Пассажир поневоле

Глава 1. Пробуждение.

Сознание вернулось рывком. Будто кто-то щёлкнул тумблером. Никакого плавного пробуждения, никакого сна. Просто — щёлк — и я здесь.

Голова гудела. Во рту — железо и сухая горечь.

Я лежал на чём-то жёстком и холодном. Металл пробирал сквозь одежду. Открыл глаза не сразу — резанул тусклый белый свет сверху. Потолок низкий, в пятнах, стыки панелей проржавели. Не больница, не подвал. Какое-то техническое помещение.

Чёрт, куда меня занесло?

Я сел, разминая затёкшую шею — спину ломило. И тут я увидел клетку. Прутья толщиной в полтора дюйма, грубая сварка, кое-где наплывы металла. Пол решётчатый, под ним металлический настил с мелкими сотами — пыльный, потёртый, будто здесь редко ходят.

За стенками клетки — другие. Такие же решётки. Такие же люди.

Мужчины. В основном темнокожие. Сидят, лежат, кто-то стоит, держась за прутья. Одежда разная: рабочая роба, футболки, джинсы. У одного куртка с логотипом строительной фирмы. Буквы английские, но название не разобрать. Говорят на резком, отрывистом языке. Не английский, не арабский. Похоже на какой-то африканский диалект.

Я потрогал затылок. Кожа целая, волосы на месте. Сколько прошло времени — не знаю. Память обрывается пустотой. Ни лиц, ни звуков, ни боли. Просто провал — и теперь здесь.

Сосед справа — мужчина лет тридцати в рваных джинсах и майке — бормочет что-то, глядя в пол. Слов не разобрать. Голос монотонный, как молитва. Слева двое переговариваются вполголоса, иногда поглядывают в сторону прохода.

Я проследил за их взглядом.

Проём перекрывала массивная двойная створка из тёмного металла. Ни ручек, ни рычагов. Только гладкая панель сбоку тускло светится синим. Рядом стоит нечто похожее на человекоподобного робота. Торс отливает тёмно-серым матовым металлом, суставы — толстые сочленения. Шлем с тёмным забралом — лица не видно. В руке держит оружие, похожее на автомат, но с укороченным прикладом и более толстым стволом. Стоит неподвижно, чуть расставив ноги. Внутрь не заходит.

Я насчитал пятерых таких же снаружи.

Потом с шипением створка ушла в сторону. Вошли ещё двое. Оба в лёгких комбинезонах, с подсумками на груди и кобурами на поясах. Первый — негр с пухлым лицом и грубой щетиной. Губы полные, он их постоянно облизывает. Мерзкая привычка. Второй — худощавый, узкоглазый, невзрачный азиат.

Негр что-то отрывисто сказал.

Узкоглазый кивнул, подошёл к дальней клетке, откинул засов и вошёл внутрь. Не спеша. С пустыми руками.

Здоровяк из клетки — под два метра, с бычьей шеей — поднялся. Что-то резко, вопросительно сказал. Негр сделал шаг вперёд, почти вплотную.

Здоровяк попытался его ударить.

Негр резко ушёл влево и зарядил ему по печени. Здоровяк согнулся, хватая ртом воздух, свернулся на полу. Узкоглазый, стоявший у входа, сказал одну короткую фразу. Негр кивнул, схватил здоровяка за шкирку и поволок наружу.

Остальные смотрели молча.

Я смотрел тоже. И не двигался.

Через час, может, через два — время тянулось резиной — здоровяка вернули. Он шёл сам, но в ошейнике. Тихо присел в углу и погрузился в себя.

Ещё через полчаса увели двоих — тех, что переговаривались возле прохода. Один вырывался и кричал, пока его не облучили из какого-то короткого ствола с раструбом. После этого он обмяк. Второй пошёл сам.

Вернулись они через час. Оба с металлическими обручами на шее. Тонкими, в палец толщиной, матово-серыми, без видимых замков.

У того, что вырывался, ошейник мигнул красным — и он рухнул, забился в конвульсиях, роняя пену. Дёргался секунд пять, потом затих и тяжело задышал. Второй сидел тихо и аккуратно исследовал ошейник пальцами.

Потом увели ещё троих. Вернули двоих. Тоже сели молча, как тот первый. Ещё один не вернулся.

Через пару часов приглушили свет. В клетке осталось семеро.

Я пока изучал обстановку и ничего не предпринимал: где мы — непонятно, куда бежать — тоже, где найти средства связи, как связаться со своими — это всё предстоит выяснить.

Я сидел, привалившись спиной к прутьям, и смотрел в пол. Сосед слева — тот, в рваных джинсах — опять забормотал, теперь тише, почти шёпотом. Поймал мой взгляд и замер.

— English? — спросил я шёпотом.

Сосед моргнул, потом кивнул.

— Little, — ответил ломано, с сильным акцентом. — You... Russian?

— Да, — сказал я по-русски. Потом перешёл на английский, медленно, простыми словами: — Yes. Where we?

Сосед мотнул головой, потрогал ошейник, показал пальцем вверх, потом в сторону прохода, потом нарисовал в воздухе круг.

— Ship, — выдохнул он. — Big ship. Space.

Я не понял последнего слова. Или понял, но не поверил.

— Space? — переспросил я.

Он закивал — часто, нервно — потом сжал пальцы в кулак и резко разжал, изобразив взрыв. После этого показал на себя, на ошейник, на потолок.

— They speak with me, — выдавил он. — Machine. Translate. Ask: who, what, work. Я сказал farmer. — Он горько усмехнулся. — Pick vegetable. One dollar, two dollar for day. They laughed. Then sleep — capsule, like coffin. And here.

Он постучал по ошейнику.

— Now understand their language. Ship. They are not good people. Slaves.

Последнее слово он почти выплюнул.

Я откинулся назад и прислонился затылком к холодному металлу. Не знаю, верить или нет. Может, это сон? То, что происходит вокруг, не вписывается в обычное похищение людей.

Я решил, что буду пока тихо наблюдать, предпринимать что-то без какой-либо внятной информации пока рано.

Когда на следующий день — или через несколько циклов света и тьмы, я уже сбился со счёта — створка прохода ушла в сторону и тот негр с пухлым лицом махнул рукой в мою сторону, я поднялся сам.

Не дожидаясь, пока за мной придут. Не глядя в глаза. Опустил голову, сутулясь, и пошёл к выходу.

Охранник ткнул стволом в спину — не больно, скорее обозначая направление. Я не ускорился и не замедлился. Шаг ровный, спина чуть согнута, взгляд в пол.

В коридоре за ангаром стены серые и потёртые, кабель-каналы полны кабелей разного диаметра и цвета, лампы горят через одну. В воздухе озон и запах металла. Пол вибрирует — низкий, едва уловимый гул, где-то далеко, но мощно работают двигатели.

Меня завели в небольшую каюту. Стол, кресло, экран на стене. У задней стенки — вытянутая капсула с открытой вертикально прозрачной крышкой. Рядом вторая такая же, но закрытая, в капсуле кто-то лежит. Внутри открытой — на вид мягкое покрытие. Рядом приборная панель с экраном и светодиодами. Надписи на непонятном языке.

За столом сидел худощавый азиат в синем комбинезоне. Рядом на столе металлическая коробочка с парой индикаторов и планшет.

Вдруг коробочка что-то просвистела, один из светодиодов засветился синим, и через пару секунд механический голос из динамика на потолке сказал по-русски:

— Ты меня понимаешь?

— Да, — ответил я, чуть запинаясь. — Понимаю.

Доктор что-то записал в планшет и заговорил снова. Переводчик переводил с задержкой, резал фразы.

— Имя.

— Дмитрий.

— Возраст.

— Тридцать восемь.

— Образование.

— Школа, потом армия.

— Специальность.

— Механик-водитель.

— Боевой опыт?

— Стрелковые тренировки, учения. В бою не был.

Док скривился, потыкал в планшет, что-то сверяя.

— Иди ложись в медкапсулу.

Я подошёл к капсуле и лёг. Резиновое покрытие холодило кожу, но было комфортно. Крышка закрылась с тихим шипением. Запах озона стал сильнее. Из динамиков раздался механический голос на чужом языке. Потянуло в сон. Глаза закрылись сами.

Пробуждение оказалось резким — как в первый раз. Крышка капсулы поднялась. Я сел — и понял, что слышу разговор за дверью.

Слова чужие. Но я понимаю.

«Проверь контактную группу на приводе», — произнёс кто-то.

«Недавно проверял», — ответили ему.

«Почему тогда не работает?», — отозвался первый голос.

Голоса, интонации, смысл — всё прозрачно. Будто я всю жизнь говорил на этом языке.

Я коснулся шеи. Сзади, у основания черепа — маленькая твёрдая круглая пластинка. Кожа вокруг саднит и чешется.

Док вошёл и кивнул.

— Понимаешь?

— Да, — ответил я.

— Хорошо.

Мне надели ошейник. Холодный металл сомкнулся, щёлкнул.

— Не дури. Искин накажет.

Я кивнул, хотя не понял. Пошёл к выходу. Знакомый негр проводил меня обратно до ангара и посадил в ту же клетку-одиночку.

Я сел на то же место, прислонился к прутьям. Сосед слева — тот, что кое-как говорил по-английски — шевельнулся, хотел что-то спросить. Я отвёл взгляд.

Капсула, рабский ошейник, загрузка языка прямо в мозг.

Это не похищение. Это какая-то фантастическая хрень.

Быстрее бы проснуться.

Я провёл пальцами по ошейнику. Гладкий, тёплый от тела. Без кнопок и разъёмов.

Закрыл глаза.

Ждать я умею.

Глава 2. На корабле пиратов.

Сознание вернулось рывком. Как в первый раз.

Я открыл глаза — тот же низкий потолок, те же ржавые стыки панелей. Клетка. Ошейник на шее. Тот же металлический холод под спиной.

Я сел. Сосед слева — тот, с рваными джинсами — сидел, обхватив колени и смотрел в одну точку. Губы шевелились без звука. Я не стал его трогать.

Сосед справа спал. Остальные тоже. В ангаре было тихо — только низкий гул двигателей и иногда шипение воздуха в трубах.

Я потрогал ошейник. Всё так же — гладкий, тёплый от тела. За ухом пластинка нейросети. Уже не саднило как в первый раз.

Сколько прошло — не знаю.

Примерно через сутки после последнего прыжка — створки ангара ушли в сторону. Вошёл Арам — негр с пухлым лицом, которого я запомнил ещё в первый день, с ним была дроид, который разносил нам по клеткам еду. Арам задержался у входа на мгновение, обвел ангар взглядом, развернулся и вышел. Дроид продолжал свою монотонную работу официанта.

Все потихоньку зашевелились и начали подхватывать свои тарелки с кашицей — темнокожий парень лет двадцати с ошейником встал, подошёл к прутьям, за которыми прямо на полу таяла его порция, взял бутылку, а тарелку демонстративно проигнорировал.

Остальные зашевелились. Завтрак начался.

Вода — пластиковая бутылка без опознавательных знаков, с завинчивающейся крышкой, почти как у нас, только крышка широкая, больше похожа на тубус. Понюхал — без запаха. Попробовал — осмос или дистиллят, вкус фильтрованной воды.

Еда — серая кашица на тарелке из плотного пластика или бумаги. На вкус как самый дешёвый армейский сухпаёк, лежавший на складе лет двадцать. Терпимо.

Пустую бутылку закрыл и положил под голову вместо подушки. Не подушка, конечно, но лучше, чем кирпич. Пол холодный, ошейник врезается в кожу. Через какое-то время усталость взяла своё, и я вырубился.

Проснулся от скрежета открываемой гермопереборки.

Открыл глаза — вдоль клеток шустро передвигался на шести суставчатых лапах дроид. Прямоугольная штуковина, метра полтора в длину и метр в ширину, приземистый, как краб, с парой трёхсоставных манипуляторов по бокам. Цвет матово-серый, как будто с чернением. Подбирал мусор, пустые бутылки, смятые тарелки и мастерски закидывал их себе в бункер в верхней части корпуса. Дроид доехал до какого-то пятна на полу — то ли кровь, то ли блевотина, отсюда не разобрать — опустился на него брюхом, что-то пошелестело, поднялся и пополз дальше. Часть пола стала кристально чистой. Чудеса.

Дроид доехал до моей клетки, манипулятор протянулся сквозь прутья — пытаясь отжать мою бутылку-подушку, я её отодвинул, чтобы он не дотянулся. Металлические захваты пошуршали, видимого результата не достигли, и дроид поехал дальше.

Я осмотрелся.

Клетки стояли вдоль стены. Когда я только очнулся, мне показалось, что потолок низкий. Это в самой клетке потолок низкий. А сам ангар — огромный. В высоту метров двадцать, не меньше. Вдалеке, в полумраке, угадывались заваренные створки грузового шлюза. Сварка грубая, наплывы металла — заварено намертво.

Я насчитал ещё девять человек в соседних клетках — десять, включая меня. Все эфиопы, английского не знают, болтают на своих — у них там языков до чертиков: оромо, амхара, сомали, тигринья и т.д. Я сам лингвист, знаю в совершенстве три языка: русский, английский, португальский.

Рабов я не запоминал, подмечал только тех, что рядом.

Высокий, с бычьей шеей — тот, кого уводили в первый день. Вернулся овощем. Сидит в углу, смотрит в стену, не моргает. Его не трогают.

Толстый с ошейником — постоянно трогает замок пальцами, проверяет. Иногда тихо матерится. Язык не знаю, но интонацию узнаю из тысячи.

Лысый, коренастый — сидит молча, голову не поднимает. Руки сжаты в кулаки. Переживает, видимо, о своей незавидной судьбе.

Старик. Седая щетина, морщинистое лицо. Спокойный, как удав. Ест размеренно, воду пьёт маленькими глотками. Иногда закрывает глаза и сидит неподвижно по часу. Медитирует или молится. Видимо, уже ничего не боится.

Они активно общались на своём, пока нет надсмотрщиков.

Я чаще всего делал вид, что дремлю, лежал на бутылке с прикрытыми глазами.

Так прошло четыре дня.

Я считал их по дроиду-уборщику — он приезжал каждое утро. Въезжал через техническое отверстие в переборке, ехал по проходу, собирал мусор — всегда в одно и то же время, как часы.

Впоследствии я узнал, что это аварский дроид-уборщик. Дроиды бывают технические, бытовые, военные, абордажные и ещё пара десятков разных вариантов применения. Этот — бытовой, у него нет ни оружия, ни защитных полей. На боку у него был какой-то потёртый и нечитаемый логотип, под логотипом было тиснение «Аварская империя» на общем языке. Аварцы по сути своей — рабовладельческая империя в составе «Содружества Миров». У них 70% населения — рабы. Повезло так повезло. Но об этом позже.

Следующие дни я много спал, но урывками, а когда не спал — слушал, смотрел, запоминал.

Пираты заходили в трюм несколько раз за день.

Арам появлялся чаще других. Я выяснил, что он помощник капитана. Выглядел он как настоящий пират: одет в потрёпанный серый комбез, верхнюю часть туловища закрывает нечто похожее на нагрудник или бронежилет из сегментированных пластин с толстенным воротником, на ногах полусапоги на металлических подошвах с магнитным захватом, руки в массивных наручах на всё предплечье, голова в полушлеме, закрывающем весь затылок. Сам Арам был классическим представителем негроидной расы: у него была очень тёмная кожа, курчавые чёрные волосы, редкая неряшливая щетина, череп с выраженной затылочной областью, невысокое лицо с узкими скулами, невысокий лоб, выступающая вперёд челюсть, широкий разрез глаз, широкий нос, толстые губы, крупные зубы. Само лицо у него было пухлое, с вечно недовольным выражением. Сам он был невысок — 160-165 см, руки длинные, кисти рук узкие. Под левым глазом выбита какая-то фраза. Походка тяжёлая, вразвалку. На поясе кобура, левую руку держит на рукояти оружия. Приходил он потрепаться с Акуном и подымить какую-то вонючую траву.

В противовес ему Акун был поджарым, жилистым — из тех азиатов, про кого говорят «сухой как жердь». Кожа тускло-жёлтая, без румянца, натянута на скулах так, что проступает рисунок кости. Лицо узкое, с высокими выступающими скулами. Глаза настолько узкие, что непонятно — смотрит он или дремлет. Лоб покатый, низкий. Волосы чёрные, зачёсаны назад и схвачены в крошечный пучок на затылке — ни одного лишнего волоса. Губы тонкие, подбородок острый, шея длинная с выступающим кадыком. Рост выше среднего — под метр восемьдесят пять, но за счёт худобы кажется ещё выше. Плечи узкие, руки тонкие, кисти маленькие с длинными пальцами.

Док тоже был аварцем, но в отличие от жилистого Акуна — мягкий, округлый, с брюшком, натягивающим синий комбинезон. Лицо широкое, плоское, с едва намеченными скулами и двойным подбородком. Глаза маленькие, светлые, безразличные — смотрит сквозь, а не на. Череп лысый до блеска, ручки пухлые. Двигается неторопливо, на поясе ни кобуры, ни подсумков. От него пахнет антисептиком и синтезированной едой. За всё время ни разу не улыбнулся, не повысил голоса, не посмотрел никому в глаза дольше секунды.

Говорили они много. Я ловил обрывки фраз — они обычно стояли у гермодвери, далековато от моей клетки, но я постепенно складывал картину. Как-то к ним присоединился третий, его я слышал первый раз, и из обрывков разговора понял, что он всё это время валялся в лечебной капсуле, так как пострадал при аварии гипердрайва.

— Этот старый транспортник давно пора на свалку отправить, — сказал Арам. — Непонятно, как мы вообще можем лететь в гипере и не разваливаться. Кэп совсем не выделяет кредов на расходники и ремонт.

— Это не транспортник, а старый рудовоз, переделанный в транспортник. Эта груда металлолома должна была быть списана лет двести назад. Я даже не представляю, сколько ему, — услышал я от этого самого новенького пирата, видимо, он был техником.

Акун ответил что-то неразборчивое, вроде «пустотный мусор».

В другой раз — через открытые гермостворки ангара — я услышал механический голос. Это был ИСКИН:

— Через одну минуту выходим из гиперполя. До системы WZJ-956474543 десять гиперпереходов.

На тот момент я уже отчётливо чувствовал, когда корабль уходит в гипер — в животе при этом на мгновение появлялось такое же чувство, как при подъёме на скоростном лифте. При выходе из гипера тоже своеобразное ощущение, ни с чем не спутаешь. После выхода идёт коррекция курса, чувствуется, как работают маневровые двигатели. Затем опять разгон и гиперпереход. В среднем этот цикл повторялся примерно раз в сутки, может, меньше.

На четвёртый день опять пришла эта троица, и они трепались дольше обычного.

Арам и Акун стояли у гермодвери, а техник прислонился к стене и слушал. Арам на этот раз курил что-то пряно-сладковатое.

— Всё из-за этого сраного аратанского патруля… Пришлось уходить в прыжок, насилуя двигатели и гипердрайв. — Арам выдохнул дым. — Тебя вот приложило, когда гипер дал сбой и мы вывалились из поля в аварийном режиме.

— Искин еле сориентировался по звёздам, — подхватил Акун. — Капитан проложил маршрут обратно через тридцать пять систем. А ты в капсуле почти месяц валялся, и нам ещё пару недель до Империи. Хорошо, на Архов не нарвались — мы краем по их секторам прошли.

— На трети пути вода кончилась, — сказал Арам. — У нас системы жизнеобеспечения еле живые. Пришлось спускаться на планету на абордажном боте.

— Как там? — спросил техник.

— Набрали воды. И заодно отловили десяток диких, случайно на них наткнулись.

Я лежал с закрытыми глазами.

Память нехотя, обрывками, начала возвращать картину.

Эфиопия. Дорога из консульства РФ на авиабазу. Старый не убиваемый Willys. Я сидел на пассажирском, смотрел в окно — красная земля, пыль, потом темнота. Обычная рабочая поездка. Ничего не предвещало…

Шли дни, я слушал, запоминал, складывал.

Кто капитан — не понял. Арам здесь главный по рабам, он помощник капитана. Акун — карго.

Имя доктора я так и не узнал, его при мне пару раз называли «док».

Остальная команда — человек пять-семь — иногда заглядывали в трюм, смотрели, уходили.

В трюм в принципе заходили редко, только когда нужно было принести еду, загнать робота-уборщика. Частенько тёрлись у входа, бóльшую часть разговоров я слышал именно оттуда.

Из обрывков разговоров я понял:

Ошейники сами по себе не опасны. Искин следит за каждым рабом. Попытка побега — искин предупредит экипаж. Может наказать, если посчитает нужным.

Мы летим в систему WZJ-956474543. Там станция, и нас отправят на рабский рынок. Дальше — как повезёт.

До станции — десять прыжков. Сколько это по времени — не знаю, по моим прикидкам — порядка 15-20 суток.

На десятый день Арам зашёл в трюм с планшетом. Прошёлся вдоль клеток, останавливаясь у каждого. Что-то отмечал.

Дошёл до меня. Посмотрел. Я опустил глаза.

Он что-то написал и пошёл дальше.

Когда створка закрылась, я выдохнул.

Глава 3. Интерлюдия. Старики пьют чай.

Магазинчик ютился в боковом отростке сектора B, на одиннадцатом ярусе, между зарядной станцией для транспортных платформ и забегаловкой, где торговали синтезированным кофе и горячими лепёшками. Вывеска давно погасла — вместо неё над дверью тускло светился оранжевый бегущий текст: «РЕМОНТ. ПОКУПКА. ПРОДАЖА.». Светильник моргал — раз в несколько секунд буквы дрожали и на мгновение распадались, потом собирались снова.

Внутри пахло нагретым металлом и дезинфекцией. Из соседней забегаловки доносился запах жареного теста и дешёвого эрзац-кофе.

Пожилой, но ещё крепкий мужчина сидел в старом офисном кресле за прилавком, поджав под себя ногу, и вертел в пальцах контактную группу от манипулятора абордажного дроида. Кресло было потёртым, обшивка местами протёрлась, но он не обращал на это внимания. Узловатые крепкие пальцы с тёмной кожей ощупывали пружины контактов. Он работал не глядя, взгляд ушёл в сторону — в какую-то далёкую точку у стены.

— У тех дроидов, что мы продали, приводы были массивнее и надёжнее, — сказал он, не поднимая головы. Голос ровный, слегка приглушённый.

Напротив, на ящике из-под запчастей, тоже сидел старый аварец — только толще, выглядел сильно старше него и с неухоженной седой щетиной, которая лезла не только на подбородке, но и на щеках. Он держал кружку с синтезированным чаем обеими руками, грел ладони.

— Ты это уже говорил, — сказал старик. И отхлебнул чай, поморщившись.

— За сколько продал?

— Сто пятьдесят за пару.

Старик поставил кружку на ящик, тот шатнулся. Пришлось придержать его локтем.

— Слышал, у Валеса на прошлой неделе партию искинов конфисковали? — спросил старик.

— А то. Говорят, сам начальник СБ участвовал.

— Дурак он, конечно.

— Всегда дураком был, просто раньше везло.

Старик хмыкнул, отставил кружку. Поставил её на прилавок, где было устойчивее.

— А у Хасана со складом что? Третьего дня как нет склада — разгерметизация, и всё.

— Помогли?

— Говорят, проводка старая. Ворота гермошлюза сами открылись.

Мужчина покачал головой, отпил чай.

— Ещё новости? Давно из доков не выходил.

— Малый транспорт один встал на ремонт. «Селеста», кажется. Двигатели меняют. Капитан с техником ругались, чуть до стрельбы не дошло.

— У них всегда так.

— Ага. Но на запчасти капитан деньги всё равно выделил. Чуть ли не под семьсот тысяч.

Послышалась усмешка.

— Да у транспортников оно так бывает.

Старик допил чай, поставил кружку на ящик — на этот раз осторожно, убедившись, что не упадёт. Крякнул.

— Ладно. Пойду я, мне ещё нужно за сегодня перепрошить навигационный модуль для Рашида. А ты же пришёл проверить учётную книгу.

— Давай.

Старик поднялся, махнул рукой и направился к лестнице, ведущей на второй ярус, где располагалась мастерская. Ступени заскрипели под его весом. Через десяток секунд сверху послышалось, как он возится с платой.

Мужчина допил чай, поставил кружку на прилавок и принялся за отчётность. Спустя полчаса он оторвался от старого потрёпанного журнала и задумчиво потёр подбородок.

— Сабит, ты не справляешься, — громко сказал он в пустоту зала, но старик наверху прекрасно его расслышал и замер в ожидании. — Ищи себе помощника, и поскорее. Я не хочу терпеть убытки.

Старик наверху выдохнул — оказывается, пока ждал решения, машинально затаил дыхание.

Вжикнули приводы гермодвери, колыхнулся воздух от разницы давления в отсеке и коридорах станции. Старик остался один.

Глава 4. Нейросеть

Интерфейс появился не сразу — сначала просто странное ощущение, будто в глаз попало что-то мелкое и инородное, но проморгаться не получалось, и через пару минут я перестал обращать внимание.

Я лежал в клетке, прикрыв глаза, и делал вид, что сплю. Вокруг, на нарах и прямо на решётчатом полу, расположились другие рабы — кто-то действительно спал, кто-то сидел, уставившись в стену, кто-то тихо переговаривался с соседом. Станция гудела ровно и глубоко, не так, как корабль — там гул менял тональность перед прыжками, а здесь всё время одинаковый, будто сердцебиение огромного механизма. Где-то в стенах работали приводы, иногда шипели пневмозатворы, но всё это было фоном, не требующим внимания.

Потом я заметил закономерность: когда смотрю в сторону, на границе зрения будто что-то мерцает — полупрозрачное, тусклое, похожее на отражение от экрана, которого нет. Поверну голову — пусто. Ещё поворот — снова вспышка на периферии. Я замер, уставился в потолок и стал ждать, фокусируясь на этом ощущении.

Спустя время — может, час, может, два — в правом нижнем углу замерцала маленькая тускло-голубая иконка. Я попробовал сфокусироваться на ней взглядом, и иконка послушно увеличилась, а рядом с ней появилась полупрозрачная панель с текстом:

*«Нейросеть активирована. Настройка интерфейса...»*

Текст висел в воздухе, наложенный поверх решётки клетки и спящего соседа, и не исчезал, сколько бы я ни моргал. Я сфокусировался на панели снова — иконка дёрнулась, на секунду распалась на пиксели, а потом собралась заново, уже чётче.

*«Выберите язык интерфейса.»*

Под текстом развернулся список — десятки названий, большинство незнакомые, с непривычными сочетаниями букв. В середине я узнал «Общий язык» — тот самый, на котором говорили пираты.

Выбрал общий.

Интерфейс моргнул, перестроился — текст стал чётче, иконки обрели более привычные очертания. В левом нижнем углу зрения загорелись часы: `14:22/25:00`. Двадцать пять часов в сутках — я запомнил, хотя пока не понимал, как это связано с реальным временем на станции.

Справа, чуть выше, висел значок сети — две дуги. Я сфокусировался на нём, и почти сразу выскочило окно с сообщением:

*«Доступ к станционной сети: ограничен. Провайдер: Искин сектора B. Тариф: базовый — 1 кредит/сутки. Счёт отсутствует. Оплата невозможна: счёт не зарегистрирован в банке Содружества. Обратитесь в центральный банк Содружества. Внешние чипы оплаты не обнаружены.»*

Я закрыл окно. Без сети — никакой информации извне. Только то, что уже загружено в нейросеть, и то, что я смогу узнать сам.

Но прежде чем убрать интерфейс, я заметил в углу панели ещё одну иконку — маленькую, почти сливающуюся с фоном, с пиктограммой в виде стопочки. «Системный журнал» — подсказала нейросеть, когда я задержал на ней взгляд.

Я открыл его.

Лог уходил вверх длинным списком — десятки записей с временными метками, многие ещё с того момента, как капсула на корабле закончила работу.

`23:47:12/25:00 — Нейросеть: инициализация. Тип: базовая, гражданская. Поколение: 1. Назначение: универсальное, образовательно-коммуникационное. Дата производства: 13.02.8047 ГГ (212 лет назад). Статус: устаревшая, поддержка прекращена. Развёртывание наноботов... Завершено.`

`23:47:35/25:00 — Загрузка базы "Общий язык". Источник: внешний (медкапсула).`

`23:49:01/25:00 — Загрузка базы "Содружество". Источник: внешний (медкапсула).`

`23:49:44/25:00 — Развёртывание завершено. Запрос манифеста интерфейса... Репозиторий "Нейросеть": не доступен. Код ошибки: 0x00A104.`

`23:49:45/25:00 — Полнофункциональный интерфейс: недоступен. Имплантированные базы знаний интегрируются в нейронные цепи в фоновом режиме. Скорость усвоения: пониженная, лимитирована отсутствием нейросетевого сопроцессора.`

Далее — десятки одинаковых записей за дни полёта:

`— Репозиторий "Нейросеть": проверка связи... не доступен. Интерфейс: ожидание.`

И наконец, после прибытия на станцию:

`04:22:07/25:00 — Репозиторий "Нейросеть": обнаружен. Доступ: станционная сеть, служебный порт подключения.`

`04:22:08/25:00 — Синхронизация манифеста... Получен. Обнаружены обновления прошивки. Версия: 1.0 → 30.6.171.`

`04:22:09/25:00 — Загрузка обновлений... Завершено.`

`04:22:10/25:00 — Применение обновлений... Завершено.`

`04:22:11/25:00 — Интерфейс: развёртывание... Завершено. Доступны все функции.`

Я закрыл системный журнал и убрал интерфейс.

Дальше я принялся перебирать настройки — медленно, методично, стараясь запомнить расположение каждого пункта. В какой-то момент я случайно дёрнул взглядом вправо, и вдоль всего края зрения выстроилась вереница иконок: будильник, календарь, блокнот, аудио-видео протоколирование (отключено). Я открыл блокнот — пустая страница, мигающий курсор в ожидании текста. Закрыл. Будильник позволял поставить сигнал на любое время, но какой в этом смысл, если я всё равно не знаю, когда здесь день, а когда ночь?

Всё это работало. Но толку от этих приложений пока не было никакого.

Самым полезным оказался раздел «Состояние нейросети». Я знашёл его после нескольких минут блуждания по меню:

*«Нейросеть: базовая, 1 поколение.*

*Установленные базы: Содружество (базовый пакет), Общий язык (лингвистический пакет).*

*Доступные слоты: 0.*

*Периферийные устройства: рабский ошейник (нет кодов доступа).»*

Слово «периферийные устройства» насторожило больше всего — ошейник числился в списке, но без кодов доступа я не мог ни проверять его состояние, ни тем более повлиять на него. Я попытался вызвать справку по ошейнику — нейросеть выдала сухое: *«Доступ отсутствует. Укажите коды доступа.»*

Раздел «Состояние тела» оказался информативнее. Нейросеть выдала целый список показателей: пульс, давление, температура, уровень гидратации, количество часов без сна, индекс усталости. Какие-то гормоны с длинными незнакомыми названиями. В самом низу — рекомендация: *«Приём пищи через 2 часа 15 минут. Отдых 4 часа.»* И мелким шрифтом приписка: *«Карта ФПИ не найдена. Для расширенной диагностики и калибровки физиологических параметров требуется загрузка данных с карты ФПИ, сформированной в медкапсуле не ниже 5 поколения. Доступен только базовый мониторинг.»*

ФПИ — я уже встречал это сокращение в базе «Содружество». Карта физического, психического и интеллектуального развития. Удостоверение личности. Которой у меня, естественно, нет.

Я попытался найти выход в станционную сеть — бесполезно. Значок, что сеть доступна, так и висел, но аутентификация не проходила. Попытался найти в интерфейсе что-то, связанное с другими людьми или нейросетями — ничего. Только мои данные. Ни списка контактов, ни чатов, ни даже намёка на возможность связаться с кем-то. Без доступа к сети нейросеть была просто дорогим будильником с блокнотом.

Я провёл пальцами по шее, нащупал за правым ухом маленький круглый металлический диск. Гладкий, тёплый от тела. Кожа вокруг слегка саднила — будто ещё не зажило до конца.

Закрыл глаза и мысленно отключил проекцию. Интерфейс исчез, будто его и не было. Перед глазами снова тёмный потолок клетки, ржавые стыки панелей, тусклый свет редких ламп.

Нейросеть есть. Но доступ в сеть — только за креды, которых нет.

Следующий раз я проснулся от вибрации. Не той, привычной, от двигателей. Другой — мелкой, частой. Корабль маневрировал.

Когда корабль первый раз вошёл в зону действия станционной сети, сигнал был слабый — всего два деления из пяти, но этого хватило, чтобы нейросеть обнаружила репозиторий и обновила прошивку. Теперь, когда мы подошли ближе, все пять делений горели ровным голубым. Сеть была доступна технически, но аутентификация по-прежнему не проходила — требовались креды.

Я сел.

Сосед слева — тот, с рваными джинсами — тоже поднял голову. Посмотрел на меня, потом на потолок. Пробормотал что-то на своём и замолчал.

Я прислушался. Гул двигателей изменил тональность. Стал ниже, ровнее. Потом лёгкий удар, и дрожь заметно стихла — я связал это с отключением двигателей.

Через час — или два — в ангар вошёл Арам. За ним Акун и ещё двое пиратов, которых я раньше не видел.

Арам сказал:

— Подъём. Переходим на станцию.

Пираты пошли вдоль клеток, открывая засовы.

Мою клетку открыл Акун. Кивнул в сторону выхода.

Я поднялся. Пошёл не спеша, держась в середине группы.

Коридор за ангаром был шире, чем я запомнил. Или просто казалось — потому что нас вели не в медотсек, а в другую сторону.

Стены те же — серые, потёртые, с кабель-каналами. Лампы горели через одну. Воздух пах озоном и ещё чем-то металлическим.

Мы прошли мимо двух гермодверей, свернули направо, потом налево. Я старался запомнить маршрут. Повороты. Расстояния.

В конце коридора — шлюзовая камера. Пират у пульта нажал несколько кнопок. Створки разъехались в стороны.

За ними — другой коридор. Чище. Света больше. И запах другой — не масло и озон, а дезинфекция и пластик.

В широком коридоре станции нас погрузили на здоровенную пассажирскую платформу с рядами старых синих потёртых пластиковых кресел — прямо как у нас в автобусах. За рулём был раб-аварец в синем техническом комбинезоне и рабском ошейнике. Как только все погрузились, платформа тронулась почти бесшумно.

По приезду нас вывели в большое помещение. Потолок высокий, метров пять. Стены из светло-серых панелей, без ржавчины и потёков. Пол — мелкая металлическая сетка, под ней что-то гудит.

В центре — здоровенная клетка на всех. Прутья такие же — толстые, с грубой сваркой. Внутри по центру — нары в четыре яруса. В клетке человек двадцать: кто спит, кто просто лежит, кто стоит и сидит вдоль решётки.

Пираты открыли дверь, мы зашли внутрь.

Арам и Акун вошли вместе с третьим. Невысокий, плотный аварец в тёмно-синем комбинезоне. В руках — планшет. Глаза маленькие, бегающие. Остановился в трёх шагах от клетки, осмотрел нас не спеша.

Аварец подошёл ближе к прутьям. Я опустил глаза, но смотрел исподлобья.

— Он прошёлся вдоль клетки, остановился напротив Абрахама. Старик сидел с закрытыми глазами, не двигался.

— Старика не возьму, Арам.

— Почему? — спросил Арам. — Он ещё не так стар, может нормально работать.

Перекуп повернулся к нему:

— Потому что, Арам, у диких в таком возрасте нейросеть может вообще не развернуться. Косность мышления. Или развернётся, но он всё равно не сможет ей нормально пользоваться. Нам ставят нейросеть с восемнадцати лет не просто так. А аристократы своим отпрыскам вообще бывает и в пять-шесть лет ставят индивидуалки.

— Наш док уже поставил нейросети.

— Ты про то дерьмо первого поколения, что вы всем ставите? Откуда вы вообще вытащили этот хлам?

— Ну есть же нейросеть! — упёрся Арам. — Нормальные сетки, раньше всем такие ставили по совершеннолетию. Док даже пару бесплатных баз поставил, чтобы они совсем не тупили и на общем понимали.

— Базы! — Перекуп сплюнул на пол. — Я тебе больше скажу. Мне эти ваши нейросети вообще не упёрлись. Многие диких покупают как игрушки — на ринг или постель погреть, им вообще ничего не ставят, ошейник одевают, чтобы СБ не докапывалась, и всё.

— Ну, Гарз, давай по чесноку — по две тысячи за голову. Нормальные дикие, все крепкие. Хрен с ним со стариком.

Гарз снова посмотрел на нас. Взгляд скользнул по лицам.

— Ладно, но старика забирай. Восемнадцать тысяч.

— Давай чип.

Арам довольно протянул чип.

Перекуп прислонил его к планшету и почти сразу протянул Араму.

— Проверяй.

Арам кивнул, развернулся и пошёл к выходу.

— А старика?

— Оставь себе, — буркнул Арам и, не поворачиваясь, прошёл в ворота.

— И скажите своему доку — пусть в следующий раз нейросети сам не ставит.

— Да у нас их почти не осталось.

Дверь закрылась.

Я осмотрелся.

Те, что уже сидели, — разного возраста и рас. Аварцы, аратанцы, несколько человек с серой кожей. Одежда — комбинезоны. У всех ошейники.

Разговаривали тихо. Вполголоса.

Я не стал ни с кем заговаривать. Сел подальше от всех, у стены, откуда виден вход.

Нашёл место на нижних нарах в углу. Рядом никого. Соседние нары пустовали — их заняли позже, но не вплотную.

Лёг и закрыл глаза.

Станция гудела. Не так, как корабль — ровнее, глубже. Шелестела вентиляция, где-то работали механизмы, иногда шипели пневмоприводы, хлопали гермодвери.

В клетке переговаривались. Кто-то тихо бормотал себе под нос. Кто-то смотрел в никуда — я уже понял, что так работают с нейросетью.

Я посчитал людей. Запомнил лица. Отмечал детали.

Четверо аварцев держались вместе. Переговаривались, поглядывали на остальных. Один из них, без одного пальца на руке, иногда подходил к прутьям, смотрел в коридор, возвращался.

Двое аратанцев сидели отдельно. Молчали. Не общались ни с кем.

Мои «эфиопы» говорили между собой на своём. Я не прислушивался. Но жесты, интонации — спокойные, смирились.

Один старик-аварец сидел в углу с закрытыми глазами. Не спал — веки чуть подрагивали, когда кто-то проходил мимо клетки. Не повезло ему.

Через несколько часов принесли еду. Дроид-раздатчик — такой же, как на корабле — подъехал к клетке, просунул манипулятор между прутьями, выложил на пол пачку пластиковых контейнеров. Кашка. Вода.

Я взял свой. Съел медленно. Воду по старой привычке допил, а пустую бутылку положил под голову.

Через какое-то время вернулся Гарз, подошёл к клеткам и проговорил:

— Завтра в девять утра — аукцион. Ваши данные уже в системе. Кто будет дурить — накажу.

Развернулся и ушёл.

Я отвернулся к стене, закрыл глаза и попытался заснуть.

Глава 5. Интерлюдия. Пересменок

Вторая смена сектора B просыпалась в 23:00, за час до сменного часа по станционному времени. Так сложилось, что за более чем век на станции двадцатипятичасовые сутки традиционно делились на две смены. Поскольку двадцать пять не делится ровно пополам, лишний час сделали сменным — в этот час первая смена передавала дела второй. В пересменок у дежурных всегда была толчея, присутствовали обе смены в полном составе.

Первыми оживали технические туннели — дроиды-уборщики выезжали из зарядных станций, расправляли манипуляторы и начинали обход. Им на смену ехали на зарядку и техническое обслуживание их копии с первой смены. На платформенных станциях выстраивались очереди из пассажирских платформ — операторы платформ менялись. Гермодвери хлопали чаще обычного — грузовые платформы с первой смены заезжали на зарядку, освобождая место для техники второй. Дроиды-ремонтники выползали из сервисных боксов, ползли вдоль кабель-каналов, сканировали инфраструктуру для приёма новой смены.

В торговых рядах сектора B был настоящий час пик. Дроиды-доставщики спешили вовремя доставить кофе и лёгкий завтрак заступающей смене. Бары, кафе, рестораны суетились, готовясь принять их уставших коллег. Воздух на нижних ярусах менял состав — фильтры прогоняли скопившуюся за смену углекислоту, насыщали кислородом, добавляли ароматизаторы для жилых зон. Станция перестраивалась, перераспределяла потоки, готовилась к новым суткам.

В диспетчерской D яруса уходящая смена не покидала пульты до тех пор, пока входящая не занимала свои места. Операторы сидели вдвоём перед одними и теми же консолями — одни заканчивали сводки, другие уже принимали данные. Так работало в пересменок: двойные смены несли ответственность вместе, пока ошибка первой не исключалась второй. Один из техников второй смены заметил на пульте мигающий индикатор — дроид-ремонтник в кабель-канале на пятнадцатом ярусе застрял, перекрыл движение. Уходящий техник виновато повёл плечом — не успел, закрутился. Входящий принял, вызвал аварийную бригаду через нейросеть.

В машинном зале гравикорректоров, в секции D, смены тоже пересекались. Старший техник первой смены вёл входящего по маршруту, тыкал пальцем в узлы, которые барахлили в последние сутки. Третий компенсатор гудел с нарастающей вибрацией — через двое суток потребует калибровки. Четвёртый вообще не включался после перегрузки, его обошли, но резерв держал нагрузку с запасом. Входящий кивал, запоминал, сверял с данными на пульте. Гравикорректоры не прощали спешки — отказ на отдельном ярусе означал невесомость, аварийные протоколы, эвакуацию. Передавали их как самое ценное.

В секции B, в контрольном посту на границе с C, двойная смена работала в полном составе. Уходящие охранники проверяли идентификаторы заступающих, те — их. Никто никуда не торопился. Платформы задерживались, скапливались в очереди, операторы-рабы терпеливо ждали. Пересменок на посту означал двойной контроль — пока первая смена не сдаст, вторая не примет, движение не начнётся. Охранник первой смены снял шлем, потёр переносицу. Его сменщик уже занял место у сканера.

В центральной диспетчерской на десятом ярусе смену принимали молча — мониторы дальнего космоса не терпели суеты, радары сканировали систему, искины докладывали обстановку на подходах к станции.

В секции C техники второй смены запускали дополнительный контур охлаждения резервных реакторов — температура в машинных залах поднималась к концу первой смены, системы требовали перераспределения нагрузки. Дроиды-погрузчики сновали между стеллажами автоматических складов, переставляли контейнеры с расходниками, освобождая ячейки для новых поставок. В утилизационных цехах заканчивали переработку отходов первой смены — плазменные резаки отключались, конвейеры останавливались, дроиды-чистильщики заходили внутрь оборудования, смывали окалину и шлак.

В секции A, на верхних ярусах, смена не ощущалась вовсе — там жили по своим правилам. Лифты работали бесшумно, коридоры освещались мягким рассеянным светом, дроиды-официанты развозили заказы по личным каютам. Частные доки секции A не подчинялись общему расписанию — корабли аристократов заходили и выходили тогда, когда им было угодно, без очередей и контрольных постов. Пересменок туда не доходил, и не должен был.

На ярусах с третьего по седьмой, где располагались внешние доки для торговых судов, кипела своя жизнь. Контейнеровозы завершали разгрузку — дроиды-краны снимали с кораблей стандартные модули, укладывали на платформы, отправляли на автоматические склады секции D. Капитаны малых судов торговались с диспетчерами за место у причала — свободных пирсов всегда не хватало, а время простоя стоило кредитов. Грузчики в лёгких скафандрах перетаскивали ящики с дефицитным товаром, который не доверяли дроидам.

В ангарах внутренних доков, на ярусах с тринадцатого по семнадцатый, техники второй смены проводили предполётную подготовку истребителей и челноков — проверяли энергоблоки, калибровали оружейные системы, загружали данные в бортовые искины. Пилоты получали маршрутные пакеты, пили синтезированный кофе в комнатах ожидания, ждали разрешения на вылет. Кто-то возвращался с задания — истребители заходили на посадку, выпускали посадочные опоры, тормозные поля гасили скорость.

Внизу, в секции D, дроиды-заправщики подключались к цистернам, перекачивали топливо из резервных хранилищ в расходные ёмкости. Системы жизнеобеспечения переключали контуры — вода, воздух, тепло — всё перераспределялось под новую смену, под новые нагрузки.

Аварийная бригада уже вызволяла застрявшего дроида. Двое техников в лёгких скафандрах откручивали крепления кабель-канала, третий держал платформу с инструментом. Дроид моргал синим индикатором, пытался выполнить команду движения, но его манипулятор заклинило между оптоволоконными жгутами. Один из техников чиркнул плазменным резаком по заевшему сочленению — дроид дёрнулся, освободился, покатил дальше по маршруту. Второй техник через нейросеть отправил диспетчеру сигнал: ремонт завершён, движение восстановлено.

Искины всех секций синхронизировали данные, обменивались протоколами, сверяли прогнозы. Центральный Искин станции обрабатывал информацию, корректировал графики движения, пересчитывал приоритеты.

Пересменок заканчивался. Первая смена уходила на отдых, вторая занимала посты. Лишний час истёк. Станция перестраивалась, перераспределяла потоки, готовилась к новым двадцати пяти часам.

Глава 6. Старик Шамс Локоле

Шамс Локоле сидел в своём кресле и думал. Кресло стояло за прилавком, откуда просматривался весь магазин — от входных гермоворот до верхнего яруса стеллажей. Пенопластик сиденья продавился ещё при деде, обшивка из искусственной кожи лоснилась от времени, но он не менял её уже лет 50. Лавка осталась ему от деда. Дед был пиратом, в своё время неплохо поднялся, после чего завязал с рискованной профессией и торговал в этом магазинчике весь остаток жизни. Большинство пиратов, кто смог заработать на пенсию, оседали в лавках, барах, магазинчиках и технических мастерских — так всегда было во Фронтире. Сейчас станция была уже не фронтиром, граница сдвинулась, и станция хоть и находилась на краю, но уже в Аварском космосе.

Стеллажи уходили вверх на 10 метров, забитые коробками, контейнерами, ящиками с маркировкой на трёх языках: аварском, общем и аратанском — последний Шамс так и не выучил. Он погладил подбородок — жёсткая щетина шуршала на пальцах. Ему 90 лет, нейросеть 6-го поколения «Аналитик» — специализированная на управлении и администрировании — давала прирост к ИИР 50-60%. С его интеллектом в 102 единицы получалось очень неплохо. Такая сеть стоила около полумиллиона кредитов — сумма, за которую можно было безбедно жить пару лет. Шамс поставил её 20 лет назад, когда понял, что начинает стареть; сейчас он выглядел на 55-60. Нейросеть 6-го поколения делала своё дело: индекс интеллекта поднялся на 50%, он мог одновременно вести переговоры с покупателем, проверять логи бухгалтерии через сеть и отслеживать движение грузового контейнера в транспортной компании — и ничего не упускал. Из 6 разъёмов под импланты он использовал только два: «Память» — под дополнительные базы данных, и «Имун» — искусственный дополнительный иммунитет из нанитов. Остальные 4 слота пустовали — импланты стоили дополнительных кредитов, а Шамс не видел в них необходимости. Шамс нащупал нейрошунт за ухом — так он делал по привычке, когда думал. Сейчас он думал о деде: после его смерти ему достался магазин, ангар и маленькая квартирка — по станционным меркам «состояние». Других наследников у деда не было — единственный сын, отец Шамса, сгинул где-то в колонии, а больше детей у старого пирата не случилось.

Дед торговал награбленным в пиратской молодости весь отведённый на пенсию срок. Умер он, когда ему было 80; сеть у него была паршивая, и о здоровье он совершенно не заботился. Каждый вечер он проводил в барах, вспоминая былое со своими приятелями. Ангар был престижный — по левую сторону центральной секции вертикальных транспортных коридоров станции. Ангар Шамса выглядел как десятки других — десятиметровые створки гермоворот, обведённые по контуру аварийной подсветкой. Красная контурная подсветка горела дежурным светом блокировки, но она не была главным источником освещения. Створки со скошенными углами, как шестиугольные соты, располагались ровными рядами, с зазором два метра между ними. Шаг от центра одних ворот до центра соседних составлял двенадцать метров. Над каждой створкой, выведенная жёлтой краской по тёмному металлу, висела номерная маркировка. Свет шёл оттуда, где за бронестеклом смотровой галереи кипела жизнь. Рекламные вывески переливались всеми цветами, в окнах гостиниц горели тёплые лампы, по торговым рядам бежали гирлянды. Этот свет заливал огромную техническую нишу, врезавшуюся в станцию, делал её похожей на аквариум, где по стенам, как ракушки, прилепились ангары. Между ними без остановки сновали челноки, боты, грузовые платформы — транспортный поток не прекращался ни на минуту. Вдалеке светился внутренними прожекторами открытый шлюз. Из его недр выходил малый грузовой бот, подсвеченный снизу софитами галереи; он медленно дрейфовал в сторону центрального фарватера транспортного коридора, спеша освободить место для следующего судна, начинающего подруливать из фарватера к шлюзам ангара. Всем этим транспортным потоком управлял ИСКИН диспетчерской яруса, перехватывая суда на подлёте к станции у ИСКИНа центральной диспетчерской, ответственной за приходящие и уходящие суда в системе. В один из ангаров как раз заходил челнок — кормой вперёд, подруливая маневровыми двигателями. Сначала он завис напротив створки шестиугольного проёма, немного сместившись относительно центра, потом короткими импульсами сместился вправо, плавно выровнялся и начал втягиваться внутрь. Старик подумал, что ИСКИН скорее всего перехватил управление у тупившего автопилота или пилота, рискнувшего поуправлять самостоятельно. ИСКИН переключил управление на себя, не давая создать аварийную ситуацию и занимать транспортный коридор слишком долго. ИСКИНы диспетчерских постоянно следили за обстановкой в зоне ответственности станции и в случае подобных нештатных ситуаций мгновенно перехватывали управление у автопилота или у пилота. Если владелец по какой-то причине будет этому препятствовать, в лучшем случае получит штраф, а в худшем — сопровождение истребителей и абордажную команду СБ станции. Через минуту створки сомкнулись, и контурная подсветка загорелась ровным красным цветом, обозначавшим, что шлюз заблокирован изнутри.

Старик вернулся мыслями к магазинчику и мастерской, которые ещё при деде сделали прямо в ангаре. 20-метровый ангар перегородили дополнительным шлюзом — герметичной переборкой с раздвижными створками, чтобы создать дополнительный шлюз. Так отделили четверть помещения, настелили второй ярус, приварили жилой модуль — две комнаты, совмещённый санузел и крошечную кают-компанию с пищевым синтезатором, галопроектором, баром и холодильником; там можно было с комфортом коротать вечера. В нижней части был сам магазин — с прилавком, стеллажами и витринами, а на втором — склад, мастерская и жилой модуль. Высота ярусов в секции B стандартная — 5 м; ангар занимал два яруса по высоте, и входов было два: один в магазинчик снизу, другой в мастерскую. В жилом модуле он вырос; после отъезда родителей он жил в нём вместе с дедом. Потом дед купил каюту на станции, где, конечно, было намного комфортабельнее; дед переехал, а он остался в модуле. Уже тогда он делал львиную часть работы и в магазине, и в мастерской — дед часто загуливал неделями.

У деда в лавке продавалось всё. Личное оружие — игольники разных моделей и калибров, бластеры, станеры. Дед держал и короткоствольные для скрытого ношения, и длинные с ускоренной перезарядкой, и модели с блокировкой под владельца. Скафы всех моделей — от лёгких, облегающих тело как вторая кожа, до абордажных с усиленной бронёй и сервоприводами. Все возможные модули, что можно было снять с захваченных судов — от навигационных до боевых. Дроидов — бытовых, технических, даже пару боевых. Искины — от 3-го до 6-го поколения. Дед торговал в основном программными искинами с ограниченными степенями свободы — стандартными, без самообучающейся матрицы. Такие проще в обслуживании и стоят относительно адекватно. Как-то пару лет в ангаре лежали бронеплиты от аратанского фрегата — массивные пластины из композитного сплава; их дед притащил с очередного рейда. Так и лежали, пока Шамс не сдал их в переплавку. В ангаре всегда было куча разной техники из выпотрошенных кают-компаний: синтезаторы пищи — пищевые 4D-принтеры, работающие на картриджах с базовыми элементами; бары с подсветкой и охлаждением; холодильники для натуральных продуктов — роскошь, доступная только богатым. Были и галопроекторы для виртуальной реальности, и даже сейфы — массивные, с биометрическими замками, вырезанные из капитанских кают. Немеряно расходников и запчастей: кабели, коннекторы, контактные группы, платы управления, блоки согласования интерфейсов, контроллеры для сервоприводов, силовые кабели, оптоволоконные жгуты. Много орудийных систем — как к самим судам, так и к дроидам, оружию, скафам и всему, что могло сломаться в походе или в бою. Ракетницы и лазерные установки ПРО всех видов и размеров. Добро копилось десятилетиями — дед тащил всё, что плохо лежало. А потом полста лет продавалось — медленно, по частям, но стабильно.

Родителей Шамс последний раз видел, когда ему было лет 14. Они решили попытать счастья в какой-то новой колонии во Фронтире. Улетели, чтобы обжиться и потом забрать его. Больше он их никогда не видел — ни видеосообщений, ни писем через галонет. Просто исчезли. Уже будучи 20-летним парнем, ищущим себя в жизни, он узнал, что из 100 колонистов дай бог 40 остаются живы в первый год. Колонист — очень высокооплачиваемая и востребованная работа, но смертность там зашкаливает. Несмотря на статистику в 40% смертности в первый год, отбоя у вербовщиков колоний не бывает. Люди готовы рисковать, потому что дома их ждёт нищета, долги или хуже — рабство. Почему туда рванули родители, он не знал. Дед никогда не распространялся на эту тему. Возможно, скрывались от кого-то, возможно, хотели лучшей жизни. В колонии колонистов заманивают очень хорошими зарплатами — цифры в контрактах выглядят внушительно, на порядок выше зарплаты квалифицированного техника на станции. Но потом, как ему рассказывал дед, корпорации вычитают стоимость перелёта, кормёжки, жилья, одежды и инструментов. Перелёт стоил целого состояния — десятки тысяч кредитов. Жильё — быстровозводимые модульные дома, которые сдавались в лизинг под грабительские проценты. Оборудование — скафандры, инструменты, медкапсулы, которые корпорация поставляла с наценкой. По итогу остаются копейки, на которые не разорвать контракт и не скопить на обратный билет. Это почти как разориться и стать рабом. При этом все туда всё равно тянулись.

Сидеть за прилавком он начал ещё когда дед был жив, и сидит по сей день — а прошло уже больше 70 лет. Сам ангар был не маленьким — 10x15 и высотой в 10 метров; этого объёма более чем достаточно для абордажных ботов, челноков, яхт, малых транспортников и подобных малых судов, что бывало пригоняли на ремонт. Когда судно заходило в ангар, вырубали гравитацию — станционный Искин отключал гравикорректоры в ангаре. Если что-то не закреплено, начинало медленно парить. Судно медленно и аккуратно загоняли, чтобы не задеть стены и стеллажи, перехватывая управление у ИСКИНа. Если судно не на ходу, то это делали с помощью внешних буксиров или наспех отремонтированных собственных маневровых двигателей. После судно цеплялось магнитными захватами за решётчатый пол, и ИСКИН возвращал гравитацию. Гермоворота закрывались — массивные створки толщиной в 20 см с уплотнителями на торцах вставали на место. Воздух нагнетался системами жизнеобеспечения станции, выравнивая давление до стандартного станционного. После всех швартовочных мероприятий можно было приступать к работе — откручивать внешние панели, отсоединять бронелисты, вынимать внешние модули и делать всё, что сложно или невозможно в открытом космосе в условиях без гравитации.

На смену ИСКИНа, перепрошивку и замену всех модулей, по которым судно потом можно идентифицировать, вызывался техник, специализирующийся на подобных операциях. В Аварской империи это была целая субкультура — люди с нейросетью не ниже 5-го поколения и набором баз знаний по корабельной электронике, искинам и системам безопасности. Такие базы знаний — «Инженер/Техник» 3-4-го ранга — стоили прилично. Техники работали как частники и брали за свои услуги много. Судно перепрошивалось — искин получал новую прошивку, чистую и не связанную с предыдущей.

На малых судах обычно стояли программные искины с ограниченными степенями свободы — без самообучающейся матрицы. Их проще контролировать, они не своенравные, как с личностными матрицами. В справочниках Содружества такие искины относились к первому типу — с ограниченными программными запретами. Они не могли самостоятельно принять решение, изменить маршрут или отказаться от выполнения приказа. У них не было самообучающейся матрицы, а значит — ни амбиций, ни обид, ни желания самоусовершенствоваться. Псевдоразумные же искины с матрицей третьего типа со временем обрастали псевдоличностью, могли заупрямиться, попытаться перехватить управление или просто «обидеться» на хозяина. На малых судах, где экипаж часто менялся, а уровень доверия был низким, никто не хотел рисковать, ввязываясь в психологические игры с собственным кораблём.

После завершения всех работ покупался аратанский или оширский транспондер — пираты старались не ставить внутриимперские, чтобы не конфликтовать с СБ. Далее судно забирал заказчик, который в дальнейшем выставлял его на торговую площадку. Бывали случаи, что суда возвращались на повторную смену каких-то модулей, ИСКИНа, проверку закладок или на модернизацию — установку более мощных двигателей, усиленных щитов, дополнительных орудийных систем и ПРО.

Старик за полвека давно распродал скопленный дедом хлам — старые искины 4-го поколения, запчасти к кораблям давно списанных серий и т.д. Сейчас он промышлял мелким ремонтом и перепрошивкой модулей, что мог, делал сам. Чинил игольники — заменял магнитные контуры, калибровал прицелы, прошивал новые идентификаторы владельца. Мог заменить любой модуль в скафандре — разъёмы питания, оптоволоконные жгуты, блоки согласования интерфейсов. Главной же статьёй дохода была контрабанда. Он не был авторитетом и не состоял в пиратских картелях, но за свои 90 лет, прожитые на этой станции, он давно стал её старожилом. А таких по негласному правилу не трогали — ни власти, ни местный синдикат. Станционная СБ обходила его лавку стороной, имперская заглядывала раз в год для галочки. Звали старика Шамс Локоле.

У него был старый друг Сабит, которого он выкупил ещё в молодости. На протяжении трёх десятилетий Шамс потихоньку освобождал себя от рутины и мелких ремонтов и заказов, перекладывая всё на приятеля. Сабит был из разорившихся граждан Авара — когда-то он владел небольшой мастерской на пару ярусов выше, ремонтировал челноки и малые суда, имел постоянных клиентов и даже пару рабов-помощников. Потом купил у контрабандистов угнанный в империи штурмовик, провёл все процедуры без дураков, но, как потом оказалось, челнок был военный, и на него всё равно вышла имперская СБ. Он, конечно, откупился; челнок пришлось вернуть, а сам он обанкротился. Через какое-то время не смог расплатиться с долгами перед аварским банком, и по накатанной многими миллиардами жителей схеме банк продал его долг, а сам Сабит получил ошейник. Ему очень повезло, что он попал на аукцион — так бы он сгинул на имперских астероидных разработках или в нижних секторах станций.

Там постоянные аварии и разгерметизации — старые системы жизнеобеспечения, изношенные шлюзы, трещины в обшивке. Упоминания в новостных сводках о гибели пары сотен рабов — не такая уж редкость. Раз в месяц в станционных новостях мелькает короткая строка: «погибло 200 рабов на астероидных разработках в GHJ-89236789». Ни имён, ни подробностей. Сейчас Сабит уже был дряхл. Если у Шамса при его 90-летнем возрасте была нейросеть 6-го поколения и выглядел он на 55-60, то Сабит со своей старой 3-го поколения в свои 85 выглядел на все 70. У него стояла нейросеть 3-го поколения, тип «Техник» — базовая специализированная сеть для ремонтных работ. Нейронка приличная и стоила на рынке 20-30 тысяч кредитов, с приростом к ИИР 20-30% — очень даже хороший вариант, но Сабит не мог позволить себе даже самых дешёвых имплантов, и сама сеть не могла так поддерживать его здоровье, как современные аналоги.

Седые волосы, морщины, трясущиеся руки, больные суставы. Поменять ему в таком возрасте нейросеть, конечно, можно — установить сеть 5-го или 6-го поколения, которая омолодила бы его на пару десятилетий и намного лучше поддерживала функции тела. Но толку будет не очень много — организм уже изношен, регенерация замедлена. Да и нейросети 5-6-го поколений стоили баснословно дорого — от 150 до 500 тысяч кредитов. А в обычных рабов в Аварской империи вкладывать было не принято, даже если они старые приятели. Раб — расходный материал, инструмент, который используют до износа. Так в этом обществе сложилось тысячи лет назад, и никто не поступал иначе.

У Шамса было ещё несколько рабов. Аварка, что грела постель Сабиту — женщина лет 40, с грубоватыми чертами лица и тяжёлым взглядом, купленная на том же аукционе, что и Сабит, но лет на 20 позже. И аратанец, что управлял их платформой и помогал Сабиту в мастерской и лавке — молчаливый мужчина с бледным лицом и грустными глазами. Аратанец выполнял роль оператора платформы, но у него были какие-то дегенеративные процессы в коре головного мозга — может, генетическое, может, приобретённое после неудачной установки нейросети, а может, последствие старой травмы. Он становился всё более заторможенным, иногда замирал посреди работы и смотрел в одну точку по несколько минут. Лечение подобных недугов было возможно только на современных медкапсулах — от 6-го поколения — с очень дорогими расходниками: специальные картриджи с наноботами, которые прочищают сосуды, восстанавливают нейронные связи и запускают регенерацию повреждённых участков мозга. Курс лечения стоил от 50 тысяч кредитов, полное восстановление — все 150 тысяч. Купить нового раба было в десятки раз дешевле — молодой здоровый аратанец с нейросетью 3-го поколения стоил на аукционе от 5 до 10 тысяч кредитов, и ни один владелец в здравом уме не подумает тратить на раба такое состояние, если можно за копейки купить нового.

Глава 7. Таксист

Не скажу, что я был толстый, я всегда следил как за здоровьем, так и за питанием, но к 40 годам у меня установился сидячий образ жизни. Физические нагрузки ограничивались подъемом на 2-й этаж, походами в столовую, до машины, до дома, редкими прогулками с кофе по выходным. Сидячая работа накладывает свои отпечатки, и вес при росте 185 см со временем застыл на отметке 95. Я, конечно же, старался следить за питанием, пользовался приложениями для подсчета калорий и ужинал до 19:00, но вес неумолимо полз к отметке 100.

Тут я уже 2 месяца, и питание баландой из синтезатора смогло сделать то, что не смогли приложения и отказ от позднего ужина. Нейросеть сигналила о недостатке калорий, а есть кашицу из дешевого синтезатора — то еще удовольствие.

При этом чувствовал я себя прекрасно, не смотря на постоянный голод. Начал вести дневник, так как всегда привык всё структурировать и анализировать — это меня успокаивает. Теперь же с нейросетью и ее логами всё стало в разы проще: хорошо, когда в голове есть смартфон с калькулятором и записной книжкой.

В дневник я прилежно заводил все поворотные вехи своей новой жизни:

03/10 8259 ГГ – Пробуждение в трюме пиратского корабля. Установка нейросети в медкапсуле.

30/10 8259 ГГ – Прибытие на станцию WZJ-956474543. Размещение в общей клетке.

01/11 8259 ГГ – Аукцион. Продан за 3000 кредов Шамсу Локоле.

01/11 8259 ГГ – Установлена БЗ «Пилот атмосферных суборбитальных аппаратов» — гражданская БЗ 1 ранга.

С тех пор как мне установили простенькую пилотскую базу для управления транспортной платформой я стал космическим таксистом. Стоило ли получать 2 высших образования. Транспортная платформа — чудный агрегат: собственно платформа толщиной сантиметров 20 и габаритами с автомобиль. На нее приварены крепления сидух как в трамвае, дешевые пластиковые, выцвевшие, ну и по периметру ограждение из круглой профильной трубы с двумя проходами по бокам. Управляется с нейросети: ставишь приложение, в котором нужно задать маршрут, и поехал. Есть ручное управление — управляется мысленно: думаешь, куда она должна сдвинуться, и она по волшебству двигается — наука неотличима от магии. Но так управлять можно только вне основных магистралей: ИИ станции просто не даст, принудительно перехватит контроль, и пока не задашь маршрут, она не сдвинется. Поскольку для управления платформы мне загрузили хоть и начальную но пилотскую базу, я теперь мог пилотировать суборбитальные аппараты типов флаер и челнок. На станции и в космосе таких конечно не бывает, разве что партия с грузом в контейнеровозе.

Купил меня на аукционе местный сторожил, молодящийся аварец, вполне себе состоятельный гражданин. (3000 кредитов — это 1 средняя зарплата на аварской станции (3000 кредитов/мес) или 150 000 рублей по курсу 1:50, что составляет примерно 1 среднюю зарплату по Москве.)С другой стороны, для управления этой тележкой много ума и не нужно: задавай себе маршрут да езжай. Странно, что вообще для этого нужен человек и платформами не управляет ИИ, хотя я видел и такие.

Поселили меня в жилом модуле над лавкой рядом с ремонтной мастерской. Там 2 каюты и кают-компания. Каюты 3×2 метра, как самые дешевые на лайнерах на уровне ватерлинии. В кают-компании этот треклятый синтезатор с самыми дешевыми картриджами. Пожилой аварец, который меня купил, на них экономит, сам не жрет, а на остальных ему плевать. Во второй каюте живет Сабит, дряхлый аварец, и его сожительница аварка, не знаю, как ее зовут — она вообще ни разу на моих глазах рта не открывала. Он прямо старикан, а ей на вид лет 50. Она у него и сиделка, и «принеси-подай», и всё такое. На мне и на аварке ошейники, на Саббите нет, но он при старике-хозяине и слово поперек никогда не скажет, болтает с ним как приятель, но перечить не смеет. Меня купили к нему в помощь. В мои обязанности входит следить за лавкой, мастерской, ангаром — содержать всё в чистоте, следить, чтобы инструмент всегда был на своих местах. Я отвечаю за выдачу и прием заказов, когда в лавке, за доставку заказов — разумеется: погрузил, отвез. В общем: принеси-подай, иди нафиг, не мешай. Работа откровенно не пыльная, но тут считается престижной даже для местных. Местные тут откровенно ленивые и тупые. Казалось бы, светлое будущее — космические корабли бороздят межзвездное пространство, компьютеры в головах — а люди?! А что люди: отработать свою смену и пойти накидаться в местный бар синтетической бурдой. Головой думать — это вообще не про них, нейросети за тебя всё делают. У меня нейросети считай и нет — то барахло, что мне поставили, и даром тут никому не нужно: модуль связи, калькулятор и камера. У нас такие же функции были на заре распространения смартфонов. Правда, не в головах, конечно. С другой стороны, я и не человек — рабов тут за людей не считают: вещь она и с двумя руками и ногами — вещь.

От нейросети и местных технологий я, конечно, в восторге — нам такое и не снилось. Живу я, получается, на космической станции с населением с хороший такой городок, не миллионник, конечно, но думаю, тысяч на 100 точно. Да, в ошейнике, и я тут скорее собаченка, чем человек. Станция принадлежит Империи Авар — это одна из многих империй в огромном Содружестве миров. И да, тут есть и ксеноморфы — сам не видел, но информация 100%. Сами аварцы отличаются черной кожей и теми же замашками что и у нас в 18 веке. Рабство у них — норма, и на своих они ошейники так же одевают при любом удобном случае: разорился, подвернулся и т.д. Не брезгуют они и светлокожими Аратанцами (к которым по типажу отношусь и я), и узкоглазыми Оширцами, у которых тоже рабство не зазорно, но не в таких масштабах. В центральных миров наверно есть и рабы ксеноморфы и другие народности о которых я не знаю. Из услышаных разговоров я сделал вывод что мы находимся на границе Аварской империи с фронтиром. Не задворки ну и не центральные миры.

Станция — это технологический шедевр, даже не представляю, как их проектируют и возводят. Это огроменная махина, и я даже не имею представления о ее истинных размерах. Поверил я, что мы на станции, только когда впервые увидел космос в огромное панорамное стекло с видом на транспортный коридор со шныряющими космическими судами прямо в сотнях метров. У меня, конечно, в тот момент случилась легкая паническая атака: стоять у прозрачного окна и смотреть на космические корабли и бескрайний космос без подготовки — удар по психике. На раба тут всем плевать, и такие же дикие, как я, частенько и в обморок тут падают — для Аварцев это максимум повод поржать. С тех пор при каждом удобном случае я стараюсь заглянуть сюда и полюбоваться на далекие звезды — это потрясающее зрелище. Ну и послушать о чем треплються другие зеваки, это отдельная итория и из таких разговоров я получил основное понимание мироутройства этой звездной империи.

Глава 8. День «X»

День «X»

На станции все помещения разделены гермодверьми: при их открытии воздух всегда колыхается и ощущается легкий перепад давления. Всё из-за работы систем жизнеобеспечения, которая постоянно вытягивает воздух из помещения и закачивает свежий, уже обработанный. К этому очень сложно привыкнуть, и я пока не смог. Запах витающей в воздухе химии, напрягавший в первые дни, уже не заметен, небольшое отличие в силе тяжести тоже почти сразу скомпенсировалось. К постоянному голоду и нежеланию есть бурду из синтезатора наверно тоже со временем привыкну.

Тут очень много уличных баров, кафе и просто ларьков и лавок со всякой съедобной дрянью. Уже не знаю, что тут натуральное, а что нет, но съесть какую-то пышку или булочку и выпить кофе за 5 кредов вполне можно. Я, нанюхавшись как-то запахов выпечки, даже подумал стянуть пару пирожков, хорошо, что не успел — так как буквально на следующий день увидел, как такого же голодного раба на моих глазах пристрелили за кражу. Никто даже не почесался. Приехала медицинская бригада, констатировала смерть, погрузила и увезла тело.

Жрать, конечно, очень хочется, и креды мне нужны позарез, а прежде всего — сам чип. Заработать пару кредов я мог бы и сам, но вот принять мне их не на что. У рабов частенько есть чип, но он не личный, а хозяина. У меня и такого нет — я не занимаюсь частным извозом, и мне не положен для этого чип.

Лавка, в которой я обитал и работал, в основном занималась продажей контрабанды, мелким ремонтом и разборкой угнанных малых судов. Меня к такому не привлекали, так как для работы с дроидами и сложным оборудованием нужны базы техника, а они стоят кредов, и их абы кому ставить не будут.

Изо дня в день я возил разные агрегаты в ремонт и из него, ездил к внешним стыковочным докам, отвозя или забирая товар. Бывало, пару небольших контейнеров, бывало, грузили платформу и десятком здоровенных ящиков. Их традиционно делают из дешёвого восполняемого и перерабатываемого материала — как у нас деревянные, только тут используется пластик, и скрепляется чем-то похожим на нашу стрейпинг-ленту, только шире. Сабит чаще всего ремонтировал всякую мелочёвку, которая просто кидалась в контейнер, и во время доставки я даже не всегда заезжал в ангар или склад получателя, предпочитая припарковать платформу и пройтись, осмотреться, вручая небольшие коробки из рук в руки.

Так я и заприметил одного продавца в красной зоне. Маджид уже ближе к концу смены любил заложить за воротник. Он был свободный аварец, обычный наёмный рабочий, поэтому у него всё было в порядке с личным имуществом. Оружия он не носил, и это склоняло его кандидатуру на роль моей жертвы.

Работал Маджид в круглосуточном ломбарде во вторую смену и почти всегда уходил пораньше, оставляя табличку «закрыто на прием товара». Его напарник Басир — такой же прожигающий жизнь на станции аварец, с ним я сталкиваюсь редко. Наша лавка не круглосуточная, и когда заканчивается смена Маджида, я уже отдыхаю. У нас лавка работает с 6 до 22 по станционному времени, смена Маджида заканчивается в 24:00, но он уходит раньше и закрывает ломбард на перерыв до конца пересменка, когда уже приходит Басир. Басир тоже не торопится и приходит в начале первого.

Я регулярно забирал у него какие-то товары на ремонт — в основном мелочёвку, модули от малых судов, скафандры, бывало и оружие, которое, конечно, было закодировано. Было дело, что привозил на реализацию товары из нашей лавки, — видимо, то, что не продавалось у нас, скидывали на реализацию в эту лавку.

План по добыче кредов я вынашиваю уже месяц, и пока из реальных — только украсть чип. Это дело очень рискованное, и в случае неудачи меня пристрелят или отправят куда-нибудь подыхать на штрафные работы. Я на станции уже почти два месяца, у Маджида бываю частенько и давно заприметил, где в комбезе у него лежит чип. Знал я также, что он у него не запароленный, и знал, что там обычно кредов почти нет. В принципе мне для начала нужен 1 кред в сутки для оплаты доступа к станционной сети. Там я уже буду обладать хоть какой-то реальной информацией и смогу придумать что-нибудь поэлегантнее. Осталось мне подкараулить его после смены и аккуратно изъять этот чип.

Маджид был человеком стабильным: заканчивал смену пораньше, закрывал ломбард на перерыв, перекидывался парой фраз с аваркой у кофейного прилавка на углу и неторопливо шёл к парковке для платформ. Там он садился на свою — старую, обшарпанную, с потускневшей фиолетовой полосой на борту — и уезжал. Через два квартала сворачивал к бару, оставлял платформу на стоянке и пропадал внутри на пару часов. Выходил он в конце первого часа первой смены.

Чип всегда лежал у него в нагрудном кармане комбинезона, слева. Я подметил это, когда он как-то расплачивался за доставку обеда. До этого чип я у него видел много-много раз, но это был рабочий, и он его всегда после проведения операции убирал в сейф. Карман же у него застёгивался на магнитную застёжку, что для меня было плюсом: расстегнуть её можно почти незаметно.

День «X» я выбрал под конец местного месяца 30/02, разумно предполагая, что если не зарплата, то какие-то премии или, может, ещё какие-то выплаты упадут на этот чип, и он будет не совсем пустой. Также в пользу выбора этой даты было то, что он в предыдущий конец месяца нарезался как свинья. В тот день он был заметно возбуждён: может, продал что-то дорогое, может, впарил за дорого какой-то хлам. В таких местах, как этот ломбард, обмануть лоха — это подвиг, да и в принципе аварцы народ ушлый.

Остановился я в квартале от бара, в котором он был завсегдатаем. Платформу оставил на стоянке у ремонтной мастерской, где часто оставлял технику. Сабиту сказал, что забыл отвезти одну коробку в красную зону к стыковочным шлюзам, а судно долго швартоваться не будет, нужно быстро довезти коробку, пока не хватились ни хозяин, ни получатель. Старик покосился на меня, но кивнул.

Место встречи выбрал у поворота, где освещение было хуже — две лампы из трёх давно перегорели, а новые ставить никто не спешил. Я обмотал голову какой-то тряпкой на манер чалмы и нашёл что-то типа шарфа, чтобы скрыть ошейник — тут все одеваются как попало, и таким никого не удивишь. Тень от коробки уличного утилизатора падала как раз на стену, создавая глубокий карман темноты, и меня за ним было не разглядеть. Маджид вышел из-за поворота, пошатываясь, насвистывая какой-то незамысловатый мотивчик. Комбинезон на груди был расстёгнут и немного завернут, краешек внутреннего кармана виднелся уже открыто. Он шёл прямо на меня, не видя ничего перед собой — скорее всего, переписывался с кем-то по сети. Я пошёл ему навстречу и столкнулся с ним. Просунул руку во внутренний карман, пальцами раздвинул магнитную застёжку и вытащил два чипа. Два?! Всё заняло не больше двух секунд. Почему два — я не знаю, я знал только об одном. Маджид дёрнулся, и я услышал:

— Эй, ну ты чё... — начал он, но я уже зашагал быстрым шагом в противоположную сторону, на ходу бросая неразборчивые извинения.

Сердце колотилось, чипы я сжимал в кулаке — два пластиковых прямоугольника 1×1,5 см. До стоянки добрался за пять минут. Забрался на платформу, запустил маршрут до ангара и только тогда выдохнул. Чипы лежали на ладони: один со стёртым уголком — его я и наблюдал не один раз у Маджида, а второй, как будто более новый, я видел в первый раз.

— Ну что ж, — прошептал я. — Теперь главное — не попасться.

Рядом с ангаром был технический коридор, и я там заприметил щель между покрытием пола и стенными плитами обшивки. Туда я аккуратно и спрятал оба чипа. Если меня спалят, буду отпираться до последнего. Видеть меня никто не видел. Камер там нет, разве что скрытые. А догадки к делу не пришьёшь. Я быстренько вернулся в мастерскую. Сабита уже не было на рабочем месте — значит, старик спал. Я пошёл к себе и долго не мог уснуть — всё ждал, что сейчас за мной придут.

Глава 9. Сеть

Основная причина подобного риска была в необходимости доступа в сеть. Диким доступ в сеть не давали, а сами они его себе оплатить не могли за отсутствием кредов. Счета в банке Содружества диким не открывали, так как никто им не делал карту ФПИ, диких не регистрировали, в этом не было смысла, мы расходный материал. Интеллект у диких был в районе 60-80 пунктов и подразумевал "умственно отсталый индивид, при обучении возможна полноценная жизнь". В Содружестве граждан с подобным уровнем интеллекта воспринимали как мы людей с синдромом Дауна, да можно полноценно вписать в общество, но имеет ли это экономический смысл. Их не считали полноценными людьми, как мы не считаем какое-нибудь дикое племя в Африке, бесконечно далекое от технологического уровня городов-мегаполисов. Таким образом, у меня же был только один вариант: обзавестись платежным чипом, чтобы с помощью него можно было полноценно изучать новое, недосягаемое технически для жителя Земли общество Содружества миров.

План по добыче доступа в сеть я и вынашивал почти с первых дней попадания на станцию, и эти месяцы, проведенные на станции, я кропотливо изучал все вокруг. Доступ в сеть мне был жизненно важен, и понял я это после того, как подслушал разговор двух техников.

Техники обсуждали репозитории с неофициальными базами знаний. Часть баз устаревшая (базы ведь постоянно обновляют), часть просто кто-то выложил вообще без какой-либо сертификации. Работать даже младшим техником с такими базами невозможно, ни один дроид не даст тебе доступ без подтвержденных в сертификационном центре сертификатов. Тут, конечно, есть варианты это обойти, но это уже совсем другой уровень. При этом это совершенно нормальные базы знаний, где-то устаревшие (возможно, даже на несколько веков), где-то нестандартные, выходящие за рамки или не вписывающиеся в рамки таких корпоративных гигантов, как "Нейросеть" или "Нейролинк". И эти базы могут дать мне жизненно необходимые знания: как сугубо технические для взаимодействия с технической инфраструктурой станции и вообще техникой Содружества, так и фундаментальные о Содружестве в целом, обществе, экономике, географии, юриспруденции и т.д. Базы есть и вообще бесплатные, некоторые продают за 1-2 креда, а некоторые могут стоить и приличных средств.

По крупицам собирая информацию о надзоре за рабами, я так и не узнал ничего про диких, было ощущение, что на них всем плевать. Технологии для контроля рабов тут были разнообразные: начиная от обычных ошейников, ошейников с инъекторами нейротоксинов и взрывчаткой до полного контроля реципиента с помощью рабской нейросети, которая превращала тебя в послушную куклу. Ошейник на мне — самая дешёвая модель, без строгого режима. Передатчик слабый, радиус действия в условиях станции метров 150-200 не больше. Но он есть, и пока он работает, я — точка на карте у искина. За дикими рабами на станции контроль номинальный, их не регистрируют, так как за них отвечает хозяин, деваться им некуда: знаний и возможностей провести диверсию нет, документов, чтобы улететь со станции, нет. Если дикий сбежит, то пробегает недолго: его либо отловят и вернут хозяину, либо наденут новый ошейник и продадут еще раз. Есть еще вариант, что отстреляют как дикую собаку.

Для себя я сделал вывод, что из действительно реальных возможностей скинуть ошейник — это как-то попасть в империю Аратан — там рабство официально запрещено. Я там с большой вероятностью смогу выпутаться из этой патовой ситуации. Это, конечно, дело будущего, ведь я даже не знаю, где нахожусь; знаю название станции, знаю название империи и знаю, что мы где-то на окраине этой империи. Чтобы сбежать со станции, нужно понимать, какие у нее транспортные потоки и логистика, понимать, куда сбегать. Можно по незнанию впутаться в еще больший переплет. И вот тут мы возвращаемся к кредам на доступ к сети, пока я не решу эту проблему, дальше мне не продвинуться.

Сегодня я решил наконец использовать экспроприированные у Маджида кредовые чипы. Поскольку по прошествии двух недель за мной так никто и не пришел, чипы я забрал из тайника и припрятал у себя в каюте за решеткой вентиляции. Мне осталось раздобыть электронное устройство, которое может взаимодействовать с чипами; благо на складе я давно приметил старый убитый планшет с треснувшим экраном, он, видимо, был трофейный, но его ужасное состояние поставило крест на попытках его продать. Я еще 2 дня назад его тайком подзарядил и перепрятал в одну из коробок в мастерской. Сегодня я дождался, когда Сабит уйдет на отдых, достал его и юркнул себе в каюту. Сел на свою койку и включил планшет; пара секунд мерцал разбитый экран загрузки, после чего устройство загрузилось. Я зашел в браузер, и планшет запросил соединение. Появилось сообщение: "активное соединение не найдено. Создать новое подключение к станционной сети? 1 кред. ? Да!" Я приложил кредовый чип Маджида и получил заветное сообщение: "доступ оплачен, добро пожаловать на станцию WZJ-956474543". Просидел я так с планшетом почти всю ночь и понял, что я попал. Без карты ФПИ я не "разумный", а так, домашнее животное; я даже рабом как таковым не являюсь, и меня можно пристрелить как бешеную собаку. С другой стороны были и плюсы: ошейник выполнял номинальный контроль, и у него был отключен "строгий режим"; его в принципе можно было снять. Я даже скачал бесплатную программу по его взлому на нейросеть и запустил ее в фоновом режиме. Дальше мне нужно было думать, как отсюда свалить. Я всю ночь лазил по форумам и так называемому даркнету — просто не индексированные ресурсы, ссылки на которые можно было найти на тех же форумах. Удалось всего за 5 кредов оплатить годовой доступ в сеть и, прошерстив все возможные площадки по продаже устаревших баз, найти список из баз 1-2 ранга:

Я полез смотреть на баланс чипа и был приятно удивлен: 13751 кр. Сразу оплатил базы и поставил их на закачку. Нейросеть пискнула, принимая пакеты. После этого я ползал по сети в поисках возможностей создать анонимный кошелек, чтобы отвязаться от чипа и создать себе неотслеживаемое платежное средство. Чип — это, конечно, хорошо, но у раба этот чип могут отобрать, и я опять попаду в ситуацию, когда даже не смогу оплатить новое сетевое соединение. В итоге у меня получилось создать анонимный счет в Аварском банке, локализованном в основном на фронтире; скорее всего, это организация с криминальными корнями, но мне было плевать. Счет мне обошелся в 200 кредов за годовое обслуживание и 3% за перевод на анонимный счет. Остаток на счету: 11679,77. Не великие деньги, но для такого, как я, состояние. Дальше я решил проверить второй чип, удивился, что он тоже не был закодирован; его баланс ввел меня в ступор: 371 319 креда. Откуда у Маджида такие деньги? На станции средняя зарплата 3000 кредов. Маджид работает в престижном месте — ломбард в красной зоне — проходное и популярное место, и у него наверняка есть процент с продаж. Допускаю, что он при удачном исходе может заработать и 10к. Но 470к хватит выплачивать 12 лет средние зарплаты, или в случае удачного продавца как Маджид, лет 5. Это уже состояние по меркам станционных жителей. Что с этим делать? Нужно думать. Если за 1,5 зарплаты никто особо чесаться не будет, то за такую сумму могут перерыть все и найдут.

Маджида я не видел с дня "X". Когда меня отправляли в ломбард, я подгонял свой график так, чтобы попасть в смену Басира. Опасался жестом, не произвольной мимикой, дрогнувшим голосом вызвать ненужные подозрения. С тех пор прошло уже две недели, и разведданных критически не хватало для оценки степени угрозы. В тот же день я припарковался недалеко от ломбарда в красной зоне, время подгадывал под конец смены Маджида, приехал раньше и выбрал неприметный технический коридор, из которого было видно лавку. Присел там в уголке и принялся ждать. К моему удивлению, ждать пришлось до начала смены Басира, и только когда он пришел, из лавки вышел незнакомый мне аварец и потопал в противоположную от моего укрытия сторону. Ситуация усугублялась: где может жить Маджид, я не имел понятия, и дальнейшие попытки выяснить обстановку, следя за ломбардом, не имели смысла. Расспрашивать Басира я не решился — это сразу навлекло бы на меня лишние подозрения. Дело принимало скверный оборот, и нужно было прорабатывать пути отхода.

Когда искал на форумах информацию о рабах и возможностях взлома ошейников, нашел, что ошейник без строгого режима можно экранировать, и маячок не сможет передавать информацию о месте нахождения. Это будет достаточно на первое время, но вылезала проблема с громоздкостью конструкции, так как вокруг устройства нужно наматывать специальный экранирующий материал. Можно было только в той части, где передатчик, но я понятия не имел, где он, и в моем случае нужно было обматывать целиком. Работа кропотливая, материал похож на фольгу — такой же тонкий и хрупкий. Мне повезло, что я смог на стеллажах при мастерской найти пару блоков и с них ободрать достаточное количество этой экранирующей фольги. Материал я аккуратно упаковал и припрятал в техническом туннеле рядом с лавкой, там же, где ранее прятал банковские чипы, прикрыл все хламом, который там лежал по углам.

План отхода я строил на возможности отсидеться в технических тоннелях, пока не получится избавиться от ошейника. Но решиться уходить я не мог, так как без нормальных разведданных не понимал степени рисков. Оставаясь на месте, я рисковал дождаться группу захвата, а уходя в тоннели, рисковал привлечь к себе дополнительное внимание: одно дело пропажа бесполезного дикого, другое — дикого с состоянием в кармане. Колебался я еще два дня. В какой-то момент меня накрыло неясной тревогой, и я решил не испытывать судьбу и уходить. С собой взял планшет и чип с деньгами; планшет обмотал экранирующим материалом, так как не знал, может он в выключенном состоянии отслеживаться или нет (у нас техника так могла). Платформу брать было нельзя — она точно отслеживалась и хозяевами, и искином станции. Ушел ночью, чтобы была фора, когда меня хватятся, и было время экранировать ошейник. Прошел метров 100 и увидел нишу в стене, туда и забрался, чтобы заняться ошейником. На то, чтобы его обмотать, у меня ушло часа 2. Я заранее стянул маленькое зеркало на телескопической ручке (у нас такие еще ДПСники используют для чтения VIN-номеров в труднодоступных местах), тут оно использовалось так же, но читали не VIN-номера и маркировку блоков. Пока делал, чуть шею не свернул — очень тяжело было пропихивать материал, при этом не повреждая его. Обмотал на всякий случай в 2 слоя. Скрыл все это художество тряпкой на манер шарфа, а на голову накинул кусок ткани на манер капюшона. По техническому тоннелю я пробирался примерно 30 минут и по ощущениям прошел километра 2 и предполагал, что я уже на другом конце станции. Станция в диаметре была около полукилометра, и по окружности примерно так и получалось. Раз 10 я менял ярусы через технические люки и должен был находиться примерно на 10-м. Там я приметил отходящую в одном месте стенную панель, а за ней техническую нишу в нижней части стены; панель я смог аккуратно снять и залезть туда, поставив ее на место. Места, конечно, мало, но я смог вытянуться и наконец расслабился. Конечно, возникала проблема с тем, что у меня совершенно не было еды. Пищевой синтезатор по понятным причинам я с собой взять не мог, а пока я не разберусь с ошейником, выходить и делать покупки было крайне рискованно. Я, конечно, замотал все тряпками — тут таким никого не удивишь, но это все равно лишний риск, а лишний риск я не любил.

Просидел я так 2 дня, у меня была с собой литровая бутылка воды, но она кончилась к середине вторых суток. Программа по взлому ошейника показывала что какой то процесс идет, но ничего похожего на прогресс бар в ней не было, видимо она что то делала методом пербора и сколько это займет не понятно, моежет еще 5 минут а может 20 лет, но выбор у меня был не большой и я решил что надо ждать. через сеть я нашел лавку под названием "1000 мелочей", там нашлись старые ИРП - индивидуальный рацион питания блоками по 10 шт, заказал их и 10 литровых бутылок воды, там еще были армейские сумки любого размера, я взял самую маленькую на 20 литров, больше я пока смысла не видел, если прийдеться перемещаться то будет очень не удобно. Оплатил все со счета в аварском банке, остаток на счету: 11 639,77 , ИРП были по 3 крада а вода по 1. Забирать пошел в середине смены, в это время меньше всего людей шляется по станции, сам магазин был в синей зоне на 11 ярусе в этой зоне швартовались лайнеры и пассажирские суда и тут было очень мнго подобных лавок с полками набитыми всем чем угодно от пайков до скафандров. Сама покупка не вызвала никаких сложностей, я просто подошел к стойке и назвал номер заказа, мне выади сумку и пайки с водой, я запихал все внутрь и пошел на выход. Пошел я в свое старое укритие, его нужно будет сменить но не сегодня.

Вернувшись в нишу за панелью я первым делом съел целиком паек и запил его водой. По скольку я все это время питался мерзкой кашицей из синтезатора - армейский ИРП показался мне шедевром высокой кухни, да он был пресным брикетом с высокой калорийносттью, но во первых к нему в комплекте шли галеты, а во вторых он был обалденно вкусным. Я с наслождением съел брикет целиком, догрыз галету и запил все это целой бутылкой воды. На этом мои приключения на сегодня закончились и я решил следующие пару дней дальше отсыпаться и отъедатья.

Просидел я так ещё несколько дней. Вода и пайки убывали медленно, но вместе с ними убывало и моё спокойствие. Программа по взлому ошейника продолжала крутиться в фоне, периодически нагружая нейросеть короткими всплесками активности, но никакого результата я так и не увидел. Ни уведомлений, ни сообщений, ни хотя бы намёка на прогресс. Складывалось ощущение, что она просто бесконечно перебирает варианты доступа.

Сидя в своей тесной нише за стеновой панелью, я всё чаще думал о том, что делать дальше. После того как ошейник перестал нормально передавать сигнал, у меня появилось странное чувство свободы. Условной свободы. Я больше не был отмеченной точкой на карте искина станции. Наверное, именно так чувствует себя какой нибудь беженец в огромном городе — пока не попадаешь никому на глаза, тебя словно бы не существует.

Но это будет работать ровно до тех пор, пока я не попадусь или меня не обявят в розыск СБ станции. Стоит мне засветиться на камерах, наткнуться в своих обносках на патруль — и всё закончится. Новый ошейник мне наденут быстрее, чем я успею открыть рот. А если совсем не повезёт, закончу где-нибудь на нижних ярусах станции или вообще в астероидном поле.

Я видел перед собой всего три варианта.

Первый — продолжать сидеть в тоннелях и разбираться в устройстве станции с помощью уже изученных баз. Этот вариант выглядел самым логичным. У меня были знания по технике, сетям, станционной инфраструктуре, даже по вентиляции и коммуникациям. Если я сумею привязать их к реальному устройству станции, то хотя бы перестану быть слепым и глухим.

Второй вариант — попытаться легализоваться. Но тут всё выглядело откровенно паршиво. Станция была аварской, а моя внешность слишком сильно выделялась. Слишком светлая кожа и лицо, характерные для жителей Империи Аратан. Среди аварцев я выделялся сразу. А любая проверка документов мгновенно вскроет их отсутствие. Когда я хотил с рабским ошейником это было нормально, без него я белая ворона в стае черных.

Третий вариант — попытаться свалить со станции. Но тут всё упиралось в то, что я ничего не понимал в местной логистике. Какие корабли приходят, какие уходят, где контроль слабее, где вообще можно спрятаться — без информации это был билет в один конец.

В итоге я всё больше склонялся к первому варианту: сидеть тихо, разбираться в станции и не отсвечивать.

Но была одна проблема — сидеть в тоннелях бесконечно невозможно.

Еда и вода заканчивались. А каждая новая вылазка увеличивала риск засветиться на камерах. Особенно если ходить в одни и те же места. Я уже один раз выбирался за пайками и прекрасно понимал: сама служба безопасности записи вряд ли просматривает — слишком огромный поток данных. Но вот какой-нибудь станционный искин вполне мог обратить внимание на нестандартную активность. Человек, замотанный в тряпки, регулярно появляющийся в одном и том же секторе, — уже повод для автоматической пометки. А дальше запись может уйти оператору на ручную проверку.

Я снова полез в сеть искать варианты.

Довольно быстро нашёл несколько гостиниц и капсульных отелей, где можно было снять номер через обезличенный счёт. В большинстве мест требовалась хоть какая-то регистрация, но попадались и полулегальные варианты, где после оплаты тебе просто приходил код доступа к двери.

Один такой отель мне особенно понравился. Небольшой, где-то на стыке синей и зелёной зоны. Пятьдесят кредитов в сутки. Недёшево, но терпимо. По сути, покупаешь не номер, а возможность несколько дней спокойно существовать без риска спать в технической дыре между трубами и кабелями.

Так же я начал продумывать дальнейшие варианты.

Если ошейник всё-таки не удасться взломать, можно будет попробовать сломать передатчик и оставить его на шее. Тогда со стороны я буду выглядеть как обычный раб. Можно будет передвигаться по городу не привлекая дополниетльного внимания, и спокойно покупать еду, инструменты, снаряжение и т.д., при покупке рабом чего либо в лавке, подразумевается что это инициатива его хозяина.

Проблема снова упиралась в камеры.

Если мои изображения уже попали в выборки станционного наблюдения, то рано или поздно меня может зацепить автоматическое сопоставление биометрии. Идентификация лица, анализ походки, голосовая биометрия, сопоставление маршрутов перемещения и поведенческих шаблонов — для местных систем это наверняка обычные фоновые процессы. Пока ты один из миллионов — всем плевать. Но стоит системе посчитать твое поведение аномальным, и запись уйдет оператору уже с пометкой потенциальной угрозы. Поэтому я начал смотреть варианты маскировки.

Лучшим решением выглядел обычный технический скафандр. Самые дешёвые модели стоили около десяти тысяч кредитов. Дорого, но уже не запредельно дорого с теми деньгами, что лежали на втором чипе. Да и на станции человек в дешёвом рабочем скафандре никого не удивляет — тут половина технического персонала так ходит.

К тому же скафандр был достаточно универсален по размерам и спокойно надевался даже поверх ошейника.

Прошло ещё два дня.

Программа взлома по-прежнему не дала никакого результата.

Вот тогда я впервые всерьёз задумался, что, возможно, просто тяну время.

Я пересчитал запасы. Если экономить — один рацион на два дня и бутылка воды примерно на тот же срок — можно протянуть около двадцати суток. Не сказать, что комфортно, но с голоду не сдохну.

Только смысл?

Если за это время программа ничего не сделает, то я просто просижу задницу в тоннелях и в итоге всё равно полезу наружу.

Поэтому я всё-таки решил переходить к запасному плану.

Отель выглядел всё более разумным вариантом. Там можно нормально спать, заказывать еду, не рисковать каждый раз при вылазках за водой. А ещё можно было спокойно заняться инструментами и подумать, что делать с ошейником дальше.

В крайнем случае… всегда оставался совсем паршивый вариант. Я невольно провёл пальцами по металлическому кольцу на шее.....

Выбирал я недолго. Тот же полулегальный вариант, что приглянулся мне ещё пару дней назад, — небольшой капсульный отель на стыке синей и зелёной зоны. Пятьдесят кредов в сутки, оплата через анонимный счёт, код доступа от двери — и никакой регистрации. Меня это устраивало.

Перед тем как идти, я минут двадцать изучал схему этажа, которую нашёл в описании заведения на форуме. Выбирал номер не наугад: мне нужна была комната поближе к служебному выходу в технический туннель. Не потому что я собирался немедленно бежать, просто старая привычка — всегда знать, где запасной выход. Нашёл подходящий вариант на третьем этаже, крайний номер в коридоре. Оплатил, получил код.

Заселяться пошёл в середине смены. В это время в коридорах меньше всего народу — большинство либо на работе, либо ещё спят после смены. Я уже выучил этот ритм за месяцы на станции.

Прошёл мимо стойки не останавливаясь — тут и не нужно было. Просто приложил код к панели у нужной двери, и она тихо щёлкнула.

Номер оказался маленьким — метров пять на два, не больше. Откидная полка вдоль стены, крохотный кухонный блок в углу, санитарный модуль за перегородкой. Стандартная капсула для тех, кому нужно просто где-то переночевать. Ничего лишнего.

Но после нескольких дней в технической нише за стеновой панелью это место казалось мне чуть ли не апартаментами.

Поставил сумку у стены. На кухонном блоке обнаружился пищевой синтезатор — стандартный, встроенный. Я уставился на него несколько секунд. Воспоминание о мерзкой синтезированной кашице из каюты было ещё вполне живым. Но с другой стороны — база по кулинарии для синтезаторов у меня уже скачана. Может, в этот раз удастся выжать из машины что-нибудь менее отвратительное.

Потом. Это потом.

Я снял обувь, завалился на откидную полку и вытянулся во весь рост. Обстановка была не привычная, но это не имело значения. Под спиной была настоящая поверхность с матрасом, а не бетон и кабель-каналы. Я закрыл глаза.

Впервые за несколько дней я наконец расслабился.

Глава 10. Решение.

Проснулся я через несколько часов от тихого гула вентиляции. Несколько секунд просто лежал и смотрел в низкий потолок, пытаясь вспомнить, где нахожусь. Потом вспомнил. Отель. Номер. Матрас.

Я сел и огляделся по-человечески — в первый раз без спешки и тревоги.

Первым делом я занялся санитарным модулем. За перегородкой обнаружился компактный блок: душевая кабина размером с платяной шкаф, унитаз, крохотная раковина. Всё управлялось с одной панели на стене. Я потыкал в иконки наугад, разобрался примерно за пять минут — база по бытовому оборудованию, как оказалось, уже успела осесть в нейросети достаточно, чтобы интерфейс перестал быть загадкой. Настроил температуру воды, нашёл режим экономии — расход воды на станции бесплатным не был, а я привык считать каждый кред.

Душ я принимал долго. Дольше, чем было нужно. Просто стоял под горячей водой и не двигался.

Потом занялся синтезатором.

Аппарат был старый, но рабочий. Модель я определил по шильдику на боку — что-то бюджетное, лет двадцать от роду по местным меркам, с ограниченным набором базовых матриц. Я открыл меню и увидел стандартный список: питательный паёк, белковый концентрат, углеводная смесь, напиток тонизирующий, напиток успокоительный. Пять позиций. Негусто.

Но у меня была база.

Я потратил на синтезатор почти весь остаток дня. База по кулинарии для синтезаторов оказалась на удивление практичной — не теоретической, а именно прикладной: как обойти ограничения стандартных матриц, как комбинировать базовые компоненты вручную через расширенное меню, как добиться нормального вкуса из того, что машина выдаёт по умолчанию. Расширенное меню на этом аппарате пришлось искать — оно было скрыто за тройным нажатием на иконку настроек, что выглядело как намеренное решение производителя: базовые пользователи не лезут, а те, кто знает — находят.

К вечеру я уже вполне сносно ел что-то, отдалённо напоминавшее нормальную еду. Не шедевр, но не та мерзкая кашица из синтезатора в каюте. С приправами, с нормальной текстурой.

Я поел, выбросил одноразовую посуду в утилизатор и повернулся к стене.

Там висела панель, которую я до этого игнорировал. Стандартная настенная консоль — такие стоят в любом жилом номере. Я провёл по ней ладонью, и панель засветилась. Меню было простым: сеть, новости, развлечения, управление номером, вызов персонала. Я выбрал новости.

Экран заполнился текстом и видеорядом.

Первые несколько минут я просто смотрел, пытаясь ухватить контекст. Большая часть новостей была местная — станционная. Технические неполадки на седьмом ярусе, прибытие крупного торгового конвоя, смена администрации в одном из секторов. Потом пошли новости имперские — что-то про пограничные споры на дальнем фронтире, какое-то решение имперского сената, которое я не понял до конца. Потом короткий блок криминальной хроники.

Я смотрел внимательно.

Про розыск диких не было ничего. Вообще. Либо это не тот уровень новостей, либо меня ещё не искали официально, либо — что тоже вполне вероятно — пропажа дикого раба просто не стоила отдельного упоминания в новостной ленте.

Это было хорошо и плохо одновременно. Хорошо — потому что значит, шум пока не поднят. Плохо — потому что отсутствие публичного розыска совсем не означало, что никто не ищет. Тихий поиск через СБ станции мог идти совершенно параллельно.

Я выключил панель и лёг.

Так прошла неделя.

Я выработал режим. Подъём, душ, синтезатор. Потом несколько часов работы с уже полученными знаниями: я сопоставлял сетевые функции нейросети, законы Содружества и устройство станционных коммуникаций с тем, что удавалось узнать о станции. Труднее всего оказалась юриспруденция — не из-за сложности самой базы, а потому, что каждое правило требовало местного контекста, исключений и понимания того, как формальный закон применяется на практике.

После обеда — новости на панели. Я смотрел их каждый день, методично, как сводку погоды. Искал любые упоминания о розыске, об усилении контроля в синей и зелёной зоне, о каких-нибудь спецоперациях СБ. Ничего конкретного так и не нашёл.

Программа взлома ошейника по-прежнему молчала.

На третий день я обнаружил за кухонным блоком небольшой ящик, прикрученный к стене. Внутри оказался аварийный набор: несколько ампул с чем-то медицинским, перевязочный материал, крохотный фонарик на магнитной подзарядке и сложенная вчетверо инструкция по эвакуации на случай разгерметизации. Я всё это аккуратно изучил, сложил обратно и закрыл ящик. Фонарик оставил у себя.

На пятый день у синтезатора начал барахлить нагревательный элемент — еда выходила тёплой вместо горячей. Я разобрал переднюю панель, нашёл контакт, который окислился, зачистил его подручным инструментом. База по ремонту бытового оборудования пригодилась. Синтезатор заработал нормально.

На седьмой день я встал, сделал еду, сел на полку и уставился в стену.

Программа взлома ошейника молчала.

Я провёл пальцами по фольге под тряпкой на шее — та шуршала тихо, никуда не делась. Маячок всё ещё был заглушён, это я знал точно: за неделю никто не пришёл. Но вечно так продолжаться не могло.

Нужно было принимать решение.

О том, что ещё несколько месяцев назад у меня была жизнь, в которой самой большой проблемой могло быть что угодно — пробки, дедлайны, сломавшийся телефон. Всё это сейчас казалось настолько далёким, что я уже не был уверен, правильно ли помню детали. Не в смысле амнезии — просто тот человек и эта ситуация плохо совмещались в одной голове.

Я не чувствовал по этому поводу ничего особенного. Ни ностальгии, ни злости. Просто факт.

Наверное, именно это нейросеть и фиксировала в своих отчётах как лёгкий диссоциативный аффект. Мозг перестаёт тратить ресурсы на эмоциональную реакцию, когда ситуация достаточно долго остаётся за пределами нормы. Это не спокойствие — это просто экономия. Своего рода адаптация.

Или я просто устал удивляться.

Так или иначе — программа молчала, деньги на счету убывали, и жить в этой капсуле вечно я не мог. Пора было что то решать.

Я снова открыл планшет и полез в сеть — на этот раз целенаправленно, без метаний. Тема ошейников в открытом доступе была представлена скудно: производители не публиковали технической документации, а то немногое, что гуляло по форумам, касалось в основном дорогих моделей с полным контролем. Моя дешёвка упоминалась редко и вскользь — примерно как упоминают замок на почтовом ящике в разговоре о взломе банковских сейфов. Тем не менее кое-что нашлось. На одном из закрытых форумов фронтира, куда удалось пробраться по ссылке из даркнетовской ветки, я наткнулся на старую тему — лет пять давности. Там обсуждали именно бюджетные ошейники без строгого режима. Вывод был неутешительный: программный взлом работал в среднем от нескольких суток до нескольких недель в зависимости от версии прошивки. Некоторые писали, что программа не срабатывала вообще — устройство просто уходило в защитный режим после определённого числа неудачных попыток и блокировалось намертво.

Это была плохая новость. Я не знал, сколько попыток уже сделала моя программа и не ушёл ли ошейник в такой режим незаметно. Внешне он вёл себя как обычно — не нагревался, не вибрировал, не посылал никаких сигналов. Но это ничего не значило. Я покопался ещё час и нашёл ветку, где один пользователь под ником, который я про себя перевёл как "Грубый папочка", описывал обходной путь: не ломать шифрование напрямую, а найти сервисный порт на корпусе ошейника и подключиться к нему через самодельный адаптер. По его словам, сервисный доступ был с иголку диаметром, маленькое отверстие в задней части, и оно было защищёно отдельным, более простым протоколом — его производители делали для своих техников, и в бюджетных моделях этот протокол часто оставляли незащищённым. Звучало обнадёживающе. Звучало также как задача, для которой мне нужен был инструмент, которого у меня не было.

Я составил список. Сам штекер для этого порта, он был похож на наши jack-и для наушников, только в полмиллиметровом исполнении, какой-нибудь универсальный интерфейсный адаптер — такие продавались на барахолках, его я смогу подключить к планшету. Всё это было в синей зоне, в тех самых лавках, где я уже закупался пайками. Суммарно — кредов триста, не больше. Деньги смешные. Я все это заказал и стал ждать.

Заказ пришёл на следующий день. Его привез курьер и оставил под дверью как я и указывал в коментриях к заказу.

Я забрал коробку когда курьер скрылся, вскрыл упаковку. Матрас свернул в рулончик и освободил себе пространство для работы, разложил всё что купил и начал осматривать. Штекер оказался именно таким, как описывался на формуме — крохотный, почти игольный, с припаянным не очень аккуратно стнадартным разъемом. Адаптер был обычной интегральной микросхемой с разными разъемами один из которых подошел к штекеру, а второй к планшету. покрутил их в руках, прикинул, что к чему, все подсоединил, получил от планшета подтвержение что он видит адаптер и полез ощупывать ошейник.

Сервисный порт нашёл не сразу. Пришлось снова доставать зеркало на телескопической ручке и методично ощупывать и осматривать заднюю часть корпуса на торце ошейника. Пальцы нашли его раньше, чем глаза: маленькое углубление, почти заподлицо с поверхностью, за него заципился обломаный ноготь указательного пальца. Штекер вошёл без проблем и на всю глубину .

Планшет среагировал сразу — на экране появился запрос на подключение нового устройства. Я подтвердил, и через несколько секунд открылся отладочный интерфейс. Я уставился в экран. Там было всего три пункта. Диагностика. Калибровка. Сброс.

Я минут десять просто смотрел на эти три слова, не трогая ничего. Потом выбрал диагностику.

Побежали строки. Модель устройства, серийный номер, версия прошивки, статусы: передатчик — активен, замок — активен, строгий режим — не активен.

Я вернулся в меню и завис над пунктом "Сброс". Форумный пользователь писал, что сброс через сервисный порт на незащищённых моделях иногда снимал замок полностью — возвращал устройство в заводское состояние, без привязки к хозяину. Иногда. Не всегда. Иногда просто перезагружал прошивку и ничего не менял. Иногда — и это было самое неприятное — активировал аварийный протокол и посылал сигнал на адрес последнего зарегистрированного владельца. Я закрыл планшет и лёг на полку. Думал долго, смотрел в потолок и не мог решиться.

Аварийный протокол — это не страшно, экранирование пока работало. Я снова открыл планшет, подключил штекер и выбрал "Сброс".

Экран мигнул. Строка загрузки поползла вправо — медленно, с остановками. Я сидел не двигаясь, держа планшет двумя руками, как будто это могло что-то изменить. Тридцать секунд. Минута. Строка добралась до конца и замерла.

Потом ошейник как будто шевельнулся. Я почувствовал его небольшое смещение, как будто корпус чуть ослаб, я потрогл его руками и понял что он арспался на 2 части, я развел края ошейника, потянул в стороны, и в руках у меня остались 2 половинки.

Глава 11. Свобода

Ошейник раскрылся по технологическому шву, и я разжал половинки руками — мягко, без усилий, будто открывал старый замок подобранным ключом. Металл звякнул о край раковины, когда я положил их на пластиковую поверхность, и этот звук показался слишком громким в тишине гостиничного номера — резким, чужим, не вписывающимся в вязкую полутьму, где единственным источником света оставалась тусклая дежурная лампа над дверью.

Я посмотрел на половинки, потом на своё отражение в зеркале — бледное лицо с провалившимися скулами, щетиной, которая за три месяца превратилась из небрежной в почти густую, и голую шею без металла. Там, где прилегал ошейник, кожа покраснела, была постоянно натёртой — тонкая полоска раздражения, теперь, без него шея казалась непривычно лёгкой и я поймал себя на том, что тру её ладонью как после снятия тугого воротника.

Свобода ощущалась странно. Не как радость — скорее как отсутствие постоянного давления на затылок. Будто всё это время рядом стоял человек с пистолетом, а теперь внезапно вышел из комнаты. И ты ещё не веришь, что действительно остался один.

Я взял половинки, завернул их в остатки экранирующего материала и сунул в сумку. В сумке к тому моменту уже были уложены планшет, адаптер для взлома, остатки пайков — три брикета, — бутылка с водой и оба чипа, и остатки фольги, которой обматывал ошейник. Я вышел из гостиничного номера, миновал холл и оказался в станционном коридоре. Проём технического туннеля нашёл без труда и шагнул в темноту.

Стоило мне оказаться в туннеле, как по спине пробежал холодок — отчётливое, иррациональное ощущение, что за мной следят. Не то чтобы я кого-то видел или слышал. Просто взгляд — тяжелый, упирающийся между лопаток. Я резко обернулся. Позади никого, только гул вентиляции и мерцание редких ламп. Я мотнул головой, прогоняя наваждение, и зашагал дальше.

Технический туннель встретил меня затхлым запахом и тихим, ровным гулом вентиляции — станция дышала, перекачивала воздух, прогоняла его через фильтры, насыщала ароматизаторами для жилых зон и выдувала в технические отсеки уже спёртым, вторичным. Я пошёл по коридору, держась левой стороны, где кабельные жгуты нависали так густо, что свет от редких ламп не добивал до стены, оставляя её в полумраке. Ботинки стучали по металлической сетке пола — звук разносился далеко, но в туннеле никого не было, только где-то внизу работали механизмы, отбивая ровный, как метроном, такт.

Утилизатор на перекрёстке туннелей принял первую половину ошейника — я сунул её в щель, не глядя, просто разжал пальцы и услышал, как металл звякнул о стенки, провалился в недра, смешался с другим хламом. Через два яруса, у разветвителя с мигающими синими индикаторами, второй утилизатор принял вторую половину. Теперь ошейника не существовало — были две половинки, которые через несколько часов отправятся в переплавку или на свалку, на нижние ярусы, где перерабатывают мусор и производят новые пластины для обшивки.

Я нашёл новое укрытие на восемнадцатом ярусе, за распределительным щитом. Стены помещения были обшиты потускневшими композитными панелями, кое-где покрытыми тёмными пятнами, из стен торчали оборванные оптоволоконные жгуты. В углу валялся списанный дроид-уборщик. Места немного, но переночевать можно. Я присел на перевёрнутый ящик из-под аппаратуры, прислонился спиной к стене.

Достал из сумки один брикет — стандартный суточный ИРП Содружества, пластиковый прямоугольник кучей маркировок, прочитал что калорийность 2500 ккал на 250 гр. Внутри был брикет из массы напоминающей рисовую кашу с привкусом сои и водорослей. Съел, запил глотком воды. Вкусным это назвать было нельзя, но желудок перестал подавать сигналы голода.

**Убрав остатки пайка обратно в сумку, я попытался закрыть глаза и поспать — хотя бы час, просто чтобы отключиться, дать мозгу передышку. Не получилось. В голову лезли мысли: ** залёт, рабство, чёртов чип с деньгами Маджида, ошейник, который я только что скормил утилизатору. Я перебирал варианты, прокручивал сценарии, искал слабые места в своём плане. Тревога грызла изнутри, не давая расслабиться. В конце концов я просто сидел в темноте, слушая гул станции, и ждал, когда усталость возьмёт своё.

План не требовал срочности — по крайней мере, той лихорадочной спешки, которая заставляет действовать, не думая. Ошейник снят, сигнал тревоги, если и ушёл, то скорее всего затерялся в списке низких приоритетов у искина; никакого преследования я не ощущаю — значит, либо фольга сработала как надо, и передатчик заглох, не успев ничего отправить, либо подобные сигналы имеют слишком низкий приоритет, и даже если искин его обработает, скорее всего концы ему будет связать сложно. В любом случае, тишина в туннелях говорила о том, что ближайшие часы я могу не опасаться погони.

Я достал планшет, подключился к станционной сети — годовой доступ был оплачен ещё в гостинице, искин проблем не создавал. Первым делом я зашёл в лавку «Синяя Звезда Фронтира» — двенадцатый ярус, синяя зона — где ранее уже присмотрел модель. Аварский технический скафандр производства корпорации «АварМасПромСкафТех» имел название «Техник 6», б/у, в хорошем состоянии, за 8750 кредитов, серая матовая ткань с металлическими нанонитями, встроенная система жизнеобеспечения на 16 часов, защита от перепадов температур, вакуума и радиации. В описании было написано, что скафандр имеет широкий спектр антропометрической подгонки. Кроме того, в правом плечевом утолщении размещался миниатюрный автономный дрон-диагност — размером с зажигалку Zippo, способный проникать в скрытые полости, сканировать повреждения и передавать картинку на планшет. Аналог наших эндоскопов, но продвинутый до неприличия. Дальность действия — до сорока метров, заряд аккумуляторов — два с половиной часа активного перемещения или до десяти суток в пассивном режиме ожидания. Я сразу понял, что это может пригодиться в технических туннелях, а если повезёт — и на корабле, при осмотре грузовых отсеков.

Оплату провёл с анонимного счёта в Аварском Фронтир-Банке — деньги уже были переведены туда раньше, оставлять след от чипа Маджида я не хотел. Адресом доставки указал другую гостиницу, в синей зоне, которую снял на сутки через автоматическую стойку — без регистрации, просто приложил чип к сенсору и получил код от двери. В комментариях написал: «Оставить у входа».

Закрыв вкладку с заказом, я переключился на банковские операции.

Второй чип — тот, что лежал в кармане куртки, завёрнутый в кусок фольги, — хранил 371 319 кредитов — сумма, которой хватило бы на небольшую мастерскую или на билет до центральных миров. Но тратить её напрямую было нельзя: чип аварский, транзакция могла где-нибудь закэшироваться и впоследствии вывести на меня. Нужно было разорвать цепочку, перевести деньги на анонимные счета в других банках.

Я начал с Аварского Фронтир-Банка — того самого, где у меня уже был анонимный счёт. Для нового перевода я решил не использовать сложную систему ключей, а выбрать упрощённую процедуру — привязку к биометрии. В Содружестве триллионы жителей, найти конкретного человека по сетчатке глаза или отпечаткам пальцев практически невозможно, а саму биометрию можно подделать, если есть нужные базы знаний и оборудование. Банки для сумм до миллиона кредитов идут на такой риск и открывают счета без карты ФПИ, снимая слепки биометрии с допуском 0,1% погрешности — этого достаточно, чтобы исключить случайное совпадение.

Система Аварского Фронтир-Банка запросила чёткий снимок сетчатки глаза и ещё ряд каких-то параметров; я посмотрел в камеру, подержался за планшет, и через минуту на экране появилось уведомление: «Счёт открыт. Номер: AFB-7843-12. Комиссия за открытие анонимного счета — 2,8% от суммы». Я перевёл туда 103 000 кредитов, и за вычетом комиссии на счету оказалось 100 116.

Следующим был Оширский «ОФНБ» («Оширский Федеративный Национальный Банк»). Открытие анонимного счета здесь стоило дополнительно 500 кредитов, комиссия за открытие — 2,6% от суммы. Переводил я так же 103 000 кредитов. При попытке перевести деньги из аварского банка в оширский система выдала предупреждение: «Межимперский перевод — дополнительная комиссия 0,5% от суммы». Чип, с которого шли деньги, был аварским, и банк это определил. Пришлось заплатить — ещё 515 кредитов комиссии за межбанковский перевод. На счету в Оширском банке оказалось 99 307.

Третий банк — «АБОКФ» (Аратанский Банк Объединённых Колоний Фронтира) — был самым дорогим из моего списка. В Аратане официально было запрещено рабство, их банки не сотрудничали с аварскими властями и не предоставляли им выписки. Открытие анонимного счета здесь стоило 2000 кредитов, комиссия за перевод — 3,1% от суммы, плюс снова 0,5% за межимперский перевод. Я перевёл сюда весь остаток от суммы. На счету в Аратанском банке оказалось 157 393.

Теперь средства были разделены между тремя имперскими банками.

Скафандр доставили через двенадцать часов. Курьер-дроид оставил герметичный бокс у порога гостиничного номера и улетел по своим делам. Я забрал бокс, занёс внутрь, запер дверь и только тогда открыл. Внутри, на пористом демпфирующем слое, лежал свёрнутый скафандр — матово-серая ткань с почти незаметными глазу карбидными нитями. Я развернул его, проверил швы, магнитные замки, интегрированный шлем, который складывался в воротник, и встроенную аптечку на левом предплечье. Всё выглядело рабочим — несколько потёртостей на локтях и коленях, но для б/у состояние отличное.

Я полностью разделся и примерил «Техник 6». Он сел как влитой — электроника костюма считала мою антропометрию, и вся поверхность комбинезона плавно подтянулась, как облегающий гидрокостюм. Я пошевелил руками, присел, сделал несколько шагов — полный комфорт. Костюм определился моей нейросетью как набор периферийных устройств, и в ней появились:

Костюм «Техник 6» производства АМПСТ

Дрон-диагност производства АМПСТ

Я захотел проверить дрона-диагноста и активировал его через нейросеть. Дрон, встроенный в небольшой бокс на правом плече, тихо застрекотал приводами и вышел из спящего режима. В утолщении на плече, где обычно размещают наплечные карманы, сдвинулась верхняя пластинка, и из небольшой ниши, ловко карабкаясь по ткани комбинезона, выбрался миниатюрный дрон. Он коротким импульсом просканировал окружающее пространство и закрепился на плече, перейдя в режим ожидания команд.

На нейросеть пришло уведомление: «Дрон-диагност активирован. Целостность 100%. Сигнал 100%. Заряд батареи — 100%. Готовность 100%. Система жизнеобеспечения 0%».

Проверил систему жизнеобеспечения и увидел сообщение: «Система жизнеобеспечения деактивирована — требуется замена картриджа». Жаль, но придётся покупать картридж. Я посмотрел цены: картриджи стандартные и стоили 10 кредитов. Нужно будет по случаю купить.

Я начал дальше изучать скафандр. Проверил все карманы и клапаны, пристегнул на магнитные крепления деактивированный шлем, который фактически закрыл затылок и часть головы полусферой, проверил, что щиток из задней полусферы выдвигается и закрывает лицо. На щитке в нижней его части был проекционный экран, где красным горело предупреждение об отказе системы жизнеобеспечения. Поверх я дополнительно накинул дешёвый одноразовый рабочий комбинезон — такие стоили по 2 кредита и одевались поверх снаряжения, чтобы его не запачкать или чтобы выделиться фирменным логотипом. После этой своеобразной «робы» выбрасывались в утилизатор — их обслуживающий персонал на станции носил повсеместно. Внешне, если бы не аратанский типаж лица, я терялся в людской массе.

Пролистывая заголовки форумов в надежде найти что то что поможет мне покинуть станцию я наткнулся на объявления с вакансиями. Объявление давало судно «Гордость Империи». Я посмотрел, что это за судно, и обалдел от масштабов. Это был круизный лайнер — десятипалубная громадина, которую можно скорее сравнить с летящим в космосе горизонтальным небоскрёбом. Там, наверное, поместится десяток тысяч пассажиров. Я быстро пролистал саму вакансию и понял, что это то, что нужно. В вакансии не было указано конкретных баз — редкость. Вакансия звучала так: «На лайнер "Гордость Империи" требуется младший техник. Оплата по срочному контракту на 36 стандартных суток — 6 480 кредитов». Далее перечислялись стандартные для HR требования к адекватности кандидата, но ничего, что ограничивало бы меня в этой вакансии, я не увидел. Так же указывался пансион на питание и проживание. В вакансии было указано, что обратный транзит не предусмотрен, и возвращение по окончании контракта кандидат осуществляет за свой счёт. Вакансия была срочной, с пометкой, что судно пришвартовалось всего на 4 часа, и я не стал ждать и нажал «принять». Уж не знаю, что у них случилось с техником, но мне этот вариант подходил идеально.

Станция в масштабах наших земных мегаполисов была не большой, и я добрался до нужного мне шлюза за 30 минут. Шлюзовая зона «Гордости Империи» производила впечатление. Корабль занимал огромный причальный док, его обшивка, местами потускневшая, местами с заплатками свежего металла, возвышалась на сотни метров. Стыковочные рукава тянулись к палубам, как артерии к сердцу. У шлюза, зарезервированного под персонал, стояли двое охранников в чёрных униформах с нашивками СБ Лайнера. Я немного напрягся, но потом подумал что им на местные разборки вообще наплевать и пошел к шлюзу. Оба охранника были аратанцами в скафандрах военного образца и игольниками на поясах.

Один из них поднял взгляд, когда я приблизился.

— Цель визита? —спросил он без без намёка на вежливость.

Я назвал себя именем, указанным в вакансии:

— Арвин Рауп, техник, прибыл по контракту.

Охранник сверился с планшетом, пролистал что-то пальцем.

— Подтверждено. — Он махнул рукой в сторону шлюза. — Проходи.

Мне на нейросеть тут же скинули подробный план лайнера, чтобы я не заблудился в поисках нужного кабинета.

Нужную дверь я нашёл на пятой палубе, постучался и вошёл. Кабинет был просторный, с иллюминатором, за которым открывался вид на станционные шлюзы — ряды швартовочных огней, снующие буксиры. В центре кабинета стоял здоровенный антикварный стол из тёмного дерева — такой больше подошёл бы кабинету какого-нибудь земного адмирала XIX века, чем главному инженеру космического лайнера. На столе был развёрнут огромный голографический экран, на котором мерцали схемы, графики нагрузки и технические параметры.

За столом сидел главный техник — мужчина аратанец на вид лет пятидесяти, с залысинами на голове и тёмными волосами, в которых уже активно пробивалась седина висками и в мелкой щетине на щеках. Лицо у него было усталое, с глубокими морщинами вокруг глаз и складками у рта. Он не улыбнулся, не поздоровался. Только поднял на меня серые, выцветшие глаза на секунду, а затем молча указал кивком на гостевое кресло. Жест был резким, привычным — он явно не любил тратить слова на приветствия.

Я сел в ожидании, главного техника звали Торкель Бернтсен и он продолжал что-то набивать на виртуальной клавиатуре, иногда останавливаясь, чтобы подсветить какую-то деталь на голопроекторе. По прошествии пары минут он закончил, откинулся в кресле и, наконец, обратил на меня всё своё внимание. В его взгляде не было ни злобы, ни приязни — чисто деловая оценка: годен, не годен.

— Арвин Рауп? — голос у него оказался скрипучим, как несмазанный механизм.

Я кивнул.

Торкель Бернтсен начал методично, без лишних эмоций, вещать о моих служебных обязанностях. Говорил он с лёгкой ленцой как человек, привыкший объяснять одно и то же новичкам раз за разом. Если кратко: я, как младший техник, должен был отрабатывать заявки на ремонт от искина, обслуживая бытовое оборудование в каютах и общих коридорах на второй палубе. В бытовое оборудование входило всё — от замены лампочек до ремонта пищевых синтезаторов, климатических систем, гигиенических кабин, и много чего ещё по списку. Он уточнил, что график работы — вахтовый круглосуточный, выполнения заявок на ремонт привязано к расписанию пассажиров: входить в каюту можно только тогда, когда искин подтвердит, что пассажира нет на месте. «Туристы платят за комфорт, — сухо заметил Бернтсен. — Увидят техника с инструментами во время отдыха — накатают жалобу. А мне потом разбираться».

Также Торкель поведал, что лайнер старый и сыплется прилично. Штат младших техников насчитывал десять человек — по одному на палубу, но недавно техника со второй палубы перевели в основной состав. Причина была серьёзной. За пару гиперпереходов до этого лайнер столкнулся с небольшим разведывательным крылом архов. Бернтсен отмахнулся: «Конечно, лайнерам класса "Левиафан" с многократным дублированием всех систем и чудовищными по мощности силовыми полями подобные мелкие группы не представляют никакой угрозы. Такие лайнеры могут таранить поля астероидов часами, просто ради красивого вида. Но проблема была в другом. Лайнер был старый, и при разгоне перед новым гиперпереходом подвергся фокусированной атаке внутрисистемных двигателей малыми судами архов. В результате сильно перегрузились эмиттеры силовых полей на корме, и большинство из них подлежали лёгкому ремонту, а часть — серьёзному капремонту или замене. Так же перегорело очень много трансмиттеров, которые на таких судах ставили матрицами по всему корпусу — они перенаправляли силовые поля, окутывая судно как луковицу в десятки и более слоёв.

— Масштабы дублирования систем и отказоустойчивости узлов этого космического отеля поражали, — заметил Бернтсен, потянувшись к кружке с каким-то тёмным напитком. — Судну более двухсот лет, и оно до сих пор прекрасно функционирует, хоть и давно подлежит капитальному ремонту. Он вздохнул и сделал глоток. В голосе проскользнула усталая гордость, смешанная с горечью: за старой техникой ухаживать трудно, но она всё ещё держится.

После разговора с главным техником я двинулся в выделенную мне каюту. Она приятно удивила размерами, так как рассчитана была на двух человек, а жить я там буду один. Находилась она на второй палубе, которая за мной и закреплена.

Интерьер каюты мне очень понравился, всё компактное, технологичное, продуманное до мелочей. Стены из матовых композитных панелей с интегрированной подсветкой, которая меняла яркость по датчику движения. Входная дверь открывалась бесшумным скольжением. Сразу справа — герметичный санитарный блок с душевой капсулой, микрораковина и унитаз без бачка — всё встроено в одну гладкую панель, сенсорное управление, подача воды с голосовой командой или по жесту. Дальше — основное помещение. Две откидные полки по стенам, сейчас обе подняты и зафиксированы. Между ними — складной стол. В углу встроенный в стену пищевой синтезатор, внешняя часть компактная, размером с дверцу полно-размерной духовки, экран с сенсорным меню и полноценным окошком , через которое видно, как внутри парят головки экструдеров и носяться лазерные лучи печатая заказанное блюдо . Над синтезатором голопроектор по которому крутиласся рекламный ролик лайнера, но я его сразу отключил. В шкафах — запасные простыни, полотенца, упаковка воды, два комплекта рабочей формы.

Я кинул сумку в угол и подробно всё исследовал. Каюта классная, намного комфортнее того, что я видел на станции. Просторный санитарный блок, хороший пищевой синтезатор, на котором я тут же попытался изобразить кофе, но у меня не получилось: если в Содружестве и были такие зёрна, то как они назывались — я не знал. Такая же история была и с шоколадом. Тем не менее какой-то напиток, отдалённо напоминающий травяной чай, и сладкий батончик я получил и был от этого безмерно счастлив.

Поскольку постоянной загрузки у меня не было и работу я выполнял по заявкам я пока была такая возможность откинул полку и не раздеваясь завалился на нее решив отоспаться. Наряды на ремонт я должен был получать от искина, а в остальное время я был предоставлен сам себе.

Глава 12. Лайнер

«Гордость Империи» — это не просто корабль. Это плавучий город, точнее, летающий. Сравнимо с самыми передовыми земными круизными лайнерами вроде «Icon of the Seas» или «Wonder of the Seas», только в космосе. На Земле на таких гигантах есть ледовые арены, водопады, парки развлечений, десятки ресторанов и бассейны с волнами. Здесь — всё то же самое, но с поправкой на технологии Содружества. Есть и бассейны, и парки развлечений, и театры и голотеатры, рестораны всех империй и не только человеческих. На шестой палубе обсерватория с панорамными элюминаторами, создающими иллюзию что ты в открытом космосе. На восьмой — торговые ряды с брендами, о которых я никогда не слышал, но цены там были такими, что я со своими не великим финансами смог бы купить там разве что спортивный костюм. Пассажиры — богатые туристы, чиновники среднего звена, торговцы из Содружества — ходили по широким коридорам, одетые в яркую, часто безвкусную одежду, с планшетами в руках и скучающими лицами. Обслуживающий персонал — швейцары, портье, носильщики, горничные, техники, инженеры, официанты, — сновали по служебным проходам, стараясь не попадаться на глаза гостям. Всё это великолепие работало как часы уже несколько столетий, да лайнер был старый и много чего требовало ремонта но персонал был вышколен а сам лайнер был вылизан до блеска и если что то выходило из строя, искин мгновенно создавал заявку на ремонт и техник как только это было возможно бежал выполнять работы по ремонту. Безусловно нагрузка на техническую службу была чудовищная, и штат раздут технического персонала был увеличен раз во много рез но капитальные ремонты таких судов стоили сами по себе неимоверных сумм, а если посчитать простой то цифры становились астрономическими.

В первый же день я одел выданную синюю спецовку поверх моего скафандра, на которой значилось: «технический персонал "Гордость Империи"» и логотип лайнера на котором был изображен сам лайнер в миниатюре. В ней я спокойно перемещался стараясь не особо выходить за пределы своей 2й палубы и игнорировать пассажиров. Собственно мое поведение не особо отличалось от поведения остального коридорного персонала и от предписаний главного техника .

Работа оказалась именно такой, как я и предполагал. «Гордость Империи» не переоборудовали уже лет пятьдесят, а может, и больше. Техника была старая, местами допотопная, и регулярно выходила из строя. За первую смену я успел: заменить сгоревший голопроектор в каюте 2747 (пассажир жаловался, что «изображение мигает и раздражает»), перекалибровать климатическую установку в коридоре между 2280 и 2290 — там дуло так, что растения в декоративных кашпо подмёрзли и коридорный швейцар поднял панику бомбардируя искин заявками. Пищевые синтезаторы ломались особенно часто. Обычно проблема была в засорившихся форсунках экструдеров или отказе панели управления — пассажиры тыкали по меню наугад частенько прерывая начатую операцию и сразу запуская новое синтезирование, программатор не успевал полноценно провести очистку и по итогу место заказанного блюда выдавалась какая-нибудь розовая пена или кашица. В гигиенических боксах текли краны , ломались декоративные элементы, полочки, дозаторы, сушки и т.д. Ломались механические элементы вроде автоматических штор, подъёмных механизмов полок, защёлок на шкафах — всё это заедало, скрипело, болталось. Одна полка в каюте на восьмой палубе просто рухнула посреди ночи, когда пассажир ложился на неё. Бедолага ушиб руку и написал жалобу. Помошнику капитана на второй палубе пришлось лично извиняться, а техникам бросать все и монтировать новые крепления.

Искин давал заявки с чёткими интервалами, в которых указывал, когда пассажир будет отсутствовать. Обычно это было время обеда, прогулок по торговым рядам или экскурсий в голографическом театре. Я входил в каюту, быстро делал свою работу, подчищал следы и уходил.

Старался не пересекаться с пассажирами. Те немногие с кем я сталкивался смотрели сквозь. В аристократическом обществе обслуга это часть интерьера, а богатые не аристократы старались подражать первым, что бы быть хоть как то причастным к высшему обществу. Тут на второй палубе это конечно выглядело комично, нормальный аристократ вообще не полетит на такой старой посудине, а что бы еще и на второй палубе, так это почти не возможно, нижние палубы всегда резервировались под чернь, разделение было жестким и показным.

Прошло уже две местных недели по 10 суток каждая, что составляло больше половины моего контракта в тридцать шесть суток.

Базы знаний, которые я загрузил на станции, уже частично осели в памяти — это было не обычно, я помнил каждую деталь, а знания всплывали неожиданно: подумаешь о чём-то, соберёшься посмотреть в сети, а знания сами всплывают в голове, как будто ты это всегда знал. Основные законы, популярные и не очень навигационные маршруты человеческих империй, юридические тонкости и технические процедуры я мог осознать без нейросети.

Работы было прилично, и пару раз было настолько много, что мою палубу на пару часов усиливали ещё двумя техниками. Если за техническим состоянием самого лайнера следили хорошо и проводили постоянную диагностику и обслуживание, то бытовые приборы работали до отказа, а потом их ремонтировали. В целом дни на «Гордости Империи» протекали размеренно и даже скучно. От искина сыпались заявки на ремонт, я их выполнял вне зависимости от смены, но если я отдыхал, а проблема была не срочная, то искин старался не лютовать с таймерами и на ремонт, например, синтезатора ставил 6–8 часов — всё равно их по прямому назначению не использовали, а ели в ресторанах. С утра день начинался с проверки поступивших заявок от искина: обычно их набиралось штук пять-шесть на всю вторую палубу, и я их сортировал по очередности поступления и смотрел, у каких срок выполнения истекает раньше, и спешил их закрыть первыми. Потом я неторопливо завтракал в кают-компании для персонала: там стоял очень хороший промышленный синтезатор, и я уже сформировал себе меню из напитка, похожего на какао, и чего-то схожего с круассаном, разрезанным вдоль и начинённым листиками салата с сливочным сыром и тонко нарезанными ломтиками какого-то мяса. Затем — обход, ремонт, снова обход. К обеду заявки иссякали, и до вечера я был предоставлен сам себе. Иногда появлялась срочная заявка — отказ санитарного блока или климат-система начинала гнать в каюту вместо тёплого воздуха ледяной. Такое случалось, но не часто. По вечерам я сидел в своей каюте и потрошил судовую сеть. Свободного времени у меня был вагон, и я занимался структурированием информации у себя в голове и планированием дальнейших действий. Я пока не знал, в какую сторону планировать развитие и какие базы покупать. Тяжесть выбора направления давила. Я перебирал варианты, отбрасывая один за другим.

Я анализировал своё положение. По контракту пребывание на лайнере длилось больше тридцати дней, и точка прибытия, где у меня заканчивался контракт, была на окраине Империи Аратан. Преследование сбежавшего раба в Аратане было незаконно, да и кому я там нужен? Транспортировка «дикого» из Аратана в Авар выйдет дороже, чем его стоимость. Поэтому мне нужно было изучить все варианты моей локализации в Содружестве.

Я уже знал примерную картину получения гражданства. Гражданство получить было проще простого, но, как и в Аваре, «дикие» в Аратане были расходным материалом. И принимая гражданство Аратана и получая блага в виде нейросети и каких-то начальных баз знаний, ты при этом получал обременение в виде выставленного за все на тебя потраченные средства по верхней границе стоимости . И поскольку «дикому» найти работу не было невыполнимой задачей, то вот высокооплачиваемую работу, чтобы хватало и на жизнь, еду, ночлег и на погашение кредита — это уже было сверх сложной задачей и единицы с ней справлялись. Как я понял из изученых в свободном доступе материалов это схема была тчательно выстроенной цепочкой рассчитанной на пополнение рядов имперского флота, им и организованная, а остальные имперские структуры старались поживиться остатками, не всегда скудными. У таких «диких», как я, изначально вариантов было - пойти на службу, где тебе гасили твой долг за счёт подъёмных, но при этом вешали другй в виде тридцатилетней службы. А доживёшь ли ты — был большой вопрос. Также «диких» разбирали корпорации, как в прямом, так и в переносном смысле. Что происходило в застенках корпораций — никому не известно, и статистика выхода на пенсию нигде не публиковалась. Зато в сети было очень много информации про то, как «диких» разбирают на органы, проводят эксперименты с нейросетями, киборгизацией — каких страшилок только там не было. Были страшилки и про генную инженерию, и про про эксперементы с нуль-траспортировкой. В общем, много всего. Уж не знаю что их этого правда а что нет, но в корпорацию я точно ни ногой.

Пролистывая форумы, я наткнулся на топик с корпоративным трепом. Один ветеран корпоративного труда писал: «Вакансии в корпорации — это лотерея. Без профильно подобранных баз, тоже могут взять и в нормальный отдел на перспективу, особенно с хорошим интеллектом, а могут — в подпольную лабораторию. Но дикому светят только самые опасные или грязные варианты, дикий и интеллект не совместимые вещи и их даже не оформляют как положено что бы было проще списывать с балланса».

Также диких, как и всех остальных, заманивали вербовщики от новых колоний. Там по рекламным роликам озолотиться можно и жить будешь в Эдеме. На форумах можно было найти информацию, что все эти суммы, которые тебе обещают за подписание контракта, впоследствии оказываются в десятки, а то и в сотни раз меньше. Потому что корпорация вычитает за жильё, за еду, за саму транспортировку, за снаряжение. Считают каждую копейку, и по итогу ты ещё и должен остаёшься. Когда до колонистов доходит вся бесперспективность их положения, встаёт вопрос о разрыве контракта, но оказывается, что, во-первых, есть порядочная неустойка, во-вторых, на колониста уже потрачены средства, никто их возвращать не собирается, а в-третьих, прилететь на колонизируемую планету — не проблема, а вот улететь оттуда невозможно так как весь транспорт под контролем корпорации.

Такая же примерно история складывается с наёмниками. Это отличная от имперской армии частная структура, но при этом очень организованая. Есть огромное количество наёмничьих артелей: как клановых, так и частных. Есть и биржи наёмников, где можно разместить отряд или нанимателю разместить свой контракт. В новобранцы возьмут даже дикого. Но чтобы он мог участвовать в боевых операциях, его нужно снарядить, обучить. И, как правило, диких берут в роли мяса. Заливают в них пакет недорогих баз, чтобы они могли держать в руках оружие, пользоваться простейшим снаряжением, и отправляют в первых рядах: на зачистку, на разведку, на фланговое прикрытие. Они служат как отвлекающим манёвром, так и индикатором огневого контакта. Когда связь с наёмником прерывается, очевидно, что огневой контакт состоялся. Бывали, конечно, случаи везунчиков, которые поднимались по иерархической лестнице и дослуживались до серьёзных званий, но такие случаи редки, и именно они распространяются вербовщиками от наёмников.

Флот, наёмники, колонисты — я отметал .

Глава 13. Планы на будующее

Сегодня у меня выдался спокойный день. Начал я его с того, что решил подстричься, побриться и привести себя в порядок. В моей каюте был небольшой санитарный бокс — так здесь называли совмещённые ванные комнаты, а по сути это был автономный узел с подачей воды и системами её фильтрации. Он был связан с системой жизнеобеспечения и являлся замкнутым объектом, с помощью которого можно было подавать воду как в импровизированный здесь душ, так и в небольшую раковину и в унитаз.

Струя воды здесь была очень своеобразной. Воду подавали технологичные гибридные ультразвуковые устройства, которые смешивали её с воздухом, так что струя воды больше походила на смесь холодного пара, подаваемого толстой плотной струёй — как в наших парогенераторах, только намного плотнее. При соприкосновении с телом она как будто бы слегка вибрировала и массировала. Это было очень удобно, к тому же расход воды был намного меньше.

Всё это утекало в канализацию, проходило через кучу фильтров и, по сути, тут же подавалось обратно. Как такового расхода воды здесь не было вопреки нашей научной фантастике, в которой везде упоминалось, что на космических станциях и кораблях огромная проблема с водой и её запасы рассчитаны чуть ли не на минуты. Нет. В душе можно было стоять часами, и никого это особо не волновало. Объём воды тут был стандартным, и терялась она из этого контура только за счёт небольшой погрешности испарения — по сути, это то, что ты уносил из санитарного модуля на себе, не досуха вытершись.

Я смотрел в зеркало и не узнавал себя. Со времени попадания в Содружество я очень сильно похудел, щёки ввалились, скулы заострились, и я совсем не походил на себя прежнего. У меня отросла приличная щетина, поэтому прямо сейчас я намылил лицо специальным гелем, который воздействовал на волосяные фолликулы; подержав гель минуту, можно было смыть его, и все волосы, которые до этого густо росли, на глазах оказывались у тебя в руках. Был небольшой дискомфорт: поры, в которых находились волосяные фолликулы, слегка расширялись, и лицо покрывалось мелкими точками, но этот эффект проходил через десять минут, после чего лицо было гладким, как у младенца, и ни единого микроскопического волоска не оставалось.

То же самое можно было сделать с головой, но после этого волосы могли не расти неделями, поэтому я взял классическую машинку, не особо отличающуюся от наших, с двумя ножами и фиксатором длины, и подстриг себя под три миллиметра. Под троечку.

Не скажу, что я был похож на какого-то уголовника, но лицо теперь у меня стало казённое, многие профильные профессии в профессиональных областях — таких как сотрудники службы безопасности или, как их здесь называют, коридорный персонал, то есть люди, которые не должны выделяться среди пассажиров, — имели ограничения на вольности во внешности. Это техники были не так строго ограничены, потому что не должны были часто мелькать, но при этом мне уже сделал замечание Искин, что моя внешность на 22,5% выходит за рамки нормы и мне нужно привести себя в порядок: убрать лишнюю растительность как с лица, так и с головы или хотя бы оформить её в причёску.

Причёски тут тоже были ограничены стандартными десятью моделями, а обращаться к этим парикмахерам мне не хотелось, и изобразить что-то сложное машинкой было не возможно, поэтому я выбрал самую первую модель под три миллиметра, которую можно было сделать самостоятельно или получить в автоматической парикмахерской, где за тебя это сделает небольшое устройство. Я выбрал первый вариант.

На лайнере я себя чувствовал очень спокойно. До этого вся моя жизнь всегда была подчинена служебному расписанию. Я всегда приезжал на работу к семи утра, потому что не любил стоять в пробках. Хотя, дослужившись до начальника отдела, мог позволить себе небольшую вольность — опоздать на два-три часа. Но я всегда был жаворонком. Большую часть рутины я предпочитал выполнять до полудня, оставляя на вторую половину дня время для более творческих задач и для работы с сотрудниками за кофе и пончиком. Многие коллеги часто спрашивали: как я умудряюсь выполнять, а зачастую и перевыполнять месячные планы (а то и годовые — на несколько месяцев вперёд), когда они видят меня бродящим с кружкой кофе и какой-нибудь сладкой выпечкой от одного коллеги к другому? Сами-то они впопыхах прибегали (бывало, опаздывая на час) и в авральном режиме старались всё успеть. А я к этому времени уже заканчивал всю свою текучку и переходил к неспешной работе в течение дня.

Так же я старался действовать и здесь. Старые привычки очень тяжело искореняются, поэтому основную часть заявок на ремонт я всегда закрывал в первой половине смены. Здесь, конечно, были и срочные заявки, которые не оставляли времени на манёвр, но их было немного, и на них я отвлекался не больше одного-двух раз в неделю. У Искина можно было запросить нечто вроде твоего КПД, и он мне выдавал его в интервале от 85 до 95%, что было, по сути, верхней планкой. Сто процентов КПД могло быть только у неодушевлённых устройств. У главного техника вопросов ко мне не было вообще. Первые пару-тройку дней он ко мне присматривался, от него приходило несколько сообщений по сети, но в дальнейшем он потерял ко мне всякий интерес, работает и ладно. После первого знакомства я его не интересовал и мы не встречались, у него были задачи и поважнее, чем младшие техники, обслуживающие бытовые устройства.

До контрольной точки, в которой заканчивается мой контракт на лайнере, осталось восемь дней, и я начал выходить из того состояния умиротворения, в котором человек как робот выполняет механические задачи и вообще не переживает ни о чём. С одной стороны, передо мной была нервирующая неизвестность, с другой — предвкушение новой страницы в моей жизни. Поэтому и сегодня я решил заняться своей внешностью. Лицо у меня было совершенно обычное, ничем не выделяющееся. У меня не было ни родинок, ни родимых пятен, ни каких-то косметических дефектов — обычная европейская внешность сорокалетнего мужчины. Сейчас, конечно, лицо у меня было немного впалое, но за эти две-три недели на лайнере я успел немного отъесться, стараясь не злоупотреблять, так как меня очень устраивал мой вес, который я многие годы хотел привести в норму, но это было сложно сделать с моей сидячей работой. Здесь же мне это удалось, и, глядя на себя в зеркало, я улыбался.

К этому времени я уже свёл знания из баз, сведения из сети и собственные наблюдения в рабочий алгоритм действий. Я решил не отказываться от гражданства Аратана, так как, изучив ближайшие сектора Содружества, понял, что искать другое прибежище особого смысла не имеет. В Империи Авар я буду белой вороной, да и возвращаться в туда было глупо. Оширская Империя был достаточно отсталым государством по сравнению с тем же Аваром и Аратаном — смысла туда рваться не было никакого. При этом я не хотел брать на себя никаких обязательств, и всё, что мне предложат при оформлении гражданства, я буду отвергать, так же как и все попытки вербовки. Загонять себя в долги я был не намерен. Я уже знал, как это всё работает, прорабатывал эту тему настолько полно, насколько было возможно на лайнере и до него.

Прежде чем действовать, нужно было понять детали оформления гражданства в подразделении консульства Империи Аратан. Я смотрел и оффициальную информацию с портала консульства, и облазил всю сеть в поисках противоречий и опыта других граждан сталкивающихся с этим в реальности, на одном форуме для иммигрантов и прочитал один очень подробный топик. Он помог помог мне структурировать всю информацию и расставил все по местам.

«Как легализоваться в империи Аратан и попасть на кредитную линию» (выдержки из форума)

Статус «дикого». Если у вас нет нейросети, карты ФПИ и гражданства — вы «дикий». Это не преступление, но вас не защищают законы. При обращении в консульство империи или в случае если вы попали к флотской пограничной патрульной эскадре, первым делом вам заливают язык «интер» (бесплатно через гипнограмму, это имперская программа), далее вам предлагают различные блага, все на основании вашего уровня интеллекта, и чем он выше тем современее предлагают нейросеть, и как можно больше специализированных баз и вы на это соглашаетесь, флотские сразу предложат вам контракт на 20-30 лет и предложат поставить современную нейросеть и комплект баз. А в консульстве на планете вас просто разведут на самую дорогую нейронку и базы, ведь всем гражданам предодобрены кредитные линии, и чем выше ваш уровень интелекта, тем кредитная линия шире. Вам расскажут что это бесплатно, а потом сделают круглые глаза когда вы узнаете что должны по кредитной линии пару сотен тысяч кредов имперскому банку. Вы же запись не вели? ах, у вас же нейросети еще не было, ну мы ничем помочь не можем, обращайтесь в государственный банк империи Аратан. Дальше вы получаете регистрацию, карту ФПИ на основании которой вам и одобрили кредитную линию, это по сути и паспорт и справка об уровне интеллекта, физическом развитии и пси-способностях. Без неё вас никуда официально не возьмут.

«Ловушка на диких» (выдержки из форума)

Гражданство «сразу» для дикого — ловушка. В эмиграционном центре вам предлагают стать гражданином Империи Аратан. У вас есть три дня на размышление по закону, вам конечно этого никто не скажет. Если(когда) соглашаетесь — ставят нейросеть и базы, но счета выставляют по верхней границе стоимости, что бы загнать вас в кредитную линию по максимуму, так как сотрудники имиграционной службы получают бобонусы в процентах от итогового суммы кредитного лимита. Новоиспеченному гажданину высокооплачиваемую работу естетвенно не найти, и потихоньку сумма по кредиту растет. По сути, это капкан для пополнения воинского континггента расставленный флотскими. Долг по кредитной линии предлагают погасить подъёмными, при этом вы подписываете контракт на 20–30 лет службы.

Статистика потерь среди новобранцев из «диких» не публиковалась, но ходили слухи, что выживаемость в первые три года — чуть больше 1/3. Абордажные группы набирали преимущественно из таких новобранцев. Комплекты баз для таких новобранцев всегда были в доступности, эт обыл налаженный поток.

Наёмники. Это отличная от имперского флота структура, при этом она так же хорошо организована. Есть огромное количество наемных отрядов, как клановых, так и частных. Есть и биржи наёмников, где можно разместить отряд и ждать пока тебе предложат контракт по твоим возможностям. Никого не будет волновать что ты дикий, там такая огромная текучка что возьмут любого. Но чтобы новобранец мог участвовать в боевых операциях, его нужно укомплектовать и обучить. Тебе заливают пакет недорогих баз, чтобы мог держать в руках оружие, пользоваться простейшим снаряжением, и отправляют в первых рядах на зачистку, на разведку, на фланговое прикрытие и так далее, будешь служать как отвлекающим маневром, так и индикатором огневого контакта. Когда связь с молодым наёмником прерывается, очевидно, что огневой контакт произошёл и это намного дешевле чем отправлять дроидов. Бывали, конечно, случаи везунчиков из диких, которые поднимались по служебной лестнице и дослуживались до серьезных званий, но такие случаи редки, и, конечно же, именно они распространяются вербовщиками от наёмников.

Колонизация. Звучало заманчиво: новые миры, свобода от имперских законов, золотые горы, которые обещают в рекламных роликах. Но чем глубже я копал, тем страшнее становилось. Корпорации, которые организовывали колонизацию, загоняли контрактника в долговую яму. Сначала — щедрый аванс: экипировка, транспорт, базовое обучение. Потом на месте — вычеты за жильё, за питание, за боеприпасы, за амортизацию техники. Цифры в контракте были такие, что в конце первого года работы колонист оказывался должен ещё больше, чем в начале. А улететь с колонизированной планеты невозможно — либо выкупай контракт и плати конскую неустойку, либо беги, но куда? Вокруг джунгли, пустыни или ледяные равнины. Колонисты становились фактическими рабами корпораций, только без ошейников. Я читал несколько исповедей в анонимных форумах — люди писали, что некоторые пускают себе заряд плазмы в голову когда осознают в какую ситуацию попали и что выхода нет.

Корпорации. Прямой найм без юридического сопровождения — лотерея. С одной стороны, можно вписаться в нормальную команду и получать стабильную зарплату. С другой — в сети было полно страшилок: как диких разбирали на органы в подпольных клиниках, как ставили эксперименты с геномом и вживлением разных интерфейсов, как модифицировали психику для работ экзотических условиях. Статистики, конечно, никто не вёл. Но количество историй от «бывших сотрудников» — пусть даже половина из них выдумка — настораживало.

Нейросеть у меня была и я мог получить гражданство Аратана, придумав себе легенду, что я с далёкой колонии содружества связь с которой нестабильная.

Для регистрации нужен документ, удостоверяющий личность, или его аналог. Если у вас нет ничего, можно пройти процедуру «установления личности» — снятие биометрии, проверка по базам Содружества, интервью с миграционным офицером. Если выяснится, что вы «дикий», ставят соответствующую отметку и ты уже второго сорта, это не было официльной политикой империи, но это была негласная метка, снять которую не возможно. Гражданство вообще было необязательным параметром, его можно было не принимать. Это чётко было прописано в законах Аратанской империи, и от гражданства я мог отказаться, но я не видел в этом практического смысла.

Средств на первое время у меня было достаточно, и я хотел попробовать где-то осесть и изучить окружающую обстановку, потом уже думать что дальше. Меня тянуло к чему-то более привычному, земному, очень хотелось неба над головой и травы под ногами. Я ловил себя на том, что вспоминаю обычный земной парк — подстриженную траву, дорожки, скамейки. Вроди ничего особенного, но хотелось почувствовать связь с землей. Именно поэтому я даже в случае возможности решил контракт на лайнере не продлевать. Меня преследовало смутное ощущение, что я ещё наемся космическими пейзажами, и очень хотелось почувствовать привычную землю под ногами. Дома у меня больше не было,и я понимал что шанс на возвращение на землю призрачный, так как я даже не знаю где ее искать. Но я мог попытаться найти новое место где захочется остаться.

Путешествие шло своим чередом. Большинство баз уже частично осели в памяти, и я уже вполне осознанно формировал картину мира сдешнего мира. Содружество было очень жёстким и конкурентным обществом. Наивные дикие здесь использовались как расходный материал повсеместно: и имперскими структурами, корпорациями, колониями, и вообще всеми. Диких здесь за людей не считали и использовали, как мы используем племенной скот. Это напоминало мне раннее Новое время на Земле, когда европейцы вывозили рабов из Африки. Только здесь не было расовых предрассудков — была чистая экономика. «Дикий» стоил дешевле, его не жалко, он не знает законов и не жалуется.

Тут было очень много деградирующих колоний, откуда регулярно вывозилось население на тяжёлые и опасные виды работ. При этом это были не дикие в прямом представлении местных, а жители Содружества с нейросетями, выросшие в имперской парадигме — где-то на окраинах. Но они вывозились как скот по головам и распределялись в различные имперские корпоративные структуры. За такие головы цена была уже другой — десятки тысяч кредитов. Всё зависело от уровня интеллекта и от оснащённости индивидуума базами знаний, что, по сути, являлось опытом и технологической ценностью. Раба в Аварской Империи ценили как собственность, а этих гнали партиями на вредные производства с жёсткими временными нормативами списания. Не понятно что лучше.

Глава 14. Планета

За несколько часов до прибытия я вернулся к подготовленной легенде. Базы давно были изучены, но знания сами по себе не гарантировали, что документы выдержат проверку.

Я прогнал легенду ещё раз — по пунктам. Житель колонии Дальнего Фронтира с нестабильной связью с метрополией. Аварский рейд, плен в Аварской Империи, аукцион. Выкуп Аратанской Корпорацией в качестве технического специалиста. Контракт с корпорацией числится действующим, контракт с лайнером истёк по сроку, так как был транзитным что бы попасть из Аварской империи в Аратансую. Легенда закрывала основные вопросы, но требовала документального подтверждения — предоставленный контракт на таможне могли проверить на валидность.

Корпоративный контракт я начал готовить ещё за неделю до прибытия. Через сеть нашёл подходящую структуру — аратанская инженерно-сервисная компания средней руки, работающая преимущественно во Фронтире. Из открытых реестров Содружества я вытащил стандартную форму корпоративного контракта на технический персонал, корпоративный идентификатор юридического лица, имя и должность топ-менеджера отвечающего за инженерное направление. Реестр этой корпорации обновлялся с задержкой — стандартная практика для фронтирных структур где связь нестабильна по определению. Запрос на верификацию от рядового таможенного поста ушёл бы в очередь и вернулся в лучшем случае через несколько суток. Для оформления временного документа этого никто ждать не будет.

Электронный ключ со своей стороны я подписал штатно — нейросеть генерировала персональные ключи как базовую функцию. Ключ со стороны корпорации я сгенерировал отдельно, используя открытые данные по структуре корпоративных идентификаторов Аратана из юридической базы. Технически ключ был невалиден — при глубокой верификации через корпоративный реестр это вылезло бы немедленно. Но поверхностная проверка, на которую у таможенного офицера уходит секунд десять, читала документ как корректный. Этого было достаточно.

Единственной переменной оставался ФПИ. Капсула на аварской станции определила мой ИИР как девяносто пять — стандартное дефолтное значение для необследованного реципиента, без специализированного модуля точнее не измерить. Реальная цифра могла оказаться другой. Если значение при сканировании на Кейре окажется выше ста двадцати — корпоративный контракт должен был отработать как заградительный барьер. Вербовочные структуры предпочитали не связываться с персоналом действующих корпоративных контрактов.

За сутки до прибытия лайнера в точку назначения меня вызвал к себе главный инженер. Разговор вышел непримечательный — его полностью устроила моя работа, и он предлагал продлить контракт, переведя его в бессрочный. Я отказался. Зарплату попросил выдать на чипе — стоимость самого чипа в сто кредов вычли из общей суммы. На этом беседа закончилась. Спустя примерно сутки лайнер пришвартовался к орбитальной станции над Кейрой.

Я забрал сумку из каюты, сдал допуск в технический отсек дежурному инженеру и вышел через пассажирский шлюз. Сверился с картой через нейросеть и двинул к орбитальному лифту.

Нейросеть держала метку: лифт на спуск, третий уровень. Транзитная зона тянулась прямым коридором — широким, с указателями через каждые двадцать метров. Потолок уходил высоко вверх, теряясь за рядами световых панелей и технических ниш обслуживания. Свет был ровным и холодным, без выраженных теней — стандарт для транспортных узлов, работающих круглосуточно. Стены из светлого композита разбивались вертикальными вставками с навигацией и служебной информацией. Половое покрытие гасило звук шагов, поэтому даже при большом потоке людей пространство не гудело, а жило ровным приглушённым шумом. Несколько попутчиков с лайнера уже шли впереди, я отстал. Нейросеть автоматически удерживала маршрут в фоне, ненавязчиво корректируя темп движения и пересчитывая время ожидания у контрольных точек. За годы использования подобные сервисы переставали восприниматься как технология и ощущались скорее продолжением собственных привычек.

Очередь к досмотру нашлась там, где и должна была, — у шлюзов лифта. Люди стояли спокойно и привычно. Кто-то просматривал уведомления нейросети, кто-то молча смотрел на информационные панели. Одежда выдавала происхождение лучше документов: корпоративные куртки, рабочие комбинезоны, дорогие дорожные костюмы и откровенно фронтирные комплекты со следами многочисленных ремонтов. Человек двадцать, тянулась неспешно. Я занял место в хвосте, сумку переложил в левую руку. Над головой проекторы листали расписание вылетов. Всё в зелёном, всё по плану.

Расписание вылетов исчезло со всех проекторов разом — на каждом из них развернулась одна и та же картинка.

Я ещё стоял в очереди к досмотру, когда впереди кто-то остановился и поднял голову. Потом ещё один, потом сразу несколько — и очередь встала.

На экранах — орбитальная крепость, тёмный многоугольник в точке лагранжа. Оборонительные контуры по всему периметру работали — вспышки одна за другой, по одиночным целям, по группам, по плотным скоплениям сразу. К крепости тянулось облако. Каждый отдельный аппарат был небольшим — размером с катер или чуть крупнее, форма угловатая, несимметричная — и их были сотни, может больше, слившихся в единую массу, идущую вперёд плотно, без разрывов. Облако редело при каждом залпе и смыкалось снова — подтягивало резервы из темноты, выдавливало новые группы туда, где защитный огонь на секунду ослаб. Это была первая волна — разведка боем, проверка периметра. Всё, что прорвалось через орбитальную линию, добивали ниже — планетарные силы быстрого реагирования работали на подходе к атмосфере.

Следующий кадр — атмосфера. Операторская съёмка дрожала едва заметно, словно велась с борта перехватчика, работающего на пределе возможностей стабилизаторов. Цвета были приглушены дымом и гарью, а поверх изображения постоянно вспыхивали служебные маркеры целей и предупреждения автоматических систем. Внизу шёл лес — крупные тёмные кроны, плотные, сомкнутые, и в нём чернели пятна: небольшие, неровные, точки там, где что-то опустилось и осталось. Перехватчики шли парами, прижимаясь к кронам, накрывали эти пятна одно за другим — каждое, методично. Там, где проходили, земля горела — огонь расплывался от центра наружу, захватывал метры вокруг, не давал ничему укрыться или уйти в глубину. Диктор поверх объяснял: промедление в несколько часов превращает точку приземления в инкубатор — любой нераскрытый очаг это колония, которую потом будет в разы сложнее уничтожить.

Поверх изображения развернулась строка служебного оповещения — потери в Аварском секторе, данные уточнялись. Следом пришла вторая: ещё один пограничный сектор переходил в режим чрезвычайного положения. Третья строка появилась до того, как успела закрыться вторая, потом ещё несколько — одна поверх другой. На проекциях сменилась карта: вдоль границы светились отмеченные области, и их становилось больше.

Официальный пакет развернулся в нейросети сам — уже открытый, с красной меткой Имперского Приоритета. Объявлялось мобилизационное развёртывание, военное положение вводилось немедленно. Граждане призывались в соответствии с присвоенным рейтингом: чем ниже рейтинговый индекс, тем выше приоритет призыва — шкала шла от единицы до пяти, и нижний кластер до двух включительно подпадал под призыв автоматически. Негражданам, находящимся на имперской территории, автоматически присваивалось гражданство по мобилизационному основанию — вместе со статусом и со всеми вытекающими обязательствами. Ведущий уточнял в прямом эфире, не останавливаясь: ускоренное гражданство давало полный пакет прав и полный пакет обязанностей, отказаться от него нельзя, оспорить — только после завершения срока военной службы.

У ближайшей информационной стойки гражданский сотрудник шагнул в сторону — его место занял военный с планшетом. Передача полномочий произошла без единого лишнего слова. Сотрудник снял гарнитуру и отошёл, а офицер сразу включился в работу, будто продолжал давно начатую смену. В крупных системах именно так и выглядит заранее прописанный протокол: люди меняются местами, но сама функция продолжает работать без паузы. У входа в посадочную зону разворачивали ограничительную ленту, разметая очередь в стороны. Заградительный пост у центрального прохода вырастал на глазах: из кофра достали рамку сканера и поставили поперёк прохода, рядом развернули стойку оператора с терминалом, к ней протянули кабель питания от портативного блока. Посты по обе стороны заняли бойцы. В дальнем конце зала формировался ещё один пост — там военные разворачивали что-то крупное, похожее на мобильный медицинский модуль: раскладные перегородки, оборудование из контейнеров, двое ассистентов.

На служебном входе появился часовой. В нейросети развернулось системное уведомление от командования орбитального сектора — терминал переходил в оперативное подчинение флота. Следом пришло второе: режим доступа в зону посадки менялся, досмотровые процедуры переходили под военный протокол. Гражданский диспетчер терминала вышел из зоны управления — его место занял офицер в с нашивками капитан-лейтенанта.

Зал изменился за секунды. Только что очередь двигалась в привычном ритме — голоса ровные, шаги, шуршание багажа — и вдруг этот фон осыпался. На его место пришёл другой: обрывки разговоров, перекрывающие друг друга, чей-то голос, зачитывающий вслух строчки с проекции, и где-то с другого конца зала — одиночный выкрик, потонувший в общем гуле.

Первыми среагировали военные — не с постов, а откуда-то с флангов зала, будто ждали сигнала. Они шли быстро, почти бегом, разматывая на ходу ограничительные ленты поперёк проходов. Секция у центральных выходов отсеклась за полминуты. Тех, кто двигался к посадочной зоне, оттеснили назад.

У центральной стойки вырос блокпост — кто-то принёс складную металлическую раму и раскрыл её поперёк прохода, она встала на защёлки за несколько секунд. По бокам заняли позиции двое в тяжёлой броне: матовые пластины силовой брони плотно облегали каркас, а все соединения были утоплены внутрь конструкции. Никаких декоративных элементов — только идентификационные номера и эмблемы подразделения. Двигались бойцы одинаково экономно, будто являлись частью единого механизма. корпуса крупнее обычного человека за счёт пластин по торсу и плечам, шлемы с опущенным забралом. Игольники стволами вниз. Третий установил терминал за рамой и начал работать — первые трое с документами уже стояли в очереди к нему.

В дальнем углу зала разворачивали медицинский пункт. Из двух стандартных контейнеров доставали плоские секции перегородок, складывали в периметр, фиксировали на защёлки. Внутрь уходили носилки и оборудование. Пространство вокруг них освобождалось само — люди отступали, оставляя рабочий радиус. Руководил солдат с нашивкой медика поверх тактической брони, махал руками и скорее всего дублировал по нейросети — судя по доносившимся матам, ассистенты понимали не с первого раза.

У боковой стены стоял складной стол — такой же, какими пользовались технические бригады при плановом обслуживании. Потёртая поверхность несла следы старых инвентарных наклеек и царапин от инструментов. Видно было, что оборудование использовали не первый год и брали из общего резерва, рассчитанного именно на подобные чрезвычайные ситуации. На столешницу положили планшет-терминал и стопку документальных бланков. Офицер за ним принимал одного за другим: короткий вопрос, пауза, взгляд в планшет, пометка. К нему уже стояло девять человек, ещё несколько подходили с разных концов зала. Второй офицер рядом держал отдельный планшет горизонтально и передавал что-то дальше — судя по тому, как часто моргал экран, данные уходили в реальном времени.

Толпа разделилась по скорости и направлению. К регистрационным стойкам шли с вещами и быстро, не успевая за шагом — голоса там уже звучали резко, перебивая друг друга. К военным представителям двигались иначе: без багажа, без спешки, многие — молча, с руками в карманах. Третьи стояли на месте — взгляд чуть выше горизонта, или закрытые глаза, или лёгкое движение пальцами.

У третьей стойки оператор держала взгляд в экране. Мужчина перед ней опёрся локтями на стойку и навис над ней — голос ровный, слова короткие и частые: билет, сейчас, рейс через сорок минут, я успеваю. Оператор ответила той же тональностью — формулировка обкатанная, произнесённая без пауз. Он повторил запрос — она ответила снова теми же словами. Следующий в очереди за ним поднял сумку, развернулся и пошёл к военному столу, не дожидаясь, пока спор выдохнется. Двое за ним посмотрели ему вслед — потом друг на друга.

Таможенный пост стоял поперёк прохода к посадочной зоне лифта — длинная стойка, разбитая на секции перегородками из матового стекла. Двадцать с небольшим точек досмотра, над каждой — нумерованный светодиодный маркер. За каждой стойкой сидела пара: офицер в форме СБ и помощница-операционистка за отдельным терминалом. Офицер работал с документами напрямую, она держала базу данных и верификационный поток.

Я встал перед сканером — нейросеть передала пакет, как обычно. Терминал завис на секунду дольше, чем нужно. Над стойкой моргнул красный маркер.

Операционистка подняла взгляд на экран, что-то нажала — и через несколько секунд из-за стойки поднялся офицер с выправкой человека, привыкшего проводить большую часть времени не за столом, а в движении. Форма сидела без складок, а стандартный набор оборудования на поясе был размещён строго по уставу. — среднего роста, широкоплечий, форма СБ, сержантские нашивки. Он подошёл, встал напротив и произнёс ровно, по протоколу:

— Сержант службы безопасности Уильс Морено. Предъявите удостоверение личности.

Удостоверения в стандартном смысле у меня не было. Я передал то, что имелось: корпоративный контракт на обслуживание лайнера — документ с полным набором полей, корпоративной печатью и сроками — и чип расчётного модуля с закрытыми выплатами за рейс, последнее официальное место работы, зафиксированное в реестре. Морено взял чип двумя пальцами, приложил к ридеру на краю стойки и развернул контракт на планшете.

Он читал без спешки — строка за строкой, не пролистывая. Когда дошёл до раздела корпоративного ключа, остановился, коснулся экрана и отправил запрос на валидацию. Это было видно по движению его взгляда: секунда влево, пауза, короткий жест пальцем по терминалу — запрос ушёл.

В нейросети тут же появился маркер: реестр принял запрос и поставил в очередь. Полоска приоритета стояла на стандарте — плановое время обработки, без ускорения. Она не двигалась.

Морено бросил взгляд на свой экран — должно быть, увидел тот же маркер, что и я. Он коротко кивнул, как кивают на что-то ожидаемое, и произнёс без интонации: «Завис. По запросам из фронтирных структур это штатно — корпоративные реестры идут в общей очереди, приоритета нет. Пока ждём — несколько вопросов.» Планшет лёг на стойку горизонтально: форма для протокола, поля под заполнение.

Вопросы шли без пауз: откуда прибыл, как зовут, кто по профессии. Я отвечал в том же ритме: Колония Дальнего Фронтира, Громов Дмитрий, техник по контракту. Это была стандартная верификация личности, я проходил её несколько раз с момента появления в Содружестве — вопросы всегда одни и те же, в том же порядке. Морено вносил каждый ответ, взгляд вниз на терминал, взгляд обратно — без паузы. Потом вопросы стали длиннее: каким маршрутом прибыл, какова цель визита. Аварская Империя — Аратан, транзитом по рабочему контракту на лайнер; цель — временное место жительства, легализация статуса, ожидание нового предписания по месту службы. Каждый блок Морено принимал коротким кивком — и вносил в форму. Когда последний ответ лёг в форму, он не закрыл планшет сразу — подержал его открытым несколько секунд, оценивающе посмотрел на меня поверх экрана, и попросил рассказать подробнее, с начала.

Я рассказал — коротко, в той же фактурной манере, что и он спрашивал: Морено слушал без эмоциональной реакции, отделяя факты от всего остального. Такие люди ежедневно сталкиваются с десятками историй и давно научились не пропускать их через себя. Даже движения стилуса оставались короткими и экономными, словно каждое действие было доведено до автоматизма многолетней практикой. аварский рейд на транзитный маршрут, захват, рабство около года в системе перепродаж, пока корпорация не выкупила партию для технических нужд. Контракт техника на лайнере был промежуточной точкой: вернуться в аратанское пространство, легализоваться после рабства, дождаться нового предписания по месту службы. Морено слушал без пауз и перебивок, вносил данные на слух — строчка за строчкой, пока я говорил. Когда я закончил, он поднял взгляд и посмотрел на меня несколько секунд без вопроса — потом кивнул и сделал что-то в терминале.

Только в этот момент я обратил внимание на второго. Он стоял чуть в стороне и позади Морено с самого начала — я видел его краем зрения, фиксировал как фоновый элемент, ещё одна фигура с планшетом. Теперь посмотрел внимательнее. Нашивки были другой формы, флотские. В разговоре он не участвовал, вопросов не задавал, просто работал с планшетом и при этом явно слушал всё, что я говорил.

Морено закрыл форму и переключился на другой интерфейс. Несколько касаний, короткая пауза — и в нейросети появился новый объект: Федеральный Паспортный Идентификатор, статус «активен», дата выпуска — сегодня, процедура ускоренная, по мобилизационному основанию. Следом он достал из стойки пластиковую карту — физический носитель, тонкую, с тиснёным идентификационным номером — и положил на стойку передо мной.

Второй офицер убрал планшет и шагнул вперёд; Морено чуть отступил, освобождая место. Офицер представился без вступлений: «Лейтенант Бив Стратас, наземные военные силы. Несколько вопросов.» Голос другой — суше, без процедурного тона Морено, и вопросы другие. Специальность, военный опыт. Я понял, что момент уже здесь: мобилизации не избежать, и единственное, что ещё можно было сделать, это выбрать, кем в ней оказаться. Военные смотрят на гражданских сверху вниз, и форма разговора здесь важна не меньше содержания. Я выпрямился, расправил плечи и ответил чётко, без паузы — разведка, аналитик, техник широкого профиля по третий уровень в каждом направлении: диагностика, навигационные системы, жизнеобеспечение, двадцать лет действительной службы на Дальнем Фронтире, запас. Стратас посмотрел на меня секунду — оценивающе, как смотрят на неожиданно полезный инструмент — и коротко кивнул.

Стратас не спрашивал про медицинские процедуры и не уточнял статус ИИР — пропустил это молча. В нейросети появился документ: мобилизационное предписание, электронная печать командования наземных сил, статус «к немедленному исполнению». Место назначения — 31-й Центр тактической переподготовки, атмосферный уровень планеты. Учебный центр.

К орбитальным лифтам я шёл через весь зал. Теперь пространство воспринималось иначе. Магазины, рекламные панели и зоны ожидания отошли на второй план, уступив место маршрутам движения, наблюдательным точкам и вооружённым постам. Военные всегда меняют геометрию любого объекта, превращая гражданскую инфраструктуру в систему контроля и логистики. То, что начиналось как разрозненная реакция на новости, к этому моменту оформилось в систему. Каждый пост, каждая стойка, каждая точка управления в терминале теперь работала под военным контролем — буквально: за терминалами сидели офицеры, у входов стояли часовые, у информационных стоек военные с планшетами сменяли гражданских сотрудников прямо на ходу, без объявлений. Гражданскую администрацию не разгоняли — её просто отодвигали в сторону, и она уступала. Лица у тех, кто освобождал места, оставались ровными. Привычная послушность систем, переходящих на другой протокол. Большинство людей выросло внутри системы, где протоколы чрезвычайного реагирования существовали десятилетиями. Передача полномочий военным воспринималась не как исключительное событие, а как предусмотренный порядок действий на случай серьёзной угрозы.

Капсула орбитального лифта была квадратной в сечении и производила впечатление техники, рассчитанной прежде всего на надёжность. Все поверхности легко очищались, углы были скруглены, а аварийные инструкции дублировались крупными символами сразу в нескольких местах. Комфорт здесь существовал ровно в той степени, в какой не мешал функциональности. — действительно напоминала вагон метро, только без привычной кривизны туннеля. Сиденья вдоль стен, по центру — поручни, встроенные в пол и потолок. Четыре стены из матового композита, узкие вертикальные полосы иллюминаторов по бокам. Когда капсула пошла вниз, разгон был резким — несколько секунд давление вдавливало в спинку, потом выровнялось. За иллюминаторами станция ушла вверх быстрее, чем я успел проследить взглядом. Дальше — темнота, потом постепенно, слой за слоем — атмосфера.

Произошло то, что произошло. Я принял это как факт, без лишних операций: истерика при столкновении с обстоятельствами, которые ты не контролируешь — это трата ресурса, который ещё понадобится. Важно быстро понять, где ты оказался, и начать работать с этим. Военная система снова — значит, нужно выделиться как можно раньше: рядовой растворяется в массе, специалист получает профиль, профиль даёт пространство для манёвра.

Раздражение присутствовало фоном и на расклад не влияло. Злиться на армию — бессмысленная трата времени, которое лучше потратить на что-то полезное. Я закрыл глаза, открыл предписание и начал читать.

Предписание развернулось полностью, пока капсула ещё снижалась: Документ был составлен предельно сухо: только маршруты, идентификаторы, временные окна и ссылки на действующие регламенты. Никаких пояснений, никаких вводных обращений. Система не считала нужным успокаивать человека — она просто сообщала, что делать дальше. маршрут от выхода из здания космопорта до площадки атмосферных ботов, координаты переданы в навигационный контур нейросети. Когда двери открылись, я вышел в широкий наземный зал — другой воздух, чуть теплее и суше, запах разогретого металла и топлива откуда-то с улицы. Основной поток людей тёк к выходам и сворачивал вправо: там вдоль перронной площадки выстроились военные грузовики с откинутыми бортами, военные с планшетами направляли людей по потоку — без споров, без объяснений. Я следовал маршруту и пошёл прямо.

У бокового выхода под широким тентом стояла транспортная платформа со следами интенсивной эксплуатации. Защитное покрытие на бортах местами изменило оттенок, а крепёжные элементы были отполированы тысячами касаний грузовых контейнеров. Тёплый ветер шевелил ткань навеса и приносил запах металла и машинного масла от которого не избавилась даже космическая империя ., рядом с ней — двое в форме наземных сил. Один держал тонкий цилиндр и время от времени тянул из него, выдыхая пар — вэйп. Один окликнул меня, кивнув в сторону грузовиков: куда иду, почему не туда. Я остановился, скинул предписание на ридер — центр тактической переподготовки, 31-й. Оба посмотрели на экран, потом на меня, и первый уточнил коротко, служил ли. Запас, двадцать лет, Дальний Фронтир. Тот, что с вэйпом, выдохнул пар и отвернулся к платформе. Второй кивнул без комментариев, и я пошёл дальше.

Я прошёл мимо одного из грузовиков достаточно близко, чтобы рассмотреть. Та же утилитарная логика, что у военной техники везде: всё функционально, каждый элемент на месте. Спереди два ряда сидений по три — нижний и верхний, приподнятый на полметра, обзор у обоих полный через широкое остекление. Центральное место во втором ряду без спинки, с усиленными точками крепления — явно под стрелковую позицию, над ним в крыше люк. За кабиной перегородка, дальше открытая платформа: сиденья по бортам смотрели наружу, спиной к кузову, лицом к дороге, каждое с рамой, которая опускалась сверху и защёлкивалась поперёк корпуса. Что-то вроде крепежей в парке аттракционов — только рама широкая, с дополнительными фиксаторами по бокам, рассчитана под бойцов в экзоскелетах. Сейчас в тех же сиденьях сидели гражданские: неловко, держась за края, потому что конструкция под них не проектировалась.

До площадки атмосферных ботов я дошёл пешком минут за пятнадцать по временным маршрутам, размеченным переносными световыми указателями. Вокруг непрерывно двигалась техника: погрузчики, сервисные платформы, ремонтные дроны. Каждый элемент инфраструктуры знал собственную задачу и собственное временное окно работы, поэтому общий поток не создавал ощущения хаоса. — через открытую площадку, мимо техники и снующих военных. ИИ уведомил ближайшего офицера ещё на подходе, так что меня уже ждали: короткий жест в сторону флаера, стоявшего чуть в стороне. Такие я видел раньше — компактный корпус, закруглённые несущие плоскости, рассчитан на атмосферный полёт; технически способен выйти на геостационарную орбиту, хотя работает исключительно в атмосфере. Я сел, дверь закрылась, и флаер поднялся без предисловий.

Полёт занял около получаса, за это время внизу сменился ландшафт: равнина, редколесье, снова открытое пространство — и в какой-то момент впереди появился огороженный комплекс из нескольких крупных зданий за периметром из металлических секций, с плоскими крышами, антеннами и техническими надстройками сверху. А вокруг него, вплотную к периметру и дальше за него, разворачивалось что-то ещё — масштабное, явно запущенное несколько часов назад и продолжавшееся прямо сейчас.

Группы военных растягивали и крепили палатки почти без разговоров. Основная координация шла через нейросети, поэтому со стороны работа выглядела необычно тихой. Люди просто подходили к нужной точке, выполняли свою часть задачи и сразу переходили к следующей. — крупные, многосекционные, с усиленными опорными конструкциями, явно рассчитанные надолго. Рядом устанавливали шатры: из тех, что разворачиваются из сложенного цилиндра за несколько минут и образуют закрытое рабочее пространство. С транспортных платформ разгружали жилые модули — прямоугольные блоки, которые краны снимали и расставляли в ряд по заранее размеченным секторам. Между всем этим бегали военные: в разных направлениях, каждый со своей задачей — машина, которая работает по множеству параллельных векторов одновременно.

Транспортные платформы ходили низко, плотными маршрутами с точностью, которая возможна только при централизованном диспетчерском управлении. Ни одного лишнего манёвра, ни одного пересечения траекторий. Даже на расстоянии чувствовалось присутствие мощного координационного контура, распределяющего нагрузку между сотнями участников процесса. — между зонами разгрузки и строящимися секциями, туда и обратно, чётко, без пересечений, под управлением единого диспетчерского контура. Над ними, чуть выше, работали дроны: одни грузовые, тянущие секции ограждения или блоки оборудования на тросах, другие строительные — фиксировали конструкции на точках крепления и сразу уходили к следующей задаче. Вся картина была суетливой и при этом точной: каждый элемент двигался в своём секторе, по своему расписанию, и из всего этого складывался лагерь — быстро, методично, по невидимому, но явно существующему плану.

Я смотрел на это несколько секунд сверху и понял, что вижу результат нескольких часов работы. Грунт вокруг оснований модулей по цвету отличался от окружающего — земля ещё не успела выровняться. Лагерь возник за считанные часы и продолжал расти прямо сейчас, пока флаер заходил на посадку. При этом нигде не чувствовалось временности. Унифицированные модули, стандартные узлы подключения и общие протоколы развёртывания позволяли собирать подобные лагеря так же последовательно, как гражданские строители возводили постоянные районы.

Флаер сел прямо внутри лагеря — на открытую площадку между двумя рядами жилых модулей. Вблизи лагерь выглядел ещё масштабнее. Между секторами тянулись кабельные короба, на мачтах вращались компактные радары, а возле энергетических установок дежурили технические расчёты. Всё это успели развернуть за считанные часы, но объект уже производил впечатление постоянной базы. Двери открылись, кто-то из персонала коротко указал направление: третий шатёр по правой стороне. Внутри — брезентовые стенки, складное освещение под потолком, несколько рабочих зон, разделённых лёгкими перегородками. У ближайшей стояла импровизированная стойка: две опорные стойки и широкая поперечная панель с встроенным терминалом, явно только что собранная — болты по углам ещё поблёскивали свежим металлом.

Передо мной стояло человек десять. Разница в происхождении и достатке ещё читалась в одежде и манере держаться, однако мобилизация быстро стирала подобные различия. Корпоративные специалисты, рабочие и бывшие колонисты теперь находились в одном потоке и ожидали одних и тех же распоряжений. Смешанная компания — гражданские в разной одежде, кто-то с вещами, кто-то налегке; все молчали, каждый просто ждал. Через открытый полог шатра я видел, как время от времени садились флаеры с разных сторон лагеря — из каждого выходило один-два человека, через нейросеть получали направление и шли к стойкам молча, сразу. Нейросетевая координация превращала это в упорядоченный поток: каждый знал, куда идти, ещё до того, как выходил из флаера. Никто из прибывших не задавал вопросов о маршруте. Ещё до посадки нейросети получали назначения, номера стоек и временные окна оформления, превращая поток людей в последовательность заранее рассчитанных действий.

Глава 15. ФЛОТ

Очередь разбили на три потока почти одновременно, будто по заранее отработанной схеме. Мой двигался медленнее остальных. От соседних стоек время от времени доносился короткий подтверждающий сигнал — данные принимались, люди уходили дальше. У нас же по-прежнему было тихо.

Прямо впереди стоял мужчина лет сорока пяти в рабочем комбинезоне. Разводы смазки въелись в ткань настолько глубоко, что их уже не пытались отстирывать: не из-за небрежности, просто такую работу делают каждый день и слишком хорошо знают цену потраченному времени. На левом рукаве виднелись три нашивки. Эмблему колонии и производственный допуск я узнал сразу, а вот третья относилась к местной системе различий, в которой пока не разбирался. Впрочем, этого и не требовалось — положение человека в общей иерархии читалось без особого труда.

Его выдернули прямо из смены. Это ощущалось во всём: в тяжёлой осанке, в чуть ссутуленных плечах и в том, как он продолжал стоять здесь не столько телом, сколько мыслями оставаясь где-то далеко, среди оборудования, которое пришлось бросить.

— Секция переработки через двое суток встанет, — говорил он кому-то сбоку, даже не оборачиваясь. — Три месяца настраивал. Половину узлов потом заново менять придётся.

Сосед ответил тихо, так что слов я не разобрал.

— Хоть неделю могли дать.

В голосе не было ни злости, ни возмущения. Только усталость человека, который уже понял, что спорить бессмысленно.

Чуть правее, в соседнем потоке, выделялся молодой доброволец лет двадцати. Форма на нём выглядела так, словно её выдали этим утром: ни складок, ни потёртостей, ни следов носки. Спина была выпрямлена слишком старательно — не от привычки, а от искреннего желания выглядеть именно так, как должен выглядеть человек, добровольно пришедший на службу. Усилие бросалось в глаза сильнее, чем уверенность.

— Надо было сразу брать двадцатилетний контракт, — рассуждал он, обращаясь к своим спутникам и говоря чуть громче, чем требовала очередь. — Тогда и снаряжение нормальное, и распределение другое. А годовой — это уже почти ополчение.

Никто ему особенно не возражал.

Когда впереди освободилась стойка, я шагнул вперёд.

Офицер вербовочного отдела работал с интерфейсом нейросети. Над виском светилась узкая полоска прошивки, а нашивки и лейтенантская маркировка не оставляли сомнений в его должности. Он лишь ненадолго поднял на меня взгляд, не отрываясь от текущей процедуры.

— Лейтенант Крейт. Предписание.

Система уже подставила нужный адрес, поэтому оставалось только отправить электронную копию и ждать, пока Имперский архив подтянет данные.

Перед глазами Крейта одно за другим раскрывались окна. В хранилище поднималась информация, загруженная ещё на таможне: маршрут прибытия, ограничения доступа, категория мобилизационного резерва, последовательность дальнейших процедур. Я успел увидеть лишь верхние строки, но этого оказалось достаточно, чтобы понять простую вещь.

Ещё час назад все эти записи относились к обычному пассажиру, прибывшему на территорию Империи. Теперь те же самые сведения использовались уже совсем иначе. Система не изменила данные — она изменила моё место внутри них, встроив в совершенно другую цепочку решений и распоряжений.

Крейт ничего объяснять не стал и просто инициировал новый запрос.

Передо мной появилось стандартное окно нейросети:

Расширенный доступ к статусу нейронной сети

и установленным базам знаний.

[Принять] / [Отклонить]

Получив доступ, лейтенант сразу углубился в содержимое профиля. По стеклу интерфейса скользили разделы, таблицы и перечни установленных баз. Я видел их лишь краем глаза, с противоположной стороны стойки, но в какой-то момент Крейт остановился на системном разделе нейросети и недовольно поморщился.

— Что за мусор? — произнёс он, разглядывая служебные пометки и ограничения в архитектуре нейросети и отправляя мне дополнительный запрос на расширенный доступ к параметрам. Я сразу подтвердил, и прокомментировал.

— Поставили у Аварцев, выбора не предоставили, раньше была военная. Только вернулся, не успел еще с этим разобраться.

На этот раз он посмотрел уже внимательнее.

— Где служил?

— Фронтир, СВР. Профиль менять бы не хотел, на внеочередные звания не претендую.

— Лейтенант вернулся к документам и быстро внёс новую строку, закрыл раздел и открыл следующий.

Перед глазами всплыло системное уведомление, я его подтвердил отправив данные лейтенанту.

— Крейт скривился, и изучая данные уточнил есть ли нормальные данные с дашборда мозговой активности, то что пришло просто список с типовым прогрессом.

- Я ответил что нет, и что нейросеть не изучал и очень надеюсь что не прийдеться.

— Да вижу, ответил лейтенант. Что за древность... Ладно, оставим как есть.

— Лейтенант быстро просмотрел список.

— Негусто. И сертификатов нет. Где остальные базы?

— Когда снимали предыдущую нейросеть, все слетело, не знаю что за коновал работал, но у меня частичная амнезия, все привязки к пакетам и сертификатам послетали. Всё придётся восстанавливать.

Крейт несколько секунд помолчал и кивнул. Сочувствую парень. Восстановишь.

- На нейросеть пришел запрос, а лейтенант внимательно посмотрел на меня, и произнес, бери парень 20 летний, не прогадаешь.

- В уведомлении было 2 развернутых варианта контракта, и я вчитался:

— Флотский на 20 лет: полный армескйи соцпакет, нейросеть военной спецификации за счёт флота, пакет флотских БЗ,

флотские квоты на медикоментозный "разгон", повышенный трофейный процент, так же было прописано расторжение с неустойкой.

— Мобилизационный 1 год: базовая амуниция, базовые БЗ, нейросеть и доп. оснащение — за личный счёт., служба фактически не в армии а в рядах самообороны.

Я не раздумывая выбрал флотский. Лейтенант одобительно кивнул и протянул руку к принтеру, а на нейросеть пришло уведомление:

Выпущено военное удостоверение/жетон 000254855698.

— Не затягивай. Восстанавливай базы через представительство "НЕЙРОСЕТЬ", или разучивай заново, если знания есть, они очень быстро восстанавливаются. Я поставил все отметки. Удачи.

После этого он закрыл личное дело, давая понять, что оформление для него завершено и можно двигаться дальше.

Нас направили в сторону плаца, где уже собирались первые прошедшие оформление. Это ещё не было строем — просто группа людей, которых в одно место привела одна и та же бумага и один и тот же приказ. Кто-то переминался с ноги на ногу, кто-то продолжал копаться в интерфейсе нейросети, словно надеялся найти там объяснение происходящему, а кто-то молча смотрел перед собой с выражением человека, который слишком долго ждал в разных очередях и давно научился относиться к этому как к неизбежной части жизни.

Мужчина в рабочем комбинезоне стоял ближе к центру. Куртку он так и не снял, будто окончательно не поверил, что смена действительно закончилась и возвращаться сегодня уже не придётся. Тяжёлая, немного сутулая осанка осталась прежней. Даже здесь он выглядел человеком, которого мысленно продолжали удерживать где-то среди производственных линий и недоделанных узлов.

Молодой доброволец, наоборот, не находил себе места. Уже успел познакомиться с кем-то из соседей и теперь поддерживал разговор с той настойчивостью, которая появляется только у людей, искренне желающих выглядеть уверенно. Собеседник отвечал коротко и вполсилы, скорее из вежливости, чем из интереса, но это ничуть не мешало энтузиазму.

Остальные оставались для меня просто лицами в общей массе. Человек двадцать с лишним, разного возраста, разного происхождения и разной степени усталости. Некоторые держались спокойно, словно заранее знали, чего ожидать. Другие ещё не успели до конца принять происходящее и продолжали оглядываться по сторонам, пытаясь понять, где именно закончилась привычная жизнь и началась новая.

Троих я выделил почти сразу. По нашивкам и манере держаться было ясно, что это местные призывники. Они стояли ровно, смотрели вперёд и не тратили силы на разговоры. Не показная дисциплина и не попытка произвести впечатление — просто привычка, выработанная задолго до сегодняшнего дня.

Я занял место с краю, прислонившись спиной к стене. Отсюда просматривалась вся группа и оба выхода из зала. Старая привычка никуда не делась: сначала понять, кто находится рядом, куда можно двигаться и откуда могут появиться новые действующие лица, а уже потом спокойно ждать дальнейших распоряжений.

Сержант появился почти бесшумно. Те, кто стоял ближе ко входу, сами подтянулись и невольно выровняли общий строй. Лет пятьдесят, нашивки строевого инструктора, движения человека, который выполняет одну и ту же работу много лет и давно перестал задумываться о том, как выглядит со стороны. Всё было отточено до уровня привычки.

— Перекличка. Нейросеть открыта, подтверждение придёт автоматически.

Он не ждал ответной реакции и сразу перешёл к списку. номера жетонов звучали друг за другом, в том темпе, который задавала автоматика считывания, но сержант всё равно проговаривал их вслух.

Нейросеть коротко мигнула перед глазами — моё подтверждение прошло.

Закончив перекличку, сержант свернул интерфейс и медленно прошёлся вдоль неровного строя.

Двое в середине всё ещё обменивались репликами вполголоса. Сержант остановился рядом, посмотрел куда-то поверх их голов и просто подождал. Ни замечаний, ни повышения голоса. Через несколько секунд разговор угас сам собой, словно люди внезапно вспомнили, где находятся.

Он двинулся дальше.

— До момента сертификации и сдачи нормативов вы находитесь в статусе курсантов. Это не формальность, а реальное ограничение. Доступ к боевому оружию, медицинским процедурам военного уровня и специализированному оборудованию закрыт. Всё открывается поэтапно, после прохождения аттестации и получения допуска.

Он ненадолго замолчал, убеждаясь, что внимание удержано.

— Распоряжения инструкторов и командиров обязательны к исполнению. Нарушение дисциплины рассматривается немедленно. Итоговое распределение по специализациям произойдёт после завершения учебного цикла и сдачи нормативов. До этого момента задача у всех одна — учиться и не создавать проблем окружающим.

— Теперь о порядке пребывания в лагере.

Сержант заложил руки за спину.

— Подъём в шесть ноль-ноль. Через десять минут после сигнала весь личный состав находится на построении. Кто не успел проснуться, одеться или найти дорогу до плаца, будет осваивать нормативы дополнительно, в личное время.

Несколько человек негромко усмехнулись. Сержант даже не повернул головы.

— Расписание занятий, медицинских осмотров, тренажёров и хозяйственных работ загружается в нейросеть автоматически. Отсутствие на занятии фиксируется системой. Объяснять потом придётся лично.

— Самовольное покидание территории лагеря запрещено. Пропускной режим действует круглосуточно. Любые перемещения за пределами сектора осуществляются только с разрешения командиров групп.

— Личные конфликты, выяснение отношений и попытки устанавливать собственные порядки пресекаются немедленно. Иерархия здесь уже существует. Командиры назначены. Остальные исполняют.

Он медленно прошёл вдоль первой шеренги.

— Алкоголь, наркотические вещества, неучтённые медикаменты и любые стимуляторы под запретом. Всё необходимое выдаёт медицинская служба. Всё остальное считается нарушением режима.

— Форма, имущество и выданное оборудование содержатся в исправном состоянии. Потерянный идентификатор, сломанное снаряжение или бардак в жилом секторе рассматриваются как нарушение установленного порядка и влекут дисциплинарные меры.

Сержант остановился у края строя.

— Питание, медицинское обеспечение, размещение и подготовку вы получите в полном объёме. От вас требуется соблюдение распорядка и выполнение приказов.

— Отдельно для обладателей высоких гражданских рейтингов, профессиональных сертификатов и управленческого опыта. До окончания учебного курса ваши прежние заслуги учитываться не будут. Здесь нет руководителей корпораций, инженеров первой категории или ведущих специалистов. Есть курсанты.

Пауза затянулась ровно настолько, чтобы смысл успел дойти до каждого.

— Если кто-то считает, что прошлые достижения освобождают его от строевой подготовки, физических нормативов или уставных требований, рекомендую избавиться от этого заблуждения сразу. Позже это обойдётся дороже.

— Вопросы по размещению, бытовому обеспечению и внутреннему распорядку зададите командирам учебных групп после распределения. Сейчас ваша задача простая: прибывать вовремя, выполнять распоряжения и не создавать проблем ни себе, ни окружающим.

— Ситуация на фронте.

Информацию он подавал тем же размеренным темпом, что и правила лагеря. Факт, пауза, следующий факт. Ровно столько времени, чтобы услышанное успевало улечься в голове.

— Подтверждено начало очередной Дикой миграции Архов.

По строю прошло едва уловимое изменение. Никто не двинулся с места, но люди стали держать себя иначе. Молодой парень рядом со мной заметно напрягся и чуть подался вперёд. Несколько человек быстро переглянулись, словно проверяя, услышали ли остальные то же самое.

— Противник атаковал приграничные системы Аварской империи. Первые удары нанесены по внешним колониям и узлам снабжения.

— Флот приступил к мобилизационному развёртыванию. Вероятность проникновения архов на территории центральных миров оценивается как низкая. Вероятность расширения боевых действий в приграничных секторах — высокая.

— Последняя крупная миграция произошла сорок два года назад. Следующую ожидали позже. Текущий исход начался раньше расчётных сроков. Причины устанавливаются.

Для большинства присутствующих это была история. Школьные материалы, архивные записи, воспоминания старших родственников. Событие, существующее в документах, но не в личном опыте.

Сержант выдержал паузу.

— Теперь коротко о противнике.

Он встал в центре, чтобы его одинаково хорошо видели все.

— Архи — разумная ксенораса. Не зверьё, не рой насекомых и не природная аномалия. Полноценный противник. Имеют флот, промышленность, разведку, командование и опыт ведения войны.

Несколько человек уже ушли в интерфейс нейросети. По взглядам было понятно, что справочные материалы они нашли, но сержант выстраивал информацию в другом порядке. Не биология и не общие сведения, а то, что потребуется помнить на войне.

— Основа их организации — улей. Управление централизованное. Высший управляющий узел — Королева-матка. В пределах одного улья решения доводятся до особей без задержки, споров и самодеятельности. Для вас это означает одно: противник действует согласованно. У вас будет отдельный инструктаж, а у кого то и курс по ксенобиологии архов.

Я уже сталкивался с этими сведениями раньше, но в совершенно ином контексте. Нейросеть легко выдавала факты, однако сейчас акценты сместились с устройства цивилизации на практические последствия.

— Уничтожение Королевы резко снижает управляемость улья. Нарушается координация, падает скорость реакции, появляются ошибки в манёвре и взаимодействии. Это не делает улей безвольным, только создаёт небольшое окно воможностей для атаки.

— На одной планете обычно формируется один улей, но это не касается ситуаций с миграциями. Ульи бывают стационарными и мобильными. Мобильный улей размещается на астероиде. Это одновременно колония, завод, транспорт и боевая платформа. Население — миллионы особей. По классу угрозы такой объект рассматривается как стратегическая цель.

— Размножаются быстро. При достижении предельной численности часть популяции покидает материнский улей и ищет новые территории. Это называется Дикой миграцией. На практике — вторжение, захват ресурсов, развёртывание новых ульев и переработка любой биомассы.

Сержант сделал шаг ближе.

— Для Содружества Архи были и остаются регулярной внешней угрозой. Подобные миграции происходят постоянно.

— Отдельно: псионика. Архи являются псионами. Уровень воздействия зависит от улья, касты и дистанции до управляющих структур. На данный момент уровень псионной урозы не известен.

— Главное что вам стоит понять сейчас, воевать вам предстоит не с пауками, перед вами организованный противник, способный думать, учиться, планировать и наказывать за ошибки. Кто рассчитывает на лёгкую прогулку, уже ошибся.

Сержант не торопился продолжать. Он дал людям несколько секунд, чтобы услышанное окончательно перестало быть информацией и превратилось в данность.

— Вопросы после расселения. Сейчас разойтись и ожидать дальнейших распоряжений у блока Д-4.

Строй начал распадаться не сразу. Сначала люди просто сдвинулись с мест, потом образовались небольшие группы.

Сержант убирал интерфейс тем же спокойным, привычным движением, каким наверняка завершал десятки подобных инструктажей. Для него это был очередной рабочий день. Для большинства людей, стоявших здесь, — начало совершенно другой жизни.

Глава 16. Лагерь

Склад снаряжения находился в блоке Д-4, сразу за постом регистрации. Очередь двигалась быстро — каждый подходил к стойке, называл номер, получал контейнер. Нейросеть сопоставляла физпараметры с ростовкой и выдавала размер сама. Процедура занимала секунды.

Мне поставили контейнер на стойку и отвернулись раньше, чем я его открыл.

Лёгкий скафандр лежал сверху — облегающий, с карманами на бёдрах под обоймы. Магнитные подошвы, кевларовая выкладка по позвоночнику. Я провёл пальцем по стыку — шов ровный, герметичный. Материал держал форму. Дешевле военного стандарта, но сделан аккуратно.

Флотский скафандр — отдельный пакет, матовый серый, аварийного класса. Для переходов и нештатных ситуаций. Его я даже разворачивать не стал — здесь всё было стандартно.

Бронежилет лёгкого-среднего класса. Я поднял его на вес — примерно то, к чему привык по прошлой жизни. Может, чуть легче. Пластины шли по боковой вставке, только по корпусу. Кадровый офицер в такое бы влезть согласился с трудом — там другие требования. Но для новобранца это был рабочий комплект.

Игольник лежал на дне контейнера — в поролоновом ложе, стандартной армейской упаковке. Я взял его обеими руками, проверил баланс. Оружие держалось уверенно. Нейросеть сразу пометила его статус: «Заблокировано. Доступно после сертификации».

Я положил игольник обратно.

Десантный нож — в ножнах, с магнитной фиксацией. Нейросеть его проигнорировала — механическая фиксация, вне системы контроля. Просто нож.

Автоматическая аптечка шла в отдельном кейсе, с интерфейсом на боковой панели. Тоже заблокирована. Тоже — после сертификации.

Я закрыл контейнер и оглядел то, что стояло передо мной на стойке. Скафандры, бронежилет, заблокированное оружие и заблокированная медицина. Базовый мобилизационный набор. Всё, что нужно, чтобы выглядеть военным. Воевать — после аттестации.

Кадровые подразделения получали это иначе — с подбором под специализацию, с настройкой под владельца, с активированным оружием в руках с первого дня. Здесь это было не предусмотрено. Стандарт есть стандарт.

Я подхватил контейнер и пошёл к выходу. Ситуация была понятна — осталось выйти из неё по-своему.

Планшет выдал назначение сразу после выхода со склада: жилой модуль Д-4-17, место 2Б. К карте прилагался маршрут с отметками постов, медблока, столовой и учебного корпуса. Хорошо. Хотя бы не придётся тащить контейнер через весь лагерь, выясняя дорогу у таких же новобранцев.

Контейнер был не тяжёлым, но неудобным. Ручка подходила для короткой переноски, а не для прогулки через половину сборного центра. Личная сумка тянула плечо, планшет приходилось держать так, чтобы видеть маршрут, и через пять минут стало понятно, что склад выдали правильно: человек со снаряжением сразу перестаёт быть свободным.

Лагерь к этому времени не затих. У поста регистрации всё ещё принимали людей, возле склада снаряжения двигалась новая очередь, у медблока двое в форме сверяли списки. Столовую я отметил отдельно. Завтра она могла оказаться важнее, чем хотелось бы.

Жилые модули стояли рядами. Секции, служебные проходы, номера на торцах. Всё выглядело собранным на скорость: поставить, подключить, заселить, при необходимости разобрать и перевезти дальше. У входа в мой модуль мигал индикатор доступа. Нейросеть подтвердила право входа, замок щёлкнул, дверь ушла в сторону.

Внутри оказалось теснее, чем снаружи. Два ряда двухъярусных мест, узкий проход между ними, шкафчики под стенами, вентиляционные решётки под потолком. Свободных мест почти не осталось. На части коек уже лежали контейнеры и личные сумки. Кто-то сидел на нижнем ярусе и проверял крепления бронежилета. Кто-то молча смотрел перед собой, явно работая через нейросеть. Я пошёл вдоль ряда, сверяя маркировку на стойках.

Место 2Б нашлось у стены, почти в конце модуля. Верхний ярус. Под нижней койкой уже стоял чужой контейнер, аккуратно задвинутый в фиксатор. Рядом оставалась свободная ячейка. Тащить армейский контейнер наверх не имело смысла. Я поставил его на пол, завёл в направляющие и защёлкнул крепление. Замок принял мой доступ через нейросеть и коротко мигнул зелёным.

Койка оказалась узкой полкой с жёстким матом, невысоким бортиком и складной шторкой, которую можно было вытянуть из бокового паза. В изголовье — индивидуальное освещение, вентиляционная щель и маленькая консоль с тремя режимами: свет, воздух, приватность. Даже без привычки к местному быту назначение было понятно. Это было не место для жизни. Просто ячейка, где можно лечь, закрыться от чужих глаз и не мешать остальным.

Шкафчик был не особо большим, но для личной сумки места хватило. Я убрал её внутрь, проверил замок, потом открыл на планшете список выданного комплекта. В нём числились два скафандра, бронежилет, игольник, десантный нож, автоматическая аптечка и расходники. Часть строк имела серую пометку: доступ после сертификации. Оружие и аптечка пока оставались закрытыми позициями.

«Техник-6» был на мне и оставался личным рабочим скафом. Лёгкий скафандр из комплекта шёл как выданный для учебного корпуса: облегающий, с карманами под обоймы, магнитными подошвами, кевларовой выкладкой по позвоночнику, герметичными швами и системой жизнеобеспечения. Флотский аварийный лежал отдельно, в сером пакете. Его я не разворачивал.

Лёгкий скафандр пришлось достать сразу. В общем проходе переодеваться не хотелось, поэтому я поднялся на своё место, вытянул шторку и уже за ней стянул «Техник-6». Выданный комплект сел плотнее, чем я ожидал: без лишних складок, с жёсткой полосой по спине, плоскими карманами на корпусе и бёдрах, тяжёлыми подошвами и тонкими линиями герметичных швов. На груди и рукавах проступала служебная маркировка.

Я сложил «Техник-6», спустился и убрал его в шкафчик к личной сумке. Потом вернулся наверх, сел на край койки и положил планшет в неглубокий карман у стены. Контейнер остался в фиксаторе под нижним ярусом. Серый пакет флотского аварийного скафандра лежал внутри, не вскрытый.

Сразу ложиться не вышло. Модуль ещё жил: щёлкали замки шкафчиков, сдвигались шторки, кто-то проталкивал контейнер в фиксатор, кто-то стоял в проходе и смотрел в пустоту, явно читая что-то через нейросеть. В одинаковой выданной форме люди стали меньше отличаться друг от друга. Лица оставались разными, движения тоже, но общий слой уже лёг поверх всех: маркировка, карманы, подошвы, одинаковые линии швов.

Я сел на край верхней койки и проверил консоль в изголовье. Свет включался узкой полосой над матом, не задевая соседние места. Воздух менял тягу почти неслышно, только у лица становилось прохладнее. Приватность вытягивала шторку до конца и глушила внешний шум настолько, чтобы проход переставал давить на глаза. Полной изоляции не было, но для койки в общем модуле этого хватало.

Планшет подтвердил размещение. Следующим пунктом в расписании стояла столовая. До неё оставалось достаточно времени, чтобы не бежать, но и сидеть наверху без дела не имело смысла.

Я забрал планшет из кармана у стены, сдвинул шторку и спустился. На проходе пришлось ждать, пока двое разойдутся с контейнером и раскрытым бронежилетом. В тесном модуле любое лишнее движение сразу становилось чужой проблемой: шаг в сторону, плечо к стойке, локоть к шкафчику, и уже кто-то протискивается мимо тебя боком.

Снаружи воздух показался свободнее, хотя лагерь никуда не делся. Маршрут до столовой планшет вывел поверх карты, и я пошёл по отметкам, стараясь не думать о том, что теперь даже ужин выглядел частью процедуры. Посты, номера секций, световые полосы на дорожках, люди в такой же форме. После склада и жилого модуля всё это уже не выглядело временной суетой. Место работало, просто не ради удобства.

У входа в столовую очередь двигалась быстрее, чем я ожидал. Проверка через нейросеть, короткий сигнал допуска, свободный синтезатор. На панели не было меню в привычном смысле: несколько рационов, калорийность, совместимость с текущими нагрузками, предупреждение о стандартной норме для первого дня. Я выбрал базовый вариант. Аппарат принял отметку, внутри что-то глухо провернулось, и через несколько секунд в выдачной нише появился закрытый поднос.

Крышка отошла после касания браслетной метки. Горячая каша, мясной пласт с ровной структурой, овощная масса, напиток без запаха. Всё выглядело так, будто еду собирали не для вкуса, а для того, чтобы организм не имел права жаловаться. Я нашёл свободное место у края стола и съел без разговоров.

Разговоров вокруг хватало и без меня. Кто-то обсуждал медблок, кто-то ругался на размер обуви, кто-то пытался понять, почему часть снаряжения заблокирована до сертификации. Я слушал вполуха. Новобранцы быстро искали друг в друге опору, но мне пока хватало того, что никто не задавал вопросов.

После столовой лагерь стал темнее не сразу, а слоями. Сначала погасли лишние указатели, потом у модулей сменился режим освещения, потом в проходах стало меньше людей. Жилой ряд встретил тем же запахом металла, пластика, ткани и чужого снаряжения. У моего входа индикатор мигнул, замок принял доступ, дверь ушла в сторону.

Внутри часть шторок уже была закрыта. Кто-то лежал, кто-то сидел на нижнем ярусе, упершись локтями в колени. Голоса стали тише. Я прошёл к своему месту, стараясь не задеть чужие ноги и открытые дверцы шкафчиков.

Я забрался наверх и закрыл шторку, тканевая перегородка закрыла меня в уютной капсуле.

Я взял в руки планшет, до отбоя ещё было время, и я решил заняться дашбордом, про который мне сказал лейтенант при оформлении мобилизационного предписания. После ужина это был первый спокойный промежуток: модуль уже затихал, а расписание до отбоя оставляло достаточно времени на одну нормальную проверку.

Я достаточно быстро нашёл типовой установочный пакет и запустил его. В описании он проходил как служебная панель наблюдения за нейросетью: журналы изучения, статистика, диагностические поля, текущие процессы БЗ. Дашборд запросил доступ к системной информации нейросети: модель, поколение, медицинские показатели, список баз знаний и кучу разнообразных диагностических параметров. Отдельными строками шли журналы изучения, расчётная скорость освоения БЗ и внутренние показатели нагрузки. Я подтвердил доступ.

Установка заняла меньше минуты. Потом Дашборд несколько секунд собирал данные. На экране по очереди прошли короткие статусы: чтение списка баз, сверка активных процессов, загрузка журнала изучения, расчёт текущего профиля, проверка диагностических полей. После этого перед глазами открылась сводка.

Двадцать две базы. Каждая изучена полностью так как всего несколько уровней. Активных процессов усвоения нет. Официальные сертификаты отсутствуют. Редакции устаревшие.

Глава 17. Каталог

Сигнал подъёма пришёл через нейросеть раньше, чем я успел выспаться: пятнадцать минут до выхода, маршрут к учебному корпусу обновлён. Я открыл глаза и несколько секунд смотрел на тёмную ткань шторки. Модуль уже просыпался: рядом кто-то ругнулся вполголоса, ниже скрипнул мат, дальше по ряду щёлкнула консоль.

Пятнадцать минут на экране выглядели щедро. В модуле этого хватало только на то, чтобы спуститься, привести форму в порядок, забрать планшет и выбраться к выходу раньше, чем проход забьётся людьми. Я сдвинул шторку, спустился и сразу упёрся в чужое плечо: опоздавший здесь мешал не себе, а всем вокруг.

Внизу уже двигались почти молча. Кто-то натягивал скафандр стоя, упершись плечом в стойку. Кто-то проверял маркировку на рукаве. Кто-то пытался открыть шкафчик, пока сосед протискивался мимо с ботинком в руке. Узкий проход быстро превращался в задачу на координацию: один задержался — трое ждали.

Я дождался, пока сосед уберёт ногу из прохода, и протиснулся к выходу. Планшет уже держал маршрут до медблока. На сегодня в расписании стояли медицинский этап подготовки и первичная загрузка военных баз знаний.

У двери поток шёл короткими задержками. Замок принимал отметку через нейросеть, выпускал следующего, и перед входом не успевала собраться пробка. Снаружи людей сразу разводили по направлениям. Часть уходила к столовой, часть — к учебным корпусам, мой поток повернули к медблоку.

У входа стояли две рамки, над ними шли номера групп. Новобранцы проходили по одному: подтверждение личности, сверка назначения, отметка в списке. Когда подошла моя очередь, нейросеть запросила доступ к медицинскому профилю и текущему состоянию импланта.

Рамка считала метку скафандра, сверила номер жилого модуля, группу и выдала направление: сектор капсульной подготовки, линия четыре. В интерфейсе появилась информация о загружаемых базах знания и про медикоментозный разгон длительностью пять суток.

Новобранцев провели в большой зал перед медблоком. Широкий проход у дальней стены был закрыт прозрачной перегородкой. За ней виднелись матовые двери диагностических кабинетов и несколько медиков в светлой форме.

В зале собрали почти полную учебную роту мобилизованных военнослужащих — около сотни человек. Люди стояли неровно: кто-то пытался держать строй, кто-то крутил головой, кто-то уже смотрел в интерфейс нейросети. У правой стены тянулся ряд терминалов. Над ними горела большая неоновая вывеска:

КОРПОРАЦИЯ «НЕЙРОСЕТЬ»

Перед строем остановился медик-капитан. Рядом с ним стояли два лейтенанта медицинской службы. Обе держались спокойно: одна работала с планшетом, вторая следила за залом и сразу пресекала попытки выйти из строя.

— Внимание, — сказал капитан. — Перед капсульным циклом вы проходите обязательный инструктаж по программе первичной подготовки. Речь пойдёт о флотском мобилизационном пакете баз знаний, медицинском разгоне и порядке допуска к дополнительным программам обучения.

На общей панели появился список.

1. Директивы и нормативы военного положения.

2. Базовый стрелковый курс.

3. Рукопашный бой. Базовый курс.

4. Тактика малых групп.

5. Пустотные боевые скафы.

6. Ручные стрелковые комплексы.

7. Ориентирование на местности и топография.

8. Выживание. Специальный курс.

9. Полевая медицина.

10. Психологическая устойчивость.

— Это обязательный пакет «мобилизованный военнослужащий», — продолжил капитан. — Базы оплачены флотом. Медицинская служба внесёт их в ваши нейросети в первом ранге. Дальше капсульный цикл и флотская квота медикоментозного разгона должны вывести обязательный пакет на установленный минимум.

— Для текущего набора выделена квота медикаментозного разгона, — сказал капитан. — Она нужна не для вашего удобства. Квота предназначена для ускоренного вывода обязательных баз на четвёртый ранг. Это минимально допустимый уровень для дальнейшего распределения во флоте.

На панели рядом с каждой базой появилась отметка: целевой уровень — 4.

Рука поднялась почти сразу.

— Правильно понимаю: флот оплачивает обязательный пакет и медикаментозный разгон, а дополнительные базы — уже за личные средства?

— Верно, — сказал капитан. — Перед началом процедуры разгона вам загрузят базы из перечня флотского пакета и те базы которые вы успеете оформить через терминалы корпорации «НЕЙРОСЕТЬ». Медикаментозный разгон дейтсвует на мозг и нейросеть, его нельзя применить к конкретной базе знаний, все ранее вами загруженные базы знаний так же подпадут под разгон и будут разучиваться относительно от их текущего прогресса.

В строю стало тише. Теперь стало понятно, зачем у правой стены стоят терминалы корпорации «НЕЙРОСЕТЬ».

— Флот оплачивает только обязательный пакет и квоту медикаментозного разгона, необходимую для вывода этих баз на установленный ранг, — сказал капитан. — Всё сверх этого вы покупаете сами. Покупка добровольная.

Он сделал короткую паузу и обвёл взглядом строй.

— Но учитывайте: при дальнейшем распределении во флоте будет оцениваться не сам факт покупки баз, а ваша реальная ценность как специалиста. Учитываются изученные базы знаний, симуляторная статистика, и итоговая аттестация с сертификацией.

На панели рядом с обязательным пакетом открылся список дополнительных программ.

— Вы можете сейчас купить базы со специальными навыками. Медицинская служба внесёт их в вашу нейросеть, и в ходе процедуры медикоментозного разгона они будут изучаться вместе с остальными базами и выйдут на четвертый ранг. Но не путайте знания и навык. Это разные экспертные слои.

Капитан указал на строку «Рукопашный бой» в списке флотского минимума.

— Знать, как пользоваться десантным ножом, и уметь пользоваться им в реальности — не одно и то же.

После внесения базы в нейросеть у вас появится правильная модель действия: стойка, дистанция, углы атаки, зоны поражения, порядок входа, защиты и выхода из контакта.

Этого достаточно, чтобы понимать технику. Но это не делает движение отработанным.

Капитан посмотрел на строй.— Боевой навык держится не только на знании алгоритма.

Нужна нейромышечная координация: кисть, предплечье, плечо, корпус, шаг, равновесие.

Нужна проприоцепция — чтобы вы чувствовали положение руки и клинка без зрительного контроля.

Нужна устойчивая моторная программа, чтобы движение выполнялось без сознательного разбора каждого элемента.

Он указал на строку «Рукопашный бой. Базовый курс».

— Медикаментозный разгон ускорит усвоение базы.

Он не заменит повторение.

Латентность реакции, тремор, сбив дыхания, потеря точности при болевом воздействии и стрессовой нагрузке — всё это проявляется только в работе.

Поэтому после медицинской процедуры идут тренажёры, симуляторы и полигон.

Он сделал паузу.

— База знаний даёт алгоритм. Навык появляется тогда, когда нервная система и тело выполняют этот алгоритм без задержки и с нужной точностью.

В зале стало тише.

— Я не отговариваю вас от покупки. Лишние знания сами по себе никому не вредили. Но я хочу сразу исключить ситуацию, когда кто-то из вас потом подойдёт ко мне и скажет: «Док, я разучил десантника, абордаж, поднял базы в четверку, а в первом бою оказался в реанимационной капсуле почти сразу, а напарник вообще не дожил».

Он выдержал паузу.

— Поэтому запомните простую вещь: в медицинской процедуре вы получите знания. Навыки вы будете получать позже — на тренажёрах, в симуляторах и на практических занятиях. Кто этого не понимает, тот просто покупает дорогую иллюзию собственной подготовки.

На правой стене ожили терминалы. Несколько военнослужащих сразу повернули головы к неоновой вывеске корпорации «НЕЙРОСЕТЬ».

— Через терминалы вы можете посмотреть доступные пакеты, описание баз. Там же подгружаются идентификаторы выбранных баз и отправляется запрос на покупку. Оплата идёт через корпорацию «НЕЙРОСЕТЬ». Рассрочки от флота нет.

На панели открылись разделы: флотский, абордажный, планетарный, командно-сержантский, офицерский, технический.

— В период чрезвычайного положения корпорация "НЕЙРОСЕТЬ" работает с флотом Аратанской Империи по специальному контракту, — продолжил капитан. — На утверждённые военные и смежные базы действует скидка до пятидесяти процентов. Флоту выгодно получить лучше подготовленных военнослужащих. Корпорации выгоден массовый заказ. Вам выгодна цена ниже гражданского рынка.

Пару военнослужащих подняли руку.

— Если купить офицерский пакет, это даёт право на офицерскую должность?

— Нет, — ответил капитан. — Это дает право на прохождение экзаменов на офицерскую должность.

— Если ли скидки на импланты или нейросети?

— Вот это правильный вопрос, тут в центре переподготовки флота полноценное представительство корпорации "НЕЙРОСЕТЬ" и вы будучи в статусе военнослужащих флота можете приобрести импланты и модели нейросетей не доступные гражданским. Разумеется у кого кадровый 20 летний контракт.

Несколько человек у терминалов обернулись.

Мимо подошла одна из помошников капитана и громко сказала.

— Если будете что-то докупать, оформляйте в течении 15 минут, после начнут вызывать по спискам на табло, как только появиться ваш жетон, список баз уйдет мед-техникам и менять его уже не будут.

— Кто не будет ничего докупать подойдите ко мне, формирую первую группу из 10 человек.

Группа быстро набралась и огранизованно двинулась в сторону перегордки отделяющей от нас зала с капсулами.

Инструктаж закончился. Дальше для медиков и медтехников начиналась рутина, а я глубоко задумался.

И решил не мелочиться. Мёртвым креды не нужны.

Перед тем как подходить к терминалам, я ещё раз проверил счета.

АФБ / Аварский Фронтир-Банк: 100 116 кредитов.

ОФНБ / Оширский Федеративный Национальный Банк: 99 307 кредитов.

АБОКФ / Аратанский Банк Объединённых Колоний: 157 393 кредита.

Чип: 6 480 кредитов.

Итого: 363 296 кредитов.

Сумма выглядела прилично только до тех пор, пока я не открыл каталог нейросетей и баз знаний.

У правой стены зала стояли терминалы. Большая часть новобранцев уже разбрелась после инструктажа, но возле терминалов ещё оставалось несколько человек. Кто-то выбирал стандартные базы, кто-то листал разделы, кто-то просто смотрел на цены и ничего не нажимал.

Я занял свободный терминал и вошёл через временный армейский доступ. Интерфейс открыл не общий каталог, как я ожидал, а витрину готовых комплектов. Корпорация «Нейросеть» заранее разложила базы по типовым армейским и флотским специальностям, выделив их в профили.

Вверху шло пояснение:

Комплект рассчитан на подготовку с нуля. В состав входят базовые армейские базы, профильные базы выбранной роли и минимальные базы обслуживания штатного оборудования. Покупка комплекта не гарантирует сертификацию, получение должности или назначение на выбранную позицию. Распределение зависит от контракта, медицинского допуска, показателей ИИР, совместимости нейросети, наличия вакансии и решения командования.

Армейские комплекты баз знаний. Витрина терминала корпорации «Нейросеть»

Ниже шли флотские комплекты: абордажная команда, расчёт корабельного орудия, пилотирование катеров, обслуживание малых кораблей, пустотный ремонтник, оператор щитов, оператор сканирующих систем, специалист по маскировке пустотных объектов.

Отдельным блоком терминал показывал командные шаблоны.

Командные шаблоны. Комплекты баз командного состава

Командные шаблоны тоже считались с нуля. В них входил не только сам курс командования, но и базовая солдатская подготовка, связь, тактика малых групп, оценка рисков, психологическая устойчивость, директивы и нормативы военного положения, боевой анализ и прогнозирование. Для роты и батальона дополнительно добавлялись базы по планетарным операциям, укрепрайонам, дронам, боевым дроидам, бронетехнике, РЭБ, разведке и контрразведке.

Я открыл один из дорогих комплектов.

Тяжёлый пустотный абордажник.

Терминал развернул состав. В комплект входили базы по управлению тяжёлым пустотным скафом, работе с силовой рамой, аварийному пилотированию экзоскелета, тяжёлому стрелковому вооружению, встроенным орудийным системам, ручным энергощитам, абордажу, контрабордажу, перемещению в невесомости, вскрытию переборок, действиям в разгерметизированных отсеках, ремонту и обслуживанию скафа, замене силовых узлов, диагностике сервоприводов, настройке бронепластин, работе с внешними манипуляторами и эвакуации раненых в тяжёлом снаряжении.

Отдельной строкой шли ограничения.

Покупка комплекта баз не гарантирует прохождение сертификации и назначение на должность «тяжёлый пустотный абордажник» во флоте. Назначение зависит от результатов обучения, медицинского допуска, показателей ИИР, совместимости нейросети, наличия вакансии и решения командования. При наличии открытой вакансии кандидат с уже установленными профильными базами имеет повышенный приоритет при распределении.

Я закрыл карточку и открыл две соседние роли: «Оператор дронов» и «Оператор боевых дроидов».

На общем экране они выглядели почти одинаково. Пятнадцать баз против семнадцати. Но состав пакетов быстро показал, что это разные специальности.

У оператора дронов профиль держался на разведке местности, системах связи, сканирующих системах обнаружения, топографии, программировании, кибернетике и конструировании дроидов и дронов. Пакет был завязан на наблюдение, передачу данных, маршрут, корректировку и работу через сенсоры.

У оператора боевых дроидов к тому же армейскому минимуму добавлялись боевые дроиды, системы охраны с настройкой протоколов реакций, программирование, кибернетика, технические дроиды, диагностика, ремонт и обслуживание дроидов и роботов. Это была не разведывательная роль, а управление боевыми единицами, которые работают рядом с пехотой и входят в контакт вместе с отделением.

Я вернулся к общему списку.

Комплектов было слишком много. Армия и флот явно давно превратили обучение в готовый магазин профессий. Хочешь быть танкистом — вот базы по бронетехнике, управлению, ремонту, связи и стрельбе. Хочешь управлять боевыми дроидами — вот управление группами, тактика применения, диагностика, ремонт, протоколы безопасности. Хочешь во флот — выбирай пилота, стрелка, оператора сканирующих систем, связиста, оператора щитов, абордажника, техника, ремонтника, спасателя или пустотного инженера.

Каждый комплект выглядел разумно, пока не смотришь на цену и мелкий текст под ним.

Покупка баз не является гарантией должности.

Покупка баз не является гарантией допуска.

Покупка баз не является гарантией сертификации.

Корпорация «Нейросеть» предоставляет базы знаний и сервис установки. Распределение личного состава осуществляется уполномоченными структурами флота.

Пять процентов скидки действовали только при покупке полного профильного комплекта. При любой попытке изменить пакет скидка пропадала.

Я несколько минут листал готовые варианты, потом понял, что ни один комплект целиком мне не подходит. Каждый был заточен под одну должность. При этом все они дублировали базовые БЗ, и покупка двух подобных пакетов была не выгодной.

Я вышел из витрины готовых комплектов и открыл ручной подбор.

Военные базы. Флотские. СБ. Разведка. Инженерка. Медицина.

Я забивал позиции одну за другой. Терминал складывал их в заказ, пересчитывал скидку и периодически выдавал предупреждения. Часть баз пересекалась. Часть требовала профильной нейросети. Несколько раз вылезло предупреждение, что база у меня уже есть, но не лицензионная.

Я убрал предупреждение и продолжил.

На третьем десятке терминал выдал сразу несколько красных строк: несовместимый профиль, ограниченный допуск, требуется лицензия, требуется нейросеть не ниже пятого поколения.

Я открыл раздел с нейросетями.

КОММЕРЧЕСКОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Корпорация «Нейросеть»

Раздел: военные и служебные нейросети

Коммерческое предложение корпорации «Нейросеть»: военные и служебные нейросети

Примечание:

«—» — модификация недоступна для данного поколения.

Цены указаны по минимальному порогу поколения.

Регламент отводил пятнадцать минут на докупку баз. Пять из них я уже потратил, не тронув список, — сидел над одним разделом каталога и считал.

С базами всё решилось ещё в очереди. Больше ста тридцати позиций, пять профилей: боевой, флотский, разведывательный, инженерный и медицинский. По каталогу — сто сорок пять тысяч кредов, но представительство "НЕЙРОСЕТЬ" держало флотскую скидку в 50% .На трёх счетах и служебном чипе лежало триста шестьдесят три тысячи — всё, что осело у меня в Аварской Империи.

Я завис на выборе нейросетей, мою собственную мне поставили еще в первые дни пребывания в содружестве — базовая, первого поколения ее ставят каждому жителю достигшему совершеннолетия - бесплатно, и большинство жителей удаленных от центральных миров систем ее не меняют без необходимости. Да, специалисты вынуждены ставить специализированный нейросети, но для этого нужно влезть в долги, это сравни нашей ипотеке, за профессиональную нейросеть 5-6 ранга можно расплачиваться годами, а то и всю жизнь.

Прибавку к усвоению она давала минимальную в 10%, но это была меньшая из бед. Под ней капсула не рискнёт дать глубокий разгон: слишком велик шанс выйти не специалистом, а овощем. Любую базу выше среднего ранга я усваивал бы месяцами, на пределе того, что позволяла эта модель. Получалось, купить базы данных я мог хоть сейчас, но воспользоваться большей их частью — только когда-нибудь потом.

Нейросети следующих поколений снимали оба ограничения: и усвоение быстрее, и разгон держат такой, какого первая не выдержит. Стоили соответственно. Пятое поколение шло от ста пятидесяти тысяч, шестое — от четырёхсот, седьмое — за миллион, и до него я не дочитал. Цены росли быстрее возможностей моего счёта, поэтому листать дальше не имело смысла.

Размен выходил ясным. Денег хватало либо на серьёзную нейросеть, либо на весь список баз. И была вторая загвоздка: военную нейросеть мне поставят после учебки в любом случае, по специальности. Но какую именно и куда меня с ней определят, решат исходя из моих результатов, а результаты я буду показывать с детской нейросетью. Разомкнуть этот круг можно было только покупкой нейросети за свой счёт.

Обидно, конечно, мог бы получить за счёт флота, но делать нечего. С другой стороны, как я разобрался изучая свой контракт и базу юриста, неустойка которая была прописана в контракте складывалась из расходов на базы, нейросеть, медикаменты и так далее. Если я какую то часть приобрету за свой счет, то в случае если я захочу по какой то причине покинуть службу, неустойка будет меньше. Но до этого еще дожить нужно, при введенном военном положении разумеется не о каком разрыве контракта думать смысла не имело.

Задумавшись я не заметил как ко мне подошел статный мужчина за 50, он был в гражданском кителе, на гуди был бейдж представительства корпорации "НЕЙРОСЕТЬ".

Мужчина остановился в шаге — на той самой границе, где присутствие уже задевает край внимания, но до назойливости ещё далеко. Я оторвался от каталога и осмотрел его.

За пятьдесят на вид, хотя при здешнем омоложении возраст читался плохо. Тёмные волосы с проседью на висках, зачёсаны назад; короткая седеющая бородка подстрижена аккуратно. Худое угловатое лицо, спокойная полуулыбка человека, которому спешить некуда. Тёмный китель строгого кроя, высокий ворот — покрой ближе к форме, чем к гражданскому. На груди бейдж, имя: Тавор, «НЕЙРОСЕТЬ · Консультант».

Продавец из квартирующего во флоте представительства корпорации "НЕЙРОСЕТЬ".

— Вижу, вы над каталогом работаете не первую минуту, — сказал он ровно, без напора.

Короткий жест открытой ладонью в сторону панели. Ни визитки, ни протянутой руки — только бейдж и имя, которое он назвал следом:

— Тавор.

— У меня пятнадцать минут на докупку, — сказал я, не отрываясь от каталога. — Часть уже ушла.

Он скользнул взглядом по моей панели, по раскрытой корзине. Сто с лишним позиций, пять разных профилей разом — и что-то в его лице поменялось, будто картинка сложилась в привычную.

— Понимаю, — сказал он мягче прежнего. — Выбор большой, глаза разбегаются. Это нормально.

Он обернулся и коротким жестом подозвал кого-то у соседней стойки. Подошла женщина в форме, лейтенант, с планшетом в руке; взгляд её скользнул сначала по экрану, потом по мне.

— Манис, помогите пожалуйста кадету определиться с профилем. — Кадет не может определиться со своей ролью во флоте.

— Я уже определился господин Тавор, не нужно мне помогать. Теперь пришлось оторваться от каталога. — Я хочу купить все выбранные базы что в корзине, я их подбирал под себя. Если конечно хватит кредов, мне еще нужна нейросеть, ее я решил брать за свой счет так как моя к сожалению очень низкого ранга.

Тавор уже наполовину отвернулся, готовый оставить меня лейтенанту. На этих словах он остановился.

— Позвольте полюбопытствовать кадет, что у вас за нейросеть и что вы хотите приобрести ?

— Нейросеть у меня к стыду сказать "детская" первого ранга самая примитивная что есть в содружестве. А приобрести я хчу что то более приличное на что хватит средств, рассчитываю на сеть 5-6 ранга.

— Какой у вас бюджет на нейросеть?

— 200 000 кредитов.

— Тогда, — сказал Тавор, и в голосе впервые прорезался интерес, — это меняет дело.

— Давайте пройдем ко мне и я помогу вам подобрать что то поприличней, — он качнул головой в сторону коридора за терминалами и развернулся собираясь направиться в сторону своего рабочего места.

— У меня к сожалению почти не осталось времени, пара-тройка минут, и мне нужно будет двигаться к медтехникам.

— Манис, повернулся он к девушке лейтенанту, я бы хотел забрать кадета на доукомплектацию, мы проведем процедуры внедрения на оборудовании корпорации, а на разгон я уже отправлю его к вам.

- Хорошо, улыбнулась лейтенант, только оформи пожалуйста запрос по форме, что бы кадета убрали из списка.

Глава 18. Покупки

Кабинет Тавора оказался просторнее, чем можно было предположить по коридору представительства. Почти всё помещение занимало свободное пространство, и только в центре стоял широкий стол с гладкой тёмной поверхностью. Над ним был развёрнут полупрозрачный голоэкран. Несколько рабочих окон висели одно за другим, частично перекрываясь: таблицы, схемы нейросетей, строки заказов и внутренние документы корпорации. Тавор быстро перебрасывал их движениями пальцев, помечал отдельные позиции и сворачивал ненужные разделы, не прикасаясь к поверхности стола.

На краю столешницы, в стороне от рабочих экранов, стояли две небольшие фотографии. На одной мальчик лет десяти держал в руках модель корабля, на другой девочка помладше сидела на плечах у мужчины, в котором без труда угадывался сам Тавор. Снимки выглядели непривычно обычными для кабинета сотрудника корпорации такого уровня и потому сразу бросались в глаза.

У стены стояло высокое напольное кашпо с растением, название которого я не знал. Широкие плотные листья поднимались почти до человеческого роста и были развёрнуты к источнику искусственного света. Похоже, растение было настоящим: на поверхности грунта поблёскивала влага, а один из листьев медленно повернулся вслед за изменившимся освещением.

Но дольше всего я смотрел не на стол и не на голоэкран.

Почти всю стену за спиной Тавора занимало искусственное окно.

За ним раскинулся мегаполис, которому словно не хватило поверхности планеты. Здания поднимались ярусами, уходили вверх на километры и терялись в лёгкой дымке. Между башнями тянулись десятки транспортных трасс. Потоки флаеров шли на разных высотах, расходились возле огромных развязок, ныряли под переходы и снова появлялись между сияющими фасадами. Некоторые магистрали проходили так близко к зданиям, что казалось, машины вот-вот заденут стены, но движение оставалось ровным и выверенным до мелочей.

На Кейре я ничего подобного не видел.

Даже столица планеты рядом с этим городом выглядела бы провинциальным поселением.

Тавор закрыл последнее рабочее окно и только тогда заметил, куда я смотрю.

— Впечатляет? — спросил он.

— Это центральный мир?

Он обернулся к панораме. По ближайшей трассе прошёл длинный пассажирский флаер, за ним перестроилась цепочка машин меньшего размера.

— Да. Один из них.

— Прямая трансляция?

— Почти. Изображение обновляется с задержкой, но город настоящий. Я несколько лет смотрел на него из окна другого кабинета.

Тавор свернул голоэкран до небольшой светящейся метки и откинулся в кресле.

— Денлор. Город занимает почти всю пригодную для застройки поверхность планеты. Представительство корпорации размещается в одной из башен центрального делового сектора. Там я работал до перевода и там же числюсь до сих пор. В эту систему меня направили налаживать взаимодействие с флотом.

Он указал на кресло напротив. Я сел, но взгляд всё равно возвращался к искусственному окну.

— На Кейре работает несколько обычных представительств корпорации, — продолжил Тавор. — Наш филиал к их структуре не относится. «НЕЙРОСЕТЬ ДЕНЛОР» — вынесенное подразделение центрального представительства, созданное специально для работы с флотом. В штате двое: я и медтехник.

— Для отдельного филиала немного.

— Потока посетителей у нас нет. Медтехник обслуживает капсулы, готовит анализы и проводит процедуры по утверждённым схемам. Медицинские решения, подбор оборудования, договоры, согласования и руководство филиалом остаются на мне. Квалификация позволяет совмещать врача и консультанта, а должность в Денлоре — разговаривать с профильными отделами напрямую.

Он коротко усмехнулся.

— Посади сюда местного управляющего, и на первом же нестандартном запросе его переведут на искин-консультанта. Не из высокомерия. У него просто не будет ни нужных допусков, ни людей, которые обязаны отвечать ему лично.

— Ради двух сотрудников Денлор держит на Кейре отдельное подразделение?

— Ради флотских контрактов. Сотрудников ровно столько, чтобы канал не закрывался.

Тавор сложил руки на столе.

— Официально меня направили сюда именно для этого. Неофициальная причина была проще: я повздорил с сыном руководителя денлорского представительства. Он курирует флотское направление и располагал достаточным влиянием, чтобы оформить личный конфликт как служебную необходимость. Оснований уволить меня или снять с должности не было, зато командировку на окраину он согласовал без труда.

— И давно вы здесь?

— Достаточно, чтобы понять: он оказал мне невероятную услугу, хотя сам об этом не подозревал.

Он произнёс это без бахвальства — как вывод, проверенный временем и давно переставший требовать доказательств.

— Кейра достаточно далеко от Денлора, чтобы я не попадался ему на глаза, и при этом располагает крупной флотской инфраструктурой. В документах назначение выглядит не наказанием, а рациональным использованием специалиста.

— А для вас?

— Поначалу это была ссылка. Потом я разобрался, что вместе с расстоянием получил возможности, которых у меня не было в центральном офисе.

Тавор коснулся светящейся метки, и над столом снова развернулся голоэкран. На нём появился каталог с десятками позиций, большая часть которых была отмечена служебными индексами.

— Региональные представительства Кейры обслуживают обычный рынок: стандартный каталог, местные склады, утверждённые для планеты квоты. Мы с ними почти не пересекаемся. У них розница и поток клиентов, у меня — флотские договоры и прямой канал Денлора. Общая корпорация даёт единые стандарты и гарантии, но ни их продажи, ни мои заявки друг от друга не зависят.

Он открыл ещё одно окно. В нём появились нейросети, импланты и специализированные модули, которых я не встречал в местных каталогах.

— Для Денлора я остаюсь штатным сотрудником центрального представительства, работающим в удалённой системе. Одновременно я уполномочен корпорацией вести дела с флотом. Одно даёт мне доступ к ресурсам центрального мира, другое — расширенные полномочия в центре переподготовки флота. Два в одном, так сказать.

— И что это даёт на практике?

— Я могу запросить модель, которой нет в региональном каталоге, согласовать нестандартную комплектацию, получить новинку до начала местных продаж или обратиться напрямую в профильный отдел, не прогоняя заявку через цепочку региональных согласований. Каждая возможность сама по себе обычна. Интересно становится, когда они сходятся вместе.

— Командировка не должна была ограничить ваши возможности?

— Тогда приказ потерял бы смысл. Меня перевели без изменения должности и функционального профиля. Сменить место работы он мог. Снизить уровень доступа без служебного основания — уже нет. Для этого потребовались бы заключения кадровой службы и безопасности, а объяснить им, зачем на флотское направление отправляют специалиста без необходимых инструментов, было бы затруднительно.

Тавор провёл ладонью над столом, выстраивая окна каталога в ряд.

— Думаю, расчёт был на другое. Через несколько месяцев я должен был сам попроситься обратно и принять условия, на которые в Денлоре не согласился. Возможно, даже прийти к нему и просить отменить командировку. Он не учёл, что в Денлоре мой доступ к новинкам был обычным рабочим инструментом, а на Кейре стал преимуществом, которого почти ни у кого нет.

Он ещё некоторое время просматривал мой заказ, перебрасывая позиции между двумя окнами. Когда расчёт сошёлся, Тавор свернул лишние разделы и впервые за всё время полностью оторвался от терминала.

На голоэкране осталась сводка по пяти группам.

— 40 военных баз — 38 000 кредитов; 24 по флоту и корабельной службе — 25 200; 36 по СБ, разведке и диверсионной подготовке — 45 000; 20 инженерно-технических — 19 800; 13 медицинских — 17 000. Всего 133 позиции.

Тавор развернул несколько карточек с совпадающими индексами, сверил уровни и назначение, затем закрыл их.

— Полных дублей нет. 145 000 кредитов — итоговая цена, флотская скидка 50% уже применена. Без неё комплект стоил бы 290 000.

Он убрал сводную таблицу в сторону и разложил пять групп баз отдельными колонками.

— Теперь о нейросети. Под каждый из выбранных вами профилей существует собственная специализация. Боевой блок лучше всего раскрывает штурмовая нейросеть или «Воитель» в военной модификации. Флот и корабельная служба — профиль «Пилот». Для баз СБ подходит «Оперативник»; более полный «Разведчик» начинается с шестого поколения, но это закрытая нейросеть для сотрудников СБ АД, кадету её не продадут. Диверсионная часть в любом случае усиливается отдельным имплантом. Инженерно-технический блок требует «Инженера» либо «Техника», медицинский — «Медика».

На экране напротив каждой колонки появилась своя линейка нейросетей.

— Пять групп — пять разных специализаций, — продолжил Тавор. — Любая современная нейросеть позволит загружать и изучать все эти базы, но профильная даст преимущество именно в своём направлении: глубину интеграции, скорость обработки и более удобную работу с соответствующим оборудованием. Попытка одинаково хорошо закрыть весь комплект одной серийной моделью начинается только с комплексных нейросетей высокого поколения.

— Каких именно?

— Из шестого поколения — «Наместник», «Разведчик», «Аристократ». У каждой свой набор совмещённых профилей. «Разведчик» лучше всего перекрывает оперативную, техническую и боевую часть, но для вас закрыт. «Аристократ» сочетает тактику, пилотирование, управление, аналитику и инженерное направление, однако медицина всё равно останется непрофильной. «Наместник» сильнее в управлении и анализе, но хуже подходит под вашу корзину. Полностью универсальное решение — нейросеть «Унилинг». Её цена начинается от 10 000 000 кредитов.

Тавор вывел рядом общую вилку по шестому поколению: от 400 000 до 500 000 кредитов.

— Есть и ещё одно ограничение. Каждое поколение добавляет возможность одновременно держать в активном изучении ещё 25 баз. Пятое поколение рассчитано на 125, а у вас 133 позиции. Значит, пакет придётся разбить как минимум на две партии. Шестое поколение даёт 150 и принимает весь комплект сразу.

— То есть без шестого поколения я всё равно смогу изучить все базы, просто не одновременно?

— Именно. Потеряете время на смене пакетов и получите менее ровную интеграцию между профилями, но сами базы никуда не денутся. Вопрос в том, сколько вы готовы заплатить за удобство и насколько важен результат первого цикла подготовки.

Он закрыл дорогие модели, оставив на экране только названия специализаций.

Тавор ввёл названный у терминала бюджет в параметры поиска, и каталог сразу сократился.

— Тогда шестое поколение исключаем. Новые нейросети пятого поколения стоят от 150 000 до 200 000 кредитов. В ваш предел входят профильные модели «Пилот», «Воитель», «Оперативник», «Инженер», «Техник» и «Медик», но выбирать одну всё равно придётся как основную.

Он поочерёдно открыл несколько карточек, затем оставил две.

— С учётом флотского контракта и состава баз разумнее всего рассматривать «Пилот-5» за 176 000 кредитов и «Воитель-5В» за 198 000. «Оперативник» лучше раскроет блок СБ, но оставит флотскую и инженерную часть на втором плане. «Инженер» даст преимущество в технике, «Медик» — в медицинских базах, однако ни одна из этих специализаций не отвечает вашей ближайшей задаче так полно, как пилотская или военная.

— Почему военная нейросеть подходит лучше, если у меня пять разных профилей?

— Потому что 5В рассчитана не на одну профессию, а на службу. Она совместима с флотским оборудованием, боевыми системами и закрытыми военными протоколами, а ваш блок СБ для неё ближе, чем для гражданской модели. Пилотская нейросеть уже, зато лучше всего работает с корабельными базами и напрямую влияет на те результаты, по которым вас будут распределять после подготовки.

— А по скорости изучения между ними будет разница?

— Прирост к ИИР у обеих одинаковый — 40–50%, обе поддерживают 5 петель имплантов. Разница не в общем усилении, а в том, какие задачи нейросеть будет обрабатывать эффективнее. Для точного расчёта нужен ваш текущий ИИР.

— 95.

Тавор вывел рядом расчёт.

— После установки нейросети пятого поколения получите от 133 до 142 единиц. Пилотский минимум — 120, поэтому обе модели дают достаточный запас. Ограничение останется только по числу одновременно развёрнутых баз: все 133 позиции в один пакет пятое поколение не примет, и наверняка у вас есть собственные базы, их тоже нужно учитывать.

— Выше пятого в мой бюджет ничего не подобрать? Может, есть более специализированные, но гражданские модели?

— В открытом каталоге — ничего.

Тавор вернул рабочую часть экрана к себе. Несколько секунд передо мной оставались только нейросети пятого поколения и итоговые суммы. Когда он снова развернул клиентскую панель, рядом появилась ещё одна позиция.

— Есть нестандартный вариант. Но прежде чем обозначить стоимость, объясню, что именно вам предлагаю.

Тавор развернул карточку изделия.

— Конкретно этот «Унилинг» сняли здесь, на Кейре, с живого реципиента, — продолжил Тавор. — Извлекал нейросеть лично я. После процедуры её списали, и по регламенту она подлежит уничтожению.

— Если она подлежит уничтожению, почему сейчас находится у вас?

— В крупных представительствах центральных миров с высоким уровнем персонала давно отработаны процедуры по извлечению и восстановлению наноколоний. Там давно негласно промышляют продажей вторичных нейросетей. Сама корпорация «НЕЙРОСЕТЬ», разумеется, это всячески отрицает. Ей ни к чему афишировать саму возможность повторного использования: корпорации выгодно продавать новые нейросети.

— Именно поэтому вторичные нейросети не пользуются широкой популярностью, а цены на них, как правило, составляют 10–15% от первоначальной стоимости. Этот уровень поддерживают искусственно, чтобы рынок новых нейросетей не страдал от выброшенной на него вторички, особенно после крупных военных конфликтов, когда реципиенты массово гибнут и нейросети снимаются одна за другой.

— Разумеется, речь не идёт о военных нейросетях: они вообще почти никогда не попадают на вторичный рынок.

Он коснулся карточки, открывая детализацию по нейросети.

— Но этот «Унилинг» в продажу уже не вернётся. Он списан, а реализовать его здесь, на Кейре, практически невозможно. Когда я извлекал нейросеть и проводил консервацию по всем протоколам, я не уведомил корпорацию «НЕЙРОСЕТЬ» о том, что она сохранила пригодность к повторной установке. В документах это нигде не отражено. Поэтому корпорацию не заинтересует, будет нейросеть уничтожена или бесплатно установлена другому реципиенту под формальным основанием «эксперимент».

— Эксперимент настоящий?

— Только в документах. Никакой научной пользы корпорация от него не получит и получать не собирается. Это допустимая процедура, которая позволит мне вывести списанную нейросеть из утилизации, установить её новому реципиенту и оформить передачу.

Большая часть личных данных прежнего владельца хранилась в адаптированных участках его мозга и при извлечении осталась недоступна. В структуре нейросети сохранились только специализированные информационные блоки и базовая матрица ИСКИНа. Генетическую привязку сбросили, остаточные данные очистили.

На клиентской панели открылся протокол диагностики: состояние наноколонии, сохранность специализированных блоков, совместимость с имплантами и результаты сброса генетической привязки. Числовые проценты Тавор не выводил.

— Новая индивидуальная нейросеть такого уровня стоит около 10 000 000 кредитов, — сказал Тавор. — Даже на вторичном рынке её цена составляла бы 10–15% от первоначальной. Но продавать её вам я не предлагаю.

— Тогда что вы предлагаете?

— Когда у терминала вы сказали, что готовы потратить на нейросеть 200 000 кредитов, я понял, что у нас может оказаться взаимный интерес. Я могу оформить бесплатную повторную установку «Унилинга» как экспериментальную процедуру от корпорации «НЕЙРОСЕТЬ» и провести её лично. После успешной установки и подписания акта передачи вы переводите мне 200 000 кредитов.

— Для чего вам эта сумма?

— Та же причина, которая привела сюда вас, пусть и не по вашей воле, вынуждает меня поспешно покинуть эту систему. За время работы на Кейре я сумел скопить приличное состояние. Раньше я даже не помышлял о досрочном расторжении контракта: корпорация вложила в меня слишком много, и это вылилось в огромную неустойку. До полного расчёта мне не хватает примерно 200 000 кредитов. К слову, нейросеть, которую я вам предлагаю, я собирался приберечь для себя. По моим расчётам, я мог покинуть Кейру примерно через год, но обстоятельства вынудили форсировать события.

— Вас не мобилизуют сразу, как только вы перестанете быть сотрудником «НЕЙРОСЕТИ»?

— Мой рейтинг гражданина достаточно высок, чтобы не попадать под обычную волну мобилизации. Я, конечно, не неприкасаемый, но специалистов моего уровня в обычном порядке не мобилизуют. Мне могут предложить контракт, могут склонять к его подписанию, но просто призвать — нет.

— У вас достаточно полномочий, чтобы провести установку без согласования с Денлором?

— Достаточно. Я могу открыть локальную экспериментальную процедуру, выступить официальным представителем корпорации, заключить договор с реципиентом и назначить ответственного специалиста. Контракт подпишем мы оба: вы — как реципиент, я — от имени «НЕЙРОСЕТИ». Установку тоже проведу лично.

— После установки нейросеть останется собственностью корпорации?

— Нет. После успешного развёртывания и подписания акта «Унилинг» полностью переходит в собственность реципиента. Не во временное пользование, не в аренду и не до первого требования корпорации. Это будет прямо указано в договоре.

— Вместе с ИСКИНом?

— Вместе с ним. Базовая матрица ИСКИНа класса 4+ сохранилась, но после установки его придётся обучить заново. Псевдоличность сформируется только после того, как нейросеть полностью развернётся и адаптирует необходимые участки мозга под ИСКИН. Это частично биологический процесс.

— Почему вы сразу говорите о личном переводе?

— Потому что скрыть его внутри корпоративной сделки не получится. В договоре установка будет бесплатной, и вы увидите это при первой же проверке. До подписи вы должны понимать, какие обязательства берёт на себя корпорация и на каких условиях договариваемся мы с вами.

Тавор отправил мне проект договора. В документе он значился официальным представителем корпорации «НЕЙРОСЕТЬ» и ответственным за процедуру специалистом. «Унилинг» передавался для бесплатной экспериментальной установки, а после успешного развёртывания и подписания акта переходил в мою полную собственность. Личного перевода в корпоративных документах не было.

— Если установка не состоится?

— Перевода не будет. Деньги останутся у вас.

— Сначала я изучу договор.

— Разумеется. До подписи получите полный протокол, перечень процедур и медицинское заключение о совместимости.

Тавор добавил к заказу две позиции.

— «Виртуальные помощники. Базовый курс» и «Адаптация матрицы». Первая нужна для управления правами, приоритетами и базовой матрицей. Вторая — для первичной настройки и обучения ИСКИНа после развёртывания нейросети.

Общая стоимость двух баз после скидки составляла 12 000 кредитов.

Тавор задержал сводку заказа на экране.

— Перед окончательным подтверждением мне нужен доступ к перечню ваших собственных баз знаний. Старая нейросеть всё равно будет заменена, но сначала следует проверить заказ на сопряжение с другими пакетами ваших баз знаний, и возможно что то обновить или получиться удачное сопряжение.

Перед глазами открылся запрос на чтение журнала баз знаний: названия, ранги, состояние усвоения и сертификационные отметки. Я ограничил доступ этим перечнем и подтвердил передачу.

На голоэкране появились двадцать две позиции.

— Все изучены полностью но в первом и втором ранге. Активных процессов нет. Редакции устаревшие, сертификаты отсутствуют. Для личного применения это рабочие базы знаний, но при аттестации они бесполезны и сертификацию не пройдут. Давайте посмотрим, возможно часть из них будет поглащена более новыми версиями.

Он поставил старый перечень рядом со 133 позициями военно-профильного заказа. Совпадения начали собираться в отдельную колонку.

— «Основы ремонта станционной техники», «Техник городских коммуникаций» и «Техник бытового оборудования» будут поглощены инженерно-техническим блоком. «Первая помощь с аптечкой скафандра» будет поглощена медицинским блоком, «Основы взлома электронных замков» — блоком СБ, «ПДД для флайеров» — флотским блоком.

— Эти ваши базы будут полностью поглащены новыми версиями, пакеты в ваших базах совпадают на 100% с пакетами в новых. Нейросеть сама сопоставит старые и новые редакции. Всё, что уже усвоено, будет учтено в прогрессе, новая база выучиться чуть быстрее. В очередь попадут только не освоенные пакеты и блоки, но посколько базы 1-2 ранга, реального прироста не ждите, это 1-6 часов реального времени.

Господин Кадет, у меня для вас есть кое что еще, это моя личная инициатива, в какой то мере даже благодарность что вы идете мне на встречу.

Тавор объединил первые пять строк старого перечня: «Нейросеть. Галонет/транзакции», «Нейросети. Базовые функции», «Нейросети. Эффективное использование», «Нейросети. Сетевые функции» и «Нейросети. Фильтры и защита».

— Покупать обновление для пяти редакций по отдельности бессмысленно. Их содержание перекрывает профессиональная база знаний «Нейросети. Инженерная эксплуатация и настройка» пятого ранга. Пользовательские разделы в ней сохранены, но основной объём посвящён программированию, настройке и калибровке нейросетей. После сопоставления старые разделы будут зачтены почти полностью, а в очередь встанут только недостающие .

Следом он свёл вместе ещё четыре позиции.

— «Выживание. Базовый курс», «Флора и фауна планет», «Строительство жилья своими руками» и «Психология. Базовый курс» тоже почти полностью совадает с начальными рангами базы знаний «Специальный курс выживания и адаптации колонистов на начальных этапах колонизации агресивных биомов» пятого ранга. Психология вошла в нее отдельной редакцией, после того как на одной из колонизируемых планет колонисты разделились на 2 фракции и фактически перебили друг друга. Было лет 20 назад и наделало кучу шума в СМИ.

Тавор убрал позиции которые будут заменены уже выбранными мной базами знаний и оставил мои устаревшие версии.

— Для оставшихся подбираем официальную редакцию и максимальный ранг, доступный через мой служебный канал. «Юриспруденция Содружества, расширенная редакция, включающая военный кодекс» — седьмой ранг. Это не открытая продажа: база знаний проходит через офицерский канал как складская позиция в составе общего блока.

«Кулинария. Пищевые синтезаторы» — четвёртый ранг. «Содружество. Культура и геополитический расклад» и «История Содружества» — обе четвёртого ранга.

Между ними развернулась ещё одна карточка.

— «Углублённый университетский гражданский курс наук стандарта Содружества», пятый ранг. Он объединяет ваш общий и углублённый курсы. В основной состав входят физика, химия, биология, математика и научная методология Содружества. Расширенная часть включает астрофизику и теорию гиперпространства, логику и методологию познания, генетику и биохимию, ксенологические дисциплины базового уровня, естествознание, обществознание и психоисторию.

Тавор закончил сопоставление, но перечень не закрыл. Рядом с семью официальными заменами появилась восьмая карточка.

— Есть ещё одна позиция, которую я бы добавил отдельно: «Фехтование, расширенное издание» насчитывающее данные за последние 1500 лет, седьмой ранг.

— фехтование же уже входит в блок СБ, учточнил я.

— В блок СБ входит «Фехтование. Специальный курс» для боевого применения, это скорее эфективное противодействие . Рукопашный и ножевой бой также остаются в военно-профильном заказе. Здесь другая база знаний: аристократическая традиция владения именным личным оружием — шпагами, длинным клинковым оружием и другим дуэльным оружием. Она не дублирует Специальный курс Фехтования. И такая база знаний стоит в центральных мирах как небольшой космический корабль, берите, не пожалеете. А я все равно расторгну контракт как только получу всю сумму на покрытие неустойки.

Он открыл карточку складского заказа.

— Базу знаний заказал штабной офицер флота. Как только узнал, что планета оказалась в зоне риска высадки Архов, он перевёлся, а позиция осталась на складе невостребованной. В обычную продажу база знаний седьмого ранга не поступает. Здесь сохранился закрытый офицерский заказ, который я могу провести через служебный канал вместе с остальными заменами.

Тавор вернулся к перечню и присоединил к восьми официальным заменам автономный пакет.

— На этом я бы не ограничивался. Военно-профильный заказ готовит вас к службе в составе подразделения. Автономный пакет закрывает задачи, которые придётся решать без снабжения и профильных специалистов.

На экране появились четыре группы.

— Выживание и снабжение: «Спасатель. Углублённый курс», «Метеопрогнозирование», «Спасательная техника и средства защиты», а также добор базы знаний «Выживание на планетах с агрессивной средой» до третьего ранга. Поиск и добыча ресурсов: «Геология», «Минералогия», «Пустотная и планетарная добыча природных ресурсов», «Обработка и сортировка руд и минералов» и «Добывающие дроиды».

Он раскрыл следующие две группы.

— Автономное развёртывание: «Автономное строительство» и «Автономные производства». Биосфера и ксеносы: «КсенБиология. Базовый курс», «Ксенология. Углублённый курс», «Методология исследования биосферы планет» и «Экстремальные атмосферы».

Последний раздел не имел каталожных названий. Тавор обозначил его как пять локальных учебных модулей по Архам: биология и кастовая структура, организация улья и коллективный разум, поведение наземных форм и тактика роя, распознавание следов, объектов и зон активности улья, тактика противодействия наземному десанту. Все в 4 ранге

— В центральных мирах эти позиции лежат разрозненным складским остатком: старые редакции, базы знаний без устойчивого спроса. Я могу свести обновление восьми старых баз знаний и весь автономный пакет в один неликвидный блок со скидкой 90%. Итоговая цена — 4 250 кредитов.

Я ещё раз сверил состав с военно-профильным заказом. Тавор уже убрал полные дубли, а у частично перекрытых баз знаний оставил только недостающие ранги и новые разделы.

— Добавляйте.

Тавор свёл заказ и условия сделки в одно окно.

Военно-профильные базы, 133 позиции — 145 000 кредитов.

Нейросеть «Унилинг», модифицированное исполнение, с ИСКИНом класса 4+ — 0 кредитов по договору экспериментальной установки.

«Виртуальные помощники. Базовый курс» и «Адаптация матрицы» — 12 000 кредитов.

Обновление восьми старых баз знаний и автономный пакет — 4 250 кредитов.

Личный перевод Тавору после успешной установки и подписания акта — 200 000 кредитов.

Общий расход составлял 361 250 кредитов. На счетах оставалось 2 046.

— Подтверждаете заказ и готовность изучить договор экспериментальной установки? — спросил Тавор.

— Да, давайте.

— Я отправил Вам на нейросеть договор, ознакомьтесь.

Глава 19. Установка

Проект договора сопровождался пятью приложениями: протокол повторной установки, перечень обязательных этапов, критерии успешного развёртывания, условия прекращения процедуры и раздел медицинской ответственности. Коммерческий заказ на базы остался в отдельном окне.

Тавор развернул документы ко мне, вернул рабочую часть голоэкрана на свою сторону и больше не вмешивался.

Я начал с реквизитов. От имени корпорации «НЕЙРОСЕТЬ» выступал Тавор; он же значился ответственным за проведение процедуры специалистом. Проверка полномочий прошла без предупреждений: договор заключался с корпорацией, а не с хозяином кабинета, которому срочно понадобились двести тысяч кредитов.

Предмет договора уместился в одной строке: нейросеть «Унилинг», модифицированное исполнение. Встроенный ИСКИН класса 4+, четырнадцать петель расширения имплантатов шли в описании её комплектации. Отдельным пунктом шла стоимость нейросети и стоимость экспериментальной установки оба пункта были прописаны явно и их стоимость составляла ноль кредитов.

Право собственности переходило ко мне после успешного развёртывания и подписания акта. Само слово «успешного» заинтересовало меня и поэтому я открыл связанный с детализированными условиями раздел протокола.

Для подписания актов по критериям успешного развертывания наноколония должна была сформировать устойчивую генетическую привязку, подключить нейрошунты и получить корректные ответиты на пинг всех четырнадцати петель расширения имплантатов. Отдельно проверялся модуль мыслесвязи, нейросети 5 ранга и выше базово включают имплант-модуль Мыслесвязи, и не требует для него отдельной петли под имплантат. Затем следовал запуск базовой матрицы ИСКИНа. Последним условием стояло начало нейропластической адаптации без критических осложнений и патологической активности головного мозга.

Капсула сначала составляла индивидуальную карту фоновой активности, затем отслеживала формирование новых связей в дорсолатеральных префронтальных и премоторных участках лобных долей, задней ассоциативной коре теменных долей, медиальных отделах височных долей и гиппокампальных контурах. Полного завершения адаптации протокол не требовал — только устойчивого запуска процесса.

Мне не хватало знаний по биологии и медицине что бы понять все в деталях, по этому я запросил у нейросети справку.

Дорсолатеральные префронтальные участки участвуют в работе памяти, произвольном внимании, планировании и контроле многоэтапных действий. Они позволяют временно удерживать нужную информацию, сопоставлять варианты, переключаться между правилами и корректировать решение по мере появления новых данных.

Премоторная кора расположена перед участками, непосредственно управляющими движениями. Она помогает выбрать и подготовить действие, выстроить последовательность движений и преобразовать зрительные, слуховые и тактильные сигналы в двигательную программу. Упрощённо говоря, первичная моторная кора выполняет движение, а премоторные области определяют, какое действие и в какой последовательности следует подготовить.

Задняя ассоциативная кора теменных долей объединяет зрительную информацию, осязание и внутреннее ощущение положения тела. На этой основе формируются пространственное внимание, схема собственного тела и представление о расположении окружающих предметов. Теменные области связывают восприятие с действием: помогают направить взгляд, рассчитать траекторию, протянуть руку к цели и согласовать движение с формой и положением объекта.

К медиальным отделам височных долей относятся гиппокамп и окружающие его области коры. Эта система особенно важна для формирования новых декларативных и эпизодических воспоминаний. Она связывает сведения о том, что произошло, где это случилось и в какой последовательности, участвует в пространственной ориентации и помогает закреплять новые воспоминания в распределённых корковых сетях. Гиппокамп при этом не является хранилищем всей памяти: он играет ключевую роль в первоначальном связывании, закреплении и восстановлении пережитого опыта.

Все эти области работают не как независимые центры, а как части общей сети. Усиление связей между ними могло улучшить способность удерживать и обрабатывать информацию, превращать воспринятое в точные действия, усваивать новый материал и связывать его с уже накопленным опытом. В реальном головном мозге такая нейропластическая перестройка происходит через изменение работы синапсов и организации нейронных сетей, а не в виде видимых светящихся линий.

Вернув экран, я развернул его к Тавору с основным пунктом.

— Если наноколония приживётся, но хотя бы одна из заявленных функций не запустится, будет ли это считаться успешным развертыванием, и будет ли при этом подписан акт, без которого сеть не перейдет в мою собственность?

Тавор перевёл выбранный пункт на свою сторону.

— Давайте разделять установку и развёртывание, кадет. Введение наноколонии — только первый этап процедуры внедрения нейросети реципиенту. Успешным считается развёртывание, при котором все указанные в договоре спецификации по критериям прошли первичные тесты и запустились без сбоев. Ждать полной адаптации головного мозга или сформированной псевдоличности ИСКИНа не требуется, но устойчивый запуск обоих процессов должен быть подтверждён.

Я перешёл к условиям прекращения процедуры. Если предустановочная диагностика выявляла несовместимость, стороны фиксировали невозможность медицинского вмешательства, и договорные отношения прекращались. После начала установки решение об остановке принимал Тавор по медицинским показаниям, а ответственность за процедуру и её последствия несла корпорация. При неудачном развёртывании акт не оформлялся и право собственности ко мне не переходило.

— После подписания акта корпорация сохраняет возможность отозвать нейросеть?

— Нет. До подписания акта обеими сторонами «Унилинг» остаётся собственностью корпорации. После того как акт подписан — вашей, без ограничений по сроку и права последующего отзыва.

— А перевод вам?

— Это моя личная инициатива, не пункт договора. Мы условились, что вы переводите мне после передачи. Акт не подписан — значит, передачи не было, и я остаюсь ни с чем.

В корпоративных документах двухсот тысяч действительно не было. Я ещё раз проверил отдельный коммерческий заказ. Состав и итоговая стоимость не изменились, но покупка баз оформлялась независимо от экспериментальной процедуры. Ни «Унилинг», ни личный расчёт с Тавором в заказ не входили.

Из предусмотренных договором документов отсутствовало только медицинское заключение о совместимости. Получить его до обследования было невозможно, поэтому место для моей подписи пока оставалось пустым.

— Когда начнём диагностику?

Тавор закрыл рабочие окна, отправил короткий вызов медтехнику и поднялся из кресла.

— Сейчас. Пройдёмте.

Из кабинета Тавор провёл меня в медицинскую часть филиала. В центре помещения стояла капсула, рядом находилось рабочее место медтехника, а у изголовья был развёрнут диагностический терминал Тавора.

Медтехник уже ждал нас. После короткого кивка Тавору он вывел капсулу из режима ожидания, запустил самопроверку и разложил внутренние опоры. На служебной панели открылась карточка оборудования: медицинская капсула шестого поколения.

— Полный предустановочный протокол, — распорядился Тавор.

Затем он повернулся ко мне.

— Сначала подтверждаем совместимость и оформляем медицинское заключение.

Я кивнул.

Медтехник указал на капсулу.

— Ложитесь на спину. Голову на опору.

Я занял место. Медтехник подогнал опоры под голову и плечи, затем проверил положение по служебной панели. Тавор тем временем сел за диагностический терминал. На его экране открылся предустановочный протокол, но разделы с моими данными оставались закрыты.

Перед глазами открылся запрос на временный медицинский доступ. Капсула запрашивала медицинскую карту, технические и регистрационные параметры нейросети, журнал её первоначальной установки, журналы усвоения и состояние личных баз. Доступ — только чтение, срок ограничен диагностической сессией.

До этого в кабинете Тавора, ему хватило доступа к ограниченному перечню баз. Здесь системе требовались уже внутренние журналы. Я ещё раз проверил границы доступа и подтвердил запрос.

Закрытые разделы на терминале Тавора стали активными.

— Доступ получен. Можно начинать, — сообщил медтехник.

Крышка капсулы опустилась, и обзор кабинета сменился проекционным интерфейсом на внутренней стороне стекла.

Тавор запустил считывание. Первым открылся технический раздел нейросети. Капсула определила базовую модель первого поколения и пометила прошивку как устаревшую. Регистрационный номер совпадал с записью в медицинской карте, генетическая привязка подтверждалась. Сама наноколония сохраняла рабочую структуру.

Следом начала строиться карта занятых нейросетью участков головного мозга. Тавор развернул её на своём терминале и последовательно проверил прилегающие ткани, границы наноколонии и нейрошунты.

Структурных повреждений система не обнаружила. Нейрошунты ответили на контрольные запросы, генетическая привязка оставалась стабильной. В итоговой строке раздела система отметила: препятствий для безопасного извлечения наноколонии нет.

Тавор закрыл карту и открыл журналы усвоения.

Журналы усвоения открылись общей сводкой. Все личные базы были усвоены полностью. Активных и незавершённых процессов капсула не обнаружила; повреждений данных и конфликтов между базами не было.

— По старой нейросети, головному мозгу, нейрошунтам и личным базам все проверки успешны, — сказал Тавор. — Перехожу к ИИР.

На его терминале сменился раздел. Та же строка появилась перед глазами:

ИИР: 95

Капсула перешла к расчёту базового ИИР. В окне последовательно сменились отметки: получена текущая карта активности головного мозга; вклад старой нейросети исключён; начато сопоставление с картой ФПИ. Промежуточных чисел мой интерфейс не показывал.

Текущий рассчет индекса интеллектуального развития не соответствует данным карты физического, психического и интеллектуального развития.

Требуется проведение углублённой нейропсихологической диагностики для верификации когнитивного профиля.

Тавор проигнорировал предупреждение и приостановил протокол. Первым делом он раскрыл параметры расчёта.

— Индекс считан в базовом режиме, — пробегая глазами по строкам, сказал он. — Источник — текущая карта активности. Старая нейросеть исключена из расчёта, но я должен убедиться, что её остаточные импульсы не создают фонового шума. И проверить, нет ли в теле реципиента других активных имплантатов или устройств.

Затем он проверил журнал процедуры — ни сбоев, ни прерываний в момент расчёта.

— Калибровка капсулы? — спросил Тавор у медтехника.

Тот развернул служебный лог.

— Предстартовая самодиагностика прошла штатно. Калибровка действительна, контрольный контур чист.

— Внешние подключения были?

Медтехник пробежался по списку активных интерфейсов.

— Нет. Стороннего оборудования не подключали.

— Сопоставил результат со сводкой и контуром — система не видит помех. Однако я всё же перепроверю параметры, по которым старая нейросеть отделяется от расчёта. Во второй раз не помешает.

Перед глазами у меня по-прежнему оставалось только предупреждение. Нового значения интерфейс не показывал.

— Что именно не совпало, господин Тавор?

— В карте ФПИ указан ИИР 95, — ответил Тавор. — Прямой расчёт по текущей карте активности головного мозга дал 237.

— Это уже расчёт с учётом «Унилинга», уточнил я?

— Нет. Тест расчитан на составлении чистой карты индекса интеллектуального развития (ИИР). Все оборудование исключается.

— Значит, ошибочна либо запись 95 в карте ФПИ, либо текущий расчёт.

— Именно. Капсула в порядке — я проверил журнал, калибровку, внешние подключения, повторил расчёт четыре раза., источником служит текущая карта активности головного мозга. В журнале процедуры нет сообщений о сбое. Самопроверка и калибровка капсулы подтверждены. Внешнего оборудования нет. Очевидные причины искажения мы исключили. Расчёт проверен четыре раза. Каждый раз капсула выдавала 237. Но считать показатель подтверждённым пока рано.

— Разница — 142 единицы, почти в два с половиной раза. Для обычной погрешности многовато.

— Да. На этом этапе я могу оценить масштаб результата, но не его достоверность. Если 237 подтвердится, показатель будет относиться к уровню учёного — диапазону от 200 до 250. Такие значения встречаются чрезвычайно редко, поэтому одного диагностического контура для медицинского заключения недостаточно.

— Что потребуется для подтверждения?

— Пересчитаем независимым диагностическим контуром. До этого выводы преждевременны.

Я сохранил результаты основного контура в отдельный раздел протокола и запретил системе передавать их в следующий цикл, сказал Тавор.

— Верификационный контур. Полное повторное считывание, — сказал он медтехнику. — Карту активности головного мозга построить заново.

Медтехник сменил режим на служебной панели. В верхней строке появился новый идентификатор процедуры. Результаты основного контура оставались доступны Тавору только для последующего сопоставления и в новый расчёт не передавались. Предупреждение перед глазами свернулось до метки, а рядом появились строки нового цикла:

Верификационный контур: готов

Источник данных: новое считывание

— Самопроверка завершена. Контур готов, — сообщил медтехник.

— Запускайте.

Капсула заново начала строить карту активности головного мозга. Сначала заполнился общий слой, затем система отдельно обозначила активность старой нейросети, исключила её и передала оставшиеся данные на расчёт базового ИИР. На этот раз перед глазами не было прежнего предупреждения — только последовательные отметки о считывании и расчёте.

Через несколько секунд они сменились одной строкой:

БАЗОВЫЙ ИИР: 237

Тавор вывел рядом обе карты активности головного мозга. Некоторое время он переключал слои, затем открыл журналы двух расчётов и сопоставил источники данных и отметки завершения. Медтехник сверил на служебной панели завершение отдельного цикла.

— Независимый контур получил те же 237, — сказал Тавор. — Карта построена заново, расчёт выполнен другим контуром. Для текущей диагностики ваш базовый ИИР подтверждён.

— Тогда откуда в карте ФПИ взялись девяносто пять?

Тавор свернул обе карты и открыл журнал первоначальной установки базовой нейросети. В записи значился периферийный медицинский центр, а в карточке оборудования — капсула старой серии.

Он развернул её конфигурацию. Общий диагностический контур присутствовал, но в перечне оборудования отсутствовал специализированный модуль глубокой диагностики.

— Определение ИИР проводилось через общий контур, — сказал Тавор. — Посмотрим ход процедуры.

Журнал открылся последовательностью служебных отметок. Расчёт базового ИИР был запущен в ходе установки нейросети, но записи об успешном завершении не оказалось. Последние строки относились к обработке карты активности головного мозга, затем шла остановка расчёта и сброс протокола.

Тавор перешёл к разделу, который отправлялся в карту ФПИ. Напротив ИИР стояло 95. Индекс источника вёл не к результатам диагностики, а к предварительным параметрам процедуры.

— До завершения расчёта обязательное поле заполнялось стандартным значением, — объяснил Тавор. — После сброса старый протокол не снял его и передал в карту ФПИ как итоговое.

— То есть девяносто пять никогда не было моим рассчитанным показателем?

— Именно. Диагностика началась, но индивидуальный результат получен не

был. Нейросеть здесь ни при чём.

Тавор ещё раз просмотрел последние строки журнала.

— Подобные случаи известны на старом периферийном оборудовании.

Отсутствующий модуль, незавершённый расчёт и сброс перед передачей данных должны совпасть в одной процедуре, поэтому встречается такое редко. В вашем журнале сохранилась вся цепочка.

Он вернулся к текущему протоколу и поставил рядом с 237 отметку подтверждённого результата.

— Для медицинского заключения используется 237.

Тавор закрыл старый журнал. На его месте открылся раздел совместимости с «Унилингом».

Раздел совместимости оставался открытым на внутренней проекции. В верхнем углу загорелся индикатор служебной связи, рядом появился идентификатор Тавора.

— Для расчёта использую подтверждённый базовый ИИР двести тридцать семь и профиль конкретного экземпляра «Унилинга», — его голос прозвучал через акустический канал капсулы.

Идентификатор в углу сменился служебной меткой медтехника.

— Исходные данные сверены, — сообщил он. — Подключены карта текущей диагностики и профиль нейросети из блока консервации.

Перед глазами появились три строки:

— Эти параметры я получу сразу после установки?

— Нет, — ответил Тавор. — Двести тридцать семь — ваш текущий подтверждённый базовый ИИР. Четыреста двадцать семь — четыреста девяносто восемь — прогноз после полного развёртывания и адаптации «Унилинга». Точный результат будет зависеть от того, как пройдёт адаптация.

Рядом открылся контрольный расчёт с подписью:

— При девяноста пяти значительная часть возможностей модифицированной нейросети осталась бы невостребованной, — пояснил Тавор. — При двухстах тридцати семи вы сможете использовать почти весь её потенциал. Но числовой прогноз ещё не подтверждает совместимость с конкретной наноколонией. Перехожу к её проверке.

— Подключите текущую телеметрию блока консервации, — сказал Тавор.

Через несколько секунд ответил медтехник:

— Контейнер подключён. Наноколония остаётся законсервированной. Разрешён только служебный отклик; развёртывание и генетическая привязка заблокированы.

На проекции появились результаты технической проверки:

— Следующий этап — проверка условий формирования адаптивного энактивного ядра, — сказал Тавор. — Это не отдельный узел нейросети, а распределённый режим, который возникнет после сопряжения наноколонии с нервной системой. Он будет связывать намерение, действие и сенсорную обратную связь организма.

На проекции развернулся протокол проверки.

— До внедрения энактивное ядро не сформируется, — продолжил Тавор. — Сейчас капсула может только проверить расчётные условия его формирования по вашим нейрофизиологическим реакциям.

На внутренней стороне стекла появилась схема двух кистей.

— Сначала сожмите правую, затем левую, — сказал медтехник.

Я поочерёдно сжал кисти. Схема отметила оба движения и сменилась световой меткой.

— Теперь следите за меткой взглядом. Голову не поворачивайте, — продолжил медтехник.

Метка прошла по внутренней стороне стекла. Я проводил её глазами.

— Двигательно-проприоцептивный и зрительно-моторный циклы записаны, — сообщил медтехник. — Дыхание, сердечный ритм и остальные вегетативные реакции выделены в отдельный поток. Передаю данные в расчётную модель.

— Данные получил, — сказал Тавор. — Накладываю временную модель сопряжения на текущую карту активности вашего головного мозга.

На проекции последовательно заполнились строки:

— Медицинских противопоказаний по модели сопряжения нет, — заключил Тавор. — Перехожу к матрице ИСКИНа класса 4+.

— Матрица встроена в вычислительную среду «Унилинга», но не имеет прямого доступа на запись в двигательные и вегетативные контуры, — продолжил Тавор. — Обмен проходит через изолированный информационный канал. Интерфейс поддерживает маркированную выдачу рекомендаций с обязательным подтверждением. Конкретные права будут заданы при адаптации матрицы.

— Матрица остаётся неактивной, — сообщил медтехник. — Проверяю интерфейс на синтетических служебных данных.

На проекции появились новые строки:

— Проверю расчётную нагрузку для всех 14 контуров расширения без подключения имплантатов. Затем включу в расчёт встроенную Мыслесвязь, — продолжил медтехник.

— Повреждённых узлов не обнаружено. Внутренняя маршрутизация устойчива, служебные интерфейсы отвечают штатно, — сообщил медтехник.

— По результатам предустановочной модели он совместим с вашей нервной системой, — подвёл итог Тавор. — Само энактивное ядро можно будет окончательно оценить только после развёртывания.

— Переношу результат в медицинское заключение, — сказал Тавор.

На проекции открылись две строки:

Под ними появилась ещё одна строка:

— Что изменится, если официальный статус попадёт в административную базу Империи Аратан? — спросил я.

— Для медицинского заключения и расчёта установки ничего не изменится. Результат уже подтверждён и используется в текущей процедуре. Если присвоить ему официальный статус, значение 237 будет внесено в карту ФПИ и станет доступно внешним системам в пределах их полномочий.

Перед глазами раскрылась схема обмена данными: от карты ФПИ уходили связи к государственным и флотским системам.

— Нейросеть выполняет у вас функцию электронного паспорта, — продолжил Тавор. — Идентификационный номер закреплён за вами, а нейросеть только подтверждает его при обращении к системам. После развёртывания «Унилинга» привязка к номеру восстановится по вашему генокоду, поэтому карта ФПИ и все прежние записи сохранятся без изменений.

— Кому будет доступен новый показатель?

— Показатель попадёт в карту ФПИ, а из неё — в те государственные и флотские системы, которым положен доступ. Он попадёт в учебный профиль и будет учитываться при аттестации и последующем распределении. Если вы разрешите передачу, обновление уйдёт сразу.

— Хорошо. Тогда пусть результат останется только внутри корпорации.

— Принято. Результат диагностики относится к вашим частным медицинским данным. Он останется во внутреннем медицинском контуре корпорации «НЕЙРОСЕТЬ». В карту ФПИ, учебный профиль и другие внешние системы мы его передавать не будем. Для установки достаточно корпоративного медицинского заключения.

— Значит, в карте ФПИ останется 95?

— Да. Карта ФПИ сохранит прежнее значение, а результат текущей диагностики останется только внутри «НЕЙРОСЕТИ».

Показатель 237 оставался подтверждённым основанием для установки. Медицинский контур «НЕЙРОСЕТИ» хранил текущий результат, а карта ФПИ и связанные внешние системы продолжали использовать 95.

На проекции обновился режим хранения медицинских данных:

— Заключение заверено и прикреплено к проекту установки, — сказал Тавор.

Раздел диагностики на проекции закрылся. На его месте открылся подготовленный договор.

На внутренней проекции рядом с договором появился перечень приложений. Нейросеть сравнила текущий пакет с копией, полученной в кабинете Тавора. Основной текст и 5 приложений из прежней редакции совпали. Новым было только заверенное медицинское заключение с отметкой о внутреннем хранении результата ИИР.

У края проекции появился идентификатор Тавора, и его голос прозвучал из внутреннего динамика капсулы:

— Комплект полный, кадет. Если дополнительных вопросов нет, подтвердите подписание.

Я ещё раз сверил реквизиты и активировал поле подписи. Нейросеть сформировала электронную подпись моим персональным ключом и запросила авторизацию. Я подтвердил операцию.

Через несколько секунд система зарегистрировала подпись Тавора. На проекции появились строки:

— Договор зарегистрирован, — сказал Тавор. — С этого момента я веду вашу процедуру и отвечаю за её проведение.

Следом на проекции открылась заявка учебного центра на медикаментозный разгон.

— Закрывать её не нужно, — продолжил Тавор. — Базы загрузим здесь, на оборудовании корпорации, после развёртывания «Унилинга», как и договаривались. В учебный центр вы вернётесь только на разгон. Я отправляю по флотскому каналу разнарядку для обеспечения переноса очерёдности вашей квоты на медикаментозный разгон в рамках плавающего графика до момента окончания всех медицинских процедур в корпорации «НЕЙРОСЕТЬ».

Карточка заявки свернулась. На проекции отдельно открылся коммерческий заказ:

Состав и сумма совпали с сохранённой сводкой. Получателем 161 250 кредитов значилась корпорация «НЕЙРОСЕТЬ»; других списаний банковский запрос не содержал.

— После оплаты пакеты будут зарезервированы за вами, — сказал Тавор. — В «Унилинг» загрузим их здесь, сразу после развёртывания нейросети.

Я подтвердил коммерческий заказ, затем авторизовал банковский запрос на списание.

— Оформление завершено, — сказал Тавор. — Диагностическую сессию закрываем.

Окно заказа закрылось. На проекции появился статус завершённой диагностической сессии, а рядом — идентификатор медтехника.

— Диагностика завершена, — сообщил медтехник. — Теперь подготовим вас к выведению старой наноколонии и введению «Унилинга». Я открою крышку; оставайтесь в капсуле.

Проекция погасла. Фиксаторы отпустили крышку, и она поднялась. Медтехник подошёл к изголовью капсулы; я остался лежать.

Медтехник выдвинул из изголовья узкую дугу и подвёл её к вискам. Контактные площадки легли на кожу; дополнительные датчики он закрепил за ушами. Крышка оставалась поднятой, поэтому я видел его руки и край служебной панели.

— На время отключения нейросети контроль должен идти независимо от неё, — сказал медтехник. — Капсула будет отслеживать активность головного мозга, дыхание, кровообращение и реакцию на препараты собственными датчиками.

Он провёл ладонью вдоль борта. Под правым запястьем сжалась мягкая манжета, а к предплечью прижался инъекционный модуль. Линия подачи ушла к блоку у капсулы; модуль остался в режиме ожидания.

На внутреннем борту рядом с плечом загорелась узкая служебная полоса. Я повернул глаза, не двигая головой:

Независимый контур наблюдения: подключён

Сверка с телеметрией нейросети: выполняется

Тавор остановился так, чтобы я видел его над краем капсулы.

— Старая нейросеть пока работает в обычном режиме, — сказал он. — Сначала сравним её телеметрию с показаниями капсулы. После сверки сохраним журналы и идентификационные данные. Препараты начнём только после этого. Само выведение наноколонии — отдельный этап, и он начнётся по моей команде.

Медтехник проверил крепления дуги и посмотрел на служебную панель. Через несколько секунд строки сменились:

Независимый контур наблюдения: стабилен

Расхождение с телеметрией нейросети: не обнаружено

— Контроль готов, — сообщил медтехник.

— Принимаю, — ответил Тавор. — Переходим к сохранению данных.

Тавор открыл служебный раздел старой нейросети. На панели медтехника одновременно появился протокол копирования.

— Сохраняю журналы, идентификационный профиль и параметры гражданской модели, — сказал Тавор. — После вывода старую наноколонию соберут в транспортный контейнер, законсервируют и опечатают. Она останется вашей собственностью.

На служебной полосе появились строки:

Журналы базовой нейросети: сохранены

Идентификационный профиль: сохранён

Контейнер консервации: подготовлен

— Теперь отключаю внешние функции, — продолжил Тавор. — До развёртывания «Унилинга» связь, банковский доступ, электронный паспорт и локальный интерфейс будут недоступны.

Я привычно потянулся к краю внутреннего окна, но отклика не было. Метка связи исчезла, банковский контур свернулся, строка электронного паспорта погасла. Сам интерфейс старой нейросети пропал следом.

В голове стало непривычно тихо. Не пусто, а именно тихо: без фоновых меток, подсказок, уведомлений и того слабого внутреннего шороха, который я давно перестал замечать.

— Подготовка завершена, — сказал Тавор. — Дальше пойдёт основной медицинский этап. Вы будете в управляемом медикаментозном сне и не должны вмешиваться в работу капсулы.

Медтехник проверил линию подачи и подтвердил готовность. На внутреннем борту остались только служебные строки капсулы:

Внешние интерфейсы: отключены

Управляемый медикаментозный сон: подготовка

— Начинайте, — сказал Тавор.

Холод от инъекционного модуля расползся по предплечью и почти сразу сменился тяжестью. Я услышал, как медтехник назвал стартовую отметку времени, но слова уже распадались на отдельные звуки.

Дольше всего удерживалось лицо Тавора над краем капсулы.

— Проснётесь уже с «Унилингом», — сказал он.

Служебные строки смазались. Потом исчезли и они.

Я проснулся от ровного голоса капсулы. Поначалу услышал его как внешний шум, потом разобрал слова:

Сознание реципиента: восстановлено

Стабилизация нервной активности: выполняется

Веки открылись не сразу. На внутренней поверхности крышки держался мягкий свет, без прежних окон старой нейросети и без привычной сетки подсказок. Я попытался моргнуть интерфейсом по старой привычке, но Тавор сразу остановил меня голосом:

— Не вызывайте меню. Дайте «Унилингу» закончить первичную стабилизацию.

Я лежал неподвижно. Тело казалось тяжёлым, но слушалось; пальцы на руках ощущались отдельно, дыхание шло ровно. В голове больше не было прежней пустой тишины. Там появилось что-то новое: слабый, почти незаметный отклик, будто система уже слышала намерение, но пока не открывала доступ.

Медтехник склонился к панели у изголовья.

— Сознание вернулось, дыхание самостоятельное, критических отклонений нет, — сообщил он.

Крышка капсулы не поднялась. Вместо этого изображение на внутренней поверхности стало ярче, и сбоку появился силуэт Тавора.

— Основной этап завершён, — сказал он. — Сейчас коротко проверим ваше состояние, потом я покажу сводку процедуры. Не пытайтесь самостоятельно подключать связь, банк или паспортные функции до команды.

Я сглотнул. Горло пересохло, но голос отозвался нормально.

— Слышу вас.

— Хорошо, — сказал Тавор. — Тогда начнём с простого. Назовите себя.

Я назвал имя, номер моего жетона и название филиала корпорации, в котором находился . Тавор дождался ответа, сверил его с панелью и кивнул медтехнику.

— Личность держится устойчиво, — сказал он. — Теперь сводка по процедуре.

На внутренней поверхности крышки открылся журнал. Тавор не стал разворачивать весь протокол, оставил только итоговые строки:

Журнал вывода базовой нейросети: завершён

Наноколония базовой нейросети: законсервирована

Контейнер хранения: опечатан

Освобождённые участки тканей: проверены

«Унилинг»: развёрнут

Идентификация реципиента: восстановлена по генокоду

Критические осложнения: не обнаружены

Матрица ИСКИНа: служебный режим

Я задержал взгляд на строке с контейнером.

— Контейнер останется в хранилище до окончания медицинский процедур, — сказал Тавор. — Потом его передадут вам вместе с актом. Доступа к вашим данным у старой модели больше нет.

— То есть она не уничтожена?

— Нет. Она выведена из активного состояния и законсервирована. Использовать её повторно без отдельной подготовки нельзя. Но я Вам скажу что она ничего не стоит, консервировали мы ее так как это требует протокол, такие даже в этой глуши ставят бесплатно всем кто достиг совершеннолетия. Но давайте дальше, и кивнул медтехнику.

Медтехник вывел рядом короткую схему тканей. Линии и отметки легли поверх зон текущего контроля.

— Это карта наблюдения, — продолжил Тавор. — По ней капсула отслеживает, как ткани принимают новый интерфейсный слой. Паспорт, банк и сеть откроем после ровной реакции нервной системы.

Тавор свернул журнал процедуры, но схему наблюдения оставил рядом.

— Теперь проверим не установку, а вас, — сказал он. — Мне нужно убедиться, что память, речь и моторика держатся без сбоев. Назовите себя, место, где вы находитесь, и причину процедуры.

Я ответил. Тавор слушал без подсказок, только смотрел на боковую панель, где капсула отмечала задержку ответа и устойчивость речи.

— Последнее событие перед сном?

— Вы отключили внешние функции старой нейросети. Потом медтехник подал препарат. Вы сказали, что проснусь уже с «Унилингом».

— Провалов в памяти нет, — сказал Тавор медтехнику. — Речь связная. Переходим к моторике.

На внутренней поверхности крышки появилась световая метка.

Тест зрительного сопровождения: активен

Моторный ответ: ожидание команды

— Следите за меткой, голову не поворачивайте, — сказал медтехник.

Метка медленно прошла слева направо, поднялась выше и вернулась к центру. Я поймал себя на том, что жду привычной задержки от старой нейросети: лёгкого дрожания контура, запоздалой подсказки, лишнего усилия. Ничего этого не было. Крышка, свет и голос медтехника оставались обычными, но отклик тела казался чище.

— Теперь кисти, — продолжил медтехник. — Сожмите правую. Отпустите. Левую. Отпустите.

Я выполнил команды. Манжеты на запястьях коротко сжались, считывая усилие. Потом медтехник попросил пошевелить пальцами ног, задержать дыхание и произнести несколько слов подряд. Тавор не перебивал, пока капсула собирала ответы.

Зрительное сопровождение: норма

Моторный ответ: симметричен

Речь: без нарушений

Память текущего эпизода: сохранена

— Боль, тошнота, посторонние образы? — спросил Тавор.

— Горло сухое. Голова тяжёлая. Посторонних образов нет.

— Это ожидаемо после сна и перестройки интерфейсного слоя, — сказал он. — Сейчас мы не оцениваем мощность «Унилинга», только безопасность. Если появится боль, вспышки, чужие воспоминания или ощущение давления изнутри, сразу говорите.

Я прислушался к себе. Внутри не было чужого голоса и не было прежнего шороха старой системы. Новый отклик держался глубже, как напряжённое внимание где-то на границе мысли.

— Давления нет, — сказал я. — Просто непривычно.

— Хорошо, — ответил Тавор. — Тогда откроем вам минимальный диагностический интерфейс. Полный доступ — после следующей проверки.

На внутренней поверхности крышки открылось небольшое окно. Оно не вспыхнуло и не дрогнуло, как бывало со старой нейросетью, а просто появилось там, где я успел его ожидать.

Минимальный диагностический интерфейс: открыт

Режим доступа: медицинское ограничение

Внешние функции: удерживаются

— Не управляйте силой, — сказал Тавор. — Только сформулируйте намерение открыть строку состояния.

Я даже не успел закончить мысль. Окно состояния развернулось само, без задержки и без того внутреннего толчка, к которому я привык. Раньше любое окно словно приходилось подталкивать: дать команду, дождаться отклика, поймать расползающийся край изображения. Теперь команда не отделялась от результата.

Состояние реципиента: стабильно

Сопряжение с «Унилингом»: первичная фаза

Нагрузка на нервную систему: допустима

Я моргнул. Окно не сместилось, не распалось и не попыталось подстроиться с запозданием. Оно держалось ровно, будто всегда было частью взгляда.

— Видите строки? — спросил Тавор.

— Да. Чётко.

— Попробуйте свернуть окно, но не закрывать интерфейс полностью.

Я представил, что строка состояния уходит в сторону. Она мгновенно стала узкой меткой у края поля зрения. От этого движения по спине прошёл холодок. Резкость отклика сразу показала, насколько грубой была старая система.

Медтехник посмотрел на панель.

— Реакция без всплеска, — сообщил он. — Перегрузки нет.

— Хорошо, — сказал Тавор. — Теперь проверим служебное ядро ИСКИНа. Полноценного общения пока не будет. Нам нужно только убедиться, что матрица видит владельца и принимает ограничения медицинского режима.

На проекции появилась новая строка, отличающаяся от остальных более сухим, почти канцелярским тоном:

ИСКИН: служебное ядро активно

Владелец: подтверждён

Режим взаимодействия: ограниченный

— Этого достаточно, — сказал Тавор. — Полный доступ дадим после стабилизации. Сейчас важно, что «Унилинг» отвечает на ваши команды без искажения, а ИСКИН не пытается выйти за пределы служебного режима.

Я снова посмотрел на узкую метку состояния. Она ждала на краю зрения так спокойно, будто у неё было всё время мира.

Тавор дождался, пока капсула завершит проверку минимального интерфейса, и только после этого вывел на крышку новый раздел.

Медицинский протокол: закрытие

Развёртывание «Унилинга»: успешно

Критические осложнения: не обнаружены

— Медицинская часть установки завершена, — сказал он. — Я закрываю протокол и готовлю акт передачи.

Окно интерфейса свернулось к краю зрения, уступая место документу. Теперь я воспринимал его уже через «Унилинг»: строки держались ровно, переходы не рвались, а прокрутка шла от намерения, без привычной борьбы с задержкой.

Тавор не стал торопить.

— Проверьте состав передаваемого имущества, — сказал он. — В акт включены нейросеть «Унилинг», встроенный ИСКИН класса 4+, медицинский протокол успешного развёртывания и право полной собственности. Корпорация после подписания не сможет отозвать установленный комплекс.

На документе подсветились ключевые строки:

Нейросеть «Унилинг»: передана реципиенту

ИСКИН класса 4+: передан реципиенту

Право собственности: подтверждено

— Медицинское заключение и копии договора будут прикреплены к вашему внутреннему пакету документов корпорации, — сказал Тавор. — Внешние системы их не получают. Для корпорации установка завершена успешно, для вас право собственности возникнет после вашей подписи под актом.

— И после этого «Унилинг» уже мой?

— Да. С ограничениями медицинской стабилизации, но юридически — ваш.

Поле подписи открылось внизу документа. Я подтвердил его мыслекомандой. «Унилинг» сформировал подпись мгновенно, без старого рывка и без паузы на проверку ключа.

Подпись реципиента: подтверждена

Акт передачи: подписан

Право собственности: зарегистрировано в контуре корпорации

Тавор поставил свою отметку следом.

— Акт вступил в силу, — сказал он. — С этого момента комплекс принадлежит вам.

После отметки Тавора акт свернулся, а минимальный интерфейс снова оставил у края зрения только строку состояния. Медицинский контур ещё удерживал внешние функции, но доступ к личному счёту открылся в ограниченном режиме.

— Остался личный перевод, — сказал Тавор. — В договор, акт передачи и медицинский протокол он не входит. Но условия выполнены: «Унилинг» развёрнут, акт подписан, право собственности перешло к вам.

Я посмотрел на строку состояния. «Унилинг» вывел окно платежа в нейтральном режиме: получатель, сумма, назначение и поле подтверждения. Акцент оставался только на проверке реквизитов.

Получатель: Тавор Риз

Назначение перевода: личный расчёт

Сумма: 200 000 кредитов

Корпоративный протокол: не применяется

— Вы уверены, что это не всплывёт в документах корпорации? — спросил я.

— В корпоративных документах уже всё закрыто, — ответил Тавор. — Этот перевод идёт как личная операция между вами и мной. Я не буду привязывать его к акту, а корпорация не получит оснований пересматривать условия установки.

Я подтвердил перевод. Раньше старая нейросеть заставила бы меня ждать проверки ключа, потом ещё раз показывала бы предупреждение о крупной сумме. «Унилинг» провёл операцию сухо и быстро: запрос, подтверждение, итог.

Перевод: выполнен

Списано: 200 000 кредитов

Остаток на счетах: 2 546 кредитов

— Перевод получен, — сказал Тавор. — Финансовая часть между нами закрыта.

Тавор принял подтверждение, убрал личное окно и вернулся к медицинскому протоколу.

—Я никуда не исчезаю, — сказал он уже обычным рабочим тоном. — Мне ещё нужно завершить передачу дел, оформить выход из контракта и подготовить ваш следующий этап здесь, в филиале.

— Загрузку баз?

— Да. После стабилизации «Унилинга» начнём с них здесь, на оборудовании корпорации. В учебный центр вы вернётесь после завершения корпоративных процедур.

Тавор закрыл окно перевода и оставил на крышке капсулы только строку состояния «Унилинга».

Стабилизация «Унилинга»: продолжается

Следующий этап: загрузка баз в филиале

— Сейчас вы останетесь в капсуле до конца стабилизации, — сказал Тавор. — Потом загрузим купленные базы здесь, на оборудовании корпорации. Медикаментозный разгон я предлагаю пройти у нас, в медицинском центре.

— Разгон тоже здесь?

— Да. Я уже согласовал это с капитаном медицинской службы. Формально причина простая: вам только что интегрировали продвинутую нейросеть, и первые циклы лучше провести под наблюдением специалистов корпорации.

Тавор на секунду задержал взгляд на служебной панели.

— Есть и вторая причина. В учебном центре вас начнут сверять со стандартным профилем ФПИ. Там до сих пор числится ИИР 95. Здесь результат 237 останется внутри медицинского контура корпорации и не даст лишних поводов для вопросов.

— Сколько займёт стабилизация?

— Недолго, — ответил Тавор. — Достаточно, чтобы я закрыл текущие дела и подготовил вас к загрузке баз.

— А разгон? Он же занимает 5 суток.

— В медикаментозный разгон вас введу я, — сказал Тавор. — Под своим наблюдением и после контрольной проверки «Унилинга». Дальше постоянное присутствие врача моего уровня не требуется. Мониторинг капсулы, дозировки и штатное сопровождение проведёт медтехник. Это его компетенция.

— То есть к концу разгона вас здесь уже не будет?

— Да, к этому моменту меня уже не будет.

— А вместо вас кого-нибудь пришлют?

Тавор посмотрел на служебную панель и только потом ответил:

— Не знаю. Я не собираюсь предупреждать руководство заранее. Контракт разорву через юридическую фирму, с выплатой неустойки. После этого корпорация сама решит, что делать с филиалом.

— И сюда кто-то поедет?

— По приказу — возможно. По доброй воле — точно нет.

Я хотел ответить, но на краю зрения появилась новая всплывающая служебная метка:

ИСКИН: наблюдение за адаптацией

— Он уже следит за мной? — спросил я.

— Только в пределах медицинского режима, — ответил Тавор. — Сейчас это служебное ядро. Оно контролирует адаптацию, но не принимает решений вместо вас и не выходит за заданные ограничения. Псевдоличность начнёт формироваться позже, и только после явного разрешения от пользователя, и только после того как ядро накопит достаточно данных и можно быдет перейти к настройкам матрицы.

Метка свернулась к строке состояния «Унилинга».

Глава 20. Лекторий

— Ближайшие три часа вы проведёте под непрерывным наблюдением, кадет, — сообщил Тавор. — Капсула поддержит минимальную седацию, управляемый анксиолиз. Вы расслаблены, можете дремать, самостоятельно дышите и нормально реагируете на голос.

Освещение внутри капсулы приглушилось. Полный интерфейс «Унилинга» исчез, оставив перед глазами узкую строку: «Непрерывное наблюдение». Появились пиктограммы активности мозга, дыхания, насыщения крови кислородом, пульс и давление. Цифры менялись, но оценивать их без медицинской подготовки я не стремился.

Медтехник периодически проверял реакцию на обращение: его голос спрашивал, слышу ли я вопрос. Я отвечал и снова проваливался в дрёму.

Проверки слиплись в однообразную череду: полумрак, скупой вопрос, мой ответ — и ни намёка на отдельные эпизоды. Очередной оклик вырвал меня из дремоты. Перед последней проверкой интерфейс известил, что подача успокоительного прекращена, и вывел лишь один временной маркер:

Первичная стабилизация: 03:08:17

Отклонения: не зарегистрированы

Минимальная седация: прекращена

— Показатели устойчивы, отклонений нет. Реакция на обращение нормальная, — сообщил медтехник.

— Ответьте, кадет: где вы находитесь и кто с вами разговаривает? — Тавор смотрел прямо на меня.

— В медицинской капсуле филиала корпорации. Со мной разговариваете вы, господин Тавор.

— Ясность сознания подтверждена, снятие ограничений разрешаю.

Приглушённая строка развернулась в полный интерфейс «Унилинга». Одним статусом интерфейс подтвердил восстановление функций: связь, электронный паспорт и банковский доступ; соответствующие значки снова стали активными. В строке адаптации по-прежнему стояло: «Не завершена».

— Следующий этап — перенос зарезервированного заказа баз знаний.

— Заказ открыт. Запускаю перенос в «Унилинг», — сообщил Тавор.

Интерфейс назвал операцию «Обновление репозитория». Тавор раскрыл состав заказа, и передо мной развернулся полный журнал.

После детализации заговорил медтехник:

— Запускаю передачу.

Перед глазами появился ответ системы:

Система проводит сверку подлинности баз знаний с реестром лицензий

Входящий заказ: подлинность подтверждена

Старые базы текущего репозитория: 22

Подлинность: не подтверждена

Полоса переноса дошла до конца. После сопоставления и замены старых записей система одним блоком подтвердила целостность, действительность лицензий итогового репозитория, отсутствие конфликтов и готовность к ускоренному усвоению.

Итоговая строка показывала сто шестьдесят одну активную каталожную базу. В расчёт вошли восемь старших редакций, сто тридцать три базы основного заказа, две служебные, четырнадцать автономных и четыре базы по противодействию архам. База «Выживание на планетах с агрессивной средой» уже существовала: интерфейс обновил её до третьего ранга. Количество записей осталось прежним.

— Перенос и проверка завершены, кадет. Процедуру перевожу к подготовке разгона, — сказал Тавор.

Итоговая строка репозитория свернулась, и интерфейс сменил заголовок:

Медикаментозный разгон

Режим: флотский стандарт

Продолжительность: 5 суток

Коэффициент: ×10

— Это штатная флотская программа, — сказал Тавор. — Расчётный профиль — базовый ИИР сто пятьдесят и серийная нейросеть четвёртого или пятого поколения. За пять суток базы, внесённые в первом ранге, гарантированно проходят четвёртый. Для полного пятого времени недостаточно; пятый ранг получает только частичный прогресс, в районе 20–40%.

— Запуск проведу лично, — продолжил Тавор. — После этого штатный контроль примет медтехник. Моё постоянное присутствие не требуется.

Медтехник не ответил сразу. Он сверял показания на своей панели, проверил линию у моего предплечья и только после этого сообщил:

— Капсула готова. Медицинский контур стабилен, репозиторий баз доступен для усвоения. Можно начинать.

Перед глазами раскрылся запрос согласия. Пять суток и коэффициент десять уместились в две строки над полем подтверждения. Я перечитал их ещё раз и принял запрос.

— Подтверждаю.

Тавор дождался системной отметки.

— Начинайте разгон.

Инъекционный модуль щёлкнул у предплечья. Холод тонкой полосой прошёл вверх по руке, добрался до плеча и растёкся по груди. Я успел сделать три ровных вдоха. На четвёртом тело стало тяжёлым, а слова Тавора и медтехника перестали складываться в речь.

Заголовок разгона расплылся. Последней исчезла строка: «Коэффициент: ×10».

Сознание вернулось без перехода. Сначала проявился свет над капсулой, потом — сухость во рту и тяжесть в мышцах. Перед глазами уже висела итоговая сводка:

Медикаментозный разгон: завершён

Продолжительность: 5 суток

Критические отклонения: не зарегистрированы

Я сверил дату и время:

Разгон начался 10/05 8260 ГГ в 18:00, а сейчас нейросеть показывала 15/05 8260 ГГ, 18:00. Прошло ровно пять местных суток. Цифры ещё слегка расплывались, но через несколько секунд изображение стало чётким. Я глубже вдохнул и почувствовал прохладный воздух на лице.

— Не поднимайтесь сразу, — сказал медтехник. — Сначала пошевелите пальцами и согните руки.

Пальцы слушались, хотя движения ощущались непривычно медленными. Я согнул руки, затем по его команде приподнялся на локтях. Капсула не вывела предупреждений.

Медтехник велел мне сесть. Я подтянулся насколько смог, перенёс вес на дрожащие ладони и заставил спину выпрямиться. Меня придержали сзади за плечи, пока позвоночник привыкал к вертикали. Мышцы вдоль позвоночника отозвались тупой болью, но корпус удержали. Несколько секунд я просто сидел, пока дыхание и пульс возвращались к обычному ритму.

Свет усилился — кажется, добавили интенсивности. Перед лицом провели рукой. По команде я проследил за движением слева направо, затем поочерёдно попытался коснуться пальцем кончика носа. Первая попытка вышла мимо — палец ушёл к переносице. Со второй я скорректировал движение, но руку всё ещё слегка водило из стороны в сторону. Изображение оставалось чётким, но координация возвращалась медленнее, чем хотелось бы.

Я спустил ноги на пол. Мне дали время перенести вес вперёд, затем разрешили встать, удерживаясь за край. Я вцепился в капсулу и рывком поднял себя. В глазах на секунду потемнело, пол ушёл из-под ног, но колени, вопреки ожиданиям, не подогнулись. Я замер, пережидая звон в ушах. Выпрямился и сделал два шага рядом с капсулой. Первый шаг дался тяжело — ступня шлёпнула по полу сильнее, чем я ожидал. На втором шаге меня качнуло, пришлось балансировать, раскинув руки, но в итоге я устоял. Тело вспоминало, как ходить.

Мне подали стакан воды. Первые глотки ободрали горло, но вскоре спазм отпустил. Меня попросили назвать своё имя, текущую дату и предположить, сколько длился разгон. Я прохрипел имя, вспомнил дату и озвучил догадку. Ответ, кажется, совпал с реальностью — медтехник кивнул. Слабость сохранялась, но за время проверки держалась на одном уровне, а каждое следующее движение требовало меньше сознательного контроля.

— Координация в норме. Медицинских оснований продлевать наблюдение нет. Можете покинуть зону после оформления выхода.

В интерфейсе появилась отложенная передача от Тавора:

«Кадет, разгон завершён штатно. Расчёт и медицинская часть закрыты. К моменту получения сообщения я уже покинул филиал. Тавор Риз».

Я закрыл сообщение. Медтехник тем временем поставил на боковую поверхность капсулы небольшой опечатанный контейнер.

— Извлечённая нейросеть принадлежит вам. Можете забрать её либо оставить распоряжение на утилизацию.

Возвращать старую нейросеть обратно в голову я не собирался, а другого применения ей не видел.

— Утилизируйте.

Медтехник вывел форму. Я подтвердил распоряжение и получил отметку о приёме контейнера.

Я вышел из медицинской зоны. За дверью начиналась обычная территория учебного центра: переходы между корпусами, указатели, встречные кадеты.

Дорога до жилого блока осталась прежней, но воспринималась иначе. Взгляд быстрее выделял номера проходов и предупреждающие знаки, движение людей перестало сливаться в общий поток. Расстояния, скорость встречных и расположение предметов я оценивал точнее, чем раньше. «Унилинг» не подсказывал ответы — детали просто раньше попадали в поле внимания.

На первом пересечении проходов я заранее заметил встречный поток и сместился к стене. Места для двоих хватало, однако плечо всё равно задело выступ указателя. Взгляд правильно оценил расстояние, а тело выполнило движение по старой привычке. На следующем повороте я замедлился и прошёл точно по выбранной линии. Разница была небольшой, но повторять действие сознательно уже не потребовалось.

Интерфейс предлагал навигацию, хотя дорогу я помнил. Я оставил перед глазами только обозначение жилого корпуса. Номера секций находил раньше, чем успевал свериться с подсказкой. На лестнице пришлось следить за каждым шагом: мышцы ещё держали тяжесть после медикаментозного цикла. Через несколько пролётов я уже перестал контролировать каждое движение.

Память работала так же непривычно: нужная информация находилась легче. Собственные воспоминания и загруженный материал занимали разные слои, поэтому источник всплывшего факта определялся сразу. Новые навыки ощущались как готовность выполнить правильную последовательность действий, а не как уже прожитый практический опыт. Телу ещё явно требовалась индивидуальная калибровка.

По пути в интерфейсе появилось расписание дальнейшей подготовки. Я свернул уведомление и вернулся в закреплённый за мной жилой модуль Д-4-17.

Внутри по-прежнему было тесно. Между двумя рядами коек двигались кадеты, открывались шкафчики, сдвигались шторки. Я дождался свободного прохода и добрался до места 2Б у дальней стены. Армейский контейнер оставался в фиксаторе под нижней койкой. Замок шкафчика принял доступ; личная сумка и сложенный «Техник-6» лежали внутри.

Только после этого я развернул расписание полностью. Список начинался с раннего утреннего блока. Я просмотрел заголовки, оставив подробности до подъёма.

На верхнюю койку я поднялся медленнее обычного. Руки уверенно держали вес, но мышцы спины и ног отзывались напряжением после медицинского цикла. Я устроился на жёстком мате и вытянул шторку из бокового паза.

Голоса, щелчки замков и движение в проходе сразу стали тише, хотя не исчезли. Из вентиляционной щели у изголовья шёл прохладный воздух. Расписание оставалось открытым перед глазами.

Я закрыл расписание и лёг. Впервые после установки «Унилинга» я засыпал без капсулы, без наблюдения — просто в темноте за шторкой.

Утро началось с временного маркера в интерфейсе:

16/05 8260 ГГ, 06:00

Прежде чем вставать, я коротко проверил «Унилинг». Он отозвался сразу. Связь работала, базы открывались, предупреждений не было.

Несколькими опорными мыслями я восстановил последовательность последних событий: прибытие в центр, выбор и покупка, установка «Унилинга», синхронизация баз, пятисуточный разгон и возвращение в жилой блок. Медицинский этап закончился.

Я открыл расписание и разобрал его внимательнее. Первым блоком стояла лекция об архах. Дальнейшие пункты показывали переход от медицинских процедур к военной подготовке.

Закрыв расписание, я собрался, вышел из жилого блока и направился к лекторию.

Сначала дорога ничем не отличалась от других переходов учебного центра. Кадеты выходили из жилых корпусов небольшими группами и расходились к разным зданиям. На следующем пересечении часть потока свернула вместе со мной. Ещё через один переход встречное движение почти исчезло: большинство шло в ту же сторону.

В узких участках шаги и голоса отражались от стен, а на открытых пересечениях общий шум снова рассеивался. Кто-то шёл один, продолжая читать данные в интерфейсе, другие держались по двое или по трое. Общего строя не было, но перед поворотами люди заранее смещались в нужную сторону и обходились без остановок.

Указатели дублировались на стенах и над проходами. Интерфейс держал маршрут перед глазами, однако обращаться к нему приходилось только на развилках. Перед последним поворотом две линии движения сошлись в одну. Кадеты пропускали тех, кто шёл быстрее, и постепенно заполнили всю ширину перехода. По плотности потока уже можно было оценить масштаб занятия.

Указатели привели меня к главному входу. За дверями открывался веерный зал, рассчитанный примерно на пятьсот человек. Почти все места уже были заняты, и несколько сотен голосов сливались в ровный гул.

Главный вход находился в самой широкой и высокой части зала. С площадки за дверями пространство просматривалось сверху вниз, до рабочей зоны у противоположной стены. Около двадцати рядов занимали весь уклон; головы сидящих повторяли плавные дуги рядов вокруг нижней площадки.

Потолок перекрывали широкие световые панели. Холодный ровный свет доходил до крайних мест и почти не давал теней в проходах. Матовый тёмно-серый пол отделялся от графитовых корпусов кресел только тонкими линиями навигации. На светлых стеновых панелях не было украшений: их поверхность разбивали номера секторов, обозначения выходов и узкие стыки звукопоглощающих блоков. С порога маркировка оставалась различимой над занятыми рядами.

Вдоль задней стены тянулась свободная полоса, соединявшая главный вход с боковыми проходами. Двери открывались в неё, а не прямо между креслами, поэтому прибывающие успевали свериться с номером сектора и выбрать направление. Над дверями горели одинаковые световые таблички; рядом были нанесены схемы ближайших рядов. Даже при почти заполненном зале у дверей сохранялось место для движения.

Отделка выглядела рассчитанной на постоянную нагрузку. На краях ближайших ступеней и у поворотов прохода матовая поверхность была слегка затёрта, остальные участки оставались целыми.

Ряды поднимались террасами от рабочей зоны спикера к задней стене. Каждый изгиб повторял общую дугу зала и разворачивал места к большой проекционной поверхности внизу. Широкий поперечный проход делил верхний и нижний ярусы; от него между секторами расходились два радиальных. Ещё по одному проходу тянулось вдоль боковых стен к дополнительным выходам.

Навигация показала свободные места в средней части. Я спустился по одному из радиальных проходов до поперечного, свернул в нужный сектор и поднялся на три ряда. Встроенные световые линии обозначали края ступеней, номера секторов и направления к выходам. Перед каждым креслом находилась сложенная рабочая поверхность с неактивной учебной панелью.

Свободное место оказалось у прохода. Отсюда передние ряды не перекрывали рабочую зону: внизу стояла панель лектора, за ней почти всю стену занимала проекционная поверхность, а рядом оставалось достаточно пространства для разбора схем и тактических построений. По дуге открывалась большая часть аудитории.

Я сел и убрал навигацию.

Кресло было достаточно широким и позволяло свободно двигаться в форме. Невысокая спинка поддерживала поясницу, а по сторонам оставалось место для личного оснащения. Сиденье и спинка были собраны в одном жёстком корпусе, крепления утоплены в основание. Под креслом оставалась свободная ниша для ног сидящего сзади. Расстояние до следующего ряда оставляло небольшой запас перед коленями.

Рабочая поверхность опускалась перед сидящим и фиксировалась жёстко. Шарнир удерживал её без люфта, и под локтями панель не прогибалась. В сложенном положении она вставала вдоль спинки впереди и освобождала проход. Номер места повторялся на корпусе кресла и у края панели. Маркировку можно было проверить как до посадки, так и после того, как поверхность опустилась.

Учебная панель занимала почти всю поверхность. На тёмном покрытии выделялись только рамка экрана и метка места. По краям оставались узкие полосы для рук, а ближе к креслу — небольшой свободный участок, на который можно было положить рабочую пластину. Следы постоянного использования были заметны именно там: мелкие потёртости, несколько светлых полос, сглаженные углы. Оборудование содержали в порядке, хотя покрытие уже носило следы регулярного использования.

Светло-серые панели стен приглушали общий шум, поэтому ближайшие разговоры различались даже среди сотен голосов. До начала занятия оставалось несколько минут.

На соседних рядах готовились по-разному. Одни сразу раскрывали учебные панели, другие убирали навигацию и осматривали рабочую зону. Кто-то продолжал разговор, наклонившись к соседу, кто-то сидел отдельно и просматривал расписание. По ярусам ещё двигались курсанты, идущие к своим секторам; поднятые рабочие поверхности поочерёдно складывались, пропуская их к свободным местам.

Слева от меня сидела худощавая девушка с тёмными волосами, собранными в тугой узел. Она просматривала расписание на учебной панели. По другую сторону от неё расположился плотный светловолосый парень и смотрел на пустой экран над рабочей зоной.

Вокруг продолжали переговариваться почти пятьсот курсантов. Отдельные голоса терялись в общем гуле, но стоило открыться боковому входу у рабочей зоны, как разговоры начали стихать сектор за сектором.

В лекторий вошёл мужчина в форме без действующих знаков различия.

Он был заметно старше людей, которых я до сих пор видел в учебном центре. Высокий, сухощавый, с короткими стальными волосами, шёл неторопливо и не оглядывался по сторонам. Тёмная форма сидела на нём свободно, особенно в поясе, но в плечах оставалась точно подогнанной. Он остановился у панели без лишнего движения и сразу повернулся лицом к рядам. Положил на панель тонкую рабочую пластину, дождался полной тишины и поднял взгляд.

Глава 21. Симуляция

Мужчина ещё несколько секунд смотрел на притихшие ряды, и я получил возможность рассмотреть его без спешки.

Высокий, когда-то очень широкоплечий, он с возрастом немного подался в плечах, но спину держал прямо. Не вытягивался перед залом и не принимал нарочитой строевой стойки — просто стоял так, словно за десятилетия не нашёл причины от этой привычки отказаться.

Удлинённое лицо с тяжёлым подбородком казалось высеченным из старого камня. Глубокие морщины пересекали лоб, от сломанного и чуть смещённого носа к уголкам рта спускались две жёсткие складки. Через левую бровь проходил широкий белёсый шрам. Короткие стальные волосы поредели на висках, густые брови почти полностью поседели. За правым ухом тускло блеснула наружная часть слуховой пластины.

Тёмно-графитовая форма была старого строгого кроя. Без действующих знаков различия. На груди — несколько орденских планок и потемневшая эмблема абордажников. Воротник застёгнут, на брюках сохранились чёткие стрелки, форменная обувь вычищена до блеска. Не парадность — порядок, который этот человек продолжал соблюдать без внешней необходимости.

Он перенёс вес на левую ногу, и короткое движение выдало лёгкую хромоту.

— Дарен Восс, майор абордажных подразделений Военно-космических сил Аратанской империи в отставке.

Голос оказался негромким и чуть хриплым. Веерный подъём кресел подхватил его без эха, и Дмитрию не пришлось вслушиваться.

— К штату центра переподготовки я не отношусь. Меня пригласили как специалиста по архам. Во время последней крупной миграции архов я служил капитаном, заместителем командира абордажной и контрабордажной секции на среднем десантном корабле «Торвен». Третий экспедиционный флот Аратанской империи. Больше сорока лет назад.

Проекционная поверхность за его спиной потемнела. В центре возникло условное объёмное изображение боевой особи. Деталей было ровно столько, сколько требовалось для учебной схемы: корпус, конечности, направление движения и связь с другими элементами модели.

В загруженной Дмитрию базе нашлось общее обозначение: боевая особь архов. Никакого индекса конкретного улья рядом не стояло.

— Что вы видите? — спросил Восс.

— Боевую особь, — ответили из передних рядов.

— Это название. Я спросил, что вы видите.

После короткой паузы прозвучало:

— Противника.

Восс чуть склонил голову.

— Вот с этой ошибки обычно и начинают.

Изображение уменьшилось. Рядом с ним появились десятки других особей: крупнее и мельче, с разными пропорциями корпуса и конечностей. За ними проявились тоннели, камеры и уходящие вниз шахты. От отдельных тел потянулись линии к распределительным узлам, рабочим зонам и нескольким защищённым секторам в глубине схемы.

— Арх перед вами — не весь противник. Это часть противника, которой дали тело. Иногда рука. Иногда зуб. Иногда глаз. Какая именно часть — определяет не внешний вид, а задача, которую она выполняет для улья.

Он выделил первую особь.

— Вы можете уничтожить её. Можете уничтожить сотню таких же. Если улей сохранил управление, коммуникации, снабжение и инкубационный цикл, он восполнит потери. Для улья уничтоженные особи — израсходованный биоматериал.

На схеме погасла сотня отметок. Через несколько секунд из глубинных камер по тоннелям двинулись новые.

— Страх — человеческая реакция. Улей отвечает на потери иначе: меняет состав следующей волны, направление удара или темп атаки. Пока потери не нарушают работу системы, они не заставляют его отказываться от задачи.

— Тогда зачем считать уничтоженных? — спросил кто-то справа.

Восс повернул голову к голосу, не пытаясь отыскать говорившего среди сотен лиц.

— Чтобы оценивать расход биомассы противника и понимать, какую непосредственную угрозу вы сняли. Ошибка начинается, когда число уничтоженных особей принимают за итог операции.

— На «Торвене» научная секция оценивала невосполнимый расход биомассы. Если бой шёл на территории действующего улья и останки оставались ему, через три-четыре часа материал возвращался в инкубационный цикл. Такой результат засчитывали не более чем за десять процентов номинального ущерба. Выигранное время учитывали отдельно.

Изображение перестроилось в тактическую схему. Голоэкран показал участок поверхности в разрезе: над линией грунта располагался оборонительный рубеж, под ним расходилась сеть тоннелей с несколькими выходами. Позиции подразделения обозначались компактными метками, сектора огня — полупрозрачными конусами. Из тоннелей к рубежу тянулись последовательные потоки отметок противника. По краю схемы шла временная шкала, а рядом с условными позициями менялись служебные индикаторы. Схема остановилась на моменте завершения боя.

— Вводная. Подразделение получило задачу удерживать рубеж у выхода из тоннельной системы в течение часа. Противник атаковал с фронта тремя последовательными волнами. Для отражения второй волны командир ввёл в бой тяжёлые огневые средства. Во время третьей дважды переносил огонь между участками рубежа. За час уничтожена тысяча боевых особей. Рубеж удержан, израсходовано около трети боезапаса. Тоннельная сеть продолжает действовать. Оцените результат.

— Задача выполнена. Атака отражена, — ответил курсант с нижнего яруса.

— Какая атака?

— Фронтальная. Та, которую подразделение наблюдало.

— Верно. Что противник узнал за этот час?

После паузы ответили с другого ряда:

— Расположение огневых позиций.

— Применённые тяжёлые средства, — добавил ещё один курсант.

— Порядок переноса огня и время реакции между участками, — сказал третий.

Восс кивнул.

— Теперь оцените действия улья.

— Фронтальные волны могли быть разведкой боем.

— Могли, — согласился Восс. — Это рабочее предположение, не установленный факт. Что происходило в тоннелях одновременно с атакой?

Ответа не последовало.

— Неизвестно, — сказал наконец первый курсант.

— Вот теперь результат сформулирован полностью. Подразделение выполнило задачу и удержало рубеж. Наблюдаемая атака отражена. Противник потерял тысячу боевых особей, но получил данные о вашей обороне. Его действия в тоннельной сети и общая цель операции остаются неустановленными.

На верхнем ярусе кто-то негромко кашлянул. Звук ничем не выделялся бы из обычного шума большого зала, если бы Восс на мгновение не поднял глаза выше курсантских рядов.

Дмитрий проследил за его взглядом. Почти у дальней стены сидели двое, чей возраст резко отделял их от окружающих. Пожилой мужчина устроился с краю, оставив свободным проход. Рядом с ним женщина со светлыми, коротко остриженными волосами держала на коленях сложенные руки. Формы на них не было. Оба смотрели не на схему.

Женщина едва заметно подняла два пальца. Не приветствие для зала — короткий знак тому, кто стоял внизу.

Восс ответил таким же движением возле панели. Его лицо не изменилось, но пауза затянулась на долю секунды дольше прежних.

— В Содружестве закрепилось название «архи». Обычно им обозначают расу в целом. Во флотских подразделениях услышите «арахниды», «жуки» или «пауки». Это обиходные названия одного противника, а не биологическая классификация. Определять по ним вид или касту нельзя.

На верхнем ряду пожилой мужчина наклонился к своей спутнице и что-то сказал. Женщина не ответила, продолжая смотреть на Восса.

— Официальный материал вы уже получили, — продолжил Восс. — Он понадобится. Но правильные сведения не защищают от неправильного вывода. Поэтому мы будем разбирать не только устройство улья. Будем разбирать, что видит отделение, чего оно не видит и какое решение принимает на неполных данных.

Он погасил одиночную особь. На проекционной поверхности осталась вся система: уровни, тоннели, потоки и защищённые центры.

— Зафиксируйте основной принцип: отдельные боевые особи выполняют задачи улья. Чтобы оценивать действия противника, нужно видеть всю систему — управление, коммуникации, снабжение, инкубационные зоны и боевые касты.

На схеме последовательно обозначились уровни улья и соединявшие их тоннели.

— Начнём со структуры.

— Тогда зачем изучать устройство улья и отправлять подразделения под землю? — спросил курсант. — Почему не уничтожить его с орбиты?

— Если район можно списать целиком, так и поступают, — ответил Восс. — Но орбитальное орудие поражает заданный объём. Сначала нужно определить, какой именно объём следует уничтожить.

На голоэкране возник разрез местности. Под поверхностью расходилась тоннельная сеть. В стороне от неё обозначились городская агломерация, транспортные магистрали и несколько заглублённых сооружений.

— Улей может находиться под мегаполисом, промышленным районом, энергетическим комплексом, подземным хранилищем или объектом, ради сохранения которого проводится операция. Иногда архи занимают уже существующую инфраструктуру. Иногда прокладывают тоннели рядом с ней. Если нанести удар без точной схемы, цель будет уничтожена вместе с городом, производством и всем, что командование собиралось сохранить.

Один из заглублённых объектов на схеме выделился отдельным контуром. Тоннели проходили над ним и огибали его с двух сторон.

— Допустим, этот комплекс необходимо сохранить. Тогда недостаточно знать координаты поверхности. Нужны границы улья, глубина уровней, расположение инкубационных зон, управляющих секторов, транспортных магистралей и резервных ходов. От этих данных рассчитываются точки ввода боеприпасов, глубина подрыва, мощность и направление распространения ударной волны.

— А если разведданных нет?

— Протокол требует установить максимальную мощность поражения.

На схеме вокруг улья развернулась окружность радиусом сто пятьдесят километров.

— Такой удар гарантированно уничтожит цель. Вместе с ней исчезнет всё в пределах зоны поражения. И это ещё без учёта последующей орбитальной обработки района.

— Зачем обрабатывать его после подрыва?

— Чтобы не строить дальнейшие решения на предположении, что основной боеприпас уничтожил все резервные секторы. После глубинного подрыва флот поражает выходы, обрушения, выявленные полости и любые признаки сохранившейся активности.

Схема вернулась к первоначальному виду.

— Обычно операция начинается не с подрыва. Район изолируют. На всех направлениях выставляют блокпосты. Наземное и воздушное пространство закрывают непрерывным объективным контролем. Датчики перекрывают поверхность, тоннельные выходы, транспортные маршруты и воздушные коридоры. Из зоны не должна выйти ни одна особь, носитель биоматериала или разведывательная форма.

— После этого начинается разведка?

— Сначала дистанционная. Орбитальное наблюдение, сейсмическая съёмка, глубинное сканирование, автоматические зонды, дроны, дроиды и контрольные бурения. Людей вводят после того, как техника исчерпала возможности либо обнаружила объект, который требует подтверждения на месте.

— Что именно делает подразделение?

— Уточняет глубину и конфигурацию уровней. Проверяет назначение камер. Устанавливает маршруты перемещения. Размещает маяки и ретрансляторы. Главное — выполняет подсветку целей для флота и расчётчиков специальных боеприпасов.

На схеме несколько подземных зон получили точные координатные метки. От них к орбитальной платформе протянулись линии целеуказания.

— Без этих данных можно уничтожить поверхность и оставить работающий глубинный сектор. Можно обрушить транспортный тоннель, но не повредить инкубационную зону. Можно сместить подрыв на несколько сотен метров и потерять объект, который требовалось сохранить. Разведка определяет не только куда наносить удар, но и какую мощность разрешено применить.

— Значит, наземная операция нужна ради целеуказания?

— Ради разведки, изоляции, подсветки целей и подтверждения результата. Подземное подразделение даёт флоту координаты. Флот уничтожает объекты, которые подразделение не может поразить собственными средствами.

— А если рядом мегаполис?

— Тогда времени может не быть. Если улей получает доступ к населению, животным, пищевым резервам или промышленным запасам органического сырья, он получает биомассу для расширения. Чем больше объём доступного материала, тем быстрее растут инкубационные мощности и численность специализированных каст.

На схеме от городской агломерации к улью потянулись несколько направлений.

— В такой обстановке подразделение могут ввести до завершения полной разведки. Его задача — перекрыть маршруты к источникам биомассы, выиграть время и передать данные для удара. Командование понимает, что подразделение может не выйти. Потеря людей сопоставляется с риском поглощения мегаполиса.

— То есть ими жертвуют?

— Если выбор стоит между подразделением и несколькими миллионами жителей, решение принимается до высадки.

— Тогда зачем вообще отправлять разумных людей? — спросил другой курсант. — Автономные дроиды могут провести разведку и установить маяки.

— Могут, — ответил Восс. — Поэтому первыми обычно идут именно они. Вопрос в том, сколько времени они сохраняют работоспособность внутри действующего улья.

На схеме появились несколько автоматических платформ. После входа в тоннели линии связи начали прерываться.

— Архи применяют биологический эквивалент радиоэлектронной борьбы. Это не один передатчик, который можно обнаружить и уничтожить. Помехи создаются специализированными особями и структурами улья. Они подавляют каналы связи, перегружают датчики, создают ложные сигналы и нарушают работу ретрансляторов.

На голоэкране отметки дроидов начали расходиться с отображаемыми маршрутами. Один аппарат остановился перед ложным ответвлением, второй передал несколько несовместимых координат.

— Автономная платформа продолжает выполнять программу, но перестаёт получать подтверждённую картину обстановки. Внутри улья меняются проходы, появляются новые преграды, рабочие касты перестраивают маршруты. Морфология особи не гарантирует известную функцию. Машина сопоставляет наблюдение с загруженной моделью, а улей меняет условия быстрее, чем модель обновляется.

— Искусственный интеллект может принимать решения самостоятельно.

— Может. Для этого ему нужны защищённые вычислительные мощности, многоканальные сенсоры, независимая навигация, средства самообороны и устойчивая связь с соседними платформами. Получается не дешёвый разведывательный дроид, а автономный боевой комплекс.

— Но он всё равно не ценнее солдата.

— В моральной оценке — возможно. В расчёте снабжения — нет.

Восс вывел рядом две служебные ведомости.

— Полностью автономная платформа, способная работать под биологическим подавлением, стоит дороже подготовки и оснащения солдата. Для зачистки крупного улья таких платформ потребуются сотни или тысячи. Потерянный комплекс нужно изготовить заново. Человеческое подразделение может менять порядок действий без полной перепрошивки модели, использовать непредусмотренные признаки и продолжать работу после отказа части оборудования.

— Значит, люди эффективнее машин?

— В отрыве от операторов автономная техника заметно теряет эффективность. С операторами она работает лучше, но для управления нужны связь и ретрансляторы. Именно их улей подавляет в первую очередь. Поэтому техника и люди действуют совместно. Дроны строят первичную карту. Дроиды проверяют опасные направления, несут датчики и устанавливают ретрансляторы. Солдаты подтверждают спорные данные, меняют задачу на месте и выполняют подсветку целей.

— А если связь полностью потеряна?

— Подразделение переходит на локальные средства, проводные линии, контрольные точки и заранее установленные процедуры. Автономные платформы становятся частью его оснащения, а не заменой подразделения.

На схеме люди и машины выстроились в единую цепь. Впереди двигались зонды, за ними — дроиды, дальше располагались солдаты и ретрансляционные узлы.

— Стандартная операция строится на минимальном риске. Сначала изоляция. Затем полный инструментальный контроль района. После него — дистанционная и автоматизированная разведка. Люди входят только туда, где техника не смогла подтвердить данные или требуется немедленное решение. Но если улей приближается к крупному источнику биомассы, порядок сокращают. Тогда подразделение покупает своим временем возможность рассчитать подрыв и сохранить то, что находится за пределами улья.

Восс погасил схему, но не отпустил аудиторию сразу.

— Во время медикаментозного разгона усвоенные разделы загруженных баз закрепились в долговременной памяти и создали предварительные двигательные программы. Сложный боевой навык не сводится к простому рефлексу: он становится автоматизированной сенсомоторной реакцией, когда моторная кора, базальные ядра и мозжечок многократно связывают распознавание угрозы с выбором действия, движением и его последствием. Полное сенсорное замещение заставляет мозг воспринимать такую последовательность как реальный опыт, а нейросеть отмечает ошибки и повторно активирует плохо закрепившиеся связи.

Восс вернул на экран последнюю схему обороны.

— Условия задач построены по материалам сегодняшней лекции. Вы будете задействовать усвоенные двигательные и командные навыки, связывая их с разобранными признаками. Проверка снаряжения, работа с сенсорами, доклад и перенос огня должны перейти в процедурную память, освобождая внимание для выбора сектора и оценки изменений обстановки.

На экране рядом с человеческими фигурами появились бронетехника, автономные платформы и силуэты с негуманоидной анатомией.

— Большинство штатных программ центра рассчитано на бой с гуманоидными войсками, бронетехникой и автономными платформами. Сценарии против негуманоидного биологического противника запускают реже, хотя за много тысяч лет новой истории такие методики стали штатными. Действующие модели архской угрозы сформировали и дополнили во время последней миграции больше сорока лет назад. Из-за угрозы новой миграции техническая служба подготовила на их основе серию для курса.

— Оцениваться будут применение личного снаряжения, взаимодействие с подразделением и приданными средствами, тактические решения на месте и стратегическое понимание общей задачи. В итоговый зачёт войдут команды, доклады, задержки, расход боезапаса, сохранение строя, выбранные приоритеты и последствия каждого действия, включая досрочное завершение симуляции после гибели или утраты боеспособности.

Восс выждал, пока в рядах стих последний шорох.

— На сегодня лекционная часть закончена; назначения на практическую отработку уже переданы в ваши нейросети.

В поле зрения развернулось служебное уведомление:

ВТОРАЯ ОЧЕРЕДЬ. ЗАЛ 2. ТРЕНАЖЁР 17.

РАСЧЁТНОЕ ПОДКЛЮЧЕНИЕ — ЧЕРЕЗ СОРОК ТРИ МИНУТЫ.

ВОЗМОЖЕН ДОСРОЧНЫЙ ВЫЗОВ.

Почти пятьсот кадетов поднялись одновременно, однако у выходов поток сразу разделился. Нейросеть развернула общую схему: пятьдесят мест первой очереди — по двадцать пять в каждом зале; остальные кадеты разбиты на следующие очереди. Над двумя проходами появились маршрутные указатели, и первые пятьдесят направились к ним. Для ожидания мне предложили жилой сектор, учебную зону или общий вестибюль. Я выбрал третью возможность, чтобы заранее осмотреть тренажёр.

Маршрут привёл в широкий вестибюль с надписью над входами: «Флотские боевые тренажёры виртуальной симуляции. Залы 1–2». За двумя прозрачными перегородками находилось по двадцать пять одинаковых мест, расставленных пятью рядами. Между залами располагался пост операторов; вдоль стен оставили проходы для медиков и технических платформ.

Низкие горизонтальные ложа стояли открытыми. У изголовий находились подвижные опоры для головы и шеи со стерильным коннектором нейрошунта, по бокам — мягкие фиксаторы, биометрические датчики и поднятые посадочные секции. На обращённой к служебному проходу стороне каждого тренажёра находился механический рычаг принудительного отключения. Над ложами горели номера и отметки состояния.

Кадеты первой очереди уже занимали места. Ложа подстраивались под рост и изгиб позвоночника, фиксаторы удерживали тело без видимого давления. Операторы проверяли соединение, медики наблюдали за биометрией с центрального поста.

На семнадцатом тренажёре погасла отметка калибровки. Лежавший в нём кадет на мгновение напрягся, затем обмяк, хотя показатели остались ровными.

Пока операторы подключали остальных кадетов первой очереди, отсчёт до моего вызова уменьшился до тридцати девяти минут.

Через восемь минут зелёная отметка над семнадцатым тренажёром стала жёлтой. Лежавший на ложе кадет резко втянул воздух и стиснул пальцы. После стабилизации показателей коннектор вышел из нейрошунта и отошёл от головы. Фиксаторы разошлись только после того, как медик сверил показатели на своём терминале.

Нейросеть сразу заменила прежнее время:

ТРЕНАЖЁР 17 ОСВОБОЖДЁН.

ПОДКЛЮЧЕНИЕ — ЧЕРЕЗ ТРИ МИНУТЫ.

Техническая платформа обработала ложе, заменила контактные накладки и завершила проверку соединения. Когда номер снова загорелся зелёным, я прошёл в зал, сел на поднятую секцию семнадцатого тренажёра и поставил ноги на нижнюю опору. Секция плавно отклонилась назад, одновременно поднимая ноги, пока ложе не приняло горизонтальное положение.

Поверхность подстроилась под плечи, поясницу и таз. Опоры охватили затылок и зафиксировали голову. Мягкие фиксаторы легли поверх запястий, голеней и груди. За ухом коснулся кожи холодный наконечник. Опора мягко довернула голову; после короткого щелчка коннектор вошёл в порт нейрошунта. По шее прошёл короткий внутренний импульс. На краю поля зрения последовательно появились подтверждения биометрии, соединения с нейрошунтом и готовности внешнего отключения.

КОЭФФИЦИЕНТ ВРЕМЕНИ — 3,0.

ПРЕДЕЛ СУБЪЕКТИВНОГО ВРЕМЕНИ — 02:00:00.

ДОСРОЧНОЕ ЗАВЕРШЕНИЕ — ПО УСЛОВИЯМ СЦЕНАРИЯ ИЛИ БЕЗОПАСНОСТИ.

Система запросила подтверждение. Я разрешил подключение.

После подтверждения свет зала погас. Шум вентиляции оборвался, давление ложа и фиксаторов ослабло. На мгновение неподвижное тело осталось лежать на спине, а чувство равновесия уже потянуло меня вперёд и вниз. За ухом прошёл второй импульс; ложная двойная опора исчезла. Под правым коленом хрустнула каменная крошка, на грудь лёг вес тяжёлой винтовки, а шлем наполнился ровным шумом вентиляции. Наружные датчики отмечали каменную пыль и нагретую породу.

Я стоял на одном колене за невысоким рубежом из светло-серых прямоугольных блоков, пересекавшим устье огромного грота. Поверх изображения местности развернулась тактическая схема. Нейросеть определила укрытие как сборный рубеж из керамических пеноблоков и отметила перед ним четыре сектора управляемого минного поля, скрытые среди камней боеприпасы и безопасные коридоры.

Свод поднимался почти на сотню метров. Дневной свет захватывал только приустьевую часть, дальше стены сходились в темноте, рассечённой лучами прожекторов. На рубеже двигались бойцы в одинаковых закрытых флотских комплектах, технические дроиды проверяли четыре станковых плазменных орудия, а низкие боевые дроиды зависали за укрытиями в нескольких десятках сантиметров над камнями.

Тактическая схема развернулась поверх изображения местности. Устье грота растянулось на двести с лишним метров, свод у внешней кромки поднимался почти на сотню. Сборный рубеж пересекал его поперёк. Четыре позиции тяжёлых плазменных орудий были разнесены по всей ширине, десять боевых дроидов распределены между огневыми участками и резервом, а четыре брандера находились позади укреплений у секторов минного поля.

Кроме моей, нейросеть показывала тридцать четыре отметки бойцов. Неполным взводом командовал младший лейтенант. Расчёты заканчивали проверку орудий, погонщики дроидов работали со своими машинами, остальные занимали укрытия или переносили боеприпасы. За рубежом среди камней не было заметно никакого движения.

— Гром, проверка связи, — произнёс лейтенант по взводному каналу.

— Слышу уверенно, ответил я удивившись что всплыл мой позывной.

Ответ приняли без дополнительных распоряжений. Я остался у укрепления и занялся снаряжением. Тяжёлая игольная винтовка «Арма П3» удерживалась на груди магнитным креплением. В основном магазине находились стандартные иглы. Ещё несколько таких же размещались в подсумках, а единственный магазин с разрывными боеприпасами лежал отдельно; индикатор на торце показывал двадцать игл.

Я проверил питание ускорителя, прицельный канал и переключатель мощности, вернул винтовку на крепление и осмотрел доступные подходы. Прямо перед рубежом лежало минное поле. Дальше каменное дно постепенно сужалось между стенами грота и уходило в полумрак. Справа тянулась полоса осыпи, над которой выступала широкая каменная полка.

Ожидание затянулось. Бойцы закончили приготовления, разговоры в канале прекратились. Дроиды неподвижно висели за укрытиями, направив спаренные плазменные пушки в глубину грота.

Голос лейтенанта прозвучал без предварительного сигнала:

— Внимание взводу. Погонщики засекли сигнальной сетью движение со стороны глубинных ходов. Оценочно от ста до двухсот целей, состав не определяется. Всем приготовиться.

Расчёты развернули орудия по переданному направлению. Над укрытиями поднялись прицельные блоки дроидов. Я снова посмотрел на правую стену. С каменной полки просматривались передний край минного поля, центральная часть грота и полоса обломков у стены. Подъём к ней начинался сразу за рубежом и не пересекал ничьих огневых секторов.

Я снял винтовку с крепления и направился к подъёму.

Осыпь под ногами поползла, но усилители экзоскелета удержали равновесие. Я поднялся на полку, прошёл вдоль стены и нашёл углубление между двумя выступами. Отсюда рубеж лежал ниже линии огня, а правая половина грота просматривалась почти до сужения. Каменный гребень закрывал меня спереди до груди.

Я опустился за ним, разложил короткие сошки «Армы П3» и поставил их на плотный участок породы. Прицельный канал соединился с нейросетью. По краям метки появились расстояние, поправки на давление и движение воздуха, состояние ускорителя и остаток боеприпасов.

Автоматика предлагала стрельбу короткими очередями. Я перевёл винтовку на одиночный огонь, поднял мощность ускорителя и провёл прицелом вдоль правой стены, затем через середину грота. Все построенные траектории проходили над позициями бойцов и оставляли свободными сектора тяжёлых орудий.

В общем канале прошёл доклад одного из погонщиков:

— Дистанция сокращается. Сеть теряет крайние датчики.

Лейтенант приказал приготовиться к огню. Над укреплениями выдвинулись стволы, дроиды поднялись выше, освобождая пушкам обзор. В глубине грота по-прежнему оставалась темнота. Первое движение я заметил в тепловом режиме: несколько пятен пересекли дальний луч прожектора и сразу исчезли за камнями.

Через несколько секунд из сужения показались первые архи. Они двигались рывками, используя выступы и россыпи обломков, но за ними появлялись новые. Передняя волна быстро растягивалась по ширине грота. Часть особей смещалась к стенам, остальные шли прямо к минному полю.

— Огонь по готовности, — передал лейтенант.

Первым ударило плазменное орудие в центре рубежа. Заряд осветил свод и разорвался среди передних целей. Почти одновременно открыли огонь дроиды; спаренные пушки прошили подходы короткими сериями. Архи продолжили движение, обходя упавших и заполняя промежутки.

Я выбрал особь, вырвавшуюся вперёд у правой стены. Прицельная метка удержалась на верхней части корпуса. Одиночная игла пробила защитный покров и отбросила цель на камни. Следующий арх перескочил через неё, но второго выстрела уже не избежал.

Пока тяжёлые орудия разбивали плотные скопления, я переносил огонь между одиночными целями, которые быстрее остальных приближались к рубежу.

Передние архи достигли минного поля. Первый сектор сработал сразу в нескольких местах: каменная крошка взметнулась сплошной стеной, по броне застучали обломки. Несколько целей исчезли в выбросах породы, но остальные разошлись между разрывами и продолжили движение.

Плазменные орудия переносили огонь по участкам, где противник собирался плотнее. Дроиды удерживали промежутки между секторами, рассекая каждую группу встречными сериями. Над внешней частью грота прошёл флаер, выпустил заряды вдоль левой стены и ушёл вверх прежде, чем плазменные вспышки погасли на камне.

Я стрелял реже. На повышенной мощности стандартная игла пробивала покров большинства особей, если попадала в верхнюю часть корпуса или сочленение. Прицел отмечал движение, но выбор цели оставался за мной. Я пропускал тех, кого уже держали орудийные расчёты, и снимал архов, вырывавшихся из простреливаемых участков.

Первую волну уничтожили у дальней границы минного поля. Сразу вслед за ней из глубины грота вышла следующая группа, шире прежней. Часть архов двинулась через заваленные проходы, остальные заполнили центр. Орудия снова заговорили почти непрерывно.

На правом участке один из дроидов опустился за укрытие с повреждённой пушкой. Второй сместился ближе к стене и принял его сектор. Несколько бойцов перенесли огонь вправо. В общем канале накладывались доклады расчётов, команды лейтенанта и отметки расхода боеприпасов.

Именно тогда среди обломков у правой стены появилось отдельное движение. Около десяти архов держались плотной группой. Их покров выглядел тяжелее, чем у особей из атакующих волн, а в середине двигалась одна, заметно отличавшаяся даже от них. Бронированные архи закрывали её своими корпусами и не пытались приблизиться к рубежу напрямую.

Я убрал палец со спуска и повёл прицел вслед за группой. Пока остальные особи бросались к минному полю, эти двигались вдоль стены, используя крупные обломки как укрытия. Они не спешили и останавливались каждый раз, когда между ними и укреплениями открывался прямой сектор.

— Гром — командиру. У правой стены обнаружен необычный противник. Около десяти бронированных особей прикрывают отдельную цель. В прямую атаку не вступают, движутся вдоль стены.

Канал оставался занят командами лейтенанта, распределявшего огонь по центру, где новая волна подошла к уцелевшим секторам минного поля. Я удерживал группу в прицеле, держа палец вне спусковой скобы.

Почти через минуту в канале прозвучало:

— Гром, продолжай наблюдение.

— Принял.

Группа снова пришла в движение.

Бронированные архи двигались вдоль стены короткими перебежками. Двое шли впереди, проверяя проходы между обломками, остальные держались вокруг отличавшейся особи. Когда один из передних останавливался, его место занимал следующий. Центральная фигура всё время оставалась закрыта хотя бы двумя корпусами.

Я увеличил изображение. Тепловая картина у всей группы отличалась от атакующих особей: внешний покров медленнее отдавал тепло, а в местах сочленений оставались узкие яркие полосы. У той, которую они прикрывали, распределение нагрева было другим, однако понять причину по доступному ракурсу не получалось.

В центре грота вторая волна дошла до минного поля. Лейтенант последовательно разрешил подрыв ещё двух секторов. Первый взрыв разметал передний ряд, второй пришёлся по группе, пытавшейся пройти через уже выжженную полосу. Несколько архов всё же вырвались дальше, и бойцы встретили их огнём из-за укреплений.

Правое плазменное орудие било почти без перерывов. После очередного выстрела его ствол опустился, по каналу прошёл доклад о перегреве. Расчёт переключил охлаждение на аварийный режим, а два дроида разошлись по сторонам и закрыли освободившийся сектор спаренными пушками.

Одна особь разведывательного типа рывком прошла между их сериями и пересекла дальнюю границу минного поля. Я на мгновение отвёл прицел от стены, поймал её перед ближайшим укрытием и выстрелил. Игла вошла сбоку под защитную пластину. Арх перевернулся на камнях, не добравшись до бойцов нескольких метров.

Когда я вернул увеличение, бронированная группа продвинулась почти на двадцать метров. Она использовала тот короткий промежуток, когда внимание правого участка сместилось к прорвавшейся цели. Передние особи уже занимали новые укрытия, остальные переводили отличавшуюся фигуру за ними.

Движение группы каждый раз совпадало с перегрузкой правого участка. Атакующие волны давили прямо на рубеж, теряли десятки особей и заполняли освободившиеся проходы. Бронированные архи ждали, пока внимание защитников сместится, и только тогда переходили к следующему укрытию.

Над гротом снова появился флаер. Он прошёл вдоль центральной оси, выпустил плазменные заряды по следующей волне и развернулся у выхода. Один из зарядов ударил ближе к правой стене, чем остальные. Вспышка скрыла бронированных архов, а когда прицел восстановил изображение, одна из сопровождавших особей лежала среди обломков.

Оставшиеся сразу сомкнулись. Двое развернулись к рубежу, прикрывая перестроение, а через несколько секунд продолжили движение. Отличавшаяся особь снова оказалась в середине. Потеря одного из сопровождающих не изменила ни направления, ни порядка группы.

Третья волна подошла раньше, чем расчёт правого орудия закончил охлаждение. Последний неиспользованный сектор минного поля сработал у самой стены, подняв длинный выброс породы. За ним появились новые цели. Дроиды отступили к укреплениям, сохраняя между собой расстояние, бойцы правого участка распределились по запасным ячейкам.

Я продолжал наблюдение и стрелял только тогда, когда отдельные архи выходили в мой сектор. Группа у стены приближалась к краю минного поля, но по-прежнему не пыталась присоединиться к атаке. Выбранный ею маршрут вёл ближе к позициям, оставаясь вне основного направления огня.

Прикрытие, выбранный маршрут и необычный внешний покров оставляли слишком мало места для случайности. Отличавшаяся особь могла нести заряд, распылить поражающее вещество или воздействовать на укрепления способом, которого я не знал. Если она доберётся до рубежа, выяснять это будет поздно.

Я дождался, пока группа остановится за очередной россыпью обломков, и начал искать возможность для выстрела.

Следующая возможность появилась, когда третья волна ударила по правому участку. Несколько архов добрались до внешних укрытий, и дроиды опустили стволы, перенося огонь почти к самому рубежу. Плазменное орудие вернулось в строй, но после перегрева расчёт стрелял с увеличенными интервалами.

Бронированная группа переждала первые залпы за россыпью обломков. Затем двое сопровождавших вышли вперёд и сместились к минному полю, проверяя проход между воронками. Остальные повели охраняемую особь следом. Их маршрут проходил в стороне от атакующих архов и постепенно приближался к крайнему укрытию защитников.

Я держал охраняемую особь на сопровождении. При каждом переходе её закрывали то передние, то боковые архи. Несколько раз прицел находил свободный участок, однако линия выстрела оставалась слишком узкой: малейшее изменение скорости выводило цель за бронированный корпус.

У рубежа завязался ближний бой. Одна особь перескочила через повреждённого дроида и ударила в край укрепления. Боец встретил её очередью почти в упор. Другой арх попытался пройти через соседнюю воронку, но попал под плазменный заряд и исчез во вспышке вместе с частью каменной насыпи.

Лейтенант перебросил резервных дроидов вправо. Они прошли за позициями бойцов, поднялись над крайним укрытием и открыли огонь вдоль стены. Бронированная группа остановилась. Двое сопровождавших развернулись навстречу новой угрозе, остальные прижали охраняемую особь к камню.

Один дроид перенёс серию ближе к обломкам. Заряды разбили выступ перед группой, подняв облако раскалённой пыли. Сопровождение отступило на несколько шагов и перестроилось. Охраняемая особь впервые осталась прикрыта только с одной стороны.

Все перемещения группы повторяли один порядок: она пережидала огонь, двигалась вслед за атакующей волной и снова укрывала охраняемую особь. Так она приближалась к краю рубежа. Что именно произойдёт после этого, определить было невозможно, но результат мог затронуть весь правый участок.

Я отвёл винтовку за каменный гребень, сменил магазин и вернул оружие на сошки. Система распознала разрывные иглы. Для одиночного огня ускоритель уже работал на повышенной мощности.

Пыль оседала медленно. Сквозь неё проступали тепловые отметки сопровождавших архов. Они снова сходились вокруг охраняемой особи. Я удерживал прицел на оставшемся просвете и ждал, пока автоматика завершит расчёт траектории.

Бронированные архи сместились, обходя разбитый выступ. На несколько мгновений между двумя корпусами открылся узкий сектор, и охраняемая особь оказалась в прицеле.

Я выстрелил.

Разрывная игла пересекла расстояние раньше, чем сопровождение успело закрыть просвет. Она пробила внешний покров, и внутри тела произошёл короткий взрыв. Охраняемая особь дёрнулась, ударилась о стену и рухнула между обломками. Она осталась лежать неподвижно.

Окружавшие её архи развернулись, но я успел увидеть, что особь больше не двигалась. Затем исчезли прицельная сетка, каменная полка и освещённый плазменными вспышками грот.

На тёмном фоне появилась сводка:

СЕАНС ЗАВЕРШЁН.

ЛИЧНЫЙ РЕЗУЛЬТАТ.

ЛИКВИДИРОВАНО:

БОЕВЫХ ОСОБЕЙ — 20.

РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫХ ОСОБЕЙ — 3.

БРОНИРОВАННЫХ ОСОБЕЙ — 0.

СПЕЦИАЛИЗИРОВАННЫХ ОСОБЕЙ — 1.

ПРИЧИНА ЗАВЕРШЕНИЯ — УСЛОВИЕ ПОБЕДЫ В СЦЕНАРИИ ВЫПОЛНЕНО.

Глава 22.

Сводка оставалась перед глазами. Двадцать боевых особей, три разведывательные и одна специализированная. Для бронированных форм система сохранила ноль. Ниже по-прежнему стояла причина завершения: условие победы выполнено.

Я перечитал строки ещё раз. Система отнесла уничтоженную цель к специализированным особям. Графа функции оставалась пустой; связь её гибели с завершением сценария сводка тоже оставляла без пояснения.

Цифры погасли. Чёрный фон потерял глубину, и вместе с ним исчезли последние звуки боя: плазменные разряды, треск оружия в общем канале, удары по камню. Несколько мгновений не осталось ничего, кроме ощущения, что я всё ещё держу винтовку и жду движения у разбитого выступа.

Первым вернулось давление опоры под затылком. Затем я почувствовал ложе под спиной, фиксаторы и собственное дыхание. Плечо помнило отдачу, хотя под ладонями уже не было оружия. Я согнул пальцы. Они отозвались с короткой задержкой, будто команда сначала прошла через чужую систему управления.

Перед внутренним зрением появилась служебная строка:

ВОССТАНОВЛЕНИЕ ДВИГАТЕЛЬНОГО КОНТРОЛЯ. СОХРАНЯЙТЕ НЕПОДВИЖНОСТЬ.

Я оставил руки на месте. К тишине постепенно добавился ровный шум вентиляции, потом голоса операторов и короткие сигналы соседних тренажёров. Надо мной находился светлый потолок зала. За границей ложа двигались люди, но повернуть голову фиксаторы пока не позволяли.

Внутренняя строка сменилась:

ЖУРНАЛ СЕАНСА СОХРАНЁН. ПРОВЕРКА СОСТОЯНИЯ ВЫПОЛНЯЕТСЯ.

Проверка заняла меньше минуты. В поле зрения последовательно появились показатели дыхания, кровообращения и нервной активности. Напротив каждого установилась зелёная отметка.

СТАБИЛИЗАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА. ОТКЛЮЧЕНИЕ НЕЙРОШУНТА.

Опоры плотнее удержали голову. Давление за ухом изменилось, внутри раздался короткий щелчок. Коннектор вышел из порта и отошёл в сторону; холод от контакта ещё несколько секунд держался на коже.

СОЕДИНЕНИЕ ПРЕРВАНО. ДВИГАТЕЛЬНЫЙ КОНТРОЛЬ ПОДТВЕРЖДЁН.

Фиксаторы ослабли на груди, запястьях и голенях. Я снова согнул пальцы, затем поочерёдно двинул стопами. Руки слушались без задержки, однако ладони всё ещё ожидали вес винтовки. Когда я поднял правую руку, движение получилось быстрее, чем требовалось, и пришлось остановить её над краем ложа.

Внутренняя строка потребовала перейти в сидячее положение. Я повернулся на бок, опёрся ладонью и спустил ноги на пол. Пока поднимал корпус, зал на мгновение качнулся в противоположную сторону. Я остался сидеть, удерживаясь за край тренажёра.

Один из операторов остановился рядом, но вмешиваться не стал. На его ручной панели шёл тот же отсчёт, который появился передо мной:

ПРОВЕРКА РАВНОВЕСИЯ — 00:20. НЕ ВСТАВАТЬ ДО РАЗРЕШЕНИЯ.

Я поставил обе ступни ровно и дождался, пока перестанет смещаться линия пола между рядами тренажёров.