Пасифик

Часть I. Погружение — Глава 1. Траум

Чёрт знает, чего он ожидал, какой такой экзотики. Но город был попросту сумрачным. Гранитно-серым и опасным как лезвие.

С неба опять сыпался то ли мокрый снег, то ли твёрдый дождь. Клёклая изморозь налипала на веки, лезла за воротник. Лица прохожих казались сделанными из сырой бумаги, и когда Хаген попытался обратиться с вопросом к человеку, закутанному плотнее других, а значит, меньше страдающему от холода, тот просто ускорил шаг, вжав голову в плечи.

Прелестно!

Виски всё ещё ломило. Сказывался перепад давления и смена часовых поясов. В Пасифике дело шло к полудню, здесь же едва рассвело. Появляться раньше шести не имело смысла, но он невольно подгонял себя, ускорял шаг и сам не заметил, как очутился перед «Кроненверк». Белое сорокаэтажное здание сужающимся параллелепипедом взлетало над плоскими фабричными кубами, утыкаясь антенной прямо в облачный пласт. Пять-сорок пять. Слишком рано.

Он отошёл к кирпичной будке шлагбаума и встал, нахохлившись, стараясь сохранить в рукавах остатки тепла. Пятнадцать минут. Реестр? Всё должно быть в порядке, и встроенный под кожу чип отзывался успокоительным покалыванием. Пятнадцать минут. Да.

Мысли текли вяло, спотыкаясь одна о другую и постоянно возвращались к тому, что было вчера. Или позавчера? Закрыл ли он окно в спальне? Лидия о чём-то спрашивала, просила посмотреть то ли глазурь, то ли саму глину, особую, с местных заводов. А может, какой-то инструмент — экструдер, стек или раскатчик — напрочь вылетело из головы. Конечно, она не рассчитывала всерьёз на то, что он будет заморачиваться поиском этой ерунды, но почему бы и нет, главное вспомнить, что требовалось. Штампы? Фольга? Э, чёрт!

Остроугольная башня Ратуши, словно насмехаясь, демонстрировала ему тёмный бездействующий циферблат. Фигурные стрелки замерли, зависнув симметрично-покорной, обращённой вниз буквой «V», и даже ветер был бессилен подтолкнуть их. Время существовало и двигалось ниже: загадочное табло электронных часов подмигивало рубиновыми цифрами, различимыми даже с такого расстояния.

Десять минут. Ещё долго.

Ровно в шесть он шагнул в вестибюль, откуда после краткого досмотра был препровождён в распределитель.

Рыжеволосая женщина с квадратной челюстью раздражённо поелозила по запястью сканером. Хаген попытался расслабиться, но во рту стало сухо, и сердце застучало чаще, отчаяннее. «Всё будет тип-топ», — заверял Инженер. Может быть.

Он сглотнул, и женщина посмотрела на него с недоверием. «Анна» — значилось на бейдже с фотографией, сделанной словно за пять минут до его прибытия. Та же раздражённая складка у губ, пулемётный прищур глаз. Добро пожаловать в Траум.

— Юрген Хаген. Техник?

— Старший техник. Проверьте обновление реестра.

— А, вижу, — она примирительно кивнула, но продолжила изучать текст, постепенно выползающий на экран. — Старший техник. Поздравляю. Прямиком из столицы? Как там сейчас, кстати?

— Примерно так же, — напряжение медленно отпускало, и он позволил себе улыбнуться уголком рта, сдержанно, чтобы не вызвать подозрений. Безопасница выглядела как сука первого ранга. Её кудри напоминали витушки из медной проволоки, а о кончик носа можно было порезаться. — Погода дрянь.

— За грехи наши, — она по-прежнему не отрывала глаз от монитора. — Личные вещи в камере хранения? Боюсь, у нас нет свободных машин, техник.

— Старший техник. У меня мало вещей. Скорее всего, в ближайшее время они мне не понадобятся.

— Возьмите выписку, — неожиданно ловким движением она перебросила через барьер выведенные принтером листы. На первом в нескольких абзацах содержалась вся его вымышленная биография. Второй отличался по текстуре и представлял собой чёрно-белый снимок, распечатанный на плохой фотобумаге.

Старший техник — личное имя: Юрген, системное: Хаген — таращился с серого листа так истово, словно был запечатлён в момент принесения присяги. Аккуратное лицо, высокий лоб, кажущийся ещё выше из-за зачёсанных назад волос. Широко распахнутые тёмные глаза. Правоверный гик, научный потенциал, начинающий карьерист и неоперившаяся сволочь.

— Вы же не просто техник, вы… игротехник?

На сей раз она уделила ему внимание. Хаген без труда расшифровал игру лицевых мускулов. Он был готов к такому приёму и попытался внутренне собраться, подарив Анне фирменный диковатый взгляд компьютерного задрота.

— Да, я…

— Интересная у вас работёнка, наверное.

— Можете не сомневаться.

«Ничуть не сомневаюсь», — прочёл он в её нагловатой каменно-сжатой усмешке.

— Меня ждут?

— Как манны небесной, старший игротехник. Лабораторный корпус, третий этаж, комната двести шесть. Позвольте ваш браслет.

Подушечки её пальцев царапали кожу как наждак.

Здесь меня не любят. И не полюбят никогда. Добро пожаловать в Траум, город скорби!

Но я вернусь. Скоро. Как можно скорее.

***

Встречи с будущим начальником он ожидал в приёмной — просторном светлом помещении с имитацией окон, меняющейся подсветкой напольного покрытия и дьявольски неудобными стульями из переплетённых резиновых трубок. Хай-тек. Что означает «хай-тек»? Откуда взялось это слово? Лидия сказала бы: «Не морочься!» Лидия… О чём же она просила вчера или позавчера? Чёртова головная боль!

От размышлений о головной боли отвлёк шум отодвигающейся панели. Полноватый мужчина в жемчужно-серой униформе поприветствовал его небрежным, каким-то карикатурным взмахом руки. Хаген выпрямился, ловко щёлкнув каблуками. Начальник, Байден, едва заметно улыбнулся пухлыми детскими губами. Всей своей фигурой он напоминал ребёнка-переростка, раздувшегося вверх и вширь и засунутого во взрослую, слишком тесную одежду. Расстёгнутая не по уставу верхняя пуговица рубашки позволяла увидеть белизну мягкой шеи, перечеркнутую красной полосой от натирающего воротничка.

— Оперативно вы прибыли, техник, очень оперативно. Это позволяет надеяться на то, что сообщение налаживается и вообще — наши просьбы услышаны. Очень вдохновляет, н-да, невероятно вдохновляет. Ну… давайте же мне свои бумаги, они вам мешают. Поговорим. Тут все серьёзные, экономят секунды, а вот я люблю поговорить. Вы же прямиком из Индаста? Как там погода?

Хаген попытался изобразить вежливый оскал — сдержанную улыбку с оттенком лёгкого подобострастия. Лицевые мускулы повиновались с трудом.

— Снег, дождь… Как здесь.

— Ну конечно. И вы устали, естественно. Я отпущу вас, когда вы познакомитесь с отделом, Хаген, но вначале вы должны познакомиться со мной. У вас усталый вид, техник, эти тени под глазами… Не беспокойтесь, я дам вам отдохнуть.

— Я не устал.

— Ну конечно. «Отрекись от своей усталости во имя Райха и Лидера». Но мы не на присяге и не на параде, и вы можете позволить себе немного расслабиться. Присядьте.

Сам он опустился на мягкий пуф, единственное более-менее уютное сиденье во всей приёмной. Хаген осторожно подтянул к себе холодный металлический табурет.

— Садитесь-садитесь. Не стесняйтесь.

— Благодарю.

Табурет оказался на удивление удобным. Байден задумчиво шевелил пальцами, по очереди постукивая ими по колену.

— Индаст — город учёных, Хаген, а мы здесь практики. Вам придётся с первого же дня окунуться в решение сугубо практических вопросов. Ваша специализация — моделирование? Вы должны понимать, что мы живём практически на передовой. Территория наступает, вы знаете, и делает это гораздо успешнее, чем мы обороняемся. Удивлены?

— Признаться, да. Последние сводки…

— Бросьте, ну что вы, право слово! Можете расслабиться и не повторять всю эту ерунду. У нас не слишком много времени. Хотите кофе? Я — хочу.

Он зевнул, продемонстрировав великолепные зубы, вероятно, вставные, и свежий розовый язык. Хаген с трудом удержался от ответного зевка. В висках всё ещё шумело, но теперь к этому шуму добавился новый, на границе слышимости, практически неразличимый и всё же узнаваемый.

— Что?

Смеющийся взгляд Байдена обволакивал его словно тёплое желе. Мысли путались в комок вокруг звука, становящегося всё определённее.

— Что-то не так?

— Вы ничего не слышите?

— Я ничего. И вы ничего не должны слышать. Забавно, правда?

— Что именно?

— Слышать то, чего не слышат другие.

По-прежнему улыбаясь, начальник прикоснулся к браслету, и уши Хагена оглохли от тишины.

— Это крики. Женские, мужские. А вот детских нет, по известным причинам.

— Простите, я не совсем…

— У вас восьмой эмпо-уровень, м-м? А, может, уже девятый? Неплохо бы замерить. Я хотел проверить порог вашей чувствительности.

— Слуховой?

— Слуховой. И эмпо. Это реальная запись с обработки. Вы среагировали не на звук, Хаген, точнее, не только на звук. Простите наш убогий профессиональный юмор. Мы все здесь циники, и вы тоже станете циником, если не сойдёте с ума.

— Так это проверка?

— Мне же нужно знать, как именно вас использовать. Давайте начистоту. Я не очень люблю взаимодействовать со Штабом, но мне нужен был техник, а вас порекомендовали. Вы внутрист, Хаген?

— Что?

— Ничего. Вы техник, просто техник. Мне и нужен просто техник — старший техник — не сотрудник внутренней службы. У нас здесь и без того достаточно надзирателей.

— Я… понимаю.

— Надеюсь, что понимаете. Меня смутил ваш эмпо. Он, знаете ли, сильно ограничивает и вас, и меня в выборе подходящей вам деятельности.

— Я вам не подхожу.

Хаген попытался сказать это максимально бесстрастно, но сгущающееся напряжение грозило разорвать его изнутри. Он посмотрел на свои руки. Пальцы едва заметно дрожали.

— Расслабьтесь, — с ленивым добродушием повторил Байден. — Вы подходите — пока. Можно сказать, я вас и искал, техника с высоким эмпо. Большая редкость, знаете ли. Моим операторам нужен руководитель, обладающий творческой жилкой, фантазией и — не побоюсь этих слов — способностью к сопереживанию. Мы крупно опарафинились, Хаген. Территория ломает нас как гнилые ветки. Нужно узнать, почему. У меня на вас большие планы. Не сейчас, конечно. Сейчас я познакомлю вас с отделом, а потом отпущу до завтрашнего утра. Вам нужно обустроиться, я понимаю. Вы ведь не против общежитий? Настоятельно рекомендую «Стрелу», там проживают все наши. Во избежание инцидентов, — он подмигнул со значением, понятным Хагену лишь отчасти.

Стычки между солдатами и техами стали притчей во языцех. Но, возможно, было ещё что-то. Взять хотя бы неожиданную откровенность начальника, упоминание о внутристах. Очередная проверка?

«Я не выдержу, — подумал он во внезапном приступе отчаяния. — Шпион. Я не шпион, а психофизик. Идиотская идея, и с самого начала была идиотской. Странно, как Лидия не поняла этого. Вот уж у кого высокий эмпо».

— Вам не придётся заниматься чистым моделированием — для этого у нас нет ни средств, ни времени. Мы имеем дело с проблемами более насущными. Но обо всём — завтра, завтра. Сегодня обустраивайтесь, отдыхайте, познакомьтесь с городом, сходите в Цирк… Да, сходите в Цирк, Хаген! По количеству культурных объектов мы не можем сравниться cо столицей, но Цирк великолепен. Вот вам наглядный пример того, как минусы обращаются в плюс. Я говорю о нейтралах, конечно. Между прочим, для вас, как для сотрудника «Кроненверк» — семидесятипроцентная скидка. Вы партиец? Тогда имеете возможность пройти бесплатно.

— Благодарю вас, — сказал Хаген. — Интересная мысль. Я обязательно схожу.

Он не планировал похода в Цирк, по правде говоря, местная достопримечательность напрочь выпала из головы. Но идея показалась не лишённой здравого смысла. Всё равно нужно как-нибудь убить время до вечера.

— Вот-вот, сходите. Я вижу, вас не греет мысль, что вы неожиданно оказались на передовой, но даже здесь можно развлекаться, Хаген. Если мы сработаемся, я покажу вам ещё пару-тройку доступных развлечений.

***

Район Шротплац располагался на самой окраине. На это недвусмысленно намекали налепленные на фонарных столбах жёлтые наклейки с треугольным значком Территории.

Граница близко. Не стоит даже предупреждать, достаточно взглянуть на серые лица случайных прохожих. Особый цветовой код. Чёрно-рыжие граффити на выщербленных стенах. А что ощущают нейтралы? Есть ли вообще какой-то смысл в предупредительных лентах и полосатых шлагбаумах, когда отравленный ветер свободно гуляет по строительным лесам и лестничным клеткам опустевших домов?

Нет, это не Пасифик. Пасифик — солнце и вечная весна, а здесь — промзона. Здесь десятками умирают люди, а тела их сжигают и превращают в удобрение, которое никогда никому не пригождается.

Странное ощущение разреженности в висках усилилось. Территория, во всём виновата Территория. Проклятая земля, посыпанная солью и щедро политая кислотой. Правда ли, что здесь случаются кислотные дожди?

Нужную улицу он нашёл достаточно быстро. Ноги сами поворачивали на перекрёстках, как будто карта города была выгравирована на подкорке.

Дом выпрыгнул на него из-за угла. Хаген не ожидал его так скоро — и теперь пожирал взглядом, не в силах оторваться. Приземистое четырёхэтажное строение из красного кирпича казалось смутно знакомым, выползшим то ли из беспорядочных снов, то ли из столь же беспорядочной яви первых дней осознавания. Дней, когда улыбающиеся люди в светлых одеждах напомнили ему о том, что он есть Юрген Хаген, и это хорошо. Нет-нет, воспоминания отдельно — и отдельно сны, серые, полные тоски и незаполненного пространства.

Какая чушь!

Встряхнув головой, он решительно рванул на себя дощатую подъездную дверь и окунулся в пахнущий хлоркой полумрак. Второй этаж. Таблички на дверях ничего не говорили о проживающих. Внутри вполне могли оказаться полуразложившиеся тела. Призраки. Пожалуй, призраки — лучший вариант.

Ключ, самый обычный, не магнитный, легко провернулся в замке. Хаген вступил в комнату с боязливым чувством наёмника, разгромившего замок сюзерена. Всё здесь было приготовлено именно для него — неброская, слегка сумрачная мебель: гардероб, два табурета, письменный стол и кресло, прикрытое шахматным пледом. Рядом с креслом стоял торшер, старинный, ламповый, с тканевым абажуром. К такому бы торшеру да пару-тройку книжных полок, уставленных раритетами. Но книг в комнате не оказалось. Зато на столе чернел заветный чемоданчик. В этом весь Инженер — оставить коммуникатор на виду, упаковав его лишь в ненадёжную оболочку из псевдокожи. Любая проверка — и вся конспирация летит к чертям!

Он ворчал, но пальцы уже возились с застёжками, разворачивали промасленную ткань, разбирали, собирали, распутывали и скручивали. Допотопный прибор, динозавр — тем и ценен. Сложные электронные дешифраторы вряд ли среагируют на низкочастотный «пиип», практически не нуждающийся в расшифровке.

«Вот теперь я настоящий шпион, — подумал он со злорадным удовлетворением. — С рацией и секретным убежищем. Берлогой. Явкой. И дай Бог, чтобы труды оказались не напрасны. Если нет — впору застрелиться. Из пистолета, который непременно выдадут в „Кроненверк“ сразу после зачисления в штат. Нет, правда, что если рация не работает?»

Но она работала!

Полосатый динамик издал прерывистый звук, похожий на першение в горле. Хаген воровато оглянулся и убавил звук, повернув верньер практически до упора.

— База? Как слышно? Меня слышно?

— Отлично слышно, — бодро пророкотал динамик. Звук был настолько чистым, что создавалось ощущение, будто Инженер сидит где-то рядом, в соседней комнате. — Великолепно слышно, просто изумительно! Чистый канал, как я и рассчитывал. Как вы там, Юрген? Вы один?

— Один. А что, должен быть кто-то ещё?

— Нет-нет, не обращайте внимания — волнуюсь.

В динамике зашипело. Должно быть, Инженер издал смешок. Хаген представил, как он сидит в своём пластиковом скворечнике, согнувшись в три погибели и вытянув трубочкой полные губы. Конечно, при костюме и в галстуке. А кончик галстука, само собой разумеется, утонул в стакане чая с лимоном. Во рту моментально стало кисло и влажно. Лимон. Интересно, есть ли в Трауме лимоны? И чай?

— Вы уже были в «Кроненверк»? А в лабораториях?

— Я представился, — сказал Хаген. — Отрекомендовался начальству. Познакомился с отделом.

— И как?

— Напряженно. И как-то, знаете, хмуро. По-моему, они думают, что я внутрист.

— Внутрист, — рассеянно повторил Инженер. — А, да-да, помню, внутренняя служба. «Наблюдай за наблюдающим». Скверно, скверно… У вас теперь будут проблемы?

— Сложно сказать. Должно быть, меня теперь зауважают, а впрочем, вряд ли. Доносчиков никто не любит. Вероятнее, что подставят или даже сделают «тёмную».

— Скверно, ах, как скверно!..

— Поживём-увидим. Может, ещё и ничего. Вы лучше скажите, как там Лидия? Я ведь не предупредил, что так надолго, понадеялся на вас. Чёрт его знает, вернусь ли вообще.

— Не волнуйтесь, Юрген, я за всем прослежу, мы же договорились. Ну что за пораженческие настроения! Конечно, вернётесь. К сожалению, наши возможности ограничены, и вы должны быть осторожны, но если что-то будет в моих силах, то я непременно, непрм…сдлв ссштв ншсилх…

От волнения он, видимо, слишком придвинулся к мембране, и речь превратилась в шипяще-свистящую невнятицу.

— Простите, ради Бога! Я сказал, что непременно…

— Я буду осторожен, — сказал Хаген. — Но нужна хоть какая-то определённость. Смешно, но вот совсем не могу вспомнить, о чём мы говорили. Омерзительное чувство. Нет, я помню суть, в общих чертах, но вот конкретика, детали… Вы только не пугайтесь. Ничего серьёзного. Голова болит, и мысли путаются, как будто я заболел. Помню, что мы обсуждали, как перебраться через границу, а вот то, что должно быть потом…

— Это очень скверно, что вы заболели, Юрген! — голос Инженера завибрировал от волнения. — Я даже не знаю, что мог бы для вас сделать. Там же есть медики? Там точно должны быть медики, но, конечно, опасно — к ним обращаться, и всё же…

— Я в порядке. Просто запамятовал кое-что относительно задания.

— Ах, да-да… В общем виде… но задания-то можно сказать практически нет… в самом общем виде, нужно выяснить, что там назревает по поводу партийного проекта. Они же теперь увлечены проектами? Подбирают им пафосные названия. Но то, что слышно о новой партийной игрушке, мне категорически не нравится. Чувствуется в этом какая-то угроза, хотя их лидер, этот сумасшедший Райс, в последнее время надел дипломатический фрак… и это не нравится мне ещё больше! Что-то происходит, Юрген. Нужно выйти на Сопротивление, у них есть информаторы, но, к сожалению, связь рвётся. Можно понять, всё это завинчивание гаек, холодная война, которая абсурдна, а головы-то летят… Я могу назвать человечка, но совершенно точно он вам не обрадуется. Вряд ли донесёт, но не уверен, что поможет. Нужен?

— А как вы полагаете? — несмотря на все усилия, реплика прозвучала раздражённо, но Инженер не обиделся. Напротив, загудел ещё оживлённее:

— Ну и очень хорошо, ну и славно. Он музыкант, точнее любит называть себя музыкантом, но после декрета о «лишних людях» быстро переименовался, так что вы тоже не усердствуйте. Адрес запомните или всё-таки запишете? Только аккуратно, вы понимаете, лучше, конечно, запомнить, но только если уверены…

— Я сейчас ни в чём не уверен, — сумрачно ответил Хаген. — Я запишу. Диктуйте.

Инженер продиктовал, немилосердно растягивая буквы, словно не был уверен в способности Хагена без ошибок записать несколько названий улиц.

— И как вам впечатления от Траума, — спросил он с любопытством. — В двух словах?

— Ощущение, как будто в центре города что-то сдохло, и теперь жители коллективно закапывают труп.

— Гм… понимаю, запах. Химический завод?

— А ещё мыловарня, не забывайте. Вы, кстати, знаете, из чего здесь варят мыло?

— И знать не хочу, — жалобно сказал Инженер. — Юрген, вы извините, если бы я мог, то я бы сам…

— Господи, да разве ж я обвиняю?

— Да если бы и обвиняли. Прекрасно понимаю ваш настрой…

— Нет у меня никакого настроя! — возразил Хаген резче, чем намеревался. — Глупости вы говорите. В мыслях у меня не было вас обвинять. Просто будьте на связи. Без вас я загнусь!

Выключив коммуникатор, он долго сидел, болтая ногой и бездумно колупая шершавую тёмно-коричневую крышку. Псевдокожа. И совсем не похожа на кожу. Говорят, из кожи они делают сумочки и украшения. А также из зубов. Чтобы ничего не пропало даром. Чтобы не связываться лишний раз с Пасификом. Должно быть, в их представлении Пасифик — богатый купец, вздыхающий от собственной тучности. А Траум, конечно, телохранитель этого купчины, стройный и подтянутый, с безупречной солдатской выправкой и звяканьем шпор. Шпоры… что такое «шпоры»? Шпоры — значит «лошади», но у нас нет лошадей, а я знаю, что их нет и что они такое… откуда?

«Я не хочу, чтобы из меня сделали дамскую сумочку, — подумал он ожесточённо. — Ни из меня, ни из Лидии, ни из кого-то ещё. Хорошо, что здесь нет детей. То есть, плохо, но всё-таки хорошо, потому что они приспособили бы и их — на сумочки, кожаные шлёпанцы, портсигары, ключницы. Влияние Территории, не иначе. Люди не способны к такому зверству».

Внезапно ему остро, до боли, захотелось опять включить коммуникатор и обсудить эту тему с Инженером. Тот начал бы с квохтанья, сожалений о том, что не может помочь, но потом нашёл бы нужные слова или хотя бы нужные междометия. В конце концов, что требуется от собеседника? Уши, сочувствие и согласие с твоей точкой зрения.

А есть ли точка зрения? Очень может быть, что и была. Память как крупноячеистое сито: мука просеивается, на дне остается шелуха и мусор. Проклятая головная боль! Вчера я уехал или позавчера, нужно было спросить. А ведь в следующий раз забуду, о чём забыл.

Дети. А в Пасифике есть дети. Зачатые и рожденные естественным путем, не в пробирке; вот и доказательство, что во всём виновата Территория. Хотя у нейтралов тоже рождаются дети — редко, в виде исключения, но рождаются же. Что это доказывает? Что закономерность кроется глубже, что есть скрытый фактор, возможно, даже принципиально непознаваемый. И если бы я был ученым, то обязательно бы сосредоточился на выяснении именно этого фактора. Всё остальное — чепуха и бред, главное — понять, почему в Райхе не рождаются дети. Если бы я был учёным…

«Но я не учёный, — подумал он с облегчением. — Я шпион. Разведчик под прикрытием. А что делают разведчики? Стараются слиться с окружающей средой, поменять окрас шкурки под цвет прибрежной гальки. Делают то же, что и окружающие. Пьют, едят, работают, развлекаются. На работе я уже побывал, осталось определиться с развлечениями. Байден рекомендовал цирк — играл глазами и настоятельно, настоятельно рекомендовал. И, между прочим, там выступают нейтралы. Возможно, даже дети».

Выходя из квартиры, он тщательно запер за собой дверь. Даже подёргал за ручку, чтобы убедиться, что надёжно закрыто. В подъезде царила мёртвая тишина, только с верхнего этажа доносились призрачные отголоски неумелой игры на синтезаторе.

Перво-наперво стоит наведаться в общежитие. Так сделал бы старший техник — затребовал полагающийся ему спецпакет с личными вещами, придирчиво осмотрел и обнюхал каждую, заменил то, что не подходит по размеру, полаялся с комендантом, познакомился с соседом или соседями — как уж повезёт, смахнул пыль с поверхностей, отоварил пищевые талоны и уже потом, с чувством исполненного долга, отправился развлекаться. Так, стало быть, и поступим.

Снаружи ничего не изменилось. С небес по-прежнему трусил издевательский кашицеобразный снег, и стёкла подъехавшего автобуса сочились крупными ржавыми слезами прямо на окаймляющую борт рекламную надпись — «Райдо: доставим в пункт назначения».

Хочу домой. Боже, как же я хочу домой!

Он чувствовал дыхание Пасифика — морской бриз и клубничную сладость полуденного солнца — и понимал, что это иллюзия. Галлюцинация. Бред. Реален лишь снег, бензиновые пары и вонь мыловаренного завода, планомерно перерабатывающего «лишних людей».

— До конечной без остановок, — предупредил кондуктор. — Корпоративный рейс. Вы из «Кроненверк»?

— Я техник, — сказал Хаген. — Старший техник. Неужели не видно?

Автобус тряхнуло. Столб с жёлтой наклейкой медленно поплыл вправо и затерялся в усиливающейся метели.

— Простите, — сказал кондуктор. — Я так и подумал.

Глава 2. Фабрика Человека

Магазин не работал.

Это можно было понять, даже не приближаясь к нему, однако Хаген всё же приблизился и подёргал ручку двери. Она повернулась с жестяным звуком, щёлкнул замок, но двери не открылись. Очевидно, что-то держало их изнутри.

Сквозь пыльное стекло витрины просматривались очертания экспозиции — музыкальных инструментов, развёрнутых друг к другу как на домашнем концерте. Электрический орган соседствовал с ударной установкой, воздевшей руки-тарелки в характерном жесте сдачи в плен, чуть поодаль выгибали деформированные шеи-грифы гитары на кленовой подставке. Склад ненужной музыки.

Хаген обошёл здание, вернулся ко входу и ещё раз пошатал дверь. Безрезультатно. Капли отвратительно тёплого дождя падали на лицо. Одна попала на губу, и он машинально слизнул её, удивившись резкому привкусу железа.

Как насчёт слабого приступа ясновидения?

Наверное, было так: вечер, трень-брень — звенит касса, подсчитывает выручку, тишина, и вдруг — визг тормозов, всё летит к чёрту. Резиновые плащи, перехваченные широким ремнём с пряжкой. А на пряжке, разумеется, зигзаг. И он же — на кобуре, на наплечной повязке, на нагрудном кармане. «Пройдёмте?» На два счёта, слаженно, без лишних движений. Они умеют проворачивать такие дела без лишних движений, никто не возмущается, никого нет.

Никогда.

Никого.

Нико…

Шорох за спиной застал его врасплох. Ещё секунду назад он был уверен, что улица совершенно пуста, но это, разумеется, была иллюзия. Траум наблюдал за ним сквозь слепые, зашторенные окна, и взгляд его не сулил ничего хорошего.

Так-так.

Он обернулся, ожидая увидеть чёрный фургон внутренней службы, но обнаружил лишь одинокого велосипедиста, притормозившего у кирпичного входа в подвал-бомбоубежище. Синий блестящий дождевик скрадывал очертания фигуры. Велосипедист чего-то ждал, и Хаген ждал тоже, ничего другого просто не оставалось.

Наконец мелькнула белая рука, откинула с лица капюшон, и оказалось, что велосипедист вовсе даже женщина, щупловатая, с интересным, но бесцветным лицом, вобравшим в себя усталость нескольких бессонных ночей подряд. Типичная работница, не «боевая подруга», но «наша славная помощница», это уж без сомнения. Шапочка тёмных волос слегка растрепалась, но именно эта взлохмаченность вызывала симпатию, делая лицо женщины милее и проще. И моложе, хотя в Трауме с его загадочным течением времени сравнение возрастов казалось неуместным.

— Магазин закрылся, насовсем. Что вы хотели?

В её голосе звучала тревога.

— Я бы хотел увидеть хозяина, Штумме.

— Его нет, — быстро ответила она, всматриваясь в лицо Хагена, словно пытаясь выучить его наизусть. — Он на Фабрике, и вернётся через два дня. Он работает посменно.

«На какой…» — хотел было спросить он, но в последний момент удержался, потому что ответ был очевиден: Фабрика здесь была только одна, остальные производственные комплексы именовались заводами.

— Очень жаль. Мне крайне необходимо встретиться с ним. Вы знаете его код?

— Вы не сможете с ним связаться, пока он там, связь блокирована.

— Ах, да.

«Глупо, — подумал он с досадой. — Ну, до чего же глупо. Ляпаю ошибки одну за другой. Неудивительно, что мне не везёт. Тупик, и что теперь? Как поступают в таких случаях? Связаться с Инженером? Сказать: «Здравствуйте, я совершенно потерялся и не знаю, как поступить. И ещё — заберите меня, прошу вас, я вне игры. Пожалуйста, Боже, Боже, как я хочу домой…»

— Вы расстроились.

Женщина подошла ближе, ведя велосипед за руль, осторожно, как будто с опаской. Впрочем, это могло быть обычной манерой поведения.

— Вы тоже из «Кроненверк», — она кивнула на эмблему, вытисненную на рукаве куртки. — К нему уже приходили, двое. Всегда по двое. И всегда под вечер.

— Я хотел переговорить о личном.

— О личном? — замешательство на её лице говорило о многом. — Вы знакомы?

— Не совсем, — сказал Хаген. Он чувствовал усталость и опустошённость — так подействовало разочарование. — Вы не знаете, как добраться до Фабрики? Здесь ходит какой-нибудь автобус?

— Вам придётся долго ждать, — она покачала головой, возражая то ли ему, то ли себе. — Слишком долго. Но вы можете взять его велосипед, на самом деле здесь недалеко. Пойдёмте, я открою.

Завернув за угол магазина, она достала из складок дождевика огромный железный ключ и с натугой открыла неприметную дверь, выкрашенную под цвет стены.

— Сейчас.

Позвякав чем-то внутри, она выкатила старенький велосипед со вмятиной на раме, деловито постучала носком ботинка по покрышкам.

— Я буду здесь, но если вы припозднитесь, просто оставьте его снаружи, можно даже у входа. Сомневаюсь, что он кому-нибудь приглянется.

— Спасибо. Вы… очень добры.

Она невесело улыбнулась.

— Боюсь, вас ждёт разочарование. Он очень изменился и вряд ли сможет вам помочь.

— Речь пойдёт не о музыкальных инструментах.

— Да? Ну что ж, надеюсь, вам удастся встретиться. Или нет. В любом случае, буду благодарна, если вы оставите велосипед здесь, когда вернётесь. Если вернётесь.

— Я вернусь, — пообещал Хаген. Это уже начинало входить в привычку.

***

Первые корпуса Фабрики появились ещё до того, как он успел устать. Стандартные штамповки из стекла и бетона, похожие на россыпь детских кубиков, а между ними — причудливые круглокупольные сооружения: тронь — упадёт, длинношеие прожекторы и смотровые вышки, а ещё пожарно-красные трубы и воланы охладительных башен расположенной неподалёку теплостанции.

Если верить обновлению реестра, Штумме числился в отделе модификации поведения одного из «чистых» подразделений Фабрики. В некотором смысле, ему повезло. Напротив его имени стояли пять звёзд пригодности, а значит, в ближайшее время обработка ему не грозила.

«Мне снится сон».

Он всё сильнее нажимал на педали, по-прежнему не ощущая усталости. В просветы грозового неба выглядывало солнце, яркое и белое, целясь в угол глаза.

«Я и есть сон. Это небо, это солнце, жесткая пластиковая трава. Я потерял направление. Заблудился. Я опять допустил ошибку, снова, раз за разом, мне не нужно быть здесь».

Вот путь в один конец, и впереди цель — безжалостное типовое здание, похожее на больницу, люди в резиновых костюмах и полная ясность. Им даже не придётся задавать вопросы, достаточно короткого взгляда, чтобы уловить различие. У этих людей встроенный радар, вместо эмоций — особое чутьё, позволяющее отлавливать инакомыслящих. Чутьё или навык — неважно. Важно то, что его практически невозможно обойти. Они вооружены, а что есть у него? Всё то же волшебное, греющее душу «ничего».

Но было кое-что кроме — карта техника, старшего техника, и он убедился в её могуществе, когда всё-таки прибыл в то место, о котором думал с болезненным любопытством и подсасывающим нетерпением.

— Мы рады вас видеть, герр Хаген! — прощебетала девочка-администратор в серебристом облегающем комбинезоне всё с той же зигзагообразной эмблемой «Кроненверк». Операторы шутили, что в верхах уже разрабатывается план повышения лояльности персонала путём клеймения: мол, заминка только в выборе места — ключица, бедро, ягодица или лоб. Шутки шутками, но по меньшей мере половина зубоскалящих одобряла саму идею.

Вокруг были только женщины, настоящее царство женщин. Всё мужское осталось снаружи, копошилось на пластиковых полях, возводило одинаковые постройки и колючее ограждение вокруг них, а здесь царила весна — деловитая медицинская весна, пахнущая спиртом и озоновой свежестью.

— Рабочие уже извещены и выйдут к вам через несколько минут. Приготовить помещение для допроса?

— Не стоит, — поспешил ответить Хаген. — Я задам всего несколько вопросов. Плановая взаимопроверка, ничего особенного.

— Не сомневайтесь, мы сделали всё по правилам! — произнёс звонкий голос у него за спиной.

Весело простучали каблучки по каменному полу. Девочка-администратор сказала: «Ах!», а Хаген просто смотрел и не мог отвести взгляд, и сердце его сжалось, сбилось с ритма.

Её белые мягкие волосы отливали золотом, а кожа была упругой и свежей и тоже бело-золотой, словно подсвеченной изнутри. Он впервые видел столь совершенную красоту, живую и дышащую, лукаво улыбающуюся ярким, искусно подведённым ртом.

— Меня зовут Тоте, — она прикоснулась к его запястью, усмехнулась опять, понимающе сощурив глаза с медовой радужкой и кошачьим зрачком. — Погуляйте со мной, коллега! Я хочу дружить с вашим отделом.

— Конечно…

Тоте. Он не мог оторваться от холмиков её груди, прикрытой пушистым изумрудным свитером. Поверх свитера был небрежно накинут белый халатик, накрахмаленный, без единого пятнышка.

— Это линзы, — она дотронулась мизинцем до уголка глаза, аккуратно, стараясь не задеть ресницы, — но всё остальное у меня своё. Вам не удастся обвинить меня в нецелевом расходовании средств. Пойдёмте, ваших рабочих приведут через десять минут. Нас не часто навещают гости.

«Сон, сон… — подумал он опять, послушно колыхнувшись вперёд. Прохладные пальчики держали его за пульс. — Сон, и я пойман!»

Они шли, почти бежали по нескончаемым коридорам всё вверх и вверх; губчатые стены впитывали звук шагов, потолок мерцал россыпью светодиодных звёзд.

— Подождите!

Его слабый протест был поглощён так же, как поглощалось любое сопротивление. Тоте оглянулась, блеснула хищными зубками.

— Теперь сюда!

Вниз-вниз, другое дело, намного легче. Подошвы шлёпали по бетонному полу, а воздух наполнился запахом мокрой извёстки, свежестью иного рода — сквозняком из приотворённых ворот. Лампы гасли за спиной, а просвет становился всё шире, и, наконец, разогнавшиеся ноги сами собой перепрыгнули через направляющий жёлоб и вынесли — куда? — на каменный балкончик под открытым небом.

Отсюда можно было сделать шаг прямо на крышу одного из чистеньких микроавтобусов, ожидающих то ли техобслуживания, то ли заправки. А может быть, отдыхающих перед следующим рейсом. А на стоянку уже вползал очередной, и с обеих сторон к нему бежали встречающие, помахивая рогатыми дубинками шокеров.

— Сюда их привозят, — пояснила Тоте, щурясь от метких солнечных засветов. — Материал. А потом мы делаем из них людей. Смотрите, ну смотрите же, Хаген!

Они послушно выходили из микроавтобуса, один за другим, и тут же вставали в шеренгу, от которой встречающие техники отделяли требуемый сегмент и уводили за собой. Первые рефлексы несформированных делали их похожими на роботов, но Хаген чувствовал — угадывал, припоминал — мягкий рассеянный взгляд, лишённый агрессии, не содержащий узнавания, но всё же осмысленный. Материал. Он сам был материалом, но никто не ставил его в шеренгу, не бил электрическим кнутом. Он был другим, воспитанным в совершенно иных условиях. Об этом не следовало забывать, как и о том, что вокруг — Траум, по-прежнему Траум, вечный Траум, обречённый на муки выживания.

— В последнее время Саркофаг выдаёт больше обычного. Возможно, мы всё же побеждаем Территорию. Хотя я бы скорее связала прирост населения с изменчивостью. Больше материала — больше простора для экспериментов — больше процент выбраковки.

— Что?

— Ну, это же просто версия, — весело сказала она. — Трум-пум-пум. А у вас, какие версии есть у вас? Помимо утверждённых партией?

— Меня вполне устраивают одобренные варианты, — солгал он, отчаянно пытаясь свести разбегающиеся мысли воедино, а какая-то аналитически настроенная часть сознания выгнула несуществующую бровь: «Прирост населения. Хм-м. Интересно…»

Новые, ещё не сформированные, но неизменно взрослые выходили из каменного Саркофага — чтобы сразу же попасть в ожидающие их микроавтобусы. Впрочем, нет, микроавтобусы подъезжали позже: на границе отваживались ездить лишь бронированные машины Патруля.

«А ведь они выходят практически с Территории — понял он и поразился ясности открывшихся причин и следствий. — Может быть, поэтому здесь всё так странно и противоречит здравому смыслу? Потому что живущие здесь изначально больны. Заражены инаковостью. Территория, кусающая себя за хвост, очищающая себя напалмом… Нет-нет, эта идея точно приходила в умные головы, и головы не дали ей хода, а значит, всё намного сложнее…»

— А вот и ваши рабочие!

Трое мужчин в синей мешковатой униформе топтались в коридоре, не решаясь переступить желоб, отграничивающий внутреннее пространство от каменного выступа. Их выбритые головы качались как кегли. Даже сейчас они старались держаться друг за другом — привычка, вбитая весёлыми серебристыми девочками-терапистками. Кто из них Штумме? Наверное, первый, с кустистыми бровями и впалыми щеками домашнего затворника, астеника и аскета. Остальные выглядели попроще, погрубее.

— Я бы хотел пообщаться с ними наедине, если позволите, — сказал он, с чувством удовлетворения отмечая внутренние колебания, отразившиеся на лице спутницы.

— О, вы мне не доверяете?

— Есть инструкция, фрау Тоте.

— А вы всё делаете по инструкции?

Она уже оправилась от замешательства и перешла в нападение, ядовито-насмешливая, расслабленная, хрупкая и твёрдая статуэтка с тонкими запястьями.

— Я — да, — парировал он ожесточённо. — А вы?

— Я бы хотела написать инструкцию для вас. Не хмурьтесь, герр Хаген, я уже ухожу. И помните, что однажды мы поменяемся ролями. Это, разумеется, не угроза.

Ну, разумеется. «Скверно, — подумал он словами Инженера. — Ах, как скверно!»

Цокая каблучками, Тоте приблизилась к рабочим. Они расступились, нет, отпрянули в стороны. Худощавый со впалыми щеками прижался к стене, словно хотел раствориться в ней, стать невидимым.

Интересно!

— Штумме, — позвал Хаген. — Кто из вас Штумме?

— Я, — глухо ответил второй, низенький и толстый. Его маленькие глазки тревожно косили в сторону удаляющейся Тоте, заросший подбородок с валиком жира едва заметно подрагивал.

— Подойдите, я должен задать вам несколько вопросов. Остальные могут быть свободны.

В ожидании, пока оставшиеся двое рабочих исчезнут за поворотом узкого коридора, Хаген подошёл к краю балкончика и только сейчас заметил оградительную сетку под ногами. Она помешала бы ступить на крышу фургона, да и сама крыша была ниже, чем показалось вначале.

— Чувствуете? — спросил Штумме. — Чуете, а? Вот, вот…

Откуда-то тянуло гарью. Запах становился резче и ощутимее, очевидно, ветер сменил направление.

— Вы Герхард Штумме. У вас был магазин музыкальных товаров.

Взгляд рабочего был устремлён вдаль. Толстые ноздри жадно втягивали воздух, испорченный горькой нотой с привкусом пепла.

— Был. Я отказался от личного имени. Мы все отказались.

— Почему?

Пепел оседал на обонятельных рецепторах. Ещё пять минут назад ветер пах свежестью. Или так пахли отглаженные халатики медсестёр?

— Я хочу быть полезным, — проговорил Штумме, с очевидным трудом подбирая слова. — Всё, чего я сейчас хочу — быть полезным. И немного отдохнуть.

— Вы были полезным там, в своём магазине. Герхард, вы знаете, кто я? Вас должны были предупредить.

— Вы один из них, меня предупредили. Приехали проверить, что делают с «лишними людьми». У меня всего седьмой эмпо-индекс, но я интеллектуально недостаточен и технически бездарен. Я зря тратил ресурсы, вы это хотели услышать? Теперь я приношу пользу, столько, сколько могу. Мы все приносим пользу.

— Герхард!

— Чувствуете этот запах?

— Да-да, я чувствую. Но послушайте…

— Когда нас обливают бензином, она смеётся. А он никогда не смеётся, знаете, он наблюдает, чуть ссутулившись, руки в карманах, и на лице его предельная сосредоточенность: ему важно ничего не пропустить. Этот запах…

— «Она» — Тоте? А он? О ком — о чём — вы говорите?

Разумеется, он чувствовал этот запах, горелый и жирный, вызывающий тошноту, но так пахнут очистные сооружения, сухая листва, сжигаемая в цинковых бочках, бумага и пластик, корёжащиеся в огне среди бытового мусора, пуговиц, скрепок, останков мелких животных. Штумме втягивал воздух раздувающимися ноздрями, и подбородок его дрожал всё сильнее.

— Что вы хотите услышать? Я скажу всё, всё!

— Пожалуйста, — улучив момент, Хаген поймал его взгляд. — Герхард, ради Бога! У вас был магазин, к вам приходили люди. Люди с музыкальным слухом. Я бы хотел развить музыкальный слух, Герхард, я бы очень хотел научиться играть самые простые мелодии. Что-то, что поможет мне вспомнить.

— Вы!

Штумме отшатнулся.

— Вы… чёртов вы болван!

Он попятился, вильнув вправо, практически описав полукруг. Ломаная тень метнулась по бетонным плитам и налилась чернотой, когда круглое маленькое солнце в очередной раз выглянуло из грозовых гряд.

— Герхард!

— Не подходите ко мне, — просипел Штумме, задыхаясь от волнения. Его круглое лицо блестело — то ли от испарины, то ли от слёз. — Ни шагу! Вы хуже, чем они… Мы потеряли надежду, а вы дали вновь, но дали меньше, чем ничто! Я вас не знаю, но из-за вас меня сожгут. Я не знаю, что вам нужно. Я вас ненавижу!

На подгибающихся пружинных ногах он пятился всё правее, и теперь за спиной его оказался обрыв, и люди внизу на стоянке подняли головы, а зеркальные окна корпуса напротив пошли нефтяными пятнами, не в силах сдержать любопытство тех, кто наблюдал изнутри.

— Остановитесь!

— Всё из-за вас. Не приближайтесь ко мне! Боже мой, — он всхлипнул, мотнул головой. — Неужели я хочу многого — быть полезным и забвения? Зачем, ну зачем вы пришли?

— Подождите, я не…

Как в дурном сне Хаген шагнул к рабочему, и тот взмахнул руками в нелепой имитации полёта, развернулся, в два прыжка достиг края балкона и рванулся вперёд, стараясь перепрыгнуть полосу страховочной сетки.

У него почти получилось, однако левая нога зацепила проволоку, и он полетел лицом вниз, обнимая воздух распахнутыми руками. Высота была небольшой, но он упал враздрызг, глухо и мягко, прямо под задние колеса паркующегося автофургона. Прямоугольный брезентовый верх надвинулся на распростёртое тело, натужно взревел мотор. В этот момент проглянувшее солнце ошпарило сетчатку, Хаген попятился от края, выводя заплетающимися ногами зигзаги, чтобы сохранить равновесие.

Ласковые руки обхватили его сзади, притормозив и обездвижив.

— О, герр Хаген, — сказала Тоте. — Мне очень жаль!

— Постойте, я…

Он подался вперёд, но сделал только шаг. Всего один, слишком мало, чтобы что-то разглядеть.

— Мы сделаем всё возможное.

— Что? Что вы сделаете?

— Вот же недоверчивый человек! — воскликнула она с весёлым недоумением. — Ну куда вы трепыхаетесь? Всё кончено.

И действительно, всё было кончено.

Колонна несформированных, разделившись надвое, дисциплинированно вползала в здание. Фургоны разъехались, и на том месте, где они буксовали, уже копошились люди в прорезиненных костюмах — уборщики. Из-под козырька выбежал приземистый мужчина, разворачивая шланг.

— Где…

— Недоверчивый человек, — повторила Тоте. — Ну же, отойдите от края! Что вы ему сказали? Они такие нестабильные, такие нервные. Это, конечно, наша недоработка. Хотите, я позову другого?

Он не мог смотреть в её глаза, на её сияющую здоровьем кожу, шелковистые волосы, мягко стекающие на изумрудную горловину свитера. Тошнота подступала к горлу, и он всерьёз испугался, что не справится и закричит. И когда стало совсем невмоготу, прохладный голос под сводом черепа раздельно произнёс: «Пасифик», и тошнота отступила. Он снова получил возможность дышать, а вместе с тем и воспринимать окружающее.

— Чем здесь пахнет?

— Что с вами, Хаген?

Её улыбка была острой, как кромка молодого месяца.

— Я ничего не чувствую, — сказала Тоте. — Возьмите таблетки, коллега. По одной, с утра и на ночь. Я могу дать ещё, если попросите. Вы попросите. Примите одну прямо сейчас, ну!

Повинуясь строгому голосу, он выщелкнул одну сплющенную полусферу из блистера, протолкнул между губ и сморщился от невероятной горечи.

— Теперь скажите «спасибо».

— Что вы мне дали? — спросил он с отчаянием, думая при этом: «Что я творю, Боже мой? Что уже натворил?» — Где Штумме? Он жив?

— Я же сказала, мы сделаем всё возможное. Давайте вернёмся к нашим делам. Я покажу вам Фабрику.

— Нет, мне пора. Проводите меня до выхода.

Он не ожидал, что она согласится. Но она кивнула:

— Хорошо.

Обратный путь оказался короче, хотя и более извилистым. Перед одной из дверей Тоте взяла его руку в свою, но он высвободился.

— Заглянете ко мне на секунду?

— Нет.

Она усмехнулась.

— Зачем вы всё-таки приезжали, герр Хаген?

— Вы знаете.

— Ещё нет. Но узнаю.

Остаток пути они проделали в молчании.

***

Солнце уходило за горизонт, и это было опасно. Через два-три часа начнёт темнеть, тяжелые грозовые облака раздвинутся, явив маленький, тошнотворно правильный окатыш луны. И вскоре на чернильной доске неба появятся Знаки. Нельзя смотреть на них, никак нельзя, а сейчас — после Штумме — особенно.

Он застонал.

Инженер предупреждал его о Фабрике и обработке, о психотропных веществах, применяемых для подавления воли, о сочетании света и звука — обо всём, что он знал и сам. Упоминалось ли о камерах? Несомненно. Вот только проклятая головная боль стёрла подробные инструкции, оставив лишь слабое воспоминание об упущенных возможностях.

Сейчас я мог бы быть дома.

Он почти видел лазурное небо Пасифика, наполненное и тёплое, глубокое и чистое как морская вода. Под таким небом можно жить, не опасаясь поднимать взгляд. «Лидия», — подумал он, но образ не приходил, только небо с редкими барашками облаков, комковатой дымкой, подгоняемой атмосферными потоками.

Меня отравили.

Велосипед повело, лишь чудом удалось сохранить равновесие. Мир шатался и был непрочен. Увидев велосипед, Тоте рассмеялась и предложила довезти, но Хаген отказался. Он наконец нашёл в себе силы отказываться от всего, что она предлагала. К сожалению, это не отменяло того факта, что его отравили.

Я отравился сам. Я был неосторожен.

Теперь он это понимал, яснее, чем утром, и гораздо яснее, чем час назад.

Виноват — это без вопросов. Но разве можно утверждать, что виноват настолько?

Усилием воли он выбросил мысли из головы, сосредоточившись на ритмичных движениях. Скелет велосипеда дребезжал на выбоинах, появлявшихся, несмотря на постоянные ремонтные работы. Вот и сейчас группа дорожных рабочих в фосфоресцирующих жилетах долбила кирками слежавшийся грунт. Мартышкина работа, в самый раз для недолюдей с высоким эмпо. С каким удовольствием он погрузился бы в эту монотонную, бессмысленную долбёжку, погрузился весь, с головой, так чтобы ни одной мысли, ни одного воспоминания не просочилось сквозь цепочку глухих ударов. Бух-иннн — стонет земля, бух-иннн — прямо в висок, в лобную долю, в подкорку, собравшую всю грязь человеческих измышлений.

Возможно, они правы. Ложная память вредна и опасна. Но сжигать... нет-нет, немыслимо, Штумме сошёл с ума и заразил своим сумасшествием. Тоте смеялась. Человек не может смеяться, сжигая другого человека.

«Я разберусь — подумал он, с ожесточением щёлкая педалями. — Я во всём разберусь и вам не понравится, когда я закончу. Если понадобится, я разнесу всё в клочья, в щепки, в лоскуты! Райх хочет войны с Пасификом? Отлично, я — мы — тоже хотим. Не скажу за Пасифик, но я хочу, да. Есть же такие омерзительные, выморочные места, которые, кажется, сам чёрт создал, а потом плюнул от безнадёги, да так и оставил — гнить под мокрым снегом. Тоте. Ничего не понимаю. Ничего! Ничего!»

Он вырулил на одну из основных улиц, Шпайхерштрассе, и тотчас свернув в переулок, положившись на внутреннее чутьё, встроенный компас, которому привык доверять, и компас не подвёл: замелькали уже знакомые кирпичные стены, разрисованные граффити, глухие клёпаные ворота ремонтного цеха, потом опять жилые дома — подъезды с тоскливыми зарешёченными лампами-фонариками.

«Хоть бы она куда-нибудь ушла. Господи, сделай так, чтобы задняя дверь магазина оказалась запертой!»

Но синий дождевик уже спешил навстречу, приветственно взмахивая рукавами. Короткие волосы женщины растрепались пуще прежнего, и синева под глазами сделалась более выраженной, как будто с момента расставания и по сейчас она изнуряла себя непосильным физическим трудом. Например, ремонтом или сборкой-разборкой мебели: через бледную щёку пролегла свежая царапина, запятнанная землёй и ржавчиной.

— Ну как? — спросила она с любопытством, деликатно перехватывая руль замаранными краской пальцами. Ногти были коротко острижены и снабжены траурной каёмкой. — Вам удалось увидеться? Как он там?

Вглядевшись в лицо Хагена, она побледнела и прислонила велосипед к стене.

— Что-то случилось? Он ранен? Его убили?

— Не знаю, — выдавил Хаген, испытывая острую беспримесную ненависть к самому себе. — Они обещали, что сделают всё возможное. Мне не следовало приезжать туда. Всё из-за меня.

Признался и не ощутил облегчения. Женщина смотрела на него, сжав губы, и он ждал, готовился принять приговор, когда она сказала:

— Вы ни в чём не виноваты.

— Вы не поняли. Он пострадал — может быть, умер — из-за меня. Из-за моего косноязычия. Должно быть, я напугал его, он был очень испуган.

— Да, — согласилась она тихо. — Очень, невероятно. Но вы не виноваты. Не уничтожайте себя.

Она завела велосипед внутрь магазина, вышла и загремела железной дверью, бултыхая ключом в разболтанной замочной скважине. Нужно было уходить, но Хаген стоял, опустив плечи и чувствуя, как тяжесть стекает по безвольно опущенным рукам, коленям, икрам.

Что теперь? Штумме был единственной ниточкой, она оборвалась.

— Что же мне делать? — произнёс он вслух.

Он не ожидал ответа, но женщина подошла и вновь заглянула ему в лицо — испытующе и сочувственно.

— Неужели вы так много ждали от этой встречи? Я предупреждала, что вы будете разочарованы. Штумме был хорошим человеком, но вряд ли он знал что-то такое, без чего вы не смогли бы жить.

— Вы работали вместе с ним, — догадался Хаген и ощутил прилив надежды. — В его магазине. К нему то и дело приходили люди, покупатели, но не только. Не так ли? Иногда к нему приходили друзья. Ведь у него были друзья? Они приходили в магазин? Может быть, вы...

— Я ничего не знаю, — сказала она твёрдо. — Я работаю в Центре Адаптации, не здесь. Здесь я иногда помогала, но ничего не знаю. Вы идёте по ложному пути.

— Простите, — сказал он, остывая. — Конечно.

Её лицо смягчилось.

— Скоро стемнеет, сегодня опасная ночь. Вам лучше вернуться.

Если бы я мог.

— Простите, — повторил он ещё раз. — Вы меня ненавидите?

— Ну что вы. За что бы я могла бы вас возненавидеть?

— За Штумме. Пусть и не очень хорошо, но вы были знакомы. Вы его знали.

— Да, — согласилась она. — К сожалению, мы были не очень близки, но я его знала. Ведь я его жена. Сейчас, наверное, уместнее сказать «была его женой». Вы абсолютно ни в чём не виноваты. И знаете, уже темнеет и я думаю, вам всё-таки лучше вернуться. Пока ещё есть такая возможность.

Глава 3. Отдел

— Запускаю? — пробубнил Векслер.

Трансформированный маской, его голос звучал глухо. Слышались в нём могильные нотки, которые, как ни крути, как нельзя лучше подходили к ситуации. Приступ ясновидения скрутил Хагена как судорога, вышибив болезненный выдох, больше похожий на стон. Всё впустую, всё прахом, напрасно, зря, бессмысленно и омерзительно жестоко. Ясно как дважды два.

— Подождите!

— Ну чего «подождите», последний разик прогоним и отчёт уже. Я, между прочим, сегодня не обедал. Что будем делать — наугад менять настройки?

— Вернёмся к предыдущему профилю.

— А смысл?

В самом деле. Хаген вздохнул и посмотрел сквозь разделяющее боксы стекло на испытуемого. Тот был бледен, обильно потел, кусал губы, однако держался бодрячком. Взгляд его был направлен в сторону третьей камеры, на местном жаргоне именуемой «Марго». Марго пялилась бесстрастным стеклянным глазом, и испытуемый делал вид, что всё в порядке, даже растягивал губы в резиновой улыбке, стараясь подавить нервный тик на верхней губе. Настоящий солдат. От его натужных попыток изобразить бесстрашие Хагена замутило.

— Ну?

— А вы не нукайте, нукало, — сказал Хаген с прорвавшимся раздражением. — Не пыхтите под руку. Я думаю.

И бессовестно соврал. Думать сейчас он никак не мог — в присутствии операторов, настроенных тоже кисло — ещё бы, после стольких попыток, в присутствии Векслера с его бурчащим брюхом, в незримом присутствии Зои, которая, конечно, украдкой подглядывала за ними. Наконец, в присутствии солдата, как его там — Рудольф или Роберт? Или Руби? Впрочем, Руби — женское имя. Или нет?

— Ладно, — разрешил он наконец. — Валяйте. Запускайтесь и с Богом.

Последней каплей стала струйка пота, потёкшая у солдата по бритому виску. Живодёрство, но если помедлить — живодёрство вдвойне.

— Спасибо, — съязвил помощник.

Его пальцы вслепую затанцевали по клавиатуре. Человек за стеклом вздрогнул и вытянулся стрункой, насколько позволяли фиксаторы. Улыбка медленно стекла с мужественного лица, сменившись гримасой шока.

Хаген аккуратно стащил с себя сенсорные перчатки, встряхнул затёкшие кисти. Смотреть на человека в кресле не хотелось, поэтому он принялся глядеть на экран, отображавший видимое поле с фокус-позиции Векслера. Сгенерированное изображение солдата — Руди? — неуверенно приближалось к сгенерированной постройке, скрывавшей сгенерированную пакость. Но пакость эта вполне поддавалась осмыслению. Момент истины всегда наступал позже.

Не дожидаясь этого момента, Хаген вышел в коридор — позорно дезертировал, прикрывшись неотложными делами. Интересно, смог ли он кого-то обмануть.

«Я не выдержу, — подумал он сотый раз за эту проклятую неделю. — Я, чёрт возьми, психофизик, а не мясник! И мои нейроны, слава Богу, здоровы. Не то, что у этих пластиковых работников с догмой, вшитой в структуры лимбической системы. С каких пор эмпатия стала признаком недоформированности? И какая же сволочь это придумала? Придушить бы её, что ли. Вживить электрод в единственную прямую извилину и пустить переменный ток. Экспериментаторы хреновы. Вивисекторы!»

В попытке успокоиться он сделал глубокий вдох носом и медленный выдох ртом, как учила брошюра по психопрактике. Конечно, продукция, которую еженедельно выдавали умельцы из отдела агитации и морального развития, годилась на то, чтобы качественно подтереться в сортире, но иногда попадались вполне себе здравые мысли. Вдох и выдох. Дыши носом — выдыхай ртом. Дыши на счёт. Дыши, представляя себе снежинку, которую нужно колыхнуть, но не сдуть. Попытайся вдохнуть левой, а потом правой ноздрёй или наоборот. Дьявол, да просто дыши!

Шахматные квадратики, оживляющие приглушённо бежевые стены, мерцали и перемигивались. По мнению терапистов, это позволяло бороться с монотонией и утомлением. Хотя наиболее очевидным способом борьбы с монотонией представлялась интересная работа, а по развивающемуся утомлению логичнее было бы зарядить оптимизацией режима труда и отдыха.

Вдох и выдох. Амма-хумм…

— Прохлаждаетесь?

— О, Господи, — сказал Хаген. — Вы меня однажды до инфаркта доведёте, мастер! Нельзя же так!

— А вы не нервничайте, — посоветовал Байден, чрезвычайно довольный произведённым эффектом. — Дёргаетесь, как будто совесть у вас нечиста. Так и хочется, знаете, вас эдак… иголочкой. Проверить, так сказать, пороги.

Стоящая за его спиной Зои закатила глаза.

— Пойдёмте в кабинет, — предложил Байден. — Что вы тут торчите как восклицательный знак. Мне нужно с вами поговорить. Речь пойдёт о…

Массивный браслет на его руке замерцал одновременно красным и оранжевым и разразился серией возмущённых трелей.

— Да? —пронзительно вопросил Байден. В микронаушнике тоненько запело. — Да, вы что? — его голос опустился на октаву ниже. — Ну разумеется, ну конечно. Всенепременно.

— Пять минут, — бросил он, не прекращая прислушиваться к бормотанию наушника. — А лучше семь. Или десять. Это я вам, техник!

Он развернулся и засеменил к лифтам.

— Или никогда, — резюмировал Хаген, глядя в удаляющуюся, подпрыгивающую спину начальника. — Вежливые люди не отказываются от встречи, они её переносят. А может, я ему антипатичен?

Хорошенькое маскообразное лицо Зои с надутыми силиконом капризными губками выражало только скуку и ничего кроме скуки. Поговаривали, что Байден спит со своей секретаршей, но Хаген подозревал, что это лишь слух, распускаемый самой Зои и её подругами по «Женскому возрождению». Боевыми подругами. Похожими друг на друга как резиновые секс-куклы и такими же асексуальными.

Зашелестели отодвигающиеся стенные панели — опыт завершился. И можно было даже не задаваться вопросом, удачно или нет, — вытянутые лица операторов сигнализировали о том, что очередная попытка с треском провалилась. Но Хаген всё-таки заглянул в игрокомнату. Парамедики в серых робах хлопотали над телом, освобождая его от ремней и датчиков, дежурные операторы копировали и порционно отсылали данные нейромониторинга, а Векслер мотался из помещения в помещение и всем мешал.

— Хоть что-нибудь новенькое?

— Если бы, — перекошенный от досады и усталости, Векслер экспрессивно взмахнул рукой и сшиб стебельчатый микрофон. — А, дер-р-рмо! Понаставили тут. Всё так же. И главное, такой бодрый был, огурец-огурцом. А потом р-раз и спёкся. Я всё думаю, почему нас-то не задевает? Не могу понять, ведь в одной же сети, что мешает — одному, другому, пятому, десятому?

— Сплюньте, — посоветовал Хаген.

Векслер повиновался и воззрился на него с какой-то иррациональной надеждой. Почему-то они все смотрели на него с надеждой. А ещё с выжидающим и иногда юмористическим вниманием, так, словно ожидали, что он вот-вот отмочит что-то запредельное.

— Что будем делать?

— То же, что и всегда. Вы составите отчет, я — на ковёр. Через пять минут. А лучше через десять.

— Почему? — тревожно вопросил Векслер. — Почему лучше?

— Потому что десять больше, чем пять, — с сердцем сказал Хаген. — Чего вы трясётесь-то? Это вон ему следовало трястись, а он улыбался как идиот. Как идиот, поверивший другим идиотам. Это же доброволец… был?

— Был.

— Ну вот.

К чему относилось и что, собственно, выражало это «ну вот», он и сам не знал, но напряженное лицо Векслера сощурилось ещё больше, а потом прояснилось. Прояснилось и лицо примостившегося рядом оператора, формально помогающего технику составить отчёт, а фактически греющего уши в надежде набраться свежих корпоративных новостей. Как его имя, Хаген забыл, и это было странно. Тощий, веснушчатый оператор постоянно тёрся рядом, не произнося ни слова, но умудряясь оказывать мелкие услуги «принеси-подай». Всегда рядом и всегда незаметный, есть о чём задуматься.

— Надо бы попробовать несформированных, — тихонько произнёс Векслер. — И нейтралов.

— Что именно вы хотите углядеть у нейтралов? Другие реакции? Ну хорошо, получим другие реакции, а дальше?

Кислая улыбочка Вексера говорила о том, что дальше пойдёт как-нибудь само. Или не пойдёт. Одно из двух. Хаген выразительно пожал плечами.

— Я к Байдену. Позаботьтесь об отчёте.

***

Перед входом в кабинет он привычно пригладил волосы и провёл ладонью по гладкой ткани костюма. Мяться было решительно нечему, но он никак не мог отучить себя от жестов, демонстрирующих состояние. «Однажды это меня выдаст, — подумал он с мрачным смирением. — Может быть, очень скоро. Может быть, прямо сейчас».

Байден разговаривал по синхровидео с кем-то из шишек. Дополнительный экран коммуникатора был развёрнут так, что Хагену был виден лишь угол кабинета и плечо — солидное, похожее на матрац, обтянутое модной тканью в едва заметную серебристую полоску. И кабинет, и плечо наводили на мысль о достатке, благополучии, власти и относительной стабильности. Звук подавался только в наушники, но и без того было ясно, что голос говорящего бархатист и вальяжен, голос сытого важного человека, уверенного в собственном превосходстве. Байден держал марку, успокоительно ворковал в микрофон, однако пухлые пальцы его правой руки впивались в мякоть бедра, в то время как левая — взлетала и падала, обрисовывая в воздухе какие-то диаграммы.

— Да, — повторял он. — Да-да-да, я вас понял. Всё, что возможно. Конечно. Я вас уверяю. Но мы еще вписываемся в пределы бюджета и отведённого времени… Я понимаю, да. Не сомневайтесь, герр обермастер. Конечно. Да.

Закончив, он долго и пристально изучал лунки аккуратно подпиленных ногтей. Пухлая нижняя губа кривилась, как у обиженного ребёнка.

— Ну? — спросил он с досадой.

— Разрешите доложить…

— Господи боже, старший техник! Садитесь и рассказывайте по существу. Чем завершился ваш… небольшой опыт? Успех, неудача?

— Увы, — сказал Хаген. Ему не нужно было изображать сожаление. Обстоятельства складывались так, что за последние два дня он пропитался им насквозь.

— Увы, — повторил Байден. Его одутловатые щёки задрожали. — Хаген, я ничего не имею против междометий, но, чёрт возьми, не испытывайте моё терпение! Вы видели, с кем я говорил?

— Я не видел, но догадываюсь. Кто-то из финансистов, из Стахоля. Возможно, сам Улле или его зам. Хотят знать, как у нас продвигаются дела.

— Умница, — произнёс Байден почти нежно. — Так как же у нас продвигаются дела, техник? Ну, давайте, честно-откровенно. Вы снова опарафинились, так? Мы с вами? Потому что на передовую отправят нас обоих, Хаген, но вас я поставлю вперёд. Так что же спутало ваши планы, мой умненький шулер?

— Если бы я знал.

— Но вы не знаете?

— К сожалению, нет. В какой-то момент всё идёт прахом. Мы моделируем типичные ландшафты Территории, её типичные атаки, раз за разом усложняя задачу, но как только запускаем матрицу Фрайберга, испытуемый погибает.

— И поэтому у вас такое убитое выражение лица? Бросьте, Хаген, будьте проще! Армия не любит высоколобых, а мы с вами работаем на армию. Матрица Фрайберга… Что, в конце концов, такое — матрица Фрайберга?

«Сам ты шулер», — подумал Хаген, потому что Байден с его ухмылочками, недомолвками, фальшивыми интонациями, конечно же, знал про матрицу, не мог не знать, в конце концов, проект шёл под его руководством.

— Матрицей, как вам известно, мы называем вырезку из константной нейрозаписи добровольцев, побывавших на Территории. Полное сканирование позволяет воссоздать картину переживаемого человеком во всей полноте сенсорных воздействий и может быть использовано для создания имитаторов реальности.

— Вам бы лекции читать, — Байден тяжело заворочался в кресле, заваливаясь на бок. Очевидно, его опять мучил приступ панкреатита. — Я вас пошлю к Улле, будете отчитываться за квартал — язык у вас, я гляжу, подвешен хорошо. Ну-с, а чего вы прицепились к Фрайбергу? Возьмите другого добровольца. У вас всего одна нейрозапись?

— Такого качества — одна. И потом, мы пробовали другие. Согласно данным последних опросов, наша «песочница» полностью воссоздаёт Территорию, по крайней мере, исследованные области. Испытуемые не замечают никаких отличий. Но попытки расшифровать нейросканы пяти минут до шока пока безрезультатны. А прямая передача приводит всё к тому же — к гибели добровольца.

— От чего? От старости? От геморроя?

— От шока.

— Какого именно? Почему я должен вытягивать из вас информацию клещами? — Байден медленно багровел — от ключиц и выше. — Я спрашиваю: «Как дела?» Мне отвечают: «В порядке». Знаете, как называют наш отдел экономисты? «Фокусники». Это мы, Хаген, мы — фокусники, мы заставляем деньги растворяться в воздухе и ничего не даём взамен, отделываясь ничего не значащими научными словами. А вы не даёте мне даже слов! От чего умирают патрульные?

— Мы считаем причиной смерти психогенный шок. Патологическая импульсация наблюдается во всех структурах мозга, но, главным образом, затронуты ассоциативные отделы и структуры лимбической системы. И это выражение лица…

— Если вас ошарашить точечной пальбой по проекционным участкам коры, у вас тоже будет выражение. Значит, вы считаете, что причиной смерти является сверхсильный раздражитель, вернее, его имитация? От этого умер ваш Фрайберг?

— Я считаю, что он умер от испуга. Возможно, он что-то увидел. Или вспомнил…

— Боже милосердный! — простонал Байден. — Не начинайте, техник, прошу вас! Вся эта тема воспоминаний шита белыми нитками каким-то псевдонаучным шулером вроде вас. «Они что-то видят». «Они пугаются»… Они получают увечья, вдыхают споры, дырявящие лёгкие, плавятся в кислоте и выживают, а потом вспоминают и… Вспоминают что? Вы можете расшифровать?

— К сожалению, импульсация не поддаётся стандартным протоколам.

Или к счастью? Маска безграничного ужаса, застывающая на лице добровольцев, заставляла задуматься над тем, что именно они видели. Сочетания красок, дисгармоничные образы, чуждые человеческому восприятию? Даже если однажды их удастся расшифровать, это ничего не изменит. Проблема не в расшифровке, а в экранировании. Возможно, лёгкий фоновый шум, только чтобы нарушить синаптический узор, но тогда потеряется и без того зачаточная способность предвидеть удары Территории. И опять мы приходим к идее разделения функций: солдаты и прогностики. Эмпопрогностики, если уж начистоту. Вот только их уже большей частью переработали в печах Крематория в соответствии с декретом «о лишних людях» и правилом «Об экономии ресурсов».

— Вы обязательно спасёте мир, Хаген, просто не сейчас, — Байден успокоительно покивал, побарабанил пальцами по столешнице. — Хорошо, признаем, что мы слегка застряли, получим новую нейрозапись, попробуем ещё раз. В крайнем случае, откажемся от этой идеи и сосредоточимся на симуляторах. Подружимся с Отделом Обучения.

— Это возможно?

От неожиданности он утерял бдительность, и облегчение выплеснулось, вырвалось как из баллона под давлением, заставив задрожать голос. Проклятье! Он захлопнул рот, но поздно. Мастер смотрел на него с интересом и пристальным сожалением, в котором угадывались нотки злорадства.

— Техник-техник! Не волнуйтесь так.

— Я устал, — сказал Хаген.

— А я знаю, — откликнулся Байден весело. — Вы вымотались и плохо спите. Почему вы плохо спите, Хаген, вам же ничего не снится? Вы пьёте «Релакс» и рецептурный «Реадапт», который непонятно где достали. Кто даёт вам транки, техник? Это карается лагерями. А ещё вы плохо сходитесь с коллективом, хотя открытых конфликтов избегаете.

Векслер, сволочь! Усилием воли Хаген расслабил сжавшиеся челюсти. Корпоративная культура, ничего личного. Какой техник не хочет стать мастером? Но всё же сволочь, Боже, какая сволочь! Хныкал в глаза, хамил, подлизывался, доверительно делился новостями и слухами. Ладно, допустим. Но «Реадапт»?

— Откуда?..

— Анализ мочи, — сказал Байден с удовлетворением. — Я всегда слежу за тем, как вливаются новые сотрудники. Простите за каламбур. Мы неплохо оборудованы, моими стараниями. Каждый писсуар — микролаборатория. Не делайте такие глаза, Хаген. И, между прочим, мне не нравится, что вы якшаетесь с этим Ранге из Отдела Пропаганды. Я понимаю, добрососедство, но у наших отделов довольно длинная история взаимоотношений, а вы новичок и многого не знаете, а значит, способны наболтать лишнего. Держитесь своего мастера, умненький шулер, и не ведите двойных игр. А, может быть, есть что-то ещё, чего я не знаю?

В сером ноздреватом небе за окном парил метеозонд, похожий на водородную бомбу. Шквалистый ветер толкал его прямо на рогатину антенн радиомачты. Казалось, ещё немного и пуфф! — однако новый порыв ветра отгонял резиновый баллон на прежнее место, лишь чуть смещая в сторону. Бесконечное движение, нагоняющее тошноту.

— Почему вы перестали дышать, техник? — хихикнул Байден. Он успел подняться с кресла и каким-то мистическим образом оказался за спиной Хагена, так, что его тёплый тяжелый взгляд давил на макушку, ощущался корнями волос. — Вы оскорбились? Да не поднимайтесь же, отвечайте так. Что за неугомонный!

— В чём вы меня подозреваете?

Он чувствовал, как замедлилось время, и воздух уплотнился, сделавшись практически непригодным для дыхания. Усиливающийся ветер смещал метеозонд в сторону единственного делового центра в Трауме, высотного здания, облицованного серой блестящей плиткой с вкраплениями алюминия. Дрейфующий шар тоже ощущал атмосферное давление, но в гораздо меньшей степени.

— Ах, боже мой.

Пружиня на носках и потягиваясь, Байден вернулся в своё кресло, вытянулся с наслаждением, похрустел пальцами.

— Расслабьтесь, Хаген. Вообще-то я хотел поговорить не о ваших грешках, они просто попались под руку… вскочили на язык, если можно так выразиться. У меня на вас большие планы, я уже говорил? А грешки… ну это так, проверка. Я сделал запрос — мне прислали вас, не кого-нибудь, а вас, серьёзного человека с напряжённым ртом. С высоким эмпо. О чём вы беспокоитесь, техник — о том, что провалили задание или сопереживаете испытуемому, чьи мозги сейчас нарезают ломтиками и рассматривают на предметных стёклах? О чём вы думаете, Хаген? Я должен понять, кто вы такой.

— И поэтому изучили состав моей мочи.

— И не только. Я всегда так делаю. Что? Вам не нравится?

— Это обычная практика.

— Вот именно, — Байден опять хохотнул, но верхняя часть его лица оставалась неподвижной — глиняная маска с пухлыми щеками, носом-пуговкой, бугристыми отёчными глазницами и прилипшими к глине запятыми бровей. Даже кожа приобрела глиняный оттенок — сказывались проблемы с желчным пузырём. Скорее так, для острого панкреатита начальник был слишком уж разговорчив.

— Настало время проектов, техник, крупных совместных проектов. Райс любит проекты. Разработка «песочницы» будет на время свёрнута, а потом возобновится… но уже без вас. Вас я пошлю в другое место, не навсегда — на время. Можно сказать, дам взаймы. Что вам известно о лаборатории Кальта? Хотя сейчас правильнее было бы сказать «проект». Так что вам известно о проекте Кальта?

— Практически ничего.

Это была правда. Хотя имя он где-то слышал. Кто-то из терапистов… ну да, лаборатория… Кошмарные опыты с изучением пределов выносливости, адаптации и Бог знает чего ещё.

— Я немного увлекаюсь физиогномикой и могу утверждать: вы авантюрист, Хаген, у вас треугольные мочки ушей. Я хочу вовлечь вас в авантюру. Кальту нужен игротехник, мне нужны глаза и уши, которые обеспечили бы мне полноценное участие в проекте.

Какая ирония! Хагену едва удалось сдержать истерический смешок. Теперь он щекотал гортань, мешал сглатывать, раздражал диафрагму, стремясь вырваться на свободу. Двойной агент. Он станет двойным агентом. Уму непостижимо!

— Вы улыбаетесь?

— Нет, — сказал Хаген. — Простите, я просто удивлён и не могу собраться с мыслями. Вы меня озадачили.

— Но вы согласны?

— А это имеет значение?

— Ну… — Байден призадумался. — Не то, чтобы у вас был выбор, но мне приятнее, если бы сотрудничали добровольно, старший техник. Мотивация — великая вещь. Если у нас с вами всё получится, я посодействую, чтобы вас сделали игромастером. Как вы относитесь к повышению? Не вижу энтузиазма.

— Я… честно говоря, мне важнее сейчас прояснить детали. Чем, собственно, занимается Кальт в своей лаборатории?

— Хороший вопрос, — пробормотал Байден. — Чем занимается? Проводит изыскания на Территории? Уничтожает нейтралов? Удовлетворяет свои потребности? Пытается вывести породу суперсолдат? Не удивлюсь, если у него несколько целей одновременно, и некоторые из них противоречат друг другу. В Кальта вливают массу средств, он одиночка, в некотором роде сам себе проект. Хотелось бы найти какие-то точки соприкосновения, если это, конечно, возможно.

— Чтобы подключиться к денежным вливаниям?

— Чтобы, мой умненький шулер. Прекратите улыбаться.

— Я не улыбаюсь, — возразил Хаген. — Вы хотите оформить перевод? Чтобы я работал на Кальта?

— Вы будете работать на меня и продолжать числиться в моем отделе. По крайней мере, я вижу это именно так. Я командирую вас в лабораторию, а вы будете давать мне информацию. Имейте в виду, Кальт заставит вас подписать бумагу о неразглашении.

— Но я всё равно…

— Именно. Просто будьте предельно осторожны. Не думаю, что смогу вас защитить. Он своеобразный человек, доктор Айзек Кальт, и обладает влиянием, хотя поговаривают, что Райс им недоволен. Тем не менее, ему фактически дан карт-бланш и солидное финансирование… На вашем месте, я бы не улыбался.

— Я не улыбаюсь, — повторил Хаген. — Он правда доктор? Терапист?

— Он был лучшим выпускником академии Хель, если это вам о чём-то говорит, — Байден мигнул раз, другой. Большие детские глаза увлажнились и заблестели. Яркие прожилки, расходящиеся от зрачка по радужке, напоминали накалившиеся вольфрамовые нити. — Впрочем, характер у него и тогда оставлял желать лучшего. Можете себе представить — отказался от медали и вообще пренебрёг процедурой вручения аттестата!

— Был скандал?

— Да не сказал бы. А почему вы спрашиваете?

— Ну, раз это стало всем известно…

— Не всем, — сказал Байден. — Просто я был вторым. Вторым лучшим выпускником. Медаль я храню дома, в памятной коробочке. Идите, техник, развейтесь, вы устали. Позже я ознакомлю вас с деталями. Нужно ещё утрясти некоторые формальности. Ступайте себе и не болтайте языком с соседями по общежитию. Знаете… в опытной комнате там, в Хель, у нас был плакат с поговоркой… выдержкой из Кодекса… Как же это… ах, да. «Труд делает нас свободными». Ступайте и отдохните, Хаген, я всегда вам это повторяю. Скоро вам предстоит серьезно потрудиться!

Глава 4. Цирк

— Ну-ка, ну-ка, а теперь послушаем вашу версию! Пас-лу-ша-ем! Га-а-а!

Рука Копфа с зажатым стаканом, описав круг, упала на столешницу. Раздался глухой удар и хруст, но никакого звона. Переминающаяся рядом официантка испуганно прикрыла лицо, смолкли разговоры за соседними столиками, только музыкальный автомат продолжал безудержно фонтанировать маршевой «Эрикой».

— Дерьмо, — озадаченно промычал Копф, поднося к носу травмированную руку cо стремительно надувающимся кровавым пузырём. — Др-р-рьмо. Дерьмо.

— Мой милый, вы напились и ведёте себя как свинья.

Ранге, щеголеватый и свежий, смахнул салфеткой капли спиртного с рукава, смял бумажный шарик, щелчком послал через стол.

— Зачем вы его сюда притащили? — скосоротясь, пробубнил Вальц, с отвращением глядя на расхристанного офицера. — Этого бабуина. Что за кретинская идея?

Зашторенные окна перемигивались огоньками гирлянд, образующих рунические знаки основных отделов. От их навязчивого мельтешения рябило в глазах, но праздничное настроение они всё же создавали. Хаген моргнул, чтобы избавиться от соринки, царапающей нежную оболочку века. Было душно, шумно, накурено и дьявольски хотелось спать.

— Это вы кретин, мой славный, — снисходительно заметил Ранге. — Я пытаюсь быть в струе, в потоке, в тренде, а в тренде у нас сейчас консолидация технического и военного потенциала. Всеобщее братание и повсеместная лояльность.

Он лучезарно улыбнулся Копфу, перевёл взгляд направо и нахмурился:

— Хаген, почему вы ничего не пьёте? Вы нам не доверяете?

— Я уже, — категорично сказал Хаген, прикрывая ладонью бокал. — Мне столько не выпить. Это же просто какая-то бездонная бочка. Между прочим, вы тоже почти не пьёте, только закусываете.

— А вы глазастый. Вот только сидите прямой как кол, и мне всё кажется, что вам некомфортно. Cкажите, что мне сделать, чтобы вам стало комфортно?

— А вы выпейте, чтобы перестало казаться, пропаганда! — заржал Копф, перегибаясь через стол и баюкая пораненную руку. — За Райх, за лидера, за единство… Эй, пропаганда, за единство?

Он игриво двинул локтем окончательно заскучавшего Вальца.

— Идите к чёрту! — вежливо огрызнулся тот и отхлебнул из бокала.

Пора было расплачиваться и подниматься в зал, до конца перерыва оставалось семь минут, но народу было не протолкнуться, по всей видимости, из-за приезда Мецгера. Хаген не осуждал зевак, ему и самому было любопытно взглянуть на основателя «Кроненверк», впоследствии это могло пригодиться.

— По последней, по сладенькой… — кудрявый маленький Гесс, кивая как болванчик, разлил остатки алкосинта. — Не торопитесь, они точно задержат. В прошлый раз затянули на полчаса. Проверка, обеззараживание, то-сё… Копф, возьмите мой. Чего вы кривитесь? Оботрите платком. Ну, давайте, попросим новый.

— Это моча. Моча, моча и… И моча. Ваш алкосинт — сплошная моча. Закажите нормального пива, пропаганда! Видите, техник тоже не может пить вашу мочу.

— Да?

— Я могу, — поспешил ответить Хаген. Ему совершенно не улыбалось следующие полчаса обсуждать достоинства и недостатки синтетического алкоголя. — Я могу, просто мне уже хватит.

— Вот, даже техник понимает, что алкосинт — это патриотично, — назидательно сказал Ранге. — Странно, что этого не понимает армия.

— А потому что вы бз-з-здельники, — выдохнул Копф в приступе откровенности. Тройная доза спиртного развязала ему язык, чего Ранге, скорее всего, и добивался.

Хаген отодвинулся от стола и откинулся на спинку стула. В голове слегка шумело, но шумело приятно. «Вполсвиста, — подумал он. — А и понадобилось-то всего ничего: выпивка, тепло, компания. Ещё бы выключить свет. И Копфа, где они только откопали это полнокровное животное? А вот что — не развозит ли меня? Кажется, да».

— Вы-вы, пр-ропаганда! Мы нич-чего не понимаем, и никто нич-ч-чего не понимает, а вы только зудите: «зу-зу-зу, зу-зу-зу» и отдаёте честь. Вечно «зу-зу-зу, зу-зу-зу…» — и честь. Вы зануда, Ранге. Почему вы колыхаетесь? Это противно, прекратите. Что с того, что я не хочу пить вашу мочу, а хочу нормального пива?

— Чего вы орёте? — Ранге послал в сидящего напротив офицера второй бумажный шарик.

Вальц лениво зааплодировал, но вдруг побледнел до синевы, вскочил и на прямых ногах поковылял в сторону коридора. Оттуда тянуло сквозняком, отхожим местом и зверинцем.

— Со вчерашнего дня мы взяли курс на потребление отечественного продукта. Так что пейте своё синтепиво и не стоните, мой милый, иначе вас неправильно поймут. А ещё через неделю-полторы стоит ожидать сокращения объёма поставок из Пасифика. Разумеется, я вам этого не говорил.

— Сокращения насколько? — Хаген моментально протрезвел.

— Я вам ничего не говорил, — с нажимом повторил Ранге, усмехнулся и сделал жест руками крест-накрест. — Может быть и так, даже скорее всего. Так что запасайтесь. В ближайшее время нас ожидает оскудение рациона. И кое-что ещё.

— Дерьмовая вы пропаганда, — задумчиво промычал Копф. Кажется, его тоже проняло. — И новости у вас дерьмовые.

— Вам показалось. Я молчу уже полчаса. Молчу и пью. Вам советую просто помолчать.

«Сокращение поставок — это разрыв отношений. Это серьёзно. Это уже война. По чьей инициативе? Не так — „инициатива“ может быть у дела или, положим, игры, а война совсем другое, но всё-таки — знает ли Инженер? Впрочем, Ранге болтун. Ранге позёр. Соврёт — недорого возьмёт. Теперь я осторожен и мыслю стратегически» — подумал Хаген, от этого соображения ему стало весело. Чернявый Ранге скалился сквозь туман, и Гесс опять наполнял бокалы. Сколько можно?

— А я за! — взревел Копф. — Пора уже расставить точки над «и». Сколько можно быть прокладкой? Мы гибнем в борьбе с Территорией, а они там наливаются настоящим пивом, а не этой… мочой! — он швырнул свой бокал на пол. И опять они не услышали звона — только треск покорёженного пластика.

— Гибните тише, — попросил Гесс, тревожно оглядываясь по сторонам и втягивая свою красивую, хрупко-женственную голову в плечи.

— Можно подумать, вы там были и знаете, чем они там наливаются.

— Я — нет, но вы-то, вы-то, пропаганда! — разъярённый Копф, извернувшись неожиданно ловко для такого массивного тела, умудрился ухватить Ранге за рукав. — Вы-то знаете, что там, за Стеной? Вы должны знать, не можете не знать! Не имеете права! Вы должны знать всё, иначе на кой чёрт вы нам нужны, дармоеды?

— Прекрасно, — отрезал побледневший Ранге. — На этом наш диспут можно считать завершённым. Отпустите меня, свинский болван, вы поднимете шум!

Из-за соседних столов уже вставали. Начинался скандал.

***

Тэкс-с, это уже не игрушечки, это мы понимаем…

Он упёрся в дверь и долго бессмысленно таращился на неё прежде, чем сообразил приложить палец. «Отметился, хе. Байден получит информацию о том, что его старший техник посещал туалет в кафетерии Цирка. Ну и чёрт с ним! Так о чём я? Да…»

Не игрушки.

В туалете было светло, но пахло гадостно, как в ветеринарной лечебнице — фекалиями и какой-то едкой химической дрянью, от которой сразу же засвербило в носу. Хаген открыл одну из кабинок и тут же забыл, зачем.

Настоящая ненависть. Можно придумать и выучить слова, но раздувающиеся ноздри, дрожание в голосе — не подделать, во всяком случае, не им, с их зачаточным эмпо. Хотя при чём тут эмпо? Эмпо — способность к сопереживанию, а способность ненавидеть — она уже из другой оперы, и судя по всему, драматурги не дремлют. Когда же это началось? И главное, из-за чего — из-за пива? Смешно. Ха. Ха.

Кстати, где Вальц? Одно из двух — или тут два туалета, или пропаганда провалилась.

Смешок, вырвавшийся из его горла, никак не мог принадлежать ему. Собственно, даже не смешок — гнусный дребезжащий звук, старческий, зловредный. «Деградируем помаленьку», — с философским смирением отметил он и дёрнул последнюю дверцу в ряду. Пусто.

В чём же дело? Пасифик никогда ни на кого не нападал и не был угрозой. Он просто существовал, отделённый от Территории Райхом — прокладка, фу, до чего мерзкое слово! — но и давал взамен всё, чем был богат. «Так было, так есть, так будет» — единственная партийная версия объяснения происходящего, и надо же — выясняется, что она кого-то не устраивает!

Кого — армию? Армия всегда разделяет ценности руки кормящей. Но давайте мыслить шире — до недавнего времени рукой кормящей был Пасифик. Что есть в Райхе, кроме военных и химических заводов, проволочных заграждений, Периферийного Контроля и постоянной изматывающей тоски? Тут даже воздуха свежего нет, всё время чем-то воняет.

Воздуха!

Хаген подтащился к окну, естественно, зашторенному, потому что вечер плавно переходил в ночь. Он поймал себя на иррациональном желании отдёрнуть штору и взглянуть на небо, прямо в пронзительный зрачок луны. Кто знает, возможно он даже увидит там человечка, прежде чем…

«Что за чушь, — он с досадой потёр лоб и обнаружил, что он измазан в чём-то липком, похожем на желе. — Задание, вот о чём я должен думать. Ничего не брать на веру. Надо всё-таки попытаться связаться с Инженером, нельзя же так. Они меня заболтают вконец. Одно спасение — мыслить методично, сохранять ясную голову и ноги в тепле… или в холоде? Так, я всё-таки перебрал. Проклятое пойло, Копф — животное, но он прав: моча-мочой, а похмелье, наверное, будет как от настоящего пива. Или хуже — как от синтетического.

Осторожное прощупывание — вот моё задание. Для всего остального нужна подготовка, а для этого — лишь здравый смысл и умение не высовываться. Штумме… ох, да! Не высовываться. Выжидать. А ещё — лужёная глотка и крепкий желудок. Синтетическая печень. Интересно, в здешнем писсуаре тоже микролаборатория? С доставкой экспресс-результата прямо на стол Улле, мол, полюбуйтесь, как ваши сотрудники сжигают ресурсы. Сжигают…сжи… ох…»

Он еле успел добежать и нагнуться над унитазом.

***

В дверцу постучали.

Сначала деликатно, двумя или тремя костяшками, потом громче, требовательнее. Потом хлипкая задвижка сказала «кранк» и зазвенела на полу, а в кабинке внезапно стало очень тесно.

— Да что ж такое! Тоже мне техник! Молокосос, пф-фуй!

Сопящий от натуги Ранге дотащил его до умывальника, открыл воду и привалился к стене, неодобрительно следя за тем, как Хаген фыркает в сложенные лодочкой ладони, стонет и кряхтит, снова фыркает и так без конца. Наконец, вода перестала течь — сработал автоматический ограничитель.

— Вот, вытритесь хорошенько.

Ранге сунул ему бумажное полотенце, но передумал и сам стал приводить Хагена в порядок. Обтёр лицо, убрал с рубашки пищевые остатки, поправил воротничок скупыми, заботливыми, отточенными до автоматизма движениями. Немного подумав, обдёрнул по краям и без того немнущуюся ткань.

— Благодарю, — Хаген вяло отвёл его руки. — Дальше я сам.

Сейчас он чувствовал себя намного лучше. В межушном пространстве болтались отголоски «Эрики», в остальном же тишь и спокойствие, что было даже странно. Он прислушался. Нет, тихо, не считая бурчания в трубах. Отличная звукоизоляция.

— Там… уже всё?

— Не сомневайтесь, — Ранге критически обозрел его со стороны и вновь огладил рубашку, невзирая на сопротивление. — Да стойте же смирно.

— Отстаньте!

— Не отстану. Вы совсем не умеете пить, Хаген. Абсолютно. Что вы ещё не умеете делать? По крайней мере, умеете слушать, это ценно. Как вам голос нашего Славного Заслона?

— Чересчур громкий. И излишне категоричный, даже оголтелый. Вы тоже услышали ненависть? Он же разорвать готов всё, что приходит из Пасифика, и за что — за какое-то пиво?

— Не за пиво, а за идею, но мыслите вы верно. Ненависть. Он ненавидит, а значит, ненавидят и остальные, все, с кем он сражается плечом к плечу… ну ладно, положим, не сражается, но будет… Синтепиво так ударяет в голову. Редкая мерзость.

— Вы тоже ненавидите?

— Что — синтепиво?

— Да ну вас к чёрту! Пасифик.

— Разумеется, — сказал Ранге. — Что за вопросы. Настало время ненависти, мой дорогой. И вы, вы тоже ненавидите. Разве нет? Меня, признаться, смущает ваше недоумение.

— А меня смущает, что Копфа загребли, а вот вас — нет, — парировал Хаген, подстрекаемый непреодолимой тягой к противоречию. — Вы же специально его провоцировали? Вообще, он распустил язык. А может быть, он внутрист?

— Нет-нет, что вы, совершенно исключено!

— Вам-то откуда знать?

Ранге ответил таким пристальным и красноречивым взглядом, что он начал понимать.

— Да ну?

— Вот вам и «ну». Не пейте больше, вам вредно. Я не хочу, чтобы у меня так часто менялись соседи.

— Сами же напоили, — буркнул Хаген.

— Я поил его, а не вас. Вы мне чем-то симпатичны. Хотите дружеский совет? Закройте рот. Правда вы его особо и не открывали, но всё равно закройте. И не трепитесь с Байденом. Ему вы тоже симпатичны, но он вас не пощадит. Он кстати приглашал вас на закрытые вечера?

— Куда?

— А, не приглашал. Ну так пригласит.

— И я должен согласиться?

— А это зависит от того, хотите ли вы стать игромастером. Точнее, насколько сильно хотите им стать.

— А вы пошляк, Ранге, — медленно произнёс Хаген, по-новому оглядывая собеседника. — Ай-яй-яй! Я сейчас сильно рискую, внутрист и всякое такое, но вы пошляк, а я-то и не знал. Пил, вот, с вами, практически не закусывая… а вы-то, оказывается… ну надо же…

— А вы — невинная научная маргаритка из Индаста. Слушайте партийных товарищей и не выёживайтесь. Вы подали заявление?

— Ещё неделю назад, но они что-то тянут…

— Не «что-то», а проверяют чистоту рядов. Не волнуйтесь, я проконтролирую этот вопрос. А вы будете мне должны. Теперь понимаете суть «Единства»? Ладно, бросьте, давайте вернёмся в зал, наши уже там. Поспеем как раз ко второму отделению.

***

Вальц занял места, разложив на сиденьях свои бумаги. Предосторожность отнюдь не излишняя: опоздавшие теснились в проходах, мусоля в руках ставшие ненужными билеты. Хаген с наслаждением опустился, почти упал в мягкие лапы кресла, опробовал затылком подголовник и обмяк. Отсюда он мог с удобством наблюдать за Мецгером, расположившимся в вип-ложе. Тучный, с двумя подбородками основатель «Кроненверк» неотрывно смотрел на арену, прижимая к глазам бинокль. За его спиной возвышались два телохранителя, их лица оставались в тени. В темноте шевелился кто-то ещё, вездесущий и суетливый, то и дело подающий патрону необходимые вещи и забирающий то, что потеряло свою полезность. Когда из полумрака выплыл поднос с бокалом и вазочкой мороженого, Хаген сглотнул и переключил внимание на манеж.

Из-за форганга как раз выбежали униформисты с длинными шестами в руках. Оркестр заиграл бравурный марш, но вполовину громкости. Подготавливалось что-то любопытное.

— Ну как? Пришли в себя?

Ранге перегнулся через подлокотник, блестя белками глаз. Хаген неуверенно кивнул и отважился. Терять было уже нечего, а шумовой фон отлично подходил для приватной беседы.

— Послушайте, вот вы сегодня говорили о Байдене. То же самое он говорил относительно вас. Советовал не трепаться.

— Старый фокусник, — с досадой отозвался Ранге. — А о чём вы хотели бы потрепаться? Я весь внимание.

— Айзек Кальт. Вы всё и всех знаете. Расскажите мне о Кальте.

Униформисты сооружали подобие башни, сужающейся кверху. Под самым куполом по направляющим сновала тележка с прицепленной к основанию хрупкой конструкцией — колесом, словно сплетённым из огромных соломенных прутьев. Колесо раскачивалось и никак не желало ложиться на подаваемые снизу металлические опоры.

— Что же вам рассказать о Кальте, душа моя? И чем вас так заинтересовал Кальт, что вы пошарились в реестре и обнаружили фигу, направленную прямо на вас. Так ведь оно и было? А потом к вам пришли бравые ребята из отдела Внутренней Безопасности и объяснили, что лазить по файлам личных сотрудников лидера чревато?

— А вы хреновый провидец, — с удовлетворением сказал Хаген. — Как пропагандист, может, и ничего, а вот как предсказатель — барахло.

— Сами вы барахло. Предсказывают будущее, а что-то подсказывает мне, что в реестр вы уже залезли. Так неужели вам не дали по рукам?

Он аж перевалился через подлокотник от заинтересованности. Со стороны, наверное, казалось, что они собираются слиться в поцелуе. На всякий случай Хаген отвёл голову подальше.

— Возможно мне придётся какое-то время поработать с Кальтом. Я направлен в его лабораторию.

— В какую из? — быстро спросил Ранге. — Сейчас, насколько мне известно, он проводит серию опытов на Фабрике. Но основная лаборатория прямо на Границе. Впрочем, туда он вас не возьмёт, там какая-то жесткая система отбора. У него на всё своя система. Строгая секретность. И на кой чёрт вы понадобились Кальту? Вы же не терапист!

— Понятия не имею. А хотелось бы иметь. Скажите хоть, чем он известен там у вас, в кулуарах.

— Дурным характером. Нет, правда, у него отвратительный характер. Точнее, вообще нет характера: он же ни с кем не сходится. Хаген, внимание! Я сейчас дам вам второй дружеский совет, совершенно безвозмездно, но вы всё равно мне должны. Сечёте? Так вот, совет: пошлите мастера в задницу и не суйтесь к Кальту. Он вас съест. Без шуток. Его ассистенты долго не живут. Последнего он прооперировал.

— Неудачно? Он настолько плохой хирург?

— Хаген, он оперирует без наркоза. Возможно, для удовольствия, но вероятнее, в рамках какой-то программы. Вам станет легче, если вы впишетесь в программу? Больше я вам ничего не скажу, просто задумайтесь. Возможно, я хреновый провидец, но будущность ваша представляется мне весьма и весьма печальной.

Оркестр набирал громкость. Половина из сказанного терялась в какофонии звуков, и приходилось улавливать смысл по движению губ. Ранге смотрел прямо на него своими выпуклыми блестящими глазами, и лицо его было серьёзно. Чертовски плохой знак. Звенели тарелки, дробным рокотом отзывались барабаны, ухали низкие духовые, заставляя дрожать струну внутри, струну, что пронизала Хагена сквозь позвоночный столб и пришпилила к креслу. Он чувствовал её холод, медный привкус под языком и медный страх, похожий на привкус крови.

— Я не могу отказаться… — пробормотал он.

— Что?

— Я не могу отказаться! Но могу держать вас в курсе дел. В обмен на помощь. Вы что-то болтали о сути «Единства»…

Мецгер неторопливо слизывал мороженое с ложки, тучнея прямо на глазах. Чёрные тени за его спиной дрожали и ширились, прирастали плечами. Струна внутри дрожала всё сильнее в резонанс с безумием духовых. Лицо Ранге, подсвеченное синим, исказилось мучительной гримасой, но когда прожектор повернулся, чтобы отыскать новую жертву, оказалось, что гримаса — всего лишь улыбка. Нервные пальцы потрепали-постучали по плечу.

— А вы молодец, Хаген. Мы с вами поладим.

— Что?

— Глядите, да не сюда — на арену! Алле-ап!

***

Всё-таки он пропустил самое начало. Неуклюжие акробаты в полосатых подштанниках ползли по шестам, как обезьяны, раскачивая конструкцию. На полпути они сделали стойку на одной руке, собрав вялые аплодисменты, и устремились дальше, вверх, туда, где шаталось и тряслось соломенное колесо.

Хаген прищурился. Резь в глазах, начавшаяся ещё с прокуренной атмосферы кафетерия, мешала подмечать детали, но он уловил момент, когда по третьей опоре, самой хлипкой, прогибающейся пластиковой жерди, поползла крошечная фигурка. Постепенно её заметили все остальные и засвистали, заулюлюкали. Перебирая маленькими ручками, целеустремлённая запятая быстро достигла точки схождения опор и влезла в колесо. Пошатнулась, раз-другой, однако удержала равновесие.

— Вниз! — крикнул женский голос, но со всех сторон зашикали, и крик не повторился.

Неужели? Он подался вперёд так, что заскрипело сиденье.

— Возьмите бинокль, — раздражённо бросил Вальц, сидящий слева. — Что вы скачете как вошь на сковородке?

Девочка, ещё даже не подросток, с узкой деформированной грудной клеткой и выпяченным пузечком, держась за прутья колеса, оглядывала зал. Отсюда, с места, её голова казалась не больше горошины, но Хаген угадывал выражение лица — прикушенную губку, усталое недоумение и зарождающийся ужас, когда она поняла, что готовятся сделать пыхтящие, отдувающиеся через плечо гиганты-акробаты.

Коротко вдохнув, она присела и подпрыгнула, приклеившись оплавленными ладошками к верхней дуге, раз-два — перекрутилась, обмоталась вокруг неё, как никогда не мог бы обмотаться человек. Из мельтешащего комка по-черепашьи высунулась головка, туда-сюда, ища путь к отступлению. Но один из полосатых акробатов уже достиг верха и отцепил от пояса баллон с раструбом.

«Ах-х», — хором выдохнул зал, и Хаген дёрнулся в судороге, оскалив зубы, когда внезапно раскалившаяся струна кольнула сердце.

Пф-ф! — разноцветное пламя, выплеснувшееся из раструба, взвилось, опало, и вдруг разделилось надвое, взбежало по соломенным опорам. Зал взорвался рукоплесканиями. Кто-то свистнул, ещё, и внезапно вся людская масса, словно по мановению дирижерской палочки, принялась скандировать слово, повторяемое снова и снова:

— Вниз! Вниз!

Зрители подпрыгивали на местах, выбрасывали ладони в приветственном жесте, задевая макушки сидящих впереди. Их устремлённые к куполу пальцы стремились достать до трещащего солнечного шара, в центре которого c нечеловеческой быстротой металась крошечная фигурка, объятая пламенем.

— Мерзость. Полюбуйтесь, Хаген, какая мерзость!

Ранге по-собачьи морщил нос и, мелко хохоча, вертелся в кресле, оборачиваясь к соседям.

— Пари! Хотите пари? Она свалится. Вам интересно?

Нет!

Да.

Вниз! Чёт или нечет, орёл или решка. Сознание раздвоилось — одна часть корёжилась в огне вместе с девочкой…

Не девочкой! Фокус! Всего лишь фокус!

Другая — с отстранённым туповатым интересом взирала на происходящее — на беснующихся женщин, срывающих с себя шейные платочки, краснощёких, с бычьими шеями солдат, квадратнолицых рабочих, разевающих угольные шахты ртов, суховатых техников, бесшумно отбивающих костяные ладони. Сейчас он ничего не слышал, оглох, но не ослеп — загадка природы. Но чувствовал вибрацию — едва уловимые подземные толчки, многократно усиливаемые синхронными хлопками и топотом тысяч ног, обутых в одинаковые ботинки на тракторной подошве.

— Вниз! Вниз!

Мецгер играл биноклем, и красноватые блики отражались в стёклах его маленьких очков. Сотни оптических устройств сканировали зал в поисках чуждого, странного, умирающего от разрыва сердца, и из последних сил Хаген захрипел то же, что и все:

— Вниз! Вниз!

Фокус! Моё сердце…

Пламя догорало. Скрюченная фигурка в центре колеса всё ещё двигалась, но неуверенно, обвисая на обнажившихся железных перекладинах. Сизая от копоти. Живая. Конечно, это же фокус.

«Я не умею плакать. Боже. И я, конечно, не заплачу». Сердце барабанило всё чаще, аритмичнее, он рванул воротничок, чтобы облегчить дыхание, потому что в зале явно не хватало воздуха. Его сожгли, а в вентиляционную систему подавался угарный газ, невидимый, коварный, ядовитый, склеивающий гемоглобин. Сердце пульсировало уже в висках, долбилось в барабанные перепонки.

— Куда вы?

— Мне надо…

Он вывалился и ломанулся вперёд, прямо по ногам, стукая коленями о колени, вяло отпихивая протянувшиеся руки, программки, зонтики. Ранге что-то кричал в спину. Потом, всё потом. Содержимое желудка опять просилось наружу, подкатывало и распирало, он уже готов был сдаться, но остатки благоприличия заставляли стискивать зубы. Мир сузился до узкого коридора, в конце которого была широкая дверь с мигающей надписью «Выход».

Меня остановят!

Он успел выхватить карточку и выставил перед собой, как оружие. Тычки прекратились. Под ногами был малиновый ковёр, вышарканный в середине до ниток основы. Хаген поспешил прямо по этой белесой дорожке, припадая на колено в такт подземным колебаниям.

Заминки не возникло. Один из безопасников мазнул сканером по запястью, в то время как другой молниеносно считал карточку портативным устройством. Раз-два-три, поворот, смена партнёра. Он выпал в коридор, даже не успел ощутить облегчения, привалился к стене и принялся дышать, Боже, дышать! Воздух был настолько плотен, что его можно было резать ножом. Хаген глотал его как масло до кислой отрыжки, мир вращался перед его глазами, перемигиваясь цветными фонариками, флажками и прочей цирковой мишурой, декорирующей одинаковые в своей типографской серости портреты лидера. Они встречались повсюду, но, видимо, выцвели от яркого света и перепада температур: как Хаген ни силился, он не мог разобрать черты, всё существовало как будто по отдельности — узкий лоб с зачёсанной набок чёлочкой, вздёрнутый нос, покрытые штриховкой пятна на месте вдавленных щёк, исчезающий в стоячем воротнике подбородок.

— Вам плохо? Техник?

Резиновые куклы-униформистки уже направлялись к нему. Нужно было уходить. Корпоративный автобус отходил лишь через сорок минут, после окончания представления — ещё масса времени, которое требовалось где-то пересидеть, переждать. Тихое, укромное место, вдали от навязчивого внимания служителей.

Двигаться. Ни в коем случае не обмирать. Он нашёл в себе силы отклеиться от стены, захромал, ускоряя шаг, к боковой лестнице, маркированной знаком «убежище» и неоновой стрелкой, указывающей путь к эвакуационному выходу.

«Всё равно меня найдут», — подумал он, преисполняясь ощущением тоскливой беспомощности. Шумные, пахнущие алкоголем, бодрые до тошноты, жизнерадостные, грубовато-предупредительные. Ранге, конечно, не преминёт обозвать «болваном» и «молокососом», Вальц похлопает по плечу, а всегда знающий, что делать, малютка Гесс предложит спуститься в кафетерий и хлопнуть ещё по одной. Кафетерий. Неплохая идея.

Он уже приступил к спуску — покряхтывая, наваливаясь на перила — когда услышал щелчки, негромкие и отчётливые, штучные. И вдруг они раскатились горохом, рассыпались по зданию. Тотчас же хромота оставила его — он запрыгал вниз по лестнице, расстёгивая кобуру.

«Фокусники!» Тело действовало само, автоматически пригибалось, замирало, вычисляя направление следующего броска. Откуда что взялось — задремавшие было, но моментально ожившие рефлексы уводили его прочь, и когда полутёмные коридоры служебного закулисья пронзил металлический, разворачивающийся на лету сигнал тревоги, Хаген даже не вздрогнул, лишь втянул голову в плечи и припустил к выходу, надеясь, что тот ещё не заблокирован.

За спиной ухали выстрелы, раздавались одиночные крики, срезаемые под корень пронзительным сигнальным «у-иии». Хаген обернулся на бегу и тут же врезался в мягкое, податливое, живое.

— Апфельхен?! — ахнул дребезжащий голос. Его обладатель, не дожидаясь ответа, дёрнулся вбок, оттолкнув Хагена к противоположной стене, и исчез, а навстречу уже неслись другие, топоча и повизгивая дурными женскими голосами. Он вжался в стену, чтобы не быть сметённым. Бляшка ремня свистнула по руке, она сразу онемела; в ноздри ударил острый запах разогретого человеческого пота. Творилось что-то непонятное, а браслет на запястье был непроницаем и мёртв.

Отчаявшись отыскать в происходящем хоть какой-то смысл, Хаген наугад толкнулся в первую попавшуюся дверь, надеясь, что за ней окажется какое-нибудь служебное помещение — санузел, гардеробная или, скажем, гримёрная, но очутился опять же в коридоре, узком, синем, освещённом лишь одной мигающей лампочкой. Чертыхнувшись, сделал шаг назад.

Кто-то пёр вслед за ним, шумно дыша, и взвыл, когда каблук с размаху впечатался в плюсну. Развернувшись, Хаген вслепую хватанул преследователя за грудки, с натужным стоном приложил к стене, а потом ещё раз для верности. Он увидел чёрные заслонки очков, воздетых под странным углом, потом сообразил взглянуть ниже.

— Не надо! — шепнул человек, тряпкой обвисая в его руках. — Не надо! Пожалуйста, не надо!

— Да вы с ума сошли, — так же шёпотом ответил Хаген.

Почувствовав шевеление за спиной, он перекатился через слабо отбивающееся тело, больно ударился плечом, зашипел, оборачиваясь, и обмер, глядя как перетянутая широким поясом фигура поднимает слабо блеснувший в свете синей лампы игрушечный пистолетик и уставляет его прямо в грудь.

— Подождите!

— Что же это! — с отчаянием спросила женщина, взлохмаченные волосы которой на сей раз были перехвачены сеточкой. — Что же вы такое?

Пистолет гулял в её нетвёрдых руках. Пальцы вцепились в рукоятку так, что побелели костяшки. Мелькнуло абсурдное: «Интересно, чисты ли ногти или с каёмкой, как тогда?» — мелькнуло и пропало, сменившись пронзительным пониманием: «Вот оно. Не может быть!» И пока он коченел в тоске, беспомощно открывая и закрывая мгновенно пересохший рот, в дело опять пошла внутренняя автоматика, перехватила управление, он выпалил единственно верное, что могло остановить катастрофу:

— Пасифик! Я Пасифик!

— Господи, — слабо сказала она. Пистолет задрожал, описал кривую, понемногу опускаясь.

— Пасифик, — произнёс он вновь чужим шерстяным голосом. — Не стреляйте. Не надо.

И понял — не выстрелит. Она повторила: «Господи». Пистолетик мотался туда-сюда, ствол его был направлен в пол. «Сейчас зарядит себе в ногу». Он закрыл глаза. Так было намного лучше, он даже позволил себе слабо улыбнуться, слыша торопливо удаляющиеся шаги.

Сирена всё надрывалась и надрывалась. Наконец, кто-то догадался её вырубить, и сразу отпустило. Спокойствие и ясность. Пошатываясь, Хаген встал посреди коридора, зачем-то поцокал языком — «тц-тц-тц» — на мигающую лампочку, подтянул брюки и целеустремлённо двинулся назад, откуда пришёл. Он толкал какие-то двери, отодвигал перегородки, боком просачивался между рогатых вешалок и фанерных тумб, наконец побежал по пружинящему покрытию, помогая себе локтями. Завернув за угол, снизил скорость, одёрнулся и прогулочным шагом вышел на лестничную клетку, где уже столпились одинаковые люди в чёрной и серой униформе.

— А, вот и наш техник!

— Где вы шлялись, чёрт бы вас побрал? — просвистел Вальц. Его налитые кровью глаза вращались в орбитах, на губах выступила пена. Гесс, приподнявшись на цыпочки, попытался обнять его за плечи, но получил в ответ отборную площадную брань.

— Тише-тише, что вы, право…

— Что происходит? — спросил Хаген у того, кто, казалось, разобрался во всей этой сумятице. Ранге криво улыбнулся, поправил бинокль, всё ещё болтающийся на шее как кустарное ожерелье. Несмотря на некоторую небрежность туалета, он был свеж, со всех сторон оглажен, франтоват и подвижен как угорь.

— Что происходит? Маленькая заварушка, несварение умов. Глупо, глупо… Ах, как глупо! Не волнуйтесь, техник, всё уже на мази. Лучше скажите, где вы и впрямь шатались всё это время? Видок у вас ещё тот.

— Понятия не имею, — сказал Хаген. — Уведите меня отсюда, Ранге. Или меня вытошнит прямо на вас.

Глава 5. Центр Адаптации

Ноздреватые дымные облака еще не разошлись, но истончились. Сквозь их поредевшую нитевидную структуру проглядывала голубизна, слабый намёк на неё. Затаённый луч солнца скользнул по щеке. Хаген запрокинул голову, подставляя лучу горло и подбородок с зигзагообразной царапиной после утреннего бритья. Давно бы так. Он чувствовал себя сильным и посвежевшим, холодный с капелькой морозца воздух развеял остатки хмеля, сигаретного дыма и сонной одури, принеся кристальную чистоту и устойчивость.

В норме?

Определённо, техник.

«Мы ещё повоюем». Он притопнул, с удовольствием почувствовав твёрдость камня под ногой, и тотчас ощутил прилив сил, неутолимое желание действовать. Что угодно — петь, кричать, драться, бежать, пригибаясь под пулями, — лишь бы не терять время, не зарастать мхом, не мокнуть в чашке тоскливой сизой плесенью. Всё, что угодно, лишь бы не стоять на одном месте. Хватит, настоялись уже…

Он запнулся и встал, как вкопанный.

Центр Адаптации походил на коробочку с секретом. Само здание отличалось чёткостью линий и какой-то унылой строгостью, но витражные окна второго этажа и неожиданный и даже неуместный на общем фоне фигурный балкончик навевали мысль о прихотливости воображения архитектора. Заинтригованный, Хаген обозрел Центр с разных точек, но так и не смог составить представление о его вместительности и предназначении.

Оглянувшись по сторонам, он торопливо пересёк улицу, взбежал по ступенькам низкого крыльца и постучал. И уже сделав это, заметил квадратную утопленную кнопку звонка, а над ней — любопытный глазок камеры.

Ожила решётчатая коробка коммуникатора:

— Кто?

— По делу. Будьте любезны, откройте.

— По какому делу? — прошелестело ещё тише.

— Мне бы не хотелось объясняться на улице.

Он опять оглянулся. С самого утра его преследовало тревожное ощущение, и сейчас оно усилилось. Ощущение не слежки, но ускользающего времени, необходимости торопиться, пусть даже улица была пуста и никто не интересовался, что делает техник «Кроненверк» в таком отдалённом районе.

Щёлкнул замок.

— Проходите, — разрешил безжизненный голос.

В полутёмную прихожую он шагнул с опаской — и не потому, что боялся нападения, а потому что не хотел разочароваться. В облике здания было что-то притягательное, вызывающее внутренний подъём и надежду на лучшее, но обстановка внутри оказалась самой обыденной: ряды вешалок вдоль кафельной стены — на некоторых из них висели куртки, сразу напротив входа — большое зеркало, покосившееся и захватанное пальцами, а над ним — прямоугольная картинка в массивной оправе. Из мебели лишь стойка для обуви да уходящий под потолок стеллаж, забитый картонными коробками.

Впустивший человек тоже не вызывал особого интереса. По внешности — типичный рабочий с плоским лицом, напрочь лишённым индивидуальности.

— Что вы хотели?

За его спиной был вход в небольшой зал. Хаген прищурился. Ему показалось, что зал полон людей, сидевших за низкими столиками, а может быть, прямо на полу. Они были увлечены каким-то делом, но выполняли его самостоятельно, не обращаясь к соседям.

— Что вы хотели? — терпеливо повторил человек, открывший ему дверь.

— Я бы хотел видеть фрау Глауб.

— Кого?

— Марту Глауб. Мне известно, что она работает здесь. Она меня ждёт.

Недоуменный взгляд в ответ отнюдь не расхолодил его. Заранее приготовившись к такой встрече, он собирал силы для решительного рывка, если, конечно, тот понадобится. Но обитатели странного дома сдались без боя: грязноватый палец указал вверх, и Хаген зашагал по узкой, скрипящей всеми ступенями лестнице, чувствуя себя нежданным гостем и всё же с сознанием своей правоты.

***

Она ожидала его в самой дальней комнате.

Сначала он увидел глаза, одни глаза, наполненные ужасом, на белом, обескровленном лице. Он сразу же остановился, не решаясь идти дальше.

— Вы меня нашли, — беззвучно произнесла она, едва шевеля замёрзшими губами.

— Пробил по реестру. Я знал, что вы работаете в Центре. Знал, что состоите в долгосрочной, официально зарегистрированной связи… Состояли. Простите. Это было довольно просто.

Он осторожно приблизился, но не стал садиться в одно из мягких кресел, стоящих вполоборота друг к другу. Узкая, как платяной шкаф, комнатка нервировала его, а Марта, сжавшаяся в углу дивана напоминала затравленного зверька со вздыбленной шерстью. Следовало сказать что-то такое, что мгновенно разрядило бы напряжение.

— Нужно было наведаться к вам ещё тогда. Непонятно, почему я не сделал этого сразу?

Паршивое начало. Он вздохнул. Весь запал куда-то испарился, оставив лёгкое недоумение.

Прошло добрых пять минут, прежде чем Марта пошевелилась. Прежде она сидела скорчившись, с ногами, прижав колени к животу, теперь же развернулась, опустила босые ступни на пол. Просторный халат, перехваченный поясом, обволакивал тело как мешок; в этом безразмерном одеянии она выглядела молоденькой и истощённой, безнадёжно уставшей, но ещё пытающейся хорохориться.

— Вы пришли за мной?

— Я пришёл к вам. Из Пасифика, — сказал он, и опять поразился волшебству этих слов. — Меня зовут Хаген. Юрген Хаген.

— Хаген, — повторила она, точно пробуя имя на вкус. — Вы Хаген. И вчера вы…

— Да. Я искал Сопротивление, но не думал, что оно найдёт меня само… вот так…

Она обдумала его слова, пожала плечами.

— Приходится быть осторожной. В прошлую нашу встречу у меня мелькнула мысль, что, возможно, вы тот, кого мы так ждали. Но у меня не было подтверждения, а вы промолчали.

— Приходится быть осторожным, — ответил он в тон. — Я же не мог козырять своим положением направо и налево. Тем более сейчас, когда ужесточились проверки. Извините. И спасибо, что не ухлопали сразу.

Последнее вырвалось непроизвольно. Должно быть, в голосе прозвучало раздражение. Марта поглядела исподлобья, чуть наклонив голову.

— Вы очень нас напугали вчера. Вывалились, как чёрт из табакерки.

— Я, знаете ли, тоже несколько опешил. Выстрелы, вопли, паника, сирена…

По её бледным губам скользнула слабая тень улыбки.

— Целились не в вас.

Конечно, сообразил он, мысленно поморщившись от собственной тупости. Мецгер. Иллюминация в честь «Кроненверк», но пока не понятно, увенчалась ли успехом. В утренних сводках тишина. И будет тишина, пока они не сообразят, как отреагировать. Хотелось бы знать, что именно там случилось. До чего же не вовремя меня скрючило. Или, наоборот, вовремя?

— Это же очень рискованно! — произнёс он вслух. — И чего именно вы хотели добиться, устранив Мецгера? Думаете, ему не найдут преемника?

— Мы готовились очень долго, — сказала она, как будто оправдываясь. — К сожалению, всё прошло не так гладко, как планировалось. Так, наверное, и бывает… Могло быть хуже. Мецгер ранен. Не серьёзно, но это заставит его задуматься и остановиться. Как вы считаете?

Чёрта с два!

— Но почему именно Мецгер? — спросил он, чтобы избежать прямого ответа, и она заглотила приманку:

— Этот проект — «Лишние люди», который предложил Мецгер, он возмутителен. Сначала эмпо-чистка. Мы промолчали, согласились с тем, что преподносилось как необходимость. Это казалось таким… обоснованным. Понимаете?

Он кивнул.

— Теперь новое — нас хотят свести к минимуму, сделать придатком машины. Технические знания — прекрасно, но человек несводим к одной-двум и даже трём функциям. Вы со мной согласны? — спросила она доверчиво, и он согласился:

— Конечно. Но что вам дало вчерашнее?

— Не знаю, — сказала она. — Тогда нам показалось, что это единственная возможность как-то повлиять. Выразить мнение…

— Тогда?

— Тогда. Сейчас, когда всё уже совершилось, я начинаю сомневаться. Я часто сомневаюсь, но это ничего не значит. Мы рискнули и сделали. Получилось… не очень удачно. Но всё-таки это была попытка. Да?

— Наверное, — опять согласился он, потому что молчать было слишком жестоко.

Но на душе стало тяжело. Всё опять не то и не так. Слишком наивно и слишком мелко. Неужели вся их программа — напугать Мецгера, добиться послаблений, прекращения репрессий? Безусловно, цель хороша, правильна и в дальнейшем может привести к развитию, но соотносится ли она с интересами Пасифика?

А каковы интересы Пасифика? «Я, наверное, и вправду туп, — подумал он с ожесточением. — Туп или болен, раз не могу найти ответа на такой простой вопрос. Или же тупы те, кто меня послали. Где мои инструкции, где, чёрт возьми, хоть какие-то директивы? Да хотя бы намёки, я был бы благодарен и за них. И самое поганое, что я даже не уверен — возможно, намёки были, были инструкции и многостраничные указания, но я потерял их, забыл, вытряс, развеял по ветру. Проклятая мигрень!»

— Хотите чаю? — спросила Марта тихонько, даже боязливо. — У меня есть, хороший. Почти натуральный.

— Спасибо.

Пока она хлопотала — сначала с опаской, с оглядкой через плечо, потом смелее — он всё глубже погружался в уныние. Только здесь, в этой комнатке, заставленной старомодной мебелью, он отчётливо и до конца осознал легкомысленность и легковесность своих надежд на Сопротивление. Чего он, собственно, ожидал? Автоматизированная до последнего чиха махина Райха и крошечная песчинка, затянутая зубчатыми колёсами. Ну хорошо, не песчинка — камешек, обкатанная трудностями упрямая галька, кремень со сколотым краем. Собьётся ли ход механизма? Крайне маловероятно. Чудеса случаются, но не в Трауме.

Нет, не в Трауме.

— Вы расстроены, — заметила Марта. Она сноровисто обустраивала пространство — передвинула низенький столик, застелила его невесть откуда взявшейся цветастой скатеркой, расставила чашки, сахарницу, — и в то же время бдительно подмечала каждое его движение, настроение, мимолетную мысль. — Вчера в Цирке вы очень меня удивили. Не только своим появлением, но своим видом. Вам было очень плохо, верно? Вы и сейчас так выглядите. Что я могу сделать, чтобы вам стало лучше?

— Я и так чувствую себя лучше. Ох, чч-ч… — он торопливо отхлебнул слишком горячий чай и обжег язык. — Вчера я, и впрямь, расклеился. Перебрал лишку, а тут ещё представление… К такому я не был подготовлен. Шум, треск, пиротехника… Фокус, да? Вы бы видели — там была девочка…

— Она на манеже уже три дня подряд. И может быть, продержится ещё день или два, если ей дадут отдохнуть. Скорее всего, дадут, ведь детей нейтралов не так просто найти. Она немного восстановится и опять сможет выступать.

— Действительно, — пробормотал он. — Это же так практично.

Она внимательно посмотрела на него:

— Юрген Хаген, вы рассердились.

— Не на вас.

На самом деле, он слегка покривил душой. Но Марта не заметила.

А может, не приняла близко к сердцу.

***

— Чем, собственно, занимается ваш Центр? — спросил он часом позже, когда они вышли на пустынную Вассерштрассе. Сначала Хаген пытался приноровиться к мелким шажкам своей спутницы, но потом отвлекся, забегал вперёд и запинался, резко снижая скорость. — Насколько мне известно, те, кто покидает Саркофаг, уже обладают необходимой базовой подготовкой. На Фабрике их доводят до кондиции, распределяют по линиям или направляют на обучение второй ступени. А потом… что происходит потом?

— Потом они работают. Но некоторые работают хуже. И тогда обращаются к нам.

— И вы…

— Мы помогаем. Рисунки, несложные упражнения… беседы. Даже — вы удивитесь — диета! Иногда самых простых вещей оказывается достаточно, чтобы им полегчало.

Ветер усиливался. То и дело Марта останавливалась и приглаживала волосы, обеими руками, как будто умывалась. Наконец, Хаген поднял воротник её пальто и получил в ответ сдержанное: «Спасибо». Со стороны они смотрелись супружеской парой — доброжелательные, до тошноты вежливые чужие люди, успевшие слегка надоесть друг другу.

Чем ближе к побережью, тем меньше жизни встречалось на пути: вместо домов — запертые наглухо строительные вагончики с обтянутыми полиэтиленом иллюминаторами окон, монолитные кубы из железобетона, а то и просто трубы, снабженные гигантским вентилем и неизвестной Хагену маркировкой.

Он начинал тревожиться. И чтобы отвлечься — отрывисто сыпал вопросами, а Марта отвечала, с готовностью, но без энтузиазма.

— Вы сотрудничаете с Отделом Обучения?

— Мы существуем лишь милостью прошлого начальника Отдела Культуры, — она скорчила гримаску. — Сейчас отдел упразднили, и мы находимся в подвешенном состоянии. Спасает лишь то, что Центр практически на самообеспечении. Частные заказы и благотворительность.

— И хватает?

— Когда как, — ответила она неопределенно. Было видно, что вопрос ей неприятен. — Знаете, какими они выходят из Саркофага? Наполненные и пустые. Вы спрашиваете, зачем нужен наш Центр. Можно сказать, что здесь они учатся улыбаться.

— Мне казалось, это происходит само собой.

— Наверное, — согласилась она серьезно. — Но у нас это происходит быстрее. В нашей жизни так мало поводов для радости.

— Я вообще удивляюсь, где вы их находите.

Она круто остановилась, но не повернулась. В отгибе ворота он мог видеть только кусок раскрасневшейся щеки и изящную ушную раковину, прикрытую тёмными, слегка вьющимися прядками волос.

— Просто вам есть, с чем сравнить, а мы лишены такой возможности. Пасифик. Мы так давно не видели никого, кто прибыл бы из Пасифика, не слышали вестей о нём, только нагнетание страстей, пространные рассуждения о возможной угрозе. Ничего конкретного, но когда это повторяется раз за разом, чувствуешь нервозность, — она коротко вздохнула, спрятав кисти в рукава пальто, как в муфту.

— Ерунда и пропагандистская чушь, — сказал он резче, чем намеревался. Перед мысленным взором возникла приглаженная, лоснящаяся довольством, щеголеватая фигура Ранге. — Чушь и фокусничество! Запудривание мозгов. В ваших ежедневных сводках нет ни слова правды.

— Всё-таки они скорее ваши, чем мои, — откликнулась она, оборачиваясь и не без юмора оглядывая его всего, особо останавливаясь на эмблеме и нарукавной повязке. — Сводки. Вы же — кто? Безопасник? Партийный функционер?

— Техник. Старший техник. Если быть точным, игротехник, здесь это называется именно так. А там я был психофизиком.

Он помрачнел. Марта осторожно коснулась его рукава, словно желая успокоить.

— Вы говорите «здесь» и «там». Так тяжело — привыкнуть к новым местам.

— Невозможно, — подтвердил он с жаром.

— Расскажите мне про Пасифик.

— Пасифик…

Он запнулся, конвульсивно сглотнул, и в этот момент всё, о чём он запрещал себе думать, воскресло во всей полноте, и он задрожал от радости и боли, когда на испачканном ржавчиной и сажей индустриальном полотне проступили знакомые лёгкие контуры…

— Хаген, что? Что вы вспомнили?

— Я не вспомнил, — пробормотал он, пробуждаясь. — Это…

Что это было? Он не знал. Внешние впечатления вторгались в сознание, пачкая и стирая содержание. Марта держала его за руку — крепко и нежно. Он благодарно сжал её пальцы.

— У вас осветилось лицо, — сказала она. — У вас сейчас было очень хорошее выражение лица. Видно, что вы любите Пасифик и пойдёте на всё во имя него.

— Никогда не думал над этим.

— Но это правда, — произнесла она с ноткой задумчивой убежденности. — Некоторые вещи заметны только извне.

— Может быть. Не хотелось бы проверять. Я не военный человек, — уточнил он и понял, о чём должен спросить:

— Скажите, Марта, вы должны быть в курсе того, что назревает. Будет война?

— С чего вы взяли? — спросила она удивлённо. — Какая же война возможна с… с тем местом, откуда вы прибыли? Вы что-то знаете?

— Ничего определённого. Слухи, пьяная болтовня. Скопление желчи. Вот только вчера я беседовал с одним офицером, из тех, что у Стены. Он был вне себя. Мы травили анекдоты, пили, чокались, но если бы он узнал, кто я, не сомневаюсь — спустил бы с меня три шкуры. Что там у вас делают со шпионами с той стороны? Не надо, не отвечайте. Я уже догадываюсь.

— Зачем же вы слушаете пьяную болтовню?

— Затем, что это не болтовня! — Он опять схватил её руку и сжал, больно, требовательно. — Марта, мне нужно знать.

— Но мне нечего вам ответить! Я считаю, что война — абсурд, сейчас, когда нас изо всех сил теснит Территория. Но ведь я тоже не военный человек, Хаген. Мы не воюем, мы сопротивляемся!

Разгорячившись, она повысила голос, и вдруг ветер стих, сошёл на нет, и они осознали, что стоят друг напротив друга, напрягшись, как борцы, а вокруг — похожее на заброшенный стадион пустое пространство, разгороженное на квадраты прорванной во многих местах оградой из крупноячеистой сетки. И лишь сосредоточившись, можно было угадать за чередой низких строений и проволочных заборов расплывающуюся в тумане колотушку водонапорной башни.

— Война…

— Война. Нет, Хаген, войны не будет. С другой стороны, пьяное возмущение тоже может быть справедливым, — быстро проговорила она, вновь отворачиваясь и поднимая воротник. — Своеобразная плата за то, что мы не живём, а выживаем. Кто-то спокойно спит и даже видит сны, а кто-то вынужден каждый день, каждую минуту бороться с ложной памятью, носить чёрные очки и плотно занавешивать окна, как только на небе появляется круглая луна. Наверное, это справедливо. Вы тоже так считаете?

— Я ничего не считаю, — он постарался ответить как можно мягче. — Я лишь хочу вернуться. Очень хочу.

— Естественно.

«Как всё сложно», — он стиснул челюсти, злясь на себя, на неё, на тех, кто сейчас находился по ту сторону Стены — о да, прежде всего на них! Сопротивление. Что он должен сказать, чем оправдаться, и должен ли? И за что? За то, что Райх — прокладка, обеспечивающая чужое благоденствие? Но сегодня он здесь, и они в одной лодке, дырявой посудине, вот-вот готовой черпнуть бортом тяжёлой воды, а завтра? Что будет завтра?

Кальт. Фабрика. Фокусы. Снова фокусы, морок, загадки, и кто-то дышит в спину.

Не могу. Не могу.

— Куда мы идём? — раздражение выплеснулось так круто, что стало откровением для него самого. — Куда вы ведёте меня, Марта? Вы меня запутали! Я вам не верю. Я не пойду дальше!

— Но вы же сами хотели к морю, пока они собираются. Это было ваше желание.

Разве? Он не помнил.

— К тому же мы уже пришли, — сказала она тихонько.

***

Под ногами был песок — серый, однородный, шелковистый, он пересыпался с тихим шуршанием и тут же разравнивался, уничтожая следы. Ни камешка, ни ракушки, ни соринки. Хаген пожалел, что не надел перчатки, но потом осмелел и запустил пальцы в упруго-зернистую гладь, обрывающуюся впереди ровной огибающей — тоже серой, но иной, со ртутным отблеском. Тяжёлая вода.

— Почему — море? Если океан?

— Какая разница, — Марта прислонилась к его плечу, коротко вздохнула. — Так привычнее — море. Только вслушайтесь: мо-ре. И уже кажется, что можно уплыть. А можно ли переплыть океан?

— Этот? Или теоретически?

Он скорее почувствовал, чем услышал незнакомый звук, вибрацию, распространившуюся от плеча до подбородка, и вдруг понял, что она смеётся — искренне и от души, как смеются дети.

— Хаген! Почему вы такой пасмурный и правильный, как… транспортир? Как амплитудный детектор с полупроводниковым диодом? Как астролябия? Ну конечно, этот океан не переплыть. В нём даже не искупаться.

«Почему?» — хотел он спросить, побуждаемый своим вечным спутником, духом противоречия, но всё было ясно и без слов, при одном только взгляде на зеркальное пространство и, особенно, его край, ложащийся так ровно, то ли лижущий, то ли просто перекрывающий берег. Хотелось вновь и вновь зарываться пальцами в песок, ощущать его ласково-шершавую, прохладную текстуру, проводить по нему пальцем и следить, как исчезают следы — но ничто не заставило бы по доброй воле прикоснуться к этой воде, прозрачной, чистой и безнадёжно мёртвой.

Ничто, кроме любопытства.

Она не радиоактивна.

Он всё же заставил себя прикоснуться и был вознаграждён чувством победы над собой: самая обычная вода, чуть более плотная и совершенно никакая — ни тёплая, ни холодная — на ощупь, однако ощущения не отменяли главного, и он вздохнул с облегчением, отстранившись от водяной кромки и тщательно обтерев руки.

— Берег даже не огорожен. А скажите, Марта, неужели не было случаев, когда ваши подопечные рассматривали бы вот это… как выход?

— Никогда, — она категорично мотнула головой. — Нет-нет, никогда, никто. Посмотрите внимательно, Хаген… вы же понимаете…

Он понимал.

Может быть, когда-нибудь.

Если я захочу исчезнуть без следа. Без прошлого, без будущего.

Океан простирался перед ним как безразмерное полотно, градиентно переходя в линию горизонта. На поверхности воды то тут, то там возникали маленькие выпуклости, впадинки, но тут же разглаживались, и серебристый отсвет перетекал дальше, постепенно тускнея, словно впитывая туман и дождевую взвесь, приносимую слоистыми облаками.

Если бросить камень в обычную воду — появятся круги. Но мне нечего бросить: тяжелой воды боятся даже камни. Зачем камню будущее?

— С другой стороны точно так же?

— Наверное, — сказала она рассеянно. — Я не видела, но должно быть так же. Море не меняется.

Я тоже. И никто.

— Вы задумались?

— Размышляю над тем, что вы сказали. Вот, — он указал на водяное зеркало. — Вот причина того, в чем вы неосознанно меня обвиняете. Райх — это щит, Райх — заслонка, Райх — это коридор, но ведь я-то бессилен что-либо изменить.

— Иногда я думаю, что причина в нас, — она чертила носком ботинка линии и тут же разравнивала, не дожидаясь, пока песок сделает это за неё. — Я не знаю, откуда берётся такое чувство, но оно есть. И Хаген, я вас не обвиняю. Но наше «здесь» и ваше «там» слишком различно. А вы — единственный, кто прибыл из-за Стены. И всё, что мы захотим сказать Пасифику, услышите вы. Больше никого нет — только вы. Все жалобы, и недовольство, и даже ненависть…

— Я не военный человек.

— Иногда это не важно.

— Тогда не говорите мне о справедливости, — произнёс он с неожиданной горечью. — Вы ничего о ней не знаете!

— Зато я видела Стену! — горячим шёпотом сказала она. — Ту, из-за которой вы пришли. Мне её показали однажды. Холодная, стальная, уходящая вверх, непроницаемая. Достающая до неба. И ни зазора, ни окошечка, ни глазка — ничего, кроме автоматических ворот, пропускающих бесконечные составы оттуда, всегда и только в одном направлении — оттуда сюда: зерно, фрукты, молоко, ткани, дерево, мрамор, фарфор, даже картины — да, когда-то нам присылали и картины. Но Стена, Хаген! — и я спрашиваю себя, неужели это справедливо? Наверное, да, иначе бы вы не смотрели на меня так укоризненно. Вы думаете, я обвиняю? Вовсе нет! Пасифик щедр. Посмотрите — когда мы почти утратили надежду, он подарил нам вас.

— Я не подарок.

— Для меня вы подарок.

— И транспортир.

— Да. И астролябия. Знаете, Хаген, когда я увидела вас впервые, то еще не знала, кто вы, но уже тогда удивилась — вы были ярче, ярче и теплее, чем всё остальное. Вчера было иначе, я не сразу узнала вас в темноте, но сегодня вы вспомнили — и засветились, и я обрадовалась рядом с вами! У вас очень хорошая улыбка. Но вы так мало улыбаетесь.

— Просто мне есть, с чем сравнить, — тихо сказал он. — Простите, Марта, но мне кажется, что выстрел в Мецгера был страшной ошибкой, непоправимой ошибкой. Раньше я боялся за себя. Теперь я буду бояться ещё и за вас.

— Тогда вы начинаете понимать суть нашего «здесь», — печально улыбнулась она.

***

— Я уже не боюсь! — сказала она на обратном пути.

Вибрация новостного вызова пронзила запястье в тот момент, когда они проходили мимо ремонтной мастерской. Всего несколько фраз: нападение — группой неизвестных — ранен — будут приняты меры. Никакой конкретики. Они прослушали текст молча и до конца. Из приотворённых ворот мастерской доносились голоса, бульканье и свистки, резонирующий звон железа о железо. Хаген стиснул челюсти так, что заиграли желваки.

Но Марта взяла его под руку, а потом и вовсе прижалась щекой к жёсткой ткани его куртки.

— Я так боялась раньше, Хаген, невыносимо… такая мука! И не только я. Конечно, у нас была надежда, но такая маленькая, ускользающая, что её почти что и не было. Я почти перестала верить, и сейчас… Пусть мы совершили ошибку, неисправимую ошибку, сейчас это уже не важно. Бывают времена, когда нужно что-то делать. Делать глупости. Раньше мы делали глупости в одиночку, теперь будем вместе. Будем?

Вместе. Хорошее слово. «Я устал», — подумал он, и как бы в подтверждение этих слов в виске опять затикало тупой распирающей болью, о которой он вроде бы успел забыть.

Но они уже подходили к дому, и двери его были призывно распахнуты. На низком крыльце стояли люди — мужчины и женщины в мешковатых робах рабочих. Они терпеливо переминались с ноги на ногу, и точно такие же люди прижимали носы к оконным стёклам, теснились на балкончике, перегибаясь через витое ограждение. Погружённые в состояние бесконечного ожидания, они не переговаривались, но взгляды их были направлены в одну сторону — в сторону идущих рука об руку Хагена и Марты.

— Нет.

Он ощутил резкий приступ слабости. Постыдного животного страха, сводящего колени и низ живота.

— Марта, я не могу! Я не готов. Что я им скажу?

Она мягко засмеялась и прижалась к его боку ещё сильнее, словно хотела перелить свою решимость через прикосновение.

— Всё хорошо, Хаген. Им нужно так мало.

«Мне тоже, — подумал он. — И никто, никто не может мне помочь!»

Ещё минуту назад он чувствовал себя больным от мыслей, лихорадочно сменяющих друг друга, сейчас же в голове гудела пустота.

Они подходили всё ближе, и теперь он ясно различал лица — не только общность, но и своеобразие, и это было ещё хуже, потому что каждый ждал какого-то особенного слова, а именно этих слов у него и не было.

— Что я скажу им? Что я им скажу? — пробормотал он неразборчиво, но Марта услышала и обернулась. Глаза её сияли.

— Скажи им то же, что сказал мне. «Я — Пасифик».

Глава 6. Лаборатория «Абендштерн»

— Ну, с богом, техник!

Пухлые пальцы потянулись было потрепать его по плечу, но Хаген отстранился. Любое прикосновение, даже слишком громкий звук могли вывести его из состояния сосредоточенности и нестойкой уравновешенности. Карточный домик. Он ощущал себя многоярусным карточным домиком, готовым распасться от ветерка: пфф — и нету!

— Сейчас вы похожи на такую, знаете, суровую фигуру с копьём. Смотрите — не опозорьте меня и помните, о чём мы договаривались. И, ради бога, сделайте же лицо проще! С таким лицом вас даже не пустят за периметр, несмотря на мои ходатайства.

Электронные часы показывали пять-сорок пять. Раз, и два, и три. Рубиновые огоньки отмеряли оставшееся время. Кто вообще додумался повесить часы в правом верхнем углу? Ни симметрии, ни смысла, ни удобства. Хаген пошевелился. Тело затекло оттого, что он сидел на самом краю жесткого пластмассового стула, невесть зачем принесённого уборщиками. Раньше здесь стояло нормальное кресло с подлокотниками и эргономичной спинкой.

— Что я должен сказать?

— Ничего, — беспечно ответил Байден. — Всё уже сказано. Вы сами себе текст, Хаген. Не беспокойтесь, вас прочитают.

Этого-то я и боюсь.

Картонные опоры задрожали, и он был награждён похлопыванием по плечу, от которого уже не смог уклониться.

— Техник-техник, ну что же вы за человек, зажатый, нервный. Будьте проще! Я сразу заметил, что вы горазды всё усложнять. Напряжённый, негибкий… Почему вы не можете просто довериться своему мастеру?

— А поможет?

— А вы не язвите, — мгновенно отреагировал Байден. Судя по оттенку кожи и несвежему дыханию, он опять находился в одном из своих желчно-панкреатических настроений. — Поможет — нет ли, по крайней мере, совесть будет чиста. Моя совесть чиста и мне легко жить. Берите пример. Но вы же не послушаетесь, вы же думаете, что умнее своего мастера!

Он выжидательно замер за спиной Хагена, покачиваясь на носках и поскрипывая половицами.

— Между прочим, у меня есть к вам несколько вопросов по поводу всплеска вашей общественной активности. Я имею в виду участие в идеологическом мониторинге с подачи вашего закадычного приятеля, Ранге. Закулисные игры — не рано ли? Нравственное здоровье за мой счёт? Ничего не имею против патриотизма, но! Каждый должен заниматься своим делом, техник. Вы — не занимаетесь. Отрываетесь от товарищей по работе. Таскаетесь по подворотням, рискуя получить пулю в затылок. Что, например, вы делали на побережье?

— Проявлял озабоченность вопросами национальной безопасности.

— Вашу озабоченность я вижу каждый день и не могу сказать, что она меня согревает. Крайне неаппетитное блюдо. Надеюсь, к моменту возвращения в отдел, вы сможете подготовить какое-то удобоваримое объяснение своих... флуктуаций. У меня, впрочем, есть одна гипотеза, но оставлю её до встречи. Возьмите у Зои бумаги и отправляйтесь в автобус. Сегодня он повезет только вас, вы — важная персона. Ну, с богом, вперёд, убирайтесь, вы мне надоели. Что? Что вы застыли?

— С богом, — повторил Хаген. — Что это значит?

— Ничего. Ровным счётом ничего, фигура речи. Фу, да что же с вами происходит? Сам не свой!

— Я в порядке.

— Вижу, в каком вы порядке. Ладно, поговорим позже. Убирайтесь, шулер. Передавайте приветы и помните, что если Кальт отошлёт вас назад, следующая нейроматрица будет вашей. Уяснили?

— Да.

— Что «да»?

— Следующая нейроматрица будет моей.

— Черт-те что!

Селектор на столе надрывно запищал. Байден вздрогнул. «Отдел финансового контроля, — произнёс незнакомый женский голос. — Вас просят связаться с Отделом финансового контроля. Герр игромастер? Вас просят…»

— Да, — сказал Байден. — Да. Да. Да! Он шлёпнул по коробочке, отключая связь. На щеках проступили жёлтые пятна. Секунду-другую он стоял, слегка раскачиваясь грузным телом, шумно выдыхая через ноздри, потом схватил ручку и стал быстро писать, царапая и сминая бумагу.

— Я могу идти?

— А?

— Я могу идти? — повторил Хаген.

— Идите. Идите. Убирайтесь к дьяволу!

Байден слабо махнул рукой и продолжал махать, пока Хаген, пятясь, не закрыл за собой массивную дверь.

Зои уже ждала его с документами, запаянными в полиэтилен — от непогоды. Метеобюро опять несло какую-то чепуху про смену атмосферных фронтов. В соседней комнате щебетали и похохатывали, истерически прыская в ладошку. Тонкий аромат свежезаваренного кофе мешался с резким запахом жидкости для снятия лака. Кто-то громко произнёс: «…встал торчком, а я ни сном, ни духом». Молчание — и дружный смех, от которого задребезжали чайные чашки.

Хаген аккуратно свернул пакет и положил в карман — больше некуда. Зои улыбнулась краешком припухших губ.

— Покидаете нас, герр Хаген?

— Приходится, — ответил он, впервые испытывая желание влиться в деловитый муравейник, жужжание которого проникало даже сюда, в секретариат.

— Возвращайтесь, — сказала Зои. — Не оставляйте нас надолго. Обещаете?

— Обещаю, — кивнул он.

С некоторых пор обещания стали даваться ему очень легко.

***

Падал снег.

Крупные хлопья сплошной пеленой ложились на землю, уже укутанную свежеобразовавшейся, но ещё не осевшей периной. Выпрыгнув из салона, Хаген не догадался надеть капюшон, и снег тут же налип на ресницы, мешая разглядеть детали. Сзади зафыркал и взвыл мотор: автобус медленно отъезжал задним ходом, заваливаясь на сугробах. Кажется, водитель что-то крикнул, махнув рукой в шерстяной полосатой перчатке — то ли на прощание, то ли привлекая внимание. И вот он уже канул, провалился в разгулявшуюся метель, а Хаген остался один перед темным зданием лаборатории «Абендштерн».

Как же я вернусь?

«Я не вернусь», — понял он, и зашагал вперёд, тяжело поднимая ноги.

Не вернусь. Не вернусь.

Никогда.

Он остановился и прищурился, стараясь отыскать вход или хотя бы укрытие от снега. Вокруг было пустое пространство, состоящее из ветра и хаотичного мельтешения. Соседние корпуса — а они располагались где-то близко — временно перестали существовать. Он не чувствовал их присутствия. «Я один, — подумал он без страха и без любопытства. — Больше ничего нет. И вряд ли будет».

Здание, развернувшееся перед ним, не имело отношения к Фабрике, той Фабрике, ко встрече с которой он готовился так тщательно. Оно было старше, и печальнее, и основательнее — приземлённое и прозаичное, — самый обычный прямоугольник, нарисованный на холсте твёрдой, но, увы, лишенной вдохновения рукой. В нём не было ничего угрожающего. Хаген с сожалением подумал об истраченных впустую последних дозах «Реадапта». Он всё ещё ощущал горечь у корня языка, и апатия, овладевшая им, безусловно, имела химическое происхождение.

Он сделал ещё несколько шагов и понял, что направляется как раз ко входу, спрятавшемуся под козырьком, основанием которому служили каменные колонны. Узкие окна первого этажа были забраны узорчатыми решётками. Всё темно, лишь на уровне второго этажа блуждали отсветы, как будто за плотными шторами кто-то расхаживал с фонариком или свечой, поджидая гостей.

А я так и не успел пересобрать карточный домик.

Он усмехнулся и взялся за гнутую ручку. «Что же это — лаборатория, замок или учреждение?» Неважно. Ветер подталкивал в спину. Дверь отворилась легко, как будто кто-то распахнул её изнутри. Он отступил в замешательстве, но сообразил, что скрытые камеры, конечно, предупредили службы о его приходе. Теперь он видел, что дверь была лишь отделана под дерево, под покрытием из драгоценного мореного дуба скрывалась стальная пластина, приведённая в действие каким-то механизмом.

Фокусы. Фальш. Имитация.

Он вступил внутрь, нарочито громко топая, отряхиваясь от снега, и озираясь по сторонам, готовый как к отпору, так и к побегу. Но приготовления были излишни. Он очутился в мягко освещённом холле, просторном и уютном, и из глубины его навстречу уже спешила опрятная полная женщина в халате медсестры. Она семенила, всплёскивая руками, стараясь не выскользнуть из растоптанных туфель, и миловидное лицо её с белесыми бровками и трогательной пуговкой носа выражало все оттенки огорчения и сострадания.

— Ну что же вы? Проходите, проходите. Ах, какая погода! Какая ужасная метель!

Не такого приёма он ждал.

— Метель, — согласился он ошеломлённо. — Доброе утро…

— Ах, ну какое же доброе! Ведь так и крутит, так и крутит! Проходите же, вы совсем замёрзли! Сюда, сюда. Снимайте это всё…

Она засуетилась, во что бы то ни стало вознамерившись помочь Хагену с курткой, в которой, как на грех, заклинило молнию. В настенных зеркалах отражались их искажённые фигуры и жёлтое пятно настольной лампы, приглушённой тканевым абажуром. Очевидно, здесь больше никого и не было, только эта женщина, проводящая часы за длинным столом, вмещавшим всё необходимое — мерцающий заставкой экран и встроенную в поверхность гладкую панель клавиатуры, компактную картотеку из составленных друг на друга прозрачных пластиковых ящичков, глянцевый журнал и надкушенный шоколадный батончик.

— Лаборатория «Абендштерн»… — начал он, и женщина торопливо закивала:

— Она, она. Снимайте же с себя всё мокрое. Хотите, принесу вам тапочки?

От тапочек он решительно отказался. Потом столь же решительно и бесповоротно отказался от полотенца — «обсушить мокрые волосы», от расчёски — «если нужно привести себя в порядок, но вы и так прекрасно выглядите», от чашки чая и рюмочки настойки — «и вы почувствуете себя совершенно другим человеком, уверяю вас». Между делом выяснилось, что зовут её сестра Кленце, и с самого утра она борется с сонливостью, поэтому «вот, шоколад, понимаете — тренирует сосуды», а к вечеру обещают ещё и дождь, и хляби небесные, и дороги, конечно, развезёт, так что кто добрался, тот счастливец и счастья своего не знает, потому что кто знает, как оно ещё будет, предугадать невозможно, так уж лучше и не гадать…

— Пожалуйста, мне нужен доктор Кальт, — прервал он заботливое журчание, пожимаясь от неловкости и испытывая растерянность ребёнка, сделавшего лишний круг на карусели. — Я, наверное, невовремя…

Вовремя-вовремя. Ах, ну какое может быть невовремя, как же это возможно — невовремя? А что герр Кальт занят, так он всегда занят, но строго наказал направить гостя в кабинет, а сам он, конечно, подойдёт туда, когда позвонит сестра Кленце, а она ему, конечно, позвонит, вот только объяснит, как пройти к лифтам, и куда свернуть, чтобы не заблудиться, потому что здание старое и заблудиться очень возможно…

— Мой пропуск, — сказал Хаген почти с отчаянием, но пропуск тоже не понадобился. Сестра Кленце отмахнулась от документов с таким ужасом, будто он предлагал ей заряженный пистолет. Никакого пропуска, порядочного человека видно по лицу, и можно вообще оставить вот тут, на столике, эти гадкие бумаги, чтобы не занимать руки, а ещё лучше присесть вот тут же на диванчик и слегка отдохнуть, перевести дух после долгой дороги, да, она знает, что дорога не заняла много времени, но эта метель и эта тряска…

***

Пошатываясь и усмехаясь, он вышел из лифта и побрёл наудачу, смутно держа в голове обрывки указаний: направо — остановиться — свернуть… Заблудиться, впрочем, было невозможно. Наклеенные цифры указывали путь, крупные белые, отлично различимые на дымчато-сером фоне стен, поблёскивающих в рассеянном свете. «152», «178», «193»… Напольное покрытие поглощало звук, однако он слышал тиканье, которое не становилось громче, но странным образом успокаивало, подсказывая, что он движется в верном направлении.

Успокаивало и то, что в здании всё же были люди. Мимо него по коридору, смущённо потупив глаза, проследовала сестра-хозяйка, толкая хромированную тележку со стопками постельного белья. В ответвлении коридора мелькнул белый силуэт, и спустя секунду донёсся мягкий щелчок захлопывающейся двери.

«197», «199»… Близко, теплее… «200», «203», «204»… горячо… «206». Сквозь полупрозрачное стекло он видел лишь световое пятно, не более. Он постучал и замер, прислушиваясь к учащающемуся биению сердца. Ответа не было. Тогда он вошёл — и оказался в узком смотровом кабинете, с кушеткой, двумя раковинами и узким высоким шкафом. Под потолком гудел воздухоочиститель. Прямо напротив были двери с окошечком, за которым угадывалось какое-то движение.

Понимая, что совершает запретное, Хаген приблизился к дверям.

«Зайдите! — прошелестело переговорное устройство на стене. Он вздрогнул. — Быстрее, пожалуйста. Открыто — толкните».

Он повиновался.

И очутился в операционной.

***

Изначально комната предназначалась для другого. По всей видимости, это был обычный кабинет, наспех переоборудованный: письменный стол небрежно сдвинут в угол и завален картонными папками-скоросшивателями, в другом углу оказалось вращающееся кресло, спинка которого наглухо заклинила дверцу шкафа с инструментами. Вместо окна — новостная панель, погасшая и мёртвая.

Взгляд Хагена упёрся в операционный стол, развернувшийся через весь кабинет и занявший большую его часть. Помещение освещала большая круглая лампа из полушарных звеньев, вмонтированная в центр потолка. Её холодный свет был направлен вниз — на то, что показалось ему свёртком ткани, над которым склонилась высокая фигура в белом, сосредоточенно двигающая руками в чём-то красном, складчатом, выпирающем сквозь простыни и бинты.

— Подойдите. Быстрее.

Как в тумане он сделал шаг, ещё.

— Ближе. Да идите же сюда!

Он качнулся вперёд, отметив своё спокойствие, сосредоточенность под стать человеку в высокой шапочке, маске и очках, превративших глаза в плавающие тёмные лужицы в окружении огненных всполохов.

Ближе. Ещё ближе. Что-то творилось со зрением: он мог смотреть только вперёд, и распростёртое на столе тело притягивало его как магнит, но сознание отказывалось соединять впечатления, и взгляд перескакивал с одного на другое, постоянно соскальзывая на металлический бортик с пристёгнутой к нему изжелта-бледной кистью.

— Вы в порядке? Эй!

— Да, — произнёс он, как сквозь вату. — Порядок. В п-порядке.

— Тогда держите.

Вынырнувшая из ослепительного светового потока резиновая рука сунула ему губку или подушечку, он не разобрал, но стиснул её в кулаке, как последнюю опору.

— Зажмите здесь! Э! Дышите, не пропадайте. Давите как можно сильнее. Cильнее! Вы меня слышите?

Он слышал, но звук постепенно удалялся, и шёл теперь из тоннеля, углубляющегося с каждой секундой. «Теряю сознание?» Он сделал резкий вдох, и в голове прояснилось.

— Душно…

Наконец он понял, куда надо давить, в расходящийся зазор из кожных лепестков, разворачивающий алым и блестящим в окружении уже потемневших ошмётков.

— Нужно остановить кровотечение, — быстро проговорил человек в медицинском халате и маске. Его голос был деловит и спокоен, как будто с приходом помощника всё изменилось. — Можете? Попытайтесь.

— Как? — прохрипел Хаген.

Усилия были бесполезны, всё равно что затыкать плотину кулаком. В просвете развороченной раны пульсировала живая ткань, и расходящиеся рваные края заливало кровью. Он покачнулся. Онемение распространялось по руке, он уже не чувствовал её, зато чувствовал запах — бьющий в ноздри, резкий, как в мясной лавке. Так уже было, было, когда осела пыль, и по губам ползла тягучая дрянь, и мир оказался опрокинут под сужающимся в точку зрачком маленькой холодной луны, а почва всё проседала и проседала, и когда он повернул голову, то натолкнулся на стеклянистый взгляд, полный застывшей боли. «Ш-ш-ш» — шепнула луна. Тогда обугленные, распяленные гримасой губы задрожали, захватывая внезапно пожелтевший, дурной, пропитанный гарью и гниющим мясом воздух...

— Так.

Сильная рука обняла его за плечи и отодвинула назад, словно пешку. Свет моргнул, когда окутанное марлей и защищенное пластиком лицо выплыло из тумана и приблизилось на мгновение, чтобы потом так же мгновенно исчезнуть.

— Достаточно. Всё.

— Нет-нет, подождите, — возразил Хаген, потому что тело шевельнулось, и из раны снова хлынула кровь, уже прямо на пол, пропитывая ковёр и набросанные рядом тряпки. — Поглядите — ещё дышит!

— Может быть, — задумчиво согласился тот, кто стоял рядом. — Только смысла в этом, боюсь, немного. А жаль.

— Это женщина!

Маленькая обритая голова на резиновой подушке судорожно дёрнулась, открывая рот в мучительной беззвучной икоте.

— Женщина. Пойдёмте. Вы заметили время?

— Время?

— Время-время, — терпеливо повторил собеседник. — Посмотрите на меня. Вы можете идти?

— Да, — сказал Хаген, завороженный бликами на стёклах очков. — Да, могу.

— Отлично. Вот Франц. Он отведёт вас переодеться.

Переливчатое настенное зеркало отразило подошедшего — компактный белый прямоугольник, перетянутый в поясе. Хаген упрямо мотнул головой:

— Нет.

— Будьте же благоразумны, — в голосе хирурга по-прежнему не было раздражения, лишь безграничное терпение. — Я закончу здесь. А вы приведёте себя в порядок. Согласитесь, толку от вас немного?

Слегка развинченной походкой он приблизился к изголовью и, подняв с пола окровавленную марлю, бросил женщине на лицо. Ткань затрепетала.

Хаген шагнул к столу и сдёрнул покрывало. Человек в медицинской маске наклонил голову, то ли прислушиваясь к чему-то, то ли размышляя.

— Да, — сказал он наконец, словно подводя итог под стройной колонкой возможных «за» и «против». — Это и в самом деле очень, очень интересно.

Глава 7. Кальт

Должно быть, он всё-таки задремал, — на одну-две секунды, но тут же очнулся, вздрогнул, вцепившись в ручки кресла.

В кабинете царила глубокая, густая тишина. Сумеречная лампа-ночник источала рассеянный свет, превращающий предметы мебели в загадочные артефакты: на плацдарме стола маршировали тени, вытянутые и угловатые, ощетинившиеся остриями ручек, сколами линеек; под стёклами книжных шкафов ползали светлячковые пятна; синева, сгустившаяся в углах и под потолком, была почти осязаемой.

Я спал?

Хаген сглотнул — горло перехватило сухой горечью со слишком знакомым привкусом. Таблетки. «Ах, чёрт», — напрягся, собираясь вскочить на ноги.

— Не вставайте, — властно проговорил мужчина, вертикальной и поперечной тенью заполнивший дверной проём.

Он закрыл за собой дверь, провёл ладонью по сенсору, включив верхний свет. Остановился, разглядывая Хагена и позволяя, в свою очередь, разглядеть себя.

В операционной он казался выше и тоньше, абстрактнее — ломкая белая фигура среди блестящих штуковин, здесь же, в окружении знакомых вещей, обрёл телесность, будничную воплощённость, что произвело на Хагена угнетающее впечатление. Этот человек, шагнувший из сна в явь, находился здесь уже какое-то время и бесцеремонно наблюдал за его пробуждением. О чём он думал?

И о чём думал я? А, может быть, говорил?

Личный сотрудник Лидера, терапист Айзек Кальт успел переодеться, сменить профессиональное облачение на повседневный костюм. Как бы в виде уступки стереотипам на плечи его был наброшен короткий белый халат без эмблемы и вышитой надписи с названием подразделения. Из нагрудного кармана рубашки выглядывал уголок блокнота и шариковая ручка, самая простая и тоже без каких-либо значков или логотипов.

Хаген бросил взгляд на собственный нагрудный карман. Ничего. Одежда, выданная ему Францем, была анонимной, как всё вокруг. Но вместе с тем — он не мог отрицать — и более удобной. Шелковистость ткани указывала на её натуральное происхождение. Очевидно, снабжение лаборатории производилось из других, более щедрых источников.

— Вам уже лучше, — отметил Кальт.

— Да, лучше, — согласился Хаген, вновь возвращаясь к лицу гостя, будто сравнивая его с зацепившимся в закоулках сознания эталоном.

Этот эталон был продуктом ложной памяти, без сомнения. Ощущение знакомости базировалось на неверных предпосылках. Ему было известно, что Кальт — терапист, в каком-то смысле учёный, и мозг домыслил остальное, а домыслив, узнал: худое, спокойное, жесткое лицо, очерченное складками на щеках — от твёрдого подбородка до выраженной линии скул, саркастичный рот, высокий лоб с тремя вертикальными чёрточками меж сведённых бровей.

Сейчас чёрточки углубились. Терапист пытался проникнуть в структуру карточного домика. Нестойкого, многоэтажного сооружения на хлипких опорах. Хаген не собирался облегчать ему задачу.

Карточный домик?

Шулер с краплеными картами

Он вознамерился молчать до последнего, и кажется, вошедший это понял. Легко кивнув Хагену — вежливое, хоть и запоздалое приветствие — прошёл через комнату и опустился в кресло напротив, сохраняя некоторую дистанцию. Закинул ногу на ногу, переплёл пальцы.

— Встреча получилась несколько сумбурной, — сказал он деловито. — Теперь всё закончилось, и мы можем побеседовать. Боюсь, я сбил вас с толку и должен ответить на ваши вопросы.

У него был хрипловатый, хорошо поставленный голос и отличная дикция.

— Всё закончилось, — Хаген уцепился за эти слова.

— Довольно быстро, — подтвердил Кальт. — Впрочем, вы сами наблюдали финал. В таких случаях он наступает практически мгновенно. Вы же обратили внимание на характер повреждения? Именно так выглядят осколочные ранения при взрыве нашей модифицированной «М-79», в обиходе именуемой «адской колотушкой».

— Несчастный случай?

Линия по изготовлению боеприпасов находилась довольно далеко, ближе к Стахолю, чем к Трауму. Конечно, неприятность могла возникнуть и при транспортировке. Или на самой Территории.

— Пожалуй. Для кого как. Ваши действия записаны на плёнку, задокументированы и будут отосланы вместе с моими протоколами в Объединённое Министерство, адресно — Кройцеру и Улле. Возможно, вы даже получите благодарность. Хотя, с учетом того, что дубликат отчета будет направлен Райсу, я сомневаюсь, что мы дождёмся цветов и оваций. Что ж, я удовлетворюсь и актом выполненных работ.

— Не понимаю, — признался Хаген.

— Ничего страшного, — сказал Кальт, — я объясню. Вы застали нас врасплох, в разгаре самой постыдной деятельности, — его глаза блеснули сдержанным весельем. — Если расскажете Виллему, это его позабавит. Хотя кому как не вам знать, какую абсурдную форму могут принимать амбиции недоучек, дорвавшихся до министерских кресел. Вы ведь специалист по моделированию, если не ошибаюсь? — Хаген кивнул. — Так вот, сегодня мы тоже занимались весьма примитивным моделированием. Результат был ясен с самого начала. Мне — не Кройцеру. Ему нужно разжевать и положить в рот. Чудо-гемостатик Петри оказался пустышкой, а вы с непревзойдённым артистизмом продебютировали в роли вспомогательного персонала.

— Но я не медик.

— По новому распоряжению Улле в состав передвижного госпиталя теперь входит лишь один врач общей практики и одна вспомогательная единица без специальной подготовки. В рамках оптимизации. Я — врач, вы — вспомогательная единица, вокруг бардак. Простые вводные. Как вам это нравится? Можно написать тысячу слов, но слова — песок, слова — пыль. Всё решает наглядность. Мы кичимся своим интеллектом, а внутри черепной коробки по-прежнему сидит на карачках лохматая обезьяна, охочая до зрелищ. Что поделать, содержание лаборатории обходится недёшево.

— Это был эксперимент, — медленно проговорил Хаген, начиная прозревать.

— Скорее демонстрация несостоятельности некоторых управленческих решений. Заказная оперетка. Зингшпиль «Увы и ах». Эксперименты мы проводим в более подходящих условиях. Чистыми руками. И стерильными инструментами.

— Откуда привезли эту женщину? — резко спросил Хаген. Понимание опустилось на него как медный колокол, накрыло с головой, а навстречу, из глубин тела уже поднимался пульсирующий жар. Душно. Непослушными пальцами он рванул верхние пуговицы. Они не поддались.

— Из подвала. Полигон у нас тоже свой.

— Вы распороли ей живот!

— А вы заткнули его волшебной губкой-гемостатиком кретина Петри. Как жаль, что чуда не произошло. И знаете что — оно не произойдёт и в следующий раз, когда Кройцер потребует повторить.

— И вы повторите?

— Разумеется. Лохматая обезьяна получит свою наглядность, а я — новое оборудование. В принципе, новый гемостатик неплох. Если, конечно, не приписывать ему мистических свойств. Всё дело в том, что кое-кто нуждается в экстирпации воображения…

Стиснув отяжелевшие челюсти, Хаген начал подниматься. Его рука скользнула по поясу, захватив пустоту.

— Сидеть! — скомандовал Кальт. Металлический голос щёлкнул Хагена как кнутом. Мышцы расслабились, и он упал в кресло, дрожа от бессилия и омерзения.

— Свой пистолет получите у Франца. Позже. Когда вас немного отпустит. Что вы приняли?

— Идите к чёрту!

— Что вы приняли? Не тратьте моё время! «Энергепилле»? «ФортеТанц»? «Реадапт»?

— Да.

— Сколько?

— Две.

— Две дозы? Вряд ли. Хотя в сочетании… ну да, — уголок рта дёрнулся вверх. — Небольшая, но досадная накладка. А кто же знал. Интересный поворот…

Тяжело дыша, Хаген смотрел, как сближаются и отталкиваются стены, колеблется потолок с россыпью мелких звёзд. Вся комната содрогалась в замедленной перистальтике, а в центре её, подобравшись — никаких уже нога на ногу — сидел белый страшный человек со льдистыми глазами.

— Чем вы меня накачали?

— Ничем, что могло бы вам повредить. Я гляжу, вы тоже знаете толк в экспериментах. Или то была идея игромастера? В принципе, неглупо. Рискованно, но неглупо. Но что прикажете теперь с вами делать? Вы же сплошное облако неопределённости.

Он опять откинулся в кресле, слегка покачивая ногой в узком кожаном ботинке. Хаген закрыл глаза. Если бы было возможно, он закрылся бы весь — простынёй или покрывалом, чтобы ни движением, ни звуком не выдать ни одной из хаотичных мыслей, что настойчиво бомбардировали мозг. Что делать? Бежать? Куда? Вся эта морально устаревшая, скудно-официальная обстановка была фальшивкой, бутафорией. Под мерцающими стенными панелями скрывались сложные системы слежения, их фасетчатые камеры разбивали происходящее на мельчайшие осколки, чтобы белые люди с внимательными глазами могли подвергнуть их вдумчивому анализу, прежде чем наступить каблуком и растереть фрагменты в стеклянное крошево.

Бежать нельзя. Некуда. И душно.

Он облизнул пересохшие губы.

— Пить? — тихо спросил Кальт. — Алкоголь, конечно, исключим. Только вода.

Откликнувшись на неслышный зов, в кабинет осторожно вступила хорошенькая румяная медсестра с подносом, на котором подрагивал в такт шагам высокий бокал, наполненный лишь наполовину. Хаген отвернулся, и она поставила поднос на журнальный столик.

Вслед за медсестрой появился Франц. Не переступая порога, он показал какой-то крошечный предмет и сразу сжал его в кулаке. Затем так же бесшумно исчез, пропустив перед собой девушку с подносом. Их слаженные движения напоминали хорошо отрепетированный танец.

Зингшпиль. Оперетка.

Сволочь, какая сволочь!

— Не глупите, — сказал Кальт. — Возьмите стакан. Обычная вода, как я и обещал.

— Я вам не верю, — сказал Хаген.

Почти все карты были вскрыты. За каждым движением наблюдали, но хуже всего было то, что стены колыхались в такт биению пульса и то же самое делал потолок. Комнатное сердцебиение. Глупо и противно.

— И очень зря. Но вопрос в другом — насколько можно верить вам? Вы в курсе, что с обратной стороны воротника вашей рубашки был приклеен «жучок»? Клипса-микронаушник. Вижу — не в курсе. Выпейте воды!

— Клипса?

— Изящная вещица. Произведение искусства. Виллем передавал привет?

— Кто?

— Байден, Байден, игромастер. Он к вам прикасался? Поправлял одежду? Меня всегда восхищала его целеустремлённость, порой доходящая до навязчивости. Любопытство при полном отсутствии любознательности. Есть люди, которым суждено весь свой век подглядывать в замочную скважину. А ведь он чрезвычайно рисковал — вами. Я, знаете ли, весьма неприязненно отношусь к попыткам вторжения в мои дела и интимные зоны.

— Мне не нужны ваши зоны, — сказал Хаген устало. — И дела. Мне ничего от вас не нужно.

— К сожалению, не могу ответить взаимностью, — серьёзно сказал Кальт. — К тому же вы ошибаетесь. Хорошо. Этот вопрос мы решили и можем двигаться дальше.

«Двигаться, — подумал Хаген. — А как это — двигаться?» Внезапно нахлынувшее оцепенение никак не желало проходить, однако стены почти перестали качаться — добрый знак. Он всё-таки сделал глоток. По вкусу обычная вода, прохладная, даже без привкуса железа, который давали изношенные водопроводные сети Траума. Своя система очистки. Свой полигон. «Тебя бы на полигон, сволочь!» — да, мысли, определённо, текли бодрее, хотя за их качество он бы не поручился.

Терапист сидел неподвижно, молча, слившись с бежевой спинкой кресла, с геометрическим узором тяжелых, плотных штор. Хаген перевёл взгляд на книжные полки. Он давно не видел книг — только справочники и брошюры из серии «Техно-раса» и «Единство». Свободное пространство перед книжными корешками занимали какие-то предметы. Самый крупный представлял собой макет городского здания, показавшегося смутно знакомым. Он прищурился. Вне всякого сомнения — Ратуша, её остроугольная крыша, башенка, часы с глянцевым циферблатом. Глянец-леденец. Хаген сглотнул. В горле по-прежнему было сухо.

— Который час?

— Почти полдень. Открыть окно?

— Да, пожалуйста.

Штора медленно поползла вверх. Белый дрожащий свет ворвался в комнату, и стало ясно, что метель не унялась, а напротив, разгулялась до неистовства.

Тяжёлые хлопья превратились в ледяную крупку. Ветер подхватывал её горстями и бросал на стекло. Нулевая видимость. Любой транспорт, отважившийся покинуть подземный гараж, в два счёта оказался бы погребённым.

— Я не могу уйти, — произнес Хаген словно про себя.

— Разумеется, — сказал Кальт, смотря на него задумчиво и не враждебно. — Вы проделали такой путь не для того, чтобы сейчас повернуть.

В его словах был резон.

— Чего вы от меня хотите?

— Правды. Давайте начистоту. Мне нужен ассистент. Послушный — мне понравилась ваша реакция на прямые приказы. Обучаемый. Надёжный. Знающий основы психофизиологии и экспериментальной психологии.

— Для чего? — спросил Хаген с горечью. — С вашей кровавой опереткой отлично справится любой мясник из Хель.

— Мясник, — у Кальта опять дрогнул уголок рта в подобии асимметричной улыбки. — Да забудьте уже тот эпизод. Согласитесь, я мог бы поступить более жестко. Извечная беда. Мы в Хель мясники, а университетские теоретики изобретают сомнительные этические принципы, подрывая устои Райха. Нам ещё предстоит разобраться с бардаком у вас в голове.

— Сейчас?

— Чуть позже. Сейчас это будет выглядеть примерно так: вы заключитесь в глухое молчание. Затем последует приватный разговор, в ходе которого окончательно выяснится ваша неблагонадежность. А ещё потом — увы — придётся пустить вас в расход. Пиф-паф. И снова поиски, расспросы, запросы, канитель…

— Но если я действительно неблагонадёжен?

— Это поправимо, — сказал Кальт, рассеянно щурясь на дневной свет. — Вам нужен хороший руководитель и умственная самодисциплина. Заканчивайте ерундить. Есть дела более насущные.

— Например?

— Территория.

Вот оно. Хаген сел ровнее, насторожился. Это был выход. Или ловушка.

— У меня нет допуска.

— Само собой. По эмпо-индексу вы проходите по верхней границе. Странно всё же у нас работает служба выбраковки. На пробы вы тоже являлись, закинувшись психотропами? Допуск будет. И вы познакомитесь с моей оловянной штурм-группой.

— С кем?

Кальт улыбнулся.

— Иногда я играю в солдатики.

Выход. Или ловушка. В самом деле — облако неопределённости. Как бы то ни было, неизбежное, кажется, отодвигалось. Хаген потёр переносицу. Территория. Ловушка. Или выход? Кальт наблюдал за ним, иронично поблёскивая глазами. «Я боюсь, — понял Хаген. — Не смерти — смерти я тоже боюсь, и дико боюсь боли, но больше — что он дотронется, приблизится. Невыносимо. Но почему?»

В той импровизированной операционной они на какой-то момент оказались рядом. Хаген вспомнил тяжелую руку, отодвинувшую его от стола, словно игрушку. Оловянный солдатик. Его передёрнуло. «Кто-то прошёл по моей будущей могиле, — подумал он. — Мерзейшая поговорка».

— Холодно?

— Ничего.

Браслет на запястье тераписта имел неправильную форму. Неправильную, но узнаваемую. И вообще, это был не браслет.

— Часы, — сказал Кальт. — Самые обычные, механические. Разумеется, не работают. Я их коллекционирую. Вон те, на книжной полке, я сделал сам. Они тоже стоят, как видите.

— Вижу. А почему?

— Интересно, правда? Игроотдел ковыряется в «песочнице», пытаясь прочитать мысли умирающих солдат. Безрезультатно, конечно. Байден нашёл золотую жилу. Но лучше бы он нашёл ответ на вопрос, почему механические часы показывают нам не время, а циферблат.

Он резко встал и подошёл к окну.

— Известный вам партийный лозунг гласит: «Так было, так есть, так будет». У меня здесь немного другие лозунги. С персонального разрешения лидера, будьте уверены. Особая милость, знак расположения. Привилегия для тех, кто таскает каштаны из огня. Вы тоже будете — но не для лидера, не для Райха, не для партии, а для меня. Завтра вы отправитесь в лагерь «Моргенштерн» и пробудете там три дня. Два — на инструктаж и акклиматизацию, один — на знакомство с Территорией. Если выйдете оттуда живым, нам будет что обсудить. Если нет, Байден внесёт в реестр наградную запись и сделает вас героем — посмертно. Такой расклад вас устраивает?

— Вполне, — ошеломлённо отозвался Хаген. — Что я буду там делать?

— Выживать. Смотреть. Слушать. Осязать и обонять. Мне не нужны теоретики. Их место — в Райхканцелярии. Ваше место — за солдатскими спинами. И никакой фармакологии, зарубите себе на носу! На Территории такие финты обходятся слишком дорого.

Он повернулся. Хаген застыл, придавленный напором чужой воли. Сквозь бреши человеческой маски сквозило яростно-деятельное, сжатое в точку ледяное безумие.

— Вы меня поняли?

— Да.

— Уверены?

— Да.

— И я тоже могу быть уверен?

— Да, — сказал Хаген шепотом. — Да… Абсолютно…

— Хорошо, — Голос тераписта опять звучал равнодушно. — Сейчас вам перепрограммируют браслет. Потом вы немного отдохнёте, и Франц отвезёт вас обратно в Траум. Если хотите, можете остаться на ночь здесь, это даже предпочтительнее.

— Я бы хотел вернуться, — быстро сказал Хаген.

— Пожалуйста. Но завтра рано утром, ровно в пять-сорок пять, ожидайте машину у главного подъезда Цейхгауза. Никаких вещей. И никаких сношений с отделом. Оптимально, если вы переночуете где-нибудь у знакомых. У вас есть знакомые?

— Да.

— Так попрощайтесь с ними, — мягко произнёс Кальт. — Кто там — Гретхен, Лизхен или Труди? Девичий румянец, вздохи при свечах. Хенни, Анхен, Кете, Хельги… Попрощайтесь со всеми.

— Потому что я умру? — уточнил Хаген.

Он угадал ответ ещё до того, как тот был произнесён. И всё равно содрогнулся в ознобе. Ничего не мог с собой поделать.

— Потому что вы станете моим оловянным солдатиком, — сказал Кальт.

***

Франц выбрал кружной путь — по основной дороге проехать было невозможно. Метель, наконец, прекратилась, но слой снега существенно затруднял передвижение. Машину трясло, и Франц сидел бледный от раздражения, еле удерживаясь от ругательств. Прямо впереди маячили оранжевые маячки автогрейдера, его тёмная туша ползла с улиточной скоростью, и обогнать её было нельзя.

В салоне было тепло, даже жарко. Хаген расстегнул куртку. Он апатично рассматривал всё, что попадалось на пути — складские здания, кирпичные сараи трансформаторной подстанции с уходящими вбок и вдаль широкоплечими опорами линии электропередач, прямостенные ангары и жилые корпуса, инопланетные треноги осветительных вышек. Только один раз он оживился — когда справа появилось необычное сооружение, похожее на замок в миниатюре — собрание кирпичных башенок, увенчанных зубчатым парапетом. Но Франц промолчал, а он не спросил и — когда строение скрылось позади, в белесом тумане — устало сомкнул веки.

Спустя полчаса Франц сообщил: «Подъезжаем». На горизонте уже маячили знакомые очертания стреловидных комплексов «Кроненверк» и вышка радиовещания. По заметённым улицам медленно перемещались шипящие снегоуборочные машины с поднятыми щётками.

— Куда вас подбросить? В центр?

— Шротплац, если не затруднит. Высадите у типографии.

Франц закрутил баранку, выворачивая на объездную. Его чёткий профиль напоминал изображения, выбитые на старых монетах. На новых лидер был изображен в анфас.

— Вы давно знакомы с Кальтом?

— Достаточно давно. Около двух циклов. Он сам меня формировал.

В зеркале заднего вида отражались его глаза, напряженно следящие за движением. Даже странно — мужественное, отлично вылепленное лицо — хоть сейчас на плакат — и мохнатые, длинные, девичьи ресницы. Хаген даже припомнил подходящий плакат — «За чистоту помыслов». Он висел в столовой и служил предметом всеобщего осторожного веселья. Кто-то из младших операторов однажды предположил, что чистота рук подразумевается по умолчанию. После этого плакат перевесили в комнату отдыха, а болтливого оператора куда-то перевели. Техник, изображенный на плакате, мог быть братом-близнецом Франца — тот же ясный, без единой морщинки лоб с зачесанной назад вдохновенной прядью белокурых волос, выраженные скулы, небольшой рот, тот же выдающийся вперёд, с ямочкой, подбородок — признак настойчивой целеустремлённости. Во всех отношениях благонадёжное лицо. Гордость нации. Ресницы вот только подгуляли.

— Я приеду завтра, — сказал Франц. — Не опаздывайте.

— Куда мы отправимся?

— В «Моргенштерн». Я останусь и буду приглядывать за вами.

— Вы тоже оловянный солдатик? — спросил Хаген с любопытством. Франц искоса посмотрел на него:

— Мы все — солдатики. И вы станете. Но прежде он даст выбрать. Все выбирают одно.

— Что именно?

— Узнаете, — сказал Франц. — Не частите. Куда торопиться? Что будет, то и будет.

— Но почему оловянные?

— Шутка. Просто шутка. Не берите в голову.

— У меня нет чувства юмора, — откликнулся Хаген.

Немного помолчал и опять задал вопрос:

— А что за тема с часами? Тоже шутка?

— Ну почему? — возразил Франц, не отрываясь от дороги. — Они же не ходят, верно? В прошлом году была мысль основать лабораторию времени. «Айсцайт»[1]. Вот это шутка. В смысле, название. Её сразу прикрыли. Финансовый отдел.

— И что?

— Ничего. Пользуемся электронными.

— Бред какой-то, — пробормотал Хаген. — Так, значит, мы будем заниматься временем?

— Как же это возможно — заниматься временем? — Франц щёлкнул пальцами. — Время — пшик. Ничто. Будем заниматься тем, чем скажет Кальт. Например, через два дня вы выйдете на Территорию. А я буду следовать за вами, и если вы попытаетесь юлить или сделаете глупость…

— Выстрелите в затылок?

— Перебью позвоночник. Стреляю я отменно. Первый приз на межгородских соревнованиях.

В его голосе чувствовалась симпатия, искреннее дружелюбие. И он совершенно не шутил.

— А, — сказал Хаген. — Вот и конкретика.

— Конкретика — номер позвонка. Есть несколько вариантов. Назвать?

— Не стоит.

Франц усмехнулся, протянул руку для прощания:

— Тогда до скорого.

В отделе Байдена рукопожатия не прижились. Хаген скованно кивнул, коснулся кожаной перчатки и вылез из машины, вдыхая полной грудью всё ещё свежий морозный воздух.

***

В комнате ничего не изменилось, но появился затхлый запашок. Такой рано или поздно обязательно заводится в старых, непроветриваемых помещениях. Хаген сбросил куртку — на пол, поспешно разулся. Поколебавшись, сорвал с себя чужую рубашку, комком бросил в угол.

Дома. Один. Наконец-то.

И всё, как прежде.

К чемоданчику на столе он приблизился мелкими шажками, затаив дыхание, с чувством благоговейного восторга и невероятного обессиливающего страха. Руки тряслись всё сильнее. Ему пришлось прерваться, перевести дух, обхватив себя за плечи. «Это нелепо», — произнёс он вслух, но слова пропали, растворились в спёртой атмосфере комнаты. И всё же это было его место, его берлога, его явка. «Я дурак, — бормотал он, по очереди вставляя штекеры в тускло отсвечивающие гнёзда. — Дурак, дурак, но, господи, пусть она заработает! Пожалуйста, пусть! Ради бога! Ради всего святого!»

Губы выталкивали невнятицу, пока он колдовал над чемоданчиком, подкручивая там, подвинчивая здесь. «Парю над рацией с воздушной грацией». Из груди вырвался истеричный смешок. «Сейчас я получу разрыв сердца», — подумал он в приступе трезвомыслия. Он уже видел, как это будет — распахнутая настежь дверь, бесцеремонные люди из службы безопасности и вызванный наспех начальник. Замершая в стыдливом молчании комната. Распахнутый зев чемоданчика. И он сам — скорчившееся на полу тело, безнадёжно мёртвое, стылая коряга, окостеневшая от отчаяния.

Нет-нет!

— База, — прокаркал он в окошечко микрофона. — Раз, раз. Раз. Вызываю базу. База, как слышно?

Ничего. Лишь тихий, едва уловимый тонкий звук, прерывающийся зуммер на фоне шепчущихся голосов.

— База! — он прочистил горло. — Как слышно? Ответьте! Меня слышно?

Шипение и скрежет. Эхо звёзд. Азбука Морзе.

Ничего.

Ничего.

Он схватился за волосы, загибаясь от острой нутряной боли, и тут пришёл Голос.

— Юрген? — спросил Голос. — Юрген, вы здесь? Вы на связи? Юрген, вы меня слышите?

— Чёрт бы вас побрал! — прохрипел Хаген, едва не плача от облегчения. — Какого чёрта вы там делаете? Слышно? Меня слышно?

— Не волнуйтесь, — звук то усиливался, то отдалялся, затухая, но это был голос, голос Инженера, хотя звучал он как-то иначе — тише и глуше. Таким голосом говорят старики, пытаясь докричаться до остального мира.

— Юрген, это вы? Вы один?

— Нас легион, — он заставил себя отодвинуться от микрофона и сел на трясущиеся руки, чтобы ненароком чего-нибудь не повредить. — Что за дурацкие вопросы? Один. Ну, конечно, я один! Один как перст. И вы. Что с вами случилось?

— Случилось? — озадаченно прошелестел Инженер. — А что случилось? Не совсем понимаю. Юрген, где вы были?

— Сейчас я расскажу, — он взъерошил волосы, хрустнул пальцами. — Сейчас я всё вам расскажу. А вы будете слушать — очень внимательно. Готовы?

И, не дожидаясь ответа, приступил к рассказу.

***

Когда он закончил, коммуникатор словно умер. Слышался только ровный шум — то ли помехи, то ли звук дыхания.

— Я ничего не знаю о сокращении поставок, — сказал Инженер, наконец. — Это не наша инициатива. Но я уточню. Мне это не нравится, Юрген. Как я и говорил, что-то происходит, что-то готовится. Райх отказывается от переговоров, ужесточает контроль. Массированная дезинформация. То, что вы говорите, — очень важно. Знаете, ведь у нас совсем не осталось агентов внутри страны. Никого, кроме вас.

— Агентов, — повторил Хаген. — Ну да, верно. Не шпион — агент. Бывают страховые агенты, комиссионные и вот он я — секретный агент. Почти пробрался в логово врага. Завтра враг разберёт меня на атомы. Слышите, Инженер?

— Всё так безнадёжно?

— Нет, вы, определённо, плохо слушали! Слушали, но не слышали. Давайте я подробно объясню, что они делают с живыми людьми в своих лабораториях. Это не слухи и не домыслы, это наблюдения очевидца. Кой чёрт очевидца — я сам перемазался в крови, как мясник, как ублюдок из Хель! Напротив меня сидел ублюдок из Хель — в элегантном костюме и галстуке! Нет, галстука, кажется, не было. Не помню. Спуталось. Он тоже игрок — они все тут играют и развлекаются, как висельники! Завтра он вскроет мне мозг тупой ножовкой!

— Юрген!

— Да. Здесь я техник. Старший техник. Почему вы не сделали меня рабочим? Теперь я испачкал руки. И душу. И рубашку. Хотя рубашку они мне постирают.

— Это ужасно, — тихо сказал Инженер. Фоновый шум съедал звуки, но смысл был понятен и без них. — Мы многого не знали. Что-то недооценивали. Я жалею, что послал вас.

— Я жалею, что согласился.

— Простите.

— Ничего, — сказал Хаген. — Я ведь знал, что шёл на войну. Я просто не знал, что такое война. Можно ли считать, что меня обманули? Вы обмолвились о проблемах со связью. Это затруднит мое возвращение, не так ли?

Тяжёлый вздох.

Вот так дышат звёзды. Так дышит азбука Морзе.

— Юрген…— сказал Инженер.

В его прерывающемся голосе звучала глубокая печаль.

— Простите меня, Юрген. Простите нас. Я обещал вас забрать. Я должен это сделать. Но не могу, теперь — не могу. Простите меня, если можете!

— Забавно, — сказал Хаген. — Всю обратную дорогу я вёл мысленную беседу с вами. Готовился. Подбирал бранные слова. Я думал, что буду вне себя. Я думал, что буду зол.

— Юрген!

— Но стоило услышать ваш голос, и всё прошло. Мне так вас не хватало! Просто будьте на связи. Говорите со мной. Мне необходимо слышать вас, чтобы помнить — почему и во имя чего я здесь!

— Простите меня.

— Нет-нет, — возразил Хаген. — Я не виню вас. Вы здесь, и этого достаточно. Просто мне не дает покоя один вопрос. То, что я не виню вас — означает ли это, что вы в самом деле не виноваты? Или что-то происходит, и мне теперь так мало нужно, что я готов простить всё? Всё на свете. Потому что вам я готов простить всё.

— Я не знаю, — ответил ему старый голос. — Я не знаю, не знаю. Но буду стараться вернуть вас.

— Я тоже. Мне стыдно, Инженер, я сказал людям из Сопротивления, что я — Пасифик. Я наврал. На меня наставили оружие и я глупо, по-детски, на голубом глазу наврал. Такое махровое брехло.

— Нет.

— Да. Я не Пасифик. Я меньше, гораздо меньше, не гордость, не лицо, не знамя — и не претендую... Но я здесь ради его безопасности, я помню, откуда я, помню, что это значит — быть из Пасифика... и я ничего не помню. Почему?

— Юрген…

В мембране затрещало. Гортанные голоса прорвались в эфир и тут же пропали. Заиграла музыка — лиричная и заезженная, заставка к какой-то передаче. Потом опять возник голос Инженера, изменённый и встревоженный:

— Юрген, нас перехватывают. Прш… Вы слш... должен… прекратить… позже…

— Конечно, — сказал Хаген в замолчавший динамик. — Я понимаю. Я не сержусь. Просто будьте. А я сделаю всё, что смогу. Как и вы.

Он задумался. О чём-то нужно было спросить, а он не спросил, забыл. Как же это? Ах да, Мици, Фрида… Лидия… сумятица в голове мешала вспомнить имя. Лидия — он ухватился за него. Его ждёт Лидия.

И я ничего не помню.

Он погладил остывающую рацию. «Сегодня я буду спать здесь», — подумал он и улыбнулся. Разложил кресло-кровать и улегся прямо так, без белья, которого всё равно не было.

Он так устал, что забыл занавесить окна, а в эту ночь на небо как раз выползла маленькая, холодная, смертельная луна. Но Хаген её не увидел. Он мерно дышал, закрыв глаза, и ему ровным счётом ничего не снилось. Как и всегда.

А утром, ровно в пять-сорок пять, он был у главного подъезда Цейхгауза. И Франц, подъезжая, помахал ему рукой в чёрной кожаной перчатке.

___________________________________________________________

[1] Eiszeit — букв. "время льда", ледниковый период, kalt — холодный.

Глава 8. Граница

— Ну вот, — воскликнул Мориц, — ты должен мне пять марок!

Он вибрировал от переполнявшего его возбуждения. На бледной, нечистой коже, испещрённой оспинами, проступил слабый румянец.

— Подавись ты, — буркнул Краузе, отворачиваясь от маленького, заляпанного грязью окна.

Фургон затрясло. Хаген ухватился за край скамьи. Как и остальные, он пренебрёг ремнём безопасности и теперь жалел об этом. Послышались сдавленные ругательства.

— Как картошку! — возмутился худенький розовощёкий Эберт. Ему приходилось хуже всего, любая тряска вызывала рвотные позывы, и сейчас он скрючился, пытаясь не упасть и удержать всё в себе. Сквозь прижатый ко рту платок голос звучал странно и молодо. — Уж сюда-то могли бы дойти ногами.

— Это верно.

— А я говорил, что мы выкатим из красных ворот, но он же упёрся как брюхатая ослица.

— Заткнись, — сказал Краузе. — Получишь ты свои пять марок, только закройся. Без тебя тошно.

Сидящий напротив Ленц тревожно закрутил бритой головой. Потом успокоился и смущённо улыбнулся Хагену. Он тоже считался новичком и это был его третий выход на Территорию.

Но это ещё не Территория. Горячо, совсем горячо, но ещё не она.

Грузовик опять подпрыгнул, громыхнув железом. Хагена швырнуло вперёд. Челюсти щёлкнули, во рту стало мокро и солоно, а уже потом пришла жгучая боль от прокушенного языка.

— Дерьмо! Какой чокнутый за рулём?

— Трамвайные пути, — произнёс Рогге голосом экскурсовода. — Раньше здесь ходили трамваи.

— Раньше свиньи летали, а кучевые облака можно было хлебать столовой ложкой. Так, Краузе?

— Заткнись.

— Замолчите, — попросил Ульрих. Как группенлейтер он обязан был поддерживать порядок, а как человек — хотел хотя бы пару минут провести в тишине, собираясь с мыслями. Перед выходом за второй периметр многие испытывали такое желание.

По сравнению с остальными Ульрих выглядел гигантом. Но это было не единственное его преимущество. Немногословный и рассудительный, он умудрялся держать в узде довольно-таки разношёрстную группу, и, что бы ни происходило, вся его большая, складная фигура излучала спокойное терпение. Правда, этим утром оно оказалось поколеблено.

«Его нервируем мы, — подумал Хаген. — Балласт. Штафирки под личную ответственность. Добавочный геморрой. Впрочем, балласт здесь только я. И Ленц — до кучи. Бледный как простыня и, кажется, тоже вот-вот сблюёт».

Удивительно, но сам он не испытывал такого волнения, как в первый день, когда впереди возникли кирпичные бараки первого периметра, и на фоне чистой, тронутой инеем синевы пробуждающегося неба развернулись пронзительно чёткие, причудливые контуры антенн-излучателей. Тогда сердце защемило так, что ему показалось, будто он умирает.

Но сегодня я выживу. Сегодня — ещё да.

Он не знал, откуда взялась такая уверенность. Может быть, она проистекала из хорошего самочувствия. В кои-то веки он выспался — на неделю вперёд, отдохнул душой и телом, и даже упрямая, крепколобая тень, именуемая Францем Йегером, не слишком омрачала существование.

До этого утра.

— На кой тебе деньги, живчик? — полюбопытствовал солдат, имени которого Хаген не запомнил. У него были хрящеватые уши и острый нос, подвижный как стрелка компаса. — Ты всё равно отсюда не выйдешь.

— Женщина, — сказал Мориц мечтательно. — Я куплю женщину. Резиновую мягкую женщину, настоящую королеву, и мы будем танцевать при свете звёзд. А вам, клоунам, я куплю мороженого. И Краузе — билет в Цирк.

— Эй, кто там рядом? Заткните этого долгоязычного кретина!

Их тряхнуло ещё раз — Эберт жалобно вскрикнул — и мотор заглох. В тишине раздавалось только ритмичное щёлканье остывающего двигателя.

— Приехали, — сказал Ульрих, расправляя плечи. — Выметайтесь. Нас ждут.

***

Один за другим они попрыгали на землю и зажмурились: солнце било прямо в глаза со всех сторон сразу, отражаясь от бронированных блестящих бортов. Хаген оступился, но кто-то поддержал его за локоть.

— Как вы? — спросил Ульрих, нагибаясь и прикрывая глаза лодочкой ладони. — Всё в порядке?

— Лучше не бывает.

Поодаль разгружались две машины патруля. Между фургонами бегал приземистый унтер и, надсаживаясь, сообщал солдатам, что они свинские животные и будут повешены на мясных крюках, если не пошевелят своими чугунными задницами. Патрульные вяло отбрехивались. Один, скрутившись винтом и пережимая живот, тащился к белому микроавтобусу с лаконичной табличкой «Медслужба».

Хаген потер ладони, зазябшие на слабом, но холодном ветру.

— Наденьте перчатки, — посоветовал Рогге. — Погода тут непредсказуемая, в два счёта обморозишься и поджаришься. А заметишь, когда будет уже поздно. Тут надо быть начеку.

Он назидательно поднял палец, покивал грустным мягким лицом, а Хаген в который раз задался вопросом, что объединяет всех этих людей? Даже если предположить, что Кальт отбирал их опытным путём, основываясь на их феноменальной живучести, всё равно имелось что-то общее, и это общее отзывалось в выражении лиц, походке, настроении, в том, как они ели, болтали, сквернословили. Впрочем, сквернословили они мало и неумело, без огонька, без фантазии. Все, кроме Морица.

— Брунненплац, — широким жестом Рогге обвёл площадь, выложенную брусчаткой. — Здесь был фонтан. Видите фонтан?

— Да-да, — рассеянно сказал Хаген. Рядом с гранитной чашей пустующего фонтана как раз остановился второй белый микроавтобус. Без таблички.

— Оп-па-па, — сказал Мориц, — Вот и по нашу душу. Кто сегодня обезьянка? Ленц, твой выход. Мы танцуем с тобой, а ты ведёшь.

Он уже успел надеть тяжёлый ранец и теперь прилаживал брандспойт, соединённый гибким шлангом с резервуаром. Что-то не ладилось, и брандспойт то и дело соскальзывал вниз. Наконец, Краузе не выдержал: обругав напарника безруким чучелом, занялся его снаряжением. Ульрих наблюдал за ними с меланхоличной скукой, из чего можно было сделать вывод, что ничего особенного не происходит, а пляски с огнемётом составляют часть обычного ритуала.

На всякий случай, Хаген отодвинулся. По итогам последних наблюдений он не доверил бы Морицу даже водяной пистолет. Даже игрушечную сабельку из фольги.

Оловянные солдатики? Шуты гороховые!

«И я тоже шут, — подумал он, внезапно поддаваясь беспощадной самокритике. — Я-то тут, пожалуй, и есть самый главный шут. Дурень с бубенцами. Тронешь — зазвенит». Память услужливо воскресила сцену первой встречи — застывшие взгляды, длинный, интонированный свист, мгновенно оборвавшийся, когда Франц шлёпнул ладонью по столу, вымученная вежливость Ульриха, на лице которого явственно читалось смятение и попытки скрыть его, и Морицево «не было печали» без попыток что-то там скрыть… М-мх, неловко, стыдно, скверно, скверно… Ладно, проехали.

«Это же Граница! — Он вновь потер руки и несколько раз топнул ногой по брусчатке. — Граница. Мы уже здесь. И это просто пустая площадь, просторная, насквозь продуваемая ветром. Роза ветров. Зачем нужна площадь, если на ней ничего нет? И ни следа разрушений. Какая же это Граница, если нет никаких следов разрушений?»

Аккуратные каменные дома с декоративными фронтонами не имели отношения к войне. Наверное, подойдя ближе, можно было обнаружить дефекты кирпичной кладки, но издалека их облик казался благополучным и оттого слегка зловещим. Внутри этих домов могла месяцами копиться прохладная, бархатно-портьерная темнота, пахнущая пылью и плесенью. Внутри этих домов могли быть люди. Чья-то пергаментная, усеянная старческими крапинками рука могла крутить бакелитовую ручку радиоприемника, пока в соседней комнате кто-то надрывно выдыхал «н-нн, ах-х», а потом вздохи переходили в протяжный стон, заглушаемый свистом бормашины…

Я не хочу…

Он обнаружил, что грызёт кожу на сгибе указательного пальца, грызёт с остервенением, не обращая внимания на боль. «Что же со мной такое?» И как бы отвечая на незаданный вслух вопрос, Рогге мелко закивал головой. Лицо его было печальным, обвисшим, как у спаниеля.

— Всё хорошо. Вы привыкнете. Привыкнете. Просто дышите: вдох, выдох… выдох — вдох, и опять…

Приготовления заканчивались. Патрульные разбились на группы, разобрали оружие и ждали команды унтер-офицера, который теперь что-то многословно объяснял Ульриху, размахивая руками как уличный регулировщик.

— Опять солдаты, — с отвращением сказал Мориц.

Подбоченившись, он стоял в своей топорщащейся одежде, с громадным ранцем за плечами, неопрятный памятник самому себе.

— Солдаты и солдаты. И лагерные обезьянки. Пусть берут их и тащат на поводке. Мне такого дерьма не надо.

— А ты кто? Разве не солдат?

— Мы не солдаты, мы научники.

— Особенно ты. Если бы не попал сюда, до сих пор навинчивал бы квадратные гайки на круглые болты в какой-нибудь занюханной ремонтной мастерской.

Краузе достал безразмерный клетчатый платок и по-крестьянски обстоятельно, трубно высморкался. Он был чрезвычайно доволен собой.

— Дурила, — сказал Мориц неуверенно. — Что бы ты ещё понимал…

— Тишш! — шикнул Эберт.

Запрокинув голову так, что на тощей шее выступило и запульсировало адамово яблоко, он уставился куда-то в небеса, приоткрыв рот. Хаген посмотрел туда же.

По необъятно синему, чисто вымытому небу медленно двигались, растекаясь и соприкасаясь волокнами, лёгкие облачные перья. Проволочные шпаги излучателей дрожали и изгибались, подчиняясь оптическим законам. До неба было рукой подать. У Хагена закружилась голова. Он пошатнулся.

— Тишина, — сказал Эберт. — Вы слышите? Прямо звенит!

Тишина обнимала площадь, отражалась от зеркальных окон, полированных гранитных плашек, хромированных винтовочных стволов. Она была везде, заполняла пространство, расширяла его, пропитывая каждый дюйм. Тишина проникала в мозг. И даже настойчивое «бу-бу-бу» низенького унтера не могло нарушить эту пронзительную синюю тишину.

Я помню? Нет, но если бы ещё немного…

— Тьфу ты! — сказал Мориц с досадой. — Я чуть не обгадился!

— Кретин!

Эберт махнул на него рукой — бессильно и обиженно. Его губы кривились в плаксивой гримасе, выталкивая безостановочно вместе с радужными пузырьками слюны:

— Кретин! Кретин! Чёртов, чёртов кретин!

Но от микроавтобуса, пошатываясь и смущенно улыбаясь, уже шёл Ленц, в своём блестящем капюшоне похожий на кольчужного рыцаря, и его тощая остроугольная тень настойчиво указывала прямо на условный юг. «Будет жарко», — подумал Хаген. Солнечные зайчики, перепрыгнувшие с кольчуги Ленца, жалили не хуже ос.

Патрульные машины медленно разворачивались и уезжали, а за ними тянулся фургончик медслужбы, изредка подавая сигналы, означавшие «Пора собираться». «Прощай, моя любимая, прощай, прощай, прощай…» Кто там — Гретхен, Лизхен или Труди? Хенни, Анхен, Кете, Хельги… Лидия… Или Марта?

Или Тоте?

На плечо легла тяжёлая рука.

— Потанцуем? — предложил Франц. В глубине его глаз мерцала мрачная синяя радость.

— Я пропущу, — ответил Хаген, сбрасывая руку.

Франц усмехнулся.

— Танцуют все, — скомандовал Ульрих. — Группа, стройся!

Время вышло.

Они вышли вслед за временем.

***

«Что мы будем пить семь дней? Что мы будем…» — хрипло напевал Мориц.

Подошвы глухо стучали по каменным плитам. Каждый старался идти в ногу — так получалось громче. Громче значит лучше. Каждый пытался произвести столько шума, сколько мог.

— «Хватит на всех. Катится бочка. Мы пьём вместе, не в одиночку…»

— Фальшивишь, — заметил Краузе.

— Пой сам, — огрызнулся Мориц. — Тоже нашёлся меломан. Всякое мне говно…

Он осёкся. Из-под упавших на бледный лоб, заострившихся на концах сальных прядей затравленно глядели тёмные, с полуночной искоркой, глаза.

— Вместе, — сказал Краузе, не обижаясь. — Там сказано «вместе». А ты горланишь, будто последний человек на земле.

— Мы последние, — откликнулся Эберт некстати. Он шёл, опустив голову и волоча ноги, отчего казался смертельно усталым. Его высокие ботинки посерели от пыли. — Я последний, ты последний…

— Эй, не спать! — предупредил Ульрих.

Не спать. Но разве я сплю? Разве мы спим?

Без вести пропавшие оловянные солдатики.

— Куда мы идём?

Широкая спина Ульриха отлично защищала от ветра. И вообще за такой спиной было приятно находиться. Даже если идти предстояло вечность.

Бодрым, чеканным шагом они миновали квартал аккуратных каменных домов, затем квартал аккуратных фахверковых домов с эркерами и башенками, с красной черепичной крышей, напомнившей Хагену сказки о заблудившихся детях и людоедах. Он крутил головой, пытаясь разобраться в своих ощущениях, которые разделились на два лагеря и озвучились двумя внутренними голосами. «Декорация», — бубнил один голос, тошнотворно правильный учительский басок. Без труда можно было представить его обладателя — в вельветовом пиджачке, в проволочных очочках с изогнутыми дужками, с прилипшей к покрасневшему лбу редкой поседевшей чёлочкой. «Декорация и бутафория. Жульнический номер. Следует проверить опытом». Второй голос даже не возражал. Он был еле слышим и с идиотской настойчивостью повторял одно лишь слово, которого Хаген не мог и не хотел разобрать. «Замолчите», — подумал он с бессильной яростью, и голоса послушались, в воцарившемся молчании опять был только звук шагов и пульсовые толчки, а больше ничего.

— Это как нырять в море, — лицо Рогге блестело от пота. — Перепады давления. Нужно привыкнуть, а то разорвёт. Попросту не выдержит сердце.

— Э, — моментально откликнулся Мориц. — У кого тут есть сердце?

— У всех, кроме тебя, — сказал тот, с хрящеватыми ушами, чьего имени Хаген не помнил. — Мы — заводные машинки с клёпаными сердцами. Клик-клак. Клик-клак…

Маленький отряд продвигался вперёд, нестройно бренча амуницией. Во всем этом присутствовала какая-то логика, пока недоступная Хагену. Он посмотрел направо — там был Краузе, невозмутимо озирающий окрестности, перепоясанный ремнями, толстый, серый, шершавый как камень в своей брезентовой робе. При каждом его движении в воздухе распространялся въедливый душок бензина и чеснока.

«Я могу видеть всех, — подумал Хаген. — Кроме одного».

Он обернулся и чуть не запутался в ногах.

— Спокойно, — сказал Франц.

Ствол его винтовки был направлен вниз и влево. В сторону Морица.

***

Всё это не могло кончиться добром. И не кончилось.

За чередой благополучных домиков обнаружилась брешь, которую предвещал назойливый внутренний голос. Хаген оторопело взирал на обуглившиеся балки, ободранные стены с торчащими прутьями, обрушившиеся перекрытия. На покосившемся фонаре висел моток провода. Вокруг громоздились кучи щебня и битого кирпича, валялись доски, размозжённые в щепы, потемневшие от ночной сырости. Хаген увидел кусок стены, крыльцо и лестницу, которая никуда не вела. Её ступени были густо засыпаны угольной пылью и съёжившимися листами бумаги — письмами или документами.

Некоторые дома сохранились лучше. Ветер играл обрывками рваной ткани, обматывая их вокруг уцелевших костяков оконных рам.

— Что здесь произошло?

Ульрих пожал плечами. Лицо его оставалось спокойным, даже туповатым, но когда он все же ответил, в голосе прозвучало напряжение:

— Не знаю. Этого раньше не было.

— Было, — возразил Мориц. — Именно так и было. Ты просто не помнишь.

Они прошли мимо стадиона. На бетонных плитах ограждения белой краской были выведены цифры — двойка и ноль. Последняя цифра оказалась заклеена афишей с силуэтным изображением господина в цилиндре и с тросточкой, балансирующего на шаре. Хаген отвёл взгляд. «Началось», — подумал он с легким чувством гадливости.

Его тревога усилилась. Возможно, это было связано с Территорией: пусть медленно, пусть окольным путем, но отряд мало-помалу приближался к пункту назначения. «Что-то в воздухе, что-то в земле, что-то в воде», — так выразился Ульрих по время последнего инструктажа, но смысл этой реплики Хаген понял только сейчас. Что-то. Прилипшее с обратной стороны глазных яблок. Периферическим зрением он постоянно улавливал какое-то движение, словно яркая картинка впереди имела подложку из тёмной переводной бумаги, и теперь высунувшийся краешек отвлекал внимание на себя.

Идущий по левую сторону Рогге участливо тронул его за рукав:

— Тяжело?

От него не приходилось ожидать глумливых реплик. Хаген наклонился к нему и спросил вполголоса:

— А где же нейтралы? Я думал, они обитают прямо на Границе.

— Всё верно, — сказал Рогге, поощрительно кивая — точь-в-точь гид, встретивший заинтересованного клиента. — Вы только посмотрите на эти развалины. Видите, до чего довели? Свинство, неряшливость и запустение.

— Но я никого не вижу.

— С каждым днём их всё меньше. Это хорошо.

— О чём вы? — полюбопытствовал Эберт. — Я заметил одного на перекрёстке. А может, это была женщина. Не разберёшь.

— Женщина! — фыркнул Мориц. От его сгорбленной непропорциональной фигуры исходили волны недовольства. Тяжелые баллоны больно стукали по лопаткам, оттягивали плечи. Он один издавал шума больше, чем вся группа, и раздражение его только возрастало.

— Скажи ещё «королева», чего уж. Помойная слизь. Я выжег бы эту мерзоту напалмом, чисто и просто. Пф-ф, и вся зараза превращается в дым и пепел. Дым и пепел, друг. Держись старого доброго огня, он очищает лучше воды.

— Может быть, — нехотя согласился Эберт.

— Может быть?

— Ну... они всё-таки люди...

— Эти? Ты, кажется, забыл, о чём бормотал, дружище-маразматик? Последние люди — мы, разве не так? Но ты сегодня не в ударе. Последние люди воняют потом, как стадо козлов, глазеют по сторонам, пускают слюни и вздыхают о прекрасном. Эберт, дурила, ты самый последний кретин на земле.

— Да, — произнёс Эберт с достоинством. — Последний. Не тебе чета.

Длинный, с переливами, издевательский свист был ему ответом.

— Вы все знаете, кто будет последним. Доктор Зима. И его нулевой человек.

— Заткнись, Мориц!

В дружное многоголосье ворвалась новая нота, диссонансная и резкая как хлыст.

Мориц вздрогнул, запнулся, но выровнял шаг, ещё сильнее задрал острый подбородок.

— К чёрту. К чёрту всё!

— Ты, мразь, — ласково сказал Франц. — Отработанная порода. Ты, пешка! Завали хлебало.

— Нулевой человек? — переспросил Хаген.

И услышал шорох. Тёплый ветер пошевелил волосы, подул в ушную раковину.

— Неважно, — шепнул Франц, — просто шагай. Одна нога впереди другой. Я о тебе позабочусь.

— Пешка! — воскликнул Мориц высоким ломающимся голосом. — А, чёрт, пешка. Ты заговорил, Франц, мой капитан! Я пешка, мы пешки, но и ты тоже. Ты ведь тоже пустая порода? А он будет танцевать с Кальтом, а не с тобой!

Что-то загремело. Оказалось, Краузе поддел носком ботинка консервную банку и она откатилась к обочине, где и осталась, отсвечивая жестяными боками.

— Слабодушный выродок, — тихо произнёс Франц. — Деградант.

— Ну наконец-то, в ход пошла научная терминология! А я-то уж начал бояться, что превращаюсь в солдата. Я деградант, а ты — тупиковое звено. Выхолощенная копия. Пустышка. Это же просто умора — когда молоток или отвёртка, или, скажем, гвоздодёр мнит себя инновационной разработкой. Вам смешно, ребята? Мне — да.

— Скоро тебе будет очень больно, Мориц. Ульрих, заткни свою пешку!

— Я заткнусь, — сказал Мориц. — О да, я заткнусь. Но доктор Зима знает, что я был лоялен. Я продолжаю танцевать с ним — мне больше ничего не остаётся. С ним, но не с тобой!

Он крутанулся на каблуках, и вдруг встал как вкопанный, а вместе с ним встала вся группа. Застыл и Хаген, боясь пошевелиться, внезапно обнаружив себя в перекрестье силовых линий, настоящих прожекторов ненависти. Сверлящий взгляд Франца упирался в точку у основания шеи, промораживал её насквозь. Температура воздуха упала так резко, что перехватило дыхание. Хаген кашлянул. Изо рта вырвалось облачко пара, которое тут же растаяло.

— Ак…— сказал Ленц, блестящий рыцарь.

Прижав ладони к животу, он метнулся к стене и опершись на неё, принялся содрогаться в мучительных, сухих, безрезультатных спазмах.

— Как насчет тебя, Франц? — спросил Мориц почти примирительным тоном, однако в зрачках его плясала дьявольщина. — Давай, не стесняйся. Похвались харчишками.

— Мразь…

Хаген услышал шорох и щелчок. «Сейчас снесёт мне череп», — подумал он обреченно. Он не видел, но знал: небо опускалось как гидравлический пресс, сминая антенны, опускалось прямо на крыши домов, багровело, темнело и трескалось, рвалось по швам, и в прорехах зияла глубокая беззвёздная чернота.

— Мы возвращаемся, — сказал Ульрих.

— Ты не можешь, — возразил Франц.

Он тяжело выбрасывал воздух сквозь стиснутые зубы.

— Могу. Я отвечаю за группу. В таком состоянии нас уничтожат. Я возьму ответственность на себя.

— Ты подчиняешься мне.

— В лагере — да. Здесь я подчиняюсь Кальту. И у меня особые указания. Либо все затыкаются, либо мы идём домой. Мориц, тебя это тоже касается!

— Мой оловянный командир, — сказал Мориц нежно. — Ради тебя я готов свернуть язык трубочкой и засунуть его в задницу. Глубоко-глубоко, до самого ядра. До самой кипящей лавы.

— Так засунь, — сказал Ульрих невозмутимо. — И прекратим этот балаган.

***

Клик-клак.

«Я ошибался, — думал Хаген, прислушиваясь к возобновившемуся шуму, составленному из шорохов, слаженного костяного постукивания и звяканья железа. — Это группа. В ней нет никого и ничего случайного, всё согласовано, уравновешено и просчитано, и только Франц танцует не в такт, не в лад и не в ногу. Только он».

А как же я? Где же я?

— Почти у цели, — сказал кто-то. Может быть, Рогге. Или Ульрих. Или он сам.

В конце белой, вымощенной плитами известняка аллеи уже угадывалась проволочная сетка второго периметра. Деревья склонялись над витыми спинками скамеек, роняя пожухлые пластиковые листья. На краешке скамьи лежал конверт. При виде его сердце Хагена забилось сильнее.

Это мне!

— Не вздумай! — предупредил Франц.

Он был совсем близко. Хаген чувствовал его дыхание.

Неужели он смотрит моими глазами?

— Вот! — каркнул Эберт, вне себя, тыкая пальцем в стеклянный дом, со всех сторон окруженный строительными лесами. — Я же говорил! Я видел!

— Гражданское население, — Краузе сплюнул, очищая горло от скопившейся мокроты.

— Где? — жадно спросил Мориц, приплясывая от волнения. — Где? Где?

Она сидела, свесив босые ноги, на уровне третьего этажа, крепко уцепившись за алюминиевые опоры. Наверное, надеялась, что её не заметят. Светлые как пух волосы перехватывала скатанная в трубочку косынка. Обыкновенная женщина, работница, из тех, что наводят порядок, стирают пыль с подоконников и портретов в учреждениях, портят зрение, проверяя статистические таблицы, совершенно не нуждающиеся в проверке. Хаген не мог разобрать черты её лица, но ему показалось, что он где-то видел эту женщину. Мельком, в толпе, может быть, на улицах Траума или когда-то раньше. В том, как она сидела, чуть склонив голову, было что-то знакомое. Очень знакомое.

И, вероятно, она была там не одна. Сквозь бликующее стекло проступали тёмные пятна, которые, впрочем, тоже могли быть обманом зрения.

— А, чёрт, беременная?

— Не знаю, — сказал Краузе. — Забыл дома свою подзорную трубу.

— Дайте мне что-нибудь! — Мориц нетерпеливо пощёлкал пальцами. — Хайнрих, дай пистолет! Или винтовку. Я её сниму.

— Вынь да передёрни, — посоветовал солдат с хрящеватыми ушами. — Поджарь её из обоих стволов.

— Шутник? Вы, идиоты, дайте мне нормальное оружие! Она же сейчас уйдёт. Ульрих!

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты — косорукая погань, — вкрадчиво объяснил Франц.

— Ладно, — зарычал Мориц. Его волосы вздыбились и блестели как облитая нефтью шерсть. — Тогда сними ты, ублюдский снайпер!

— Скажи «пожалуйста»!

— Пожалуйста!

— Скажи «пожалуйста, мой капитан»!

— Пожалуйста, — Мориц оскалился как гиена, с натугой протолкнул сквозь частокол зубов: — Мой… капитан!

— На здоровье, маленькая пешка.

— Что вы делаете? — сказал Хаген. — Что же вы, чёрт возьми, творите?

Они обернули к нему лица — пустые и яростно-оживлённые, с оловянными глазами, светлыми и тусклыми как дешёвые пуговицы. Оба жарко дышали и были неразличимы, как братья.

— Прекращайте это, — сказал Ульрих, морщась. Он топтался на одном месте, словно громоздкая осадная башня, бесцельно поводя плечами. Он выглядел оглушённым. — Отставить! У нас нет времени.

— Ладно-ладно, — Мориц неожиданно сверкнул проказливой мальчишечьей улыбкой, искренней и немного смущенной. — «Нет времени». Не уподобляйся, Ульрих. Последний разик, и больше никогда. Франц, ну давай же, чего ждёшь?

— Есть, маленькая пешка!

Франц насмешливо отсалютовал ему и вскинул винтовку.

— Нет!

Хаген бросился на него, но был перехвачен. Сразу несколько рук вцепились в него, сковали движения, и когда он рванулся, то ничего не получилось, только затрещала ткань. «Те-те-те, — пропыхтел Краузе. — Тих-хо, парень!» Оборвавшийся шнурок с латунным шариком на конце хлестнул Хагена по щеке. Кто-то подставил подножку, и Хаген с наслаждением ударил ногой по чужой ноге, засадил локтем в мягкое. «Х-ха!» — ухнуло сзади, а потом страшная ломающая боль тараном вошла в правый бок, под рёбра, внутрь, в сердцевину. Хаген переломился в поясе и повис, выплёвывая печень, лёгкие, размолотые в кашу внутренности с чесночным привкусом съеденного утром биоконцентрата…

— Осторожнее!

Кто-то ухватил его за волосы, отвёл хлопающую по щеке ткань капюшона.

Хаген зажмурился. Солнце било ему в лицо, и в черноте под сомкнутыми веками плавали пульсирующие зелёные пятна.

— Прямо в глаз, как белку! — возликовал Мориц. Потом его голос приблизился и стал озабоченным:

— Э, дурни, вы же его убьёте! Глядите, сомлел. Краузе, дубина…

— Ничего, оклемается. Он сломал мне кость…

— Мозговую. Да подними же его, идиот, он сейчас задохнётся!

Что-то произошло, и боль утихла. Стало намного легче жить, хотя внутренности валялись где-то снаружи. «Значит, можно без них», — вяло подумал Хаген. Для верности подождал ещё немного и открыл глаза.

Небо никуда не падало. Оно мёртво висело, нанизанное на острия излучателей, медленно теряя краски, выцветая до блекло-серого. И лишь вдали, на горизонте, в змеистой трещине, раздвигающей толщу вязких воздушных масс, ещё виднелась сочная пурпурная начинка.

Оловянные солдатики столпились вокруг, подпирая друг друга локтями. Но ближе всех стоял Франц, скульптурно-совершенный, нахмуренный и свежий как апрельский день. Самое яркое пятно на грязной скатерти.

— Иди сюда, — прошептал Хаген.

Голоса не было. Он выбросил его вместе с лёгкими.

— Всё хорошо, — пробормотал Рогге. Это его руки поддерживали Хагена за пояс и воротник, не давая упасть. — Немного терпения. Вы поймёте, просто не сразу. Вы обязательно поймёте.

— Что такое? — предупредительно спросил Франц.

Его гипсовый лоб был прекрасен и не омрачён никакой тенью. На гипсовых губах играла лёгкая улыбка. И только гипсовые ресницы выглядели украденными у другой статуи.

— Что?

Он наклонился ближе.

Хаген напрягся и плюнул ему в лицо.

Глава 9. Территория

Болело всё.

Склонившись вправо и слегка отогнувшись, можно было поймать точку, в которой боль чуть-чуть стихала, но тогда начинало ныть под ложечкой с другой стороны всё сильнее и сильнее, как будто сломанная пружина острым краем царапала слизистую и сжималась опять, защемляя что-то внутри. Тогда приходилось менять положение тела, дыша аккуратно, сквозь зубы, чтобы не застонать.

Туда-сюда. Без отдыха, без облегчения, подобно маятнику. Вправо и влево, елозить лопатками по сырой штукатурке, выбоинам, вмятинам и островкам засохшей краски. Туда. Сюда.

Скула тоже болела, и это немного отвлекало.

Чуть-чуть.

— Сам виноват, — беззлобно сказал Мориц.

Он развалился среди ящиков, задрав ноги выше головы, и ковырял под ногтями зубочисткой, изредка бросая на Хагена взгляд из-под приопущенных век.

Когда-то здесь располагалась районная почта. Две или даже три волоокие форменные барышни штемпелевали конверты, шлёпали горячие сургучные блямбы на посылки и бандероли, утрамбовывали вещи в холщовые мешки, забывшись, слюнили химический карандаш, а потом плевались от горечи, высунув кончики синих языков. В помещении до сих пор витал запах клея, чернил и особой почтовой пыли, вобравшей в себя угольную взвесь, копоть и смолисто-битумные испарения железной дороги.

Где-то поблизости рельсы. От точки до точки. Пасифик. Больно. Как больно…

Штукатурка кусала затылок. От бетонного пола веяло подземной стужей.

«Я не умру. Не умру. — Пол слегка дрожал, когда автоматика переводила стрелку и гусеничное тело многозвенного состава меняло траекторию, спеша доставить необходимое, из-за Стены и местное: продукты, медикаменты, хлопок, металлы и стройматериалы, топливо, бронетехнику, боеприпасы, горчичный газ, жидкий хлор, фосген — крытыми вагонами, платформами, цистернами. — Не умру. Я не умру. Не умру…»

Переехало поездом. Бывает. Нужно дышать: вдох, выдох… выдох — вдох, и опять…

На железном столе, прикрытом листом толя, громоздились уродливые в своей допотопности, но отменно сохранившиеся весы, окружённые стопами пожелтевшей бумаги. Бумага валялась везде — перевязанная бечёвкой, намотанная на бобины, в огромных картонных ящиках и просто россыпью. Даже облупившиеся стены были оклеены ею — слепыми плакатами, табличками, инструкциями со схематичным изображением человека, надевающего противогаз, делающего непрямой массаж сердца, искусственное дыхание способом «изо рта в рот». Из вороха наброшенных на рогатую вешалку спецовок выглядывал кривой раструб огнетушителя.

Хаген сглотнул. Горло полыхало, и химическая пена пришлась бы весьма кстати — холодная, мокрая, пузырящаяся сжатым воздухом, пусть и дрянная, мыльная, но во рту и так уже имелся привкус железа, соли, горького миндаля. По крайней мере, зубы были на месте и щека не «токала», а это означало, что удар был нанесён не кулаком, а развёрнутой ладонью, хлёстко, как бьют девчонки. «Портач! — подумал он мстительно. — Недоделок. Слякоть!»

Настроение почти улучшилось, но тут он сообразил, что в планы надсмотрщика, возможно, и не входило калечить. Унизить — вот это вернее.

Что ж, у него получилось. У меня — не факт, а у него — да.

— Как тебя зовут? — спросил Мориц.

Вытащив из кармана плоскую флягу, он с наслаждением, судорожно двигая кадыком, сделал несколько больших глотков. На лбу и висках тотчас проступила испарина.

— Хаген.

— Хорошее имя, — одобрил Мориц. В его голосе не было насмешки, лишь констатация факта.

— У него есть и получше, — сказал Франц.

Дрожащий свет, с трудом пробивающийся сквозь решетчатое окно, перекрасил его кожу в цвета оловянной группы — бессонно-серый и — прожилками — венозно-синий. Под истончившейся пергаментной оболочкой проглядывала контурная карта сосудов.

— Как твоё имя? Личное имя, солдат?

Франц спрыгнул с барьерной стойки. Пружинящим, хищным шагом прошёлся от стены до стены. Его лицо осунулось и заострилось, теперь он выглядел собранным, раздражённым и, вместе с тем, неуверенным, как человек, решающий слишком сложную задачу. К сожалению, со скулами у него было всё в порядке. Хаген отвернулся.

— Твоё имя?

Франц нагнулся над ним, крепко взял за подбородок, вздёрнул голову, принуждая смотреть в глаза.

— Личное имя?

— Гаммельсваде.

— Как?

— Риппенбист… или Шнюрбейн.

— Или?

— Или. Румпельштильцхен. Да. Гейнц. Или Кунц. Одно из трёх.

Порхнул смешок — из угла в угол. Франц резко шевельнулся, и Хаген вздрогнул, ожидая повторного удара. Его не последовало. Прохладная рука мягко провела по щеке, подбородку и исчезла прежде, чем он успел укусить перчатку.

— Кальт даёт право на ошибку, — сказал Франц, — но только раз. Мне позволено ошибиться дважды. Мы, вроде бы, поладили, и я тоже дам тебе ещё один шанс. Два раза ты окарался. Так будь умником на третий.

— Когда меня бьют, я плохо соображаю.

— Я просто объяснил правила игры, — тихо произнёс Франц. — А бить по-настоящему пока не начинал.

Хаген моргнул, когда чёрная перчатка ощутимо хлопнула его по щеке. Ещё не удар, но уже не ласка.

— И опять задам вопрос. Как тебя зовут?

— Никак.

Следующий шлепок пришёлся по больному месту. Хаген зашипел сквозь стиснутые зубы. Ему показалось, что кожа треснула, и по линии разрыва выступила сукровица.

— Я могу делать так очень долго. Бесконечно долго. Я же обещал, что позабочусь о тебе. Считай это частью стажировки. Ускоренное обучение в полевых условиях. Не держи зла.

Франц присел на корточки. Его медальное лицо оказалось прямо напротив. Теперь оно было тусклым, покрытым пятнами окиси, но губы были плотно сжаты, а в прищуренных глазах мерцала раскаленная добела ярость с мельчайшими ледяными прожилками — вкраплениями удовольствия.

— Не упрямься, солдат! Кто сказал «А», скажет и «Б». Мы уже одной ногой на Территории, а дальше — либо ты танцуешь со мной, либо не танцуешь вовсе. Любишь, когда тебе причиняют боль? А может быть, ты герой?

— Нет.

— Нет? Я очень рад. Тогда, пожалуйста, будь любезен, сделай шаг мне навстречу. Назови личное имя. Можешь прошептать на ухо, я никому не скажу. Меня зовут Франц, Франц Йегер, а как зовут тебя? Хорошенько подумай, прежде чем открыть рот. Внимательно выслушай вопрос. Так как. Тебя. Зовут?

— Не знаю, — сказал Хаген. — Растерял буквы. Извини. Суматошный выдался день…

Он вжался в стену, но это не помогло. От жгучей пощёчины голова мотнулась как шарик на пружинке. Бамм! В виске чугунно загудело, а уголки глаз предательски повлажнели.

— Сволочь! — бросил он, еле сдерживая слёзы.

— Не думаю, что это твоё настоящее имя, — весело возразил Франц. — Но мы же только начали. Такой простой вопрос и уже заминка! Что же будет дальше? Как ты полагаешь?

Хаген сказал, как он полагает. Мориц, наполовину вылезший из своих ящиков, хрюкнул и отвернулся, когда бешеный взгляд Франца упёрся ему в переносицу.

— Проблемы взаимопонимания, — сказал Франц, даря собравшихся многозначительной улыбкой. Мало-помалу он начинал терять самообладание. — Нам твердят про командный дух. Я начинаю сомневаться. Кажется, нам всё-таки подсунули героя. Или того хуже — второго Морица. Ай-яй-яй, грязный рот, грязные мысли!

Затянутые в чёрную кожу пальцы строго постучали по губам Хагена. Потом скользнули к мочке уха, остановились ниже, считая пульс. Звуки прерывистого дыхания напоминали скрежет виниловой пластинки, терзаемой тупой иглой. «Неужели это я?» — подумал Хаген. Чёрные пальцы пощекотали шею, обхватили, сжали стальными клещами, и он забился, выгибаясь и хрипя, суча ногами по полу…

— Довольно! — приказал Ульрих. — Хальт! Отставить! Отойди от него.

До этого момента он занимал позицию у окна, но его внимание уже давно было приковано к разворачивающейся сцене. Ленц, стоящий за его широкой спиной, по-гусиному вытягивал шею, стараясь заглянуть через плечо.

— Нет-нет, — возразил Франц, с изумлением оглядываясь на группенлейтера. — Не мешай нам! Он почти дозрел. Уже почти готов к усвоению нового материала. Нельзя ли сохранять тишину, пока идёт урок? Ведь совершенно невозможно сосредоточиться!

— Отойди от него! — размеренно повторил Ульрих. В его голосе зазвенела бронза. — Ты забылся. Это Территория, а не кафешантан! И не твой личный Центр Обучения! Нам пора выходить, у Ленца заканчивается время записи. Кроме того, нас заметили.

— Я ничего не вижу.

— Когда увидишь, будет поздно. Мы выходим, и он с нами. А ты остаёшься. Ты, Хайнрих и Эберт будете держать периметр. Это не предложение. Это приказ.

Живительный воздух смазывал глотку как холодное масло. Хаген завалился на бок. Рёбра насквозь пропороли кишечник, в теле прорастали ножи, но всё это была ерунда по сравнению с возможностью сделать вдох. Кожаные пальцы рассеянно взъерошили его волосы, прощально побарабанили по плечу.

— Так-так, — выдохнул Франц, рывком поднимаясь на ноги. — Кажется, это ты забылся, Ульрих? У меня есть задание. Он — моё задание.

— У меня есть специальные указания на этот счёт.

«Специальные указания, — повторил про себя Хаген в забытьи. — Специи. Соль и перец… гвоздика... шафран… больно, сволочь, как больно…» Из глазницы выкатилась слеза, горячим камешком на пол. И не стыдно. Ни капельки. Стыднее было бы, если бы он обмочился. Но промежность осталась сухой, спасибо и на том.

Ульрих подошёл и склонился над ним:

— Вы можете встать? Пойдёте сами, не создавая нам проблем? Или…

— Пойду сам, — поспешно сказал Хаген, с трудом шевеля разбитыми в кровь губами. — Никаких… проблем… Только развяжите руки.

— Дурила, — шепнул Мориц, снимая с его запястий пластиковые стяжки и помогая подняться. — Берсерк. Идиот. Больно?

— Нет, — сказал Хаген, обвисая на руках у бензинового Краузе, баюкающего его точно нянька.— Мне не больно.

— Я должен его защищать, — сказал Франц, сдаваясь и мертвея лицом.— Ульрих, пожалуйста, ведь я же должен…

— Верю, ты справишься, — кивнул Ульрих. — Защити его от себя. Это будет непросто, но ты же профи?

И он в первый раз улыбнулся, пасмурной длинной улыбкой. И сразу стало ясно, что нужно торопиться.

— Я пойду сам, — повторил Хаген. — Краузе, убери руки!

Он сделал шаг и упал навзничь.

***

«Развитие шагает дальше. Развитие означает рост, изменение, преумножение, распространение… Оно не знает остановки. Жизнь отдельной особи полностью растворена в ходе развития всего вида, и мы, конечно же, не можем рассчитывать на то, чтобы на примере нашего собственного, такого короткого, земного существования увидеть это развитие…»[1]

— Да-да-да…

Он вслепую потянулся выключить этот бубнёж, каждое слово которого уже въелось в подкорку, но пальцы наткнулись на стену, голую холодную стену, шершавую на стыках кирпичных рядов. Голос стал отдаляться. Да и не было никакого голоса. Освещённый мерцающей лампочкой коридор просматривался на сотни шагов вперёд, и ничего хорошего впереди не ожидало — такие же коридоры, глухие тупики, братские могилы, закупоренные, словно пробками, герметичными люками, сейфовыми дверями, отсекающими от воздуха и солнечного света. Воздуха! Он вскинулся, схватился за горло, задышал часто-часто, по-собачьи…

Кто-то положил руку ему на плечо.

— Всё хорошо, — сказал Рогге. — Успокойтесь. Это скоро закончится.

Хочу быть как солнце. Прозрачным световым пятном. Солнечным зайчиком на рельсах.

— Я умираю, — тихо сказал Хаген.

Его грудь тяжело вздымалась, ресницы склеились от влаги. Он понял, что плачет. Синий глубоководный Рогге силился что-то сказать, медленно шевелил плавниками.

— Крысиный лаз, — с отвращением произнёс Мориц. — Сдохнешь — сразу не поймёшь. Ленц, куда ты нас завёл? Выводи наружу. Там тоже дерьмово, но по крайней мере, есть, чем дышать, а в этих катакомбах того и гляди вляпаешься в рудничный газ и взлетишь ракетой.

— Это не я, — отозвался Ленц. — Я вообще первый раз такое вижу. Что такое «L»? На каждом повороте этот знак.

— Первая буква твоего имени, нет? Лево. Лаборатория. Лагерь… Любовь?

— Жизнь, — сказал Хаген. — «L» — это жизнь!

— Так вот с кем мы танцуем! — прошипел Мориц. — То-то я чувствую… Ах, чёрт, как ненавижу эти колодцы, всю эту подземную срань! Краузе, выруби его как-нибудь понежнее, он нас сейчас закопает!

Он встряхнулся, забренчав всем своим жестяным скарбом, нахохлился и вдруг резко поворотил назад, вбуравливаясь, распихивая всех локтями как обезумевший гном. Ульрих схватил его за шиворот:

— Стоять! Куда?

— Наружу! Отпусти меня, да чёрт же, чёрт, я задыхаюсь! Они сейчас дадут газ!

— Так открой подсумок, истерик. Нет тут никакого газа. Ленц, ты ведёшь?

— Не знаю! — отчаянно прозвенел Ленц. — Не понимаю. Кажется, не я. Не моё. Нет!

Вороньи тени метались по стенам и потолку. Гигантская фигура Ульриха тянулась ввысь и вширь, размахивая тряпичными полотнами. Свет лампочки тускнел, и где-то вдали уже заворчал, заскрежетал механизм, отвечающий за опускающийся потолок, кривые углы, рябь и помехи, прорывающиеся в эфир сквозь гул ежевечерней радиопередачи:

«Каким образом природа руководит этими процессами? Если идти по жизни с открытыми глазами, нельзя не увидеть, что повсюду в мире царит жесточайшая борьба. Борьба за право быть, борьба против участи не быть…»

— Кто ведёт? — в лязгающем бронзовом призыве Ульриха прозвучали жалобные нотки. — Группа — кто?

— Я, — сказал Хаген.

Словно во сне, плывущей лунной походкой, он направился назад, в скопление самых густых теней, и группа расступилась перед ним, и, пропустив, сомкнулась, потянулась следом.

***

Этого места никогда не существовало. И оно, в свою очередь, было непригодно для существования. И только дикая боль в правом подреберье расставляла всё по местам, доказывая, что ощущения первичны и составляют истинную, сотканную из суровых ниток, ткань реальности.

— Ну вот, — сказал Мориц. — У Кальта новый солдатик. Лучше прежнего.

— Селяви, — откликнулся Краузе. — Кажется, так говорят в этом вашем Дендермонде? Что за дурацкое название — Дендермонде!

— Дурила, я же не оттуда. Я там даже и не бывал никогда, там воевал мой дед. Я из…

— Ну?

— Не помню, — сказал Мориц удивлённо. Его востроносое лицо исказилось напряженной гримасой. — О чём мы вообще говорим? Ты осёл, Краузе! Осёл, крытый другим ослом. Что за чушь ты несёшь?

Краузе утробно хмыкнул, показывая желтые коронки. Задумчиво допил из фляги и сунул её в карман комбинезона.

— Ты должен мне пять марок. Или даже шесть. А если будешь хорошо себя вести, куплю тебе билет в Цирк.

— Дерьмо, — сказал Мориц. — Дерьмо-дерьмо-дерьмо!

Он погрозил кулаком флагштоку, возносящемуся к небу как стальной кол. Для крошечного насекомого, ползущего зигзагами меж гудящих электричеством бетонных громад, Мориц был невероятно самонадеян. Остальные вели себя тише. Внезапно выскакивающий ветер хлестал их мокрой тряпкой, бросая в глаза россыпь ледяных осколков. Хаген постоянно облизывал губы, стремясь избавиться от намерзающей корки. Он не узнавал местности, в этом были виноваты те, кто разрывал пространство, наводняя его навязчивым запахом горящей резины и трансформаторным жужжанием. При каждом резком движении в воздухе проскакивали искры. Краузе не делал резких движений, но был весь облеплен сине-белыми всполохами статического электричества. Зато гладкий, окатистый Рогге входил в поток как нож в масло, без шума и пробоев.

Если бы я был один…

Его предупреждали о коварстве Территории, ловушках и спецэффектах, и самое главное — о чуждости всего, что можно встретить и наблюдать, но сейчас он чувствовал только печаль, глубокую и всепоглощающую, а всё что искрило и буровилось на поверхности было столь же мало значимо, как помехи радиосигнала. Шипение и треск, крутит водоворот, но в глубине — безмолвие и контуры, подёрнутые рябью…

Когда-нибудь я останусь один и тогда…

Он попытался абстрагироваться от звука шагов, толчков, голосов, и сразу ощутил результат. Дорога выровнялась, и ветер мягко прикоснулся к щеке, заживляя раны и ссадины.

Я не мог бы остаться здесь, но мог бы увидеть. Одним глазком.

Он не питал иллюзий — это место по-прежнему отторгало их, как инородные включения. И всё-таки здесь что-то было, он понимал Кальта: то, что скрывалось в глубине, заслуживало исследования, и стандартные инструменты здесь не годились.

«На почте лежали письма, — вспомнил он, как будто лампочка озарила чёрную шахту подсознания. — Много писем, не дошедших до адресата, не отправленных и не врученных. Одно из них было адресовано мне! Теперь поздно, теперь Франц, он не даст». Мысли получались рубленными, жесткими и терпкими на спиле. Опять опоздал. Курьерский поезд ушёл без него. Клик-клак — повернулась стрелка, и многозвенный состав втянулся в узкую стенную щель, которая сразу же заросла бронёй и стала монолитной.

Теперь мне никогда не вернуться! Может ли это быть — никогда?

— Не понимаю, — нервозно произнёс Ленц. — Кто сейчас ведёт? Я? Или не я? Это принципиально.

— Не отвлекайся, — посоветовал Рогге, а Мориц хихикнул:

— Чудно. У нас завелись принципы. Их притащил безымянный солдат. Краузе, гляди, чтоб он тебя не укусил, ты недостаточно иммунен.

— Заткнись!

— Замолчите, — попросил Хаген. — Вы мешаете мне сосредоточиться.

— Сосредоточиться? Да ты спятил, друг. «Сосредоточиться». Ну, конечно, мы мешаем, а для чего же ещё нужна группа? Давай-давай, напряги мозги, и Территория сделает из них шнельклопс. Чуете запах жареного? Ульрих, почему ты ничего ему не объяснил?

— Там был Франц, — с горечью ответил Ульрих. — Он обещал, что объяснит всё. Я поверил. Я согласился.

— Франц! — в устах Морица короткое имя прозвучало как название стыдной болезни. — Вот кто нас закопает. Вонючка. Самолюбивое дрянцо.

— А ты? — негромко спросил Рогге.

— Я?

Мориц осёкся. Недоумевающе мотнул головой, словно боксёр, пропустивший удар. Обвёл взглядом остальных.

— Побойся бога, Эвальд, — сказал он наконец, и было видно, что реплика Рогге задела его до глубины души. — Вы все — побойтесь бога. По крайней мере, я-то знаю, что такое группа.

***

— Я — пас, — сознался Ленц. — Потерялся. Всё. Пора возвращаться.

Они стояли, глядя на заходящее солнце, огненно-красное и рыжее по краям, простирающее лучи по всем сторонам света. Бетонный квадрат, служивший им опорой, без сомнения, был шахматной клеткой. На других клетках застыли другие вещи, и все эти вещи составляли город, побежденный, опустевший, зажавший уши и скорчившийся в бомбоубежище.

Хаген совсем обессилел. Ульрих поддерживал его одной рукой, обхватив за плечи, без малейшего напряжения, не выказывая признаков недовольства. На его продолговатом лице сохранялось выражение спокойной фаталистической обречённости.

— Вот опять…

Хаген услышал вой. Он нарастал, набирал силу, становился нестерпимым. Что-то мелькнуло и земля сотряслась, подбросив их серией толчков.

— Ух! — возбужденно воскликнул Мориц. — Один в один. Я бы тоже…

Следующий взрыв прогремел ближе.

— Скажи «прощай», скажи «до свидания». Я могу делать это лучше!

— Убираемся, — принял решение Ульрих.

— Ещё секундочку! — простонал Мориц. — Я так давно не слышал…

— Ещё услышишь. Возвращаемся. Мне всё равно, кто ведёт, но это нужно сделать быстро.

«В самом деле, — подумал Хаген, — мы отклонились от курса. Нужно вернуться и попробовать сначала. Конечно, если нам позволят вернуться».

В последнем он не был уверен. Напряжение опять нарастало, но теперь его источник находился вовне. Как будто дремлющее, разлитое в пространстве сознание внезапно стряхнуло остатки сонной паутины и обнаружило сгусток беспокойства, ничтожно малый, но досадный и подлежащий истреблению. В переглядке подвальных впадин свозила враждебность. Каждая улица, каждый поворот, ущелье арки, виток пожарной лестницы, колодец чердачного окна предвещали неладное, таили движение, застывшее и извилистое, как серповидный нож, как бритва: зазеваешься — перережет сухожилия. Хаген поймал себя на том, что вертит головой, пытаясь ухватить перемены — промельк слева, скрип фонаря, что-то резкое, полосатое, треугольное реет в воздухе — и ничего нет, и синь — не синь, а зеркало роняет ледяные слёзы...

— Вот, — сказал Рогге. — Нет. Не знаю.

— Где?

— Справа. Сейчас нет, но было…

— Я тоже заметил, — подтвердил Ленц. — Блеснуло.

Они всматривались в чёрно-кляксовый рисунок улиц, пока не потемнело в глазах.

— Бомбы, — сказал Мориц. — Ковровая бомбардировка. Тротил и белый фосфор, и никак иначе. У кого-нибудь есть возражения? Я готов их выслушать. У меня есть ответные доводы.

— Отойди подальше, — посоветовал Ульрих. — И разверни свои доводы куда-нибудь в другую сторону. А то попалишь нас по дури.

«Я безоружен», — осознал Хаген, и вдруг включился в происходящее. Ещё секунду назад был зрителем, наблюдал сквозь двойное толстое стекло, ехал себе в поезде, а тут сразу осознал — нет стекла, сам как стекло — хрупкий и пробиваемый, и рядом никого — тени и схемы. Качается лампочка в проволочной клетке, и от стены наискось линия разлома. «Это вам, возьмите», — короткопалая рука в мелких родинках треплет конверт, как будто ждёт вознаграждения. На конверте круглый, с орлиными крыльями штамп и чернильный номер — проверено, проштемпелевано, покрыто чужими отпечатками, но всё-таки дошло, а говорили, не дойдёт. Конечно, он подписывал бумаги о неразглашении, но почта есть почта, нельзя уж совсем доводить до абсурда, что такого секретного может быть в письме, всё секретное уже вымарано, выцарапано бритвой. «Давайте! — сказал он нетерпеливо. — Что вы мнётесь?» «Даже не знаю, — нерешительно сказал помощник, нет, не Векслер, а этот, присланный недавно, вечно потный и вечно сомневающийся. — Мне кажется, надо показать шефу…» «Вам кажется…», — он потянулся выхватить — в конце концов, ну сколько можно — и что-то свистнуло, чмокнуло в плечо, толкнув назад, заставив попятиться…

— Уйдитссюда! Псст!

Воротник впился в горло: что-то вцепилось и железным крюком оттягивало, наматывая на колесо. Рывок. Он отлетел и впечатался в податливую гору, живой заслон, обхвативший его одним мощным объятием и потащивший прочь. А впереди в апокалиптическом оранжевом зареве метался рычащий Мориц, и раз за разом окатывал пламенем скользкие зеркальные столбы.

— Сзади! — сорванным голосом вскрикнул Ленц. — Ульрих, сзади!

— Вижу!

Отрывистые щелчки прозвучали над самым ухом. «Дьявол, — сказал Ульрих. — Краузе, развернись!» — и Хаген отшатнулся от вспышки, полыхнувшей прямо в лицо. «Осторожнее, чёрт!» Где-то лаяли зенитки, выли сирены, а в центре крутящегося огненного смерча дёргались чёрные тонкие стебли. Жар становился нестерпимым. Прикрыв лицо скрещенными руками, Хаген попытался осесть наземь, но ему помешали.

— Быстро, — прохрипел Рогге. — Давай-давай, назад! Успеем.

Они пятились до середины улицы, а потом повернулись и припустили, грохоча снаряжением, стараясь отбежать как можно дальше от подпрыгивающей штуковины, напоминающей банку с вколоченной в неё деревянной рукояткой.

— Сейчас!

Земля подпрыгнула. Ударная волна опрокинула их как кегли. Затем последовал второй удар.

— Надо же!

— Подъём, — сказал Ульрих. — Чего разлеглись? Ленц, выводи нас отсюда, живо!

В чёрно-снежном небе порхали бумажные бабочки. Необычайно красивое зрелище. «Когда выйдет луна, я смогу увидеть человечка, — подумал Хаген. — В анфас и профиль, близко, как наяву. Я его узнаю».

Что-то наступило на ладонь, тяжело, до хруста.

— Подъём, — объяснил Мориц. — Тебе же ясно сказали.

Бумажные бабочки корчились и сгорали заживо на его плечах.

***

Когда впереди показались проволочные ограждения второго периметра, все заметно повеселели. Кто-то насвистел несколько тактов походного марша. Звуки покружили и растаяли в прозрачном воздухе. Хаген старался держаться с наветренной стороны. От его спутников невыносимо несло.

Копчёное чучело игриво подмигнуло ему белесым, слезящимся глазом:

— Дерьмово выглядишь, безымянный солдат.

— Ты едва не сломал мне пальцы, — сказал Хаген.

Мориц пожал плечами.

— Так что ж? До этого я спас тебе жизнь. А ещё раньше ты чуть не перегрыз мне горло. Один, да минус два, да десять держим в уме... Не сочти меня мелочным, но твоя арифметика хромает на обе ноги. Не хочешь сказать «спасибо»?

— Не хочу.

— Честно и прямо. И очень глупо. Очень.

— Очень, — подтвердил голос с другой стороны. — Эй, а вот — лучше расскажи про деда, пока мы ещё здесь. Твой дед из Дендермонде…

— Мой дед, — пропыхтел Мориц, растирая по коже грязь и копоть. — Под Верденом он горел как феникс. Он был настоящий штурмовик. По сравнению с ним вы все — и я с вами — огрызки и обсоски, уж можете мне поверить.

— Верим-верим, — успокоил его Краузе. — Тем более, что нет у тебя никакого деда. И не было никогда. И не могло быть.

— Ну так что ж, — ответил Мориц после непродолжительной паузы. — Откуда тебе знать, ты, счастливчик-свинопас? Может был, а может, и нет, так сразу и не разберёшь. Но вот если бы он был…

— Захватывающая история, — прокомментировал Ульрих.

Ленц тихо скис от смеха. Его яркая голова в остроконечном шлеме кивала как подсолнух на ветру. «Следующая нейроматрица будет моей, — подумал Хаген. — Кальт получит свёрнутую, зашифрованную, оцифрованную мысль и выпарит в тигле, чтобы выкристаллизовать… что?»

Территория пыталась меня убить!

Почему-то это казалось особенно важным. Как будто ему был вынесен приговор, а он до последнего надеялся на помилование. Неглубокая рана в мякоти плеча зудела и ныла как больной зуб. Он перемотал её эластичным фиксирующим бинтом из спецпакета, прямо поверх рукава; перемотал небрежно, потому что инфекция, если она, конечно была, уже проникла в кровь, заразила зеркальной дрянью: цап-царап веретено — спи, проклятое дитя.

Пыталась меня убить…

«Почему бы нет? — спросил он сам себя. — Разве я чем-то отличаюсь? Принципы? Смешно. Как выразился бы Мориц, я оказался недостаточно иммунен. Да здравствует ускоренное обучение в полевых условиях. Отлично прочищает мозги».

Территория.

Тротил. Напалм. Белый фосфор. Эту землю нужно засыпать солью, известью, уничтожить, не оставив ни пяди. Эта земля была отравлена, как и они сами, отведав отравленного веретена.

— Что ты там бормочешь?

— Одна хорошая бомба, — сказал Хаген. — А лучше не одна. Ковровая бомбардировка. И — в лоскуты, в ошмётки, в пепел, и чтобы никто и никогда…

— О, — хмыкнул Мориц. — Гляди-ка, поумнел. Ну, наконец-то.

«Неправда, — подумал Хаген. — Я удаляюсь от Пасифика. Что бы я не делал, с каждым шагом я всё дальше от него. Если планета действительно шарообразна, удастся ли в точке максимального удаления вновь обнаружить себя дома? Если и так, в родные места я войду задом. Задом наперёд. Вверх тормашками. Трам-пам-пам. Я никогда не буду прежним».

— А хорошо! — сказал Ленц. — Вы только посмотрите, до чего здорово!

Жуя невесть откуда добытую травинку, он мечтательно обозревал покинутую пустошь. Над разбомбленными квадратами курился сизый дымок. Территория изменилась. Сейчас она выглядела куда более освоенной.

— Эй, ты! Слышь? Псст!

— Что? —спросил Хаген устало. — Ну что? Что вам ещё от меня нужно?

Оловянные солдатики сбились в стаю. В волчью стаю, с крупным, лохматым, опытным вожаком и тщедушным, но юрким и подвижным как ртуть сигнальщиком. «Скверно», — привычно подумал Хаген, привычно потянулся к поясу — э! — привычно мысленно плюнул с досадой и сжал кулаки.

— Снова здорово. Краузе, отойди, он опять…

— Упрямый парень!

— Как осёл…

— Как твой дед из Дендермонде.

Они посмеивались, перебрасываясь словами словно горячими камешками. Хаген ждал. Он слишком устал, чтобы уворачиваться, но был готов к последнему отпору. Он знал, кто прыгнет первым. Тот, кто всегда добивает упавших и раненых.

— Ну-ну, — сказал Мориц. — Я не кусаюсь. В отличие от тебя.

— Какого чёрта вам нужно?

— Маленький ответ на маленький вопрос.

— Какой?

Они переглянулись. «Кастет, — подумал Хаген. — Булыжник. Связку монет. Ну хоть что-нибудь». Но в его кулаке истекала потом солидная, увесистая пустота.

— Если нам удастся выбраться живыми и доктор Зима не продырявит тебе мозг, у тебя есть шанс узнать кое-что новенькое. Оглянись на Территорию — хороша? Безымянный солдат. Хочешь танцевать с нами?

Мориц, копчёный чертяка, смотрел на него, наморщив нос, оскалив мелкие собачьи зубы. Ульрих и Краузе стояли, подпирая друг друга могучими плечами как побратимы. А ещё был Рогге — с обмётанными трауром глазами и кольчужный Ленц, бритый как обезьянка. Они стояли, и за их спинами медленно иссыхали контуры сожженных деревень, городов, обращенных в руины. Остывших людских жилищ. Обугленных судеб.

Ты хочешь?

Нет!

Да?

Может быть.

Он колебался. Территория мешала думать. И вокруг столпилось слишком много тяжёлых тел.

— Тебе даже не нужно просить. Просто кивни. И сделай шаг нам навстречу.

В самом деле?

— Да, — сказал Хаген.

Где-то в противоположной части света беспечные, тёплые люди радостно встречали прорвавшийся поезд. Звенящая капель напоминала им о весне, и воздух уже полнился ароматом робкого цветения, призывным выдохом сирени, луговой свежестью. Слишком далеко. Но всё-таки это был Пасифик.

— Что? Повтори.

— Да, я хочу. И я не безымянный солдат. Меня зовут Юрген.

Он закрыл глаза, чтобы не видеть их торжествующих лиц. Но почему-то всё равно увидел их, как негативы, проявленные прямо на сетчатке.

— Хайль, Юрген! — весело сказал Мориц.

А потом…

— Хайль, Юрген! — поприветствовала его Группа.

[1] Цит. из перевода «SS—MANN UND BLUTS—FRAGE» (репринтное издание). http://www.libros.am/book/read/id/161126/slug/ehsehsovec-i-vopros-krovi-reprintnoe-izdanie.

.

Глава 10. Ложная память

Охая и ёжась, в несколько подходов и передышек, он стянул флисовое бельё, а за ним — сетчатую майку, мокрую от пота. Мелкими, робкими, подкрадывающимися шагами приблизился к зеркалу и замер в оцепенении от неверия, балансируя на грани ярости и удивления.

Сволочь! Он меня изувечил!

Багровое пятно, расползшееся по правому боку, тянуло щупальца к сердцу. Натянутая кожа горела и сочилась кровью из множества мелких порезов. Боль в ребрах — спасибо Краузе, но всё, что вокруг, и другой бок, и спина, и— особенно пугающе — цепочка чёрных пятен вокруг шеи — это уже дело рук и ног профессионала более высокого уровня. Когда только успел? И лицо...

Лицо, впрочем, пострадало меньше, чем можно было ожидать. Судя по ощущениям, оно должно было заплыть до неузнаваемости, покрыться кровавой коркой, но в действительности кожа лопнула всего в двух местах, а основные следы побоев ещё не успели проявиться.

Гораздо больше его потрясло выражение. Хаген даже помотал головой, чтобы убедиться, что трагическая маска — со втянутыми щеками, выпирающими скуловыми костями, тёмными, свинцовыми подглазьями — действительно его и приросла намертво.

Что же они со мной сделали!

Морщась от жалости к себе, он медленно провёл по лбу и крыльям носа, оглаживая и расправляя, проверил твёрдость перегородки — держится, переключился на висок — там тоже ощущалась какая-то неправильность.

Франц. Ах, Франц!

«Я запомню, — подумал он с холодной решимостью. — Запомню и верну с процентами. Стажировка? Ну да, я немного туповат, но вколоченное остаётся на века. Будь уверен, я постараюсь заплатить за обучение».

Вернуть должок. Отплатить с лихвой. Постараюсь — но как? Дешёвая мелодрамка. Зингшпиль «Увы и ах». Он оторвался от зеркала и поплёлся в душ, держась поближе к стене. Всё вокруг ходило ходуном, пол изгибался и казался смазанным жиром — ноги так и разъезжались. Следовало позвать медсестёр, пожалуй, это самое разумное, что он мог бы сделать, но ему с таким трудом удалось отстоять право вымыться самостоятельно. Девушки были симпатичные, крепкие, добродушные, и всё же при мысли о чужих прикосновениях его начинало мутить.

«Территория, — он с опаской подставил плечи под прохладные водяные градины. — Ох, дья... Бомбы? Нет, тут не бомбы. И вот опять: нам повезло, что Райх долгое время брал всё на себя. Откупались. Ну да, Пасифик откупался чем мог, щедро, от души… и давайте не будем об этике, к чёрту этику… откупался — и слава богу, дал бы больше и втридорога, и ведь это могло продолжаться вечно, а потом что-то освободило руки, а в руках-то оружие… То-то и оно. А есть ли оружие в Пасифике? Заводы, автоматические линии. Действующая армия?»

Он не помнил.

Ошибка именно в этом. Выключив воду, он привалился к стене и блаженно растёкся, отдыхая. Всё дело в памяти. Легко сражаться, когда помнишь, за что сражаешься. Без земли, без имени — невесомое перекати-поле. А у них есть Райх, даже у Франца, даже у этого чертёныша Морица… И только Кальт пашет на каком-то своём высокооктановом топливе, государство в государстве. Остальные — укоренённые. Стая. Группа.

«Я мог бы жить здесь, — признал он с горькой ясностью, удивившей даже его самого. — Ну честно, положа руку на сердце. Я бы привык. Дали бы ещё по морде раз или два, а потом, отвесивши оплеух, зарядили основной курс: да в печень, да по почкам, да в пах… Гипсовый Франц — большой специалист, а на подошве у него подковки — это же просто невыразимое счастье, что по голени, а не в пах! Пара сеансов, и я бы сдался: не герой, чего уж там. Одна загвоздка — нет места. Терпеть не могу общежития, и никогда не мог — всю эту скученность, тесноту, шевеления, общие вещи, голоса над ухом, смех, запахи…»

Запахи…

Хлорка, мокрый кирпич, дешевое мыло и много-много других — потных, душных, кислых и терпких спросонья. Подъём в пять и быстро-быстро, клик-клак, клик-клак: заправить кровать, выровнять по нитке, отбить кромку, отсыревшие вещи на разгоряченное тело, а стоит зазеваться — и кто-нибудь обязательно хлестнёт свёрнутым в трубку полотенцем между лопаток…

«Эй-эй, этого никогда не было! — встрепенулся, оборвал он себя. — Стоп! Учёбка. Что такое „учёбка“? Ложная память. Теперь понимаю. Меня ранили, и я заразился чужими воспоминаниями. Кого я увижу в зеркале в следующий раз? Себя? Или безымянного солдата?

Дурные новости: я превращаюсь. Чертовски дурные новости: превращаюсь в Морица.

В кого-то вроде него».

Спокойно. Он посмотрел на руки. Пальцы дрожали, а сморщившиеся от горячего пара кисти покрылись обваренной куриной кожицей. Вода с журчанием уходила в сток. Раз и два. Шаг за шагом. Вдох и выдох.

Наверное, это и означает «танцевать». Если так, я в беде.

«Нужно найти Ульриха, — понял он. — Ульриха или Рогге. Или обоих сразу. Почему умирают солдаты? Статистика, у них должна быть статистика! Отдел тратит время на ерунду, изучая неполные сведения, пытаясь перекодировать и расшифровать одну-единственную нейроматрицу, добытую бог весть когда с использованием устаревшего оборудования. У Кальта всё иначе. Он пошёл дальше. На него подвязан „Нейротех“ — ну ещё бы, за живые деньги, которых отродясь не водилось в госпрограммах. И каждый день — хорошо, не каждый, но раз в два-три дня, раз в неделю, оловянные солдатики приносят новый материал, которым он не спешит поделиться… и это сходит ему с рук. Личный сотрудник Лидера. Личный кошмар Улле и всей финансовой клики. Кто контролирует счета Кальта? Кто визирует и одобряет программы исследований? Чем, чёрт возьми, занимается золотой выпускник Хель — открыто, вдохновенно, у всех на виду и совершенно без присмотра?»

Ага. Мысленный клубок распался на составляющие. Они укоротились, затвердели и шёлк-щёлк — задвинулись в пазы.

Территория. Хаген обернул полотенце вокруг бёдер. Где-то должна быть чистая одежда. Так значит Территория. С этим можно работать. Пусть и не вполне традиционными методами, но всё-таки можно.

Работать.

Он почувствовал себя лучше.

А когда вернулся в бокс, то обнаружил, что его уже ожидает доктор Зима.

***

Он притулился у окна, и потому Хаген заметил его не сразу — белое на белом. Но вот он распрямился, повернулся, высокий, тонкий, но рельефный — опять этот любопытный оптический эффект. На сей раз под халатом была рубашка цвета хаки с расстёгнутой верхней пуговицей в соответствии с модой. В защитной одежде Кальт выглядел моложе. И опаснее.

— Идите сюда!

Небрежным жестом он указал на кушетку рядом с письменным столом.

Растерявшись, Хаген забыл о стандартном приветствии. Одна рука вцепилась в полотенце, другой он попытался прикрыть живот и грудь со страшными багровыми отметинами. Безуспешно. Внимательный взгляд Кальта просканировал повреждения. Лицо осталось бесстрастным, однако тектонические движения под мраморным мускульным панцирем обнаружили какую-то сложную эмоцию, знак которой Хаген так и не смог определить.

— Ближе. Я должен вас осмотреть.

— Я в порядке.

Голос всё-таки дрогнул. И словно в ответ у Кальта взлетел уголок рта.

— Вижу, вы не теряли зря времени. Не спрашиваю, как вам понравилась моя оловянная группа. Ответ написан крупными, разборчивыми буквами. Да подойдите же! Что с вами?

«Что со мной?» Хаген заставил себя приблизиться. Как всегда при резкой смене событий, он почувствовал себя оглушенным, но одновременно, парадоксальным образом, ощутил и облегчение, потому что предчувствие стало очевидностью и потому что Кальт ни в кого не превращался. Он мог быть равен лишь самому себе.

Пол и стены больше не ходили ходуном. Обстановка внезапно стала будничной и понятной, определённой до мельчайших деталей.

— У вас бьётся сердце, — заметил Кальт. — Знаете сказку про угольщика из Шварцвальда? Не жалейте. Разобьётся — подарю вам каменное.

Он вдруг подмигнул. Или то был нервный тик? Хаген застыл, боясь шевельнуться.

На столе в идеальном порядке расположились медицинские принадлежности — марлевые салфетки в прозрачных упаковках, пинцеты, дезинфицирующие растворы в пластиковых тубах и флаконы поменьше, тёмного стекла, эмалированная кювета, шприцы, корнцанги. Кальт пробежал пальцами по краю. Прищурился.

— Круг размыкается, круг замыкается. «Руки к солнцу, руки к центру мира…» Райген, помните? В вашем Центре Обучения были райгены? Сделайте шаг вперёд, я должен кое-что проверить. Боль усиливается при дыхании?

— Мне не больно.

— Да неужели?

Молниеносным, неуловимым движением он наклонился и дёрнул полотенце. Хаген прижал локти пытаясь удержать спадающую ткань, изогнулся и резкая боль прошила грудную клетку, выбив гортанный крик.

— Упрямство родилось прежде вас, — хладнокровно заключил Кальт. — Знаете, что такое упрямство? Стремление настоять на своём вопреки необходимости и здравому смыслу. Вы сейчас не в той форме, чтобы бросать вызов необходимости. Вероятнее всего, трещина или перелом одного или двух рёбер. Я мог бы сказать определённее, но вы же уклоняетесь от обследования. Франц отведёт вас на снимок и перевязку, а потом мы продолжим.

— Франц?

— Кто сломал, тот и чинит. Не волнуйтесь, мои люди способны делать выводы на основании одного эпизода, без череды ни к чему не ведущих повторений. Надеюсь, вы тоже? Давайте проверим.

Он прижал клавишу миниатюрного переговорника, висящего на стене. Хаген плотнее затянул полотенце, оглянулся. Собираясь в душ, он бросил одежду на стул у зеркала, теперь она исчезла.

Послышался тихий свист отодвигающейся стенной панели. В комнату вошёл Франц.

***

В комнату вошёл кто-то, отдалённо напоминающий Франца. И навязчивый рефрен «Что же они со мной сделали?» превратился в «Боже, что они сделали с ним?»

Не они — он.

Кальт.

Мучнисто-белая кожа Франца была словно присыпана пылью. Пыль собиралась в морщинах, очерчивающих провисшую линию рта, в уголках глаз, в ямочке на подбородке. Белесая пыль погасила блеск глаз, высушила слизистые. Франц не плакал. Он был мёртв и опять готовился умереть. Обнаженные атлетические руки безвольно свисали по бокам как тряпичные кукольные обрубки. Впрочем, руки были и ни к чему: он не мог и не собирался сопротивляться.

— Подойди поближе, — тихо произнёс Кальт. — Странный сегодня день: все прячутся по углам.

Франц повиновался. Он по-прежнему был мёртв, мертвее некуда, но под глазом задёргалась жилка, и всё лицо вдруг заплясало и поехало набок. Он сделал над собой усилие — заскрипел зубами — и умер опять, похоронил себя под слоем пыли.

В этот момент Хаген понял, что такое ненависть, ощутил её вкус — горький и щиплющий, разъедающий корень языка. Кальта нужно было убить. Непременно. Не откладывая в долгий ящик.

— Сломанные рёбра. Это из разряда инициатив? Посмотри на него. А потом на меня.

Тусклые глаза Франца ничего не выражали. Просто оловянные пуговицы. Сфокусировав их требуемое время на одном объекте, он перевёл взгляд на другой и замер в ожидании. Тишина давила на уши. Хаген хотел и опасался её прервать. Ведь тогда давление могло обратиться на него.

— Защищать, — сказал Кальт. — Я думал, это простое слово. Не требующее развёрнутых пояснений.

— Я виноват, — чётко выговорил Франц. — Я ошибся.

«Но это не он. Это Краузе». Из горла Хагена вырвалось клокотание. На секунду Франц поднял глаза и вновь опустил их. Не важно, кто нанёс удар. Важно, кто в ответе. Франц отлично знал правила игры. Не исключено, что некоторые из них он писал собственноручно.

— Отведи его к девочкам в радиологию. Скажи, чтобы потом проводили обратно. А сам подожди в моём кабинете. Я вскоре подойду и мы начнём. У тебя есть возражения?

— Нет, — хрипло ответил Франц. — Вы правы.

— И я могу быть уверен, что ты придёшь.

— Да, я приду. Я виноват.

— Молодец, — сказал Кальт.

Он перевёл взгляд на Хагена. В серо-голубых зимних глазах плясала ирония — то ли над присутствующими, то ли над собой.

— В такие моменты я начинаю сознавать, что живу не зря.

Он вздохнул.

— А что насчёт вас? Вопросы? Возражения?

— Нет, — ответил Хаген. Так же ломко и отчётливо, как прежде — Франц. — Всё понятно. Разрешите идти?

***

За эти тридцать-сорок минут девочки окончательно затормошили его. Краснощёкие, крутобёдрые, шумные, с круглыми чашечками локтей, выныривающих из просторных рукавов, с белокурыми кудельками, выбивающимися из-под съехавших набок шапочек, они сноровисто прижали его к аппарату, вытащили, обтёрли раны антисептиком, наложили тугую повязку, перехватившую грудь литым панцирем — и всё не переставая хихикать, шушукаться, задавать повторяющиеся, ничего не значащие вопросы. А как его зовут? А какая снаружи погода? А привезли ли новую униформу? А что слышно насчёт двухдневного отпуска в город? Дадут ли транспорт? А правда ли, что медосмотр новичков-патрульных будет проходить прямо здесь, а не в приёмнике напротив? А какой цвет ему больше нравится — лиловый или терракотовый, для маркировки образцов? А почему?

Хаген только моргал. В их бойких, бесцеремонных руках он чувствовал себя игрушкой, негнущимся целлулоидным пупсом. От медсестёр разило шипучкой, лимонной фрезией, медово-сладким жасмином. Теперь они щебетали о своём, о девичьем. Часто повторялось имя какого-то Вилли. О нём говорили с восхищением и укоризной. С назидательным предвкушением — ах, какой проказник! Если Территория и припекала мозги солдатикам, то этих добродушных кобылиц она, кажется, не трогала. А может, просто привыкли.

О самой Территории и утренней прогулке вопросов не задавали. Видимо, на этот счёт существовала какая-то инструкция.

Напоследок Хаген получил серию уколов в неожиданные места и — что уж совсем неожиданно — острый птичий поцелуй от самой миниатюрной из сестричек, барышни Элен.

«Не понимаю, — думал он, вышагивая по бесконечным коридорам в сопровождении рослых, румяных опекунш. — Как это устроено? Как устроено человеческое сознание? Как вообще монтируется одно с другим: беспечный женский смех, забота, интрижки, флирт, поцелуи, дружеские подначки, радио с закольцованной „Розамундой“, суета вокруг продуктовых талонов, кассы взаимопомощи и хоровые кружки, с одной стороны, и грязь, кровь, унижения, поставленная на поток живодёрня — с другой. Это же какой-то вывих, излом пространства — уместить всё в одной комнате, расставить мебель, не запнувшись…

Лагерь „Моргенштерн“ — слышите, Инженер? — лагерь! Не научный городок, не место для бивуака. Меня не пустили, но я видел: колючие проволочные петли под напряжением, номерные бараки, бритые головы — обезьянки, обезьянки… Кто они — политзаключенные? Или просто брак, мусор с высоким эмпо? У медсестричек тёплые руки. Они бинтуют Морица, который танцует. Я тоже буду… или всё-таки нет?»

«Он меня убьёт, — подумал он, когда впереди показалась полупрозрачная дверь бокса. — Повзаправдашнему. Не останавливаясь на полпути. Я боюсь? — признался он с колотящимся сердцем, замирая на пороге, вцепляясь в мгновение между „вне“ и „внутри“. — Да, да, чёрт возьми, я боюсь! Никогда и никого я не боялся так, как его. Если бы можно было повернуть, развернуть… Ах, если бы…»

Если бы…

***

Внутри было свежо, даже морозно. Кондиционер работал на полную мощность.

Где?

— Франц отдыхает, — пояснил Кальт, правильно расшифровав его беспокойство. — Приводит себя в порядок. Немного запачкался…

Сам он сидел на краю кушетки, поддёрнув брючины и аккуратно разложив полы халата. Вся его поза олицетворяла ожидание.

Запачкался…

— Он ведь не ошибся, — сухо сказал Хаген.

— А, блокада подействовала. Вы стали разговорчивее. Бок ещё болит?

— Нет.

— А болел?

— Нет.

Узорчатая, в заячью лапку, поверхность пола предоставляла много пищи для размышлений. Хаген предпочёл с головой уйти в созерцание. Слишком холодно, а наложенная сёстрами повязка не грела, наоборот, пережимала сосуды. Бесполезная вещь. Даже сквозь толстый слой марли он ощущал давление чужого присутствия.

Давление. Присутствия. Новая физика. А всё-таки тяжело…

— Франц увлекся, — сказал Кальт так же сухо, в тон. — Привнёс в дело посторонние мотивы. А мог бы сработать лучше и чище. Я обращаю внимание не только на результат, но и на процесс. Тем более, что и результат получился аховым. Как я в таком виде покажу вас Лидеру? Он, знаете ли, большой эстет.

— Покажете кому?

— Вы слышали.

— Вы сказали — «Лидеру»!

— Именно. Сейчас немного подлатаю вам плечо — с укусами Территории лучше перестраховаться, — а потом мы кое-куда прокатимся. Я скажу всё, что следует, а вы будете держать спину ровно, сохранять на лице нужное выражение и молчать. С выражением, конечно, швах… Может, оно и к лучшему, что вам подкорректировали мимику. В крайнем случае, можно будет списать на нервный тик. Я всегда так делаю.

Хаген не удержался, метнул взгляд выше, выхватив из фоновой мути угловатые колени — на раз, выпирающий сквозь ткань халата уголок блокнота — на два, и лишь на третий, коронный, заход — резко очерченный порог подбородка, ироническую складку в углу рта. Раз-два-три, выше не смотри…

— Лидеру, — повторил он недоверчиво.

— Видеосвязь, не рассчитывайте на многое. Рукопожатий не будет, всего лишь пара минут общения. Но чтобы их получить, нужно поторопиться. Выезжаем через полтора часа. Франц как раз успеет восстановиться, а вы — пообедать. Сегодня у вас волшебный день: танцы на Территории, встреча с Лидером… Есть и третий волшебный подарок — о нём узнаете своим чередом. А сейчас…

Он поманил пальцем, похлопал по кушетке рядом с собой. Хаген сделал над собой усилие и приблизился, оставив самого себя где-то позади, невесомо парящим за пределами этого страшного бокса, пропахшего спиртом, мясом и тщательно затёртой кровью.

— Вы как на эшафот вступаете, — заметил Кальт с некоторой досадой. — Садитесь!

Он подтянул Хагена за здоровый локоть и заставил опуститься рядом. Его прикосновения были профессиональными, точными, деликатно твёрдыми, оглушающими — Хаген вытаращил глаза и задышал, ватная тишина напомнила погружение в воду: сквозь мерцающую бутылочно-аквамариновую толщу он видел искажённые линии, цветовые пятна, квадраты и прямоугольники, отвлекающие от главного — ярких, пронзительных центров, окружённых серебристой радужкой. Затмение. Он моргнул, и изображение сфокусировалось, снова расплылось и опять…

— Эй-эй…

Что «эй»? Он отшатнулся, изо всех сил, и чуть не свалился с кушетки. Обхватил себя за плечи. Его трясло.

— Тш-ш-ш, — сказал Кальт. — Ну тихо, тихо. Всё, всё. Не трогаю. Да что же такое?

Он был изумлён. На этот раз неподдельно.

— Дышите, ну! И… нет, не понимаю…

Он резко встал, наклонился, навис и вдруг исчез, переломился в коленях и ухнул вниз — и оказался перед Хагеном, зрачок в зрачок, близко, но на расстоянии, на самой границе переносимости.

— Как вас зовут? — спросил он быстро, требовательно.

— Хаген.

— Не то.

— Не знаю. Прекратите! Почему всех так интересует мое личное имя? Оно есть в документах.

— А я хочу, чтобы вы его произнесли.

— Юрген.

— Юрген, — повторил Кальт. По его лицу прошла тень. — Юрген? Юрген… Нет, не так… Йорген. Вы же Йорген?

— Нет!

— Да. Я не ошибаюсь. Йорген. Хотя в ваших краях… — он оборвал себя, поморщился. — Ложная память?

— Наверное.

— Наверное.

Секунду-другую они мерили друг друга взглядами, тяжело дыша.

— И всё-таки Йорген. Реестр тоже может лгать.

— А вы?

— А я — Кальт. Я не лгу. Нет необходимости.

Он выпрямился и застыл, покачиваясь, постукивая пальцем по ключице, с выражением нормальной, живой обескураженности.

— Интересно. Очень интересно. Юрген-Йорген. Йорген…

— Не надо! — попросил Хаген. — Неприятно, когда так…

— Вижу. Странно. Придётся привыкать. Мы довольно много времени будем проводить вместе. Странно. Я подумаю. И дайте всё же заняться вашим плечом! Я уже смирился с тем, что мне придётся таскать вас за собой в качестве перспективной тени, но терпеть на закорках ещё и медбригаду на выезде — это уже слишком, даже для меня. Отвернитесь и перемножайте числа. Займитесь высшей математикой. Вы игротехник — вспомните экспоненту психофизической функции для каждой модальности. Стисните зубы и потерпите. Йорген, Йорген… ладно!

Он опять присел рядом, зазвякал стеклом, надавил, укусил тонко и больно. Плечо сразу онемело.

— Вот так курьёз. Как же мы будем работать?

— Никак.

— Да бросьте!

Он сноровисто и деловито проделал требуемые манипуляции, хмурясь, но терпеливо пережидая, пока Хаген преодолеет очередной приступ отвращения.

— Я подниму ваше дело и посмотрю, кто вас формировал. Тут что-то не то. Интересно. В самом деле, интересно. Но, конечно, не так интересно, как то, чем мы с вами займёмся! Маленькие каникулы и много-много работы.

Свет, проникающий сквозь решётку окон, крошился неправильными кубиками как грязный сахар. В оранжевой столовой на втором этаже, целиком принадлежащем научникам, Группа пила чай или только готовилась к чаепитию, проходя санобработку, показывая медикам свежие ушибы, ожоги и вмятины на оловянных поверхностях. Так или иначе, одно место за столом предназначалось ему. А ещё в загашнике лежал неиспользованный хук слева для Морица.

О чём я думаю?

Свободной рукой он потёр гудящий висок.

Кто меня формировал? Он поднимет дело и обнаружит, что оно сфабриковано. Тупик.

Йорген. Почему Йорген?

— Высшая математика, — напомнил Кальт. — Вы ещё помните связь между пределом и интегралом? А как у вас в Отделе со статистикой? Все ли владеют основами структурного моделирования? Не забывайте дышать, я уже почти закончил. Всё проходит, пройдёт и это. Не печальтесь, Йорген! Сойдите с эшафота.

— Не называйте меня так. Пожалуйста!

— Использовать чужие имена не в моих правилах. Хорошо, сойдёмся на том, что я буду называть вас так, как подскажет момент. Думаете, логика противоречит интуиции? Ничего подобного, они преотлично танцуют вместе. Вот и всё. Вы помечены, но остались живы, это ли не повод для праздника? Сегодня вообще-то праздничный день, мои химики получили новый заказ. Подозреваю, что в «Абендштерн» нас ждёт апфелькухен с сюрпризной монеткой. Никак не могу истребить эту варварскую традицию.

Кушетка застонала, и на смену сгустку напряжения, заставляющему топорщиться кончики волос на всём теле, пришла прохладная разреженная пустота. Терапист отодвинулся куда-то далеко. Чем-то щёлкал, что-то переставлял, добиваясь ещё большего порядка. Хаген рассматривал босые ноги. Ноготь на большом пальце треснул до основания, в трещине запеклась кровь.

— Почему патрульные не любят научников? И наоборот.

— Потому что моих солдатиков лучше кормят. Всё тривиально. Вы бы тоже сходили подкрепились. Боюсь, что следующий приём пищи ожидает нас, когда уже совсем стемнеет. Что-то вы совсем приуныли.

— Оставьте меня здесь, — предложил Хаген. — Я мог бы работать на Территории.

— Может быть, — рассеянно сказал Кальт. — Я обдумаю. Решать не вам. Привыкайте к тому, что решать за вас буду я. В таком положении есть свои плюсы.

— Хотите, чтобы я стал пешкой?

— Я хочу, чтобы вы не прыгали через клетку. Всему своё время. Техник дорастает до мастера, шашка выходит в дамки, пешка становится ферзём… И только вы лезете в водоворот, не зная брода. Берите пример с Франца, он мудрее вас.

— И сколько у него осталось шансов? Если учесть, что сегодняшний он использовал.

— Кажется, я начинаю догадываться, почему он его использовал. Вероятно, я был слишком строг. Йорген, будьте внимательнее. У меня слишком мало времени. Но часть его я всё же потрачу на вас. В надежде, что это окупится.

Подёргивание мышц на его лице могло означать всё, что угодно. К примеру, улыбку.

Или нервный тик.

Глава 11. Лидер

Солнце блуждало по небу как проклятое. Дошло до края и отправилось назад. А потом и вовсе растворилось в промельках и проблесках, в условно южном, предгрозовом мрачноцветии — поди догадайся, сколько там осталось до конца представления.

Изолированный от сервера браслет нёс откровенную чушь, сообщая, что текущее время — два часа пополудни. Показатели атмосферного давления и влажности тоже вызывали сомнения. Температурный индикатор дрожал и подпрыгивал, сигнализируя о выбросах лавы и стылом безмолвии космических дыр. В действительности же было прохладно, сыро и по-весеннему ветрено.

Когда они вышли во внутренний двор, помеченный литерой «E», оказалось, что всё на мази. Автомобиль лоснился начищенной улыбкой, и точно такие же улыбки сопровождали их на пути, широкие, вкрадчивые, сделанные на заказ. Комендант приветственно взмахнул рукой и тут же заспешил к воротам, засигналил солдатам, высунувшимся по пояс из будки. Воздух был пропитан болезненным оживлением, с каким провожающие ждут отхода поезда.

Хаген представил себя цирковым животным — тюленем на ковровой дорожке. Каждое движение было отрепетировано, а высокий человек, вышагивающий по правую сторону от него, держал невидимый кнут и мнимый пряник.

Всё было готово, за исключением одного. Кое-кто ещё отсутствовал.

«Он не сможет», — решил Хаген, но Франц смог. В последний момент вывернул откуда-то из-за угла и заспешил, пошатываясь. Добрёл до машины, тяжело опёрся о капот. Безнадёжно и глубоко задумался.

— Э, нет, — сказал Кальт. — Поведу я. А ты — назад.

Франц беспрекословно полез на заднее сиденье, завозился там, устраиваясь. Не дожидаясь команды, Хаген распахнул дверцу и опустился рядом с водителем.

— Скажи «прощай», скажи «до свидания». Пристегнитесь. Поедем быстро.

Они рванули с места, удирая от стремительно надвигающейся грозы. Дезертировали с поля боя.

Когда-нибудь, когда-нибудь. Я вернусь когда-нибудь.

Когда-нибудь — намного лучше, чем никогда.

Дорога шла под уклон, пологая и скользкая, покрытая наледью. В синеватой дымке вдали виднелись холмы с угольными проплешинами оттаявшей земли. По обе стороны от обочины земля тоже оголилась, её выстилал уродливый кустарник, похожий на колючую проволоку. Дальше начиналась зона редких искривлённых деревьев с перепутанными ветвями, грибообразными наростами и утолщениями на стволах, покрытых кремнистой, поблёскивающей на свету корой. Безрадостная картина.

— Вы ничего не съели, — сказал Кальт. — Если так пойдёт дальше, придётся кормить внутривенно. Или через зонд.

Хаген промолчал. Его мутило, и даже мысль о еде казалась надругательством над природой. Он попытался мысленно простроить прямую «Моргенштерн» — «Абендштерн», но понял, что заблудился в созвездиях.

Это Территория. Умственная самодисциплина. А не получается — валится, как сквозь сито.

Он едва сдержал зевок. Стрелка спидометра неумолимо ползла к максимуму, но скорость практически не ощущалась. Хаген отметил это без особого удивления. Гораздо больше его занимала предстоящая встреча с Лидером. Он вдруг осознал, что ничего не знает о человеке, портретами которого были увешаны все общественные места, изречения которого подавались в качестве эпиграфа на всех семинарах, проводимых в игроотделе.

Уж не скучаю ли я по Отделу?

— Всё познаётся в сравнении, — тихо произнёс Кальт, умудрившись каким-то образом прочитать его мысли. — Посмотрите вокруг. Вам кажется, что у нас очень много жизненного пространства? Увы, это бесплодная земля. Хорошо там, где нас нет. Так просто — зачеркнуть, поставить крест; клякса, помарка, смятый черновик. А впереди — молоко и мёд, цветущие луга, колосистые поля, места, где нас, конечно, ждут…

— О чём вы? — спросил Хаген. — Не совсем уловил, к чему вы клоните.

— Я работаю над вашим идеологическим созреванием. Или над своим. Эту серию упражнений лучше выполнять совместно. Райген, райген. Жаль, Франц не может принять участие. Кажется, он спит. Утомился вбивать вам в голову азы техники безопасности.

— Я не сплю, — вяло откликнулся Франц с заднего сиденья. — Я слышу…

— Закрой глаза, — посоветовал Кальт. — И отдыхай. Тебе нужно как следует отдохнуть, я немного погорячился. Никто из нас не совершенен. Ничего, ещё пара-тройка формальностей, и мы на свободе и сможем развязать галстуки. Сегодня-завтра у нас каникулы.

«И вновь Франц оказался у меня за спиной, — подумал Хаген. — История повторяется. Я словно хожу кругами, но мы всё ближе и однажды столкнёмся, сойдём с рельсов. Кто-то из нас».

Ветер, пробивающийся сквозь нитевидную щель от не до конца поднятого бокового стекла, холодил висок и ушную раковину, доносил едва слышный тонкий звук, похожий на свист. Этот звук обрывался и возобновлялся с настораживающей периодичностью, а потом вдруг исчез, растворился в сплошном белом шуме.

— А ведь я перепутал, — заметил Кальт. — Райгены не практикуют как форму обучения. От них отказались давным-давно. Проводят разве что в Центре Адаптации, вместо зарядки. Вы ведь бывали в Центре Адаптации?

— Однажды, — ответил Хаген, запуская ногти в мякоть ладони. — Заходил с проверкой.

— Знаю. И что думаете?

— О Центре?

— Об адаптации. Вы же понимаете, что происходит подмена понятий? Адаптация означает приспособление, означает согласие и принятие, а тут, подозреваю, мы имеем дело с глухим сопротивлением… ну вот, примерно, как в вашем случае. Разумеется, это шелуха, наносное. Я имею в виду, конечно, Центр. Ваш случай куда более интересен. И всё-таки там тоже присутствует подмена понятий. Согласны со мной?

— Как скажете.

«Я должен его убить! — думал Хаген, искоса поглядывая на тераписта, чугунно влитого в водительское кресло. — Он же как дым: атакует, пропитывая. И он знает про Центр — а не знает, так догадывается. Марта, Марта… тс-с-с! Сам как дым и внутри — детектор дыма, детектор атмосферных сдвигов, сейсмических возмущений. Академия Хель. Сколько их таких приходится на каждый выпуск? Или это особенный, юбилейный, медальный вариант? Ох, Пасифик, у нас проблемы!

Убить. Ликвидировать, как это называется у разведчиков. Что же всё-таки содержалось в задании? Пасифик. Нет, конечно, нет. Отсебятина. Но Инженер сам признался, что не до конца понимал, что творится за Стеной. Я знаю лучше. А, может, это как раз тот случай, когда инициатива спасает идею?

Убить. И как я должен его убивать? Взвиться, взвыть, вцепиться в горло по-собачьи, рвать зубами? Сейчас, именно сейчас, пока Франц в отключке, я бы мог… я мог бы…»

— Не глупите, — сказал Кальт. — Лучше вздремните, пока есть возможность. Йорген.

Определённо, он улыбался.

***

Выяснилось, что насчёт апфелькухена он как в воду глядел.

Лаборатория «Абендштерн» уже не казалась необитаемой. В ярко освещённом холле сновали люди: белохалатные женщины со строгими причёсками; возбуждённые, без конца окликающие друг друга техники из разных подразделений: об этом говорили вензельные нашивки на униформе; солидные дамы-безопасницы; шушукающиеся санитарочки; наконец, какой-то всклокоченный господин в малиновой рубашке — с ним Кальт поздоровался особо, хотя и без рукопожатий: они отвесили друг другу корректные поклоны и сразу вполголоса заговорили о своём, не обращая внимания на суету вокруг.

Была здесь и сестра Кленце. Под всеобщие аплодисменты она вынесла знаменитый пирог на серебряном подносе. «Хох», «хох» — зазвенели голоса, кто-то сунул Хагену бокал с рубиновой жидкостью, густой и ароматной как райские яблочки. Он машинально отхлебнул и не разобрал вкуса: в просвете смыкающихся и размыкающихся тел мелькнул изумрудный треугольник и глаза с медовой радужкой. Он подался вперёд, расплескав напиток. «Осторожнее!» — укорил бархатный мужской голос. «Возьмите», — Хаген всучил его обладателю тяжёлый бокал и шагнул вперёд, вытягивая шею. Тоте помахала ему планшеткой.

— Я рад, — звучный голос Кальта без труда перекрыл всеобщий гомон. — Счастлив поздравить доктора Шефера с очередной победой. Вы знаете следующую цель, и, я не сомневаюсь, скоро предложите Райху что-то ещё более впечатляющее. А теперь попрошу разойтись по секциям, сегодня у нас довольно напряженный график. Но прежде позвольте представить вам нового сотрудника. Юрген Хаген, прошу любить и жаловать!

Затянутый в людскую карусель, Хаген потерял Тоте из виду. Его толкали, извинялись, передавали из рук в руки и, когда он всё-таки выпутался, то обнаружил себя прижатым к стойке, а сестра Кленце уже тянулась с платочком, свёрнутым куколем — убрать соринку. Она была всё в том же халатике, на сей раз перепоясанном, и в праздничной блузке с воланами под самый подбородок.

— Герр Хаген! Что же с вашим лицом! Какой кошмар! Да как же это вы? Ах, какая жалость!

— Да-да, — нетерпеливо согласился он. — Тоте. Вы заметили, здесь была фрау Тоте? Что она здесь делает?

— Ах, но герр Хаген! — сестра Кленце округлила глаза. — Фрау Тоте работает у нас.

— Не у вас — на Фабрике! Я видел её там.

— А чему удивляться? Фрау Тоте — ценный сотрудник. Правая рука доктора Кальта.

— Сколько же у него правых рук?

— Достаточно, — подсказал Кальт, приобнимая и фиксируя его за плечи. — Фрау Кленце, доверяю вам моё приобретение. Видеоконференция через двадцать минут, будьте любезны, сделайте всё возможное, чтобы обеспечить фотогеничность. Не переодевать, просто привести в порядок. Сделать что-нибудь с волосами. На ваше усмотрение. Встретимся в главной переговорной.

— Пойдёмте со мной, мой бедный герр Хаген, — задыхаясь и немного в нос произнесла сестра Кленце. — Пойдёмте со мной, мой бедный, усталый путник!

Когда она повернулась, готовая показывать путь, Хаген понял, что висит у неё на поясе — изящные вещицы в штучном, дизайнерском исполнении.

Магнитный ключ, наручники и электрошокер.

***

— Говорить буду я, — напомнил Кальт. — С вас — парадное приветствие, по всей форме, уж будьте любезны, потом шаг назад, шаг в сторону… Что такое, Клаус?

Вихрастый паренёк-оператор уже давно вился перед ним, пытаясь привлечь внимание.

— Райхканцелярия запросила параллельное подключение. Лидер одобрил. Через семь минут. Просто, чтобы вы знали.

— А, — сказал Кальт. — Хорошо.

По его лицу пробежала тень недовольства.

— Осложнения? — с робкой мстительностью осведомился Хаген. Сейчас он ощущал себя уже не цирковым животным, а ребёнком, для чего-то приведённым на взрослый праздник. Чистый воротничок, отмытая шея, тесная парадная одежда. Обработанную спиртовыми салфетками кожу сводило и зверски щипало. Хотелось почесаться, но нельзя — смажется грим. Он всё же почесался и нетерпеливо отмахнулся от оператора, что докучливо сопел над ухом, лез холодными неловкими пальцами, толкался, поправляя микрофон.

— Никаких осложнений. Всё готово? Начинаем.

Дверь откатилась в сторону, явив просторный кабинет, в центре которого во главе прямоугольного стола уже расположился самый влиятельный человек — Лидер, райхcканцлер, основатель партии «Единство», верховный главнокомандующий вооружёнными силами Райха, Алоиз Райс.

Ходили слухи, что в последнее время его здоровье несколько ухудшилось. Такие разговоры не приветствовались, но очевидно, в них содержалось зерно истины: вблизи лидер выглядел ещё более бледным и истощённым, чем на портретах и фотографиях.

Он был одет в простой серенький китель, окантованный по воротнику и обшлагам белым шнуром. Сочетание цветов убивало даже намёк на живость, узкий лоб со сдвинутой набок чёлочкой принадлежал чахоточному. Химический румянец на впалых щеках лишь усугублял впечатление: лидер страдал от тяжёлой болезни и не слишком пытался это скрывать.

Засмотревшись, Хаген едва не упустил момент и вскинул руку, лишь получив чувствительный толчок сбоку. Приветствие тоже прозвучало как-то скомкано. Хаген совсем стушевался. Искусно сконструированная улыбка тераписта предвещала скорый приход антициклона с резким понижением температур.

— Добрый день! Ну проходите же, проходите, доктор, — у Райса оказался низкий, приятный баритон, слегка разбавленный дребезжащими нотками. — Давно вас не видел. Кто это с вами, Айзек? Обычно вы являетесь один. Телохранитель или помощник?

— Ну что вы! Я бы не позволил себе явиться на встречу с телохранителем, — заверил Кальт. — Это мой новый ассистент. Вы всегда проявляли интерес к исследованиям, и мне показалось, что вам захочется взглянуть на того, кто будет помогать в реализации ваших проектов.

— Конечно-конечно, мне интересно, — тщедушный человечек в сером кителе так и подался вперёд, выставив подбородок и мучительно сощурившись. — Ну-ка, ну-ка, и кого же вы мне…

— Мой сотрудник прибыл прямо с Территории, — извиняющимся тоном предупредил Кальт. — Шаг вперёд, Хаген! — Только что с передовой, даже не успел переодеться. Сегодня утром принял участие в боевых действиях. Говорят, что научникам спокойно живётся, сами видите, что это не так.

— Про вас говорят и не такое, но не стану же я всему верить, — пошутил Райс. Маленькие глазки доброжелательно осмотрели, ощупали Хагена с головы до ног и обратно. — Значит, ассистент?

— Так точно, — отчеканил Хаген, физически ощущая эманации недовольства, исходящие от тераписта. — Так точно. — И вытянулся во фрунт, залихватски стукнув каблуками. Раскалённая игла прострелила позвоночник, а вторая — наискось проткнула плечо. Лишь усилием воли удалось сохранить бравое, туповатое выражение с примесью восторга и готовности к рывку. Наверное, он слегка переборщил: тонкие губы Райса не сдержали улыбку.

— Вольно-вольно. Вы бы хоть подлечили его, Айзек. Такое располагающее лицо. Сразу видно, умница, интеллектуал, типичный норд без этих новомодных завихрений. Ведь без завихрений, Айзек? Никому не верю — вам поверю.

— О да, — серьёзно подтвердил Кальт. — Типичен как гвоздь. Прозрачен как стекло и так же чист, и предан своему лидеру и отечеству.

— Отрадно слышать. Что же, хороших работников следует поощрять.

— Прочу его в мастера, — интимно подсказал Кальт, жестом приказывая Хагену отступить обратно в угол.

— Ничего не имею против. Садитесь, Айзек. Откуда ваш протеже? Конечно же, из Хель?

— Вы удивитесь, но нет. Университет в кои-то веки смог подарить нам нечто полезное.

— В самом деле, удивили, я как раз принял решение его закрыть. Обсуждали вчера во время обеда и, знаете, Фелькер со мной согласился. «Болезненно, но нужно, — выразился он. — Стране нужны воины, а не теоретики». Пафосно, он всегда надувает щёки так, что даже смешно, но ведь главное — суть. А суть верна. Но это, конечно, не про вас и не про вашего помощника. Он ведь без завихрений? Ценно вдвойне. Но где вы собираетесь его использовать?

«Как вещь, — подумал Хаген. — „Использовать“ — в этом весь Райх. Ну-ну, так где?» Он напряжённо ждал ответа, который запаздывал.

— Он возглавит исследовательскую группу на Территории, — Кальт ронял слова с осторожностью, скупо, нехотя, то ли пытаясь уничтожить интерес к своим планам, то ли наоборот, рассчитывая его подогреть. — Я полагаю… проект «Ложная память». В рамках вашего… особого задания.

— Насчёт особого задания… — Райс нахмурился, затрещал пальцами. — Я рад, что вы заговорили о нём, Айзек… Этот проект, я им действительно увлечён, вы знаете, но встал вопрос о приоритетах.

— Мы это обсуждали.

— Времена меняются, Айзек. Иногда они требуют новых решений.

— Мне казалось, я дал вам достаточно новых решений. Не далее как вчера…

— Вот вы и расстроились, — заметил лидер, омрачаясь сам и начиная раздражаться. — Конечно же, я должен вас поздравить. Я собирался. Вы меня отвлекли. Вы… О, — прервал он сам себя. — Вот и они. Я попросил Улле присутствовать при нашем разговоре. И ещё министр здравоохранения…

***

Голографические изображения возникли так внезапно, что Хаген не успел приготовиться и его реакция вновь слегка запоздала. Полный человек, появившийся по левую руку лидера, кивнул присутствующим и поднял ладонь в малом партийном приветствии. Его сосед отрекомендовался по всей форме, лидеру пришлось прервать его многословные излияния.

Кройцер извинился. Ноздри его раздувались, а выпуклая грудь, усеянная значками, вздымалась и опадала, как будто её распирали невысказанные слова. Взбитая шевелюра и жидковатые усики смотрелись довольно глупо, хоть и не без претензии на оригинальность. «Болтун и скандалист», — квалифицировал его Хаген, переводя взгляд на первого, молчаливого. Министр финансов интересовал его куда больше.

Состав райхканцелярии подвергался бесчисленным кадровым перестановкам. Лидер требовал свежей крови, подразделения создавались и уничтожались, их руководители менялись со скоростью света, а оплошавшие — пополняли население трудовых бригад и лагерей. И только ведомство Улле стоически выстаивало в этих бушующих водах.

Сотрудники Улле не болели и не уходили в отпуска. Их количество не прирастало, но и не уменьшалось: создавалось впечатление, что они готовы жить и работать вечно. Наслышанный о порядках в Отделе финансового контроля, Хаген желал взглянуть воочию на легендарного человека, уподобившего Райх «стальной машине, нуждающейся в техосмотре». Судя по всему, техосмотр шёл полным ходом. Да так, что пух и перья летели.

— Кто это? — сразу же спросил Улле, как только с формальностями было покончено. — Почему посторонние?

— Не дёргайтесь, Мартин, этот солдат — новый помощник доктора, — добродушно сказал лидер. — Вместе они согнут земную ось. Правда, Айзек?

— Несомненно, — подтвердил Кальт. — Если мне не станут мешать. А мне уже мешают.

— У вас странное понимание задач финансовой службы, — брюзгливо ответствовал Улле. — И это при том, что в обсуждении плана развития вы принимали самое деятельное участие. Но то, что творится теперь, я могу расценивать как саботаж. Да, как саботаж! Я посылаю запросы — мне не отвечают. Я пытаюсь связаться лично — меня игнорируют. Моих людей разворачивают на пороге, вместо отчётности приходят отписки, вместо заполненных сводных таблиц — фантастические цифры, взятые, очевидно, с потолка. С таким же приёмом, насколько мне известно, столкнулся Кройцер.

Монотонный голос противоречил возмущению, которое он тщетно пытался передать. Низенький и коренастый, Улле походил на старшего бухгалтера, слабо сознающего торжественность момента. Он распекал Кальта так, как распекал бы своего заместителя, и адресовался к лидеру, как к начальнику банка — угодливо, но прохладно, без излишнего подобострастия.

Кройцер вёл себя более экспрессивно.

— Вы забываетесь! — захлёбываясь, объявил он, как только ему дали слово. — Такое чувство, что вы ни во что не ставите мои указания! Почему я узнаю о завершении испытаний от посторонних людей? Мне смеются в лицо!

— Это прискорбно, — прокомментировал Кальт.

— Я должен вас поздравить?

— Было бы желательно.

— Но вы действовали совершенно самостоятельно! Самовольно! Я не давал разрешения на испытание новой партии «Тайфуна-С»!

— Виноват, — сказал Кальт, в совершенстве имитируя интонации Франца. — Я виноват, мой лидер… И министр, конечно.

— Он надо мной смеётся, — горестно заключил Кройцер, обращаясь к лидеру, словно ища у него защиты. — Этот человек. Мне сложно с ним работать.

На этом он не остановился. Повторяясь, сбиваясь и путаясь в деталях, он перечислил десятки прегрешений, каждое — страшнее предыдущего. Кальт лишь задумчиво кивал. На словах «государственная измена» он сказал: «А!» и вновь замолчал, ввергнув присутствующих в некоторое недоумение.

— Всё это ерунда, — сказал Улле. — Давайте не будем отвлекаться. Мне нужен полный отчёт, Айзек.

— Зачем?

— Для статистики.

— Неправда.

— Что вас смущает?

— Вы лезете в мои исследования.

— Здесь нет «ваших исследований», доктор! Есть государственные проекты, на которые выделяется финансирование. И если какой-то проект кажется более перспективным, то именно ему и дают ход в первую очередь. Под перспективным проектом я разумею ваш интеллектуальный инкубатор, работающий на военную промышленность. Вы отлично умеете создавать команды, я признаю это. Вы их мотивируете, я также готов это признать. Но мы должны видеть, на что тратятся средства. Подозреваю, что существенная их часть уходит на побочные направления. Важные, но не приоритетные.

— Например?

— Ваш «нулевой человек». Остроумно. Но это скорее философский вопрос, нежели практическая разработка. А сил, времени и ресурсов тратится немало. Ресурсов, которых у нас попросту нет. Я выражусь проще: у нас пустые карманы. Их нужно наполнить.

— Я ещё не начал работать в полную силу, — сказал Кальт.

— И не начнёте.

— Что такое? Проект заморожен?

— Скорее, приостановлен. Мы решили, что все лаборатории должны сосредоточиться на текущих нуждах.

— Север?

— Север.

— Красота, — сказал Кальт. — Калейдоскоп проектов. Вот и решена проблема выбора. Как ни поверни, получишь один и тот же узор. А почему?

— Вы философ, — снисходительно сказал Улле.

— Я практик. А вот вы собираетесь прогуляться на север с голым задом.

— Не вы ли уверяли меня, что зад вот-вот будет прикрыт? Вы и ваш Вернер. Сводки с Территории, которые вы присылаете в последнее время, — тоже липа?

— Всё сложнее, чем вы думаете.

— Я слышу эту песню уже целую вечность, — сказал Улле. — Выучил наизусть. Иногда мне кажется, что ученые, даже самые талантливые из них, рождаются с каким-то дефектом лобной коры. Я правильно говорю, доктор? Проблемы с функцией планирования. Вы сами ратовали за северную кампанию. А когда дошло до дела, вдруг пускаетесь в рассуждения, похожие на бред. Жонглируете всеми этими умными словечками. Довольно! Всё просто. Давайте договоримся: вы вспоминаете о своих научных аппетитах, когда наши солдаты шагнут за Стену. Не раньше.

— Мои научные аппетиты не мешают вам шагать куда бы то ни было. Хоть на Луну!

— Вы лезете в мой карман, — проникновенно сказал Улле. — Другие тоже, но они хотя бы понимают, что заслуживают удавки и Крематория. Вы же лезете в мой карман, как в свой, да ещё и недовольны, если я начинаю задавать вопросы.

— Здесь нет «вашего кармана», Мартин, — парировал Кальт, с удовольствием демонстрируя свою память и талант к звукоподражанию. — Есть государственные проекты, на которые выделяется финансирование. И если какой-то проект кажется более перспективным, то именно ему я и даю ход в первую очередь.

Кройцер издал лягушачий клокот и возвёл глаза, словно призывая небеса в свидетели. Застиранное лицо Улле приобрело оттенок ржавого железа.

— Вы наглец, Айзек. И мне надоело ваше самоуправство! Мой лидер, прошу прощения за грубость, но это нужно прекращать. У нас осталось пять или семь минут, и я хотел бы поговорить без посторонних. Если можно.

Взоры сидящих за столом обратились на Хагена.

— Ступайте в машину, Юрген, — сказал Кальт устало. — Ждите, я скоро приду. Наш день ещё не окончен.

Хаген выбросил руку — ай-я, плечо! — пристукнул каблуками. Попятился. Голограммы за полированным, блестящим как озеро, столом холодно наблюдали за его отступлением.

— Бравый парень, — сказал лидер. — Не обращайте внимания. Мелкие неурядицы.

— Я понимаю, — отозвался Хаген.

— В самом деле понимаете? Молодчина. Доктор, у вас хороший помощник.

— Убирайтесь, Юрген, — нетерпеливо сказал терапист. В голосе звучала досада. Продолжение беседы обещало стать ещё более напряжённым. Хаген желал бы остаться, хотя понимал, что лишние свидетели не нужны никому из собравшихся.

Допятившись до выхода, он ощутил спиной движение массивной стенной панели и услышал последнюю фразу лидера, обращённую к тераписту:

— И подлечите своего солдата, Айзек! Почему они всегда у вас выглядят такими измученными? Как разряженные батареи. Вы совсем их не жалеете.

С каменной неумолимостью — шшш-с! — дверь закрылась перед его лицом.

— Ну как? — жадно вопросил вихрастый оператор, выныривая из-за кадки с хамеропсом. — Всё закончилось?

— Только начинается, — сказал Хаген, сдирая с себя микрофон и с наслаждением терзая зудящую кожу ногтями. — Уж поверьте, всё только начинается!

Глаза его расширились. Он замолчал.

— Ну?

— Север, — сказал Хаген. — Север — это Пасифик!

— Ага, — согласился оператор. — Ублюдки, жлобьё. Выкинули финт, возомнили себя пупом земли. А кофе, между прочим, уже двадцать марок. А ещё вчера было пять. Так что я не удивлюсь, если начнётся заварушка. Я совсем не против. А вы?

***

А вот и подтверждение!

Он машинально расхаживал взад-вперёд по расчищенному от снега пятачку, чеканя шаг, как на плацу. Вот и результат. Какого подтверждения ещё нужно? Если райхминистры открыто говорят о «северной кампании». В новостях — ничего, но в последние дни было как-то не до новостей. «Ту-ту» — скорый поезд. «Та-та, та-та» — разгоняется и на всех парах — прямо в Стену. Когда? Вот вопрос — когда? Даже скорые поезда движутся по расписанию. Кальт должен знать. Он принимал участие в составлении расписания, а потом передумал. Или не передумал?

Улле — централизатор, Кальт — индивидуалист. Нашла коса на камень. А Кройцер — просто сволочь, балабол, шарлатан, палач, несчастный человек — как ему работать с терапистом? Вот Улле сможет, хватит пороху, а этот — нет, простите, жидковат. И очень хорошо, и великолепно — пусть вцепятся друг другу в глотку. Вивисекторы. И что это за «Тайфун-С»? Похоже на название пылесоса. А по факту — наверняка какая-нибудь убийственная дрянь. Пылесос-истребитель. Адская мясорубка.

Загадки, загадки… Нулевой человек. Мориц обмолвился в прошлый раз, и он решил, что речь идёт о Франце. Этакое изощренное издевательство. Судя по реакции, попавшее в цель. А нет, это тоже какой-то проект. Только имеет ли отношение к вторжению в Пасифик?

«Глупо рубить сук, на котором сидишь, — подумал он. — А с другой стороны, чем рискует Райх? Из производств — только военные, жизнь из милости, наёмники на жаловании. А за Стеной — мягкий климат, возделанные поля, налаженная, сытая жизнь. Правила меняются, рано или поздно это происходит. В Пасифике должны были над этим задуматься, но почему у меня нет уверенности? То, что кажется логичным здесь, не годится там, и наоборот. А я — я мыслю как разведчик или как техник? Когда поезд врежется в Стену — бах, крах, абгемахт! — чем и кем я буду? Брызгами на покореженной стали? Пассажиром? Машинистом?»

Он вздрогнул. Застегнул молнию до самого верха — холодно, холодно. В Пасифике климат мягче, приятнее. В Пасифике весна в полном разгаре, пора нежных подснежников и сиреневых крокусов. Никаких антициклонов. Тянутся вверх стрелочки, сбрызнутые росой, раскрываются к теплу. Далеко-далеко. Он почти услышал голоса, и улыбнулся, когда луч солнца позолотил ресницы.

Подснежники и крокусы.

— Всего лишь сон.

Он ощутил невесомое прикосновение любопытных пальчиков — лоб, брови, губы. Прижался щекой к прохладной ладони. Думал — растает, но ладонь качнулась как зыбкая зыбка, небесная колыбель.

— Ну и что, — шепнул он.

— Хаген спит.

— Ну и что, — согласился он.

Ветер подул прямо в лицо, шаловливый весенний ветер.

— Хаген замерзает.

— Ну и что, — усомнился он.

Кусочек льда скользнул за шиворот, покатился вниз, как на санках, оставляя мокрый след.

— Хаген умирает.

— Вот уж неправда. Вот и нет!

Он распахнул глаза и отшатнулся. Перед ним стояла Тоте.

В кремовом пальто с меховой опушкой, но без шляпки — блестящие белые нити вплетались в мех и исчезали в нём. Наверное, их можно было обнаружить, разгладив и пропустив в пальцах прядь за прядкой, но он смотрел на запрокинутое лицо с яркой острой улыбкой и не мог пошевелиться, потому что заржавел, а ещё перемкнуло проводку.

— Коллега, — нежно сказала Тоте. — Вы изменились. В лучшую сторону. Такие красивые шрамы.

— Чтвздлте? Я нне бжм… ох!

Не удалось. Вторая попытка.

— Упал, — сказал он хрипло.

А потом понял, что забыл включить звук и попытался вновь:

— Упал с крыльца. Оцарапался о принцип. А что вы здесь делаете, фрау Тоте?

— То же, что и вы: пытаюсь успеть за бегом сломанных часовых стрелок нашего шефа. — Она легонько постучала по его груди. Погрозила пальцем. — Мы вскоре увидимся, герр Хаген. Будьте осторожны со своим принципом, носите только в чехольчике и не вынимайте без необходимости.

— До чего же здесь любят слово «необходимость», — сказал Хаген.

— Могу снабдить вас релаксантами. Вы слишком напряжённый.

— Нет уж. Благодарю.

— Не благодарите. Вы же ничего не взяли.

— Я благодарю за прошлый раз. До сих пор ломаю голову, где же я перешёл вам дорогу? Я про добавочные компоненты в вашем «Реадапте».

— Не сердитесь. — Она нахмурилась, огорчилась, улыбнулась, блеснула зубками. — Я же пошутила. И там не было добавок. Всего лишь превышенная дозировка некоторых составляющих.

— Шутить здесь тоже любят. Я заметил.

— Зато, как вижу, вы научились не брать пищу из рук незнакомцев. Что скажете, если предложу вам конфетку?

— Я не возьму, — сказал Хаген. Его лихорадило.

— Не возьмёте, но поблагодарите? В ожидании будущих встреч, потому что я могу предложить что-нибудь другое. Тоже откажетесь? Или сначала развернёте обёртку? Этого требует элементарная вежливость.

— От меня все чего-то требуют. Вежливости придётся встать в очередь.

— У, как вы рассердились! Тронь вас пальцем — взорвётесь. А ведь шеф может сказать вам что-нибудь неприятное, и что тогда случится?

— Ровным счётом ничего, — сказал Хаген. — Я не обидчив. Буду перемножать числа. Займусь высшей математикой. Мне недавно подсказали такой способ.

Тоте рассмеялась.

— Вы уже стали его солдатиком?

— Нет.

— А станете?

— Вряд ли.

— А солдатиком Франца?

— Ни в коем случае!

— А моим?

Он промолчал. Подснежники и крокусы. До чего же холодная весна — так и пробирает до костей. Попрошу у Кальта каменное сердце, — подумал он. — Обещал, ведь никто не тянул за язык. У него есть — много».

— Вот и ваш доктор, — сказала Тоте. — Идите к нему. Он не любит ждать.

В комическом испуге она спряталась за спину Хагена.

Кальт поманил его, позвал:

— Йорген! Сюда. В машину. Мы едем в Траум.

— К ноге, — пробормотал Хаген. — Сидеть. Стоять. Мочиться по свистку.

— Убивать, — подсказала Тоте. — Пиф-паф. Трум-пум-пум. Идите к своему доктору, Хаген.

— Не хочу, — сказал он.

И всё-таки пошёл.

Глава 12. Райх: вид сверху

Над Траумом сгустились тучи.

Ветер обрывал клейкие заплатки со столбов, хлопал парусиновыми тентами, гремел жестяными подоконниками, подгонял прохожих, вспучивая пузырём прозрачные дождевики. А вот и зонтики — жёлтые, лиловые, красные опасные треугольники. Хаген покосился на них с недоверием. Ему было тепло и удобно, он был пойман, связан, заперт и обездвижен, без наручников, без какой бы то ни было химии — простым отсутствием надежды.

Слегка давало о себе знать чувство голода — посасывало под ложечкой, но есть было нечего. Кальт исчез в белом здании «Кроненверк» полчаса назад и навсегда. Окна Отдела выходили на другую сторону, Хаген не мог никому помахать и никто не посылал ему воздушный поцелуй украдкой, спрятавшись в гармошку пыльных штор.

«Рокировка, — сказал Кальт, обнаружив водительское кресло занятым. — Ты уверен?» Франц кивнул — абсолютно. Они произвели рокировку, и Хаген оказался сзади, среди кожаных подушек. Вуф-вуф! Не хватало только ошейника. От нечего делать приходилось разглядывать улицу, всю в слепых пятнах и водных потёках — смазанную акварель, да сверлить глазами белокурый затылок Франца. Через пять минут сверления Франц вытащил из бардачка, аккуратно встряхнул и надел вязаную лыжную шапочку, а ещё через пять — надвинул её плотнее и выразительно посмотрел назад. Он собирался сказать что-то едкое, но вдруг передумал, смирился и застыл в оцепенении, позволяя себя изучить.

Электронные часы на ратуше были в сговоре с Кальтом: прикрылись завесой дождя и лишь подмигивали украдкой. Но и без того было ясно, что ветер и вечер как-то связаны, и в окнах стали зажигаться маяки, тут же отсекаемые расшитыми крест-накрест полотнами.

Знаки. Они проявятся в полночь, как надпись на стене — рунной вязью: эта, тета, треугольник, зигзаг, что-то с множеством палочек, щетинистое как сороконожка, загогулина Р, антенны и маленькая смертельная луна. В конце всегда бывает маленькая луна. Точка. Конец сообщения.

Солдатская колыбельная. Скажите спасибо человечку.

Скажите прощай. До свидания. До сви…

Он всхлипнул, подавился слюной и проснулся.

Ничего не поменялось. По-прежнему дождь простукивал дырявые крыши и зонтики, по-прежнему в водосточных трубах журчала буроватая жижа, порциями выплёскиваясь на мостовую. Гипсовый охотник сидел смирно, боком и в профиль, напоминая красивую, потерянную и уже забытую вещь.

— Что он с вами сделал? — произнёс Хаген вполголоса.

Франц промолчал, но двинул уголком рта, очень узнаваемо. Побарабанил по рулю и ответил, как показалось Хагену, невпопад:

— Жизнь — мозаика. То так, то эдак. Ничего. Я же выжил.

— Было больно?

Хаген сам не знал, зачем это спросил. Уж точно не для того, чтобы позлорадствовать. Ресницы Франца затрепетали, приглушая яркие огоньки. На лице мелькнула тень стыда и ярости, слишком слабая и затухшая самопроизвольно.

— Нет. Не больно.

— Врёте, — возразил Хаген.

Франц усмехнулся:

— Как и вы.

Какое-то время они сидели, прислушиваясь к щелчкам радиатора. На бледных щеках Франца распускались розы.

— Было больно, — произнёс он наконец, смотря куда-то вдаль. — Запредельно. Нестерпимо. Но я знаю, с кем танцую. А вы — не знаете.

— Вы меня ненавидите, — сказал Хаген.

Франц подумал, качнул головой.

— Нет. Но я вас уничтожу.

— Это будет сложно. Кальт решил, что вы должны меня защищать.

— Я буду. Но иногда одно другому не мешает. Я подожду и постараюсь поймать момент.

— Я мог бы уничтожить вас раньше, — сказал Хаген. — Кажется, сейчас у меня появилась такая возможность.

Франц обдумал и это, сосредоточенно и тщательно как всегда.

— Скорее всего, вы правы. Но вы не воспользуетесь этой возможностью. Так что шансов у меня — объективно больше…

Он опять замолчал. Потом спросил:

— Хотите леденец?

— Отравленный?

— Нет. Мятный. Почти натуральный. Так сейчас говорят — «почти натуральный». Вкусный.

— Давайте.

Леденцы и впрямь оказались вкусными. К моменту возвращения Кальта они успели съесть по три и по очереди запить водой из пластиковой бутылки.

***

Кальт принёс на себе полтора литра дождя, запах сигарет, тлеющих проводов и озона. Всё чужое, ничего своего. Привыкший воспринимать людей носом Хаген призадумался бы, но терапист сбил его с толку, бесцеремонно оттеснив хрустящим боком и воздвигнувшись рядом. Его прорезиненный плащ был усеян крупными каплями, в каждой из которых отражался кусочек мира.

— Забудьте про «Кроненверк». Я отобрал вас у Виллема, упрямая вы голова. Был готов купить, но удалось решить вопрос иначе. Возвращать вас в отдел — всё равно, что позволять забивать гвозди микроскопом. Глупо и нерентабельно.

— Он… согласился меня отпустить?

— Ну нет, он протестовал. Кажется, у него были виды на вас. Но я привёл свои доводы, более весомые, и ему пришлось признать мою правоту.

«Доводы, — подумал Хаген. — Где-то я такое уже слышал. Ах, да, у Морица. Мы все поём одни и те же песни и танцуем как заведённые. А вот и хореограф, режиссёр-постановщик. Байдену с ним не тягаться. Для таких танцев он не слишком подвижен».

— Домой, — сказал Кальт. — Франц, вези нас домой!

Он откинулся на подушки, запрокинув голову. Через шею, наискось и до самой ключицы, змеилась едва заметная царапина — заживший старый шрам, исчерканный бледными стежками. «Кто-то хотел, — отметил Хаген. — Хотел да не смог. Сорвалось. Может, Франц? Или тот, кто до меня?»

Сидя рядом с терапистом, он ещё отчётливее осознал разницу в росте. Обычно Кальт слегка сутулился, и его рост скрадывался, маскировался окружающими предметами, перемещениями, событиями, веером вылетающими из рукавов. Но день подходил к концу, иллюзии развеивались. Уже можно было подводить итоги: сначала хозяин — безразмерный волшебник, затем Франц — печальная вещь, а уже потом — он, Хаген, бедный усталый путник с побитой мордой.

Селяви, как говорят в Дендермонде. Или где-то ещё.

— Вы что-то хотели спросить, — напомнил Кальт.

— Что такое «Тайфун-С»?

— Газ. Чертовски экономичный. Из остатков, из объедков, из обрезков-лоскутков. Всё, как любит Улле. И для войны, и для дома, и для сельского хозяйства.

— Я не знал, что вы химик.

— А я и не химик. Я руковожу химиками. Можно сказать, вдохновляю их на открытия. Своего рода научная муза.

— И на ком вы проводили испытания?

— На вредителях, — сонно сказал терапист. Его голова запрокинулась ещё сильнее, он отключался, не обращая внимания на тряску. Видимо, его убаюкивал шум дождя. — Полная и окончательная дезинфекция… дезин…секция… Пять минут и готово, можно прибираться, выносить, наводить порядок… Я засекал время. Пять. Ну, максимум пять-сорок пять…

Фактор неожиданности. И трезвая оценка своих возможностей. Прежде всего — расстегнуть ремень. Дальше произойдёт что-то, мыслимое только в теории. Гипотетическое. Умозрительное. Плохо быть только техником, а не машиной для убийства с отшлифованными до блеска рефлекторными дугами, как этот красавец-штурмовичок, тренированная сволочь. Плохо и неосмотрительно. И всё же, глаза боятся, а руки делают… если приступать, то сейчас — тик-так, тихий час, детское время.

Дело мастера боится.

Хаген задумался, как незаметно отстегнуть застёжку ремня. Схема тела слегка перекосилась. Он чувствовал руки и ноги, чувствовал грудную клетку, составленную из булыжников, чувствовал все бреши в кладке, ранее казавшейся монолитной. Не хватало центра, который мог бы собрать все части воедино. И ведь всё это надо сделать быстро, пока не проснулся тот, другой…

Он повернул голову и наткнулся на безмятежный, синий взгляд того, другого. Без малейших признаков сонливости.

— Скучаете? — сказал терапист. — Так давайте поговорим.

Хаген не ответил. Как-то сразу понял, что можно не отвечать. День завершался, и пьеса стремительно двигалась к финалу. Нужно было позаботиться об оружии, пока он был в лаборатории. Попросить что-нибудь у Тоте. Она наверняка снабдила бы его какой-нибудь хитровыдуманной штуковиной, склонной взрываться прямо в руках владельца. Ну просто шутки ради.

— Только представьте себе, какие бывают совпадения, — небрежно выронил Кальт. — Пока мы беседовали с вашим игромастером, в соседней комнате допрашивали стрелка. Допрашивали шумно, грязно, неумело… Вы знаете, что на Мецгера было совершено второе покушение? Такое же бездарное, как первое, но, по крайней мере, одного из нападавших удалось взять живым. Что с вами? Колика? Не отключайтесь, Йорген, вы не дослушали.

Клики-клак, сказало сердце. Тики-так. Вот-вот. Так-так.

— Вам интересно?

— Да, — отозвался Хаген. — Очень. Невероятно.

— Вот именно. Они невероятно оживились, эти странные люди. Представьте себе, устраивали сходки в публичных местах, прямо под носом службы Дитрихштайна, одну из них чуть ли не в Центре Адаптации. Любопытное совпадение, не так ли? Почему-то я всегда оказываюсь прав. И знаете, что самое интересное?

— Не знаю.

— Дышите, дышите, Йорген! Вы же ходили с проверкой в этот Центр. И ничего не заметили?

— Ничего.

— А вот этот бедный преступный идиот упомянул какого-то техника «Кроненверк». Может быть, он имел в виду вас? Хотя нет, ведь этот лжетехник сочувствовал идеям, что обсуждались эмпо-мусором и дегенератами. Или только притворялся, что сочувствовал. Или же стрелок, простой рабочий парень с линии «Пи-Эр», окончательно съехал с катушек и смешал два события. Вы только поглядите, сколько развилок сюжета. Виллем был настолько заинтригован, что взял дело под свой контроль. И я его понимаю. Но решительно не понимаю, почему у вас так бьётся сердце, Йорген. Напомните, чтобы вам сделали суточный кардиомониторинг.

Теперь они проезжали мимо невзрачной громадины Управления Безопасности. Франц снизил скорость, пропуская «чистые фургоны» с живым грузом Фабрики. Косой дождь хлестал по стёклам, шрапнелью лупил по крыше, отчего казалось, что прямо над головой, отделённый лишь тонкой прослойкой из железа, беснуется маленький человечек в подкованных сталью сапогах.

— А почему же вы не спросите, что случилось с этим горе-стрелком? Ведь я знаю, видел своими глазами. Можно сказать, стоял рядом, когда он умер. Внезапная аритмия, фибрилляция желудочков. Разряд — нет эффекта — разряд — в молоко, в мимо, в бесконечность. Видите, как опасно не следить за сердцем! Ваш игромастер теперь на меня в обиде — а почему бы? Конечно, Виллема тоже можно понять: ещё немного и паренёк раскололся бы как орешек, вывалив свою нехитрую тайну, а теперь сиди-гадай, кто этот техник, что он там делал…

«Никто не вспомнит, что мы были, — думал Хаген, машинально вздрагивая под каплями слов, долбивших прямо в темя. — Никто, никто. Строка в реестре, статус „исполнено“. Точка и ничего после. Они уже взяли Марту? Может быть, и нет. А если да? Вопросы, допросы, подъёмы среди ночи — в час, в три, в пять… Инъекции амитала с кофеином, весёлые таблетки… А потом придёт Байден, зловещий шут, и Векслер со своими инквизиторскими нейрощупами… Нет-нет, они не взяли Марту. Он знает только про меня. Только про меня, пожалуйста! Только…»

— В молчании есть своя прелесть, — заметил Кальт. — Последние пять часов вы вели себя в целом неплохо. Продемонстрировали своё послушание. Я доволен. А теперь покажите мне свою откровенность.

— Я вас ненавижу, — тихо сказал Хаген.

— А, — отозвался Кальт. — Я знаю, знаю. Ничего, Йорген, привыкайте. Это рабочий момент. Он нам не помешает. Продолжайте, вы среди своих. Дорога длинная, а что может быть лучше компании внимательных и неравнодушных собеседников? Франц увлечён навигацией, но будьте уверены, он тоже неравнодушен. И мы внимательно вас слушаем.

— Мне нечего сказать.

— Да бросьте! Я помогу.

— Мне не нужна ваша помощь!

— Как же, помню: вам ничего от меня не нужно.

Его низкий, спокойный голос сам по себе звучал как издевка. Издёвкой было его присутствие — из-за него и без того ограниченное пространство сжималось в кулачок, в мушиный скворечник, в точку абсолютного нуля. Хаген нажал кнопку, опускающую стекло. Никакого эффекта.

— Хотите, буду задавать наводящие вопросы?

— Не хочу.

— Вы присутствовали на встрече друзей. Что думаете о Лидере?

— О каком из? Их было, как минимум, трое.

— Очень хорошо, — одобрил Кальт. — Снимайте грим, Юрген-Йорген, дайте коже отдохнуть. Лидер увидел ваше лицо и оно ему понравилось. А я и не сомневался. У вас отличное лицо, на нём простым двоичным кодом записаны интереснейшие вещи. Кое-что, правда, было накарябано поверх, другой ручкой, но я разбираюсь в хитросплетениях почерка. Нет-нет, не отворачивайтесь, дайте прочитать сноски, весь этот мелкий шрифт, примечания и дополнения. Так что вы думаете об адаптации?

Хаген отвернулся к окну. Пальцы правой руки конвульсивно сжимались, царапая чехол из псевдокожи, левая — вцепилась в ремень. Жёлтые всполохи впереди на трассе означали объезд. Траум остался позади, но дождь продолжался.

Сидящий рядом человек издал тихий смешок.

— Приятно встретить единомышленника-социолога, специалиста по мутациям общественного сознания. Улле часто сравнивает Райх с отлаженным механизмом. Но Райх не механизм, Райх — организм. Система, открытая тлетворным ветрам и всяческим влияниям. А как считаете вы?

— Честно?

— Честно.

— Райх — это раковая опухоль, — сказал Хаген. — А вы — аномальная клетка с неутолимой страстью к делению. Вы заражаете всё, к чему прикасаетесь. К чёрту. Заканчивайте оперетку! Пиф-паф. Мне выйти или вы запачкаете салон?

Он рванул ремень безопасности, но сильная рука прижала его к спинке сиденья. Плечо резануло болью, которую он воспринял как должное.

— Сидеть! — сказал Кальт негромко. — Вашей логикой можно колоть орехи. Одно хорошо — вы мне доверяете, а стало быть, небезнадёжны. Успокойтесь, вы перенервничали и наговорили глупостей. Вот так. Что у вас есть, кроме Райха? Детям и дикарям показывают не буквы, а бусы и картинки. Франц, мы отправляемся на экскурсию! Наш техник серьёзно болен.

***

— Куда вы меня притащили?

Он принял решение сохранять невозмутимость, но не удержался, когда увидел монументальную башню, вход в которую зиял перед ними чёрной дырой.

Вместо ответа Франц слегка подтолкнул его в спину.

— Вперёд, солдат!

— С возвращением, — съязвил Хаген. — Я скучал.

Здание было законсервировано, но не обесточено и тщательно охранялось. Кальт переговорил с охранником, и свет моргнул, сделался ярче, и где-то за поворотом защёлкали-загудели лифты.

— Что это за место?

— Экспериментальный комплекс «Вектор», — ответил Франц. — Одно из самых высоких зданий в округе. И ещё у него есть смотровая вышка.

Хаген попытался сопоставить сказанное с так и не заданным вопросом. Ничего не получилось. Он копнул ещё раз и нашёл сразу два смысла.

— Вы хотите что-то показать? Или сбросить меня оттуда?

— Один из вариантов мне нравится, — сказал Франц. — Угадай, какой.

Уютная кабинка лифта приняла их и вознесла на самый верх, к больнично освещённым коридорам и лестничному пролёту, увенчанному ожидаемой дверью. То ли она была открыта, то ли магнитный ключ Кальта отпирал все замки. Они оказались на круглой площадке с арочными окнами от пола до потолка, но справа обнаружилась ещё лестница и ещё одна дверь, и только преодолев это последнее препятствие, они очутились на смотровой площадке.

— Ого! — воскликнул Хаген, в самом деле превращаясь в ребёнка.

Или в дикаря. Всё, что он мог выдавить кроме, звучало ещё менее членораздельно.

— Вот вам и «ого», — отозвался Кальт. — Можете подойти к ограждению, но не пытайтесь перелезть. Во-первых, не успеете, а во-вторых, это будет самая большая ваша глупость из возможных. Я хочу показать вам Райх. На Луне, с которой вы свалились, не найдёшь таких точек обзора.

Ему пришлось повысить голос, чтобы быть услышанным. Ливень к счастью прекратился, но порывы ветра, едва не сшибавшие с ног, обрушивали мириады мелких ледяных брызг. Разгребая подошвами слякотную кашу и поскальзываясь на каждом шагу, Хаген с трудом добрался до ограждения и повис на нём, впитывая увиденное.

Клубящееся пепельное небо было ближе, и ниже, и намного больше, чем он мог себе представить. Истощившие запас молний грозовые гроздья переместились к западу, а c востока уже наступал новый атмосферный фронт, бодрый и опасный, скрывающий под мантией хлопушки и фейерверки. В разрыве же между тем и этим царило относительное затишье, и если приглядеться, можно было угадать, где появятся вскоре первые, самые крупные звёзды.

А далеко-далеко внизу, под ногами распростёрся Райх.

Как лес, возникающий по деревцу, по выскакивающим то здесь, то там еловым веткам, хаотичным развёрткам кустарника, а потом — и вверх, и вправо, зелёными ярусами, до самого солнца — обрастающий мохнатой ретроспективой без дороги назад, так и Райх проявился в деталях, обломках геометрии — пятна, квадраты, окантованная синим стрела «Кроненверк», золотисто-белым — треугольник Ратуши, потеснённый шахматной клеткой техноцентров. Игральные кости — «Датенбанк», три кристалла — «Нейротех» и поменьше, побледнее, ступенями до самого низа — «Рад-Лаб», «Гебо» и приют лжецов-напёрсточников от науки — «Метеобюро».

А чуть ближе — игла радиовышки, а чуть дальше — кубик на кубике — район партийных общежитий, Парк Славы, военный городок. А вон и купол Цирка, а за ним — синхронное мерцание новых жилых кварталов! Ярко и остро, до рези в глазах. Хаген моргнул. Налетевший ветер смешал краски в крутящуюся спираль. Флик-фляк, слепое сальто! Гудение в ушах всё усиливалось. Рифлёная плита под ногами дрожала и подпрыгивала. «Сейчас нас унесёт», — подумал Хаген и почувствовал, как кренится башня. Кранк! — сказали металлические балки. Кирпичик за кирпичиком… да нет, какой кирпич — сталь и железобетон, блок за блоком, прощай, ласточкино гнездо…

Кто-то надвинул ему на голову капюшон, и шум утих. Башня стояла вертикально и никуда не падала.

— Да вон же! — воскликнул Франц, тоже приникая к ограждению. — «Ти-Инжиниринг». Я даже их погрузчик вижу. А вон, глядите, поезд!

Увлёкшись, в неожиданном азарте он саданул Хагена в бок — левый, но отдача была весьма ощутимой. Хаген охнул, выругался сквозь зубы и вдруг с изумлением, как в первый раз, увидел заводы. А вместе с ними — другой Райх.

Истинный. Огромный.

Слаженный и чёткий.

Как машина.

Он даже рот приоткрыл, до того невероятным в своей простоте было зрелище — несложная, но мощная головоломка и каждый кусочек на своём месте.

— Ого? — беззлобно передразнил его Кальт.

Он стоял чуть позади, подняв воротник плаща, заложив руки в карманы и слегка набычившись, успешно отражая воздушный натиск. Мелкие градины налипали на мокрую ткань, утяжеляя её ещё больше. Коротко стриженные волосы тоже намокли и смёрзлись, поседели от инея. Однако холод его, кажется, не беспокоил — на бледных губах застыл уже знакомый Хагену призрак улыбки, умерщвлённой во младенчестве.

Хаген отвернулся. Ему показалось, что он заметил что-то, не предназначенное для чужих глаз. Наблюдать за преображённым Францем тоже не хотелось, и он сосредоточился на линии горизонта в поисках заветного.

— Стену отсюда не увидать, — предупредил Кальт. — Далеко. Конечно, это не всё, всего лишь Траум. Впечатляет, не так ли? Зато отсюда же — вон там, видите? — вы можете полюбоваться и на Территорию. Сравните, Йорген. Найдите пять отличий.

Он нашёл десять. Тридцать. Сорок пять…

А потом сверху спустилась темнота, и над их головами зажёгся прожектор.

Колесо обозрения совершило полный круг.

И остановилось.

***

— Вот и всё, — заключил Кальт, как всегда бесцеремонно разворачивая его за плечи и подталкивая в нужном направлении. — Нам пора.

В круглой комнате их уже поджидали безопасники с инъекторами, но Кальт жестом приказал им выйти и они послушно загремели вниз по лестнице, прыгая через ступени. А вот Франц остался. Освежённый прогулкой, возбуждённый, в чёрной кожаной куртке с заклёпками и своей дурацкой лыжной шапочке, он насмешливо поглядывал на Хагена и ждал развязки.

— Спасибо за приятный вечер! — сказал ему Хаген. — Впечатлён. Нужно будет повторить при случае.

Терапист стоял, слегка наклонив голову, прислушиваясь к чему-то, что происходило не здесь.

— Какого чёрта? — поинтересовался Хаген. — Что это было? Зачем?

— Я всего лишь показал вам вашу раковую опухоль, — откликнулся Кальт, не меняя позы. — Что же вы так нервничаете? Не понравилось?

— Мне не нравитесь вы, — сказал Хаген. — И мне не нравится, что такие, как вы, прут на север. Сверху это выглядит красиво. Мощно. До тех пор, пока вы не наступите сапогом на чьё-нибудь лицо.

Он задохнулся.

— Ну-ну, — поощрил Кальт. — Продолжайте. Вы же не договорили.

— Разве? Я тезисно. К тому же, поздно. Устал.

— Я рассчитывал, что вы ответите на мой вопрос. Помните? Что у вас есть, кроме Райха?

— Не ваше дело.

— Всё, что касается вас, теперь моё дело. Мы ударили по рукам, мне завернули покупку и пожелали счастливого пути. Я купил вас, Йорген. Вместе с вами я, кажется, приобрёл пакет проблем, но я заставлю вас отработать. Полагаю, мы начнём с глубокого изучения вопроса адаптации.

— Больной ублюдок, — выдохнул Хаген. — Да вы же спятили!

— А вы нет? Мой рассудительный техник! Юрген Хаген, позвольте заметить на правах вашего нового начальства: вы ведёте себя нелепо и странно. Именно это мы обсуждали сегодня с Виллемом. В таких вопросах личная беседа просто незаменима. Ваш игромастер озадачен. Я, признаться, тоже. Что вы натворили, болван? И самое главное — что ещё вы собираетесь натворить?

— Ничего, — сказал Хаген с бессильной злобой. — Я не успею ничего. Вы это хотели услышать? Чего вы добиваетесь? Чтобы я сказал: «Виноват» и прыгнул вниз? Пустил пулю в висок? Дайте пистолет и занимайте кресло в первом ряду. Не то? Тогда чего вы от меня хотите?

— Я хочу, чтобы вы капитулировали, — сказал Кальт. — Мне нужен ассистент, а не ассасин. Мне надоело, что вы только и выискиваете момент, чтобы вцепиться мне в горло. Это забавно, но здорово отвлекает от дел. Сдавайтесь, упрямец! У нас много работы. Идите сюда!

Он шагнул вперёд и протянул руку, которую Хаген отбил — крест-накрест, наотмашь, почти не чувствуя боли.

— Довольно! — произнёс он, трясясь от раздражения. — Хватит! Я вам не вещь! Вам не сделать меня вещью. Я не давал на это согласия!

— Вы правы, — сказал Кальт, осенённый какой-то свежей мыслью. — Вы совершенно правы. Мы обсудим, когда окажемся дома.

Он развернулся и запрыгал вниз по лестнице, грохоча не хуже безопасников.

— Дом — это что? — спросил Хаген у всего, что не могло отвесить пощёчину, — у стен, пола, потолка.

— Дом есть дом, — ответил Франц. — Солдат вроде тебя уж мог бы это знать.

— Я не солдат.

Стены промолчали. Равно как пол и потолок.

— Чёрт-те что, — задумчиво сказал Хаген, начиная спускаться. Ему хотелось побыстрее завершить этот день. А ещё лучше — переписать сначала. От заглавной до точки.

На последней ступеньке он пошатнулся. Франц не дал ему упасть.

— Сверим шансы? — предложил он, напирая грудью, безжалостный и жаркий как триумфальная колесница.

— Мозаика, — напомнил Хаген. — То так, то эдак. И я ещё жив. В отличие от тебя. Мой капитан.