ПасторЪ

Акт I-I: Крематорий души моей

Слова – то лишь пыль, между стя́жек прихожего коврика.

Что толку лить слёзы в сетя́х пустопраздных молитв?

Когда Демоны лезут – не жмурься, не мри рука.

Повяжи крест на дуло, да жаканы готовь ради битв....

Догматы ПасторЪа. Чаяние седьмое.

В зеркале заднего вида выплясывали беспорядочные искры голодных глаз нагоняющей стаи. Педаль газа раскрутила двигатель до четырёх тысяч оборотов пятой передачи. Но обесшкуренное шерстяное отрепье, резво перебирающее копытцами, не отставало.

Неутомимые преследователи, что неслись рядом во весь опор уже третий квартал, походили на израненных чертей: козлино-бульдожьи рожицы без кожи кривились с карликовых туш, тряся копной густой спутанной бороды. Короткие ручонки тянули уродливые когти к руническому свету стоп-сигналов, которые, впрочем, оказались бессильны против настигающего лиха. Однако ритмику сердца ускорял не вид – количество; десять-пятнадцать юрких хвостатых Дьяволят, сверхъестественной пылкостью поспевающих за моим боевым транспортом, режущим полотно ночи на две возможных грани будущего.

Меня трясло. Ментально морозило от завтрашнего выпуска новостей, где свора Демонов пировала у заснеженных останков чёрной Волги «Двойки». Давилась сутаной Пастора в центре города под протяжный набат звонницы Монастыря Святого Павла, изловив-таки того, кто поклялся покой Назарецка беречь и зло на корню изводить.

Поздний вечер вычистил улицы от километровых пробок. Мороз обласкал инеем каждую пядь безлюдных проспектов и пустых дворов. Лишь уборочная техника выметала тротуары и проблесковыми маячками выныривала из кисеи снегопада, заставляя вздрагивать, проливая вскипающий адреналин через кайму ощущений.

Я даже не успел глянуть карту промышленного района, когда десять минут назад покинул бистро с обжигающей кружкой кофе: услышал слюнявые злопыхания сквозь парящий канализационный люк и, чуя жар татуировок, тут же бросился в обозначенный ранее по рации Крематорий наугад. Шанса одолеть неизвестную угрозу без оберега вуали не было никаких, как и насладиться этим чудесным напитком от Ольги, каковой, увы, остался лишь реющей коричневой кляксой около закусочной да глянцевыми каплями поверх начищенных ботинок.

Chrysler протащил ревущую Лешим Волгу по маслянистому льду мостовой, что обглодали шипы, едва не выкинув в сгрудившийся на светофоре транспорт встречного потока под попутные проклятия.

Салон уже заволакивало смрадом заводского дыма: жжёная резина, палёный пластик и металлический привкус трубного цеха. Судя по свирепой настойчивости преследователей, игнорирующих случайных свидетелей, сектор оставался последним, где следовало поджечь травяной сбор и дать нашему Культу несколько дней на выработку хоть какого-то плана, отсрочивающего явную грозящую Назаренку беду.

Над остриями скопищ серых готических кварталов показалась-таки искрящаяся труба Крематория. В развешенных гирляндами окнах домов мелькали тревожные тени. Неон вывесок магазинов мазался по холсту ночи мутными пятнами. Билборды терялись позади непроявленными снимками поляроидов. Редкие прохожие бросались бежать при виде чёрной колесницы справедливости, тыкая пальцами в конвой слюнявых Демонят.

Свернул с проспекта, неуправляемым заносом вздыбливая волну снега, сшибая пластмассовые мусорные контейнеры и разбив губы о рулевое колесо:

– Чего же я вам сделал-то, Чертята? Откуда Вы только вылезли! – я опять взглянул в запотевшее зеркало, где отразился изгиб улочки, вновь заполняющийся кавалькадой зверья. – И почему ни один клятый оберег не работает, я не понимаю! – рация прокашлялась помехами. – Штаб тоже молчит! Что за чертовщина?!

Колёса вспенили заледеневший асфальт, и автомашина устремилась прямо по курсу – в смоговый флёр индустриального района, коптящего обрушившееся тучами небо парами фабричных смен.

Лепнина жилых кварталов сменилась высокими бетонными заборами. Выцветшие граффити, будто защитные руны, танцевали ромбовидными секторами под затянутыми колючей проволокой верхушками оград. Дорога переросла в разбитые грузовиками колеи. А случайные декоративные кустарники вдоль обочин сделались пугающими мистическими лапами, словно прогоняя любопытных путников – всех, кроме меня, и чёртовых прихвостней с уродливыми бульдожьими мордами, венчаными гнутыми шпилями надломленных рогов.

Заводские корпуса отрабатывали ночную смену. Полуарки массивных окон горели ярким электрическим светом в фоне огромных станков и цветастых вспышек оранжевых касок суетящихся рабочих. Никто не мог и не хотел увидеть погони. Никто не сумел бы помочь. Я оставался один на один с противниками; с вражьей тьмой и союзным снегопадом. Один на один с привкусом крови, запахом страха и влиянием ночи, которая опоясывала мою татуированную глотку гарротой грядущего искупления перед временем.

Мрак голодающего тупика около ангарной громады Крематория проглотил меня вместе с дальним светом фар. Я дёрнул рычаг ручного тормоза, перехватил руль и развернул Чёрную бестию на сто восемьдесят градусов, направив узор линз освещения в сторону напирающего зверья.

Казалось, шалость удалась. Злобно-отчаянный гогот перемешался завываниями и лязгом когтей по опоясывающей периметр стальной изгороди. Существа замерли перед губительными лучами прямоугольных прожекторов головного света и, бия опаршивевшими десницами наст, взялись занюхивать посеревший копотью снегопад.

Я схватил обрез.

Вывесил крест из-под сутаны и затянул патронташ:

– Только бы успеть…. – беглый взор в непроглядную тьму ничуть не помог изучить дорогу. – И ноги не переломать было бы не плохо!

Плечо оттянула гружёная набором Пастора сумка. Под подошвами захрустел снег и стылый дёрн.

Старые подслеповатые бесята, видимо, только сейчас нагнали стаю и в первых рядах бросились следом, лишь щурясь защитным узорам плавящих пепел с неба фар, которые вроде бы обязаны были держать любых монстров на отдалении.

Обернувшись, вытянул орудие, стиснул зубы и надавил спусковой крючок.

Заряд дроби страстной кровавой вспышкой приголубил массивную тушу, наверное, вожака, ибо округлое складчатое пузо и рост в два аршина превосходили размерами всю толпу. Вязкие брызги окропили снег. Чёрт, шатаясь, споткнулся, и порывом ветра превратился в серое песочно-праховое завихрение. Второй выстрел обуглил бока ещё двух ворогов, но не сразил.

Пара раскалённых гильз упала в грязный от промышленной копоти снег. Новые патроны щёлкнули в стволах и снова взорвались прицельным добивающим выстрелом, выплёвывая пыжи вместе с руническим свинцом.

Ржавые уродливые перила лестниц словно терновник отгораживали от единственного видимого маршрута к спасению. Я не различал ничего, кроме заснеженных силуэтов ступенек наверх, ограждений и разбитого фонаря над входом вдали, что подмигивал последним глазом, как подвыпивший пират куртизанке в смолянистом запахе портовой таверны.

Упёрся спиной в дверь. Дёрнул – заперто.

Уже растерзавшие забор недруги неслись по следу стремглав, испуская слюни. Они тут же заметили мою копошащуюся в полумраке тень, но вместо скорой расправы лишь победно переглянулись.

Пар клубился окрест их обесшкуренных морд. Бусины алеющих глаз сверкали голодными бликами. Алеющие клыки устрашающе не попадали зубом на зуб. Изуродованные телеса сочились густым сизым паром, точно они всё ещё были горячими и живыми, хотя напирающие бледные тела больше напоминали остывшую плоть кладбищенских вурдалаков.

Отщелкнул стволы. Выкинул обе гильзы. Сунул в патронник дуэт новых снарядов с освещённой солью:

– Попробуем иначе…. – я отдышался. – Не возымеют силы тьмы той мощи, коей я… – сплюнул кровь разбитых губ. – Той мощи, коей я служу во имя света. Dum spiro – spero.

Я надавил на спусковой крючок.

Взрывной шлейф воссиявшего порохового облака озарил сгустившийся мрак закутка. Череп центрового карлика поразило зарядом. Края раны вспучились огненной вспышкой, и мерзкая злобная тварь испепелилась в прыжке, закручиваясь воронкой чёрных искр на ледяном ветру.

Очередная пасть уже зияла в метре от меня. Туша напряглась. Копыта да когти впились в металл. Мышцы окаменели; бесёнок рванулся стремительным прыжком.

Соскальзывая, я отскочил в сторону.

Глухой тяжёлый звук протаранил дверь и провалился внутрь – съеденная ржой задвижка сдалась под весом и вспорола пузо падающему навзничь существу. Я сиганул следом, направил мушку на морщинистый шерстяной затылок и выстрелил. Сзади, отгораживая тенью выход, спину поразило вновь подоспевшее чудовище, впивающееся будто бы заточенными в Адской кузнице когтищами….

Запах ржавчины перемешивался с горячим пыльным воздухом.

На заляпанной кровью ручке двери покачивался серебряный крест, мерцая танцующим в жерле печи огнём. Разодранная рубашка застилала угол свернувшейся чёрной кошкой, а две рубиновые запонки щерились хищным взглядом. Подле очага поверх зашарпанной табуретки покоился обрез двуствольного охотничьего ружья. Руны покрывали полированный ствол, выстраиваясь выверенным узором из Алатыря, Рока, Опоры: Черта и Реза, Перуна и Мира. Вязь Боговника опутывала цевьё и уползала по шейке Громовиком, завершаясь звеньями единой цепи, сплетаясь в Свастику. Далее, моя правая десница давала начало татуировке молитв на латыни: «Pater noster, qui es in caelis…». Они как бы закрепляли руническую связь надёжным замком, отпугивающим потусторонних тварей от прямой атаки. На сей раз, правда – тщетно, чему по-прежнему искренне дивился.

Я мотал пропитанные лавандовым маслом бинты по отметинам сочащихся кровью ран, что полосовали обе руки, перепрыгивали на грудь и соскальзывали со спины. Тело точно бы высекли хлыстами жестокого надзирателя молитвенной кельи. Узел наколок нарушился. Защитный круг был разодран освирепевшими Адскими приспешниками. Однако те, так и не завершив расправу, наверняка уже бродили всей клятой стаей внутри коридоров Крематория, что давеча узрели постыдный побег отца Григория – меня, положим. Чуяли тепло непоколебимой веры; провоцировали страх и кожею без шкур ощущали силу, как голодный пёс подгнившую трупную плоть.

Пентакль, испещрённый сосудами рун от Мира до Истока, менял цвет, содрогаясь поступью завывающих во тьме артерий корпусов преследователей.

Бесовская туша, минутами ранее возглавившая ловлю удирающего Пастора полумраком лабиринтов ангара, успела отпить моей кровушки перед тем, как отправиться огненными далями спутанных Адских кругов. Уродливые когти порезали грудь, сорвавшись на руки, будто бы существо пыталось удержаться за жизнь, напоследок забрав чужую, сглатывая режущую глаза вспышку освещённой соли.

Но я успел настичь этой спасительной комнаты и накрепко затворить дверь. По крайней мере, так казалось.

Перетянул промокший кровью живот патронташем. Я склонил голову и перекрестился тремя перстами, окроплёнными экстрактом зверобоя:

– Не убоюсь я зла…. – щёлкнул правый курок ружья. – Не паду ниц перед Демонами…. – второй курок взвёлся. – Да будет тверда рука моя. Несокрушима вера…. – стволы обожгли испарину лба холодом. – Давайте, твари, я готов. Cum deo….

Из проржавевшей рамки входной двери по всему контуру лопнула вспышка пыли. Басистый низкий звук безуспешной атаки рассосался углами коморки и трусливо сбежал через щели миниатюрного окошка у потолка, раскалённый дымоход приоткрытой печи да подёрнутую инеем вентиляцию. Затем натужный рык со злобным дыханием сменился на раздирающие металл скрипы и скрежеты, словно утлую железную сферу у каменистого дна океана медленно и беспощадно проглатывало атмосферное давление.

Моя тень извивалась кривыми изгибами осыпающейся штукатурки влажных паутинистых стен. Прореха оконца скалилась болезненным фонарным мерцанием, сплёвывая плавящийся снег. Рассвет не спешил, но уже поглаживал упитанные бока чернеющих снеговых туч.

Нутро знобило. Плоть терпела ссадины и шрамы, покусывая восприятие пламенем наточенной боли.

Карцер надежды усмехнулся предсмертной агонией последнего чаяния. Чудилось, до развязки было всего пару выстрелов, которые я успел бы сделать лишь дерзким дуплетом, пока ватага Чертят терзала бы тщетное старание попытки…выжить.

Рация вдруг проснулась, откашливаясь после монотонного шипения из выпотрошенной сумки:

– Отче? Григорий? Вы там?! – раздался загнанный выкрик.

Не отрывая взгляда от выхода, я согнулся и нащупал устройство:

– Буквально, стою в дверях – цокот копыт снаружи смешался с урчанием и лязганьем когтей. – Пока не на коленях, однако ни в чём не уверен….

– Слава Создателю. Я уже боялся, что не успели – собеседник облегчённо выдохнул. – В городе стряслось что-то неладное. Маяки зажжены, но...как будто вся нечисть из своих грязных углов повылазила! Немыслимо!

– За то вполне доходчиво! – я похилился. – За мной гнались ни то Черти, ни то целая группа Чёрных домовых. В гриме – не узнал, уж простите. А обереги не работают. И креста, кажется, Они не боятся тоже – в дверь снова ударили, с остервенением тщась растерзать металлические пластины. – Как бы нам Веру на Надежду менять не пришлось!

– Будет Вам! Совсем ни один? Да как же так?! На что Они похожи-то? – из трубки послышался торопливый шелест страниц.

– Как будто Черти, но...с лицами бульдогов. И на них нет шкур. Ожоги? – спросил сам у себя. – Копыта. Рога. Разве в иерархии есть нечто подобное? Гибрид, не иначе!

– Мелкие, злобные. Но встретились и крупные особи, да? – не дождавшись ответа, собеседник продолжил. – Каликандзары. Наверняка! Они уязвимы к....

Раскатистый треск выдрал петли ворот моего вроде бы надёжного доселе укрытия. Стальная дверь, исполосованная отметинами аки Послушники после Истязаний, рухнула под ноги. Из тугого крепа бурлящей пыли вышагнула обрюзгшая, аршина четыре длиною тварь.

Чёрная борода плешивым полумесяцем окантовывала круглую голову. Кривые рога смотрели в разные стороны на манер перекошенных антенн над бараками Восточного района Назарецка. Сальная шерсть покрывала тело от стоптанных копыт до расплывшегося по груди подбородка, который едва ли не переходил в округлый живот, что свисал поверх изломов кривых ножек. Оно пахло землёй и сырой плесенью, словно только что вылезло из деревенского погреба с заготовками, опустошив все запасы и набив теми своё набухшее мохнатое пузо.

Чудовище осмотрительно кивнуло, улавливая вполглаза сначала нескольких прильнувших прислужников справа, затем запыхавшуюся поддержку слева, а после ошарашивая триумфальным прищуром и меня, как будто улыбаясь.

Я сглотнул:

– Хлеб насущный на сей день в две смены под подбородок закладывал, потому и припозднился, любезный? – вздрогнул от влажного фырканья, с перепуга направив дуло на оскалившуюся массу дряблых мышц. – Чревоугодие – грех. Vicia carnalia, безобразная богомерзкая тварь....

Визгливый гортанный вопль окатил гнилостным смрадом и вязкими комками обжигающей слюны, которая точно щедрой кистью молодой крапивы обласкала кожу.

Стая вторила настоящему вожаку: Бесята окружили лидера, потирая перепачканные грязью ручонки.

А ведь день начинался так...спокойно. Коим образом вообще случилось угодить в эту клятую передрягу?!

Да простит меня Назарецк и всяк житель его….

Когда кровью рука поверх шрамов помазана;

Когда пальцы дрожат, а надежды не видно ни зги.

Ты на веру прими, чего прежде и не было сказано.

Крест сожми, возводя для дуплета курки….

Догматы ПасторЪа. Чаяние пятое.

Акт I-II: Et ne nos inducas in tentationem

Снег невесомой стружкой облаков кружился в натянутом молчании шмыгающей ватаги. Тёмные фигуры понуро глядели на припорошённый алый гроб, портрет парня с резного мраморного надгробия, что придавливало рессоры грузового прицепа неподалёку; и выжидающе жгли взглядами меня, запнувшегося в миллионном прочтении вроде бы заученных годами фраз заупокойной службы.

– Убийства, святой Отец, а не Смерти – вновь донеслась сбившая причина-изречение из зашипевшей вдруг толпы.

– Покой в Смерти…. – проговорил я громко и чётко. – Пусть Смерти и спровоцированной, вероятно, убийством – кивнул в ответ проголосившему парню, уже перейдя на шёпот.

Миниатюрная девушка в первом ряду сорвала с себя чёрную шаль, споткнулась о подол кримпленовой юбки и, едва не приложившись головой о гроб, прокричала:

– Ну, это уже невыносимо! – её заплаканные глаза зажмурились, жирные ручейки туши разрезали побагровевшие щёки. – Женя! Просила ведь – потом! Хватит! Хотя бы здесь!

Я захлопнул толстую увесистую книгу, которую, в сущности, никогда не читал по тексту и носил на панихиды лишь для солидности. Дал отмашку механизатору да накинул капюшон, спрыгивая с переносного ораторского пьедестала.

Удалился быстро.

Лебёдка взвизгнула. Отороченный пышной чёрной каймой гроб пополз вниз, царапая окантовкой свежую могилу.

На парковке подле кладбища стояло около тридцати машин: два огромных внедорожника, четыре микроавтобуса, три малолитражки. Десятка два безликих иномарок беспорядочно подпирали друг друга, и лишь пять наполированных автомобилей Пасторов находились в проездах. То были исключительно «Волги» Нижегородского автозавода ГАЗ; от обыкновенной тёмно-синей «Баржи», до моей «Генеральской» колесницы, выуженной лет семь назад с задворок снесённого ныне ГСК.

Привычно сверил номера собратьев по Культу, выискивая шпонов-конкурентов, но на всех красовался один и тот же шестьдесят девятый регион – Назарецкая область, Уральский федеральный округ.

Сердце укололо кошачьим коготком предчувствия:

– Не к добру это….

Ёжась, я влез в свой транспорт и запустил двигатель. Положил руки на ледяной руль. Застегнул кожаную куртку до подбородка, силясь отогреть закостеневшие ладони дыханием.

В пассажирское окошко постучались.

Рядом переминался парень лет тридцати. Он сжимал набитую бумагами папку и торопливо курил, потирая покрасневший нос и уши, так как был без шапки.

Привод стеклоподъёмника зажужжал, окно опустилось:

– Чем могу? – рассматривая окончание службы, я глядел перед собой, включив печку.

– Поймите, Отче, Его убили! Это не просто Смерть! – паренёк вышвырнул окурок в кольцо заснеженной клумбы и вздёрнул досье.

– Я знаю. Но какое отношение имеет к Культу и ко мне гибель…Александра, правильно помню?

– Так ведь, вот! – беспардонно дёрнув ручку, собеседник ввалился внутрь, где тут же вскрыл старательно уложенную кипу файлов. – Смотрите. Смотрите!

Бумаги, перечёрканные красным маркером, заметки прошлогодних газет, вырезки журналов и фотографии разорённой комнаты заполняли оба разворота на манер коллажа, опутанного синей нитью, украшенного скрепками да обрывками страниц энциклопедий из прошлого века.

Я отрицательно кивнул, видя грязные следы мелких копыт и хаотичные отпечатки собачьих лап:

– Черти. Их в одиночку не выслеживают. Скорее, Они выследят меня и убьют, как только учуют намеренья. А ещё…Церберы? – вырвалась усмешка, выдавленная недоумением. – Не помогу, извиняйте.

Мужчина бросил материалы поверх кожаного подлокотника и откинулся в спинку подогревшегося сиденья.

Немного погодя, незваный гость свёл руки за головой, а после утробно выдохнул:

– Кто тогда, если не Вы?

– На панихиде ещё четыре Пастора – продолжая безуспешно высматривать знакомые лица, я теребил ногтями оплётку руля. – Полагаю, Они наслышаны о трагедии, коль скоро тут ошиваются. Попытайте счастья с ними. Однако, думается мне, что именно вы и причастны к вызову всех свободных Охотников.

Нахмурившийся собеседник, глотая тень кручины, что искажала его острую физиономию, ничего не ответил.

В салоне потеплело. Стёклами пополз горячий язык жара, облизывающий иней. Двигатель перешёл на урчащий шёпот.

Распахнутые ворота густозаселённого кладбища скрипнули, и наружу хлынул поток провожатых усопшего, медленно растворяющийся среди припаркованных автомобилей.

Речь я продолжил уже под подозрительными взглядами прохожих, которые оценивали мою случайную компанию:

– Псов отправляют исполнять приказ свыше. Значит, Александр заключил пакт с…. – перекрестился, закусил губу. – Они проданную душу выцарапывают. Или карают за фатальные проступки – в любом случае вертаются опосля восвояси. Вам нужен наш Проповедник для очистки совести усопшего, ну, Викарий, наконец, но никак не Пасторы – замахиваясь, я отвернулся. – Простите, такими вещами ни я, ни мои соратники, не занимаемся.

– Это я привёз его домой, где потом нашли тело – голос визави понизился, как температура за окном, а сам Он снова взял папку и перелистнул страницу. – Дядя был в кабинете. В пентаклях. Робе. Оберегах. Он ждал Их. И Они, как ни печально, до сих пор в городе – собеседник выправился. – Всё-таки, это ваша забота, Святой Отец.

Беглый взор потерялся в фотографиях.

Комната офисного здания со снимков походила на выставочный зал музея: древнее оружие украшало сверкающие чистотой стены, старинные доспехи полными комплектами загораживали витрины со знамёнами и развалами антикварных оберегов да серебряно-золотых подвесок-амулетов, символика которых была знакома мне лишь понаслышке. Библиотека, выступающая фоном к бесценной при первом взгляде коллекции, пестрела корешками Инквизиторских трактатов зенита Пасторства, когда Культ уже стал общепринятой организацией. Всё это нагромождение трофеев опоясывали дорожки ведовской смеси, змеясь подле дверей, оконных проёмов, и тщательно покрывая узоры защитных рун, что широкими лентами делили помещение на секторы.

– В Назарецке сейчас семь Пасторов – начал, было, я. – Пятеро из них тут. По-вашему, стало быть, что-то уже происходит. Однако то всего лишь…как Вас, простите?

– Женя – парень с готовностью прокашлялся. – То есть, Евгений. Кравец.

– Так вот, Евгений. Нам даже всем Культом пришлось бы разжигать Крематории. В случае появления стаи, разумеется. А ваш родственник просто…сошёл с пути истинного – порыв ветра споткнулся о дефлектор, силясь влететь внутрь сквозь приоткрытое окно. – То просто единичный случай. Никакой стаи нет. Дежурная радиоволна молчит, а значит угроза несколько….

Сканер частот, будто по мановению изящной ручки Её величества наблюдательницы госпожи-удачи, разразился хрипом старого курильщика:

– Отче? – говорил Отец Сергий. – Опорный пункт Святого Павла. Общий сбор. Кажется, у нас паранормальная активность. Ещё два убийства. Очевидцы упоминали псов. Больших и чёрных. И... – глас споткнулся, перемешался со стуками пальцев по клавиатуре. – Чертей. Уж не знаю, что у них тут за дела, но потребно выследить и отловить. Пожалуйста, будьте готовы к встрече, и…да поможет нам всем Создатель. Конец связи.

– Так не бывает – глядя на приёмник, я вдавил кнопку открытия багажника. – Накликал беду?! День так хорошо начинался!

– Вы куда, Отче?

Помыслами управлял не страх, а, скорее, ненависть – желание наказать неспящее зло, которое нивелировало столь редкие минуты затишья в нашем беспокойном последнее время городке.

Я обогнул транспорт и раздвинул металлические шторки внутри багажного отделения. Фиксирующий механизм щёлкнул, после чего наружу выполз оружейный кофр шириною чуть больше метра. Привод мягко выудил на свет две Беретты M9, посеребрённый Smith & Wesson 5906, Colt Python со сменными насадками стволов, и укороченное ночью в кузнице под Монастырём Святого Павла двуствольное ружьё Baikal МР-43КН.

Тяжёлый патронташ оттянул пояс зарядами с литой в рунных формах дробью, узорчатыми жаканами, картечью и заговорённой солью. Затем я разломил обрез пополам и проверил патроны – пара всегда оставалась наизготовку.

Снег кружевной салфеткой отделял парковку от Назарецкого кладбища номер шестьдесят шесть. Стальной чёрный забор щерился наточенными клыками и громоздкими изваяниями горгульей. Над балюстрадой высилась громада церквушки из красного кирпича. Купола терялись в буйном переплетении ветра и снегопада. Колокольня отбивала тяжёлый монотонный набат сорока семи ударов – количество лет отпеваемой жертвы. Среди колючих ветвей раздетых морозом деревьев голосили вороны. Грузные, посеревшие до черноты тучи, казалось, удерживались лишь на золочёных крестах, придавливая последний оплот Надежды к земле; словно тот гроб, что посреди остатков грудящейся толпы погружался навсегда в стылую омертвевшую почву.

Вернувшись в машину, я сунул обрез в кожух между подстаканниками и ручкой КПП:

– Нехороший знак. Зимой. Когда весь Культ на охоте. Мы в меньшинстве.

– Я поэтому и подготовил материалы! – трясущимися руками Евгений жадно перелистывал страницы, ища нечто важное. – Здесь! Смотрите!

На очередной зернистой фотографии терялся толстый чёрный трактат, погружённый в отметину каменного постамента сырого подвала. Пламя свечей отбрасывало блики, отчего картинка попросту мазалась, и разобрать детали было невозможно.

– Какой-то договор. Или догмат о-о-о…. – уродливые сколотые руны не поддавались расшифровке.

Парень снова достал сигарету, но, уже поднеся зажигалку, сдался под моим пристальным взглядом и вернул папиросу за ухо:

– Это на санскрите. Соглашение перемирия между Инквизиторами и Девятью Кругами. Читать такое, понятно дело, без защитной кельи нельзя, но у Вас, наверняка, есть помещение для расшифровки подобных писаний? – не дожидаясь ответа, визави перекладывал снимки. – Я не могу сказать, где он находится. Однако обещаю вручить лично в руки в обмен на помощь.

– Утерянный пакт о ненападении…. – меня будто высекли плетью. – А взамен Вы хотите от меня детективного расследования?

– Поймите, я хочу лишь раскрытия убийства моего дяди. И чтобы наш город уцелел. Я видел, чем кончается явление Церберов, и совсем не рад перспективе…Очищения.

– Раз уж вы настаиваете, то отдаёте отчёт, кто я такой и чем именно занимаюсь....

Пасмурным днём ранее….

Андрей медленно отрицательно кивнул.

Его прищур сузился на высшей ноте взвода бойка револьвера. Эхо будто трещина по ледяному стеклу расползлось тромбозными жилами коридора и коконом комнаты.

Дверь перед нами разлетелась в пыльные щепки.

– Ох, ты-ж, мать! – осёкся я, рукавом закрывая лицо.

Сквозь дощатую поверхность прошёл заряд дроби и засел пучком кратеров в сине-белой штукатурке стены напротив.

– Огрызается, сука! – Андрей сплюнул, прислонив голову к косяку. – Ради вещего блага отдайся очищению! Иначе, Богом клянусь, сапогами тебя в Ад пинать буду!

Я держал ружьё у груди:

– Ну, ты чего? – пальцем стукнул по подвеске с распятием. – Всуе-то зачем?!

– Этот гад нас специально в общагу заманил. Чтобы мы потом в свидетельских показаниях запутались! Читай!

Резиновая накладка приклада обреза придавила клочки пыли и тенёт около ободранной стены. Десницы объяли крест:

– Exorcizamus te, omnis immundus spiritus, omnis satanica potestas….

Гогот прилегающих апартаментов перемешался с полушёпотом чуждых этим стенам слов. Из вентиляции хлюпала закипающая где-то вода, щелями ледяного пола змеились отзвуки бронхитного кашля курильщика; разбитое окно голосило пьяными воплями. Детский плач терялся в застенках нижних этажей, тлея на фоне винилового скрежета «АукцЫона», надрывающегося второй половиной песни «Дорога».

Молитва продолжалась:

– Omnis incursio infernalis adversarii, omnis legio, omnis congregatio et secta diabolica….

Напарник щурился по сторонам, большим пальцем ёрзая на бойке своего взведённого револьвера:

– Я са-а-а-ам себе и небо и луна….

Мой тон ничуть не поменялся, всё ещё отражая надежду:

– In nomine et virtute Domini Nostri Jesu, Christi, eradicare et effugare a Dei Ecclesia….

Притопнув, Андрей развёл руками:

– Гриня, мать твою, ты же видишь, что свет не моргает и воздух не густеет. Этот Бесовской ублюдок заперся внутри тела! В расход его! Я не собираюсь тобой рисковать! И собой, представляешь, тоже!

Изнутри забаррикадированной комнаты и вправду не послышалось должной борьбы пойманной в собственном теле души, а лишь донеслось отчётливое эхо падения пластиковых гильз в стекольные осколки; и щелчки новых патронов в дуле охотничьего ружья.

Выхватывая из кобуры пистолет, я поднял орудие над левым плечом, едва не касаясь затворной рамой уха и зажимая магазин левой ладонью:

– Я уже заметил, что всё Бесу под хвост катится! – окружённая Коловратом надпись «Beretta M9» вспыхнула светом мигающей у сального потолка лампочки с оголёнными проводами скрученного шнура. – Мне не ясно только какого чёрта ты лаешься, будто мужик с ночной заводской смены!

– И это мне говорит наш противник вечерних молитв, который мечом да добрым словом на тот свет отправляет, а не просто добрым словом? Я тебя умоляю!

– Тс-с, слышишь?!

Шумящие прежде бытом комнаты затихли. Собачий лай, кошачьи вопли – утонули в тугом вакууме звона непроницаемой тишины. Общежитие словно замерло в настороженном ожидании, отказавшись даже от выпусков новостей да спортивных передач по радио.

Андрей вынул из-под сутаны велюровую сумочку и извлёк пару колец, одно из которых надел на себя, а второе бросил мне.

Он кивнул:

– Держи. Вдруг этот выродок захочет переметнуться? А твои речи одержимые я слушать не хочу, уж увольте!

Мой палец нырнул в печатку:

– Чтобы тебя немытый Суккуб соблазнил!

– Да я против и не буду!

Мы синхронно усмехнулись.

Ладони Андрея уже мучили светошумовую гранату – такими зарядами карались низшие Демоны первого порядка.

Подкидывая снаряд и сверкая улыбкой, дёргая мизинцем болтающуюся чеку, Старший Пастор зажмурился.

Пространство надорванных коммунальным бытом стен, казалось, съёжилось тьмой избитых углов, готовясь пережить очередную вспышку варварского вмешательства в уже потёртые ссадинами, сколами, мазками и потёртостями своды.

Кольцо осталось в зубах, а шашка угодила в саднящую пылью дыру раскуроченной двери.

Я лишь выпучил глаза, губами проговорив обезумевшему напарнику что-то вроде: «Какой же ты болван!».

Выжигающая мрак вспышка, будто горячая кровь из свежей раны хлынула сквозь паутину дверных щелей. Дуплет наотмашь взорвался в густом дыму комнаты, но потерялся плевками дроби по посуде и, наверное, вещевому шкафу, так как звон тарелок укрылся глухим шумом тлеющих тряпок.

Первым разорённое убежище штурмовал Андрей, огрызнувшись прицельным выстрелом на новую попытку перезарядиться.

Комнатушка квадратов в пятнадцать была завалена скомканной бумагой и съеденными огнём отростками свечей. Выбеленные стены покрывали ритуальные писания малознакомого мне языка. Окна стеснительно выглядывали из-под драных рубищ плотных драпировок.

Пнув разломленное надвое ружьё, Андрей кивнул на кипы папируса и десятки связок церковных свечей:

– Ты посмотри на Них – он презрительно поджал губы при виде подстреленной жертвы. – Двадцать первый век начался, а Адские прихвостни всё никак к электрическому освещению не привыкнут. Что, нечасто Вас из клетки выпускают? – замахнулся товарищ на паренька.

– Какого Дьявола ты здесь готовил, а?! – я косился в отрывистые строки ритуалов призыва. – Кого ты звал?! Ну, отвечай же, скотина!

Мужчина истекал кровью, и лишь поманил к себе указательным пальцем:

– Мой отец, он…. – закашливаясь, парень сдавливал обеими руками порванный живот сквозь замызганную серую сорочку. – Он найдёт Вас. Слышите? Найдё-ё-ё-ёт….

Андрей сгрёб цепочку своего креста и опалил суровым взглядом подвеску:

– В этом-то я не сомневаюсь – он спрятал распятие под сутану, а затем вынул вновь и перепрятал под рубашку. – Жалею я только о человеческой крови на своих руках. Из-за таких как ты, Адских тварей, на судилище мы явимся в Ад, ибо Рай нам уже не светит….

– Etdimittenobisdebitanostra…. – воронёная Berettaсвелась мушкой и прицельной планкой на голове захлёбывающегося кашлем Одержимца. – Sicut et nos dimittimus debitoribus nostris….

Комнату пронзило насквозь ударом выстрела. Стены озарились вспышкой. Отклеивающиеся листы пометок окрест жертвы побагровели.

Напарник опустил револьвер:

– Amen.

Запах пороха спутался с пылью и парафином, будто в монастырской келье.

Я сунул дымящийся пистолет в кобуру:

– Староват я для этой хрени, неправильно убивать...людей. Не за то Мы клятву давали!

– Самому сорок два, а ноешь на семь десятков! Это ведь был единственный выход! – Андрей развернул запястья убитого и ткнул пальцем в свеженанесённый на плоти Замок Подселенца. – Это не наша проблема, что чёртовы прихвостни запирают себя в телах всяких горемык. Не был бы он душевно уязвимым – Демон бы не проник в голову. Так?

– Не каждому, увы, подвластен принцип десяти заповедей.

– Одиннадцати. Не забывай о догме: «Когда тьма преобладает, свет возымеет право испепелять». Нам затем и даден статус Пастора. Кто-то должен за овцами загоны чистить.

– Авгиевы конюшни – протяжно выдыхая, я ткнул бездыханное тело, будто бы надеясь, что жертва жива. – Во что же превратился наш любимый Назарецк. И Мы…. Едем отсюда. Я не собираюсь ещё и с полицией объясняться.

– Vero.

Мы вышли в узкий мрачный коридор. Смрад подгоревшей картошки, тягостная вонь табака и насытивший стены перегар даже в фоне лампочек на сорок ватт выдавали общежитие. Из приоткрытых дверей щерились затёкшие лица, доносились отзвуки выпуска новостей о прорывной системе оплаты микрочипом в ногтях, что на контрасте плешивых ковриков, вдавленных в сальные панели окурков да нескольких пакетов мусора у выхода – выглядело издевательской вставкой фантастического романа.

Перед входной дверью я накинул капюшон. Застегнул куртку.

Улица встретила стылым сквозняком поросшего бурьяном пустыря. Метрах в двадцати из земли высился гаражный кооператив. Перед ним кривилась ржавая въездная арка, с которой давно пропали ворота. Рядом тонуло в высоком сухостое игровое поле, где торчало накренившееся кольцо для баскетбола.

Неподалёку шевелились переполненные мусорные контейнеры, подле коих валялись старые оконные рамы с выбитыми стёклами и несколько автомобильных покрышек. Избитая колдобинами дорога блестела бутылочными крышками и отражениями посеревшего неба, каковок понуро мазалось по тремору кожи луж.

Напарник поморщился:

– Снег завтра будет, как пить дать.

– А я уже и не припомню погожего денька – отозвался я в ответ.

– В Назарецке разве такие бывают?

Мои начищенные ботинки щедро обдало липкой грязью. Ветер прилепил полы сутаны к ногам. Лицо и бороду окатило искрами снежинок.

Смеркалось. Ряды гаражей таяли во тьме, тщетно озаряясь вспышками редких фонарных столбов. В глубине застройки лаяли собаки, гудел двигатель, и рвалась мужицкая ругань, разбавленная бабскими выкриками.

Грядущая зима будто бы пропитывала Назарецк. Иногда чудилось, что она не уходила даже при смене сезонов – ледяным изваянием тоски загораживала солнечный свет; холодным пеплом снегопада осыпалась в душе серыми сугробами сплина.

Андрей вынул початую пачку «Союз-Аполлон», стукнул фильтром по коробочке и положил сигарету в губы:

– Ну чё, обтяпаем это дельце? – оттопырив рукав, он взглянул на массивные командирские часы. – Тем более «Рефлекс» уже открыт. Суточные получим и можно пока расслабиться. Думаю, охоты на сегодня более чем достаточно.

Щуплая фигура товарища замерла около белой двадцать четвёртой Волги.

Мужчина отпер дверь, запустил двигатель, с остервенением вырвал колоратку и бросил её в салон:

– Так ты со мной, или что?

Я поправил кобуру с пистолетом:

– Мне утром на панихиду. Там хоронят какого-то директора. Рискну предположить – по нашей части дело. Вдова просила Пастора.

– Слушай, Гришань, ты так погоришь на работе. Отдыхать тоже нужно.

Порыв ветра ударил распахнутыми створками окна на втором этаже, откуда раздалась злобная мужская брань.

– Давай завтра? – чёрный автомобиль рядом тоже взревел двигателем. – Узнаю, что там стряслось, а потом на пару дней на «Просвет» скатаемся, идёт?

– Смотри, ты пообещал! – выкидывая окурок, собеседник влез в свой автомобиль. – И чтоб ни одна тварь на пути не вылезла!

– Amen, брат….

Андрей Чернозванный – первый Пастор Монастыря Святого Павла. Он специализировался на Одержимости, в девяти случаях из десяти спасая души жертв, придерживаясь лишь одного правила: «Выходцам из Ада – место в Аду». Методы борьбы со Злом легко покрывались званием, поэтому совместная работа с ним не оставалась пятнами поверх моей репутации, в отличие, видимо, от последствий, и разговоров за спиной….

Нынешний снежный день….

Размышления порушил тревожный голос констатации, будто ледяной сквозняк задул пламя свечи:

– Я прекрасно это понимаю, Отче – Евгений таки пересилил дрожь в руках и зажёг сигарету. – Я отдал все копии материалов дела Вашей напарнице по ордену. Полиция отказалась продолжать расследование.

Вздыхая, я просигналил лбом:

– Только не это....

– Знаю, насколько скверно звучит, но....

– И кому же?! – пульс повысился, стало жарко. – Женское собрание было полностью упразднено. Полгода тому назад. Они потеряли пятьдесят Пасторов за два месяца! Нет больше «Напарниц»!

– Марина Огинская. Второй Пастор Елизавета-Евгеньевской церкви.

Руки сползли с руля. По телу колесом Вартенберга скользнула волна требовательной горячей длани, что когтистыми нарывами царапала кожу.

Собеседник выбросил не затушенную сигарету в окно:

– Она пообещала выйти на связь, как только что-то разузнает. Но прошло уже три дня и....

Я запрокинул голову, глядя в потолок:

– Прекрасно. Чума, без царя в голове. Да эта барышня ещё большая трагедия, чем Демоны! Где мне Её искать прикажете?!

Ворота кладбища уже были закрыты. Парковка опустела.

Угрожающая тень заключительной половины дня подсветилась гроздьями фонарей и окрепшим снегопадом. Улицы собирались в пробки, мороз расписался ледяными чернилами по уголкам отогревшихся стёкол.

– Вы знаете, кто такая Ольга? – Евгений сжимал между отстукивающих нервные аккорды пальцев клочок бумаги с адресом, который находился на другом конце города.

– К сожалению – прошептал я под нос. – До ночи добираться буду….

Парень тут же оживился:

– Так вы берётесь за дело? Где мы встретимся?!

– Если только меня в пути не настигнут – я усмехнулся, почесал патронташ и кивнул. – Чету Кравец найти труда не составит, полагаю, так что….

Пассажир покинул салон.

Он пару минут перебирал карманы, пока не заметил, что моё лицо начала искажать гримаса раздражения.

Всё ещё дрожащие руки сжимали очередной обрывок:

– Вот: «Всякий, кого ты о помощи попросишь, будет жестоко ниспослан в Ад. Береги союзников. Наказывай недругов. И остерегайся голосов, из-под земли зовущих». Это…. – шмыгая, Евгений смахнул снег со спадающих на лоб волос. – Это Марина мне дала перед уходом. Вам это о чём-нибудь говорит?

– Поезжайте домой – я кивнул, заканчивая фразу полушёпотом. – Но хороших новостей не ждите….

Оставив временного пассажира посреди кладбищенской парковки, вырулил на проспект и устремился в занявшийся вечер, теряясь под пепельной сенью усиливающегося снегопада.

Про Марину я был наслышан лишь остаточным флёром пересказанной истории, что около года назад опубликовал «Назарецкий новостьник»: девушка заперла сиротский приют снаружи и прибегла к Отчитке – огню под монотонный речитатив обряда изгнания нечисти. Никогда Её не видел, но повод выдворения из касты Пасторов красноречиво напоминал, что этого и не требовалось и, более того, оставалось нежелательным, не говоря уже о нынешней необходимости, возможно, вести с Огинской хоть какие-то дела.

Душу карябали корни прорастающей тревоги. Темнелось.

Да простит меня Назарецк и всяк житель его за то, что сотворить предстоит….