Пастух Богов

Глава 1

Глава 1 — Из грязи в князи, минуя реанимацию

Когда я наконец пришёл в себя, первая мысль была до обидного прозаичной. «Болит. Всё болит. Особенно башка».

Вторая мысль оказалась куда занимательнее. Где-то на границе сознания, в тот самый момент, когда самокатчик на всей скорости впечатал меня в бетонную дорожку, я успел подумать: «Ну, хоть не зря жил». Искренне так подумал, без привычного сарказма. Удивительное, надо сказать, чувство. Оказывается, если спасаешь красивую женщину с ребенком, а не просто разводишь её на бабки за «снятие венца безбрачия» по фотографии, внутри что-то приятно щелкает.

А потом была тьма. И вот теперь — это.

Я лежал на чем-то твердом и неровном. Воздух пах не спиртом и медикаментами, а сухой пылью, нагретым камнем и… оливками? Точно, оливками и солью. Откуда в больничной палате взяться оливкам? Я с трудом разлепил глаза. Надо мной нависал не белый потолок с люминесцентной лампой, а грубо отесанные каменные плиты. С одной из них на меня задумчиво смотрел жирный геккон.

— Твою ж… — хрипло выдавил я и тут же закашлялся.

Горло пересохло, как промокашка. Я приподнялся на локтях. Это стоило мне титанических усилий. Тело было каким-то… некомфортным. Более поджарым, что ли? И одет я был не в больничную сорочку, а в грубую, колючую ткань неопределенного, пыльно-серого цвета. Хламида. Я был одет в хламиду!

— Да ну нахрен, — только и смог вымолвить я, оглядывая убогую обстановку.

Пара глиняных горшков в углу, лежанка, заменяющая кровать, примитивный ткацкий станок у стены и деревянные сандалии, больше похожие на дощечки с веревками. Никакого тебе больничного уюта. Палата интенсивной терапии, блин, по-древнегречески.

Паника не накатывала. Сказывалась профессиональная выдержка бывалого «гуру». Когда годами рассказываешь людям, что Меркурий в пятом доме сулит им денежный поток, а на самом деле у них просто зарплата через три дня, поневоле учишься держать лицо. Но внутренний аналитик уже проснулся и принялся за работу, раскладывая ситуацию по полочкам, словно колоду Таро перед сеансом.

«Итак, — размышлял я, потирая саднящий затылок, на котором, к счастью, не было крови. — Факты. Я умер. Или в коме. Скорее, умер. Слишком уж реалистично для комы, даже геккон вон жрет муху, очень натуралистично. Моё сознание, или что там от меня осталось, забросило в чужое тело. Тело какого-то парня, судя по отсутствию привычного пузика и наличию этой дурацкой бородёнки. И, судя по антуражу, я в Древней Греции. В той самой, из учебников истории, которую я, кстати, в глаза не видел, предпочитая историю эзотерики».

Мысль о Древней Греции вызвала у меня нервный смешок. Я, Максим, гуру всех балабольных наук, мастер художественного запудривания мозгов, попал в колыбель философии! В мир, где Сократ, Платон и Аристотель ещё не успели сказать своё веское слово, а только готовятся. Или уже сказали? Проклятье, надо срочно выяснять хронологию. Примечательно, что паника всё ещё не накатывала. Я всегда гордился своей адаптивностью. Ценное качество для того, кто полжизни вынужден был убеждать людей в том, чего сам до конца не понимал.

Первым делом я решил провести инвентаризацию.

Воспоминания доисторического тела, которое, видимо, звали Максимус, — наверняка, какая-нибудь короткая форма от Максимилиана, хотя, стоп, откуда здесь Максимилиан? — были смутными, как сон после хорошей пьянки. Никакого тебе «бац, и я всё вспомнил». Отдельные образы, лица, запахи. Чувство глубокого, застарелого одиночества. Родители умерли от какой-то лихорадки, жены-детей нет, друзей тем более. Этот парень, Максимус, был никем. Пустым местом. И вот в эту пустоту залетел я, Максим, как тот самый самокатчик в беззаботную мамочку. Только на этот раз я был не причиной катастрофы, а, скажем так, пассажиром.

Из полезного в доме нашёлся кувшин с водой, лепёшка, затвердевшая до состояния булыжника, и небольшая горстка серебряных монет. Всё. Банковской ячейки с золотом не завезли.

Ну что ж.

Я с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, подошел к выходу. Вместо двери был кожаный полог. Я отдернул его и зажмурился от яркого полуденного солнца. Передо мной раскинулся город. Настоящий, живой, доисторический город. Узкие, мощеные булыжником улочки, белоснежные, хоть и облупившиеся, стены домов, где-то вдали виднелись колонны храма, а воздух был полон звуков: криков торговцев, скрипа повозок, стука молотков по металлу и беззаботного детского смеха.

Эллиада. Я был в Греции, вернее в одном из её полисов. Надо будет выяснить, в каком именно.

И тут меня накрыло.

Не паника, нет. Осознание. Я, потомственный балабол, мастер «слышать то, что вы хотите услышать», таролог-самоучка, который знал о звёздах только то, что они красиво мерцают, оказался в мире без интернета, без кредитной карты и без единого знакомого. И единственный мой капитал — хорошо подвешенный язык и абсолютное знание человеческой природы.

Я расправил плечи, насколько позволяло это тощее тело, и вдохнул полной грудью пыльный и пряный воздух древнего города. На губах заиграла та самая усмешка, с которой я когда-то «диагностировал» по фотографии «венец безбрачия» у сорокалетней бухгалтерши.

— Что ж, господа эллины, — тихо произнёс я, глядя на проходящего мимо козла, которого вел на веревке загорелый мальчишка. — Вы ещё не знаете, какой гуру к вам пожаловал. Платон со своим мифом о пещере просто отдыхает. Посмотрим, кто кого.

Первые дни были посвящены исключительно выживанию. Деньги таяли, как прошлогодний снег. Я быстро понял, что к магии эллины относятся с почтением и страхом, но их магия — это жертвоприношения и молитвы богам, а не карты Таро и астрология. Это плохо. Мой багаж знаний здесь почти ничего не стоил. Почти.

Но человеческая природа, как я и подозревал, не меняется веками. Жадность, зависть, страх, любовь и жажда признания — вот вечные двигатели всех поступков. И я был инженером этих двигателей.

Для начала я облюбовал себе место на небольшой агоре — городской площади, где кипела торговля и жизнь. Устроился в тени старой оливы, положил перед собой выцветший плащ, на который кинул для солидности пару гладких речных камней, и стал просто наблюдать. Слушать. Вникать.

Первая же проблема возникла там, где я её не ждал. От торговца сушёной рыбой, чью палатку я невольно затенял своей тушкой, прибежал мальчишка-разносчик.

— Эй, философ! — заверещал он тоньше, чем стоило бы. — Ты занял место Феодора Рыбника! Он говорит, чтобы ты убирал свою тощую задницу, или он вызовет агораномов! Имей уважение!

Вот тебе и место под солнцем.

Пришлось плестись к самому Феодору, толстому и вечно потному мужику, от которого разило так, что гекконы дохли на лету.

— Почтенный Феодор, — начал я, изобразив на лице маску глубочайшего почтения. — Я не заслоняю твой товар. Напротив. Люди, приходящие ко мне за советом, обязательно захотят утолить голод после нашей душевной беседы. И к кому, как не к ближайшему торговцу, они пойдут? Мудрость, знаешь ли, пробуждает аппетит. Особенно такая дешёвая, как моя.

Феодор задумался. Мысль была неожиданная, но, по-своему, здравая. К тому же я добавил тихо, будто невзначай:

— И агораномам не надо лишний раз мозолить глаза, сам понимаешь. Мало ли, что они у тебя найдут. Рыба-то свежая?

Торговец побагровел. Рыба, разумеется, была не первой свежести.

— Хорошо, философ, — просипел он. — Но учти, за место полагается плата. Четыре обола в день. И это по-соседски.

Денег у меня почти не было. Но я знал, что наглость — второе счастье.

— Два обола, — отрезал я. — И один совет для тебя лично, бесплатно. Вижу я, Феодор, что мучает тебя изжога после обильных трапез. Посоветую травяной отвар, и будешь ты как огурчик.

Феодор, который мучился изжогой уже третий год, вытаращил глаза. Откуда я, проходимец, узнал?

— Договорились, — буркнул он, ощущая неладное.

Так началась моя практика. Сначала я довольствовался малым. Но быстро понял главное правило успешного бизнеса, которое работало и в моём времени, и здесь, в этой доисторической дыре: хочешь жить хорошо — не стесняйся брать плату. Сначала я принимал только дары. Потом осмелел. Первому же зажиточному крестьянину, который приплёлся с вопросом, как ему поделить надел между сыновьями, я выставил счёт.

— Десять драхм, уважаемый. Совет стоит денег. Бесплатный сыр только в мышеловке, а мудрость, знаешь ли, ценится по-настоящему только тогда, когда за неё платят.

И — о чудо! — крестьянин заплатил. Да ещё и кланялся. Доисторические люди, как выяснилось, уважали только то, что имело цену. Бесплатное они воспринимали как должное. А за звонкую монету — слушали с открытым ртом.

Спустя три месяца я пересчитал свои сбережения. Три сотни драхм. Не состояние, но вполне солидный капиталец. Пора было расширяться.

Я присмотрел небольшой домик на окраине агоры, втиснутый между мастерской кожевника и лавкой торговца благовониями. Домик был старый, с протекающей крышей и вечно забитым дымоходом, но зато свой. Прежний хозяин, старик, умерший без наследников, оставил его городу, и городские власти выставили домишко на продажу за бесценок. Я сторговался за сто двадцать драхм. Остальные ушли на ремонт, нехитрую мебель и, что немаловажно, на добротную вывеску.

Вывеску я заказал у местного резчика по дереву — того самого Ликоса, которому когда-то помог советом про глиняные горшки. И теперь над входом красовалась доска с выжженой надписью: «ДОМ МАКСИМУСА. СОВЕТЫ И НАСТАВЛЕНИЯ. ДОРОГО. КАЧЕСТВЕННО».

Первое время соседи косились. Какой-то выскочка, объявивший себя мудрецом! Но я знал своё дело. Внутри я всё обустроил по высшему разряду: удобные ложа для посетителей, амфоры с разбавленным вином, жаровню с углями для уюта и специальный столик с теми самыми речными камнями, которые я раскладывал перед клиентом, придавая консультации налёт мистической важности.

В «Дом Максимуса» потянулся народ. Сарафанное радио в Древней Греции работало не хуже, чем современный мессенджер.

Приходил молодой виноградарь, чей виноград не давал достаточно сладости. Я, с умным видом вспомнив обрывочные знания из телепередачи про вино, спросил, не слишком ли много листьев он оставляет на лозе, заслоняя гроздья от солнца. Виноградарь ушёл ошарашенный, оставив на столе пять драхм, а через месяц притащил амфору молодого, но поразительно сладкого вина.

Приходила женщина, у которой никак не получалось забеременеть. И я, не имея ни малейшего медицинского образования, но прекрасно зная, что стресс — главный враг зачатия, посоветовал ей не высчитывать дни и не приносить ежедневные жертвы Гере, а просто уговорить мужа на неделю уехать с ней к морю, отдыхать, купаться, есть фрукты и ни о чем не думать. Сработало. Через пару месяцев, как животик заметно округлился, она прислала ко мне мужа с радостной вестью и целым мешочком серебра.

Приходили ремесленники, не знавшие, как наладить дело. Земледельцы, у которых не родила земля. Жёны, уставшие от пьющих мужей. Мужья, уставшие от сварливых жён. Я выслушивал всех, раскладывал камешки, важно кивал и выдавал простые, житейские советы, завернутые в красивую обёртку «откровения». Я объяснял земледельцам основы севооборота, о которых те слыхом не слыхивали. Ремесленникам рисовал схемы простейшей бухгалтерии, чтобы те не путали выручку с долгами. Семейным парам прописывал «вечер тишины», во время которого они должны были просто сидеть и слушать друг друга, не перебивая. Последнее работало с такой эффективностью, что я сам удивлялся. Хотя чему тут удивляться? Базовые техники активного слушания, которые в моё время впаривали на каждом втором тренинге личностного роста, здесь казались откровением богов.

Сам же я, сидя в своём уютном «Доме» и пересчитывая драхмы, втихомолку посмеивался. Эти доисторические люди были до смешного наивны. Они верили в богов, в рок, в проклятия. А я просто применял к ним основы психологии и здравого смысла. В моей душе, как и прежде, царил спокойный, циничный вакуум. Я помогал им, да. Но помогал ровно так, как автомеханик помогает сломанной машине — квалифицированно, но без лишней эмпатии. Они были моими клиентами, а я — специалистом. Специалистом с собственной вывеской и растущим счётом в местном, очень примитивном, но всё же банке — в храме Аполлона, где жрецы принимали деньги на хранение.

О богах я, разумеется, не думал вовсе. Мало ли, кто там сидит на Олимпе. Это их проблемы.

Вот так, в рутине славы и звона монет, прошло несколько месяцев. И в один из таких обычных дней, когда я сидел в своём «Доме Максимуса» и задумчиво перебирал камешки своего «философского реквизита», дверь открылась, и на пороге возникла женщина.

Она была не похожа на других. Не молодая, но и не старая. Скорее, вне возраста. Её лицо, обрамлённое складками тонкого серого гиматия, было спокойным и удивительно приятным, но не той яркой, бросающейся в глаза красотой Афродиты, о которой судачили поэты. Её красота была тёплой, уютной. Как свет очага в зимний вечер. Я тогда ещё подумал, что от неё буквально исходит какое-то домашнее, успокаивающее тепло. Что немаловажно, пахло от неё не дорогими благовониями, а выпечкой и древесным дымом.

— Приветствую тебя, Максимус, — произнесла она мягким, певучим голосом. Глаза её, цвета тёмного мёда, смотрели на меня с каким-то необычным, глубоким интересом. — Говорят, ты можешь дать совет в любом деле.

Я привычным жестом указал ей на ложе напротив меня, одновременно придвигая поближе чашу для подношений. Жест был отработан до автоматизма. Пришла за советом — плати. Благотворительность я не практиковал. Ну, почти.

— Присаживайся, добрая женщина, — я ободряюще улыбнулся. — Мои услуги стоят по-разному. Всё зависит от сложности вопроса. Но для начала назови своё имя и изложи суть. А я уж скажу, во сколько это тебе обойдётся. Или ты можешь оставить дар после, если сочтёшь мой совет полезным.

Женщина села, изящно оправив складки гиматия. Она некоторое время молчала, глядя на жаровню, где тихо потрескивали угли. Её взгляд был задумчивым и немного печальным.

— Меня зовут Тия, — сказала она наконец. — И моя проблема вряд ли измеряется деньгами. У меня есть семья. Очень большая и… шумная семья. Мой брат, — она запнулась, подбирая слова, — он глава нашего рода. Он очень могуществен и, как бы это помягче сказать, непостоянен. Его супруга, моя сестра, постоянно в гневе из-за его… увлечений. Их дети ссорятся, плетут интриги, делят то, что ещё не принадлежит им. Другие братья и сёстры постоянно втягивают меня в свои споры, требуя встать на их сторону. А я…

Она замолчала, в её голосе появилась непривычная для постороннего уха горечь.

— А я хочу лишь одного. Чтобы в нашем доме снова горел общий очаг. Чтобы было тепло и спокойно. Я пытаюсь его хранить, Максимус, но искры летят во все стороны, и кажется, скоро погаснет весь огонь, а вместе с ним и наша семья. Скажи, мудрец, как сохранить тепло очага, когда вокруг бушует ураган?

Я, слушая её, невольно кивнул. Боже, как же это было знакомо. Не древнегреческая трагедия, а классический сериал, блин. Санта-Барбара какая-то на Олимпе. Ну, то есть, она, конечно, про свой дом, а не про Олимп, но суть-то одна. Дисфункциональная семейка.

Я выдержал многозначительную паузу, глядя в её тёплые, полные надежды глаза. Пора было выдавать лютую базу двадцать первого века.

— Тия, — начал я, и голос мой зазвучал мягко, но уверенно. — Ты совершаешь главную ошибку всех хранительниц очага. Ты пытаешься греть других, забывая о себе. Ты — огонь. Но даже самый жаркий огонь погаснет, если в него не подбрасывать дрова. А дрова для тебя — это не благодарность твоей семьи. Это твой собственный покой.

Женщина вздрогнула, как от удара. Её глаза, смотревшие на меня до этого с теплом, вдруг стали невероятно глубокими, как два бездонных колодца. Я тогда ещё подумал — надо же, как я её пронял. А ведь ничего особенного не сказал. Базовые вещи.

— Твой брат, — продолжал я, не замечая по-настоящему произведенного эффекта, — он изменяет жене. Это подло и низко, но это данность. И пока он сам не захочет измениться, хоть целый Эверест ему выскажи, ничего не будет. Твоя сестра копит гнев? Это её выбор. Знаешь, в психологии есть такое понятие — абьюзивные отношения. Жертва терпит, злится, но остаётся. Почему? Потому что привыкла. Ей проще страдать и обвинять, чем взять ответственность за своё счастье. Ты же хочешь спасти их всех, стать буфером, громоотводом. А в итоге получаешь только вспышки молний в свою сторону.

Я перевёл дух и, заметив её ошеломлённый, открытый рот, решил добить контрольным, самым мощным аргументом.

— Ты спрашиваешь, как сохранить очаг во время урагана? Ответ прост. Не надо раздувать огонь до небес и жечь последние силы, чтобы защитить пламя от ветра. Ураган сметёт всё. Укрой огонь. Построй вокруг него прочную, но маленькую печь. Заботься о нём тихо, для себя. И когда ураган стихнет, а он обязательно стихнет, ты выйдешь из укрытия с сохранённым, ярким и спокойным огнём, когда вокруг всё будет завалено головешками с чужого, перегоревшего костра. Пусть твои родные сами разбираются со своими страстями. А ты храни тепло. Для себя. И тогда, возможно, глядя на твой спокойный и ровный свет, они сами, со временем, придут к тебе, чтобы согреться. Но уже по твоим правилам.

Я замолк. В комнате потрескивали угли. С улицы доносился привычный шум агоры — крики, смех, скрип повозок. А в «Доме Максимуса» стояла звенящая тишина. Женщина, назвавшаяся Тией, сидела, не шелохнувшись. По её щеке скатилась одинокая, хрустально-чистая слеза. Она смотрела на меня во все глаза, и в этом взгляде читалось нечто, что заставило меня самого на секунду замереть. Это был не просто интерес и не благодарность. Это было… узнавание. Словно я, простой смертный, заглянул в саму её бессмертную душу и объяснил ей её же собственную суть.

— Ты… — прошептала она, и её голос, казалось, на мгновение разнесся эхом по всей комнате, но я списал это на сквозняк. — Ты видишь саму суть вещей, Максимус Практичный. Ты не философ. Ты — целитель семей. Я спросила тебя о пламени очага, а ты рассказал мне о моём собственном сердце.

Она медленно встала, и на мгновение мне показалось, что тень в углах стала глубже, а воздух вокруг женщины — теплее. И запах выпечки и дыма усилился, став почти осязаемым. Она достала из складок одежд небольшую, но изящную серебряную фигурку — язычок пламени, заключенный в овал.

— Прими, — сказала она, и в её голосе больше не было печали, а была какая-то тихая, неземная радость. — Это не плата, а дар от чистого сердца. Ты вернул мне нечто гораздо более ценное, чем ты можешь себе представить.

Она положила фигурку в мою раскрытую ладонь и, повернувшись, направилась к выходу. Уже у двери женщина взяла и на секунду обернулась.

— Я заплатила за твой совет, Максимус, но поверь, твоя плата будет куда больше, чем горсть серебра.

И с этими словами она вышла, плотно притворив за собой дверь.

Я же, оставшись один, повертел в руках безделушку. Тяжеленькая. Можно неплохо продать, драхм пятьдесят, не меньше. Хотя нет — я повертел фигурку, разглядывая тонкую работу, — пожалуй, все сто.

— Доисторические люди, — хмыкнул я себе под нос, убирая подарок в кошель. — Вечно всё драматизируют. Психологией, понимаешь, надо заниматься, а не жертвы богам приносить. И платить надо нормально, а не загадочными посулами. Хотя фигурка хороша, тут не поспоришь.

Настроение у меня поднялось. Ещё одна спасённая душа. Ещё один благодарный клиент. План работал.

***

Гуру Максимус захватывал Древнюю Грецию, сам того не ведая, что привлёк к себе внимание тех, в кого он наотрез отказывался верить. И как выяснится вскоре, первой ласточкой этого божественного внимания была именно Гестия, скрывшаяся под простым смертным именем Тия. А за ней, как и в любой уважающей себя семейной драме, должны были подтянуться и остальные. Ведь слухи на Олимпе распространяются ничуть не хуже, чем на агоре. Особенно слухи, касающиеся семейных проблем.

И кто бы мог подумать, что всё начнется с такой простой вещи, как психология, и такого сложного понятия, как семейный очаг? Гуру и балабол, сам того не подозревая, только что разбередил самое большое и древнее осиное гнездо в истории человечества. И до того момента, как ему придется объяснять разъярённому Зевсу, почему его жена внезапно решила «пожить для себя», оставалось не так уж много времени. А пока тот лишь просто наслаждался заслуженным кувшинчиком вина и теплом закатного солнца, лениво пересчитывая дневную выручку. Солнца благословенной Эллады, где гештальт-терапия ещё не была изобретена, но уже вовсю практиковалась одним наглым попаданцем.

Глава 2

Глава 2 — Когда жена не просто жена, а Гера

Прошло недели две после визита Тии, а я всё ещё прокручивал в голове ту странную консультацию. Не саму беседу — мало ли, кто там на что жалуется, семейные дрязги везде одинаковые. Меня цепляло другое, странное ощущение после нашего разговора всё никак не проходило.

Знаете же, бывает такое: просыпаешься среди ночи, вроде бы ничего не случилось, но чувствуешь — что-то не так. Не тревога, нет. Скорее, предчувствие. Словно воздух сгустился, стал плотнее, и каждый звук с улицы доносится приглушённо, будто через толщу воды. Вот такое состояние меня не отпускало.

Я списывал это на переутомление. Шутка ли — с утра до вечера выслушивать чужие проблемы. Кого угодно вымотает. Но внутри, где-то на донышке, сидела мысль: «Тия — не просто женщина». Уж слишком у неё взгляд был нечеловеческий. И голос. И эта фигурка, которую я в итоге так и не продал — рука не поднялась. Хотя деньги предлагали хорошие.

Но жизнь не давала долго рефлексировать. «Дом Максимуса» набирал обороты. Каждое утро у дверей выстраивалась очередь. Я уже нанял мальчишку — Димитриоса, сына Феодора Рыбника, представляете? Чтобы тот записывал посетителей на табличке и приносил мне список. Сам Феодор, кстати, давненько избавился от изжоги и теперь был моим самым ярым фанатом. Даже плату за место снизил до одного обола. Вот что значит грамотная консультация.

Клиенты шли потоком.

Одним из первых в то утро заявился горшечник по имени Аристарх. Здоровый, мрачный детина с ладонями-лопатами. С порога бухнулся на ложе, да так, что ножки жалобно скрипнули.

— Моя жена, Максимус! — прорычал он с таким отчаянием, будто речь шла о нашествии персов. — Она меня не слушает!

Привычно придвинул в его сторону чашу для подношений. Аристарх бросил туда горсть монет, даже не считая. Похоже, весьма серьёзный случай.

— Рассказывай, — кивнул я, откидываясь на спинку стула.

— Я ей говорю: на обед рыбу приготовь, а она, да простят её Боги, готовит чечевицу. Я говорю: не бери воду из восточного колодца, плохая она там. А она... берёт! Я говорю: не пускай сына играть с мальчишками кожевника, они дурные и всё равно пускает!

Прикрыв глаза, я слушал его понукания в сторону жены. Рука сама потянулась к камешкам — привычка, выработанная за месяцы практики. Перебираю, киваю, изображаю глубокую задумчивость.

— Аристарх, — прервал его на пятой минуте перечисления обид. — Ответь мне на один вопрос, довольно простой. Когда ты в последний раз говорил жене, что она красивая?

Горшечник поперхнулся.

— Чего?

— Красивая. Когда ты говорил ей, что она красивая? Что ты её ценишь? Что без неё твой дом — не дом, а просто пещера с горшками?

Аристарх открыл рот, потом закрыл. На лбу выступила испарина.

— Я… ну… — замялся он, как ребёнок, застигнутый за воровством сладостей. — Когда нас свели наши родители, я, кажется, что-то такое говорил в первую ночь…

— И когда это было? Десять лет назад?

— Двенадцать, — буркнул он виновато.

— Значит, так. — я отложил камешки, — Иди домой. Купи по дороге цветы. Нет, не венок на голову, а просто охапку полевых цветов. Зайди в дом, обними жену и скажи: «Ты самая лучшая женщина». И не жди немедленного результата. Повторяй это каждый день в течение недели. Если через неделю она всё ещё будет тебя игнорировать — приходи, верну деньги.

Аристарх ушёл ошарашенный. Через четыре дня он прислал ко мне сына с корзиной лучших фиг и запиской: «Она улыбнулась, впервые за два года. Ты и вправду ведаешь божьими промыслами».

Никакого веданья или гадания. Просто базовая психология, люди хотят, чтобы их ценили. Даже здесь, в Древней Греции. Особенно здесь, где права женщин... мягко говоря, чуть меньше чем у мужчин.

Следующей была молодая вдова Эвридика. Её историю я уже знал — мужа год назад забрала лихорадка, и теперь она одна растила троих детей. Пришла она, однако, не с жалобами на судьбу.

— Максимус, — тихо сказала она, теребя край гиматия, — Я хочу снова выйти замуж.

— Дело хорошее. — киваю я, — Что мешает?

Она замялась, бросила быстрый взгляд по сторонам, будто опасаясь, что нас подслушивают.

— Есть один человек… — прошептала женщина. — Он хороший, работает пекарем. Его зовут Леонид. Но мои покойные родители, да хранят боги их души, всегда говорили, что порядочная вдова должна носить траур не меньше трёх лет. А соседки… — она всхлипнула. — Соседки уже шипят за спиной. Мол, мужа забыла, о детях не думаешь, бесстыжая.

— Тэк-с, — я отставил чашу с вином. — Давай разберёмся, твои соседки платят за твой хлеб?

— Что? Нет…

— Они встают по ночам к твоим детям, когда те болеют?

— Нет, конечно.

— Они дают тебе деньги на одежду, еду, крышу над головой?

Эвридика молча покачала головой, в то время как я показательно развёл руками.

— Тогда какое тебе дело до их шипения? Твоя жизнь — она только твоя. Траур — это не тюремный срок. Он заканчивается тогда, когда сердце готово снова любить, а не тогда, когда соседки разрешат, иди к Леониду. Скажи, что согласна. А детей он, кстати, как воспринимает?

— Он с ними играет, — прошептала она, и в глазах блеснули слёзы. — Дарит им сладкие булочки каждый раз, когда мы захаживаем к нему в лавку.

— Держи такого мужчину обеими руками, — я стукнул ладонью по столу. — И не слушай никого. Особенно соседок, которым скучно жить и оттого они лезут в чужую жизнь. Это, знаешь ли, такая форма досуга у недалёких людей.

Эвридика заплакала. Но теперь это были слёзы облегчения. Она оставила на столе две драхмы и ушла, а через месяц прислала приглашение на свадьбу.

Я не пошёл, терпеть не могу свадьбы. Но подарок послал — горшок для цветов от того самого Аристарха. Бесплатно, между прочим. В благодарность за спасённый брак. Вот так бизнес и делается.

Но это всё, как оказалось, были мелочи. Разминка. Серьёзный разговор ждал меня в пятницу.

В тот день с утра моросило. Редкое для Эллады явление, между прочим. Обычно солнце жарит так, что камни трескаются, а тут — серая пелена, капли барабанят по крыше, и воздух сырой, промозглый. Я сидел у жаровни, кутаясь в шерстяной плащ, когда дверь открылась и вошла она.

И сразу понял — мадама не простая. Осанка и то, как она держала голову. Словно каждая собака на агоре должна была уступить ей дорогу.

Инстинкты, выработанные годами общения с самыми разными клиентами, тут же забили тревогу. С этой женщиной надо быть осторожным.

— Приветствую тебя, Максимус, — произнесла она голосом, в котором сталь мешалась с мёдом. — Меня зовут Гераида. Я слышала, ты помогаешь людям решать все вопросы, в том числе… семейные.

Я указал на ложе. Она села. Спина прямая, как колонна Парфенона. Руки сложены на коленях, но в этом жесте не было смирения. Скорее — сдерживаемая сила.

— Чашу вина? — предложил я.

— Благодарю, — коротко кивнула она.

Я разлил вино по киликам, лихорадочно соображая. Гераида. Имя-то какое, странное... хотя, греки же, что с них взять.

— Так в чём же заключается твоя проблема, Гераида?

Она поджала губы.

— Мой муж, — ответила женщина с таким выражением, будто само это слово оскверняло её уста. — Он мне изменяет.

— Это печально, — кивнул я, сохраняя невозмутимость, — Но, увы, не редкость. Многие мужчины…

— Вы не понимаете, — перебила она резко. Да так, что угли в жаровне на мгновение вспыхнули ярче. — Он изменяет мне постоянно. С кем попало. Со смертными, с нимф… — она осеклась. Прикусила губу. — С рабынями. С чужестранками. С дочерьми торговцев и жёнами воинов. Он не пропускает ни одной юбки. Вся Эллада уже знает о его похождениях. Надо мной смеются, Максимус. Надо мной — его законной женой!

Я постучал пальцами по столу.

— И как долго это продолжается?

— Тысячи… — она снова осеклась. Прикрыла глаза, словно пытаясь унять гнев. — Много лет. Очень много.

— Тысячи лет? — переспросил я с усмешкой. — Интересный оборот речи.

Гераида метнула в меня взгляд, от которого, клянусь, жаровня снова вспыхнула. Я инстинктивно отодвинулся. Показалось, наверное. Нервы в последнее время и впрямь ни к чёрту.

— Я хочу знать, — произнесла она ледяным тоном, — Что мне в таком случае делать. Мой брак должен быть образцом для всех, а вместо этого я — посмешище. Я говорила с моей сестрой… — она снова запнулась. — С моей названной сестрой Тией. Она сказала, что ты помог ей разобраться в себе. Помоги и мне.

Вот оно что. Тия её прислала. Клиентка по рекомендации. Что ж, это хорошо. Это престиж. Я сцепил пальцы в замок и уставился в потолок, подбирая слова.

— Скажи мне, Гераида, — начал я осторожно. — Ты когда-нибудь говорила мужу, что тебя это ранит? Не кричала, не обвиняла, не угрожала, а просто говорила: «Мне больно»?

— Я… — она смешалась. — Я говорила ему, что он козёл.

— Без сомнения, но говорила ли ты о своих чувствах?

— Чувствах? — в её голосе прозвучало презрение. — Я — цар... сильная женщина, а сильные женщины не жалуются.

— В этом-то всё и дело, — я подался вперёд. — Кажется, тебе не хватает женственности, от того муж частенько и погуливает налево.

Гераида замерла. Я попал в точку, и мы оба это поняли.

— Ты привыкла быть сильной, — продолжил я. — Привыкла держать спину прямо, даже когда внутри всё рушится. Ты думаешь, что сила — это отсутствие слёз. Но это не так. Сила — это способность показать свою боль тому, кто её причинил, и не бояться, что тебя за это осудят. Твой муж, Гераида, не видит твоей боли. Он видит только гнев. А гнев — это стена, о которую можно биться вечно. Но если ты опустишь стену и покажешь ему, что за ней — он, возможно, впервые задумается.

Она молчала. Только пальцы, сжимавшие килик, побелели от напряжения.

— Ты говоришь, он тебе изменяет, — я решил идти до конца. — Хорошо. Почему? Чего он ищет в этих женщинах?

— Похоти, — процедила Гераида. — Он ненасытный бабник. Это всем известно.

— А может, — я понизил голос, — Ему просто не хватает внимания? Может, ты настолько погружена в роль эдакой царицы, что забыла, каково это — быть просто женщиной? Просто женой? Не упрекать, не требовать, не стыдить, а просто обнять его после тяжёлого дня? Сказать, что ты его ценишь?

Она резко вскинула голову.

— Ценить?! Его?! После всего, что он сделал?!

— А ты попробуй, — я пожал плечами. — Терять тебе нечего. Хуже, чем есть, уже не будет. Так попробуй по-другому. В конце концов, развод никто не отменял.

— Что? — её глаза расширились. — Развод?

— Ну да. Брак — это не кандалы. Если ты несчастлива, если он не уважает тебя и не ценит — зачем тебе такой брак? Ты чувствуешь себя царицей, так пусть твой трон стоит на собственных ногах, а не на шатком супружеском ложе.

Гераида побледнела.

— Развод… — прошептала она, пробуя это слово на вкус. — Ты хоть понимаешь, что говоришь, Максимус? Ты хоть представляешь, кто мой муж?

— Тиран? Деспот? Мелкий божок местного разлива? — я усмехнулся. — Слушай, я не знаю твоего мужа. Но я знаю мужчин. Все они одинаковы, что здесь, что в… — я осёкся. — В общем, везде. И любой мужчина, даже самый великий, боится потерять то, что имеет. Если он поймёт, что ты готова уйти, возможно, он начнёт тебя ценить. А если нет — так зачем он тебе?

Я думал, она взорвётся. Но Гераида вдруг расхохоталась. Это был странный смех — горький, надрывный, но в то же время освобождающий.

— Ты, смертный, советуешь мне развестись? — она вытерла выступившие слёзы. — Ты хоть знаешь, что будет, если я уйду от него? Это же… Олимп… — она снова прикусила язык.

— Олимп? — переспросил я с усмешкой и почему местные такие смешные. — Далеко забрались, я смотрю. Ну-ну.

Гераида пристально посмотрела на меня. И вдруг улыбнулась. Не той холодной улыбкой, с которой вошла, а почти тёплой.

— Ты странный человек, Максимус, — сказала она. — Ты говоришь вещи, которые здесь никто не смеет произносить. И при этом ты совершенно не боишься.

— Я дурак, наверное, — я снова пожал плечами. — Но я видел столько несчастных браков, что уже не верю в «священные узы». Священным брак делает не бог, не обычай, не клятва. Священным его делают двое людей, которые каждый день выбирают быть вместе. Если одного выбора нет — это не брак. Это тюрьма.

Гераида медленно встала.

— Я подумаю над твоими словами, — произнесла она задумчиво. — Возможно, ты прав. Возможно, я слишком долго терпела то, что не должна была терпеть. И возможно… — она прищурилась, глядя куда-то вдаль, поверх моей головы, — возможно, моему мужу стоит напомнить, что даже царицы могут уйти.

Она достала из складок гиматия небольшой мешочек и положила на стол. Мешочек звякнул тяжело, по-золотому.

— Этого хватит? — спросила она.

— Вполне, — кивнул я, даже не заглядывая внутрь. Зачем? Я и так видел, что она положила золото. Много золота.

У двери она обернулась.

— Знаешь, Максимус, — сказала она с усмешкой. — Мой муж, скорее всего, захочет с тобой поговорить. У него… хм… специфическое чувство юмора. Будь готов.

— Всегда готов, — я отсалютовал ей киликом. — Пусть приходит. Психоанализ — штука универсальная.

Она ушла. Я же ещё долго сидел, глядя на закрывшуюся дверь и размышляя. Странная женщина, Гераида. Очень странная. И муж у неё, судя по всему, та ещё скотина. Впрочем, клиент платит — клиент прав. А то, что она назвала свой дом Олимпом… ну, у богатых свои причуды.

Пожал плечами, допил вино и заглянул в мешочек.

Пять золотых статеров.

— Ни хрена ж себе, — только и смог выдохнуть я.

Вечером я сидел на крыше своего дома, смотрел на закатное небо и пил разбавленное вино. Внизу затихала агора, где-то лаяли собаки, и пахло дымом из пекарен.

Я думал о Тии. О Гераиде. О странных совпадениях, которые преследовали меня последние недели.

«Сестра. Названная сестра. Муж-бабник. Олимп. Тысячи лет».

Глупости, конечно. Смешно даже предполагать. Но с другой стороны — я же переселился в чужое тело в Древней Греции. Что, если и боги…

Нет. Чушь. Бред сумасшедшего.

Я допил вино и спустился вниз. Завтра новый день, новые клиенты, новые советы. Если Гераида не соврала, и её муж действительно заявится — что ж, поглядим, что за фрукт. Может, и ему удастся вправить мозги на предмет супружеской верности. Или наоборот — посоветовать не мешать жене, если она решит уйти.

В конце концов, как я и говорил: священным брак делают не боги, а люди. И если боги этого не понимают — тем хуже для богов. Я улёгся на лежанку, натянул шерстяной плащ и закрыл глаза. А в голове, как назойливая муха, крутилась мысль: «Максимус, ты даже не представляешь, во что ты вляпался».

Но я отмахнулся от неё, и заснул.

***

А на Олимпе в это время, если верить тому, что потом рассказывали и передавали остальные Боги, творился самый настоящий хаос. Гера вернулась домой после недолгого странствия по миру смертных, молча собрала вещи и уехала на остров Лесбос. «Отдохнуть и подумать», как она выразилась. Зевс, её муж остался один. Без жены, без нектара амброзии и привычного объекта для скандалов. И, как выяснится позже, был он в тот момент очень, очень недоволен.

Глава 3

Глава 3 — Громовержец на кушетке

Сказать, что после визита Гераиды моя жизнь изменилась — значит ничего не сказать. Она, эта жизнь, совершила кульбит, достойный олимпийского гимнаста. Причём я, как обычно, даже не понял, что именно произошло. Просто однажды утром я проснулся не Максимусом Практичным, местным мудрецом и советником, а Максимусом, к которому выстроилась очередь из людей, утверждавших, что их прислала «та самая царица».

Женщина со стальным позвоночником и золотыми монетами в кошельке. Та, что спрашивала у меня совета по семейным вопросам и ушла с твёрдым намерением преподать своему мужу урок. Я тогда ещё подумал: «Хорошая клиентка, да и платёжеспособная. Жаль, что такие редко попадаются».

Ха.

Трижды ха.

Через три дня после её визита я узнал, что она не просто ушла от мужа — она уехала на Лесбос. Остров такой есть, на востоке Эгейского моря. Говорят, красивое место. Оливковые рощи, лазурная вода, храм Сапфо. Прямо-таки идеальное убежище для женщины, которая решила начать новую жизнь.

Но это бы ладно. Клиенты уходят — клиенты приходят. Я бы и думать забыл о той странной консультации, если бы не одно «но». Вслед за Гераидой из города внезапно исчезли несколько видных граждан. Уважаемые люди. Отцы достойных семейств.

Причём исчезли не абы как, а с феерическим скандалом. Их жёны, обычно тихие, покорные, веками не поднимавшие глаз от прялок — вдруг собрали вещи, забрали детей и съехали. К матерям, к сёстрам, к подругам. А одна особо предприимчивая матрона по имени Филомена, супруга советника Антипатра, и вовсе открыла собственное дело — мастерскую по окраске тканей. Прямо под носом у мужа. И, что самое возмутительное для патриархального общества, процветала.

Из-за чего город гудел как растревоженный улей. На агоре только и разговоров было что о женском бунте. Мужья пожимали плечами и качали головами: мол, что это на наших баб нашло? Жёны шушукались по углам, обмениваясь многозначительными взглядами. Кто-то винил во всём Богов, а я сидел в своём «Доме Максимуса», пересчитывал выручку и ни о чём не догадывался.

Ну, почти ни о чём.

Конечно, кое-какие мыслишки у меня в голове копошились. Слишком уж подозрительно всё складывалось. Сначала ко мне пришла Тия, названная сестра Гераиды, и я посоветовал ей «хранить очаг для себя». Потом пришла сама Гераида, и я сказал ей то, что сказал. И вот теперь, когда обе эти женщины внезапно решили перестать быть вечными жертвами, по городу поползли слухи о таинственном мудреце, который «лечит семейные раны».

Слухи эти, надо сказать, были сильно преувеличены. Я ничего не лечил, скорее говорил людям то, что они и так знали, но боялись признать. Этим людям, как уже успел убедиться, нужен был кто-то, кто скажет им, что их тайные мысли — это нормально. Что хотеть счастья — не грех. Что уйти от абьюзера — не позор. Что жить для себя — не эгоизм, а базовая гигиена души.

В общем, я стал кем-то вроде местного гуру по семейным вопросам. И если бы знал, к чему это приведёт, то, возможно, сто раз бы подумал, прежде чем открывать рот. Но я не знал. А потому наслаждался жизнью, деньгами и растущей популярностью.

День начинался как обычно. Димитриос, сын Феодора Рыбника, принёс мне список посетителей, нацарапанный на восковой табличке. Почерк у мальчишки был отвратительный, но я привык. Да и поди найди вообще того, кто в таком возрасте за письменность пониманиет.

— Так, — пробормотал я, вглядываясь в каракули. — Сначала этот… как его… Алкивиад, архонт басилевс. Потом вдова какая-то. Потом опять кто-то из знати. Димитриос, ты ничего не перепутал?

— Нет, господин, — мальчишка вытянулся по струнке. — Они все пришли с самого утра. И ещё там какой-то странный человек, но я его не записал.

— Почему?

— Потому что он сказал, что придёт позже. И что ему не нужна запись.

— Самоуверенный тип, — хмыкнул я.

— Очень, — подтвердил Димитриос. — И ещё… господин Максимус…

— Ну?

— От него пахло так, как пахнет природа во время грозы.

М-да, это что-то новенькое. Впрочем, мало ли, какие благовония используют богатые эллины. Может, у них там новый тренд — «аромат надвигающейся бури». Или он просто под дождём промок, а я тут эзотерику развожу.

Я выбросил странного человека из головы и принялся за работу.

Первым в кабинет вошёл Алкивиад — архонт басилевс, то есть что-то вроде верховного судьи по религиозным вопросам. Важный чин. В Афинах таких уважали и побаивались. Но сейчас этот важный чин выглядел так, будто его переехала колесница.

— Максимус, — простонал он, падая на ложе. — Моя жена…

— …ушла от вас, — закончил я за него. — И вы хотите знать, как её вернуть.

— Откуда ты знаешь?!

Господи, да они все были одинаковы! Пятый клиент за неделю с одной и той же проблемой. Казалось бы, что сложного? Обидел жену — извинись, если не извинился — получи развод. Простейшая логика. Но нет, эллинские мужи предпочитали страдать, жаловаться и искать магические способы вернуть то, что сами же разрушили.

— Уважаемый Алкивиад, — я отложил камешки и сцепил пальцы в замок. — Расскажите мне, за что ваша жена на вас обиделась, только честно. Без прикрас.

Архонт замялся.

— Ну… я был невнимателен…

— Это я уже слышал от предыдущих трёх клиентов. Конкретнее.

— Я… у меня есть рабыня… молодая… и жена узнала, что я иногда…

— Так, — я прервал его движением ладони. — Всё ясно. У вас есть молодая рабыня. И вы «иногда». А жена, значит, должна была это терпеть?

— Но это же естественно! — возмутился Алкивиад. — Все мужи так делают! У моего отца было три наложницы, и мать не жаловалась!

— А ваша мать была счастлива?

Он осёкся. Открыл рот, закрыл. На лбу выступила испарина.

— Я никогда не спрашивал, — пробормотал он наконец.

— Вот именно, — я постучал пальцем по столу. — Вы, мужчины, привыкли мерить счастье по себе. У вас есть жена, есть рабыня, есть власть, есть деньги. Значит, всё хорошо. Но вы не спрашиваете у женщин, хорошо ли им. Вы просто решаете за них. А потом удивляетесь, когда они уходят или пытаются это сделать.

— Но что мне делать? — взвыл архонт.

— Для начала перестаньте склонять к соитию рабыню. Если хотите вернуть жену, вы должны показать ей, что она для вас важнее, чем мимолётное удовольствие. Затем пойдите к ней. Не приказывайте, не требуйте, не угрожайте. Просто попросите прощения. Искренне. И пообещайте, что больше никогда не будете той изменять.

— Но это же унизительно! — вспыхнул Алкивиад.

— Унизительно — это терять любимую женщину из-за собственной дурости. А просить прощения — это поступок сильного человека. Слабый не может признать свою неправоту. Сильный — может.

Архонт долго молчал, переваривая услышанное. Потом поднялся, бросил на стол пригоршню монет и вышел, не сказав ни слова. Я не знал, последует ли он моему совету, но, честно говоря, меня это не слишком волновало. Моя работа — дать рекомендацию. А уж как клиент ею распорядится — его дело.

Второй была вдова по имени Каллиста. Её история оказалась проще и сложнее одновременно. Муж умер пять лет назад, оставив ей небольшой надел и двоих сыновей. Сыновья выросли, женились, и теперь их жёны откровенно выживали Каллисту из собственного дома. Заставляли работать как служанку, попрекали куском хлеба, а на днях и вовсе сказали, что ей лучше уйти к сестре в соседний полис.

— Я им всю жизнь отдала! — плакала Каллиста, комкая край гиматия. — Я ради них замуж второй раз не вышла, хотя женихи были! Я ночей не спала, когда они болели! А теперь…

— А теперь они выросли и решили, что вы — обуза, — закончил я. — Знакомая история.

— Что мне делать, Максимус? — она смотрела на меня с отчаянием загнанной лани.

— Для начала — перестать плакать, — я подвинул к ней чашу с водой. — Слезами делу не поможешь. Теперь слушайте внимательно. У вас есть права на этот дом?

— Дом записан на старшего сына, — всхлипнула она. — Муж перед смертью так распорядился.

— Плохо, — я почесал подбородок. — Но не безнадёжно. Скажите, ваш муж оставил завещание? Или устное распоряжение?

— Устное… он сказал при свидетелях…

— Отлично! — я хлопнул ладонью по столу. — Свидетели живы?

— Двое ещё живы. Старый Нитромах, кожевник, и его брат.

— Значит, так, — я наклонился вперёд. — Идите к басилевсу, только не к Алкивиаду, он сейчас немного занят семейными проблемами, а к его помощнику. Расскажите всё как есть. Потребуйте официального раздела имущества. Если дом записан на сына — пусть сын выплачивает вам долю. Или выделяет отдельную комнату и обязуется содержать. Таков закон Солона, между прочим. Дети обязаны заботиться о престарелых родителях.

— Но они скажут, что я не престарелая…

— Вам сколько лет?

— Сорок.

— Для древне… — я осёкся. — Для нашего времени это вполне зрелый возраст. Не девица на выданье уже, к тому же у вас есть свидетели, что вы отдали сыновьям лучшие годы. Не стесняйтесь напомнить об этом.

Каллиста ушла, вытирая слёзы, но уже с каким-то новым выражением лица. С надеждой. Я знал этот взгляд. Так смотрят клиенты, которые впервые за долгое время поняли, что у них есть выбор.

Следующим был торговец оливковым маслом, который жаловался на конкурентов. Затем — юноша, не знавший, какую профессию выбрать. Затем — старик, желавший помириться с дочерью после десяти лет ссоры.

Я принимал их одного за другим, сыпал советами направо и налево, брал деньги и почти не уставал. Что ни говори, а работа мне нравилась. В прошлой жизни я делал то же самое — помогал людям услышать то, что они хотели услышать. Но там это было ради наживы. А здесь… здесь я и вправду помогал. И это, чёрт возьми, приятно.

Ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату, а моя жаровня прогорела до углей, дверь открылась в последний раз.

Я даже не сразу понял, что вошедший — мужчина. Сначала мне показалось, что в комнату вплыла грозовая туча. Нет, серьёзно. Воздух сгустился, потемнел, в носу защипало, как перед сильной грозой. Я поднял глаза от стола и увидел его.

Он был высок. Очень высок. И плечист — такие плечи бывают у кузнецов, что весь день машут молотом, или у гребцов на триерах. Но дело было даже не в росте и не в ширине плеч. Дело было в ощущении. От него исходила сила. Не физическая — хотя и её было в избытке, — а какая-то другая. Словно он состоял не из плоти и крови, а из сжатой молнии, которая в любой момент может вырваться наружу.

Лицо его было красивым — мужественным, с резкими чертами и властным подбородком. Глаза — серые, как предгрозовое небо. Волосы — короткие, но непослушные, торчащие в разные стороны. И борода — аккуратная, ухоженная, но с проседью на висках. Одет он был просто: в дорожный плащ и сандалии, как обычный путник. Но держался — как царь.

— Приветствую, — сказал он, и от его голоса у меня заложило уши. Серьёзно. Как будто где-то вдалеке прогремел гром. — Ты — Максимус?

— Допустим, — осторожно ответил я. — А ты, надо понимать, тот самый человек, который не захотел записываться в очередь?

— Я не люблю очереди, — усмехнулся он, и в этой усмешке было что-то такое, от чего мне захотелось проверить, не горит ли крыша. — Меня зовут Дий.

— Дий, — повторил я. — Сокращение от Дионисий?

— Что-то вроде того, — уклончиво ответил мужчина.

Он прошёл к ложу и сел. Деревянные ножки жалобно скрипнули. Я внутренне поморщился — если этот гигант сломает мне мебель, я выставлю ему дополнительный счёт.

— Итак, Дий, — я придвинул чашу для подношений. — Что привело тебя в «Дом Максимуса»?

Он не стал бросать монеты. Вместо этого он вытащил из-за пазухи небольшой, но явно тяжёлый мешочек и положил его на стол. Мешочек звякнул так, что я сразу понял — там золото. Много золота.

— Семейное дело, — сказал он. — Моя жена ушла от меня.

Я не удержался и фыркнул.

— Серьёзно? И ты тоже? Да что ж такое сегодня! Какой уже по счёту клиент за неделю с одной и той же проблемой. У вас тут что — эпидемия?

— Можно и так сказать, — снова повторил он, и на этот раз в его голосе мне послышалась лёгкая угроза. — И я бы хотел знать, кто её вызвал.

Вот тут мне стало не по себе.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, стараясь сохранять спокойный тон.

— Моя жена — не простая женщина, — Дий откинулся на спинку ложа, и дерево снова скрипнуло. — Она терпела меня много… лет, очень много лет. И никогда, ни разу не заговаривала о разводе. А тут вдруг — собрала вещи и уехала. На Лесбос. И знаешь, что она сказала мне напоследок?

— Что?

— «Мне посоветовал это Максимус».

В комнате повисла тишина. Я слышал, как бьётся моё сердце. Быстро, слишком быстро.

— Твою жену зовут Гераида? — спросил я, уже зная ответ.

— Именно так, — произнёс он, и теперь в его глазах блеснуло что-то опасное. Что-то похожее на зарницу.

Я откинулся на спинку стула. В голове пронеслась тысяча мыслей одновременно. Так, спокойно, Максимус. Дыши глубже. Допустим, перед тобой не просто разгневанный муж, а муж, который называет себя Дием. Его жена — Гераида. Его сестра — Тия. Тия = Гестия. Гераида = Гера. Дий = Зевс.

Бинго.

Я посмотрел на него по-новому. Высокий рост, плечи, грозовой запах, серые глаза. И мешочек с золотом. Много золота.

Ну конечно. Как я сразу не догадался?

Хотя нет, догадывался. Просто отгонял от себя эти мысли как нелепые. Ну правда — кому придёт в голову, что к нему на консультацию являются боги? Это же абсурд.

Абсурд или нет, но факт остаётся фактом: передо мной сидит Зевс собственной персоной. Громовержец. Царь богов. Отец богов и людей. И он чертовски зол.

— Ну что, Максимус, — произнёс он с усмешкой, — Может, скажешь что-нибудь в своё оправдание? Или мне сразу метнуть в тебя молнию?

Честно? В этот момент я чуть не обделался. Никогда не думал, что умру от руки греческого божества за то, что посоветовал его жене развестись. Глупая смерть. Нелепая. Но — с другой стороны — сколько людей могут похвастаться, что их испепелил сам Зевс?

Я собрал волю в кулак. Вспомнил всё, чему учился за годы практики. Психология, философия, риторика. Клиент зол? Направь его гнев в другое русло. Клиент угрожает? Сохраняй спокойствие. Клиент — бог? Ну, тут рекомендаций не было. Придётся импровизировать.

— Прежде чем метать молнии, — сказал я, и голос мой, к собственному удивлению, звучал почти ровно, — Может, сначала поговорим? Как цивилизованные люди? Ну, или как цивилизованный бог и цивилизованный смертный?

— Говори, — разрешил он. — У тебя есть пять минут.

— Для начала, — я откашлялся, — Давай проясним кое-что, твоя жена пришла ко мне за советом. Как профессионал, я не могу отказать клиенту в помощи только потому, что её проблема кажется мне сложной. Это во-первых. Во-вторых, она рассказала мне о своих проблемах. И знаешь, что? Они оказались чертовски серьёзными.

— Ты о чём? — нахмурился Зевс.

— Я о том, что твоя жена, Гера, несчастлива, — я отбросил иносказания. — Глубоко несчастлива. И причина её несчастья — ты.

Он дёрнулся, как от удара.

— Я?! Я дал ей всё! Я сделал её царицей Олимпа! Я…

— …изменял ей с каждой встречной юбкой, — закончил я. — Ты хоть знаешь, каково это — быть женой человека, который постоянно тебя унижает? Она же царица. Она должна быть образцом для всех. А вместо этого над ней смеются. За её спиной шепчутся. И каждая новая твоя интрижка — это ещё один гвоздь в крышку вашего брака.

Зевс сжал кулаки. Где-то за окном прогремел гром — самый настоящий, не фигуральный. Я вздрогнул, но продолжил:

— Ты можешь испепелить меня прямо сейчас. Это в твоей власти. Но проблема никуда не денется. Твоя жена ушла. И она не вернётся, пока ты не изменишься.

— Измениться? — он расхохотался, и от этого хохота у меня заложило уши. — Я — Зевс! Царь богов! Я не меняюсь!

— Ну, тогда ты навсегда останешься один, — я пожал плечами. — С кучей любовниц, да. С властью, да. Но без той единственной женщины, которая была с тобой все эти… сколько там? Тысячи лет?

Он замолчал. Смех оборвался, как по щелчку. Он смотрел на меня, и в его глазах я видел нечто удивительное. Не гнев. Нет. Растерянность.

— Ты действительно думаешь, что она не вернётся? — спросил он тихо. Так тихо, что мне пришлось напрячь слух.

— Ты хочешь услышать правду или то, что тебе приятно?

— Правду.

— Тогда слушай, — я сцепил пальцы в замок. — В психологии есть такое понятие — точка невозврата. Это момент, когда человек понимает, что больше не может терпеть. Что дальше — только хуже. Что даже одиночество лучше, чем эта боль. Твоя жена, похоже, достигла этой точки. И если ты хочешь её вернуть, тебе придётся очень, очень постараться.

— Что я должен делать? — спросил он после долгой паузы.

— Для начала — перестать изменять.

— Но…

— Никаких «но»! — я повысил голос. — Ты хочешь вернуть жену или нет? Если хочешь — ты должен показать ей, что она для тебя важнее всех этих нимф, богинь и прочих смертных красоток. Ты должен доказать, что готов меняться. Что ты готов быть верным. Что ты готов слушать её и уважать её.

Зевс смотрел на меня так, будто я предложил ему спуститься с Олимпа пешком и пойти работать гончаром.

— Но я же Зевс! — повторил он с каким-то отчаянием.

— Вот именно поэтому, — я подался вперёд. — Ты — Зевс. Ты — царь. А царь должен быть примером для своих подданных. Подумай сам: если сам царь богов не может хранить верность своей жене, чего ты ждёшь от простых смертных? Почему ты удивляешься, что у них разваливаются семьи? Они же берут пример с тебя!

Это был удар ниже пояса. Я видел, как он вздрогнул. Моргнул. Отвёл взгляд.

— Я никогда не думал об этом так, — признался он.

— Никто никогда не думает об этом, — я откинулся на спинку стула. — Люди — и боги — редко задумываются о том, как их поступки влияют на других. Мы все эгоисты. Но если ты хочешь измениться — у тебя есть шанс.

— Но как? Как мне перестать?.. — он замолчал, подбирая слово.

— Изменять? — подсказал я.

— Да.

— Ну, для начала — понять, зачем ты это делаешь. Чего ты ищешь в этих связях? Физического удовольствия? Новых ощущений? Подтверждения своей мужественности? Или, может быть, ты просто боишься близости с женой? Боишься, что если перестанешь бегать по чужим юбкам, то останешься с ней наедине — и поймёшь, что вы чужие люди?

Он молчал. И это молчание было красноречивее любых слов.

— Ты хочешь, чтобы я помог тебе разобраться в этом? — спросил я. — Это называется психоанализ. Долгая, кропотливая работа над собой. Но результат того стоит.

— И сколько это займёт времени? — спросил он, и в его голосе мне послышалась надежда.

— Месяцы. Может быть, годы. Это не быстро. Но если ты готов — я готов помочь.

Зевс посмотрел на меня долгим взглядом. Я чувствовал, как в воздухе потрескивают невидимые молнии, как сгущается тьма за окном, как дрожит земля под ногами. А потом он вдруг рассмеялся.

— Ты удивительный смертный, Максимус, — сказал он, и в его смехе больше не было угрозы. — Ты говоришь со мной так, как никто никогда не смел говорить. Ты не боишься меня.

— Боюсь, — честно ответил я. — До ужаса. Но ещё больше я боюсь упустить клиента. А ты, судя по мешочку с золотом, клиент выгодный.

Он снова рассмеялся, и на этот раз смех был искренним.

— Хорошо, Максимус, — сказал он, поднимаясь. — Я подумаю над твоими словами. И возможно, я ещё вернусь.

— Двери «Дома Максимуса» всегда открыты, — я развёл руками. — Только в следующий раз, пожалуйста, запишись в очередь. У меня всё-таки бизнес.

Он кивнул и направился к выходу. У двери он обернулся.

— Знаешь, Максимус, — сказал он задумчиво, — Если бы все смертные были такими же смелыми, как ты, Олимп давно бы опустел.

— В смысле?

— В смысле — боги стали бы не нужны, — он усмехнулся. — Зачем молиться богам, если можно просто поговорить с мудрым человеком?

И он вышел, хлопнув дверью. Над городом прогремел гром, сверкнула молния, а потом всё стихло.

Я остался сидеть в одиночестве, глядя на мешочек с золотом и размышляя о том, как странно повернулась моя жизнь. Ещё вчера я консультировал горшечников и вдов, а сегодня — самого Зевса. Что дальше? Посейдон с проблемами водоснабжения? Аид с жалобами на текучку кадров в подземном царстве?

Плеснув себе вина, я залпом осушил килик. Руки дрожали. Не каждый день, знаете ли, беседуешь с Громовержцем. А потом я достал из кошеля серебряную фигурку — язычок пламени, подаренный Тией, — и поставил её на стол. Посмотрел на неё. Потом на мешочек с золотом. И вдруг расхохотался.

Гуру Максимус. Психоаналитик для богов. Семейный консультант Олимпа.

Ну и жизнь у меня. Чтоб её.

Я допил вино и отправился спать. Завтра новый день. Завтра новые клиенты. И кто знает — может, завтра ко мне пожалует сам Аид. Или Афродита. Ох, с Афродитой надо быть осторожным. Я слишком хорошо знал её репутацию. Если она предложит мне «особую консультацию» — вежливо откажусь.

Хотя… Афина — другое дело. С Афиной я бы с удовольствием обсудил философию. Или не только философию. Ну, это я уже размечтался. А пока — спать. Я завернулся в плащ и закрыл глаза. А в голове, как назойливая муха, крутилась мысль: «Что скажет Гера, когда узнает, что её муж тоже приходил ко мне?»

Впрочем, это уже не моя проблема. Я — просто консультант. А семейные разборки Олимпа — это их личное дело. И я заснул с улыбкой на губах. В конце концов, что бы ни случилось дальше, сегодня я заработал пять золотых статеров. И это было чертовски приятно.

Глава 4

Глава 4 — Богиня с комплексом неполноценности

Утро началось с того, что Димитриос притащил не одну, а целых три восковых таблички. Исписанных с обеих сторон. Мелким, убористым почерком, от которого у меня сразу заболели глаза.

— Это что такое? — я поднял одну из табличек, вглядываясь в каракули. — Ты решил переписать имена всех в полисе?

— Это очередь, господин Максимус, — выпалил мальчишка, сияя как начищенный обол. — На неделю вперёд! Я ещё не всех записал, многие просто стоят на улице и ждут! Там такая толпа, что кожевник Никомах грозится пожаловаться агораномам — говорят, его мастерскую не видно из-за потока людей.

Я выглянул в прорезь вместо окна. Действительно, толпа. Человек сорок, не меньше. Стоят, переминаются с ноги на ногу, обсуждают что-то, тычут пальцами в мою вывеску. Некоторые держат в руках корзины с подношениями, другие сжимают кошельки.

— Охренеть, — выдохнул я и прикрыл глаза.

Нет, я, конечно, хотел популярности, но не до такой же степени. Это уже не частная практика, это какой-то храм. Причём храм, где верховным жрецом работаю я один, без выходных и праздников. Надо что-то менять. Расширяться. Может, нанять помощника? Или устроить приёмные часы, как в нормальных клиниках моего времени?

Ладно, это потом. Сейчас — работа.

— Давай первых трёх, — велел я Димитриосу. — Остальных предупреди, что сегодня приму максимум десять человек. Остальным — запись на завтра. Кто будет возмущаться — напомни, что я тоже человек и мне нужно есть, спать и иногда ходить в отхожее место.

— Понял, господин! — мальчишка исчез за дверью, а я приготовился к очередному дню в роли главного психоаналитика Древней Греции.

Первой в кабинет вошла женщина лет тридцати. Одета скромно, но добротно, без кричащей роскоши. Держится прямо, с достоинством. В руках — небольшая корзинка с гранатами. Я сразу оценил подношение: гранаты в этом сезоне дорогие.

— Приветствую тебя, Максимус, — сказала она низким, грудным голосом. — Меня зовут Андромаха.

— Не жена ли Гектора? — машинально спросил я. И тут же осёкся: чёрт, откуда я знаю про Гектора и Андромаху? Какие-то обрывки школьной программы, которую я благополучно проспал. Но имя всплыло откуда-то из подсознания.

Женщина удивлённо приподняла бровь.

— Нет, мой муж — Клеон, торговец шерстью. Я не троянка, я из Аргоса.

— Прошу прощения, — я придвинул ей ложе. — Имя просто красивое, присаживайся. Что привело тебя ко мне?

— Мой муж, — начала она, и я внутренне застонал. Опять. Сейчас начнётся: изменяет, не ценит, не слушает. Стандартный набор. Но Андромаха меня удивила.

— Мой муж меня слишком любит, — сказала женщина с тяжёлым вздохом.

— Что, прости?

— Слишком любит, так сильно, что не даёт мне шагу ступить. Он проверяет, куда я иду, с кем говорю, что покупаю на рынке, запрещает мне видеться с подругами. Говорит, что они дурно на меня влияют. Он говорит, что делает это из любви. Что он просто боится меня потерять. Но я… — Андромаха запнулась, комкая край гиматия. — Я задыхаюсь, Максимус. Мне кажется, я в тюрьме. В золотой клетке, но в тюрьме.

Надо же. Впервые за долгое время — нестандартный случай. Не абьюзер-изменщик, а абьюзер-собственник. Типичный паттерн токсичной ревности, только под соусом «я же люблю тебя».

— Андромаха, — сказал я медленно, подбирая слова, — Не хочу тебя разочаровывать, но твой муж не любит тебя. Он владеет тобой, а это абсолютно разные вещи.

— Но он говорит…

— Он говорит то, что ему удобно. Любовь — это когда человеку важно твоё счастье. А ревность — это когда ему важно только его собственное спокойствие. Он контролирует тебя не потому, что боится за тебя, а потому, что боится за себя. Боится, что ты уйдёшь. Боится, что кто-то окажется лучше него. Это не любовь, Андромаха. Это страх. И этот страх разрушает тебя.

— Что же мне делать? — прошептала она.

— Для начала — поговорить с ним. Серьёзно. Не обвинять, не кричать, а объяснить, как ты себя чувствуешь. Скажи ему: «Я люблю тебя, но я не могу жить в клетке. Если ты продолжишь меня контролировать, ты потеряешь меня. Не потому, что я найду другого, а потому, что я перестану быть собой». Иногда мужчинам нужно услышать это прямым текстом. Они, знаешь ли, не умеют читать мысли.

— А если он не поймёт?

— Тогда ты придёшь ко мне снова, и мы подумаем о следующем шаге, но дай ему шанс. Возможно, он просто не понимает, что делает тебе больно.

Андромаха ушла, оставив гранаты и несколько драхм. Я же задумался: интересно, сколько ещё таких вот «золотых клеток» рассыпано по городам-полисам? И скольким женщинам нужен кто-то, кто просто скажет им, что они не обязаны терпеть? Похоже, моя миссия здесь куда масштабнее, чем предполагал.

Следующим был старик по имени Филимон. Приплёлся с палкой, сел на ложе, долго откашливался и наконец выдал:

— Я хочу развестись с женой.

— Сколько вам лет, уважаемый?

— Семьдесят два.

— А жене?

— Шестьдесят девять.

Я помолчал, переваривая. Потом осторожно спросил:

— А сколько вы уже женаты?

— Пятьдесят лет.

Я снова помолчал. Потом спросил:

— И что случилось именно сейчас?

— Она пересолила похлёбку! — выпалил старик с таким возмущением, будто речь шла о государственной измене. — Вчера. Пересолила. Я ей говорю: «Филомела, ты совсем ослепла, соли не видишь?» А она мне: «Филимон, это твоя порция, ты всегда говорил, что любишь посолонее». А я не люблю! Я никогда не любил! Я пятьдесят лет это терпел, а теперь всё — моё терпение лопнуло!

Я прикрыл глаза и досчитал до пяти. Потом открыл глаза и спросил:

— Филимон. Ты когда-нибудь говорил жене, что не любишь солёное?

— Конечно! В день нашей свадьбы я сказал: «Женщина, запомни — я не люблю пересоленную еду!»

— Пятьдесят лет назад?

— Да!

— И с тех пор не напоминал?

— А зачем? Она должна помнить!

Я выдохнул, затем налил себе вина. Потом подумал и налил вина и старику.

— Значит так, Филимон. Ты сейчас пойдёшь домой. Обнимешь свою Филомелу. Скажешь ей, что ты старый дурак. И попросишь приготовить тебе похлёбку без соли. Но не приказывая, а прося. С уважением. Понял?

— Но я…

— Это бесплатный совет, — я поднял ладонь. — В честь твоего юбилея. Пятьдесят лет брака — это не шутка. Если вы до сих пор вместе, значит, что-то вас держит. Может быть, то, о чём ты забыл за пятьдесят лет. Вспомни это. И возвращайся ко мне, только если она снова пересолит. Тогда будем думать.

Старик ушёл, ворча что-то себе под нос про «непочтительную молодёжь». Удивительно, конечно, как люди могут прожить вместе полвека и так и не научиться разговаривать друг с другом. Хотя чему я удивляюсь? В моём времени то же самое. Люди молчат годами, копят обиды, а потом взрываются из-за какой-нибудь ерунды. Человеческая природа не меняется. Вообще. Ни в двадцатом веке, ни в пятом до нашей эры.

Ближе к обеду я сделал перерыв, чтобы перекусить и выпить вина. Димитриос принёс мне лепёшки с оливковым маслом и овечий сыр — от благодарного клиента, как он пояснил. Я жевал и размышлял о том, как странно повернулась моя жизнь.

В прошлом мире я обманывал людей, делая вид, что умею читать будущее. Здесь я вроде бы тоже обманываю — делаю вид, что мудрец. Но разница в том, что здесь это работает. Люди реально меняют свою жизнь после моих советов. И это, чёрт возьми, приятно.

Дверь скрипнула, и в комнату вошёл новый посетитель. Я поднял глаза и чуть не подавился лепёшкой.

Это был мужчина. Высокий, стройный, с вьющимися каштановыми волосами, перехваченными золотым обручем. Но не это меня поразило. Меня поразила его кожа. Она светилась. Буквально. От него исходило мягкое золотистое сияние, как от закатного солнца. И пахло от него не потом и пылью, а чем-то сладким и тёплым — амброзией, наверное? Или это моё воображение разыгралось?

— Приветствую, Максимус, — сказал он мелодичным голосом. — Меня зовут Аполлон.

Я подавился, закашлялся и стукнул себя кулаком в грудь. Из глаз брызнули слёзы. Нет, серьёзно? Аполлон? Бог солнца, искусства и прочей ерунды? В моём кабинете? После Зевса это уже, конечно, не так шокирует, но всё равно — Аполлон!

— Присаживайся, — прохрипел я, откашливаясь. — Извини. Не ожидал. Ты, я так понимаю, без записи?

— Я бог, — сказал он просто. — Боги не записываются.

— Логично, — я отодвинул тарелку. — Что привело тебя в «Дом Максимуса»?

— Творческий кризис, — выпалил он так трагично, что я чуть не рассмеялся.

Аполлон — бог, покровитель искусств, водитель муз — жаловался мне на творческий кризис. Это было настолько абсурдно, что я решил: надо подыграть.

— Рассказывай, — я приготовился слушать.

— Понимаешь, — он нервно прошёлся по комнате, и я заметил, что от его шагов на полу остаются лёгкие золотистые следы. — Я всегда был лучшим. Лучшим музыкантом, лучшим поэтом, лучшим лучником. Все мои гимны разучивали в храмах. Все мои пророчества цитировали смертные. Но в последнее время… — он остановился и уставился в окно. — В последнее время я не могу ничего создать. Я сижу с лирой в руках, и в голове — пустота. Музы не приходят. Рифмы рассыпаются. Мелодии звучат фальшиво. Мне кажется, я теряю свой дар.

Я слушал и понимал: передо мной типичный случай профессионального выгорания. Или, учитывая контекст, божественного выгорания. Интересно, у богов бывает депрессия? Судя по Аполлону — да.

— Давно это началось? — спросил я.

— Лет сто назад. Может, двести. Я думал, это пройдёт, но становится только хуже.

— Двести лет творческого кризиса, — пробормотал я. — Внушительный срок. Скажи мне, Аполлон, когда ты в последний раз делал что-то не для того, чтобы быть лучшим, а просто для удовольствия?

Он замер.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты говоришь: «лучший музыкант», «лучший поэт», «лучший лучник». Ты постоянно соревнуешься. С другими богами, с людьми, с самим собой. Но творчество — это не спорт. Нельзя всё время быть первым. Иногда нужно просто играть. Для себя. Для радости. Не думая, оценят ли твой гимн в храмах.

Аполлон молчал, переваривая.

— Но если я не буду лучшим, зачем я вообще нужен? — спросил наконец тот, и в его голосе прозвучала такая искренняя растерянность, что мне стало его почти жаль. Почти.

— Вот это мы и будем разбирать, — я потянулся за камешками. — Садись. Сеанс психоанализа начинается.

Следующий час я провёл, разбирая с богом солнца его детские травмы. И это, я вам скажу, было нечто. Оказывается, у Аполлона был сложный отец (Зевс, кто бы сомневался), который постоянно сравнивал его с другими детьми. «Почему ты не такой сильный, как Арес? Почему не такой умный, как Афина? Почему не такой хитрый, как Гермес?» И маленький Аполлон рос с ощущением, что он должен быть лучшим во всём, иначе его не будут любить. Типичный синдром отличника, только в масштабах божества.

— Ты понимаешь, что твой отец просто проецировал на тебя свои собственные комплексы? — спросил я, когда он закончил исповедь.

— Что?

— Он сам не уверен в себе. Он царь богов, но постоянно всем что-то доказывает. Соблазняет женщин, чтобы подтвердить свою мужественность. Мечет молнии, чтобы подтвердить свою силу. А детей использует как продолжение своего эго. Ты для него — не личность. Ты — функция. «Сын, который должен быть лучшим». Но ты не функция, Аполлон. Ты — живой. Ну, в смысле, живой бог. И ты имеешь право просто быть, а не постоянно кому-то что-то доказывать.

Он долго смотрел на меня своими золотыми глазами. Потом вдруг улыбнулся. И от этой улыбки в комнате стало светлее.

— Знаешь, Максимус, — сказал он, поднимаясь, — Ты первый, кто говорит со мной об этом. Все остальные — люди, боги, нимфы — только восхваляют меня или завидуют. А ты говоришь со мной как с равным.

— Я со всеми так говорю, — я пожал плечами. — У меня профессиональная деформация.

— Это ценно, — мужчина бросил на стол горсть золотых монет. — Я приду ещё. Если позволишь.

— Приходи, — кивнул я. — Только дай знать заранее. У меня очередь, сам видишь.

Он ушёл, и комната погрузилась в обычный полумрак. А я подумал: «Так, уже третий бог за неделю. Зевс, теперь Аполлон. Кто следующий? Может, Посейдон с проблемами эректильной дисфункции? Или Аид с жалобами на то, что жена его не понимает? С них станется».

Но следующий бог, вернее, богиня, превзошла все мои ожидания.

Она вошла ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, а моя жаровня догорала. Я как раз закончил с последним клиентом — пожилой парой, которая жаловалась на то, что их сын не хочет жениться, — и собирался закрываться, когда дверь распахнулась, и в комнату вплыла она.

Я говорю «вплыла», потому что это было именно то слово.

Она не шла, а двигалась так, как движется вода в ручье — плавно, неотвратимо, завораживающе. Её тело, задрапированное в полупрозрачный розовый хитон, было совершенным. Не просто красивым — совершенным.

Такого тела я не видел ни в одной рекламе нижнего белья, ни в одном журнале, ни в одном фильме. Идеальные пропорции, плавные изгибы, кожа, светящаяся как жемчуг. Волосы цвета расплавленного золота струились по плечам. Губы — алые, как спелые вишни. Глаза — глубокие, синие, с поволокой, от которой у любого мужчины должны были подкоситься колени.

Я не исключение. У меня подкосились колени. Буквально. Я попытался встать и чуть не рухнул обратно на стул.

— Приветствую, Максимус, — произнесла красавица елейным голосом, от которого у меня зазвенело в ушах. Точнее, не зазвенело — запело. Как будто где-то включили самую прекрасную музыку. — Меня зовут Афродита.

Твою ж мать. Я схватился за край стола, чтобы удержать равновесие. Афродита. Богиня любви и красоты. Та, из-за которой началась Троянская война или начнётся, в истории, к сожалению, я полный профан. Та, чьё имя стало синонимом женской привлекательности. И она стояла в моём кабинете, улыбаясь мне так, будто я был единственным мужчиной во всей Вселенной.

Соберись, Максимус. Соберись, тряпка. Ты же профессионал.

— Присаживайся, — выдавил я, указывая на ложе. — Какими судьбами?

Она села. Каждое её движение было наполнено такой грацией, что мне пришлось напомнить себе: «Она — богиня, а боги, как я уже понял, любят драматические эффекты». Но когда она скрестила свои идеальные ноги, я понял, что драматические эффекты тут ни при чём. Она просто была такой. Слишком красивой для этого мира.

— Я пришла к тебе за советом, — сказала она, обводя взглядом мою скромную обстановку. — Говорят, ты творишь чудеса. Даже мой отец, — притягательная женщина чуть поморщилась, — Ходил к тебе и ушёл задумчивый. А уж его пронять непросто.

— Зевс?

— Он самый.

— Да, припоминаю. Он оставил хороший отзыв?

— Сказал, что ты «наглый смертный, который говорит правду в глаза». Для него это высшая похвала.

Видимо, пронесло. Значит, Зевс не держит зла. Уже хорошо.

— И чем же я могу помочь самой Богине любви? — спросил я, стараясь сохранять невозмутимый вид. — Проблемы в отношениях? Творческий кризис? Конфликт с родственниками?

Афродита звонко рассмеялась. Смех у неё был как колокольчик. Или как тысячи колокольчиков. Или как… Короче, очень приятный смех.

— О нет, Максимус. С отношениями у меня всё в порядке. Мужчины — они такие… предсказуемые. Я знаю о них всё.

— Тогда в чём проблема?

Она перестала смеяться. Её лицо вдруг стало серьёзным. И в этом лице я увидел что-то, чего не ожидал увидеть у богини красоты. Печаль. Глубокую, застарелую печаль.

— Моя проблема в том, — сказала она медленно, — Что меня никто не воспринимает всерьёз.

Я моргнул.

— Что, прости?

— Меня не воспринимают всерьёз. Никто. Все видят только это, — она обвела рукой свою фигуру, и в этом жесте не было самолюбования, только горечь. — Люди смотрят на меня и думают только об одном. Мужчины хотят мной обладать. Женщины завидуют и ненавидят. Даже боги — мои собственные братья и сёстры — смотрят на меня как на… как на красивую вещь. Никто не спрашивает, о чём я думаю. Никто не интересуется, что я чувствую. Никто не говорит со мной как с равной.

Это было неожиданно. Нет, правда — я ожидал, что богиня любви придёт ко мне с какой-нибудь романтической драмой. С жалобой на Гефеста, на Ареса, на очередного любовника, который повёл себя не так. А она пришла с экзистенциальным кризисом. С проблемой, которая была мне до боли знакома.

Сколько раз я слышал подобное от красивых женщин в своём времени? «Меня никто не воспринимает всерьёз». «Все видят только внешность». «Я устала быть куклой». Но тогда я думал, что это просто кокетство. А теперь, глядя на Афродиту — воплощение красоты, — я понимал, что это не кокетство, а реальная боль.

— Хочешь честно? — спросил я.

— Затем и пришла.

— Отчасти ты сама виновата.

Она вскинула голову и прищурилась. В её глазах мелькнула искра гнева.

— Я?!

— Ты, — я поднял ладонь, призывая к спокойствию. — Выслушай меня, прежде чем превращать меня в камень или что вы там делаете с обидчиками. Я не говорю, что ты заслужила такое отношение. Никто не заслуживает, чтобы его воспринимали только как объект. Но ты, сама того не замечая, поддерживаешь этот образ.

— Каким образом?!

— Ты только что вошла в эту комнату так, будто каждое твоё движение — часть любовного танца. Ты одета так, что даже я, старый циник, с трудом удерживаю взгляд на твоём лице. Ты источаешь феромоны, или что там у вас, богов, вместо феромонов, так, что у меня голова кружится. Это твой образ, Афродита. Ты сама его создала. И теперь он работает против тебя.

Она открыла рот, чтобы возразить, но я продолжил:

— Представь, что ты приходишь на совет богов, но одета не в это, — я кивнул на её хитон, — А в строгий хитон, как у Афины. И говоришь не о любви и красоте, а о политике, о стратегии, о философии. Как думаешь, тебя воспримут всерьёз?

— Но я ничего не понимаю в политике! — воскликнула она.

— А ты пробовала разобраться? Или ты решила, что раз ты богиня любви, то твой удел — только любовь?

Она замолчала. Наверное, впервые за тысячи лет кто-то сказал ей что-то, что не укладывалось в привычные шаблоны.

— Знаешь, что такое самореализация? — спросил я. — Это когда ты не ограничиваешь себя одной ролью. Ты — богиня. Ты можешь всё. Ты можешь быть не только объектом желания, но и советницей, стратегом, философом. Но для этого тебе нужно перестать прятаться за своей красотой. Перестать использовать её как щит и как оружие одновременно. Показать миру, что ты — не просто красивая картинка. Что у тебя есть ум, есть воля, есть характер.

Она долго смотрела на меня. Потом вдруг улыбнулась — не той обольстительной улыбкой, с которой вошла, а другой, более настоящей.

— Ты странный смертный, Максимус, — сказала она. — Ты говоришь мне вещи, от которых я должна бы разозлиться. Но я не злюсь. Я… задумалась.

— Это моя работа, — я развёл руками. — Заставлять людей задумываться.

— Но я не человек, — она снова улыбнулась, на этот раз с лёгкой иронией.

— Тем более, если даже боги не могут разобраться в себе, кто разберётся?

Она поднялась с ложа. Я напрягся и приготовился к тому, что сейчас она попытается меня соблазнить — по старой привычке, просто чтобы доказать самой себе, что она всё ещё владеет ситуацией. Но вместо этого она подошла к столу, положила передо мной небольшую жемчужину — идеально круглую, переливающуюся розовым перламутром, и сказала:

— Благодарю, Максимус. Ты дал мне пищу для размышлений. Я приду снова. Не для того, о чём ты подумал, — добавила она с лёгкой усмешкой, заметив моё напряжённое лицо. — Просто поговорить.

— Двери «Дома Максимуса» открыты, — я повторил свою коронную фразу.

Она направилась к выходу, но у двери обернулась.

— Кстати, Максимус, — сказала женщина с озорной искоркой в глазах. — Ты отказался от меня. Знаешь, сколько мужчин — и богов — могли бы об этом только мечтать?

— Догадываюсь.

— И почему ты отказался?

— По двум причинам, — я откинулся на стуле. — Во-первых, я профессионал. Не сплю с клиентками, по крайней мере не на первом сеансе. Во-вторых, я слишком хорошо знаю твою репутацию. С кем ты только не водила шашни. Арес, Гефест, Адонис, Анхиз… список можно продолжать долго. Я не хочу быть ещё одним пунктом в этом списке.

Афродита расхохоталась. Смех её был лёгким и искренним, без тени жеманства.

— А ты забавен, Максимус, — сказала богиня любви, отсмеявшись. — Приятно встретить мужчину, который думает головой, а не тем, что ниже.

— Это комплимент?

— Может и комплимент, — та обольстительно улыбнулась, вот ведь негодница, а затем ушла, — Прощай.

Честно говоря, я не был уверен, что устою, если бы она начала действовать активнее. Она всё-таки богиня любви, и её чары — не шутка. Но я справился. Профессиональная гордость победила инстинкты. Я посмотрел на жемчужину. Она была прекрасна. Интересно, сколько она стоит? Наверняка целое состояние. Но продавать её я не буду. Положу на алтарь Афродиты — или нет, оставлю себе как сувенир. Как напоминание о том, что даже богиням красоты иногда нужен психоаналитик.

Я выглянул в окно. Солнце уже село, агора опустела, только пара собак бродила между палатками. Я потянулся и зевнул. Длинный день. Сначала Аполлон с творческим кризисом, теперь Афродита с экзистенциальным. Кто следующий? Афина, которая не может найти достойного мужчину? Гермес с синдромом дефицита внимания? Арес с проблемами управления гневом?

Глава 5

Чертовы боги.

Чертовы, чертовы, чертовы боги.

Я проснулся с первыми петухами — что само по себе было отвратительно, потому что я сова, а не жаворонок, — и первая же мысль, которая пришла мне в голову, была о ней. Об Афродите. Точнее, не о ней, а о том, что она со мной вытворяла. Вернее, не вытворяла, а снилась. Но снилась так, будто вытворяла.

Всю ночь. Всю проклятую ночь.

Встал с кровати, пошатываясь. Голова была тяжёлой, веки слипались, а в теле ощущалась специфическая усталость, которая бывает после бессонной ночи. Или после слишком бурной ночи. В моём случае — после ночи, проведённой в обществе богини любви в моём собственном подсознании.

— Чтоб тебе икалось, — прохрипел я, нашаривая кувшин с водой. — Чтоб тебе икалось до следующего солнцестояния.

Я плеснул водой в лицо. Не помогло. Перед глазами всё ещё стояла она: розовый хитон, соскальзывающий с плеча, золотые волосы, разметавшиеся по подушке, синие глаза с этой их вечной поволокой. И голос. Этот голос, от которого у меня до сих пор мурашки бегали по спине.

«Максимус…» — шептала богиня любви во сне, и я, как последний дурак, таял.

В реальности-то я устоял. Гордо. Профессионально. Даже пафосно. А во сне — нет. Во сне я был не психоаналитиком, а обычным мужиком с инстинктами. И богиня этим воспользовалась. Или моё подсознание воспользовалось. Неважно. Важно, что я чувствовал себя разбитым, как после трёхдневного запоя.

— Это всё твои штучки, да? — спросил я в потолок. — Твои божественные феромоны? Или ты специально мне этот сон наслала?

Потолок молчал. Понятно, ответа ждать не приходится, так что натянув хитон, я поплёлся к жаровне разводить огонь. День предстоял длинный, а я уже был никакой.

Димитриос, как всегда, пришёл рано. Я к тому времени успел выпить две чаши разбавленного вина и немного прийти в себя. Мальчишка окинул меня подозрительным взглядом.

— Господин Максимус, вы плохо выглядите.

— Спасибо, — буркнул я. — Ты умеешь поднять настроение.

— Я серьёзно! У вас круги под глазами, и вы бледный.

— Просто плохо спал.

— Кошмары снились?

— Хуже, — я вздохнул.

Решил не произносить вслух что конкретно снилось. В его возрасте эта тема ещё была запретной и оттого вдвойне любопытной.

— Давай список, — протянул руку я, — Кто там у нас сегодня?

Мальчишка протянул мне табличку. Я пробежал глазами по именам. Так, торговец рыбой, опять какая-то вдова, архонт, ещё один торговец, снова вдова… Стоп. На предпоследней строчке значилось имя, от которого я чуть не поперхнулся вином.

— Димитриос, — позвал я. — Ты уверен, что правильно записал?

— Да, господин. Он сам так назвался.

— «Фемистокл, архонт-полемарх»? — прочитал я вслух.

— Да. Он сказал, что у него важное дело.

Это, если я правильно помнил обрывки школьной программы, один из высших военных чинов в Афинах. Главнокомандующий армией. Человек, который руководит обороной полиса, командует гоплитами и решает, куда плыть флоту. И он пришёл ко мне. К частному психоаналитику. Без свиты, без охраны. Записался в очередь, как обычный смертный.

Это было… неожиданно. И немного тревожно.

— Ладно, — сказал я, откладывая табличку. — Давай первых трёх. Фемистокла — предпоследним. Пусть подождёт, ему полезно.

— Но он же архонт! — ужаснулся Димитриос.

— Вот именно, — я усмехнулся. — Архонтам тоже нужно иногда напоминать, что они не боги, — я вспомнил Зевса, Аполлона и Афродиту, боги, как выяснилось, тоже ждут в очереди.

Мальчишка посмотрел на меня как на сумасшедшего и ушёл. А я приготовился к очередному дню в роли самого необычного консультанта Эллады.

Первым пришёл торговец оливковым маслом по имени Эрготим. Пухлый, румяный, с потеющим лбом и бегающими глазками. Он плюхнулся на ложе и с порога заявил:

— Мой конкурент, Клеомброт, продаёт масло дешевле! Он меня разоряет! Посоветуй, как его проклясть!

Я закатил глаза. Проклясть. Конечно. Зачем конкурировать качеством, если можно просто наслать порчу?

— Уважаемый Эрготим, — сцепил пальцы в замок. — Я не маг и не умею проклинать. Я даю советы по жизни.

— Но говорят, ты помог Аристарху-горшечнику! И Ликосу-гончару! И виноградарю тому…

— Я дал им советы по работе, а не по чёрной магии, — я вздохнул. — Скажи мне вот что: твоё масло — оно лучше, чем у Клеомброта?

— Конечно! — оскорбился Эрготим. — У меня лучшие оливки в Аттике! Я сам их отбираю!

— Тогда почему ты не можешь продавать его дороже?

— Потому что он демпингует! Сбивает цену!

— А ты пробовал не сбивать, а наоборот — повысить? Но добавить к маслу что-то, чего нет у Клеомброта?

Эрготим замер. На его потном лице отразилась напряжённая работа мысли.

— Что, например?

— Ну, — я откинулся на спинку стула, — Например, сервис в виде бесплатной доставки. Красивая амфора в подарок. Или, скажем, ты можешь рассказывать покупателям, из каких именно оливок сделано масло. Придумай легенду. «Масло из оливок, собранных на склонах священной горы». «Масло, которое ценил сам Солон». Люди любят истории. Продавай им не масло — продавай легенду.

Торговец слушал с открытым ртом. Потом вдруг хлопнул себя по лбу.

— Точно! Я могу сказать, что моё масло благословлено самой Афиной! Что я приношу жертвы перед каждым сбором урожая!

— Ну, с этим поосторожнее, — поморщился я. — Боги, знаешь ли, иногда слушают. И могут обидеться, если ты врёшь. Но идея верная. Придумай что-нибудь правдоподобное. И добавь сервис. И посмотри, что будет.

Эрготим ушёл, а мне стало интересно, сколько ещё до изобретения маркетинга? Поскольку, кажется, я только что ускорил этот процесс на пару тысяч лет.

Следующей была женщина по имени Хрисеида. Молодая, симпатичная, но с таким выражением лица, будто она только что съела лимон.

— Мой муж, — начала она, и я внутренне застонал, — Меня не устраивает.

— В каком плане?

— В интимном.

Интимные проблемы? В Древней Греции? Ко мне? Я что, теперь ещё и сексолог?

— Подробнее, — выдавил я.

— Он слишком… быстрый, — Хрисеида покраснела. — И невнимательный, совсем не думает о моих… потребностях. Для него это просто… ну, ты понимаешь.

Я понимал. К сожалению.

— Ты говорила ему об этом?

— Говорила, а он обижается. Говорит, что я его не ценю.

— Значит так, — я потянулся за табличкой и стилосом. — Я напишу тебе список рекомендаций. Ты передашь его мужу. Скажешь, что это предписание врача. Ну, или мудреца. И пусть выполняет.

По итогу быстро нацарапал на воске несколько пунктов: «Не спешить», «Уделять внимание ласкам», «Спрашивать жену о её желаниях», «Помнить, что близость — это не только про тебя». Затем подумал и добавил: «Если не поможет — прийти ко мне лично».

— Держи, — я протянул табличку. — И скажи мужу, что если он проигнорирует рекомендации, я пришлю к нему Ареса. Или Афродиту. Пусть выбирает.

Неужели и правда пришлю? С Афродитой-то я уже знаком. Может, она согласится провести мастер-класс для эллинских мужей? Хотя нет, она скорее устроит оргию, чем образовательный семинар.

День катился своим чередом. Я принял ещё пятерых клиентов — обычные проблемы: долги, ссоры, непонимание между поколениями. Ничего такого, с чем бы я не справлялся. Но всё это время в голове сидела мысль о Фемистокле. Что нужно архонту-полемарху от частного консультанта? Неужели у него тоже семейные проблемы? Или что-то посерьёзнее?

Наконец, когда солнце перевалило за полдень и я уже порядком устал, Димитриос ввёл его.

Фемистокл оказался не таким, каким я его представлял. Я ожидал увидеть бравого вояку с квадратной челюстью и бычьей шеей. А вошёл человек лет сорока пяти, сухощавый, с умным, проницательным взглядом и аккуратной бородой, в которой уже серебрилась седина. Он был одет в простой гиматий, без всяких знаков отличия, и держался без пафоса — как человек, который давно уже ничего никому не доказывает.

— Приветствую, Максимус, — сказал мужчина, присаживаясь на ложе. — Надеюсь, я не слишком тебя задерживаю.

— Архонт-полемарх может задерживать кого угодно, — усмехнулся я, придвигая чашу для подношений. — Что привело тебя ко мне?

Фемистокл помолчал, обводя взглядом мою скромную обстановку. Потом вздохнул.

— У меня проблема, Максимус. Личная.

— Я слушаю.

— Мой сын, — сказал он медленно, подбирая слова. — Ему семнадцать. Он хороший мальчик. Умный, смелый, смышлёный. Но он… боится.

— Чего?

— Войны. Он боится, что не оправдает моих ожиданий. Что окажется трусом. Что опозорит наш род. Я пытался говорить с ним, но он замыкается. Я пытался тренировать его, но он сжимается. Я не знаю, что делать. Ты помог стольким людям. Может, поможешь и мне?

Я задумался. Проблема была серьёзнее, чем я ожидал. Семнадцатилетний парень, сын едва ли не самого известного полководца Афин, боится войны. В обществе, где воинская доблесть — главное мерило мужчины. Да уж.

— Фемистокл, — я отложил камешки. — Ты говорил с ним о том, чего боишься сам?

— Что? — он приподнял бровь.

— О своих страхах, поражениях и собственных сомнениях. Или ты всегда предстаёшь перед ним как идеальный воин, у которого всё всегда получалось?

Архонт молчал. Я продолжил:

— Знаешь, в чём проблема многих отцов? Они хотят, чтобы сыновья их уважали. И думают, что уважение можно заслужить, только если ты идеален. Но это не так. Уважение заслуживается честностью. Если ты ни разу не показал сыну, что ты тоже боялся, тоже ошибался, тоже сомневался — как он может поверить, что его страх нормален? Он же думает, что он один такой. Что он — бракованный.

— Но я не хочу, чтобы он думал, что его отец слабак, — тихо сказал Фемистокл.

— А ты не слабак. Ты человек, который преодолел свой страх. Это разве не сила? Расскажи ему о Марафоне. Ты же там был, я помню. Расскажи, как тебе было страшно перед битвой. Как дрожали руки. Как ты думал, что не выживешь. А потом расскажи, как ты справился. Как пошёл в бой, несмотря на страх. Вот это будет урок. Не «будь храбрым», а «бойся, но делай».

Фемистокл долго смотрел на меня. Потом неожиданно улыбнулся.

— А ты прав, Максимус. Я никогда не говорил с ним так. Я всегда требовал. Командовал. Приказывал. Но не говорил.

— Попробуй, — я пожал плечами. — Хуже не будет.

— Хуже не будет, — эхом повторил он и поднялся с ложа. — Ты не только мудрец, Максимус. Ты ещё и дипломат. Из тебя вышел бы отличный советник в Экклесии.

— Спасибо, но у меня аллергия на политику, — я усмехнулся.

— Жаль. Впрочем, — он вдруг оживился, — Сегодня вечером я устраиваю симпосий. Небольшой. Для друзей и соратников. Приходи. Отдохнёшь от клиентов, выпьешь вина, послушаешь музыку. И с дамой провести время сможешь, — он подмигнул. — Гетеры у меня будут — пальчики оближешь.

Я хотел вежливо отказаться, но перед глазами вдруг всплыло лицо Афродиты. Её улыбка. Её голос. Её…

Чертовы боги.

— Я приду, — сказал я твёрдо. — Во сколько?

— Как солнце сядет, — Фемистокл просиял. — Мой дом на холме Ареопага. Спросишь, любой покажет.

Он ушёл, оставив на столе щедрую горсть серебра. Я же остался сидеть, размышляя. Симпосий. Знаменитая греческая пирушка. Вино, музыка, беседы, гетеры. Я читал о них в книгах, но никогда не думал, что попаду на такую сам. Тем более в качестве гостя самого Фемистокла.

И ещё — гетеры. Дамы, обученные искусству беседы, музыки и прочих удовольствий. Может, хоть они выбьют из моей головы этот навязчивый образ? Может, пора уже перестать думать о богине и обратить внимание на реальных, живых, смертных женщин?

О да. Определённо пора.

Я закрыл «Дом Максимуса» пораньше, сославшись на «важное мероприятие», и отправился домой — в каморку, которую купил на первые заработанные деньги. Надо было привести себя в порядок. Помыться, побриться, сменить хитон на что-нибудь поприличнее. Всё-таки не каждый день меня приглашает на пир сам архонт-полемарх.

Дом Фемистокла я нашёл быстро. Он действительно стоял на холме Ареопага, и любой прохожий мог указать к нему дорогу. Здание было внушительным — не дворец, конечно, но и не лачуга. Двухэтажное, с колоннадой у входа и внутренним двориком, где уже собрались гости.

Меня встретил раб-привратник, который, услышав моё имя, почтительно поклонился и провёл внутрь. Видимо, Фемистокл предупредил, что я приду.

Симпосий уже начался. В просторном зале, освещённом десятками масляных ламп, на ложах расположились человек пятнадцать мужчин. Все — явно не из простых. Я заметил нескольких военачальников в парадных доспехах, двух-трёх философов по виду (длинные бороды, отсутствующие взгляды), и самого Фемистокла, который восседал на центральном ложе с золотым венком на голове.

— Максимус! — воскликнул он, заметив меня. — Друзья, это тот мудрец, о котором я вам рассказывал!

Гости заинтересованно загудели. Кто-то подвинулся, освобождая мне место. Я скромно прилёг на предложенное ложе и осмотрелся.

Зал был украшен гирляндами из цветов и веток оливы. В центре стоял огромный кратер с разбавленным вином, вокруг которого сновали рабы с кувшинами. Пахло жареным мясом, пряностями и чем-то сладким — кажется, мёдом. Где-то в углу тихо играла флейта. Настроение у всех было приподнятое.

— Вина гостю! — скомандовал Фемистокл, и раб тут же наполнил мою чашу.

Я сделал глоток. Вино было превосходным — явно дорогое, выдержанное, с тонким ароматом смолы и трав. Не то что та кислятина, которую я обычно покупал на агоре.

— Ну, рассказывай, Максимус, — Фемистокл повернулся ко мне. — Каково это — быть мудрецом в наше время? Говорят, тебе указывают путь сами Боги?

Я чуть не поперхнулся.

— Слухи преувеличены, — осторожно сказал я.

— Да брось!

Гости засмеялись.

— Если такое и было, то это всё запрещено произносить всуе, — я улыбнулся, но дал понять, что тему развивать не намерен. — Давайте лучше о чём-нибудь другом. Например, о политике. Или о философии.

— О философии! — оживился один из бородачей. — Максимус, говорят, ты придумал новое учение. Что-то про «психологию». Расскажи!

Ладно, это хотя бы не про моих божественных клиентов. И я начал рассказывать.

Вино текло рекой, и после третьей чаши мои лекции становились всё более пылкими и всё менее связными. Но публика слушала с интересом. Особенно когда я начал разглагольствовать о «важности эмоционального интеллекта» и «необходимости эмпатии в межличностных отношениях». До такого эллинская философия ещё не доросла, и мои слова звучали как откровение.

— Ты должен написать книгу, Максимус! — воскликнул Фемистокл после моей особенно пламенной речи. — Я дам тебе писца! Ты будешь новым Солоном!

— Сначала пусть Солон напишет свою книгу, — отшутился я. — А потом я её прокомментирую.

Все засмеялись. Атмосфера была тёплой, почти семейной. Я чувствовал себя в своей тарелке. Впервые за долгое время я не работал, не консультировал, не решал чужие проблемы, а просто отдыхал.

Когда трапеза подошла к концу и гости начали расходиться, Фемистокл вдруг подозвал меня к себе.

— Максимус, — сказал он тихо, — Я хотел поблагодарить тебя за совет. Поговорил с сыном, так, как ты сказал. Рассказал ему о Марафоне. О своём страхе, и знаешь что?

— Что?

— Он впервые заговорил со мной. Не как с отцом-командиром, а как с отцом. Сказал, что тоже боится, что ему стыдно. От этого нам обоим стало легче. Потому что я признался, что тоже не идеален. Спасибо тебе.

Я кивнул.

— Это не я. Это ты сделал. Я лишь подсказал и направил.

— Ты не только подсказал, — Фемистокл покачал головой. — Ты изменил наши отношения. Если понадобится моя помощь в чём-либо — обращайся. Я твой должник.

Мы обнялись, как старые друзья. Это было приятно. Очень приятно.

А потом началась вторая часть симпосия. Фемистокл хлопнул в ладоши, и в зал вплыли гетеры. Пять или шесть девушек в полупрозрачных одеждах, с венками на головах и кифарами в руках. Они были красивы — по-земному, по-человечески, без божественного совершенства Афродиты. И это было хорошо. То, что нужно.

Одна из них, стройная брюнетка с миндалевидными глазами, подошла ко мне.

— Ты — Максимус? — спросила она низким, грудным голосом. — Меня зовут Исмена. Фемистокл сказал, что ты особый гость, и велел мне позаботиться о тебе.

Я отсалютовал ей чашей.

— Исмена, значит. Красивое имя. Садись.

Она опустилась на ложе рядом со мной, и я вдруг ощутил, как сильно соскучился по простому человеческому теплу. По запаху женщины — не амброзии и не божественных флюидов, а обычных благовоний, масла и ещё чего-то неуловимого. По лёгкой улыбке, в которой не было ни кокетства богини, ни холодного равнодушия статуи.

Мы разговорились. Исмена оказалась умной и начитанной девушкой — она знала поэзию, умела играть на кифаре и разбиралась в философии не хуже иных моих клиентов. Мы обсуждали поэтов этого времени, спорили о политике, смеялись над неуклюжими ухаживаниями одного из гостей, который к тому моменту уже изрядно перебрал.

А потом она взяла меня за руку и тихо спросила:

— Хочешь, я сыграю для тебя? Только для тебя?

Я кивнул, а она взяла кифару и запела. Голос у неё был негромкий, но чистый, как горный ручей. Она пела о любви, о море, о далёких странах. Я слушал, прикрыв глаза, и чувствовал, как напряжение последних дней — нет, недель, — уходит из тела. Как растворяются в вине и музыке тревоги и сомнения. Как исчезает из головы образ надоедливой богини.

Исмена закончила петь и посмотрела на меня.

— Понравилось?

— Очень, — ответил чистую правду.

— Тогда, может быть, — девушка чуть наклонилась, и я ощутил её дыхание на своей щеке, — Продолжим в другом месте?

Посмотрел на неё, на её тёмные глаза, в которых плясали отблески ламп. На её губы, тронутые лёгкой улыбкой. На её руку, которая всё ещё сжимала мою.

— Да, — сказал я. — Определённо продолжим.

Утро встретило меня солнечным лучом, пробившимся сквозь щель в ставнях. Я лежал на широком ложе в одной из гостевых комнат дома Фемистокла и смотрел в потолок. Голова слегка гудела — всё-таки вчера выпил лишнего. Но на душе было спокойно, впервые за долгое время.

Исмена спала рядом, уткнувшись мне в плечо. Её дыхание было ровным и тихим. Я осторожно, чтобы не разбудить, убрал прядь волос с её лица и снова задремал, думая о том, что жизнь, в сущности, удалась. У меня есть дом, работа, друзья. У меня есть уважение сильных мира сего и благодарность простых людей. У меня есть даже внимание богов — правда, иногда чрезмерное.