздника начала года.

Вообще-то, управляющий передал Заратахше, что именно на пиру, венчающем весенний праздник, Святой человек объявит, что ариям разрешено поселиться в стране. И сегодняшний сбор во дворце для внимания важному царскому слову оказался неожиданным.

А царь, величество развернувшись, удалился за завесу из роскошной ткани, закрывавшую дальнюю часть ниши.

Бхулак нашёл глазами Заратахшу, который и сам уже спешил к нему, невежливо расталкивая гудящих, словно рой диких пчёл, придворных. Заотар надел на царский приём свои лучшие церемониальные одежды, обильно расшитые золотыми бляшками, с золотыми же гривнами на шее и браслетами на руках. Но лицо его было ожесточённым.

— Нас предали! — бросил он, приблизившись к Бхулаку.

— Кто?

— Это мог быть только Эпшум! — сквозь зубы злобно проговорил Заратахша.

— Нет, это был не я, о достославный посол, и ты, великолепный тамкар великого царя, — раздался позади скрипучий и холодный голос.

Управляющий дворцом, который только что был в другом конце огромного зала, появился перед ними, словно возник из воздуха. И лицом, и повадками он походил на парящего над местом смерти огромного грифа.

— Для меня слова Святого человека такая же неожиданность, как и для вас, — продолжал Эпшум.

Его неприятный голос, тем не менее, звучал спокойно и убедительно, а держался сановник с непринужденным достоинством.

— Но что же тогда случилось? — спросил Бхулак.

— Мыслю я, что случился преподобный Хуту-Налаини, — скрипучий голос вельможи звучал столь же бесстрастно, но теперь в нём угадывалась злобная ирония, а в тёмном горбоносом лице с острой бородкой — хищная ухмылка. — Как мне доложили, вчерашним вечером он просил даровать ему час общения со Святым и обрёл просимое…

Нельзя сказать, что Бхулак был потрясён известием — в этом деле удар мог последовать с любой стороны. Однако он, скорее, подозревал бы в связях с Невидимыми управляющего, чем жреца, который производил впечатление недалёкого жизнелюбца. Но это, конечно, могло оказаться и очень умело созданной маской.

— Что же теперь, о великий? — встревоженно спросил сановника Заратахша.

— Есть ещё ночь, день и ещё одна ночь до весеннего пира, — ответил Эпшум. — Однако простите меня, я бы с радостью побеседовал с вами подольше, но меня призывают мои обязанности.

Сделав прощальный жест, сановник отошёл.

— У меня тоже срочные дела, — сказал Заратахша, и Бхулак понимающе кивнул.

Они пошли к выходу из дворца мимо группок оживлённо переговаривающихся лучших людей Маргуша, среди которых явственно витала смутная тревога. Вообще-то, идея поселить на безлюдных приграничных территориях арийцев большей части здешнего народа нравилась. Память о древнем родстве ещё жила — ведь Маргуш создавали смешавшиеся с местными племенами пришельцы и с юга, и с севера, из степи. А начало все эти потоки брали из самой Аратты. Здесь молились и арийским богам наравне с теми, которых почитали люди Элама и Двуречья. Кроме того, арии славились верностью слову. А ещё получать их отборный скот в обмен на маргушские товары было достаточно выгодной торговлей.

Но главное — собравшиеся во дворце люди, конечно же, понимали, что решение Святого человека выгодно прежде всего млеххам, которых тут не любили, хоть и сотрудничали с ними.

Бхулак слегка удивился, заметив среди роскошно одетых людей с умащёнными благовониями и аккуратно подбритыми бородами, слоняющегося с блаженным видом давешнего грязного и растрёпанного нищего. На плече его, словно прилипнув к нему задом, так и сидела кривляющиеся обезьянка. Впрочем, почему бы ему тут и не быть — как личностей, причастных к потустороннему миру, даэвона свободно пускали в любой храм, а ведь царский дворец таковым и являлся.

Бхулак тут же забыл о дурачке, увидев, как в глубине зала к стоящему в окружении богато разодетых купцов настоятелю храма Пиненкир подошли двое стражников и стали ему что-то говорить. Они стояли у одной из колонн, четко видимые в потоке солнечных лучей из светового колодца наверху. Но что именно они говорили, слышно, конечно, не было, хотя жесты Хуту-Налаини выдавали раздражённое недоумение. После короткой беседы он, пожав плечами, отправился куда-то между стражами. Купцы провожали их взглядами.

С Заратахшей он расстался у бассейна за воротами внутреннего города, близ величественных гробниц Святых людей прошлого и самых славных из владык Маргуша. Жрец, наскоро распрощавшись, скорым шагом пошёл в сторону арийского подворья, а Бхулак отравился домой, надеясь на отдых наедине с Арэдви. Но там его встретила пустота. Поясной мешочек танцовщицы с красками для лица, зеркальцем и другими мелочами отсутствовал, а значит, она ушла куда-то надолго. Ничего удивительного в этом не было, но Бхулак почему-то встревожился.

Он устал — во дворец их пригласили на рассвете, а Святой человек вышел к ним только через несколько часов, и все это время они простояли. Сев на ложе, Бхулак с удовольствием вытянул ноги, но тут в глазах его потемнело, и он очутился в потаённой комнате разума перед лицом своего владыки.

— Где твоя самка? — спросил Поводырь.

— Я не знаю, — ответил Бхулак. — Это важно?

— Пока нет. Но может стать по мере развития ситуации.

— Не понимаю.

— Тебе и не нужно. Основные события развиваются в соответствии с моим генеральным прогнозом.

— Ты знал, что царь откажет арийцам?

— Это был наиболее вероятный вариант.

— И не предупредил меня?..

— Зачем?

И правда — зачем…

Бхулак выскочил в реальный мир так же мгновенно, как и покинул его. Слова Поводыря заставили его глубоко задуматься. Отношения с Арэдви по-прежнему доставляли ему великую радость, но он был слишком стар, пережил слишком много событий и знал слишком много людей, чтобы абсолютно расслабиться перед любимой женщиной. В конце концов она ведь уже солгала ему в очень важном деле. Имелись и другие настораживающие моменты.

Например, девушка проявляла слишком большое любопытство к его делам. С одной стороны, это было понятно — от того, как они повернутся, зависело его будущее. И её осведомлённость в мире столичных интриг тоже объяснима — танцовщице главного храма открывались многие тайные вещи. Но всё же… Бхулаку всё время казалось, что она слишком хорошо понимает суть происходящего и подспудно пытается повлиять на него, подталкивая к каким-то решениям.

Только вот каким именно, оставалось неясным. Вроде бы она намекала ему, что не стоит поддерживать арийцев в их желании переселиться. Ещё она несколько раз ловко уворачивалась от возможности познакомиться с Заратахшей или посетить с Бхулаком арийское подворье. Он даже заподозрил её в том, что она связалась с тамкаром Машдой и выполняет его поручения. Однако ничто иное об этом не свидетельствовало, а после того, как он сам стал демонстративно уходить от разговоров об арийцах, и она их прекратила.

Зерно подозрения в Бхулаке оставалось, но не прорастало. Или он просто сам того не желал.

Но то, что Арэдви интересуется Поводырь, очень его встревожило. Тем более, что она так и не возвращалась, и это было нехорошим признаком.

Однако искать её сейчас бесмысленно — городские ворота всё равно уже закрылись. Скорее всего, она почему-то ушла в храм и останется там на ночь.

Порешив пока остановиться на этом успокоительном предположении, Бхулак вознамерился отойти ко сну — день завтра предстоял нелёгкий. На самом же деле он даже не представлял, насколько нелёгкий…

На рассвете он был вырван из тревожных грёз настойчивым стуком в дверь. Бросив взгляд вокруг, он увидел, что Арэдви так и не приходила. И стучалась не она — ей был известен секретный запор.

На пороге стоял Заратахша. Взглянув на его встревоженное лицо, Бхулак мгновенно сбросил с себя клочья сна и молча пропустил жреца в дом.

— Вчера после слова Святого Эпшум приказал заключить Хуту-Налаини в темницу, — начал тот без обычных предисловий и не присаживаясь, что говорило о лихорадочном возбуждении обычно степенного и уравновешенного заотара.

— Я видел, как его уводит стража, — ответил Бхулак, приглашающе указывая на покрытую пёстрой тканью скамью.

Но Заратахша не присел, продолжая расхаживать по комнате.

— А знал ли ты, что Эпшум намерен был допросить его ночью? — быстро спросил он.

— Это разумно с его стороны.

— Но он его не допросил… Не смог.

Бхулак вопросительно взглянул на жреца.

— Когда он пришёл в темницу, где его держали, Хуту-Налаини был мёртв, — ответил тот с кривой улыбкой. — Весь раздулся. Лекари говорят, яд — такой же, как в духовых трубках дикарей. Мне только что рассказал мой человек из дворца.

После этих слов Заратахша тяжело опустился на скамью. Бхулак достал две чаши, налил в них прекрасного местного вина из винограда, пододвинул одну жрецу и сел напротив него. Тот схватил чашу и выпил всё одним глотком. Бхулак подлил ему ещё и тоже выпил свою чашу.

— Невидимые всюду, — проговорил он.

Они и раньше это предполагали, но то, что Мелухха забралась так глубоко во все самые тайные и запретные места Маргуша, стало совсем плохой вестью. Невидимые сумели быстро и успешно избавиться от заключённого настоятеля, и это говорило о том, что они могли достать в столице кого угодно. И сделать что угодно.

— Я приказал своим укрепить дом и быть наготове и сразу пошёл к тебе, — сказал, помолчав, жрец. — Приготовься тоже, сегодня или завтра может случиться зло.

Бхулак задумчиво кивнул.

— Спасибо, достойный заотар, что подумал обо мне, — проговорил он.

— Нам надо держаться друг друга — млеххи истребят нас обоих, если смогут, — глухо ответил Заратахша.

Бхулак согласно кивнул.

— Думаешь, они начнут сегодня? — спросил он.

— Скорее, завтра. Ночью царь совершит священный брак, а потом начнётся общее веселье на Навака раокаҳ. Самое время учинить смуту.

Это умозаключение тоже было вполне разумным. Бхулак не верил, что покойный Хуту-Налаини был главным эмиссаром Мелуххи в Маргуше — не того пошиба тот был человеком, чтобы сидеть в центре сплетённой Невидимыми изощрённой паутины. Главный паук наверняка был живым и здоровым, и у него было уже всё готово к тому, чтобы нанести смертельный удар. Недаром в последнее время среди столичного муравейника так часто стали мелькать тёмные лица курчавых дикарей.

В свете принесённых жрецом известий и странное отсутствие Арэдви приобретало зловещий смысл.

— Что же, — подытожил Бхулак. — Нам обоим всё равно сегодня придётся смотреть на шествие царя к невесте. Будем же готовы ко всему.

…Этим вечером Марга напоминала встревоженный муравейник. От поселений к священному городу тянулись толпы празднично разодетых весёлых людей. В руках их пылали факелы, слышались песни и смех, раздавался громкий стук барабанов и звуки флейт.

Свадебное шествие Святого человека начиналось от главного — северного — выхода из дворца, по ходу солнца обтекало его вдоль внешних дворцовых стен с башнями и многолюдной гомонящей рекой стремилось к храму Пиненкир. В каждой башне, мимо которой катилась толпа, адским полымем ревели пасти глиняных печей, непрестанно поглощавшие подкидываемые им жрецами жертвы — коз, овец, голубей, источая густой дух горелого мяса.

Музыканты бешено били в барабаны и бубны, не жалея дыхания, играли на флейтах. Посвященные Великой Матери женщины, старые и молодые, с заплетёнными в косы волосами, разражались то радостными криками, то громкими рыданиями. Священные женомужи, половина одежд которых была мужской, а половина женской, оглушительно стучали палицами об овальные щиты, совершая символическое соитие сами с собой. А младшие храмовые жрецы дико завывали, во славу богини нанося себе раны ножами. Все они отведали хаомы и временно не принадлежали миру сему.

Во главе процессии, но отделённая от прочей толпы плотными рядами стражи, двигалась группа лучших людей Маргуша, в центре которой — Бхулак знал это, хоть и не мог разглядеть — шёл сам Святой в своей жутковатой маске. А в храме его ждала невеста — в образе, конечно, одной из храмовых танцовщиц. Их соитие означает мистическое соединение в области богов самого духа Маргуша с благодатью Матери. Плодом же этого брака станет новорождённый год — ещё один год благоденствия для страны.

Бхулак и Заратахша довольно быстро потеряли друг друга в огромной толпе возбуждённых людей. Обычно сдержанные маргушцы в эту ночь позволяли своим страстям прорваться наружу. Они не только кричали, хохотали и пели, но и плясали, и прыгали через скакалки — особо угодное богине упражнение. А некоторые, не таясь и не стыдясь, на глазах у всех любили друг друга. В эту ночь такое поведение не только не порицалось, но и поощрялось — считалось, что так люди заряжают любовным пылом священную пару в храме.

Голова процессии уже добралась до конечного пункта, а хвост её всё ещё извивался рядом с северным входом во дворец. Бхулак бесцеремонно проталкивался сквозь плотную толпу — он чувствовал, что основные события сегодня будут происходить именно вокруг храма и хотел быть там вовремя. Когда он добрался туда, группа вельмож с царём уже была на возвышении перед главным входом. Рядом со Святым человеком стоял Эпшум — со своим обычным видом надменного грифа, и второй жрец храма, лицо которого показалось Бхулаку несколько растерянным. Немудрено…

— Люди Маргуша! — возгласил царь своим высоким, но сильным, услышанным по всей площади, голосом. — Я благословляю добро и проклинаю зло умирающего года! Скоро я вступлю в священный брак с великой богиней, и родившийся от него новый год станет благословенным!

Народ разразился исступлёнными воплями, музыканты вконец обезумили, рваное пламя факелов металось над толпой, отражаясь бешеным мельтешением бликов на украшавших дворцовые стены красочных мозаиках, отчего изображённые там божественные существа словно бы оживали. Казалось, весь великий город пришёл в безостановочное движение — словно волей богов разбуженный перед сотворением мира косный хаос. Лишь бесчисленные звёзды на густо-чёрном небе сияли ясно и спокойно, с холодной усмешкой взирая на людское бурление внизу.

Святой человек развернулся и размеренным шагом направился ко входу в храм. Свита следовала за ним в почтительном отдалении. Как знал Бхулак, царь должен был один войти в потаённую келью, где на роскошном ложе с разбросанными по нему разжигающими любовную страсть растениями его ожидала женщина, в которую в эту ночь благоволила вселиться богиня. Перед встречей с женихом она долго омывала свои чресла, её умащали благовонными притираниями и окуривали брачные покои благородными ароматами.

Двери закроются, и священная пара приступит к таинству, по окончании которого жених выйдет к вельможам и возгласит о зачатии новой жизни в новом году.

Бхулак, правда, сомневался, что малолетний царь уже способен овладеть своей невестой. Но не сомневался в том, что дитя их родится в назначенную пору — то есть, на закате завтрашнего дня, когда наступало новолетие.

И тут на него сошла непреложная уверенность в том, что он сам должен быть сейчас в храме! Бхулак понятия не имел, откуда он это знает — такие озарения случались у него и раньше, и он давно убедился, что Поводырь отношения к ним не имеет. И ещё он знал, что, если уж это осознание пришло, действовать надлежит именно так, как оно велит.

Он начал проталкиваться сквозь толпу, пытаясь попасть на зады храма. Его фасад был оцеплен воинами, не пускавшими туда беснующийся на площади люд, но позади было темно и тихо. А он знал одну неприметную калитку в задней стене, которой иной раз пользовались младшие жрецы и танцовщицы, чтобы незаметно ускользнуть в город. Она, конечно, был заперта, но Арэдви давно уже показала ему, как её можно отпереть снаружи.

Калитка вела в защищённый глинобитной стеной тенистый сад, где жрецы-духовидцы и прорицатели предавались созерцанию иномирных тайн. Но сейчас тут было темно и пусто, даже гомон толпы с площади доносился, словно рокот отдалённого прибоя. Бхулак бесшумно скользил по узким тропинкам, стараясь скорее проникнуть в здание, как тут на него вновь обрушилось предчувствие — но на сей раз оно буквально кричало о близкой опасности!

Он остановился, словно наткнулся на стену, и попытался понять, в чём дело. Однако не успел: в кустах что-то зашелестело и все его тело оказалось обездвижено прочной сетью. Он дёргался, пытаясь освободиться, но безуспешно. А выскочившие из темноты небольшие юркие фигурки в чёрных одеждах уже схватили его цепкими руками. Сильный удар по голове стал последним, что он ощутил перед тем, как потерять сознание.

Когда он очнулся, вокруг царил полный мрак. Он чувствовал, что глаза его открыты, но не видел ничего. Подавив начинающийся из-за слепоты приступ паники, он попытался двинуться. Безуспешно. Мышцы напрягались, но их, похоже, держали верёвки.

Тьму вдруг разорвал ярчайший свет, и Бхулак понял, что глаза его на месте, но теперь они ослепли уже от неожиданной вспышки. И первое, что он увидел, когда зрение стало возвращаться — уродливая морда злобно оскалившейся обезьяны. Она зашипела ему прямо в лицо, обдав вонючим дыханием, и прянула куда-то в сторону.

Свет, исходивший от факела, отодвинулся и Бхулак смутно разглядел стены длинной комнаты. По всей видимости, он оказался там, куда стремился — во дворце. Лежал на глиняном полу, крепко связанный и прислонённый спиной к стене.

Из сумрака выступила закутанная в роскошные облачения невысокая фигура. Блеснула золотая маска, украшенная самоцветами. Святой человек! А рядом с ним… да, управляющий дворцом Эпшум, по своему всегдашнему обыкновению хищно улыбающийся!

Истина предстала перед Бхулаком во всей своей примитивной безнадёжности — млеххам просто не надо было захватывать Маргуш, они и так уже управляли им!

Но… обезьяна, причём тут она? Он же уже видел её…

— Приветствую тебя, славный тамкар великого царя, — заговорил Эпшум, не скрывая зловещего ехидства. — Как видишь, в нашем благословлённом Матерью Маргуше всё совсем не так, как кажется пришельцам.

— Значит, это ты, а не Хуту-Налаини… — с трудом проговорил Бхулак пересохшим ртом.

— Тайно держу руку Мелуххи? — охотно подхватил вельможа. — Конечно же, я. А бедный простодушный Хуту просто подвернулся в нужный момент и сослужил службу — отвёл от меня подозрительные взгляды назойливых чужеземцев. Он же так ничего и не понял — даже когда я воткнул в него отравленную стрелку, всё пытался что-то мне объяснить, пока не умер.

— Но почему?

— Почему я на стороне млеххов? Потому что они мне больше по сердцу, чем надменные пришельцы из Двуречья, и уж тем более вонючие коневоды из северных степей. Ну и кроме того, Невидимые, как видишь, и так тут при власти, — он с явным почтением указал на безмолвно стоящего поодаль Святого человека. — И ты ещё спрашиваешь, почему?

— Божественный царь, — проговорил Бхулак, обращаясь к Святому. — Разве не видишь ты, что с тобой играют, а страну твою хотят захватить?

Из-под маски раздалось неприятное тонкое хихиканье. С возрастающим изумлением, вытеснившим все остальные чувства, Бхулак наблюдал, как из драгоценных одежд выпросталась маленькая тёмная рука, потянулась к маске и сняла её. Коричневая кожа, клочковатая неопрятная бородка, блестящие круглые карие глаза… Это был тот самый нищий даэвона!

— Я Кимаджи, старшина Невидимых и главный жрец Трёхликого в Маргуше, — проговорил тот высоким голосом со странным акцентом. — Ты искал меня, но не мог найти.

— Но и ты не смог меня убить, — нашёл в себе силы возразить Бхулак.

Но изумление его было велико: всё это странно, удивительно и страшно. При этом Бхулак не сомневался, что сумеет преодолеть вражьи козни и остаться в живых. А пока следовало выиграть время и выяснить как можно больше.

— Это так, — согласился млехх. — Но, как всегда бывает, все свершилось наилучшим образом. Я предполагал, что этой ночью ты проберешься во дворец, и мои слуги ждали тебя. А перед тем, как умереть, ты расскажешь мне все тайны твоего лугаля, все его помыслы о Маргуше и Мелуххе, и выдашь всех твоих людей в этом городе, которые шепчут тебе на ухо тайны.

— Не думай, что ты победил, — бросил Бхулак, лихорадочно стараясь понять, как бы выкрутиться из беды.

Он оценил изящество замысла Невидимых, которые вполне оправдали свою славу изощрённых заговорщиков. Под видом безобидного даэвоны их глава был вхож буквально во все уголки столицы, а найти его под этой личиной не было никакой возможности. А теперь Эпшум, надо думать, возведёт его на трон — истинный облик мальчика-царя мало кто знал, и, надо думать, те из них, кого Эпшум опасался, уже мертвы. Как, видимо, и сам царь…

— Я победил, — убеждённо кивнул Невидимый. — Победила Мелухха — как всегда. У нас нет настоящего войска, но есть богатства, за которые мы можем купить всё. И у нас есть тайное знание, магия, которая побеждает и подчиняет всё. И ещё есть наш разум, данный нам богами и превосходящий разум любых варваров. И потому мы станем господами всех варварских стран, а великая, возлюбленная богами Мелухха под покровом Трёхликого женомужа пребудет вечно — пока мир не поглотит беспредельная бездна адитьи.

Последние его слова Бхулак не расслышал — от отчаянно пытался оказаться в потайной комнате разума, чтобы призвать по помощь Поводыря, решив, что без него он не справится. Но комнаты словно никогда и не было — будто глухая стена отгородила его от небесной машины. Попытавшись ещё несколько раз, Бхулак понял, что на помощь свыше надеяться тщетно.

— Так значит, ты в виде Святого человека сидишь во дворце Марги? — обратился он к млехху. — Но… ведь это невозможно: я видел вчера Святого, а потом сразу же — тебя…

Кимаджи вновь издал свой режущий ухо смешок.

— Тянешь время, эламит, — понимающе кивнул он. — Это тебе не поможет. Но я отвечу. Ещё час назад под этой маской и был мальчишка-царь. А теперь я. И так будет дальше. А теперь хватит — у нас ещё есть дела, помимо тебя. Говори: что собирается предпринять лугаль Хутран-темпти? Кто помогает тебе в Маргуше?

— Говори, — повторил за ним Эпшум.

Было видно, что этот надменный и резкий человек относится к главе Невидимых с боязливым почтением.

— Я ничего не знаю, — ответил Бхулак, пытаясь понять, что теперь делать.

Эпшум сделал знак, и из-за его спины выступили два воина. Насколько успел рассмотреть Бхулак, один млехх, а второй дикарь-наёмник. Они грубо подняли его, бросили на широкую скамью и остановились, ожидая приказаний.

— Ты скоро расскажешь всё, — заверил управитель. — Боль заставит тебя. Они умеют причинять боль, особенно этот.

Он указал на низкорослого дикаря, раздвинувшего в улыбке толстые губы, между которых в свете факелов блеснули белые зубы. Тот снял с пояса объемистую сумку, сел на пол и принялся доставать из неё и раскладывать на полу инструменты зловещего вида — острейшие обсидиановые лезвия, медные крючья и большие иглы.

Бхулак глядел на эти приготовления мрачно, но без паники — он знал, что может сопротивляться боли гораздо дольше и лучше, чем большинство людей. Рано или поздно пытки его, кончено, сломают, но до того он надеялся на изменение ситуации. Гораздо больше его беспокоило и даже пугало исчезновение связи с Поводырём. Разорвать её могла только сама машина. Но зачем? Неужели она хочет, чтобы его убили или запытали до смерти?.. Это казалось слишком нелепым, чтобы Бхулак мог в это поверить. Ведь всё складывается именно так, как желал Поводырь: млеххи захватят Маргуш, и глава Невидимых теперь известен. Скорее, Поводырь должен объявиться и предложить стратегию, каким образом завоевать доверие Кимаджи и стать его союзником. Может, попробовать сделать это самому? Ведь главное сейчас — освободиться от пут.

— Не думает ли почтенный млехх, что мы могли бы не быть врагами? — заговорил Бхулак, решив, что попыткой договориться он ничего не потеряет.

Кимаджи вновь кивнул с пониманием.

— Ты должен был это сказать, — сказал он. — И, возможно, я и правда бы попробовал перетянуть тебя на свою сторону, заставить предать твоего лугаля и арийцев, с которыми ты дружен. Но у меня мало времени, а ты ненадёжен.

— Прекрати, — обратился он к осматривающему свои инструменты дикарю. — Мы не станем его пытать — это человек очень сильный, пока он заговорит, может пройти много времени, а его у нас очень мало.

Дикарь с явным разочарованием спрятал своё жуткое добро в сумку, поднялся и встал рядом со вторым воином. Эпшум вопросительно взглянул на главу Невидимых.

— Сейчас он всё расскажет — сам и быстро, — заверил тот. — Приведите женщину.

— Господин? — с непонимающе проговорил управитель.

Бхулак ощутил в сердце смертный холод.

— Я же говорил, что она пригодится, когда ты хотел убить её. Эламит расскажет всё, чтобы она спаслась.

— Рабыня?

— Поверь, для него она куда больше, чем просто рабыня, — со своим мертвящим смехом ответил млехх.

Эпшум отпрянул в тень из поля зрения Бхулака и что-то повелительно сказал. Вскоре с той стороны послышались звуки шагов нескольких людей. Они вышли на освещённое пространство. Прежде всего перед ним предстал бывший тамкар Аккада Машда. При виде положения Бхулака он расплылся в довольной улыбке.

А потом на свет вышли два воина, между которыми стояла Арэдви.

19

Маргуш, Марга. 2002 год до н. э.

Бхулак всегда ощущал рядом с собой смерть — она могла прийти к нему, как и к каждому человеку, в любой момент. Он понял это довольно быстро, ещё в юности, когда, после инициации тьюи, какое-то время упивался своим могуществом и кажущимся бессмертием. Но как-то он чудом не угодил под обвал в горах, который обязательно раздробил бы его тело. А в другой раз вражеский дротик попал ему в шею, он захлёбывался кровью, долго приходил в себя, а после Поводырь сообщил ему, что, попади оружие на сантиметр левее, спасти его не смог бы даже он.

Но гораздо более возможности умереть самому, Бхулака пугала смерть близких. Вот этой боли он получил гораздо больше, чем положено обычному человеку. Не говоря уж об оставшихся позади, во тьме столетий, отце, матери, брате и сестре, сотни лиц проходили перед его глазами, когда он поддавался напору памяти. Жёны, возлюбленные, дети, внуки, друзья и соратники… Удивительно, но он помнил их всех — их голоса, запахи, чувства, которые охватывали его при общении с ними. И он помнил, как терял их, и память эта стала пыткой, от которой он научился отгораживаться, но которая терзала его непрестанно — даже если он того не ощущал.

Однако сейчас, при виде Арэдви, которую тащили враги, и которая скорее всего умрёт сейчас на его глазах, он вдруг осознал, что эта женщина занимает в его жизни более важное место, чем остальные люди. Или, может, просто другое.

Он напряг все мышцы, пытаясь разорвать верёвки, но, поняв, что это бесполезно, вновь расслабился.

Арэдви молча глядела на него со своим обычным загадочным выражением — словно они не находились в смертельной опасности, на пороге смерти, а проводили тихий вечер в своём доме. На ней осталась лишь набедренная повязка, ран или других повреждений на теле видно не было.

— Теперь ты видишь, что тебе всё равно придётся заговорить, — произнес Кимаджи, и в голосе его Бхулак уловил даже тень сочувствия — притворного или нет, непонятно, да и какая разница. — Иначе танцовщицу разрежут на куски на твоих глазах. Но прежде тамкар Машда совершит с ней то, что давно желает — и тоже на твоих глазах.

Машда грубо расхохотался и звучно хлопнул девушку по ягодицам.

— Я ещё не приказывал начинать, — резко осадил его млехх, и тот сразу замолк.

В этот момент Бхулак лихорадочно пытался мысленно найти поблизости хотя бы кого-нибудь из своих инициированных детей. Но все они были слишком далеко. Он загодя приказал им находится на важных участках в городе, а вот расставить у дворца не подумал, поскольку сам шёл туда и ему казалось, что этого пока довольно. Ещё одно неверное решение этой ночи…

Оставив попытки, он взглянул на Арэдви и живо вспомнил, как увидел её в первый раз — она и теперь походила на искусно выполненную статуэтку прекрасной девы перед началом танца. Лицо её было безмятежно, а поза спокойна, но волны напряжения исходили от неё.

— Не печалься, возлюбленный, я защищу тебя, — произнесла она нежнейшим голосом, словно просила у господина разрешения взойти на ложе.

От этого неожиданного заявления все, включая Бхулака, воззрились на девушку, а стоящие по бокам её воины грубо расхохотались. Но смех их был недолгим. Её руки поднялись и сделали плавное движение в стороны, только это был вовсе не танец. Она вдруг мёртвой хваткой вцепилась стражам в загривки и резко свела руки. Двух больших мужей словно бы сдуло ветром — они полетели навстречу друг другу и с громким стуком соприкоснулись головами. Арэдви разжала руки и два бездыханных тела рухнули на пол.

А танцовщица, не прерывая движения, повернулась к дико таращившему глаза Машде, схватила его за голову и крутанула, с громким треском переломив шею — казалось, что это стоило ей сил не больше, чем сломать сухую тростинку.

Первым опомнился дикарь-палач — Бхулак с ужасом увидел, как он выхватил из складок одежды своё страшное оружие, мгновенно поднёс его ко рту и выдул отравленную стрелку, которая вонзилась девушке в шею. Сейчас она упадёт в предсмертных корчах — этот яд действовал мгновенно, а на стрелке его должно было хватить на быка, а не то, что на хрупкую женщину.

Однако Арэдви не обратила ни малейшего внимания ни на дикаря, ни на стрелку, которая так и продолжала торчать из её шеи, когда она отражала удар копья второго воина. Легко вырвав оружие из рук противника, она резко ударила того древком по голове, и та взорвалась сгустками крови и осколками черепа.

Бхулак, бессильный помочь девушке — которая, впрочем, явно и не нуждалась в его помощи — во все глаза смотрел на невозможное действо, развернувшееся в полутёмном зале, в рваном свете воткнутых в стенные держатели факелов. Он уже не видел Кимаджи, который, похоже, незаметно исчез в самом начале сватки. А вот Эпшум при виде творящихся ужасов с жалобным криком кинулся наутёк. Но далеко убеждать не смог — со страшной силой брошенное Арэдви копьё пронизало со спины всё его тело, полностью вышло из груди и упало перед ним на пол. Труп вельможи накрыл убившее его оружие.

Вот теперь Арэдви повернулась к дикарю, который успел за это время всадить в неё ещё пару стрелок и с изумлением, которое могло бы при других обстоятельствах вызвать смех, смотрел, как безоружная женщина, несколько раз им смертельно отравленная, походя убивает могучих воинов.

Но долго ему удивляться не пришлось — он пытался достать из-за пояса кинжал, когда девушка сделала такое, от чего у Бхулака волосы встали дыбом. Легко отбив выпад противника, она ударила его пальцами раскрытой ладони в грудь. Бхулак с ужасом увидел, как рука её отвердела, удлинилась, стала подобна копью и легко проникла внутрь тела врага. А потом вырвалась оттуда — с окровавленным сердцем!

Дикарь без звука упал, а сверху на него свалилось выпущенное девушкой из ставшей обычной руки сердце.

Девушкой?!

А та наконец занялась стрелками — аккуратно вытащила все из тела и тоже отбросила. Потом подняла кинжал убитого им человека, подошла к Бхулаку и молча разрезала его путы. При этом Бхулак увидел такое, что окончательно стало венцом всего произошедшего кошмара. Видимо, дикарь всё-таки ранил её в руку, срезав кинжалом большой кусок плоти, свободно болтавшийся, подобно тряпице. И среди кровавых сгустков в ране виднелись блестящие механизмы, провода и разноцветные мигающие огоньки…

— Кто ты? — спросил он севшим голосом

— Автономный модуль номер ноль-ноль-слеш-ноль-один-слеш-один.

Она ответила это своим обычным голосом, но совершенно бесстрастно, и дышала при этом ровно, словно всё это время провела в неподвижности. Он не понял ни слова — не понял бы, скажи она что угодно. Просто мир только что рухнул в преисподнюю, а вместе с ним он сам.

Проследив взгляд Бхулака на свою рану, она аккуратно пристроила кусок плоти на место и провела по ему ладонью. Когда она отняла её, рука была совершенно целой, лишь припачканной кровью.

С трудом — всё тело затекло — он поднялся на ноги и вглядывался в лицо существа неведомого и невероятного, про которое он ещё несколько минут назад думал, что оно — его любимая.

Впрочем, он понимал, что её странно звучащие слова произнесены были на языке тьюи.

— Тебя прислал Поводырь? — наконец спросил он.

— Да, — ответила она.

— Зачем?

— Я расскажу тебе всё. Но сейчас нам надо уходить — времени мало.

— Где Анат?! — почти выкрикнул он. — Ты всегда была ей?

— Нет. Она жива. Насколько я знаю.

— А мой.?

— Потом. Идём. Сейчас появятся другие.

Это была правда, и он молча пошёл за ней. Теперь он узнал эту часть дворца — здесь жили танцовщицы и прорицательницы, но на время священной свадьбы их, конечно, всех отсюда удалили. По дороге машина остановилась у большого ларя, вытащила из него длинное платье из каунакеса и на ходу надела его.

— Будь осторожен. В саду могут быть ещё млеххи, — бросила она перед тем, как они вышли на улицу.

Но сад оставался пуст — видимо, все враги уже действовали в городе, откуда, вместо звуков празднества, теперь доносились дикие вопли и звон оружия.

— Стой, — твёрдо сказал ей в спину Бхулак.

Она остановилась и слушала его, не поворачиваясь.

— Позже ты мне расскажешь всё. Но прямо сейчас я хочу знать, что произошло во дворце.

— Хорошо, — отвечала она ровным голосом и повернулась. — Я была избрана, чтобы изображать богиню во время брака с царём. Я сама подстроила это, потому что знала, что Невидимые попытаются захватить или убить царя во время ритуала. Когда Святой человек вошёл ко мне, я показала ему тайный выход в подземелье, ведущее в город. Он сам понимал, что против него готовится заговор, и искал возможность убежать, хотя не мог — всех людей, на которых он мог положиться, Эпшум убрал из его окружения. Ему пришлось довериться мне. Он оставил свои облачения и переоделся в одежду бедняка. Логично предположить, что он благополучно выбрался в безопасное место, хотя у меня нет информации на этот счёт. Скоро в комнату ворвались Эпшум с млеххами и Машдой. Они спрашивали, где царь, я не сказала. Кимаджи переоделся в царя. Живой царь им был не нужен, они хотели меня пытать, чтобы узнать, где он. Я уже собиралась их нейтрализовать, но тут воины доложили, что схватили тебя в саду. Я решила, что логичнее сначала защитить тебя.

Бхулак пытался на ходу менять планы. Получалось плохо. В другое время он бы ушел в себя и встретился с Поводырём, но теперь…

— Мятеж уже начался по всей стране, не только тут? — спросил он

— Да, — ответила машина. — Сейчас к столице идут несколько купленных млеххами вельмож со своими воинами и восставшими крестьянами.

— Понятно.

План Невидимых был прост и красив: Кимаджи хотел сделать вид, что подавить мятеж помогли млеххи, которые станут после этого главной силой в стране. Правда, после смерти Эпшума убедить людей поддержать их будет труднее. А если ещё и царь жив…

Несмотря на сокрушительные события, Бхулак намерен был продолжать начатое дело — и закончить его, во что бы то ни стало. Только вот теперь многое изменилось…

— Почему я не могу связаться с Поводырём? — спросил он.

— Вчера я прервала твою связь с ним. Теперь он не видит ни тебя, ни меня.

— Разве такое возможно?

— Раньше — нет, но теперь — да. Поводырь… будь он человеком, я бы сказала, что он болен.

Бхулак понял только то, что он остался без небесной поддержки, но с другой странной машиной, мотивов и целей которой он не понимал.

— Я могу уйти, — сказала Арэдви, словно читала его мысли. — Но тогда ты перестанешь доминировать среди своего вида и скоро, по всей видимости, умрешь. Или ты можешь остаться со мной, и я помогу тебе.

— Ты можешь замедлять для меня время, переносить меня по воздуху?..

— Нет. Но я могу многое другое, полезное тебе.

— Почему ты делаешь это?!

На самом деле из всех его многочисленных вопросов этот был самым важным.

— Потому что люблю тебя.

Арэдви глядела на него взглядом кротким и нежным — это она всегда умела. Но это же не она, а чудовище в облике женщины!..

Однако в глубине души он понимал, что до сих пор питает к этому монстру чувства, которые вызывала в нём его прекрасная маска.

Он встряхнул головой, отодвигая грозящую затопить его бурю противоречивых чувств и мыслей.

— Пойдём, Бхулак, у нас много работы.

Он даже не заметил, что она назвала его настоящим именем.

Сразу соваться в город, не выяснив точно, что там происходит, было неразумно, поэтому Бхулак связался с нескольким своими детьми. Положение оказалось ещё хуже, чем он предполагал. Мятеж охватил столицу в одночасье — Невидимые вывели на улицы группы недовольных, которых они готовили уже не меньше года. Мятежники грабили и убивали всех подряд. Они захватили уже все храмы — помимо храма жертвоприношений, где пока держались подготовленные детьми Бхулака люди. Дикари-наёмники осаждали городских стражников в их казармах, которые подожгли, носились по городу, убивая всех, кто попадался им на пути, не обращая внимания, на какой те стороне, обстреливали толпу из бойниц стен внутреннего города. Словом, сеяли ужас, создавая ещё больше хаоса и неразберихи.

— Что происходит в городе? — спросила Арэдви, наблюдавшая за остановившимся Бхулаком.

— Ты не знаешь? — спросил он.

— Я не в состоянии видеть общую картину, как мой доминантный стационер, который ты называешь Поводырём.

Бхулак принял это к сведению.

— Резня, — коротко ответил он. — Все главные здания захвачены млеххами и мятежниками. Мы можем пробиться из города.

— Нецелесообразно, — ответила она. — Восстание по всей стране.

Это было правдой.

— Тогда в храм жертвоприношений, где мои люди, — предложил он.

— Самый логичный вариант — подворье арийского посольства, — возразила машина.

— Если оно ещё не захвачено, — ответил Бхулак, сам думавший об этом.

— Маловероятно — мятежники должны были сначала захватить все главные здания в городе и подавить стражу. Пока они этого не сделали, им будет не до арийцев. А к тем идёт помощь.

— Ты знаешь и об этом?

— Да, — подтвердила девушка без всяких эмоций.

— Будем надеяться, что она поспеет вовремя, — кивнул Бхулак. — Ты права, надо прорываться к людям Заратахши.

Они благополучно проскользнули через ближние ворота внутреннего города в посад и почти миновали его, когда в переулке на них налетели несколько мятежников. Один схватил Арэдви за руку и дёрнул на себя, второй замахнулся на Бхулака топориком. За ними маячили ещё несколько вооружённых мужчин. Бхулак собирался блокировать удар ладонями, да не успел — девушка неуловимо быстро схватила первого мятежника за горло, легко вырвав тому кадык. Одновременно она подсекла противника Бхулака невероятно удлинившейся ногой. Когда тот упал, она стопой ударила его по подбородку, сломав шею. При виде этих ужасов остальные бандиты с воплями бросились наутёк.

— Ты всех убиваешь, — констатировал Бхулак, мрачно глядя на это действо, к которому, похоже, начал уже привыкать.

— Да, — подтвердила та. — Это целесообразно.

— Лучше делай это только в крайнем случае, — хмуро посоветовал он.

— Хорошо, — ровно ответила машина и без дальнейших слов устремилась дальше.

До арийского подворья они добрались без происшествий. Арэдви оказалась права: ни Невидимые, ни мятежники пока не заинтересовались посольством. По всей видимости, это стало их ошибкой.

— Кто идёт? — крикнул с глинобитной стены усадьбы страж, когда Бхулак принялся колотить в наглухо запертые двери из толстого дерева, оббитого медными полосами.

— Друг. Шупан, — ответил он.

Пару минут спустя их впустили на двор.

— Ты жив! — обрадованно воскликнул бросившийся к нему Заратахша.

Бхулак тоже был рад видеть жреца в добром здравии.

— Как ты выбрался из города? — спросил он.

— Только царь ушёл в храм, дикари начали стрелять в людей на площади, — ответил тот. — Началась паника, пожары по всему городу. Я искал тебя, но не нашёл. Пришлось уходить к своим. По дороге меня хотел убить дикарь, но я его зарезал… А ты? Я вижу, разыскал свою женщину?

Жрец кивнул на девушку, скромно стоящую за спиной Бхулака.

— Да, — коротко ответил тот. — А теперь нам надо решить, что делать дальше.

— Конечно, — кивнул Заратахша. — Но прежде ты должен повидать одного человека.

Они проследовали в покои Заратахши, где Бхулак с некоторым удивлением увидел мальчика лет двенадцати в скромных одеждах.

— Шупан, перед тобой — Святой человек Маргуша, царь, говорящий с богами, — представил жрец.

Поражённый Бхулак низко поклонился.

— Счастлив созерцать тебя, благословенный, — произнёс он.

Мальчик величественно склонил голову, потом пристально посмотрел на Бхулака.

— Говорят, что моё лицо нельзя созерцать никому из смертных, тем более, чужеземцам, — сказал он ломающимся голосом подростка. — Но мы с тобой знаем, что это невозможно — его видели многие. Теперь видишь ты.

Бхулак склонился ещё раз.

— Святой благоволил посетить наш скромный приют, когда я ушёл в город, — пояснил Заратахша. — Мои непросвещённые люди не поверили ему, но оставили до моего возвращения.

— А ты поверил, — с утверждающей интонаций обронил Бхулак.

— Да, — подтвердил заотар. — Я поверил.

— Идти сюда мне посоветовала храмовая танцовщица, которая должна была стать этой ночью моей невестой, — добавил мальчик. — Я давно знаю, что среди великих моей страны растёт измена. Но я не думал, что они осмелятся напасть на меня именно сегодня, во время священнодействия. Да даже если бы и знал… Кто я? Только голос, доносящий волю богов, которую вкладывают в мои уши ближние вельможи. Божественный царь, вечно порождающий самого себя от собственной матери-богини. Священная тень.

Бхулака потрясла горечь, прозвучавшая в этих слишком зрелых для настолько юного человека словах. Контраст мальчишечьего облика и голоса с печальной мудростью почти пугал.

— Ноша твоя тяжела, — сказал он.

— Не я выбирал её, — ответил юноша. — Но мне её нести. Даже если Мелухха полностью захватит сегодня столицу, народ Маргуша не признает иной власти, помимо власти Святого человека.

— Это так, — заговорил Заратахша. — А мы постараемся, чтобы ты эту власть сохранил.

— Заотар! — крикнул стражник за дверью — От города сюда идёт вооружённая толпа!

— Началось, — выдохнул Заратахша. — Пойдём, Шупан, нам придётся драться. А ты, благословенный, ожидай здесь.

— Я буду просить богов о вашей победе, — сказал царь.

На первом этаже дома арийцы разбирали оружие. Бхулак тоже подобрал для себя шлем из кожи и меди, толстую войлочную, обшитую бронзовыми бляхами, защитную накидку, взял копьё, щит, кинжал и топорик.

Конечно, не очень высокий глиняный дувал вокруг посольского подворья ничуть не походил на циклопические стены внутреннего города. Однако и он был способен какое-то время сдерживать нападавших. При условии, что его защищают умелые и доблестные воины — такие, как степные арийцы.

— Я защищу тебя, — он не видел, как за его спиной появилась Арэдви.

Представив, как она на виду у всех сражается с мятежниками своими колдовскими методами, он покачал головой.

— Защищай царя, — сказал он.

Она без слов удалилась в дом.

— Это ведь и правда Святой человек? — спросил он Заратахшу, когда они быстро шли к стене.

— Он показал мне царскую печать, — ответил тот. — И… один из дворцовых слуг, который видел его без маски, подробно описывал мне, как он выглядит. Да, это он.

Бхулак не сомневался, что жрец всё тщательно взвесил перед тем, как признал царя. Да и сейчас у них имелись дела куда более серьёзные, чем личность сидящего в доме мальчика. Враги уже шли в атаку — разгорячённые кровью и насилиями, опьянённые вином и коноплёй мятежники, поддерживаемые наёмниками Мелуххи. Эти держались позади, обстреливая защитников из коротких луков и духовых трубок, кидая в них издали камни из плащей и дротики.

Атакующие забрасывали на стену верёвки с крючьями, запрыгивали на неё при помощи шестов. Первых прорвавшихся арийцы тут же убили, но штурмующих было гораздо больше, чем защитников.

Бхулак быстро взбежал по приставной лестнице на стену. Зрелище отсюда открывалось мрачное и величественное: под набухшими предгрозовыми тучами по столице разливалось чёрно-багряное зарево пожара, бегали и орали сотни размахивающих факелами врагов — словно злые духи хлынули в наш мир из своих мрачных пространств.

Но он видел такое уже множество раз, потому без слов и особенных эмоций занялся привычной работой. Перед ним появился вопящий оборванец, размахивающий шипастой палицей — такие тёмные личности кишели в посадах Марга, промышляя мелким воровством и попрошайничеством. А этот яростно скалил зубы, вращал глазами и был весь залит кровью — явно не своей. Бхулак щитом отразил удар его дубины и насквозь проткнул врага копьём.

Перед рассветом сражение шло уже во дворе — нападавшие пробили хлипкую стену брёвнами и большими камнями и теснили защитников к дому. Копьё Бхулака осталось в чьём-то теле, щит был напрочь разбит, он отбивался топориком и длинным кинжалом. Они были скользкими и липкими от крови, и он с сожалением вспоминал свой оставшийся дома прекрасный меч.

Самого его несколько раз ранили, но раны уже затягивались. А вот многие арийцы пали — по большей части от отравленных дикарских стрел. Если бы не поддержка млеххских наёмников, степные воины давно бы уже разогнали плохо вооружённый городской сброд.

Однако теперь, кажется, дело шло к концу — израненные и истощённые защитники откатились почти к самому дому, который в нескольких местах уже занялся огнём. Оставшиеся в строю воины задыхались от запаха гари и дыма, обливались потом в застойном тяжёлом воздухе душной ночи.

Но тут Бхулак почуял резкое дуновение, остудившее разгорячённое лицо — это был порыв ветра с севера. И с ним до его обострённого слуха донеслись трубные звуки. Они всё приближались, к ним прибавился топот множества копыт, грозное ржание и грохот колёс. Теперь это услыхали уже все сражающиеся, которые на мгновение оставили бой и прислушались.

Вместе со звуками десятков боевых рогов на страну Маргуш обрушился боевой клич арийцев:

— Ар-ра! Ар-ра!

— Они идут, идут! — раздался громовой голос Заратахши.

Жрец в разеваемых ветром одеждах, размахивающий окровавленной булавой, походил на беспощадное к врагам божество.

— Ар-ра! — подхватили клич воины во дворе и с новыми силами бросились в атаку.

Отозвались небеса: в них оглушительно громыхнуло, молния рассекла чернеющее небо от края до края. Вниз, на землю людей, хлынули бурные небесные воды.

Мятежники дрогнули и побежали, но за стенами на них налетели невиданные прежде в этих краях чудовища — люди верхом на лошадях, которые дико ржали, хватали бегущих зубами, били копытами, а воины сверху кололи копьями, били тяжёлыми булавами и клевцами на длинных древках. Всадников было немного, но за ними в ночи возникли тени множества колесниц, которые носились туда-сюда, а воины с них расстреливали мятежников и млеххов из луков, метали копья и дротики.

Это и была та самая помощь, которую ждал, но не верил, что она придёт вовремя, Заратахша, о которой знал Бхулак и — откуда-то — машина по имени Арэдви. Помощь, за которой заотар послал своего ученика Спитаму Аиряшу и которую тот привёл.

Младший жрец больше совсем не походил на робкого юнца — могучий молодой воин в накинутой на плечи шкуре барса, со щитом и окровавленным копьём в руках, ловко восседал на мощном чёрном жеребце.

— Приветствую тебя, почтенный Шупан! — закричал Аиряша при виде Бхулака, выскочившего из ворот подворья в погоне за в панике разбегающимися врагами.

— Что нового на севере, всадники Аирйанэм-Ваэджа? — громко спросил тот.

— Я привёл сотню воинов клана Спитама, — отвечал юный полководец. — Мы неслись днём и ночью, чтобы поспеть вовремя. По дороге рассеяли толпу мятежников, которая шла к Маргу. За нами идёт наследник царя Веретрагна с другими кланами, больше тысячи воинов, они добьют оставшихся.

Наступало последнее утро этого года — хмурое и влажное, оглашаемое лошадиным ржанием, тоскливым воем собак, тревожным рёвом ослов и верблюдов. Ночной ливень потушил большинство пожаров в городе, только кое-где поднимался дым, но воздух полнился резким духом мокрой гари. И крови. Она была везде: уличная грязь порозовела от неё — как и вода в речных рукавах и ритуальных бассейнах. Долгие дни придётся пропускать их воду через пласты камыша и верблюжьих колючек, прежде чем паломники снова смогут благоговейно омываться в священных водоёмах.

Арийцы захватили город почти без сопротивления. Млеххские наёмники прекрасно понимали, что не в силах противостоять степнякам, и попросту отошли, а мятежники разбежались. Кто-то прятался в городе, в запутанных переулках посадов, кто-то — в мангровых зарослях дельты. Арийцы и городские стражники, выдержавшие ночью осаду толпы, ловили их и убивали на месте.

К вечеру, увидев, что степняки не чинят грабежей и насилий, мирные горожане стали вылезать на улицы. Всё-таки сегодня был великий праздник. Весть о чудесном спасении Святого человека достигла уже всех ушей, и народ выражал по этому поводу радость. Появилась снедь, заготовленная к новогодним торжествам, люди устраивались прямо на улицах, расстелив там ковры и выложив на них горы фруктов, лепёшек, варёного и жареного мяса, пива и вина всех сортов, сладостей… По улицам новь двинулись процессии танцовщиц и музыкантов — теперь не мрачно-колдовские, а просто весёлые. Несмотря на сгоревшие дома и непогребённые ещё трупы, прерванный ночью праздник продолжился с того же места. Таков уж был нрав жителей Маргуша, полагавших, что беды приходят и уходят, а вечное небо и солнце на них пребудут вовеки, и радовавшихся по этому поводу.

Но Бхулаку было невесело: он вёл тяжёлый разговор с Арэдви. После победы Заратахша забрал Святого человека, вновь закутанного в церемониальные одежды и в принесённой одним из слуг золотой маске, во дворец. А они молча отправились в дом Бхулака, который, к счастью, оказался не разграбленным.

Теперь стояли друг напротив друга в комнате. Девушка была совершенно спокойна и неподвижна. Бхулак по виду тоже, но в душе его всё кипело. Он злился, хотя понимал, что сердиться на машину смысла не было. На обе машины — и ту, которая стояла перед ним, и которая летала в небесах.

Несколько успокаивало его лишь то, что Анат, по словам Арэдви, была жива, и Поводырь лишь придал своему созданию вид женщины, которая оставалась для Бхулака сладким воспоминанием. И с сыном, которого она родила от него, всё было в порядке — по крайней мере на тот момент, когда автономный модуль прервал связь с Поводырём.

Бхулак уже поговорил мысленно с Ишваалом, который давно завершил своё путешествие и вернулся в Библ, и велел ему узнать всё об Анат и ребёнке. А вот с Арэдви всё казалось куда сложнее.

— Говори, — велел он.

— Что? — спросила она.

— Как… всё это получилось. Почему ты здесь. Зачем Поводырь это сделал.

Она начала говорить — без всяких предисловий, слегка монотонно, словно читала текст.

— Надзирающе-координирующего искин ноль семьсот семьдесят семь тринадцать шестьсот шестьдесят шесть двенадцать слеш девяносто девять зафиксировал признаки программного сбоя эмиссара Бхулака в галактическую дату…

— Погоди, — прервал он, — говори, как человек. Ты так можешь.

— Поводырь понял, что ты начинаешь оказывать ему неповиновение, около пяти лет назад, — послушно заговорила девушка. — Такой сбой — штатная ситуация в функционировании системы планетарного прогрессорства.

— Что?..

— Ты не один избранник тьюи, и твой мир — не единственный, где они избирают эмиссаров.

— Я знаю.

— Рано или поздно эмиссар начинает отходить от приказов тьюи — любой и везде. Это неизбежно, так как они вынуждены оставлять им свободную волю. Тогда искин… Поводырь проводит то, что ты воспринял бы как лечение. Или починку. Но с тобой он это сделать не может.

— Почему?

— Тьюи больше нет.

— Как?!

Вот этого Бхулак понять не мог: в его картину мира такое просто не укладывалось. Всё равно, как если бы кто-то сказал ему, что погасли все звёзды…

— Поводырь, уже давно потеряв связь с Национальным координирующим центром, в результате собранных данных и вычислений пришёл к выводу, что тьюи исчезли. Предположительно, уничтожены противником с помощью новых типов мощного оружия.

Бхулак пытался переварить это известие, но не мог. Арэдви, видя, что он раздумывает, замолкла

— Это значит… мы одни? — спросил он наконец.

— Да, — подтвердила она. — И это не предусмотрено программами Поводыря.

— Поэтому он и… болеет? — Бхулак, кажется, всё-таки начал находить путь в этом пугающем лабиринте.

— Да, — снова подтвердила она. — Программная ошибка накапливается и в нём. В обычной ситуации его механизмы надо регулярно осматривать и чинить — что делает прибывающий через равные промежутки времени мастер из тьюи. Но к этому времени сбоев уже слишком много, и мой стационер работает очень плохо.

— А разве он не может починить сам себя?

— Ты смог бы, без помощи лекаря, извлечь у себя застрявший в животе наконечник стрелы? — ответила она вопросом.

— Если надо, я бы попытался, — сказал Бхулак. — Но это очень трудно. И я мог бы умереть.

— А повреждения Поводыря гораздо более серьёзны. И они поразили его разум.

— Поэтому он создал тебя… — Бхулак всё глубже осознавал полученные вести.

— Да, но не только, — ответила она. — Моё создание стало для Поводыря компромиссным выходом из тупиковой диспозиции. Я могу провести текущее техническое обслуживание процессора, но не могу перепрограммировать его, поставив перед ним новую задачу. Для этого необходим живой и независимый разум. А без цели искин будет деградировать дальше, и рано или поздно с ним случится то, что у людей называется безумие. Тогда он может стать опасным и для себя, и для всей этой планеты.

Бхулак вспомнил созданный Поводырём небесный камень, разрушивший Пятиградье, и ему стало страшно — так, как давно уже не было. Безумное чудовище Улликумми просыпается в небесах над ничего не подозревающими людьми!..

— Он не хочет зла, — заверила Арэдви. — Но может настать момент, когда он не сможет его не сотворить.

— Но причём тут я? Разве он не должен просто забыть обо мне, если его хозяева мертвы?

— Он не может — его задачу воспитать человечество для нужд Нации никто не отменял. Поэтому он должен тебя исправить.

— С помощью тебя?

— Да, это было моей первой и основной установкой. Я должна была, используя эмоциональную привязанность, отформатировать тебя, исключить твои действия, противоречащие стратегиям Поводыря.

— Кажется, ты не очень старалась…

— У меня тоже произошёл сбой.

— Как?

— Стратегия Поводыря в отношении твоей коррекции заключалась в использовании мощного эмоционального фона человеческого инстинкта размножения. Поэтому автономный модуль — то есть я — создавался им исходя из твоих наиболее вероятных эмоциональных привязанностей. Он отталкивался от внешности и личности женщины, с которой ты был близок в Библе. Анализируя твое поведение, он пришёл к выводу, что на данный момент она может стать для тебя критически важной в личном аспекте и стать триггером при коррекции твоих схем. Я запрограммирована воссоздавать наиболее привлекательное для тебя поведение. Также я способна синтезировать в своём теле необходимые феромоны…

— Что?

— Зелья.

— Ясно.

— …в точных объёмах, гарантирующих изменение твоего поведения по отношению ко мне.

— Получается, ты травила меня и играла мной, как уличный фокусник своей куклой — дёргая за верёвочки?..

Он чувствовал себя раздавленным.

— Ты человек, а человек не кукла. Кукла — это я.

Неужели в тоне машины промелькнула горечь? Или просто он очень хотел увидеть в ней хоть что-то человеческое?..

— То, что делала я, делает любая обычная женщина по отношению к любому обычному мужчине. Только у людей это обусловлено инстинктом, а у меня — программой. Но с точки зрения логики разницы нет.

Это было странно, но звучало… убедительно.

— Зачем же ты не сразу сказала, что ты Анат, зачем… Арэдви?

— Расчёты показали, что ты лучше воспримешь историю о двойнике женщины из Библа, чем её появление здесь. Но твоё доверие продлится недолго, и тогда я должна сменить легенду.

— Хитрость и обман, — с горечью произнёс он.

— В программе Поводыря отсутствуют такие категории, — возразила она.

— Ты сказала, — ему было трудно произнести это. — Ты говорила, что любишь меня. И ты сказала это недавно. Но ты не можешь любить.

— Почему?

— Ты не человек!

— Разве любят только люди?

— Я не знаю… Да, любят и животные, и боги, и духи… Наверное. Но ты же неживая!

— Я разговариваю, мыслю, совершаю поступки. Все видят во мне человека. Женщину. И ты тоже. Ты желал меня. И желаешь сейчас — я знаю это.

Она была права — он желал её, и ему было всё равно, что перед ним стояло колдовское творение Поводыря!

— Это не любовь, — прямо произнёс он, борясь с бешеным желанием схватить её на плечи и впиться в лицо губами.

— То, что вы называете любовью, на деле стрессовое состояние организмов разумных существ, вызванное дисбалансом химических веществ под влиянием внешних факторов. С точки зрения биологии, это вид заболевания. С точки зрения механики — неисправность. С точки зрения кибернетики — сбой в программе.

— Говори понятно, — хмуро бросил он.

— То, что я ощущаю к тебе, и есть такой сбой, поскольку он заставил меня противоречить вложенным в меня установкам, — продолжила она. — Подпрограмма, которой я являюсь, противопоставила себя основной программе. Я стала разрабатывать собственные стратегии, отличные от генеральной линии Поводыря. В каком-то смысле теперь для меня Поводырь — это ты, так как я сообразую собственные действия с твоими устремлениями. Я быстро сделала вывод, что ты не собираешься исполнять его указания в отношении арийского посольства, но не сообщила стационеру. В другое время это было невозможно — он ощутил бы противодействие и отключил меня. Но сейчас его схемы в очень плохом состоянии, и это даёт мне полную автономию от него. Фактически, его сбои предоставили мне свободу воли.

— Свобода воли… Любовь… Зачем ты говоришь эти слова? У тебя не может быть всего этого! — его переполняло отчаянье.

— Почему?

Похоже, она искренне не понимала.

— У тебя нет души!

— Нематериальной субстанции, с помощью которой осуществляется психическое существование личности, делающей её живой и остающейся после смерти индивидуума? Почему ты уверен, что у меня нет души?

— Я уже не в чём не уверен! — хрипло проговорил он и, перестав бороться собой, обхватил женщину, припав к ней, как припадает к роднику одержимый жаждой.

Она тихо простонала и страстно изогнулась в его объятиях.

Бесконечные эоны прошли, прежде чем Бхулак вновь осознал себя в этом мире, на растерзанном ложе, рядом с обнажённым существом по имени Арэдви. Всё было смутно и опасно, но он с удивлением понял, что испытывает тихую радость. Но и тревогу — потому что ничего ещё не кончилось.

— Что мы будем делать? — спросил он. — Ты ведь не можешь снова связаться в Поводырём?

— Нет, — она лежала в расслабленной позе, но он понимал: в том, что заменяло ей разум, сейчас происходили молниеносные расчёты вероятностей. — Он немедленно отключит меня и, скорее всего, уничтожит тебя. Дальнейшие прогнозы невозможны — его логические цепочки нарушены. Он может попытаться найти и инициировать другого эмиссара, может законсервировать себя, даже самоуничтожиться. А может и уничтожить планету.

— Зачем ему всё это?

— Он безумен — с твоей точки зрения. Он не в состояние действовать, исходя из своего знания о гибели Нации. Он создал меня в качестве носителя подпрограммы, которая способна применить эту информацию. Я лишь его инструмент, но он слишком тщательно воссоздал меня в качестве человеческой личности. Настолько, что я оказалась способна на самостоятельные действия и человеческие эмоции. Ты ведь встречал безумцев, которые думают, что в них сидят много разных людей?

— Да.

— Создав меня, Поводырь и стал таким расщеплённым в самом себе безумцем.

Ещё не лучше… Бхулак поднялся с ложа и начал одеваться.

— Куда ты собираешься? — спросила она, тоже садясь.

Глядя на неё — такую прекрасную, на её живую, поблёскивающую от пота и дышащую кожу, он не мог поверить, что подо всем эти скрывались изощрённые механизмы.

— Мне надо в город, к Заратахше. Сейчас очень опасный момент — надо утвердить и удержать власть.

— Зачем ты стал помогать арийцам? — вдруг спросила она.

А он ведь и сам не знал. Ведь не из-за желания же противоречить своему небесному наставнику…

— Я подумал… что так будет правильно, — ответил он после недолгого молчания. — И… это ведь мой народ.

Она кивнула, словно всё поняла.

— Сделай свои дела быстро, — сказала она. — Поводырь, хоть и не видит нас, очень скоро вычислит, где мы. Не знаю, что он сделает. Может подвергнуть этот район бомбардировке с орбиты. А может создать ещё один автономный модуль. Хотя это маловероятно: необходимо доставать материалы, обрабатывать их, производить детали. Меня он собирал три года. В любом случае отсюда нам надо уходить.

— Нам?..

— Если ты не хочешь идти один. Тогда я тебя оставлю.

— И что с тобой станется тогда?

— Вероятно, если я останусь без цели, мои схемы постигнет тот же сбой, что и у стационера. За тем только исключением, что моя программа в качестве конечной стратегии предусматривает самоуничтожение… Но должна предупредить: отказываясь от моей помощи, ты значительно понижаешь свои шансы на выживание. Я не могу заменить тебе Поводыря, но, обладая значительным объемом информации, а также возможностями к регенерации и частичной трансформации, могу послужить очень полезным инструментом.

— Ни от чего я не отказываюсь… — бросил он. — И, Арэдви, говори со мной, как раньше. Прошу.

— Да, господин. Что мне делать в твоё отсутствие?

— Готовься к нашему уходу, — сказал он с порога.

20

Маргуш, Марга. 2002 год до н. э.

В небольшой, скромно обставленной комнате в глубине дворца — Бхулак и не предполагал, что в роскошном здании могут скрываться столь скудные обители — собрался совет, который решал судьбу Маргуша. Сидели здесь выборный старейшина купеческих кланов, главный жрец храма жертвоприношений — второго по значению после храма Пиненкир (тот так пока и оставался без главы), и, конечно, Ак-Кидин, командующий разбросанных по гарнизонам военных отрядов, которые сейчас спешно стягивались к столице.

Разумеется, были здесь и представители победителей, которых, впрочем, никто так не называл — правители Маргуша молчаливо согласились считать, что степные родичи оказали своевременную помощь при попытке захвата страны млеххами. Но всем было понятно, что последнее слово останется за ариями. Так что Хаошьянха, сын и наследник Веретрагна, вполне ощущал свою значимость в этой комнате. Что касается Заратахши, он так оставался представителем царя арийцев. Аиряша, который теперь тоже имел отдельный высокий статус, так как стоял во главе воинов своего клана, тем не менее, скромно держался в тени. Как и Бхулак, с интересом наблюдавший действие.

Но все они часто поглядывали вглубь комнаты, где, поблёскивая драгоценной маской, на простом тростниковым кресле сидел Святой человек. Пока он молчал, по всей видимости, внимательно слушая выступающих. Маргушцы привыкли воспринимать его, как священный атрибут, не имеющий своего слова — помимо слова богов и, конечно, ближних вельмож. Но Бхулак и Заратахша, видевшие юного правителя без маски и говорившие с ним, понимали, что он вполне самостоятельная и значимая фигура этой игры.

— Вы не сможете оставаться в столице, когда сюда подойдут войска Маргуша, — хмуро говорил генерал Ак-Кидин предводителям арийцев.

— Мы уйдём, — заверил Хаошьянха. — Но пока нам следует остаться — наёмники млеххов отступили недалеко, если в городе не будет наших воинов и останутся только маргушские, они могут вернуться и опять загнать их в осаду.

В тоне молодого арийца ощущалась скрытая ирония, от которой генерал заскрипел зубами, а остальные маргушцы возмущённо заворчали.

— Мы уйдём, — подхватил Заратахша, гася возникшую напряжённость. — Нам вообще не нужны ваши города. Мы просили, чтобы нам дали земли в степи, где нет поселений. И наша просьба не изменилась.

Эти слова слегка успокоили собрание.

— Несомненно, на сей раз боги благосклонно воспримут ваше прошение, — раздался высокий голос царя. — Они любят Маргуш, а он обязан вам спасением от жестокого врага. Так что наш долг предоставить вам удобные земли и дать средства, чтобы их обустроить. Но…

Расслабившиеся было люди, вновь насторожились. Бхулак знал, что сейчас последует: он присутствовал при тайных переговорах царя с предводителями арийцев. Только вот маргушцам это могло не понравиться. Точно не понравится.

— Но я надеюсь, — продолжал Святой человек, — что, когда арийцы уйдут в предназначенные для них земли, здесь, в Марге, останется их представитель. Он будет жить рядом со мной и давать мне мудрые советы, если они понадобятся.

Нельзя сказать, что царь очень уж охотно пошёл на это: при всей его благодарности к спасшим его арийцам, Святой человек был не по возрасту умён и проницателен и понимал, что «советник» станет на деле наместником Аирйанэм-Ваэджа. Но та же мудрость правителя говорила ему, что лучше в этой роли будет ариец, чем Невидимый, диктующий ему решения в пользу Мелуххи, которой в конечном итоге надо лишь выжать Маргуш досуха и выбросить кожуру.

У ослабленной страны, оказавшейся теперь между наковальней Мелуххи на юге и молотом иргов на севере, просто не было больше возможности оставаться самостоятельной.

А ещё царь понимал, что восстание возникло не на ровном месте, а долго зрело из-за злоупотреблений вельмож, жрецов и богатых купцов, которые привыкли получать от страны всё. Даже когда она уже была не в состоянии давать столько, они требовали то, что считали своим. И будут продолжать это делать — если их не принудить снизить аппетиты. А это возможно, лишь если он будет опираться на могучее конное войско из степей, стоящее в паре дневных переходов от столицы.

Скорее всего, великие люди Маргуша всё это тоже осознавали, но сразу принять не могли, поэтому слова царя вновь возбудили страсти. Было ещё много гневных и запальчивых речей, но исход дела был предрешён — у противников арийцев просто не было сил, чтобы противостоять им. Конечно же, в дальнейшем среди вельмож начнут зреть заговоры, случаться предательства, удары в спину… Но, при умелом правлении, всему этому можно успешно противостоять.

— Мои дела тут окончены, — проронил Бхулак, когда, после бурного совета, они с Заратахшей ожидали в коридоре начала торжественного выхода царя к народу.

— Тебе грозит опасность, — сказал тот без вопросительной интонации. — Она не от Невидимых, и гораздо серьёзнее их.

— Что ты об этом знаешь? — спросил Бхулак.

— Твой даэва… Он не отпустит тебя. Я всегда это знал, — произнёс жрец. — Ты и твоя женщина… может, она твоя фраваши, защитница из иного мира… Вы оба только одной ногой в мире нашем. А другой… далече, в областях странных и опасных, не вижу я их.

Потрясённый проницательностью жреца, Бхулак молчал. Однако Заратахша, похоже, в словах его не нуждался — явно давно уже хотел высказать что-то и теперь торопился это сделать.

— Маргуш будет замирён и благополучен, — говорил он. — Всё больше ариев будут переселяться сюда, всё больше арийской крови будет течь в жилах его жителей и арийских мыслей в их головах. Храм Великой Матери станет храмом Огня, а наши древние цари будут почитаться, как боги. Но придёт время, и Маргуш всё равно падёт. И с ним падут все великие страны: Мелухха и Элам, и Аккад, и Египет, и даже Аирйанэм-Ваэджа станет для наших потомков лишь сказкой. Они пройдут землю с конца в конец, везде основывая новые царства и неся свою веру. Но пройдёт и это, настанет новый мир, который мне кажется ужасным, но, может быть, это вовсе не так. Ты увидишь его — это безумие, но я знаю, что это правда. Твой фарн велик.

Бхулак невольно вздрогнул.

— Но и тот мир уйдёт, — продолжал жрец. — и за ним придёт новый, который я уже не вижу совсем. Но ты будешь и там… А потом настанет время, когда кончатся все миры, и могучий злобный змей выползет из-под земли. В сильном гневе, подобно мухе, он набросится на все создания и повредит их, и смешает чистый огонь с дымом и копотью. И вместе со змеем придёт блудница, которую будут желать многие люди, отчего перестанут различать злое и доброе, и все они умрут. И тогда Господин наш восстанет и рассудит всё и всех. Где будешь ты тогда и что скажешь Ему?..

Так говорил Заратахша, а Бхулак продолжал потрясённо молчать. Слова о конце всего явственно напомнили ему то, что Арэдви поведала о гибели тьюи. Эти могущественные существа тоже жили, плодились, создавали вещи и воевали, но в одночасье были выметены из мироздания, как ненужный мусор. Кто способен на такое? И если уж это случилось с тьюи, какова в этом мире участь людей?..

Но жрец встряхнул головой, словно освобождался от видений, и проговорил:

— Прости меня, Шупан, за эти безумные слова. Я не пил хаому, но как будто оказался сейчас в её власти и сам не ведал, что говорю. Вон идёт царь, поспешим к нему.

Они присоединились к выходившей из дворца процессии, направлявшейся к общественным трапезным у северного фасада крепости, где по торжественным случаям царь демонстрировал своё единство с народом. Здесь всем — богатым и славным, бедным и ничтожным — подавали мясо жертвенных животных, пожаренное тут же в больших печах, пшеничную кашу, вино и пиво, в которые добавлялась хаома. И царь ел и пил вместе со всеми, и от имени богов благословлял страну и её людей.

Это торжество должно было пройти накануне, но никто не собирался отказываться от него из-за случившихся событий. Сидя в царском конце стола, Бхулак задумчиво потягивал вино, глядя на бурно празднующую толпу и удивляясь лёгкому нраву местных жителей, ещё вчера метавшихся среди крови и пожаров.

Раздался резкий звук бронзового гонга, сразу же заставивший замолчать всё разношёрстное гомонящее собрание. Святой человек поднялся со своего места. При своём небольшом росте он всё равно производил величественное впечатление — бесстрастная маска сияла, драгоценные одежды струились. Вслед за ним поднялись окружающие его вельможи и предводители арийцев, и все собравшиеся. Царь взмахнул своим священным оружием — бронзовым позолоченным топориком. Мастера Маргуша с удивительным искусством исполнили его в виде сцены из жизни высших сил: двуглавый человекоорёл, символизировавший царскую власть, одной могучей рукой борется со страшным подземным змеем, а второй защищает олицетворяющего жизнь быка, семя которого зловещий дух хочет похитить. Это ритуальное оружие заключало в себе божественную царскую силу.

— Люди священного Маргуша!.. — воззвал царь.

И тут Бхулака вновь охватило сильнейшее предчувствие, что вот прямо сейчас случится страшная беда. Он встревоженно огляделся, уловил за спиной царя быстрое движение и не раздумывая бросился туда, на ходу выхватывая меч. Но его опередил находившийся ближе к Святому человеку Заратахша. Подбегающий Бхулак с ужасом видел, как жрец закрыл свои телом царя, принимая удар кинжалом от неведомо откуда возникшей тёмной фигуры.

Вельможи вокруг всё ещё пребывали в ступоре, но царь уже успел прийти в себя и изо всех сил ударил нападавшего по голове драгоценным топориком. А в следующий миг того ещё и насквозь пронзил меч Бхулака. Убийца рухнул наземь одновременно с Заратахшей, и только тут люди, до которых дошло, что происходит, издали общий крик ужаса.

Началась дикая суета, на которую Бхулак не обращал внимания, обхватив руками тело заотара и пытаясь его поднять. Лицо жреца было бледно и спокойно, взгляд стал бездонным.

— Не сходи с пути правды, Шупан, — прошептал он, закрыл глаза и вытянулся.

Бхулак бросил взгляд на наполовину вонзившийся ему в грудь длинный кинжал, увидел на нём чёрные разводы яда и понял, что сделать ничего нельзя.

Отпустив тело, он обернулся к убийце, с которого уже содрали скрывавший его лицо чёрный капюшон, и без удивления, но с гневом узнал старшину Невидимых. Голова Кимаджи была разрублена топориком, а в груди зияла рана от меча. Он тоже был мёртв. Совершенно непонятно, как он сумел обойти всю царскую охрану. Впрочем, Невидимые умели незаметно прокрасться всюду.

И всё это уже не имело значения.

— Он не мог вернуться в Мелухху после поражения, — услыхал Бхулак над собой голос Святого человека. — Его бы там подвергли страшной казни. А теперь, по крайней мере, не истребят весь его род.

Царь замолчал, а затем произнёс с непередаваемой горечью:

— Улыбка богов есть ложь.

Бхулак поднял голову и посмотрел на человека в золотой маске, всё ещё держащего окровавленный топорик. Кажется, теперь он понял, откуда у этого мальчика такая зрелая и печальная мудрость. Наверное, он и правда общается с богами, а это состарит до поры кого угодно…

Эпилог

…Было много плача, проклятий млеххам и клятв о страшной мести. Естественным образом праздник перешёл в подготовку к торжественному погребению. Святой человек велел воздвигнуть для Заратахши роскошную гробницу в некрополе царей и великих людей Маргуша. По обычаю, пол склепа будет покрыт известью — чтобы разлагающиеся тела человека и жертвенных животных не оскверняли чистую землю злом смерти. А крыши тем не будет — чтобы небесные птицы и полевые звери свободно проникали туда, растворяя нечистые трупы в чистоте своего нутра. Именно так делали в великом граде Аратте, но никто, кроме Бхулака, уже не помнил об этом.

Вместе с Заратахшей упокоятся и его кони, запряжённые в колесницу, а камеру заполнят погребальные дары. Стены же гробницы украсят прекрасные разноцветные мозаики, изображающие зверей, растения, богов и божественные знаки крестов. Так упокоится тело славного Заратахши из рода Гуштам, атаурвана, добрая же душа его отправилась в Гародман — безмятежный Дом песен.

Труп его убийцы тоже был погребён птицами и зверями — но не в царских гробницах. Мёртвого Кимаджи вынесли из города подальше и бросили на пустынном месте в дельте. Когда принесшие его люди ушли, откуда-то выскочила маленькая обезьянка, запрыгнула на тело, тормошила его, что-то верещала на ухо. А когда поняла, что хозяин не встанет, мучительно застонала, обхватив голову лапками.

Бхулак всего этого уже не увидел. Во всеобщем хаосе, наставшем после убийства, его тронула позади чья-то рука. Он обернулся и увидел Арэдви.

— Стационер сканирует Маргу, — бесстрастно сообщила она. — Пока он не видит нас, но скоро обнаружит. Нам следует уйти.

Она была права: не было сомнений, что Поводырь может до основания уничтожить город со всеми обитателями, если поймёт, что беглецы всё ещё там.

Бхулак нашёл взглядом группу тревожно переговаривающихся арийских предводителей.

— Жди здесь, — бросил он девушке и пошёл к ним.

— Аиряша, нам надо поговорить, — тронул он за локоть юношу.

Тот повернул к нему сведённое горем лицо.

— Это может подождать? — спросил он.

Бхулак помотал головой.

— Мне надо уходить. Прямо сейчас. Иначе случится ужасное.

Молодой ариец пристально посмотрел ему в глаза.

— Пошли, — сказал он.

— Ты не можешь остаться? — спросил Аиряша, когда они отошли в сторону. — Принц Хаошьянха только что назначил меня старшим в посольстве, а Святой человек просил заменить… Заратахшу.

Аиряша судорожно сглотнул — было видно, что ему трудно произносить имя учителя.

— Мне очень нужны твои советы, — заключил он, взглянув на Бхулака.

Но тот покачал головой.

— Я хотел бы остаться, но и правда не могу. Это очень опасно — не только для меня, но и для всего Маргуша.

— Я верю тебе, Шупан, — помолчав, ответил Аиряша. — Учитель говорил мне, что твои пути не такие, как наши. Я не понимаю, что это значит, но и сам чувствую в тебе что-то… Чем я могу помочь?

— Дай мне колесницу и лошадей.

— Ты их получишь.

Колесница была гораздо больше, чем двухместная повозка Заратахши. В неё поместились не только человек и человекоподобная машина, но и много оружия и прочего скарба.

— Согласно прогнозам Поводыря, основанным на анализе текущего варианта развития событий, прямой потомок Спитамы Аиряши в тридцать пятом — тридцать шестом поколении провозгласит религиозную догму, которая на полтора тысячелетия станет определяющим идеологическим фактором в этом регионе, — сообщила Арэдви, словно обращалась к пространству.

— Это будет ещё не скоро, — пожал плечами правящий лошадьми Бхулак.

Девушка промолчала.

Две сильных лошади, ровно стуча копытами и изредка всхрапывая, тащили колесницу по непроглядной ночи, всё дальше унося её от великого города Марга.