Паштет. Плата за жизнь

Глава 1. Хотел немцев – получи немцев!

Паша ошалело смотрел на стоящего у входа в странный лагерь мужика с алебардой. Впору было выматериться. Вот стоило столько всего пережить, ломясь в дурацкий этот портал, рисковать своей шкурой и вот оно искомое. На такое Павел, по кличке Паштет никак не рассчитывал.

Немцы в его представлении могли быть какие угодно — благо приятель и коллега Лёха, закинутый этим же порталом в самое начало Великой Отечественной живописал самых разных фрицев в разных конторах служивших как разительно отличавшихся и внешним видом и выправкой и удалью, да и формой разнились так, что впору глазами хлопать от разнообразия. Всяк на свой лад и на свой манер! Фуражек разных - и то с десяток! И оружие разное со всей Европы. Потому увидев зольдата в голубой униформе и с нелепым пулеметом Шоша - попаданец бы и ухом не повел.

Но таких немцев никак не ожидал увидеть — с алебардой и в словно шутовской пестрой одежонке, впрочем в сочетании с грозной и явно по всем признакам — боевой, привычно удерживаемой в лапах и остро наточенной алебардой — шутом этот прохвост не выглядел. К такому Паштет совершенно не был готов.

Алебардщик встретил местных как старых знакомых, кивнул привычно, а вот на Пашу поглядел строго и как-то очень по — эстонски протяжно выругался:

— Вые пистуу?

Что странно — прозвучало это как-то вопросительно и не враждебно. Подозрительно, настороженно, но не враждебно.

— Ферштее нихьт! — пожал Паша плечами. И поглядел внимательно в глаза спрашивавшему.

Часовой надулся, отчего его испитая бледная морда с серой кожей как-то даже и порозовела и сказал гордо:

— Ишь Ханси Офенхельт!

Тут он ткнул себя пальцем в грудь, прямо в кожаный камзол весьма грязного вида. Потом грязным пальцем ткнул Паше в грудь:

— Вые пистуу?

— Ах, вер бист ду, ты меня спросил? Кто ты есть? Акцент у тебя, Ханси, камрад, фантасмагорический — облегченно вздохнул Паштет, в то же самое время, как мысли у него в голове заметались кучей вспугнутых летучих мышей. Ранее сработанная легенда, в которой Паша и впрямь решил по совету Лёхи быть театральным администратором рассыпалась мелкими брызгами. В течение короткого времени надо лепить новую, причем времени-то как раз мало.

И тут надо было угодить в десятку с первого раза, потому как местные — условно сказать — русские, Паштета явно за своего не приняли и спровадили к чужакам «немцам». Если и тут не получится договориться — придется сидеть между двух стульев, то есть на полу холодном и черт его знает — как в этом времени, а может и в этом, ином от земного, мире быть неприкаянным. Потому как Паштет сейчас один как перст без друзей и знакомых. А человек — существо социальное, одиночку же всегда обидеть просто и легко.

А кто это вообще-то? Язык вроде как похож на немецкий больше, чем на всякие там голландские извращения. То, что местные называли этих прохвостов «немцы» ничего не значило. Во времена алебард на Руси всех иностранцев так звали гамузом и скопом — это Паша по школе запомнил еще. И чего они тут делают?

С одной стороны на войсковое подразделение этот разбродный лагерь как-то не тянул. С другой стороны публика у палаток даже на первый взгляд была очевидно вооружена, но при том торгованы явно чувствовали себя тут спокойно, да и деревенские тоже не шибко волновались, что рядом с ними порядка сотни вооруженной шпаны обретается. Причем явно не своих, а пришлых. Так спокойно крестьяне относятся только к дружелюбным головорезам, как полагал Паша.

Оставалось только вздохнуть тоскливо от досады. Полез в воду, не зная броду — вот и купайся теперь в сапогах по самые уши! И ведь как шел сюда — как американский президент, напыщенно и безоглядно, не думая, что дальше делать будет. И надо рожать легенду, срочно выдумывать имя и фамилию, а судя по одежке и быту местных — еще и сословие свое надо обозначить и чтоб впросак не попасть! Но учитывая, что ни черта не понятно, а исторические знания ограничены «тремя мушкетерами», да парой фильмов — можно такого дурака свалять за пять минут, что чесаться устанешь. Слово - не воробей, не вырубишь топором или как-то так.

На счастье Паши часовой как-то тоскливо и зло перекосил свою бледную морду, неразборчиво выругался, торопливо отошел на десяток шагов и злостно нарушил устав караульной и гарнизонной службы в той редакции, что была знакома Паштету. Он уселся весьма недвусмысленно «гордым орлом» и стал тужиться. Такая европейская простота нравов немного удивила «нецивилизованного русского дикаря», но виду попаданец не подал, только судорожно размышлял — как назваться, что дальше делать, и с чего это кнехт караульный срать уселся при всем честном народе? Все вместе сразу обдумывать было трудно, разве что обратил внимание, что торгованы невзначай переглянулись с постными деревянными мордами, но легонькие иронические ухмылочки тенью, отзвуком на губах у них скользнули.

Злорадствуют, интеллигенты местные, над страданиями солдапера — чужеземца. Бесплодные страдания-то, судя по всему. Не выходит у Данилы-мастера каменный цветок.

— Nichts passiert ? (Ничего не получается?) — спросил Паша сочувственно, но в меру, чтоб не выглядеть и глупым самаритянином. Алебардщик злобно посмотрел снизу вверх, ничего не сказал внятно, только пробурчал что-то себе под нос. Его совершенно не смущало, что он тут сверкает голым тощим задом перед совершенно посторонними людьми, но вроде понял вояка, о чем спросили.

А Паша, с виду стараясь остаться невозмутимым и холодным, лихорадочно думал, перебирая варианты ответов и отвергая их один за другим, что было совершенно разумно, потому как в этот пиковый момент в голову лезла какая-то чушь, причем лезла настырно и упорно, как пьяный в музей, невзирая на то, что ее выкидывают из вороха мыслей. При этом же, как и положено всякому разумному человеку, который только что облажался и сморозил глупость, все время вылезали детали, которые Паша по дороге видел, но не воспринял так, как надо и потому не подготовился.

Как говаривали раньше — смотреть и видеть — две разные вещи. Ну, вот пришел Паштет в деревеньку и что? Ни домов толком не разглядел, ни одежды взрослых, ни прочего. Бревенчатые избы, в чашу рублены. Вроде отличаются от тех, что сейчас в деревнях, так это из-за крыш — тут они соломой крыты и дранкой, если побогаче — как «сегун» этот. И баньки тоже видел, без труб, типовые, которые «по — черному» топятся.

Так и такие тож не старина какая древняя, вон Высоцкий рвался все, чтоб ему такую именно протопили. Поездил Паштет по стране, видывал такое, причем еще удивлялся — в одном районе деревенские все по-черному бани топят, а у соседей — все по-белому, черт их поймет почему так. Разве что крыши ондулином покрыты и там и там.

Вообще, конечно, поступил Паша по-дурацки, можно сказать сам в зубы полез. Другой бы кто тихарился бы в лесу, все вызнавая. Правда, Паштет свои ниндзевые способности оценивал низко, засекли бы его быстро и потом вышло бы неловко, не любят люди, когда кто-то в лесу таится с нехорошими, надо думать, намерениями. Иначе с чего прятаться — то от порядочных людей?

— Хандырил ли на оксар? — спросил один из спутников светским тоном, меланхолически поглядывая на старающегося часового.

— Пулил мас лапухи клёвые — не без гордости ответил ахинеей на ахинейский же вопрос второй торгован. Паштет навострил уши, услышав неожиданно знакомое слово. Черт бы этих хмырей драл!

— Чего это он тут гадить уселся? — тихо спросил своих спутников Паштет. Те переглянулись, пожали плечами молча. Когда Паша уже решил, что либо его не поняли, либо проигнорировали, второй веско заявил, мимолетно взглянув на собеседника:

— Лох скомлешный. Пельмаю лещуха скурлеет — профессорским тоном заявил он, объясняя незнакомцу совершенно очевидную для любого вещь.

— Не понял я тебя, человече — честно признался Паштет. И вот сейчас на сто процентов был уверен, что торгован-то его понял, но почему — то не стал это показывать.

Опять все получалось не так, как было во многих попаданческих книжках. Никто не рвалася раскручивать перед свежепопавшим ковровую дорожку, да их, местных этих, понять-то невозможно почти, такое чувство было у Паштета, когда он разговаривал в Таиланде с тайцами. Теми еще нацистами и расистами, к слову сказать, только хорошо воспитанными и относящихся поэтому к тупым туристам — фарангам доброжелательно, как и положено разумному крестьянину при работе со своей скотиной, дающей стабильную прибыль.

Естественно, как высшие люди, тайцы были свято уверены в том, что все они блестяще умеют разговаривать по-английски, а если их не понимают — то это только из-за тупости глупых и необразованных фарангов и никак иначе. Паштету хорошо запомнился комичный диалог пары англичан с самоуверенным тайцем и последующее завершение — гордо удаляющийся, выражающий даже спиной презрение таец и чуточку очумевшие англичане, которые из всего разговора поняли, что они нихрена не знают английского языка и им надо его выучить, как это заявил их собеседник в конце разговора. К слову, последняя его фраза была единственной, которую англичане поняли.

Когда Лёха рассказывал о том, как не мог врубиться в то, что попал в 1941 год, Паша посмеивался про себя. Ну ведь действительно — идиотом надо быть, чтоб о каких-то реконструкторах думать! Ну ведь любому очевидно было бы все и сразу! Теперь оставалось только грустно вздохнуть, понимая простую вещь — если ты сам настроился на что-то, то и воспринимать будешь именно то, что ожидаешь, а не то, что есть в реальности.

Черт, делать-то что? Сразу и не понять даже — какое сейчас время. В моде Паша разбирался плохо, а уж тем более — в давно прошедшей. Что странно — торгованы и прочие персонажи, что попадались по дороге до этого лагеря не вызвали особого изумления — кафтаны долгополые, или там зипуны вполне по мнению попаданца возможны были и для 1941 года, как и лапти с самошитыми сапогами и домодельные колпаки и шапки.

Только тут с этим алебардщиком шарики за ролики зашли. Странно одет этот тип. Пестро и нелепо. Покрой одежды таков, что кажется, будто это толстый человек. А внутри пышной одежды — зачуханный, тощий, болезненного вида хмырь. Зачем так? Как имевший некоторые проблемы с лишним весом, Паша догадался, что раз толстый, значит много — много ест. И выходит, что тут такое может себе позволить только богатый. Это — почетно, быть толстым. Вон как тот «сёгун» в деревне пузо свое на показ выставлял, натуральное пузо, не фальшивое. А раз не выходит быть толстым на деле — значит надо одежкой замаскировать. Ну, характерно для европейцев не быть, но — казаться...

Не отвлекаться! Сейчас надо легенду сварганить! И быстро находить себе компанию. Теперь за спиной Паштета нет мощного государства, никто его защищать не будет, а в одиночку — что особенно ясно стало еще в дремучем лесу — тут очень легко загнуться. Это понимание пришло, когда Паштет поскользнулся на присыпанном хвоей корне и больно шмякнулся оземь. Когда, кряхтя и потирая ушибленные места, вставал, стрельнуло болью в щиколотке. Пришлось бинтоваться и идти дальше осторожно, оберегая поврежденную ногу. К счастью только чуточку потянул, не вывихнул и не сломал ничего. Вот тогда и проморозило внезапно опять пришедшее осознание, что тут сдохнуть можно запросто. И даже тонуть в болоте не надо — сломал бы сейчас ногу — и все, ауфвидерзеен, либе Пауль! После этого инцидента попаданец стал еще острожнее. А вышел к людям — и почему-то расслабился.

Теперь надо быстро решать — что делать. Деревенские за своего не приняли. Торгованы — тоже. Остаются эти иноземцы, вояки, к которым местные, хоть и разнятся по виду и языку, относятся спокойно. Но при том — за своих не считают, потому и отправили странного чужака — к таким же чужакам. Либо союзного государства служивые, либо — что скорее — наемники. Которые тут нанялись и временно как бы пока — свои.

Время! Надо выиграть время! Осмотреться, понять — куда забросила судьба, что сейчас тут творится и вообще что к чему и почем? Черт, как замечательно в книжках получалось — выходит попаданец из лесу, ловит за химо вовремя подвернувшегося пейзанина, а тот ему хорошим литературным языком тут же и докладает: Сейчас 1471 год, правит государь — батюшка Иван Третий, вон там в 10 километрах река Шелонь — там войско москвичей — вон там войско новгородцев, и известная битва при Шелони будет завтра, как раз вы, ваше сиятельство, успеете боярина воеводу Холмского навестить и вразумить!

А тут хрен чего поймешь вообще. Даже со страной не понятно — может и Россия, а может и Польша какая с Литвой вместе. Одежка-то одинаковая у простонародья. Хотя как крестьяне в Венгрии той же одевались или там у тех же чехов или даже и франков?

Тощий алебардщик все так же тщетно тщился.

Паштета осенило. Как ни крути, а повезло с доктором в аэропорту встретиться. Та длинная и старательная лекция о болезнях на войне еще не успела выветриться из головы, потому сложив один плюс один Паштет спросил горемыку-часового:

— Diese Krankheit für eine lange Zeit mit Ihnen , Hansi ? — но то ли сама фраза оказалась сложной, то ли Пашин хохдойч, который еще не был изобретен и пока немцы на нем не разговаривали — показался невнятным, но так или иначе, а засранец не понял, что пришлый осведомился о том, давно ли у него эта болезнь.

Раз часовой не понял, попаданец попробовал упростить вопрос и задал его так:

— Du lange krankt? (Давно ты болен?)

Теперь до Ганса дошло и он сначала выругался, потом что-то бурно залопотал, махнув рукой так широко, что охват покрыл весь лагерь.

— Лянгзам, камарад, медленно и спокойно давай — продолжил содержательную беседу Паштет.

Камарад натянул портки и принялся за тягучий и подробный рассказ. На радость Паши удавалось понять через два слова третье, да еще чуточку грамматика помогала. Каши бы поесть перед таким разговором, очень бы уместно было, сил на понимание уходило — как мешки таскал. К счастью в разговор включился и один из торгованов, который почему-то заинтересовался вопросом.

Правильно, или нет, а представилось в итоге Паштету, что сам хмырь этот болеет животом и головой уже неделю (так получалось если считать, что хворый показал сначала два, потом пять — то есть всего семь своих грязных пальцев), гадить хочется постоянно, да без толку — нечем, жрать неохота, тошнит и вообще — все плохо. Да весь лагерь болеет, чего уж, даже и сам херр хауптман.

— Басурмен грязен и нечист, с того и хвор, ныне ж изгнил и немощен — буркнул торгован. И это Паштет понял отлично. Значит, все же — русские вокруг, бани эти, непривычные для иноземцев, привычка мыться — нехарактерна для Европы. Такие чистоплюи русские были, что даже и потом европейцев это удивляло. Попадался как-то Паше пасквиль французского маркиза де Кюстина, так все в Российской империи было для него гадко и мерзко, разве что о мужиках российских писал с восторгом, дескать, здоровенные все и чистые постоянно. Правда, был маркиз гомосеком, так что не мудрено.

Порадовало то, что в рюкзаке как раз была куча таблеток от этой хвори, в которой Паша без особого труда опознал банальную дизентерию, спутницу войск во все времена, как говорил седой лекарь. Так что с одной стороны вроде повезло, а с другой хоть дело и редкое, но встречается очень часто, как говаривал в таких ситуациях один знакомец Паши.

Уже легче.

Понятно, чем он сможет быть полезным.

А называться — чего мудрить-то — будет как и положено Павлом.

Благо есть такое имя, что у немцев, что у русских.

С фамилией сложнее и заодно надо решать - какого рода быть? То, что не крестьянин - понятно. Во-первых понятия о крестьянской работе не имеет никакого, с другой - самая черная кость, будешь ползать раком по дну. Негоже.

Какие еще сословия-то были? Точно вроде - три, попадалось что-то еще в школьном курсе. Было у старика три сына, младший, естественно, дурак, а старшие дебилы еще хуже... Не о том думать надо, чушь какая в башку лезет!

Еще одно сословие - дворяне. Точно! Назваться герцогом или графом? Или князем! Заманчивои по канону жанра! И престижно и звучит хорошо и решпект должны оказывать...

Не прокатит, эта местная сволочь обязательно спрашивать начнет о предках, родственниках и где родовые поместья, тут же найдется какой-нибудь знаток геральдики, запутаешься в гербах и вылезешь самозванцем тупоголовым всем на посмешище. А ведь тут за самозванство и выпороть могут. Или еще что... Графа Калиостро вон посадили навсегда. Позорище полное и все. Опять же надо шпагой владеть хорошо, а тут всего холодняка при себе - топор да ножик, самое то для опоясанного мечом герцога.

Я вызываю вас, милорд, на дуэль!

На топорах!

Некому тут пыль в глаза пускать, опять же, нищеброды все. Тогда за кого себя выдать? Вроде были просто дворяне - типа тех же польских шляхтичей - безземельные, нищие, заплата на заплате, чуть не босой, но с саблей да гонором. Сабли, правда, нет с собой, но с этим проще - утопла вместе с конем в болотине. О, к слову - сумасшедший Дон Кихот как раз таким же был - безземельным и гонористым, а то, что вместо шлема таскал на башке тазик для бритья - так это прощалось.

Так, не отвлекаться! Фамилия! Нужна фамилия. Красивая! Неизвестная этим гопникам. И обязательно с приставкой "фон". Пауль из... А откуда он, этот Пауль? Паштет окинул быстрым взгядом тощего алебардьера в нелепых портках буфами и кожаной куртке, к которой были присобачены пышные рукава. Совершенно неожиданно в башку стукнуло и Паша ляпнул, внутренне ужаснувшись.

- Ишь хайсе Пауль фон Шпицберген! (Меня зовут Пауль из Шпицбергена!)

Почему Паша назвался этим архипелагом - он и сам бы не сказал вот так сразу.

Часовой пожал плечами. Он этого названия не слыхал, но почему-то решил, что это в дурацкой Швабии городок. А швабов Ханси не любил, как и полагалось порядочному остфризу. И потому не очень дружелюбно осведомился скрипучим голосом - а какого собственно Тойфеля (черта) нужно этому Паулю из как его там Бергена? Повторять пришлось трижды, потому как кроме "Тейфеля" Паша сразу ничего не понял, чертов алебардщик словно мочалку жевал, когда говорил.

Ну усердие и труд все перетрут. Ответно Ханси понял Паштета уже со второго раза и даже как-то глазенками заблестел. То, что странный прибылой - доктор медицины и может вылечить всех в лагере, ему очень понравилось. Проклятая хворь все силы выпила и замучила совершенно. К тому же Ханси никогда не лечился у ученых лекарей, что было доступным только для очень богатых людей, каковым алебардщик никогда не был, и это показалось куда как интересным.

Потому солдапер просто бросил свой пост и повел гостей в центр лагеря, к самой большой палатке, скорее даже шатру из цветной парусины, правда так сильно выцветшей, что толком разобрать - что и когда там было намалевано, было совершенно невозможно.

Паша только головой вертел, удивляясь увиденному. Лагерь носил какой-то полудикарский характер, часть палаток была вообще из полотнищ ткани, переброшенных через горизонтальную жердь с открытым входом и выходом. По сравнению с ними брезентовое жилище Паши было чудом изысканности и надежности.

Откуда-то взялся и вертелся под ногами десяток пацанов, попалась на глаза пара баб, вдали на лугу увидел табунок лошадей. Публика из палаток таращилась на гостей и выглядела она, эта публика странно - словно военизированные бомжи. Грязные, дурно одетые в разношерстные наряды, но довольно свирепые с виду. У нескольких палаток в деревянных стойках торчали разномастные пики, но все – коротенькие, самое большее в пару метров, заметил несколько мушкетов - все, как один - фитильные. С краю лагеря - распряженные телеги, неожиданно много - с десяток. Попытался прикинуть - какое все -таки время но толком не получилось.

Почему-то решил, что допетровское. Никаких париков, никаких треуголок и опять же ружья без кремневых замков. Ничего не ясно.

У большого шатра часовой встрепенулся. постарался придать себе бодрый вид, надул впалую грудь и только собрался окликнуть своего начальника, как тот высунулся сам.

- Шеее Шаууптеман! Даз исс Шайлее! Ее каанн шельфеен унз![1]

Вылезший из шатра тощий и длинный мужик был так же болезненно бледен и старательно отрощенные усищи только подчеркивали серый цвет лица. Мешки под беспокойными карими глазами, потрескавшиеся сухие губы. Одет пожалуй побогаче алебардщика - рубаха просторная из хорошего тонкого полотна, портки до колен с недурной вышивкой, тоже пузырями такие. Даже чулки на этом немце были не драные.

От сказанного подчиненным капитан поморщился.

Немцы, значит.

И как себя с ними держать?

И годится ли тут то, что он уразумел в том – своем времени.

Менталитет – изменился ли.

Или немецкость – с давних времен?

Отличались же галлы от германцев еще в Древнем Риме?

А что он о них знает-то? За информацию о противнике в группе попаданцев отвечать взялся бугуртщик Сергей и к этому он отнесся серьезно, обстоятельно собирая все, что могло пригодиться. В Великой Отечественной всякого разного поучительного бывало и тут Паштет мигом вспомнил разговор за день до отлета, когда Серега выложил пару историй, совершенно неправдоподобных – но при том бывших в реальности:

- Генерал танковых войск Вальтер Венк в феврале 1945 года попал в автоаварию...

- Подумаешь, такого полно бывало и сейчас - много. Носятся как угорелые... – пожал плечами Павел.

- Не все так просто. Ты не учитываешь немецкий колорит. Так вот этот самый Венк, заместитель Гудериана, был начальником оперативного отдела Обер Коммандо Вермахт, Верхнего командования вооруженных сил Рейха, на наши деньги - Генштаба. А Гудериан выкрутил руки Гитлеру, чтобы тот разрешил назначить толкового и опытного в штабной работе Венка на должность начальника штаба группы армий "Висла", для проведения решающего удара в Померании - это у гитлеровцев последний был шанс сорвать наступление наших на Берлин. Попали мы под этот удар, еле отмахались. Зато потом уже немцам вообще крыть было нечем, сопляков да стариков гребли... Но могло бы для нас хуже сложиться!

- Странное получается совместительство - и там и там работы полно, а соединить - оно как-то не понимаю. Больно объем громадный! – засомневался Хорь.

- Вы дальше слушайте. Так вот для совместительства этому Венку приходилось каждый день ездить по 400 километров - для личного участия в ежевечерних совещаниях в Берлине. Лично фюрер велел, потому как без внятных докладов оперативного отдела плясать не будешь. А совещания длииииные. На рассвете только расходились. И мотался "Юный генерал" каждый день - туда и обратно в штаб группы армий. Ну, машинка у него была мощная - "БМВ", скорость давала аж 90 километров - так и гонялись. Каждый день – 200 км туда и столько же – оттуда. А за два дня до начала наступления шофер, который не спал толком с такими вояжами, доложил своему генералу, что машину вести физически не может.

- Ни хрена себе борзый! – фыркнул Хорь.

- Ты не перебивай. Сейчас самое интересное будет!

- Заинтриговал, интриган. Валяй, слушаем во все уши! – поддержал Паша.

- Так вот - генерал сам сел за руль!

- Не удивил. Наш тоже сам гонял будь здоров!

- Ну тут нюанс - Венк трое суток не спал практически вообще. Потому уже не курил - не вштыривало курение, размаривало, а жевал сигареты. Но тут не помогло, уснул через час и авто на полном ходу врезалось в ограждение моста на шоссе Берлин - Штеттин. Хорошее ограждение было - только наполовину свесилась машина, а не улетела в воду. Спящих сзади водителя и майора - адьютанта от удара из машины выкинуло вон.

- Полетели с моста? – радостно спросил добрый Хорь.

- Нет, повезло сволочам - с другой стороны. Пока они корячились - горящая машина уже занялась отлично. Водитель опомнился, когда у него положенные в бардачок патроны рваться стали. Генерала из огня все же вытащили, хотя на нем и галифе и китель уже горели. Вот и смотрите – сказал Серега.

- Погоди, Венк же потом у Берлина корячился?

- Так вылечили до апреля-то. Хотя там много чего было - перелом основания черепа, пять сломанных ребер, пальцы и еще всяческое.

- Ты к чему нам это все рассказал – не понял Паштет.

- А теперь кто мне разъяснит, как оно так вот - что ни шофера не подменить, ни фургончик какой санитарный приспособить с коечкой мягкой, чтоб спать в нем всю дорогу? Оно само по себе и так по-немецки очень - на двух работах с расстоянием в 200 километров. Но такое-то у нас бы даже не генерал - а майор бы сообразил. У немцев-то водил было куда больше! И в итоге - просранная операция в Померании и оперативный отдел оказался без начальства в самый для них пиковый момент. Но это немцы. Они вообще - странные. Мне вот еще более нелепую ситуацию рассказали, я уж точно думал, что - врут, не может такого быть. А он - божится, что все так и было, перепроверялось не раз. И точно, потом в инете нашел! – торжественно заявил бугуртщик.

- Ну давай, трави дальше! – разрешил Хорь.

- Это не травля, все точно! – даже обиделся латник.

- Верим, рассказывай давай. А ты помолчи, не мешай, лучше сам слушай! – прекратил свару миролюбивый Паша.

- Ладно, напустились вона!

- Так вот, продолжаю. Про другого генерала - бригадефюрера Монке.

- Эсэсовец, понятно. А звание - это какое? Генерал-лейтенант?

- Генерал-майор. Ну так продолжаю. Берлин горит, фюрер застрелился и отравился одновременно, русские победили. А этот Монке аккурат командовал войсками, которые рейхсканцелярию защищали. Ну раз Гитлер помре - смысла держать позицию нет. Известно, что уже капитуляция подписана и утром надо оружие сдавать, лапы вверх и по лагерям. А этому Монке в плен никак нельзя...

- Понятно, руки в кровище по локоть...

- Если бы - у него руки в кровище по колени были. Причем и у нас отметился, и англичане с американцами на него длинный зуб имели, своих немцев без суда вешал и расстреливал, кого посчитали дезертирами, говоря короче, хорошо всем нагадил, везде, где был. Понятно, что и свора у него сбродная по большей части из таких же головорезов была, хотя там и из люфтваффе были тыловики и моряки и черт знает кто еще. Но основная масса - эсэсманы. Которым высморкаться или чихнуть куда труднее чем человека убить. И решил он со своей бандой в 2000 рыл уходить ночью на прорыв. Благо наши уже чуточку расслабились, а кое - где и победу праздновать взялись.

И выгоднее всего было уходить по тоннелям метро...

- Погоди, метро же затоплено было? – показал знакомство с предемтом Хорь.

- Не все и не везде и после того как вода волнами растеклась и раненые с гражданскими потопли, оказалось, что водичка стоит самое большее на метр глубины. Зато русских нет, а неудобство в виде мокрых штанов не так страшно, чем сибирские лагеря. Просочились до ближней станции метро, спустились - и уперлись.

Монке не понял, что такое? Он пробрался в голову колонны - а там запертые ворота перекрывают туннель. И стоят два работяги из персонала метро. Безоружные, но с ключами от этих ворот. И заявляют на голубом глазу, что согласно инструкции от 1927 года после полуночи ворота должны запираться до утра и посторонних лиц, не относящихся к метрополитеновской братии и без наряда на работы, подписанного соответствующим метрошным начальством, они пропускать не имеют права. Поэтому военные должны обратиться к соответствующему руководству - а иначе - хода нет. Инструкция - вот, ознакомьтесь.

- Это да, по-немецки. И - не пустили?!

- В самую тютельку. Инструкция-то вот! В своем праве люди! И две тысячи матерых эсэсманов, вся эта банда убийц и головорезов повернула оглобли, пошла по верху, где их наши и накрыли. Сам Монке вместе с ними попал в плен. Когда это рассказывал на допросе - переводчику начальство не поверило, приказало дважды, чтобы точно переводил. Хотя куда там точнее.

- Честно, не фантазируешь? – удивился Паштет.

- Вот не надо меня обижать. Ничего не придумал, все до точки точно.

Хорь только плечами пожал. Похоже было, что он эту историю знал.

А Пауль – вспомнив этот разговор – задумался.

Как использовать эту информацию?

Ничего толкового в голову не приходило.

[1]Примерно: «Хыспыадин каепытын. Евто дохтур. Моехт помостч». (остфриз.диал.нем.)

Иллюстративный материал: https://author.today/post/244123

Глава 2. Непонятки с другой стороны, большей частью оставшиеся Паше неизвестными.

Гауптманн скривил самую недовольную гримасу услышав доклад зольдата. Он знал с десяток наречий немецкого как бы языка, но у этих дураков с севера был самый нелепый диалект. Нельзя сказать, что он ничего не понял, но радости особой не испытал.

Он не доверял врачам, потому как однажды его уже лечил надутый спесью ученый индюк, причем делал все по ученым правилам и даже внимательно рассматривал мочу в прозрачной стеклянной колбе.

А потом закатил капитану такое кровопускание, что больной чуть не сдох. И денег это стоило невиданно много, а кашель прошел потом сам, всего через полгода. Капитан был уверен, что выздоровел потому, что молился тогда от души и преподнес богатые дары в две церкви и монастырь. Вот Бог и смилостивился.

Приведенный лекарь ответно таращился на встретившего его офицера (хотя поди пойми – никаких знаков различия нету, только одет почище и шатер нормальный – на манер малой армейской палатки. Но по сравнению с остальными – богачество налицо.

Капитан гордился своим красивым шатром.

Стоявший перед капитаном человек не понравился ему сразу же, напомнив о кровопускании, потерянных деньгах и чертовых врачах. Но, как человек воспитанный, гауптманн протянул руку в палатку, старый слуга подал ему оттуда залихватскую широкополую шляпу, которая заставила Пашу вспомнить фильмы про мушкетеров. Потом немец прикоснулся двумя пальцами к краю и пролязгал высокомерно:

- Гауптманн Генрих Геринг!

Лекарь натурально обалдел. Вовремя справился с собой и внимательно вглядываясь в лицо стоящего перед ним (Похож? Не похож?) отрапортовал не менее бодро.

- Ишь хайсе Пауль фон Шпицберген! (Меня зовут Пауль из Шпицбергена!)

- Фон Берген? - сморщился как-то брезгливо капитан наемников.

- Шпицберген! - поправил его Паштет. Гримаса собеседника ему категорически не понравилась. Что-то там было в этом Бергене неправильно.

Генрих повернул голову и сказал что-то в палатку. Что именно - Паша не понял, только вздрогнул от ясно услышанного "Карл Маннергейм". Час от часу не легче. Оттуда, из палатки, тут же вышел бедновато одетый пожилой мужик и поспешно вынес столик раскладной и тройку раскладных же стульев, после чего куда - то ухрял быстрым шагом. Капитан наемников сел, сделал приглашающий жест в сторону второго стула и явно приготовился кого-то ждать. Паштет сел, поблагодарил и постарался прокачать собеседника. Но что-то не очень хорошо это у попаданца получилось. Разве что было видно, что почему-то этот тип злится.

Хауптманн Генрих Геринг, по прозвищу «Наковальня», был действительно, как обычно, невероятно зол. Он, вообще-то, был добрый малый, опытный и умелый зольдат. Просто, видно, ему Ангел попался какой-то нерадивый, и судьба вечно его обманывала и подставляла. Порой – довольно жестоко. Злые языки поговаривали, что даже и кличка у Генриха полностью звучала как «Жопа-Наковальня», а иные даже называли его «Стальной Задницей» - справедливо полагая, что будь седалище хауптманна из какого-либо иного материала – оно бы давно треснуло, ото всех полученных от судьбы пинков.

Но, произносили такие речи или те, кто был значительно выше по званию чем Геринг, или те, кто был далеко, и потому уверен, что хауптманн их не услышит. Потому что обиды Генрих-Наковальня не сносил, и палашом, также и другими видами благородного оружия, владел весьма ловко. Да и командир он был толковый и бывалый.

Ему просто не везло.

Вот и в этот раз. Казалось бы – такой заманчивый найм, к московитскому королю Йохану оборачивался на деле дьявол знает чем! Геринг тут же перекрестился, ибо поминать имя врага человеческого, пусть и в мыслях, не стоило. Ну, если рассуждаешь о своих делах, конечно. Хауптманн был очень набожным человеком, и строго придерживался Заповедей. Ну, разумеется, когда дело не касалось его кошелька, здоровья или жизни. Не то, что эта сволочь… Говорил же им, молиться, три раза в день, не меньше! Молитва, и только молитва отгоняет хворь! Если бы все молились, причем искренне и горячо – то и не заболел бы никто! А так… Этот сброд только воровать и жрать гораздый, все про Бога забыли и думать, вот их и наказало высшей силой.

Началось вроде неплохо – из оборванцев, дезертиров и нескольких недорогих но вроде бы все же зольдат, он еще в Мемеле сколотил свою роту. Ну, не совсем роту... За свой счет, конечно же, уговоривший его на контракт хитрый тевтон денег вперед не заплатил. Сослался на то, что дорога дальняя до московитского короля, и мало ли что может случиться. Тогда Геринг просто решил, что тевтон, по обыкновению вербовщиков, просто прикарманил деньги. Зато, обещал тот, что по приходу московиты сразу выплатят его роте на два месяца вперед жалования!

И Генрих купился, когда узнал, что Йохан и впрямь набирает наемников. Точнее, продался. Про московитов ходило много небылиц, но все соглашались с тем, что они чаще платят, чем не платят. Что лишний раз доказывало, что они варвары. Но, золото – оно везде золото. А дела у Наковальни опять шли не очень хорошо, и выгодный найм был очень кстати, тем более, что воевать на стороне московитов было куда полезнее, чем наняться к ливонцам или полякам у которых как раз с русскими опять шла заруба.

Как всегда бывало у Наковальни, поначалу все шло даже слишком хорошо. Вербовщик мигом устроил роту на шедший к русским корабль (на деле весьма потрепанное деревянное корыто, которое кораблем можно было считать только спьяну). Купец был рад такому грузу, как рота солдат, шел он к русским порожним. Практически все товары были запрещены к ввозу в Московию. А еще был рад потому что на этом дурацком море пиратствовали все.

Долго и нудно перечислил шкипер - шведы, поляки, датчане, литовцы и англичане грабили друг друга, как умели. И все вместе строят каверзы проходимцам из Любека. Те отвечают взаимностью. А пару лет назад тут даже русские каперы были, точнее нанятые Йоханом, потому что у их морского атамана Карстена Роде московитов в командах не было ни одного. Геринг согласился, всяко лучше проплыть на корабле до какого-то прибалтийского порта, чем тащиться пехом. Обозом и скакунами обзавестись не удалось, потому как коней и воинские грузы перевозить в Московию тоже было строго и издавна запрещено всеми, кто тут властвовал - даже и прусским герцогством. На такое решались только самые нахальные контрабандисты, знавшие тут входы - выходы. Ну и англичане, разумеется. Они были самыми отпетыми контрабандистами.

А перевозить людей не воспрещалось, пусть даже и вооруженных. Почти семьдесят типов, пока без обоза, вполне поместятся на одном корабле, особенно если потеснятся, как селедки в бочке. Плюс удалось скинуть малость платы за обязательство отражать атаки пиратов, если они встретятся и защищать корабль в промежуточных портах.Семьдесят солдат-это немалая сила! Если пираты их рассмотрят, то абордаж явно провалится.

Хауптманн зло сплюнул. Кто ж знал, что сатанинский тевтон ни капельки не врал! Действительно, путь в Московию оказался длинным. Да что там длинным! Он был просто невероятным каким-то! Плавание оказалось как раз недолгим и не очень скучным, с пиратами довелось встретиться - вроде это поляки были из Гданьска, но шепелявые хамы увидели толпу вываливших сгоряча на палубу стрелков, и тут же трусливо показали корму. Догнать этих наглецов оказалось невозможным, так, просто напугали. Оставалось только сожалеть, что так легкомысленно обнаружили себя, захваченное суденышко - шкипер назвал его "пинка" - дало бы неплохую прибыль, если б удалось его захватить. Стоили эти деревянные плавучие сараи, по мнению сухопутного капитана, несуразно дорого. Увы, ветреная Фортуна упорхнула на раздуваемых свежим ветром парусах!

Высадились в весьма приличном порту Вредеборх, который сам купец - шкипер называл Тольсбург. Тут сидел московитский гарнизон и Наковальня не без удивления обнаружил, что дикари вооружены новехонькими мушкетами и знают, что такое строй. Даже пушки у них были.

Генрих рассчитывал, что вполне можно тут и остаться на дальнейшую службу, но московитский наместник - хмурый детина с острым взглядом - принять их на службу не захотел, послав в Москву. Мог и сам себе под крыло взять, но не захотел. Правда, все же нашел возможность что-то подкинуть "царевым немцам" на поход хоть в виде муки с крупой. И оне пошли к Москве, с свеженаписанной подорожной грамотой и припасами в счет жалования. Хотя властвовал на этих землях король Магнус, но обращаться к нему было без толку - он был посажен на трон Йоханом и плясал под дудку московитов.

Капитан Геринг спросил у наместника, сколько ему идти до Москвы? Оказалось, что три недели быстрого конного марша. И гораздо дольше, если пешего. Наковальня не очень поверил, что до города Плесков понадобится самое малое неделя ходу, потом две недели до Фышнего Фолочка, а потом еще две недели до Москау. И зря не поверил.

Пройди они столько по Европе – уже пересекли бы десятка три границ! А тут… они и границы-то толком не пересекали! Везде тянутся совершенно одинаковые поля и леса, одинаковые деревни. Встреченные купцы с серьезной охраной (к сожалению – слишком серьезной!), подтвердили, что они идут на Москову правильно. Наковальня сначала обрадовался – еще немного, и столица, эта самая их Москау. Как бы не так! Плыли дни. Рощицы сменялись полями, поля – болотами, болота ельником, ельник снова сменяли березовые рощицы. И никакой столицы. Очень удивляло, что у этих московитских варваров был весьма строгий порядок. Устроить характерную для шаставших по Европе наемников "детскую шалость" ограбив что ценное и тут же свалив в соседнее государство, которое тоже размером с салфетку, тут было невозможно, уделы у местных властителей были великоваты и за наемниками присматривали строго. Дураков проверять местные нравы и законы не нашлось, тем более, что в общем - кормили неплохо.

А теперь вот вся рота заболела и дрищет безбожно и непотребно. Уже шестерых потеряли от такой ерунды, а так как капеллана по малолюдству роты не удалось нанять, пришлось читать отходные самому капитану. И до Москау еще было идти две недели самое малое.

- Две недели, Карл! - сказал тогда хауптманн своему каптенармусу Карлу Маннергейму, шведскому дезертиру и редкостному прохвосту, с которым они разменивали уже далеко не первый пинок судьбы.

- Еще две недели нам еще придется кормить эту сволочь за наш счет!

Да, именно так – ведь известно, что пока войска не встали на довольствие основному нанимателю, по пути их кормит командир. И было не понять - радоваться ли тому, что всего солдат набрал вместо полагавшихся для полнокровной роты трех сотен всего шестьдесят шесть человек или огорчаться. С одной стороны - меньше расходы, с другой - смех, а не рота.

Хауптманн сидел, неприветливо глядя на незнакомца. Что-то категорически в нем не нравилось Генриху. Но он не мог понять, что же именно. При этом что-то еще и не позволяло просто прогнать чужака. И эта непонятность злила Наковальню все сильнее.

- Какого дьявола тебе от нас надо? Мы не платим всяким шарлатанам – совсем уж неприветливо поинтересовался Геринг.

Лекарь «Пауль из Швейцарии» (Paul von Schweizer Bergen, как послышалось Герингу - Пауль из Швейцарских гор) снова что-то непонятно начал говорить об излечении, вроде настаивая, как можно было понять, что это довольно легко и просто. То есть откровенно врал. Наковальня разозлился уже всерьез, и готов был кликнуть зольдат, чтобы те вышвырнули шарлатана из лагеря, по пути намяв ему бока.

Но тут, совершенно неожиданно, подскочил Карл. И не просто так, а неся, словно заправский подавала в немецких кабаках, недешевые бокалы из его же, Наковальни, командирского добра, а также бочонок с вином, между прочим, тоже весьма недурственным, вина себе Генрих выбирал сам.

Капитан просто обалдел от такого поворота – с чего бы вдруг его старый товарищ так проникся гостеприимством к этому незнакомому шарлатану, что оказывает ему такие почести? Но Карл, с улыбками и вежливыми присловьями расставляя посуду и разливая вино – повернувшись к нему, округлил глаза и состроил такую гримасу, что Наковальня и думать забыл злиться. Если уж пройдоха Маннергейм устраивает такую пантомиму лично, значит, что-то тут не то.

И, произнося краткую здравицу, похоже, не понятую швейцарцем, но, тем не менее, им поддержанную, хауптманн, делая вид, что смакует вино, теперь уже цепко и старательно осмотрел гостя. И впал в такое оцепенение, что если бы не Маннергейм, начавший, в меру понимания обеих сторон, обсуждать вкус вина со швейцарцем, то, пожалуй, гость бы что-то заподозрил.

Перед Наковальней сидел молодой мужчина, очень и очень крепкий, здоровый и хорошо кормленый. При этом одет он был в какую-то совершенно простолюдинскую одежду. Стеганая военная куртка, похожая на гамбезоны или как их называли местные - тигелеи. Такие же штаны, кожаные сапоги, странноватый берет.

НО! Какого КАЧЕСТВА была эта одежда! Швы, материал, детали… Сапоги, по виду самые простые, сшиты по - московитски - эти варвары вшивают голенище в головку, европейцы делают наоборот. Но КАК они сшиты! Невиданно ровные стежки. Ювелирные швы.

Генрих попробовал представить, сколько стоят такие сапоги… и понял, что, вероятно, он значительно беднее этого чертова швейцарца! Даже сапоги стоили столько, что он едва смог бы их купить! А вся его одежда…

А ружье? Двуствольное, замки замотаны тряпкой, но отчего-то опытный хауптманн чутьем вояки знал – не фитильные, как минимум – колесцовые, а то и ударные испанские новомодные. Но, даже не видя замков, только от взгляда на стволы – у Наковальни стали раздуваться ноздри, как у почуявшего кровь волка. Стенки стволов в дульной части были тонюсенькие, чуть толще пергамента! И соединены были стволы так искусно, как еще и не приходилось видеть Генриху, уж немало оружия в руках подержавшему, в том числе и многоствольного. Такая толщина металла означала, что или ружье непременно разорвалось бы при выстреле, или то, что металл на стволах – высочайшего, небывалого качества! Очень изысканно сделанный приклад, хороший мастер делал, добротное оружие всегда удобно и красиво.

И ценно. А стоит такое ружье… Хауптманн снова прикинул, и снова огорчился – даже после окончания найма у короля Йохана, и всех выплат, он, наверное, не смог бы такого ружья купить. Нож на поясе швейцарца не отличался чем-то особенным – но по поводу его качества и стоимости Наковальня уже не сомневался. Как и по поводу прочей амуниции и снаряжения этого «лекаря».

Он весь стоит втрое дороже, чем вся наша «рота», вместе с пушкой! - мелькнула мысль в голове Геринга. Он даже подумал, что если «швейцарский лекарь Пауль» пропадет в этой забытой Богом московитской деревне… Но, словно прочитав его мысли, с намеком кашлянул Карл. И Наковальня поспешно отогнал кровожадные помыслы… до поры, как минимум. И дело было именно в том, сколько стоило все, что было при этом Пауле. Никто не станет просто так шляться, нося на себе целое состояние.

Да еще – прикидываться при этом небогатым человеком. Да еще и так неумело прикидываться. Ясно, что вся эта «простая одежда» пошита за огромные деньги, у очень, ОЧЕНЬ дорогого мастера, как и простенькое, без особой отделки на видимых частях, ружье. Сразу ясно – очень богатый человек ЗАХОТЕЛ ВЫГЛЯДЕТЬ бедным. Но – короля выдает осанка, как говорят сволочи - франки. Генрих не любил французов, хотя и признавал, что у тех хорошо подвешен язык.

Богатый человек просто не захотел купить дешевую одежду и оружие, а заказал подделку под них, причем очень и очень дорогую. Не очень умно, но как раз понятно. Чтобы носить грубые тряпки простолюдинов, надо привыкать к ним с детства. А как небрежно он обращается со всем этим богатством! Так, словно это обычная одежда, к которой он привык и не очень-то дорожит.

И завершал весь этот маскарад факт отсутствия у Пауля холодного оружия. Демонстративное, можно сказать, отсутствие, словно швейцарец всем хотел заявить: «Нет, я не дворянин и не военный, даже и не думайте!»

И тут Наковальня всерьез задумался. С одной стороны, такие маскарады богатых и влиятельных людей (то, что Пауль богат – очевидно, а богатый человек не может не быть влиятельным!) означает, прежде всего, тайны, интриги... и серьезные неприятности. «Наковальня» Генриха инстинктивно напряглась. С другой стороны... это означает деньги. Очень, очень большие деньги. Тут главное не ошибиться. А ведь, выходит, что все складывается неплохо – ведь Пауль сам к ним пришел, а значит засранная, в прямом смысле слова, рота швейцарцу зачем-то нужна!

Более того – тот зачем-то хочет вылечить их всех. Интересно, зачем? Уж явно не из-за денег! И вряд ли он так уж нуждается в полусотне кое-как вооруженных бродяг в подчинение – захоти он, и мог бы нанять деревенских, и получилось бы едва ли не лучше. Выходит, что-то другое ему надо. Что? Может быть, ему нужно просто спрятаться? Затереться среди зольдат, и пройти незамеченным... ну, например, в ту же Москау? Наковальня не первый год мотался по свету с железом в руках, и вовсе не был ни дураком, ни наивным юношей. Он прекрасно знал, как много значат всякие тайные дела и секретные миссии. И какие в этих делах риски. И ставки. И выигрыши.

«Главное – вовремя соскочить с этой лошади», – подумал хауптманн, уже приняв решение. И, перехватив взгляд Карла, утверждающе мигнувшего ему одним глазом, понял, что тот пришел к схожим выводам. Как говориться, если Фортуна повернулась к тебе задом – главное не упустить тот момент, когда можно будет задрать ей юбку.

Карл, пронырливый прохвост, налил еще. Выпили.

«А никакой он не швейцарец», – подумал капитан, пропуская мимо ушей болтовню Маннергейма.

Швейцарцев, как положено настоящему немцу, Генрих терпеть не мог. Нелюбовь эта имела старые корни – те и другие давно были конкурентами в наемническом деле. Так вот этот Пауль ни языком, ни видом, ни одеждой на грубиянов швейцарцев похож не был. И руки у него слишком уж мягонькие, у швейцарцев они – как лошадиное копыто, из-за мозолей. Так что не швейцарец. Это вранье. Но обычно люди врут, смешивая правду с ложью. Так проще. Генрих был готов поставить десяток флоринов в заклад, что Пауль – настоящее имя этого «лекаря».

Берген. Что-то такое слышал. Городок такой есть рядом с Дюссельдорфом. Какая-то грязноватая история с палачом…

Точно! Был маскарад у герцога, супруга владетеля земель станцевала с молодым незнакомым красавцем, потом заставила его снять маску. И оказалось, что это бергенский палач, как-то ухитрившийся пролезть на маскарад! Позорище страшное, с таким гнусным отребьем благородной даме не то, что танцевать нельзя, разговаривать не стоит, честь замарана будет навечно! Даже и казнить наглеца бесполезно – честь не восстановишь. Но герцог не зря там был главным – быстро сообразил, что делать и просто-напросто тут же прямо на балу произвел этого проходимца в рыцари, моментально сделав допустимым танцы его супруги с этим негодяем. Единственно, на чем отыгрался сиятельный владетель – нарек бывшего палача Шельм фон Берген, потому как был новоиспеченный рыцарь изрядной шельмой. Но вроде бы тот род Шельмов уже давно вымер. Нет, вроде бы не то.

Генрих знавал еще один род фон Бергенов, из Швабии, но там все были с медно-рыжими шевелюрами. Этот ни капли не похож. Да и говор…

Все-таки – зачем этому богатею благодетельствовать дорогущим врачебным умением, которое по карману только очень богатым людям, и, тем более, тратить лекарство драгоценное, на рядовой нищий сброд? Капитан переглянулся с пройдохой Маннергеймом, и тот чуть заметно опустил на миг веки. Что-что, а они умели работать в паре! И потому, подливая в стаканчики весьма приличное вино, Карл и Генрих взялись узнать у гостя – кто он, зачем, почему и все остальные вопросы. Геринг выступал за главного и пел соловьем, а Маннергейм задавал наводящие вопросы, и смотрел за слушающим россказни капитана Паулем.

К четвертому бокалу Карл так и не смог понять – кто сидит перед ними, потому как гость показывал редкую неграмотность в даже широко известных делах.

– О, да, сам великий король Генрих Второй отметил мои блестящие знания и храбрость, а также воинское искусство! Я должен был возглавить его гвардейцев, приказ уже был почти написан, но злосчастная судьба – доблестного Короля поразил на Большом рыцарском турнире капитан Монтчертпобериегогомери и корона осиротела. Вы знаете, даже великий медикус Везалий пытался спасти короля, но раны от щепок разломавшегося копья были смертельны! Копье попало прямо в забрало, преломилось и пронзило голову короля через глаз! Я был безутешен! Все рухнуло! Пришлось наниматься к Кеттлеру, командору рыцарского ордена! С ним я, конечно, тоже был знаком. Вы понимаете, как много я потерял? – спросил печально, но горделиво гауптманн Геринг.

– Кстати, вы, Пауль, конечно, знаете про великого медика Везалия? – невинно глянул Маннернейм.

– К сожалению глубокому, но – нет, – отбрыкнулся Паштет, чертыхнувшись про себя.

Карл постно похлопал глазками. Как ученый лекарь не мог знать анатома, описавшего в нескольких здоровенных томах все до самой мелочи про человеческое тело, и известного всей Европе лекаря Везалия, прославившегося многими славными делами и еще более – самой темной чертовщиной, швед понять не мог никак.

Геринг не понял, что гость отозвался на вопрос Карла и потому пояснил:

– О, это просто, мой друг, король был щедрым, великодушным и помнил добро. Я спас ему жизнь – заметьте! – дважды, и он, как благородной души человек, собирался воздать мне соответствующие почести! С королевским размахом, как это заслуживали мои деяния и подвиги! Увы! Проклятый рыцарский турнир, чертов, дьявол его раздери, график Монтбудьоннеладенгомери! А ландмейстер Тевтонского ордена Готхард Кеттлер – скупердяй, нудный и душный жмот, готовый за ломаный грош спорить неделю! Никудышный полководец, безмозглый глупец, ни разу не послушавшийся моих советов! Ни разу! Само собой разумеется – поэтому он, медный лоб с чугунными мозгами, проигрывал все сражения, в которые только ввязывался! Наша храбрость и доблесть не могли преломить злую судьбу этого болвана! Все же не зря говорили люди, что два оленя и два льва счастья не принесут! Как в воду глядели!

– Извините, капитан, про каких львов вы говорите?

Геринг очень удивился.

– Герб Курляндского герцогства был четверочастным. В первом и четвертом полях герб Курляндии – в серебре красный лев; во втором и третьем полях герб Семигалии – в лазуревом поле выходящий олень с герцогской короной на голове. Вы не знали?

– Увы. У нас на Шпицбергене ничего не слышали про Курляндию и, тем более Семигалию, – искренне сказал гость.

Его собеседники переглянулись.

Капитан пожал плечами и продолжил, заново переживая перепетии своей злосчастной судьбы.

– За две недели до Рождества глупый Кеттлер осадил московитский замок Лаис.

– Лаюс. И он был не московитский, а тевтонский. Русские его заняли и обороняли, – мягко поправил Карл.

– Если король Йохан пожалует мне за службу и советы вон ту деревушку, – она станет моей или будет московитской? Кто владеет – тот и хозяин! – огрызнулся уязвленный рассказчик.

Каптенармус покорно пожал плечами и скромно потупил взгляд.

– Вот! Мне говорили, что раньше здесь были новогородские земли! А теперь тут другой властитель! И не спорь!

Карл совершенно не спорил.

Капитан был отходчив и уже продолжил свое повествование дальше.

– У нас было достаточно кнехтов, много орудий и мы просто обязаны были победить. Замок Лаис невелик, московитов было всего впятеро больше, чем нас, так что все козыри были в наших руках!

– Если не принимать во внимание дурака-командующего! – очень вовремя вставил Карл, разливая вино по оловянным бокалам и чуточку на столик.

– О, да. Я поверил его честному слову, хотя и были подозрения. Из зольдатов моей свежей роты самое малое пятеро были как раз ранее наняты рыцарями и остались практически без порток, да еще и расстались с нанимателями очень плохо, просто сбежав. Ни единого гроша они не получили за год службы. Ни единого, Карл! Но мне лично сам ландмейстер поклялся святыми Иеронимом, Гервасием и Протасием, что мы получим и деньги и хорошую добычу! Ха, добыча и впрямь была хороша! Выпьем за холод, грязь, голодуху и нищету которые бравый зольдат всегда получит полной меркой при любом состоянии дел! – поднял бокальчик Геринг. Браво мигнул сидящим за столиком.

И немедленно выпил.

Остальные собутыльники не отстали.

– Да! Кеттлер сразу же погнал войска на штурм! Когда мы подошли к самым стенам, оказалось, что на всех нас приходится всего пять лестниц! Нас было больше тысячи и на всех нас заготовили пять лестниц. Всего пять, Карл! И эти лестницы не доставали до края стены на десять футов, самое меньшее! Московиты палили в нас безнаказанно из своих допотопных мушкетов, швыряли сверху каменюки и всякую дрянь, а мы могли только ругаться и грозить им кулаками! Моему другу, бесстрашному Гансу Утермарке, здоровенный булыжник расколол шлем, храброму Гансу Гау прямо в лицо угодили дохлой кошкой! Очень давно сдохшей кошкой! Эти московиты воюют совершенно не по правилам, Карл! – по привычке глянул на своего каптенармуса разгневанный капитан. Они часто выпивали вдвоем и такое дружеское обращение было обычным.

– Утермарке даже сознание потерял, хотя все знают, что у него дубовая голова! – кивнул Маннергейм.

– О, да! Пришлось его тащить на руках, словно благородную даму, потерявшую сознание от услышанного грубого слова! Так получилось, что у нас не было для храброго Ганса флакончика с нюхательной солью! Но нам еще повезло – на тех, кто пытался лезть по лестнице слева от нас вылили со стены бадью с дерьмом! Тебе смешно, Пауль, а у того кнехта, что уже почти докарабкался до верха стенки от неожиданности и от скользоты сорвались руки и подошвы, он собой снес всех, кто был ниже на лестнице! – печально усмехаясь, сказал капитан.

– Они там поломали себе руки и ноги. И внизу сложились в огромную кучу дерьма, потому что многие покалечились и больше ни на что не годились. А уж вонища там стояла! – опять кивнул Маннергейм.

– По мне, так уж лучше дерьмо! Тех, кого обдали кипящей смолой, цирюльники уже спасти не смогли, – возразил капитан.

– Мерзкая штука – смола. Затекает под доспех и потом одежду не снять, кроме как оторвать ее вместе с прикипевшей кожей и мясом, – передернулся каптенармус.

Генрих грустно и глубоко вздохнул. Молча поднял бокал.

Все выпили, каптенармус налил еще. Хауптманн молвил:

– Несмотря на всю нашу храбрость первый штурм провалился совершенно бесславно. Стоило ожидать, учитывая талант нашего Кеттлера!

– Он снова проявил долбесть! – со значением произнес ехидный Маннергейм.

Пауль глянул вопросительно. Не понял каламбура. Каптенармус поморщился, раньше эта шутка всегда вызывала хохот у собеседников.

– Зима тогда стояла мерзейшая. Ночью бьет лютый мороз, а днем теплынь и вся грязища размякает и течет. За шиворот – с потолка землянок, и по дну и стенкам окопов. Все время мокрые ноги и сопливый нос. Московиты долбили по нам из пушек постоянно, им проще со стен, – летит ядро дальше. Наши проклятые канониры старались вовсю отвечать и били метко, но два орудия русские ухитрились ссадить со станков и повредить стволы. То ли черт им помог, то ли там были немецкие зольдаты, которые учили этих дикарей стрелять. Но, разумеется у нас было и пушек больше, и воевать мы умеем лучше, – через три дня пальбы удалось разломать русским стену сверху донизу. На десяток футов пролом получился.

– Не больше шести пи, – возразил командиру раскрасневшийся Маннергейм. Видно было, что он снова переживает ту давнюю историю.

– Да, Кеттлер на совете брякнул, что пролом в тридцать пье, но там было десять, Карл.

– Прошу меня извинить, господа мои, но что такое пи? – спросил внимательно слушавший гость. Хозяева переглянулись.

– Карл долго общался с испанцами, вот и подцепил от этих негодяев такое название. Правильно говорить – пье! – попытался внести ясность хауптманн.

Видя, что лекарь хлопает глазами, Маннергейм зашел с другого конца:

– По-нашему это – стопа. Мера длины. – Он показал свою ножищу для примера. – У англичан – фут, у итальянцев – пьеда, а у испанцев – пи.

– Думаю, Пауль, что у московитов все же были либо шведские либо немецкие учителя. Их парламентер вышел в полном соответствии с воинским этикетом. Мой приятель, Генрих Штедин, комтур Голдингена, точно так же по этикету принял для обсуждения предложенные московитами условия капитуляции. И что делает дуралей Кеттлер? Собирает совет из офицеров и заставляет нас отказать русским в сдаче, чтобы взять замок штурмом! Дыра в стене есть? Значит, штурм! Болваны из Ревеля его поддержали. Я им толковал, что они совершают ошибку, но меня не послушали! О да, это была колоссальная ошибка!

– Почему ошибка? – заинтересованно спросил богатый лекарь.

– Если бы мы приняли сдачу, то московиты оставили бы нам и замок, и пушки, и все припасы нетронутыми. Мы бы выпустили их только с оружием и без обоза. С одним зарядом к мушкету и знаменами. Нам бы достался целехонький замок и все добро в нем.

– А русских можно было бы легко перерезать, когда они оказались бы в чистом поле, – согласно кивнул головой Маннергейм.

– Именно! В конце концов мы так соблюли бы все условия сдачи, а то, что атаковали бы русских в десяти лье дальше никак не было бы нарушением подписанных позиций договора! Мы ведь на войне и вовсе не обязались вообще не нападать на врага, – воодушевленно подхватил гапутманн.

– А! – понял Пауль из Шпицбергена и отсалютовал бокалом.

– Вот-вот! А эти глупцы захотели славы! Мы так долго совещались, что московиты успели за проломом выкопать ров в пол-пики глубиной, чтобы вам было понятно – это десять пье, да еще и временную стену из бревен за ним сделать. И все подготовить к встрече!

– Горячая получилась встреча! Закатили нам порку! – печально кивнул Маннергейм.

– О, да! Карл тогда был в колонне ревельских кнехтов, их тупое начальство захотело славы и им дали возможность проявить себя, послав колонной к пролому в стене! Безмозглые тыквы, ослиные задницы! Их напыщенных командиров, этих болванов-гауптманов – Вольфа фон Штрассбурга и его напарника Эверта Шладота – скосили первым же залпом. И кнехты, оставшись без командования, тупо поперли в огонь, пока не попадали в ров. У русских ни одна пуля не пропала даром, ни одно ядро! Все полетело в глупое мясо. Карлу чудом повезло. Просто чудом! И еще то, конечно, что он остался тогда в тылу и не пошел с колонной! Из двух ревельских рот, – а это семь сотен зольдат и офицеров, – обратно домой вернулось полторы сотни! – возбужденным тоном сказал Генрих.

– Да, господа! – кивнул головой Пауль из этого, как его там.

– Но дальше еще хуже было! Уж в этом можете мне поверить!

Гость вдруг спросил у Маннергейма странное:

– А у вас тут Мюллер, Гиммлер, и Борман есть?

– Мюллеров аж трое! Гиммлер... нет, Гиммлера нету, даже не слышали о таком, а Йорген Борман, плотник, помер второго дня, – немножко озадаченно спросил швед.

– Понял! – кивнул Пауль и, спохватившись, попросил капитана рассказывать дальше.

Хауптманн даже и не заметил этой сценки. Он снова переживал то бурное время, когда был на дюжину лет моложе.

– У нас из-за глупого командира положение было ужасное! У нас не было мяса, вина, пива, круп и хлеба! Когда мой зольдат принес мне зайца – это же был праздник!

– Пороха тоже не было! – добавил квартирмейстер, заботливо подливая вино.

– И это тоже! Денег нам Кеттлер тоже не дал! С меня сапоги сваливались, так я отощал! Просто позор какой-то, а не война, гром небесный в жоповую дырку дурака Кеттлера! – ругательски ругался захмелевший капитан.

– О, да! Русские глумились со стен, приглашая нас пообедать в Лаюсе, показывали нам хлеб и бутылки с пивом да вином! А еще у них все время кричали петухи, это особенно злило. Разумеется, они нарочно не ели этих птиц, чтобы показать, как у них все хорошо в замке! – подтвердил раздумчиво Маннергейм. Почему-то он внимательнейшим образом рассматривал сапоги Пауля, торчащие из-под легкого столика.

– А что дальше? – спросил заинтересованно Пауль, убирая ноги под себя.

– Мы прекратили осаду замка. Русские стояли на стенах и показывали нам всякие неприличные жесты. Даже голые задницы! Но мы не обращали на это внимания! – несгибаемо сверкнул глазами Геринг.

– Действительно, можно подумать мы голых жоп не видали! – кивнул с усмешкой Карл.

– Отступление было ужасным. Холод, голод и совсем нет дорог! Пришлось тащить сатанинские пушки на себе, выдергивая их из одной глубокой грязи, чтоб они тут же засели в еще более глубокой! Как добрались до Оберпалена – не пойму, видно бог нас хранил. И что же? И в Оберпалене – ни денег, ни жратвы! Жидкая каша для всех!

– Зато было много водки! Очень много!

– О, да, Карл! Можно было купаться в этом прекрасном напитке. Увы, все пошло еще хуже, потому что пить на морозе – нехорошо! У меня в роте трое зольдат замерзли – один совсем, двоим наш цирюльник-хирург отпилил отмороженные ноги. И конечно, как говорил мой друг король Генрих Второй: «Стоит только запустить пьяных солдат в город – он обязательно сгорит!» Мы отпраздновали в Оберпалене скудное Рождество – и полгорода сгорело! Вот тогда стало ясно, что дальше ничего хорошего нас там не ждет! Проклятый Кеттлер не выплатил нам ни гроша... Что оставалось делать – раз они не соблюдали договор, нам не было никакого смысла оставаться под командой таких болванов! Я сколотил новую роту из тех, кто тоже не хотел оставаться, из твердокаменного Кеттлера выжать деньги было невозможно, значит и делу конец! К чертовой матери рыцарей! Мы нанялись к полякам. Тоже не ахти что, но там все-таки что-то да перепадало, – заявил Генрих.

– Себя эти негодяи не обидели! Я уверен, что Лоренц Берг... – начал Карл.

Пауль встрепенулся и спросил:

– Кто это?

– Он – профос герцога Финляндского Юхана в Ревеле тогда был, так вот он неплохо поживился невыплаченным убитым кнехтам жалованием, когда в Ревель вернулся в лучшем случае каждый пятый. Да и мерзавец Кеттлер не остался в стороне! Жадные негодяи! Но они сами угодили в яму, которую копали другим!

– Да, Карл! – кивнул гордо головой гауптман.

– Что было дальше? – проявил интерес Пауль.

– Это же совсем просто и понятно! Мы с Карлом покинули войско рыцарей, слава тебе, Господи! Неужели вы думаете, что после такой потери они могли воевать дальше? Само собой – разумеется нет! Года не прошло – московиты разгромили войско этих дуралеев при Эрмесе! Из трехсот тяжелых рыцарей Ливонской конфедерации пало в бою двести шестьдесят, а остальные попали в плен. В плен, Пауль! Десять комтуров и сам ландмаршал Филипп фон Белль! Причем московитов было всего в 12 раз больше. Разумеется, если бы мы там были – исход сражения повернулся бы в нашу пользу. А так – они пожали плоды жадности и скаредности тевтонской! И даже тогда у них не хватило мозгов их бараньих, чтобы позвать на службу нас с Карлом. И спросите меня – что дальше произошло с орденом Ливонским? – пафосно произнес на полном серьезе Генрих.

– Что? – послушно спросил Паштет.

– Через год от ордена остались рожки да ножки, и все его земли ушли литвинам и полякам! Так проходит слава мирская! Был – и нету! А что, Пауль, вы не слыхали ничего в своей Швейцарии об этих событиях? – спросил Геринг.

– Простите? – явно не понял гость.

Пришлось втолковывать вопрос иначе и с помощью Маннергейма. Наконец лицо тайного богача осветилось лучом понимания.

– Господа! Я не из Швейцарии, хотя слыхал про эту страну. Я – со Шпицбергена! – пояснил он, как само собой разумеющееся.

Собеседники переглянулись.

– Где это? – первым задал вопрос Карл.

– Это там, на Севере! Далеко! – махнул Пауль неопределенно рукой, захватив полгоризонта одним махом. Опрокинул пустой кубок и засмущался.

– Знаю! – твердо сказал Карл, поднимая полегчавший бочонок.

– Отлично, – обрадовался гость.

– Но как вам удалось проехать земли псоголовых язычников? – всерьез удивился Геринг и покачнулся от волнения на трехногом своем табурете.

– С собачьими головами? – удивленно переспросил Пауль.

– Дружище Генрих, псоглавые живут гораздо южнее, у Индии! – уверенно заметил знающий многое в этом мире квартирмейстер.

– Я знаю из первых рук! Мне рассказывали английские мореплаватели, а они это слышали своими ушами от прославленного капитана Горсея, который туда плавал и даже воевал с псоглавыми туземцами! Уж он-то врать не станет! – уверенно ответил Генрих.

– Слыхал я про этого капитана… Между прочим, я точно знаю, что он – шотландец!

– Ты уверен, Карл? – нахмурился капитан.

– Богом клянусь и святым Варфоломеем! Так что немудрено, что этот шотландский враль нашел псоглавых на далеком Севере. Да, может, он и слонов там нашел? – иронично поднял бровь ушлый квартирмейстер.

– Да, он говорил что-то, про то, что от псоглавых получил несколько бивней слоновой кости! – призадумался бравый капитан. На его лице отразилось детское разочарование, словно у него отняли любимую игрушку.

– Там не живут такие, как вы сказали! – твердо сказал Пауль.

– Шотландец! Жаль, не знал раньше, – грустно сказал Геринг.

– А что не так с ними? – спросил гость.

– Врали! Уж на что англичане горазды соврать по любому поводу, но шотландцы еще хуже. Ни слова правды! Еще и редкостные скряги, хуже Кеттлера, хотя куда дальше! Даже поляки – и те лучше, хотя между нами, немцами, – и да, Карл, я помню, – шведами, – сказать, никчемушные людишки эти поляки. Одна суета, да гордыня неуместная.

– Швейцарцы все же хуже! – перебил поток капитанского сознания Маннергейм.

– Эти нелюди вообще не заслуживают упоминания, – вскинулся зло гауптманн.

– Не понимаю вас! – замотал крупной башкой таинственный гость, аж его беретик свалился. На подкладке был какой-то материал, вроде виденного когда-то Карлом китайского шелка. И стоил тот китайский шелк по весу алмазов. Квартирмейстер добавил деталь в копилку, отметив и странную кожу, из которой был сделан берет. Очень тонкую и отлично выделанную.

– Что непонятного? Швейцарцы – воры, убийцы и грабители, для которых нет ничего святого! Они не берут пленных, любая война с ними – плохая. Обычаи у них – дикарские и нехристианские. Если сосед в шеренге испугался и побежал – заколоть его обязаны те, что рядом, даже если он их родич! Если швейцарец отказывается идти воевать – соседи жгут ему дом со всем имуществом и выгоняют ко всем чертям! Если он не убивает пленных – режут его свои же, это у них воинское преступление! Они только недавно перестали резать всех подряд – теперь щадят женщин и детей...

– Да и то это после того, как они там у себя в горах друг с другом передрались и поняли, что этак сами себя уничтожат! – добавил Карл.

– Вы воевали со швейцарцами? – не без труда выговорил гость.

– Пару раз встречались. Но, к счастью, Фортуна нам улыбнулась! А в плен их брать бесполезно, они нищие и выкупа не платят за своих никогда. То ли дело – шведы! Вот это – вояки, клянусь шляпой святого Никанора! – гордо сказал Маннергейм.

– Шведы? – уточнил осовелый Пауль.

– Конечно! Хотя в войне Кальмарской унии нам пришлось воевать против них, но это – дельные вояки, и выкуп платят! Хотя в конце войны тоже у всех деньги кончились – и у поляков, и у датчан, и у любекцов, потому пришлось наниматься к Йохану. Неплохая работа, скажу я вам, тем более, что, скорее всего, тут даже и воевать не придется. В прошлом году тартарья сожгли Москау почти всю и ограбили всю эту страну догола. Так что теперь им тут делать нечего еще долго, пока московиты не накопят сокровищ и пока они опять не полезут. Будет спокойная сытая служба, это я вам говорю, я, гауптманн Генрих Геринг, а я очень хорошо разбираюсь в военных хитросплетениях!

– Нас могут послать против тех же датчан, – с кислой миной заявил квартирмейстер.

– О нет, Карл! Московиты хитрые, своих тартар они посылают в Ливонию, а нас, – немцев – против чужих тартар.

– Тартары? – пристально глянул Пауль из Шпицбергена.

– Да, тартары. Это так называют московитскую кавалерию.

– Нет, Карл, это другие племена, которые тут живут. Они даже по вере другие. Кстати, мой друг, а какой вы веры? – глянул прямо в глаза гостю Геринг и перекрестился. Следом сделал крестное знамение Маннергейм, а потом гость тоже достаточно внятно сделал то же, но на вопрос не ответил. Пришлось спрашивать еще дважды, наконец – понял. Подтвердил, что христианин. Но вроде не католик. Хотя показал свой крестик – так не такой, как у московитов. Капитан внес эту странность в список других таких же, спросив про другое:

– Итак, теперь перейдем к делу. Господин ученый лекарь берется вылечить моих зольдат. Это хорошо. Также вы желаете, как я понял слова Ханси, вступить в нашу роту, хотя вы доктор, а не цирюльник. Во время боя доктору делать нечего. У вас есть мушкет, так что я мог бы вас взять стрелком. Могу предложить также место при пушке. Там тоже не хватает людей. Оплата – соответственная, как полагается. А вот за работу лекаря мне заплатить вам сложнее. Чего вы хотите за потраченные лекарства и вашу работу? Денег сейчас у меня пока нет. Но я могу выдать вам лошадь, я вижу, что вы недавно были в седле. Куда делся ваш конь? – спросил как бы невзначай Генрих.

– Он утонул в болоте, – поняв этот вопрос сразу, ответил странный гость.

– Также у меня как раз есть свободный человек, которого я мог бы передать вам в слуги, – ловко и незаметно выкопал капитан перед лекарем ловчую яму. Пауль понял вопрос опять же не сразу, подумал, кивнул. Этим он подтвердил, что в своей оценке незнакомца и Карл и Генрих не ошиблись. Богач, не привык считать деньги и к военному найму отношения не имеет, так как нигде и ни в какой армии командир не давал слуг своим воякам, это всегда было личным делом каждого, кто готов был тратить деньги на слуг.

Договорились насчет коня, – и тут странный гость опять удивил, потребовав всю сбрую и седло. Грамотный в верховом деле оказался, кто б подумать мог! При этом он загибал пальцы, отчего Карл и Генрих опять переглянулись.

Дело в том, что он пальцы загибал. А все знакомые обоих наемников при счете как раз пальцы – разгибали. Только нормальные европейцы делали это начиная с мизинца, а местные московиты – наоборот, с большого. Но никто никогда пальцы не загибал, перечисляя разные предметы.

Торговались довольно долго, в итоге сошлись на том, что кроме коня со всей сбруей и седлом, а также слуги с руками и ногами, отдадут Паулю мушкет, запас пороха и пуль, а также кое-что из вещей помершего три дня назад мушкетера Ганса Шрёдингера. В конце концов у мрачного этого типа была и железная каска и кожаный колет, которые прибрал к рукам ловкач Карл.

Договорились, что лечение начнут с завтрашнего дня, на довольствие поставят тогда же и имущество Пауль получит утром. А вот слугу с диким русским именем Нежило пришлют сейчас прямо.

Лечение начнут завтра с утра, после молитвы, а пока господин доктор может поселиться в палатке, что с краю слева – там как раз места много, трое оттуда померли. Когда же Карл подготовит контракт – сердечно добро пожаловать в роту! Впрочем, каша еще осталась, так что гость может поужинать.

Это очень почему-то не понравилось странному Паулю, и он заметил, что свой шатер поставит себе сам – поодаль, ближе к ручью. Хозяева переглянулись, пожали плечами. С тем странного гостя и отпустили.

– Я так и не понял – из кожи какого животного у него сделаны подметки, – задумчиво сказал Карл своему капитану.

– Да, я тоже такое впервые видел, – кивнул тот задумчиво.

– Но ты обратил внимание, как он сразу согласился на слугу? То, что он не вояка – мне сразу понятно стало, а к слугам он привык. И все же, какого черта ему понадобилось, прости Господи, у нас в роте? – задумался Маннергейм.

– Слушай, а не сатанинский ли это морок? Или подменыш? Я слыхал, что тут, в дикой Московии полно колдунов и ведьм – их тут не жгут, как положено добрым христианам, потому и размножились! – ответил Геринг чуточку напугано. Так-то он был храбрым воином, но потусторонние силы его мечу были неподвластны и он это знал.

– Нет, я проверил.

– Как?

– Налил ему в вино чуточку святой воды с бамбергским наговором от колдовства. Клянусь лысиной святого Елисея: будь он из нечистых – ему бы стало плохо. А он и не поморщился. Это человек, капитан. Но будь я проклят – не простой. Буду за ним присматривать, – пообещал Маннергейм.

– Правильное решение, дружище, – одобрил его слова капитан, подумавший при этом, что за самим Карлом тоже присматривать придется.

Иллюстративный материал: https://author.today/post/250168

Глава 3. Здравствуй, новый чудный мир, и чуточку про пушкарей

Утром Паштет сразу понял, где он находится. По сухости во рту – явно на большом Бодуне. Подташнивало и голова гудела, все ж таки вино здесь – так себе шмурдяк. Вылез из палатки, стараясь меньше двигать чугунной головой и вспоминая фразу своей коллеги:

«Среди немыслимых побед цивилизации мы одиноки, как карась в канализации!»

Удивленно отметил, что ошибся. У самой палатки сидел тощий пацан в какой-то рванине, весьма жалкого вида, разве что лапти были большие и солидные.

– Ты кто? – удивился странному визитеру Паштет.

– Нежило я, герр лекар! – вскочил и тут же начал кланяться оборвыш.

– Русский? По-русски понимаешь? – еще больше удивился попаданец, у которого в измученном мозгу с грохотом рассыпался, не пойми с чего сложившийся вчера, образ слуги – этакого взрослого солидного Берримора.

– Литвин, православный, – кивнул головой пацан и затараторил, в общем, понятно, но все же с странным акцентом и с кучей полупонятных словечек, да еще и акцентом отлакировал.

– Стой, не барабань! – поморщился Паштет. Испуганный речитатив пацаненка сухим горохом протарахтел по уставшему мозгу. Черт, делать-то что с ним, с этим как его там, нежилым? А ведь еще и лечить надо всю эту артель сегодня... не было бабе печали – мешком не перетаскаешь, а вылетит – не поймаешь. Вроде так как-то.

До чего он вчера договорился?

С этим было сложно. Не потому, что он все забыл, – хоть и прищирбленный выпивкой, но мозг старательно запомнил все вышеперечисленное: коня, сбрую, седло со стременами, мушкет, колет с мертвяка, да каску. Проблема была в том, что Паша отлично знал одно – дьявол всегда в деталях.

Это в кино хорошо – схватил мушкет и давай стрелять! А тут, в этом не шибко уютном прошлом, явно были всякие нюансики и детальки, которые учесть никак не получилось. Просто потому, что процесс непонятен и неизвестен. И окажется, что без какой-нибудь медной ковырялки и деревянной пихалки и стрельнуть не получится.

Оставалось только грустно помотать башкой, вспомнив свое чувство превосходства над Лёхой, который попал, как кур в ощип, в незнакомое время со всеми тамошними сложностями. И ровно то же теперь с ним – опытным и знающим Паштетом. Потому как это он в 1941 был бы знающим... Кстати, а какой нынче год-то?

– Нежило!

– Тута я!

– Какой нынче год?

– Не вем, хозяйин!

Тоже хорошо. Черт, все сложно-то как! Надо вливаться в коллектив, а что это за шайка – понятия не имеется никакого. И вообще – что тут за порядки-то? Больно уж жадными глазами собутыльники... Стоп, какие собутыльники? Ведь пили из бочонка. Собоченочники? Ладно, на фиг, не важно. Так вот, смотрели-то они на Паштета – как девица на вампира-миллионера. Чем-то понравилось им имущество носимое попаданцем.

И на сапоги пырились, и на ружье. Хотя и сами не босые, и с ружьями у них тоже все в порядке. И вообще – не погорячился ли вчера, решив войти в эту компанию? Сначала мягко стелют, а солдатская жизнь – жесткая. Да еще вроде пушкарем намылился стать.

«Дуремар связался со старой террористкой по кличке Тротила. Это была ошибка», – подумал помятым мозгом Паша. По уму он, как попаданец, должен бы тут же помчаться к царю Йохану. К слову – а какой тут Йохан? То ли Иван Грозный, то ли его отец, который построил Иван-крепость напротив Нарвы.

Стоп, опять какая-то теберда. Грозного за жестокость прозвали Васильевичем, это общеизвестно, значит предыдущий царь Иван ему отцом быть не может, был бы Грозный прозван Ивановичем. За жестокость, разумеется. Значит между Иванами еще какой-то Василий затесался?

Надо признать, тут у Паши был полный провал.

Нет, что-то он такое помнил, про поражение в Ливонской войне Ивана Грозного. С другой стороны, хоть и понимал он быструю речь этого гауптмана Геринга через пятое на десятое, а про то, что Ливонский орден развалился и приказал долго жить – это как раз ясно прозвучало. Покопался в памяти – вроде больше за Йоханом Терриблем Иванов-царей не было. Уж не параллельная ли вселенная тут? С Йоханом Шестым, Седьмым и Одиннадцатым?

Посмотрел испытующе на своего новоявленного слугу. Тот засуетился, застеснялся. Опять же – а как его нанимать? И что с ним делать? Вот для начала, похоже, покормить его надо. Да, и помыть. И переодеть, а то какой-то Гекельберри Финн прямо, только без шляпы.

Раз на свете утро, надо преодолеть похмелье, прийти в минимальную хотя бы норму, и приступить к борьбе с заразой, поражающей роту. Ох, грехи наши тяжкие! Не трещала бы так голова! Попить – и умыться. И зубы почистить, а то во рту как кошки срали! Где тут у этих засранцев вода? Спросить некого, вчера сообразил, хоть и пьяный, поставить свою палатку поодаль, – а то немцы эти вокруг лагеря все засрали густо.

Стоп! Как это – некого спросить? У Паштета же теперь есть слуга! А раз у него есть слуга...

– Эй, ты, как там тебя! Неси быстро ведро воды, и чтоб вода была холодная и чистая! Не там бери, где эти засранцы, а где чисто! И лапы сначала себе помой, да не в ведре!

Слуга подхватился и унесся выполнять приказание. Паштет запоздало сообразил, что из-за отравленных мозгов не решил вопрос с ведром, у самого Паши ведра не было, да и у служки вроде как тоже не наблюдалось. Впрочем, Паштет вспомнил, как в армии им старшина говорил в ответ на намеки, что когда велено что-либо подмести, то не мешало бы и веник выдать?

– Найди. Прояви солдатскую смекалку!

И они находили. В случае со служкой (как бишь там его?) это будет тест на пригодность его к многотрудным обязанностям Паштетова слуги. Новоиспеченный господин попытался вспомнить, что там в разных романах говорилось про то, как нужно быть со слугами? Но что-то вспомнился только читанный в детстве роман «Три мушкетера», да и из него только то, что там слугу звали не то Планшет, не то Ноут. Блин, не Планшет, а Мушкет! И не Мушкет, а Мушкетон. Или Винчестер? Да хоть Анонимайзер, блин! Только голова сильнее затрещала от прокатившихся в ней чугунных мыслей.

Тут как раз явился юный литвин с деревянным ведром, на две трети полным водой. Остальное он расплескал, от спешки великой, как пояснил извиняющимся и приниженным тоном. Вода была… ну, относительно чистой, и даже почти что холодной. Солдатскую смекалку парень проявил, ибо где-то неподалеку кто-то громко ругался по-немецки. Паштет решил, что это орет хозяин пропавшего ведра, и принялся пить и умываться. Водичка погасила жажду, да и голове от водных процедур стало легче. Паштет решил не пользоваться зубным порошком, а почистить зубы одной щеткой. И так его слуга выпученными глазами разглядывал умывающегося хозяина, они, видно, тут не то совсем не моются, что ли, или моются всей ротой в одном ведре строго по должности, по очереди окуная морду в него. Хорошо, что не взял в поход в прошлое зубную пасту. Пена во рту – и примут за взбесившегося или эпилептика. А почистишь зубы зубной нитью – всем вокруг гарантирован культурный шок со смертельным исходом. Вчера у собоченочников зубы-то были – «мечта трудолюбивого стоматолога».

Раз голова выдает юмор и сатиру, значит бодун преодолевается.

– Эй, литвин, разведи костер, чтоб на нем вот это поместилось!

И Паштет показал слуге кружку, в которой он был намерен вскипятить чай.

– Зараз, милостивый пане, зараз!

И слуга дунул исполнять. На сей раз в лагере переполоха не было, то бишь никто из солдат не пострадал. И действительно, литвин ничьей алебарды на дрова не приволок, а пользовался дарами природы, добыв подозрительно быстро вязанку хвороста. Паша, стараясь не выдать заинтересованность, глядел, как пацан шустро и привычно вышибает искры, стуча чем-то по чему-то. Что это были за отломки – понять было невозможно, но споро и быстро загорелся маленький и почти бездымный костер, мальчишка явно имел немалый опыт. Да, спички тут не в ходу. А ловко этот малец подпалил ком сухой травы, виртуоз прямо.

Паштет набрал половину кружки воды, всыпал туда двойную дозу заварки (эх, раз пошла такая пьянка) и передал кружку слуге. Тот опять же ловко пристроил кружку к огню, при том очень удивившись такому диву, как стальная кружка. Чертовщина какая, они тут ко всему пашиному имуществу относятся, словно он с другой планеты.

Паштет ощутил какое-то двойственное чувство. Ему нравилось, что все кто-то за него делает, а не он сам, но Паштет ощутил себя немножечко рабовладельцем, и от этого было стыдно. Тоже немножечко. Ну, непривычно иметь слугу, да еще исполнительного. Прихлебывая чай, ощущая, как бодрость вливается в него, Паштет спросил слугу, сколько тот лет служит гауптману?

– Да я ему, паночку, не служу, я херру Шрёбдингеру услужал, а до того был в услужению у пана Жидяна, настоящий был шляхтич, только очень бедный, сабля да гонор, а сапогов не носил, но настоящий шляхтич, – гордо заявил мальчишка, мешая своим акцентом понять сразу сказанное. Но Паштет уже потихоньку приноравливался переводить чужую речь на нормальный текст, понимаемый. Правда его интуитивный переводчик работал как Промпт, и с теми же немцами вчера сильно глючил, давая полную ахинею в половине услышанного.

– Эге! Значит ты сам по себе получаешься? Не хауптманнов ты? – поинтересовался аккуратно Паштет.

– Не, какое там. Ничей я, – огорченно вздохнул мальчуган.

Паштет кивнул, понимая, что вчера слопушил и получил вместо порося – кота в мешке. Причем даже без мешка. Хитрая скотина этот Геринг, того и гляди – напарит. Ухо востро надо держать, вот что.

– А в слугах я с те пор, как татары на наш Мохнатин набежали и всех в полон забрали. Вот я из полона того и попал в слуги, – продолжил паренек, посматривая на кружку голодными глазами.

– Это какие татары? – спросил Паша, вспомнив коллегу Алика Ахмылова, который очень гордился тем, что он казанский татарин. Слуга удивился:

– Как какие – крымские вестимо.

– Так ты что, в Крыму побывал?

– Нет, милостивый пан, не пришлось. Мы с матерью и сестрою успели до Мохнатина добежать, а отец так и пропал где-то. Потом татары в замок вломились, кого побили, а остальных в купу собрали. Погнали к переправе через речку Слепород. А дорогою иные татарские загоны к нам полону добавляли – и из Рассудова, и из Грязного Ставка, и из Прирубок. Потом большой полон согнали на опушку Десятовского леса, и стали татары по слову своего аги нас оглядывать и разделять. В одну кучу отделили старых людей, в другую крепких мужиков и парней, нас, недорослых, в отдельную кучку, мы еще не догадывались, что нас ждет.

В голосе паренька послышались слезы.

– Баб и девок в третью купу. Потом подумали их начальники и тех баб, кто постарше, тоже отделили и подогнали к тем старым, что раньше отделили. А вышло дальше такое, что всех, кого старыми посчитали, сразу же порешили. Вам, паночку, это, наверное, не бажано слышать? – спохватился мальчишка.

– Да, ладно, рассказывай, – великодушно позволил пан Паштет. Сам усмехнулся от такого водевильного сочетания, но тут же стал серьезным. Сейчас надо срочно набираться информации, чтоб не быть глупым барашком среди матерых волчар. Десантирование прошло, теперь надо срочно плацдарм захватывать в этом времени, а то порешат – вон как пацан на кружку пялится.

– Мы уже стали ждать, что нас тоже порешат вслед за дедами та бабками, але мы татарского звычая не знали. А разбили нас на такие гуфы (тут юный литвин грустно улыбнулся), чтобы разделить на тех, которые до разного дела пойдут и за разную цену разойдутся. Старых побили тому, что они бы до Крыму не дошли, а коль дошли бы, то кто бы за них хоть акче дал. Крепких мужиков и парней на галеры гребцами продали бы. Ну, куда девкам в турских землях попасть придется, милостивый пан знает. Потом татары жребий метали, кому кто достанется, – продолжил слуга.

Пан кивнул важно, но при этом с тревогой вспомнив, что понятия не имеет – что здесь почем и какие тут деньги в ходу. Единственная серебренная чешуйка, полученная за медвежье мясо малоинформативна.

– Аге ихнему, звычайно побольше, – а между прочими делилось поровну, только у каждого добыча разная. Ну, чтобы никому обидно не было. Если ему красной девки не досталось, так хоть для галеры годный раб будет. Моим хозяином стал Узун-Ахмед. Невысокий такой татарин, в летах уже, на щеке шрам, но сила в руках огромная. Так, помню, взял меня за плечо, что испугался я, что сломает его, как щепку. Кормить нас не кормили, зато по десятку враз к речке водили, чтобы напились аж до утра, потому как до утра на речку не отведут. А кто сам пойдет, того из лука сразу застрелят.

Как татары стреляют, мы уже насмотрелись, так что сразу поверили. Пока до утра дожили, я уже не рад был, что татары меня еще в Мохнатине не убили… А спозаранку случилась Божья милость. Погнали нас, а на переправе через речку Десятуху, догнал татар его милость подстароста пан Остафий Долежецкий с загон-отрядом, век за его Бога молить буду, чтобы ему во всем счастилось! Те, кто до брода еще не дошли, те и остались живыми, да не отуреченными, а кого первым погнали, тех уже отбить не удалось, и что с ими сталось, только Матка Бозка знает... Меня с иншими в хвосте гнали, тому я и татарской ласки пробовал только день да ночь, а маму с сестрой от меня Десятуха отделила. Раньше хоть во сне их инде видел, а сейчас уже и нет.

Служка замолчал и глядел как бы внутрь себя, словно вспоминая этот день, когда его жизнь сломалась, как щепка в руках.

Паштет решил прервать молчание.

– А что дальше было?

– Да ничего не осталось и не було, паночку. Хата наша погорела, худобы тоже не збереглось. Отца так и не нашли, и какая его судьба була – невядомо. Инших в полон угнали, и остался я в чем был и с чем был, только волосяного аркана шматок в руках. Даже на конец Иудин того огрызка не хватило бы,[1] – пожал плечами слуга.

Паштет было захотел спросить, а для чего татары отбирали детей в отдельную группу, уже раскрыл было рот, но тут вспомнил некоторые вещи, про которые ему рассказывали, и понял, что ожидало эту группу по вечерам по дороге в Крым. И пожалуй детская участь была куда горше, чем у взрослых.

– А хауптман, значит, тебе не хозяин? – уточнил Паша, чтоб уж точно убедиться.

– Куда там! Если б я херру Хап-атаману служил – горя бы не знал! Пан, возьмите меня, я все делать буду, я смышеленый! – искренне взмолился мальчишка.

Паштет задумался, глядя на стоящего перед ним оборвыша. В башку лезло всякое непрошенное. Особенно то, что рассказывал ему сослуживец в армии, куда Паштет пошел вполне добровольно, рассчитывая «возмудеть и похужать». Но вместо физических упражнений и боевой подготовки его, как весьма сведущего в компьютерной технике, сразу загнали в штаб, где Паша год и проработал. Вместе с ним подвизался на кипучей штабной работе и ироничный полноватый хохол по фамилии Хомич, работавший до службы в рядах биологом и загремевший в армию в возрасте 26 лет. По складу характера и даже внешним обликом это был сущий Йозеф Швейк, но при том ухитрявшийся не подводить начальство.

Больше всего яда Хомич проливал, как ни странно, на своего соотечественника Билецького, служившего писарем. Антипатия была у двух украинцев старая и крепкая, как мореная дерево, другое дело, что Билецький был дурак, и потому его выпады и интриги, как правило, пропадали втуне, а Хомич, хоть и язвил, но делать реальные гадости ему было лень. Больше всего Билецького бесило, когда соотечественник называл его «мое подопытное животное». Дело в том, что специальностью Хомича было моделирование поведенческих реакций на шимпанзе.

– А твой отец кем был, Нежило? – Паштет наконец вспомнил, как зовут слугу. Впрочем, это «наконец» продлилось недолго, и он снова забыл это странное имя. Поди такое имя запомни. Да с похмелья!

– Казаком, ваша милость, в надворной страже пана Ружинского десятком командовал.

Вообще-то Паштету было пора идти, но ему как-то хотелось оттянуть момент лечения. Такое знакомое чувство, словно он не в этих лесах и не в этом отряде, разрази гром небесный все это и не меньше, чем на двенадцать частей, а к себе на работу собирается! Но что интересно – знакомость эта, хоть немного, но даже роднила с новым миром. И он продолжил тянуть резину привычно и с глубочайшим удовольствием.

– Про пана Ружинского расскажи мне.

– Он, паночку, в Мохнатине був, мабуть, каштеляном. Пробачьте, милостивый пане, я тоди недорослый та в таких справах не розумев ничого. Може, и иншого рангу, не ведаю про то. Высокий он був, з рудою бородкою, на белому кони... але пидстрелив його татарин, стрела в шию ушла, промиж шлемом та кольчугою. Вин намагався кровь зажати, але марно, вона таки сквозь пальцы протекала, ноги пана пидкосилися, та впав и не пидибрався. Жона у нього була теж, але що з нею було – не вем, може в замку загибла, може, трошки ранише. Татары на нас налетели, як яструб на качок, кто встиг до замку – той довше вильным був, кто не встиг, сразу в полон…

Нежило шмыгнув носом, потом вытер под ним рукавом.

– Того татарина, как его там, Ахмеда, ты еще видел?

– Так, паночку, видав ту стару падлюку ще раз. Кто-то воякив його милости пана Должинского по татарской башке шестопером вдарив, силы не жалеючи, но впизнати можно было. У Узун-Ахмеда, собаки, на груди такой малюнок був, вот я и признав його. Добрый удар був, шлем в татарскую бритую башку ажно вдавився. Дай, Боже, тому невидомому лыцарю за це довгого вику та тей ж силы в руце до старости, що прибив таку тварюку содомську!

Помолчали.

– Интересно, татары по дороге пленных кормят? – вслух задумчиво сказал Паштет.

– Нас, паночку, нет, но слышал я, что татары дают полоненным конину з пид седла.

– Что означает – из-под седла, что ли? – переспросил попаданец.

– Сыру конину, пане, нарезают пластами и кладут под седло. Татарин на коне скачет, конский пот мясо пропитывает, вот цим татары на походи соби годують. Вони говорят, що це йижа для справжних чоловикив.

– Ну, татары, да еще на походе – это еще ладно, но нетатарину такое есть…

– Ой, паночку, так разве они что-то другое дадут?! Либо сыроядцем будешь, либо ничого, до Крыму не дойдешь, волки твои кости по яругам растаскают. И так не все до Перекопу доходят, да и в Крыму що доброго вони побачат…

– Да, на галерах ничего хорошего быть не может, гребешь, пока жив, а потом тебя рыбам на корм выкинут, когда уже грести не сможешь.

– Да, паночку, а ще говорять, что их в магометову веру насильно обращають. То, мабудь, таке, що краще до Крыму помереть в степу, ниж душу продати та навик в аду палати, на негасимом вогнищи…

Паштет понял его не сразу, но потом до него дошло, что Нежило считает: стать мусульманином – это хуже смерти. Умом-то Павел понимал, почему так, но для него это было совсем не по нему. В его время так могли сказать только некоторые сектанты. Ну, так Паштет их воспринимал, хотя, возможно, это были не сектанты, а приверженцы всяких там протестантских церквей – все равно Паше их названия ни о чем не говорили. Может, в эту церковь в Штатах миллионы ходят, а, может, и горстка. Более привычные ему православные так фанатично свою веру не воспринимали. С Пашиной точки зрения, только эти сектанты и могли так оценить измену своей вере, как то, после чего и жить не стоит. Это было каким-то непривычным ощущением.

Паштет в раздумье отхлебнул последний глоток чаю и подумал, – а что касается его самого, то кто он с точки зрения веры, и как он должен себя вести? И, наверное, все же надо не выделяться среди здешних своей религией. Точнее, индифферентным к ней отношением. Судя по некоторым книжкам, в старые времена люди носили крест на груди, молились хоть иногда, крестились. А, еще и постились! И еще ругались именем бога и разных святых. Вот это-то Павел точно мог и делал. Хорошо, хоть этому учиться не надо.

Но вот с молитвами как быть? «Отче наш» по-церковнославянски Павел-то знал, еще помнил по латыни «Pater noster…» и не дальше. Но вот он сказал, что происходит из придуманного Шпицбергена. А что за вера должна быть в том самом Шпицбергене? По идее либо католическая, либо протестантская. У католиков молитвы на латыни, а протестанты на родном языке молятся.

Значит, надо для себя перевести «Отче наш» на немецкий, и периодически молитву целиком или частями воспроизводить. Да, он слышал, что у протестантов очень много сект или вариантов было, да и есть, у которых свои мнения о том, как молиться, кто будет детей крестить – товарищ по церкви или какой-то специальный священник, поститься или нет. То есть если сказать, что у них в Шпицбергене не постятся или постятся только раз в году по три дня, то это само по себе не дивно, ибо бывает такое.

Кому-то это не нравится, ибо он считает, что этого мало, но вот, вспомнилось нужное выражение: «Каждый читает свою библию». А это значит не только читать, но и понимать, а оттого и решать, сколько дней в году поститься и можно ли жениться четвертый раз, если первые три жены умерли. Ему, как родившемуся в ином времени, это как бы вообще не проблема, но так только кажется.

Женщины раньше часто умирали в родах, поэтому невезучему молодому человеку можно было оказаться трижды вдовцом лет так в двадцать. И все – дальше тебя уже в церкви не повенчают. Хоть греши, хоть отрезай. Да, Паша незадолго до похода про это читал статью, только человек после ситуации трижды вдовца пошел в монастырь и стал каким-то известным церковником и писателем. Ну да, на простое и без венца сожительство могли и косо посмотреть, потому как толерантность – это слово не из тех времен.

Тут Паштет обнаружил, что Нежило-то продолжает рассказывать, а он увлекся своими мыслями и пропустил. Ну, в принципе слуга на подобное не должен обижаться – это девушка может фыркать, и даже посылать кавалера лесом и полем, а слуге ... Потребует хозяин повторить прослушанное, так и повторит без всякого. Судьба у него такая. Но что еще важное Паштет хотел сделать, кроме как заставить слугу повторить рассказ? Кстати, и с какого же момента? Ага, с того, что какой-то воин татарину голову качественно разнес ударом. И Паштет затребовал повтора.

Нежило без вздоха вернулся к рассказу. Оказалось, что прозвище Узун-Ахмед – это получается такая шутка над покойником, потому как означает «Длинный Ахмед», а на самом деле татарин был невысок. Еще трех татар тогда словили живьем, но они были простыми людоловами, так что обменять ни на кого бы не удалось. Вот если бы того агу, но татарский начальник ушел от погони. Поскольку он и татары могли вернуться, да еще в большей силе, то пан Должинский решил не испытывать судьбу и вернуться. А пленных татар приказал посадить на кол

– Вы, милостивый пан, ведаете, что на кол сажать – это такая казнь, что особого уменья требует. И, если кат его мает, то казненный дня три еще живет и постоянно своего бога молит о милости все эти муки прекратить. А смерть все не приходит и не приходит. Большое искусство – так человека на кол сажать. Говорят, что не во всяком воеводстве такой кат есть, а у прочих жертва быстро помирает. А у пана Должинского часу было обмаль. Потому татарам просто острую жердь вогнали, да так, чтобы они после того не выжили. А сколько им еще зубами скрипеть, або от боли волком выть – то не наша справа. До завтрашнего света не дотянут и гаразд. И скажу я вам, паночку, когда глядел, как их казнили, душа моя милосердия не чуяла, а только бажала, чтобы не умерли они сразу, а хоть до вечера корежились. И ще бажав бы Узун-Ахмеда на такой жердине видеть, но тому счастье пришло помереть быстро и как человеку, а не как он заслужил, сын жабы и гадюки.

Потим я священника на исповеди спытав, не грех ли это – так думать? Отче подумал и сказал, что если это и грех, то невеликий и прощению Божьему подлежит. Я еще долго хотел кату в ученики пойти, та навчитыся цей справи, щоб татары у меня так долго с жизнью расставались, и им часу хватило проклясть не только тот час, когда в наезд собрались, но и когда в магометову веру вошли и на свет Божий народились!

Голос Нежила аж зазвенел от сдерживаемых эмоций, но ненадолго. Потом он увял и буднично сказал, что в учение к кату он бы пошел, но кто его слабосильного-то возьмет? Чтобы все казни и муки проделать – сила нужна, а иногда казнят или мучают сразу нескольких. Если же его на место ката поставят кому-то плетей всыпать, то он свалится от усталости раньше, чем наказанный. А меч для казней больше него самого потянет.

Паштет только смог подумать про тайны здешних душ – как много всякого в них скрывается, только успевай челюсть с пола отпавшую подбирать. И как-то прочитанные им раньше романы и просмотренные фильмы ему показались простенькими детскими комиксами, что ли.

Пора было вставать, в который раз подумал Паштет, но вместо вставания снова спросил:

– А ты как попал к господину Герингу в роту?

– Через пана Жидяна и его баницию.

– Что-что? Поясни-ка, а то я тебя не понял. Особенно про бан.

– Пробачьте, пан, я людина неосвидчена, тому щось-то не так казати можу, бо в судейских делах тильки вони сами щось розибрати можуть. Пан Жидян, у которого я служив, тоди в Луцькому старостви... Ой, пробачьте, це було уже при пане Чарторийському, тоди вже Волыньске воеводство стало! Пробачьте, пане, бо попутав!

– Давай, дальше рассказывай, но не путайся! – строго велел Паштет.

Вообще Паштету были пофигу такие детали, переименовали уже тогда это воеводство или нет, но он подумал, что надо как-то строго себя показать. Может, даже этому Нежилу по шее дать, но до того было не дотянуться. Да и, собственно, за что? Нет, он что-то быстро господином себя вообразил, что карает за искажение титулов других господ! И, чтобы скрыть смущение, Паштет скомандовал:

– Рассказывай давай!

– Так, паночку милостивый, тогдашний мой господин пан Жидян был из Кременецкого повета, та мав там невеликий маеток. Але найшовся там добрый сусид, якому маеток пана Жидяна бильше подобався, та виришив вин цим маетком сам володити. Тому собрав усих друзив та родичив, озброився, та зробив наезд на Берези. Таку маеток назву мав. Зранку приихали, батьке пана Жидяна по голове чеканом дали, парубков побили, та усих з дому выгнали. А маеток стал вже того сусида, пана Остои-Корецкого. А сам пан Жидян тоди кудись-то поийхав, тому коли повернувся, то з маетку у нього залишились побитий батько, ще два слуги, теж побити, да то, що на пане Жидяне було одето та в кишенях звенело. А батько ого в недовзи помер, бо вдарили його важко, да и старий вин тоди був. И залишился пан Жидян наодинци зо свитом, без грошей та маетку. А був хоча и не дуже багатий, але достатньо заможный пан. А залишилось ему сабля, гонор щляхетский, та кобила,на якой вин з маетка пойхав по справам. И аничогисенько бильше. Видправився вин до пана Остои-Корецького, щоб тому выклик зробити. Але сусидний пан пана Жидяна на двир не пустив, до нього не вийшов, тому його как бы на бой не вызвали. А порубать його хлопов вин не змиг би, бо тих понад пятнадцать було, да з гаковницами.

Вони бы його застршелили, та усьо. Повернувся пан Жидян та пийшов правду шукати, то у воеводи, то у суди... З воеводою ничого не выйшло, бо пану князю Чарторийскому той сусид родичем доводився, а потом ще пан Жидян ще якесь недобре слово князю казав... А суд теж довго тянувся, а ще так трапилося, що його паперы на шляхетске звання та маеток у пана Остои-Корецкого залишились и кудысь-то зникли. Мабуть, спалены були, або на пыжи их порвалы.

Тому як пидтвердити, що пан Жидян доси хазяин? Паперив-то немае. Стали звати свидкив, а пан Остоя-Корецкий привив багато власных свидкив, яки ротились та божились, що Берези йому чи продали, чи за борг виддали. Тут, я пане, сказати не можу, бо пан Жидян про це говорил и так, и сяк. Писля жидовской горилки – про борг, писля меду або вина – про продаж маетка. Ви, милостивий пане, догадуетесь, що ци свидки були з лепших друзив пана Остои-Корецкого.

Або з его загоновой шляхты. Були добри пани, що пана Жидяна кохали та придтримували, гроши йому ссужали, поки справа рушилась, та на суд ходили та за пана Жидяна же слово говорили, але усьо марно. Коли пан Жидян зрозумив, що Берез йому не бачити, вин крулю Жигимонту написав, але той йому теж не допомог. Так усьо и текло, як ричка з болота, але потим трапилось так, що пан Жидян та пан Остоя-Корецкий вич на вич зустритились. Пан Жидян мовляв, що це був честный бий, який миж шляхтичами бувае, але пан Остоя-Корецкий, коли йому легче стало, казав, що це була спроба його замордувати та пограбуваты.

Тому пану Жидяну кепсько стало, бо цей суд був бы швыдче та немилостивей, и багато тих, кто йому допомогав, вид нього видвернулися, бо грабеж та спроба морда – це зовсим инша справа, чим до того шла. Тому пан Жидян не став дочекатися, коли його в Луцкий замок посадят, а, може, и до ката справа дойде. Тому вин утик, спочатку до Киеву, потим до Бобруйска, потим до Несвижа... Але судьба його догоняла.

– Ты говорил про какой-то там бан или как еще?

– Так, паночку, вична баниция пану Жидяну вышла. Тоди усякий староста, що його на своей земли зустритить, повинен був його смерти предати. Тому и пан Жидян довго на одному мисти не сидив.

– Что-то Жидян как-то не по-польски звучит...

– Паночку, так дид пана Жидяна не поляком був, а армяном. Його за якись-то заслуги круль Жигимонт нобилитував, а Березы вони за свои кошты куплялы. Тому призвисько на ихней мове було майже таке, але иншим до языку неподобно. Тому их сначала Жевдян называли, а пизднише Жидян. Так и залишилось.

Нежило что-то продолжал рассказывать, а Паштета увлекла аналогия известного ему термина «бан» и этой вот «баниции». Что интересно, ему вспомнилось какая-то шутка из сети, что потом в Польше настолько порядку не стало, что некий шляхтич Ляш на решения о баниции стал класть с прибором, а сами судебные решения, которых у него было до фига, пришивал к подкладке одежды и показывал всем желающим. И никому до этого дела не было. Суды пишут, а Ляш гуляет и хихикает, что есть еще место на подкладке для новых приговоров.

Дикие люди, дикое время! Прям как у нас пресловутые лихие 90-е!

– Герр фон Шпицрутен? – раздалось над ухом.

– А? – удивился Паша. И тут же поправил говорившего: – Фон Шпицберген!

Оказалось, за болтовней пропустил подошедшего тихим шагом солдапера. Незнакомого, но на первый взгляд – матерого. Похоже – немца, потому как из короткого лаяния на этом самом языке, которым впору браниться, понял – герр гауптманн уже ждет герра доктора.

Чувствуя себя немножко как перед виселицей, Паша гордо встал и пошел за этим мушкетером. А чтобы было не так тошно, начал про себя распевать залихватскую ковбойскую песенку с непонятными словами. Получалось в переводе что-то этакое:

Если бы не этот Джо-Ватный глаз,

Я был бы женат уже очень давно.

Откуда ты пришел? Куда ты направлялся?

Откуда ты явился, Джо-Ватный глаз?

То есть заведомо идиотское, но уж больно мотивчик был позитивный.

Капитан Геринг все-таки был матерым командиром. Вся его сбродная банда, гордо называемая ротой, стояла перед его палаткой и слушала его внушения. При этом даже строй держала на вкус Паштета вполне прилично – две шеренги, все чин чином. Да и сам лагерь – четкий, в центре палатка гауптмана, перед ней как бы улица, образованная другими шатрами.

Вот на этой улице и стояли сейчас Пашины пациенты. Не менее полусотни.

Паштет терпеть не мог публичных выступлений, но, как говорится в поговорке: взялся за гуж – не потолстеешь! Хауптманн как раз заканчивал говорить что-то, что «промпт» попаданца перевел совершенно несуразно, и понять сказанное не получилось. А вот то, что хауптатман, повернувшись, увидел приближающегося лекаря, съехал с темы и объявил о надвигающемся лечении – это было понято не только стоящими в строю, но и самим доктором.

Вояки уставились на Паштета. Он, соответственно, – на них. Поиграли в гляделки, в ходе которых мысли у Паши в поврежденной вчера алкоголием голове метались как галки у колокольни. Черт, надо было вчера не спать валиться и сегодня не болтовню слуги слушать, а наметить план действий. Не успел. Нужно чуточку выиграть время. Внезапно вспомнилось из читанной давным-давно книжки про то, как Насреддин лечил ростовщика – для выигрыша времени велел развести костер, а потом всем молиться, но ни в коем случае не осквернять молитвы думами об обезьяне.

Так, есть идея!

– Господин хауптманн! Прежде всего мы должны помолиться святой... – Тут у Паши возник короткий затык, потому как он кроме Асклепия никаких божественных сущностей, завязанных на медицину, не знал. Асклепий же не годился, как язычник. Молнией в судорожно напряженных извилинах проскочила искра – вспомнил виденную в Великом Новгороде могилу святой и ляпнул: – ...Параше Сибирской!

И сам испугался. Ну, что поделать, если ту деву так звали? Чертовы ассоциации.

– Я не слыхал о такой святой! – буркнул тихо лекарю Геринг.

– Она канонизирована римской церковью год назад, широко не известна еще. Но очень помогает страждущим хворями! – привычно соврал Паштет.

Хауптманн пожал плечами и отдал приказ. Подчиненные послушно сложили ладошки и забухтели каждый на свой лад. То же сделал и Геринг, посчитав, что от молитвы худа не будет, а свежесделанная святая еще не завалена кучами просьб разных дармоедов и скорее ответит верующим. То, что лекарь соблюл субординацию и не полез через голову командира отдавать распоряжения и польстило Герману и показало, что этот странный чужак имеет военный опыт. Что опять же вызвало вопросы, на которые он пока не мог найти ответа.

– Теперь я выдам на каждых двух человек по одной пилюле. Они должны разделить пилюлю пополам и съесть, поминая всю кротость господа и милосердие его. Завтра выдам еще лекарства. Пусть относятся бережно – оно освящено архиепископом Бабэльмандебским! И еще, господин хауптманн, – надо, чтобы они выкопали траншею и гадили отныне только в нее! – вспомнил азы гигиены новолепленный доктор.

– Это еще зачем? – удивился Геринг.

– Для того, чтобы дьявольские миазмы болезни мы вернули их пославшему! – Паша ткнул пальцем в землю, перекрестился и этот жест повторили остальные, опасливо поглядев туда, куда Паша ткнул пальцем.

После этого лекарь, вспоминая, как мог, рассказанное ему в аэропорту, выдал пилюли, выдирая их из пузырчатых блистеров. Пациенты таращились на его действия недоверчиво. Потом, под его пристальным взглядом, поделили и сожрали лекарство. Совершенно неожиданно нашелся крикун, который посмел воспротивиться поеданию таблетки, заявив, что лучше сдохнет, чем будет себе рот портить не пойми чем от шарлатана какого-то! Он вопил это настолько убедительно, что стоявшие рядом с ним тоже принялись роптать.

Геринг и глазом не моргнул, а только кивком головы вызвал стоящего с края строя рыжего детину.

- Профос! Пять палок по глупой заднице для просветления глупой головы. Пока – без усердия!

Экзекуция была выполнена моментально и отработанно.

Крикун упорствовал в своей ереси и потому получил еще пяток. Впрочем, вид трудолюбивого профоса, который механически лупил палкой по тощей бледной заднице наглядно показывал, что работа эта ему хорошо знакома и лупить дурня по заду он может круглосуточно несколько дней кряду. Да и не одного этого дурня, а хоть и всю роту.

- Мы должны идти в Москау и получить там деньги за службу. Пока вы дрищите – мы маршировать не можем. Если вы перестанете садиться орлом по тридцать раз в день – мы быстро придем к деньгам. А ждать одного дурака, пока он тужится на каждом лье пути, рота на марше не может. Мы его все равно потеряем, так что лучше это сделать побыстрее! Господин капитан – еще добавить? – влез очень уместно и толково разъяснивший ситуацию Маннергейм.

Геринг величественно кивнул.

- Простите бога ради, господин хауптманн! – возопил поумневший бунтарь.

Его простили, но не очень спешно, так что пять палок он еще ощутил на своей шкуре. Остальные бунтари мигом притихли.

Некоторое время ушло на создание полевого сортира «а-ля вермахт» – с жердями над свежей траншеей и прочими удобствами. Видно было, что воякам это непривычно, но капитан имел авторитет и умел им пользоваться. А парочку недовольных он сам огрел палкой по хребтинам, отчего те сразу в разумение пришли.

Все это время Пашу не отпускала тяжелая дума, даже две – не сдохнет ли кто из этих бродяг в ходе лечения – выглядели-то они паршиво, прямо сказать, а вторая – не слишком ли он погорячился, вставая в строй этого военизированного сброда? Может, свалить, не связывая себя обязательствами?

Быть попаданцем самому оказалось весьма и весьма сложно. Так-то, разумеется, в книжках все было проще некуда, а тут, черт их дери, даже год непонятно какой и что за Йохан на троне – черт поймет! Но очень озадачило, что русские за своего не приняли, категорически отправив к иноземцам. Которые тоже за своего не посчитали. Другое дело, что в банде этой, громко названной ротой было явно всякой твари по паре. Даже одеты они были стремно, и внятно определить моду было очень непросто. По сравнению с этой ротой покинутое общество будущего представлялось просто одетым на один шаблон, да оно вообще было униформированным и куда как однотипным в сравнении. На всех джинсы, все идут, таращась в айфоны, куртки, шапочки максимум трех разных типов, шести раскрасов. Не, ну были фрики явные, доводилось видеть разных юродивых, но в целом – хоть всех строем води.

А тут у одного башмаки с задранным носом, у другого, рядом – какие-то кожаные постолы, третий в сапогах, и портки у одного буфами с разрезами, откуда торчит другая ткань, у соседа в облипку внатяжку штанишки, а у третьего – портки словно из магазина рабочей одежды, мало не из дерюги и пуговицы здоровенные, металлические на ширинке. Причем, похоже он этими пуговицами гордится. И шляпы у всех разношерстные и куртки. У кого куцая, у соседа – наоборот, долгополая. Пестрое вроде все, а в целом – бурое какое-то сборище. Черт их поймет.

Категорически было неясно Паше – куда это его вляпало. Но точно – не петровское время и не пираты карибского моря – никаких треуголок, шляпы посконно круглополые. Три мушкетера? Тоже нет – у этих не изящные кремневые мушкеты, а весьма грубые самопалы. Или у мушкетеров тоже фитили были? Черт их подери, не вспомнить. И да, три мушкетера – дворяне были, как и кардиналовы гвардейцы. А эти – забулдыги бомжеватые.

Хотя у нескольких человек – самые настоящие шпаги. Дворяне? Но вид у этих дворян самый подзаборный. Правда, у остальных еще хуже. Ни одного толстого – жрут, значит, невдосыт. Да и вообще – потасканные, та еще компашка, если честно. Зато у каждого либо кинжал на поясе, либо нож офигительных размеров.

С другой стороны – никак в обществе без статуса не получится. Должен каждый сверчок на своем сучке сидеть. Что-то говорило попаданцу, что пока ему везло. Невиданно везло! Вел он себя бесшабашно, чего уж там. Мог его приколоть тот уродливый отшельник, когда медведя разделывал? Да как два пальца. И поганками угостить в каше – тоже мог. Немцы эти... Вот неприятные у них были взгляды. Всю беседу с командирами наемников сидел Паштет как на иголках. Больно уж взгляд был такой, как у пса при виде куска мяса. И ощущал своей кожей Паша, что решается его судьба. Потом только с чего-то попустило капитана, и как-то перестала угроза ощущаться как физическое воздействие. Что-то для себя наемники решили и видимо строят планы. Узнать бы еще – за кого они его тут держат, но всяко не прикололи ночью, так что поживем.

Нежило этот явно шпионить будет, для того и приставлен, ну так и ладно – надо щеки надувать грамотно, чтоб понимали немцы – мертвым он им больший убыток. Хотя если еще золото засветить – точно прикончат. Скромнее надо себя вести и соответствовать… Еще б понять – чему. Ладно, шпионаж – та еще веселуха, в обе стороны может работать, слуга попался болтливый, так что поболе с ним разговаривать если – то проболтается.

Тут опять Хомич вспомнился, потому как очень в тему были его рассказы про эксперименты с обезьянами и сходство иерархичных реакций в стае для человеческого общества. Тогда – в армии – Паша просто отметил сказанное сослуживцем, как возможно интересное. То, что на животных ставят разные опыты, моделируя ситуации и реакции уже и для человеческих организмов, это Паштет и без Хомича знал. И то, что лекарства так отрабатывают и хирурги тоже на лягушках попервоначалу тренируются – это как бы не новость.

Новым было то, что поведение людей тютька в тютьку соответствовало всем инстинктам стайных млекопитающих, хоть волков, хоть шимпанзе. Или «шимпандзе» как говорил пухлый юморист, если рядом оказывался дебил Билецький. Ему на голубом глазу Хомич впиливал всякие басни типа того, что Шимпандзе – так звали лаборанта, на котором ставили опыты. За это ему платили солидные гроши – сам профессор Абрам Гутанг премии выписывал. И тупой Билецький всерьез этому грузину завидовал, потому как работа несложная, а гроши мает. Пока хохма не вскрылась, этот болван даже пытался сам устроиться после службы на место лаборанта и пытался подлизываться к Хомичу всяко разно.

Так вот, оказалось, что социальная жизнь обезьян точно соответствовала человечьей. Шимпанзе точно так же торговали друг с другом, выполняли работы, на которых Билецький бы провалился и конкурировали – как и подобает людям. При всем этом четко расписаны были места в иерархической пирамиде. Альфа-вожак, который всех лупит, отнимает еду и доминирует умом и грубой силой. Беты – те, кто подпирают вожака и в принципе годятся на его роль, но пока уступают ему и потому пытаются подсидеть по возможности. И так ниже и ниже, до убогих париев – омег. Омеги – забитые, беспомощные и беззащитные, которых может безнаказанно обидеть каждый, что стоит выше в иерархии.

И тут Хомич на полном серьезе начинал расписывать роли и иерархию в роте – что оказывалось очень показательно, потому как армейская структура укладывалась на иерархичную пирамиду как влитая. И ротный, как главный бабуин, альфач, и старшина со взводными – как беты и так далее. Только Билецкому Хомич отводил место ниже омег, так как «тупее тупых». При том обезьяновед признавал, что если дебил Билецкий попадет в другую стаю, где найдутся еще более тупые и слабые особи – то там он вполне может стать альфой. Потому как структура тверда в схеме, а персоналии меняются, конкуренция идет все время.

И всегда приводил в пример семейные дрязги, довольно легкомысленно сравнивая семью с волчьей стаей. По его словам, каждая женщина – млекопитающая стайная особь и ей положено инстинктом периодически проверять – кто в стае главный? И если мужик не может доказать свою альфость, начинает уступать и плясать под женину дудку, то получается паршиво, потому как «бабе прописано чоловику подчиняться, а ежели он бабе покорен, то ее это бесит пуще и пуще». А когда с ним заспорили пара идеалистов, привел им в пример банальных собак. Типа собака тоже периодически проверяет – кто главный. Такие бунты собашники обычно подавляют походя, и мир царит дальше. Но если хозяин засбоил и пасанул – то песик начинает себя считать вожаком и кончается все паршиво. Когда собака кого-то дерет в семье – это она не взбесилась. Это означает – поняла, что главная – она. И потому ставит на место своих подчиненных, по мере своего разумения.

С этим спорить было трудно и дальше разговор обычно скатывался на баб, как таковых.

Тогда Паштету пришло в голову, что можно сделать глобальный вывод – почему все страны подстилаются под США, а Россию не любят и стараются нагадить в любой удобный момент, даже если их эта самая Россия спасла от банальной ликвидации, как тех же грузин, которых должны были вырезать персы. И ему показалось, что тут все понятно. Поведение США – нормальное альфовое. Всех лупят за малейшую провинность, волю свою проявляют жестко и недвусмысленно, у всех все отбирают, а если что и дают (Альфа-звери тоже иногда могут дать подачку подчиненным), то за каждый выданный витамин требуют всякого разного и без всяких потачек. А Россия – наоборот. Дает все время все даром и ничего за это не требует. Такое поведение не характерно для альф. Так себя ведут жалкие омеги. Которые отдают жратву и ништяки даже до того, как их начинают бить. Достаточно грозно глянуть.

И никак иначе это восприниматься не может. Гуманизма, милосердия, щедрости у зверей нет в принципе. Все это воспринимается только как слабость. И потому, коль скоро такая модель для животных характерна – вполне годится и для людей тоже. Тогда Паша поделился своей мыслью с Хомичем. Тот хмыкнул и спросил:

– Знаешь, почему в СССР этологию [2] не любили и держали в загоне, хотя вообще науку поощряли и поддерживали?

– Походу ты уже это для себя решил? – усмехнулся тогда Паштет.

– А то ж! И тут все проще пареной репы! Нет у животных социалистических инстинктов поведения. В принципе. Это получается неестественное дело. Не прошито в матрицу живых существ. Искусственное получается полностью. Мы же – животные. Вот сам суди, почему отругать кого-нибудь – плевое дело и приносит удовольствие, а похвалить – язык не поворачивается, немеет? – усмехнулся иронично Хомич.

– Опять инстинкт, скажешь?

– Он самый. Ругань – это доминирование, ты сам себе показываешь, что ты выше уровнем, чем ругаемый. Ты – лучше его и выше потому на лестнице иерархи. А у похвалы сильный оттенок признания превосходства над тобой в чем-то того, кого хвалишь. И потому – одно приятно и легко, другое – через силу и трудно. Так что можно у обезьян и торговлю смоделировать – и они будут вполне рыночные отношения устраивать, причем жульничать будут отчаянно, можно заставить их работать, причем по этапам: нажал кнопку – получил жетон. Опустил жетон в автомат – получил банан. Или абрикос – если в соседнем, не желтом, а красном автомате. Или кусок сахара – это если в белом. И тут же общество у них делится на трудяг и бандитов, которые трудяг грабят. Ну, не похоже ни на что, а? И трудяги сначала пытаются жетоны копить, но когда понимают, что эти жетоны у них отнимут, те, кто сильнее и наглее, тут же переходят на немедленное обналичивание. Все, как у людей, или у людей – как у макак. Вот какой смысл тащить деньги в Сбербанк, если их инфляция уничтожит в момент? А та инфляция – как раз грабеж, организованный теми, кто сильнее и наглее.

– Ну да, ну да. А эксперимент, чтоб они завод построили или ракету запустили не делали?

– Пытались. Зря смеешься. Реально – пытались. Охота же получить госпремию, за доказательство того, что этология позволяет макетировать все в человеческом обществе. Но – ни хрена не получилось. От слова «ни хера». Так что если тебе интересно – у людей есть весь набор павианьих инстинктов. И есть попытка создать свои – человечьи – инстинкты. Которые, собственно, и отличают человека от павиана или бабуина. Как правило эти попытки проваливаются. Потому что бибизяньи инстинкты сильнее и быть макакой просто и удобно. Вон, смотри на Билецького и удивляйся.

– Считаешь, что человеки смогут стать человеками? – грустно усмехнулся Паштет.

– Кто знает? Одно могу сказать, что бибизяны не любят человеков. И страшно бесят одних такие попытки других. Потому что для бибизяны это дикость и показатель слабости – так говорят инстинкты. А человек оказывается с дубиной, образно говоря, и никак не понимает бибизяна – как слабак по поведению ее отколошматил, словно он – альфа. Это понимаешь ли вдвойне обидно и непонятно.

Вот тогда-то Паштет и выложил свою мысль про то, почему Россию не любят.

Ожидал, что ехидный Хомич что-нибудь едкое скажет, но толстяк просто кивнул головой:

– Вот, Павло, ты и ухватил соль. Почему во всех заповедниках написано крупно «Животных не кормить!» как считаешь?

– Вредно, наверное, диета там у них своя, а тут нажрутся как моя кошка на праздник – потом блюют небось, – уверенно сказал Паштет.

– Плохо ты меня, Павло, слушал. Диета – дело тридцатое. Главное в том, что животные после того, как их стали кормить, – начинают на туристов глупых нападать и драть их всерьез. Неважно – медведи или там павианы. Это для всех диких годится. Раз ты без моего принуждения сам отдал мне еду, – то значит я главный и крутой, а ты слабый и ссыкливый, и я могу беспрепятственно тебе устроить жесткое доминирование с нахлобучкой и заушением и взять все, что хочу. Животные становятся резкими и агрессивными. И ведут себя как пьяные гопники перед маломощным ботаном. Чуешь?

– Так просто? – удивился Паша.

– Ничего простого тут нет. Но смысл простой – человека можно кормить. Если вот сейчас ты меня, например, угостишь – я тебе буду благодарен и не стану по отношению к тебе агрессивным, – Хомич с намеком погладил себя по тугому брюшку.

– А животных – нельзя?

– Ага. Не поймут. То есть поймут, но – не так. Мысля твоя насчет отношения к России мне понравилась, это ты ловко меня обставил. Учту. Теперь остается только, чтоб наверху это поняли – и будет у нас тут все пучком. Пора идти – обед уже! – еще более прозрачно намекнул знаток этологии. И они отправились в столовую.

Сейчас все это вихрем просквозило перед Паштетом, потому как надо будет соответствовать перед этими грубыми вояками и не оказаться глупым и слабым сигмой. Или омегой? Неважно, какой буквой, лишь бы не с конца алфавита.

При том особенно-то заноситься тоже не стоит, вызовут на дуэль и сделают жуком на булавке. Черт, да ведь даже со слугой надо себя так поставить, чтоб не повел себя пацан как неблагодарная мартышка!

По всему видно – зашуганый пацаненок. Доставалось ему трепки от всех, кто рядом находился. Черт, не хочется нарваться на павианское хамство и неуважение, а с другой стороны бить ребенка нехорошо, от такого поведения родители отучали всю дорогу. С другой стороны – если пацан к затрещинам привык... Тут непрошено в голову полезли слова из «Белого солнца пустыни»: «Раньше господин любил нас, приходил к нам и даже кого-нибудь бил! А новый муж нас не любит!»

Еще хорошо – успел увидеть, что местные штукари крестятся не так, как привычно было Паштету, а слева – направо. Черт, черт, черт, все тут не такое. Ладно, раз попал – буду привыкать!

И попаданец бодро с виду, но все же робея, отправился по приказу к начальству, чтобы снять вопрос котлового довольствия, оплаты за лечение и вписывания в коллектив. Капитан не стал дожидаться окончательной постройки полевого сортира и величественно отбыл к себе в шатер, велев герру доктору по окончании строительства явиться с докладом и для подписания контракта. Зольдаты послушно разгребали землю какими-то досками, лопат в роте не было.

Паше показалось, что Геринг ни фига не поверил в лечение, но сами упаковки с таблетками безусловно поразили своим исполнением дотошного немца. Знать бы еще в какую сторону. А еще припомнил Паштет, что не худо бы лагерь переместить с засранного места, заставить всех мыть руки, пить кипяченую воду и – точно, это забыл! – если есть повар, который кашеварит на всю роту, то узнать – дрищет он сам или нет? И если таки да, то менять его на другого, без поноса и болезни.

Все это Паша выложил почтительным тоном офигевшему Герингу. Впрочем, хауптманн обещал подумать. После чего выложил на стол дурно отскобленный от какого-то ранее на нем бывшего текста, пергамент. Колючие строки чужого шрифта чтению не поддавались, хотя Паша старательно делал вид, что – читает. Разве что бровями не шевелил.

Подписал бы быстро, но в памяти назойливо вертелось, как коллега, малость свихнутый на пиратах, рассказывал про хорошо забытый бестселлер замшелых годов – книгу Эксквемелина,[3] который сам попал в пираты. И был там моментик – как вполне благополучный голландец вляпался в эту публику, причем рад был несказанно, они его спасли практически. Эксквемелин нанялся по контракту служащим в Ост-Индскую компанию, а оказалось, что компанейцы таким образом торгуют белыми рабами. Служащий становился собственностью компании на 5 лет, и по прибытию в колонии компанейские купцы перепродали нанятых местным плантаторам, так как служащие по хитро составленному контракту должны были отработать при любой погоде. Сюрприз вышел убойным. И вместо служащими конторы публика оказалась практически рабами, разве что на тот же срок. Но поэтому к ним и относились хуже негров, даже и кормили куда хуже, потому как негр – постоянная собственность, а белый – временный инвентарь, и надо за весь срок выжать из него максимум, потратив минимум. Хозяин не имел права убивать слуг, зато мог их бить как собак – в том числе и, например, спуская кнутами шкуру со спины долой и намазывая рану перцем. Мог ломать им руки и ноги. Кормить такой дрянью, что и псы не ели. Естественно, от такого обращения многие «служащие» дохли. А бегство приравнивалось к воровству (ты – собственность, удрал – украл самого себя! – нанес убыток хозяину) – и за это вешали. Причем еще те, кто был под голландцами, радовались, что не попали к англичанам, которые имели милую привычку перепродавать белых рабов, когда срок подходил к концу и на нового хозяина слуга обязан был пахать опять весь контрактный срок – и так до смерти, которая не слишком задерживалась.

Как бы тут такое не получилось! Хотя немцы в подобном вроде замечены и не были, но чем черт не шутит! Вопрос о том, числит себя герр фон Шпицберген мушкетером или склонен к пикинерству – новобранец понял и решил, что не стоит лезть в дебри, виданные только в фильме про Алатристе.[4] Геринг кивнул, пробурчав, что все равно в этих диких землях пикинеры не в почете, так как тут нет рейтаров в броне, да и пики делать не умеют.

И, скрепя сердце, Паштет гусиным пером отчаянно подмахнул текст, – как раз последним, под целой кучей разномастных крестиков, среди которых совершенно терялся пяток подписей, из чего сделал вывод, что грамотных тут едва ли десятая часть.

После этого, хауптманн и новоиспеченный мушкетер вышли из шатра, Геринг окликнул находившихся неподалеку солдат, – не всех, а кто поблизости оказался пойман, – и велел найти знаменщика и развернуть ротное знамя. Всего собрал их с десяток, откуда-то притащили несколько копий, составив их на манер ворот – и Пауль фон Шпицберген прошел сквозь них торжественным маршем. Развернутая линялая тряпка на палке, как понял Паша, явно и была ротным знаменем. Типовой ритуал, похоже, – кнехта проводят через ворота, сделанные из копий, вводят в мир суровых воинов.

Дальше Паштет повторил за капитаном не вполне понятный текст, как выходило из через пень-колоду получившегося перевода – что-то типа присяги. Он поклялся в верности товарищам, командиру, квартирмейстеру, святой церкви, ну и богу, разумеется. Потом было не так понятно, но вроде бы поле боя покидать было нельзя, пока стоит ротный стяг, за это явно по грозному тону хауптмана полагалось какое-то злое наказание, еще что-то про храбрость и доблесть и какие-то слова, по отдельности понятные, но вместе совершенно не складывавшиеся в ясный текст. Паштет уже и рукой мысленно махнул, повторял торжественно и механически. Вот то, что сказал хауптманн про то, что и жаловаться на несоблюдение договора воины могут только поодиночке и только за себя – это почему-то сообразил.

Подошедший Маннергейм дал новобранцу стакан пива и Паша его выпил. Весьма так себе пиво оказалось, надо заметить.

Столпившиеся вокруг солдаты трижды гаркнули «Хох», после чего некоторые из них подошли, пожали руку лекаря своими лапищами, сказали несколько добрых слов, и предложили проставиться. Видимо они рассчитывали на возможное возлияние в интимной обстановке, но новоиспеченного зольдата забрал Маннергейм, обломилась мушкетерам бесплатная выпивка. Разочарованные камарады, бурча под нос, стали расходиться, но Паша сообразил им крикнуть в спины, что пока они лечатся – лучше не пить, а вот после успешного лечения можно будет и устроить пирушку. Это более понравилось воякам, хотя коварный Паштет сообразил не брать на себя все расходы.

В шатре командира Геринг уточнил еще раз, как собирается лечить этих пройдох бестолковых герр доктор, потом недовольным тоном приказал квартирмейстеру готовиться к переезду на новое место. Тот кивнул. А новодельный мушкетер получил распоряжение идти к канониру Хассе, и – если тот согласится взять новичка в пушкари, – вернуться и подписать допсоглашение, что даст лекарю дополнительную долю в жаловании. Паша порадовал Германа молодецким рявканьем «Цум бефель!», что определенно было ново в германских войсках, и отправился искать пушечных дел мастера, соображая по дороге, что договор явно самописный, типового нет, сочиняет его всякий командир под себя. Общее-то было написано, но можно и изменять в лучшую или худшую сторону. Знать бы еще – как оно лучше. Но тут оставалось только скрестить пальцы на удачу.

Пушкаря найти оказалось просто - и как ни странно, был он в обозе, там, где стояли телеги со всякими мешками. Телег было много, порядка сорока, что здорово удивило попаданца, как-то он считал, что мушкетеры не тащили за собой столько груза.

Как ни вертел головой Паша, но ничего похожего на пушки не увидел. А первый же обозник в сильно потрепанном кожаном камзоле, что-то чинивший здоровенной иглой с не менее здоровенной ниткой и оказался искомым канониром. Посмотрел хмуро, но на приветствие все же ответил кивком головы. Паша внимательно осмотрел возможного сослуживца и начальника. Пожилой, лет сорока с хвостиком и какой-то весь такой - матерый, напоминавший почему-то в первую голову кабана - с седой щетиной на башке, грубоватым лицом и кряжистостью. Видно было, что мужик - не из бедняков, но видал и лучшие времена. Держался солидно, уверенно и этим как-то подкупал. И пахло от него добротно - дегтем.

Что в нем очень понравилось Паштету - так это то, что наречие немца им понималось значительно легче, чем словесы остальных сослуживцев, если и не хохдойч, то где-то близко. Пушкарь тоже явно понимал, что говорит Паша, хотя несколько раз в беседе Павел и прокололся, употребив словечки явно из будущих веков, которые канонир, естественно, не понял.

Свою пушку показывать Хассе взялся неохотно и скоро попаданец понял - почему.

Короткий железный или из чего-то похожего не то нелепый бочонок, не то короткая труба, даже скорее - все же труба, склепанная из полосок вдоль и скрепленная кольцами поперек производила самое жалкое впечатление. И рядом, тут же в телеге лежали колеса и грубо сколоченный лафет. Конструктор из детства, только детальки весят люто.

- Не выглядит надежно - заметил Паша.

- Точно - кивнул Хассе и выжидательно поглядел на претендента в расчет.

- Выстрелов пять выдержит?

- Обидное сказал слово. Уверен, даже на пару десятков хватит - усмехнулся хитро пушкарь.

- А потом - бах? - уточнил пунктуальный и дотошный Паша.

- Вполне вероятно - неожиданно вежливо для своего грубого облика ответил канонир.

- Ты не боишься?

- А ты? Ты только что вступил в роту пехотинцев. Нас перемешают с грязью в первом же бою - захохотал Хассе. Смех делал его куда симпатичнее.

Это было не лишено основания, действительно, не один ли черт. Паштет помнил что жалованья пушкарям идет больше, чем пехоте. И попросился в пушкари. Канонир осмотрел пристально мужественную фигуру претендента, потом спросил - имел ли тот раньше дела с артиллерией?

Нельзя сказать, что Паша блеснул на этом импровизированном экзамене в непойми каком году и непойми в каком месте - но в целом Хассе остался доволен. Новичок явно понимал, как собирать из деталей орудие, как им пользоваться и, в общем, произвел на канонира нужное впечатление. Кроме того, наличие в расчете еще одного человека хоть и немного, но все же увеличивало и долю самого пушечных дел мастера.

Пергамент у капитана пополнился еще одной подписью Паши и когда через несколько дней состояние у больной публики и впрямь улучшилось, новичок в роте прижился более - менее и даже приобрел некоторый авторитет.

[1] «Иудин конец» – удавка, виселичная петля. Согласно Евангелие после смерти Христа Иуда повесился.

[2] Этология – наука о всех видах врождённого поведения животных, в том числе человека. Другое определение: этология – это изучение жизни особи в естественной для неё среде.

[3] Эксквемелин, Александр Оливье (Alexander Olivier Exquemelin) (1645-1707) – корабельный хирург, участник походов флибустьеров Тортуги и Ямайки в 60-70-е годы XVII в., написавший книгу «Американские морские разбойники» (в русском переводе – «Пираты Америки»). Первое издание книги вышло на голландском языке в 1678 году в амстердамской типографии.

[4] «Капитан Алатристе» (исп. Alatriste) – приключенческий фильм 2006 года, снятый по циклу романов испанского писателя А.Переса-Реверте. Действие фильма разворачивается в Испании времен Тридцатилетней войны.

Иллюстративный материал:

https://author.today/post/250428

Глава 4. Пушкари - компаньоны.

За это время несколькими подзатыльниками господину фон Шпицбергену удалось вколотить в своего слугу начатки гигиены, во всяком случае руки у того уже иногда обмывались водой, в общем - внедрение знаний в массы проходило успешно. Самому Паше выдавать подзатыльники пацану не очень нравилось, но куда деваться. Не быть же нелепым доном. Мужик сказал - значит так и должно быть! Зато кормил своего слугу Паштет старательно.

К слову, немцы теперь даже в организованный сортир ходили без жестоких репрессий, хотя и ворчали на подавляемую свободу самовыражения везде где захотелось. И еще повезло, что никто не подох из пациентов, чего лекарь всерьез опасался.

Теперь так же остро, как тогда в лесу почуялась Паше беззащитность одного человека перед всем миром, где опора и защита только от своих, да еще везло местным - в Бога они верили истово. Понятный момент, когда знаешь, что ни полиции тут, ни скорой помощи, ни даже поликлиники, а все зачастую решается тем - успеешь ты унести ноги от беды в прямом смысле слова - или нет. А зачастую беды были такими, что и бежать некуда. Так что свалившийся на роту лекарь был для войска подарком божиим.

Хауптманн явно порадовался тому, что рота стала здороветь, приказал готовиться к походу. Как понял Паша - должен был проходить смотр войска московитов, куда надо было обязательно попасть. После этого рота Геринга получила бы назначение в какой- либо московитский город, где и несла бы в сытости и безделии, а главное - в полной безопасности гарнизонную службу. Паштет поразился тому, что простоватые с виду наемники оказались теми еще хитрецами. Теперь он больше общался с канониром, заодно стараясь входить в курс дела.

- Это не пушка, это - чертово дерьмо (тьфу, тьфу, тьфу, защити и сохрани Богоматерь) - сказал пушечных дел мастер о своем оружии, а потом пояснил, что без этой дряни не удастся попасть в список пушечного наряда у московитов, потому и сперли у отряда нерасторопных шведов это старье как раз перед отплытием в Рутению. Колеса взяли от телеги, лафет смастерили сами абы как. Главное - пройти московитский смотр и быть внесенными в реестр. Дальше можно будет эту дурную железяку продать, выручив какие-нито гроши, а московиты сами дадут нормальную пушку из бронзы, то ли свою, то ли из трофеев. А впрочем, это не столь важно, чья там будет пушка, сами московиты льют вполне приличные стволы, есть у них большая кузница в Москве, две сотни работников там, как слышал Хассе.

Сам пушкарь намеревался осесть тут, в Московии, ему тут понравилось. Это сильно удивило Пашу, который привык к тому, что в том, покинутом им обществе наоборот рвались уехать в цивилизованную Европу или Штаты, хоть чучелком и жить там на велфере хотя бы. А тут - наоборот, в каждом городке у русов - живут иностранцы, едут сюда охотно, в Москве так и колония здоровенная была, район целый, до прошлого года только больше и больше становился. В прошлом году тартары сожгли всю Москву, только Кремль устоял, не было у набеговой орды пушек, сладить с крепостью оказалось нечем. Выжгли и ограбили все вокруг, ушли к себе в Крым, угнав с собой многотысячную толпу рабов. Судя по словам слуги Нежило, такое и тут и в соседних государствах было привычным. И Паше стало странно, что хитроумный капитан нанялся в такое место, где война идет не затихая и постоянно есть шанс пойти в колонне рабов пешим строем.

Поделился своими сомнениями с пушечных дел мастером, тот расхохотался до слез. Отсмеявшись и утерев слезы, Хассе весело пояснил, что во-первых зольдаты затем и нужны, чтобы воевать, их для того и нанимают - это их работа. Бондарь делает бочки, строитель строит дома, сапожник тачает туфли, а зольдат - воюет и портит все, в том числе и сделанное бондарем и строителем и сапожником. Каждому - свое, так еще древние римляне говорили. А кроме того, ясно ведь любому дураку - тут пушкарь хохотнул еще раз - что раз тартары все тут ограбили и разгромили, то в ближайшее время они сюда не поедут, нечего грабить, надо дать возможность местным жирок накопить.

Любому немцу это понятно. Зачем грабителю лезть в пустые обобранные руины?

Ощущение у Паши после такого было двойственным. Вроде и успокоился, узнав, что в ближайшем будущем ничего особо страшного не предвидится, с другой как-то было неловко, что его немец этот азбучным истинам учил, было такое чувство, что сам себя дураком выставил. Причем не простым, а с позорной этикеткой " не любой дурак, особенный".

Вообще болтать с канониром было интересно, тот был человеком грамотным, много чего полезного слышал и даже на вопрос про врача Везалия смог ответить без запинки и раздумий.

- Андрей Везалиус? Известный колдун и чернокнижник, трупорез и костосбор. У него в доме, говорят, настоящее кладбище было, цельные скелеты стоймя и лежмя, кучи костей, трупов части. И не гнило - то ли составы волшебные, то ли заклинания. Это у вас, докторов принято, черту (тьфу, тьфу, тьфу, защити и сохрани Богоматерь) душу продавать за знания. Вот и он продал. Его папа, в смысле римский святой Отец, послал на покаяние в Иерузалем, так этот Везалиус не вынес святых мест и под грузом его грехов корабль разбился, а сам он помер. Говорят, жена ему рога наставила, так он из ее любовника сделал множество образцов, а скелет жене в спальню поставил. Ночью из скелета вышел призрак и глупая баба с ним заговорила, а с призраками говорить нельзя! Тот ее и забрал с собой, душу в смысле в ад (тьфу, тьфу, тьфу, защити и сохрани Богоматерь), тело-то в спальне осталось, конечно. Так безбожный Везалиус и из умершей жены скелет собрал, говорят, поставил оба костяка друг напротив дуга и те по ночам болтали все время, мне верные люди про то говорили так что все истинная правда.

- Но вроде же он и лекарем был? - удивился Паштет.

- И что? Ведь многие лекаря с темными силами якшаются. Не секрет это. За тобой тоже приглядывали, но ты с молитвой все делаешь, так что вроде не такой, как доктор Фауст. Не слыхал?

- Слыхал - хмуро ответил Паша, вспоминив, как его водили в детстве в оперу на этого самого Фауста. И больше всего ему понравился там Мефистофель, а вообще он не понял по малолетству о чем речь шла вообще.

- Вот! - важно поднял палец пушкарь.

Лекарь в ответ глубоко вздохнул и отправился к капитану Герингу. Свою часть договора Паштет исполнил - засранцев в роте стало значительно меньше, да и состояние у публики улучшилось наглядно, даже рожи порозовели. Таблеток, правда, на это ушло невиданно много, все же несколько десятков пациентов - не шутка, но дело сделано, к новоявленному мушкетеру-пушкарю-лекарю в роте стали относиться по-товарищески, хотя и держался новичок наособицу. Теперь хауптманн должен был выполнить свое обещание - а именно выдать служивому коня, снаряжение и что-то из одежды, которая в общем пока Паше была и не нужна, но еще по армии он помнил, как быстро в полевой и походной ситуации начинает амуниция портиться. Помнится, еще и мушкет тоже должен быть выдан из ротных запасов. Пока от начальства попаданец получал только паек, так сказать котловое довольствие, не сказать, что роскошное, но достаточно сытное. С голоду не сдохнешь, на пшене сидя, но и восторга немного.

Зольдаты питались кто во что горазд, было несколько групп, которые готовили на себя, некоторые предпочитали питаться в одиночку. Хассе оказался мужиком компанейским и предложение Паштета войти в состав пушечного расчета принял с продолжением - теперь все канониры, с Пашей если считать - четверо, ели из одного котла, а мастер пушечного дела оказался и весьма дельным поваром. Попаданец решил хоть как проставиться и отдал канониру в виде презента, остатки гречи и риса, на что тот отреагировал хитро и с подходом - сарацинскую крупу отнес капитану (а лекарь еще успел посоветовать употреблять отвар, как лекарство), а греческое зерно не поленился снести в деревню тамошнему начальству, которого называли все же не "сегун", как Паше вначале показалось, а "тиун", то есть управляющий от боярина.

Попаданец и не подумал бы, что эти крупы тут стоят очень дорого, редки и позводить себе их лопать может только серьезное начальство. не брильянты, но вроде черной икры в Пашином времени.

Ответ не замедлил - теперь у канониров постоянно было хорошее мясо. Начальство заценило жест доброй воли и куски получше теперь шли пушкарям.

В общем - жить было можно, хотя и непонятно - так ли был полезен этот странный дауншифтинг? Не раз Паша задумывался, что знал бы такое - не раз бы подумал. Перспектива прожить свою жизнь вотдаленном сонном гарнизоне в команде этих немцев... Определенно это не было мечтой всей жизни Паштета. Но со свойственной ему практичностью он старался создать себе максимум комфорта раз уж вляпался в это время. Какое тут время он тоже никак понять не мог, спрашивать у немцев показалось глуповато, а посланный им в деревню Нежило, старательно выполнив все поручения, в том числе и доложил о том, что лета ныне 7079 от создания мира. Как все порядочные люди, Паша знал, что раньше на Руси было старое времяисчисление, но и не более того. Хотя иногда закрадывались и дурацкие мысли - как там в лесу - а что если это как раз будущее? Если так прикинуть, что например после его убытия человек разумный таки доигрался и устроил общий Рагнарек с применением ядерного вооружения - то отчего бы и нет? А Йоханов всегда хватало в России, немудрено, что продолжили традиции.

Впрочем, такие идиотские сомнения посещали голову Паши весьма редко. Отчасти и потому, что работы было много. Маннергейм отдавал в соответствии с договоренностью положенное имущество, но как и положено настоящему старшине (а квартирмейстер и эту обязанность имел) был прижимист и искренне страдал, отдавая кому бы то ни было что-либо из своих закромов.

Как ни странно - но в самом начале Паштет получил по наследству от покойного мушкетера Шредингера белье и одежду. Потом страдающий, словно куски мяса от себя резал, а не вещи выдавал, Маннергейм вручил жуткого вида мушкет и унылого вида тесак. В следующий заход Паша получил коня, седло и сбрую. Все это было потрепано и пошарпано. Конь был смирный, но очень малорослый, просто на удливление. Чуток побольше ослика. Паша даже подумал, что швед - гад, на посмешище выдал какого-то дефектного конька - горбунка, специально сходил помотрел на пасшихся лошадок, принадлежавших роте. Такие же, разве что капитанский коник сантиметров на десять повыше. Спросил у своих пушкарей.

- Тут у всех такая ерунда вместо лошадей. Крысы с копытами - успокоил его тощий, унылый и ехидный канонир Гриммельсбахер. Он был беден, как церковная мышь и единственное богатство его заключалось только в громкой фамилии, все остальное этот кнехт исправно продувал в кости, которые обожал, но без взаимности явно. Фамилию проиграть было невозможно, потому она всегда была при нем, в отличие от всего остального. Когда его нанял Геринг, на бравом пушкаре была только драная дерюга вокруг чресел намотанная. Сейчас Гриммельсбахер немного приоделся, потому как гауптманн категорически ему запретил играть "на интерес" и для игрока настал великий пост. Особенно досадный тем, что как раз при игре впустую, кости явно издевались, ложась то и дело в выигрышных комбинациях. Может кто бы и оскоромился, но гауптманн пообещал три десятка палок и проигравшему и выигравшему в дуэли с пушкарем и все опасались, не те сокровища пока накопил игрок, чтоб они перевесили тридцать палочных ударов по заднице. А то, что Геринг слово держит, особенно когда речь заходит о порке и прочих наказаниях - знали все.

Хассе пожал мощными плечами, потом заметил:

- Нормальных лошадей для войны в Росии нет. Но у каждой монеты - две стороны. Рыцаря такая лошадка не выдержит, так тут у русских рейтеров в доспехе полном и нету. Зато жрет мало, почти все причем, и выносливая. Хотя русские за нормальных европейских лошадей хорошие деньги платят. Я одно время торговал конями, поставлял их русским.

- Это запрещено - заметил другой пушкарь по кличке "Два слова". Черт его знает почему, но он практически всегда в разговоре выдавал свою речь крайне скупо, словно каждое слово было золотой монетой. Над ним посмеивались, говоря, что и молится он тоже так же, отчего на одну молитву у него уходит полдня. Фамилия у этого молчуна была такая, что первое время у Паши вызывала смешок, потому как откликался "Два слова" на фамилию Шелленберг.

- А все запрещено, что хорошо покупают в Росии. Сколько себя помню, русским запрещено продавать медь, свинец, серу, селитру, посуду из всяких металлов, проволоку железная, оружие и доспехи всякие тоже нельзя. И это и в Ревеле и в Дерпте и запреты постоянно повторяют. Потому как барыш хорош. Так что неудивительно, что perde unde rescop тоже запрещено продавать.

Тут Хассе понял по выражению лица Паштета, что нужно сказать на нормальном языке, а не на ливонском диалекте и перевел на немецкий - коней и конскую сбрую.

- Странно. Насчет серы и доспехов понятно - военное дело. Но кони? - удивился Паша.

- Еще больше военное. Без коней нет кавалерии, обоз не на чем тянуть, а в обозе - пушки, между прочим. Так что дерптские и ревельские ратманы не зря раз в десять лет повторяют запрет на вывоз лошадей из Дерпта, Нарвы, Риги и Ревеля вместе с Виком - заметил Хассе.

- Опять не пойму, зачем запрет повторять все время? - опростоволосился Паша.

- Несостоятельны их запреты, потому как нарушать их выгодно. Я пару раз сумел так лошадок продать, очень хорошие денежки получились. Но вообще торговать с русскими хлопотно, потому как за что ни возьмись - тут же наши ратманы и запретят, ганзейцы в этом с тевтонцами согласны - хмыкнул Хассе.

- В пушкарях спокойнее? В России? - рассмеялся Паша.

- Зря веселишься. У нас дома будет большая война, помяни мое слово. Все к тому идет. И плохая будет война, хуже, чем со швейцарцами - не поддержал веселья Хассе.

- Так самое подходящее на войне быть пушкарем! - искренне заметил Паштет. И по вылупленным на него глазам канониров понял, что опять что-то сморозил.

- Видно у вас на Шпицбергене вера другая, больше московитсякая. Хоть и христианская, а еретическая. Пару сотен лет назад католики выгоняли мавров из Испании. Вот там впервые пушки и применились. Маврами нечестивыми. Понятное дело, такое любой набожный католик за козни дьявола примет. Позвали священников, да. Те взялись картечь и каменныя ядра молитвой останавливать. Ну, ты ведь знаешь, что такое залп из пушек, Пауль? - не без иронии спросил Хассе.

Паша кивнул. Разговор куда-то не туда уходил, но стоило разобраться, благо конь вел себя меланхолично и не собирался доставлять неудобств.

- Тогда ты понимаешь, что молитвы не помогли совсем, попы стали мучениками за веру, а наша святая матерь, католическая церковь, назвала пушки творением сатаны. А теперь скажи - как назвать тех, кто этому творению служит? Канониров? Вооот! Теперь у нас раскол, еретики и раньше были многочисленны, а нынешние - лютеране, еще и силу взяли. И что ты думаешь? Их вождь - Мартин Лютер, будь он неладен, назвал пушкарей продавшими душу дьяволу грешниками. Так что сам понимаешь, когда эти две толпы во славу бога начнут резать друг друга, мало не покажется никому. А резать начнут точно, потому что как же иначе выказать свою веру в милость господню? Только резней - уверенно заявил Хассе.

- Погоди! Но ведь канониры в Европе есть? И пушки тоже есть? - совсем растерялся Паша.

- Конечно, как же без пушек? Даже вшивый замок без пушек не возьмешь. Но пленному пушкарю могут выжечь глаза, отрезать руки или повесить.

- Или все сразу - буркнул Шелленберг. Видимо вопрос этот взволновал его и он разболтался.

- Зато если город взят - то все колокола и медь - бомбардирам - нашел и хорошее игрок в кости.

- И виселицы! - добавил болтун Шелленберг.

Паша пожал плечами. С одной стороны вроде как понятно, сам слыхал, что и огнестрел весь вообще тоже считался дьяволовым оружием, а до того - арбалет, то есть все. что хорошо бронированного богатого и знгатного человека уравнивает св уязвимости с обычными смертными. С пленных арбалетчиков вроде вообще кожу сдирали с живых. С другой стороны странновато было вот так сидеть с дьяволовыми слугами и сатанинскими прислужниками. Да еще будучи таким же точно. Разве что канониры занимались странноватым делом - катали пули, чего Паша раньше не видал. Знал, что пули - льют, а эти нарубили одинаковых кусков свинца и теперь пользовали две сковородки, вроде как чугунные. К его удивлению окатыши получались довольно быстро и вполне круглые. Сроду бы не подумал, что идеальный гладкий шар получают катанием между двумя сковородками или типа того.

- Если он выходит великоват, срезают немножко и опять катают. Заготовка - просто весовой кусок, пулелейка не нужна. Если такой шарик при выстреле не деформируется и не катится по стволу, то летит очень хорошо и попадает точно - пояснил Хассе. Его похоже забавляло частое удивление нового канонира и он не отказывал себе в удовольствии попоучать новичка.

- У нас пули льют! - отбрехался Паштет.

- Богатые вы люди - усмехнулся Хассе.

- В смысле? - не понял попаданец.

- Дров много и не жалко. Это если кузница есть или хотя бы переносной горн, тогда еще есть смысл лить. А вот так, в поле, на костре - одни убытки. Не напасешься!

- Но тут-то дров полно! Мы же в России.

- Это так. Богато здесь живут. Не поспоришь. И бани в каждой семье свои - отметил очевидный факт бомбардир.

- Так в чем дело?

- Привычка - вторая натура. Со сбруей разберешься? Конь смирный, но поездить на нем, пока спокойно, попривык чтобы - стоит. Как с мушкетом надо. Ты к нему привыкаешь. он - к тебе.

Пушкари коротко хохотнули, а Паша зарделся, так как намек был вполне явный. Оказалось, что чертово полено с железной трубкой, как про себя окрестил несуразное и грубо сделанное оружие попаданец, опять же не так просто, как думал. ссамого начала поразило, что в этом примитивном агрегате в районе замка аккуратная стальная фиговина, которая, как догадался новорожденный мушкетер, предназначена для того, чтобы порох не высыпался до выстрела. Когда с изрядным усилием давил на спуск, бывший тут не аккуратным крючком, а здоровенной скобой, увидел, что нехитрый механизм поднимает крышку этой фиговинки и фитиль тыкается в открытый порох, поджигая его, а тот - через затравочное отверстие доставал огнем до заряда. Опять же никак не удавалось пристроить мушкет к плечу - срез приклада был какой-то косой, да и сам приклад какой-то граненый.

Прижимай к плечу как угодно, а ствол резко к земле уходит, баланс такой несуразный. Коллеги вдоволь насмотрелись на его потуги и наехидничались, пока до Паши доперло, что этот мушкет не прикладывается к плечу, вовсе нет, тут приклад зажимался под мышкой, как только так сделал - все получилось куда лучше.

Много возни было с фитилями. Для начала загляделся и обжег себе кончиком горящим руку, потом пропалил чуток ватник, пока не приноровился. Перевязь покойного Шредингера с бандольями - деревянными футлярами с заранее отвешенными порциями пороха на заряд, оказалась впору. Надо тренироваться, чтобы получалось как надо.

Тренироваться приходилось всему - на том же коне ездить, привыкая к не очень удобному седлу и самой животинке, мелкорослой, но пузатой. Сидеть приходилось как на бочке. Так как брюхи солдатам Паша подлечил, то уже двинулись дальше, так что все пришлось постигать на ходу. Геринг поспешал, надо было успеть на реестровый смотр, где, как понял Паша и расписывалось кому куда идти служить.

Дел было много, хлопот полон рот, помимо учебы работать с тем же мушкетом, Паша попытался взять у Хассе несколько уроков обращению со шпагой, как он гордо называл свой тесак, но канонир хмыкнул только, пояснив свой смешок, что для костра хвороста нарубить этой железякой можно, а если уж до тебя добежали - то лучше отмахиваться банником для чистки ствола. Надежнее и смертельнее. Самодельный банник лежал в телеге и скорее напоминал обычный дрын, но Хассе пояснил, что это только для смотра, а так банник надо будет купить нормальный, вещь важная - в стволе может остаться тлеющий уголек, засыплешь новый заряд - и вылетит тебе все в морду, хорошо, если голову не оторвет, целым покойник выглядит на похоронах пристойнее, да и перед ключарем Святым Петром неудобно.

Остальные двое пушкарей отметили черный юмор смехом - коротким и жестким.

Потом игрок в кости открыл Паштету глаза, пояснив принцип жизни наемника - старайся оставаться живым и целым как можно дольше. И уж совсем глупо и грешно калечить себя самому.

С этим Паша согласился и, чтобы скрыть смущение, дал привычный подзатыльник как раз вертевшемуся под ногами слуге. Нежило, которого хозяин облагодетельствовал, отдав тряпье покойного Шредингера, уже не выглядел как прежде совсем оборвышем, сильно изменился и даже мордашка округлилась и появилась некоторая важность в поведении, малец определенно задирал нос перед другими слугами, которые однажды даже попытались поколотить его, но спасли мальчишку его быстрые ноги и попавшийся по дороге Маннергейм.

Иллюстративный материал: https://author.today/post/250701

Глава 5. Московитский смотр и войсковые дела.

Хауптманн, чем ближе было проведение смотра, тем становился злее и нервознее, устроив даже несколько строевых занятий, гоняя солдаперов в ногу маршем и вколачивая в их головы военную науку. Паша, как и остальные пушкари, имел некоторые поблажки, но и то твердо запомнил, что мушкет заряжается в 42 приема и покалечить при этом товарищей так же просто, как и при неумелом обращении с автоматом Калашникова.

К своему полену с железякой, как презрительно называл его мушкет старший канонир, Паша относился с прохладцей. Уже знал, что в роте есть фонд оружия и доспехов, которое вручается новичкам бесплатно. И как все бесплатное (хотя мушкеты и тесаки, даже дерьмовые, стоили очень дорого вообще-то) — качеством убого. Как правило, после первого же сражения или боя поменьше, уцелевшие новички обзаводились оружием куда более лучших кондиций, сдавая полученное от роты — обратно каптенармусу. Так что стало понятно — почему так на его двустволку таращились соратники. Это как с БМВ и меседесом в покинутом времени. Не только понты, но и статус. Только тут БМВ — это конь красавец, отличное оружие да и одежда с доспехом. Окончательно Паша убедился в этом, когда рота въехала в здоровенный русский военный лагерь. Просквозивший мимо них чувак в здоровенной и высоченной меховой шапке, одежке, расшитой золотом и на таком коне, что даже горожанину было понятно — это да, зверь — сатана, а не конь.

Паштет башкой вертел и удивлялся. Лагерь раскинулся вольготно, размерами — глазом не окинуть — удивлял. Громадный! Народу тут было — ну, точно — тысячи. Сначала огнестрела попадалось очень мало, потом пошли одинаково одетые в серые длинные кафтаны мужики. У некоторых на головах — железные шапки-котелки. Только без дужки, а то прям хоть сейчас кашу вари.

Спросил ехавшего рядом Хассе. Тот усмехнулся, сказал, что это московские стрельцы, их вот так одинаково одевают. Тоже мушкетеры и неплохие в деле — признал великодушно.

Оставалось только остаться в непонятках — помнил же, что стрельцы в красных кафтанах, все поголовно, а тут — серые. Потом еще в голубых кафтанах попались на глаза. Альтернативная реальность? Похоже на то, потому как описать московитскую одежду Паша бы не взялся. И вроде не такие коричнево-серо — черные, как его соротники, у московитов красный в чести, много тут этого цвета. Но какое все необычное по виду! Картинки раньше видал привычные, а тут — проехала кучка всадников — ни одной одинаковой шапки! Все такие вычурные, что и не нарисуешь. И запахи разные в нос лезут, то конским потом, то кожей, то дымком костров. А то вдруг — кашей с луком и салом.

Подъехал конный, весь в черном, Геринг тут же заговорил с ним. И на удивление тот ответил по-немецки же. Спросил — ругодивские ли немчины? Хауптманн отрицательно помотал головой. Черный всадник кивнул, показал рукой в черной перчатке с раструбом направление, велел найти Гьюрия Францешбенка. Почему-то показалось Паше, что этот черный — не русский, хотя и немецкий ему не родной. Тронулись туда, куда показал.

Паштет понял, глядя вокруг, что вроде как и все в армии — внешне на первый взгляд хаос и неразбериха, а на деле и караулы стоят и патрули видны и посыльные из штаба вишь ездят. И публика не бездельничает. И структура лагеря стала проясняться.

Спрашивали по пути еще несколько раз. Понимали их, кто нужен, показывали куда идти, разве что искомого начальника по-разному величали, кто говорил Георг Францбек, кто Юрий Фаренсберк, а последний солдапер — явно своего, тоже немецкого вида, надулся и гордо поименовал начальника герром Юргеном фон Фаренсбахом. Геринг хмыкнул и вскоре уже его рота размещалась в указанном месте. Пока Паша возился со своей палаткой, Хассе сходил «понюхать воздух», то есть на разведку, пообщался с компатриотами и принес свежие новости.

— Нас тут два отряда немецких получается, мы сбродные, да ливонцы. Сбродом командует опять же ливонец из рода Фаренсбахов, а ливонцами — московит Шарапов — доложил расклад сил канонир.

— А наш хауптманн как? Его старшим не поставят? — удивился Паша.

— Шутишь, полагаю? И род совсем никакой, да и московиты его не знают, а род фон Фаренсбах — даже я про них слыхал, так что московиты ему предпочтение отдадут несомненно. Он у них тут уже два года... околачивается.

— Что то ты странное сказал. Он у них два года на службе?

Хассе усмехнулся иронично.

— Можно и так сказать. Он в Москве в тюрьме сидел. А потом решил, что армия лучше тюрьмы.

— И за что ж его в тюрьму? — совсем запутался попаданец.

— За грабежи. Нет, не по ночам на улицах, хотя дворяне и так веселятся часто, особенно если кроме шпаги и жрать нечего. Он все же солидного рода. Въехал он сюда в Московию главой охраны посольства дворянских корпоратий Вика и Эзеля, по старой привычке стал все брать у крестьян не платя, а тут у московитов такое не проходит даром, они тут же бравого начальника взяли под стражу — и в тюрьму за любовь к дармовщине. Скупой, значит. Это не очень хорошо, наверное, постарается и нас облапошить. А пошлют нас в город Сертпухоф. Не знаю, где это. Говорят — большой. И самое хорошее известие — пушкарям двойное жалование московиты платить будут, лишь бы денежки к кожельку бравого Юргена не прилипли, бывает такое у дворян.

— Воры они? — усмехнулся Паша.

— А ты как думаешь? Они считают, что дворяне из другого теста и потому всех топтать могут, кто происхождением ниже. Но поверь мне, Пауль, после выстрела из пушки трудно отделить потроха высокородных дворян от кишек всяких простолюдинов. Видел не раз — совершенно одинаковая людская требуха у всех. Потому они нас, людей пороха, огня и грома не любят, что мы легко видим — какая она у них — требуха. И нам их латы не преграда! Пушку пока нам не дадут, надо еще смотр проходить, завтра как раз под опись пойдем. Так что можешь точить свой тесак и скажи слуге — чтобы все снаряжение сияло. Да, а почему у тебя нет кожаного колета? Я понимаю, что дорогой железный нагрудник пройдоха Маннергейм тебе не дал, но уж колет от Шредингера точно остался! Иди, требуй!

Паша послушался и попытался выдрать у скареды — каптенармуса полагавшуюся одежду. Швед юлил и объяснял все чудом чудным — вот только вчера колет был — а сейчас нет. А до того, как вчера нашелся — так тоже не пойми куда задевался, просто чертовщина какая-то!

Попаданец ни на йоту не поверил пройдохе Маннергейму, но вернулся с пустыми руками. И стал готовится к завтрашнему внесению роты в описи, потому как Геринг совсем с цепи сорвался, проявил неуемную прыть и неслыханное рвение. Ночь Паша спал тревожно, чертовы соседи пели песни и вроде как и плясали у костров. В этом ночном веселии пришла мысль, что люди и впрямь не меняются, только тут полицию не позовешь, лежи и слушай. пока певуны не устанут.

В итоге утром перед столом, где сидел величаво человек в скромной, по виду, но явно очень качественной одежде, выстроились все немцы Фаренсбаха, включая и «роту» Геринга. Точнее, то, что сам хауптманн величал ротой, так-то всех вместе на полнокровную роту фаренсбаховцев не хватало. Помощники сурового человека за столом скрупулезно проверили все имущество, особо обратив внимание на огнестрельное оружие, пересчитав все стволы и проверив их работоспособность. Проверили и пушку, но тут уже не удержались от шуточек и ехидства, один на ломаном немецком даже осведомился — не эта ли затинная пищалища стояла на ковчеге ветхозаветного Ноя?

Хассе подмигнул и вернул шутку, заявив, что да, она самая, а потом еще послужила и иудеям и филистимлянам и амоавитянам и даже самарянам, но что особенно ее украшает — именно ею зашиб Голиафа малыш Давид. С дерева скинув великану на башку!

Оба обменялись лукавыми понимающими взглядами и после некоторого не слишком упорного спора всех четверых пушкарей Геринга записали по пушечному наряду, правда перед этим устроив легкий экзамен, чтобы убедиться, что это не жулики, а и впрямь понимающие в громовом ремесле люди.

Проверяющие не стали долго морочить головы, а просто показали каждому из претендентов на звание пушкаря по одному предмету из набора «Бабахни из пушки!».

Паше достался жестяной цилиндр, срезанный наискось так, что напоминал совок на палке. В детстве Паштет видел, как подобным инструментом продавщица в деревне брала всякие сыпучие продукты типа сахарного песка и круп, потому сразу сообразил, что это для того единственного сыпучего продукта, что пользуют в пушке — явно же, что порох этим совком засовывают в жерло. И не ошибся. «Два слова» досталась грубая круглая щетка — ствол чистить, совсем просто. Игроку в кости показали странную хрень, словно пара здоровенных штопоров на длинной палке, такого сам Паша раньше не видал, но экзаменуемый с усмешкой дернул пук травы из-под ног и показал, что будет вытаскивать из ствола этим штопором как раз траву.

Это немного смутило новоиспеченного канонира, не понявшего, нафига нужна трава в пушкарском деле, но банник, доставшийся Хассе, как раз и дал понять — мокрую траву или сено пихают в ствол, чтобы погасить возможно недогоревшие порошинки, заодно чистя жерло от копоти. А потом спрессованную траву этими штопорами и выдергивают, как пробку из бутылки. Пальник — приспособу с фитилем, которым и поджигали заряд, уже и показывать не стали, ясно было, что эти наемники — не самозванцы с соломой в волосах.

Сдали экзамен. Сразу после этого внимание привлек хаупт-атаман Геринг, изрядно поспешавший куда-то. Вид у него был забавный — видно было, что человек куда-то адски спешит и с удовольствием рванул бы бодрым галопом, но положение не позволяет делать такие поскакушки и потому его голова с гордым выражением лица сильно контрастировала с ногами, то и дело припускавшими торопливой рысью.

— Пахнет деньгами — озабоченно сказал Хассе.

— И неприятностями — буркнул «Два слова»

Третий из команды кивнул головой и пошмыгал носом.

Только Паша, как бывало не раз, не понял, о чем толкуют опытные камарады.

Выяснилось это быстро — даже и пообедать не успели, еще черпали из котла кашу, когда подошедший квартирмейстер сказал и поспешил дальше:

— Получить жалование — и собираться. Выступаем утром на рассвете!

Отстояв свое в очереди и получив от капитана горсть разномастных монет и монеток, Паштет глянул на взмыленного Геринга, трудившемуся в поте лица своего, словно продавщица на рынке в горячий час. Тот как о само-собой разумеющемся заявил:

— Жалование канонира за два месяца, по 3 рубля как московским стрельцам, рубль как лекарю, следующий!

Попаданец отошел, чертыхаясь про себя. Новое дело — во всех романах главный герой не парился насчет денег, все было просто и понятно, а тут голову сломить просто — пересчитал маленькие, неровные, словно чешуйки серебряные, монетки с всадником — московские копейки. Получилось почему-то 96. Рублей не нашел, одна монета, довольно крупная с желтоватым тусклым отливом и две поменьше, серебряные (причем одна словно со дна морского — черная вся). Еще бы понять, сколько это в общей сложности. За охоту на медведя одну копейку получил, поди думай.

Гриммельсбахер, довольный и с плутоватым огоньком в глазах, подтолкнул локтем камарада в бок:

— Гораздо веселее, когда у тебя есть деньги, верно?

Паштет хмуро кивнул. Повернулся к молчаливому Шелленбергу, спросил:

— Почему пахнет неприятностями?

— Бой скоро — буркнул тот, старательно пересчитывая на ладошке свои деньги. Паша обратил внимание, что у него набор монет совсем иной. И что самое поганое — видно было, что шевелящий губами канонир отлично понимает номинал каждой монеты и в отличие от гостя из будущего знает — что почем и за сколько. Это бесило. Опять же непонятно — с какой стати бой и с кем это тут биться?

И спросить не у кого. Хассе куда-то делся. Громыхая развешенным на нем снаряжением, Паштет дошел до своей палатки, где гвоздем — часовым сидел Нежило и стал с наслаждением снимать с себя воинские причандалы. Мальчонка в меру сил помогал. С непривычки от шлема шея заболела. Поневоле с ностальгией вспомнилась предложенная Хорем кевларовая каска. То, что сейчас защищало голову попаданца, было тяжеленным, грубой ковки широкополым шлемом, вдвое тяжелее, чем обычная советская пехотная каска, которую Паша имел честь примерять во время службы в армии. От той, правда, тоже через час шея заболела. А эта радость археолога еще тяжелее. И вид у шлема был такой древний, что даже и не скажешь — когда его такой склепали.

С удовольствием присел, вытянул ноги. Кивнул благодарно слуге, протянувшему флягу с кипяченой водой, приучился, постреленок, воду для питья кипятить. В лагере определенно нарастала суета, понятно — утром все снимаются и идут куда-то. Наверное — в Серпухов. Ни разу там не был, но вроде бы это южнее Москвы. Так столицу и не увидел. Почему все же «Два слова» про бой заговорил?

-Вы, милостивый пан, може, дадите копеечку — курчу покуплять. Лавки тут есь — отвлек от мыслей слуга.

— Курицу? Интересная мысль. Где лавки?

— А тама! — показал рукой Нежило.

- Разомну ноги - не очень удачно пояснил Паша свое решение. Но уж больно было заманчиво прогуляться по торговцам, попримеряться, поприцениваться, понять, черт их подирай - что тут почем. Впрочем, слуга - не жена, объяснять ничего не потребует.

Там, куда указал малец - и впрямь была видна куча телег, возов и шумного народа. Заметил немного на отшибе что-то на походную лавку похожее, подошел поближе - железный товар, невысокого качества, простоватые ножи, топоры какие-то железяки явно для телег и конской сбруи. Торговец вроде как медитировал на летнем солнышке, но глаз открыл, оценил тут же покупателя и проявил заинтересованность предлагая наперебой всякое свое добро, бодро тараторя о невиданных качествах того или иного ножика.

Русскую старую речь Паштет потихоньку научился понимать и понимал - как промптовский перевод, самую малость получше немецкого языка хауптмана Геринга. Ничего из железа этого Паше было не надобно, приценивался только, чтоб масштаб цен для себя понять. То ли у этого мужика все было чересчур дорого, то ли и впрямь в Московии стали не было в избытке, но оказалось, что "так себе ножик" стоит 8 серебряных чешуек, топор - сначала было запрошено 50, потом цену удалось сбить до 39 копеек, но тут покупатель уперся о такую же непреклонность продавца. На этой цене встали вмертвую. Обломав о твердокаменность Паши зубы, продавец потерял к нему интерес совершенно и буркнул вдруг совершенно понятное попаданцу:

- Не купил, так не задерживайся, а то дождик пойдет - товар размокнет! - и после этой ядовитой тирады опять погрузился в нирвану. Паштет пожал плечами. Копейка за медведя сразу как-то сдулась при таком масштабе цен.

Отмахнулся от бойкого купчишки (а может - скорее приказчика, который торговал всякой рухлядью и отчаянно скучал). Тот пытался всучить ему какое -то лохматое меховое изделие, нелепое по теплому времени, тараторя с пулеметной скоростью что-то вроде:

- Шуба для добра молодца! Немчин, бери, не огорчися! Воротник - ежовый, подклад - моржовый, вокруг всех прорех понашит рыбий мех, в один рукав ветер гуляет, в другом метель прометает, от тепла зимой зуб на зуб не попадает!

- Вас ист дас? - остался на всякий случай Паштет в образе немца. Просто не очень представлял, как себя торгаши поведут с русским. Затаился.

- Мех - бухарский кот! Проберет от него тебя цыганский пот! - со всем почтением оттарабанил приказчик. Уважительно, но в глазах бесенята скачут.

Попаданцу показал 12 пальцев в два приема.

Отмахнулся от бойкого парня, весь хлам тряпишный как-то вызвал гигиеническое неприятие. Потом поприценивался к лошадям - один ладный коник даже понравился, и сам Паша коню приглянулся - тот потянулся к голове попаданца мордой, но зубами не хапнул, пофыркал ноздрями, принюхиваясь. Продавец тут как тут оказался, торговались молча, но жесты у продавца были понятны и даже сумму Паштет понял - получилось 500 копеек. 5 рублей значит. За соседнюю лошадку, менее красивую и складную запросил 300 копеек. А за мерина - так вообще 100. Опять все странно.

Нашел наконец телеги с харчами. По кудахтанью нашел куриц - десяток был привязан за лапы к телеге. Опять удивился - разбитная баба за курчонка затребовала 2 копейки. Стала давить жаба. Отгоняя мух, которых тут было до черта приценился по соседству к муке - за мешок боле чем в пуд просили 10 копеек, мешок крупы в пуд - 8. Неподалеку смачно рубили свиную тушу. Подумал - и взял на пару копеек мощный кусман окорока. Потом нашел мужика с битой птицей - получил тот от Паши за пару щипанных куриц одну серебрянную чешуйку. Покупателей харчей было много, продажа шла бойко.

Услышал речетативное справа: "А кто мимо пройдёт, кол того ждёт! Али дыба! Али плаха! Али драная рубаха!"

Пошел глянуть. Сначала не понял, что такое - вкруг сидели разного чина люди, перед ними лежало какое-то добро кучей, часть мужиков была полуодета. Пригляделся - в кости играют. И Гриммельсбахер тут же! С довольной рожей.

- Эй, Пауль, садись с нами! Я сейчас обдую этих московитов как маленьких детей! Мне сегодня везет, как когда я у литовцев служил! Вот где лет восемь назад пожива была!

- Стоит ли тебе играть? - хмуро спросил Паштет, поудобнее перехватывая замотанный в лопухи тяжеленный кус мяса.

- Эге-гей! Глупый вопрос! Эти московиты не знают с кем связались! Они вот так под Чашниками шли без опаски, свалив все доспехи и оружие в обозы, а когда мы на них навалились - им пришлось драться голыми руками! Ух, чувствую - сегодня так же их обдеру!

- Садитесь, немец, мы играть будем! - на довольно понятном немецком заявил один из игроков, потянул шутливо попаданца за штанину.

- Спасибо! Мясо испортится - вежливо ответил Паша.

- Не страшно! Обыграешь нас - купишь стадо свиней!

- Если обыграю. Нет, спасибо - решительно заявил трезвый Паша и решительно пошел к палатке. Отдал харчи радостно засуетившемуся слуге и присел у костерка, нюхая запах стряпни и прикидывая - стоит ли сказать Хассе, что придется одевать - обувать проигравшегося канонира. Рожи у игроков были такие, что проигрыш наивному Гриммельсбахеру был обеспечен тверже, чем в зале игральных автоматов.

Как-то не показалось попаданцу, что бой близок - публика и на импровизированном рынке и вся виденная в лагере была, в общем, спокойна. Хотя не верить матерым наемникам - тоже неразумно. Надо у Хассе узнать, или к Герингу подойти, когда тот деньги своим людям раздаст. Наемники разве что оживленными выглядели, но им выдали только что долгожданные деньги, так что тут понятно. Мальчишка хлопотал по хозяйству, кинувшись варить курицу и жарить мясо кусками на вертеле. Откуда в хозяйстве взялся гнутый и старый вертел Паша благоразумно спрашивать не стал, прибыток в хозяйстве возбранять не стоит.

Поглядел на воодушевленно возившегося с готовкой Нежило. Умиротворенно улегся рядом.

Немного подремал - а еда уже почти и готова стала, навострился малец кухарничать. Пахло свининой и курятиной вкусно, уже и слюни потекли в предвкушении.

Только собрался уже откушать - увидел озадаченного Хассе. Пригласил того к столу, матерый солдат сразу оценил мясное угощение и естественно согласился, сожалея только, что нет тут бочонка доброго рейнского или хотя бы пива, местные напитки он за достойное питие не считал.

Мясо малец приготовил хорошо, ну насколько это можно было сделать без привычных для 21 века специй и обработки, за едой Паштет осторожно осведомился - чем старший канонир озадачен. Тот жаться не стал, сразу выложив все, что знал. Основное войско московитов стоит у Серпухоффа, там все полки - и большой и передовой и прочие, положенные по правилам стратегии, по сведениям - тартары с Крыма идут. В это Хассе не верил, потому как тартарам нужен прибыток, они приходят грабить, а нынче тут грабить нечего, Москва об прошлый год выгорела вся. По слышанному ранее, тартары ходят через год, чтоб не порожними возвращаться, а тут - ни с того, ни с сего - на разграбленную местность возвращаться сей же год - совсем не с руки.

- Я думал - это и есть московитское войско! - заметил Паштет, показав замасленным пальцем в сторону русских палаток.

- Это? Глупости, Пауль! Да тут тысячи три - четыре всего! Это подкрепления, не больше того - проглотив кусок, ответил канонир.

- И что дальше?

- Скорее всего это не все орды. Самые нетерпеливые выскочки. Тут у московитов стратегия простая - по краю Диких земель стоит Засечная стена, главное не дать тартарам переправиться за засеки. Уйдут гости с Крыма, не солоно хлебавши. Такое не впервой здесь происходит, привычное дело. Вот если бы все орды пошли большим походом - тогда было бы плохо. Но Большой поход уже был в прошлый год. Очень дорогое удовольствие – такой военный поход и никакой дурак не будет его начинать без твердого ожидания большой добычи, чтобы на все войско хватило. Так, задиры и забияки решили испытать судьбу, сорви-головы...

Говоря это, канонир страшно выпучил глаза, уставившись на что-то за спиной Пауля фон Шпицберген. Рекомый Пауль, даже немного испугавшись, резко обернулся и чуть не подавился куском свинины.

Голый и босой человек, тощий и с первого взгляда похожий на ребристых и жилистых святых с икон, скорбно шел к костру, прикрывая срам листом лопуха. Смотрелось это как - то канонично и словно в фильме про библейские сюжеты.

- Гриммельсбахер! Ты опять взялся за старое! - печально сказал Хассе, укоризненно качая головой.

- Мне просто не повезло! Сначала все шло прекрасно и я выиграл пять рублей, несколько пар сапог, три камзола, исподние рубахи и портки! А потом фортуна повернулась своим задом и я не успел задрать ей юбку! - со смирением истинного христианина пояснил игрок в кости. Потянулся к котелку с курицей, но бдительно глядевший Нежило мигом отдернул посудину в сторону.

- Дай гостю кусок мяса - гостеприимно велел слуге Паштет и смекалистый мальчуган тут же снес три оставшихся ломтя прямо в крышку котелка, а оставшийся на вертеле крайний ломоть передал Гриммельсбахеру. Мясо в этом куске было жиловатым и не очень пропеклось, но такие пустяки игроку были незаметны, мясо - оно всегда мясо, а теплое быть сырым не может - этот принцип, который Паштет слыхал во время службы в армии, имел давнюю историю.

- Не повезло сейчас - повезет потом - заявил проигравшийся не очень разборчиво.

- Странно, что ты не знаешь, что у этих чертовых русских все время так - вроде и продули сначала, а в итоге - побеждают. Они коварны и хитры. Ты не пытался отбить свое силой? - не без ехидства спросил Хассе.

- О чем это ты говоришь? - удивился Паштет. По его мнению рожи у московитов - игроков были не только плутовские, зарезали бы грозного Гриммельсбахера, как курицу.

- О, это просто. Наш камарад всегда почитал святого Гробиануса и предпочитал решать все вопросы огнем, мечом и кулаком, это если дело касалось деликатностей. Я и решил - что и тут он закатит скандал. Как там поется?

Хассе откашлялся и загудел баритоном:

Учти - насилие полезно! Встал на пути болван болезный? Из пустяковины, из слова Умей поднять дебош толковый. Тот, кто с тобою начал спорить - Изведать злое должен горе, Заткни ему хлебало ором, Чтоб подавился разговором. А если не помогут вопли - Чтоб утереть болвану сопли, Хватай палаш для проясненья, Кто здесь достоин уваженья, И кто кого повалит на пол, Тот и мужчина, не растяпа!

Проигравший, голый, как Иов, грустно посмотрел на резвящегося Хассе и напомнил, что свой палаш он проиграл, а драться голым и кулаками, да против десятка московитов - просто неразумно. При этом Гриммельсбахер воспользовался тем, что Нежило, открыв рот, слушал бравую песню в исполнении канонира Хассе и ловко, по - котовьи, уцапал себе еще кусман мяса с солидным слоем жира.

- Несомненно, что если бы русских было восемь - ты бы навалял им сурово? - продолжил резвиться здоровяк. К удивлению Паши игрок, обладавший весьма ехидной натурой и вспыльчивым нравом никак не возражал своему командиру орудия, только вздыхал печально и чавкал, как еж, вгрызаясь в шмат мяса. Показалось попаданцу, что все это уже бывало и тут уже давно привычная ситуация. Так и вышло, когда Хассе истощил запасы своей иронии и уже серьезно стал собирать голому пожитки. Нежило сбегал за Шелленбергом и тот шустро явился, как из под-земли выскочил. Все трое канониров пожертвовали в пользу незадачливого любителя игры в кости что было не очень жалко и на глазах голый оделся.

Наглядная иллюстрация получилась старой поговорки - с миру по нитке - голому рубашка! Правда, кафтан с покойного Шредингера сидел на тощем теле Гриммельсбахера как на корове - седло, но во-всяком случае облик "омерзительной и богопротивной наготы" был прикрыт, что артиллеристы с удовлетворением и отметили. А дальше Хассе увел незадачливого подчиненного под конвоем и потом вернулся к костерку, держа отнятые у того шмотки, чтобы Ирод Иерихонский не удрал опять играть. В голом виде мимо Маннергейма и Геринга проскочить он точно бы не смог.

Сев на свернутую одежду, Хассе успокоился и опять пожалел, что тут нету винца или пива. Паша подумал и выделил из запасов миллилитров двести спирта. Вечер был хорош, к походу он был готов, а развязать языки спутникам стоило, благо теперь почти все его компаньоны по пушкарскому делу сидели у костра.

Развел спирт водой, попробовал теплую смесь и немного перекосившись от вкуса, предложил принять квинтэссенциальной амброзии из аква виты. Мужчины заинтересовались, долго недоверчиво нюхали. Разлил всем, даже чуток Нежило дал, благо в этом жестоком времени не было ни ювенальной юстиции, ни омбудсменов.

- Это же водка, только очень уж крепкая, прямо как жидкое пламя - прокряхтел Хассе, вытирая слезы.

- Крепкая водка - отметил факт и "Два слова".

- А что, тут известно, что такое водка? - искренне удивился Паштет, свято уверенный, что в древней Руси водки не было в принципе, а пили только слабоалкогольные меды. Хотя, возможно эта Русь уже была не шибко древней. Игра в кости тоже немало смутила. В жизни все не так, как на самом деле - вспомнилась Паше поговорка приятеля Лёхи.

- Конечно! Водка - и неизвестна? Как такое может быть? Наш шнапс слабее, видно каковы морозы зимой - такова и выпивка. А это - оттуда - из Шпицбергена - прищурился Хассе.

- Да, из дома - взгрустнул Паша.

- Хорошо пьется - намекнул "Два слова".

Попаданец махнул рукой и - раз и тут водка есть - толку-то жалеть - добавил спирта, оставив только на крайний случай чуточку совсем.

- Ты свое добро положи на вторую телегу, там тебе будет место и твоему слуге - распорядился канонир.

- А что, у нас две телеги? - удивился Паша.

- Четыре. Надо бы шесть, да припасов мало, пороха мало и ядер нет. Так на одну пушку небольшую - шесть телег надо, не меньше. А к большому орудию и до ста бывает. Странно, что ты этого не знаешь. У вас на Шпицбергене что - не воюют совсем?

- Последний раз соседи полезли семьдесят лет назад. Ну и им так всыпали наши, что и сейчас боятся - честно ответил Паштет.

- Ого. Хорошо всыпали, наверное - хохотнул Хассе.

- Или трусы - буркнул задумчиво немногословный Шелленберг.

Разговор уходил не в ту тему, которая интересовала бы Пашу, потому он постарался свернуть с нее в интересный для себя вопрос:

- Не пойму - зачем Йохан нас нанял? У него же есть свои мушкетеры?

Собеседники переглянулись. Хозяин застолья разлил теплый спирт. Приложились, выпили, крякнув. Закусили тем, что нашлось на полотне.

- Это просто. Наемники лучше его мушкетеров.

- Вдвое - втрое - согласился "Два слова".

- Хвастаете? - усомнился попаданец, глазами показывая слуге, чтоб тот и себе мяса взял. Нежило понял намек, утянул кусок курятины, жевал жадно, видно было, что не часто такое угощение перепадает.

- Это правда - отрезал Шелленберг.

- Смотри сам - обычно люди хорошо выполняют ту работу, которой занимаются все время? Верно? У нас говорят, паршивые сапоги будут если их пирожник сделал. И наоборот - начал пояснять Хассе азбучные истины.

Паштет кивнул. Похоже было, что ему удалось повернуть тему разговора в нужное направление. Он понятия не имел, что тут и как устроено в это время. Ну рыцари, с оруженосцами. Пушки вот. И мушкетеры. Мешанина непонятная.

- Потому и наемник - такой же ремесленник, как торговец или сапожник. Это - работа. Мы занимаемся ею, потому знаем хорошо. И воюем часто. Я-то еще не вполне солдат, если сравнивать с "Два слова" или этим голым дуралеем. Много чем еще занимался. А они - только воевали.

И можешь мне поверить - они это делать умеют. А московитские стрелки - они кто лавочку держит, кто кузнецом работает, кто еще что - а как царь позвал - берут оружие и воевать идут. Для них война - не заработок, не привычная работа, а помеха досадная. Потому в бою один наемник пары московитов стоит. Хотя раньше еще хуже у них было, у московитов. У меня были приятели купцы, так они много чего рассказывали. До стрельцов еще хуже войска были, помьестное ополчение, да.

Паша налил всем очередную дозу. Произнес: "Прозит!"

Церемонно стукнули емкостями и выпили с видимым удовольствием. В этом солдаты прошлого были весьма одинаковы с современниками Паши.

- Хотя, в общем - похоже у всех. Есть господа - тут князья, у нас герцоги и принцы, так вроде равны между собой. Потом кто-то один, что поумнее и посильнее, одолевает остальных и становится королем. То, что тут живут московиты и у них цезарь Йохан - это случайность. Одолела бы Москву Тверь - и был бы здесь тверской цезарь - продолжил канонир.

- Тоже Йохан! - усмехнулся "Два слова".

- Вполне возможно. Тут Йоханов - как у нас Гансов. Так что у каждого господина - свои вооруженные слуги. Когда совсем тошно приходится - вооружают крестьян, курам на смех вояки. Так как толку от всего этого сброда мало - берут наемников. Первыми это придумали итальянцы - от них много словечек осталось италийских в обиходе - нанимателя и сейчас зовут локатором, а командира нанятых вояк - кондуктором.

- Геринг - кондуктор? - хмыкнул Паша.

- Был им. Сейчас уже Фаренсбах. Но италийцы - публика хитрая, воевать не любит, потому у них воинов маловато...

- Трусы они - твердо сказал "Два слова".

- Слыхал я мнение, что это наоборот показатель их благоразумия и ума - дескать, итальянец прекрасно понимает все опасности войны и потому сразу же старается их избежать, до глуповатого француза это соображение доходит уже во время боя только, а немцы и швейцарцы так непонятливы и тупы, что до конца боя не поймут - во что ввязались? А потом уже и понимать поздно. Потому лучшие наемники - те, кто не сообразительный - расхохотался заразительно Хассе, а остальные, глядя на него, тоже засмеялись от души.

- Изворотливые трусы - еще посмеиваясь заявил Шелленберг.

- Этого у них не отнимешь, их купцы везде ухитряются быть, даже с тартарами торгуют и с турками. Знавал я нескольких генуэзцев - они в Крымее дела вели, очень говорят прибыль неплохая. Хотя сама крымейская Тартария - место нищее, живут там с набегов, но зато после набегов можно хорошо обогатиться. А набеги - каждые два года самое редкое. Отношения тартаровы и генуэзских купцов там своеобразные. Тартарова не раз продавала своих детей от того, что им жрать нечего было и потому их, генуэзцев, в Крымее любили, как собака - палку.

- Не грабили? - удивился Шелленберг.

- Крымея - это не тартаровская земля, они вассалы султана турецкого, а тот купечество опекает. Тартаровы и живут как им господин велит, не пищат.

- Холопы турецкие? - спросил Паша. Про татарские набеги он слыхал много, даже попадались как-то на глаза подсчеты сотен тысяч угнанных ими из Руси рабов, вполне сопоставимые с числом негров, отправленных из Африки на плантации, но в конкретике он был слаб. Теперь картинка немного сильно изменилась. За малорослым, но зловредным Крымским ханством вырастала могучая тень Великой Османской Империи.

- Разумеется. Крымея для султана - что Рязань для царя.

- А я думал, что татары собираются шоблой и гоняют по окраинам - заметил Паша.

- Шобла - это что?

- Банда, шайка, орда - перевел слегка покрасневший Паштет, понявший, что прокололся на жаргонизме.

- Красивое слово - шобла! Буду использовать - кивнул Хассе и продолжил:

- Шобла долго без обоза не проживет, а обоз - дело дорогое, без обоза любая армия быстро передохнет. В набег без обоза может пойти десяток, ну сотня всадников. Тысяче - уже нужен обоз, где будет запас стрел, жратва (а вдруг крестьяне на которых набежали, успеют укрыться в крепости, в лесу), походная кузница (доспех подправить), ТЕЛЕГИ там будут, куда награбленное доброе - хорошее будут складывать - или все на себе, или легкомысленно рассчитывать на трофейные?

- Телеги? У татар? - обалдел Паштет. В его сознании рассыпался прахом давно устоявшийся образ стремительной татарской лавы из одних только конных воинов. Ну - как в мультфильмах.

- А то как же? Обязательно телеги. Набег - дело дорогое, как любая военная компания, расходы громадные - войско снарядить и отправить! Если ты думаешь, что они такой шоблой каждый день ходили, то заблуждаешься. Большие походы оплачивали и устраивали, как правило, заморские султаны. Я имею ввиду турок. Вот там с обозами и правда все было нормально и правильно. Тартаровское войско, если оно устраивало снабжение самостоятельно, тоже имело что-то такое. Но пожиже, нет в них турецкой сметки. Часто имущество из набега несли рабы, но на них много не утащишь. Турок стержень любого более менее маштабного вторжения в эти холодные негостеприимные края. Еще раз повторю. Турки несли финансовое бремя в подготовке и обозы были их. Тартаровы ходили от безысходности. Часто вынуждены были продавать своих детей в рабство ибо самим было не прокормить, ну да детей у них много. Тартаровы в походе кормилися тем, что кто добудет. Бывало от голода дохли прямо в набеге. Что так смотришь? Я не шучу, точно знаю. Часто тартаровская конница объедала крыши ограбляемых ею деревень. Опять не шучу. Крыши были из сена и соломы. Перед тем, как сжигать дома - крыши съедали, чтоб без лошадок не остаться. Нищие они, тартарове. А так сходил в набег, привел рабов, имущество разное приволок... Пару лет жить можно.

- Мне странно это все слышать - помотал головой чуток захмелевший Паша.

Все выпили еще, и по-хозяйски подмели остатки харчей, что не успел слопать не терявший время даром Нежило. Впрочем, он, несмотря на худобу - преуспел.

- Ты сам увидишь, когда московиты построят снова Москву - тартаровы снова придут грабить. Так что учись воевать, пригодится. В этом мире хорошо живут только те, кто умеет воевать.

- А татары умеют?

- Вполне. Я же говорю - сама Крымея - бедная местность. Там если кто и работает - так рабы. Виноградники бы там были хороши, как толковали мои приятели генуэзцы, но нехристянам запрещено вино пить, а больше они ничего там и не вырастят. Лошадок у них много и неприхотливые, да ты и сам видал - у русских такие же. Твой конь - яркий пример. Мелочь пузатая - неожиданно выдал Хассе такой знакомый оборот.

- Я татаров представлял конными лучниками, которые кучей наваливаются - признался Паша.

- Нет, у них, как мне рассказывали и мушкетеры есть и артиллерия. И пеше воевать могут. Дикари, конечно и вера не правильная, но воевать умеют. Кстати, тартаровы при больших набегах имели ядро войска, которое и вело непосредственно боевые действия, решая вопрос численностью. Затем, открыв дорогу, эта шобла растекалась по территории. Так широко, как можно. Действуя по принципу, что ни съем, то понадкусываю - похвастался своей эрудицией канонир.

- Хотя мне все равно искренне непонятно? Что они сюда все пёрлись? Тут же бедные земли тоже? - помотал головой Паштет.

- Все познается в сравнении, как говаривал мой приятель - настоятель монастыря. Если сравнить с испанцами, которые сидят на серебряных рудниках в Чехии и Силезии, да еще и Америгу открыли и оттуда золото и серебро караванами галеонов потоком идет - то да, бедные. А если как живут людишки и, например, как часто мясо едят - так тут куда богаче.

- Пива нет! - брякнул "Два слова".

- Пиво - не показатель богаствтсва - немного заплетающимся языком ответил Хассе.

- Ну да! - отрезал Шелленберг.

- Пиво может себе позволить любой! – уверенно заявил канонир. И подумав, добавил: «Нас, наемников кормят пивом и хлебом, вот ты так и считаешь. А у тех, кто богат – вино и водка. Или такая вода жизни, как у нашего друга. Кстати, Пауль, я никак не могу понять – ты определенно разбираешься в военном деле, оружие у тебя такое, примечательное. И держишься с привычным достоинством. Но – хоть и «фон», а на дворянина не похож, уж я то на эту заносчивую публику насмотрелся. И в то же время – и не из простых. Не люблю непонятных людей, то есть (поправился канонир) – не люблю непонятностей в людях, особенно если они в обслуживании моей пушки. Кто ты? Пойми меня правильно – нам в бой идти вместе.

- Мягонькие ручки – добавил и Шелленберг и тоже уставился внимательно.

- Да, пока говорить будем – пошли своего малого взять из телеги нашей десяток луковиц, мешок с луком я купил. Пусть принесет сюда, я покажу, как можно мясо делать мягким, тебе, глядишь и пригодится – намекнул Хассе убрать лишние уши.

Паша усмехнулся и приказал Нежило идти за луком. Мальчуган повиновался с видимой неохотой, ему, как показалось попаданцу, тоже хочется послушать – кто его хозяин, очень уж походило на то, что малец понимает по-немецки.

- Пузо набок – усмехнулся «Два слова», глядя на сытого в кои веки слугу, который плелся исполнять распоряжение весьма медленно и даже как-то сонно.

- У нас на Шпицбергене все молодые люди, если здоровые и не дураки – проходят подготовку в военном деле. Год учимся обращению с оружием – начал осторожно Паштет.

- Что-то не заметил я у тебя умения в «белом оружии» - серьезно заметил Хассе.

- Ты о чем?

- Белое оружие – светлая сталь, мечи, благородные шпаги, кинжалы – то, чему учатся с детства господа голубых кровей. Они ведь считают, что война – благородное дело только для благородных людей. И презирают нас, воинов «черного оружия»…

- И боятся – кивнул Шелленберг.

- Да и боятся. Еще как боятся. Конечно обидно, учиться с детства виртуозничать мечом, потратить на доспех мешок денег – а тебя издалека продырявит вот такой прохвост, как «Два слова» (упомянутый весело оскалился) или наш голожопый почитатель азарта. Походя продырявит и никакой доспех не спасет.

А строившийся еще дедами родовой замок, неприступная твердыня и оплот благородной фамилии сотня пушкарей с медными жерлами превратит в гору камней не сильно и вспотев. И получается, что и война – неблагородное дело и без черных людей не повоюешь. Конечно им досадно, тем более – помяни мое слово время белого оружия уходит. Это уже бабьи шпильки. Чему вас учат?

- Огнестрельному бою – скромно ответил Паша.

- А пики? Алебарды? Мечи? – всерьез удивился канонир.

- Нет – честно сказал Павел.

- Совсем нет??? – удивился и Шелленберг.

- Да. Нет смысла. Враг не успевает ни добежать, ни дойти.

- Слыхал я про этот новый приемчик – «караколирование». Вы его применяете? - заметил Хассе.

- Это как? – не понял попаданец.

- Первый ряд стреляет и тут же уходит назад, встает последней шеренгой. Стреляет следующий – и тоже уходит назад. Пока идут – заряжают оружие – и как поспеют опять в первый ряд – снова готовы к выстрелу. Плотный огонь, но выучка нужна блестящая, каждого солдата учить надо – пояснил канонир.

- Не совсем так, хоть и похоже. Но у нас перезарядка быстрее.

- А, так это от вас пружинные замки с кремнем пошли? – обрадовался Хассе.

- Нет, у нас иное немного. Но мне бесполезно пятки жарить и ногти выдирать – я в этом не разбираюсь - поспешил погасить вспыхнувшие в глазах собеседников волчьи желтые огоньки Паштет.

- Ты через край хватил – никто своему камараду не будет такое устраивать – быстро сказал Хассе. На вкус Паши прозвучало не слишком убедительно. И потому попаданец поторопился объяснить:

- У нас те, кто умеет воевать, не знает ничего из того, как делается оружие, боеприпасы и так далее. Разные это работы. И свои тайны огневики не раскрывают. И не воюют – чтобы в плен не попали со всеми своими секретами. А бойцов вроде меня хоть потроши – не зная – не расскажешь, разве что наврать сможешь несуразное. Так с этого толку никакого, с вранья заполошного, вымученного.

- Разные гильдии – понимающе кивнул головой «Два слова»

- Точно так. И самое главное не в свинце или порохе, там есть секретные пистоны, вот в них вся тайна. Хотя я сам не знаю, как они делают порох или гильзы.

- Как делают порох – мы знаем. Нужны мельницы, сера, уголь и селитра – не без гордыни в голосе заявил Хассе.

- Мельницы-то зачем? – искренне удивился Паштет.

- Перемолоть жерновами мелко-мелко, в пороховую мякоть все составные части. Чтобы очень хорошо перемешалось, равномерно. Потом это мочат вроде, сушат и опять дробят. Чем крупнее зернь – тем дольше горит. Для больших пушек с ноготь зерна, для мушкета – как просяные зерна, а для запалов – мякоть. Это – не тайна. Даже московиты это знают, у них по велению их цезаря Йохана в каждом городе порох теперь мелют. А покажешь свое оружие? – с совершенно мальчишеским видом спросил Хассе. Ну, совершенно «дядя, дай потрогать пистолет!»

Паша, которому тоже спирт торкнул в голову, был не прочь похвастаться, поломавшись самую малость, достал и показал и двустволку и патроны. Искупался в лучах славы, оружие поразило обоих канониров качеством стали и непонятным блестящим и очень прочным покрытием приклада и ложа, которое оба наемника безуспешно пытались колупать своими ногтями. Особенно поразились как оно легко собирается и разбирается. Патроны – тоже получили свои похвалы, тем более, что Хассе мигом сообразил, в чем принцип – каждый патрон – как маленькая пушечка, вся заковыка в этом самом пистоне. Что характерно – Паша точно не знал, как тянуть латунь и как делать гремучую ртуть капсулей, так что не соврал ни капли своим камарадам.

- Другое время пришло. Сила. Самая могучая сила, что подчиняется человеку! Мощь, власть, победа – вот что такое его величество порох! Только чванливые дураки не видят простого – «черное оружие» уже победило «белое оружие»! У кого порох – тот на вершине! А если еще сделать перезаряжание быстрее, так ведь войны станут невозможны! – торжественно и пафосно высказался Хассе. И уже не так величаво, а деловито осведомился:

- Дружище Пауль, ты понимаешь, что ты сидишь на золоте? Если проложить торговый путь к вам на Шпицберген – ты станешь богатым! Кстати – там есть меха?

- Зачем тебе, канониру, меха?

- Не век же мне быть канониром! Я думаю заняться тут мехами, у московитов есть много мехов и тут даже простолюдины носят такие меха, которые у нас не каждый герцог себе сможет позволить! Мех - не хуже золота! – уверенно ответил Хассе.

- Это так – подтвердил, кивая головой, Шелленберг.

- Слушай, Пауль, расскажи о своей стране! – попросил Хассе.

Паштет вздохнул и постарался выдать хоть чуточку правдоподобное попурри из российских реалий, старой книги про теплую землю Санникова посреди льдов и как можно больше адаптировал все под реалии нынешнего времени, насколько он их поминал. Получилась феерия почище собакоголовых людей, живущих среди бананов и слоновой кости.

- Словно Швейцария – подозрительно заметил «Два слова».

- Там нет вулканов. Хотя в Италии есть, а там – через горы близко – задумался канонир. И этого – перезидента у швейцаров нет. И опять же они хамливые псы, а Пауль – воспитание имеет изрядное. Нет, никак не похоже.

- Ну, здесь все как у нас, только дождей больше – заметил осторожно Павел.

Тут приплелся Нежило.

- Давай, горе луковое – чисти и плачь. Канонир будет показывать как мясо готовить – сказал ему Паша, довольный тем, что может немножко отступить от скользкой темы сказочного Шпицбергена.

Готовка оказалась весьма простой – нарезанный лук был свирепо мят могучими лапищами немца, так что дал сок. К тому моменту, когда придирчивый повар решил, что лук подготовлен, плакали уже все, сидевшие у костерка. Проходивший мимо слуга одного из кнехтов удивленно вылупился на рыдающую компанию, сунулся поближе и сам разрыдался, после чего удрал прочь. А дальше оказалось все просто – ломти мяса, нарезанные такими кусками, чтоб поместились на вертел, просто были положены в лук, в тот самый луковый сок.

Все опять же напустились с вопросами на Пашу и тот напридумывал столько, что куда там Шарлю Перро вместе с братьями Гримм и Гансом Христианом Андерсоном впридачу. Самому Паштету захотелось даже в эту самую Швармбранию, то есть Шпицберген, разумеется. Как-то так получилось, что покинутая им страна со стороны очень уж привлекательной получилась. И это он еще не рассказал про теплые ватерклозеты, универсамы и перевозки самолетами – все же фильтровал свои россказни.

- Это – Шлараффия – твердо сказал «Два слова»

- Даже и получше. Слушай, Пауль, а можно туда попасть людям со стороны? – деловито осведомился Хассе.

- Не раньше, чем через год. Сейчас там все опять покрыто льдом и торосами. Время, когда туда можно доехать – очень небольшое. Ну, тут у меня еще есть дела, закончу – можно будет и домой собраться. А в компании – веселее.

- Рот на замке! – приложил руку к сердцу Хассе.

- Немая рыба – кивнул головой и Шелленберг.

Оказалось, что потраченного на песнь о Шпицбергене времени хватило. Дальше мясо было бестрепетно нанизано на вертел и стало жариться на углях, которые опять же получились за время трепотни из целой вязанки дров. Вроде бы все уже и нажрались, но от свежезапеченного было трудно отказаться. Паша – кутить, так кутить – развел еще спирту – и под действительно оказавшееся мягчайшим мясо, выпивку уговорили. Разошлись поздно, когда уже стемнело и определенно – с хорошим настроением.

Иллюстративный материал:

https://author.today/reader/106065/982499

https://author.today/post/156803

https://author.today/post/251165

Глава 6. Болтовня в конном строю.

Утро было суетливым, лагерь снимался с места. Как ни странно похмелья не было, так, голова тяжеловата. Нежило носился как пятеро старательных слуг, успевая везде – как понял Паша – выслуживается малец, сообразил что-то из вчерашних сказок и очень хочет поменять местожительства на благословенную страну, где все такие - как его хозяин. Но уже когда сидел на коне и попил водички – сушняк все же мучил, то внезапно понял, что опъянел снова. Никогда раньше не пил спирт – и вот тебе особенности напитка. Впрочем, свалиться с широченной спинищи этой бочки на ножках было трудно. Мелькнул соблазн прилечь как на диван на этушироченную спинищу. Но седло мешало.

Войсковая колонна растянулась длиннющей змеей, пестрой и разношерстной, но никак не похожей на войско - нигде не сверкала сталь, все оружие и латы были сложены в телеги, ехали налегке.

И что очень изумило Паштета – и конница и пехота шли с одной скоростью, да в придачу пехоты оказалось совсем мало – те же стрельцы все были с верховыми конями.

- Странно, я думал конница уйдет вперед – сказал он Хассе, ехавшему рядом.

- Десять лье в день – самое большее. И для пехоты и для конницы.

- А татары?

- Ровно так же. Если их лошадки пройдут в день пятнадцать лье – то потом два дня отдыхать будут, а то сдохнут иначе.

- Надо же. Я был уверен, что кавалерия куда дальше ускачет. Что она – туда – сюда. А ты меня удивляешь. То татары с обозом и телегами, то конница как пехота…

- С пару лье конник может проскакать. Только конь потом сдохнет. Это у всех так, можешь мне поверить.

- Тогда чем конница от пехоты отличается?

- Странный вопрос. Так конь тащит все твои пожитки, а иначе ты попрешь все на себе, как осел. Можешь мне поверить, Пауль, тащить все на себе – тяжело. Я - проверял.

- А сколько это – лье? Тут вроде мили? – осторожно уточнил Паштет, понимая, что сейчас вполне может оказаться в луже. И не ошибся, потому что Хассе, как и положено авантюристу - купцу, занимавшемуся рискованной торговлей на границе Ливонии, Польши и Руси, тут же принялся объяснять разницу в этих мерах длины по местностям, отчего у Паши забренчало в голове от тысяч шагов, разных миль и поприщ. Одно он понял твердо, что в каждой местности считали расстояние по-своему и те же двенадцать польских верст – это шесть литовских или пять московских, а новгородских будет семь.

- Это совсем просто – усмехался Хассе, продолжая: «Четыре поприща - это половина большой мили. Или четыре тысячи шагов. А если пересчитать на размер английской мили - тысяча пар шагов быстро идущего или медленно бегущего человека. Все просто!»

- Черта лысого! – не согласился подъехавший слева Шелленберг. Ясно было видно, что молчаливый наемник сам не вполне разбирается в милях и верстах. Потому сейчас он просто слушал, отмахиваясь веточкой от настырных оводов. Колонна втянулась в лес, отчего пришлось ужиматься по ширине дороги.

- Не очень я понял, у кого сколько. Понял только, что у всех мера разная – признался печально Павел, вытирая потный лоб платком. Хотя в лесу было попрохладнее и местами даже тень прикрывала, однако жарища была несусветная.

Канонир весело рассмеялся.

- Это точно. В Ревеле пуд вдвое тяжелей, чем в Новгороде. А кидь, наоборот, в Москве в полтора раза дальше, чем в Риге. Это если считать в пиках или пье. Хотя, наверное камни разные.

- Знаешь ли, ты с тем же успехом мог сказать то же (тут Паша на минутку запнулся, подбирая самый неудобь понятный язык) - по - венгерски. Было бы так же непонятно – нахмурился окончательно потерявший нить разговора Паштет.

- Ничего подобного! На мадьярском когда говорят – так сами мадьяры не понимают, а я говорю на хорошем немецком правильного гамбургского наречия. Чего непонятного? Святая папская церковь запрещает христианам ростовщичествовать и драть цены втридорога при торговле с христианами, это только иудеям можно. Московиты и новгородцы хоть и не совсем правильные христиане, но и не еретики, потому цену за товар можно набавить только на одну пятидесятую часть. Грешить зря и купцам неохота…

- Купи индульгенцию – буркнул «Два слова».

- То на то и выйдет по монетам. Потому когда отгружают товар в пудах в Ревеле или еще где в Московию, то это одно количество пудов. А когда продают в Новгороде или Москве – так оказывается, что пудов за время пути стало ровно вдвое больше. И продают не по пуду, а все сразу – вот и прибыль. И церковные указания не нарушены. Пуд – то в цене прежней остался. Русские пищат,а поделать ничего не могут.

- Так это значит, что не пуды разные, просто обманывают московитов? Говорят, что пуд, а там – половинка? – сообразил Паша.

- Ну да, все просто, как видишь, но все сделано по правилам и закону. И с кидью тоже просто – это расстояние на которое камень кинуть можно. Вот такой примерно – и Хассе показал хлыстиком на камешки у обочины. Странно, что у вас на Шпицбергене таких мер не знают.

- Негде гулять – хмыкнул Шелленберг. Видно было, что ему интересен разговор и, хотя тут говорили не о самых двух мужских темах – бабах и начальстве, но ведь и политика – тоже занятие достойное и любопытное.

- А да, остров же, не побегаешь. Но все равно – как – то же меряете?

- В километрах. Это тысяча метров. А метр – на ваши меры – чуть больше, чем три ноги. В смысле – пье – ловко отбрехался парень со Шпицбергена.

- Толково – совсем лаконично признал «Два слова»

Канонир тоже кивнул. Смотрел на Пауля внимательно, тот даже в седле заерзал.

Попаданцу не понравился такой взгляд, мужик немец толковый еще начнет сопоставлять одно с другим. Лучше пусть сам что рассказывает – и толку больше и польза прямая и думать не сможет. Потому тут же сформировал вполне серьезный вопрос:

- Ты вчера говорил, что татары бывало от голода дохли прямо в набеге. И что татарская конница обьедала крыши ограбляемых ею деревень. Мне как-то не верится, тут слыхал, что татары – как лава от вулкана, как саранча, как кара господня, как казнь египетская – неостановимы и ничерта с ними не делается. Твои слова меня сильно удивили. - Эхехех – помотал досадливо головой канонир: «Событие это вполне обычное. Но почему-то мало кто верит, если сам не видел. Если уж точно сказать – справедливо отчасти, так как дохли не только от голода, а по всем причинам. Вот в приграничном сражении орда смяла заслоны и проникла в Московию... Как думаешь – тартаровы все одинаковы, или тоже люди?»

Вопрос застал Паштета чуточку врасплох. Вот так – сразу говоря – да, казались ему татары абсолютно одинаковыми юнитами – два коня, лук, стрелы, лысая бритая башка, раскосые глаза и усишки веревочками. И еще сабля. И гиканье. И набегают кучами. А потом на полном галопе ордой – домой с набитыми мешками и вереницей печальных рабов. Потому он осторожно кивнул головой, хотя сейчас-то почуял какую – то засаду в том, что татары – тоже люди. Люди ведь, бесспорно. И что это значит?

- Так раз тоже люди – значит там есть бедные и богатые, родовитые и незнатные. И самые богатые рода берут дорогу на самую богатую местность. Ехать меньше – грабить больше. Голытьба ж нищая вынуждена растекаться туда, куда богатые не пойдут. То есть максимально далеко. И действовать в обстановке неизвестности, причём они и так не жировали. Собирались в поход в долг. Кормились в походе в долг. Под залог и с жирным возвратом долга - сверху трети, а то и половины. Могло так быть, что вернулся с похода и ещё больше должником стал... вот и бежали они, бежали... А силёнок - то маловато. Сами тощие, лошадки некормленые. А расстояния тут у московитов большие. Чаще всего такие находники и гибли зимой. Причём явление достаточно частое. Смерть от недоедания и больших нагрузок от жадности. Силенок у тощих и так мало.

- Как сказать! – несогласно пожал плечами внимательно все слушавший жилистый Шелленберг. Хассе хмыкнул, продолжил речь не обращая внимания на возражение:

- Чаще сначала падали лошади. А добро бросать нельзя – за долги детей продавать придется, а то и последние штаны. Тащили добычу изо всех сил. Сил тех – мало. И все, мордой в снег, откинул ноги. Слыхал от московитов, с кем торговал – лет тридцать тому назад так сдохла на обратном пути треть тартаровского войска.

- Зимой зачем? – влез «Два слова»

- Реки и болота замерзают, дорога во все стороны – свысока ответил Хассе.

- А солому с крыш потому жрали? – догадался Паштет. Услышанное как-то удивило его. Шло вразрез с привычным ощущением.

- Опять ты за свое! Сам суди - взяла тартарва село. Кто на что претендовать может? Кому что по чину? У каждой шоблы – свое начальство и ближние люди начальства. Все самое лучшее – им.

- Так положено – подтверждающее кивнул головой Шелленберг.

- Голытьбе в лучшем случае хорошо если долги за содержание в походе списали, за помощь, чтоб никто не сбежал и ликуй, Исайя! А тебе лошадку покормить нечем? Так ты в долг у меня ещё возьми! Неужели не хочешь? – Хассе хищно прищурил глаза, словно он сам – татарский корыстный мурза. Попаданец поежился. Жизнь продолжала поворачиваться к нему своей злой стороной. - Вот и оставались им крыши от села. А девок и без них есть кому портить. Начальству – всегда и больше и лучшее, а уж простягам – что со стола у богачей упало. И везде так. Уж даже в христианнейшей Европе итальянцы режут итальянцев, франки – франков, немцы – немцев…

- Швейцарцы – швейцарцев – добавил Шелленберг.

- Ты нашел что сказать! Эти горные ублюдки дичее тартаров, сатанинское семя! Так что, в общем, говоря – чем тартары хуже? Все, как у людей принято. Тебе еще рассказать, как тартарова сама себя за добычу резала? Отбирая полон и утварь у других отрядов, дежуря на дорогах во время нашествия? И тоже ничего удивительного – разные князья у них, так что все как у всех – зарежь и ограбь соседа. Нищие они, тартарове. В основном. Хотя – всякие есть. Тартар тартарину рознь. Кому – золото и серебро и девки-красавицы, а кому и солома с крыши, да тряпье в крови и дырах – сокровище. - Ты не канонир прямо, а философ и стратег. И ходячий знаток по тактике народов мира – хоть и не без иронии (какой наемник без гонора?), но вполне искренне сказал Паштет.

- Давно живу и держу глаза и уши раскрытыми – снисходительно ответил Хассе.

- Много знает – признал и «Два слова»

- Без рабов Кримея зачахнет в два счета. Без рабов и добычи награбленной. Потому лезли и лезть будут. Но большой поход – еще не сейчас – уверенно молвил канонир.

- А что сейчас? – поинтересовался паштет. Попасть под раздачу колоссального сражения с 30 патронами и полным неумением драться саблями и шпагами как-то не хотелось.

- Сейчас? Скорее всего – просто малый набег особо горячих и обедневших с каким-нибудь мурзой из невеликих. Среднему или тем более – Большому, когда сам хан во главе войска идет, сейчас тут просто делать нечего. А эти – будут крадучись пробираться, по лощинам и оврагам, не показываясь на глаза, обязательно кто-нибудь из казаков с ними в доле будет, поможет проводниками, да тартарове и своих лазутчиков посылать во все стороны будут, через казаков будут фальшивые подавать сведения – дескать пойдут в одно место, а сами – в другое подадутся, хитрить будут, следы путать. Такой набег по чучелам замечают – самих тартаров мало, так они на заводных лошадок сажают чучела из травы и сена и запасной одежды, издалека – вроде как всадники и много, а на деле – людей там горсть. Если поход средний или – тем более – Большой, чучелами пугать уже не надо – воинов десятки тысяч кого угодно сами напугают.

- Казаки татарам помогают? – удивился Паша.

- Они тартары – заметил Шелленберг, обмахиваясь шляпой. Солнце уверенно лезло вверх по небосклону и чем дальше, тем сильнее жарило.

- Нет, тартаровы – не казаки. А казаки – это окраинцы, те, кто по краям Руси живет – снисходительно заметил.

- Они – тартаровы – уперся немногословный наемник.

- И все же, мой упрямый друг – нет. Они по породе – русские, по языку – тоже, только живут в тех местах, где разумный человек не поселиться, слишком опасно. Потому публика эта ветреная, непостоянная и легкомысленная, хотя и храбрая тоже отчаянно. И у московитов даже такое есть выражение «засланный казачок» - то есть лазутчик из казаков от поляков или тартар или еще кого. Тартаровы без поддержки кого из казаков не суются, проводники нужны. И броды каждый год меняют место и через Большую Засеку пробраться надо в том месте, где войск нет. Так что всегда изменники есть. Да и не только казаки, слыхал, что и родовитые московиты не гнушаются при случае тартаровам помогать.

- Этим-то чего не хватает? – ляпнул Паштет. Тут же сам подумал, что свалял дурака в очередной раз, потому как там, откуда он прибыл, не на Шпицбергене, а в реале было полно примеров совершенно долбанутых придурков, которые набивали свои дворцы мешками и чемоданами денег. Не представляли – куда потратить, но хапали и хапали. Золотые унитазы, епта! Не меняются люди, хоть в пороках – а соответствуют.

- Нет ли у тебя в карманах драгоценных камней? Которые – осколки звезд? Ты, Пауль, как с неба упал! – вытаращился изумленно Хассе, а его малоразговорчивый приятель ехиднейшим образом ухмыльнулся.

- Так ведь у них есть и власть и богатство и влияние! Татары ведь больше не дадут!

- Царь больше не даст! У себя во владениях магнат – сам царь и бог! И ему очень неприятно, когда над ним кто-то есть еще. Он по родовитости вполне может быть не хуже царя или короля, да и по богатству тоже. И подчиняться ему – нож острый в сердце. А приходится. Иначе царь отнять может владение. Смени владыку на татарского хана или турецкого султана – так, глядишь, еще и выгоднее с первого взгляда получится. И владыка далеко и за такую заслугу может дать чего. Дурачье! – совсем неожиданно закончил канонир.

- Ты меня все время с толку сбиваешь – признался Паша.

- Что царь, что султан – все любят подчинение и не любят вздорных и строптивых подданных. И к предателям везде с опаской относятся, слыхал, что когда турки взяли давным - давно Константинополь – им помогал в этом доверенный человек, предавший своего цезаря. А он в немалых чинах был! Так султан ему дал за это мешок золота. А потом зажарил в медном быке, прямо с золотом.

И сказал – зачем мне такой слуга, который своего господина предает?

- Медный бык? – уточнил «Два слова».

- Да, это такая металлическая статуя, вроде «Железной девы», только медная и без шипов внутри. И по виду не дева в платье, а бык…

- Без платья – понимающе кивнул головой Шелленберг.

- И ее не свинчивают медленно, а просто разводят костер под брюхом быка. Тот, кого внутри там жарят – орет во всю мочь, а глотка у быка сделана как боевой медный рог. Так что кажется, будто сам бык ревет – пояснил Хассе.

- Толково! – признал со знанием дела Шелленберг. Идея ему явно понравилась.

- Погоди, султан же дал золото? При чем тут слуга? – ляпнул Паштет и понял, что зря он это сказал. Оба собеседника, если только молчуна Шелленберга можно было признать таковым, удивленно вытаращились на своего камарада.

- Все, кто находятся на земле султана – все его слуги. Это у нас бывает, что магнат в своей вотчине выше короля или вот у русских тоже так – герцог только может у себя командовать, а царь этому герцогу – их у русских называют князьями, может повелеть, но тот может и не подчиниться, а слугам герцога царь ничего велеть не может – только через их господина. Даже последнему крестьянину! А ты говоришь!

В памяти Паштета ворохнулось что-то этакое, полузнакомое и непонятное из школьного курса истории. И он это сразу озвучил.

- Это когда «вассал моего вассала – не мой вассал?» А у султана, значит, наоборот, «вассал моего вассала –мой вассал?»

- Ну вот, ты же сам это знаешь, а придуриваешься! – огорчился канонир.

- Я не нарочно, просто мало знаю про царя и султана.

- А, я то подумал, что ты нарочно прикидываешься болваном!

- Нет, зачем мне тебя бесить? Мне интересно, тем более – ты знаешь много такого, о чем я и не слыхал.

Сказанное явно польстило немцу и он приосанился. Очевидно, ему нравилось, что нашел благодарного слушателя и есть чем покрасоваться, тем более, что размеренно ехать верхом по дороге было скучновато. Маленькая человеческая слабость, которая сейчас была очень и очень полезна попаданцу, тот, в отличие от книжных суперменов наглядно убеждался, что прошлое – совершенно иной мир, в котором комфортно себя чувствуют те, кто по времени там живет. А вписаться постороннему – крайне сложно. Из будущего казалось, что тут живут простодушные недотепы и балбесы, которые разинув рот будут с восторгом внимать каждому слову гостя из будущего. Но на деле получалось, что все куда как не просто. И оставалось только радоваться, что худо – бедно вписался в этот сбродный отряд. Безусловное везение.

Молчать не стоило, надо было получать информацию, пока можно.

- А война сейчас с орденом за выход к морю? – спросил Паштет, отворачивая поводьями башку коня от особо пышной травы на обочине.

- Кого выход? – удивился Шелленберг, который хоть и дремал по солдатской привычке в любой подходящий момент, но ухо держал востро, просто эльф какой-то.

- Московитов – сказал очевидную вещь Паштет. Оказалось, что очевидную только для него, потому как пушкари переглянулись.

- С какой стати? У них давно есть береговые земли у моря. До самой реки Стрелька. И давно – там еще новгородские земли были, даже пара крепостей стоит – ответил удивленно Хассе.

- Так слыхал. Если не за выход – тогда за что?

- Дерптская дань – зевнул «Два слова» . Видно было, что это настолько известный факт в этом мире, что, пожалуй, больше можно удивить заявлением, что солнце греет, а лед холодит.

- Первый раз такое слышу – признался попаданец, чертыхаясь про себя в который раз.

- Господи светлый, известное же дело! Дерптский епископ обязался платить ежегодную дань псковскому герцогу, то есть – князю, как их тут называют. Сам этот князь был потом вассалом Господина Новгорода, а Новгород встал в вассалитет Москве и тамошним королям, то есть царям, разумеется. Значит дерптская дань должна идти царю, а ее не платили уже больше ста лет. Так что ничего удивительного. Беда только в том, что орден уже сильно одряб, войну проиграл, и сейчас ушел всеми землями в вассалы к поляцкому королю, так что каша заварилась большая. Мы потому и подались к Йохану, что в Ливонии очень просто сдохнуть, а деньгами там не пахнет вовсе, того и гляди, попадешь кому большому под пяту. Тут будет спокойная сытая служба.

Канонир откашлялся, прочищая глотку и густым баритоном весьма мелодично пропел куплет, который в вольном пашином переводе получился таким:

Русский, Немец и Поляк

Танцевали краковяк.

Танцевали не спеша,

Наступили на мыша.

- Не понимаю опять. (Тут Паша чуть не ляпнул, что в учебнике истории вроде было по-другому и уж совсем непонятно – почему русские отдали сверхвыгодную морскую торговлю в руки Ганзе, как называли союз немецких портовых городов. Вовремя ухватил себя за язык).

- Что тебе непонятно, Пауль? - поднял бровь Хассе.

- Почему московиты не построили порт сами? Как Даннлинн или Ригу?

- Даннлинн? – уточнил сонный Шелленберг, гревшийся на солнышке как большой, сильно потертый, но боевитый кот. Кот, комфортно сидевший в седле, словно в кресле на веранде.

- Ээ… Даннлин! Датский лагерь! Ну, Таллин? О, Ревель! – копаясь в пыльных залежах на чердаке своей памяти сообщил Паштет.

- Это просто! – сказал «Два слова» и заткнулся, черти бы его драли!

- Точно! Новгородцы могли построить порт давно, но для такого дела им по уставам города надо было поручить это приглашенному князю, потому как сами отцы - старейшины договориться не могли, боясь, что один из больших родов сумеет перехватить все деньги, потому только для временного князя эта задача. По той же причине и князю своему это поручить побоялись – вот и остались на обочине без портов. Основная прибыль – Ганзе. А Йохану тоже не нужен порт на новгородских землях, ему усилять их совсем не охота, они и так под Польшу норовят или под Ганзу встать. Проще получать дань, а что нужно – пойдет через Ревель или англичане привезут. Там хитрости полный воз, но это и прекрасно, что русские сами себя перехитрили, нам же проще.

- Так новгородцы не добровольно под Москву пошли?

- Ты шутник! – отметил Шелленберг.

- Как же, добровольно. И воевали и бунтовали сколько раз. Но Москва сильнее – и на войне и в деньгах. Потому и одолели московиты, что в Великом Новгороде одеяло каждый на себя тянул, у семи нянек дитя без пригляда. Да и воюют московиты умело, хитрые они, черти – сказал Хассе и перекрестился, явно опасаясь, что враг рода человеческого услышит свое название и явится легионом за душой солдата.

- Не знал – признался Паша.

- С луны упал! – констатировал очевидное Шелленберг, хихикнув.

- Хочешь жить – вертись, как ошпаренный! Московиты – вертятся – пояснил Хассе.

Паштет усмехнулся, вспомнив интернетные заклепочные споры на тему военной истории, которые как нельзя лучше обобщались детским вопросом: «Если слон на кита нападет – кто кого заборет?» и спросил:

- И что, московиты победили бы даже швейцарцев?

Шелленберг иронично хрюкнул и вроде как подавился, а старший канонир и бровью не повел. Ответил уверенно:

- Само собой разумеется. В одном бою, может эти горные дикари и победили бы. Швейцарцы хороши таранным ударом доспешной пехоты. Но если не один бой - то их быстро бы охолостили. У них нет конницы, нет стрелков, лучников и пушкарей. Вроде бы слышал, что мушкеторы есть, но если и так, то очень мало – все там – пикинеры. Пешие копейщики.

Мне рассказывали в Новгороде, как московиты в прошлом разгромили новгородскую рать – новгородцы выставили тяжелую бронированную конницу, а царские стрелки выбили им всех лошадей, перебив издалека стрелами из луков и болтами из самострелов. Ну и все, спешенный тяжелый кавалерист – просто мишень. Тут такие расстояние и просторы…

- Тысячи моргов! – кивнул Шелленберг.

- … что швейцарцы замариновались бы и упрели маршировать в каре, а тягло в обозе им бы перебили моментально. Много на себе – учитывая доспех и оружие – не унесешь. Так долго не навоюешь. Московиты говорят: «Пеший конному не товарищ!» - как раз подходит. Так что швейцарцы остались бы без обоза, спать бы им не дали, а в доспехах все тело не прикроешь, куда-нибудь стрелу да всадят – в ногу, в морду… Тут хорошие лучники, от тартар научились, наверное – как ни в чем ни бывало закончил Хассе.

- Гм? Морги – это что?

- Площадь так измеряют. Один морг – квадрат из 400 жердей. А одна жердь – двадцать пье. Ну, что так смотришь? Та же пика. Ты что-то совсем не разбираешься в мерах!

- Почему же. Я знаю, что сотня - это сто штук – не моргнул глазом попаданец. И тут же сел в лужу.

- А большая сотня? – спросил любопытно «Два слова». Смотрел иронично, мерзавец. Даже проснулся, кажется.

Паштет пожал плечами. Канонир Хассе снизошел, выручил:

- Большая сотня - сто двадцать. Правда, немецкая большая сотня - Гросс - так там сто двадцать дюжин. Это на границе все знают. Как и то, что жидкости меряют фудорами. 1 фудор это 10 амов это 100 ведер или 1000 чарок.

- Пива бы сейчас - сказал мечтательно Шелленберг.

- Пару амов - поддержал его канонир.

Паша поежился под насмешливыми взглядами. Черт, опять облажался перед наемниками! Да чтобы все это помнить, надо тут родиться! Тысячи деталей и нюансов, естественных для жителей этого времени, составляющие их мир были просто не знакомы жителю 21 века. По определению.

И что особенно удивило - каждый человек в этом мире прочно занимал свое место в иерархии, словно вбитый гвозди или предмет в каталоге. Все по местности, по ранжиру, по роду и званию. Гопнические вопросы: "Чьих будешь? С какого раёна? Кого знаешь? - тут были главными. И если ты не вписываешься в общую структуру - то печально все с тобой будет. То, что рассказывал разговорчивый сослуживец только подтверждало общую картину.

Появившийся со стороны человек оказывался, как правило, изгоем и жил недолго. Бродяги, шатающиеся меж двор, были весьма нежеланными элементами. Тут в России их не вешали за бродяжничество, как это было принято в Англии, читывал в детстве Паштет вместе со своей бабушкой книги Марка Твена и судьбу "принца и нищего" отлично помнил, но и привета не было. Холод и голод, ранняя кончина.

Чем дольше вживался Паша в этот мир, тем отчетливее благодарил покалеченного пасечника - только в наемниках, пожалуй, мало интересовались происхождением, тут требовалось другое, весь сброд стекался в эти шайки. Ну так и помирали ландскнехты, как правило, в канаве, по-собачьи.

А все остальные жители были четко структурированы, помещены на свое место в иерархии и выбраться со своей полки было практически невозможно. Родился в крестьянской семье - будешь крестьянином и дети твои тоже, родился в семье сапожника - твое дело будет сапожным до конца дней.

Иллюстративный материал: https://author.today/post/251637#first_unread

Глава 7. Совмещаем пространство и время! Копать от забора и до заката!

Паша искренне возрадовался, что он как бы лекарь - это спасло его от земляных работ, которые свалились на немецкую роту. Московиты, а их тут было реально много в этом широко раскинувшемся лагере, рыли землю совершенно остервенело, готовя укрепленную линию обороны. Ставили плетеные туры, копали рвы. Здоровенный бревенчатый частокол, длиннющий - докуда глаз хватало, словно Китайская стена, двойной, с засыпкой грунтом промежутка - уже был серьезной преградой, да и стоял на берегу реки, что совсем было хорошо. Кровью умоются враги, переправляющиеся через броды. И много чего еще позволяли сделанные русскими земляные укрепления. Как они ухитрялись столько накопать примитивными деревянными лопатами, вырезанными, словно у Робинзона Крузо из досок, совершенно непонятно! Но было странно - от кого так спешно укреплялись? Как-то на душе у Паши стало томно, да и камарады выглядели чем дальше - тем хмурее.

Пока остальные немцы швыряли землю деревянными лопатами, Геринг со своим квартирмейстером и все пушкари отправились на телегах за орудиями. Московиты выделили для наемников несколько пушек из своих запасов, Фаренсбах свое уже получил, а пристяжным приказал выбрать самим, чем они и занимались в настоящий момент, найдя в громадном русском обозе оружейников с запасным добром. Странно, но московиты разрешили взять столько пушек, сколько смогут немчины в бою обслужить. Лишнее доказательство, что на Руси людей нехватка. Выбирали из дюжины, а взяли шесть. Видно было, что и Геринг и Маннергейм и пушкари понимают вопрос. И постукиванием и осмотром и всяко разным иным хитрым способом - отобрали из предложенных лучшие. Русские пушкари, ведавшие трофеями, выбор одобрили. Московитский старый говор Паштет уже с грехом пополам понимал, и потому разговорился с русаками, присматривавшими за оружием, благо сам он в пушках не разбирался вовсе.

- Это чьи были пушки? - спросил он московитов.

- Три турские, четыре ливонские, две шведские и нашего литья остальные - ответил дюжий детина, хмурый и медлительный.

- А что нам отдаете свои? - не понял Паштет.

- Государь велел - отрезал пушкарь.

- А что на них написано? - полюбопытствовал попаданец, глядя, как Хассе, кряхтя от натуги оттаскивает в сторону длинноствольную изящную пушку на массивных, окованных железом колесах. По стволу вилась изящная и замысловатая надпись чужим шрифтом.

- Вот та, которую твой товарищ тащит - имя имеет "Дарю лишь смерть!" - усмехнулся московит.

- Да? - удивился Паша.

- Ага, толмач читал. А вот на тех - просто кто отлил, да когда, да по чьему приказу. А эта - с именем. Хорошая пищаль, жаль, размер не тот - и пушкарь сказал что-то еще.

Вот тут Паштет не вполне понял старославянские словесы и долго переспрашивал. Втолковывали ему московиты вдвоем - с жестами и рисованием палочкой на земле, пока доперло до попаданца, что царь Йохан повелел, дабы в его армии все пушки были только трех калибров и никак иначе, все нештатное из армии удалялось - что в крепости, да дальние гарнизоны, что - в переплавку.

Пока разговаривал - камарады споро разобрали пушки, стуча молотками, отделив колеса и лафеты. Сами орудия и все детали были совместными усилиями загружены на телеги, Геринг повозился с бумагами - и тронулись обратно, получив еще и порох в бочонках, пучки фитилей, ядра (подходили они только к двум пушкам, к сожалению) и груду дробленого камня в плетенках. Фитили, как самое ценное - тут же прибрал квартирмейстер. Получили банники, всякие прочие приблуды, разномастные и разношерстные. Тронулись обратно.

Хассе ехал, как на собственные похороны. Удивленный мрачностью канонира, Паштет спросил его о причинах хмурости - и обалдел, услышав, что идут сюда татары. И при том - с турками, ногайцами, громадным обозом, артиллерией и силами совершенно чудовищными.

- Это сефери, большой поход. И их главный каан идет и сил у них больше сотни тысяч, а то и стопятьдесят будет. Все мужчины из Крыма пошли. От мала до велика. Это конец нам... - печально сказал канонир.

- Погоди, ты же говорил, что татары в этом году не нападут? Им же нечего грабить? - поразился сказанному Паша.

- За короной! - мрачно добавил опять присоединившийся незаметно Шелленберг.

- Вот - он понял. Они не грабить едут. Будут конечно, но не за тем... Их каан едет взять корону у царя Йохана и стать тут царем. Все, конец Московии. Конец Йохану. Конец нам. Дойдут до Москвы, сядет каан на трон в Кремле - и все. Нас раздавят по дороге.

- Будет Тартария - кивнул молчун "два слова".

- Но нас тут вон сколько! - ляпнул Паштет.

- Вчетверо - впятеро меньше - отрезал Хассе, сплюнув в сторону.

Дальше молчали. Паша очень хотел узнать все поподробнее, но оба соседа как воды в рот набрали. А вечером Геринг устроил вдруг стрельбы, щедро выделив на это по три пули и пороху соответственно - на каждый ствол. Видно было, что настроение сильно изменилось в отряде, веселье пропало, все собрались, как то - сосредоточились. Настроя победного было не видать.

Но стреляли метко. Сам Паша тоже оказался не худшим, влепил все три пули в туру с землей, только клочья полетели. Стреляли, правда, сблизи - метров в тридцать дальность. До того попаданец не очень представлял, как лупит мушкет. Так вот оказалось, что мушкет стреляет громко и гулко, но звук мягкий и "протяжный". Внушительно, то есть в тогдашнее время - да, однозначно внушительно. Гораздо внушительнее получалось, чем даже 12 калибр не говоря про нарезное автоматическое. И - смешно, но он ощущал как тугая воздушная волна бьет по организму, чувствуется сотрясение через воздух и землю даже на краю поляны. Мощь! Впечатлило. На душе стало теплее.

И остудило замечание всеведущего Хассе, что стрелой тартары бьют вдвое дальше, чем мушкатиры. И стреляют чаще. Одна радость - удар стрелы слабее, даже стеганый гамбезон неплохо защищает и рана не воспаляется и не гниет, как от отравления свинцом. Паштет знал, что холодное оружие не контузит ткани вокруг раневого канала, но распространяться не стал. Не поймут разговора на клеточном уровне.

Только вылупился обалдело, когда Гриммельсбахер деловито осведомился - есть ли в запасах у лекаря человечий жир. Переспросил, думая, что не так понял чужой язык, но нет - все верно. Удивленно спросил - а зачем это? В ответ игрок в кости изумился еще больше тому, что лекарь не знает азов медицины - при ранении бинтовать надо тряпкой, смазанной именно таким жиром - заживает быстрее. Паштет только рот раскрыл, а довольный Гриммельсбахер пошел распространяться дальше о благотворности толченых черепов, если принимать по щепотке с вином, пользе чашки с кровью, которую палач продает после казни, и с которой, вместе с кровью казненного, поступает вся жизненная его сила и чем - то еще таким, что Паша предпочел не понимать вообще.

После этого он понял, что низко пал в глазах игрока в кости. И совсем иначе глянул на свое имущество. Нет, насчет человеческого жира он не беспокоился, а вот встреча скорая со стрелами и саблями сильно взволновала.

Хотя в целом устройство лагеря показывало - московиты к бою готовятся серьезно. И особенно убедила длинная вереница телег с толстыми досками, имеющими всякие хитрые вырезы. Что такое - было неясно, но вскоре понял - это гуляй - город, хитроумный деревянный сборный конструктор, который можно собрать по-разному, в зависимости от потребности. Сейчас он превратился в недурную крепостцу, надежно перекрывающую основной брод, удобный для переправы большого войска. А потом пришлось включаться в сборку и таскание пушки. Для Паши досталась та самая - которая дарует только смерть.

И дали еще мушкетера в прислугу орудийную, того невезунчика, который всеми тремя пулями промазал. И к другим пушкам тоже прикомандировали тех, кто сам в стрельбе оказался не горазд. Хассе и Гриммельсбахер старательно проинструктировали новичков - пушкарей, а молчун от этого дела отвертелся.

Батарея заняла место за деревянной стеной, пушка встала против амбразуры, через которую было видно весело поблескивавшую речную воду.Было много возни с обустройством места, наконец - все оказалось готово. Пушкари старательно и, по-возможности быстро, натаскивали выделенных им в помощь бестолковщиков, остальные мушкетеры подгоняли амуницию перед боем. И настроены все были на то, что для многих бой будет последним. Может быть - даже для всех.

Ров перед стеной пришлось копать и Паштету, рук не хватало. Увидел не без удивления, что на некоторых - особо навороченных лопатах - по ребру идет металлическая оковка, таких было мало. Землю сначала рызхлили деревянными мотыгами из комлей деревьев, потом уже шли в дело лопаты. А в самом начале, показывая научную организацию труда - по линии будущего рва прошли коняшки с плугом, своротив самый тяжелый для копки дерн.

Кидал нелепой деревянной лопатой влажную землю, охреневал и пел себе под нос невесть откуда прицепившееся:

-Енота поймать нелегко, нелегко. Хахай-эйхо. Хозяин смеется, а луна высоко Хахай-эйхо.

Работавшие рядом немцы тоже подхватывали припев, хоть и не понимали слов и выглядело это со стороны органично, во всяком случае никто не ржал. Да кому тут ржать - все работали в поте лица своего.

Жарко было.

И страшно.

Иллюстративный материал:

https://author.today/post/129404

https://author.today/post/251866

Глава 8. Гвозди и порох.

Утром с дальнего поля, через брод, сверкая снопами брызг, проскакали галопом два десятка всадников, стремительно и пугающе. Паштет встревожился, но все окружающие держались спокойно. Прибывших пропустили в гуляй-город сразу, ясно стало - свои. А потом запели рожки и дудки, вроде как весело и задорно, но лагерь охватила деловая суета и вскоре все стояли наготове. Встали рядом со своей пушкой и Паштет с камарадами. У соседней наготове оказался Хассе, с другой стороны - потасканный игрок в кости.

- Тартары идут - коротко пояснил Паштету серьезный канонир.

Паша засуетился, кинулся зажигать фитиль об раздутые угольки в жестяной корзинке, но канонир остановил его:

- Время есть, а так зря фитили спалишь. Как увидим - будет команда. А пока ждем! Фитиль дорогущий, у нас их немного. Все по команде делать. Запомни, где что лежит - и жди!

Крымчаки появились значительно поззже - к полудню, когда солнце жарило вовсю и Паша только присвистнул - орда пестрая шла от края до края, насколько глаз хватало. Неотличимые фигурки сливались одной пестрой полосой, поднятая пыль висела над воинством - солнечные блики на оружии и доспехах говорили точно о том, что это - войска. Орда! Вот сейчас, увидя массу коней и всадников, Паша содрогнулся и понял ужас, заключенный в этом слове. Орда!

Попаданец вздохнул. Он сам, пушка, мушкет и двустволка смотрелись жалко перед такой массой вооруженных людей. Сейчас попрут валом - хрен остановишь.

От этой массы отделялись всадники - поодиночке и кучками, носились по тому берегу, некоторые горячие головы доскакивали ближе, некоторые пускали стрелы, одна такая - тонкая, легкая и на вид совершенно не опасная стукнула в землю за спинами канониров. Хассе обернулся сердито, но когда Паша решительно взял в руки мушкет - отрицательно помотал головой:

- Далеко еще. Бить надо наверняка, когда точно знаешь, что попадешь. А так - пустой перевод пороха и пуль, а они дорогущие, заразы. Жди. Пойдут - увидим.

Тем не менее пришлые все никак не шли на штурм. Дразнили отдельными смельчаками, суетились на том берегу, какое-то начальство прибыло на берег - блестя золотом и яркими одеждами. Сразу выделились на фоне остальной толпы, да и несколько волосатых бунчуков внятно показали - командиры это. Кто - то из русских пушкарей не утерпел, рявкнула пушка, вода в реке плесканула там, куда шмякнулось ядро - но недолет был слишком велик.

Татары на своем берегу выкатили несколько орудий, тоже побабахали. С тем же унылым результатом. На их пальбу московиты не ответили - далеко все же.

Как Паше показалось - немцы стали какими-то замедленными, словно у них напряжение в сети упало или подморозило их. Вот Нежило - тот суетился, тыкаясь туда - сюда, пока не получил от Паши подзатыльник. Наконец поступил приказ - зарядить оружие! Так же неторопливо двигаясь, канониры зарядили все шесть орудий, потом - не спеша - мушкеты. При том фитили так и не зажгли. А вот угольки в жестяных корзинках пришлось обновлять - старые прогорели.

Пашу одернул тихо Хассе, сказав негромко:

- Не суетись! Побереги силы, пригодятся. Тут скоро не кончится, если не сомнут сразу - драка будет длинной. А ты выдохнешься и будет у тебя в жилах не молодое вино, а противный уксус! И тебя зарежут, как поросенка.

Попаданец был искренне против того, чтобы его резали. По ряду причин такой расклад ему не понравился категорически.

- Да когда же они начнут? - нелогично спросил он.

- Пес их знает, варваров. Разведку они провели, начальство посмотрело. Подтянут обозы, если у них много пороха - закатят по нам из пушек, пробьют брешь, а потом уже попрут лавой. Не скоро еще. Мы еще каши успеем пару раз поесть - и похлопал волнующегося Пашу по плечу. А потом хмыкнул, когда подсунувшийся Нежило показал стрелу - сбегал, подобрал. Так себе стрела, неказистая, грязноватая какая-то. И железо наконечника какое-то ноздреватое, тусклое. Но острое, хищное, тонкое.

- Для кольчуги сделано. И уже была использована - кровища вон в пазах - со знанием вопроса пояснил Гриммельсбахер, ухитрявшийся одним глазом смотреть на брод, другим - за несколько шагов контролировать, что там у соседней пушки.

- Да, как раз под кольцо сделано. Слушай, Пауль, сходи к этой чертовой крысе и потребуй колет Шрёдингера. Лишний слой дубленой кожи на твой гамбезон будет очень к месту. Стрел сыпать будут много, а лучше несколько дырок в старом колете, чем в своих ребрах! - велел Хассе.

- А эти? - кивнул в сторону крымчаков Паштет.

- Успеешь. Они костры запалили - видишь дым? Войско большое, идет медленно, пока они накопят силы для удара - успеешь - уверенно заявил канонир и покрутил носом - показалось. что из-за реки пахнуло жереным мясом.

Тощий Гриммельсбахер подтвердил - конину там жарят - и много. Духовитый дым вон докуда дошел!

И Паша припустил к Маннергейму. На этот раз внезапно злополучный колет нашелся. Но когда Паша добежал до орудия, то передумал его напяливать на себя, больно уж покойный кнехт был грязнулей, да и не производила вблизи дубленая кожа впечатления лучшей защиты, чем надетый под ватник-гамбезон легкий бронежилет. Отдал Гриммельсбахеру и тот благодарно осклабился, напяливая доспех на свое худое тело.

Опять ждали.

Пообедали наспех кашей.

Ждали дальше.

Ждали.

Ждали.

Стало темнеть. Татары поклубились, поклубились - и угомонились, явно стали готовиться к ночлегу. Тысячи огоньков - сколько глаз мог видеть - мерцали на том берегу. Костры палят, значит, атака утром будет, ночью на пушки не полезут, это не беззащитная деревня, обороняющиеся мазать не станут, уже наготове.

Напряжение в гуляй-городе спадало. Рассчитали караулы, часовые встали на посты, протяжно перекликаясь. Паштет отстоял положенное, вглядываясь в мерный блеск переливающейся под звездами воды. Потом уснул, когда сменили - и проснулся от легкого пинка в подошву сапога.

"Соседи" на том берегу поили коней. И уезжали! Они явно уезжали! И при них не было никакого обоза, да и мало их было! Почему-то у Паши появилось нехорошее предчувствие и защемило сердце. Глянул на мрачные физиономии компаньонов. Паршивое настроение только усилилось. А в лагере пошла суета. Как в горящем муравейнике.

Прибежал злой Геринг. Не говори, а лаял. И очень быстро стало ясно - ночью тартары оставили для глупых урысов приманку - несколько тысяч всадников, которые ночью палили костры, а орда, поделившись на две части - обтекла русскую армию, тартары - с одной стороны, ногаи - с другой, сбили слабые заслоны и сейчас неостановимо прет на Москву, которую не прикрывает никто, кроме гарнизона Кремля. Да и нечего там прикрывать - пепелище с костями.

В прошлый год московиты кинулись на перехват, успели даже чуть раньше тартар, но бой пошел на улицах, ясно дело начались пожары - в итоге все кончилось для всех плохо - москвичи потеряли десятки тысяч людей и все дома с добром, а тартары из-за пожарища не смогли пограбить толком - как пояснил попаданцу всезнайка Хассе. Русские спешно сворачивали лагерь. Решили идти вдогон.

Конник, весь в черном, на нетерпеливо вертящемся коне влетел к немцам, передал приказ. Пушкари с гвоздями - и три десятка пищальников - в догонную команду, остальным снимать пушки, идти с гуляй-городом и быстрым маршем!

Геринг пролаял порцию приказов и скоро уже Паша понукал своего коня, выжимая из него максимальную скорость. Пылища стояла на дороге, как занавесь. Шли в хвосте русского отряда, который уже ушел далеко вперед. Почему-то так же скоро перла пара десятков телег, причем пустых. Обернулся с холма - обоз московит.., черт привык уже - да русский обоз уже тянулся следом.

- Не горячи коня! - приказал канонир.

- Так мы же в погоню идем, догнать надо?

- Все равно. Придется удирать - а у тебя конь выдохся. Ну, и зарубят ни за грош. Держись как телеги едут! И помни - там коняшкам легче, чем твоему. Спокойнее будь!

Остальные мушкатиры явно не понимали - какого черта едут. Но привычка выполнять приказы брала свое. Ехали молча, совсем отстав от кавалерии, ушедшей вперед на рысях. Потом камарады загомонили - углядели на дороге, что тут уже шла орда.

Проехали место, где валялось пара десятков совершенно голых окровавленных трупов. Не повезло кому-то, повстречались с лавиной. Паштета удивило, что ничего не осталось из вещей и оружия - все подчистую подобрали. Это как-то не походило на привычную картину поля боя в играх и фильмах, где валялись доспехи и вооружение, даже через год после боя, черепа в шлемах, кости рук, сжимающие рукоятки мечей, ребра в прорехах дырявых кольчуг, а тут гольем мертвяки - и все, только лошадиный навоз.

Жрать хотелось, долго уже перли. Достал сухарь, пожевал, запил из фляги. Дал хлебнуть камарадам. Потом вернули флягу уже почти пустой. Адреналин прогорел, накатила апатия. Но сосед это заметил - пихнул кулаком в плечо, дескать "Не спи, замерзнешь!". Встрепенулся, благо кто-то навстречу рысит.

Опять черный всадник, другой правда - борода лопатой - машет рукой, направление показывает - за холм надо идти.

И с холма открылось дикое зрелище - телеги, лошади, верблюды и черт знает что еще. Обоз ордынский! И в нем идет резня полным махом - видно, как сабли всверкивают, блики солнечные. И всадник орет - рукой машет дальше, дескать, не лезте, еще ехать округ надо! И там - где рубка - тоже орут.

А у Гриммельсбахера глазенки заблестели и руки, как самостоятельная живность из рукавов поползли, словно удлинняясь. Хоть крестись! Конь шарахнулся в сторону - под копытами тело ничком, бритая голова залита кровью вся, словно красным покрасили. удержал уздой, поторопил прутиком - остальные гурьбой неслись к какой-то цели. Поднажал следом, оглядываясь - вокруг было не безлюдно, носились всадники, кого-то догоняя и рубя на полном скаку, а сразу было и не понять кто - кого, честно признаться русские воины по шлемам и доспеху на крымчаков весьма походили. Тем более на непривычный Пашин взгляд да еще и издалека.

Догнал своих - сразу стало куда спокойнее, хоть и прохвосты редкие, но - спокойнее с ними. Повертел головой - кровищи нахлестано на утоптанной земле, тела валяются мешками тряпичными - и тут же главное понял - это артиллерийский парк! Телеги с поклажей, кони, волы - и орудия! Очень много! Резня тут была жесткая, совсем недавно кончилась - и видно было - пушкарей застали врасплох, но дрались они до последнего. Окровавленные мертвецы валялись на телегах, на земле, на лафетах пушек.

Только один в диковинной одежде, какую раньше Паштет не видал никогда, полз куда-то на подламывающихся руках, волоча ноги.

Гриммельсбахер тут же спрыгнул с коня и ловко зашиб раненого ударом сапога по бритой голове. Зашарил по телу, довольно цокнул языком, содрав с лежащего расшитый пояс и вытряхнув оттуда кожаный мешочек, глухо звякнувший.

Геринг, зло зарычав, хлестанул своей шпагой плашмя по спине мародера. Тот покорно принял удар, быстро сняв довольную улыбку со своей продувной рожи и спешно напялив не очень убедительную гримасу глубокого и полного раскаяния.

- Хассе, выбрать три пушки для нас - остальные - загвоздить! Мушкатерам - стрелять волов! Ты, ты и ты - бочонки с порохом в телеги, быстрее, чертовы дети! Быстрее, будьте вы неладны! Не грабить мертвяков, сначала - дело! Следующему проходимцу буду бить по башке и не плашмя! - ревел командир, вертясь на своем коне в тесноте обоза.

И тут же подскакала разгоряченная недавним боем группа московитов. Некоторое время стоял ор и брань - потом разобрались, что это тоже пушкари с охраной, из аръергада того отряда,что сейчас вцепился зубами в хвост идущей на москву татаро-турецкой армии, и хотят они всего - навсего - взорвать порох, чтоб у татаровей боезапасу не стало. Собственно та же задача стояла и перед бандой Геринга.

Тут до Паши дошло, что без орудий и пороха татары просто не смогут взять крепость, какой был Московский Кремль, значит и престол занять не выйдет. Не доглядели крымчаки, прохлопали свое тяжелое оружие! Сейчас-то Кремль - первоклассная цитадель, построенная по самым передовым технологиям и взять ее даже и с артиллерией очень непросто.

Захлопали выстрелы, медлительные здоровенные волы грузно валились на землю, но тут опять завопили те самые русские. Им страшно не понравилось, что в пороховом обозе пули летают и командир наемников, хоть и мешал ему гонор, вынужден был согласиться. Вроде даже чуточку и растерялся. но сообразительный "Два слова" негромко - только те, кто рядом был, услышали - подсказал:

- Поджилки резать!

И кивнувший ему Геринг, как бы вспомнив, громко велел делать именно это. А Паштету Хассе сунул в руки десяток длинных четырехугольных гвоздей - и показал наглядно, что делать - просто вбивать ударами молотка эти гвозди прямо в запальное отверстие. До шляпки, заподлицо! Сам канонир быстро запрыгал от пушки к пушке, выбирая то, что можно было увезти и взять на вооружение отряда. Ревели волы, неожиданно стряхнувшие с себя сонливую медлительность, но они были спутаны, потому немцы быстро и ловко резали им сухожилия, уворачиваясь от туш и рогов. Паштету было не до этой корриды, он бил и бил грубо сделанным молотком. Неподалеку так же грохотали молотки его камарадов.

На секунду отвлекся, оглядывая все вокруг глазом горожанина 21 века, вздохнул:

- Эх, какое бы кино вышло!

И с удвоенным усердием замахал тяжелым и неудобным молотком, вгоняя кованое зазубренное железо в мягкую бронзу. Хрен теперь этот гвоздь выдернешь, а и выдернешь - вместо узкого, точно рассчитанного запального отверстия останется дырища, через которую высвистит вся мощь зажженного в пушке пороха. Мертвые теперь эти пушки!

Пот заливал глаза, тек по лицу и шее, щекоча кожу. Силенкой Паштета природа не обидела, молотобоил он от души, успевая кидать вокруг быстрые взгляды. Никто не бездельничал, все работали спешно и старательно, причем видно было, что эти забулдыги понимают, что делают. В телеги сгрузили стволы отобранных пушек, быстро накидали бочонков с порохом, причем проверяли каждый и несколько Гриммельсбахер забраковал, а несколько - забраковал Хассе. Что такое "синий порох" - Паша понятия не имел, но вот его как раз не взяли. Набрали все, что попались на глаза легкие пучки фитилей - явно бережно обращаясь с этим грузом. Никогда бы Паша не подумал, что эта фигня - фитили - такая ценность. А вот оружие - мушкеты азиатские и сабли - как-то вниманием и обошли, хотя Паша знал из читанного - самая ценность - это оружие. Только у тощего игрока за поясом вдруг оказалось два диковинного вида кинжала, правда, очень богато изукрашенных. Но такое было редкостью, то, что попадалось на глаза попаданцу было простеньким и примитивным. Как его собственный мушкет, выданный в роте.

Кончились гвозди, растерянно обернулся, вбив последний по шляпку. Отер пот рукой, от которой воняло латунью. Растерянно завертел головой. Увидел канонира, возившегося с грубо отлитой пушкой неподалеку, спросил:

- Дальше что?

- Тройной заряд в оставшиеся забивай и пыжь до конца ствола внабивку! Рвать будем! Быстрее действуй, времени нет!

Паштет смекнул, что надо делать. Принялся за работу. С удивлением увидел, что одна из пушек казнозарядная – он такие в Артиллерийском музее видел. Окликнул Хассе, но тот, как только понял о чем речь – замотал головой отрицательно и велел просто снять с нее – тут трескучее немецкое слово Пауль не понял, но сообразил, что речь идет об этом, как его сейчас называют – затворе. Выдернул бронзовую тяжелую деталь, закинул полдальше, максимально спеша сыпанул от души пороха в обреченные жерла, насовал пыжами все попкавшееся под руку и забил до среза дула стволы.

Телеги, груженые трофейным добром от души, с верхом, уже тронулись прочь, с ними поехал десяток мушкетеров. Вместе с московитскими и трофейными татарскими телегами, также поспешившими прочь - получалась солидная вереница. Но в сравнении с тем, что осталось - забранное было сущим пустяком, каплей в море. Все забрать было просто нереально. Те, кто уехал, уже скрылись с глаз долой. Остальные шустрили по телегам, пока канониры - и немецкие и русские бегали с фитилями, раскладывая их и соединяя. Зачем-то лазили под татарскими телегами и фургонами, что-то проверяя, словно таможенники в поезде, кто-то коротко предсмертно взвизгнул - нашли и добили кого-то из спрятавшихся татарских обозников.

Паша успел забить два орудия, когда его сослуживцы и большая часть московитов быстро, но без суеты заспешили прочь, туда, где стояли кони с коноводами. Оставшиеся - все пушкари - вставали в понятном только им порядке среди обозного добра. Вроде бы без системы, но явно со смыслом, который от Паши ускользнул.

- Пауль! Запалишь эти три фитиля! Вот этим, горящим, держи его сторожко, не запали раньше срока! Только после команды, никак не раньше - за локоть оттащил попаданца Хассе к телеге с какими-то свертками, наверное - шатрами из простого выбеленного солнцем полотна, и указывая на свитые в длинные переплетения трофейные фитили. Сам канонир поспешил и встал поодаль. Сейчас было видно, что у всех стоящих в руках дымятся запальники. Все выжидающе уставились на плечистого русского в красном кафтане, который залез на воз со здоровенными чугунными ядрами.

- Зажигай! Зажигай! Зажигай! - громоподобно заорал русский пушкарь, вот же глотка луженая, маханул несколько раз руками, отчего его пальник дал дымные круги в воздухе, спрыгнул с телеги. Все засуетились. Паштет, не медля, сунул свой горящий фитиль к трем распушенным хвостикам, задул во всю мощь легких, отчего полетели искры. Огонек, шипя и искря пополз прочь от Паши, делясь на три пути.

Порядок! Глянул, что у остальных. Десятки дымков тянулись в безветренный воздух, а пушкари, ни секунды не медля, пробирались поспешно среди тесно сбитого обозного добра к своим лошадям. Паша не стал ждать особого приглашения, рванул тоже. Отмотал уздечку от оглобли, вскочил в горячее от солнца седло. Глянул - все тут.

Московиты уже уезжали прочь, немцы поспешили за ними. Встали изрядно поодаль, там где был холмик, но не на вершине, а на обратном склоне. У того, кто командовал, в руке была длинная палка, скорее даже шест, обвитый сплетенными фитилями. На дымок от него все и поглядывали. Паштет сообразил, что это индикатор - такой же длины и там фитили, в обозе и сейчас огонь жадно ползет к бочонкам с порохом, запасам фитилей, которые, как оказалось по ценности - пороха дороже, к забитым порохом пушкам... К той мощи татарской, что должна была распахнуть Кремлевские ворота!

Ждали долго. Паштет успел уже критическим взглядом окинуть обреченный обоз, немного разочаровавшись тем, что был он какой-то не по-восточному блеклый, серый, очень утилитарный и функциональный, правда. Вот убитые турецкие и татарские топчии были как павлины и попугаи ярко разнаряжены, а возы, телеги и фургоны - все серое, с серым полотном.

А потом начался такой фейерверк, что куда там Новому году! Очень хотелось посмотреть, но после того, как над головами недвусмысленно просвистело что-то очень увесистое, все, не сговариваясь, присели, а потом пригнувшись поспешили прочь. В обозе словно вулкан проснулся, громадный дымный шлейф выметнуло в небо вместе с языками пламени, причудливо сплетавшимися с струями белого и черного дыма, веера дымящих искр взлетали вверх и пышно осыпались во все стороны, какие -то ошметья и горящие куски взлетали высоко в небо, а уж грохотало и совсем зубодробительно, тугие волны воздуха били по ушам, качали траву. А кроме взрывов там еще и просто разгорался пожар, жадно пожирая телеги, фуры, шмотки и запасы жратвы - рядом с артиллерийским обозом у татар были фуры с сушеным мясом. Прохвост Гриммельсбахер как раз протянул легкий коричневый ломтик Паше, он такого добра целую торбу утащил. Ничего, съедобно, хотя так себе по вкусу и жестковато. Никаких специй, зато соли много.

- Вот и добре! Поехали! - сказал пушкарь, кидая на землю шест с выжженым спиральным узором - как огонек полз, след остался. Не сговариваясь, поспешили к переволновавшимся коням. Хоть и дрессированные были животинки и выстрелов приучены не бояться, но от такого катаклизма определенно перепугались, нервно прядали ушами и танцевали взволнованно, несмотря на успокаивающие увещевания коноводов.

Потрюхали не торопясь и почему-то не туда, куда полагал Паша. Оказалось - к ручейку поблизости, где все нахлебались до отвала, предусмотрительно наполнили прохладной и чистой водой фляги и меха и дали коням напиться, а русские и Паша быстро умылись, раздевшись по пояс, на что немцы посмотрели непонимающе и брюзгливо. После купания сразу стало легче и как-то голова прояснилась. Только в животе булькало, а пить еще хотелось.

- Московит говорит, что тартары к нам веревкой привязаны, не с чем им на Москау идти. Вернутся, порох им нужен, да и пушки наши - заметил Хассе, послушавший речь старшего пушкаря в красном кафтане.

- Красное дело будет! - оскалил крупные белые зубы тот. Кивнул своим товарищам головой. Собрались в колонну по трое, двинули в обратный путь. За спиной продолжало гореть и дымить, даже что-то и сейчас бахало, но уже слабее, рукотворный вулкан утихал. Дымище грозной тучей полнеба затянул, выглядело это на вкус Паштета - тревожно и сурово. Сердце щемило, да и ехавшие рядом посмирнели. Битва не была выиграна - просто гигантской змее очень больно наступили на хвост сапожищем и сейчас змеюка должна была развернуться и влепить обидчикам со всей злобой и ненавистью.

Ехать пришлось куда меньше - на полпути где-то уже возилось старательно русское войско. На холме громоздилась стена с бойницами и узкими проходами, откуда торчали жерла пушек.

- Нам туда! - указал нагайкой пушкарь.

А Паштет опять офигел и погрустнел. В первую голову оттого, что здесь тот самый конструктор "Сделай сам" под названием Гуляй-город теперь выглядел совсем иначе. Когда нашли своих и появилась возможность глянуть - что за стена, то опять удивился, насколько у предков все толково сделано. Теперь толстенные доски, мало не в половину бревна, были собраны в здоровенные щиты метра три на три, каждый такой щит имел несколько амбразур и стоял на больших тележных колесах, а сзади торчали здоровенные оглобли. Все в целом напоминало здоровенную пушку, только без ствола.

Явно щит можно было катить вперед, взявшись за станины - оглобли, со стороны противника стенка получалась ровной и гладкой, а амбразуры стояли высоковато, с той стороны врагу разве что в эльф-стайл прыжке можно было бы пальнуть из лука, зато со стороны защитников получалась специальная приступочка, в которой Паша узнал боковину от обозной телеги.

Дошло, что видит этакого деревянного трансформера - из одной телеги с досками гуляй-города получалось два таких щита на колесах и со станинами. Стволы орудий выглядывали между щитов, причем и тут была хитрость - тонкие досочки стык щитов мешали штурмующим пролезть в узкие промежутки и довольно надежно прикрывали пушкарей от стрел и пуль с той стороны.

- А неплохо придумали московиты. Получше вагенбурга будет - признал Хассе, одобрительно поглядев на деревянную стену. Шла она явно на несколько километров и в поле представляла из себя весьма надежное укрытие.

Паштет оказался с краю немецкого отряда. Рядом уже были стрельцы, наряженные в одинаковые серые кафтаны, за ними толпились конники. Общаться с немчинами они не рвались, поглядывали спокойно, готовились явно к бою. Попаданец только диву давался - у этих стрельцов не было и в помине тех самых бердышей, которые были вроде их визитной карточкой, как читал у кого-то. Топоры были, но совсем не похожие на злобного вида секиры-бердыши. И мушкеты были простоваты - как у него. Сабли были у каждого - но опять же в простеньких ножнах без украшений (только у сотника эфес был побогаче, у остальных деревянные щечки-накладки).

В целом соседи выглядели прилично и явно собирались подраться от души. Это радовало. По тому, что Паша когда либо слыхал - татар били на Куликовом поле, да еще не били на Угре -реке. Зато ответно - вон даже Москву спалили. Причем – не один раз. И создавалось впечатление, что русским татары регулярно выписывали люлей, оставалось, правда непонятно, как взяли Астрахань и Казань, что тоже помнил Паша из давней комедии. В общем перспективы вырисовывались кислые.

А потом Паштет увидел вдали пыль. И не он один - окружающие как то засуетились, по - немецки и по - русски практически одновременно раздались команды вздуть фитили, в воздух потекли сотни сероватых струек дыма, на приступки тут же встали стрелки, только немцы выстроились в очередь друг за другом, а у московитов явно подготавливалось что-то иное, Паша сообразил, что стрелять будут одни и те же, чтобы не терять время на смену места, а заряженные пищали будут подавать им другие, тут же его пихнул в плечо Хассе.

Вскоре уже стало видно массу, которая словно грязная вода во время наводнения текла все ближе и ближе. Потом стали видны отдельные фигурки, впереди вроде как русские по флажкам судя, хотя попаданец бы и не поручился - только понял, что такое - конная лава.

- Вентерем идут, гоооо-товсь! - крикнул сотник.

Спросить, что это значит, Паштет не успел. Гриммельсбахер, что стоял у пушки дальше по фронту тоже что-то каркнул, чего Паша не разобрал. А лава стала забирать вбок и теперь московиты, среди которых было много в темно - серых кафтанах во весь мах неслись боком к стене щитов. Совсем близко - метрах в пятидесяти, если не ближе.

- Бегут от татар, засранцы! - догадался попаданец.

- Пауль, мушкет возьми! - негромко прохрипел Хассе.

Пока фон Шпицберген поворачивался и брал из рук вездесущего Нежило тяжеленную дуру с уже дымящимся фитилем, пока поворачивался обратно - картинка сменилась - теперь пестрой лентой мимо неслись крымские кавалеристы, визжа радостно и уже явно празднуя победу. Лица видно, цветастые одежды и металл блестит, хоть и запыленный изрядно.

- Огонь! Фойер! - раздалось справа и слева и Паша вмиг оглох. Удар по ушам был совершенно неожиданным и очень болезненным. Вся стена гуляй города, все орудия и часть пищалей дали обвальный залп по попавшему в ловушку врагу. С кинжальной дистанции, когда промахнуться было невозможно совершенно. Паша, слегка очумев, все же сообразил и вскинув тяжеленный мушкет нажал на длинную железяку спуска. Полка открылась навстречу тлеющему кончику фитиля, фссыкнул горящий на полке порох, чуточку свистануло дымом из запального отверстия и мушкет пхнул стрелка в плечо.

Паштет добавил свою пулю в те пуды свинца, ядер и каменного дроба, что влетели в плотную массу татарского авангарда.

Странное ощущение - хоть уши и были оглушены громом близкого залпа, но тем не менее услышали странный тупой стук, живо напомнивший дачу и осень, когда Паша тряс яблони, собирая урожай. Вот точно такой же стук - как яблоки об землю чвакаются. И еще удивило, что даже забитые ватой уши различили многоголосый визг, рев и стон. Доперло не сразу, что услыхал звук попадания пуль в лошадей и людей, и орут покалеченные и раненые, трудно различимые за пороховым дымом. Стрекотнуло вразнобой пищальным огнем - и сам Паша успел повторно бахнуть из услужливо поданного мушкета. Тут же опять на двух языках рев командиров - не понятно почему, а - прекратить огонь! Татары растерянно вертелись на месте, отходя при том подальше от злых стен. Над головой тихо и безобидно из глубины гуляй города легкими стайками летели стрелы. Сразу не понял - что за легкие черточки в голубом небе над головой. Потом сообразил. И здесь, наши лучники есть, значит?

Оглянулся недоумевающе на компаньонов, тем было не до бесед - быстро и отчетисто заканчивали заряжать пушки. И видно было, что с завязанными глазами справились бы со знакомым делом. Орудия еще раз тягуче харкнули огнем. Для мушкетов уже далековато вертятся пестрые наездники, а вот для пушек - самое мясо.

Странное уханье у московитов, слаженное, натужное - вытянул шею, глянул туда, благо с приступки стрелковой видно далеко - и удивился. Несколько щитов пехота бодро покатила вперед на татар и как только вытолкали их за линию в поле - так густым потоком в образовавшиеся дыры полилась конница из гуляй - города, врезалась в растопыренных крымчаков, сквозь сизый вонючий туман забликовали сабли, пошла рубка растерявшегося врага. Татары не выдержали удара, покатились прочь.

Конники долго не преследовали, быстро развернувшись, так же спешно отступили. Щитоносцы дождались последних - хромающая лошадь, мотающийся в седле окровавленный всадник и бегущий рядом с ним, держась за стремя, опешивший товарищ - с тем же уханьем бодро восстановили линию защиты.

Потихоньку восстанавливался слух. Теперь стоны и причитания на непонятном языке - там, где мало не кучами валялись искромсанные тела попавших под залп татар - слышались еще отчетливее. Лютая участь, и в цивилизованное время раненых доля незавидна, а здесь и сейчас... Паша зябко передернулся от тихого ужаса, представив, каково это - безнадежно валяться продырявленным на жарком солнышке, доплывая кровью.

Соседи деловито заряжали мушкеты. Восторга особого не выражали, видно было, что рано. Не победа, только чуть-чуть пощипали обнаглевшего врага, спесь чуть сбили. А сейчас все пойдет серьезно.

Почему-то засуетился Гриммельсбахер, видно что-то верхним чутьем расслышал - от московитов волной передалось возбуждение, самые отчаянные высовывались между щитами, смотрели куда-то вправо, оживленно гомонили. Игрок ловко подскочил и с неожиданной ловкостью уселся на самом верху щита.

- Что там? - спросил Паштет. Ему не очень хотелось так высовываться, про стрелы он хорошо помнил.

- Старшины тартар пожаловали на нас глянуть! С десяток! Золото сверкает, глаза режет! Эх, одного бы такого ободрать, до Рождества бы хватило веселиться всем отрядом!

- Можем достать? - деловито спросил "Два слова".

- Нет - с искренним сожалением прикинул тощий игрок.

В относительной тишине, если не брать во внимание стоны и хрипы неподалеку, отчетливо громыхнули несколько пищальных выстрелов.

- Они убили под одним лошадь! Это - невозможно на таком удалении. Неверное - случайно! - потрясенно прокомментировал Гриммельсбахер.

- Московиты - исчерпывающе заметил молчун Шелленберг.

Русские восторженно заорали, заулюлюкали.

- Они нахальнее меня - удивленно сказал сидящий на деревянном щите проходимец.

- Этого не может быть! - захохотал Хассе, только что закончивший засыпать пороховую мякоть в запальное отверстие пушки и присоединившийся к компаньонам.

- И все-таки. Ссадили с коня какого-то золоченого и сейчас утащили к себе, а свиту разогнали! Хан в плен попал? По виду - очень богатый! - не без зависти заявил игрок и скользнул со стены прочь. Тут же стал серьезным и крикнул стоявшему поодаль Герингу:

- Капитан! А к нам опять гости!

Не наврал, волна конных воинов вымахнула на склон холма и пошла полным ходом на стенку из щитов. Опять рявкнули орудия и мушкеты. Самые смелые татары доскакали вплотную, пытались дотянуться до стрелков саблями, кидали короткие дротики и лупили из луков. В ответ по ним часто били мушкеты и пищали, было шумно и жарко, но, как ни странно, потери у обеих сторон оказались невелики, тем же аллюром уцелевшие татары умчали к себе. Побледневший поневоле Паштет стянул с башки свою тяжеленную, грубой ковки каску, и поглядел на свежую царапину - сам не заметил, откуда прилетела стрела, бздынькнула по шлему. У московитов убило одного стрельца, да нескольких ранило. Немцы обошлись пустяками. Все же даже такая ерунда, как кожаные доспехи и кольчуги неплохо держали удар.

Больше в этот день на их участке стены атак не было, хотя видно и слышно было, что кочевники атакуют московитское войско по периметру.

- Щупают нас за разные места, слабое ищут - глубокомысленно заявил Гриммельсбахер. Остальные молча согласились. Насколько глаз видел - вставало крымское войско. Орда. Хрен их сосчитаешь. Ясно было, что обложили со всех сторон и это пугало, потому как и гуляй - город стену свою на несколько километров протянул.

Иллюстративный материал:

https://author.today/post/125351

https://author.today/post/244880

https://author.today/post/245670

https://author.today/post/248935

Глава 9. В осаде.

Поужинали перед сном сухарями, сушеное мясо решили не трогать — оказалось, что воды на этом здоровенном холме нет, а на том конце лагеря, где речка — татары уже отрезали от водопоя. Потому соленое жрать — себя мучить.

Распределили караулы. Паштет отстоял свою смену и улегся тут же, у пушки, которая доказала сегодня, что действительно дарит смерть. Жарко было, лето в разгаре.

Закрыл глаза и догадался — что это как раз и есть способ перенестись обратно в свое время, потому как совершенно моментально очутился в коридоре, длинном и пахнувшем какими-то лекарствами, почему-то решил, что поликлиника. Людей было до черта, самых разношерстных, но нормально одетых — кто в джинсах, кто постарше — еще по советской моде, как принято у пенсионеров, донашивающих сделанные на века советские шмотки, хотя были и модно одетые старички и старушки, молодежи полно, немножко странно, правда, было наличие в этой куче публики военных и всяких других в форме — мчсников, например. Пожарные в полной сбруе протопали.

Повертел головой и с радостью обнаружил знакомую физиономию. Прислонившись к стеночке стоял Хорь, привычно пошмыгивая носиком.

— Привет! А это что за очередь-то? — спросил Паштет, стоически выдерживая ненавидящий, просто обжигающий взгляд толстой тетки, что стояла видно за Хорем.

— Это жизнь — лаконически ответил невозмутимый Хорь. Попаданец немного растерялся.

— Погоди. Тут ведь явно очередь к врачу — поглядел по сторонам, понюхал воздух, убедился в своей правоте и убежденно сказал еще раз:

— Очередь к врачу.

Забубенный авантюрист не стал спорить, кивнул короткостриженной головой:

— Жизнь — это как сидеть очередь к врачу в поликлинике.

— Не пойму тебя — признался попаданец.

— Только — не к стоматологу там, или терапевту, а к паталогоанатому. Или судмедэксперту — кому как повезет. Вот сидим мы, сидим, очередь вроде все короче.

Но постоянно кто-то лезет без очереди — то ветераны войны и боевых действий, то какой-то герой труда с производственной травмой, ну понятное дело пенсионеры-старики без очереди лезут, попробуй не пропусти, хай на три этажа и флигель, опять же молодежь борзая и наглая проскакивает не спросясь, или «я только один вопросик задать, на секундочку, так-то мне не надо!».

Мамаши с детями — их тоже пропускают, хотя и ворчат что вроде как им в детскую надо ходить тут им рановато, но раз уж пришли... — выговорил Хорь. Посторонился, пропуская человека исхудалого и с желтой кожей, продолжил:

— Ну всякие онкобольные, да и просто сильноболящие, вида жалкого — тоже, мать их ети, без очереди!

Бывает и алкаша какого пропустишь — ну, противный весь — да и хрен с тобой, уйди уже с глаз долой скорее.

Очередь двигается и двигается, а ты так и сидишь на месте.

Психанешь потом:

— «Товарищи, граждане, господа! Я по записи на одиннадцать, с утра стоял, сколько же можно!»

А тебе в ответ — вас тута не стояло, мы сами с одиннадцати тоже ждем со вчера еще, а нечего было вперед себя пропускать всяких, и вообще очередь ваша уже прошла, только людей путаете порядочных...

Бабка какая начнет рассказывать «в пространство» про то, как молодежи не стыдно, бессовестные какие, им работать надо, а они тут сидят, при Сталине такого не было, враз бы нашли, чем занять бездельников.

Пожилой дяденька смотрит с печальным осуждением — мол, вы молодой, могли бы и обойтись пока, а нам вот нужнее.

Садишься опять, и ждешь. Все надеешься, что выйдет симпатичная медсестра и спросит:

— «Кто на одиннадцать по записи? Проходите!»

Хотя на часах уже полпятого, и понимаешь — сегодня тех, кто на одиннадцать, скорее всего уже не позовут...

И думаешь — завтра с утра идти, и никого не пропускать, врача за рукав на входе схватить и сразу в кабинет?

Или ну его к чорту, на работу может пойти все же, а потом пятница... вот после выходных в понедельник и зайду!

Даже карточку в регистратуре брать не стану — совру всем, что записался на девять, и прямо к врачу сразу!

Вздыхаешь, встаешь, говоришь:

— «Я, наверное, не буду ждать...»

— «А вы за кем?...»

— «А не знаю уже... Сами тут разбирайтесь!» — и уходишь пить пиво, под шум перебранки в очереди.

А снизу, из въезда, мимо тебя вывозят уже счастливчиков, кто успел на прием. Вокруг родня, венки, сами успевшие лежат такие нарядные.

Смотришь краем глаза, завидуешь, и думаешь: — «Ну, ничего, в понедельник я тоже так же поеду!»

Тут же мысль. В понедельник-то куда больше придет — после выходных — то.

На работу кому-то неохота, а кто — то и сам припрется.

Опять же, кто придет, кто за рулем, а у него только пятница окончилась.

Домашним опять же готовить все...

Нет, нехорошо.

Надо поближе к концу недели.

В четверг например прийти, чтоб на пятницу.

А в среду заранее приду, и запишусь на четверг на девять. Надеюсь, в эту среду будут номерки на девять, а не на одиннадцать и позже.

Первым в очереди встану.

Чтоб все прилично, не как это хамло молодое, что без очереди лезет. Что ж мы, гопники что ли какие? Мы ж приличные люди.

Первый приду и никого не пропущу. Ну, только ветеранов ВОВ и героев Соцтруда. Их положено пропускать, там даже на стене объявление висит.

Ладно, так и быть, решаешь себе, в среду на четверг запишусь, на той неделе...

Тут разболтавшийся Хорь заткнулся вдруг и, уставившись за спину Паштета с легкой усмешкой заявил:

— Жена за тобой пришла!

Паша оглянулся, но как-то странно — не поворачивая головы, причем мимолетно удивился — откуда жена взялась? Вроде бы с утра жены в наличии и присутствии не было.

Альва. Та самая, с болота. Размытый контур, причем видны детали незнакомого доспеха и оружия — рукоятки кинжалов, например, вычурных и непривычных взгляду, а лица под капюшоном не разглядеть, только глаза оттуда поблескивают двойным красным бликом.

— Цаул! Цаул! — вскричала новодельная жена и жесткими деревянными пальцами очень больно зажала Паштету рот, так сильно, что зубы явно отпечатались на изнанке губ. Попаданец удивленно охнул, а черный силуэт подняв вверх стремительно удлиняющийся указательный палец, который словно у Терминатора отливал синеватой сталью, стремительно ударил этим острием Пашке в грудь. Очень больно ударил, с хрустом.

— Тайли!

Рыкнув злобно, Паша рванулся в сторону, но ни черта не вышло. Опять рванулся, выгибаясь дугой, чтоб хоть пузом отпихнуть от себя злую альву. Вынырнул из сна, не понял ничего, кроме неумолимо идущего вниз, словно гильотинный нож, серого бликанувшего кинжала. Мало не порвав себя связки и мышцы, ухватился отчаянно за лезвие, затормозив удар у своей шеи, успев краешком сознания пожалеть о разрезанной до сухожилий ладони, инстинктивно рыпнулся, но жестко сидящая на нем темная фигура вцепилась прочно, как клещ, не скинешь. Давила сверху всем своим весом на кинжал, а Паштет со всей мочи отводил уже не видное жало острия в сторону, вспотев моментом и судорожно соображая, что это все — уже явь и сидящий на нем — явно враг — рукой зажал ему рот, на помощь не позовешь, воздуха нет, перехватил гад на выдохе, и видно все плохо, ранний собачий час, чуть — чуть светает только.

Сипя одной ноздрей и страстно мечтая убрать чужую руку со своего лица, зашарил свободной своей рукой, точно не понимая, чего хочет нащупать. Решил было сдирать чужую руку — благо клинок уперся ниже горла в ватник, но тут пальцы наткнулись на знакомую ручку старенького ножа разведчика — спать после караула завалился как был, не рассупониваясь, одетым, последовав примеру камарадов.

Ножик скользнул в руку и Паша пыром пихнул лезвие куда-то в пузо сидевшему на нем врагу. Словно мяч проколол — сначала уперлось острие, а потом с легким усилием провалилось. Враг, охнул, дернулся. Мушкетер Пауль понял, что встал на верный путь и стал ворочать клинком там, в брюхе напавшего на него. Словно суп половником мешал. И почувствовал, что рука на лице сдернулась, противник попытался ею перехватить нож, но опоздал. И клинок серый отпустил, хватаясь обеими руками за свой пробитый живот.

Паштет опять рванулся, словно кит, выброшенный на берег. Сидевший на нем наездник явно ослабел, железная хватка обмякла, стискивавшие бока Пашки ноги разжали зажим и наконец с дикой радостью удалось сбросить булькающего врага вбок. Вдохнул воздуха наконец-то! Вывернулся из-под тела, глянул туда, где движение увидел — на гребне стены гуляй-города что-то копошилось невнятной массой.

— Лезут, гады! — очумело просквозила мысль в голове. Зашарил руками по попоне, на которой спал, тут же где-то ведь двустволку клал! Где ружье, будь оно все неладно?! Облегченно вздохнул, когда пальцы нащупали в траве гладкий приклад, рванул к себе, вжал в плечо и рявкнул очумелым дуплетом по тем, кто уже почти перелез через боевой забор. Выстрел двойной ослепил Пашу и разбудил окружающих, заполошно вскакивавших на ноги и привычно хватавших оружие. Загорланили командиры, волна прокатилась по спящему войску.

В мутном, неверном свете лязгало оружие, кто-то орал нечеловечески, а потом командиры быстро навели порядок. Стали разбираться. Как понял Паштет — то ли разведка это была, то ли диверсионная группа, у трупов не спросишь, может просто хамы обнаглевшие, а может еще что. С десяток крымцев скрытно подобрались к щитовому забору, потом трое скользнули, видать самых ловких в резне, сняли по одному часовому и у немцев и стрельцов, видать задремали караульные, а потом принялись резать спящих, да и приятели их полезли. Но вот на свою беду нарвался татарин на попаданца и грамотный удар блокировал ментовский бронежилет, а потом и просто Паша здоровее оказался, опять же повезло, что и нож не снял и ружье рядом положил, все пригодилось и все спасло. И тихо порадовался попаданец, когда обнаружил, что кевлар в перчатке защитил ладошку от пореза, целехонькая ладошка осталась!

Повозились все, посуетились, поколготились — и опять завалились спать, как ни в чем ни бывало, только караульных парами поставив. Спокойные люди, черта лысого их проймешь. Разве что Хассе церемонно поблагодарил — если б Паштета закололи, он бы следующим под нож попал, да Гриммельсбахер с Шелленбергом очень внимательно таращились на Пашкину двустволку, дивясь, как это он ухитрился выстрелить, вскочив ото сна и не разжигая фитиля. Ну и пронырливый Маннергейм тоже что-то уж больно много вопросов задал.

Сам попаданец после такого пробуждения уже ни в одном глазу сна не чуял и сидел, разглядывая трофейный кинжал — длинный, обоюдоострый, с костяной ручкой. Грудь сильно болела, хоть и спас бронежилет, а удар был силен. Гляди еще — не поломалось ли ребро! Потирая грудь, глядел на все отчетливее видный забор, дрыхнувших солдат и на сваленные кучей полуголые трупы. Видать, небогатое тут было житье, мигом поснимали с покойных и обувку и одежку, что поценнее.

Не к месту в голову лезли всякие дурацкие мысли, вроде такой, что если бы снял бронежилет, то уже бы и помер, а татарин бы его убил почетно, заколов. Помнил Пауль, что у восточных людей это четко отличается — колют только в бою и только достойного врага, а глотку резать — это для барана хорошо или для позорной смерти, чтоб опять же — как барана, а не человека. И еще удивлялся себе — по всем фильмам и разным книгам он должен был блевать, стенать, вопиять и переживать, что убил себе подобного и потому в душе должен был бы наступить ужасающий раздрай и полная жопа, ибо человеческая жизнь — священна!

Ничего подобного не было. Только люто захотелось жрать и пришлось жевать найденные в сумке камарада твердые ломтики сушеной конины. Пара сухарей позволила немного разнообразить это ночное пиршество, после которого пить захотелось не менее сиьно. Выдул полфляжки, размышляя — почему нет припадка рефлексий и покаяния? Валявшийся неподалеку труп ночного гостя был каким-то несуразно маленьким и плоским, одет бедно, халат потертый, рваный, сношенные прохаря из кожи, штанцы с заплатами и монет в поясе было смешное количество. Гопник какой-то, а не враг, по внешнему виду судя. А ведь чуть не зарезал. Паштет поежился — собирался на ночь рассупониться и спать вольготно, накрывшись ватничком, но Шелленберг очень неодобрительно уставился и показал тремя жестами, что ночью могут прилететь стрела или уйти сапоги. Потому, глядя на компаньонов, лег в полной боевой готовности, только сапоги чуток приспустил, чтобы ступням в широких голенищах повольготнее было. Спасло жизнь, как оказалось.

А потом и солнышко краешком показалось, посветлело все и рожки запели, дудя подъем по обоим войскам — и тому, что на холме в оборону встало и тому, что обложило осадой. Воины вставали, зевали, чесались, крестились. Вот умываться было нечем — водички в лагере оказалось мало. И харчей тоже, потому как рванулись в погоню за татарами налегке, свой обоз далеко остался. Впрочем, как понимал Паша, жрать будет некогда, крымцы уже шумно колготились, явно собираясь на штурм. Слитный гром барабанов, рев труб там, где стояла орда.

Фитильки задымили сотнями струек. И точно — татары не дав времени на подумать — атаковали всей массой — и судя по всему — по всей линии соприкосновения. В ясном утреннем воздухе отчетливо были видны накатывающие волной крымцы. Орали громко и похоже было, что у каждого отряда был свой боевой клич. И было страшно от понимания того — что их не остановить, слишком много.

А потом пушка оправдала свое имя, метнув круглый чугунный мячик прямо в толпу и следом по фронту тяжко ахнули, обваливая синее небо и заволакивая все вонючим туманом, другие орудия и смертно застрекотали сотни мушкетов и пищалей. И еще. И в упор. А потом татары полезли через высоченные щиты а им рубили руки топорами и теплые кисти, шевеля пальцами, падали под ноги стоявших на приступках солдат. Лезли и в промежутки между щитами, валясь десятками друг на друга и заливая все вокруг кровищей, отчего очень скоро земля под ногами размякла, стала липкой и вязкой и подошвы скользили по красной грязи.

Только сейчас Паштет понял — что такое воинский строй, когда окружающие его люди заработали как единый механизм, многоголовый, многорукий, но управляемый и знающий, что делать каждой детали. Его орудийный расчет метался в дыму, как черти в аду, отработанно, механически и умело, сам Паша не без огорчения отметил, что уступает камарадам своим, нет в нем четкости, выверенности каждого движения — когда вроде и без суеты — а быстро.

Сразу после выстрела тут же Гриммельсбахер впихивал в жерло ком мокрой травы, гася недогоревшие комочки пороха. Паштет деревянным банником вбивал этот ком, остро вонявший лошадиной мочой, до упора и не медля, тощий игрок, ввинтив странную хреновину в виде парных штопоров на длинной палке, выдергивал спрессованную траву из жерла, словно пробку из бутылки. И серьезный «Два слова» совком на палке загружал быстро и аккуратно порох, тут же уминался пыж из черте-чего — узнал мельком Паштет клок от татарского халата ночного гостя — и ядро или дробленый камень сверху, пока Хассе заправлял затравочное отверстие пороховой мякотью.

Потом старший канонир рявкал, прикрывавшая пушку пехота шарахалась в стороны и в проем, уже заваленный трупами атакующих ахал злым громом выстрел, отбрасывая огненным плевком трупы, калеча и обжигая живых. Периодически пушкари перекатывали пушку то немного влево, то вправо, что позволяло бить чуточку наискосок в амбразуру, кося атакующие толпы сбоку. Наглядная мощь пушечного огня поразила Паштета и теперь совершенно не к месту он поверил в давно читанное, что при обороне Севастополя дальнобойная батарея номер 30 по приказу своего командира - Александера, чья странная фамилия вот так врезалась своей странностью в память, ведя огонь по дальним объектам, сметала атакующую батарею пехоту пороховыми газами.

Строй, работая как один человек, делал невозможное - толпы татар бились в кровь о стену гуляй-города, но ничего у них не получалось, что очень удивляло Пашу. Раньше он такого как-то не видал, когда вот так наглядно войсковой порядок показывал свое превосходство над неорганизованной толпой. В тех компьютерных играх и фильмах, которые ему доводилось видеть, все сводилось к куче поединков, здесь такого и близко не было, зато переваливавшиеся на эту сторону редкие татарские воины встречались сразу двумя - тремя стрельцами или наемниками, которые без затей и дуэлей рубили и резали врага быстро и надежно.

Через щиты мало кто ухитрялся перебраться, явно конструкторы отлично знали, какой высоты должна быть преграда, потому оборонявшиеся просто рубили появлявшиеся на гребне руки, раньше, чем нападавшие успевали подтянуться. И почему-то больше всего это напоминало странную мясорубку. Не было красивого фехтования, не было пируэтов и прыжков, патетических жестов и этикета. Была лютая беспощадная резня, в которой обе стороны знали - либо победа, либо - сдохни.

Без сантиментов.

И резались старательно, без красивостей, так что кровь хлестала струями, брызги разлетались округ, щиты словно халтурщик - маляр покрасил, да и всех бойцов заляпало изрядно. На сапог Паштету, после очередного выстрела в лезших через проем татар, словно жирная лягушка прыгнула. Глянул - розово - серый шматок. Стряхнул с сапога и только сильно потом сообразил - мозгом чужим ляпнуло.

В полдень штурм как-то затих, хотя справа был слышен шум рукопашного боя - визг и лязг далеко слышны. Там вовсю резались. Паша спохватился, что не перезарядил с ночи двустволку и тут же исправился, хотя и хватило соображения сделать это по -возможности незаметно для камарадов. Все-таки не хотелось лишний раз светиться своим необычным оружием.

Присели передохнуть на станину пушки. Ноги свинцом налились и разболелось плечо - чертов ночной гость долбанул кинжалом все-таки сильно, может даже и повредил сустав или ключицу попортил. Остальные воины тоже сели, кто где стоял.

Но не все - Гриммельсбахер и пара таких же проходимцев шмыгнули в орудийный промежуток перед щитами, распихав не без труда завал из мертвецов и умирающих. Сотник стрельцов - коренастый, бородатый мужичина с колючими глазами, поглядел на это хмуро и неодобрительно. Подошел, как бы безотносительно выговорил в воздух длинную тираду из которой Паша понял не больше половины. Получалось, что этому офицеру по душе пришлась четкая и слаженная работа пушкарей и его люди по-прежнему прикрывать будут немчинов, но лазить за забор не надо - раненых много, а взять чего полезного не получится - татары пустили первым делом самых убогих и бедных своих вояк. Типа вымотать русичей, а вот дальше пойдет народец посерьезнее, потому торопиться не суразно.

Хассе кивнул в ответ. Потом пожал плечами и изобразил физиономией вполне себе международное выражение: "Что с дураков возьмешь?" Сотник поморщился опять укоризненно, но спорить с чужеземцами не стал, сказал только, что татарове вскоре вновь полезут, поменяют побитые отряды на свежие - и полезут. Без пороха им никак. И назад не солоно хлебавши - тоже. В прошлый год Москва сгорела, толком не пограбили в пожарище-то. А рабы не так дороги, мала нажива на всю орду. Если и этот раз не разживутся богатством - будут совсем нищими, а им и султану дань давать и самим на прокорм. Так что - полезут. Скоро. Деваться им некуда. Кремль брать надо.

Паштет навострил ухо. Этого москвича он понимал более-менее, хотя почти половина слов была либо незнакома, либо вроде знакома, но по смыслу не подходила. Вот вроде как с сербом говорить. Хотя, конечно, понятнее, чем с сербом.

Старательно подбирая слова и пару раз прибегнув к помощи старшего канонира, который, как ни странно, русскому разумел лучше, Паша не удержался и спросил:

- Что это за ухари? Головорезы? Зачем явились ночью? - и показал на трупы визитеров.

Ответ удивил - потому как сотник презрительно скривил волосатую физиономию и вроде как собирался даже плюнуть, потом видно передумал - жажда уже донимала не только немчинов.

- Убожие.

Фон Шпицберген опять не понял. Тогда совместно ему втолковали, что полезли самые бедные, которым после штурма не получилось бы добыть трофеев - потому что их никто бы не пустил вперед, а и пустили бы к дележке у них кроме ножей может и нет ничего, дубье какое - нить и все. Вот и рискнули. И Паштета враг полез резать исключительно из-за хороших сапогов, это ж ясно. Зарезал бы, обобрал и сбежал. Как и все прочие, собственно.

- Я думал, это разведка. Серьезные вояки.

И повторил то же по-русски, для сотника.

Хассе переглянулся с "Два слова", усмехнулся. Стрелецкий начальник пожал плечами. Получилось иронично.

- Воины - лазутчики никого резать бы не стали. Может, только часовых, а может и их бы живьем утащили - пусть гадают, что сталось, может сами ушли или спать завалились. Ну, еще бы кого прихватили может быть. Тихо бы посмотрели посчитали и ушли. А в лагере бы потом все бледно ссались, от счастья что никто не проснулся и потому все живы - заметил старший канонир.

- Но меня чуть не зарезали! - напомнил Паша.

- Дельные вояки только от грустной безысходности пойдут в одиночку резать спящих, без подстраховки. И хрен бы кто выжил - если б к примеру мы залезли в лагерь. На тебе бы сидел один, второй бы резал глотку или колол, причем колол бы длинной швайкой всем весом, чтоб без вариантов.

- А третий? - спросил поежившийся Паштет.

- А третий бы стоял на стреме с тесаком или топором, и буде что-то пошло бы не так, то оприходовал бы врага если б тот рыпнуться смог - отрезал старший канонир.

Сотник слушал со вниманием, очень может быть даже и понимал что. Отмахивался только от налетевших мух и слепней, которых пуганул было вонючий дым, а сейчас они взяли реванш. Кровищей воняло очень густо, натекло из убитых и калечных много, теперь она сворачивалась карминовыми сгустками в странного цвета лужах. И дерьмом воняло и потом и чем-то еще гнусным, тот еще букетик, услада носа. Но мухам определенно - нравилось, жужжали они жизнерадостно.

- Ты ста стрелял ночию? - спросил сотник у старшего канонира.

Тот помотал щетинистой башкой, ткнул пальцем в сторону фон Шпицбергена.

Стрелецкий начальник посмотрел не без удивления, потом сказал что-то похвальное. Типа что ночью, да навскидку, да сразу несколько татар зацепил. Паша зарделся, но ничего не мог поделать с девичьим румянцем. Шелленберг коротко хохотнул. Окончательного триумфа не получилось - в проем между щитами пролезли мародеры. Вид у них был не очень довольный, хотя что-то и притащили. Высморкался игрок, потом из кучи натопыренного добра, из которого видно было, что какое-то оружие все же жестяное прибрали и шматье цветастое, но блеклое, вынул пару деревянных стрел с грязноватым оперением и странными белыми наконечниками.

Все глянули - немцы с интересом, сотник - мельком. До Паши дошло, что наконечники - костяные из расщепленной крупной кости. Нищеброды, действительно напали. Даже как-то и странно. Он про крымскую орду думал иначе. Не сказать лучше - чего про людоловов хорошо думать, но всяко не вот так - рваные халатишки и костяные стрелы. Ночной кинжал тоже к слову выглядел убожеством. Железо серое, ноздреватое, словно со дна морского, неровное, да еще и погнулся от удара-то.

Спросил у сотника, тот к счастью понял, стал хмурее еще. Отвечал увесисто, подбирая для чужака слова, чтоб понятнее было. Татарове - разные. Есть богачи и знать. Есть свои стрелки и пушкари. Есть победнее. Есть и совсем убогие. А жрать все хотят, жен у них много, даже у бедных совсем, да дети, да рабы. Да хану долю. Об прошлый год поход татаровей был без добычи. Все в Москве сгорело. А в Крыму - тут Паштет не понял слово, с трудом потом допер - ростовщики, кредиторы, у них татарове в долгу, как в шелку. Ободрали как липу неудачников. Понятно, что богатые себе взяли все, что могли. Бедным - досталось куда меньше. Потому сейчас этим татаровам возвращаться домой нельзя. Сами рабами станут. Возьмут Кремль - станут тут хозяйствовать, окупят расходы. Потому лезть будут на рожон свирепо. Как раньше не дрались. И сначала попрут нищие. Потом те, кто вооружен лучше. Потом настоящие воины. В броне и с хорошим оружием. А завтра уже и стрелки татарские и турецкие яничери - чуток пороха у них еще есть. Надо держаться. И тут же, словно невзначай попросил вскользь показать ружье, что ночью стреляло. И отказать вроде неудобно и как-то не очень хочется. Выручило Паштета только то, что к уже привычному шуму с поля боя за щитами - стонам, причитаниям и хрипам умирающих на жаре раненых добавился какой-то другой шум и тут же, словно встрепенувшись заголосили по линии гуляй - города звонкие рожки и дудки.

Стрельцы поднимались на ноги, сотник тут же посыпал речетативом приказы, вздули фитили. Опять рев труб, слитный гул барабанов и ор приближающийся. Татаровы снова двинули на приступ. Змея полезла в мясорубку.

- Не остыло по такой жаре. Горячий ствол. И воды нет, и уксуса нет. Плохо - пожаловался старший канонир.

- Уриной прольем - буркнул Шелленберг.

Пушку подкатили так, что ствол даже высунулся из линии щитов. Толпа татар накатывала, словно прилив. И Паштету показалось, что эта волна чуточку отличается от прошлой - вроде как и поцветастее немножко и железо посверкивает местами - у кого-то из идущих на штурм кольчуги или панцири металлические и вроде даже мелькнули пару раз бликующие на солнце позолоченные вещи.

Видать прав был сотник. Сначала совсем босяков спустили, теперь вишь какая-то побогаче публика пошла из племени захудалого, но не так убогого, как те, что сейчас валялись мертвым мясом перед гуляй - городом. А что, разумно. И пушки перегреются и руки устанут. И как только измотаются московиты - так и пойдет последним ударом знать и их родня. И слава им и потерь помене. Все так. Богатым - прибыль, а бедным - увечья. Ну, не дикари татары, вполне в тренде.

Орудие рявкнуло, метнув круглую смерть, как только штурмующие дошли до предельной дальности огня. Откатилась пушка от отдачи назад, тут же пошла привычная работа, чтобы успеть влепить в густую толпу побольше рвущего жизни чугуна.

Успели перезарядить ее дважды - плюнув в наступавших еще ядром, а потом накатив - каменным дробом, который странно фырча ударил в бледные злые лица атакующих. Опять пошла резня, сотник стрелецкий не обманул - несколько его людей теперь прикрыли буквально собой немчинскую пушку и ее расчет. В этот раз татарцы или ногайцы - мнения разделились у оборонявшихся - действовали как-то наглее и шустрее, отчего Паше припомнились показательные выступления спецназа - а конкретно то, как делали живую лестницу вояки - один на коленки вставал, второй сгибался пополам, подставляя согнутую спину и по ним товарищи шустро сигали через препятствие.

Тут хоть было и не так ловко, но пяток врагов перемахнул через щит, троих приняли в топоры стрельцы, а парочка вылетела с саблями наголо прямо к немцам. Паша чуточку оторопел, но его грубо отпихнул в сторону "Два слова" и ловким ударом банника в лицо опрокинул левого из нападавших, а к тому, который был справа, вьюном скользнул Гриммельсбахер, что произошло - толком было не понятно, но татарин, хрипя шипяще и булькая, рухнул на колени, хватаясь руками за шею, откуда хлестко сквозь красно-лаковые пальцы плесканула кровища.

Стряхнул с себя оцепенение дурацкое. Увиденное поразило, если у стрельцов явно был боевой опыт, то от своих камерадов такой прыти в рукопашке Паштет не ожидал, думал - что типа стрельцов будут, ан видно, что профи есть профи. Тем временем "Два слова" деловито прирезал лежащего, мимолетом содрав с него пояс. Мастер. И в резне и в мародерстве - опыт налицо.

- В сторону! - крикнул фон Шпицбергену и сам ловко откатился. Паша поспешил последовать его примеру и тут же его шатнуло дымной волной - пушка метнула заряд в амбразуру, как только среди дерущихся канонир углядел промежуток. Рискованно было, но никого не зацепило, хотя Паштет ощутил - впритирку прошло. Стоят наемники своих денег. Настоящие мясники. Но, судя по тому, что вскоре будут рекрутировать обычную публику, как вон стрельцов, и бог твердо встанет на сторону больших батальонов - кончится время этих профи. Дорого стоят и мало их. Хотя сейчас - здорово, что они рядом! Захлопали мушкеты и вроде как посветлело.

Отбили атаку! Бегут басурмане. Гриммельсбахер утер свою морду рукой и только еще больше в кровище измазал. Перевернул убитого, который вроде сипел тоненько, но уже лежал плоско - как положено мертвому. Или это в ушах такой шум после грохота боя? Паштет потряс головой, глянул на кислую мину компаньона.

- Дерьмо свиное, чертовы нищие! - проворчал тот и поднялся. Только сейчас Паша увидел, что панцирь на покойнике хоть и надраен до сверкания, а как присмотришься - видно, что сделан старательно, но неумело и грубо из пары сильно битых разных ламелляриев. Трофей сильно рубленый из бросовых кусков собран. Ну, то есть с точки зрения попаданца, а для погибшего воина это явно было предметом гордости и роскоши - такой доспех иметь. Только все равно не спасло - пырнул его немец в горло, порезав сонные артерии.

- Разве что железо собрать? - спросил Гриммельсбахер у Шелленберга.

- Возня пустая - пожал тот плечами.

- Верно. Никакой прибыли с этих ублюдков - пнул мертвеца наемник.

- Не конец - утешил "Два слова".

Что - что, а это было совершенно верно. Тартар еще было много. Помог перебинтовать рану стрельцу из прикрывающих - полоснули того лезвием по руке. Стрельцы, впрочем и сами справлялись, посыпая раны порохом и заматывая чистыми тряпками. Убитых и у немчинов и у их соседей оказалось мало, раненых тоже немного. Прошелся Геринг, оглядел позицию орлиным взором, распорядился, если придет Штаден - не брать в команду ни на каких условиях! Хассе усмехнулся, кивнул согласно щетинистой головой.

Странная мысль пришла в голову Паштету. Стоя тут, на скользкой от крови земле, вдыхая горячий, воняющий серой воздух пересохшей глоткой с чего-то вспомнил давно читанное - про разницу в отношении к своим воинам у разных народов. Уже и не упомнить где и у кого видал, а сейчас очень уж отчетливо пришлось и к месту. Как ни странно, а только у русских солдат почитался за защитника, потому Пашу сильно удивило, что у немцев это отчасти схоже, но больше ценят за то, что это денежная и солидная работа, у французов и итальянцев отношение, как к быку-производителю, типа самец такой казановистый, а у англо-саксов солдат вообще не уважаемое лицо, просто служащий, типа офисной крысы, только хуже. Ни любви, ни почитания.

Островитяне, которые не вели боев на пороге своего дома, а пуще всего уважающие личную независимость жестко делили народонаселение своих стран по категориям - самые почтенные - которые сами себе боссы. И неважно, это сквайер -земледелец или владелец микроскопической авторемонтной мастерской или миллиардер.

Главное - чтобы не было у него начальника. Потом на ступеньку ниже - те, кто работает на босса, но без которых босс не справится. Еще ниже - слуги государства, куда и солдаты относятся. Джи-ай американский как раз от аббревиатуры "государственное имущество".

А самые низшие - это кто на пособии сидит. С ними и общаться-то западло. То, что солдаты только чуточку лучше тунеядцев тогда Паштета удивило. А сейчас - когда сам попалв ситуацию, приходится драться на своей земле и за свой дом - как-то восчуял, почему к воякам у нас издавна отношение теплое. Не было такого ни у англичан, ни у американцев - чтоб вот так за них всерьез брались прямо на пороге их домов.

Опять со стороны поля задудели, завопили, забарабанили. Паштет переглянулся с компаньонами - они уже успели зарядить орудие. Новая атака, значит. Глянул осторожно из амбразуры - на этот раз в конном строю носятся, пускают стрелы на скаку. Посмотрел, что делают стрельцы? А у тех половина только строем стоит у щитов, остальные отдыхают. Не произвела на них впечатления джигитовка. И стреляет всего пяток, видно самые точные. А - и впрямь - всадник завалился с седла. Надо же - в движении, да попасть из дуры неуклюжей! Догадался, что конные нервы треплют, только так подумал - кавалеристы рванули к щитам, получили залп, откатились. Стараются, сволочи. Благо, есть за что. Потому как игра, судя по услышанному уже - ва-банк.

Это уже не монголо - татарское иго будет, если крымцы сейчас одолеют, тут все серьезнее получается. Те пришлые Чингизиды не стали садиться князьями, им у себя в степи нравилось больше, потому приезжали баскаки собирали дань у урусков, а верховодили тут русские князьки, уцелевшие после резни, в которой монголы наглядно показали, что если дуракам закон не писан и объединяться дурни не хотят, то и резать поодиночке идиотов легко и приятно, а за дурь своих главнюков отвечает шкурой и кровью все княжество. Ума князьям резня не прибавила, отлично продолжали враждовать и дальше татаровям на радость, нередко приглашая их в помощь на внутренние разборки. И служили верно новым господам, да. Особенно Иван Кошелек, вот уж холуй был...

И хитрый, как положено московиту. А в итоге его княжество увеличилось, подмяло под себя другие, митрополита к себе в Москву перетянул, сделав столицу и духовным центром. Внук его - Дмитрий Донской - смог доказать, что татар бить можно. Правда поколотили всего-то мятежного темника Мамая, но факт сам важен. Татар неуязвимых - бить можно! Ну, а дальше - больше. Москва сумела в единое целое сшить лоскутное одеяло из окружавших княжеств, стать уже не просто - а головой земли Русской и - мало того - царь Иван по праву крови титул цезаря взял.

То есть прямо заявил, что именно он - наследник Византийской империи. А там, в Константинополе, в святой Софии, как на грех - турки теперь. И султану, или как его именовали в Европе - царю Салтану - конкурент нужен не больше, чем стальная игла в пышном седалище. Вот и получите - все мужское население Крыма приперлось, вассальный долг исполняя. И не грабить - а сесть тут господами плотно, всем владеть и все иметь. Не нужен царь Иван, нужен хан, вассал турецкий. И теперь не будет баскаков и дани. Будут рабы. Еще вопрос - назовут ли ханство здешнее московским, или сотрут Москву к чертям с лица земли? Ведь тут и стирать-то немного после прошлогоднего пожара. Или переименуют. Опыт после Византии богатый.

Опять конники поближе подскакали, Павел не удержался и тоже бахнул из мушкета. Не разглядел за дымом - попал или нет, татары опять откатились. Точно - нервы треплют, утомляют. Много их, чертей, меняются вроде, хотя поди пойми. Визжат, уши режет. Интересно - сколько их тут? Хрен сосчитаешь, а обложили плотно, хотя вроде и московское войско немалое. Не понять, сколько тут людей, но явно на глазок - крымских поболее в разы. Печально усмехнулся попаданец, вспомнив в этот момент, как попадалось в интернете что современные историки, лошадь в кино видевшие, разводили математические турусы на колесах, громя всякие летописи, в которых описывались войска старого времени, дескать не могло быть столько конников и воинов, травы на всех не хватит и вообще невозможно так воевать. И воды не хватит и вообще все это чушь, потому как вот лошади нужно столько сена, а урожайность в поле такая (тоже гипотетически взятая) - потому набегали маленькие банды, никак не армии, просто все летописцы раздули.

Тогда еще Паштет, посмеиваясь ехидно, прикинул - а что будут писать историки будущего про столь хорошо изученный им период Великой отечественной. Получилось, что лет через пятьсот будут рассуждать о невозможности "так называемого блицкрига" Германской Империи против Святой Советской Руси в 1941м году. Исходя из расчета потребного количества горючего для 6000 танков и 100 000 грузовиков, а так же количества бензоколонок на территории СССР, и возможности одновременной заправки определенного количества танков на одной бензоколонке. Рассказал Лехе, вместе поржали, прикинув такую научную и исторически достоверную статью: "Ну не везли же они этот самый нефтепродукт с собой, в канистрах! Вы представьте, сколько канистр им бы пришлось иметь! А ведь экипажи надо еще кормить! С таким обозом "стремительное продвижение", да еще с боями, фашистско-немецкого вермахта в глубь Святой Советской Руси смотрится попросту смехотворным! А Вы представляете себе, каковы были ходовые качества тогдашних транспортных средств? Да экипажи пришли бы в полную небоеспособность спустя несколько часов пути, всего лишь (между прочим, коллеги недавно поставили эксперимент на эту тему, их телекинезом катали в железной бочке по полю, имитируя движение в старинном боевом аппарате)!

Из этого следует, что, скорее всего, никакого "блицкрига" не было. Скорее всего, количество вторгшихся войск преувеличено минимум в десять раз, и вероятно, они использовали для транспортировки резервный электропривод, снимавшийся перед боем, а в бою передвигались на тепловом двигателе, предположительно так называемом "внутреннего сгорания", хотя точно неизвестно даже, что именно означает этот термин - вероятно это был одноразовый двигатель, типа архаичного ракетного, постепенно сгоравший изнутри в процессе работы.

На версию с использованием электротяги работает небезызвестный факт, что знаменитый Володимир Мономах(Ульянов) в своей "Правде", именуемой еще Апрельскими истинами, провозгласил создание Святой Советской Руси именно через полнейшую электрификацию всей страны. Достоверно известно, что на рубеже первых пятилеток уже имелась по всей стране беспроводная электросеть, очевидно, построенная на принципах изобретенных Николаем Вторым Кровавым (он же Никола Тесла), жившим в это же время, и ослепленным, а потом расстрелянным в подвалах Ипатьевского монастыря на Валааме лично адмиралом Колчаком.

Неясным остается только - как отсталые арабо - германские племена смогли узнать об этом и создать соответствующее оборудование для использования бесконтактной электросети, так как в иных хрониках применение таких технологий на территории Европы отмечается не ранее второй половины двадцать первого века..."

А потом уже и думать не получалось. Паштет словно отупел, потому как нагрузка стала неподъемной для нормального человека. Татары и ногайцы тасовали отряды, не давая ни минуты покоя, а день уже катился к вечеру. Атакующие, выложившись в атаке, откатывались, приводили себя в порядок, отдыхали, а стоящим за стенками "Гуляй-города" отдохнуть не получалось. Конвейер боя мотался перед глазами, вызывая уже запороговое торможение. Азарт кончился, адреналин - тоже, навалилась усталость, свинцовая, пудовая.

Татары были опытными воинами и измотав московитов за день всякой дешевой швалью, какую не жалко, вечером внезапно бросили вал ногаев, который прикрыли суетящимися густо конниками. Вдруг потом конница шустро унеслась прочь и атакующая пехота оказалась совсем близко от стен. Шла стеной, не бегом, но быстрым шагом, экономя силы на бой.

Командиры встрепенулись. Пересохшими глотками хрипло заорали и по-немецки и по-русски.

- Черт дери! - буркнул Шелленберг.

А Гриммельсбахер, сыпанувший в ствол совок пороха исчез вдруг в облаке дыма, словно джинна вызвал, выскочил оттуда копченым дьяволом, ругаясь визгливо и сипло. Хассе лицом помертвел, глядя на стенку из вражьих воинов, видную через амбразуру уже совсем близко.

- Что? - подскочил к нему напугавшийся Паштет.

- Наша дудочка раскалилась. Стрелять больше нельзя.

- Нежило, ко мне! - сообразил Паша.

- Хозяин? - мальчонка видно меньше остальных понимал, что происходит, а может - и тоже уже очумел и одурел, выглядел спокойным.

- Буду стрелять - подбираешь эти гильзы в торбу. Если потеряешь или потопчешь - выдеру как сидорову козу! Понял? Одна потерянная гильза - уши оторву!

- Я поняу! - напугался малец. Растопырил торбу, напрягся.

Волна атакующих докатилась до щитов и нахлынула тяжким приливом. Встретили ее жидкой разрозненной стрельбой - подловили татары удачно. Из орудий грохнули только несколько штук - у всех за день перегрев уже пошел. Трупов под щитами набралось много, потому лезли куда бодрее, не обращая внимание на стучащие по рукам топоры. И ворвались! Пошла резня - свежих татар и ногайцев против измотанных за день немцев и московитов. На глазах Паштета стоящему перед ним стрельцу воин в сверкающей надраенной кольчуге лихо смахнул руку с саблей, кровища хлестнула струей, а Паша, похолодев внутренне, не целясь ахнул картечью в прыгнувшего к нему кольчужника.

Острие сабли больно ударило в грудь, заставив фон Шпицбергена отшатнуться назад на два шага, суетливо бахнул вторым стволом, но воин уже упал ничком под ноги и картечь улетела куда-то вперед, выкинул отработанно обе гильзы, удивившись мельком, что их на лету тут же подхватил худенькой воробьиной лапкой Нежило, воткнул в казенник два патрона, врезал дуплетом по тем, кто лез через щиты, свалив четырех сразу и кого-то зацепив - успел краем глаза заметить, что лихой длинноусый татарин в плоской стальной шапочке спрыгнул вниз как-то неловко, кособоко и, ощущая холодный лед ужаса, словно стекавший по потной спине, выкинул гильзы и воткнул новые патроны.

Услышал немецкую ругань, неожиданно многословно орал Шелленберг, сбитый с ног и пытающийся отбиться шпагой от рослого широкого в плечах врага, который сек сгоряча саблей, пытаясь попасть в лицо лежащему. Навскидку выстрелил, татарин упал мешком, а длинноконусный шлем его неожиданно взлетел вверх, крутясь и бликуя. На кого бог пошлет бахнул в кучу теснивших стрельцов татар. Гильзы вон - патроны в ствол. Грохнул в гущу. Перезарядка.

Отстраненно, кусочком мозга удивился спокойствию слуги, тот таращился на грозного хозяина голубыми круглыми глазами, не обращая внимания на лютую толчею вокруг. Лязг сбиваемого со всей силы железа, звон и бряк столкнувшихся сабель и шпаг, рев, визг, хрип и жалобные вопли искалеченных, однотонные спины своих и разнопестрая масса врагов. И много на врагах стали - эти - уже серьезные воины.

Что-то проревел Хассе. Неожиданно увидел, что теперь заслонен спинами канониров и стрельцов.

- Стреляй! Стреляй! - рявкнул ему вполоборота повернувшись, старший канонир, успев отбить удар сабли наседавшего врага.

И Паштет, чувствую странную отстраненность, заработал как механизм. Сейчас ему дали целиться и оставшиеся патроны он использовал с толком, завалив последним - с пулей - отлично бронированного воина, которого секли в два топора и три сабли, но ничего не могли поделать. Чудом не попал в спину стрельцу, но - все же не попал, пуля ушла в бок блестящего панциря, вмяв в ровной стальной поверхности черную ямку, из которой тут же шибко потекла темная кровища.

Из тех храбрецов, что перемахнули через щиты на этом участке, живым не ушел никто. Бой, как казалось Паше, шел несколько часов, а на деле оказался куда скоротечнее - сколько надо времени, чтобы 15 раз перезарядить двустволку и прицелиться не очень старательно? Да совсем немного. Но вымотала Паштета эта драка напрочь. До дрожи рук и трясущихся коленей. Одна радость - окружающие ничуть не бодрее. Загнанные клячи.

Отдернул руку, обжегшись о ствол ружья. Через перчатку достало!

Огляделся. Как ни странно - компаньоны были живы. Залиты кровищей, одежда порвана, но явно целы. На колете Шредингера - пяток грубых разрубов, били саблей со всей дури, но не пробили. "Два слова" пыхтит, ощупывает себя корявыми лапами недоверчиво. Хассе руками об колени уперся, одышливо хрипит, втягивая с трудом горячий вонючий воздух. Но живы и целы. Профи. И сотник русский - тоже тут - странно поглядел, кивнул.

А вот подчиненных его легло много. А ранено - еще больше. Как косой по стрельцам секанули. Точно - уполовинили. Ну, понятно - у них ни кольчуг, ни колетов, ни кирас. Раненым помогают, но недвижно и плоско лежащих - очень много. И кровища под ногами в жижу землю превратила. Подошвы разъезжаются, как на подтаявшем льду.

Тут Пашу отвлекло то, что у него из груди торчит стрела. Ну не так, не бодро, на манер эрегированного члена, а воткнулась в ватник и застряла наконечником. И свисает оперенное древко вниз. Когда в него пальнули - не заметил. Даже толчка не заметил. Непослушными пальцами выдернул из ватника, бросил брезгливо на землю.

Словно после тяжелой пьянки заплетающимся шагом подошел к Хассе. Тот, не распрямляясь, покосился налитыми кровью глазами.

- Я в обоз. Зарядить надо.

- Ступай - прохрипел в ответ.

- Это куда? - растерялся очумелый шпицбергенец. Он вдруг с удивлением понял, что напрочь забыл - куда идти и где стоят телеги, а особенно - где телега канониров с его добром.

- Я доведу! - снизу заявил странно бодрый Нежило.

- Найдешь? - засомневался Паштет.

- Да, хозяин!

- "Два слова", прекрати себя щупать за мягкие места, ты не вдовица! Иди, помоги Паулю! - приказал старший канонир.

- Ребенок новорожденный - забурчал Шелленберг.

- Закрой едало и делай, что велено! - уже злее сказал Хассе.

- Иду уже - отозвался усмиренный бунтарь и троица пошла совсем не туда, куда бы пошел сам Паштет. Но спорить не стал, он чувствовал в тяжелой голове странную легкость и бездумие, словно вместо мозгов теперь внутри черепа был воздушный шарик.

Потом перед глазами все словно повернулось и встало на места. оставалось только дивиться, что так был дезориентирован. Сроду такого не припоминал за собой!

На минуту задумался - надо патроны переснаряжать при посторонних - или не стоит? Как бы не стукнули по башке в таком-то бою, он, разумеется, заинтриговал компаньонов роскошью жизни в Шпицбергене, но может найтись кто, считающий синицу в руках куда лучше журавля в небе. Капсюлей хватало еще на две перезарядки всех гильз, а пороха и пуль на одну. Хотя, тут рядом есть и порох и пули.

- Слушай, ты можешь порох отмерять и пули вставить? - спросил у Шелленберга.

- Раз плюнуть!

- Тогда хорошо. Вот тебе мерка, я вставлю эти пистоны, ты засыпаешь порох, пыж, потом пулю. А вот это - картечь, ее тоже ставь.

- Худое дело - почему-то огорчился "Два слова" глядя на картечь. Потом поглядел на недоумевающего Паштета и махнул рукой.

- Тут сойдет!

Говорить не хотелось, обсохший язык ворочался во рту, как рашпиль. Слушали - что там, у стены? Там постреливали, но видно последняя атака охладила пыл нападавших, да и темнело быстро. Последние патроны собирали уже наощупь.

- Ну теперь тебе будет недурная работенка у нас дома - сказал Пауль, и пояснил, что сборка патронов - чистая и денежная ремесленная деятельность и занимаются ею как раз опытные в прошлом вояки. На такую похвалу "Два слова" осклабился, словно кот при виде сметаны.

Вернулись уже в темноте. Горевшие на щитах факелы света давали мало и Паштет споткнулся о трупы, которых раньше тут не лежало. Выяснилось - от пушки оттянули двоих приданных раньше, их Паша что-то весь бой не видал. Оказалось, погибли эти неудачники еще утром, а он и не заметил. Поверху таращился. Не под ноги.

Доложил, что теперь снаряжен. Хассе кивнул. Спросил, что с боезапасом - понравилось ему сегодня такая скорострельность. Ответил, попутно уточнив, что это так Шелленберг закис при виде обычной картечи? И удивился, когда и старший канонир поморщился. Штука оказалась в том, что картечь мушкетная в европейских наемных бандах считалась преступлением и потому за ее применение из отряда выгоняли к черту, а взятому в плен врагу, у которого такое находили - отрезали кисти рук и стопы. Ровно как тем ребятам, которые таскали богопротивные фламмберги.

ПРОДОЛЖЕНИЕ:

Потом Хассе подумал - и тоже махнул рукой. Тут законы цивилизованного общества не годятся, турки и тартары вполне лупят рубленым свинцом, а это еще хуже чем явно катаная картечь. Нужно тридцать зарядов? Ладно, он поручит Гриммельсбахеру, тот, на посту сидя, нарубит ночью, глаза у пройдохи, как у сатанинской кошки, в темноте видит. А теперь помолиться - и спать. Завтра день решающий. Черт его знает - тут Хассе перекрестился и помянул Богоматерь - чудо, что сегодня отбились, завтра еще страшнее все будет. Но отборные войска не воевали сегодня. Силы берегут. Завтра встретимся. А теперь спать и караулить!

Спал плохо - мешал рокот орудийный с другого конца лагеря. Орудия лупили почти всю ночь, зачем, почему, в кого? Ведь темно же? И били пушки размеренно, не атака, судя по всему.

Утром проснулся от жалобного визга и ржания лошадей из центра лагеря. Животинки хотели пить и просили воды. Увы, ее и людям не хватало. Воздух был еще прохладный, но чувствовалось в нем необъяснимое, но четко говорящее - день будет жарким, а небо - безоблачным. Задудели рожки и дудки. Подъем!

И на той стороне - тоже самое. Войска готовились к решающей драке.

Потряс пустую флягу. Нежило грустно пожал плечами - вчера он украл полведра воды, но не донес - отняли злые люди. Хорошо не прибили. Ведро-то их было. И вода.

Укоризненно поглядел на нерасторопного слугу. Тот заежился, засмущался.

- Пулю сунь в рот. Меньше будет хотеться пить - посоветовал многознающий Гримельсбахер и показал зажатый между зубами серый шарик.

Вспомнилось попаданцу, что свинец ядовит и может быть опасен для организма, но потом он сообразил, что опыт у этих проходимцев большой, видно, что всякого хватили, раз советуют - стоит попробовать. Вряд ли за день успеешь отравиться всерьез. Черт, как же пить хочется! Аж зубы шуршат о щеки...

Закинул в сохлую пасть тяжелый серый шарик. Металлический привкус на языке, но вроде и впрямь - легче.

Игрок кивнул, мимолетно усмехнувшись, потом протянул неожиданно тяжелый маленький мешочек из холстины. Заглянул туда, там, сверкая блестящими поверхностями - срезами, лежали кусочки металла. Не сразу и понял, что свинец это.

- Нарубил ночью тебе картечи, как старина и велел. Держи.

- Это правда, что запрещено у вас такое? - спросил Паша, запихивая тяжелючий подарок в сумку, куда еще вчера сложил и порох и инструменты и драгоценные капсюля. Хассе посоветовал - он ожидал, что сегодня не будет времени болтаться в обоз и обратно, тартары сегодня сыграют в полную силу, тем более, что их командующий очень неосторожно вляпался вчера, попав к московитам в плен. Хан своего родича будет выручать. Осаду держать неинтересно, когда Москва ждет турецкую власть над этими землями.

- Капитан еще по - писаному зачитывал, а я все запомнил - сказал Гриммельсбахер и с важным видом заунывно продекламировал: "Когда же солдат стреляет пулей, железной или оловянной, залитой в сало, жеваной или рубленой, или разрезанной на 4 части, то ему не должно даваться никакой пощады. Всякий, кто стреляет из нарезного ствола или французской фузеи, тем самым уже лишается права на пощаду, а также те, кто стреляет железными четырёхугольными, квадратными или иными картечинами. либо пулями с зазубринами, или носит волнистые шпаги - повинны смерти".

- Мда. Ну да снявши голову по волосам не плачут - резонно ответил Паштет, прикинув, что участь при проигрыше будет все равно куда как печальной и быть гребцом на галерах, если очень повезет - та еще радость. Всегда задавался вопросом, глядя на этих гребцов в фильмах - как они и куда гадили, если были прикованы к веслам? В общем - на галеры не хотелось.

Рядом скрипели колеса - немцы и стрельцы вручную выкатывали телеги из обоза, из центра лагеря, ставили их вплотную дружка к дружке. Понятно - делают запасную линию обороны, если татары ворвутся за щиты. Не вагенбург, но зацепиться есть за что и не получится у кочевников сразу разлиться потоком, ударяя в спину стоящим слева и справа от места прорыва.

Гриммельсбахер залихватски высморкался на землю черными соплями, вытер нос рукавом.

Потом велел поссать в странноватое корытце, поодаль от пушки, оказалось - ногайский халат ватный хитро уложенный.

- Это еще зачем? - удивился Паша.

- Остужать пушку. Воды нет, уксуса нет, придется этой мокрядью. Венецианцы и флорентийцы губками смоченными остужают, но у нас губок тут нету.

- Вонять же будет как в аду! - заявил было попаданец, но понял, что сморозил глупость. В осажденном лагере и так вони хватало - хотя московиты и нарыли рвов для туалетных дел, это не мешало запахам распространяться, уже смердели на жаре трупы, которых навалено было изрядно и с той и с этой стороны, и гарью несло и порохом воняло сгоревшим.

Игрок иронично пожал плечами. Его нос был явно из железа.

Вместо умывания и завтрака Паштету пришлось еще оказать медицинскую помощь пятерым компаньонам, которые получили вчера раны. Трем помочь было вроде нечем, только надеяться, что здоровенные раны затянутся сами, одному дал витаминки, потому как камарад уже и так на ладан дышал, подумал, дал всем противовоспалительное и обезболивающее. Минус десять таблеток...

Поперевязывал, под внимательным взглядом вездесущего Маннергейма. Вид раненых испортил настроение еще сильнее, хотя и знаком был с ними мало, просто даже оттого, что непроизвольно представил себя на их месте - и ужаснулся. Получить резано - рубленную рану в таком месте и в такое время, лежать беспомощным кульком было страшнее, чем драться. Впрочем, тем недоумкам, что всю ночь выли, стонали и хрипели в поле по ту сторону оборонительных щитов пришлось, наверное, еще хуже. Непохоже, что их кто-то искал и уносил с места брани.

- Что, господин Пауль, не получится нас угостить пивом? - спросил один из покалеченных наемников, бледный настолько, что сивые усишки и бороденка казались приклеенными к бумаге, натянутой на череп. Только глаза живые. С трудом узнал Ханси Офенхельта незадачливого.

- Посмотрим, есть шанс, что мы еще стукнемся чарками - ответил максимально бодро Паштет, помнивший, что врач - это от слова "врать". Странно, но раненый определенно оживился, вроде даже повеселел немножко и чуточку порозовел.

- Масла нету у меня - хмуро заявил квартирмейстер, словно опережая просьбы лекаря-самозванца.

- Это зачем? - удивился Паштет.

Прохвост в свою очередь захлопал в изумлении глазами, потом уверенно ответил:

- Сегодня пойдут в бой их мушкетеры, будут у наших раны пулями и жеребьями. Надо их заливать кипящим маслом, чтобы не было свинцового отравления - странно глядя на него, ответил швед. Ну не совсем швед, или точнее - совсем не швед. Дедушка Маннергейма был немецким наемником, который после очередной войнушки остался жить в Шведском королевстве, а сынок от бедности отправился искать свою долю. Вот и оказался в Московии.

Лекарь поневоле сумел преодолеть удивление. Ишь как, тут ведь и впрямь так лечат. Ведь вроде читал что-то такое на развлекательном портале, то ли на "ЯПе", то ли в ЖЖ... Оставалось только порадоваться, что масла нет у запасливого пройдохи и что не придется тут такое вытворять. Сам Паша не был уверен, что у него хватит смелости лить кипящее масло в развороченные пулями раны.

- Воды тоже нет? - вспомнил Паштет про то, что все раненые просят пить, страдает от потери крови и гидравлика организма и обмен веществ. А уж на такой жаре и здоровому пить хочется. Как верблюду после месячного перехода.

Маннергейм выразительно пожал плечами и возвел плутовские глаза в небо. Тут же встрепенулся и прислушался. С татарской стороны дудели рожки. И снова рев труб и слитный гром барабанов. "Джуманджи" какое-то

- Началось! - зло выдохнул наемник и припустил к щитам. Каска забавно подпрыгивала на его башке в такт шагам. Паша тут же натянул на свою голову широкополый шлем. Очень вовремя - зашелестело и совсем рядом в землю впилась пара стрел. Еще одна с деревянным стуком воткнулась в бортовину телеги, под которую поползли, охая, раненые. Орали командиры сорванными сиплыми голосами.

- Опять дерьмо пустили вперед - буркнул зло Хассе, покосившись на подбежавшего и запаренного от совсем мизерного усилия, Пауля. Попаданцу хватило сообразительности, чтобы не брать на свой счет это ворчание. В амбразуру видно было - густая толпа, прущая в атаку, сталью и золотом не блестит. И тут же пришлось отскочить в сторону - перед лицом в щит стали впиваться стрелы, а орудие рявкнуло бодро, метнув чугунный шар в толпу наступающих. Пошла красная работа черным оружием. Грохнули вразнобой мушкеты, засуетились, как посоленные, пушкари. С поля ответили злым визгом, многоголосым воем и бранью.

Успели из закопченной, ставшей черной, как вороново крыло, пушечки бахнуть трижды, потом вал атакующих докатился до стен гуляй города и понеслась сеча. Как ухитрялись московиты и немцы так вертеться, кромсая и рубя лезущих через щиты - взопревшему Паше было непонятно, он уже проснулся измотанным донельзя, мало не коленки дрожали, а соседи - прямо живчиками! К смраду стухшей крови плеснуло запахом свежей. За щиты перебралось самое большее двое - трое ногаев, до Паши дошло, что за ночь трупы от деревяшек убрали, откинув подале. Получился такой вал, с которого до верха забора не допрыгнуть, а у самих щитов - как ровик вышел. Уже легче.

Атаку отбили, назад побежали - а большей частью заковыляли, охая и подвывая, в лучшем случае - половина. Навстречу - следующая волна. Паштет уже совсем было собрался бахнуть из мушкета в спину такой фигуре, нелепо скорченной, но его остановил стрелец, голова которого была обвязана красной тряпкой. Лицо было измазано засохшей кровью, словно красная маска, откуда дико глядели голубые глаза и сверкали белые зубы.

Жесты были понятны - пуля еще пригодится - а у этого ногая срублена кисть руки, не боец он уже. Пауль кивнул, дружески оскалив зубы. Стрелец ответил такой же волчьей улыбочкой. Жались к щитам, сверху невесомо сыпались стрелы. Кто-то из московитов завизжал, хватаясь за лицо - стрела торчала из глазницы. Раненый на глазах опешившего от такого зрелища вырвал стрелу, вроде как вместе с глазом, и повалился навзничь. Сотник хрипло каркнул - четверо подчиненных подхватили раненого, потащили к телегам.

Паштета передернуло непроизвольной судорогой. Гриммельсбахер переглянулся с "Два слова", коротко хохотнул, посмеиваясь над новичком. Видно было, что эти штукари и не такое видали, совсем не удивились. Попаданца передернуло второй раз - он часто в книжках встречал выражение "глаза убийцы", но не очень понимал, что это такое в виду имелось, в кино такого не увидишь. Теперь - понял - у наемников взгляд был странным, холодок пробирал от таких глазок. Смерть смотрит, воистину. Словно в знакомых людей влезло нечто чужое, страшное и глядит оттуда.

Опять раз за разом - три выстрела из пушки и волна человеческого мяса добежала до гуляй - города.

И тоже - разбилась. В ошметья, в кровавые брызги. Мягко, по-лягушачьи, шлепались отрубленные кисти рук и пальцы. Даже сквозь вой, ругань на нескольких языках, визги - и боевые, которыми себя татары и ногаи подбадривали и визги от ужаса, хрипы и стоны, этот мягкий стукоток сыплющихся пальцев и кистей бы отчетлив, словно звук был другой, не сливавшийся с разнообразием, исторгаемым из сотен глоток.

- Другая звуковая дорожка! - нелепо мелькнуло в голове. Нежило рядом трется. словно кошка об ноги, мушкет сует. Рожа - совершенно не азиатская с редкими зубами - кто-то, голый по пояс лезет угрем в амбразуру для пушки. Свирепые серые глаза под меховой шапкой. И закрывает дымом. Сквозь бело-голубой туман видно - попал! Голая спина с вытатуированной рыбой, бритый затылок, свесившиеся до земли, дергающиеся руки, железная сабля выпала.

Кто-то, как кота за шкирку, отдернул в сторону, громом ревущая огненная струя совсем рядом. Шуршанье уже знакомое - каменным дробом зарядили и тут же стук яблок об землю - влетело в живых штурмующих. Мушкет из рук выдернули - ага, слуга поспевает, заряжать кинулся, навострился салага, старается. Ствол мушкета у лица - схватил, бахнул в амбразуру, куда вроде как новые умники сунулись - отпрянули рожи. Сунул не глядя, ему новый дали. Бахнул еще раз, обернулся, вздрогнул - тот одноглазый московит из обоза приплелся, три мушкета притащил заряженных. Дыра красная в лице, где глазница, странно - и не кровоточит почти...

Шипенье змеиное за спиной - и горячая вонь густой волной, как из сортира вокзального. Спешно забивая пулю, оглянулся - а это Гриммельсбахер промоклым старым халатом по стволу елозит и пар валит столбом. Что то игрок крикнул, явно по роже видно - пошлое, но Паша шуточку не уловил, расслышал, хоть уши и отбиты лютым шумом боя, но - не понял. отупел как-то и затормозился.

Нежило за рукав дергает, сует мушкет, а стрельнуть и не в кого, стучат топоры по краю, рубят хватающиеся руки, а в задымленной амбразуре - пусто. Только что-то мерзкое, сизо-розовое кучей.

- Главное - не ошибиться при зарядке - твердил про себя Паштет, точно помня, что в трети ружей, собранных американцами с поля боя в Геттисберге были забиты сначала пули, а потом - порох и некоторые солдаперы набивали так в ствол по два десятка зарядов.

Иллюстративный материал:

https://author.today/post/476643

Глава 10. Золотая волна.

Мельком просквозило что-то на краю сознания. Мысли путались, жажда чертова и усталость чугунная мешали сосредоточиться, но одновременно проскочило и нелепое и не нужное сейчас воспоминание про какого-то Николая Ростова, который улепетывал от французского пехотинца, истерически рассуждая про: "Как же меня такого хорошего, которого все любят, могут убить?"

При этом странно уживаясь, тут же сквозануло мальчишеское: " А как я со стороны смотрюсь, вроде - вполне, а? Да я - молодец!"

И холодком мертвенным где-то внизу живота, словно та пуля во рту (а холодит ведь, и впрямь легче с ней), но неприятным, неживым холодом - ощущение: "А ведь запросто убьют. И не просто убьют, а вспорют брюхо, выколют глаза, расквасят череп, так, что мозг и вся моя личность - вон как у того с пустой раскрытой мозговой коробкой, серо-желтыми ошметьями под сапогами..."

От всего этого оторвал хрипатый рык над ухом.

- Пауль, свои заряды выпустишь по моему приказу! Без меня - только если к тебе прорвутся. В резне без тебя обойдемся, ты в резерве! - и глаза у канонира старшего такие же страховидные, как и у других компаньонов. Точно, одержимы бесами. Или даже посерьезнее - демонами. В кино бы за такое выражение актеру отвалили бы гонорар мешками, но не умеют актеры такое изобразить, не дано... Они изображают не то, что было на самом деле, а как им режиссер скажет, а сейчас среди режиссеров воевавших нету...

Ощупал нервно рукой свою сумку с патронами, на секунду обожгло глупой мыслью, что осталась где - то эта драгоценная сума, украли или потерял. Нет, все тут. Просто привык уже к этой тяжести, не ощущаешь.

Шарахнулся в сторону - что-то по тяжеленному шлему брякнуло и рикошетнуло. Нет, не пуля, что-то легкое, длинное и частью деревянное - щелкнуло на рикошете характерно. Оглянулся по сторонам мельком. Сулица, дротик короткий в кровавую жижу воткнулся как раз у босых ног оттащенных в сторону мертвецов... Бросают такие дроты сблизи.

Точно, не заметил - атакующие уже на щиты лезут. Встряхнулся, чихнул от вонючего порохового дымка, который прямо с фитиля - да в ноздри попал. Прочистило немного мозги. Но все равно рубку за щитами видел плохо, мельтешило все, суетилось, а Паштет уже проснулся очумелым. И опять - чудо - бежит волна обратно, прореженная вдвое, а свои - живы, хотя раненых прибавилось. Смрад мочи старой, раскаленной до пара. Повел глазами - возятся камарады, охлаждают раскаленный ствол. А с неба солнце жарит, словно тут не Подмосковье, а Египет. И дым пороховой слоями, как туман. Водичики бы... Литра три... Попить...

Опять орут, неймется им. Четверо стрельцов, что пехотным прикрытием при пушечке, глянули неодобрительно, когда Паштет, кряхтя, влез на стрелковую приступку, попытался глянуть в амбразуру, но брякнул широким краем шлема о бревно. Все же исхитрился, посмотрел.

Мусорное поле, словно везде, куда глаз достал - свалка городская. Густо навалено всякого, сразу и не поймешь, что это трупы конские и людские. Неряшливое все какое-то. И пороховой дым стелется. Совсем похоже на горящую помойку. А много набили! Но сзади стеной - еще больше. Орда. Настоящая орда. Нескончаемая, бесчисленная, необозримая. Сверхчеловеческих размеров.

И новая волна накатывает. Пушка рявкнула. Паштету дали бахнуть из мушкета и тут же невежливо сдернули с приступки, оттащили под локти, словно боярина какого, назад. Мушкет из рук выдернули, новый поданный цапнул. Совсем неудобный, грубо сделанный, с рук не выстрелишь, подставка нужна. И опять галдящие вороны на заборе, добежали. Тут уж его совсем невежливо дернули за телегу. О, вот на нее и упор...

Хассе оглянулся, кивнул. Не в смысле - давай! Наоборот, успокоился, увидев, что огневое средство последнего шанса в тылу и вперед не лезет.

А уже перескочивших и вырезали. Паштет, как зритель сторонний, только кулаки сжимал нервно. Определенно, эти ногаи или татары были хорошими бойцами. Умелыми, не то, что те нищеброды второго дня, вот те были неумехами - глазом видно. Эти уже знали отлично, что такое сабля и копье, пользователи уверенные. Но каждый из них был сам по себе и перепрыгнув через преграду - встречался сразу с двумя-тремя защитниками, работавшими вместе, дружно.

Строй. Воинский строй. Механизм, на манер мясорубки. Сучкорубный станок. И немцы-наемники тоже не поврозь были. Нет тут поединков, тут - резня. И только что "Два слова" резанул под коленки наседавшего на Гриммельсбахера воина, а тот в свою очередь сбоку, походя секанул шпагой поперек лица татарину, что замахнулся своей кривой саблей на "Два слова". И замах не вышел, отшатнулся раненый, хватаясь рукой за разрубленное лицо. И умер от хрустящего удара топором по шее - стрелец из прикрытия поспел.

Трижды Паштет прикладывался к мушкету. И ни разу не пальнул. Так мельтешили перед ним свои и враги, что за пару секунд, что запал горит - цель исчезнет, а влепишь в спину своему. Досадно.

Откатились те, что выжили.

Пришел Геринг, глянул хозяйским, но мутным глазом. Видно было, что хотел что-то сказать, но передумал - губы у него обсохли и уже потрескались, неохота ими шевелить без крайней нужды, убыл обратно. Нормально на фланге. Этого достаточно.

Дым расползался вонючей мутью, медленно таял. Солнце из зенита калило шлем. Наверное так себя голова чувствует, если ее засунуть в микроволновку, как того кота.

Снял тяжелое железо - легче не стало. Нигде тени нет, под телегами раненые в беспамятстве стонут. И кепочку тоже лучи накаляют.

Опять дудки и рожки взвыли. Пришлось вставать. Волна на поле. Эта - уже блестит сталью. Посверкивает, но серая такая. Взблескивающая стенка прет на деревянную, краснопокрашенную.

Отбили. Передыху не дали - конные стали вертеться, к щитам подскакивать, лупят из луков. Стук о дерево, о землю. И редкие вскрики, когда - в мясо. В ответ редкое громыхание мушкетов. Паштет себя попробовал, бахнул дважды, раз попал, коняшка кувыркнулась. Русские посмотрели с усмешкой. Они стреляли реже, но явно - результативнее. Черт их знает - как получалось у них.

Конных сменили пешие. Потом конные. Опять - пешие. И снова - конные. И почему-то казалось Паше, что вроде как одни и те же, а вроде - и все время другие. Свежие явно. Словно на конвейере. Пулю во рту менял несколько раз - нагревалась теперь быстро, не холодила толком. Сначала было досадно, что его толком не пускают в дело, потом угомонился и своей гордости дал подзатыльник. Его держат как козырную карту. И ему нельзя сдуться и спечься, если дойдет дело до дела. Суетливо пощупал тяжелые цилиндрики патронов. Руки какие-то непослушные, пальцы трясутся с чего - то. Пить до чего же охота! А ведь он не дрался, его пока не привлекали в бой, берегли, как НЗ.

Еще волна. Отбили как-то быстро и легко и не понял - что встревожились камарады и стрельцы. А потом доперло - слева шум, там всерьез прорвались, похоже. Туда галопом проскакало сотни две конных, наконец - затихло.

И когда уже совсем стало невмоготу от жажды и жары - натиск ослаб. Опять приперся Геринг, башка у него была обвязана окровавленной тряпкой. Говорил мало, но кислое дело - левее пару пушек татары вывели из строя, забив в запальные отверстия свинец от пуль, расчеты порезали. И - судя по всему - готовятся к чему-то серьезному.

Получил от плохо соображающего Паштета пару таблеток, за чем, похоже и пришел, сожрал их жадно, хоть и на сухую и убыл.

У татар пели и перекликались дудки и рожки. И как - то очень суетливо там было, мельтешение какое-то сквозь дым виднелось.

Наемные немцы напряглись, насторожились. Подошел стрелецкий сотник, сказал что-то иронично, хоть и без улыбки. Хассе кивнул крупной головой, подумал чуточку и заявил своим камарадам:

- Отдыхаем пока. Сейчас будет серьезная атака. Золотая волна пойдет. Лучшие воины. Но московит говорит, что пока знать с челядью соберутся - часа два пройдет. "Два слова" - караулишь.

Знать собиралась еще дольше. И двинулась, когда уже стало попрохладнее, солнце пошло к закату. Пауль успел даже вздремнуть, вскочил с дурной головой, заполошно. Огляделся - все уже на местах, его видно дергать не стали, последним подняли. Хассе глянул с усмешкой, странной на чумазой щетинистой физиономии. Нежило тут как тут, с натугой тянет пару мушкетов и уже запаленные фитили. Заметил, что у стрельцов еще нет витых дымков, поспешил слуга, но ругать не стал - во-первых за рвение не стоит, во-вторых сил на это нет. А сейчас придется выложиться. Знать здесь, это не те штукари, что в будущем появятся, которые и пешком идти разучились, эти-то свирепые и драться обучены, да и челядь у них вполне боевые слуги, не чета Нежило.

Добрался до стены. глянул - и обмер. Да, это именно - золотая стена, сверкает на солнце, но кроме золота и стали много, и это - добротная боевая сталь. Полированная, сверкающая на солнце тысячами бликов. Сила прет! Каркнул что-то сотник. Опять не расслышал попаданец.

- Что это он? - не удержался Паштет, с трудом ворочая тяжелым языком в сохлой пасти.

- Турков нет! - ответил сосредоточенный "Два слова".

Паша его не понял, додумывать не успел, кто-то пихался рядом. Его подвинул стрелец, высунувший в амбразуру ствол своей пищали. Намек Паштет понял, кивнул слуге, чтобы тот оставил оба мушкета тут же, все равно не получится у нерасторопного гостя из будущего палить с тыла из этих бандур. Громыхнули вразнобой орудия и показалось даже необученному уху - сильно меньше их сработало. Выбрал себе место, чтобы прикрыть огнем своих. Получилось не очень - сменил позицию - опять не то. Пушки бахнули еще раз. Залез на телегу, вот отсюда хорошо будет бить и тут же его сдернул вниз кряжистый стрелец из прикрытия. В самый раз - с неба посыпались невесомые стрелы, застучали вокруг. Пара впилась в доски тележные там, где только что стоял. Ахнули обвалом пищали, потом забили вроссыпь - и золотая волна докатилась.

Эти сволочи в отличие от многих бывших ранее, так же устроили живые лестницы из челяди, хорошо, что так сделали всего во второй раз, не было привычки у остальных ногаев и татар вставать под сапоги товарищей. А вот эти - турманами маханули, прям как китайцы, любящие такие трюки в своих фильмах. Прямо на копья, которые раньше у стрельцов Паштет не видал. Мало их было, не у каждого, но вот по одному на троих - четверых. И копейщики постарались ловить жалом прыгунов, что при упертом в землю конце древка дало страшные результаты. Насаживались проворные, как жуки на булавки. Но копья кончились, а татары повалили густо.

- Огонь! Золотых бей, самых богатых! - рявкнул бодро старший канонир, словно и не устал, словно и не корячились весь день. Мысль Паштет уловил надо вышибать начальство! И закарабкался на телегу, где было присмотрено им удобное место.

Остро скользнуло горькое сожаление, что взял с собой в прошлое только три десятка патронов. Копеечное же дело, просто не подумал. И капсюлей взял мало, всего-то сотню. гроши же стоило, дурак стоеросовый! И калибр бы побольше! А теперь сожалеть поздно, только успевай прикидывать кого бить первым, да при том помнить, что пули и картечь летят по-разному, что в первый выезд на полигон страшно поразило стрелка, когда оказалось, что он очень сильно заблуждается, считая, что дроби и пуля летят одинаково. Чем мельче была дробь, тем ближе она ложилась к стрелку и только тяжелые пули летели прямо и далеко. Метров на 50. Но здесь надо брать ближе - надо же еще прошибать доспехи джигитов этих, а они были куда лучше всего, что видел у атакующих раньше.

Начальство еще не соизволило лезть через щиты и первую пару патронов Паша сжег по густо лезущим холуям, один выстрел по верху щита вправо, другой - влево.

И неприятно удивился. Рассчитывал, что сметет залпом врагов, как воробьев с забора, помнил отлично как срубила картечь ночных гостей, а эти - хоть и попал как надо, да еще сбоку фланканул, а мешком, башкой вниз, повалился только один из десятка, а другие - спрыгнули, хоть и поцарапанными в разной степени, но годными для боя.

Доспехи! Держат они удар картечный куда лучше, чем ватные халаты нищебродов первого дня. С трудом подавил полыхнувшую было панику. Испугаться было нельзя, это гибель. И ему гибель - и доверившимся его двустволке немцам и стрельцам. Они стоят насмерть, чтобы он мог стрелять без помех. Рассчитывают на него, прикрывают буквально своими телами. И от резни берегли раньше. Так бы он уже валялся босым и голым вонючим мясом, зарезали бы уже, чего там говорить. Пора возвращать должок.

Бежать - некуда. Паниковать - это бесплатно подарить себя этой сволочи. Оружие удобно и привычно лежало в задрожавших было руках. Толпа татар словно зерг рашем валила через стену. Отперли массой защитников к телегам. Сейчас скопят силенок побольше - и просто живым мясом продавят дорогу. Стрела больно кольнула в грудь, наклонил башку по-бычьи - звонкий рикошет в шлем, так брякнуло, что аж присел. Словно холодной водой живительно в лицо плеснули - поменялась точка зрения и - понял, понял, что делать! И вспухшее радостное бешенство загнало испуг куда-то далеко - в пятки, только б успеть на перезарядках!

Шлемы не закрывают лиц! Он увидел злющие хари, открытые боевым кличем рты - слоем, уровнем! И напротив глаз - отверстия даже в закрытых шлемах. Когда присел - оказалось, что головы на директрисе стрельбы получаются по пять - шесть штук разом, учитывая разлет картечи. Перед глазами тут же застроились геометрические треугольники, главное зацепить побольше на каждый картечный конус. Вправо залпом, дуплетом. За дымом не видать, не до того, в казенник вваливаются теплые патроны. А теперь с поворота - влево, черт, плохо вышло - весь заряд принял в себя старый вояка с вислыми седыми усами из-под кольчужного обвеса шлема. Только брызнуло алым в воздух! Татарин так свалился вертикально вниз, словно его за ноги под землю утянули.

Паштет, как писающая у ночного клуба девушка, крабиком, враскоряку сместился вбок до края телеги, рявкнув на замешкавшегося Нежило. Один патрон тяжелее другого - пулевой подвернулся. Картечным бахнул вбок, тут почти перед физиономией блесканула близким промахом сталь - а перед Паштетом - защитников продавили! Гриммельсбахер и пара стрельцов, причем один на глазах сгорбился и из потного сукна на спине странно вылезло что-то длинное и красное, тоже совсем чуть не дотянувшееся до Паши.

И не сразу понял - пробили мужика навылет не то саблей не то коротким копьем. Потом уже сообразил, после того, как чисто на рефлексах почти в упор влепил пулю в самого ближнего к нему врага, мимолетно удивившись тому, как медлительно взбухла голова воина, распалась не спеша рваными лоскутами, словно лопнула надувная резиновая маска, и как цвиркнула в стороны длинными струйками карминной крови. Соседи убитого, отшатнулись в сторону, хотя явно матерые волчары, не впервой им кровь видеть, но такое явно их потрясло. Безголовый труп почему-то еще стоял, сильно раскачиваясь, давал секунды на отступление.

Шарахнулся в сторону, наступив на Нежило, сам неловко сел на задницу, ужасаясь тому, что сейчас возьмутся за него. Патрон уронил, потерял время на перезарядку, и тут его за шкирку, как кота, сдернули с телеги, отчего рот раскрылся в изумлении - дернули -то неожиданно мощно. Нежило куда-то пропал, потому неловко перехватил гильзы горячие сам, пхнул не глядя в суму, доставать новый патрон вместо утерянного не было времени, врезал в тех, кто следом за кубарем перекатившимися через телегу защитниками, полез в атаку из одного ствола. Отпрянули!

Радостная мордашка слуги зубы скалит - протягивает лапка детская утерянный патрон. Идиот малолетний, всерьез слова хозяина воспринял и боится его гнева больше, чем татарских сабель. Когда только успел?

Вроде Хассе что-то орет? Не понятно только - что. Руки сами работают, голову довернул, отчего уставшая шея заныла пуще - неожиданно понял - тычет рукой старший канонир и на указуемом направлении - роскошный персонаж через щит перебрался, чуть не под белы руки вознесли, глаза режет тысячью золотых бликов, все сверкает на этом сукином сыне. Чин! И немалый чин. Золоченый мерзавец величаво простер руку, его холуи дружно взвыли какую-то фразу, причем Паштет не понял опять - с чего это слева он отлично каждый слог слышит, а справа - какой-то шум неразборчивый.

Шесть патронов сжег, лупя по главарю, даже сквозь дымину пороховую видя золотой блеск и ориентируясь на него. Картечь косила слуг, прикрывавших собой господина, но чертов идол стоял недвижно, а потом вдруг свалился, как - непонятно, не увидел того стрелок, судорожно и поспешно заряжая раскаленную двустволку.

Просто вскинул оружие в очередной раз - а цель не блестит.

Как потяжелело ружье! Словно не легонькая охотничья вещица, а противотанковая старая дурында. Словно мушкет длинноствольный. Сил нет совсем, коленки подгибаются.

Увидел, что татары возятся чего-то у щита, спины подставили, а на спинах и брони нет! А получите - распишитесь, чтоб они там не копошились - а явно во вред что делают!

Со свой стороны рев - стрельцы валом через телеги к щитам ломанулись, в кровище все, сабли и топоры уже сталью не сверкают, красно-лаковое оружие уже, напилось кровушки. А татары что-то сдулись. Откатываются, ей-ей - откатываются. Рука нашарила последние пару цилиндриков в пустой суме... легкие какие-то. Механически сунул в дымящиеся казенники, взвел автоматически курки - две осечки. Не понял, тупо посмотрел... Опять не понял, потом - дошло с некоторым скрипом, что пустые гильзы запихнул. И почему пустые, он же все снарядил...

Пришел в себя, когда понял, что его ощупывают самым наглым образом. завозился. рыкнул.

- Живой и целый - вполне понятно заявил сотник стрелецкий в изодранном кафтане и заляпанный кровищей. Весело сказал, хоть и голос скрипучий, неживой какой-то. А сбоку каркнул Хассе - и его не понял. Встал, шатаясь. Сил радоваться нету, вымотался. Но атака отбита.

- Боезапас пополнить! Что? Заряды делать надо! - пояснил стоящим рядом. Наплевать на секретность, после того, как сегодняшний день пережил уже наплевать. Даже уставшим и потому отупевшим мозгом помнил - четырежды смерть совсем рядышком была и на самую чуточку промахнулась. Последняя перезарядка - и все, конец двустволке. Пустое железо. Ну почему капсюлей не взял еще коробочки две... А лучше - десять...

Сил шевельнуться не было.

Видно усталость была и впрямь чугунного свойства – потому как Паштет никак не удивился, увидев совсем рядом с собой сидящего по-турецки человека – определенно это был тартарский лучник - интеллигентный, потому что в очках, огромном малахае из собачьей овчины и заплатанной меховой жилетке на голое тело. Тело, к слову, было так себе – тощее с нездоровой серой кожей, зато густо покрытое густой курчавой шерстью.

Лучник осклабился, показывая редкие желтые зубы, сильно выпирающие вперед и горделиво представился:

- Я гениальный талант! По имени Садомазохар-терпи-бей и по званию Чабаталы мурзалар. Проникнись священным трепетом перед моей мудростью и величием!

- СодомоЗахар? – удивился Паштет, отмечая странность этого собеседника. Выглядел он наглым, но нищим. И торчащий простецкий лук был с тетивой из веревочки и колчан с парой стрел – и почему-то точно чуял – что наконечники там костяные. И очки были без стекол. Пустая оправа. Причем явно мала, не по его голове, морда очень шире, чем у прошлого хозяина очков. Странный малый. Но голос – словно у рекламного диктора. И брезгливо поморщившись оттого, что его имя произнесено было неправильно, очкастый лучник заговорил проникновенным тоном:

- Сколько раз так уже у вас было: дескать нам нужно победить мирных Хазаров, правда для этого должна умереть треть вашего населения, но это для вас не страшно, вам ведь очень надо… вам нужно сохранить самодержавие, правда для этого нужно утопить в крови пару-тройку восстаний, истребить всех темных ситхов, но и это не беда, врагов не жалко; или вам нужно защитить братьев по вере, правда для этого нужно спалить в топке ужасной войны миллионы соотечественников со всех планет, но такова их доля; вам нужна индус – три - ализация, ну и что что для этого должны умереть миллионы; вам нужна победа в войне, и не важно какой ценой – вы за ценой не постоите; вам нужно помочь очередному братскому народу одному, второму, третьему, а заодно послать войска воевать с эвоками и гунганами – но лучше ведь воевать на чужой территории, чем на своей; вам нужно… они должны… мы можем повторить… А если для этого потребуются чужие жизни, так это же не важно – бабы ещё нарожают, а не захотят так мы заставим – нам же нужно!

Немного не вязалось с глубоким, хорошо поставленным голосом само поведение говорившего – потому как он то и дело по-обезъяньи почесывался в разных местах и на его физиономии отражалось сильное недовольство этим чесом.

- К чему это все? Я это слыхал сто раз уже, надоело. И чего ты все время чешешься? Вши и блохи? – пробурчал Паштет, на всякий случай отодвигаясь.

- Это у вас, некультурных дикарей насекомые – а у меня хейтеры минусят! – огрызнулся очкастый.

Тут лучник спохватился и продолжил снова величаво и уверенно:

- К чему вам эти ужасные потери? Вот вы негуманно теряете миллионы своих людей, живете как скоты и огорчаете собой и своим поведением варварским всех окружающих соседей! Вы рабы своего царя и его бояр, гонящих вас на смерть и нищету! А ведь вы могли бы выбрать свободу! Зачем эта кошмарная резня, эта бойня, в которую вас гонят ваши олигархи и тиранический Тиран на троне! Одумайтесь и прекратите человекоубийство! Прекратите быть бессловесным быдлом! Примите благостную демократию, вы ведь все равно проиграли цивилизационную гонку – достаточно глянуть на тебя, недочеловека практически – и на меня, Человека с хорошими лицами и образцовой генетикой, сравни мой образцовый длинный череп со своей несуразной черепушкой! Мы, тартары, проведем вас в Тартарары кратчайшим путем процветания и успеха!

Паша посмотрел на ассиметричное лицо собеседника с глядящими в разную сторону глазами, подумал, что либо этого красавца конь лягнул раза три в рожу обеими ногами, а может когда рожали - прищемили дверью, попробовал заговорить в ответ, но рот пересох и речь застряла в глотке. Выдавил только странное «Ы». Засмущался.

Лучник обрадовался, очевидно приняв это за знак покаянного согласия и с еще большим воодушевлением и пафосом продолжил:

- Вы прозябаете в своем диком рабстве - а ведь так хорошо быть свободным человеком! И выбрать совместное путешествие с туристической фирмой нашей загонной команды, и тем более с нашими лучшими гидами, все «олл инклюзифф» с соблазнительной, полезной аппетитной диетической пищей в виде свежей конины и с кумысом без консервантов и ароматизаторов химических. Все дороги открыты – и в Кафу, и в Гёзлев, и в Керш, отдых в Крыму, а там морские прогулки гребцом на галере или наслаждение видом прекрасных дам в гареме самого султана, или умеренные оздоровляющие физические нагрузки в каменоломнях!

Это ведь куда правильнее, чем погибать за какого-то царя богомерсзкого и его омерзительных присных... Вы сможете попасть в города не только Турции, но и Европы – и работать там, и это же настоящий безвиз в Европу, не туристический - а рабочий! Красоты и пейзажи Венеции, Пизы, Генуи, а позже и Флоренции – наша турфирма гарантирует незабываемые впечатления! Подумайте! И ради чего отказываться от всего этого прекрасного? Ради презирающих вас бояр и царя?

Паша фыркнул. Но тихо и слабо – силы тратить не хотелось. Опять попытался отодвинуться – больно уж от очкастого лучника смердело падалью. А тот пафосно и менторски вострубил:

- Очень легко жертвовать чужим ради того, что нужно тебе – чужим здоровьем, чужой молодостью, чужой красотой, чужими деньгами, чужими жизнями, чужими сапогами и шапками… чем угодно. «Нам нужно! Нам не жалко!», только вот чаще нужно одним, а не жалко им других – патетически говорил вонючий сосед.

- Про себя говоришь и твоих приятелей? Вы – то нашим здоровьем и жизнями легко жертвуете! Вы же людоловы и работорговцы. А корчишь тут из себя, генетически успешный людоед и бандит – устав от трескучей трепотни вяло сказал Паштет.

- Я активный участник левого движения! Видишь – у меня левый глаз все время косит влево, нос у меня свернут влево, моя левая нога длиннее правой и левое яичко в мошонке – в три раза больше и висит ниже! Посмотри на мои сапоги – они желтые и оба – на левую ногу! Это все показывает то, что я весь левый и сторонник комунестического движения, завещанного нам великим Мраксом!

- Коммунистического наверное? – удивленно спросил Паштет.

- Нет, это ложное и недостойное учение, тьфу на него! Наше истинное – объясняет – кому нести! Нести Свет истинный и тяжелую собственность себе в ответственность. Вы сами, глупые урусы, недостойны нести эту обузу – ваши деньги, вещи и судьбу! Тут и встает вопрос – кому нести!

И мы приходим вам на помощь! Мы унесем все! Так вы получите полную свободу от глупой химеры овеществленной вещности! А взамен мы одарим вас любовью – нашей, искренней и полноценной, мы любим попочки ваших мальчиков и все остальное ваших девок на всю глубину! Жаль, что за девственниц ваших платят втрое, а то мы бы и их любили по дороге. Ну да баб тоже можно облагородить своим семенем…

Паша попробовал дать собеседнику в зубы, но рука плохо слушалась, не поднять ее было.

Очнулся, как из-под воды вынырнул. Темно уже. Получается - вырубился, уснув сном младенца. Подумал, что надо перезарядиться - и опять захрапел, только уже не сидя. прислонившись к колесу телеги, а сполз на подсохшую землю и свернулся калачиком.

Сон был чугунный, тяжелый и если и облегчил жизнь, то не намного. Продрал глаза, когда чуть светало. Поднял голову - понял, что подушкой был сапог не то мертвеца, не то тяжелораненного, лежавшего тихо и недвижно. Потер отдавленную щеку. Тупым взглядом окинул ближайшую местность... Увидел Нежило, тот сопел, привалившись к хозяину, маленький и тощий, словно бездомный котенок.

С трудом поднялся на ноги. Пуля изо рта куда-то делась, попросил другую у стоящего рядом таким же мрачным изваянием караульного стрельца. Тот покосился дико, но пулю вышкреб из сумки своей грязными заскорузлыми пальцами.

Ожидая, что свинцовый шарик будет кататься по обсохшему рту с деревянным стуком, пихнул серый кругляш в пасть. но почему-то полегчало вроде... Холодит хоть... Но пить хотелось так, что в мозгу извилины клубком свернулись.

Лагерь еще дрых. Мертвые и живые валялись вперемешку, только хриплый храп отличал тех, чья душа еще держалась за тело. Караульные стояли и бдили, но не браво, как в первый день, а измотанно привалясь ослабевшими телами к каким - либо подпоркам. Странно, татар было не слышно. Привычный рев труб и барабанов стих. Последнее время даже и привык уже.

- А татарове что, ушли? - без особой надежды на чудо спросил у часового.

Тот что-то проворчал. Паштет не понял. Переспросил. Часовой криво усмехнулся и посунувшись к левому уху еще раз сказал, на этот раз понятно, что - нет, стоят, осаду держат. До туго соображающего попаданца наконец доперло - оглох он на правое ухо, причем странно - там какой-то шум и писк, отчего звуки голосов как-то странно мнутся и слипаются. Наверное это от пушки - Паша от нее стоял слева и тяжелая волна грома била именно в многострадальное правое ухо, хоть рот и открыт был, как положено при канонаде. Новое дело.

Со стоном облегчения сел на землю. Очень хотелось лечь и старая рекомендация Уинстона Черчилля - не стоять - когда можно сидеть и не сидеть - когда можно лежать - сейчас была как никогда понятна и одобряема. Но надо было зарядить патроны. Выбраться из этой заварухи Паштет уже и не надеялся, но все же барахтаться решил до последнего. Руки были как чужие, маленькие медные капсюля то и дело вываливались и норовили укатиться, но Паша им это не мог позволить, каждый был сейчас дороже здоровенного бриллианта, потому как обеспечивал еще немножко жизни.

А жить очень хочется. Особенно когда сидишь в осажденной крепости и вокруг валяются кучами те, кому уже не повезло. И теперь на их лицах, в потускневших и подсохших на жаре глазах, в распахнутых предсмертным воем ртах, в развороченных ранах радостно копошатся омерзительные гроздьи бодрых и шустрых опарышей. Это очень наглядный пример, до рвоты наглядный.

Пороха Паша сыпал от души, черт с ним, что плечо отобьет. Сегодня не до синяков будет. Панцыри держат удар свинца рубленого, плохо, но держат. Это очень досадно. Подумалось, что кирасиры Наполеона были не такой глупой затеей.

Притащился помятый "Два слова", стал помогать. Одежда - в клочья драная, колет иссечен - а вроде целый, прохвост.

Чертовы капсюли вертко выскакивали из пальцев, хорошо догадался чей-то бурый плащ на коленки постелить, чтоб не закатились куда. Руки слушались плохо, усмехнулся грустно, когда дошло - что напоминают ему эти экзерциции. Точно как с игральным автоматом, где страшная стальная лапа-манипулятор никак не могла ухватить легонькие меховые игрушки. Или как двумя гвоздодерами с корявого пола поднимать капельку ртути.

Дело продвигалось очень медленно. Чьи-то сапоги грязные в поле зрения попали. Нехотя повел глазами - сотник словно невзначай подошел, глазом глянуть на диковины немецких немцев. Раньше бы турнул, а сейчас как у помятого прессом терминатора - каждое движение было ощутимо трудным и говорить не хотелось, сели емкости энергии, сдохли атомные аккумуляторы и остались жалкие резервные карманные батарейки. О, Хассе тоже подтянулся! Прямо клуб знаменитых этих... ну, как их там... А, неважно.

Встрепенулся - какая-то пальба вдали, шум. Не там, откуда волнами шли атаки - а за спиной - в тылу лагеря, хотя где может быть тыл у осажденного со всех сторон гуляй-города? Вытаращился вопросительно на начальство.

- Вода. Наши вылазку к реке делают. Твоего тоже послал и еще нескольких наших. Майстер велел - с трудом ворочая языком, пояснил канонир.

- И мои частью пошли - подтвердил по-русски московит. О, слух вернулся за ночь, хорошо...

Начальники присели рядом в тенек от телег, вытянули ноги, распихав лежавшие трупы. Один застонал - раненый оказался. И под телегой - еще двое. Надо же, выжили.

Оказалось, что сказал это вслух, на что тот из раненых, что побойчее, с обидой заявил, что не только выжили, а еще и по ногам тартарам стреляли снизу и шпагой одному колено продырявил, а потом и прирезал, как упал тот.

- Хорошо воевали. Принесут воду - про вас не забудем - прохрипел Хассе.

- Тартары ушли? - обнадежено спросил раненый.

- Нет. Им уйти невмочь - показал стрелецкий начальник знание языка чужаков.

Помолчали. Даже Паштету была понятна патовая эта ситуация. Как с тем медведем пойманным, который и сам не идет да и вести не дает, не пускает.

Татары не могли оставить заслон и уйти. Русских слишком много, могут побить заслон и напасть с тылу или не дать уйти потом вися на хвосте. Более того - не очень все радужно обеим сторонам. Осажденным деться некуда, татарам просто уйти, ввиду отсутствия пороха для пушек и бессмысленности потому штурма Москвы - нечем ибо продолбить стены Кремля, опять же нельзя, они на карту все поставили и нищими вернуться - положить зубы на полку и последние шальвары отдать за долги. Опять же просто уйти тоже русские могут не дать.

Потому у них выбора нету - требовалось разбить русское войско и побыстрее, ибо собственно вокруг чужая земля и этим воинским отрядом русских в скором времени не обойдется, еще понабегут.

Или, как минимум, напинать русским так, чтоб те не думали даже о погоне и прочем. Плюс к этому есть реальная возможность - превосходство в численности и окружение русских. Арифметика простая на стороне крымчаков. Фактор огнестрела учесть они не могли. Будь в гуляй-городе поменьше пушек или даже поменьше пороха у русских - то таки добились бы своего татаре. Своими орудиями пробили бы брешь - и задавили массой.

А так - картечью и каменным дробом выкашивали волны атакующих задолго до контакта, а перелеты накрывали и лучников, которые как выяснилось очень быстро и наглядно, в дальности сильно уступают огнестрелу, особенно - пушечному. Даже лагерь крымчакам пришлось отодвигать непривычно далеко от осажденных врагов, потому как прыгающие на рикошетах черные мячики из чугуна немилосердно калечили и ломали все на своем пути.

Говорил как-то Хассе, что при стандартном снабжении на орудие было едва с десяток зарядов и это-то много. С подобным убогим обеспечением такая тактика не принесла бы успеха московитам. По крайней мере - не слишком помогла бы. И совсем иное дело, когда атакующих рвали на тряпочки задолго до желанной ими рубки.

Лютость рвущих в клочья ядер и картечин вызывала и другую беду - у мусульман того времени считалось, что в рай надо идти в пристойном виде, это же приличное место. Дорога туда тонка как лезвие меча и потому надо идти аккуратно. Да и райские гурии могут оскорбиться видом рваного и грязного ублюдка. Максимум - можно припереться, неся свою голову в руках на манер фонаря. Но как идти, будучи кучей рваного хлама, когда руки и ноги раскиданы поодаль друг от друга, а от головы - одни ошметья? Ведь душа подобна телу, а когда тела в общем-то и нет? Даже для матерых и опытных в резьбе по живому мясу крымчаков вид искромсанных артиллерией товарищей был омерзителен и ужасен.

Привычная арифметика не сработала. Слишком много "полевой" артиллерии оказалось сконцентрировано в этом месте. Если не впервые в Европе то на Руси точно в таком количестве пушки в поле - пусть и случайно - впервые. Да с пищалями, мушкетами и аркебузами. Пришли крымчане с саблями на перестрелку. Эффект получился ошеломляющий для гостей, пришедших за рабами и властью. Примерно как пулеметы в свое время ошарашили многих при первом знакомстве. Насмерть и сразу.

Татаре просто впервые столкнулись с новейшей тактикой. Здесь и по европейским меркам огнестрела оказалось запредельно много, но главное - пороха, фитили, ядра и дроб, припас московиты взяли трофеем и потому смогли воевать по-новому.

Пушки. Много пушек. Большое количество индивидуального огнестрельного оружия. У татар теперь и пушек не было практически вовсе и с зарядами беда. Даже и запас стрел в обозе сгорел. Типичное превосходство в вооружении.

Да к тому же - все же в московском войске было около 20 тысяч бойцов. Причем укрытых за массивными и толково сделанными стенами гуляй - города. Татары и ногаи вынуждены были рубить стенки саблями и топориками, даже зубами грызли в боевой ярости, но это ничего не дало. И, наконец, огненный бой отгонял татарских лучников и не давал им беспрепятственно и методично расстреливать русский лагерь, а наличие собственных лучников, способных потягаться с татарами в лучной стрельбе, пустило дополнительную кровь атакующим.

То, что враг с утра не атаковал - и радовало и нервировало. Почему - Паштет сам не мог понять. Заряжал поспешно, но руки были непослушными, тряслись, как у похмельного, это мешало. Собрал 27 патронов, осталось 4 капсюля. Некоторое время тупо думал, куда делись недостающие гильзы. Потом что-то такое забрезжило, после того, как трижды прошарил в пустой сумке. Подтянул к себе тулячку - и вот тут накрыло паническим испугом. Сломалась двустволка! Не переломить! Клина дала! Не раскрывается! И судя по тому, как засуетились сидевшие рядом - и их перепугал, хотя уж на что - орлы!

Кряхтя, и так бойко, как дряхлый столетний старец, поднялся на ноги, показалось, что суставы заскрипели, взялся переламывать ружье при помощи телеги, зажав стволы, чтоб как рычагом открыть. Сотник подскочил и ревнивый Хассе. Втроем со скрежетом справились. Две грязнючие гильзы нехотя высунулись из казенников. Да, тут чистить придется, хорошо Хорь не видит этого безобразия. Сообразил, что сейчас поутру едва открыл ружье с гильзами в стволе потому как без адреналина да подзакисший нагар - и первое впечатление что "паламалась!!!" Глянул в стволы на солнышко. Чернота! Мдя, печные трубы в глухой деревне чище! Очень не хотелось возиться, но понял - рванет из-за грязищи стволы, тем паче - пули самокатанные, не шибко калиброванные, сковородные. Опять же под внимательными взглядами нагрубо прошел медным ершом и ветошью. И так был грязен, а тут совсем как трубочист стал, только цилиндра и не хватает. Перемазался в саже, зачучундрился. А, черт с ним. Тут все такие. Но непонятно было - куда еще одна гильза делась. Вернется Нежило - оторвать ему ухи! Пару оставшихся капсюлей замотал в чистую тряпочку, спрятал в нагрудный карман.

Все, теперь готов, не так страшно. Солнце уже высоко поднялось - а татары никак себя не проявили. И у реки пальба стихла.

Ружье привел к нормальному состоянию, содрав слои сажи. Щелкало теперь, складываясь и раскрываясь. Немного стало полегче.

А потом пришли уставшие и мокрые посланцы - те, которые ходили за водой. На канониров пришлось чуть больше половины деревянного ведерка. Вроде пустяк - чуть больше стакана на нос, а выпив мутноватую и уже теплую водичку Паштет словно ожил.

И остальные тоже. А Гриммельсбахер, который был мокрым с головы до пят и, упав во время драки в реку, напился от души, тут же вьюном ускользнул за щиты. Вернувшись оттуда торжественно вручил попаданцу грязную тряпку, в которой было с килограмм сильно окровавленного жира ломтями.

- Это - что? - спросил Паштет, адски боясь, что если угадал ответ, то драгоценную воду желудок не удержит.

- Ты же лекарь. Это человеческое сало, я же говорил, что им надо смазывать повязки, чтобы раны заживали быстро.

- Ты - дурак! - сурово заявил игроку "Два слова".

- Это еще почему? - взъерепенился мокрый проходимец.

- Свинец - яд!

- Дело говорит! Сало помогает в перевязках, но только сало убитых чисто - на виселице - и изредка - после белого оружия, это-то уж ты должен знать. И обязательно после того, как отходную прочтет. А эти все прострелены были ядовитым металлом. К тому же - язычники. Выкинь эту дрянь, мне, как в Бога верующему, такой поганью мазаться нельзя. И тебе не советую! - весьма сурово заявил старший канонир.

- Так что, не будешь брать? Найти приличное сало среди этой тощей голытьбы было непросто, между прочим - спросил лекаря оскорбленный в лучших чувствах игрок и, после отрицательного мотания головой, пожал плечами и выкинул сверток за щиты. Московиты на это все посмотрели круглыми глазами, а сотник что-то негромко пояснил, после чего все они закрестились. Дикие люди, чуждые прогрессивной европейской науке.

- Ты бы лучше, садовая голова, что полезное притащил. Дроб уже кончился, вчера последним бабахнули и картечи на несколько выстрелов осталось. А стрелять еще придется, я это чую сердцем - укоризненно сказал Хассе своему непутевому подчиненному.

- И я - жопой - буркнул негромко Шелленберг. Негромко, но чтоб игрок услышал. - Понял, майстер. Эй, "Два слова" - полезли, пока тихо? Монетами, кстати, лучше всего стрелять вместо картечи. Доказано не единожды. Одним залпом разваливает даже довольно дисциплинированное войско, особенно если монет много и они золотые! - заявил прохвост, с которого все попреки скатывались, как с гуся вода.

Молчун кивнул, оставил шпагу и перевязь, сбросил сумки и налегке последовал за приятелем. Впрочем, ножик, оставшийся на поясе - был таким здоровенным. что всяко язык не поворачивался назвать молчуна безоружным. А Хассе свистнул соседям - мушкетерам и расчету орудия слева и отправился к московитам. После чего и от стрельцов несколько человек отправились за щиты.

Паштета не дергали. Так сидеть, сложа руки, тем более на фоне вялой возни всех вокруг, что, если учесть общую вымотанность и обезвоженность было бурной деятельностью, только на замедленной подаче, становилось неловко. Соседи - стрельцы засуетились - приехал какой - то важный чин с небольшой свитой. Вроде видел его раньше. Седобородый, невысокий, крепкий, подвижный. Осматривал те щиты, рядом с которыми возились вчера татары. Начальство стрелецкое - сотник его короткие приказы слушал с максимальным почтением.

На всякий случай перебрался за телеги, помня, что не стоит попадаться на глаза начальству. И вырубился, внезапно задремав в теньке.

Очухался, когда рядом загремели чем-то. Вернулись из-за щитов с собранным урожаем, таща все, что могло пригодиться. И стрельцы тоже притянули охапки всякого хлама, в основном - металлического. Сейчас все это ломали и гнули, чтоб могло залезть в жерло орудия. Ломаные лезвия ножей и сабель, наконечники копий, кучу ломаных стрел, от которых сейчас отсекали острые разнообразные наконечники, пластинки панцирей, какие-то непонятные куски - в основном железо и медь, причем железо рыхлое, ноздреватое, темно - серое.

- Придется дорогие ядра завтра пользовать, думал поберечь - грустно сказал Хассе.

- Это ты о чем? - не понял Паштет.

- Те, что мы пускали - из дешевого железа тесаные. А есть получше - литые из свинца с железными кусками внутри. Те - дороже, свинец ценен. Надеялся их оставить на потом, а наделать из них пуль. Прямая выгода была бы. А не выйдет - пояснил печально старший канонир, Паштет только диву дался, как в такой обстановке расчетливая немецкая душа считает грошики. Живым бы остаться. Но у европейца видишь как рационально.

Набранное для эрзац - картечи укладывали аккуратными кучками. На один заряд подбирая хлам. Кто-то заслонил собой солнце. Поднял глаза - сотник стоит. Что - то уважительно попросил, но из витиеватой речи понял только попаданец, что обращаются к нему как лекарю. Раз так, то в общем ясно - помощи медицинской просят. Только понятно плохо, во время боя и накоротке говорил этот московит куда проще и понятнее потому, а тут словесы заплел - не расплетешь. Ну да, слыхал как-то, что в старой Руси для высокого общения - высоким штилем изъяснялись, а так и попроще язык был.

Переспросил на всякий случай - что, лечение нужно, помощь?

Сотник кивнул, показал рукой на немецких раненых, лежащих под телегами. Что -то сказал про антонов огонь. И показал на своих.

Очень не хотелось идти, но заставил себя, молвил старшему канониру, что пойдет московитов лечить. Хассе это воспринял без восторга, но кивнул, а "Два слова" добавил в спину:

- Не продешеви!

Некоторое время было трудно - пришлось перестроиться с немецкого на русский, да еще попросить трижды, чтоб говорили проще. Сотник определенно встал в тупик, потому как явно полагал, что с лекарем говорить надо как подобает чину и рангу, а тут не пойми как себя вести. Потому как с одной стороны - лекарь, лицо уважаемое, с другой - простой немецкий наемник, то есть стрелец обычный, с третьей - все же пушкарь и пойди пойми, что это за зверь и как себя с ним держать.

Помня из всяких семинаров по общению, что надо "сломать лед", Паштет попросил показать пациентов, заранее холодея спиной и внутренностями. Раны он уже повидал за это время и потому даже теоретически не представлял себе - что делать -то? Ну не залечишь таблетками рваные, резаные, рубленые и колотые дырищи в человеческих телах.

А шить нельзя - грязные раны, хуже будет, загноятся. Да еще и голова туго соображает после всех этих развлечений. Судорожно попытался вспомнить, что ему внушал в кратком однодневном курсе экстремальной медицины военного времени старичок - врач. Вылезло совершенно ненужное - надо руки мыть, а то худо пациенту будет. Но насчет гигиены тут сейчас в этом месте было совсем убого.

Перелез через телегу, поставленную вместе с другими так, чтобы делить пространство за щитами на неровные прямоугольники, оказался в стрелецком секторе.

Беспокоило то, что начнет тут возиться - а татары и попрут. Спросил у сотника, когда вражины полезут. Тот понял со второго раза. Уверенно ответил, что - не сегодня. Да и слышно станет, когда начнут собираться - без дудок, труб и барабанов не принято атаковать, а - тихо все. Воевода татарский - в полоне, ведет себя дерзко, начальству московскому грубит, но своими командовать не может. Без головы войско, а оно и так сбродное. Хан крымский не командует племенами - невместно, меньшой начальник на то есть - а он у русских, значит другие, что еще меньшие - друг с другом спорят, кто главнее. А еще там турки свое гнут. Осада - их рук дело. Татарам такое не привычно.

Паштет кивнул и как-то еще хуже себя почувствовал. До того тягостное ожидание нового наступления и боя поддерживало в тонусе, а тут что-то осоловел сразу, как понял - не будет боя. Поплелся нога за ногу на раненых смотреть.

Те лежали под телегами и навесами. И много их было. Узнал пару человек - и того, что себе пробитый стрелой глаз вырвал. Лежал стрелец в бреду и явно был горячим как печь. Даже на такой жаре было видно. Сепсис, наверное. И у соседа тоже... И у этого...

Отвлекся на настойчивый вопрос сотника. Переспросил, понял, что про цену лечения спрашивает. Задумался. Бесплатно лечить нельзя - не поймут. А сколько стоит жизнь московского мушкетера? Как - то мутно проползла мысль, что если бы убили вчера, то и таблеткам бы применения не было. Удивился - рядом лежал без сознания один из тех, что его прикрывал телохранителем - у него из спины как раз и высунулось лезвие, чуть до попаданца не доставшее. Надо же, уверен был - что погиб на месте пробитый, ан вот - еще дышит. С хрипом, странно такое слышать - но дышит. Живой пока.

Так ничего в голову не пришло по цене. Еще и потому, что не в курсе рыночных расценок. Запросишь мало - не будут уважать, заломишь цену - торговаться придется, а это всегда было у Паши слабым местом.

Через пять минут сумел довести до понимания сотника и столпившихся стрельцов, что по результату будет запрос. А лечить надо несколько дней, причем никаких гарантий он не дает, сами видите - состояние тяжелое. Пришлось покорячиться, пока поняли, что такое - гарантия. Само-то явление им понятно было, а вот словесы оказались незнакомыми. Но закивали согласно. Понятно, что умирают товарищи.

Потребовал воды. Принесли как сокровище - с пару стаканов на донышке ведерка.

Руки мыть расхотелось, а пить расперло адски. Так бы и высадил всю эту мутноватую прелесть, черт с ним, что некипяченая. Но сообразил - раздаст таблетки - раненые эти хрен что проглотят. Но давать-то им что?

Черт, время тянуть надо. Чтоб подумать уставшим иссохшим мозгом. Есть палка - выручалка, они люди религиозные. Вот и помолимся! Сообщил сотнику, что надо сделать. Тот согласно кивнул, но вполне понятно заметил, что веруют они с немчином по-разному.

С трудом усмехнулся в ответ, отчего ойкнул про себя - сухая кожица на губе лопнула от растяжения, больно. Но внятно сообщил, что тем лучше - чья-нибудь молитва и дойдет. Теперь уже сотник усмехнулся кончиками губ, потом посерьезнел. Коротко скомандовал. Стрельцы встали на колени, сняв шапки, сложили руки, забормотали привычно и тихо. Паулю страшно не хотелось вставать на колешки, силы тратить, но сделал как они. Вспотевшая голова, освобожденная от шлема, даже как-то и остудилась под ветерком. Бормотал неразборчиво - сотник язык понимает, зараза.

Сам в это время думал изо всех сил. Сепсис. Заражение. Значит - бактерии попали. А врач говорил, что от бактерий - антибиотики. Только их четыре вида в сумке, какой лучше? А давать по паре! Все равно - если сдохнет, то все даром пропадет, а так прикрывали стрельцы хорошо. Нет, по паре - не хватит. Их же не один раз угощать. По одной, и кому как повезет, главное запомнить - кому что давал. Значит четным - из этой упаковки, нечетным - из этой.

Московиты смотрели во все глаза за таинством раздачи вылущенных из блистеров таблеток. Самым сложным оказалось заставить беспамятных раненых проглотить пилюли. Пришлось давать им по ложечке воды. С ней - глотали. Остатки - а там и плескалось-то всего - ничего - допил сам. И понял, что обратно сил идти нету.

Оперся на телегу. Спросил сотника, стоящего рядом - а что за начальник тут щиты смотрел?

- Гуляев воевода - ответил тот.

Этого Паштет не понял.

- Голова над "град - обозом". Боярин Мальцев.

И опять не понятно.

Сотник на пальцах, мимикой и всяко разно смог растолковать, что все это (широкий круг рукой) весь гуляй - город перевозится специальными людьми и в специальных телегах, этот обоз и есть "град - обоз", а командует им "гуляев воевода", чин такой специальный, высокий и почетный, потому как начальник этот может из имеющегося хоть башню осадную пушечную построить, хоть крепостцу, а или как сейчас - подвижное укрепление.

А Мальцев этот и раньше отличился. когда для осады Казани под его командой и по повелению Государя специально под Свияжском построили целую крепость, потом все бревна и доски пометили специально, аккуратно разобрали и плотами под Казань водой сплавили, где снова собрали как громадный конструктор, размером с город - и получился у московских воев оплот прямо под носом у татар, что осаду укрепило и сделало положение куда лучше. А это не фунт изюму - такую крепость построить, да потом переместить на другое место в многих верстах. И здесь татарам гуляй-город, как кость в глотке. Не умеют они такие препятствия одолевать. Не по зубам им. Они ж конным строем стараются, а тут пеше надо, на кониках - то невмочь.

Паштет тупо слушал механическую, скрипучую речь сотника. Странное было впечатление - словно говорит сиплый жестяной репродуктор, да и вид у стрелецкого начальника был странный - он то говорил ясно и понятно, то сбиваясь на полупонятную велеречивость, словно на двух разных языках говорил, толкал лекцию о способах ведения конного и пешего боя у басурман. Многие бы историки из Паштетова времени дорого дали бы, чтобы ее выслушать, а для ослабевшего и очумевшего попаданца это было не шибко интересно. Да и понимал он с пятого на десятое. И в основном то, что совпадало с ранее слышанным на конюшне, благо там копытники старались знать все, с кониками связанное. Не все, конечно, но пара человек была упертыми и всерьез считали, что лошадь незаслуженно забыта, а и в современном мире для нее есть вполне место.

Так что некоторое впечатление о конном бое степняков и у Пауля имелось. И про тактические приемы конников степи слыхал ранее. Про хоровод или мельницу, что и сейчас так называются. Когда отряды конных стрелков скачут по кругу и, проскакивая мимо стреляют, чтобы нанести максимум потерь. А в них попасть сложнее. В двигающуюся мишень-то. И про тулгаму, то есть обход фланга и заход в тыл. Тем более про старый трюк - притворное отступление с ударом из засады.

И, конечно, про напуск, решительную лобовую атаку холодным оружием. Различался сабельный напуск и копейный напуск, он же калмыцкий или ойротский. Они, приемы эти могли переходить друг в друга, скажем, мельница в удар из засады. Но это все в конном строю. В пешем кочевые народы воевали, но не так ярко и результативно. Оборонительные строи имелись, а вот наступательный бой велся двумя тактическими манерами, иногда они были сразу оба, а иногда раздельно. Наступала, грубо говоря стрелковая цепь, которая огнем (ну как огнем - на деле-то стрелами) издалека наносила потери, так как в степи хороших лучников можно было найти немало. Иногда они заходили во фланг, если противник не атаковал, и продолжали стрелять, в так лучники в атаку холодным оружием не переходили. Били издалека. Если же противник контратаковал, то потери среди стрелков были большими. Поэтому стали создавать вторую линию из воинов с копьями, чтобы отразить контратаку. Ну, ровно так же, как у европейцев с их пикинерами и мушкатирами. Стуча нагревшейся пулей по зубам, Пауль невнятно заметил, что по его мнению зря татары вцепились в упорно обороняющийся отряд. Раз за разом его атаковали, это неправильно. И особенно при недостатке артиллерии. Правильная тактика идти дальше к Москве. А если уж было желание добить гуляй-город, то лучше оставить его притворно в покое, а потом ударить из засады, когда осажденные поверят, что татары ушли, и выйдут вдогон.

Сотник обозначил тень ухмылки и постарался понятно разъяснить сложное, а именно то, что сбродная орда у Давлет-Гирея, всякой твари по паре, а это значит точно, что начальников разных там многое множество. Потому со старшинством в войске, при плененном-то татарском воеводе, разобраться скоро не получится, каждый на себя одеяло будет тянуть, желая стать главным. А назначать другого главного при еще живом, хотя и пленном воеводе - нельзя, да и родич он близкий самому хану.

Тут Пауль то ли чуточку отключился, то ли стрелецкий начальник опять на высокий штиль сбился, но большую часть нюансов выборной системы воинского начальства уставший попаданец упустил. Понял только, что сложно все это очень, потому как учитывать надо массу факторов - от степеней родства, старшинства и давности рода, количества подчиненных воинов и черт его еще чего. Да к тому же, при хане - турецкий эмиссар, который и настоял на атаке, как представитель регулярной армии. Что-что, а турки осадным искусством прославлены по всему миру. И этот тоже туда же, понятно, что гуляй-город - не Константинополь, так и татары с ногаями - не турки. Он спутал осадную тактику с нужной здесь. - А чего они так орут-то по-разному? - просто из вежливости спросил Паштет.

Степняки, как оказалось, имели привычку при атаке кричать свои родовые девизы, оттого от них был жуткий вопль. У каждого рода - свой. Что конкретно они орали - сотник не знал, да и не хотел знать. Дикари-с. Но барабаны и трубы у них добрые, потому барабанный бой и рев труб ободряет. Но против пушек и пищалей их стукотанье нелепо, как барабан - пушка и получше грохочет.

Паштет слушал в пол уха. Надо бы возвращаться к пушке, но странное дело - сил нет. Вот реально - не встать. Раньше такого сроду не было, а в этом времени - второй раз такое - после болота тоже ноги не держали... Эх, какое роскошное было болото, столько в нем холодной вкусной воды было, сейчас бы в него - напился бы от души...

Тут фон Шпицберген вздрогнул и опомнился. Вот уж ну его к черту! Хотя пить хочется люто, как из пушки... Эх, как он сидел у ручейков прозрачных и страдал оттого, что людей вокруг нету... Идиот... Вот сейчас полно людей - особенно там - за щитами и полем, заваленном рваными мясными тушами. Глаза бы не глядели... Странное все же существо человек, все ему не по нраву - и в лесу плохо было, нервничал, и тут - тем более... Одна радость, что тем, что за щитами кучкуются - тоже жизнь не сахар. Мелочь, а приятно это сознавать. И завтра опять побегут разлетаться в клочья эти людоловы...

Ну а какой ещё вменяемый способ в отсутствии артиллерии ? Только зерграш. Пробежать живенько простреливаемое пространство и удивить защитников количеством. Хотя тут веселиться нечего. Последние заряды остались. И ломаным дерьмом металлическим стрелять куда сложнее, чем откалиброванным каменным дробом или тем паче - картечью.

А все же картечь страшное оружие и еще долго будут ходить идеи запретить его по крайней мере против христиан. И даже одиночный выстрел кладет людей десятками, пули зачастую пробивают сразу нескольких один за другим. Многие храбрые люди потом говорили, что картечь остановилась за несколько человек до меня, как он значительном чуде. Тут себя Паштет поймал на том, что думает не о всяких напитках и мороженом, а только о воде. Слыхал, что всерьез голодающие тоже не о профитролях мечтали, а только о хлебе. И картечь переплеталась причудливо с мечтами о воде.

Причем в каких-то странных формах и видах. Сроду про декабристов не вспоминал, а тут вдруг вылезло из дальних закоулков памяти. Лед, вода, Нева, картечь... На Сенатской площади после нескольких картечей полк из 3000 восставших дрогнул и разбежался. Их с трудом смогли построить хоть частью на Неве и то ненадолго. А это европейские войска, там явно было некоторое число старых солдат и офицеров, что уже это пробовали. И все равно - запаниковали. Каково же татаровам, которые с таким не сталкивались? Постарался встряхнуться. Чувствовал себя Павел, словно он забытая на солнце стеариновая свечка. Оплывало как-то странно тело, словно таяло на этой чертовой жаре и пот - бывший в первые дни обильным и прозрачным, теперь стал каким-то по ощущениям жирным и особенно липким, словно сахарным сиропом потел. Хотя на вкус - соль голимая... Встряхивание прошло так себе, прямо сказать, хоть и не без результата. Дошло, что сидит на самом солнцепеке. Умно, ничего не скажешь! Прохрипел что-то, насчет в тенек перебраться. Поняли, помогли встать, даже не ерничая и посмеиваясь. после лекарских экзерциций поглядывали на Паштета с уважением. Правда, все же спросил перед началом лечения сотник - нет ли в лекарствии этом чего такого, типа человечьего жира. Успокоил, что только минералы и растения и никакого колдунства.

В теньке под растянутой дырявой тряпкой было и впрямь полегче. Вот посидеть часик, в себя придти, а там и солнце не так жарить будет. Стрельцы, кроме караульных, ухитряются дрыхать, а Паше не получилось - башка после такого сна разболелась вчера. И сейчас еще как-то гудит... А может - оттого, что бахало под самым ухом орудие все время, отбило воздушными волнами мозги. И ей-ей - как затрещину получал при каждом выстреле! Давно слыхал, что от вибрации воздуха всякие трубачи на манер боксеров к старости имеют контуженные мозги и к ним в оркестрах относятся именно как к бравым и придурковатым, а тут не медная труба, ну то есть и медная и труба, но все ж калибром и убойностью погуще...

Сотник все говорил и говорил, словно прорвало мужика. Так-то был он немногословным, а тут вишь - понеслось потоком. Двое других стрельцов, сидевших свитой, помалкивали, слушали. Так бы сказал Паша, что наверное - это типа взводные сидят. Но знаки различия стрелецкие были ему неизвестны, разве что сабли украшены, хоть и скупо, а не чета простецким у рядовым. И та, что ему видна - и камешки какие-то в эфесе и накладки не деревянные в рукояти, а на кость похоже.

- Завтра - штурм? Все решается? - спросил в паузу. Просто, чтоб сотнику было не обидно. Тот понял, кивнул. Пауль вздохнул печально. Но чуточку усмехнувшийся стрелецкий начальник постарался его утешить. (Улыбаться никто не рвался, московиты и так с чужаками неулыбчивы, так еще и губы у всех на жаре и безводьи, считай полопались, потому просто больно ухмыльнуться).

Дескать, ничего страшного. Толпа плотная побежит опять. Не в ширь так в глубь прорубит просеку каждый выстрел из пушки. А еще стрельцы жеребья кинут. Да лучники ударят. И то что добежит, сильно меньше прежнего - встретят железом.

Нормально, судя по уверенности московита. А так да, сам видел своими глазами, что картечь по плотной толпе дает такой поток огрызков рваного тела и крови, что оная толпа охренеет. В перезарядке самый долгий процесс надежное пробанивание ствола, чтобы не осталось горящих ошметков.

А Гриммельсбахер с Хассе не раз рисковали и банили спешно, не как положено - взорвется не вовремя порох или нет, это как повезет, а вот зарежут, если не cтрелять, уже точно. Разок обдало игрока огнем и дымом, ходит сейчас копченым чертом. Странно, что ожоги совсем легкие - несколько пузырей на морде небольших. Что творили ядра - то не видал за дальностью, а вблизи - успел глянуть, как подпускали они атакующую толпу на 150 метров и на такой дальности разлет картечи как раз метров 25-30 - то есть перекрытием по всему фронту. И сквозь дым видать было широкую прореху в стенке атакующих. Где пушки есть - там считай первые ряды атакующих легли, и прямо напротив орудий и перелетами досталось вплоть до тех самых 400 метров, и лучникам тоже. И говоря проще - на этом участке атака захлебнулась. Глядишь и завтра обойдется. Попить бы еще. Уверенность московитов как-то успокоила. Осталось только жажда и жара, а страх потихоньку улетучивался. Или просто наступало тупое безразличие от обезвоживания?

- Хорошо, что татаровы к огневому бою не привыкли - выразился Пауль.

Сотник пожал плечами и словно по книжке прочитал: "Некто безбожный, неверный, который по своей кабаньей отважности, собачьему бешенству, называемый Шеремед, со своими чертями-собратьями облил головы правоверных железным дождем и помёл огненными метлами свинца" Поглядел на удивленного Пашу и опять то и дело заваливаясь на высокий и непонятный штиль и сходя с него на просторечье поведал, про сражение под Судьбищами. Попаданец о таком и слыхом не слыхивал и ведом не ведывал.

Напрягся, тем более, что говорил сотник с точными деталями и уверен был фон Шпицберген, что был там сотник сам и своими глазами все видел. И это как раз тоже - успокаивало. Самое сложное оказалось понимать цифры на старославянском, а военный человек сотник не слишком упирал на художественность изложения, а толковал сухо, как и потом ветераны грешили, отчего их воспоминания читать было очень скучно и тяжело. Так и сейчас получалось.

Если понял правильно, то драка была с тем же Давлет-Гиреем, что и сейчас но с десяток лет тому назад. Понять хитросплетение случившегося тогда оказалось проще, чем полагал - еще и потому, что опять же вышло как сейчас. Орда оказалась не там, где ждали, сумел хан обмануть царя и вроде бы шел воевать черкесов, что под десницу Ивана перешли, а сам пошел по Муравскому шляху - на Тулу и Москву. Ну да татары известные хитрецы, не удивительно. "Лук натягивают в одну сторону, а стрела летит в другую!"

Войско боярина Шереметева, посланное на помощь черкесам, пересекая Муравский шлях увидело - тут прошла Орда! Сотни тысяч коней, овец и прочего скота как саранча выжирали в траве до голой земли широченную полосу по обе стороны дороги. Воевода принял решение - и пошел вслед татаровам. И вскоре догнал огромный обоз орды, везший все припасы для войска. Громадный запас стрел, жратва, баранты овец на прокорм, табуны сменных коней, верблюды, тысячи груженых телег, шатры, утварь, одежа и черт еще знает что! И даже прекрасных аргамаков ханских две сотни! Все, что нужно для успешного похода - все тут имелось.

Обозники были вырезаны, богатую добычу погнали и в Рязань и в Ряжск и в Мценск разными дорогами. Так, чтобы хан не смог вернуть себе весь обоз сразу. Для того, чтобы это сделать, пришлось послать половину войска Шереметева погонщиками да возничими, да и то людей не хватало люто, больно уж много захватили добра. А другая половина - в которой мальчишкой совсем зеленым и сотник был - пошла за Ордой. Хан, как только узнал, что его так обобрали и обидели, мигом повернул обратно, немало удивив жителей Тулы, которую как раз собирался штурмовать. Божьим провидением посчитали, когда грозная орда, даже не запалив посад, развернулась и ушла прочь.

Шли татарове полным махом и на второй день столкнулись с полками воеводы Шереметева на Судьбищенском поле. В конной встречной сече татарский авангард был разгромлен, но за ним шли все силы и своим тяжким таранным ударом они опрокинули боярскую конницу московитов.

Воевода был тяжело ранен, а бежавшие укрылись за стрелецкой обороной. Не зря готовились - гуляй - города там не было, потому пришлось помудрить и помахать топорами, валя деревья и устраивая из них загородь. Рубили так, чтоб оставались пни - до сосков отмеряя, чтоб пищали класть удобно. Отсекали ветки не у ствола, а чтоб дерево становилось рогаточной растопырой. И так укладывали, остриями в сторону атакующих. Овраги там имелись, так все это разумно сочетали - как рвы с завалами. Запас чеснока весь срасходовали. Преследовавшие татарове, уже празднующие победу, с ходу напоролись на эту оборону и стрельцы дали залп прицельно. Солоно пришлось - атаковали ордынцы яростно и неудержимо, без обоза все их дело рушилось сразу. Резались весь день, пороховой дым затягивал слоистым туманом поле. Вот там было страшно, потому как татаров было вдесятеро больше. И лезли они осатанело, не считая потерь.

Хан - настоящий воин. Сам свои тысячи в бой водил. До самой ночи рубились яростно. Стрельцам тоже приходилось сечься, да еще с неба сыпались тысячи стрел. Ночь мигом пролетела и сеча пошла с новой силой. Только вот уже стрелы у татар кончились, потому резня шла не в пользу ордынцев. А порох и пули у стрельцов еще имелись. И били они почти в упор, шили увесистые свинцовые шарики, размером с голубиное яйцо, сразу по два - три врага. И тогда татарам еще огневой бой был внове, это сейчас уже и сами научились.

За это время полоненный обоз ушел уже так далеко, что догнать его и степняки не смогли б. Хан это понял, обошел забивший пробкой дорогу русский отряд и пошел восвояси, не солоно хлебавши. Провалился Большой поход бесславно. Пошли татарове по шерсть, а ушли сами обстрижены. А Великий государь милостиво одарил и воеводу и ратников. Сотник поцокал языком, вспоминая с удовольствием свое первое дело.

За разговором и свечерело. Клевавший носом Паштет с трудом поднялся на ноги, потер ладонями лицо. Странно было - противное ощущение, словно не своя кожа, а сохлая залежавшаяся колбаса, покрытая липким и мерзким налетом. Козырнул автоматически сотнику, сам понял по удивленным глазам стрельцов, что к такому жесту они не приучены, но уже было как-то наплевать. Как-то сам собой воинский этот жест получился.

Камарады дремали в теньке от телег. Сел рядышком, вытянул ноги и как провалился. И зло разобрало, как когда-то в аэропорту, когда не мог понять, как работают краны в туалете, новомодные какие-то присобачили, то ли лазерные, то ли еще как - но с ходу было не понять, как их, подлюк, открывать. Хоть канючь, как тот герой анекдота: "Краник откройся!" И в этой громадной душевой, тоже ни черта было не понять - как воду-то включить? Заковыристые сантехнические приблуды нагло сверкали никелированными частями, пускали яркие блики, но воды не удавалось добыть. Ну не лизать же влажные стенки? И на полу, как на грех очень ровном и гладком ни одной лужицы. Чертовщина! Вот придется идти в бассейн, что за стенкой и пить воду оттуда, хотя она и с хлоркой.

- Не помывшись - в бассейн идти нельзя - заявил знакомый голос.

Глянул. Ну да, вездесущий Хорь сидит у костерка на гладком кафельном полу - и альва эта темная тут же - жарит что-то на прутике.

- Сосиску хочешь? - спрашивает.

- Какая же это сосиска - у нее вон лапы и хвост. Крыса это!

- Сразу уж и крыса. И не крыса это, а белка. Диетпродукт, сродни кролику. Полезно витаминами, солями и микроэлементами.

- Не, сам ее ешь. Мне воды надо!

- Нету воды. Отключили за неуплату у соседей снизу и сбоку.

- А я-то при чем? - разозлился Паштет.

- Так сам у соседей и спроси. Вон они - явились, не запылились. Слышишь, стучатся? - кивнул Хорь.

Паша зло стал засучивать рукава ватника, но те как-то не заворачивались, словно стали жестяными на манер кровельного железа. Глянул, что за чертовщина? И удивился, рукава до плеч были покрыты красно-коричневой засохшей кровяной коркой. А в дверь и впрямь настойчиво барабанили.

- Открой им! - велел Паша альве.

Та (или тот?) гибко вскочила на ноги, мигом оказалась у входа и щелкнула засовом.

- Это я зря! - успел подумать погорячившийся попаданец, увидев валящую в проем многоголовую массу червивого мяса с сотней оскаленных мертвых лиц...

- Голова садовая! Лови! - и Хорь кинул Паше вороненый автомат Калашникова обильно увешанный какими-то рукоятками, прицелами и прочими глушителями на планках Пикаттини. Попаданец махнул руками, но те были онемевшими и не послушались, оружие пролетело совсем рядом и загремело с металлическим дребезжанием по сияющему кафелю, скользя дальше и дальше, а по спине ледяным языком лизнул ужас. И не крикнуть даже! А вал дохлятины злой - вот уже! Беззвучно рявкнул от отчаяния что-то немое и рванул навстречу. Больно ударился лбом об что - то острое. Ошалело завертел головой, потирая ушибленное место с быстро набухавшей шишкой.

Дохлятина с обсохшими зубами и глазами мирно и спокойно лежала в нескольких шагах. Приснится же такая дрянь! А боковина у телеги - угловатая, да. И гвозданулся башкой сильно, аж искры из глаз. Стук, видать, вышел громкий - и Гриммельсбахер и Шелленберг обернулись и не то, чтоб заржали или ухмыльнулись, но прищурились оба ехидно.

- Черти гонялись? - спросил "Два слова" очень иронично.

- Мертвецы - сухо ответил Паша. Сил ушло на это слово так много, что понял - есть шанс стать еще большим молчальником, чем этот скупой на речи немец. - Тоже нечисть! - уверенно заявил молчун. Игрок недоуменно уставился на своего товарища. Видать такая болтливость была ему внове. А за щитами слитно грохотали барабаны "соседей".

Иллюстративный материал:

https://author.today/post/249888

Глава 11. Руки султана.

Осажденный лагерь замедленно суетился. То есть все поспешали со всех сил, готовясь к штурму - как могли быстро. Только сил на "мигом" не было и поспешалось как-то с затруднением, словно в вязком киселе двигались люди.

Утро еще было прохладным, солнышко только взошло и не успело еще раскочегариться. Глянул на дымки фитилей - и понял, что штурм уже начат, раз запалили, посмотрел в поле. Завыли бычьим ревом трубы, засвистели дудки - и у московитов тоже, хоть и куда жиже и разрозненнее.

Татары двинулись. И стена их атакующих в этот раз была куда цветастее и куда блискучее, чем все ранее виденное.

- Наша смерть - тусклым голосом сухо заявил Гриммельсбахер.

- Пестренькая такая - весело отозвался "Два слова".

- Десять против одного, что и сегодня мы живы будем - прошелестел Хассе. Неожиданно игрок, до того бывший в печали и грусти, оживился:

- Принимаю!

- Дурень азартный - хмыкнул молчун.

- Отбрызни, нудный филистер! огрызнулся неожиданно бодро игрок.

Цветастая стена катилась размеренно и неудержимо. Ярко-зеленые, красные, рыжие и белые пятна сочных, насыщенных цветов. Хорошая одежда, качественная и дорогая. И блики на оружии и доспехах. Не серое гнущееся железо. Сталь у них в руках. Блестящая, любовно отполированная. Дорогая и качественная.

Орудие рявкнуло и катанулось назад. Паштету показалось, что раньше бахнул канонир, чем делал это вчера. Расчет мигом перезарядил орудие, насовав всякого собранного вчера хлама. Поднял глаза - и обомлел - нарядно, по-праздничному одетые воины были совсем рядом. Опять рев пушечного выстрела и тут же треск пищалей и мушкетов. Руки задрожали, очень хотелось глянуть - где сейчас враги, если рванут бегом - то и все. Но все пушкари, не отвлекаясь, делали свою работу. И успели третьим выстрелом вбить горку металлического тяжелого хлама в набегающую толпу. Визг, рев, проклятья и гром близкой пальбы. Шелест стали близкий - наемники рванули из ножен шпаги, стрельцы - сабли. Волна атакующих докатилась до щитов, только не ринулась, как вчера через доски - на что уж там встали нападавшие - Паша не понял, но увидел над верхом щитов ряд голов в странных квадратных шапках, плечи - и внезапно пыхнувшие в принимающих стрельцов и немцев дымки. Татары сами дали залп из мушкетов! Стук яблок, крики, стоны и рев Хассе под ухом:

- Пауль, сто тебе чертей в печенку!!!

В странно замедлившемся времени потянул свою двустволку. По шлему щелкнуло что-то вскользь, но с такой силой, словно колом вдели со всей дури. Показалось, что голова оторвалась и теперь болтается там, за спиной на тонкой нитке вытянутой шеи. Присел на корточки поневоле, глаза заслезились, хотя откуда в высушенном до состоянии вяленой воблы теле еще влага? По бабьи взвизгнул стрелец рядом, скорчившись уткнулся разбитой головой в грязную, разжиженную прошлой кровью землю.

Показывая завидную скорострельность татары дали второй залп с верха щитов. Явно снизу подавали заряженные аркебузы. Ответный огонь был редок и жидок, хотя в бахроме квадратных шапок образовались дыры и прорехи.

- Пауль!!!

Под мышки подхватили с боков, поставили на ноги. В голове гудело и сильно тошнило, адски захотелось блевануть, видел окружающее словно через грязное и неровное стекло, но раскаленным шилом в сознании - стрелять, стрелять, пока не поздно, валить этих бойцов пока есть возможность, эти ребята - мастера боя, умельцы, не хуже немецких наемников. И Нежило тут же - вопит тихонько, широко открыв щербатый рот:

- Хозяйин! Вот тута я!

Хорошо, когда есть мышечная память. Если б не отработка прицеливания до осточертения еще там, в будущем времени - ни хрена бы не смог своей отбитой головой командовать уставшему до предела телу. А так оно само, это тело приложило ружье к плечу и пальцы сами нашли курки и спуск.

Удивило, что дуплет весомо качнул тело назад, аж ногами пришлось переступать. Да, ослаб, реально ослаб. Пальцы сами закинули патроны в казенники, не так шустро, как в компьютерном шутере, но все же - быстро. Увидел, что редкая стала бахрома, довернул свою легонькую двустволку в другую сторону, словно башенные корабельные орудия - врезал по тем голова и плечам с самострелами, что над другим щитом торчали. И еще. И еще.

Рядом рассыпалась острыми щепками боковина телеги, о которую оперся спиной. Приложило доской плашмя, словно кто-то по ней сзади пнул. Понял - пули рядом шмякнули.

Смертная тоска накатила - сейчас влетит свинцовый шарик в пах - раздробит таз и все - только волком выть останется. Почему-то попадания в грудь и живот Паштет опасался меньше. И еще то помогло, что суетился он, как однорукий в почесухе, некогда было упиваться своими терзаниями и страхами - просто не оставалось времени на постороннее.

Празднично и ярко одетые воины уже ловко прыгали через щиты, явно им там помогали так сигать. А с этой стороны встречала жидкая цепочка еще державшихся на ногах стрельцов и наемников. Вал атакующих отбросил защитников к телегам, Хассе орал, отбиваясь в тесноте банником - впрочем, весьма успешно, здоровенный, зараза - и Пауль понял задачу.

Еще вчера поглядел - щиты были надежно прикреплены к земле - оглобли - станины примотаны веревками к вбитым колам и суетившиеся там во время боя татары как раз яростно резали эти веревки, чтоб рванув освободившиеся оглобли, опрокинуть щит и открыть пролом своим. Точно то же сейчас делали и эти красавцы яркие, сгрудившиеся именно у мест, где крепеж был.

Их уже здесь было много, но за щитами теснилось и орало куда больше - перебираться через более чем трехметровый забор было все-же непросто. Рухнут загороди - и потоком польются, тогда - точно - сметут. Да просто даже массой своей. Выражение "живая сила" тут было наглядным.

И следующие выстрелы Паштет сделал по круглившимся беззащитно зеленым, красным, оранжевым и синим спинам. И слаженно возившиеся кучки воинов рассыпались под картечью, враги падали, корчились, вроде наповал и не убил толком, а работу сорвал напрочь. Но и его заметили - кинулись, благо недалеко. А навстречь - свои в перехват, сшиблись рядом тесной собачьей свалкой, пошла грызня. Даже саблей толком не маханешь в давке такой, словно час пик московского метро, кулаки, ножи, зубы - все в ход пошло, только б врага убить или хоть покалечить. Многоголосый рев, вой, ругань самого забористого свойства на нескольких языках сразу заглушили стоны и проклятья раненых. Точно - поле брани!

Попаданец в последний момент ухитрился прыгнуть спиной вперед на повозку, заскочив задом на побитую пулями телегу. Краем глаза успел схватить юркнувшую под ту же телегу приметную рубашку покойного Шредингера, тут же о слуге думать стало некогда, только и успел пнуть сапогом в оскаленную рожу, самую ближайшую и накинувшихся на него цветастых вояк, ответно словил больнючий удар в грудь чем-то остро-колючим, отмахнулся по бритой башке горячими стволами ружья, получил по зазвеневшему шлему и тут же чем-то тяжелым по ляжке, туловищем дернулся дальше, отползая и отбрыкиваясь ногами от лезущих следом. Помогли свои, выдернули с телеги, как морковку с грядки.

Залязгали сабли - рубились теперь через телегу, стало где размахнуться и паре этих странных татар, метнувшихся следом, досталось в несколько лезвий - чуточку у московитов сабли оказались длиннее, чем у пришлых, да и были у ярких в руках странные сабелюки - выгнутые лезвиями внутрь. Походя вспомнил - ятаганы называются. Тут же забыл, потому как не до того стало.

Не пойми откуда - со спины грохнул нестройный залп самопалов и стоявшие рядом стрельцы в меру своих оставшихся сил ломанулись на ту сторону, пока врага пулями посекло и чуточку враг растерялся, потеряв многих своих. Оглянулся. Прям картинка - последние солдаты Урфина Джюса, только одеты в стрелецкую грязную рванину и замотаны окровавленными тряпками. Все, кто из раненых еще мог пальнуть из мушкетов и аркебуз - стояли колченогой поломанной изгородью, вторая линия защиты, она же - последняя. И не только пищали оперли на подставки, а и сами с какими-то подпорками и самодельными костылями были, офигеть картинка.

А кто мог рубиться - как раз сейчас атаковали со всей злобой и яростью, какая еще осталась у обессиленных, измученных жарой и жаждой людей. И закрыли врага спинами, мелькая в дыму и поднятой топочущими ногами пылище. Кряхтя и по старчески опираясь на ружье, словно на посох, влез на телегу, зададанил поверх голов стрельцов и немцев - пришлые уже порастерялив сутолоке свои странные шапки, бликовали бритыми башками, оставалось только надеяться, что по своим прилетит меньше, чем по врагам. Но отличать было просто - свои грязные, запыленные, закопченные, тусклые, а враги - свеженькие и чистенькие, словно усатые манекены с витрины какого-то диковинного магазина восточных креативов.

У фон Шпицбергена еще оставалось сколько-то патронов - штук пять - шесть, когда эти странные татарове смогли отбросить прижавших их к линии щитов московитов. Оно понятно, упавшего защитника заменять было некому, а яркие все лезли и лезли с той стороны, как вода в половодье перехлестывая линию обороны. Много их там было еще! Порубленные, помятые московиты и наемники опять перекатились через телеги - и уперлись!

Паштет не успел спрыгнуть сам, на него фурией налетело сразу двое бодрых врагов - синий и красный, но не рассчитали рывка, думали, что наемник в каске прочно на ногах стоит, большой ведь и с виду сильный, но попаданец так вымотался, что его повалили как кеглю и все трое загремели с телеги на землю.

Алые, блестящие, ровные, словно искусственные, зубы лязгнули у самого кончика носа. Яростно лязгнули, по-собачьи, словно капкан щелкнул. Ружье зажалось между телами и чисто на рефлексе ухитрилась правая рука до ножика дотянуться и - как тому, ночному гостю - в бок пырнул со всей оставшейся дури, раз, еще раз, еще раз, следуя заветам фехтовальщика. Без участия уже разума, некогда было думать, да и силенки все ушли на то, чтобы локтем в нос откинуть синего врага и не дать алому этому отхватить пол-носа своего.

Краешком сознания мелькнуло, что странно выглядит этот красный - рожа, словно красная литая пластиковая маска, только яростные серые глаза пялятся бешено с ощеренной по волчьи морды. Опять синий кинулся, схватился правой рукой за край каски, стал отжимать голову, чтоб горло открылось. Рванул по лицу ногтями левой, метя в глаза. Больно-то как! Откуда у этой сволочи такие когти! Зажмурился накрепко, понимая, что – вот сейчас ослепят! А потом плеснуло на Пашу теплой мокрядью соленой и синий угомонился вдруг, пальцы вяло по одному отлеплялись от горячего края шлема, мягко, нежным касанием скользнули по изодранному лицу попаданца. И бешеные серые глаза тухли на оскаленной роже совсем рядом. Собрав все силы и волю спихнул с себя словно свинцом налитую трупнину. Доперло, что был враг в алом кафтане, да еще густо кровью его залило... А синий так и сидел в мирной такой умиротворенной позе на коленях, плотно угнездившись задницей на пятках.

Только вот странноватое что-то в нем тоже было. Наверное потому, что не хватало головы. Бордовые струйки словно питьевой фонтанчик еще прыскали из узорчатого среза шеи.

Кто-то помог встать. Все тело болело, особенно висок - рукой провел - не понял ничего - вся рука в кровище теплой, а дырки не нащупал, хоть и саднит сильно. Тупо посмотрел на сунутую в руки двустволку, с трудом узнавая. Машинально сжал горячие стволы рукой. Странно отупел и ослаб как-то и сердце тяжело и неприятно ворохалось в груди, стучась о ребра слабее, чем обычно. Слабее и словно обреченно.

Вроде не дырявый, кровь не хлещет, а голова тошно кружится и медленно все вращается вокруг, словно собирается попаданец рухнуть в обморок или как раз наоборот - в себя приходит после потери сознания.

Вроде орет кто-то сбоку и трясти стало. Но не сам затрясся - чужие жесткие пальцы на плечах. Плавающим взглядом всмотрелся - "Два слова" за плечи ухватил и орет что-то... Как у него смешно рожа дергается и язык чистенькой тряпкой розовой из грязной до невозможности рожи... Забавно. Паштет даже хихикнул, но тут Шелленберг влепил ему справа - налево и обратно по физиомордии хлесткие пощечины. И у попаданца как лампочка в голове включилась. Он словно вынырнул на свет из мутной глубины.

- Стреляй же, Пауль!!! Очнись, они лезут!

- А... ваяфо.. эм... ох - пересохшие губы складывались как-то неправильно.

- Стреляй же, каменнодеревянный олух царя небесного!!! - секунду тупой взгляд Паштета таращился на орущего наемника. Что-то было не так, но что - неясно. Отшатнулся, у лица сквозануло острие чего-то бликанувшего на солнце, убралось прочь с лязгом, "Два слова" хекнув натужно, отбил эту сталь своей шпажонкой.

И двустволка начала бахать словно сама по себе. Если бы не занудное и упорное настырство Хоря и Навахи, заставлявших Паштета нарабатывать мышечную память, делать ряд манипуляций с боевым железом машинально, не думая, погиб бы он уже давно. А теперь это спасало. Тело рефлекторно уклонялось от близких ударов, стреляло, перезаряжало - и тяжелые цилиндрики патронов попадали точно в казенники, пальцы взводили щелкающие тугие курки и жали на спуск. То же и сейчас. Только скоро рука в сумке стала шарить вхолостую. Хоть и очень не хотелось верить в то, что было, в общем, очевидно: патроны кончились. Все кончились, до последнего, без остатка.

А потом ничего не осталось делать, как с размаху гвоздануть прикладом в замахнувшегося врага, со всей дури, чтобы не успел секануть своей странной саблей. Дури в Паше всегда было много, а нежная охотничья ружбайка не была рассчитана и сделана для таких выходок. Приклад, крякнув, отлетел было в сторону, но удержанный ремешком, стукнул укоризненно хозяина по локтю.

Цветастого визитера словно сдуло, но на его место тут же ринулись двое таких же.

И единственно, что мог сделать попаданец - это перехватить жгущие жаром руку даже через перчатку стволы и врезать по голове первому. Сам удивился результату - что-то сухо крякнуло, словно палку переломили, чудом сидящая на голове странная белая шапка перекосилась и оказалась вмятой в лоб напавшему. Тот, вместо того, чтоб, как положено - свалиться замертво - пыром воткнул полированное лезвие своего ятагана Паштету в живот.

И это было очень больно. Так больно, что у попаданца словно второе дыхание открылось и он теперь уже совершенно сознательно и с большей мощью врезал по ненавистной шапке казенниками сломавшегося ружья, пользуя стволы, как дубинку.

Опять хрустнуло и, наконец, странно скосивший к носу глаза, яркий стал заваливаться на своего товарища, мешая атаковать. Тот отпихнул умирающего в сторону, размахнулся во всю силу и с чего-то не ударил, а выронил себе под ноги острие и, согнувшись пополам, исчез из поля зрения, как то не по-мужски взвизгнув.

Его тут же заменил другой да и на место того, с проломленным черепом, встал новый враг. Вокруг вертелся какой-то цветной калейдоскоп с преобладанием алого цвета. Пашу лупили не жалея, он бил в ответ тоже во всю силу.

Выжить было невозможно. Оставалось только доиграть эту чертову партию до конца. Подороже продав свою жизнь. Такую, как оказалось из этого времени глядя, комфортную удобную и интересную. И даже пожалеть о дурацкой выходке с паскудным порталом уже было некогда. А потом то ли ремешок лопнул, то ли его разрубил секанувший по щеке клинок - но столь послужившее боевое железо свалилось с головы и улетело черт знает куда. И теперь по шее попаданца лилась его собственная кровь - по неприкрытой голове сразу и прилетело чем-то острым.

Трижды Паштета роняли и дважды он все же поднимался. На третий раз пришлось уползать под телегой, а то бы и забили. Теснота рукопашки не давала толком махать саблями и ятаганами, драка шла самая такая зверья - пырялись ножами, душили, крутя жесткими пальцами шеи, выдавливали глаза и рвали рты, грызли врага зубами и конечно - молотили кулаками и всем, чем ни попадя.

Под ногами путались раненые и умирающие, подметки скользили на валяющихся трупах и пораненных и там - внизу - тоже дрались со всем остервенением уже пропоротые и искалеченные, истекавшие кровью. И Паштет охнул и задергался, когда его чем-то острым очень болезненно пырнули снизу в пах, охолонуло ужасом - не сделали ли чертовы татары евнухом - но по ногам не полилось противной горячей мокрядью, сообразил - фиговый листочек фартука от старого ментовского бронежилета прикрыл надежно нежное паштетово тело от злой железяки кочевной.

В ушах от рева, стонов и ругани гудело, чем дальше - тем сильнее, глаза уже видели плохо и - странно - словно красной пеленой все подернулось. Враг давил и положение было безнадежно. Рваной клиповой нарезкой видел какие-то куски - то Шелленберга, рвущего из развороченного чужого лица застрявший в костях черепа нож, то стрелецкого сотника, который еще и прикрывать Паштета ухитрялся, виртуозно кромсая татар странным топором на короткой ручке, то вражеские выпады, которые пока не оказывались фатальными, но каждый мог стать последним в Паштетовой жизни, мельтешащие узорчатые одежды, яркие и пестрые - только теперь мало было белого и зеленого с синими - все уверенно становилось карминово - красным, только разного оттенка. А еще стоять было сложно - мало того, что и ноги ослабели, так еще и подошвы разъезжались на мокрой земле, отчего бившиеся насмерть воины чуточку напоминали стадо коров на льду или шоу Бенни Хилла, только вот комизм этого было некогда заметить - так, только странность нелепая мозгом отмечалась. Не как в кино, нет, совсем не как в кино.

Момента, когда вдруг все вокруг изменилось Паша не запомнил. Вот только что получил - в который раз - по морде чужим кулаком, ответно пырнув куда-то, словно в пластилин нож воткнув, увернулся от чужого лезвия, секанув ножиком по глазам атаковавшего - а что-то как в воздухе пронеслось. Не понял что, но почему-то взревели сиплыми сорванными голосами соседи - и немцы и стрельцы, причем как-то радостно, вроде как-то оживились, словно по толпе режущихся насмерть людей ток проскочил.

А враги - те наоборот как-то замялись, стали озираться, загалдели испуганно и растерянно, натиск их внезапно ощутимо ослаб. До того орали что-то слаженно и ритмично, сразу после выкриков атакуя дружно всей массой, напоминая этим волны прибоя, а тут - определенно даже неопытный Паша понял - что-то у врага не так пошло.

Московиты и немцы с ними - сами, откуда только силы взялись - поперли растерянного врага обратно к щитам, молотя топорами, саблями, шпагами, дубьем и чем попало. И попаданец физически ощутил невероятное - сопротивление врага вдруг ослабло. Это было неописуемое ощущение, которое он бы словами не смог объяснить - но враг СЛОМАЛСЯ. Вот вдруг - ожесточенно прущие напролом, не жалея себя, воины хана вдруг стали растерянно озираться, как-то странно засуетились, словно сдуваясь и теряя накал. Вот столько что были - львы, а теперь скорее - стадо баранов. И теперь их резали, а они - Паштет даже протер залитые подсыхающей кровищей глаза - теперь враги сигали через щиты обратно - то поодиночке, а мгновениями позже - потоком. Побежали!!! Они - побежали!!!

И это вызвало такое воодушевление даже у попаданца, что словно его подменили! И, яростно заорав что-то хрипатое и самому непонятное, он дернулся преследовать отступающих врагов, но его кто-то придержал за шкирку, решительно, но деликатно.

Оглянулся недовольно - канонир Хассе. Вида преужаснейшего, сразу бы и не узнал - по глазам только понял, кто это грязное кровавое чучело в изодранной, словно собаки рвали, одежде.

- Что это? Что происходит? - спросил его.

- Царь подошел с войском и ударил хану в спину. Атакующее нас войско не развернуть сразу - и это гибель тартарам. Разгром и гибель. Резня с двух сторон. Но наше дело - пушка. К орудию надо добираться, бой еще не кончен! Мы - не есть пехота! Пусть они режут друг друга боевым железом, белым оружием. Мы - канониры, наше оружие черное - гром с молниями! Пока - вот тебе аркебуза, залезай на телегу и примени ее! - непривычно возбужденно и многословно выдал речетативом старший канонир.

Паштет успел довольно прицельно (ну, говоря откровенно, ствол круги описывал но в толпу промазать трудно) бахнуть в сгрудившихся у щитов врагов, потерявших за это время всю щеголеватость и нарядный лоск, и самое главное - потерявших нахрап и злую волю победить. Опять же непонятно по каким признакам, но сейчас уже они - отбивались, а их били! Нежило принес еще два самопала заряженных, только фитиль пришлось переставлять поочередно. Бахнул и ими. И кончилась с этой стороны резня. Кто не сообразил убежать - лег кровавой неряшливой кучей, завалив искромсанными своими телами приступки щитов. А из-за загороди несся многоголосый визг и рев и улюлюкание.

- Государь пришел! Государь! - загомонили радостно стрельцы.

Сотник уже строил своих - и мало же их осталось!

Пушка стояла почти не видная под завалом из мертвецов и раненых. Немцы деловито добивали еще живых врагов. Пощады на этом поле не было вовсе. Никакой. Разве что добивали быстро, не веселясь над чужими муками и не растягивая удовольствие - только в этом проявляя гуманизм и милосердие. Хотя, как уже понимал пообтесавшийся в этом нетолерантном времени Павел - и это уже было очень немало. Быстрая смерть тут и была милосердием. Вон как Нежило рассказывал про пленных крымчаков, которых насадили жопой на колья. Вскоре совсем не осталось никого, кто мог бы исподтишка пырнуть зазевавшихся пушкарей - добили всех старательно и качественно. Пораскидали тела - и пушечка предстала перед глазами.

Видно было, что кто-то попытался порубить спицы колес, а в затравочном отверстии косо торчала вбитая наспех пуля, но для канониров это было сущим пустяком.

Хассе какой-то железной хитровывернутой приблудой легко выдернул мятую пулю, буркнув поучительно - осуждающе, что полуоглохший лекарь-артиллерист понял худо, но ориентируясь на пару понятых слов, перевел как порицание глупцов мохнозадых, которые ленятся таскать с собой молоток, отчего забить пулей затравку задачка верхней сложности.

- Свинец - не железо! - согласно кивнул головой "Два слова". Он определенно проверил - не запихали ли враги что в ствол. Радостно осклабился уголками рта, ствол был пуст и туда сразу же пошел ковш пороха и пыж. Вопросительно глянул на старшего канонира.

- Ждем! - ответил тот. Но как понял попаданец - приготовлены были и пара ядер и ломаное металлическое дерьмо, служившее вместо картечи.

Паша доковылял на плохо слушающихся ногах до амбразуры в щитах, помог оттаскивать за еще теплые ноги и руки заваливших ее мертвецов. Осторожно выглянул в поле. И удивился - разрозненные и убегающие прочь кучки татарской пехоты, которой было слишком мало, сравнивая с тем валом, что шел в начале штурма, рубили носившиеся по полю кавалеристы. Рядом что-то загрохотало - стрельцы сами опрокинули пару щитов так, как до того пытались сделать татары - и теперь из лагеря в поле рвались конники, выливаясь лавой в проделанные проходы. Грохотали по доскам копыта, кони визжали свирепо с нескрываемой радостью вырываясь из голодного и обезвоженного лагеря на простор, хотя и видно было - ослабли лошадки-то, стоя на солнце без воды и сена.

Следом поспешным шагом рванули и стрельцы. Тоже волоча ноги, потому как голодно было в лагере все эти дни - так спешили за татарами, что бросили свои обозы для скорости, силы отдав обозу с гуляй-городом. Практически все это время и не жрали толком, разве что кто конины сырой пожевал, лошадки уже дохнуть стали от такой жизни.

Нежило куда-то подевался. Паша поискал глазами рубашку покойного Шредингера - приметная она была. Не увидел, надо думать - жив пострел. Как-то уже и привык к слуге-то.

Остались только пушкари да раненые. Понятно, если ударом с тыла и фронта удастся опрокинуть татар - то уже и все. И сейчас сидя в кольце гуляй-города чертовски хотелось выбраться из этого раскаленного солнцем и заваленного трупами вонючего пекла. Паше пришлось напрячься и помочь раненым, которые удивительно стоически переносили все беды и напасти. Чистых тряпок не было и в помине, мотал раны чем попало, надеясь в глубине души, что обойдется с такой антисанитарией. И таблеток потратил массу - когда спохватился, что надо бы и поберечь - осталось их совсем мало.

А потом стало чуточку жить легче - прибежал Нежило с еще какими-то не то чужими слугами, не то обозниками просто - но принес канонирам ведро воды, на такой летней жаре показавшейся чуть ли не ледяной. Когда пили - казалось Паше, что вода эта всасывается с шипением еще во рту и пищеводе, не успевая до желудка докатиться. И оживали с каждым глотком, тут-то впору было вспомнить про сказки про живую воду.

- Бочку скоро прикатят с водицей-то! - радостно сообщил пацаненок весело скаля щербатый рот.

- Куда зуб дел? - поинтересовался, возвращающийся в человеческое состояние Паштет, потихоньку входя в меридиан. У него самого болели обе челюсти и пара зубов ощутимо шатались после сегодняшнего предосудительного развлечения в виде банального мордобоя с поножовщиной. Слуге тоже по мордахе настучали?

- Выпал, хозяйин - как о само-собой разумеющемся сообщил малолетний слуга. - А ну да, он же малой еще. Молочные там выпадают, то се... - подумал Паштет. И вот ведь странность работы мозга – только сидя тут он сообразил - что за сорокозубый пришелец валялся кучкой погрызанных костей в лесу. Как раз - вот такой же Нежило. Или девчонка малая. Где-то ж сидят в челюстях заменяющие молочные постоянные зубы. А головенку детскую зверье погрызло немилосердно, вот зубешки и повысыпались...

- Ой, хозяййн, тебя как медведь драл! Вся ро…, то есть лицо исшкрябано!

Паштет хотел дать пацану подзатыльник, но сдержался. Двигаться было лень и сил нет.

Жизнь определенно налаживалась, благо и солнце пошло на убыток, жарило не так люто и бочку с водой привезли, а потом - и вторую и первая, опустев - мигом обернулась, да и Гриммельсбахер притащился к пушке, опираясь на какую-то клюку. Ногу он волочил, бок явно берег, дышал с одышкой и вместо морды у него была синяя подушка, в складках которой с трудом угадывались места, где были глаза, нос и рот - но живой. Как ни странно, а видеть этого ковыляющего самостоятельно пройдоху Паше было приятно. Хоть и редкая скотина его камарад - а все же - свой. То, что приятственности могла быть причиной и банальная корысть - попаданец не подумал.

Притащил потоптанный игрок с собой забытую по причине солености лютой жратву - сумку с вяленым трофейным мясом - и сейчас - с водичкой пошла это твердокаменная говядина на ура, только б зубы не сломать, потому как аж за ушами трещит. И так соли хотелось! Ну, понятно - даже облизнуться было сложно - налет на губах и коже - не соленый, как от пота бы полагалось - а горький и с омерзительным послевкусием. С трудом сообразил, что потерял соли много, а горечь - от горелого пороха, копотью легшего на одежду и кожу.

Опять с ранеными возился, пришлось и страдальцу игроку три витаминины выдать, чему тот обрадовался несказанно, потому как видел - стрельцам и немцам порезанным и прострелянным давал Паштет по одной таблеточке - а камараду - аж три!

И черствый душой прохвост отплатил добром - собрал с помощью "Два слова" странные квадратные шапки пришлых и оказалось, что не зря - на каждой был небольшой, но тяжеленький значок - как оказалось - из золота. Вроде и пустячок - а сверточек увесистый получился. Вообще шапки были странными - из отличного сукна, с приделанным сверху белым тонким и дорогим явно полотном, но саму структуру этих шапок Паша понять не мог до того момента, пока посмеивавшийся Хассе не показал наглядно, просунув руку в эту шапку, что оказалась очень похожей при этом на великоватый рукав.

- Эти сукины сыны, гори они в аду - ени чери. Руки султана. Каждого направляет невидимая султанская длань. Так что это не шапка, это и есть рукав. Потому и сшиты из такого доброго материала - пояснил он.

- Так это были турки? - доперло наконец до Паштета.

- Не совсем - поморщился брезгливо старший канонир.

- То есть значит - не турки? - туповато спросил Паштет. Спросил просто для того, чтобы не свалиться и не уснуть каменным непробудным сном. Выпитая вода, страшное напряжение последних дней, драка такая, в какой никогда раньше участвовать не приходилось - вымотали попаданца практически до донышка. И если не отвлекать себя на разговор - то просто - напросто выключится организм, словно вскипевший электрический чайник.

- Не совсем турки. Точнее не турки совсем. Их для салтана отбирают из семей всякой сволочи румейской и валашской и хорватской и черт их знает из кого, да простит меня святая Варвара. Совсем маленькими детьми. И воспитывают воинами салтанской гвардии. С младых ногтей. Потому по крови и породе - они не турки. Даже по одежде сам видишь - отличаются, мордами тоже - бороды бреют опять же. Но по силе удара и огневой мощи - они в турецком войске - лучшие. А уж их пятерки для штурма - совсем гадость для любого христианина - уверенно, с видом знатока пояснил старший канонир. Усмехнулся, велел вертевшемуся рядом Нежило стоять спокойно и хапнул здоровенной пятерней маленького слугу за стриженую макушку. Властно повертел мальчишеской головой.

- Вот так великий салтан управляет каждым своим слугой из ени чери!

И действительно, на минутку показалось Паштету, что продетая в ставшую рукавом шапку рука тянется издалека. Потом наваждение схлынуло, оставив только неприятный холодок.

- И откуда ты столько знаешь? - удивился попаданец.

- Глаза и уши держу открытыми, а турки сейчас везде лезут. Знакомых моих много с ними встречалось - и по купеческим делам и в войне. А больше знаешь - проще жить.

- Знание - сила! - подтвердил и "Два слова"

С этим спорить было трудно. Дальше Хассе, явно гордясь своими энциклопедическими знаниями стал распространяться о том, что так-то у турок все как у нормальных людей, воин имеет земельный надел и землепашцев с которого и сам кормится и вооружение себе справляет, это не только в культурной Европе принято, но и у этих диких московитов так же. Но с такими ополченцами возни много, да и воюют они своевольно, дисциплины не знают, и каждый сам по себе. А чем знатнее и родовитее - тем все сложнее. Рыхлая выходит армия, управлять трудно, да и умения мало, зато самомнения много и каждый сам по себе. И каждый магнат в свою сторону одеяло тянет.

В итоге как поросенок такая армия - визгу много, а шерсти мало. Потому и выкручиваются правители, кто как может. В Европе - наемников используя, умелых и свирепых, салтаны вон личное войско из ени чери имеют, а тут царь Йохан тоже стрельцов набрал и кромешников своих скликал. И да - они воюют неплохо, гораздо хуже, чем немецкие наемники, но в сравнении с поместным ополчением - весьма недурно - великодушно признал старший канонир.

Пауль слушал с виду внимательно, но понимал с пятое на десятое, кивал согласно и старался не уснуть. Странно, стоило попить водички и уже и жара не так мучила и солнце не калило яростно. Даже как-то и вонь слабее и мух меньше.

Грохот боя укатился уже за предел слышимости. Те, кто остался за щитами, подготовились вроде как к новому бою, но через силу - и чего скрывать - уже спустя рукава. Враг разгромлен, войско московитского царя Йохана опрокинуло тартар, можно чуточку расслабиться после лютой напряги и придти в себя.

Подошедший к орудийному расчету московит в темно-сером наряде заговорил на вполне приличном немецком. Хассе хмуро вытаращился на гостя, следом и "Два слова" угрюмо пробурчал что-то нелицеприятное.

Гость был хорошо одет и обут, с красивой саблей на боку, за шитым золотом кушаком засунут украшенный серебром и цветными камушками кинжал. Сам тоже впечатляет статью и видом, но при том странное ощущение - и Пауль сам бы не сказал, что озадачило и насторожило его. Вот напоминал визитер не то коммивояжера с моющим пылесосом, не то свидетеля Иеговы. Во всяком случае даже сто рублей Паштет ему бы не одолжил. Что-то не то было с гостем. И вроде глаза не бегают и морда вполне мужественная, но - неприятно, что он рядом даже стоит. Определенное подспудное чувство, что собирается впарить какую-то дрянь задорого. И чуточку брезгливо.

- Нет, Штаден, нам не нужен командир над орудием. И расчет у нас достаточный. Вернется начальство - с ним и толкуй. Нет, меня это не интересует, и да, не надо рассказывать нам про свои подвиги, мы о них слышали - отбрехивался от подошедшего Хассе. Впрочем, довольно вежливо, без грубостей. Но притом - непреклонно. Гость был настырен, но тут его коса нашла даже не на камень, а на стенку из тесаного гранита. В итоге этот непонятный чужак плюнул в досаде и ушел дальше, аккуратно перешагивая через валяющиеся в омерзительном безобразии трупы.

- Кто это? - полюбопытствовал Пауль из Шпицбергена.

- Ты же слышал! Генрих Штаден, кто же еще.

Надо было полагать, что сам старший канонир абсолютно уверен в том, что это имя и фамилия настолько хорошо всем известны, что и добавлять ничего не надо. Паштет пожал плечами. Вообще-то лишний здоровый и умелый вояка в пушкарях не помешал бы. Хотя с чего-то Паулю не очень бы хотелось заполучить такого камарада. И сам бы не сказал - с чего такое ощущение.

- Не слыхал! - усмехнулся Шелленберг.

- Да, не слыхал - согласился с ним Паша, чем сильно снизил иронический настрой компаньонов. Они переглянулись, явно вложив в это действо извечное "Эта молодежь ни черта не знает!", хотя и были нисколько не старше Паштета, разве что от лихой жизни солдатской выглядели сильно потасканными и потертыми, отчего внешне в отцы годились, особенно тощий и морщинистый "Два слова". А налитой и хорошо кушавший попаданец - как раз ровно наоборот выглядел моложе своих лет.

- Фанфарон и трус - коротко охарактеризовал ушедшего не солоно хлебавши гостя молчун.

- Да, именно так - подтвердил и Хассе. Потом покачал укоризненно головой и продолжил, что разумеется, храброму воину, нужно уметь рассказывать про свои героические подвиги, иначе наниматель может не понять, какое сокровище будет служить в рядах его войска. Паштет кивнул, что-что, а то, что "Реклама - двигатель торговли" он помнил отлично. Канонир удовлетворился этим согласием и продолжил говорить о том, что бывает, конечно, что и в запале и поэтическом воодушевлении храбрый воин может капельку преувеличить свои заслуги. В конце концов именно так и рождались старинные баллады и легенды о великих героях. Но меру все же надо знать, особенно когда заливаешь это в уши своим же камарадам, которые знают тебя как облупленного. И одно - когда идет застольная болтовня, подогретая вином и водкой, а другое - когда все выдается на полном серьезе. Такое портило репутацию даже и заслуженным людям, признанным всеми героям.

С этим Паштет совершенно не стал спорить, потому как с детства запомнил свое удивление, когда узнал, что брехливый барон Мюнхаузен, выставленный в сборнике его баек сущим треплом, на деле был суровым и заслуженным воином, ротмистром созданного в Санкт-Петербурге императорского кирасирского полка, отличившимся не раз в русско-турецкой войне и трепотня про полеты на ядре и скачках на половине лошади - были как раз о тех событиях, когда нанятый царицей немец был в боях. Боевые награды и отличная репутация сильно не совпадали с шутовским образом фантазера.

Да и в быту смехотворный балабол был отнюдь не таков, как его опозорили в книжке. Очень удивило побывавшего в Боденвердерском музее Мюнхаузена попаданца, что если засидевшегося гостя барону не удавалось спровадить вежливо, то он нажимал на специальный рычажок в гостевом кресле, отчего из сидения в седалище непонятливого тут же впивался здоровенный гвоздь. И, как правило, этот тонкий намек невежды понимали отлично и откланивались тут же. Как-то это не соответствовало создавшемуся позже образу несерьезного болтуна и фигляра. Обсуждать это с камарадами не имело смысла, потому как Иероним фон Мюнхаузен сейчас еще и не родился даже, но мысль понятна, и посыл яснее ясного, привычны немцы привирать про свои подвиги, это для них совершенно нормально, вон откуда ноги растут у той мемуарной лжи, что бурно расцвела после разгрома Третьего рейха.

Так вот этот Штаден позорил звание достойного немца неудержимой и чудовищной брехней. В ней не было никаких оснований и при том она не носила характера бескорыстного (в отличие от мюнхаузеновской, как для себя понял Паштет). Корыстен был Штаден до безобразия и за это его не терпели камарады. Взял его было на службу Йохан в свои кромешные войска, но и там чертов выскочка все завалил. Позорит он имя и репутацию немецкого воина, а это наносит убыток всем. Сбивает цену.

И то сказать - последним "подвигом" чертового, прости за грубое слова святой Рох, трепача было то, что поставили якобы его охранять брод. И командовал он двумя сотнями московитов. Застава оказалась на пути орды и все погибли, кроме Штадена, которого якобы в пылу боя сбросили в реку и течение унесло его, спася от верной гибели. Судя по брезгливому выражению загорелого лица старшего канонира он ни на грош в эту историю не поверил.

- Сам сравни - ткнул пальцем и молчун - себе в грудь, в канонира, в Паштета - и потом в сторону ушедшего гостя. Тут и говорить было нечего - грязные, драные, закопченные и извозюканные в засохшей кровище очень сильно отличались от немного запыленного, но идеально чистенького хвастуна. Ясно совершенно, что в рубке он участия не принимал, отсидевшись где-то в тылу, в обозе.

- Удрал, подлец? - уточнил Паша.

- А как ты сам-то считаешь? Все легли, а его река унесла, словно щепку или...

- Говна кусок - подсказал Шелленберг.

- Вот-вот! Именно этот продукт! Зато громкие и долгие скандалы при выплате жалования или тем более - дележе добычи - гарантированы и обязательны с его персоной. Ну его в пекло, такой сатанинский подарочек, тьфу-тьфу-тьфу, Богоматерь-заступница.

Тут влез в разговор Нежило, до того старательно мявшийся неподалеку, а сейчас улучивший момент в паузе разговора. Вид у слуги был озадаченный.

- Хозйин, я твою шапку железную нашел, целая, хоть и помятая, а самопала твоего диковинного нигде нет!

Легкомысленный Паша махнул при этих словах рукой, все равно капсюлей уже не осталось, да и в ходе драки поломалась ружбайка немилосердно, так бы сказал, что и стволы погнул, колотя по туркам (или как их там?) А заслуженный шлем принял в руки с удовольствием, понял уже заслуги этого неуклюжего с виду изделия.

Блестящие царапины, несколько длинных разрубов глубиной аж в полмиллиметра и продолговатая вдавлина - явно от пули - наглядно говорили, что десяток раз - самое малое - голову попаданца спасло это тусклое железо от весьма неприятного знакомства с разным острым и быстрым. Несколько заклепок вылетело, четвертушка железная впереди справа болталась теперь.

Камарады неодобрительно перглянулись - и канонир выразительно моргнул молчуну. Тот встал было - как бы невзначай, но очень похоже - именно пройтись по полю боя и все же найти диковинную аркебузу лекаря.

Но это действо прервало появление капитана Геринга, чертом влетевшего за линию щитов. Конь под гауптманом был явно свежий, седло непривычное глазу, попона цветастая по-варварски. Трофейный коник явно, бодрый. В отличие от зеленолицего "Стальной Жопы". Теперь у хап-атамана не только башка была перевязана, так и рука замотана цветной шалью с пробившимися бурыми пятнами.

- Живо собирайтесь! Все, кто может скакать на коне! - рявкнул капитан.

И прозвучало это так тревожно, что поневоле канониры вскочили на ноги.

- Войско царя не добило тартар? - спросил за всех Хассе.

- Какое к чертовой матери и его бабушке царское войско? Его тут и близко нет! - зло ответил гауптман, снизив силу звука.

- Но ведь на тартар напали с тыла! - немножко растерянно спросил старший канонир.

- Воевода московитов огневым боем отгонял три дня тартар от оврагов на краю этого вагенбурга. Вчера конница, что могла еще ездить - ушла по оврагам между тартарами и ногайцами в тыл к ним. И сегодня ударила по ханской ставке со спины. Каждый нужен, хан ушел, сможет собрать бегущих - нам конец! Понятно?

- Да, господин капитан. Очень понятно - не без тревоги в голосе сказал Хассе.

Паштет не совсем понял, с чего это оба компаньона так враз посерьезнели. Бегут же татары, а уж что такое разгром бегущего войска - он отлично знал. Был период в его бурной жизни, когда приходилось дежурить по ночам, а спать было нельзя никак. Зато можно было рубиться в разные компьютерные игрушки, правда на стареньком слабом компе, что скрашивал его дежурства, могли идти только весьма древние игры, не насиловавшие железо лихими требованиями из-за современного навороченного графония.

Зато игрушки старые были более разумными, чем многочисленные современные, берущие только картинкой, но безмозглые по сути, почерпнуть оттуда что для ума было невозможно.

Вот в древней стратегушке с тактикой "Рим. Тотальная война" четко было показано то самое - в бою нет таких лютых потерь, как при бегстве разгромленного войска, которое победители режут как волки - овец. Конец сражения - самая страшная бойня. Уж что-что, а в электронном виде много чего Пауль фон Шпицберген видел. Одних крупных сражений - за несколько сотен. Так что уж совсем неграмотным в резне он и тут не был. И сам частенько в той игре использовал этот прием - внезапный удар по вражескому военачальнику лихим кавалерийским рейдом или толковой засадой - а после гибели начальства чужое войско переставало быть скованным в единое целое, рассыпалось на отдельные отряды и главное было заставить бежать пару - тройку вражьих отрядов, дальше вся армада рассыпалась как карточный домик и можно было безнаказанно резать убегающих в панике врагов, ликвидируя напрочь до того мощное войско. Если побежали - то уже как лавина снежная - не остановишь!

Но старший канонир явно настроен был иначе, благодушием от него и не пахло, наоборот - собрался весь. Словно как перед новой атакой.

- Да что такое-то? Они уже бегут! - сказал Паштет.

- При всем том. что мы их выпотрошили и повыпускали на этом поле кишки - их все еще втрое больше. Если дать им передышку - опомнятся и навалятся опять. Сил у них полно пока. Удар был по ханской ставке, потому войско без головы. Но этот хан - воин и он не трус. Отбежит и придет в себя. И все остальные тоже. И нам придется очень солоно, мы обессилили и нам тоже повыбили многих. - вразумил Хассе.

- Гнать и бить! - буркнул Шелленберг. Он тоже споро собирался.

С поля прискакали на трофеях, выгодно отличавшихся от очумевших своих лошадок, несколько стрельцов, немцев и сотник. И так же поспешно собирались остатки войск для погони, из лагеря выжимали все, что можно. "Ну, Васенька, ну еще капельку!" - вспомнилось Паше. Загребли и обозников и слуг и даже часть раненых. Лихорадочно суетились, даже странно...

По просьбе сотника стрелецкого трех канониров передали соседям. Зачем - то Паштету было неведомо, но приятели его восприняли такой ход совершенно спокойно и даже с чуточкой радости. И Геринг тоже дал "добро" не слишком раздумывая. С лицом, правда не совладал, плохой он был бы игрок в покер. И вроде как и опаска на его морщинистой морде отразилась и затаенная радость - словно сделал крупную ставку.

Паштетов коник сильно ослабел и аж просел, когда тем более крупнотелый попаданец взгромоздил на его спину и седло и самого себя. Показалось Паулю, что если и побежала животинка, то так, что ноги сзади волочились.

- Погоняй! Надо спешить! А если сдохнет - черт с ним - там тартарский табун! - порыкивал сбоку двужильный Хассе. Но Паштету никак не удавалось себя мобилизовать, эти чертовы жители прошлого были куда выносливее.

Проскочили густо заваленное трупами поле и даже отупелого попаданца тряхануло эмоциями - он раньше не видал такой яркой картинки успешной работы черным оружием, а то, что попадалось в инете - было без мух и запахов.

Картечь сильно рвала тела человеческие, но на удалении - там, где весело прыгали шарики ядер - целых тел не было - рваные куски мяса с грязными раздерганными тряпками из которых торчали странно целые руки - ноги, придававшие абстрактной, в общем картине, рваного мясного хлама крайне неприятную конкретную определенность.

Комендантская служба у московитов была налажена неплохо и хоть по - прежнему Паша понимал предков с пятого на десятое, а то, что прокричал вымахавший к ним стрелец в красном кафтане - в общем понял. Приняли сильно вправо и скоро уже выскочили к сбатованному табуну татарских лошадок, где суетилось два десятка странно малорослых татар. Пяток из них вскочили на уже распутанных лошадок - без седел - и колотя их в бока босыми грязными пятками пустились наутек во всю мочь. Оставшиеся сбились в кучу, ощетинились какими-то дубинами и кривоватыми копьями с разномастными грязно- серыми лезвиями.

Стоять им пришлось недолго - ровно столько, сколько понадобилось десятку стрельцов и трем немцам слезть с коней, вставить подожженые фитили в свои аркебузы и самопалы и дать нестройный залп в кучку татар. Мушкеты и пищали, как длинные, тяжелые и потому неудобные в погоне не брали с собой. Легкая стрелковка в руках. Промазать было трудно. Те, кто из врагов уцелел под градом пуль попытались атаковать, но их, бегущих, хромающих и плачущих, походя - словно гриб сшибая пинком сапога, снесли стоявшие наготове конные стрельцы. Даже и махать топорами и саблями пришлось недолго - вояки тут из этих пастухов были совсем никакие, положили всех мигом, глазом не успел моргнуть.

Паштет уже ничему не удивлялся. В том числе и тому, что привычный хрестоматийный образ пехоты стрелецкой развалился уже давно. Какая к черту пехота, если у каждого стрельца самое малое по паре своих лошадей и передвигаются они в конном строю все время. Воюют пешими, да и то не всегда. Чистые драгуны. Да и немцы туда же - все конные, хрена тут найдешь дураков, что пешедралом топочут.

Уже когда переставил свое седло на татарскую лошадку - сообразил, почему татары были такими низкорослыми - когда сел на новое приобретение и проезжал мимо порубленных. Мальчишки. Лет 10 - 12. А вон тот, кого свирепый удар лезвием развалил от плеча до пояса - так и еще мельче. Хотя жрут они тут не так, как в будущем, может и постарше, просто не выросли на скудном рационе. Нет тут диетологов, педиатров, витаминов и прививок. Акселерации тоже нет. Мясной, обильной белками пищи нет. И долго еще не будет.

Что-то ворохнулось в душе у цивилизованного человека Павла. Не, так-то он не был идиотом и к дурацкой толерантности относился более, чем презрительно, но все же вколоченные с детстве основы гуманизма слабо ворохались в подсознании. Опять же вколочено, что детей нельзя убивать, да и физиономии у мертвых татарчат были очень уж невзрослые. А тут их вырезали безо всяких яких. Не делая никаких поблажек. Да они - по всему видать - сильно бы удивились, если бы к ним проявили толерантность и гуманизм. Тут такое не в чести. Хотя чего говорить - вон сзади "собакой на заборе" скачет конный Нежило. И тоже никакой ювенальной юстиции и на дух не было, когда его семью эти самые людоловы в рабство забрали.

Так что та же монета заплачена. Тем более, что как человеку из будущего, Паштету только тут стало приходить понимание - что такое "рабство". От частого употребления всуе это слово потеряло свою жуткую реальную основу. Никто толком не понимал из всех этих блогеров и борцунов с системой, что такое - быть в рабстве, они легко обвиняли своих оппонентов в этом, понятия не имея, что на самом деле - быть рабом. Да и церковные деятели с их "божьими рабами" тоже добавили свою лепту в затирание страшного первоначального смысла.

Раб - не человек. У него нет ничего своего, вообще. В том числе и воли и мыслей. Это двуногий автономный инструмент, даже не скот. К скоту отношении более человечное. Воин к своему коню относится с теплыми чувствами, крестьянин почитает свою корову - кормилицу. А раб - это как ходячая лопата или сидячая приспособа к веслу.

Кто будет питать чувства к лопате или веслу? Да никто. А каково этому самому ходячему веслу - да всем плевать.

И то, сколько сотен тысяч славян угнали в рабство эти самые крымчаки, в свое время потрясло Пашу. До того как-то в памяти осталось только рабовладельческие цивилизации Древнего мира, Греции и Рима, да масса негров, которыми заменяли в Америке вырезанных под корень аборигенов. Ну и стараниями кучи либералов, конечно еще приплетался пару десятилетий рабский стиль жизни в "сраной Рашке"тм. Как царской с ее пресловутым крепостничеством, так и советской и современной, разумеется.

Когда совсем недавно дошло - что сам может стать рабом, то есть не человеком, а чужой вещью - прошибло холодом. Отсюда, из этого времени, шелуха словоблудства видна была отчетливо. Какие к черту общечеловеческие права? Нет таких в принципе. Есть военная сила государства, которая может обеспечить эти права, да и то, только те, что это государство соизволит дать. Нет государства - нет и прав в принципе и любой, кто в этот момент сильнее - банально может отрезать тебе башку, просто захотев показать свою волю или для забавы. Что отчетливо было видно на всех территориях, где государства рушились.

Ютуб это наглядно периодически показывал во всем безобразии, а цивилизация, дабы у нервной публики, перекормленной толерантностью и правами не возникло неприятных вопросов, спихивало неудобные наглядные последствия "демократических цветных революций" во всякие маргинальные "уголки подонков", прямо говоря, что кто это смотрит - тот мерзавец, маньяк и негодяй и уж к мнению таких ублюдков прислушиваться некомильфо никак. И потому вопрос - как обстоит дело с обеспечением "общечеловеческих прав" вот конкретно у этого человечка на видео, которому на камеру как барану режут глотку, или жарят живьем - даже не стоит и поднимать, он неправильный изначально. А лучше обсуждать обеспечение прав трансгендеров. Вот это - хорошо и подходит для нерабов.

При том опять же виделось это самое государство отсюда отнюдь не как в интернетных баталиях.

Не что-то типа волшебного джинна, который обязан мигом выполнять любую прихоть любого самого тупого и бесполезного члена сообщества, не схематичная структура подавления одними классами других классов, а скорее - как муравейник, где только и можно выжить отдельному муравьишке. Да и сколотили это самое свое государство отдельные муравьишки именно для того, чтобы и банально выжить и защититься от злобных соседей и да - для того, чтобы совместно обеспечить себе эти самые права и с ними - комфортность жития. Платя за них своему государству - обязанностями.

Только государство могло выставить управляемую армию, чувствительно давая по сусалам разным негуманным хотелкам жадных соседей. А уж что за сложная и продуманная штука - организованная армия - Паштет знал. Даже вот эта, средневековая, в которой верх технической мысли - не космические спутники и армады танков с бомбардировщиками, а простые металлические трубы примитивных пушек и пищалей. Со всем снабжением, с разнобоицей боеприпасов к разнокалиберным самопалам, с гуляй-городом, с массой жратвы и фуража, с обозами и табунами... Со всей многотысячной толпой живых существ, которых каждый день надо поить и кормить.

В седле Паштета ощутимо качало. Мелькнула мысль - эх, глядеть бы на все это отдохнувшим! Картина разгрома татарской армии была потрясающей и неописуемой! Брошенное имущество, поля, заставленные шатрами, стада в тысячи голов, раскиданное кучами оружие и трупы лошадей и людей создавали громадную панораму гибели колоссального воинства. К сожалению, Паштет был вымотан до донца. Да и не доводилось ему раньше так скакать, меняя одного коня на другого. Лечь бы. Пожрать и поспать. А потом - воевать, но сначала поспать. И пожрать. И попить.

Но начальство, лаявшее цепными псами, погоняло и погоняло. То, что хан странно не предпринимает попыток остановить и собрать из бегущего стада - мощный ударный кулак - было непонятно совершенно. Потому как не был Девлет ни трусом, ни слабаком.

Тем не менее - татарское войско бежало сломя голову. А московитское - выкладываясь до донышка в рывке гнало и рубило невезучих, не размениваясь на пустяки, на сбор трофеев, занятое одним - выбить ядро напавших.

Понятное дело, что хуже всех пришлось тем, кто был на худых коняшках, кто не успевал унести ноги. У богатых еще был шанс. У бедных - нет.

Не было пощады в этой гонке. Проигрыш был быстрый и наглядный для каждого. А Паштету главное было - не свалиться с коня, он уже и соображал с трудом. Три коня заводных, скакавших за плачущим Нежило, да хозяин из Шпицбергена, которому было тоже впору рыдать коровьим голосом. И у остальных - заводных коней по трое - четверо.

Старая козацкая шуточка насчет того, что не лыцарь тот, кто голым седалищем ежа раздавить не может, сейчас - как и многие забытые в будущем вещи, заблистала свежими гранями. И Паша и слуга его недоглядели - и в первый же день набили себе кровавых мозолей на задницах и ногах, там где намяли стремянные ремни. Седла татарские удобные, но непривычные, да еще непрерывная скачка часами, сутками - и вот пожалуйте. Хоть вой.

И ведь обучался конной езде, и на галопе гонял смирного Марка и рысью тот бегал, казалось, что опытный копытник стал. Ан такой нагрузки и помыслить не мог. Компаньоны, словно безжалостные всадники Апокалипсиса скакали рядом и потешались над неженкой. Надо полагать, у них задницы были покрыты роговым слоем, как пятка старого бродяги.

Впрочем, делали это они не издевательски, а - по-товарищески. Понимали, что лекарь - не воин, в полном смысле этого слова. К тому же и удивлял их странный товарищ своими привычками. Откуда им было знать, что очень неудачно вспомнились Паштету рассказики старого доктора. После того, как вырвались из безводного гуляй-города и от души напились - понятно, что организм радостно воспринял воду и мигом ее переработал, как положено, выводя всякую дрянь из уставшего организма. И если до того - по словам романтичного Хассе - ссали струйкой сухого песка и пыли, то теперь мочевой пузырь у Паши раздулся до неприличия, а отставать от отряда было категорически запрещено. Московиты скакали, как заведенные, останавливаясь только для того, чтобы мигом переменить коней. И вот сейчас уже слезы из глаз, как охота слить - а не остановиться. Между тем, запомнил Паша про пациента, которого доставили в дежурство старого лекаря. Отправилась мужская компания на рыбалку, естественно приняли от души алкоголия, плавали на резиновой лодочке, погодка стояла осенняя, прохладная. Ну и захотелось одному из компании облегчиться. Но на свою беду был мужчина уже в возрасте, да еще - профессиональный шофер. Тут Паша не понял намека и доктор кратенько проинформировал, что профессиональные заболевания как были, так и существуют, только теперь они менее выраженные, чем "грудь сапожника", как называли вдлавлину посредине грудной клетки от постоянно прижатой для неподвижности колодки, или сумасшествие шляпников и маляров - от паров ртути, или свинцовое отравление у художников и ткачей - белила раньше были смертельно опасны. Да и однотипнее стали профессиональные хвори. Сидячая работа печать накладывает.

Так что у многих - геморрой, и нарушение осанки со всем сопутствующим. А у профи водителей как правило еще и хронические простатит с гастритом. Вот, соответственно и у пациента был простатит. И как положено при такой хрони - нарушение мочеиспускания. Потому залихватски, как более молодые компаньоны, ссать брандспойнтной струей с борта в воду он не мог. Вялая же струйка попадала на резину борта, чем был очень недоволен хозяин навороченной лодки. Пришлось терпеть пока лов не закончили и не приплыли на островок. А там оказалось, что дырочка закрылась, кап-кап - и все! И тут пациент испугался. Потому как чуял - сейчас что-то внутри лопнет. Остальные сначала взялись потешаться, но очень скоро и сами испугались. Дернули обратно. В берег они лодкой попали, а вот машины вести оказалось некому. Нет, товарищи вызывались наплевать на все - и спасать, но как самый протрезвевший видел водитель, что недалеко уедут. И побежал бедолага по лесу до шоссе. С шоссе уже скорую вызвал, но еще пришлось подождать.

Медики засадили катетер и слили два с половиной литра уже бурой мочи, чем просто жизнь спасли - снова себя живым человеком почуял. В больницу клиент отказался ехать, попросил добросить до вокзала, что и сделали. Все бы хорошо, но последняя электричка ушла десять минут назад. Пошел человек устраиваться в гостиницу. А городок - в погранзоне. И без внутреннего российского пачпорта не пущают, а у него только загранпаспорт - чтоб погранцы не цеплялись и был план еще и к финнам заскочить после рыбалки. Кое-как за серьезные деньги устроился в хостеле. Но поспать не вышло - опять кап-кап и та же радость с переполнением мочевого пузыря под гланды.

Вызвал опять скорую помощь. Приехали те же - уже знакомые. На этот раз уже попал в больницу, из которой улепетнул утром, с прикрепленной к бедру емкостью и катетром в нужное место. И рассказал это доктор с тем, чтоб Паштет себя и в этом берег - нельзя долго такие вещи терпеть, пережмет набухшими органами нежную тонкую трубочку мочеточника - и вот вам фейерверк из глаз! Даже без сопутствующей провокации в виде простатита, алкоголя, вызывающего прилив крови в малый таз и охлаждения, заставляющего почки работать гораздо интенсивнее. А с ними - гарантированно.

Теперь до ярких звезд, сыплющихся из глаз, было уже близенько, а чертовы московиты гнали и гнали. Выкосили походя несколько попавшихся группок каких-то затрапезных охламонов-нищебродов, хотя и конных, но явно из голытьбы. И не останавливаясь - дальше.

- Лей с коня! - серьезно посоветовал "Два слова".

- Как? - не понял Паштет.

- Вот так - и чертов наемник встал на стременах и заструячил, вбок повернувшись.

Брызгало в разные стороны, много попало на сапог и лошадь, что чинному Павлу не понравилось вовсе. Да и не был он уверен, что удержится. Этак и навернуться - раз плюнуть. Это немец чертов на коне - как в уютном кресле.

- Вонять потом будет! - крикнул он соседу.

Тот только желтые зубы оскалил в ехидной улыбке. Ну да, после нескольких дней боев видок у всех был тот еще. И запах - тоже. Нет, конечно, не так, как в российском кинематографе, том же "Викинге" где герои все в дерьме, но кровища, пот, копоть... Особенно - кровища. Как - никак в человеке литров пять этой жидкости, и когда тушку кромсают люто - считай всю ее сердце и выпуливает в окружающую местность. А потом ходить скользко.

Спасли Пашу татары. Наскочили на здоровенный уходивший обоз, там уже кто-то рубился, помогли своим, наказав не желавших расстаться со своим добром пришельцев. Бой был жаркий, но короткий. Те, кто первыми нарвались на вереницу груженых телег с охраной, бегло глянули что где - и отправив пару десятков с приглянувшимся, сами кинулись дальше.

Паша успел разок пальнуть, а потом уже и не в кого было - ловили и резали чужаков перемешавшись. И он этим воспользовался, удивившись - насколько мир заиграл красками после простого дела - всего-то слез с седла и облегчился. Глянул орлом, плечи расправил.

Его компаньоны тоже не занимались суетным делом резни. Зажурчали рядом, но аккуратно, видно было, что готовы в любой момент обороняться. И Нежило стоял рядом, сгибаясь от груза трех аркебуз. И фитильки у сметливого пацана дымились, пока стволы глядели в небо. Мимолетно Паштет умилился, больно уж напомнило и армию и полигон с техникой безопасности. На сердце даже потеплело. Но кончилось блаженство быстро - взгляд упал на распластанных почти там же, куда мочился - убитых татар. Странно удивило, что какие-то карикатурные у обоих лица - зубы редкие и странно торчат вперед.

Окликнул всеведущего Хассе. Тот пожал плечами выразительно, но молча. Типа чего ты от диких дикарей ожидал? Потом неожиданно на вполне приличном русском осведомился об этом у бывших за его спиной конных стрельцов - ишь, а их оказывается дополнительно охраняли! Не заметил даже.

Старший из троих бодигардов уверенно ответил, что это признак хорошего воина. Тут даже Шелленберг поднял недоуменно брови. Московиты переглянулись с видом всезнающих авгуров. Потом их старший не спеша и с легким превосходством наглядно показал - чтобы стрелять с коня из лука на полном скаку надо узду в зубах держать. Понятно, что конь пытается башкой вертеть, спотыкается и сама узда жесткая. Потому вот так у матерых лучников зубы и выпирают вперед, а у невезучих и вылетают. Тут повезло - колчаны у татаровей пустые. Фома неверующий, по фамилии Шелленберг не удержался - сапогом перевернул обоих мертвяков. И точно - в колчанах ни одной стрелы. А одежка диковинная неплоха, только в кровище свежей измазана и порублена.

Переглянулись и немцы. Икнулся тартарам тот погром в пороховом обозе, сгорел запас стрел.

И опять на конь, бросив вереницу телег. Гнать! Гнать!

Иллюстративный материал:

https://author.today/post/247621#first_unread

https://author.today/post/247786

Глава 12. Лутовое горе.

Обычно простым воякам неизвестны высокие замыслы начальства. Мало что перед собой солдат, да и командир малого ранга, видит, потому в целом картина ему не понятна. Трудно сверчку со своего шестка оглядеть весь мир.

Но сейчас общий замысел был понятен всем - и стрельцам и затесавшимся в их компанию наемникам. Татарское войско почистили, как репку. Лошадкам, верблюдам, баранам и быкам нужно жрать каждый день. Потому толпы скотины вражеской паслись на серьезном удалении от основного лагеря, выжирала масса скотины траву до голой земли, потому и раскиданы были стада на пастбища вроссыпь. Последний штурм шли пеше делать, потому, когда началась резня в тылу по сатанинскому замыслу воевод первым делом разгромили ставку хана, вторым - почистили орду, как апельсин от корки - отрезав массу серьезных вояк от скота - и ездового и тяглового и пищевого.

Разумеется, силенок на все не хватило, больно уж громадной была вражеская армия, но старались, как могли. И это дало плоды - несколько тысяч ордынских мушкетеров - легли все, практически поголовно. Были ли это только турецкие ени чери или - как с явной тревогой обеспокоенно переговаривались друг с другом стрельцы - и татарские уже появились у хана своерощенные, не суть столь важно было для Паштета.

Врагу навязали свою волю, выбив руководство, поломав управление и координацию действий, порушив связь и изрубив первым делом самых лучших бойцов. И громадная орда, связанная авторитетом хана - и его господина - самого султана - рассыпалась на племена, роды, семьи - и все спасались, как могли, сами по себе, не до общего дела стало. Грозное привидение всего царского войска напугало противника до усрачки, а у страха глаза велики! А теперь уже и не могли остановиться с преследователями, что им на плечи сели. Не свалиться бы только на всем скаку!

Отступающая многотысячная толпа рвалась за Оку - там можно собраться, перевести дух, построить оборону с опорой на реку. Воеводы московитов это отлично понимали, потому делали все, чтобы не пустить бегущего врага на броды, где можно было бы переправиться без потерь и быстро. Уж что - что, а знали отлично - прижатое к воде войско при торопливом переплывании глубины понесет потери страшные. Сами друг друга топить будут. А учитывая и то, что бегут татары и ногаи без массы сменных лошадок - тонуть будут еще лучше, усталые животинки - плохие пловцы.

На третий день Паштет своими глазами (честно говоря слипавшимися, хоть спички вставляй) увидел - как оно выглядит на деле. Словно пастушьи овчарки стрельцы и казаки загнали толпу цветастых врагов к реке в месте гибельном с крутым берегом. Попытку прорваться - отчаянную, но плохо организованную и потому бестолковую - отбили, хоть и с трудом - и теперь паникующая толпа ломанулась в реку. Кучей, давя друг друга, совсем потеряв голову. Словно кипящая лава в реку полилась, только бы уйти от занесенной над головой холодной сабли, только бы унести ноги!

И это была гибель. Оставалось только подавить остатки сопротивления и сгрести всех туда - в реку. А там - хоть и глубина смешная - метра три самое большое, а тонули переправляющиеся, словно в бездонном океане, плавали степняки плохо, лошади - у кого еще остались - были измотанными, сами теряли последние силы и тонущие в слепом отчаянии мертвой хваткой вцеплялись во что угодно, утягивая на дно и других, что может и спаслись бы, не тяни их вниз десяток окостеневших рук. Вой, ржание и непонимаемая ругань и проклятия и мольбы оглушали даже на расстоянии.

- Хоть кино снимай - промелькнула нелепая мысль у попаданца, когда он глядел на это фантасмагорическое зрелище тонущих одновременно сотен людей и коней. Жуткое зрелище, тем более, что распахнутые в последнем отчаянном вое рты, выпученные от смертного ужаса глаза, руки, бьющие бессмысленно по воде, пена и пузыри на месте, где только что барахтался живой человек...

- Добро пропадает - хмуро, но внятно буркнул "Два слова". Он определенно не одобрял того, что столько одежды, обуви и монет сейчас идет на грунт. Сам он умел плавать, потому еще и нотка презрения имела место.

- Сзади полно - в тон ему и тоже очень лаконично отозвался Хассе. Старший канонир смотрел на это куда спокойнее и не без злорадства. И тут же встрепенулся - от кучи тонущих, отбиваясь от цепляющихся смертоносных рук своими саблями и взблескивавшими кинжалами - отделилась кучка всадников, не больше десятка. Резко забирая в сторону, вышли на чистую воду и целеустремленно поперли по течению, выискивая место, где обрывистый берег позволил бы выбраться из воды на ту сторону.

Шанс у них определенно был - ширина Оки тут была меньше ста метров, а кони, хоть и уставшие - явно были красавцы из ряда вон. Гикнули казаки, поспешно меняя лошадок на заводных, каркнул сотник, его подчиненные тоже засуетились - не все, с десяток, но явно - лучшие лошадники в группе. Паша не совсем понял - с чего суета. Потом доперло - отличные кони и пловцы поблескивают мокрым золотом - смыло купелью пыль с одежды, вылезло золото шитья и доспеха на солнышко. Не простая публика!

- Вздуй фитиль! - велел Хассе и тоже тронул свою лошадь с места.

- Правильно! - одобрил Шелленберг. Глазенки у него загорелись, хоть и устал, как собака. Сейчас его словно оживили, прямо воспрял духом.

Теперь параллельно плывущим по берегу не спеша ехали перехватчики. Смотрели соколами, наконец увидели что-то, гикнули и половина ломанулась вперед, очертя голову.

С ними и Шелленберг дернул, а Пашу движением руки остановил начальник. Понятно, без нас разберутся. Чудом не переломав ноги, лошади перехватчиков спустились к воде и поплыли напересечку золотой группе. Паштет уже подумал было, что сейчас пойдет драка в воде, но нет - казаки и стрельцы выбрались на противоположный берег, опередив беглецов всего на пару десятков метров.

- Стреляй, но золотого не зашиби! - велел Хассе и сам бахнул в плывущих, намекая, что дальше плыть им будет некомфортно. То же сделали и несколько стрельцов, а казаки воткнули в воду и плывущих с десяток стрел.

Намек поняли правильно и попытались прорваться, но шансов не было, практически. Силы неравные слишком и бой вышел короткий, просто стычка, взблеск оружия, кто-то мешком свалился с коня. Оставшиеся в живых четверо были скручены и связаны. Даже странно. До того никого в плен не брали, да и эти-то не сдались, их сорвали с коней арканами и замотали как болонскую колбасу веревками. Часть переправившихся поскакала дальше - туда, где везунчики из основной толпы уже выбирались на берег, а четверых пленных, избитых, окровавленных и мокрых, скоро представили определенно обрадованному этим начальству.

- Их хауптманн, по - тартарски называется "мирза" и его сыновья - показал редкую осведомленность старина Хассе.

- Выкуп? - догадался попаданец.

- Еще какой! Повезло нам - мы в их отряде тоже доля будет - деловито кивнул старший канонир. И определенно - озаботился чем-то, посерьезнел.

- Я что-то не заметил? - встревожился и Паштет.

- Такой разгром я впервые вижу, раньше все было куда меньше по размерам. И потому грызет меня мысль - как не упустить такую удачу? Наш молчун тоже это понял - добро пропадает! И тут этого добра столько, что можно стать вмиг богачом. А можно набрать всякой дряни и остаться в дураках! И не перейти дорогу кому большому, а то и растопчет - сказал уверенно опытный вояка.

Оставалось только озадаченно почесать затылок, сдвинув нагретый солнцем шлем. Уж что-что, а страдания при сборе добычи, которую в компьютерных играх называли лутом - Паше были известны. Конечно это чуточку разные вещи - реальная военная добыча и виртуальное добро, ценное только в этой конкретной игре, но говорил старый доктор, что для организма без разницы таковое - чувства ровно те же возникают и реакция организма ровно та же.

Потому и запомнилось ощущение, когда после боя со всякой сволочью надо забрать трофеи. Да, конечно они только на экране монитора и ценны только для персонажа игры и только в этой игре, но - ощущения те же. А все не утащить. И было несколько игр, где инвентарий у главного героя был безразмерным, в той же симпатичной а ля средневековой "Готике" и "Ризен", к примеру, там с одной стороны не надо было мучиться сомнениями и можно грести все подряд, но это захламляло всякой ерундой, которая и до конца игры не так и не пригождалась и мешало быстро разобраться в своем инвентаре.

А с другой стороны - черт его знает, что может пригодиться - попадешь в монастырь, а там за грубый ответ влепят задание вымести все кельи - и будет нужна метла... Бегай, ищи ее, заразу - а так в инвентаре - оп, аж шесть метл. Мечта дворника! Хотя на кой черт могучему магу метла? Летать он может и без нее. Да и воину - мечнику - тоже вроде как не то...

И совсем другое дело - если таскаемый тобой груз ограничен весом - как в классических первых "Фалаутах" или удививших залихватскостью, нетолерантностью и прочими привлекательными вещами "Санитарах подземелий" или новехоньком «АТОМ РПГ».

Сколько раз после боя приходилось ломать себе голову - что взять? Аптечки или патроны? И какие патроны - к автомату или к дробовику? Или к тяжелому пулемету, которого пока нет, но патроны эти - лютая редкость и на вес золота будут, когда пулемет наконец будет в руках. Без патронов-то его мощь нулевая!

А сколько возни было с броней и одеждой! Въедливые особо игроки даже составляли ценностные таблички - и не жаль же времени было, где давали расклад на стоимость на фунт веса или клетку инвентаря.

И если в начале игры нищий и голый игрок греб все подряд, благо каждая копеечка на счету, то чем дальше - тем солонее становился выбор. Не возьмешь аптечку грошовую - и в следующей стычке глупо истечешь кровью на груде ценностей... Вот и думай. А бросишь ценный автомат в угоду аптечке - так доберешься до торговца без драки - останется кусать локти и грызть ногти.

Очень хорошо понимал Хассе в эту минуту. Да еще впридачу - тут, в жизни многое от компьютерных игр отличалось. Могли просто опередить другие, да еще в придачу были свои правила дележа у наемников, свои -у казаков, которые, как удивленно убедился Паша были теми же ровно наемниками и вполне могли служить и полякам и татарам и ливонцам - кто заплатит. Да и те же крымчаки - ровно так же раньше воевали и вместе с русскими и против литовцев, которые - как ни странно - ни хрена не были современными Паше литовцами, а совсем наоборот - теми же славянами. Оттуда - из будущего - патриархальное прошлое казалось простее простого.

Тут же все было совсем иначе. За что ни схватись, буквально. Те же стрельцы оказались аж четырех категорий - просто московские да просто городовые и кромешные стрельцы - тоже и столичные и городские, которые, как и у обычных, были разрядом ниже. И чертовы пищали тоже казались разных видов - с замками скотскими, аглицкими, свейскими и турскими. А в Москве и на свой лад делали. И да, они и впрямь отличались друг от друга практически во всем, а не только устройством замка и количеством пружин. А уж то, что на смотре все было записано и московитские дворяне должны были прибыть лично и представить своих воинских людей со всем вооружением - и они действительно прибыли практически все, а кто не прибыл - имел более чем уважительную причину - тоже удивило. Вот - не ожидал такой действенной бюрократии и точного делопроизводства.

Потому было вполне обоснованное опасение - цапнуть что-то не то и остаться без рук буквально. Рубили ли московиты на европейский манер ворам руки - Паша твердо не знал, но выяснять это на самом себе очень не хотелось.

Кое-что удалось прихватить как бы невзначай - но сущий мизер. И золотая лихорадка была - удивительно - какой-то неживой - просто сил не было для жадности и утоления жабы.

Словно бы сама мощная жаба сжупилась, высохла и еле шевелилась. Даже видя добро - было некогда и как-то неохота кидаться мародерить.

Больше всего нынче хотелось спать. Голод тоже ощущался, как и постоянная жажда, но сильнее всего хотелось спать. Но до всего этого было никак не дорваться. Татарское воинство, тающее как снеговик на весеннем солнце, все еще было громадным и в потенции своей - сильным. И воины были - не в пример дравшимся все время московитам и наемникам, свежими, хотя после потери своих обозов и стад теперь и они не жрали досыта.

Но их не подбадривала победа, это чувство странно окрыляло - чувствовать себя - Победителем. Поддерживало, делало сильнее, придавало выносливости, воодушевляло, что все вместе давало эту возможность - из последних сил громить и гнать врага, не давая ему возможности очухаться.

И странные, ранее не приходившие в голову мысли, стали настойчиво навещать попаданца. Паша ликовал победе не только потому, что ему достанется теперь много лута, ожидаемых денег и прочего весомого по карманам. Он ощутил неведомое ранее ощущение причастности к Большому Событию, что он не маленький человечек, в принципе никому, кроме родных не нужный и по большому счету - бесполезный.

Нет, он - часть целого и причастен к великой победе тоже, именно его руками она создавалось, в единении с другими. И он тоже един со здешними русскими, пусть они даже с трудом понимают друг друга, но они части единого организма, как прадед и правнучата не похожи друг на друга, но они единая семья, пока они об этом помнят, и сегодняшняя победа отзовется и в будущем. Даже если чертов Гирей не сможет воссесть в Москве, он же продолжит ходить собирать ясырь, если его не обработать, как следует. Но если милому соседу сейчас выбить воинов, нагнать на них ужаса и уменьшить жадную охоту ходить за рабами, то сколько-то времени житье тут у московитов - а он и сам московитом получается, как ни крути, не зря будущие укры всех гамузом звали москалями, так вот житье будет поспокойнее. Мелкое хамство на границе и окраинах продолжится, конечно, но это не те масштабы и не те потери, глядишь, целое поколение вырастет и не будет угнано татарами.

Отсюда, с этого растянувшегося на долгие версты погони поля боя, многое виделось совсем иначе, чем из сытого прошлого, хотя там было много вопиятелей, которые сидя за компами в тепле и довольствии визгом визжали, как ужасна жизнь.

Тут, где то и дело в потоптанной траве виднелись уже даже не брошенные телеги - они уже все остались уже сзади, а порубленные и поколотые трупы - людские и конские - жизнь ощущалась совсем иной. И ужасы ее были настолько близки и наглядны, что те - вопиятели - виделись совершенными придурками.

Паше приходило в голову, что если бы не побили татар сейчас и они взяли бы Кремль, то и населения стало бы меньше и оно стало бы другое, потому что на места порубленных и угнанных москвичей и коломенцев переехали б люди из других мест, может, и этнически даже чуть другие. Или не чуть. А ведь и об прошлый год погром был лютый.

Даже и такое в голову пришло, что то, что сам Паштет не нашел пока себе второй половинки, оттого и не кормил свою семью, не возился со своими детьми, а отправился шастать по чужим временам. А отчего? Может, вполне может быть из-за того, что и потому, что в этом времени, в прошлом, к примеру, году какую-то красивую и добрую девушку из города Дмитрова поймали татары, увели в Крым и она рожала детей не в Дмитрове, а в Синопе каком, и звали уже их турками. Потому и не родилась в 1990 ее прапрапра...внучка, от которой бы Паштет не убежал в другое время.

Да и стране не пришлось бы надеяться на гастарбайтеров и думать: а как наполнять пенсионный фонд? Конечно, там сыграло еще многое другое, но и это забывать не надо. И тут становился вопрос ребром - а что он, попаданец, может еще сделать, кроме как быть хоть и грамотным - но рядовым пушкарем и мушкатиром?

Попавший перед порталом во узилище Хорь был свято уверен, что уж что-что, а попаданцы в истории отметились. О чем и поспорили все незадолго до сборов. И когда Сергей и Паштет подняли его на смех, разозлился, покраснел, запыхтел и стал загибать пальцы, приводя примеры и очень скоро пальцы у него на руках кончились, а разуваться он не стал.

Сейчас Паштет мог только сожалеть, что слушал поначалу не очень внимательно, даже, стыдно сказать, ржал, слушая про то, что Иван Калита - точно попаданец, наигравшийся до посинения в стратегии.

И, как на грех, осталось в голове несуразное, а ведь тот основоположник и родич нынешнего Ивана, непонятного по счету. И Хорь приводил примеры чистого маркетинга и рекламы, хитрованских выходок князя Ивана Поясный Кошель. Одно то, как тот ухитрился московитское влияние распространить в те места, куда оно старательно не допускалось - к примеру новгородскими уложениями и законами было запрещено продавать землю князьям, потому как продай кусочек земли чужому владыке - и он как тот медведь в теремок припрется. "Мне бы только нос сунуть, а сам-то я весь быстро влезу!"

И покупали земли в ключевых местах Новогородчины бояре московского князя.

Не сам князь.

Тихонечко, не спеша, в разных местах, разрозненные деревеньки.

Боярам-то запрета не было.

А получилось - при той дисциплине, что он ввел у себя - ровно то же, как если бы земли разных бояр скупил один - сам владыка. И стало новгородцам солоно сразу. И опять же - точно знал черт верткий, кому в Орде денег занести, кто там тайные пружины с рычагами вертит - в споре с тверским владетелем Александром за главенство над русской землей дал взятки кому надо - а его соперник, тоже много денег привезший - ошибся. В итоге - Калита сел на трон Главного, а Александру голову снесли. Хотя по всем статьям - Тверь Могучая имела куда больше оснований стать столицей, чем захудалая Москва и по праву крови и рода Александр был куда Ивана выше.

И так во всем, Хорь историю явно изучал старательно, потому сыпал примерами как из пулемета. И разорение земли Ростовской, куда московиты Поясного кошелька пришли с татарской тамгой на коллекторство и сбор задолженностей для Орды, после которого разорены были ростовчане в лоск, хоть околевай от голодухи, все поотнимали до гола - и тут же Калита предложил ограбленным и потому нищим боярам перебираться в Москву, дав переселенцам весьма вкусные привилегии - но только если будут жить в Московии. И одним конкурентом в лице Ростова стало меньше. Бояре со всеми мужиками ведь переезжали. А без людишек и денег лидером не станешь!

Эх, надо было ржать поменьше, слушать повнимательнее. ну да - знал бы прикуп - жил бы в Сочи. Тогда - в том покинутом времени был уверен, что ведь в 41 год лезет, потому и осталась в голове детальная речь Хоря про то, что у гитлеровцев точно был попаданец, другое дело, что такой же недотепа, как Паштет с Сергеем, малограмотный и дурнознающий, потому немцы создав все современное - получили на выходе пшик, а не пользу. Сил и ресурсов потратили немеряно, а толку чуть, хотя вроде все делали как могли. Старались, вкладывая все свои инженерные знания.

И когда легкомысленный Серега подначил свирепого Хоря - тот пошел перечислять всякое разное, что в Третьем Рейхе создали задолго до всех остальных - и пошел чесать, напоминая и такое, что в общем было на слуху - как ракеты ФАУ - 2 и крылатые ракеты - ФАУ - 1, так и реактивные гранатометы "Печные трубы", "Танковый ужас", "Куколка" и прочие. Попутно вставляя пистон малограмотным соучастникам в порталировании, рассказывая как про ранее слышанное - как реактивные самолеты, так и заставляющее чесать в затылке и не сразу понятное - как синхроптер - вертолет с двумя разными валами и не сталкивающимися в процессе полета лопастями, работающими в разных плоскостях.

- Ага, и дистанционно управляемые самоходные мины "Голиаф" - блеснул эрудицией бугуртщик.

- Ни хрена. Такие и у наших были и даже повоевать успели в Крыму и под Ленинградом. Только в отличие от немецких сделаны куда проще и дешевле. А немцы сдуру все вылизывали, хотя это расходный одноразовый материал и можно бы и подумать, чтоб сэкономить. Назывались наши - телеторпеды Казанцева. Вот автомат Штурмгевер - очень на калаш внешне похож. Так что попаданец явно исходный вариант видал. Только в схеме не разобрался. немцы и тут набардачили. Ну, это для них характерно, американцы всегда глумились над германскими инженерами, что те не умеют физически сделать простой механизм и обязательно его переусложнят, вместо трех деталей закатив тридцать.

Впрочем, великодушно Хорь признал, что может и попаданец не при чем - возможности в прошлом - иные. И в науке и в технике. В химии, в технологиях, в металлургии и еще тысяче мест. Потому хоть и создали гитлеровцы те же управляемые противотанковые ракеты аж трех поколений - а там были и управляемые по проводам и по световому лучу и еще прочие, но просто банально было не создать, к примеру, лазеры и современную электронику, отчего и не получалось использовать созданное со слов попаданца на полную катушку.

Толку в крылатой ракете, если она даже в крупный город попасть не может? А наводить по старинке, как скажем радиоуправляемую бомботорпеду - не получается, хоть пилота сажай, как было в сверхмалой подлодке на одну торпеду - "Негр" которая.

- Негр? - спросил тогда Паша, ошарашенный таким избытком информации.

Хорь фыркнул зло, но снизошел:

- Точно так, "Neger". Насадка на боевую торпеду в виде обтекателя, двигателя и пилота в пластиковом куполе. Даже и повоевать успели, правда после пуска боевой половины та часто не отцеплялась и улетала в цель вместе с верхней человеконасадкой, отчего получался галимый Кайтен. Не любили этих "негров" немцы. Я и толкую - вроде и налепили много чего суперсовременного, а не воспользовались толком. Даже то, что у них армия к нам приперлась на допинге - такое раньше только у хашишинов было, а у фрицев первитин был легкодоступен и не запрещался начальством, скорее за прием шнапса не вовремя могли наказать. И все посливали, потому как тут для прогрессорства требуется комплексный подход. Как с той же ракетой "воздух-воздух" Х-4. Система наведения - отличная, зато двигатель БМВ давал нестабильную тягу - и толку от хорошей наводки?

Все важно, а иначе - от мелкой фигни весь проект насмарку. Хотя тем же немцам с их подходом и разнобоице в начальстве хоть кол на голове теши. Настряпали зачем-то реактивных истребителей, а сделать из них боеспособные соединения - ума не хватило. И толку тыкать растопыренными пальцами? Ну разве что ассов плодить со счетами как бы сбитых. А перспективный реактивный бомбардировщик - зарубили. И остались в конце войны без бомберов - да и штурмовиков тоже. И получили на башку себе то, что называется превосходство противника в воздухе.

- И просрали все полимеры - кивнул, вздохнув, Сергей. Его, как и Паштета эрудиция Хоря подавила.

- Так и отлично! - обрадовался Павел.

- Ты о чем? - насторожился подозрительный Хорь.

- О том, что и попаданец Рейх не спасет!

- Это так. На деле всему этому прогрессорству - цена того, что в проруби плавает. Все время упускается то, что для создания чего бы то ни было - требуется много всякого разного. И хрен сделаешь паровоз в средневековое время, хотя мне роман про первого попаданца нравился всегда.

- Это потому что детали крупные? - спросил Паша.

Хорь глянул на него, как на дефективного.

- Сам-то как думаешь? Ты, к слову, в курсе, как делать паровоз? Не чеши затыльную часть того, что ты сгоряча называешь головой, это не поможет. Ладно, в конце концов я знаю, что такое паровоз, простенький, без наворотов... - скромно заявил Хорь и недовольно сморщился, когда бугуртщик молитвенно сложил лапищи и заблажил:

- Отец родной, спаситель наш, слава тебе и алилуйя!

- Да, именно так. Именно - спаситель. Мозг вашей кампании. Поклоны потом будешь бить коленопреклоненно, пока дай закончить. Так вот понимаешь, даже для одного паровоза нужно как минимум много чугуна и стали. Причем не просто в слитках, а в виде сложных деталей, которые еще и соединить надо. То есть - это развитая металлургия, грамотные инженеры и просто тупо - руда и уголь. Причем - много. Причем хорошего качества. И да - инструменты. Что еще более сложная металлургия.

А это сразу шахты, геологоразведка, доставка всякого нужного и так далее. Дороги, транспорт. И сам паровоз при короле Артуре - бестолковая игрушка, потому как к нему в комплект нужны рельсы, шпалы, прокладка дорог, постройка мостов и тоннелей, водокачки, насосы, а это уже иной уровень технологии и опять тупо до черта руды и угля, которые надо добыть и привезти. И еще все это надо устроить во внятную систему, обеспечить понимающим дело персоналом и заставить работать. А это означает серьезное развитие логистики, повышение покупательной способности у населения, потому как траты на систему железных дорог надо отбивать, возя всякое туда-сюда и получая за это много монет. Но беда в том, что ни денег, ни товара в нужном количестве просто - напросто нету. При том, что в Камелоте доспех-то сковать - обалденный труд. Вот сейчас эти ребята (кивнул в сторону бугуртщика) легко лепят свои доспехи, не тратя на них по 45 коров за комплект. Так?

- Это да. Приехали тут к нам несколько сибиряков - все аж рты пораскрывали - у них доспехи были из стали в 5 миллиметров толщиной сделаны. А они нам и толкуют - какая была листовая сталь - из такой и делали... - заявил Серега.

- Вот! Кольчугу практически любой может сам сделать. Меч купить - не вопрос. Ятаган - раз плюнуть. С гравировкой и камушками? Запросто! Алебарду? Да в момент! Уровень производства иной - и тут дальше говорить не о чем. И потому красивая сказка про янки при дворе короля Артура - так и остается сказкой... - печально закончил свою филиппику Хорь.

- То, что перенос во времени сам по себе - фантастика - тебя смущает меньше? - усмехнулся тогда Паштет.

- Если твой приятель не наврал - да. Хапнуть сдуру лапой "светлячка" или сделать паровоз - две очень большие разницы, знаешь ли... Хотя сейчас публику приучают к тому, что на коленке можно собрать все что угодно - глянул тут от нечего делать компьютерные игры разные - как там делается самодельное оружие в легкую - так сильно удивился.

Берешь пару кусков металлолома, еловое полено и самодельный порох - и вмиг у тебя есть убероружие, переплевывающее по всем параметрам не то, что калаш, а все подряд. И публика это хавает с восторгом, благо в массе своей оружие нормальное в руках не держала никогда и пользоваться им не умеет. Потому и легко одержимо идиотскими химерами - печально закончил Хорь.

Сейчас оставалось только жалеть, что мало тогда слушал - ведь все, что толковалось про янки и короля Артура куда было больше в тему, чем тонкости и секретные сведения о 1941 годе. И Паштет своей, так называемой, головой - по словам ехидного Хоря - сейчас отчетливо видел, что знает чертовски мало. Особенно - об этом окаянном времени. Здесь-то все еще похуже, чем у англичан Круглого стола, хотя у тех и ранешнее время было. Зато в Англии сохранились римские дороги, порты и морская торговля да ресурсы сильно иные потому. Олово и серебро, к примеру.

То, что на Руси банально мало своего железа, и то, что есть - низкого качества, было для Паштета неприятным открытием. И это вяжет руки любому прогрессорству с ходу и надежно.

Когда технологии ещё на низком уровне, то континентальная северная страна обречена на экономическое отставание от морских и тёплых. Но отставание может быть фатальным и не очень. Кроме того, социальные технологии под влиянием суровых условий могут развиться опережающими темпами. Когда администрирование у одних стоит в 20 раз дешевле, чем у других, это не пустяк, а скорее что-то вроде революции. Не вдаваясь даже в структурные и качественные различия. А когда техника подтягивается, то становится все равно, жарко или холодно. Она умеет извлекать выгоду из всего. Например, мерзлота - это халявный холодильник. Более того, суровые природные условия сильнее подстегивают технический прогресс.

У некоторых есть выбор - строить дом или спать под кустом, и они запросто могут выбрать куст, и делают это сплошь и рядом.

А у других такого выбора просто нет. Потому что под кустом - замерзнут быстро и насмерть. И они, матерясь, строят и непрерывно совершенствуются в строительстве.

А на кого постоянно войной ходят, тем ещё больше повезло. Они непрерывно куют оружие из того, что есть, а это вообще самое острие прогресса. А еще и приходится совершенствовать и тактику и военное искусство. И брать у соседей-врагов самое лучшее. Потому что иначе - банально сожрут и в лучшем случае будет рабство без вариантов освободиться. Или имея малую малость и крайне ограниченные ресурсы для войны - хоть по железу, хоть по людям, хоть по лошадкам - раз за разом лупить наглых пришельцев, вынуждая их потом рассказывать сказки о непобедимом генерале Морозе и адмирале Распутице, потому как битым завоевателям нестерпимо стыдно признать результаты разгрома своего глупостью и своей же никчемностью в воинском искусстве.

Хотя тут не в генерале Морозе дело. Просто раз за разом врагами командует генерал Непредусмотрительность. По-нашему - генерал Авось. Их он губит раз за разом, а нас - нет. Потому, если не обращать внимания на трепотню битых врагов, придумывающих миллиарды закидывателей своими трупами, стада саморазмножающихся тридцатьчетверок и прочую дикую чушь, легко проверяемую той же школьной арифметикой, получается именно это - наши воевать умеют лучше, чем злобные гости. Причем все время тратя меньше ресурсов. Просто потому, что выбора у нас нет и выхода иного нам соседушки не оставили.

Вспомнилось Паше, сказанное тогда в аэропорту доктором:

- Русские - они воинственные и злые. Вот американцы - мирные и добрые. Именно потому у русских самый большой ледокольный флот, что говорит о лютой агрессивности, а у американцев - самый большой авианосный флот, что бесспорно подтверждает их дружелюбие. То, что мы стали самым главным и ценным народом на планете, вовсе не случайность, а следствие исторического процесса. Вдумайтесь, другим надо выдумывать всякие глупости для обоснования своего патриотизма, а нам не надо.

И теперь, глядя на эпичный разгром колоссального татарского войска как то это из просто сказанного становилось принятым душой, сердцем, если можно так выразиться, не показавшись слишком патетичным и пафосным.

Вернулись те, что дрались на том берегу с отступавшими, и с ними мокрый до нитки Шелленберг. Морду он кривил, словно лимон сожрал, причем не один.

- Еще одна орда сейчас ниже по течению переправляется. А у чертовых русских есть свой грабежных дел майстер и потом они все делить будут, а нас, мерзавцы дикие, посчитали простыми аркебузирами, я им говорю, что мы пушкари, а эта рожа курносая зубы скалит и спрашивает, где же ваша пушка, немчины? - непривычно многословно стал изливать свои чувства "Два слова".

- Добычи-то много? - перебил его Хассе.

- Много, только собрать не дали, надо нижних перехватывать, опять ноги в руки и галопом!

- Я не поверю, что не прилипло ничего к твоим ручонкам! - хохотнул старший канонир.

- Самому стыдно, но ничего и не успел - две сабли, да кошель тощий в поясе – пристыженно признался молчун.

Паша только глазами хлопал. непривычно было глядеть на разговорчивого камарада. Хассе увидел его открытый рот и кивнул, усмехаясь:

- Добыча - вот смысл жизни и радость бытия, подаренная нам Богом! И болен тот солдат, что пройдет мимо подарка судьбы! Дьявол, да простит меня матерь христова за брань, сотник московитский из штанов вот-вот выпрыгнет, поспешать надо опять!

И отряд, убедившись, что тут считанные единицы счастливчиков унесли ноги, потрюхал как мог быстро, туда, где сейчас добивали и топили другую татарскую банду. Место боя увидели издали - по клубившейся пыли. И тут оказались вовремя - орда голов в пятьсот всерьез рубилась с отрядом серых, вдвое меньшим. Московиты прикрывали брод - видно было, что он узкий и неудобный, но тут не понадобилось бы плыть. Потому татары ломили всерьез, не жалея себя. Резня конная шла свирепая, лязг сабель, вой, рев, визг и ржание даже в слабых отзвуках ужасали. Сотник ловко вывел своих подчиненных во фланг татарам, дали нестройный залп из самострелов, заорали что-то дикое и измочаленные бегством и рубкой татары обратили тыл, покатившись прочь.

Преследовать их сил не было. Встали вместе с серыми всадниками, прикрывая этот брод. Перевели дух. Казаки зашныряли по окрестностям, немцы смотрели на этих шустрил желтыми, волчьими глазами. Видно было, что сами очень хотят так же поездить окрест, поискать себе хабара.

А Паштету хотелось только спать. Даже жрать не стал, да и не очень ему хотелось жареной конины. Защитники брода выставили караулы, распалили костры, откуда-то у них взялись силы песни петь, но попаданец только лег на вонючую попону, так и провалился. Разбудили его под утро, пора было на часах стоять. Судя по раздосадованному виду Шелленберга, будил тот его старательно и долго и безуспешно.

- Сильно спишь! - осуждающе молвил "Два слова".

Пауль фон Шпицберген пожал плечами и молодецки зевнул. И ответить ничего не успел, потому как камарад повалился в траву и тут же запустил свой храп в общий хор.

Светало. Поглядел на таких же часовых справа - слева. Бдят. Хорошо. Проверил огонек в костерке, чтоб фитиль запалить, если надо будет. И стал мерно вышагивать - чтоб не задремать. Нихрена он не выспался, все тело болело и ныли все мышцы. И не верилось, что все уже идет к концу. Словно как отупел разум. Ждал коварного нападения врагов, но все было тихо. Разве что где-то вдали - когда уже и солнышко стало краешком показываться в розовой хмари туманной - бабахнули вроде как выстрелы. Но так далеко, что может и показалось.

Пользуясь тем, что тут еще не написан устав караульной службы, вскипятил себе в кружке мятного настоя. Стоя попил горячего - вроде и лето и тепло - а как-то знобко было. Поразминался немного, сделав несколько типовых упражнений из запомнившейся с армии утренней гимнастики.

А лагерь уже стал просыпаться. Московиты первыми зашевелились, сотник прошел, караульных привел. Пауля сменил долговязый стрелец с перевязанной рукой - ну да, сам же его и бинтовал. А Паштет сел рядом с Шелленбергом - и выключился.

И показалось, что тут же и растолкали в бока - ан солнце-то уже вон торчит. Подошли еще войска, стало многолюдно. Потому и как-то поспокойнее. И навалился отходняк. Казачье, угомонившееся на ночь, опять порскнуло в поля, а регулярники стали приводить себя в порядок. Серые, выколотившие свои кафтаны - оказались хорошо пропыленными черными. Умывались весело в реке, Паша было присоединился, но тут же вылез обратно - вода несла густо трупы - людские и конские. Сначала не понял - что за тряпочные подушки в воде, потом доперло - почему-то утоплые татары и ногаи практически все плыли не так, как в кино, а спиной вверх, потому сразу и не понятно было, что это мертвецы, головы и конечности-то не видны. На перекате брода вся эта падаль застревала и скапливалась, на что небрезгливые предки не обращали особого внимания. А Паша даже воду пить расхотел. Хотя жажда и мучила.

Немцы, к слову, тоже не понимали такой брезгливости.

- Кисейная барышня - фыркнул Шелленберг. Он-то дул воду, словно в пустую цистерну заливая. И остальные не отставали. Паштет не хотел устраивать спор и брань, потому постарался разговор увести в сторону. Спросил у знатоков, что, дескать, дальше будет?

То, что они лихо сфейлили в своих прогнозах уже несколько раз - напоминать не стал, не надо им тыкать в глаза, что они были уверены в невозможности большого татарского нашествия, что были уверены - не устоит гуляй-город и так далее. Все же они были опытными вояками. а то, что тут не разобрались... ну это всегда у европейцев, когда России дело касается.

- Потери у хана страшные. Крови им выпустили мы много. И теперь точно - угомонятся - весомо сказал Хассе.

- Баб у них много - напомнил игрок.

- И формочки целы - заметил Шелленберг.

- Это он про что? - не понял Паша.

- «Лихая Кэти» - итальянская «Львица Романьи» графиня Катерина Сфорца, когда враги осадили ее замок и пригрозили убить ее детей, попавших за день до того в плен, взошла на стену крепости, задрала юбки и заявила, что у нее осталась «формочка», чтобы наделать еще. Тартарки наваляют еще войска - заметил Хассе.

- Не скоро - усмехнулся "Два слова".

Паштет кивнул. Говорить не хотелось, хотелось спать. Этак денька два-три с перерывом на покушать. Или хотя бы посидеть на спине часиков десять... Не получилось - потащились пациенты из числа тех, кто были на ногах. Угораздило же стать лекарем! Поневоле вспомнилось, что врачи называют себя в отпуске кем попало, только не врачами, а то и отпуска не будет!

Размачивал и менял повязки, чертыхаясь про себя, таблеток пришлось раздать - и своих чертей угощать витаминами. И только было вздохнул, видя, что очередь уменьшается, как новая напасть!

Сотник стрелецкий сам подъехал, велел - правда с уважением, но на этом чертовом старорусском языке - собираться. Надо ехать сей час. Немчины тут останутся, а лекарь-ста должен отбыть! И когда увидел, что Хассе рот раскрыл, чтобы возразить - на недурном немецком заявил, что русскому раубмайстеру нужна помощь - и для дележа добычи немчины должны присутствовать, как свидетели.

И все, тут же приятели повеселели и все возражения снялись. Вот ведь заразы, ради добычи все что угодно позабудут. Тут же Паша себя охолонул - все наемники в общем голы, как соколы, он сам - тоже - а жить тут придется, судя по всему - долго. И к слову - его долю тоже эти прохиндеи будут отбивать. Да и не защита - трое немцев перед лицом всего русского воинства. У воеводы небось комендантская рота - или как тут стражу личную называют - размером с полк. Но куда ехать-то?

Спросил сотника, устало трюхающего рядом.

Тот посмотрел серьезно и опять по-немецки ответил, что господину лекарю надо помочь господину Большому воеводе. Сам вызвал! Вот тут-то Паштета и прихватило морозом!

Одно дело перемотать тряпкой рану нищему прохвосту, для которого и это - уже невиданное благодеяние, или дать без обязательств таблетку витаминов игроку в кости. Не сдох никто - и все довольны. А кто и сдох - так не страшно, не жилец и был, никто и не почешется. А вот воеводу лечить - тут иное. Это ж серьезный субъект! С положением и влиятельной родней. И черт его знает, что с ним может быть.

Ну, вот к примеру - аппендицит! Или инсульт! Или инфаркт! И начнешь помогать, а он - помрет. И будешь виноват, как иноземный колдун, сведший в могилу Такого Человека! Вроде на Руси на кострах не жгут, но уж точно - умеют зловредному преступнику устроить веселуху в конце жизни!

- Погодите! Но мне нужен мешок с моими лекарствами! - возопил Паштет.

Сотник не возражая - молча ткнул пальцем в сторону. Пять всадников - четверо - из стрельцов, что побиты меньше других, а пятый - тощий Нежило. И не очень испуганный, кстати, и торбу тащит. Попытался вразумить, что нужен мешок не только этот, а из обоза, но командир то ли не понял, то ли проигнорировал.

Ехали не очень быстро и не очень долго - за час управились. За этот час Паша извелся весь. Чем мог заболеть Большой Босс? И чем его лечить-то? Тогда, когда Паштет был еще в своем времени, он много чего перелопатил по медицинским делам - так получалось, что специализацией Хоря вытанцовывалась стрельба и диверсионное дело, бугуртщик Сергей собирал по интернету тонны гигабайт разведывательно-военной и политической информации, а уж медицина осталась на долю зачинщика всей операции.

И очень скоро башка у него вспухла от противоречивости узнаваемого. При том оказалось, что с медикаментами ровно все так же обстоит, как с боеприпасами - может быть либо очень мало, либо очень мало, но больше не унести. А ситуаций, когда медик жизненно важен, оказалось так много, что требуемого и на пять листов не запишешь! Одна радость, здесь - в этом времени врачи не блещут. Да и куда позже не блистали. Или это раньше сейчас получается?

В голове застрял разговор со старым лекарем в аэропорту, накрытом плотным одеялом тумана.

-У Рузвельта - того, что со Сталиным союзничал - давление было чудовищное. Гипертоник злостный! 200 на 100, при норме в 120 на 80. Уже в Ялте замечали во время переговоров, что он имеет проблемы с концентрацией внимания. А давление у него тогда было аж 260 на 150. Странно, что он вообще мог работать, да еще и так плодотворно, выводя свою страну в гегемоны - сказал тогда старичок.

- Умер от этого? - уточнил Паша, которого только что ошарашил собеседник массой тонкостей медицинской помощи.

- Да. Перед смертью у него зафиксировали 300 на 190. Сосуды и не выдержали.

- А врачи что? Там же лучшие были?

- Без сомнения. И лечили его массажем и фенобарбиталами, которые давления не снижают никак. Потому как врачебная передовая наука тогда считала, что высокое давление - физиологично и нечего с ним бороться. И - не боролись. Так что Сталин правильно не доверял врачам, говорят его фершал пользовал. Хотя тоже от кровоизлияния в мозг помер. Как, к слову, и Черчилль.

А ну как у воеводы тоже гипертонический криз? Или еще что хуже? Что-то такое у Павла в мешке было - и от гипертонии и от сердца, но в совершенно мизерном размере. У него и обоих обалдуев - компаньонов с сердцами было все в норма, потому хапнул что-то по настоянию старого лекаря в аптечном киоске. Запомнилось, что валокордин и корвалол - это так, успокаивающие пустяки, толку от них чуть, а вот если сердце заболело... Что-то с взрывчаткой старой связано... Лошадиная фамилия, одно слово... О, вспомнил - нитроглицерин под язык!

Голова кругом! Причем давно еще. С той поры, как сюда готовился. Чем больше читал, тем больше запутывался. Естественно все лекаря в книжках противоречили друг другу, в придачу молодые современники требовали выкинуть на свалку истории советские учебники и переходить на правильные зарубежные стандарты и алгоритмы.

Когда воспользовался случаем и спросил старика-лекаря об этом, тот только закряхтел. Выдавил вымученную улыбку и рассказал старый анекдот с белоснежной длинной бородищей: "Если врач при первом приеме глянув на ваши бумажки не скажет: "Какой дурак вам это прописал, ведь вы от этого умрете!" - то это не настоящий врач. И да, к сантехникам это тоже относится - первая же ритуальная фраза сантехника: "Какой идиот вам это напортачил?"

Поглядел внимательно.

Потом пояснил, благо Паша шутку не очень понял. Разные медицинские школы, разные подходы к лечению, разные, наконец, мнения. И разные фармфирмы втюхивают свои препараты, что зачастую тоже определяет выбор.

Медицина - не точная наука, тем более, что двух одинаковых пациентов не найдешь. Здоровые-то люди разные, а уж болезные - и тем более. Врач должен нарабатывать опыт, совершая ошибки, его должны натаскивать более опытные коллеги, а сам он должен думать. И это - самое сложное. К счастью, если тут это слово годится, речь идет сейчас и здесь о военной медицине. И это проще, потому как можно оставить в покое массу врачебных специализаций. И состав группы невелик, так что про госпитальный уровень сразу забыли.

Сам старичок не считал себя гуру в этом вопросе, но кое-что знал и умел явно. Потому очень внятно сообщил, что максимум, что может Паша - это попытаться достичь уровня санитара взвода.

Паша даже обиделся и переспросил: "Наверное - все же - санинструктора?"

- Увы, нет. Только санитара. Потому как санинструктор - это вообще-то уровень медсестры по обученности, по должности - уже старший сержант или хотя бы сержант. И готовить такого - самое малое полгода в учебке. Но замечу, что и санитар - это уже весьма высокая ступень грамотности. И не смейтесь! Мало того, что он выполняет обязанности стрелка - как и остальные, так еще и должен в медицине разбираться куда лучше, чем остальные балбесы. И не только отыскивать на поле боя раненых и максимально быстро оказывать им первую помощь, так еще и оттаскивать в безопасное место, запоминать кого куда оттащил, обеспечить их быструю эвакуацию в ротное гнездо раненых, то есть уметь ползать грамотно, ловко маскироваться, в том числе не светить заметным за километр белым бинтом, помощь оказывать в неприятной ситуации, так еще и воевать. И вне боя - проверять состояние бойцов, контролировать их быт и следить за здоровьем этих обалдуев, помогая санинструктору роты. А это и дезинфекция сортиров и качество воды и качество жратвы и помытые руки и прививки и проверка на вшивость и потертости и чистота белья, иначе фурункулез и чёрта в ступе. И это еще без первой помощи, которая сама по себе - та еще наука.

И да - санитары вместе с санинструктором должны остальных обучить хотя бы основным приемам само и взаимопомощи, чтоб не только могли жгут наложить, но в придачу правильно и на нужную конечность. Опять зря смеетесь, это пока рядом ничего не рвется вдребезги - все умные, а в бою частенько так голову теряют, что впору только руками разводить. И даже без боя. В простом ДТП такое творят, Дракула б ужаснулся!

- А я читал современных авторов. Так они пишут, что современная война требует выкинуть на помойку старые учебники военной хирургии и терапии! И перенимать новое - зарубежное! - заметил Паштет.

Старичок внимательно посмотрел на него. Усмехнулся грустно, потом сказал непонятное: "Ну да, опять все те же песни. Скинем, дескать, Пушкина с корабля современной литературы!" тут же спохватился, пожевал губами. Сказал задумчиво:

- Видите ли - тут ведь вопрос, что за война. Это ведь определяет - что за помощь можно оказать. Что за потери, какие у вас ресурсы. Учебники - то выкинуть не вопрос, это просто. Что взамен?

- Ну, вот алгоритмы предлагались... - буркнул Паша.

- Для парамедика, пожарного, полицейского и водителя, якобы обучившихся основам оказания первой помощи - бесспорно - это лучшее. Просто, понятно и не надо ломать голову и забивать память всяким сложным. Может и для санитара может пойти. Но уже выше уровнем - фельдшеру, врачу - на алгоритмах не уедешь. Написано вам в алгоритме - оттащить раненого в безопасное место, перевязать. Все просто, так?

- Вроде да - осторожно сказал Паштет, чувствуя подвох.

- Хорошо. Вон внизу на газоне представим - раненый. Куда вы его потянете - а подстрелили его вон оттуда. (Показал пальцем, где предположительно лежит пострадавший и откуда летят пули).

- Это понятно, в сторону подальше от пуль.

- А может лучше сначала вон в ту канавку? И прикрывшись бетонной горловиной ливневого люка уже отползать? Или может лучше высадить туда в противника магазин, чтоб прижать огнем? А может гранату надо кинуть, если противник близко и сам собирается вас отшампурить? Или крикнуть ребятам, чтоб прикрыли вас огнем?

Это вы можете в алгоритме описать? Вы же в бою, по вам тоже лупят со всей мочи. А оказывать помощь как? Вот в алгоритме совершенно разумно написано, что ежели кровотечение артериальное, то надо оказывать немедленно - "платиновые минуты" тикают. Как вы себе представляете - что такое артериальное кровотечение? Его даже на практическом занятии хрен покажешь, тут кетчуп бесполезен.

- Так написано, что легко опознать - бьет струей, как фонтан.

- Из шеи - да. А из бедра фонтана не будет, можете и не заметить - толща мышц фонтан приглушит, да и не все наружу будет выливаться, еще и одежда скроет. И все, тю-тю. Дьявол - он всегда в деталях. И чем неграмотнее человек, тем он размашистее предлагает самые залихватские действия. Разумеется, у западных медиков есть интересное, что надо перенимать. Только вот нюанс - советская медицина в лютой кровавой войне четко обошла по таким важным параметрам, как выживаемость раненых и возвращение их в строй - и немецкую и английскую и американскую, хотя уж у них, англо-саксов, куда условия были лучше. Может и не стоит так все выкидывать-то?

- Вот, не в обиду вам, доктор, будь сказано - осторожно пресек поток славословий Паштет: "Но больно уж это замусолено, "Советское - значит отличное - от хорошего!" Сто раз сам слышал!

- Я понимаю - вздохнул грустно врач.

- Мне б что попрактичестее...

- Так куда уж более. Только ведь обкатано все на миллионах раненых и постулаты кровью прописаны. Конечно, молодым хочется старое ниспровергнуть, только пока принцип сортировки того же Пирогова никто не смог хотя бы улучшить. Я ведь тоже читал, что там в Новороссии творится и пациенты у меня оттуда были и коллеги некоторые отметились.

- И? - осторожно подначил Паштет. Он как раз и имел в виду, что слышал о том, что на основании новых военных условий надо все стремительно переиначить.

- Да нет там никакой с точки зрения тактики военной медицины - новизны. Есть зато реалии гражданской войны, когда с обеих сторон не регулярные войска, а всякие ополченцы и козаки с оселедцами как бы, хоть и вооруженные современной техникой. Но это не войска.

- Как не войска - удивился Паша.

- А так. Это - партизанщина, махновщина в чистом виде, только с технологиями современными. (Впрочем Махно уважал пулеметы и сам бегал с модным маузером).

И со страшной нехваткой людей. У меня был недавно пациент. Комвзвода с Луганского фронта. Я ему и выразил недоумение - что ж у него, судя по ТВ репортажам, так хреново сделаны окопы и блиндажи? Знаете, что он ответил? У него во взводе всего 7 человек, а держат фронт - практически километровой протяженности. У каклов народу побольше, но зато у них пьянки постоянные. Потому одним копать просто некогда - половина на боевом дежурстве, остальные на подсменке, через день - на ремень, а противник не просыхает и ему копать влом.

Его пулеметчик две недели подкарауливал вражеского часового. Там дистанция метров 800, для пулемета годно, но нужна оптика, а кроме туристического бинокля оптики нету. Знаете, как шла эта охота?

Паштет отрицательно помотал головой, старательно изыскивая в речах собеседника, что может оказаться полезным за порталом.

- Так вот пулеметчик выходил в одно и то же время в один и тот же тупичок окопа и - прицелившись - давал очередь. Потом смотрел в бинокль - попал - или нет. Часовой, спрятавшись, высовывал какую-то доску на палке, очевидно с ругательствами, но ничего видно не было на такой дистанции.

- И на следующий день все повторялось? - усмехнулся Паштет.

- Да, две недели. Может и позже так же шло. И часовой в одном месте торчит и пулеметчик приходит в одно и то же место. Но комвзвода снайпер подстрелил - потому неясно, что там дальше было. И да - подстрелил тоже характерно - огневая точка, амбразура большая, проход завешен плащ-палаткой. Со стороны противника отлично видно - когда занавеску отодвигают и возникает силуэт на просвет. Чудеса маскировки!

- А медицина тут при чем?

- При том же. Людей нет, организации нет. Врач, как правило, человек обученный. Некоторые даже офицерские звания имеют. Если такой попадает добровольцем на передовую, то он и командирские функции вынужден исполнять и медиком корячиться - там публика действительно малоученая. И кого, например из 7 человек того взвода в санитары учить? Да даже и не в санитары, а банально само и взаимо - первой помощи? Да без пособий, да в окопе. Да еще они все там гордые воины, поди-ка заставь их серьезно относиться к правилам санитарным! Ведь они и сами с усами. Не пацаны какие, а взрослые! Поди их научи! И в итоге - даже в очевидном - просос. Хоть с той же банальнейшей гигиеной. А это ж юг, там кишечных инфекций всегда полно было. И когда подразделение поголовно дрищет - не до боя. И когда нет нормальной организации и нет людей - вот всякие фанаберии людям в голову и приходят.

- А оказывать по-вашему помощь сначала легкораненым - фанаберия? - засомневался Паштет.

- Несомненно! При минимальной подготовке - они сами себя перевяжут. Но их нужно до этого готовить, возиться с ними, учить, дрессировать и жучить нещадно! Чтобы они не пускали бинт на замену веревке и не выбрасывали нафиг выданные жгуты и на приклад чтоб не наматывали под солнечные лучи. Это ж пехота - они в момент все теряют, выкидывают или портят. Глазом не успеешь моргнуть - я ж сам в пехоте срочку проходил, знаю. Еще раз - наша медицина все это доказала в страшной войне с миллионами раненых. Которых не просто спасла - а поставила на ноги, в строй.

Те же немцы тому же Бочковскому, будь он в вермахте - ногу бы отпилили еще в 1942 году - и все, есть калека, нет танкового аса и мастера рейдов. Потому, когда по неграмотности населения начинают выдумывать якобы новшества, на самом деле похороненные еще с Рейхом - это неразумно. Толку-то сравнивать наши войны с теми же американскими, где раненый один, медиков пять и два вертолета через 10 минут прилетят.

Где там у американцев военный опыт за последние почти полста лет? В тех полицейских зачистках последнего времени, когда впереди армии уже пронеслись дипломаты и агентура с мешками денег, потом по недоподкупленным врагам катком прокатила авиация, благо противника американцы выбирают у которого ПВО из говна и палок, а потом с преимуществом в огневой мощи раз в двадцать приходит как бы пехота, вываливающая на каждый выстрел из допотопной берданки десятки тонн снарядов приданной артиллерией? Так это не военный опыт. Не буду спорить, есть у них и полезные находки, только и к ним присмотреться надо внимательно.

Ради отдельных вещичек выкидывать все свои наработки - как минимум неразумно. Особенно в вещах многократно проверенных и отработанных. Большая часть перевязок - еще с древней Греции не изменилась, руки и ноги у всех людей все тех же прежних моделей "Адам и Ева", ничего нового в анатомии не свершилось. Учить людей надо, а не надеяться на чудотворные тактики наших этих "партнеров". Простому учить - руки мыть, не срать в окопе, пить кипяченую воду, уметь перевязать рану. Тогда и с легкоранеными врачу не надо будет возиться, теряя время, которое для тяжелых драгоценно - тот самый "золотой час" не зря так назван.

- Но ведь про новшества как раз врачи писали, дескать, тактику менять надо! - возразил Паша.

Лекарь зло фыркнул:

- Вообще врач на передовой - бред собачий. Нечего ему там делать, особенно во время боя. От нищеты такое и отсутствия ума и организации. Отсутствие организации - как раз отсутствие ума. Или мутная вода в которой отпетые сволочи начальственные рыбку ловят. Для себя. Как в Первую чеченскую - оказалось, что в войсках нет обученного медперсонала и посылали с умной головы прямо в огонь врачебные бригады. Даже реаниматологов. Вместо санитаров, да. И много ты под огнем в грязи наврачуешь? Врач - это большая возможность оказания самой квалифицированной помощи. А для этого нужен инструментарий, место работы и по возможности - отсутствие в непосредственной близости от головы лекаря снарядов и пуль, которые летают, потому как выпущены именно в него! Врач может выполнять обязанности санинструктора. Может. Только на кой черт такое нужно?

Это же совершенно бестолковое забивание гвоздей даже не микроскопом, а ноутбуком! Понимаете - человечество построило цивилизацию только потому, что работало совместно, создавая структуры, кумулирующие усилия всех участников. Именно системы работы делают людей разумными - и тут без разницы - речь про канализацию или медицину или армию. Совместная работа, где каждый выполняет свое - и вместе получается успех. И это только школота не видит, они - то все рвутся бороться с системой, не понимая толком, чего хотят и как все работает! В одиночку человек ни черта не сделает.

- Но врачи, воевавшие в Новороссии, много что сделали!

- Слыхали про голландского мальчика? Который шел вечером мимо плотины и увидел тонкую струйку воды? В Голландии это очень распространенный апокриф. И он заткнул пальцем дыру и утром пришли люди - и увидели, что он спас город, иначе бы за ночь дыру размыло и затопило бы спящих людей. А так его пальчик, воткнутый затычкой в дырку - спас всех. Похоже? - глянул в упор доктор.

- Не понял вас - признался Паша.

- Да просто же все. В аварийных ситуациях - да, требуется тут и сейчас вот в этот самый момент чей-то личный героизм. Просто потому что ситуация катастрофическая. Но это в пиковый момент. Краткосрочно. Для такого мальчика с пальцем в дырке надо, чтоб все же утром явилась бригада ремонтников. Иначе мальчик сдохнет, водичка и прорвется. размоет все сразу. И те же врачи, которые собой затыкали прорехи в медобеспечении на фронте в Новороссии - это как раз такие мальчики.

Только на них одних - героях-одиночках - далеко не уедешь. И требуется - уже от начальства - именно построение системы оказания помощи! По отработанным правилам. Я ж тоже читал споры на эту тему. Когда медик и стрелками командует и батареей минометов и парой "Кордов", да еще ему с десяток раненых притащили, не перевязав даже. А он один - и жнец и швец и на дуде игрец! А это все даже при первом приближении показывает - банальную нехватку людей по всем статьям там в окопах! И один медик это не вылечит! Хоть убейся - что-нибудь да будет плохо сделано - или у "Кордов", или у минометчиков либо с ранеными нескладуха выйдет. И тут уже вопросы к начальству.

- Да это я понимаю, любой героизм снизу всегда прикрывает бездарность сверху! - уверенно сказал Паша известную максиму, поглядывая не стенку тумана, прижатую к стеклу здания аэропорта.

- Далеко не всегда, знаете ли. Далеко не всегда! Конечно такие бессмысленные и бесполезные мясорубки как Верденская или Пашендельская - да, бесспорно показывают тупость руководства, сводящую на нет любой героизм исполнителей. Но это далеко не всегда происходит по вине начальства. В любом случае - смотрите, что вы - конкретно - вы - можете сделать. И не пытайтесь быть господом Богом. Все равно не получится.

Потому и не заморачивайтесь. Не вздумайте только шить открытые раны и вообще заниматься самодеятельностью. Знаете - выполняйте. Не знаете - не делайте. Лучше получится. Главное у врача в заповедях - не навреди! - убежденно сказал доктор.

Паштет, вспомнив это, встряхнулся. Немного успокоился. Спросил сотника:

- Воевода ранен?

Сотник вопрос понял, ответил коротко: "Нет".

Ну, вроде как уже полегче. Хотя черт его знает!

Иллюстративный материал: https://author.today/post/306448#first_unread

Глава 13. Воевода набольший.

То, что тут начальство - Паша понял быстро. И войск сконцентрировано много, да и выглядят они не в пример ехавшим с ним стрельцам - бодро и богато. Металл сверкает, надраенный старательно, хотя видно, что многие уже сняли свою броню, но и в панцирях и кольчугах, да в придачу и явно дежурящих - было много людей. И поставленные палатки язык не повернется так назвать - вот слово "шатры" как раз годится. И вроде как бы на первый взгляд хаос, на деле являющийся четким выполнением воинских обязанностей, где все заняты своим делом - тоже знаком. Сказал бы сейчас - что это "воины стальной волны". Хотя и золото проблескивает не так уж редко!

Подъехали к самому здоровенному шатру - и ткань расшитая и еще несколько таких же, но поменьше - соединены, потому вроде как уже городок, а не просто одинокий шатер. Сотник спешился, но внутрь не попер - обратился к стоящим у входа воякам - двое в полной броне, похоже - часовые, трое одеты легче, но куда богаче. И как показалось попаданцу - по чину сотнику они близки, не выше, но обратился он к ним почтительно, хоть и без холуйского унижения. И так тихо говорил, что ничего Паша не понял. То ли контузия от пальбы не прошла, то ли и впрямь тих был разговор.

Один из трех кивнул, самый молодой, с реденькой еще бороденкой, велел ждать, сам скользнул за полог. Паша сидел и нервничал. Он прекрасно понимал, что даже будь он дипломированным врачом - и то бы нервничал. А уж так - и тем более!

Редкобородый юнец появился из глубин шатра с многозначительным видом, сделал вежливый, но скуповатый жест, явно приглашательного свойства. Сотник важно поглядел на Паштета и велеречиво толкнул выспренную речугу, в которой измочаленный попаденец понял едва ли десятую часть. Впрочем, это было не столь важно, основное Пауль ухватил ясно - такой-то и сякой то князь и прочие и прочие и прочие и воевода и потрясатель и вертетель Вселенной или как их там еще именуют, далее еще десяток пышных титулов и восхвалений, настопыртельно приглашает к себе этого самого, который немчин и облегчатель всяких хворей. И так настоятельно приглашает, что хрена лысого можно отказаться и уехать.

Грузно слез с явно обрадовавшегося этому коня и пошел в шатер. Главное - держаться без дурной наглости и хамства, но уверенно и спокойно. Один черт местного этикета знать не знаешь, а в башке крутится только, что татары (или казахи? или вообще монголы?) угощают дорогого гостя вареным бараньим глазом и отказаться нельзя от угощения. А у китайцев - надо в конце трапезы громко рыгать. А у немцев - и в этом Паша убедиться уже успел - пердеть не возбраняется. Даже за столом.

Но что надо делать в гостях у русского князя древнего рода - тут в Паштетовых знаниях этикета и правил приличия народов мира зияла огромная дыра.

Придержал рукой сумку с лекарствами и вошел, пригнувшись, внутрь. Проем был низковатый. Внутри было темно. Почему-то попаданец был уверен, что увидит шкафы, столы, кресла и всякое прочее, что прилично для ставки военачальника. Сильно удивился, что ставка скорее восточного типа - не то ковры, не то попоны на полу. Стульев и кресел нет, но какие-то вроде валики, словно от диванов и еще что-то - от волнения не понял, потому как смотрел на вызвавшего его. Опершись не то на подушки, не то еще что-то схожее - потому откуда тут подушки - сидел здоровенный мужичина с могучей бородищей, как хлебная лопата. И весь вид такой, что поневоле всплыло в голове не пойми чье:

- Потому я много стою,

Что забыл уж баб.

А как тресну булавою,

Так еще не слаб!

Голова обвязана цветастым, шелковым, явно дорогущим платком, глаза не то злые, не то страдающие. Взгляд цепкий, внимательный. И ладошки такие, что не зря подумал про булаву. Крепкий бугай, плечистый, грузноватый, но не от жира, мышечная мощь заметна, хотя у русских одежда и просторная, не в обтяг. Явный воин, которому рукопашка не в новинку. И держится так, что прет от него Властью, той самой, альфа-самцовой. Хрен такое в кино сыграешь! Матерущий мужичина!

Сотник, стоявший за спиной повторил сказанное ранее, теперь его почему-то Паша понял куда лучше. Ну да, точно князь Михайло Воротынский, боярин, воевода Большого полка и протчая. Мешало понять ситуацию еще и то, что вроде как положено креститься на иконы и вроде как надо бы ломать шапку, то есть снять ее перед лицом важной персоны, а то обидится еще, черт его знает.

И тут же услышал, что "немчин - лекарь Пауль по зову доставлен".

Почему-то разозлился.

Он же не письмо и не чемодан!

Для самого себя неожиданно щелкнул каблуками, кинул ладошку, козырнув по-строевому и выговорил:

- Пауль фон Шпицберген!

Старикан поморщился. Посмотрел, странно прищурясь. Паша не понял, к чему это. Но для себя решил держаться браво, ибо - нефиг. Ведь не слуга он, в конце-то концов.

- Ты - лекарь - утвердительно сказал воевода.

- Да. И лекарь - ответил Паштет. Ему показалось, что бравировать званием мушкетера тут не стоит.

Опять странный взгляд. Борода пошевелилась, когда боярин проворчал что-то, из чего попаданец понял, что у его пациента опять разболелась голова и нужно ее унять. Ну голова предмет темный, хотя живот еще хуже. Уже по проторенной методе предложил помолиться за успех лечения. И воевода и сотник согласились беспрекословно.

Бубня неразборчивое, Паштет судорожно, как студент на экзамене, вспоминал - что там может быть. Почему-то назойливо лезли из памяти симптомы инсульта, но вроде как не оно - лицо у мужика симметрично, губами артикулирует исправно и глазами поглядывает тоже без нарушения бинокулярного зрения.

Добубнил раньше своих странноватых собеседников. Непонятно - по уму в шатре у высокого чина должны бы быть слуги, всякие эти рынды с топорами, телохранители и прочие подаватели вина с закусками. А тут на весь шатер они трое и все. Хотя да, пока сюда ехали по лагерю - трижды окликали стражи и один раз остановил явный патруль. Как узнавали сотника - так пропускали. Видать не совсем прост, хотя по масштабам такой армии громадной, командир сотни - мелкая сошка.

Покопался в сумке. Нашел упаковку, где черным маркером старый доктор черканул "мигрень". Цитрамон. Ну нехай! На всякий случай - больно уж воевода кряжистый - выкопал темпалгин - вроде против боли, должно сработать. Вылущил из блистеров таблетки, повернулся к сотнику, сказал, что воды надо - запить.

Ожидал, что свистнут какого-нибудь из служек - ан офицер сам отправился за водой. Вернулся скоро, с серебряной чаркой пузатенькой.

- Сам испробуй! - заявил вдруг воевода, когда Паштет протянул ему пару таблеток. Паша удивился, но только немного - вспомнил старую комедию про Ивана Васильевича, который профессию сменил. Черт его знает почему - может быть из-за жарищи и духотищи в шатре, отчего по спине ползли струйки пота, а может и от волнения, но лекарь уперся, постаравшись объяснить, что таблеток у него мало, если сам будет их жрать - толку будет мало, у него-то голова не болит!

- Слепишь еще - буркнул воевода.

- Не получится. Нет ингредиентов тут таких.

- Из чего же их лепят? - удивился старик. Нехорошо поглядел. Не дело с начальством спорить, да еще когда у начальника голова болит. Прикажет на кол посадить, не поспоришь потом. На колу-то сидючи. Но что-то закусились удила - уперся Паштет. Постарался смягчить свое упрямство, толкуя о том, что если он сам сожрет все таблетки, то потом воеводе дать будет нечего и выйдет конфуз.

- Не сам пилюли делал? - нахмурился боярин. Грозен зараза!

- Нет, есть у нас мастера получше меня. И я за них ручаюсь. Боль снимет и станет лучше. Если б хотел отравить - то уж всяко не сам бы давал, если что не так вы ж мне голову долой тут же! - стал отбрехиваться лекарь поневоле.

- Покажи свои блистяшки! Мне в руки дай! - велел Баратынский или как его там.

Паша не стал спорить. Воевода старательно рассмотрел поданные упаковки. И смотрелись они в руках у человека в парче узорчатой очень нелепо.

- Немчин, а буквицы наши, правильные. Хотя и с латынью. Странное это все. Это - серебро? - выговорил морщась воевода.

- Нет, не совсем - ляпнул Паша, потом понял, что лучше б сказал, что серебро. Поди им толкуй про алюминий, который сейчас вообще никто в глаза не видал! Да и прозрачный то ли полиэтилен, то черт еще его знает - вот эта прозрачная пленка из чего сделана...

Московиты переглянулись.

- Ладно, но гляди - головой отвечаешь! - проворчал боярин и заглотил обе таблетки аж с каким-то крокодильим хлопком челюстями. Глотнул воды. Поморщился, видать голова и впрямь сильно беспокоила его.

- Теперь подождать с половину часа, попадет в кровь и подействует - пояснил Паша. Думал, что на том все и кончится - ан тут ясно стало, что ошибся. Это пока была так, прелюдия.

- Вот, возьми себе за услугу что по нраву - молвил старик и показал рукой на кучу оружия, валявшегося тут же. как ни странно - среди явно татарских сабель лежали и прямые клинки, шпаги, мечи, очень европейского вида. Паштет пожал плечами. Ему все это железо было не нужно.

- Обидишь, выбери! - шепнул тихонько сотник.

Попаданец пошурудил в куче железяк, выбрал саблю, что выглядела побогаче. Камешки блискучие разноцветные на эфесе и ножнах. Ножны то ли посеребреные, то ли и серебряные. Тяжеленькая такая. В конце концов можно и продать. Все деньги. А чертов воевода скуп, вместо денег трофеями отделаться решил.

- Глянь, как в руке сидит! - велел воевода. Сказал-то он не совсем так, но Паша уже приноровился как бы переводить старорусское в нормальное.

Паша нехотя вынул лезвие - угадал верно, чеканка с золочением на клинке. Повертел в руках, одобрительно кивнул, всунул в ножны. Не очень ловко вышло.

- Откуда ты, лекарь?

- Из Шпицбергена.

- Это где?

- Там, на севере - махнул рукой, сообразил, что скорее восток получился. Но поправлять не тянет.

- И почему фамильное твое имя - немчиновское? Буквицы - то наши на этих вещах.

Вот ведь черт глазастый.

- На двух языках толкуем на острове нашем - ответил, чувствуя, что чем дальше, тем меньше разговор нравится этот.

- Ты, знать, из немчинских. И с той словеской, что на дворянство указует?

- Да, мой род - служилый, дворянский.

- Давний?

Паша кивнул. Все, в конце концов, от Адама происходим.

- Тогда что ж без меча ходишь? - сотник, сволочь, сбоку вопросик подкинул.

Насчет таскания меча на боку как-то Паша не сообразил придумать раньше и тут понял, что - подловили его. Это пушкарям было в общем наплевать, там в наемниках какой только сволочи не было, в том числе и вроде как и дворяне, да и то придрались, собаки блохастые. Но тут - уровень иной.

- А что в наем пошел? - добавил воевода.

Паша набрал полную грудь воздуха и понес спешно слепленное, про то, что происходит из не очень богатого, но славного рода и был на службе. Но случилась у него дуэль, в которой он проткнул противнику мечом руку выше локтя. Тот не мог держать меч и сдался. Все разошлись по домам, но наутро враг умер. И родные заподозрили отравление и подали жалобу на Паштета герцогу Шпицбергена Вольдемару Второму по прозванию Темнейший.

Как говорили на суде, что раненый чувствовал себя прилично и с горя пил вино, но встав наполнить чашу, он внезапно упал, забился в судорогах ,захрипел и как положено при тромбоэмболии легочной артерии по учебнику для лекарей (а точнее, как старый доктор в байке выразил за чаем с круассаном про отдаленные осложнения ранений).

Ученые мужи вертели и крутили клинок и не нашли следов яда, хотя его успели почистить. Против Пауля работала история его фамилии. Его прадед в подобной ситуации действительно воспользовался отравленным клинком и был разоблачен. Герцог Вольдемар рассмотрел дело быстро, но со всем тщанием и приговорил Пашу не за убийство к отсечению головы, как благородного, а к изгнанию за границу сроком на пять лет и на это время ему запрещено ношение меча и шпаги, да при том он вынужден был дать обет не пользоваться мечом даже для защиты своей жизни на этот срок, без того баниция была бы не выполнена, а голову терять не хотелось.

Конечно, здесь вряд ли есть кто-то из его страны, но он как-то привык не носить меч, хотя первое время ощущал себя почти что неодетым на улице. Такое вышло серьезное дело, ведь благородным принято носить оружие, поэтому наказание по правде серьезное и обидное, ядом Пауль сроду не пользовался.

Рассказав это, Паштет воспользовался историей про принца Оберина из романа Мартина Джорджа, и был доволен тем, что ввернул рассказ удачно. Ничего лучше в голову то-то не пришло. Когда толковал про яды - увидел, что воевода заворочался, забеспокоился. Понял, что ляпнул немного не того, но деваться некуда - поздно было уже исправляться, хуже выйдет.

- Поведай про ваш остров! - велел воевода.

Тут уже у Паши был опыт и он пошел заливать повторно про блаженную страну Шларрафию, все то, что поведал своим сослуживцам. Слушали его со вниманием, иногда вперебивку задавая разные вопросики. Разливаясь соловьем, Паштет отметил про себя, что лицом старик посветлел, перестал с определенного момента морщиться и понял - что лечение удалось. Уже хорошо!

И тут же стало немного плохо, потому как повеселевший старик по окончании песни о Шпицбергене кивнул сотнику и тот вытянул сверток из невзрачной ткани. И развернул.

А там оказалось несколько мятых гильз, попорченные битьем по татарским головам стволы, тщательно собранные щепки от разбитого приклада и даже ремешок.

- Немчин, поведай, как это сделать?

Паша с трудом удержался от того, чтоб чесать себя в затылке.

- Здесь и сейчас - никак, воевода - сказал Паша совершенную правду.

- У меня есть такая малая рушница, тоже там вкладень с порохом и пулей медяный - шесть штук. Стреляет борзо, но заводить надо ключом особо и искру высекает кремнем. А такое - в первый раз вижу. Хотел бы себе такое же купить. И еще бы пару сотен таких же - заметил достаточно понятно для внутреннего переводчика со старого русского воевода.

- Сделать такое ружье по виду можно, но, чтобы ружье заряжалось с казны, его не рвало при выстреле, и работал переломный шарнир, нужны материалы высокого качества. Если сделать их из стали поплоше, то раз-два ствол выдержит и шарнир закроет его, но потом рванет в руках - попытался объяснить Паштет проблему.

- Рванет? - переспросил боярин.

- При выстреле стрелка ранит в лицо.

- А починить можно ли? - указал старик взглядом на лежащие в тряпице обломки двустволки.

- У нас на острове - да. Здесь вряд ли. Железо тут нехорошее. Разве что простенькое сделать. А с ружьями все еще сложнее, потому что стенки ствола тонкие, нужно металл иметь дюже лучше качеством.

- Лучше чем дамасковую сталь?

- Та слоистая только для клинков годится.

Тут Паша судорожно напряг мозг. Ситуация чем дальше тем меньше ему нравилась. По легенде сам он может отвертеться от поездки в мифический Шпицберген. (Ну как - не совсем и мифический - остров-то есть, куда он денется. Только вот рая там придуманного нет.) Но тогда польза от него, рядового пушкаря, мала. А если не заинтересует он сейчас своей персоной военачальника - то сидеть ему в занюханном гарнизоне, содержать остаток жизни своей мелочную лавочку. Всю дорогу только об этом и мечтал! Бобыль - отставной козы барабанщик в заштатном Запендрищенске!

Убивать, пожалуй, его не будут, волчачьего желтого огня у воеводы в глазах не зажглось, не гауптманн Геринг с таким же мародером большой дороги Маннергеймом, другого полета птица, но интерес виден.

Зачем-то старик разглядывает ремень от ружья - простецкий грошовый брезентовый... Решился и выдал из прочитанного где-то:

- А лучше сталь делают добавки, которые залегают в рудах вместе с железом. Почему славится сталь испанская и шведская? Потому что попадаются с шведской, к примеру, руде прожилки минерала зеленого цвета. Если их нужное число на пуд веса, то сталь получается отменная, зубило из него крошит обыкновенное, а меч получается на зависть всем.

- Шведской и испанской? - со странным произношением спросил, явно не поняв тирады, воевода.

- Свейская и гишпанская - поправил сотник. Он очень внимательно наблюдал за разговором.

Знать бы еще - специально приставлен был за немчинами глядеть, в штатном порядке, или случайно увидел такую цацу, как Паштет, и уже сам решил уточнить - что за птица припорхнула. Внимательный зараза. Хотя Паша так засветился и стрельбой частой и удачной и лекарством - что любой мало-мальски умник решил бы присмотреться.

Старик кивнул. Вроде и похоже по произношению, а произнесено было так, что сейчас бы Паша не понял, не имей он уже тут практику разговорную. По спине ползли ручейки пота. Да, жарко в накаленном летнем солнцем шатре, но и нервы взвинчены. Сидели московиты так, что оба за ним наблюдали, а он мог только на одного кого смотреть и это тоже напрягало.

- А боль-то миновала, немчин! Спасибо! - вдруг улыбнулся воевода. Хорошая у него была улыбка. Добрая такая, дедушкинская. Только вот мешало Паше расслабиться понимание того, что этот старикан только что вдрызг разгромил втрое большее войско, состоящее не из трусов и придурков, а матерых воинов. И значит - крокодил он зубастый и умный. А еще и Большой воевода и боярин - значит в интригах матер - куда там горожанину из мягкого и инфантильного будущего.

- Торгуете с немчинами гишпанскими и свейскими? А с аглицкими и скотскими? - спросил вроде как походя из вежливости одной боярин.

- Не часто, жулики они и воры - брякнул Паша. То, что московиты всех иностранцев величают немыми - он уже знал. Поди поговори с языка неразумеющими! Вот и крестят всех заморских - немчинами. Аглицкие - понятно кто, а скотские... ну в общем, все эти авантюристы те еще скоты... Хотя - скотч виски. Наверное, шотландцы? Это ж какое старое время, если англичане соседей под себя не подмяли еще и те сами плавают и торгуют?

- Это так! - понимающе хохотнули оба русских.

Паша тоже усмехнулся. Московиты, значит, тоже про европейцев в курсе и торгуют с ними, благо он в этом убедился, еще когда диву давался на то, какие разные тут пищали и системы замков. Понятно, хочет воевода торговлю устроить, по нынешнему времени сотня отборных стрелков с двустволками - адская сила, особенно, если патронов достаточно. А то, что московитский царь и его военачальники прелесть огненного боя черного и красного оружия отлично понимают - видел своими глазами.

Воевода что-то крикнул громко. И оказалось, что слуга имеется и наверное не один, просто на глаза не лезет и разговор не слушает. Притащил что-то. Воевода кивнул.

- Дар лекарю. Рубаха шитая златом, баская. Надень!

Паша принял осторожно в руки белую, тонкого полотна рубашищу, по которой и впрямь были пущены золотые жесткие нити, металлическое шитье. Узор красивый, но какой-то не русский. Трофей, скорее всего.

- Помыться бы мне. Грязен. Чистое сейчас одевать - только испачкать.

- Годно - не без уважения и удивления кивнул воевода. И коротко распорядился.

Оказалось, что мыльня готова - не баня, конечно, нормальная, а пара шатров рядом. Зато воды полно - и гретой и холодной. И даже кусочек вонючего, мягковатого, но определенно мыла - нашелся. Паша мигом скинул одежонку, чуть ли не быстрее сотника и уж тем более - старика, которому помогал разоблачиться слуга.

Мылся Паша самозабвенно, как слон. Правда все же сначала воду понюхал - не пахнет ли падалью, но запах был приятный, немного тиной, немного рыбой. Сполоснулся напоследок ушатом теплой воды, потом холодной - и почувствовал себя заново рожденным.

И тут же попенял себе, что опять же расслабился неуместно. Потому как голый сотник спросил про бронежилет, лежавший на виду. Пришлось и его показывать, тоже подивились предки - что характерно - оба. Сотник пояснил воеводе, что видал, как лекарю в грудь татарин саблей пырнул с маху, но - как ни странно, а тегилей удар вынес. Оказывается - вона что под одежкой было одето, оно спасло. А мягкость и легкость брони удивила еще больше. Как и футболка - тут короткие рукава ни у кого ранее не встречались. Паштет опять почувствовал себя неуютно, как голый. Впрочем, он и был голый. Воевода меж тем кликнул слугу и велел ему что-то с Пашиной и сотниковской одежкой сделать - попаданец и глазом моргнуть не успел, а уже его шмотки проворно утащили.

- Смердит платие, пока брашны вкушать быти - поспеют счистить - успокоил сотник. Его грязное шматье тоже утащили в той же охапке, взамен приволокли какие-то шальвары и кафтаны. И вместо сапогов - чуни из красной кожи, неношенные совсем.

- Откуда все это? - вполголоса спросил Паштет.

- Ханская газофилакия взята была, это с нее - очень понятно пояснил сотник. Понятно, раз обоз весь московитам в руки пал, так и ханская сокровищница тоже. Шальвары и рубаха были так себе, хоть и из экологически чистых продуктов, но на вкус Паши грубоваты все же. Хотя местным, конечно, - очень тонкая ткань, богаческая.

- Лентион подай! - велел воевода, показав слуге глазами на гостя и Паша получил в лапы полотенце. Ни в жизнь бы не догадался б! Обтерся насухо, ожил, влез в сменную одежку и вышел следом за сотником, а воевода уже снаружи сидел - на расстеленных под навесом, в тенечке, коврах.

Угощение оказалось, может, и не изысканным, зато много его было - жареное мясо на здоровенном медном блюде, размерами поболе столовских подносов, лепешки свежие стопкой в поллоктя, от всего этого пыхало жаром и аромат был совсем иной, чем забивавшая ноздри последнее время разнообразная вонь и смрад. Масса каких-то горшочков, кувшинчиков и кувшинов, мисок с чем-то - даже и не понять с чем и что. Вот лук и чеснок опознал сразу.

Боярин пригласил сесть на ковры, что странно - и сотник уселся, что для такого недемократичного времени по мнению Паши означало одно - родичи они, или доверенное лицо этот парень из стрельцов. Не без ехидства воевода пояснил Паулю, что все это - ханское угощение, домой господин крымчаков поехал налегке и без родных, ему теперь столько яств и пития не надо, только путешествие сам-один.

С чего хан поехал без родаков - Пауль не понял и боярин, не чинясь и не умствуя зря поведал, что сын хана и сын сына хана и муж дщери хана уже среди покойных опознаны, получив мечное посечение глав своих при обходной атаке на ханские шатры. Потеряв на глазах своих всех, кто ему люб был и дорог, хан зело скорби предался и мало не обезумел, оттого и не смог ответно удара розмыслить. А ближние слуги всем махом хозяина из сечи утащив, побежали подале, войско бросив.

Вот и разгадка нашлась, что это воин дельный так в бега утек. Не в себе хан был, явно, да и немудрено, когда прямо при нем искромсали в куски мяса всех, кто дорог, и наследника и прочих мужей что семью составляют.

- Теперь им всем - земля забвения, а нам - это велелепие!

Помолились и приступили к трапезе, пока все горячее. Ханская кухня не потрясла Паштета - ну жареная на угольях баранина, ну печеные лепешки, кызы это - что с конины вяленая колбаса, да заедки непонятные, вроде из орехов, соленые и сладкие - так себе по вкусу. Все как-то не шибко богато. С астраханской кухней и не сравнишь, там правда был Паша в ресторане городском, но таки тоже татарской кухни. Совсем другая еда. Правда прошло черт его знает сколько лет...

Мешало то, что теперь захотелось адски спать. И чем больше набивал утробу - а толком поесть не получалось уже давненько, тем тяжелее становились веки. Беседу при том приходилось поддерживать, благо оба московита интересовались так многим и разно, что даже и не пришло бы в голову Паулю. Ему приходилось соответствовать.

- Мне говорили мастера, что часто им заказывали мечи из металла звезд, упавших на землю. Только оказывалось, что этот металл хорошо куется не сильно нагретым, а иногда вообще холодным, мечи из него нехороши. Ими можно похвастаться, но лучше не скрещивать их с булатным клинком. Из такого металла лучше делать панцири, он мнется и гнется, но не ломается под ударом. Такое свойство придает другой минерал, иногда встречающийся в горах Гарца. Говорят, он есть еще в Лапландии, недалеко от Печенги - нес Паштет давно читанное в массы слушателей. Те очень серьезно внимали, переспрашивая - где это - Гарц и где - Печенга.

По мере возможностей, попаданец старался объяснить. Вроде пил какое-то кисловатое питье, вроде и без алкоголя вовсе - а что-то и язык развязался и голова этак знакомо подкруживалась.

- Сам той минерал видал?

- Нет, воевода, как именно добываются эти минералы, сколько их кладется в плавку и как работать с ними дальше про то знают мастера оружейники. Другая гильдия. Они передают свои секреты сыновьям и зятьям, а мне кто скажет?

Поэтому всякий знает, что в Турции и Персии ,когда нужно ковать саблю, покупают слиток индийского металла величиной с небольшой хлеб. На этом знание большинства людей заканчивается. Можно узнать, что дальше стальной хлебец надрубается и при ковке вытягивается. Кто -то знает, что сталь еще закаляется. А про то, как сделать кара-хорасан ,и как именно индийцы делают сталь - про то не знают посторонние. И я не знаю. Не повторять же байки, что сталь закаляется с крови рыжеволосого раба!

Одно могу сказать, что хорошую сталь нужно делать из хорошей руды, не болотной, а искать хорошие руды за Рифейскими горами, что на восток от Перми. Говорят, что там есть гора из очень богатой руды, а узнать ее можно по тому, что она притягивает мелкие железные предметы и отклоняет стрелку компаса.

Гильзы вот эти из хорошего сплава меди. Может, в Рифейских горах есть и она.

И опять последовали вопросы, показавшие, что слушают со всем вниманием - и где Пермия, где Рифейские горы и что такое компас?

Паштет понял, что обдернулся - вряд ли тут указатель север-юг так называют. Понес околесину, чуя, что просто вырубается. И не договорил - уснул, как в воду ключом канул.

Когда очухался, уже темнело. Очумело повертел головой, приходя в себя. Так он и лежал под навесом, один. Хотя неподалеку кто-то негромко переговаривался. Сон почему-то не очень освежил, тело было как деревянное, а суставы словно поржавели. Но все же чувствовал себя лучше. Повертел головой, увидел рядом сидящих стрельцов из конвоя. Подошел, прихрамывая на обе ноги, поприветствовал. Они ответили степенно, с почтением. Так их речь понял, что надо подождать, скоро начальственный сотник явится - все и обскажет.

Странное, подвешенное состояние.

Ждать, да догонять...

Опять дремал впрок. Потом явился посыльный, отвел под другой навес, где Павел и увидел дрыхнущих приятелей - наемников. Пристроился на жестковатой попоне и вырубился. А утром разбудил свежий, бодрый сотник - отвел к воеводе, который забрал все таблетки от головной боли, заплатив маленьким мешочком. Правда, был мешочек тяжеловат для своих размеров. Спорить с начальством Паштет посчитал рискованным делом, нравы тут в Средневековье ему были чуток известны, правда больше по книжкам про европейские дела, а уж у Грозного и вовсе все должно быть ужасно, надо полагать. Хорошо, что не отнял просто задарма. Заметил все же старикану, что одна таблетка - на один раз, больше есть смысла нет. Вспомнил не раз слышанное, что брутальные пациенты любят сожрать все сразу, дескать быстрее перестанет болеть, кидают горсть таблеток в пасть. Потому и сказал, что пищаль заряжают одной пулей, нет смысла ствол забивать пулями под срез - то же и с лекарством. Убить боль можно одной такой пилюлей, не надо зря добро переводить. Ну и помолиться после приема снадобья тоже надо.

Воевода, как ни странно - все понял. Кивнул согласно. А потом было велено лекарю ехать в Москву.

Приказ обсуждать не стал, понял, что там надо встретиться с нужным человеком и вылечить его от странной хвори, которая в устах военачальника прозвучала странно - и Паша не сразу понял, что такое это. Непонятная хворь - "сучье вымя", попросил отправить с собой и наемников. Такую мелочь, как несколько немчинов в сопровождение, воевода разрешил не поморщившись. На том и распростились, разве что показалось Паштету, что прощальные слова боярин произнес с каким-то намеком, выделив интонацией так, что понятное дело - еще встретиться желает.

До Москвы оказалось не так далеко. Да практически - рядом она была. Паштет уже смирился с тем, что жаркий густой воздух страшно смердел падалью и дерьмом, откуда бы не дул ветерок. Вздувшиеся трупы, людские и конские, валявшиеся вдоль дороги на обочинах и дальше - в полях и перелесках то поодиночке, то кучами - внятно показывали источник запаха. Ясно - тут шла драка между арьергардом татарского войска и догнавшими их кавалеристами Хворостинина. Сначала подумал, что тут все подряд, ан увидев телеги и мужиков, которые укладывали на них голые тела - понял, что своих воев все же похоронят как надо.

Немножко удивило попаданца, как отличать одних голых - своих - от других - врагов, шмотки видны были крайне редко, да и то понятно, что уж очень рваные и запачканные. Потом догадался - мусульмане не зря величались гололобыми в старых былинах - бритые макушки, а христиане волосатые все же головами. Как раз мимо проезжали - увидел русые волосы, свесившиеся на бортовую жердину.

Хотя черт их разберет, этих предков - сам же видел и обритых стрельцов. От вшей помогает. Потом вспомнил, что у мусульман вообще-то обрезание должно быть, вот тебе и внятная примета. То, что мертвяков раздели и разули до нитки - как раз не удивило. Давно уже видал и удивился странному - оружие, как правило, стоило дешевле одежды - обужи у солдат, помнил он такой бурный спор в инете.

Началась битва словесная с американского снимка, где на всем снаряжении джи-ай были размещены ценники. И винтовочка оказалась куда дешевле униформы, ботинок, амуниции и плащ палатки. Многие тогда были уверены, что такое - из-за промышленности мощной индустриальной державы, ан оказалось, что и в прошлом ровно то же было. Особенно когда подтянулись солидные дядьки, хорошо владевшие материалом. Другое дело, что у людей возникала путаница, когда сравнивали уникальное оружие с типовым шмотом рядовых солдат.

Конечно генеральская шпага куда дороже одежонки рядового фузилера, а катана сегуна - тряпья пехоты из крестьян, но равное по рангу служивого оружие все равно одежде уступало. Потому как у того же сегуна - одежка из шелка и шерсти, а у генерала - еще и золотое шитье везде, где можно. А учитывая то, что мушкет сносить до нуля куда сложнее, чем сапоги - тем более. И сравнивая мушкеты и шпаги с одежонкой своих приятелей из наемников и стрельцов - понимал, что да, немудрено, что тут над каждой тряпкой трясутся. А уж у татар крымских, которые набегами живут, тем более проблемы с одежкой - не шибко там ткани поткешь, в Крыму-то. Ремеслом себя крымчаки не обузят.

Но чертовски надоело все это нюхать, да и мухи донимали, их тут была прорва. Как-то во всех играх и фильмах все было куда пристойнее и красивее. Война там была романтичной и зрелищной, ей хотелось заниматься. А тут для рядового мушкатира она повернулась самой что ни на есть своей мерзкой харей. Даже и наемники ругаются вполголоса и носами крутят, хотя уж на что привычны.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Ехали быстро и молча. Как понимал Паштет - торопились еще и потому, что отряд маленький, а тут вполне можно нарваться на всякие бандгруппы и остатки разбитого войска татарского. Основная-то масса кинулась по самому короткому пути, а кто поумнее, да с конями получше - могли и не глупить, несясь вслепую от ужаса с русаками на плечах, а податься в сторонку, уходя от удара. Читал такое в мемуарах с прошлой войны Паштет не раз - не беги с толпой, подумай сначала, что делать. Больше шансов выбраться будет.

Гриммельбахер потихоньку охал и постанывал. Вид у него по-прежнему был опухший, но левый глаз уже поблескивал из синей подушки, в которую превратилось избитое лицо. Переломов костей Паша не нашел, хотя и старательно ощупал компаньона, от чего тот мерзостно хихикал и отпускал заведомо дурацкие плоские шуточки, но сам лекарь не слишком был уверен в своем умении и полагал, что может что и пропустил. Хассе выглядел утомленным и подремывал в седле. А Шелленберг был крайне недоволен, что его оторвали от сладостного процесса мародерки и все сокровища разгромленного войска остаются за его спиной и с каждой минутой - все дальше и дальше. И в своей брани даже нарушил привычное немногословие, ругаться, как оказалось, он умел витиевато и заковыристо, изливая потоком бороду святого Варсонофия в заднице сатаны с тридцатью тремя гулящими девками, говорящими по - турецки на виселице. Паштет диву давался - еще и потому, что, как ни странно - а именно брань он почему-то понимал куда лучше, чем обычный рутинный разговор.

Хассе с видом смиренного монаха только хмыкал при особо ядовитом завороте, а на ближайшем коротком привале осведомился кротко - с чего это наивный "Два слова" считает, что сильно бы разжился на тартарских трофеях?

Тот ни слова не говоря вытянул откуда-то по-варварски многоцветный мешочек -

кошелек и с гордым видом высыпал из него на грязную ладонь несколько серебряных монет, не очень крупных и не вполне круглых, но поболе, чем московские серебряные копейки. Украшенные арабской вязью, смотрелись монетки солидно.

- Это с одного! - пояснил. Дескать с многих тысяч таких кошельков надрал бы большую кучу.

- Ты их кусал? - спросил не без ехидства Хассе.

Гриммельсбахер коротко заржал. Зубы Шелленберга сильно шатались и доставляли хозяину при жевании множество неудобств. И ломоть хлеба и сухарь и тем более мясо молчун кусал как-то боком, неудобно.

- Нет - нахмурился "Два слова".

- Дай-ка одну.

Молчун не без опаски протянул одну монетку. И старший канонир, не говоря дурного слова, царапнул денежку своим ножиком. Протянул обратно со значением глядя.

- Серебреная медяшка! - зло рявкнул Шелленберг, взглянув на царапину, открывшую под тонким серебром красноватый металл, куда более дешевый.

Сотник, стоявший неподалеку, невзначай заинтересовался, как бы разминая ноги подошел ближе. Навострил уши.

- Старый медный нос? - захохотал осторожно игрок. Ржать во всю глотку ему было больно - губы разбитые вдрызг только - только покрылись корочкой, легко лопавшейся.

- Он самый! Тартарские ханы не глупее аглицкого короля! - кивнул щетинистой башкой Хассе.

- О чем ты? - не понял Паштет, хлебавший воду мелкими глоточками.

- Нам пытались, было дело, заплатить старыми серебряными тестонами. Было там двое из Англии мужчин, они и возмутились. Король их - восьмой по счету Генрих так свои дела поправил, что делал тестоны из меди, только серебрил их сверху. Эти монеты, которые нам пытались всучить - где-то лежали долго, были не потертые, клад наверное наниматель раскопал, а те что в обращении ходили - быстро теряли слой серебра и вылезала медь. А самый выступающий был королевский нос. Он первым и краснел. Потому их так и звали. По уму если судить - чистое фальшивомонетничество, но правителю можно - мудро отметил старший канонир.

- А хан при чем? - не допер Паша.

- Так то же делают в Крыму. Там можно расплачиваться только ханскими монетками, а они такие - посеребреные. И никакими иноземными, особенно золотыми или по-настоящему серебряными! Если тебя поймают на сделке с другими деньгами, хоть турецкими, хоть венецианскими или генуэзскими - самое малое все свое имущество потеряешь, а можешь и головы лишиться легко. Ну, понял в чем соль?

- Менять хорошие деньги на тартарские невыгодно?

- Молодец, лекарь, можешь купцом быть! По ханскому указу пять таких монет стоят один турецкий аспр...

- Это сколько? - влез заинтересованный Шелленберг, явно обрадовавшийся тому, что его нищая добыча хоть чего-то стоит.

- Один польский грош. Так вот на деле стоят они ниже - самое большее один аспр за десяток ханских монет. Но указ-то есть! И палачи у хана дело знают и мытари пронырливые и стража тоже умелая. Доносчиков пруд пруди! Потому купцы цену за товары, что в Крым везут дерут чем ближе к Крыму - тем выше, а отдуваются сами тартары. Но хану наплевать, хотя чем больше медь вылезает, тем акче эти тартарские стоят дешевле. А потом хан печатает новую монету и все снова - а золото и серебро намененные у пришлых - в казну. Так что хоть и варвары, а не хуже просвещенных европейских монархов в деньгах понимают!

- Ставлю против твоих блестяшек одного мечника! - азартно заявил Гриммельсбахер.

- Щедро! - удивился сотник. После того, как он засветился знанием немецкого языка, более не таился.

Метнули кости. Кубики прокатились по потертому сукну плаща, показали бока с ямками. Шелленберг чертыхнулся, а игрок радостно сгреб татарские монетки.

- Вот, Фортуна снова милостива! Сыграем еще?

- Ну тебя в пекло! Хорошо что начальства нету рядом, я уж и забыл за делами, что за игру с тобой можно получить пляску палок на заднице - странно многословно отреагировал молчун. Впрочем, Пауль уже убедился, что в ситуациях сильного душевного волнения - в пиковый момент боя или проиграв кучку хоть и дрянных, но монеток, "Два слова" говорит не столь лаконично.

- Жаль. А может наш московитский друг попробует удачу? - повернулся Гриммельсбахер к сотнику. Тот только усмехнулся в ответ, не выразив желания вступить в борьбу с судьбой.

- Не приставай, зря время тратишь. Московитам запрещено играть - пресек веселье своего приятеля старший канонир.

- Это как?

- Вообще и во все. Их попы запретили любую игру. Даже в фигурки на доске, именуемые шах. Хотя слыхал, их царь любит двигать фигурки, так что тут запрет не вполне выполняем. Все остальное - сатанинский соблазн, прости на таких словах богородица Шенгенская - пояснил всезнающий Хассе.

Сотник кивнул. Впрочем, особого азарта его лицо не выражало, скорее мудрое смирение многоопытного старца, глядящего на глупого веселящегося щеночка. Просто скомандовал двигаться дальше.

Глава 14. Москва не златоглавая.

Маленький отряд добрался к городу уже ближе к вечеру. До Паштета дошло, что Бутово и Чертаново они уже проехали, только он не заметил этого просто потому, что их еще толком и нет. Вообще, в природе. А если и были какие-то деревни - то по прошлому году сгорели дотла от того визита Девлет-Гирея. Поэтому отряду и не докучали пресловутые гопники, которыми выставили еще не родившиеся кинематографисты всех жителей этих районов. А потом завоняло гарью.

Отряд въехал в столицу Руси.

Города и не было. Было здоровенное пепелище, на котором робко пыталась расти трава, с трудом пролезая через угли. И запашок снова полез в нос. Дополнением к гари и трупниной опять понесло.

Павел только головой вертел. Такого он не видал своими глазами никогда ранее - огромная площадь выжженой земли потрясала. Все сгорело - даже росшие когда-то тут деревья превратились в обуглившиеся скелеты. Впору было вспомнить виденные фото японских городов после ковровых бомбардировок, да, пожалуй и атомных тоже. Особенно, когда с окраин, где, понятное дело, жили люди победнее и попроще и потому - в топившихся по-черному избах, от которых остались только головешки и слой угля, добрались до жилья людишек побогаче - где торчали полуосыпавшиеся печи с редкими устоявшими, как могильные обелиски, трубами, руины каменных строений с провалами окон. выгоревшие остовы церквей лучше других опознавались с первого взгляда, много их было в Москве и ставили их в местах видных издалека. И они были по большей части каменными и кирпичными. Только без куполов и крестов смотрелись какими-то обезглавленными.

Как понял Пауль - даже богатые жили в деревянных строениях, но с каменным первым этажом. Когда пошли дома сплошь бывшие каменными до пожара - понял, что уже скоро и центр города.

Кварталами стояли выжженые сатанинским по мощи огнем руины, хотя привыкшему к четкой параллельно-перпендикулярной имперской планировке города святого Петра фон Шпицбергену было не вполне ясно - что тут наверчено кривыми улочками и переулочками. Тем более, что развалины завалили проходы во многих местах. Некому тут было ездить.

Людишки стали попадаться попозже. Некоторые - словно бы полувоенного вида спрашивали что-то у сотника. Тот отвечал кратко и рысили дальше. Мимо опаленных стен. По черной от сажи и углей дороге.

Зрелище впечатлило даже и наемников.

Молчали, глядели по сторонам. Город явно был громадный и богатый. До того, как прошел огненный пал. Черт возьми, даже виденные ранее Пашей развалины Помпей как-то были пристойнее.

Перед наплавным мостом, где дощатый настил был уложен на плоты, остановились и спешились. Да, тут уже была серьезная охрана. Пока сотник говорил с начальством тет де пона, Паша удивился - на дороге валялись какие-то мелкие продолговатые камешки, их было много - желтовато серых и чем-то неприятных. Они словно уже вросли в убитую землю, поковырял носком сапога, наклонился, поднял. Понял - косточка, на ней были подпалины и какие-то еще сильно и дурно пахнувшие лохмотки сухожилий. Брезгливо бросил ее подальше.

Стоявший рядом стрелец хмуро и неприязненно выговорил что-то неразумному немчину. Пауль переспросил и ему пояснили на доступном языке, что не гоже человечьи кости так бросать. Опять не понял. Тогда - показывая руками и помогая друг другу говорить с немым иноземцем как можно более понятно стрельцы стали вразумлять - дескать, когда город полыхнул, как стог сена, в аду этом рукотворном заживо сгорели тысячи людей. И хоронить их было некому - кто не сгорел - того татары поимали и увели.

Вместо положенного погребения - просто стаскивали сотни трупов в реку. А люди-то сгоревшие, хрупкие, отламывалось легко то, что тонкое - пока тащили мертвяков к воде. Вот этими кистями и стопами дорога и была усыпана, но такую мелочь уже и не собирали, не до того было.

На словах, что река из берегов вышла от массы мертвых тел, Хассе пожал плечами, а Шелленберг буркнул: "Что говорят?"

Выслушал своего командира и тоже пожал плечами, молвив, как понятное любому: "Лошади, коровы". Ну, понятно, горожанин Пауль забывал, что скотины в средневековом городе масса. И вся эта домашняя живность тоже погорела. И ее тоже надо куда-то убрать, как и людей погибших. И не всех схоронили - в руинах остались трупы, в подвалах.

Масштабы жуткой катастрофы прошлого года подавляли человеческое воображение. Тем более, что Москва - Третий Рим - тоже строилась на семи холмах, отчего видно было поболее, чем если бы стоя на плоской равнине.

Из стрельцов эти трое были с воеводой Михаилом в его полку, который единственный не потерял управления и отбил все атаки татар, благо стоял на Таганском поле и хоть жестоко страдали люди от жара и дыма, но все же это была не лютая давка в тесных пылающих улочках, где толпа сбивалась так плотно, что отдельные ловкачи бежали по головам, не проваливаясь.

Единственный полк устоял, остальные сгинули в море огня, воевода над всем войском Бельский в самом начале штурма столицы угорел до смерти в подвале своего дома, воевода Шуйский бежал в толпе и был зарезан ножиком в лютой давке вот на этом самом Живом мосту, не совсем этом, тот тоже сгорел, а это - новый, но тоже Живой.

- Немудрено, что так все получилось, если голова над войском в своем подвале сидел. Не покомандуешь из подвала-то - по-немецки негромко сказал Хассе.

Шелленберг согласно кивнул головой. По его мнению такая очевидная истина не нуждалась в лишних словах.

Убитый город и без слов впечатлял своим видом.

Через мост переправились уже в сумерках. Тут, на берегу у Кремля и в самом Кремле - краснокирпичном, привычного вида, только крыши у башен иные, но все равно глаз узнает - видно было, что пытаются город возродить, пахло свежим деревом, смолой, стояли свежесобранные дома, еще недоделанные срубы - но выглядело это совсем мизерно по сравнению с теми километрами выгоревшего дотла. Да и людей густо стало попадаться только за стенами - тут собрались все, кто бежал от нового визита южных соседей. Про победу уже знали, но спрашивали жадно, особенно когда сотник отлучился по делам. Понабежало всякого люда, но все же чисто одетого, не отребье подзаборное.

Помогали с лошадьми, устроиться, слушали со вниманием, стрельцы горделиво, но без зазнайства рассказывали москвичам как оно все прошло победоносно. Радость на лицах была написана от души - страшная угроза миновала, а мощное войско врага развеялось как дым. Хотя тут - на не старом пожарище - про дым вспоминать было неловко.

Поужинать толком тоже не дали, пришлось говорить и жевать попеременно. И больше - все же говорить.

К немцам так не приставали, все же чужаки, немного сторонились, но Хассе иногда и свое словечко вставлял, после чего на него смотрели не без удивленного испуга - немой чужак, а умеет по-человечески говорить, такое же чудо, как если б лавка или стол заболтали.

Старший канонир прислушивался к рассказам, особо интересное переводил своим не преуспевшим в русском языке камарадам. Особо отметил, что хитрые московиты подослали гонца с фальшивым царским письмом воеводам Хворостинину и Воротынскому, в котором Иван Великий приказывал стоять твердо, а он уже вблизи со всем войском и идет быстро на подмогу. Человека этого тартары перехватили, мучили люто и в итоге поверили, что царь уже за ближними холмами. Потому вылазку князя Михайла и приняли за подход всего царского войска. Да еще и резня в ханской ставке сразу же обезглавила орду. При том, что ногайский хан Терибердей уже погиб в штурме и воевода Дивей-мурза в плен попал. Остались орды без начальства совсем.

- Надо же, настоящий герой этот гонец! - искренне восхитился Пауль.

- Ну не скажи. Могли ему так все сказать, что он сам искренне верил в то, что царь с войском по пятам идет - возразил многоопытный Хассе.

- А может и по - другому сыграли московиты. Вполне возможно, что он и мчался тартар предупредить. Имя - то его никто не поминает, был бы спаситель - так помнили б. Это у московитов не отнимешь, своих погибших они стараются отпеть по канону - не без ехидины в голосе заявил Гриммельсбахер.

- Скажешь тоже. Кто рядовых солдат помнит? Вон только что сколько легло? Да несколько тысяч. И отпоют всех сразу, чего уж. Это большое начальство по именам знать положено, а нас, серую скотинку и родные-то забыли - пригорюнился вдруг Хассе.

- Ну, господь наш всех определит по грехам и добродетели нашей - хмыкнул игрок.

- Да, всеведущий и всеблагой. Надо будет найти попа нашей веры, чтоб отслужил обедню. Глядишь и пригодится. Тебе-то вряд ли поможет, ты и "проклятие на кости" и "подарок мертвецу" купил, а это уже чернокнижие - заметил неодобрительно Хассе.

- Так помогает же! И молитва в ладанке у меня есть - сам знаешь.

- Шустрый ты лиходей, вот что тебе помогает - расхохотался Хассе, следом заржал и "Два слова", да и Паштет с игроком заржали. Чудовищное напряжение последних дней вроде бы стало уходить...

Русские с удивлением смотрели на хохочущих наемников, сами заулыбались. И тут пришел деловитый сотник.

- Нас ждут, лекарь!

Вот – не было печали – черти накачали! Пауль фон Шпицберген вздрогнул от неожиданности, надеясь, что это было не очень заметно в полумраке. Идти совсем не хотелось, вот ни капельки!

Однако встал и пошел за чертовым сотником. Больше никто не двинулся вслед, немцы переглянулись было, но понятный жест русского их оставил сидеть. Подхватил свою сумку с остатками медикаментов, вышел за дверь.

- Постой! Да постой же ты! – негромко окликнул своего спутника Паштет, как только они вышли на воздух.

- Что тебе, лекарь?

- Скажи сначала, кого лечить мне и что с ним. Я же должен знать, что за воевода мне в пациенты достался! – прозвучало как-то не очень мужественно, скорее просительно и Паше самому такой тон не понравился. Сотник хмуро глянул, потом буркнул:

- Боярин Юрий заболел. И раньше был многоболезненный, а сейчас еще паче расхворался. Бывает такое у многих – пока бой или его ждешь – так и хорошо вроде все, а как опасность миновала – так и хворь тут как тут! Нама велено быть – и вылечить. Государю он нужен – всем пушечным нарядом в Кремле ведает, не останови мы хана татарского – он бы тут его встренул дымом-громом. Ломал бы хан зубы об стенки.

- Голова над пушкарями здесь?

- Повыше. По всему Кремлю. И по Москве. Сколь ее осталось. Оставлен воеводой для осады.

Поднялись по лестнице сложенной из кирпичей – Паштет уже знал, что у богатых и знатных дома в три этажа строились – низ каменный – для складов, служб и слуг, выше этаж – деревянный обычно, потому как дышится в деревянном доме лучше и теплее по зиме – палаты для мужчин, а уж третий этаж – для женщин терем. Стемнело мигом, свет был в комнатах скудный, хотя – свечки сальные и восковые, не низкопробные лучины, что раньше видал у деревенских. Слуга, чисто и опрятно одетый, повел их, свечой дорогу показывая. Шли спешно. Хотя палаты и не велики – у нуворишей Паштет куда большие хоромы видал.

Потому мебель и убранство не разглядел, да и волновался сильно. Понимал, что вроде как богатствие тут должно быть напоказ, но ничего такого не увидал, что превзошло бы его собственную квартиру, оставленную в таком будущем, что и представить трудно. Тут все эти самолеты и пароходы с небоскребами виделись несбыточной сказкой. А то, что поблескивало в полумраке – как-то не вызывало лютой зависти. Ковры заметил на лавках и стенах, мебель резную, оружие на стенках.

Привели в спальню, потому как кровать здоровенную опознал сразу. На всякий случай перекрестился, судя по печальному вздоху сотника за спиной – как-то не так или не в ту сторону. Точно, не в ту сторону, иконы увидел в другом углу поздновато. Ладно, сойдет, ясно же, что он хоть и басурман, а все же в Христа верует, не совсем уж собачий язычник.

Воздух жаркий, душно, густо пахнет медом и еще чем-то, травами какими-то. Света поболе, чем пока шли, но пациента видать все равно не шибко хорошо. Полноват пациент, грузен, верно – любит покушать. Возрастом, пожалуй, к 50 годам, хотя ликом не морщинист, может и сороковник с хвостиком. Бородат и взгляд умный и властный – но не так, как у предыдущего пациента. Тот – воин, мощный, а этот не ассоциируется с битьем булавой. Сам в драку не полезет, зато спланирует все и как в шашки сыграет чужими головами. Лежит враскоряку, ноги врозь раскинув.

Сотник со всем почтением доложил, что лекаря привел.

Воевода, не тратя зря времени потребовал, чтоб врач его вылечил немедля.

Паштет вздохнул. Понял выражение глаз своей участковой терапевтши, когда заявил ей буквально то же самое во время ее прошлогоднего визита. Ну да, мужской подход. Лечился потом от бронхита Паштет две недели…

Пробурчал про себя, под нос, чтоб никто не понял: «Вот тебе девять мужиков и чтоб через месяц был ребенок!» Сотник покосился недоуменно – что-то услыхал, зараза ушастая, чуткая и наблюдательная.

Дальше воевода сильно удивился, когда лекарь захотел посмотреть, что там лечить надо. Даже сам на немецком заговорил, только с произношением лютым. Впрочем, Паштет его понял сразу – доводилось уже культурному боярину общаться с зарубежной медициной и ее представителями, и он полагал, что и сейчас ученый медикус пощупает ему руку да поглядит в склянице мочу на просвет. Ну, как положено по европейской передовой науке. А такой странный подход озадачил. Спросил воевода у сотника – верно ли тот лекаря привел ученого, а не коновала-цырюльника? Раз ему знаний не хватает хворь определить по пульсу да моче, как положено.

Стрелецкий офицер от такого вопроса мигом взмок, хоть и душно в спальне. Но ответил четко и с достоинством – да, это – лекарь. Из тех, кого он лечил в гуляй - городе самое малое пятеро живы остались, которы должны были точно помереть, огневица у них уже началась. Но после лекарства – оправились и оживели.

Паштет тоже взмок. Ну да, жарко, да и вообще обстановка не комфортна. Боярин-то этот не простой наемник или стрелец, глазки-то у него субъекта привыкшего повелевать, высокого полета птица. Ему что сотник, что лекарь – на один зуб. Молвит слово – и побегут, как посоленные в разные стороны. А сейчас ему паршиво, что приходится выглядеть не лучшим образом. Мужчины вообще болеть не умеют, а уж начальники – так тем более.

Книга раскрытая на постели. О чем непонятно – шрифт вроде и печатный, а такой заковыристый, что даже не ясно – кириллица или латыница. Только на книжку отвлекся, как новый вопрос тем же подозрительным тоном – что-то про грамоту спросил болящий. И сотник замялся, завозил взглядом растерянно.

- Грамотный я – ляпнул Паша, которому все это было поперек сердца.

- Да не про то спрос. У медикусов есть лист-грамота, что учились они. Есть у тебя такой?

- Диплом? Об окончании университета? – хмыкнул иронично Паштет, но сотник тона не принял, серьезно кивнул. Это что, они тут знают такие слова, как «диплом» и «университет»?

Начиная закипать, но по возможности вежливо, все же не с дворником толкует и хамить воеводе не с руки вроде, заметил, что вообще-то он, Пауль фон Шпицберген не напрашивался лекарить, да, помог по службе раненым, что его же своими телами прикрывали, а тут ни к тому воеводе не лез, ни к этому, потому если нужна помощь, то он ее окажет, а если нужна не помощь, а бумага, то она вместе с чересседельными сумками, шпагой, седлом и упряжью да и конем Сименоном в болоте лежит. Только он, Пауль фон Шпицберген ни разу не видал, чтобы лечила бумага. Лечит доктор и лекарства, а не диплом или как тут это удостоверение называют. Бумаги-то люди пишут, поди знай – настоящая она или поддельная!

Тут Паша предпочел заткнуться, потому как пациент вызверился взглядом. До попаданца доперло, что этот самый воевода – чин в местной бюрократии не последний и такое вольнодумство ему по определению не по душе вовсе. Государевы люди к официозным документам относятся вежевато и беспашпортным бродягам верить не любят. А как дело поставлено в Московии – сам же видел, когда на войсковом смотре были. Толково тут все поставлено и дотошно.

С минуту царило тяжелое молчание, только Паша и сотник потели усиленно. Потом воевода сморщился, неловко повернувшись и стало понятно, что двигаться ему больно. И, приняв решение, он словно огромное благодеяние делая заявил, что разрешает этому немчину осмотреть начальственное тело. Но если тот что болтать потом будет – ему язык отрежут.

Почему-то Пауль решил, что это вовсе не фигура речи и пустое сотрясание воздуха. Не тот клиент и время не то. Это реальная угроза, такая угроза, что аж язык немного онемел, словно чуя острую сталь рядом. Пришлось откинуть аккуратно ткань, прикрывавшую пациента. Задрать рубашку и приспустить подштанники (как эти московиты в таких нарядах жарким летом ходят – непонятно, сам Пауль не раз мечтал о шортах и футболке).

Болячка была странной, да и видно ее было плохо – света мало, хоть сотник услужливо и принес шандал с свечами. В паху, густо заросшем рыжеватой, курчавой шерстью кожа была вздутой, багрово-синюшной и действительно – словно соски торчали. Три штуки. Точно, как вымя у кормящей собаки. Только не то место и не тот случай. Осторожно потрогал пальцами влажную кожу. Отек тугой, а соски мягкие. Воевода зло зарычал, дернулся. Показалось даже, что намерился было в ухо двинуть немчину, но в последний момент сдержался.

Мдя. Черт его знает, что это за дрянь. В голову полезло слышанное ранее про чумные бубоны, они вроде тоже в паху бывают. А и толковали немцы, что мор в Московии имеет место. Мокрая спина похолодела. Но вроде сотник не боится и слуги тоже, а уж про чуму они тут наслышаны наверное… Хотя черт их знает, дохнут в Средневековье люди от болезней тысячами, что они тут знают… А вообще похоже на фурункулы. Головки-то эти – не соски же. Черт, пальцы липкие, не зря медом пахнет – явно мазали болящему место это медом. И вот тряпица сползшая, а в ней очень на помятую печеную луковицу что-то похожее. Так, делать-то что? Единственно, что Паша помнил твердо про всякие эти гнойники, что ни в коем случае их выдавливать нельзя, потому как не факт, что гной пойдет именно наружу, а не внутрь. Вроде надо вскрыть гнойник… Опять же антибиотики надо давать. Может и на чуму подействует, а?

Пошел по проторенной дороге, сказав, что надо привлечь светлые силы и помолиться. Сложил руки, забубнил. Двое московитов не споря присоединились.

Резать ножом воеводу очень не хотелось, да и не был уверен Пауль, что справится с этой хирургией как должно. Видел в паре роликов в «уголке подонка» как хирург пальцем в резиновой перчатке залезал в гноище и все там проверял, повторить такое Паштет не взялся бы. Но хотя бы отток сделать, тогда отек станет не таким болезненным. И дренаж туда засунуть стоит…

Дальше время тянуть уже не стоило. Потребовал самой крепкой водки, тряпиц, кипятка. Воевода все не без удивления перечислил вызванному слуге. На удивление быстро все принесли. Гордясь тем, что руки не слишком сильно трясутся, протер тряпицей, смоченной в остро пахнувшей водке нож, кожу, отчего воевода шипел и ругался сквозь зубы. Оттягивая время пыряния ножом – намазал йодом, не шибко будучи уверенным, что делает все верно. Наконец проколол податливо вминавшиеся головки кончиком своего живореза. И впрямь потекла белая густая жижа с кровью. Что смог – убрал, остальное прикрыл чистой тряпочкой. Вымыл свои руки, вспомнив с опозданием, что надо было это и в начале сделать.

Покопался в сумке, нашел эритромицин. Его еще оставалось достаточно, чтоб кормить пациента неделю. Добавил того же безотказного найза, выкатил таблетку темпалгина и завершил аспирином. Глянул на тушу воеводы и добавил для самого себя неожиданно еще и другого антибиотика. И еще одну таблетку – третьего. Воевода глянул очень хмуро и недоброжелательно, явно хотел потребовать, что чертов лекарь сам таблетки первым съел, но видать припекало его – схарчил поданное лекарство без споров. Устало откинулся на подушку, сделал короткий властный жест пальцами. Сотник тут же прихватил Паштета за локоток, потянул долой из спальни, кланяясь.

Теперь оставалось только ждать. Обратно к немцам не вернулись – оставили в доме воеводы. Постели не досталось, спать пришлось на лавке, правда и длинной и широкой, да и постелено было что-то мягкое. Как провалился.

Ночью Паша проснулся от суеты, сильно удивился увидев бледного сотника с парой стрельцов.

- Воеводе худо. Огнем горит! Что ты ему дал такое?

Продравший не без труда свои заспанные глазенки Паштет, с трудом удержался от нервной зевоты. Постарался принять спокойный и уверенный вид. Врач – от слова «врать», это он помнил.

- Велено было лечить быстро, потому и кризис такой. Так-то лечить подобную хворь два месяца надо.

С трудом удержался в конце, чтобы не ляпнуть что-либо неуместное, типа «никаких гарантий дать нельзя, пациент и помереть может, это вполне вероятно». Не поймут тут такого. И еще стало очень страшно. Особенно, когда сотник тихо напомнил, если окажется, что воеводу над всей Москвой пришлый лекарь отравил зловредно – плохо будет всем. И ему, сотнику, тоже. Потому как у воеводы есть враги, начнется сыск – по чьему наущению злодейство гнусное сотворено, а сыск тут ведут люди опытные, умеющие добывать правду подлинную, подноготную. Потому, немчин, хоть колесом ходи, а воеводу спасай!

Сам стрелецкий офицер тоже был бледен и взволнован. Чувствовалось, что он все принимает близко к сердцу и, судя по его внешнему виду и выражению лица, во время боя так не боялся. Потому Паштет собирался, как в армии по тревоге. Подогревало еще и то, что он помнил с давних времен, что это такое – подлинная и подноготная правда – кнут-длинник, которым можно было перебить человека до позвоночника первым же ударом, да иглы под ногти – отличное средство получения той самой правды.

От воеводы пыхало жаром. Лежал больной разметавшись и что-то тихо говорил, показалось самочинному доктору, что немножко бредит пациент. Ладонь ко лбу – не понятно, омозолела ладошка за последнее время, теплоизолировалась. Потому тыльной стороной приложил – да, мало не обжигает.

Судорожным напряжением всего мозга и всех извилин попаданец вспомнил, что ему мама делала, когда сам с температурой высокой валялся. Питье надо дать! Много! С брусникой! Влезло не к месту, что канониры охлаждали раскалившуюся пушку уриной, сожалея, что нет уксуса. А почему не к месту? Вполне уместно! А еще водки осталось много крепкой, вон как стояла в штофе граненом, так и стоит, поблескивает.

- Сделать немедля напиток! Питие! С брусникой и немного меда, можно добавить вина, если есть. Дать воеводе пить. Принести уксус, обтирать руки и ноги, мне дать чистую тряпицу – на лоб с водкой положить. И еще одну тряпицу чистую, больное место обтереть. Быстрее! – велел как можно более спокойным голосом, вспомнив сержантские интонации.

Слуги засуетились, но видно, что порядок в доме поставлен правильный – мигом, как по мановению волшебной палочки доставили требуемое. Обтирать хозяина не взялись, не по чину. Пришлось это делать самому лекарю, обтирать, менять повязку мокрую на голове, хорошо – бритая у воеводы башка была, словно татарин какой. Подсыхал компрессик-то очень быстро. Сушилка, а не голова!

Что удивило – отек в паху уменьшился, поблекла синюшность и багровость, если б не жар лютый – так сказал бы, что виден толк в лечении. Но вроде как судороги были у воеводы. Сводило ему руки-ноги. Тошнило его и под утро – пропоносило. Хорошо слуги рядом старательные, полезная штука – слуги. Хотя Паша, не глядя махнул бы всех этих слуг на толкового фельдшера или хотя-бы медсестру.

Когда стало светать с трудом разогнул спину. Все в наклонку же делал. В который раз полез в сумку. За ночь чего только не передавал болящему. Тот исправно все глотал, хоть и суровый дядька и властный, а выздороветь очень хочет.

И только глазами сверкнул, когда Паша толок таблетки активированного угля. И сотник тут же бывший – тоже глянул странно. К полдню температура спала. Больной, слабый как новорожденный котенок поел киселя и уснул глубоким сном. На цыпочках вышли все из спальни.

- Не помер бы, черт гладкий – мелькнуло в мыслях у Паштета. Перевел наконец дух. Да когда же в этом чертовом времени отдохнуть-то получится? С такой ностальгией вспоминал удобное кресло перед компом и любимый диван! Не ценил обалдуй!

А сотник как бы невзначай вопросил о том, почему решил лекарь от яда уголь давать? Глазастый, мерзавец!

- Гной – это яд. А уголь – он органон чистит. Ну тело человеческое очищает. И от ядов тоже – выкрутился Паша.

Странно усмехнувшись, сотник несогласно помотал головой. И сказал вроде и понятное, но в голове у попаданца не уложившееся. Переспросил. Стрелецкий начальник не заставил себя упрашивать – повторил сказанное. Получалось с его слов, что европейские лекаря, наоборот в раны добавляют навоз и чужой гной, чтобы так рана загноилась и очистилась, гной, истекая, рану очищает дескать. Потому чем больше гноя – тем рана чище!

Фон Шпицбергена натурально передернуло от омерзения. То сало человеческое на повязки, то масло кипящее в раны, то еще и это… Сотник тонко усмехнулся. Но быстро посерьезнел, когда лекарь по возможности подбирая понятные слова растолковал, что если человеком что-то исторгается, то это – для человека вредно и не нужно, потому и избавляется от того органон. И обратно запихивать в человека хоть кал, хоть рвоту, хоть мочу – нельзя. А гной еще опаснее, потому тот, кто так делает – тот не лекарь, а мерзкий убийца. Пожал стрелецкий офицер плечами. Вот как из пушек стрелять или из мушкетов – тут с немчинами спора нет, все одинаково. А медикусы – черт их разберет, кто прав. Не воинского ума это разбирать.

Павел, глядя на собеседника вспомнил древнюю хохму, что плох тот врач, который не скажет пациенту первым делом: «Да какой дурак вам это прописал??? Вы ж от этого умрете!» Улыбнулся грустно тому, что прочно встал на врачебную стезю. Хоть и не умеет ни черта, но уже мыслит по-врачебному. Во всех смыслах.

Мда, наука передовая в Европе… Ничего не скажешь! Вышли во двор, сели на лавочку, в тенечек. Слуги маячили в отдалении, вблизь никто не совался. Похоже создавали полосу отчуждения для своей же безопасности в случае чего.

Устали оба, но ни есть, ни пить не хотелось, не полезло бы в глотку ничего. И Паша понимал, что еще ничего не кончилось – помрет воевода, будет кисло.

Спросил через силу – много ли у воеводы врагов? Неужели и впрямь если бы что плохое стряслось, то пошел бы жестокий сыск? Сотник, печально улыбнувшись, ответил вопросом – а у кого врагов нет? Чем выше человек поднялся – тем больше чужих ног оттоптал и дорожку многим перешел. И мстить за содеянное желающих много.

С этим Паша спорить не стал. Все же и голова у него была на плечах и глаза видели и уши слышали.

Заговоры и интриги могут быть на любом уровне. «Теория заговора» блестяще показана была даже в клипе «Smile» певички Лили Аллен. Какая уж тут конспирология - все наглядно и с песней! Приревновавшая своего парня деваха устраивает ему веселую жизнь, наняв знакомых гопников, чтобы те ему набили морду, отняли телефон с ключами и разгромили вдрызг квартиру.

Деваха тут же «случайно» встречается с только что избитым хахалем, вовремя выйдя из - за угла ему навстречу и старательно сочувствуя, отводит его в ближайшую забегаловку. Где так старательно ему сочувствует, что подливает в кофе слабительное, а с трудом добежавший до дома чувак обнаруживает, что унитаз плотно забит – старательные гопники туда заколотили весь его небогатый гардероб, плотно переплетя шмотки и утрамбовав их ногой.

Одна радость – цел особый чемоданчик с набором пластинок – паренек пострадавший – диджей в ночном клубе. Но когда он туда прибывает на работу, то оказывается, что все пластинки в запертом чемоданчике процарапаны насмерть и паренек гробит работу клуба, сорвав вечеринку.

А милая девочка идет по улице и улыбается от счастья. Она специально особо попросила гопников чемоданчик отпереть, продрать пластинки, каждую, с обеих сторон после чего аккуратно дипломат запереть и поставить на место. Единственный был островок благополучия в разгромленной квартире с переломанной мебелью.

И понятное дело, что если паренек был бы конспирологом, то он бы задумался над тем, что как-то все его несчастья очень уж густо повалили и пожалуй, дошел бы до мысли, что да, тут есть заговор и пружина его – бывшая подружка, сука злобная.

А те, кто потешаются над самой возможностью возникновения заговоров – так и будут уверены, что это все случайность, просто звезда Сад-Ад-Забих зашла за созвездие Козерога в третьей фазе Луны. И бывшая – милое существо, посочувствовала, ага. Проявила участие.

Самая большая хитрость Сатаны – убедить всех в том, что его в мире не существует. Нет злого умысла, есть только чистые случайности! Никак иначе!

И уж если даже на семейном уровне заговорам есть место – что говорить про заоблачные властные вершины, куда люди в прямом смысле лезут по трупам, не чураясь предательства, обмана, подкупа и прочих подобных милых деяний. Каждый, кто у власти – отличная мишень для конкурентов. И если будет проявлять глупое благодушие – его схарчат за милую душу, только косточки хрупнут.

Никто жалеть не будет, еще и посмертно грязью обольют, как обошлись историки с тем же папой и сыном – неудачливыми Петром Третьим и Павлом Первым, про которых рассказывал в аэропорту старый доктор. Им бы простили любую жестокость, усиди они на троне, но они не рубили голов и не устраивали утро стрелецкой казни. Потому про них потом и рассказывали всякие гадости, что, дескать, оба были сумасшедшими идиотами.

Потому и померли – один от желудочной колики вилкой, а другой – от апоплексического удара табакеркой. Не важно, что там было на самом деле, важно, как написали победители. Благо оправдаться было нужно и жене – свергнувшей и убившей законного мужа, помазанника божьего, да и сыну, который если и не отцеубийца, то уж всяко – пособник и укрыватель. А уж придворных подхалимов, которые напишут, что государю или государыне угодно – полно.

Власть – очень сладкий пирог… И вокруг него кормятся ловкие люди, выполняющие любое желание властителей. Нет там места правде.

Удивило Паштета в свое время, когда он заинтересовался Владом Дракулой, глянув фильм про этого вампира. Так заинтересовался, что выкопал удивительное – нормальный был князь, достаточно толковый. Ни разу не вампир. И не массовый убийца. А пошло все с весьма злого немецкого памфлета, написанного еще при его жизни – бодался Цепеш с немцами из-за таможенных споров, куска территории и прочих мелочей. Вот соседи и вылили на него ведро дегтя. И так ловко написал тот средневековый писака (талант явно был у человека!), что мало не чертом рогатым предстал валашский владетель.

При том на самого Влада Дракулу устраивали несколько заговоров, дважды чудом жив оставался, да и жизнь с троном потерял при последнем – удачном – заговоре. А его отцу при активном участии бояр отрезали голову, брата живьем закопали – весело там было. Он, ответно, заговорщиков карал по - всякому и те же немцы, и венгры писали потом, что только одних бояр – то есть самых знатных чинов – убил он за один присест 20 000. Так что весело там было. Особенно если учесть, что казнили 10 бояр, а соседи – немцы привычно преувеличили чужие беды в 2000 раз. Обычное дело, как вранье, так и казни и заговоры.

Как, впрочем, при любом троне. Английские историки только крупных заговоров против Великой Елизаветы восемь штук насчитали, а мелочи – аж четыре десятка самое малое. Понятно, что приходилось заговорщиков казнить по-всякому, куда денешься, если жить хочешь. Совершенно законно, оправданно и необходимо!

И среди этого придворного повсеместного ужаса только Иван Грозный торчал злым тираном, ибо только про него писаки заявляли, что никто против него не злоумышлял, никаких комплотов не составляли, все служили истово и верно, а он, злыдень, всех безвинно карал. Такие ему, гаду нехорошему, благочестивые подданные попались, просто ангелы во плоти. А жену свою, Марфу Собакину он явно сам отравил.

И первую жену, Анастасию Романовну – которую нежно любил, явно ведь тоже он траванул. И Марию Темрюковну опять же. Разве можно думать, что кто-то другой постарался? Это за рубежом королевский двор – клубок кровавых интриг и заговоров, у Ивана-то такой игры престолов быть ну никак не могло, ведь его окружали милейшие и честнейшие люди, как про них можно подумать дурное? Все сам тиран, все сам. Это за рубежом всякие Гамлеты и брат брата убивает ради короны, но чтоб у Ивана такое?! На Святой Руси???

Пожалуй, мамашу свою тоже, наверное, именно он ядом угостил. Никак не бояре, которых Елена Глинская отперла от руления государством, разогнав опекунский совет при малолетнем сыне своем и установив свое регентство, отчего ряд бояр и князей сугубо и строго от огорчения помре по тюрьмам и в ссылке за пару месяцев. Понятное дело, что никакой драки за власть на московском троне быть не могло, как можно такое думать?!

Сейчас уже все чаще думалось попаданцу, что он все же определил время – и здесь как раз тот самый Иван правит. Прозванный за жестокость Васильевичем. И одетые в черное скорее всего – опричники. Правда, по канону должны они были возить с собой отрубленные собачьи головы и метлы, чего он ни у одного конника не увидел. Но тут могли быть и последующие искажения разных фантазеров-писателей, что считали себя историками.

Много нестыковок на манер общеизвестных бердышей у стрельцов, которых Пауль ни у одного не видал, зато видал железные шлемы, что тоже вроде как не соответствовало образу принятому. Потому теперь он, нанюхавшись до рвоты запахом трупнины иначе относился к разной как бы исторической писанине. Кому понравится таскать все время с собой дохлую гниющую башку какого-то пса? Опричники вполне обычные люди, не некрофилы.

И сражения, в котором он принял и сам участие не припоминал. Но это как раз нормально. Не удивляло. По давней российской традиции – поливать говном предшественника - последнему Рюриковичу от утесняемых им Романовых досталось полной меркой. Да и потом хорошо о нем отозвался только тиран Сталин, даже фильмы про него снимать стали, но после Сталина все на круги своя вернулось. Никаких побед и успехов у жутких тиранов быть не может – только мрак, провалы и кошмар.

Попадалось на глаза Паштету исследование костей покойного семейства. И как человеку, не чуждому подумать иногда – бросилось в глаза несколько странностей.

Получалось так, что у Ивана ртути и мышьяка было в разы больше, чем в норме. Значительно – больше. И у старшего его сына – тоже. И у первой жены – обильно. Не помнил точно, но вроде как раз в тридцать выше. А у третьего сына Федора – в норме. При том первые двое детей Ивана от любимой жены – нормальные, здоровые были. Один от сильнейшей простуды помер (а от воспаления легких и посейчас люди мрут за милую душу), другого якобы папа жезлом угробил, только вот на момент болезни и кончины расстояние между папиным жезлом и сыном было великовато. Длинновато, для даже царского жезла из бивня нарвала. Какие бы ни были у папани длинные руки – не дотянуться.

А Федор был «блаженный» - то ли глуповат, то ли слабоумен, то ли еще что. А уж последний Дмитрий – и вовсе эпилептик. То есть видать, что чем дальше, тем папа был хворей и хворей. И писали умные люди, что такое вполне бывает при отравлении родителей ртутью. Тогда дети рождаются неполноценные. (Хотя тот же Гай Юлий, который еще и Цезарь – был эпилептиком, а здоровым морду утер).

Да и изменение характера Ивана, как писали, очень похоже на симптоматику отравления ртутью – перепады настроения, агрессивность, вспыльчивость, тревожность, мнительность. У «доброжелателей» Ивана ответ был готов – разумеется, сифилис он лечил. Правда не было никаких на этот счет данных, кроме сосания пальца поздними писаками. Или совсем не пальца. Благо сифилис на костях отлично следы оставляет.

Но «какая разница»? Писака может ляпнуть что угодно. Раз – и у того же Дракулы полстраны уже бояре, ага. И всех казнил поголовно, один остался. Бумага – все стерпит, валяй, не стесняйся!

Как ни старался Паштет, а ничего внятного вспомнить не мог про этого царя. Хотя, немного подумав, что делать после всех напряг было непросто, припомнил разрозненное – ну да, Астрахань брал, Казань брал, Шпака – не брал! Вспомнил, что при Иване Грозном было полно толковых реформ, но какие – хрен назовет, территория Руси увеличилась вдвое, многие народы под корону перешли – и причем вполне добровольно. И еще такой нюанс всплыл – добился Иоанн звания цезаря – царя по-нашему. До него правили Русью всего лишь князья. Великие – но всего лишь князья. А это статус иной и почет стране тоже. Князей – как собак не резаных. А цезарей – по пальцам на руке пересчитать можно. И стать таковым – очень не просто. Не просто самоназваться – а чтобы и соседи признали таковым.

Ненависть к царю у последующих правителей вполне была понятна – он посмел казнить представителей элиты! Такое не прощается и потому хула ему была обеспечена. Как и тому же Николаю Первому, что посмел повесить аж пятеро дворян.

Можно десятками тысяч казнить быдло – за это только восхвалять будут. Как ту же Екатерину, разгромившую люто и кроваво Пугачовский мятеж. Но элиту трогать нельзя! За это и Сталина анафеме предали. Можно втихую травить друг друга, допустимо удавливать по тюремным камерам, заморивать голодом или топить в ссылке. Но – тихо. Свои люди, сочтемся.

Нельзя казнить прилюдно, давать понимать быдлу, что элита – такие же люди из мяса и костей, корыстные и не всегда умные. Для простого народа – это небожители бессмертные, которым вольно творить что душеньке угодно. А тут вдруг раз – и полубог ногами дрыгает, в петле веревочной на общем обзоре язык вывалив. Некрасиво!

И уж совсем некрасиво оттирать в сторону дворянство и создавать вместо старого, заслуженного – новое из всякой сволочи и теребени. Уши, хоть и оттоптанные частой и близкой пушечной стрельбой – Паша держал открытыми. Слушал, что говорили вокруг, прикидывал. Доперло, что кромешников своих именно для замены дворянства старого царь создал. Но – не получилось. Новые дворяне не оправдали надежд. Потому сейчас уже не в фаворе. И это царю не простили. Ни старые дворяне, ни новые. Всех он обидел.

Но то - догадки. Если этот воевода с сучьим выменем выздоровеет – то очень может быть – пойдет Паштет и дальше чудодействовать. Не ровен час – и к Иоанну пред светлые очи предстанет. А таблеток – мало осталось. И как лечить от отравления? Может его и не травят, а жрет из посуды, раскрашенной соответственной краской. Вон в Древнем Риме – дохли художники и особенно маляры – быстро. Потому как красочки с ртутью и свинцом и соответственно пары от них – пока сохнут – самое оно для сдохнуть. Запомнилось, когда по развалинам Помпей водили. Причем раньше дохли те, что имели дело с красной краской, а вот маляры с голубой жили дольше, хотя она и была в разы дороже и покрашенная голубым вилла нагло показывала невиданное богатство своего хозяина.

Грустно усмехнулся, вспомнив, как потешался над незамутненным приятелем Лехой, оказавшемся в том времени, о котором не знал ничего ровным счетом. Попаданец никудышный, да. А теперь сам ровно в том же положении.

И ничего в голову не лезет, тем более что, потратив массу времени на подготовку к портированию успел Паша убедиться – все очень не просто и залихватские успехи книжных попаданцев, одним махом создававшим у потрясенного Сталина под носом за неделю линкоры и космоносцы космофлота с лазерными пушками – сказки почище Ивана-Дурака со щукой и самоходной печью.

Во всех этих широкозамашистых свершениях обязательно упущены мелкие детальки, от которых все задуманное рушится сразу и наповал, как слон, убитый в лоб тяжелой винтовочной пулей.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

И не знает Паша тут ни черта вовсе. А успел уже убедиться – тут жизнь нимало не проще, чем в его время. И хитросплетений масса – причем самых непонятных для человека из постсоветского времени. Причем у наемников свои тонкости, у крестьян – свои. А уж про дворян и говорить нечего. Причем для них все это понятно и известно, а он дуб деревянный в хитросплетениях. Даже деньги толком не научился считать. Вот чертов Шелленберг прекрасно понимает разницу «копейки» от «саблинки», такой же монетки, только всадник на аверсе (или это реверс монеты?) не копье в руке держит, а саблю.

Они тут рыбы в воде, а он, Паштет, - как неуклюжий водолаз.

Мысли так утомили, что незаметно для себя заснул и тут же – вздрогнув всем телом, проснулся, потому как лезла к нему щелкающая зубами залитая кровью жуткая харя, а ни руки не поднять, ни головой не боднуть.

Надо же, сплошные приключения, а как бы он с удовольствием посидел в пивнушке за кружечкой холодного пива… Казалось там – скучно живет, остроты не хватает, так больше жить нельзя! Так бы и дал себе, дураку, в морду!

Но с другой стороны – есть чем гордиться. Устал, конечно, ан много чего свершил!

Передернуло ознобом по спине, когда вспомнил последний бой. И теперь наконец понял сам – что такое рукопашный бой. Не киношный или книжный – а вот такой, когда врага руками – пашешь. Ножом в бок, прикладом – в лицо. В человеческое лицо и живые глаза. Окованным прикладом со всей силы – хрясь! С треском костей и рвущегося мяса, с длинными кровяными брызгами! И счастье бурное, что поломал там все и этот – уже не встанет. И совершенно нет дела до его седенькой старушки-мамочки.

Родители у Паши были еще советского глупого воспитания, гуманизм, то се, все люди - братья, человеческая жизнь священна, слезинка ребенка…

Каким верхом идиотии все это отсюда смотрелось.

Гуманизм ставит в центр человека. Сразу тонкость - человека как категорию или конкретного засранца? Допустим, второе. Что конкретно нужно для него делать, используя все ресурсы? Сделать из него бога? Опустить его в пиво и посыпать колбасками? Позволить срать на голову другим людям?

Человек есть ресурс. Его долго растить. От него всегда можно получить пользу, хотя бы мыло сварить. Настоящий гуманист насквозь видит, сколько с какого человека можно максимально получить для общества, и знает, как это устроить. Поэтому он естественным образом относится к человеку так бережно, как тот реально заслуживает.

А по возможности с походом. Тот человек, который трагическим образом не может быть полезен, зато представляет для общества опасность, так и просится на утилизацию в рамках все того же гуманизма.

И что бы там ни говорили – а не годится тут гуманизм, когда тебя самого хотят зарезать или погнать в рабство, что немногим лучше. «Чтобы получить лекарство, дающее здоровье и молодость, надо взять большой глиняный сосуд, поместить туда живого рыжеволосого раба и залить его медом, после чего сосуд закрыть плотно и выдерживать пять лет в прохладе и не на солнце. Раба перед этим кормить орехами и последнюю неделю не кормить, а только поить чистой водой. Полученное лекарство можно принимать с разбавленным вином, и оно омолодит и очистит организм» - запомнился старинный римский рецепт… А в Риме культура куда повыше была, чем в Крыму. Вся европейская цивилизация на Римской основана – и даже деление города на кварталы, названия улиц, многоэтажные дома и странноватая привычка европейцев не считать первый этаж жилым – все оттуда. Готовить в Риме запрещалось в многоэтажках, потому на первом этаже были фаст-фуды (они тоже оттуда корни тянут) и магазины.

Помотал со сна отяжелевшей головой. Вздохнул.

Сидящий рядом сотник усмехнулся тонко самыми уголками губ.

- Что, лекарец-ста, на поправку дело иде?

Черт, дорого бы дал Паша, чтоб говорил его знакомец нормально, как Паштетову уху привычно. Как в книжках про попаданцев. Эти же словесы и понимались и переводились через пень-колоду. Но по виду собеседника судя – подошедший недавно здешний слуга, одетый куда побогаче, чем сотник, но державшийся с явным уважением, почтительно что - то даже не шепнул, а быстрыми пальцами ловко показал.

И сотник потаенно огляделся, выдохнул с облегчением.

Не сказать, чтоб попустило, но видать – стало боярину легче. На поправку пошел.

Надо бы порадоваться, но усталость чугунная, словно на плечах свинцовые грузы.

- Должно было помочь. Всегда помогает – сказал Паштет. Немного подумал и добавил, что случай – тяжелый, так что…

Не нашел что добавить, вздохнул. Огляделся. Бездельно только они двое сидели, остальные, кого глаз видел, были заняты, включая совсем маленькую босоногую девчонку, которая зорко глядела за десятком гусей, щипавших траву. Размером она, пожалуй, сама была как крупный гусь – но с хворостиной и потому ее слушались здоровенные птицы. Паштет к ним относился с опаской – было дело щипанул его такой вот – и оказалось, что клюв у того буквально с зубами, больно было сильно и царапины серьезные остались.

Глава 15. Казанский сериал.

Сотник огляделся внимательно по сторонам, потом, придвинувшись к уху негромко стал что-то говорить. Паша забухтел, чтоб попроще выражался его собеседник. Не получалось велелепое многоглаголенье промптом перевести. В этом чертовом старом русском языке многие слова означали совсем иное, что потом означало. Уже умаялся раньше Паша, пока допер, что «могила» – это холм, а «короста» – это гроб. Теперь непонятное было в том, что говорил сотник сейчас. Понял, что князь Юрию не очень приятно, когда при нем говорят о прелестных письмах. Не любит боярин такового совсем. И лучше рот на замок, чем такое баять. Опасно это.

Сотник усмехнулся и словно с дитем малым стал разговаривать, подбирая словесы попроще. И как бывает с непонятным языком – все не шло не шло, а потом мозаика сложилась. В молодости князь попал в опалу царскую, когда Иван Великий поймал князя и его брата на подделке грамот о владении деревни спорной. Там запутанная история была – один их родич деревеньку заложил по-глупому, а братья взялись ее возвращать именно прелестными письмами, представленными в суде. Почему-то слово «прелестные» сотник выговаривал как-то неодобрительно и даже брезгливо. Про ненастоящесть писем Паша понял, как и то, что эксперт – царь быстро подделку обнаружил и раздал всем сестрам по серьгам.

- И с полутретьястаж рублев пошлины и убытки на них взяти повелел государь! – закончил рассказ про суд сотник. Паша только головой помотал, не поняв числительное. Но главное понял – сумма была серьезная и наказание за представленные в суд поддельные документы впечатляло московита даже через столько лет. Документики, значит, подделываем с молоду…

Учитывая и свежую ложную грамоту о подходе царского войска, которая хана сейчас так напугала – видать и впрямь князь и боярин Юрий фальшак делать не чурался, и царь его за полезные подделки не карал.

Но от пришлого немчина намеки такие не понравились и потому тогда в беседе пациент похмурнел и посерьезнел. Пауль вывод сделал верный и пообещал сотнику скользкую тему впредь избегать. Собеседник явно обрадовался, что успеха добился в втолковывании немчину прописных истин, ликом посветлел.

И чтобы лекарь не понял сказанное превратно – де князь только и может, что писанину писать нелепую и прелестную – серьезно сказал, что боярин Юрий в пушкарском деле горазд и взятие той же Казани без него было бы долгим и куда сложным. Паша переспросил – и получил весьма точную и по-военному сухую сводку того, где и как командовал его пациент артиллерией – причем всегда – успешно, да и саперным делом ведывал не хуже – успешные подкопы с фугасами под стены Казани, решившие исход штурма и боярина Юрия дело было. Государю мил, доверенный он, потому при случае слово его государь принимает!

- Точно теперь – попался я к Ивану Грозному – с некоторым облегчением понял Паштет. С облегчением, но и с тревогой. Все же жуткие россказни про Ивана Террибля поневоле отпечатались в памяти. Сплошной ужас и кошмар в кровавом угаре!

И спросил сидевшего рядом московита – а он сам Казань брал?

Сотник отрицающе помотал головой и чуточку сконфуженно ответил, что мал был в то время. А дело было долгое и кровавое. Вот Азтаракань – да, оба раза брал. Но там не Казани чета была, куда веселее.

Опять не понял. Тьмутаракань – знал, даже был на руинах этого поселения, что неподалеку от Тамани. Азтаракань – слышал впервые. Переспрашивать толку мало, потому про Казань спросил. К стыду своему ни черта он про ее штурм не знал, откуда-то только кадры из фильма всплыли, где хищнолицые царь Иван да князь Курбский отирались около какого-то частокола, в который впивались татарские стрелы.

Как ни странно, а сотник с удовольствием взялся рассказывать, а так как был он человеком военным – то и говорил суховатым точным языком, отчего Пауль понимал, как ни странно, практически все. Редко переспрашивать приходилось, причем видно было – вопросы задает нелепые, для собеседника удивительные, потому как показывают – не понимает немчин в самоочевиднейших вещах ничего.

Картина развернулась неожиданная. Ужасная и страшная Орда по словам сотника получалась таким же нормальным феодальным государством, что и всякие Англии и когда количество претендентов на престол стало великовато из-за отсутствия контрацептивов в то время – среди них началась драка за этот самый престол, за Золотую Орду – так называли шатер Верхнего хана, шитый золотом и сверкавший под солнцем.

Символ, говоря проще, трона, которого у татаров не было как такового. Среди претендентов был и хан Улуг-Мехмет – внук того самого Тохтамыша, что было дело Москву спалил. В драке за столицу – смешно называвшуюся Сарай, хотя была солидным богатым городом - с Кичи-Мехметом и Барак – ханом этот самый Улуг проиграл и ушел в Крым, где и основал Крымское ханство. Но его вскоре и оттуда поперли. Тогда он пришел к Великому князю Московскому Василию, тому Великому князю, который из его рук ярлык на княжение получил, когда Улуг был еще главным в Орде. Думал населиться в захваченном им городке Белев, но Василий его попросил убраться ко всем чертям. Чем и рассердил своего благодетеля. Погорячился Вася благодетеля со счетов снимать! Вместо мирного решения вопроса и союзничества на будущее – двинул войска.

И тут-то и не получилось у князя дело. Войско его купилось на обманное татарское бегство и было разгромлено вдрызг, Улуг-Мехмет взял Василия в плен и выкуп пришлось платить невиданный, который собирали со всех без изъятия городов и деревень, отчего русичам вместо Василия стал милее его враг – князь Дмитрий Шеемяка. Всяко дешевле обходился. Тот этим воспользовался и попал Василий вскоре к своему врагу в плен. Там ему глазки-то и выжгли, отчего получил он прозвание Темный. Мстил Шеемяка за своего брата – Василия Косого, которому как раз Василий Темный до того глазки выдрал.

А Улуг-Мехмет нашел себе место – была раньше известная Булгаровская ярманка на Волге, но город Булгар уже много кто разорил и пожег не раз – и татарове и русичи, потому Улуг-Мехмет себе взял другой городок булгарский. И то ли это поселение и раньше звалось Казанью, то ли Улуг его так назвал, то ли уже сын его, но место было хорошо природой укреплено, крепости стоять в самый раз и потому горелый многократно Булгар зачах – к нему и купцам было легко доехать и войскам его без сложности взять, а Казань расцвела и богатеть стала невиданно.

Шеемяка был воин отменный, не тем будь помянут – а пищали он первый на Руси применил! Крепкий был и сильный, что бык, шею голыми руками мог свернуть кому угодно, потому в открытом бою его было не одолеть, он сам Василия громил несколько раз, а от яда помер быстро. Несло его и верхом, и низом дюжину дней – и помре враг Московского Великого князя. Курицы поел с мышьяком. Повара Шеемякиного по приказу Темного подкупили.

Тут Паштет подумал, что он как раз читал именно про этого Дмитрия, только звали его Шемякой – попадалось, что шведы, грабя в Смуту Новгород выбросили из гроба в храме Юрьева монастыря целехонькое тело в богатой одежде, одежку-то прибрали, а мумию кинули. Точнее не кинули - а поставили стоймя голяком у входа в храм в виде добротного европейского солдатского юмора. (Ровно то же самое в виде доброй шутки проделали и немецкие солдаперы в Первую Мировую, ограбив саркофаг с телом герцога Бирона, даже и сфотографировавшись с ним на групповом снимке, для чего напялили бывшему герцогу на башку германскую каску).

Нетленность же признавалось явной святостью покойного и решили новгородские попы, что это мощи святаго Федора Ярославича, князя – подростка. И поклонялись святому, который после революции, когда уже большевики взялись могилы трясти в поисках ценного чего, оказался и не святым и не подростком и не Федором, а сорокалетним Шемякой, каковой от мышьяка так обезводился, что и не сгнил.

В хитросплетениях княжеских отношений сотник был как рыба в воде, а Пауль запутался в враждовании и подписании докончаний и принесений присяг, нарушаемых тут же. Такой сериал получался, что куда там простоватой и примитивной «Игре престолов».

Факт то, что Василий Темный с татарами пытался дружить по мере сил, а почитаемый новгородцами (а они уважали всех, кто против московской власти был) Шеемяка – был против татар. Тем же было все это глубоко пофиг и грабить они являлись и вместе, и поврозь и солонее русичам стало, чем когда Орда была целой, а не развалилась на кучу отдельных княжеств, ханы которых теперь старались себя поставить должным образом – в первую голову за счет грабежа соседей. Одного сытого льва проще прокормить, чем десяток голодных гиен. Тем более, когда каждая мнит именно себя потомком того льва и требует почитать именно ее и платить именно ей, а то – накажет. Потому русские платили дань и в Сарай и в Казань и в Азтаракань и в Бахчисарай. Татары, собирая выкуп за Василия Темного сели по русским городам на кормление, в многих были построены мечети. Набеги на Русь «за полоном и хабаром» шли каждый год и со всех сторон. Русские дружины отвечали тем же, зачастую действуя на манер новгородских ушкуйников. И конно и водой на судах. Пара больших походов хоть и имела успех – пленных отбили, да пугнули татар хорошо, но из-за сложностей с едой и разрозненностью действий Казань не взяли.

Повоевали. Да.

Обычная нормальная жизнь, полная приключений и развлечений.

Когда Улуг-Мехмет помре, сына его Касима братья выгнали взашей в ходе драки за трон, и он обосновался у русских. Касимовским ханам тоже дань платилась.

Только после стояния на Угре такое положение дел закончилось.

Дальше случалось всякое. Были соседи, как соседи – и воевали и дружили. Как полагалось крупному торговому городу – в Казани интриг было невпроворот, долго ли коротко - в скором времени Иван Третий смог ханом Казани поставить прорусски настроенного чингизида Мухамет-Аминя из касимовских. Только такое ударило по кошелькам тех купцов, что рабами торговали. Без русских рабов – какая торговля! И Мухамет-Аминя турнули, Казанью же стал владеть его родич - Алегам. Потом Мухамет-Аминь смог поднять восстание и выгнать Алегама из города. Но тот вернулся с союзными ногаями и снова трон занял.

Великий князь Иван того не стерпел, войска собрал – а теперь уже удельные князья самовольничать не могли, все собрались. Казань осадили, и жители ее сами Алегама с семьей выдали русским и ворота открыли.

Остался править принесший присягу великому князю Мухамет-Аминь, да с ним же московский наместник остался – Шеин. Стало казанское ханство уделом в московском княжении – как Новгород или Галич. А в титлах великого князя появилось и «князь Болгарский».

С Казани притом дани русские не брали и богатела она быстро.

Но не все богатели.

Убытки же торговцам рабами карман жгли. И в итоге устроили они мятеж, Мухамет-Аминя по шапке, наместника за ворота и пригласили править и володеть сибирского чингизида – Мамуку-царевича.

Он прибыл – и казанские горожане мало не в голос завыли. Они-то торговцы и городские жители, а Мамука – дикий кочевник. И свита его такая же. Дикари неграмотные, политеса не знающие. И к Казани он отнесся как полагается такому дикарю – как к законной добыче. Налоги такие вскрутил, что торговля замерла, любого казанского жителя, не глядя на его знатность, сибирский воин из свиты нового хана на улице мог догола ограбить! Без наказания!

За год Мамука-царевич так разорил город, что казанцы волками выли. Словно Мамай прошел! И когда по весне хан начал военный поход на Русь, получилось срамно – казанское войско ночью тихо от него ушло обратно домой и в городе затворилось. Хан мигом вернулся под стенами дюжину дней бесился и уехал со свитой не солоно хлебавши. От злости, бают, по дороге и помер. А может и не от злости.

Паштет ухмыльнулся. Да, «Игра престолов» с «Проклятыми королями» - детский праздник по сравнению с тем, что тут творилось. Сотник кивнул и продолжил свой сказ, отчасти из-за множества странных имен напомнивший Паулю каноничное «Авраам родил Иакова, Иаков родил Исаака, Исаак родил…».

Только все были Мехметами-Мухаметами и потому получалось еще однообразнее.

И тут же опять усмехнулся попаданец. Потому как ханская чехарда продолжилась. Опасаясь мести сибирских татар, казанские обратились к Великому князю Ивану с просьбой дать им хана, но не прошлого, Мухамет-Аминя, а брата его Абдул-Латифа.

И русский владыка пошел им навстречу. И очень вовремя еще и войско прислал с воеводой Бельским. Как раз приперлись из Тюменского ханства оскорбленные братья Мамуки с превеликой ордой в восемь туменов (тут Паше показалось, что сотник щегольнул татарским словом, как потом любили козырять всякой иностранщиной его московские потомки). Ушли гости не солоно хлебавши. И ногаи тоже из-за забора киселя шляпой похлебали, когда пришли Казань грабить и уперлись в московское союзное татарам войско.

А казанцы угомонились, только через три года попросили заменить нового хана на старого, больно крут оказался. И им его поменяли на все того же Мухамет-Аминя.

Спокойно жили. Да на беду помре Великий князь. И тут же в Казани началась кровавая замятня. Началось на рынке – русских купцов избили и ограбили, а потом резня пошла-поехала по улицам. Многих московитов татары поубивали, не были готовы русичи к такому, врасплох их захватили.

Паша кивнул. Государство – как организм, пока в порядке – иммунитет сильный и всякие злыдни побаиваются голову поднимать. А как организм ослаб, так и герпес тот же тут как тут. Авторитетен был Иван еще тот Грозный. Боялись его и уважали. А помер – и страх пропал.

Бес поймет татарского хана – то ли он испугался, что свои зарежут, то ли, что опять русские явятся и его с трона опять погонят, а может просто басурман – но он тут же про присягу забыл и объявил войну Московскому Великому княжеству. Послов русских в темницу, казни по городу. И с войском в четыре тумена, да с два тумена ногаев Ямгурчея пришло – отправился старой дорогой Нижний Новгород палить.

Тут сотник усмехнувшись немного изменил заунывный повествовательный тон с серьезного на веселый, даже подмигнул хитро, видать было ему самому приятно о том баять, что раньше Нижнему доставалось от казанских, как и Вятке в первую голову и обиды они творили горькие, а в этот раз получилось еще хуже, потому как привыкли русские к мирной жизни и от татар зла не ждали. И тут под стенами – объявились вероломные соседушки. А все войска – с Литвой воюют, потому в городе и пушечный наряд есть и пищали, и всякого запаса много, но воевать некому. Людей военных мало, хоть стены крепки, да поставить некого в защиту. Беда городу! Полезут по лестницам приставным с разных концов – и все!

Зато было в Новгороде Нижнем две неожиданности для казанских – хитроумный воевода Иван Хабар-Симский да много-много пленных литвинов, которых там подальше от Литвы держали. Им воевода и пояснил доходчиво, что с Литвой уже замирение готовится и поехали бы тогда бывшие пленные по домам, но такая незадача, что придется всем литвинам, как и прочим жителям города в татарские рабы идти.

Что такое к татарам в рабы – известно было и литвинам хорошо, потому как при Иване Васильевиче покойном было Крымское ханство союзным Московии и воевало против Литовского Великого княжества. И потому как воевода предложил литвинам оружие взять и стены защитить – согласились без раздумий все пленные. И татары об крепость обломали зубы, еще и всыпали им полной меркой.

Штурмовать толком не получилось – много пороха и свинца было в городе запасено. Как только начинали собираться, так их со стен нарядом и одаривали со всех жерл, все под огнем, не подойти. Дважды пытались штурм содеять, оба раза провально, да еще и вылазки защитники все время устраивали. В плен татар много захватили, да с ними нашего дворянина некоего, коий был вор и ранее на татарскую сторону переметнулся и веру басурманску принял. Его сказнили, повесив за ноги на бревне, выставленном со стены.

Татарам то было в обиду великую, попытались его снять, попали в засаду под перекрест огнем, многих своих потеряли, а висельник так и помер с бревна свисая. Ядром из пушки свалили неосторожно подъехавшего хана ногайского, убив и его и коня под ним. После этого ногаи решили уходить, а татары их не пустили, пошла у них междуусобица, даже и с резней. Ушли с позором. От верного человека слыхал сотник, что оставили татарове пять тысящ своих мертвых воинов под городом. Половина тумена легла.

Паштет немного не понял, с чего это литовцы так радостно кинулись помогать. Это удивило рассказчика – по его словам получилось странное для попаданца дело – литвины были православными, говорили на том же языке, что и московиты и по всему вовсе не походили на известных Паулю современных ему литовцев, а были банальными русскими. Что-то такое колыхнулось в памяти читанное давно, что нынешние литовцы и не литовцы вовсе, а малое племя жмудинов, которое подобрало и напялило на себя чужую великокняжескую шапку.

И к прошлой славе Литвы оно, это племя, не имеет никакого отношения. Так, колония Тевтонского ордена, которую в войне с немцами литвины отобрали и присоединили.

Да, похоже, что бодались два русских Великих Княжества – Литва, да Москва. Только Литву съела Польша, да и Москву почти тоже слопала, но как обычно шляхту погубила их дурная гоноровость и напыщенное малоумие, как и всех, кто уже считает, что бога за бороду держит. Чуть-чуть им не хватило, чтоб вместо Российской Империи от можа до можа была Империум Польски.

А ведь уже в Кремле сидели! И польский королевич напяливался на царский трон! Да кончилось это сидение «польской солониной» как назвали людоедскую кулинарию оголодавших панов. До каннибализма шляхта докатилась, в Кремле сидя! Оголодали, идиоты самоуверенные. Паштет остановил поток размышлений – его напарник продолжил сказание.

Дальше сотник снова погрустнел и понятно было почему – новый Великий князь Василий Иванович не успел себя поставить, потому хоть войска собрано было много для ответа Казани, да без порядка дело шло. И с тем, кто начальствовать будет – сложно все оказалось, спорно. А поставленный верхним воеводой брат Великого князя Димитрий молод оказался и неопытен, советов же умных и слышать не желал.

Пришли под Казань, и он войска на штурм повел сразу, не дожидаясь, пока все соберутся, не обложив крепость правильной осадой, отчего конница татарская из города вышла без препятствий и в тыл русским ударила, когда они у стен с пехотой казанской сцепились. Кончилось почти разгромом, так мало ему, князь Дмитрию, оказалось – повторил штурм вновь! И это уже завершилось полнейшим разгромом. Вернулась едва ли десятая часть воинов, хорошо хоть Дмитрий в плен не попал и выкупать его не пришлось.

Татары, однако, мира запросили. Прислали послов, долго переговоры шли – но и пленных всех вернули, кроме тех, кого успели продать, и послов наконец возвратили.

Согласились опять быть под рукой Москвы. Угомонилось вроде все, опять торговля пошла, когда же бесов сын Мухамет-Аминь помре, Великий князь Василий Третий посадил на ханство в Казань Шигалея. Совсем малой хан был, отрок еще. И при том, как потомок рода Большой Орды – враг династии крымских Гиреев, что как раз Большую орду разгромили.

Слабый хан – большая беда. Гиреи зубастые, злые да к тому времени уже показали, что торговля рабами – это очень прибыльное дело, вложений мало, а доход куда больше.

Сходил, собрал соседей в рабы – как яблоки или грибы, а продал – так куда как монет больше! Да еще и пограбил в удовольствие! Зачем самим ткать или ковать? Пришел к соседям и забрал, что понравилось. Потому в Крыму считай ничем другим и не стали заниматься – основная статья дохода война и – продажа рабов, которых с удовольствием и италийцы разные и турки, и все прочие покупают. Опять же работа для батыров почетная, это не землей руки пачкать за грош или там корпеть над ремеслом! Пусть работают рабы. Мужчине к лицу воевать!

Понятно, что сторонников такого в Казани было много.

Очень много. И заговор против Шигалея составили умело.

Из Крыма стремительно после того, как почву унавозили посланцы и заговор был на ходу, хан Сахиб-Гирей с тремя сотнями воинов прискакал мигом. Шигалея с гаремом выперли с трона и за ворота. Русских воинов перерезали предательски, купцов побогаче и воеводу с послом – в темницу. Опять война!

И тут Великий князь Василий не углядел главной беды. Ему надо было не одну Казань теперь усмирять. Теперь и Крымское ханство и Казанское – вотчина Гиреев. Они – заодно. Именно – не союзники, а родичи и заодно. Литва – та союзником им стала, да только ослабела она от войн, смогли литвины только две сотни человек прислать, да пару пушек. Вся помощь.

А у татар самое малое десять туменов крымских, да пять - от Казани. И такой страшной силе противопоставить просто нечего – ведь война с Литвой идет, войска там.

И не успевают защитить Москву. Великий князь кинулся собирать, что можно, а то войско, что было татары разгромили, благо там воеводы командовали молодые – Бельский да другой брат Великого князя – Андрей Старицкий. Опять советов опытных воевод молодые в безрассудной надменности слушать не всхотели – и не стало войска, по частям перебили, а ханы Гиреи под Москвой соединились. Кремль с боярами осадили плотно. Взять не получается, но и держать осаду неохота. Награблено уже больше, чем увезти можно, да и главное, за чем пришли – вот оно. Руку протянуть.

И потому – тут сотник посмотрел в глаза Паулю со значением – татары потребовали от бояр, чтобы Москва признала себя вечной данницей Гиреям и чтоб князь Василий и его потомки платить дань стали безвременно! И стали, а точнее – легли бы под руку Гиреям навсегда! Теперь ханы будут князей опять на Руси ставить и ярлыки на княжение давать! Грабить смогут беспрепятственно. Как раньше было!

А иначе и город сожгут дотла и Кремль таки возьмут – знают, черти, что беженцев в крепость сбежалось множество, а еды там мало. Не будет осада долгой.

- Опять под иго? – понял Пауль. Он и слыхом не слыхал о таком лютом деле. Вот о победе при стоянии на Угре – слыхал. А о таком позоре – ни разу. Но видать не все заладилось у победителей, что-то пошло не так. О чем и спросил.

Сотник кивнул и сказал, что бояре такую грамоту по всем правилам выписали. Конец Великому княжеству Московскому, есть теперь великое ханство Гиреево. Сорок лет без ярма пожили – и вот оно опять. Все кончилось!

Но Бог не попустил басурманам! Бог и тот самый воевода Хабар-Симский, подвернувшийся на их пути!

Паша, слушавший уже как сериал этот рассказ усмехнулся. Все же говорящая фамилия у человека! Иван Хабар – уже звучит как песня, а он еще и Симский! Да еще и из рода Добрынских! Всплыло в памяти: Князь Олег очень любил вещи и потому его прозвали Вещим!

Отягощенные добычей татары двинули к себе по домам, а по дороге еще захотели чуточку пограбить, хотя уже и некуда, не утащить всего. Но жадность – она такая, никогда не бывает достаточно. А на пути был богатый Переяславль – Рязанский куда перевели сего воеводу. Повысили по месту за то сражение под стенами Нижнего Новгорода.

Штурмовать крепость ни у кого из татар охоты не было. Этого Паштет не понял, чем собеседника сильно удивил. Не, ну а как иначе – злые татарове, они как геена ненасытная, штурмовать и грабить города – сами не свои, как увидят – так и кидаются на приступ, а тут вдруг такой пацифизм, замешанный на крутом гуманизме! Амплуа же совсем иное!

Понятно, что немецкие слова сотник не понял, только удивился не менее Пауля.

Пояснил, как само собой разумеющееся, что были татары с полоном и добычей, дескать – какие тут бои? Пиявица ненасытная и то отваливается, когда кровушкой напиется!

Паше стало стыдно. Не так, чтоб уж совсем стыдно-стыдно, немного стыдновато, что своей головой не сообразил. Это только в кино бандиты, разбойники, грабители и пираты грабят и убивают из любви к искусству. В реале-то люди они практичные и без корысти шагу не ступят. Не гопота чай, солидные и серьезные люди. Пройдя по Руси огнем и мечом они как сытый удав или насосавшийся клоп уже не могли больше сожрать.

Нет, конечно, лишним добро не будет, мешочек монет или еще что малое, но дорогое место себе найдет, но идти драться всерьез? При полном обозе хабара, причем у каждого самого ничтожного татаришки уже и телеги набиты, и полоняне сидят кучей и скота наворованного стадо. Богатство – вот оно, в руках почти, только б до Крыма дотащить. А московиты бессильны и отнять не смогут. Но зато может отнять время и дорога. Нельзя засиживаться тут, надо домой – там все это натыренное станет именно Богатством! Идти же долго. И рабы попередохнут и скот, если не идти все время – откуда жратву на всех взять?

Потому осаду держать – нет резона. И идти на штурм, рисковать своей башкой бритой? А зачем? Домой надо, чтобы зажить по-человечески, продав рабов и бездельничая. Мыслями уже вся орда там – дома. И хана просто не поймут, если он велит идти воевать. Не ровен час, прирежут свои же. Потому как удача – птичка непоседливая. А дохлому уже и не пожить. Умирать же можно только пока голодный. А сытому – уже обидно.

Паша кивнул в ответ. Ну да, сколько атаманов шаек и капитанов пиратских судов сложили свою голову или вылетели вон только потому, что шли наперекор своим головорезам! Даже киношный и неправдоподобный капитан Джек Воробей то и дело терял свою «Черную жемчужину», потому как оставлял слишком долго без добычи команду. А уж в реале-то!

Блестящий пират Ингленд был высажен на остров потому как хотел награбить еще побольше, дорвавшись до торговых путей и забрав невиданный доселе куш, но команда посчитала, что ей уже нахапанного с головой хватит – и окончил свои дни матерый пират попрошайкой.

Да что говорить – атаман огромной банды Наполеон Бонапарт ничего не смог поделать со своей армией, когда та ограбила все ту же Москву (вот уж проклятое место для захватчиков!) и ни о какой войне и думать более не хотела, единственным общим желанием было увезти добычу обратно в Европу. И дисциплина рухнула и боеспособность – все к чертям. Когда богатство глаза слепит – ум молчит. Корысть все заслоняет! В итоге все кончили плохо.

И чем татары лучше? Да ничем. Понятно, что хан ни черта не мог с ними сделать.

Потому вместо штурма – не сумев захватить ворота с ходу, набегом, хан решил воспользоваться грамотой, в которой он – теперь Хозяин земли русской!

На стенах бдил караул на совесть и ворота закрыли накрепко и фитили у пищалей дымком исходили. Потому вступили с воеводой в переговоры. От татар послом был прохиндей Евставий, дворянин многожды присягу нарушивший, бежавший из Литвы в Москву, удравший потом опять в Литву, а оттуда – к татаровам. У хана он был с отрядом казаков. Хотелось этой протобестии подняться ближе к трону, потому пустился этот пройда в хитромудрые игры, продавая воеводе в знак доброты хана полонян и добиваясь простого – чтобы как положено открыл тот ворота перед своим новым господином.

И дал войти татаровам в город.

Иван Хабар на то согласился, развесив уши на пол-локтя в стороны. Только попросил прежде, чтоб грамоту ему ту показали. А уж он, как верный слуга, по грамоте и поступит! Хан отправил грамоту с Евставием, который был горд и счастлив – все, теперь он ближняком станет!

Когда воевода взял грамоту в руки неожиданно громыхнули все крепостные затинные пищали, накрыв залпом всех, кто у стен расположился. И еще раз из самострелов и просто пищалей! И еще!

Иван Хабар страшно огорчился – он же грамоту прочесть не успел, а эти неслухи – пушкари пальбу открыли! Не иначе неслух и басурмен немчин Иордан, что пушкарями командовал, своевольничал! Вот ужо ему воевода задаст перца! Вот сей момент, не медля! Ну не до послов сейчас, остановить надо пальбу! И воевода с грамотой смылся мигом, а послов выставили вон из крепости. Без грамоты. И боле не впускали, когда они пришли от хана требовать наказания для Иордана и других виновников стрельбы по господарям своим!

Пришлось хану уходить, несолоно хлебавши, чему остальная орда была только рада – и так пришлось бросать ослабевших полонян и детей в первую голову – после ухода татар воеводы команды нарочные посылали. Собирать по обочинам дорог тех, кто еще живой был.

- А что дворянин Евставий? – спросил Паша.

- Не слыхать о нем было больше – ответил сотник и усмехнулся тонко и многозначительно.

Понятно, за такой прокол сломали незадачливому клятвопреступнику спину. Или на кол усадили. Или скорей всего – смахнули саблей голову с плеч, походя.

Татары не шибко жаловали предателей, больно уж они всем опасны, такие-то выродки, что кого угодно продадут за долю малую. Попользовать, да выкинуть, когда нужда прошла.

Когда Иван Хабар злосчастную грамоту Великому князю Василию вернул, тот пожаловал его в бояре и по месту вверх поднял сильно. Потом раздал всем сестрам по серьгам. Бестолковых брата своего и воеводу Бельского наказать он не мог, невместно, потому казнил воеводу Воротынского. Тот попал в опалу и пробыл в темнице три лета.

- А наш воевода?

- Сын его средний.

Оставалось только понять – как казнил – и после этого воевода три года во узилище томился, казненный-то. Видать, убили не до смерти. Всплыло в памяти «казнить презрением». Видно понятие «казнь» сильно изменилось со временем. Хотя и у нас – «высшая мера наказания - смертная казнь», то есть подразумевается, что есть и не смертные. Но то, что выдрали старого воеводу, не самого главного, а двух заносчивых молокососов мало того, что поставили во главу, так еще и не наказали потом показалось нелогичным.

Попытался поделиться этим с рассказчиком, тот только плечами пожал. Понятно же – что не вместно. Немчин шпицбергенский опять не понял. Тут обоим солоно пришлось, пока наконец не доперло до Пауля – как и в его время все зависит от какого рода ты происходишь. Вот представь себе стол пиршественный, праздничный. На каком месте от государя ты бы сидел?

Тут Паштет с трудом в который раз удержался, чтоб затылок не чесать. Больно уж стол длинный получался. Как железная дорога до Магадана.

Вот, а Бельские – старый, заслуженный род, они бы вблизи царя сидели. А Воротынские – куда подальше. Худороднее они. Потому по заслугам рода и почет потомкам и чин им соответственно местничеству. Могут ближе место дать, а могут и отдалить. Вор князь Курбский, как переметнулся в Литву, так его родня на 12 мест дальше сместилась в наказание!

- Чисто наша номенклатура! – подумал Пауль, вспомнив слова позапрошлого президента: «Не так сидим!». Ну, понятно – пофиг, что дурак, но, если фамилия и семья соответствует – будут тебе и жирные куски без раздумий. С детства! Мало что сменилось, выходит. А Бельские эти – жуки те еще. Главные воеводы, ага! Один вон чуть Москву под иго не сдал снова, другой в подвале угорел, а Москву спалили… или это один и тот же? Или разные? Поди пойми, развелось этих Бельских…

Дружбан в будущем времени у Паштета тоже был с этой фамилией. Из князей что ли? Может и так, благо взялся строить родовой замок, то есть дом в пригороде, да не заладилось – то колодец пересохнет, то канализацию прорвет. Был он должен Паше кучку денег и все никак отдать не мог – как соберется, так очередной шоколадный фонтан в его жизни ключом бьет и извергается в тридцать три струи, или с работы выгонят, как соберет базу клиентов, либо машину разобьет, альбо еще что. Пашет уже на тот долг рукой махнул и забыл почти – вот эти недоделанные воеводы напомнили.

Уточнил только один и тот же Бельский напортачил оба раза – но оказалось, что все же двое – отец и сын. Впрочем, сотник заявил, что у них не все была проруха, было и одоление серьезное. И сейчас вполне по месту сидят. Но мало их осталось, хотя три ветви у них, по родам разные. Сильно повредило, егда царь Иван был мал, перешли на службу в Литву многие, убоялись царской матери, строга была Елена Васильевна. Назначены были молодому Ивану опекуны. А они сами володеть всхотели. И мать государя – Елена, женщина волевая, и крутая решила с таким делом покончить. И покончила. Сама царицей стала. А большие фамилии – как смерды в Юрьев день – в Литву перебежали, кроме отца нынешнего воеводы Воротынского, который не успел добечь и в дороге его схватили с сыновьями и казнили, а старшего его сына и вовсе торговой казнью – батогами по спине на площади. И в темнице воевода потом помре, а сынов его потом из заключения выпустили.

Показалось при том Паштету, что сотник к такому переходу не шибко-то критично отнесся. Ну да, дворянская вольность, понятно. Не совсем как у шляхты, но где-то близко.

- И Бельские убегли?

- Да, князь Семен. Он потом татаров на Русь привел, наобещал им, что войска все в Литве, да ошибся. Встретили их, ничего более о князь Семене не слыхать было.

- Но может жив все же остался? Или обратно в Литву подался?

- Тогда б слышно было б. Как о Курбском, он как перешел в Литву, так сразу и воевать стал с нами. Его там хорошо приняли, хоть на границе и ограбили до нитки. Потом, правда и наделы дали и разрешили двоеженство – семья -то его тут осталась, без них ушел. Слыхали о нем, о князь Андрее.

- Ну да, видать старая традиция перебежчиков грабить на границе, как того Остапа Бендера… А с Казанью-то что? – спросил Пауль, у которого в голове образовался завал из Бельских и Воротынских.

- Позабыли татарове страх Божий, возгордились и вознеслись. На Русь стали ходить, как на праздник, большие походы уже не собирая, а любой ватагой грабя. Азтаракань под себя крымские ханы взяли. Без боя вовсе. Мехмед Гирей с ногаями вместе взял город, да нагаев и обманул, не дал им ничего, еще и насмехался.

А своего старшего сына ханом азтараканским поставил. Войско свое домой отпустил, а с сыном запировал. Тут обоих ханов со всей их свитой обиженные ногаи и зарезали, как баранов, прямо на пиру праздничном. Началась в Крыму смута, а ногаи туда нагрянув устроили резню и грабеж.

Казанский Сахиб-Гирей, казнив пленного посла русского и всех купцов показательно – дескать вот я каков – поторопился. И Великий князь тут же и пришел с войском. Казанцы Шигалея не приняли, мало того, когда московиты ушли обратно – устроили ответный набег. Но тоже неудачно.

- А ведь небось с присоединением того же Новгорода к Москве ровно та же песня была – вдруг пришло в голову Паштету. Что-то такое стало вспоминаться. Казанская эпопея как-то иным боком показала объединение земель под Московской короной.

Тем временем, как только в Крымском ханстве начался раскардач и нормальная драка за власть между оставшимися родичами, так кроме ногаев туда и поляки, и литвины явились воевать. Было разбойное ханство как кость в горле всем своим соседям. Пошла там лютая смута. Литва с Москвой перемирие подписали, у Василия руки оказались развязаны и тут уже войско всерьез пришло под стены Казани.

Учли московиты ошибки свои – и, во-первых, построили уже на ханской земле свою крепость Васильсурск, чтобы продовольствие и запасы не таскать из далекого далеко, а союзных ранее мордву, и чувашей, и марийцев привели к присяге Великому князю. Причем без резни и кар лютых – местным народам казанские выходки с грабежами да постоянными унижениями и самим очертенели, потому они выбор свой сделали добровольно, житье под московитами получалось и доходней, и спокойней.

- Прямо как Крым! Ничего не меняется – подумал Паштет. Потом вспомнил про чеченские войны и только носом засопел. То, что раньше казалось таким внезапным и неожиданным – увы имело в истории множество такого же. Одно и то же из века в век! Просто не учат историю-то. Да и она сама тоже не учит – дерет как сидорову козу того, кто ею не интересуется – и все. А так – кот на крышу – мыши в пляс!

И получается, что, собственно, с Казанью типовая ситуация - любое свободное княжество именно так и присоединяли как правило. Хоть могучую Тверь хоть Великий Новгород, хоть кого другого. Причем варианта быть и дальше по-прежнему одиноким, и свободным не было в принципе - вопрос у маленьких, но гордых только под кого ложиться. При том и тут вариантов – только два-три из соседей.

И засовывать при том свою гордость именно туда, что вслух не принято произносить в приличном обществе, и поглубже, поглубже. Причем по всему земному шару. И во все времена такое в ходу – потому как сила рулит!

Потому собственно походы на Казань и походы на Новгород Москвы - однотипное дело. Тем более, что национальности в то время не шибко-то ценились. Скорее религиозная принадлежность, да и та терялась на фоне свой-чужой. Те же касимовские мусульмане - свои, а православные литвины, по крови русские - враги.

Странно, что раньше такие мысли в голову не приходили.

Может быть потому, что как-то «вэтойстране» отношение к своей истории было дурацким, подавалось все огрызками бессвязными и потому жители искони века отлично знали мифы, легенды и истории древней Греции и Рима, всю подноготную английских и французских королей, а что творилось у самих себя не шибко понимали.

Ангажированность историков только все это усугубляла, всякий раз историю перемалывали под актуальность текущих моментов, а неудобные старые документы просто жгли ко всем чертям – как поступили еще в старые добрые царские времена со всем, что противоречило норманистской теории государства Российского. Сожгли без зазрения совести, оставив только подтверждающие бумаги.

Только когда сам вляпался в прошлую живую историю, которая еще не история, а так сказать – пока скорее к новостям относится – стали обрывочные куски сцепляться между собой, давая внятную и целостную картину окружающего мира.

Не к месту выкатилось давно читанное в инете, когда шел срач между каклами, обвинявшими москалей в их диком татарском происхождении, и колорадами-ватниками, указывавшим на весьма невзрачное происхождение самих протоукров.

Всего-то диковатый эпизод, который вызвал сейчас у поумневшего Паштета целую кучу вопросов, а тогда просто запомнившийся своей из ряда вон выходящей экзотичностью. Бодалась Москва с Тверью. Шансов у Москвы было мало и ярлык ордынский на великое княжение получил тверской князь. Вместе с правом собирать дань для орды с русских княжеств. Аутсорсинг такой княжеский.

В том числе – и с Великого Новгорода, который князь тверской ободрал до костей. Ободранные аж посылали жаловаться в Орду на беспредел, но послов-гонцов по дороге переловили предусмотрительные тверяки.

А денежки все князь себе забрал. Громадную по тем временам сумму. И не факт, что по другим данникам не так же прошло, просто новгородцы грамотные были и писали на будущее летописи, да и вообще были те еще жалобщики, потому их обиды и запомнились.

Попутно тверской князь Михаил приступал с войском к Москве, но взять город не смог.

Московит же князь Юрий подумал, да взял и женился на татарской принцессе Кончаке, ставшей после крещения Агафьей, но привычек своих не потерявшей. Боевая была деваха, гордая и бесстрашная. Именно потому юная княжна поехала вместе с мужем в военный поход на Тверь. Да еще к нему и татарское войско присоединилось, раз стал этот урус гурганом – то есть зятем Чингизидов, то грех ему не помочь. Тем более – когда он рассказал про прикарманенные тверяками суммы. Такого ордынцы простить не могли принципиально. За такое кидалово во все времена карали!

Помогли, ага. Родич, помогавший, на минуточку был темником, то есть командовал тьмой татарских воинов, десятью тысячами на нынешние деньги. Даже его имя нелепое Паштет запомнил – Кавгыдей звали ордынца.

Тверской князь Михаил решил дело миром и без боя отдал московиту права и обязанности Великого князя. И все на этом. Денег-то не вернул. Второй раз обидел.

Тогда татарин-темник велел новгородцам собрать свою рать и присоединиться к походу на Тверь. Что те не без мстительного злорадства и выполнили. Как оказалось – погорячились.

Тверской князь их войско разгромил вдрызг. А потом обрушился на тьму татар и полки московитов. Точно так же разгромив вдребезги и погнав прочь. Что еще тогда удивило Паштета – победа над таким же войском Мамая, тоже темника, прославила Дмитрия Донского на века. А про Михаила – молчок, только в Тверском музее воинской славы картина висит современного тверского же художника. С парой десятков каких-то вояк невнятных, возящихся в снегу по пояс.

В плен к тверякам попал брат московского князя и жена князя и даже темника Кавгыдея догнали и пленили. Как на грех Кончака-Агафья в плену скоро и помре. При весьма подозрительных обстоятельствах. Москвичи на это отреагировали тут же по дипломатическому протоколу – убив у себя тверского посла.

Хан ордынский Узбек смерть своей сестры не простил, вызвал виновного князя на суд. Тот опять же прибыл без денег и его осудили и заколотили в колодки, а через месяц то ли киллеры от безутешного вдовца князя Юрия, то ли от опозоренного Кавгыдея, то ли обоих вместе измученного пытками узника зарезали как собаку.

После чего уже московский князь Юрий, получив ордынскую дань с Твери не повез ее хану, а пустил в оборот под проценты, чем ордынцев разозлил не на шутку. Хан его ярлыка лишил, отдав Великокняжеский титул сыну убитого в Орде Михаила.

Впрочем, новоиспеченный Великий князь Дмитрий Грозные Очи недолго радовался новой должности, перспективам и карьерному росту.

Вдовый Юрий пытался вернуть титул себе, интриговал и раздавал взятки в Орде.

И встретив соперника в ханской ставке Грозные Очи полностью подтвердил свое прозвище, зарубив московита чуть ли не перед лицом хана. Тому очень не понравилось, что урысы беспределят в его доме и Великого князя Дмитрия казнили смертью. И не почетно, без проливания крови, которая по татарским представлениям есть сосуд для души и потому такой погибший теряет многие блага в посмертии, а банально снеся буйную голову. Пес с ней, с душой!

То, что каклы балбесы глупые и без всей этой истории было ясно, потому как правящие Рюриковичи, общавшиеся марьяжно с татарами, перемерли без потомства, а у Романовых татар не было в завозе, да и вообще они потом скорее немцами стали по крови.

Но то, что древняя история с князьями как две капли воды походила на банальное надувательство крыши и разборки по беспределу современные Павлу, вот что удивило. Как-то пыльный флер и загадочная романтичность прошлого развеялись. Давнее и нынешнее словно сшило вместе маленьким этим эпизодом.

И точно так же получалось и с этой самой Казанью, до которой раньше Паулю дела не было вовсе. А вот сейчас монотонный рассказ сотника столько всколыхнул…

Между тем тот продолжал свое.

Похоже, что бывшие раньше соседские привычки: подрались – помирились – подрались – помирились – закончились. В Казани сел род крымчаков Гиреев – и тут уж любая дружба пошла врозь, бесконечные набеги, пожоги и грабежи. Житья никакого на порубежьи не стало. Понимая, что московиты вот-вот явятся с ответным визитом, казанский хан запаниковал – тем более, что крымская родня была занята дракой за трон и за своей междоусобицей помочь не могла ничем.

И хан обратился за покровительством к османам. Признавая главенство ее над ханством, то есть, перевел на понятное ему Паштет – Казанское ханство стало вассалом Порты.

Русские не замедлили явиться под стены. С мощным войском. Просто громадным!

Сахиб-Гирей трусливо удрал, бросив все. Даже преемника не назначил. И больше он в Казань не вернулся.

Командовать ханством мурзы посадили мальчишку-племянника, Сафа-Гирея.

Русские встали под стенами, да с доставкой припасов нескладуха получилась – как понял Паша – ровно та же беда, что у многих войск случалась, когда им резали коммуникации и лишали снабжения. Подвижные отряды черемисов и татар разгромили судовой обоз и жрать стало нечего. Потому на долгую осаду рассчитывать не приходится. Штурмовать – при кружащих вокруг конных бандах, которые могут ударить в момент штурма в спину – тоже опасно.

Московиты предложили прислать казанское посольство и заключить мир. Татары с радостью согласились – им штурм города был еще больше не нужен и грозил потерей всего.

Посольство прибыло в назначенный срок и подписало мирный договор. Так как московиты были сильнее, то они продавили одним из условий страшное для Казани – перевод ежегодной ярмарки в Нижний Новгород. Богатство – всегда сила и теперь этой силы казанских лишили. Раз Гиреи показали свою враждебность, раз казанцы не согласились на хана Шигалея – значит быть войнам. А потому не стоит усиливать врагов.

После этого Казани осталась одна прибыльная стезя – работорговля.

И судьба простая – от тех, кого они гребли в рабы.

Те торговцы, которым была мила нормальная торговля оказались не у дел. Но, с другой стороны, они и раньше не шибко влияли на политику Казанского ханства, да и у Гиреев они были на последних ролях.

Русичи, скорее всего сознательно пошли на этот шаг. Два вражеских ханства охватывали Московию мертвой подковой и потому надо было разбираться с ними по возможности поскорее. Незачем кормить врага. Врага надо бить и уничтожать.

Сахиб-Гирей появился в Крыму. И брат тут же посадил его в темницу, чтобы тот не слишком лег под турок. Так-то ханство уже сто лет как признало верховенство Стамбула, но то было не так обременительно. Тут получалось, что султан будет прямо ханами руководить. И посольство в Стамбул не поехало. Сахиб-Гирей охолонул. Через год его выпустили, и он помог своему брату укрепить трон, то есть обиды за сидение во узилище не имел.

Правил вторым лицом при брате, был калги-султаном, когда брату надоела круговерть заговоров и покушений и он уехал в Стамбул на постоянное местожительство, зажив по пониманию Паштета этаким персональным пенсионером, Сахиб – Гирей стал ханом Крымским. Ненадолго его скинул с трона мятежный родич, но султан турецкий помнил, кто хотел стать ему полным вассалом и прислал янычар. И те с ходу помогли вернуть трон Сахибу. Но это крымская история, сотник же продолжил про Казань.

А там молокосос-волчонок вырос в молодого волка. Город беднел без ярмарки, а рабов было взять негде.

Потому Сафа-Гирей решил поймать урысков в ловушку. Построен был острог для укрытия кавалерии, подготовлен город к обороне и нанесена смертельная обида русичам путем невиданного и чудовищного по тем временам оскорбления московского посла в Казани.

Какое это было оскорбление – сотник категорически отказался прояснять, видно было, что у него хоть язык и без костей – а не повернется про такое вслух баять. Покраснел только, даже не как помидор, а уже свекольно.

Мимолетно Паша посожалел об этом – все же в сплетнях про светскую жизнь и политику желтая пресса изрядно добавляла перчинки в мутный поток информации. А тут строго, прямо академично. Цензурированный школьный учебник.

Ехидно скаля зубы, рассказчик руками показал шибко хитрый татарский план. Вот крепость Казань. В ней – пехота. Русские обкладывают стены правильной осадой, ставят наряд пушечный – и тут-то сзади, тишком выйдя из укрепленного тайного острога – на них со спины наваливается конница, что в лесном остроге была сокрыта. Азтараканцы и ногайцы – которые загодя уже под Казань явились союзно с ханом – нападают с боков. И из крепости вываливается пешая орда. И всему войску осадному – гибель скорая и лютая. А там и за рабами – защищать Москву некому, все вои здесь под стенами лягут.

Судя по неприкрытой иронии план этот провалился, как сразу понял Паша. Не сработала ханская Барбаросса.

Так и оказалось. Пройдохи из Москвы как-то дознались о спрятанной коннице и ночью, скрытно воевода, князь Иван Овчина Оболенский (тут Паша фыркнул, вроде как чихнув, прикрывая совершенно неуместный смешок, потому как в голове крутнулась томная строка из якобы дворянского романса, только с этой нелепой вроде для княжеской аристократической добавкой: «Корнет Оболенский Овчина налейте вина!». Как-то это сильно смешно оказалось, особенно на фоне постоянных рассуждений про быдло и элиту.) Сотник недоуменно глянул и Пауль поспешно вник в рассказ, не показывая виду, что о другом думал.

Рекомый Овчина тихо обложил здоровенный острог, подтянул к единственному входу огневого боя наряд – и ночью атаковал! Спавшие за частоколом кавалеристы никак того не ожидали и взяты были мягонькими и сонными. Ворота снесли пушечным залпом. Резня была лютая, какая и должна была быть, когда просыпаешься – а все горит, ядра мячами прыгают, кони не седланы, визжат и бьются, доспехи не надеты, кто – где не поймешь! А урыски прут сплошной стеной, снося все перед собой острой сталью, только теплая кровь хлещет! К утру в заваленном трупами и сгоревшем дотла остроге живых татар не осталось, да и в полон взяли мало, не до того было. А у московитов потери оказались самомалейшими.

Еще и осада не началась, а конницы казанской не стало. На то глянув, тут же наметом, поспешно убыли обратно восвояси и союзнички ханские – азтараканские и ногайские войска. На них поглядев, и хан Сафа-Гирей удрал в чем был. За ним пустился вдогон Оболенский князь – Паша умудренно кивнул, ясно, Овчина решил все лавры собрать, ан обдернулся, другой оказался Оболенский – Лопата, отчего Пауль опять фыркнул. Хана догнать не получилось. Погоня вляпалась в засаду, подстроенную черемисами и Лопату привезли его дружинники мертвым.

Тем временем пушки ломали стены и башни и драться с каждой минутой осады казанцам хотелось все меньше и меньше. Они запросили мира. И открыли ворота. Крепость сдалась!

Рассказчик печально вздохнул, покачал головой.

С чего он так пригорюнился – фон Шпицбергену было непонятно совсем.

Оказалось, нелепо – двое воевод – князья Глинский да Бельский заспорили в воротах – кто почетно войдет в сдавшийся город первым!

- Так Оболенский же – он конницу вырезал! – не удержался Пауль.

Сотник глянул с жалостью, как смотрит отличник на непроходимого двоечника и второгодника. Постарался повторно прочесть лекцию про то, что вместно, а что нет и кто старшее на том самом гипотетическом государевом столе и сидит выше. Нет, так-то Паштет с первого раза все понял с местничеством этим, знатностью рода и заслугами предков, но уж больно это глупо с его точки зрения смотрелось. Гораздо глупее, чем спор перед пиром кто на какой стул сядет. Тем более, что спор князей затянулся, грянула гроза и – как показалось Паулю наивные московиты уже принялись праздновать и отмечать удачную победу – в общем казанцы охолонулись и вместо капитуляции устроили внезапную массированную вылазку из всех ворот, рубя московитов направо и налево, портя пушки, громя припасы и наводя ужас. Разгромить полностью силенок не хватило, но крови пустили изрядно.

Пало пять воевод и множество простых воинов. Вылазку отбили с трудом – ан оказалось, что теперь осаду вести не выйдет (небось и порох нашим пожгли – подумал умудренно опытный теперь Пауль).

Вернулись в Москву с позором, и государь рассердился не на шутку. Победа в руках была и такое позорище!

Князя Бельского хотел казнить смертью, но родичи упросили (опять Пауль усмехнулся, живо представив толпу этих многочисленных Бельских, ползающих за сердитым Василием на карачках и жалобно вопиящих хором. Адское получилось зрелище!) и обошлось суровой опалой для обоих спорщиков.

Начались переговоры о мире. Сафа-Гирей вернулся на трон, но все понимали, что радости будет мало. Московиты в силу вошли, победу почуяли. Хан опять удерет, благо показал, что умеет уносить ноги безоглядно – а город урусы спалят со зла.

Московитское посольство поддержало заговор против хана. (Опять усмешкой тронуло губы попаданца – вишь, в то замшелое время не только англо-саксонские посольства устраивали заговоры и перевороты! Сами с усами были!)

Гирей не успел казнить чужих послов и своих интриганов – полыхнуло в городе и скатертью - скатертью долгая дорога. Хану по новгородскому выражению «указали путь» и он пошел туда, куда послали, то есть вон за ворота. Почему-то и претенденту из касимовских – Шигалею, тоже казанцы, наверное, общим референдумом, отказали в княжении, а попросили у Великого князя, чтобы тот им дал меньшого брата Шигалеева – отрока Джаналея. Что щедрый Василий и исполнил. Чего-чего, а уж найти седалище для трона…

Демократические выборы хана прошли успешно и Казань легла под Москву, наконец замирилась. В голове у Пауля крутилось странное – круговерть ханов на троне сильно напоминала «больше двух сроков не править», да и то, что горожане сами выбирали кого из двух и более кандидатов посадить себе на шею. Ну чистая же демократия!

Но счастье не бывает долгим – Великий князь, государь Василий Третий помре. Нарыв на лядвее огромный – похлопал сотник себя по бедру, увидя, что лядвею чужак не уразумел. Паштет головой кивнул. Князь помер – явно опять не заладится с соседями, воспользуются. Как в воду глядел.

Только вздохнуть оставалось. Понятно же, что будет.

По лествичному праву должен был княжить Юрий Дмитровский, как старший в семье, да его мигом в тюрьме уморили.

Немного Паша помнил из когда-то прочитанного про то, что маленький Иван опекался тогда боярами, которые на юного правителя плевать хотели и в итоге их поперла долой от власти рыжеволосая красотка – мать Ивана, тогда еще не Грозного, Елена Глинская. Молодая и умная царица. Хорошо шуганула опекунский совет. И власть взяла в руки прочно.

Но это у урысков баба во главе – возможна, а татары сразу поняли, что пора начинать на колу мочало. И начали.

Юнца Джаналея то ли зарезали, то ли отравили, такие мелочи никого не интересовали уже, город остался без хана и вовремя приехал из Крыма Сафа-Гирей.

С солидным войском. Ворота перед ним открыли. Опять Гиреи на троне! Все теперь война началась – татары мигом устроили несколько походов за рабами и добром.

И мать государя – Елена, женщина волевая, строгая и крутая решила с таким делом покончить. Послала было рать, ан с запада Литва двинулась – тоже почуяли свой куш.

Переговоры с татарами – да при том и с посредничеством крымских властителей только время тянули, а походы и бои – к тому же и с новой войной от Литвы стали постоянны. При том хан вроде и не давал приказов своим мурзам – те вроде как без спроса самовольничали и потому обещания ханские «не нападать, держать мир» слова доброго не стоили – сам хан и не нападал, а его нижние-ближние то на Галич, то на Кострому, то на Нижний Новгород, то на Чухлому, то на Вологду набегали, брали полон, жгли, резали и громили.

Понятно, опозоренный хан алкал мести. Споспешествовал тому.

И гадил, где мог.

Наконец и сам возглавил поход, выжег окрестности Мурома, загонщики полону собрали огромное количество. То же и с Нижним Новгородом. Только вот военные победы не задались – отошел Сафа-Гирей со срамом, города не взял, московитов не разгромил, а потери понес серьезные в боях с гарнизонами.

А переговоры все шли, ханы Гиреи обещали быть в мире с великим князем, но набег за набегом один за другим без продыху!

Бояре тем временем отравили мать Великого князя, больно уж самим править хотелось, а ее фаворита и советника – того самого Овчину-Оболенского в темнице голодом уморили. И остальных разогнали и казнили кому не нравилось такое раздербанивание государства на уделы. Походы на татар отложились, не до того было, набеги же усилились. Теперь казанские ходили грабить Русь как к себе в амбар, разве уж только самые ленивые не отправлялись в поход за чужим добром и рабами. Что захотел – то и взял! Приехал, хапнул и уехал. Прямо как Цезарь.

Города и крепости не одолеть, зато вокруг все как огненным шаром прокачено! Раньше была опасна Крымская украина, а теперь и на Казанской украине горе великое и житья нет. И совсем рядом враги. Нет там Дикого поля ходить недалеко. (Паша себе намотал на ус, что украин оказывается было минимум две).

Боярам же набольшим до того дела не было. Шуйские под себя власть мяли.

Иван, бывало, при таком опекунстве днями голодный сидел, да и всех ему близких порешили. Он и слова сказать не мог, за него решали. Хорошо, не догадались, кто растет, а то бы и ему, как матери яду б поднесли. Но тогда бы началась открытая междуусобица, она хлопотна и дорога, а так вроде как символ есть, только воли ему не давать – и все довольны и не надо друг друга изводить и деньги тратить.

Как Государь в возраст вошел, пять на десяте годов исполнилось, взрослый уже, не отрок – так его приказом, сразу как вокняжение окончилось, все же пошло войско на Казань.

И неожиданно без потерь до города добрались, все вокруг по татарскому образцу спалив, поломав и вернув часть полона. Шли налегке, без пушечного наряда, по воде на стругах, потому город взять не смогли никак – но казанских напугали всерьез. Покуролесили от души и воспрянули духом – до того-то казанские почти безнаказанно гадили много лет.

Сафа-Гирей впал в злобу, начал карать изменщиков и очень скоро добился того, что казанские восстали.

Мудрый сотник особо отметил, что как с тем диким Мамукой получилось – крымский хан своим все радости жизни позволял, а казанские получались как горькие сироты вне корыта, что им не нравилось. И в итоге поперли они крымских вон из города. Одни убытки и протори от них!

И Москва прислала Шигалея. Да только и его поперли еще быстрее вон.

Выгнанный Сафа – Гирей дважды подступал – первый раз с малой силой азтараканцев, их в город не пустили, а вот вторый – уже с войском ногайским. И его приспешники ворота тайно открыли, в Казань.

Началась резня, Шигалей бежал.

Не везло ему.

Опять Паше удалось усмехнуться потаенно и незаметно. Потому что не смог удержаться, представив, как казанские горожане хором по-татарски, нестройно, но попадая в знакомую мелодию как по нотам заученно и привычно поют песню группы «Ленинград», ту самую, которая – «Дорожная». Точнее «Ханская дорожная».

А ведь и пели, наверное, что – ни то подобное. Как же без куплетов обойти такое событие, как ханские побегушки и менялки? Народ всегда был ехидным, особенно когда правители портачили изрядно.

Хотя, наверное, не долго могли это делать – очень много сил рассказчика и слушателя тоже ушло на то, чтобы перевести на понятный язык простой факт – теперь и Крымское и Казанское и Азтараканское ханства плотно были прижаты суровой дланью султана турского. И кроме военного воспомоществования самое главное было – идеологию воцарить.

Семь потов сошло с Паштета, пока его разум понял в куче непонятных слов главное - прислал владыка из Стамбула правильных проповедников, чтобы научили истинной вере не шибко-то старательных в исламе татар. Коротенькое определение «воспитание фанатизма» сотник так непонятно толковал, что только слова «турский халифат головою стал» просветили наконец-то. Благо видал в интернете Паша и что такое халифат и что такое фанатизм. Разницы-то никакой, разве что шахиды были еще без поясов с взрывчаткой. Но попасть из нищеты в вечное богатство, а из безнадежного безбабья в сад юных гурий – желающих всегда много.

Сотник и сам устал, потому как явно в чужой религии понимал не шибко и относился к ней не то, чтоб враждебно – мусульман в войске царя Ивана было много и тот же Шигалей со своими людьми не раз гонял своих одноверцев, которые за рабами приперались, но настороженно. А то, что принесли с собой в Казань злобожные муллы из Стамбула вызывало у него резкую антипатию.

И опять Пауль фон Шпицберген подивился тому, что ничего не меняется в мире, разве что сабли на автоматы поменяли. А люди – тем же заняты и во славу своего бога с удовольствием отрежут неверующим башку.

Теперь татары становились в услужающую позу, полностью подчиняясь султану. Впрочем, как помнил Пауль, тот же Калита поступил ровно так же, когда привлек на свою сторону в Москву патриарха православных и мощью религии подмял под себя другие княжества.

Великий князь Иван был венчан на царство, став миропомазанником божьим и царем принялся ломать сопротивление бояр и решил показать, кто хозяин. Большое московское войско было собрано и явилось на защиту марийцев – коренного народа, жившего на территории новолепленного татарского ханства до прихода еще туда кочевников - захватчиков. До приезда султанских ревнителей веры эти язычники в общем поддерживали своих господ, благо те старались союзников не драть уж совсем жестко.

Когда же союзником Гиреев стала Блистательная порта во всей своей красе и величии, с презренных земледельцев стали драть семь шкур, особенно же старались крымские пришельцы. Житья не стало! Марийцы от такого обращения взвыли и кинулись просить защиты и покровительства у московитов. Ислам принимать им не хотелось, а пришлось бы.

Как понял - тихо в который раз уже ухмыльнувшийся Паштет – тогда еще Мороз-воевода на службе у русских не стоял. Или у татар был в услужении Теплынь-хан, а может парниковый эффект свое сказал или коровьи стада напердели чересчур, но зима была очень мягкой и лед на реках был тонок. Пушки и обозы с припасом проваливались при переправах, везти их не получилось и потому под Казань урусы явились налегке.

Царь, возглавивший было поход, без пушек решил не ехать, а остальные участники мигом прикатили под Казань, разгромили во встречной сече орду хана и семь ден возвращали долги вежливости, выжигая и грабя окрестности города. Марийцы же стали теперь союзны Москве. Ожидалось, что казанцы одумаются и запросят мира, а то и хана поменяют по своей привычке.

Но к тому времени Сафа-Гирей оппозицию вырезал под корень и смуты в городе не возникло. Власть в Казани удалось ему удержать.

Но набеги поусохли.

Впрочем, сидеть на троне оставалось недолго – через пару лет хан до смерти убился об умывальник. Что там произошло – никто точно не знает, но как всегда и везде после смерти властителя начинается борьба за власть, смута и ловля жирной рыбы в мутной воде.

На трон ханства посадили двухлетнего ребенка.

Потому на следующий год царь опять повел войска, благо лед встал прочно. И опять Теплынь-хан разгромил урысков – внезапно накатила оттепель, пошли проливные дожди посреди зимы и лагерь московитов затопило наводнением, словно весенним паводком. Укрытый в землянках порох подмок и отсырел, припасы харчей изрядно пострадали – и повторно пришлось повертать оглобли не солоно хлебавши. Очертя голову кидаться на штурм Московский царь не хотел. Ему была нужна уверенная победа.

Выводы сделали, ошибки разобрали. Царь Иван твердо решил – хватит с Казанью миндальничать. Не будет проку. Блистательная Порта медлительна, но зато и неотвратима. Нельзя дать ей здесь прочно обосноваться.

Нужна самим опора рядом с Казанью. В такой ситуации дед царя Ивана, построил крепость напротив Нарвы враждебной. И тот Ивангород, нареченный по имени Великого князя решил многое. Он запретил соседям ходить свободно набегами, торговлю ободрил и многое еще сделал.

И под Казанью было нужно сделать то же – нужна там своя крепость, чтобы не тащить припасы издалека, чтоб перекрыть дороги врагу, чтоб было где силу скопить. Но строить крепость прямо под носом у татар – невозможно. Зажалят, до смерти зажалят наскоками.

В голосе сотника послышалась гордость, он определенно считал содеянное чудом чудным. Крепость построили в верховьях Волги. Башни, стены, амбары, дома. Без единого гвоздя, только мастерством плотницким. Пронумеровали все детали и плотами сплавили вниз по реке.

В облюбованном месте уже ждала конница Шигалея и за месяц единый – все собрали по номерам написанным, нарекли Ивангородом Свияжским. Казанцы носа не могли из города высунуть – летучие отряды урусов и татар Шигалея крутились у крепости, пресекая все попытки вылезти и помешать работам.

Местные племена рот разинули, глядя на такое – раз – и крепость стоит! Большая – по размерам больше Кремля Московского. И уже там и пушки, и стрельцы, и припасы.

Глазом моргнуть не успели!

Действительно Москва сильна!

И на дорогах отряды. И реку перехватили. Взяли Казань за горло.

Крымские в городе поняли, что сейчас их будут резать при любом раскладе, и мурзы высокомерные со своими ближними бежали. И не ушли далеко – московиты все три сотни этих негодяев частью перебили, частью переловили и в Москве за их гнусности казнили прилюдно смертью. Остальные местные договорились, что московитам вредить никак не будут лишь бы сам царь их не обижал.

Казань осталась одна.

И сдалась! Выполнили все условия царя, на трон сел Шигалей. Но он оказался такой непоседа! И не усидел – хмыкнул грустно сотник и Павел тоже хмыкнул. Не судьба была Шигалею ханствовать. Трижды хан казанский – уж мог бы и сориентироваться.

Но через год пришлось ему бежать в Свияжск.

А иначе и быть не могло!

По условиям мира казанские отпустили всех русских рабов домой. И оказалось таких угнанных в полон аж две сто тысящ! А они и землю возделывали и ремесленничали – все выполняя, что самим татарам делать было не вместно. Горожан было куда меньше, чем рабов. Жить стало татарам худо и бедно. И ярмарку у них отняли. Если б они за голову взялись и с урысами миром стали жить – так их муллы стамбульские совсем иного хотели. И людей меча среди верхних в Казани было много – торгованам-то головы прошлый хан поотрезал сотнями, если не тысячами, даже ханской родни не жалея!

- Только война с неверными! Они – не люди, а рабы для правоверных! – вспомнились Паше совсем недавно слышанные лозунги ребят из халифата, только попозже который возник.

По расположению могла бы Казань стать татарской Венецией, да только настрой не тот. Не в рабах даже дело, рабами и венецианцы отлично торговали, но они были горожанами исконно, а чингизиды гордились кочевой своей привычкой. Хоть и стад скота уже таких не держали и удобное житье городское привычно стало, в домах все жили оседло – но привычки давние трудно искоренить. Меч, а не весы!

Татарва стала коварно хитрить – московитам заявили, что готовы перейти в подданство царю, а сами стали собирать силы, чтобы дать решающее сражение урусам – разом чтоб все татары объединились и все вместе поставили соседей на колени, как и должно! И халифат поможет! В ханы себе пригласили бывшего раньше на царской службе азтараканского царевича Едигея.

Тот прибыл вровень с русским наместником Адашевым. Трое татар из сопровождавших наместника, махом доскакали до ворот и закрыли их под носом у урусов. Подготовленный мятеж начался как по щелчку пальцами, тех московитов, что в городе жили в городе схватили и повязали. А Едигей начал тут же казни напоказ.

После такого оставалась только война – и уже до конца.

Татарва стала собирать свои силы, московиты свои. И те и другие собрали все, что могли. Такого войска русские еще не выставляли! Собрали посошную рать по человеку с пяти двор, дворянское ополчение, стрельцы, немчинские люди в наеме, татарове свои явились – одних касимовских, что за своего Шигалея оскорбились считай, три тьмы было, да другие еще! Больше три десятя тьмы набралось, да сто пушек больших, да пять десять пищалей затинных еще бОльших, осадных!

Татарове тоже все собирали. Крымский хан Девлет Гирей…

- Погоди, друже – там же Сахиб Гирей был? Помер что ли? – показал Паштет, что обо всем этом широкоформатном и многосерийном повествовании о битве за сторожку лесника дяди Васи он слушал внимательно.

- Помер. Его внучатый племянник зарезал – как о чем-то обыденном походя пояснил рассказчик дел казанских. Мол привычное дело, частенько такое бывает. По его лицу было понятно, что он ничего в том не видит особенного и из ряда вон выходящего.

- Девлет-Гирей – его внук?

- Нет, племянник. Диван крымский Сахиба согнал, а Девлета выбрал ханствовать, и уже новый хан велел своего дядю зарезать. Это внучатый племянник Булюк и сделал и калга-султана зарезал, тот был Сахибовым старшим сыном и остальных его сыновей зарезали тоже. За то Девлет Гирей убивца Булюка и поставил калга-султаном новым, а потом сам его зарезал и стал калгой девлетов первенец, все просто.

Паштет только плечами пожал. Действительно, все идет привычным порядком, чего уж там. А диван крымский хорош, что уж. В его прошлом – будущем? - времени диванные войска смех вызывали, а тогда вон оно как одного хана по шапке и под зад коленом, другого ставят…

- Так я баю, Девлет-хан своих тоже собирал воинов, да еще и султан войска прислал через Чермное море, да тоже с пищалями и простыми, чтобы в поле биться могли борзо и затинными, чтоб города брать. И тот хан подождал, когда войска к Казани пойдут, чтоб сзади по месту без защиты ударить, пока все наши войска под Казанью будут.

Дошел он до Тулы и осадил город. Царь туда отрядил пять да десять тысящ людей воинских. Татар-то вдвое самое малое поболе было.

А и разгромили крымских в мелкие лоскуты – со щеки на щеку перевалили, да под микитки, да по сопелке! Бегом бежали, коней смертно загоняя, бросив и полон, и добычу и обоз с верблюдами и самыми наиновейшими турскими пушками! И три года после крымчаки носа боялись высунуть!

Военный человек точно изложил – какие полки в какой колонне шли и кто руководил ими, но то было Паштету не интересно совсем, потому мимо ушей пропустил все это, отметив только два момента.

Первый - все шедшие, включая и водную колонну, речные суда – везшие орудия и припасы – в Свияжске встретились как по расписанию, даже невзирая на крымский форс-мажор по дороге, что показало отличную штабную работу и дисциплину в войсках.

Второе – Теплынь-хан опять ударил по московитам дикой жарой и безводьем, отчего смертей было в войске немало, от жары помирали вои. Понятно, тепловой удар – всегда гадость.

Казанские к бою подготовились – нынче все жители в оборону встали и было таких три тумена. Впервые весь город воевать взялся, раньше-то сами ворота открывали. А тут от турских имамов и мурз взгорелось у них ретивое.

Паштет кивнул. Халифат – он и в древности – халифат. Опиум для народа, чего уж. Добротная наркота. Подняли казанским мораль на невиданную раньше высоту.

Сотник продолжил:

- Едигей с туменом лучшей конницы на берегу встал, переправу остановить. И наши, высаживаясь на берег с судов тут же в сечу вступали – и передовой полк и ертаульный, а с лодей огневым боем помогали. Выстояли и загнали Едигея в город. Все переправились, город обложили по кругу, четверо ворот татарове осадили – Шигалей и азтараканские царевичи, трое – наши, стали наряд ставить. Мышь не проскочит!

Опять буря была и ливень, и вода поднялась, припасы попортив, ан уже со Свияжском за спиной – то не помешало.

Царь послов послал с самыми мягкими предложениями – ни в чем бы казанские не пострадали, встав под царскую руку. И веру бы сохранили и добро и жить бы стали богато. Но послов выкинули вон с позором и бесчестьем.

На следующий день вылазка была великая! И кинулись со всей яростию татарове. Сеча была лютой, но огневым боем загнали казанских обратно, стрельцы отличились, как и в бою на переправе!

Началась осада по всем правилам! Валы копали, тын ставили. Пушки подтянули. Фряжские туры поставили в три яруса со всем нарядом, принялись долбить стены и по городу бить. Оттуда со своими людьми мурза Керай к царю перебежал, так что про город все знали, да и Шигалей не зря там четырежды ханствовал! Стали подкопы рыть – и мы и казанские со своей стороны. Им – для вылазок поганых, нам – для мин подземных. Одну взорвали борзо, вынеся им родник в башне. С водой в крепости хуже стало.

А одна тура даже самодвижущаяся была! – гордо заявил стрелецкий начальник.

Паштет чуточку изумился.

Совсем неожиданно всплыло у него в памяти, что упоминние про взятие Казани, было в заметке про совсем другое – про шахматные фигуры. Дескать турой в разных странах называли самое мощное и неотразимое на тот момент оружие.

И у индусов это был слон, в Персии – колесница, а у московитов с того самого штурма – осадная башня. Вот надо же – и сама информация из разряда совершенно ненужной – а пригодилась. Точно – были там осадные башни с пушками, одна даже могла двигаться – по уложенным гатью бревнам.

- Знаю – сказал Пауль, чем удивил собеседника изрядно.

Сотник поднял было бровки выцветшие домиком, но быстро с собой справился. Продолжил. Но видно было, что в досье немчина странного появилась дополнительная запись. Про то, что извне татарове все время нападали, жаля вроде бы и не сильно, но больно и ощутимо. Ходило вокруг конное их войско и некоторые соседские, что все же решились помогать казанским – хотя теперь отпала от осажденных большая часть прошлых союзников, даже ногаи большей частью выжидали, в дело не залазя.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

И по повелению царя послали часть войска – и со стрельцами – прекратить нападения. Удалось загнать конных татар в их город Арск – а тот был укреплен достойно, брать же его было нечем – весь наряд Казань долбит. Осаду вторую держать – так припасов в городе том чуть не поболе, чем в Казани. Поймали татар на их же приманку – устроили в войске панику – и все московиты стремглав побежали долой от города, как только там наряд со стен шарахнул!

Клюнула рыбина, кинулись догонять и рубить-крушить бегущих московитов. И нарвались мягким брюхом на вилы и рожны. Бегство было показушно, на деле все знали куда и что и как, подпустили татар близко и вжарили по ним всей мощью, только и закувыркались кони! Того татарове сгоряча не заметили, что бежали стрельцы уже с дымящимися фитилями!

К огненному бою готовы были, и конница боярская тоже в момент развернулась и с боков резню учинила на Арском поле.

От нежданности такой уже татары побежали, да на их плечах в острог татарский наши ворвались, рубя всех, кто амана не просил! Взяли на следующий же день – некому защищать было - и город Арск, а в нем все припасы, много коней и оружья, да и спину теперь себе прикрыли. За семь ден управились!

Всякое было – и вылазки не прекращались – казанские и из подкопов тайных вылезали и прямо из ворот бросались и всякий раз драка была велия. Но от них отпали все их союзные, остались одни они и силы были не в их ход. К тому же и с Дона казаки пришли царю в помощь, совсем дикие люди…

- Почему? – удивился Паша.

- А у них, бают, вся одежка и шапки птичьими перьями были изукрашены!

Про такое фон Шпицберген только у индейцев слыхал, потому тут же в воображении возник нелепый образ свитского напыщенного казака, всего обшитого с ног до головы цветными перьями и с индейским головным убором поверх папахи, отчего смех пробрал.

Рассказчик понимающе кивнул, хотя вряд ли он видал всяких там команчей, да и оперенных казаков – тоже, наверное, вряд ли. И продолжил про то, что обреченный город долбили огнем с утроенным старанием, а потом взорвали главную мину под стеной…

- Знаю. И Великий царь повелел пушкарям, что мину деяли, поставить и в подкопе, и перед очами государевыми по одинаковой свечке, чтоб знать, когда грянет. И перед царем свеча дотла догорела, а взрыва все не было. И разгневался государь и вопросил – с чего так, на это пушкарь молвил, что на воздухе и вольном ветре свеча быстрее горит, чем подземно – и только то молвил – как грохнуло тяжко, полетели с дымом и землей бревна в небо, а куска стены не стало вовсе – неожиданно велеречиво выдал Пауль то, что давным – давно в детской книжке прочел. И понял, что в его досье еще пометки появились. Даже не понять, хорошо то, или плохо.

Дела казанские тем временем уже шли явно к развязке. В пролом, по засыпанному рву пошли войска на штурм. Ворвались! И воевода Воротынский – тот еще, что отец нашего – просил государя дать повеление на общий штурм. Но царь ему отказал.

- Почему? - удивился Паша.

- На то причины были. Дыра мала, заткнуть легко. И опять государь послов отправил, чтоб сдавались татарове. А они выгнали государева посланника и сказали, что биться будут до конца.

Пауль пожал плечами. После такого странным было и то, что про кровопийство Ивана Грозного говорили и то, что казанцы отказались. Толковал ему как-то оставшийся в далеком будущем с панкреатитом бугуртщик, что в средневековьи были строгие правила сдачи крепостей – и положено было сдаваться сразу, как в стене пролом пробит. Это для любого владыки было оправданием сдачи подчиненными крепости. Это давало некоторые права и перед лицом врага, вызывая некоторую милость его в плане всего лишь трех дней разгула победителей. Такое было очень гуманно – всего три дня веселухи солдатской.

Потому что иначе, по законам того времени – чуть ли не писанным – штурмующие имели полное право вырезать к чертям все живое и разграбить, и сжечь все самым немилосердным образом. Так даже полагалось, чтоб не было искуса другим драться до конца. И теперь – по правилам тогдашним – казанские жители подписали себе смертный приговор, не иначе. Не зря вспомнилось, что татарские нацики требовали отмечать день взятия Казани, как день русского позора и кровавого геноцида. Ну, понятно, с покаянием и выплатой компенсаций. Как положено русским кровавым оккупантам.

- А сколько татаров было в штурмующих войсках царя? – спросил Паштет.

- Да с третью часть, пожалуй – не задумываясь ответил сотник.

Пауль покивал головой, прикидывая, что требовать в таких условиях компенсацию могли бы и те же новгородцы. Которых разгромил тверской князь.

- С чего ж казанские так осмелели?

- Так им царствие небесное было обещано. Обороной руководил уже и не Едигей и не мурзы. Татарский имам Кул Шериф – вот кто был всему голова. Он их и натопорщил своими проповедями, так, что они совсем рехнулись и ума лишились! Сам он был с Крыма, а там все злые.

- Интересное имя – подумал Паша. Прям для американского боевика – крутой шериф, ага. Похоже, что этот баюн и впрямь свою роль отыграл на все сто сорок шесть процентов. Палец в рот этому голове Пауль бы не положил.

- На следующий же день взорвали еще два подкопа, развалили пальбой стены во многих местах, бревенчатые они были и татарове их уже не успевали восстановить. Войска поднялись и пошли. Взяли стены, казанские по сигналу оттянулись вглубь. Часть воев стала по брошенным домам шарить, там богато было. И тут по ним татарове ударили с последним усилием. Кто по домам шарил – тех изрубили, остальные стали назад отходить, трудно в улочках чужих драться. Тогда государь нас, стрельцов в бой послал. Опрокинули татар, свои отступавшие подтянулись собрались, еще войска подошли – начался разгром.

- Кул Шерифа убили?

- Да. Он до последнего с этой их высокой башни кричал, руководил, потом наши его стрельнули и он на виду у всех оттуда сверзился, шмякнулся сначала о крышу мечети, а оттуда уже обземь – любо дорого. И сопротивляться толком казанцы перестали. А уж когда Едигея во дворце брали, так там уж и не бой был, их мурзы что-то не очень рвались в рай немедля попасть, им и на земле недурно живется.

Наместника государь тут же над городом поставил, потому Казань не грабили, да и с татарами глупыми поступил он очень мягко. Мог бы продать в рабство тем же ногаям или азтараканским – они бы купили с радостью. Мог бы просто за все грехи повырезать, как они сами делали со всеми непокорными, а их всего лишь из крепости выселил в посад. На том дело и кончилось. Были еще горячие головы, пытались гадить пару лет, но их повыловили и уже не очень миловали.

- Мда, геноцид от русских оккупантов какой-то убогий вышел, как-то не за что каяться и платить – подумал Паштет. Но и то хорошо, что вместе с Казанью исчезла и казанская украина, дикий фронтир. Одной такой за глаза и за уши хватает. А было бы две Украины?

Ну уж нет – тут с одной-то хлопот полон рот. Хотя тут же прилипла глупая мысль – а сохранись Украина Казанская – кем бы считали себя тамошние протоукры? И как бы они относились к своим братам из Кыюва? Переругались бы, скорее всего, как это у них принято, выясняя степень давности рода и первенства при рождении у Адама, то есть у Евы. Хотя у Евы родился только Каин и Авель, после чего брат брата грохнул. Выходит, все людишки потомство не совсем Адама – а каиниты? Это тогда объясняет, почему человечество так себя ведет дико. Хотя все равно не понятно – рожал-то кто? Откуда-то женщины взялись…

От души немного отлегло, как посмотрел на явно развеселившегося сотника. Ясно - лучше воеводе стало. Ночью-то Паша с каждым взглядом на перепуганного спутника омрачался сам все больше и больше аж до взмокшей на спине рубахи и дрожи в коленках. Особенно потому, что видел, как дрался в бою его компаньон – и в самые пиковые моменты был уверен, четко командовал своими еще и прикрывал его, Пашу. Грамотно и рисково прикрывал.

А когда смелые люди боятся – тут в пору самому трястись. Не стыдно. Да уж, если тут Иван Грозный, то все кошмарно… Или нет?

Хотя даже по только что рассказанной Казанской опупее благостности что-то и раньше не бывало. Пока то, что видел своими глазами Паштет не внушало впечатления ужасного царства ужаса и рабского рабства. То, что ему повезло попасть под каток сефери и сказочная победа было, конечно, адски страшно и кроваво, но то внешний враг напал. Леха в такой же заднице путешествовал, разве что враг иной был.

И для стрелецкого офицера тоже война была привычна.

Так каково оно тут?

Не понять.

Но ведь боится же сотник, что помрет воевода?

Да, боится.

А не должен?

Вот тут надо признать за последнее время взгляд у Паштета изменился сильно.

Глава 16. Как оценить успех?

Это, знаете ли, очень разные вещи – когда что-то происходит с кем-то, особенно незнакомым и когда – непосредственно с тобой самим. Вот очень кардинальная разница. Смотришь как прикольно в видеоподборке шмякаются на голом льду невезучие пешеходы – и смешно. А когда сам трахнешься задницей об твердый лед хохот совсем не душит.

Комично проваливаются под лед невезучие чудаки и потом вылезают, и ходят врастопыр, потому как мокрые портки вызывают незабываемые ощущения – но сам наберешь, оступившись в лужу, ледяной воды в ботинок – и совсем даже не смешно, вот ни капли. И это в мелочах если смотреть, а что пострашнее если?

Битвы на экране красивые и героичные, чужая смерть – особенно если это не документальный снафф очередных повелителей мира – даже и эмоций сильно не вызовет, но, когда дело касается самого себя – простой мордобой вышибает бурю эмоций и потом еще долго в себя приходишь и руки трясутся.

Паша, поучаствовав в рукопашной чувствовал, что сильно изменился. Даже когда в медведя пальнул – и то какие-то странные и новые ощущения были, а уж когда битва прошла в гуляй-городе – и тем более. Другое дело, что лютая жажда, чугунная усталость мешали ощущать другие чувства и потрепанный организм, еще и контуженный изрядно стал в себя приходить только сейчас.

И от внезапного безделья, да еще и выспавшись – Пауль задумался. Картина мира менялась в ощущениях. Видать для каждого времени и каждого века годна только своя мораль. Смотрел Паша теперь иным взглядом на окружающее. Вся эта лицемерная дипломатически-толерантная шелуха спала с глаз, словно темная повязка.

И потому сейчас он понимал своего спутника. Ведь рискнул офицер серьезно -собой, даже своей жизнью – пригласив к первому в Москве лицу неведомого лекаря из незнаемой страны. Потому еще, что больной воевода не может нормально командовать. Вон Наполеон из-за сраного насморка проиграл самую главную битву всей своей жизни и разгром Ватерлоо повернул историю всего мира. А ну-ка такое сучье вымя Бонапартию в пах? Да он бы до поля боя не доехал.

А от командира – что бы там ни говорили многочисленные умники, собой-то не умеющие руководить – зависит практически все. И сотник сделал то, что был обязан – выручил свое начальство. Головой рискуя. Но тут и сейчас это для людей нормально, они рискуют каждый день. Паша фыркнул тихонько носом, вспомнив, что его дурацкая каска спасла его раз пять и от этого четвертинка оголовья шлема, потеряв заклепки, теперь болтается и жалобно позвякивает. И нелепый ментовский бронежилет тоже спас раз пять, останавливая смертоносную сталь. Это только по особо крупным синякам считая. А если бы не опекали его стрельцы и наемники – так сдох бы точно. Правда, он расплатился за опеку сполна, снося огнем кого только видел. 30 выстрелов за каждый приступ с прорывом – это считай он за взвод мушкетеров отпахал! Эх, жаль, что капсюлей мало взял, грошовая трата была-то! Ну так и лекарств стоило поболе взять. Рассчитывал-то на троих, а тут роту лечи! Но справился же!

И сейчас, похоже выиграл. Рано говорить, старый лекарь предупреждал, что болезни коварны и могут дать осложнение в самый неудобный момент, но все же очень похоже, что кризис миновал и теперь остается только добить хворь, что тоже непросто, но все же легче.

И странная мысль в голову пришла – что он, сейчас рассчитывая и тратя свои ресурсы – что в боеприпасах, что в таблетках поступал как те же воеводы.

Для любой работы нужен инструмент, и для почти любой - расходный материал. И этот инструмент имеет свойство изнашиваться, а расходный материал - расходоваться, как это явствует из его названия.

Так вот, для военачальника - любой страны, при любой власти - люди являются и инструментом, и расходным материалом. Дорогим, трудновосполнимым, но - расходным. И бывают ситуации на войне, когда военачальник не может просто засыпать противника бомбами, снарядами и ракетами, и потому вынужден посылать людей на смерть.

Вот что не понять - никто не обвиняет мясников в том, что они работают мясниками. Наоборот - все кушают мясо (а кто не кушает, тот носит кожаную обувь или еще каким образом пользуется плодами работы мясников).

Работа такая. Тяжелая, но важная и нужная. Необходимая.

Но отрицательный оттенок в названии как бы есть. Вот, к примеру генералов некоторых называют мясниками. С определенно отрицательным смыслом. Хотя работа любого генерала - как работа мясника. Это работа по превращению в холодное мясо, но не животных, а уже людей. И тоже важная, нужная и необходимая, потому как люди - хищные обезьяны и тот, кто не имеет армии и толковых генералов с давних времен показательно ликвидируется как страна и народ.

Другое дело, что хороший генерал мясничит чужих, а у плохого в мясо превращаются свои войска. Но при этом и хороший и плохой - мясники и убийцы по определению их работы. И это относится ко всем генералам. Даже интендантам, которые вроде как войсками и не двигают и артиллерией не руководят.

Ну вот для примера вспомнился Паштету интендант фронта, который не выдал в войска 75 тысяч огнеупорных танкистских комбинезонов и всякое прочее важное имущество. А потом вынужден был при наступлении немцев все сжечь. В том числе, к примеру, огнезащитные комбинезоны для танкистов. И тут остается только гадать - сколько танкистов получило ожоги и умерло или осталось калеками из-за этого. И выходит, что любой генерал и воевода – даже по роду своей работы – мясник и убийца. В особо крупном размере.

Паша не зря изучал историю войны. Примеров было на памяти – хоть отбавляй. Только вот генерал Рокоссовский берег своих солдат, а вражеские мертвецы после боев кучами валялись, хоть под Москвой, хоть в Сталинграде, хоть под Курском и в Белоруссии и в Восточной Пруссии, а генерал Кирпичников наоборот, испугавшись слабого финского десанта, оседлавшего Выборгское шоссе – вместо того, чтобы сбить финский заслон – благо сил у него было раз в десять больше, побежал вместо боя в обход, по жидким и узким лесным тропкам, подарив этим бегством финнам всю технику, включая орудия большого калибра со всем боезапасом и угробил свою дивизию в ноль. Практически всю. А те, кто попал в плен – подохли на 60% в гуманном финском лагере. И их убили голодом и холодом не только финны, но именно генерал, которому их доверила страна. И который сдал своих подчиненных в плен, не воюя вовсе.

Так что любой генерал и любой воевода – убийца. Это их работа и удивляться тому не след. Они – убивают.

Как, к слову, и правители. Любой правитель более-менее крупной страны - ну хотя бы побольше Монако или Лихтенштейна - уже автоматически - убийца. Да - любой!

Потому как с времен Древнего Рима отмечено - для поддержания порядка надо преступников наказывать. (10% людей категорически не соблюдают правила, и чтобы их держать в рамках - надо их всерьез пугать, а кого не получилось напугать - казнить). И делать это жестко и неотвратимо карая. Таких правителей называют тиранами, и они публике со временем - как и полный порядок с безопасностью - надоедают. И люди рвутся к свободе и наконец тираны свержены, свобода получена и оказывается, что теперь свободолюбам выпускают кишки не специально назначенные люди - а кто угодно.

Анархия всегда сопровождается кровищей потоками, а свобода всегда означает на практике беспредел с резней. От чего публика пугается еще пуще и опять хотит незамедительно порядку. После его наведения те, кто потом вырос в безопасности и вне резни всех со всеми опять начинают страдать по свободе - и начинай сначала. Это описали еще древнеримские авторы. И они знали, о чем пишут.

И тут не шибко-то сразу скажешь - кто добрее и милосерднее - кровавый тиран или милый и добрый непротивленец злу насилием. Паша вспомнил, как в покинутом им так легкомысленно времени отмечали, к примеру, 30 лет с распада СССР.

Отмененная смертная казнь - и одновременно уменьшение народонаселения в России на 9 млн. Во всем тираническом и ужасном СССР было в год 5000 убийств. В свободной одной России - 40 000 только обнаруженных криминальных трупов, а сколько закопали получше - вообще неясно. То есть банально получилась вторая гражданская война. При очень добреньких правителях. Один из которых, к примеру, разрешил "брать независимости сколько влезет" - и тут же мигом по его слову в Ичкерии убили свободолюбы, ставшие независимыми от Уголовного Кодекса тысяч тридцать русскоязычных людей самое малое, а четверть миллиона ограбили до нитки и выгнали вон, проведя здоровенную этническую чистку. И тут же появились официальные рынки рабов. И свободная торговля людьми. Рабовладельцу приятно иметь рабов. А мнение рабов – кого интересует? Рабовладельцев – точно нет. А сколько заложников было вывезено чтоб выкуп получить! И на видео, которые родным посылали заложникам отрезали пальцы, простреливали ладони, кромсали уши и всяко издевались, чтоб родственники ужасались и быстрее собирали громадных размеров выкупы.

А еще после раздачи полной свободы - две войны опять же с лютыми потерями. Как ни крути, а 10% населения – не хочет соблюдать законы и либо правитель будет их репрессировать, либо они будут сами репрессировать окружающих, одновременно показывая сладкий пример быстрого обогащения остальным процентам.

И добрейшие правители в итоге в мирное время, если считать всю резко возросшую по всем фронтам смертность от преступности до всего прочего - обвалившуюся моментально рождаемость, недоедание, ухудшение способности к труду, заваленную медицину, гражданские войны и так далее то по всему постсоветскому пространству около выходит 30 миллионов потерь. Сравнимо с потерями раньше – когда прокатились две мировые войны и одна интервенция и все за какие-то 10 лет совершенно мирного времени и с отмененной смертной казнью.

Да с материальными потерями, оказавшимися больше, чем в Великую Отечественную. Туземцы бывшего СССР радостно кинулись за бусы и дешевый спирт распродавать соседям свое накопленные за многие годы сокровища. А их еще попутно ограбили до костей организованно не менее шести раз свои же, так любимые на Западе человеколюбивые правители.

Такое вот мирное милое время.

Хуже военного.

И в любом случае – это смерти людей.

И вина правителя.

Или заслуга.

С какой точки зрения смотреть.

И тот же воевода, которого он лечит – тоже убийца.

Послал гонца на верную смерть. И поди догадайся – кто это был – честнейший человек, герой, положивший свою жизнь за други своея, или простак, которым подло сыграли втемную – или гнусный предатель, мчавший помочь татарскому хану? Раньше бы Паштет и не задумался бы о таком.

А вот когда сам отражаешь волну за волной, от рванины бросовой до Стальной, Золотой и наконец Султанской руки, оглохнув от пальбы и рева, воя и ругани, стоя на скользкой от кровищи земле, нюхая смрад порохового дыма и падали и отчетливо понимая – что еще чуть-чуть – и сам повалишься еще теплым, но уже мертвым мясом в кучи трупов, то понимать начинаешь куда больше.

И в первую голову то, что, когда тебя идут убивать – единственный ответ – убивать самому. Без сантиментов и трепета по священности человеческой жизни. Без идиотского милосердия и гуманизма. Те, кто идут отнимать жизнь у тебя об этом даже мельком не задумаются. Ты со всеми своими мечтами, желаниями и особенностями – просто кусок мяса, который можно продать. Более – ничего. Не человек. Товар.

А ведь мог быть и предатель – гонец этот. Сейчас, старательно вспоминая те крохи, которые ему известны про время царя Ивана начитанный Паша вспомнил пару книг, читанных давным - давно. У отца была собрана огромная библиотека, а Пауль в детстве читал очень быстро, буквально проглатывая книги. И одна была очень старой – вроде там 1936 год стоял, другая просто старой – 1969 года.

Но написанное там сильно удивило. Накатано было как под копирку. И с одной прошитой, даже гвоздями приколоченной мыслью - царь Иван - гадкий и плохой, все зло от него, а все его окружающие - ну кроме Малюты Скуратова и нескольких клевретов - хорошие. И особенно хорошие те, кто против царя.

И все предатели - тоже хорошие. Ведь они предали не потому, что сами говно и подлецы, не корысти ради, а токмо потому как - царь плохой!

И тот русский мерзавец, что ведет войско татар на Москву и все прочие ублюдки - оне невинны. Им надо сочувствовать и сопереживать. Авторы сознательно акцентировали свои симпатии именно на тех, кто предавал. Виновен - строго царь! Все беды от него.

Вот ежели его бы скинуть - тут же бы враз рай на земле и благорастворение в воздусях. Но увы, все жители Московии даже и не помышляют о заговорах и переворотах. Они все верно служат гнусному царю, а он всех просто так убивает. И пытает просто так. И опять убивает. И опять пытает... Он очень однообразен в своих поступках.

И еще с чего-то вдруг центральный персонаж обеих книг - Генрих Штаден, в реальной жизни весьма мутный авантюрист и корчмарь, который по выезду из Московии описал все свои 333 подвига - и с царем вась-вась и командовал боярами и во всех битвах победил. Правда даже поверхностная проверка его писанины делает ее разновидностями баек барона Мюнхаузена, которые вообще-то были еще и спародированы и раздуты - так-то барон был ротмистром кирасирского полка в Петербурге и войну действительно повидал. В отличие от Штадена, который вроде бы опричник - а в списках окаянных его нетути. Хотя садистических россказней понаписал изрядно. Странно, с чего садизм - в честь мирного маркиза де Сада. Штаденизм был бы уместнее - да и пораньше обнаружился. Вот такое было чтение. И грустно Паше стало. Потому как любая книга чему-то - но учит.

Эти книги тоже учат.

Поневоле попаданцу вспоминился расхожий сюжет многих восточных сказок (в западных он такого не встречал, но не удивился бы, если и там есть).

Смысл прост - надо среди присутствующих обнаружить вора. И сделать это быстро и без обыска. Главный герой (или героиня) рассказывает всем подозреваемым цветастую захватывающую историю, в которой по очереди персонажи (а они как бы невзначай совпадают по ряду признаков с присутствующими) совершают красивые и благородные поступки.

А потом рассказчик или рассказчица и спрашивает их по очереди - кто по их мнению самый достойный и благородный?

И воин, разумеется, восторгается благородством воина из рассказа, портной - восхищается портным, купец - купцом...

А вот кто восхищается вором - того тут же за шкирку. И да - это и оказывается вор. Свой симпатизирует своему.

Паштет тяжело задумался. Кого воспитывают книжки, восхищающиеся предателями? А тут еще в голову настырно полезли фильмы российские «пра вайну» которые он глянул перед портированием – и удивился, насколько в них тварцы воспевали именно врагов, все эти «Я – немецкий офицер, а не палач!» заискивание наших воинов перед немцами и прямое предательство – пошел на фильм про героя Девятаева, а показали жирных и откормленных узников немецкого концлагеря и главным героем оказался мифический друг Девятаева, которого сценарист специально придумал, а режиссер поставил на первое место. И немудрено, что этот по-настоящему главгер фильма был именно предателем, бывшим советским летчиком, служившим Рейху со всей охотой.

Жирный киношный «Девятаев» ему во всем проиграл… А настоящий Девятаев, угнавший немецкий самолет из плена прибыл с весом в 40 килограмм. Дистрофиком. И никаких друзей – предателей у него не было.

Вспомнил, что говорил сотник – князья и бояре имели право выбирать себе сюзерена, предавая одного и переходя к другому. И даже день для этого был – как для крепостных Юрьев день. И пока нет государства – а есть уделы и княжества – это совершенная норма. Но для королей и царя – это уже становится предательством и реакция чем сильнее становится государство – тем злее. С последним доводом королей – теми, которые из бронзы и лупят по замкам перебежчиков ядрами.

Черт! Да ведь та самая страшная смута, которая – все эти Лжедмитрии и лютые потери Руси – на деле-то банальное желание русских бояр и прочих элитариев войти в европейскую семью народов! Очень хотелось ополячиться и зажить «па-чилавечиски». И поневоле приходит на ум то, что Паша по малолетству не увидал, но как раз результаты застал – когда ровно то же – за ради войти в семью европейских народов уделали элитарии и шишки СССР.

И что характерно – в обеих случаях цивилизованные соседи для России принесли только разор, нищету, миллионы смертей и лютый позор. А элитариям этим в итоге дали сапогом в морду, за равных не приняв – у них у самих элитариев как свиней в грязи, и чужих свиней не надобно. И те, кто вроде как зубами зацепился за европейскость узнали, что их собственность не священна для цивилизованных народов и ее отберут в любой момент. Потому что и сами они воры и собственность у них наворованная и светлые элиты Запада вмиг ее заберут себе – по справедливости.

Потому как их банда сильнее. Нет у тебя за спиной ракет и танков – ты не олигарх, а просто бродячий чемодан с доллариями. Ничейными… Забавно – с боярами и поляками ровно то же получилось, что у Остапа Бендера на румынской границе…

И все же – как оценить успех у начальства? Вот то, что своими глазами видел – смерть одного гонца спасла тысячи жизней московской рати – и мало того – дала полную победу. И спокойствие Руси как минимум на время, пока подрастут нынешние детишки в Крыму, потому как воины татарские легли костями в основной массе своей. И на весах одна жизнь перевешивает многие тысячи. Успех? Бесспорно.

А как у царя или короля? Вот у пастуха – там попроще – стадо увеличилось, все овцы и бараны здоровы и веса прибавили – молодец пастырь! А если не с овцами, а с людьми?

Вот с детства внятно объясняли - этот царь хороший, а этот - гадкий. Эта царица прелесть - а эта - сучка последняя, тварина никчемная. И все вроде понятно было. А сейчас у Паши получался полный шурум-бурум. Чем дольше думал про сведения из истории и сопоставлял, тем больше странностей вылезало. И как прикидывать, кто из царей был хорош, а кто не на свое место попал?

Вот, к примеру царь Соломон имел 300 жен и 700 наложниц и приказал разрубить пополам 1 младенца, которого не могли поделить две бабы. Он хороший. Правда тут лезло в голову неуместное – то вполне внятные возражения негра Джима – действительно – вызвать соседей и спросить – чья младеня? Да и какое-никакое начальство низовое должно быть в курсе. В чем тогда мудрость?

А царь Ирод приказал поубивать массу первенцев - потому понятно - плохой. И жен у него было куда меньше.

Как их оценивать?

Получается по количеству убитых младенцев?

Или по количеству жен?

Опять непонятно. Потому как у омерзительного и ужасного Ивана Грозного было семь жен вроде, а убитых граждан по его приказу до 4 тысяч. Ну накинуть еще тысяч двадцать сверху - больше не вылазит. Как-то не пугающе вовсе.

Читал Паша про царя Алексея Михайловича, Тишайшего - две жены и убитых сильно за сто тысяч. Причем это так, минимум. Потому как восстаний при нем много (одно только Стеньки Разина чего стоит, а еще и медный и соляной и хлебный бунты), да еще и никонианский раскол который кровушки-то пролил изряднейшим образом прям начиная с Соловецкого восстания, где 500 защитников монастыря вырезали ко всем чертям не сразу, а с расстановкой – но через несколько лет никого из них в живых не числилось.

И так всю дорогу. Как царь – так резня. Восстания и резня.

Но понятно, что Иван - он тиран и изверг, а Алексей - медом намазан и елеем сочится. Хотя в тех же книжках про Тишайшего получалось, что зверь был этот Алешенька злобнейший. Маленького Павлика сильно поразил в детстве рассказ про этого доброго и справедливого царя. Тот еще в принцах-наследниках ходил и, как и положено мальчишке, любил пошалить.

И будучи на охоте волчачьей договорился со своим дружком из подчиненных, с одногодком Матюшиным Афонькой – удрать из - под пригляда и надзора. И рванули оба на галопе в лес! Охрана и свита – за ними, а парнишки в лесу разделились – и великий князь поскакал направо, а его приятель погодил чуток, чтоб охрана заметила сквозь деревья – и рванул налево, уводя за собой свиту.

Ах, какая получилась скачка лихая! Весело было Алексею нестись, чтоб ветер в ушах, хоть и сбило веткой шапку – а весело! Пока конь через голову не кувыркнулся, влетел ногой в какую-то ямину и кончились скачки. Царевич от удара оземь не в сокола превратился, а еле - еле окоракой побитой с трудом встал. И заплакал навзрыд – конь его любимый отбегался, сломал ногу. Стоял трехного и ржал жалобно. И кость торчит!

Такое – знал царевич – не лечится, потому потянул кинжал из ножен – прирезать. И конь как почувствовал, мордой потянулся к хозяину, в плечо ткнулся и тоже слезы из глаз. И не поднималась рука, так вдвоем и стояли. А тут вдруг голос звонкий со спины раздался – погоди, дескать, боярич, животину резать!

Царевич слезы обмахнул, обернулся уже орлом глядя – мальчишка – сверстник стоит, крестьянский сын по одежке судя. Спросил его строго – о чем речь? Парнишка и объяснил, что батька у него – коновал тут известный и ломаные ноги коням лечить умеет, хоть это и сложно и внимания, и времени требует много и хлопотно – да уж больно коник хорош, жалко резать такого! А взамен он свою кобылку приведет! Боярич же своего коня заберет потом вылеченным.

- Ты откуда тут в лесу взялся? – удивился царевич. Не лешего ли проказы? Лесной дядько коням благоволит! Перекрестил украдкой – нет, тот же паренек стоит, улыбается.

- Я тут за сеном приехал, услышал топот и как конь грянулся – подошел вот поглядеть!

Возликовал Алексей в душе! С пальца перстень драгоценный сдернул и мальчишке в руку сунул. Тот удивился очень, отнекиваться начал, но царевич посмотрел на него властно – и сказал: «Велю коня моего вылечить! За то и перстень тебе даю!»

Сходил паренек за своей коротконогой пузатой кобылкой, выпряг ее из телеги. Седло роскошное с попоной богатой смотрелось на ней странно. А коник все на хозяина оборачивался, звал – но за мальчишкой пошел как ягненок.

- Эй, потом, когда за телегой придешь – сходи по следам – шапка там моя лежит где-то по пути – тоже тебе дарю! Она дорогая – с каменьями!

И поехал не оборачиваясь. К переполошенной охране выехал помятым, простоволосым и на пузатой кобылке. Все вопросы сразу пресек:

- Где шапка и конь спрашивать не велю! И искать – не велю! Ни о чем не спрашивать велю! Отцу – ничего не говорить велю! Домой едем!

И даже боярин ближний, дядька царский Морозов от строгости слов и взгляда присмирел, куда там другим слугам. Только попросил жалобно коня все же царевичу взять другого – не дело на Москве с такой клячей показываться, засмеют! Нажаловался бы, разумеется, боярин батюшке – да с батюшкой царем как раз беда приключилась, плохо ему стало и вскорости и помер. А став царем Алексей Михайлович не сразу про коня вспомнил – дел сложных навалилось много, только и разбирай, да еще и жениться надо – не дело Государю холостым быти! А и с женитьбой неладно получилось – выбранная царем невеста порченной оказалась, другую пришлось брать, чтоб потом и боярину Морозову родней стала, вообще царю хватало бед и хлопот.

Больше года прошло. И наконец время вылучил на забавы – и опять охота на волков – вдруг царь заозирался – места узнал знакомые.

Подозвал Матюшина, спросил, где тут деревня поблизости? Тут же из свитских проводник нашелся, да несколько человек помчались было встречу готовить – ан царь их вернул, захотел без помпы приехать. Но, разумеется, не получилось – толпа народа на въезде в деревню встретила и в церкви колокол забил на колоколенке приветственно.

Хлеб-соль принял от попа, милостиво заговорил. И поп толковый, умные глаза, отвечает в лад и благолепно, ан только про коня речь зашла – стал глаза отводить, смутился. И хозяин деревни, дворянин местный тоже как-то посмурнел. Алексей стал злится уже, но вида не подал. Напрямую спросил про отрока, который тогда коня взял на лечение, а свою лошадку царю отдал.

Молчали все, царь насупился – и тут из толпы, из задних совсем людишек выбежал, хромая, ледащий нищий мужичонка, распластался прямо перед царем, докуда охрана пустила. Царь подошел, поднял плачущего мужичонку.

- Говори!

- Смилуйся, царь-государь, смилуйся! То сынок мой старший был – Васенька. Погубил его барин и коня твоего погубил!

- Как так случилось?

- Смилуйся, царь-государь, смилуйся! Отнял барин кольцо твое – перстень дорогой и шапку с жемчугом и каменьями, а Васю все бил, думал еще что прячет, ему не все отдал. А на коня, меня не послушав сел – хоть рано было, не срослась еще нога, да и погубил коня, зарезал при мне, на глазах моих!

- Где сын твой?

- Смилуйся, царь-государь, смилуйся! Покалечил барин Васеньку до горба и хромоты, отрок отлежался и убег со странниками, с каликами перехожими, мне за тот побег барин избу спалил со всем добром, шатаюсь теперь меж двор…

Тогда царь на хмурого дворянина стал смотреть и спрашивать сокрушенно:

- Как же ты так-то? Моей волею был перстень и шапка жалованы и моей волею конь должен был быть вылечен! А ты за то их бить? Больно ведь, когда бьют, живые же все!

- Земля моя и люди мои! Значит и перстень с шапкой мой и конь мой! На своей земле моя воля, потому за ослушничание и были биты! – ляпнул дворянин, не подумав, с кем говорит.

Охрана мало не охнула, такое услышав, глазом не успеть моргнуть, а уже скрутили гордого дурака и на колени поставили. Но царь добрый и милосердный отстранил воинов, заплакал от жалости и обнял дворянина. И молвил:

- Жалею тебя всем сердцем, да ведь какие ты страшные дела творишь, вынудил ты меня наказать тебя! Потому отрежут тебе руки твои жестокие и на цепь посадить велю до конца твоих дней, прости меня грешного!

И все вокруг заплакали, и сам дворянин зарыдал, в полубеспамятстве на землю свою упав.

А тишайший царь Алексей – соизволив показать своим перстом на мужичонку нищего повелел поставить тому большой хороший дом, да двух коней выдать, а буде что про отрока Васю станет известно – то сообщить царю незамедлительно. И плача в сокрушении о людской жестокости пошел царь милостивый к своему коню, а сзади уже дворянин орал нечеловечески, ибо отрезали ему руки, но по-доброму – не из плечевого сустава вылущивая и даже не по локоть, а всего лишь кисти ссекли!

Уже когда на коней сели и ехали из деревни Матюшину сказал негромко:

- Землю эту велю в казну взять!

Тогда потрясло мальчика-книгочея, как легко один человек мог искалечить другого, походя, без особых размышлений просто потому, что был на одну ступеньку выше в иерархии. А уже волен в смерти и жизни чужой. Может быть еще и то повлияло, что как раз в это время порезал Павел себе ладонь о лист ржавого железа – и пользоваться приходилось только одной рукой, другая была забинтована. И это внезапно оказалось и сложно, и тяжело – одной рукой поспевать. Потому в отличие от многих мальчишка на себе самом понял – каково оно – без рук.

Сейчас же призадумался – и получалось и вовсе странное – что Иван, что Алексей, что Петр – любой из царей самой логикой власти просто обязан был давить непослушание и своеволие – когда каждый боярин и дворянин мнил себя на своей земле чуток повыше бога. «У себя в огороде – я сам воевода!». И что самое важное – сам же этот дворянин, будучи на лестнице власти ниже царя – точно так же за ослушание выше стоящего – наказан. Как сам своих крестьян наказал, так точно и сам попал под кару. Ведь не мог царь спустить ему такое – прямое нарушение воли государя. Не поняли бы. Свои же ближние не поняли. Слабый значит, царь. Такие не живут на троне. Свои же и скинут.

И когда все вокруг «самые главные» черта лысого сделаешь что-либо серьезное и нужное. Потому что уговорить сделать что-то не сейчас, не сию минуту всем им полезное – такого и быть не может, потому как новгородцам нужно совсем не то, что москвичам или рязанцам в данный момент. Вот к примеру – не доезжают до Великого Новгорода татары-людоловы и горожанам лютые южные проблемы побоку. Ну вот совершенно не колышут. А учитывая, что еще и там и там свои бояре и элита и между собой они тоже не ладят и раздоры все время опять же за то, кто главнее и родовитее – так и тем более куда горше. Это царю надо учитывать все интересы и меж ними компромиссы находить. Потому как если сольет он южные города и засечную черту – татары и в Новгород приедут в итоге.

Поглядел на дремлющего рядом сотника. Тот, как кот – вроде и спал – а глаз приоткрыл, как только Паша повернулся к нему. Опять вспотели оба пока Паша допер, что на его вопрос о том, сколько на Руси бояр в ответе «пять десят», это пять десяток, полсотни, а не пять – десять. Хмыкнул, вспомнив уничтоженных Дракулой в один присест 20000 румынских бояр. Полсотни олигархов, значит на Руси. Только в отличие от тех современных Паулю подзаборников, которые наворовав деньжищ кинулись в Лондон, эти куда посерьезнее. И по роду многие царю прямые конкуренты тоже Рюриковичи, как тот же Курбский, опять же свои воины у них, причем посолиднее силой, чем ЧВК у олигархов. И сами они посурьезнее – города вон строят, страну обороняют, а не длиной яхт меряются. Пашу всегда удивляло – почему ничего не слышно про яхты Ротшильдов или Рокфеллеров? Или про яхту королевы Англии? Всяко деньги на это есть, ан не слыхать. Может потому, что такое убогое писькомерство – оно для школоты финансовой? Которая кроме воровства больше ничем и не известна? Которая и создана только для «игры в кабанчика»?

И опять сплошные параллели… Так чем власть оценивать? Приростом населения? Так населения при том же Иване прибыло, хотя и война на два фронта и мор чумной свирепствовал. Причем, что интересно - по таким критериям, как роскошь двора, прибыль населения и прирост территорий - еще интереснее выходит.

Особенно если глянуть – как сейчас дело обстоит? Да так же. Разве что Москва погорелая вокруг, а в будущем она огромный сияющий мегаполис, собравший деньги со всей страны в себя. Как говаривал ехидный Хорь: «В Мацкве швыряют в стену бутерброды с осетровой икрой и судятся, что курьер вместо бургера привёз копчёного блогера с огурчиками, да ещё на некошерном мерседесе. А за мкадом жители нападают на стаи бродячих собак и поедают их. А из шкур делают смокинги и воруют друг у друга камни, чтобы делать топоры».

И что забавно – сейчас всякие Курбские мечтают в Литву и Польшу удрать, а с развитием железных дорог и авиаперелетов таких и при Паше было полно, что спали и видели, как бы деру задать в Европу. Ну не в заштатную Польшу, конечно, та свой шанс упустила безнадежно, в нее только уж совсем тупые нищеброды рвались – а вот, к примеру, в Англию и Францию желающих было полно. Наворовать тут и удрать в рай… Ничто не ново под Луной…

Вспомнилось не к месту какой шурум-бурум поднялся с Собором Нотр-Дам, где реставраторы устроили пожар – ощущение было у Пауля интересное - все наши ягрузины и яшарли тут же кинулись рвать на своей жопе шерсть. Деньги переводить и всяко страдать. Близко к сердцу французское горе приняли. А сгорела в то же время уникальнейшая церковь деревянная в Карелии – никакого шума и визга. Даже не наплевать. Не то, чтоб французам, а и здешним страдателям по пострадавшей культуре. Культурной тусовочке российской.

А одно воспоминание потянуло другое - про кинематографистов, которые тоже мечтают о рукопожатии от белого бваны – смотрел попаданец кино "Т-34". Оргазм у кинематограпистов - ах, немецкий арийский штандартенфюлер протянул руку тупому и гнусному совку, снизошел. А совок кинулся ручонку эту радостно пожимать, ага. Счастье же неслыханное!!! Странно, что не целовал — вот создатели этого кино обязательно бы лобзали арийцу руки. Ведь они же тожеевропейцы!!! Прям мистеры Иксы, которое рвутся в европское высшее общество, но там фигляров принимать не любят.

"Как они от меня далеки, далеки, Никогда не дадут руки..."

Стрррадания...

И хрен они поймут, что им туда вход закрыт. Господа не обедают за одним столом с лакеями. Это они тут — величины и тварцы, а там —ничтожества полные, да еще и с дурной родословной из варварской Азии. И особенно запомнился Паулю уж совсем трогательный холуяж наших изряднопорядочных перед обосравшимися вдрызг строителями, реставраторами и пожарными столицы Франции. Хотя за такую работу всю эту шатию не то, что с работы гнать — сажать надо, как минимум за вопиющую халатность. В Петербурге такая же гоп-компания спалила сдуру купол Измайловского собора. Тоже пытались на схинкедов повесить, но оказалось – все сами своими руками, рестабраторы… Но тут уже без шума, воплей и переводов средств на восстановление… Это ж не Европа!

А вот, кстати на ум пришло! И Пауль спросил у сотника – как поживает князь Курбский? После того, как поляки его ограбили догола на границе, вроде король ему и земли дал и жениться при первой живой жене разрешил? А живет – то как?

Сотник вяло пожал плечами. Потом объяснил – воюет князь с Московией и тем королю полезен, потому как знает много, воюет с поляками – своими соседями, а те – с ним, за земли и деньги, получает от короля заушения и щелчки по носу, когда нарушает правила королевские, но то не шибко важно. Поляк он теперь – как и все поляки стал.

Паша удивился – а ради чего сбежал-то? Сотник на него глядя удивился тоже – как зачем? Воли захотел. В Польше он может с соседями - магнатами воевать, они там все как собаки грызутся, а тут царь такого не дозволяет – на окраинах войны каждый год, еще розни внутри не хватает, силы тратить. Там любой шляхтич волен творить, что его душе заблагорассудится – ну выпорет его магнат, или баницию объявят – но на деле все что угодно можно вытворять, а уж магнат-то, князь – у себя сам себе король.

Что там Нежило толковал про обшитую банициями изнанку кунтуша?

Опа! А ведь и впрямь – точно! В Ржечи Посполитой даже запретить всем что-то сделать мог один дурашливый шляхтич! Либерум вето! Право запрета! Не позволям – и хоть тресни все остальные доказывая важность и нужность.

Покосился на сотника – тот, как показалось наблюдательному Павлу самую малость попустил себя сдерживать, самую щелочку приоткрылся – самому ему тоже нравилось то – польское, но военный человек, дисциплинированный только хвостик своих желаний показал. Ну да, еще в школе учил, что по причине дурашливости этой свободолюбивой шляхты и империю им создать не удалось и все время поляки со всеми соседями одновременно отношения все время портили и вели себя так залихватски, что четырежды их страну соседи ликвидировали, деля на части, а никак это шляхетство вольное не вразумило.

В итоге Польша из эмбриона Империи превратилась в гиену Европы, склочную, вонючую и вечно устраивавшую раздоры, чтобы в них урвать кусок от соседей и получить очередную трепку с изыманием оттяпанного… Интересно, если бы терран Сталин не стал ее восстанавливать и не отдал ей здоровенные куски Германии – что бы в итоге получилось?

Да, такой же ругаемый, как и Грозный – Сталин. Так старательно его хулят, все время сколь Паша себя помнит, хотя вроде как – а зачем порох и слюни тратить? Ему уже все равно, он сто лет как умер. Но просто сравнить его и руководителя СССР Горбачева – благодаря которому 90% населения ограбили не по одному разу и в стране не меньше 9 миллионов в мирное время умерли раньше срока. И который по сейчас рассматривается только в двух ипостасях – то ли идиот, то ли предатель. Причем и сам не стал весомой величиной, ну в рекламе пиццы снялся, юбилей благодарные соседи в Лондоне отметили, жил в Германии…

Мда, сложно все с людьми. Паша чуточку этого хлебнул – в армии сержантом был и командовал аж тремя подчиненными, да и в фирме тоже у него трое было под началом. Потому – в отличие от многих, которые и собаке то своей ничего скомандовать не могут, вкус власти знал. И ответственности тоже. Потому и к декларируемому равенству относился с недоверием. Но еще больше раздражало вбиваемое в сознание обязательное неравенство. Каждому своё. Одному глазами показал, он всё сделал. Другому надо вдалбливать. А третьего пока палкой не отлупишь – никакого проку. Разве можно к таким людям относиться одинаково? Разве можно желать себе того же, чего и дураку какому-нибудь? Ему срочно надо в пятый класс средней школы. А мне зачем? Суть в другом. Одни считают, что неравенство нормально и незыблемо. А другие, что оно мешает, и его надо постепенно убрать.

Реально наибольшие гуманисты встречаются среди тиранов, а самые фашисты среди либерды. Так уж получается. И вряд ли это совпадение. Все, кто борцы за чистый воздух и личные свободы - это выродки. Они думают, что другим людям нравится дышать копотью и ходить в кандалах. А только они такие умные. Это ж какие тупые, фанатичные твари. Или просто бизнес такой.

И в итоге все то же вечное – одни назначают себя илитой, чтобы топтать быдло, а из этой илиты, которая в общем то же, что волчья стая по всем законам, как тогда в армии умный Хомич толковал, идет дележ на альф и омег и тот, кто вылезает в альфы все время должен держать в железной хватке всех остальных – и особенно рядом стоящих бет. Ибо от них ему, царю горы (а все это отлично как раз в простенькой детской игре видно) – грозит самая большая опасность. Омега-то царю не опасен, он царю не конкурент, а вот почти равные беты – вот те страшны.

И для того, чтобы держать в узде бет, царь должен заручаться поддержкой даже не гамм и дельт, а тех, кто ниже стоит в иерархической человеческой лестнице – всяких сигм, омикронов и прочих ню и пи. Называется поддержка народа. И тогда получается баланс сил, потому как обуевшим в вольности хотелок бетам противостоят прищемляемые ими нижние. Им, нижним, только царь – защита. Потому как единоначалие любое всегда лучше, чем хоть семибоярщина, хоть семибанкирщина. Издавна наказание всяких руководителей простому народу в счастье и радость, особенно когда руководители эти и дело свое делали паршиво и казну при том воровали и осточертели всем хуже горькой редьки.

И тут вылезали общие писаные законы, которые хоть и не равняли всех совершенно, но опять же усмиряли размах своеволия и беспредела. От которых беты, которые сами только чуточку не царь – особенно бесились. Они почти всесильны – а ручки-то связаны. Ерундой какой-то – бумажонками, попачканными чернилами. Как у мифических джиннов, которые вроде как всевластны – а вынуждены по-холуйски чужие желания исполнять. А не свои! Только потому, что один из них, в принципе такой же совершенно, но вот почему-то на башку надевший замысловатую шапку с золотом и каменьями и держащий в руках золотую палку с резьбой и шар металлический - яблоко державного чина. Корона, скипетр и держава.

Сотник показал невиданную осведомленность в житие беглого князя Курбского. Сомнения в благости его поступка – при том, что сам сотник вполне его понимал и не то, чтоб одобрял, но вроде как сочувствовал – ведь князь-то из Рюриковичей, царю Ивану ближник с детства и прославлен в военном деле – однако не вытанцовывалось. И вроде как получалось, что собственно князю ничего не угрожало, но вот просто не хотел он чужие приказы выполнять – и чтобы не быть вторым в Риме – удрал быть первым в своей деревне.

А то, что диссида россиянская его выставляла все время как первого диссидента и борца с самодержавием, и это заставляло жалеть, что не познакомились певцы диссиды с князем вживую – в лучшем бы случае остались выпоротыми – князь был крут, суров, жесток и беспощаден, особенно с быдлом. А диссида, как ни крути, была именно той самой беспородной и ничтожной с точки зрения родовитого боярина, князя Ярославского – сволочью и уже одно то, что она нагло ЕГО к себе приравнивала – заслуживало самой лютой порки. С этим ни у Курбского, ни у других борцов с царским режимом того времени ни секунды промедления бы не было.

Впрочем, может быть и не все рвались удрать. Часть, бесспорно, на себя шапку Мономаха примеряла. Вспомнилась какая-то осуждающая история про то, как ужасный Грозный велел своим псарям зарезать князя Шуйского, как только повзрослел. Потому как этот самый князь морил юного царевича в детстве голодом, был повинен в отравлении матери царской и шпынял малого царенка при каждом удобном случае. Не он один – там все царские опекуны отличились такой милой добротой к дитю, но почему-то вспоминали только этого. И тут же лезла в голову пышущая золотыми отблесками парадная картина маслом, как польскому королю доставляют стоящих на коленях царя Василия Шуйского и его братьев. То, что звали его Василием, отложилось в памяти у Пауля только потому, что читал он шуточную поэму про историю Государства Российского и там были строки:

- Взошел на трон Василий,

Но скоро всей землей

Его мы попросили,

Чтоб он сошел долой.

Паша глянул на сотника, спросил негромко – тот князь Шуйский, что по повелению царя Ивана был зарезан псарями не Василием звался?

Сотник страшно удивился, что даже на лице отразилось и потом очень тихо, шепотом, ответил, что того князя Шуйского Андреем Михайловичем именовали… Пауль сам себе удивился – вопрос-то явно глупый был – раз зарезали, то всяко царем бы на стал.

Кивнул, мол понял. Задумался.

Глава 17. Тоска по литературе.

Сложно тут все. И при том – все время накоротко прошивается прошедшее время – потому, как и одинаково. Атрибутика разная – а война та же с трупами и калеками, и кровью под ногами и голод и жажда – ровно те же. И власть с теми же забавами. Только тут олигархи конно удирают в светлую Европу, а не самолетами. Тьфу, зараза!

Впору пожалеть, что отвлечься не на что. Устал думать, трудно это, приятно было раньше – мемчики и всякая писанина попроще. То, что не читал ничего давно как-то было печально, сам себе удивлялся. Не замечал раньше, что все время нужна информационная нагрузка.

Сейчас Паша даже бы на женский роман бы согласился. Помнится раньше плевался, когда попал в руки жутко популярный дамой написанный роман, в котором было что-то подобное:

«Космолет падал стремительно, как домкрат! Астронавт-палеонтолог Второго ранга Дзин оглядел тесную рубку громадной вахтенной кабины. Ситуация была кошмарной и ужасающей!

Наличие двадцати одного дюймового экрана посреди командного штурвала позволило понять всю глубину падения. Незнакомая планета стремительно приближалась! И прямо посредине экрана зеленело синее пятно, космолет стремительно несся, а пятно, стремительно подобно чёрной дыре засовывало в себя.

Космолет врезался в чужую планету, словно метеор в астероид. И покатился по поверхности, стукаясь о деревья и сосны, звеня и подпрыгивая всеми сочленениями. Внутри так же кувыркался забывший пристегнуться Дзин.

Удары отдались звоном как в голове, так и в решётке вывалившейся наружу входной двери. Коридор внутренности звездного корабля заполнился протяжными криками затмевающей боли, когда астронавта стукало то об потолок, то об пол, которые менялись друг с другом, пока космолет перекувырдывался через себя.

На этом повисла тишина. Дзин внимательно осмотрелся. Все покоилось в совершенной темноте! Всё было погружено в полную тишину, за исключением частых порывов ветра за открытой металлической дверью и далеких гулких раскатов грома с собачьим лаем…

Астронавт с трудом пролез в дверь, лежащую на боку. Надо было понять, где он находится и Дзин полез на ближайшую высокую сосну. Была вокруг непогода. И его сдуло с дерева поревом ветра несусветной силы. Но главное он успел увидеть – совсем рядом был небольшой замок под черепичноватой крышей.

- Что же делать? – подумал астронавт. Его мысли ворочались в его голове, соединяясь в звенья и разъединяясь, как трусы в сушилке без антистатика.

Наконец он решил, что надо идти в замок, потому что его космолет был неминуемо испорчен внутренними неполадками и снаружными поломками. На дисплее обреченно мигали батарейки. Скользя рубчатыми подметками по скользкой траве, астронавт добрался до каменной постройки с деревянной дверью и постучался.

Дверь распахнулась сразу. Словно его ждали целую вечность. За дверью стояла молодая женщина. Ее фигура была самой обычной, женской: по бокам два выпуклых бугра, а в середине вогнутый. Шатенка с роскошной гривой рыжих волос, симпатичная пышечка в шерстяных носках и шарфе. Ее курносый нос плавно переходил в лебединую шею. В языках пламени блеснули хитрые глаза, и он проглотил готовую сорваться с губ шутиху. А на широком лбу отсвечивал нимб, находящийся под головой, и он с трудом понял, что это отсвет свечи от хитроуложенных волосяных валиков на голове, составлявших сложную прическу. Её красивая, смазанная чем-то блистительным голова была прекрасна.

Она сделала пригласительный жест рукой и Дзин вошел в просторные залы, сверху накрытые каменным сводом.

- Граф Монтегю Пяткин выпил отравленный яд и теперь я живу одна. Есть будешь?

Дзин утверждающе помотал головой. Глубоко в его груди она услышала смех.

- Ты, должно быть, устал с дороги? Почему бы тебе не прогуляться? Только не уходи далеко!

Две родинки возле правого девичьего виска весело прыгнули в сторону! Когда она говорила, ее губы изгибались тысячью всевозможными способами.

Он глубоко кивнул, не отрывая от нее глаз.

Когда она вернулась обратно, он по-прежнему сидел вокруг столба. Он наблюдал, как у нее в голове вращаются шарики, и решил помочь. Астронавт подошёл к ней сзади и крепко обнял. Кастрюля с супом выпала из её рук, но он подхватил её и понёс в спальню, осыпая поцелуями. Буквально секунда и Дзин перевернул Мэри так, чтобы её взгляд был направлен прямо на него.

- Чего тебе? - порноизнёс он. Сексуальная улыбка оттянула его щеки к ушам.

Приложив ее голову к своей груди, Дзин обнял ее. От него пахло мужчиной. Он принялся ее целовать. А целовать было много — она вся! Мужские пальцы гладили ее голую кожу. Схватив его за запястье, Мэри оторвала его руку...

Она еще не была готова!

Он стал подниматься по лестнице, прижавшись к ней губами. От его мужского запаха у нее поджались пальцы на ногах. Он взял ее лицо в свои руки и, целуя, опустил на ковер перед камином. Дзин встал на колени, стягивая с нее джинсы и открыв ей вид на залив. Она впилась взором в его элегантную, полную прелести мужскую симметрию.

В глазах его пылал такой огонь, что она похолодела. Ее плоть раскрылась и сомкнулась вокруг него, словно это был секретный проект. Одним мощным толчком он вошел в нее, и она застонала, восхищенная его точностью. И её улыбка показала, что она покинула сей мир и отправилась на небеса от счастья.

Разодрав утром глаза, Мэри обнаружила, что лежит, обмотавшись вокруг Дзина.

Дзин и Мэри раньше никогда не встречались. Они были как две колибри, которые тоже никогда не встречались. Слезы струились у нее по щекам, а глаза пылали гневом. Мэри решительно стряхнула их с лица. Какая жалость, эх, ну какая жалость, что она не успела вовремя вернуться домой и вздрючить колготки! В колготках она была бы втрое прекрасней!

Когда он проснулся, они отправились в ресторан, что был рядом с замком. Ей поднесли бокал вина, а ему рюмку водки с водкой. Дзин рассказывал чудесные вещи. Вся ее фигура говорила, что она слушает его не только ушами, но и глазами. Она часто устравиала вечеринки после того, как Монтегю умер, во время таких вечеринок в ее доме всегда легко можно было наткнуться глазом на известных личностей, но Дзин был красивее всех их. Всего за два дня она влюбилась в него с первого взгляда. Доехав до какого-то парка, они два часа играли на поляне, покрытой холодным белым веществом…

Заканчивался роман торжественно – патетически:

Разбудила меня стюардесса, когда мы уже приземлились и я покинула самолёт.»

Да что говорить – даже бы и муженственный бы роман почитал, помнил он такие по рецензиям:

«Максим Самуйлов, поступая на первый курс МГУ, просто хотел стать императором. Он прекрасно подготовился к этому, отлично изучил "Автомат Калашников", мог в любой момент спрыгнуть с парашюта, знал как спустить якоря и имел звание "Мастер спорта по Боевому Самбо". Время нуждалось в нем!

Убивая без разбора всех представителей народа, в Империю вторглись ужасные монстры. И люди собственными жизнями защищают империю от орд чудовищ. Максим не стоит в стороне! И чтобы таинственный враг не добрался до его девушки раньше него, он отправляется в Северную Африку на подмогу союзникам, терпящим поражение за поражением. Будучи одновременно студентом-лаборантом и спецназовцем из десантных конноводолазных бронетанковых войск, Самуилов прибывает к берегам Африки, куда его привозит Атомный стратегический бомбардировщик ВэДэВэ Спецназа гру.

Максим одел водолазный костюм "Анфибия" и бесшумно нырнул под воду. Бой разгорался вокруг! Граната из-под ствольника ударилась совсем рядом! Максим вылез в люк танка и откатился в сторону. Гусеницы траков прогремели совсем рядом с головой. Монстры наседали. Максим не растерялся. Поливал их тугой струей пламени из огнемета "Шмель", потом в руки попала винтовка со снайперским прицелом и он нажал на курок, пока не кончились патроны. Рядом стоял тяжелый крупнокалиберный пулемет, в ленте видны были разрывные, трассирующие и бронебойные патроны вперемешку.Максим стрелял из них, пока патроны в ленте не кончились, и боек бессильно застучал по пустому патроннику.

Монстры с антиматериальными винтовками скопились совсем рядом. Кровь хлестала из вены, это был конец! Но внезапно Максим непонятным образом перемещается на четырнадцать веков назад.

И здесь только каменные стены мрачного замка, и чуждая ненависть. Одни умирают от мора, другие погибают в бесконечных сражениях, третьи умирают просто так, без причины, а четвертые пытаются не потерять хотя бы себя. Единственный вариант для Максима, чтобы выжить — стать секретарем у некроманта. Теперь в его руках сконцентрирована огромная мощь. Он проходит путь от разбойника и гладиатора до победоносного полководца и главнокомандующего. Теперь он император и его ждет отбор невест. Невест много и их надо отобрать у всех остальных! И кто бы мог предугадать, что любовь может оказаться более увлекательным приключением.

Но ванезапно оказывается, что все это время за Максимом следили злые и недобрые силы, не желавшие ему победы. И теперь, чтобы остаться на троне с невестами, он должен выдержать два боя с бессмертным киборгом Редукпликатором.

Максим скомандовал лучникам: «Огонь!» Расстегнул кольчугу и выхватил обнаженный меч! Короткий, почти мгновенный шаг вбок и историческая фраза врагам и невестам:

- Помните, все, что произойдет, будет полностью на вашей совести! Расстрельная команда уже получила команду "Пли!"

Что будет с Максимом в сражении с невестами и Редукпликатором? Это вы узнаете из выходяшей в тираж 38 книги 6 серии «Непобедимый Самуйлов и невесты»

Как теперь спать ночь, купив эту книгу?»

Тихо усмехнулся. Читал ведь…

И сейчас бы с удовольствием всю эту ахинею в руки взял. Не ожидал, что так заскучает по компу и книгам. Эх, было бы все так просто, как писали оставшиеся в будущем писатели и писательницы. Леха помнится с возмущением бухтел на тему жутко популярной книжки, где попаданец так и влетел ко двору – да чуть ли не Ивана Грозного. И там был полный набор этого самого – «я сразу пошел к царю и велел ему казнить своих бояр. Вот этого, этого – и того с дурным глазом. Это было сделано в пять минут, прямо в столовой зале. Царь с восторгом и фананатским обожанием смотрел мне в рот и ловил каждое мое слово, бывшее Сокровенной Истиной!

Тут же женился я на царской дочке - через полчаса, как только пообедал, после чего создал гвардию. Гвардейцы меня обожали! Я был красив смел и отважен! Все восхищались мной! Шесть кузнецов во дворе всю ночь ковали мне танк и к утру он был готов... Скоро у нас было 8000 танков. Мы поплыли на них в Швецию и Японию и всех победили! Царь три дня плясал от счастья, а потом с радостью отдал мне корону и мантию, целуя мне руки и кроссовки »...

Но ведь публике же нравилось. Хотя некоторые и иронизировали:

Илья свалился к динозаврам.

Но нет преграды для Ильи.

Идет шестой год попадания.

Запущен первый космонавт!

Самое главное, что в тех книжках имелось – как прикинул сейчас Паша – это были сказки, ласково гладящие читающих по шерстке. Его удивило тогда странное – в многих произведениях главгерой старательно собирал гарем из роскошных красавиц, обожающих его безоглядно, до экстаза. Но при этом красавиц не сношал. И когда Паша поинтересовался – оказалось, что такие «девственные» гаремы по статистике даже более читаемы широкой публикой, чем типовые, с половой этой самой.

И пояснения тому выдвигались простые – читают книжки как раз те молодые люди, что просто боятся женщин и отношений старательно избегают. А их много. И вот это – любовь кучи красоток, на которую не надо отвечать – и радует и дарит чувство превосходства и победы, хотя бы и не в реале. Благо чем дальше, тем виртуальнее становился мир, мозг, как толковал седой лекарь – одинаково реагирует на вирт и реал.

Как там – сказка - ложь, да в ней намек. Какой намек в его личной сказке Пауль сказать не мог. Да и не сказка получалась. Как на грех и тут попаданец оказался не на коне – во всех почти романах, попавший в прошлое знал все энциклопедически, как тот янки при дворе короля Артура и мог на голом месте поставить завод по производству всего подряд. Тут у Паши был определенно пробел. То, что он знал – вот тут было не создать. Ну вот не нужно было Паше в жизни варить кустарным образом стекло и сталь, лить пушки и тянуть гильзы. Даже вишь простые капсюля не понятно как делать – и особенно если учесть, что надо для начала выделить для гремучей ртути эту самую ртуть и сделать кислоты. И потом еще промыть, и очистить как-то хитро, чтоб не бумкнуло в руках.

Туго с прогрессорством. Да и предки какие-то не правильные. Живут своим умом – и вполне это получается у них. И если им сказать, что из будущего прибыл – удивятся, наверное, но руки целовать в восторге не будут. Традиции, обычаи, религия – не дадут. Наоборот - будут смотреть подозрительно. Не любят тут чужаков. Особенно – странных чужаков.

Пауль был достаточно наблюдательным человеком и отлично видел, как тот же сотник присматривался к нему. И наконец решил, что иноземец хоть и не вполне ему равен по своему положению, но во всяком случае не зазорно с ним общаться накоротке.

Хороший статус – лекарь. Выводит из строгой иерархии. Был бы Паша простым мушкетером или канониром – так бы с ним сотник рядом не сидел. Иерархия строго рассаживает всех не только за виртуальный царский стол – но и по полкам положения в обществе.

И что ему – этому потенциальному предку напрогрессорствовать? Положено же в обязательном порядке открыть глаза предкам и чтоб они потом с восторгом на руках носили. Но тут танки не создашь, самолет не построишь (назойливо влезла из памяти сценка из кинокомедии про то, как такого изобретателя Иван Грозный на бочку с порохом посадил – пущай полетает!). Что можно то? Нет, надо все эти назойливо лезущие пулеметы, дальнобойные пушки и напалм с моторами внутреннего сгорания вон из головы выкинуть. Что-то, что более подходящее. Из тоже древних времен, но поближе к этим.

Вороха военных изобретений по-прежнему мешали думать. Встряхнулся мысленно и представил, что идет по залам Артиллерийского музея. Получалось кисло – только первый зал, который про феодализм, и годится. Вспомнились древние казнозарядные пушки в самом начале зала. О, а это может быть полезно. Раз их делали -то значит и польза была? Начал говорить об этом с сотником. Рисовал в пыли прутиком. Тот было заинтересовался, а потом пожал плечами. Да, уже есть такие, видел. И у татар такие есть. В крепостях удобны на стенках, где пушке откатываться негде и с дула не зарядишь, хоть за стенку свисай. Но по мощности уступают, много дыма вылетает в щели, а чтоб точно притереть замок – не выходит никак, не получается у кузнецов. Стараются, но выгорает металл при стрельбе чем дальше, тем больше. Да и стоят они дорого, а выгоды на деле – почти никакой. Для крепостей – да, годятся.

Осечка.

А, вот Фридрих Великий Прусский своим солдатам дал секретное оружие – заменил деревянные шомпола на железные и потому скорострельность увеличилась вдвое – шомпол такой не ломался, потому заряжать можно было резко и быстро, загоняя пыж и пулю. А еще – «скуси патрон» - можно пулю и порох заворачивать в бумажку и стрелок, откусив пулю тут же мог из открытого такого кулечка порох насыпать и на полку фузеи и в ствол, бумажкой же тут же запыжить и мокрую от слюны пулю в разбухшей бумажке туда же – все быстро, отчетисто и плотно садится!

Сотник опять смотрел с интересом. Даже вроде и загорелся было, потом посидел, пошевелил губами, поразгибал пальцы, считая в уме что-то важное и опять потух.

Мысль-то хороша, как признал, да беда – пороха не хватает, мало его делают, а с бумагой еще солонее – ее в приказы-то царские с трудом поставляют, нет своей бумаги и сделать не выходит, вся аглицкая, а поляки немецкую бумагу ввозить перестали из-за войны. Есть царская бумажная мельница в Ивантеевке, но там (понизил голос и шепотом) государева делается с тайными водяными знаками, такую грешно даже думать в эти самые как ты сказал «патроны» обертывать, так-то бумага куда как дорогая, очень дорогая. А уж потаенно знаками украшенная и подавно!

Дашь стрельцу железный шомпол, он все и повыпуливает в миг, а дальше что делать станет? Не напасешься! Пауль пожал плечами, вспомнив, как с трудом принимали в России пулеметы – именно по той же причине, что патронов не напасешься. Видать беда такая. Русская традиционная.

Мысленно перешел к другой витрине в зале. Ага! Багинеты вызвали революцию в свое время. Грубой поделки тесак вставлялся рукоятью в ствол и получался штык, позволявший безобидного до того мушкетера превратить в защищенного от кавалериста врага почти пикинера – фузея-то считай в рост человека!

Тут сотник задумался, поприкидывал что-то и с сомнением в голосе сказал – видал де такое, иноземный посол на охоте так делал. Но там был винтовательный карабин легкий, да и охота была на оленя, а конный – он не олень. Ободренный вроде как успехом Паша заявил и насчет просто штыка – втулки на конец ствола с лезвием или иглой. И нарисовал в пыли, как оно получится. Сотник прищурился. Что-то прикинул. А воодушевленный попаданец уже рисовал бердыш, каким он должен быть у стрельцов – чтоб и как секира и как подставка под ружье.

Это как ни странно сотника заинтересовало куда больше. Так-то у стрельцов была в подставках палка с рогулькой на конце. А топорики носились особе. Но топорики малого размера, вполне одной рукой виртуозить – что тот же сотник и делал в бою.

Тут у Пауля в разговоре получился сбой – неторопливый до того, величаво носивший свою особу слуга дома воеводского почти подбежал и сообщил, что воевода их видеть желает! Срочно! Подхватились и поспешили. Слуга вел почти полубегом, торопились за ним по полутемным комнатам и коридорам.

Воеводе определенно было лучше. Глаза блестели, сидел в постели бодро.

- Смерти моей захотел, немчин? Уморить решил? – приветствовал совершенно неожиданно вошедших. Пауль оторопел.

- Я чуть не сдох ночием от твоего лЕкарства!

- Чуть – по-китайски километр! – неожиданно даже для себя ляпнул лекарь из Шпицбергена. И сам же внутренне похолодел от своей внезапной дерзости.

- О чем глаголишь, лекарь? – почему-то заинтересовался воевода.

- Слово сие у народа китайского означает меру длины пути, весьма большую. У вас здесь «чуть» малое значение имеет – начал выкручиваться Пауль. Сесть на кол ему определенно не хотелось. Черт за язык дернул!

- Был в китайской стороне? – заинтересованно стал уточнять чертов пациент.

- Сам не был, а книги про них читал. Но хотел бы поинтересоваться о здравии твоем, воевода. Ты же меня не про китайцев спрашивать позвал? Так бы сказал, что чувствуешь ты себя получше – заявил Паштет, ощутив тычок в бок со стороны сотника. Видать делал что-то не правильное, или обратился не по чину. Или невежливо.

Но пациент не рассерчал, а наоборот – рассмеялся. Сучье свое вымя показал на этот раз без особых споров, и Паша с огромной радостью увидел, что надутый отек спал, кожа уже не глянцует мерзкой раздутостью. И гной определенно вышел – подтекала на повязки уже жидковатая сукровица.

Опять обработал кожу водкой, надеясь, что она все же больше 70 градусов – и потому дезинфицирует. Поменял тряпки на свежие, велел эти кипятить и поневоле на время почти посчитал что вошел в диалог с воеводой. Аж стал плечи расправлять.

Увы, тот быстро вернул все на прежние позиции и принялся требовать лечить его быстро и хорошо. Указал лекарю его место. Паша был не вполне настоящим лекарем и не знал потому, какими стервозными и вредными бывают пациенты. Особенно привыкшие повелевать. И особенно – когда им стало сильно легче, уже не помирают и потому свою капризность выпускают на волю.

Показалось пару раз Паштету, что ляпал он что-то на грани уже допустимого и потому напарник его – сотник стрелецкий то жался, то мялся, то его в жар бросало, то в холод. Особенно когда Пауль решительно воспретил пациенту менять лежачий режим на ходячий еще минимум пару дней. Очень против шерсти воеводе такие слова были.

В итоге все же таблетки воевода слопал, бурча и ворча, потом величественным мановением руки отпустил обоих долой.

Сотник смотрел на фон Шпицбергена как-то странно. И Паулю это мешало – не мог понять взглядов этих.

Потому сбил настрой простым вопросом – а картошку тут садят нынче? Даты, естественно Пауль не помнил – когда Крест Топор Колун Б привез потато из Америки – но вроде уже должен был. Вполне был бы достойный поступок настоящего прогрессора – ввести картофель в рацион – и погода тут годна и земли. И привез каталонец уже одомашненную культуру, не дичок какой. И самое главное – благодаря родителям и даче Паша знал, как эти клубни сажать, окучивать и собирать.

Немного смущало то, что вопреки мифам про то, как ловко царь Петр заставил публику жрать эти клубни – точно знал новолепленный прогрессор, что в России картошку – и то с трудом огромным – в обиход ввела уже только Катя Вторая, которая Великая, а солдат охранять клубни днем ставил не Петр, а прусский тот самый Фридрих, которого немцы звали Великим. Забавно, конечно, что получилось это только у Великих. Ну, а вдруг и у Паши выйдет?

И быстро приуныл. Не получалось по целой куче причин. И не только потому, что местные ретрограды всякое новведение в штыки встречают и требуется аж императорского уровня давление с войсками и указами, чтобы чертовы клубни публика заценила. С этим-то как раз все понятно, тут нет страховых контор и кредитных заведений – каждая ошибка – считай что смерти подобна. Ошибся всего лишь один раз – и все, жизнь кончилась. Сдох со всей семьей. Вот просто так – взял и сдох. Никакого сейв-лоад.

Потому нового и боятся, что старое апробировано веками и при нем – старом – жизнь какая – никакая – а продолжается своим ходом. Старое проверено и безопасно. А с новым – бабка надвое сказала. Картошка растет месяца четыре. Урожай – и это Паша помнил – в среднем «сам шесть», ведро посадил, шесть ведер собрал. Сколько ж надо купить для начала эксперимента клубней, чтобы вся усушка, утруска, на мышей и прочих вредителей и потом еще успеть посадить, окучить и прочее и собрать, подсушить и на хранение положить, да еще и дать попробовать новую еду большим людям, чтоб они решение приняли? Одним ведром не отделаться.

И времени уйдет самое малое год – кому-то надо поехать в Гишпанию или Нидерланды, там картоплю найти, выбрать получше – сюда привезти. Да еще все только через Англию, потому как тут Ливонская война и санкции, хрен что купцу позволят тащить… Еще хорошо, если в тюрьму навсегда посадят, а то ведь прирежут просто и все. Наслушался уже, как с русскими купцами в Европах поступают без всякого зазрения совести.

А тут еще и то, что помнится гишпанская знать не раз травилась до смерти, сожрав вместо вкусных клубней верхние зеленые плодики, ядовитые до безобразия…

- Скажи-ка лекарь-ста, продавали торговые гости персиянские у нас такие круглые рыжие фыхвы. Пробовал ли ты их? – сбил с мысли сотник.

Сбил с мысли, сероглазый. Паша покрутил головой, постарался вникнуть. Понял в итоге, что речь про тыквы – значит тоже их тут пока нету, только в обиходе стали появляться, пока еще диковинами странными. Рассказал, что мог, но опять же получилось так себе – все же этим кругалям оранжевым надо бы потеплее места. Сотник кивнул, а Паштет некоторое время боролся с кукурузой, незаметно пролезшей вместе с тыквами на место претендента для прогрессорства. И опять та же хрень – вроде как она уже есть тут в Европе и можно было бы и впихнуть ее в рацион, но надо ее растить опять же в тепле, а это сейчас место Дикого поля с такими же дикими нравами.

Черт, сложно все. Думал санитарные нормы им вколотить, неграмотным предкам – ан не тут-то было – даже зубы они чистят. И рвы для сортиров в лагере удивили, думал, что срут все где захотелось – насмотрелся на немцев-то, ан нет, в русском лагере с этим было строго, по голой заднице палкой схлопотать – раз плюнуть. И руки моют и морды свои. И за бородами уход – куда там барбершопу! Борода тут для мужчины – как парадная форма для гвардейца, как вывеска для купца. И это он всего двух воевод повидал, да всякой мелочи не так чтоб много, да притом болезные воеводы-то, а не растрепе, волосок к волоску уложен! И у сотника бородка аккуратная, на него глядя и свою бороденку Паша холить стал.

Тоскливо стало попаданцу. Эх, как все лихо и просто было в куче книг про это дело, Паштету запомнилась одна такая, жутко популярная, где сын олигархов, став их наследником, благо они быстро попали в аварию то ли самолета, то ли машины, узнал, что у него смертельная болезнь. Как это постоянно бывает у наследников олигархов, на улице помог тащить тележку с кучей металлического хлама какому-то бомжу (все наследники олигархов помогают бомжам таскать металлолом). Бомж, разумеется оказался непризнанным гением, сумасшедшим профессором, изобретшим машину времени, позволяющую переселить сознание человека из будущего в тело его предка в прошлом.

Смертельно больной сын олигархов понял, что это его шанс и пять лет старательно учился всему, что могло ему пригодиться в прошлом – скакать на коне, стрелять из всего и из всех положений, драться всем, что в руки попало, изучить все ремесла во всех их видах от плетения корзин и шитья гладью до вождения паровозов и фрегатов, качать мускулатуру и так далее – ну чем обычно занимаются смертельно больные люди.

Естественно, что современный мальчик превзошел всех и вся во всем и наконец отправился в прошлое. Влетев в тщедушное тельце сироты, но разумеется дворянского сына. Понятное дело, что сын олигархов в предках всегда имел строго дворян, как иначе-то? Самого своего предка, душу обладателя тела, бравый наследник олигархов запинал сапогами под лавку, чтоб не мешал – ну а как еще обращаться с душой своего предка? В морду ему ботинком, в самое рыло, никак иначе – и стал прогрессорствовать.

И уж так залихватски это получалось! С первого момента попаданец учил местных воинов как драться копьем, охотников учил, как делать силки, учил собак правильно лаять, кошек - ловить мышей, птиц – летать, рыб – плавать, а царя, к слову того самого Ивана Грозного - как царствовать. Царь этого совсем не умел, а от приказаний новоявленного коуча просто млел и растекался восторженной жижей. Ведь попаданец лучше всех знал все ремесла, ему как нефиг делать было сплести корзинки и поставить рыболовную вершу, про которую тупые предки и знать не знали, наловить зайцев, собрать войско и вообще одним махом семерых побивахом, выполняя любую головоломную работу на щелчок пальцами. Выкопать черепком от глиняного горшка могилу для 20 человек? Да за пару часов! Построить себе печку – да в момент! С трубой – да еще быстрее!

Местные дегенераты только рты разевали, бегом исполняя его приказания.

А этот чертов сотник сидит себе и в ус не дует, вместо того, чтобы уже вооружить всех своих стрельцов фузеями с кремневыми замками и штыками с бердышами. Впрочем, Паша отлично понимал, что он не очень в курсе, как сделать ударное приспособление кремневого замка фузеи. Да и смысла нет знать – кремневые эти системы уже в ходу и тут их знают. Стали очень мало на пружины для кремневых ружей. Лютый дефицит. В это все упирается.

Сталь. Железо. Все упирается в железо. Ан нет, тут же потребуется и организовать металлургию. Значит и уголь нужен. Черт, совсем ведь не то изучал перед портированием, какие тут танки, пироксилиновые пороха для ракет и прочее… Даже антиперегрузочный костюм для летчика реактивного самолета тут даром не нужен – а ведь сколько пилотов погибло, пока доперли в чем беда при сверхскоростях. То ли дело тот попаданец – за пару дней заготовил себе полкилометра стальной проволоки и потом не спеша за месяцок сплел себе кольчугу, буквально на коленке…

И всю дорогу вот такое – что знаешь – даром не нуно, а нуно, что не знаешь. Как нарочно подстроено – словно специально взято именно то время, в котором ни бум бум. Не, так-то Паштет помнил и про Курскую магнитную аномалию и про Кузбасс и Донбасс.

Кузбасс выпадал сразу. Кемерово еще вообще нет, в Сибири сейчас господарят пришлые с развалившейся Большой Орды сибирские татары, прищемившие хвост всем местным племенам и вроде как Ермак туда отправился. Его мощную скульптуру в Русском музее Паша помнил, как и картины Сурикова, где кучка казаков десантируется со стругов в толпу местных, приветственно швыряющих в пришельцев копья и мечущих стрелы, в ответ на что казаки радуют встречающих фейерверком из пищалей и пушки.

Экскурсовод тогда особенно напирала на то, что сам художник - сибиряк и потому облик и казаков и местных аутентичен и племена тут легко опознаются по нарядам и вооружению, причем хитрые татары вперед под удар выставили легковооруженных местных, а сами – их легко опознать по хорошему доспеху и оружию – держатся подалее. Местные это быстро поняли и потому так старательно помогали своим хозяевам, что кучка казаков вполне себе побеждала всю дорогу. Правда Ермака все же удалось убить внезапным ночным нападением – по легенде утонул, царская подаренная броня утянула под воду, когда плыл. Хотя потом эта броня еще появлялась у татар тамошних.

Отпадает Кузбасс. Туда еще идти и идти.

Донбасс? Там сейчас в полный мах Дикое поле, куда соваться и большому войску опасно, не то что шахты строить. Хотя там вроде уголь почти на поверхности лежит, копанками добывается даже, слыхал о том Паша. А железная руда? Та глубже. Сильно глубже. Курск и Орел с Белгородом вроде сейчас уже есть. Но там – это со школы помнил попаданец – руда лежит неглубоко – всего в 167 метрах под землей. Гм. Неглубоко. Это как до того сарая выходит, только строго вниз. Мдя… 50 этажный дом, шахта лифта.

А вообще сейчас на Руси шахты-то есть? В Новгородской области помнится был уголек. О, и в Туле железо есть! Точно! Оружейный город!

Стал допрашивать определенно растерявшегося сотника. Про уголь офицер знал, что его из деревьев делают, деревьев тут полно, а землю рыть норами – то странно. Железо в Туле добывают, землю роют, да, но не норами, а рвами.

Опять не то. Открытый способ добычи это метров 20 – а шахта сама по себе – сложнейшая штука. Ни спецов, ни мастеров, значит, сейчас тут нет и в помине, а те же чехи или англичане, что у себя серебро в шахтах роют черт знает с каких времен сюда не поедут, да их и не пустят. То есть компас тут уже знают и науськать походить с магнитной стрелкой в окрестностях Курска оно бы и можно, но вот с такой глубины доставать руду не получится. Сейчас это как с Луны возить.

Вот за что ни схватись.

И это еще не считая того, что подо все нужны люди – и не просто, а обученные хотя бы немножко. С этим – беда, да еще и война на два фронта. Хотя, кажется, южный теперь сколько то лет, пока «формочки» новых воинов не напекут, поспокойнее будет.

Но и то – постольку-поскольку, потому как хоть и набили при бегстве татар и ногаев множество – ан не всех – утекло немало. Причем хотя и положили часть лучших войск еще на поле – но понимать надо – унесли ноги как раз тоже лучшие. Вся шелупонь обозная скакунов борзых не имела, потому перебили тыловиков как раз, вспомогателей безлошадных и скуднокопытных. У воинов гораздых скакуны-то куда лучше и больше их опять же у воина, сам-три не меньше. Потому воину как раз и утекать сподручнее, чем его соплеменнику безлошадному и худородному. Некоторым, конечно тож не повезло – как тем мушкатерам восточным, что изрубили на поле под стенами Гуляй – города, или мурзе с сыновьями, что при переправе на глазах у Пауля повязали, но беглецов хватит надолго еще гадить. И сам хан утек, что тоже печально.

То, что ресурсов в России сейчас кот наплакал, причем стратегических, жизненно важных, Пауль видел и сам отлично. Пространств много, леса полным-полно и воды вдосталь. А людей, железа, оружия и тех же лошадок и коров – маловато.

И надо в памяти копать что-то эдакое, что может сгодиться по нынешнему уровню, не шибко превосходящего век этак… Черт его знает, какой век. Прошлый? В голову почему-то пришло, что вот индейцы сумели подловить полк известного позера Кастера у местечка с дурацким названием Маленький Большой Рог и банду солдатни американской там и уложить всю поголовно.

Впрочем, когда Пауль почитал подробнее про эту потасовку, то в целом сильно удивился – американцев погибла половина – меньше 300 человек и раздувать такую убогую потасовку в эпическую битву по его мнению было просто смешно, а вот что удивило, так это то, что индейцы собрались в одном месте используя американские зеркальца, которые вместе с бусами и водкой были популярным товаром. Простейший код – и у краснокожих разведчиков получился вполне себе гелиограф, в дополнение к сигналам, что они издавна подавали дымом. Пять племен и собрались куда надо.

Фанфарон Костер на эти игрушки плевать хотел, что очень злило прикомандированного к его полку корреспондента одной серьезной газеты. Журналюга был уверен, что постоянные пересверкивания вокруг отряда – не к добру, о чем и записал в своем блокноте. Потом его записи, про гелиограф карманный, вместе с руганью в адрес самоуверенного болвана полковника были опубликованы. А что, гелиографы могли бы пригодиться и для пограничников здешней Засечной черты!

Стал спрашивать сотника. Тот насчет дымов уверенно заявил, что искони века и отчичи и дедичи отлично дымовые сигналы умеют и подавать и читать – и вовсе не в смысле, что «Ого, какой дымина, не иначе деревня горит!», а как должно – для скоростной подачи вести об очередных находниках людоловных. Дальше толковать не схотел – как понял Паштет система эта была секретной, но благодаря ей московиты ухитрялись очень быстро получать сведения об угрозе с юга, этакий «Золотой петушок». А с зеркалами приуныл – так-то правильно немчин толкует, только больно уж дорогое удовольствие получится – стоят зеркала невиданно и хрупки – стекло же! Доверь такое простому воину!

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Черт, до чего же не то время в которое попал! Совсем ничего не известно, а что помнит – так то либо наврано слоем толстым, либо неверно. Хотя чего там себе – то врать – можно подумать про то, что потом, он будет знать лучше.

А насчет харчей сотник явно оживился, слушая.

Оружие да харчи – самое важное сейчас.

Да вообще-то и потом. И всегда.

Чего уж себя обманывать, приоритеты не меняются, другое дело, что в будущем куча народу надежно закрывает своей огромной, но незаметной для столичной публики работой, от основной массы населения обе эти жуткие угрозы и потому публика думает, что вокруг друзья, (а на самом деле вокруг вражье, пострашнее вурдалаков и зомби, просто оборотни эти прикидываются добренькими и миленькими пока у тебя в руках "осиновый кол и пистоль с серебряными пулями") и гамбургеры растут на деревьях - (а на деле и жратву выращивать - точная наука нужна и работа крайне выверенная, причем во многих отраслях - от нефтедобычи и выпуска солярки, до самой техники, оборудования, метеослужб, дорожников и много кого еще, включая ученых, что колдуют над семенами и даже ветеринаров, без которых скот и птица мигом передохнет от эпизоотий, как мудрено называют эпидемии среди животных. А тут еще и таможенники подключаются и погранцы – потому как «ничего личного, только бизнес» и конкуренты из-за рубежа с удовольствием подкидывают то африканскую чуму свиней, то птичий грипп, то еще какой испанский стыд ).

Но тут беда в том, что человек, пока сам не поголодает, пока не испытает жажды - понятия не имеет, насколько ценны харчи в магазинах и вода в кране. И к сожалению в модных и старательно рекламируемых идиотских книжонках толкового нету, знай тварцы живописуют, как легко разводить десятки лет в метрополитене свиней.

И с такой же легкостью в мыслях – и грибы на бетонных стенках растят. Сразу видно, что даже хомячка такой писатель не имел в детстве, а жил в фешенебельных условиях не зная ни в чем нехватки. Потому в писанине своей и оружие производит отличное - из говна и палок – такому мыслителю пустяк делов слепить из металлолома пулемет, лучше принятого в СССР на вооружение. Потому как своими ручками даже поджигу простенькую не делал, но мнение имеет и таким же олухам его преподносит… Но то изнеженный болван для таких же изнеженных болванов преподносил. А тут собеседник иного кроя.

Оружие, конечно, сотника очень интересует... Это ж не рафинированный интеллигент, которого закрывают от всех угроз презираемые им тупорылая солдатня, глупые генералы и никчемные полицейские… Паша тихо усмехнулся, невесть почему вспомнив рассказ американского режиссера Камерона, которого во время съемок боевика «Чужие» все время донимала претензиями актриса Сигурни Вивер, которой страшно не нравилось, что «в фильме слишком много, чересчур много оружия!!!» Наконец режиссер не выдержал и при всей съемочной команде громо спросил главную героиню: «А что ты предлагаешь? Заболтать Чужих до смерти?». Все постарались не заржать, но некоторые не удержались. Актриса покраснела и обиделась, но больше не маялась херней и глупых претензий не выражала.

Но с оружием, чего уж себя обманывать, у Паши не пошло, предложенное вроде как не прижилось. Про латы и говорить смысла нет – даже в покинутом сытом времени, где железа и стали навалом и инструмента полным полно – стоит набор доспеха для реконов дороговато.

Бугуртщик Серега рассказывал, что на комплект защиты – из сабатонов (стальных набашмачников), поножей, поручей, шлема и горжета с гамбезоном отдал три свои месячные зарплаты, а комплект был простенький и из дешевых. На кирасу уже денег не хватало, но бравый алебардщик не очень огорчался – ноги и руки защищены стальными доспехами, а в туловище в бою прилетает куда реже, чем по конечностям, это достоверно и научно доказано археологами.

Доспехи, значит, не пляшут. Нет тут для таких наворотов стали. Да и лошадки такой тяжести не потянут.

Остаются харчи. Вылезло в памяти, что при Борисе Годунове будет три года голодухи лютой, что потом даст жесточайшую Смуту. Это запомнилось только по той причине, что связывали голод с извержением вулкана в Перу и название той огнедышащей горы совпало с именем президента. Звали эту горушку, устроившую практически ядерную зиму на земном шаре слоем частиц пепла в атмосфере - Уйанапутина. Солнцу было не пробиться – вот вам и снег посреди лета.

Странно – а что в Европах було в то время? Тоже неурожай и голодуха? Так поляки вроде бодро приперлись мутить воду и своего крулевича на трон московский сажать. Это они уже потом – заняв Кремль так оголодали, что человечину жрать принялись, «польскую солонину». Правда Польша южнее все ж. Там нет такого риска в земледелии.

Тьфу, не о тому думать надо. Тем более, что сотник уже опять спрашивать принялся – что это за фрукт – фыхва? И сказал, что видел уже такое, персиянцы завезли и на рынке торговали – точно, круглый такой, желтый. Невидаль заморская. Говорят – слаще репы гораздо, но покупать побоялся. И веры эти нехристи неправильной и фрукт странный. Да и – помявшись – дорого спрашивали басурмане.

Тут настал черед Паштету затылок чесать. Все же по описанию получается, что тыквы это. Про картошку из Персии он не слыхал, хотя черт их разберет – египетскую-то сам ел. И греческую. Желтая, да. Но чтоб сладкая? Вкус другой не то, что у нашей, но не сладкая. А батат - он красный. Доводилось еще топинамбура клубни есть - земляная груша. Но сейчас и здесь ее точно нету.

Привлекло внимание какое-то странное действо неподалеку – где тюкали топорами на сборке сруба из бревен мужики. Сейчас они прекратили работу, но как-то без перекура – хотя какой перекур, табак еще только только завезли в Европу, там это дивная диковина и Петр Первый еще не вколотил вредную привычку в массы – так вот мужики столпились вокруг молоденького парня, который зачем-то разулся и стягивал портки, сверкнув белой задницей. Окружающие определенно должны были отпускать идиотские шуточки – но все молчали, что странно.

Парень с голой жопой тем временем приткнул широкую доску к стене сруба, упер ее другим концом в землю, проверил – прочно ли стоит, ловко подтянулся, уселся на доску - и скатился, как с детской горки. Окружавшие этот аттракцион мужики радостно прокричали что-то и подали парню портки и прохоря. И когда он оделся явно с чем-то поздравили – степенно и с достоинством, а он – смущенный и радостный определенно купался в лучах славы.

Паша совершенно не понял смысла сего действия, а сотник и вовсе туда не глядел – так, мазнул взглядом в виде реакции на движение, но совершенно равнодушно.

По мнению фон Шпицбергена – для взрослых мужчин такие катательные забавы были как-то не к лицу. Потому аккуратно спросил своего собеседника – что это было? Сотник как-то слишком внимательно глянул на Пауля и ответил, как о само собой разумеющемся, что это обычная проверка для столяра-ученика для перевода в подмастерья – дают тупой топор, бревно, надо вытесать из него доску и потом при остальных мастерах поставить ее с уклоном и проехать сверху вниз голой жопой.

- И зачем это? – не понял Пауль.

- Если нет заноз – годен в подмастерья! – ответил собеседник.

И опять замолк, явно считая, что сказал более чем достаточно. Паштет тем временем соображал – как это так? Из бревна одна доска? Ну тупой топор – понятно – работник должен уметь наточить и довести его до нормального состояния, видал Паша, как перед работой топоры мочат в ведре с водой, чтоб дерево разбухло и металл точно с топорища не слетал и еще хитрости были. Но чтоб довести топором доску до полированного практически состояния? И расход какой материала! Хотя с другой стороны – печи тут топить надо все время, так что дров надо много, а бензопилой на чурбачки не распилишь… Нету еще бензопилы. И пилы тоже нет. Зато леса вокруг.

Совсем неожиданно вспомнилось – как Тур Хейердал, готовясь плыть в Полинезию из Южной Америки на плоту из бальсовых деревьев, строго соблюдал все древние методики обработки древесины, и стволы деревьев срубили топорами, а не спилили, как положено нынче. И это их спасло – бальса – очень легкая, пористая и пила растрощив древесину дала бы воде легко пропитать плот – и он бы потоп, что неоднократно на кусках бальсы до плавания и показывали разные доброхоты наглядно. А топоры наоборот закупорили, спрессовали торцы бревен и плот отлично проплыл все положенное расстояние до Полинезии. Тут-то те же песни – тоже древесина прессованная получается на обработанных поверхностях и гниет потому плохо, стоит столетиями в срубах.

Глава 18. Стрелецкий сотник Пятой Барсук, по прозвищу Лисовин

Странный был этот немцин... И все время удивлял. Это давало неприятное ощущение, словно жилка от мяса в зубах застряла, а не вынуть никак зубочисткой. И понять — что это за человек — не получалось, хоть тресни.

Сам командир над сотней стрельцов был бы удивлен тому, насколько его мысли об этом парне совпадали с непонятками того же фанфарона из немцинского начальства — того, что звался Селедкой. Лисовин с немцинами общался много и речь их дурацкую и нелепую понимал вполне неплохо.

И потому смешно ему было, что грозный вояка с рычащей угрожающе фамилией Херинг — в переводе на нормальный русский язык становился Селедкой. И то, что этот хап-атаман так гордится своей начищенной кирасой, в которой по хитро придуманным застежкам сотник узнал морскую венецианскую, про которую — как хитрую новинку — ему рассказывали товарищи — тоже забавляло. Сделана-то эта тяжелая часть доспеха была для того, чтоб воевать на воде, на кораблях — чтоб если в воду свалишься — не тонуть как камень, а мигом расстегнуть на две половины стальную защиту — и выплыть!

Богатая штуковина, но не для суши. И не для пехоты.

Впрочем, Лисовин признавал, что по поведению в бою видно — Селедка повоевал много и как командир — вполне достоин. И потому, надо полагать, тоже людей знал неплохо. Потому и Лисовин удивился, глядя на одежду и обувку лекаря. Так тщательно и аккуратно для богатого боярина могли сшить, а то и для самого царя, видал вблизи одежду такого чина, стежки ровные и одинаковые, один к одному! Но ведь этот лекарь — никак не боярин! Лекарей Лисовин видел очень немного — но твердо понимал — хотя они тоже люди не бедные — но куда им! И так же, как хап-атамана поразила сотника тонкая и прочная кожа на берете с козырьком и особенно китайского шелка подкладка.

Когда немцин упал и уснул под телегой после тяжелого боя — свалилась с его головы эта странная шляпа. И сотник аккуратно пальчиком проверил — несомненно шелк китайский! Нет, трогать шелк где в другом месте не доводилось, но по рассказам он именно такой — скользкий и прохладный. И нитки тончайшие, что не разглядеть глазом.

А стоимости эта ткань была такой, что странно было видеть ее на голове простого мушкатира. Совершенно невместно такое сокровище для иноземного стрельца! А этот парень носит его так, словно это шляпа из соломы! Пропотелое уже и засалившееся. При том Лисовин много раз видал — немцы надевают на головы специальные чепчики под шляпами — чтоб ценную шапку не замусолить. А тем ценным шляпам из сукна в сравнении с этим шелком — грош цена в базарный день!

Оружие и тем более удивило. И даже не само оружие — не из глухомани был Пятой, даже и царское оружие вблизи видал — богаческое и роскошное до умопомрачения. Но такого — ни разу не попадалось. И главное было еще и в том, что самому-то лекарю это чудное ружье было привычно, он не трясся над ним, как любой воин над особо ценным своим имуществом. Как раз вкладыши из бронзы сотника не удивили — своими глазами у воеводы Воротынского видел чудную пищаль малую, одноручную и многозарядную — с проворачивающимся вокруг оси цилиндром, куда эти гильзы и вставялись. Так и боярин, уж на что богач — а с собой эту рушницу так просто не таскал. Берег — ценность же велия.

При этом немцин явно к своей пищали двуствольной, дивной — явно имел привычку, пользовался ею умело и в любом состоянии — уж настолько-то сотник в воинских умениях разбирался. Даже в последний день осады гуляй-города — уже и ноги не таскал, а как подоспела пора стрелять — бабахал, словно свеж и сыт. Это достигается только долгим опытом и привычкой к оружию. И для лекаря такое умение никак не характерно, что ни думай. И ходит он — не как лекарь, не выступает важно и медлительно, а скорее воинская у него походка.

При том еще и в пушкарях состоит. Опять же разное это совсем — пушкарь — он понятное дело, при пушке. Может и из пищали стрелять, но чтоб так уверенно — вряд ли. Разные это ремесла, очень разные.

Но хоть и ходит не как лекарь — а дал свои пилюли — и можно сказать со смертного одра людей раненых поднял! Не всех, двое померли, прибрал Бог, но остальные-то на поправку пошли! А такого быть не могло — уж что-что, а ранений всяких Пятой видал много и отлично знал — что не жильцы эти раненые. Но ведь выжили же! Пилюли такие к слову никогда раньше Лисовин не видал и пустую обертку от них — тоже. Прозрачная — как стекло и мягкая. И серебристая, словно тоненькая бумажка, но прочная. А и не металл и не стекло — кусочек отрезал и огнем пожег — так сгорело!

И оказалось — когда рискнул и доложил воеводе, что такой вот странный медикус обнаружился — то и с упорными головными болями Воротынского справился походя. Как рукой сняло, а бывало мучился боярин по два-три дня. И сучье вымя у другого воеводы вылечил, что опять же никак не понять было — не положено лекарю уподобляться низкому цирюльнику или коновалу — и ножиком человека резать. Разные это специальности и статус иной. Правда отметил про себя сотник, что резал этот немцин явно неуверенно, не его стезя. Но лекарь ни за какие коврижки не стал бы так себя ронять и уподобляться зубодерам презренным.

Да и с ножиком однако этот странный Пауль управлялся, как тать нощной — видано ли дело — ночью спросонья, а прирезал татарина, что его заколоть решил. Да шустро так! И потом — донесли стрельцы — что ножиком своим немцин управляется ловко. И в драке рукопашной вполне себе справлялся, что для лекаря совсем опять же невместно.

Понятно, что видя такие странности велел Пятой своим стрельцам, что поставлены были пушкарей опекать собрать все, что этот лекарь обронит.

Стрельцы постарались на славу. И полученное от них чудное оружие, которое немцин просто бросил словно мусор, как поломалось — удивило еще пуще. Такого изготовления сроду не видел не то, что сотник, а и сам воевода набольший. Тонкая сталь стволов, легкий приклад — а прочный!

При том разумеет Пауль по-русски говорить, хотя и странные словеса вставляет, не понятные никому. Но то такое — многие немцины что на Руси живут могут говорить гладко, хоть и видно, что язык этот не родной им. А у этого определенно немецкий не его.

Сначала было подумал — литвин этот человек, может даже и лазутчик — таких в сброде наемном всегда хватало, злокозненных. Благо мальчишка — слуга его тож с Литвы. Ан нет, обмишурился. Получалось после осторожного опроса, что не разбирается этот лекарь в самых простых вопросах, которые живущий в Литве даже сопляк знает с младенчества. И точно так же — и на Руси всему удивляется.

Увидел Пауль как из гуляй-города крепость получается — и рот от удивления раскрыл, словно он какая-то мордва. Хотя нет, никак не мордва — те уже попривыкли и грамотные нынче — так они диву давались давным-давно, когда еще Казань брали.

И впору сказать, что Пауль откуда-то из совсем диких мест прибыл, но мешает его одежда и оружие. Такое у диких людей не бывает.

Впору себе голову сломать!

То, что немцин с далекого острова северного — то Пятой уже вызнал. Одно не понятно было — поморы давно на северах живут, знают там все до Груманта — ан с этими сородичами Пауля не встречались никогда. Иностранцев же видали не раз — аж целый корабль помнится во льду нашли — с замерзлыми мертвецами. Но то англичане были.

Совсем уж поразило то, как держался с другими людьми этот странный немцин. Сотник не мог не заметить отсутствия у лекаря особого пиетета перед высокими боярами. Да разумное опасение было, даже страх немного. При том — и уважение. Но держался он с ними — если и не как равный с равными, но без врожденного почитания высоких чинов, что вколачивается в простолюдинов с детства.

Тут Лисовин с досады аж головой помотал — не получалось даже для себя определиться, что именно так его поразило. Чувствовал-то ясно, да словом не сказать.

Немцины старательно показывают почти всегда свое превосходство перед московитами (как они величают москвичей, потому как язык у них во рту прикреплен криво и правильно произнести человеческое слово им, немым, не суразно), есть такое и за спесь их тут все время по носу щелкают. Но там иначе — уж это-то Пятой своими глазами видел — доводилось ему по разным делам бывать в Немецкой слободе в Наливках, что выгорела полностью об прошлый год в татарском пожаре. Так вот немецкая спесь перед видными в Москве начальствующими была сродни той собачьей смелости, когда шавка гордо на прохожего рычит из под ворот, а вылезши на улицу даже и гавкает и вроде как кусить хочет, но стоит только к ней повернуться грозно да с палкой — мигом хвост поджимает и бегом к себе на двор.

Надувная у многих немцинов спесь. Дутая, показушная. А тут словно Пауль этот фон Шпицберген ровней себя считал. И нет, не верно подумалось, это другие немцы считают безо всякого основания, отчего в случае чего мигом пугаются, а этот — он себя чует ровней. Ощущает. Внутренне сам в том уверен. То есть — является. Так на памяти Лисовина с боярами держался аглицкой королевишны посол Ченселлоров, довелось посмотреть недолго. С уважением, но без Страха Божия!

Тут вполне бы посчитать, что просто этот странный тип Пауль — заморский, например, принц. Тогда бы все ясно стало. А нет — и тут сотник совсем терялся в догадках. Потому что насмотрелся — как общается со стрельцами и наемниками этот парень. И тут мысль о прячущемся принце просто помирала сразу, как мышь под сапогом. Пауль и с низкими людьми общался как с равными, что для дворянина — тем паче высокого рода — вообще было невместно никак. Такое в крови уже, с издетства. И как ни притворяйся — а заметно будет, вылезет неминуемо, как шило из мешка, что ты их ниже себя держишь.

Особенно в боевой обстановке, когда вот-вот помереть можно. То и оно, что заметил сотник точно — нет, не притворно общение со служилыми. За равных держит. В придачу — когда повертел немцин саблей подаренной в шатре у мудрого воеводы Воротынского — оба московита сразу поняли — этим оружием лекарь не владеет никак. Впервые в руки взял. А уж оба и сами были горазды в белом оружии и видали много. Тут никаких сомнений — не умеет пришлец саблей работать, не его это!

Тогда и спросил Пятой, улучив момент после бани, у воеводы со всем почтением: «А не врет ли немцин все? Про баницию на шпагу и про Володимера Темнейшего?»

И мудрый Воротынский, а уж у него глаз-алмаз, ответил задумчиво: «Не похоже, хоть и странно все это!»

Тут не поспоришь, людей старый воевода насквозь видит, чует ложь сразу.

Ну, одолел в Божьем суде Пауль супротивника, ранив в руку. Так может раненый и вовсе шпагу в руках толком не держал? И была нелепая потасовка двух бесталанных бездарей? Всегда найдется кто-то, кто и похуже самого неумехи дерется. Знавал много таких и по Москве Лисовин, сабля на боку — а держит как достанет — словно баба, сам себя опасается, а взмахнет — хорошо, если по ноге себе не рубанет или свой нос не ссечет или пальцы с другой руки. И на суд Божий по-бабьи вместо себя посылает кого другого. Особенно, что странно, такие никудышники в древних именитых родах водились. Но те и ножиком пороть не сумеют — а этот ловок!

Не понять — хоть тресни!

Одно ясно — держаться надо пока рядом с этим странным лекарем. И Воротынский повелел — в оба глядеть. Так-то Лисовин воеводе дальней родней приходился — седьмой водой на киселе, нашему забору троюродный плетень, как люди метко сказали, и кое — какие тихие, но важные дела выполнял, потому и это поручение принял. Не сказать, что с радостью, но — с привычным Барсуку усердием.

И чем больше присматривал за пришлым — тем непонятнее ему все становилось. Концы с концами ну никак не сходились. Причем во всем и все время!

Когда взялся расплачиваться за лечение своих стрельцов — ясно и воочию понял — странный Пауль понятия не имеет о деньгах.

Поморщился. Не так оно подумалось, как ощущалось, но как правильно-то сказать? Дело-то невиданно, потому как сам гость — что такое деньги и монеты — знает и понимает. И в руках их держать привык.

И торговаться умеет.

Но!

У каждой монеты своя ценность и вес чистого серебра. И это что у православных, что у немцинов, что у басурман татар, да говорят даже и у турок — так. Разные деньги, по-разному друг с другом соотносятся. Главное — понимать — какая монета чего стоит. Какова ее ценность в сравнении с другими. Вот за мерина надо три рубля дать. Можно отсыпать 288 новгородских копеек. Или 576 московских саблинок. А если татарские акче, в которых серебро только поверху тоненьким слоем на медь нанесено, — то втрое больше сыпать надо будет. Да и в плепорции и талеры можно дать или разного достоинства монет собрать, хоть динары или шиллинги — но чтоб в итоге по цене так и вышло равно трем рублям.

А этот лекарь — не знает соотношения не только русских денег, но и литовских и польских и татарских так же не ведает. Специально для проверки собрал Пятой у своих и у воеводы попросил немцинские монеты — и аглицких немцев и франковских попались — так и в них не разбирался странный лекарь. До того дошло, что дал Пятой немцину — немцинское, а на проверку и в них этот фон Шпицберген не понял ничерта. Ладно, что он готов был и татарские принять, которые старые и теперь уже не в ходу даже в Крыму — то не каждый мушкатер поймет, но из Европы-то деньги все они знают. Серебро везде ходит, всем знакомо!

А без понимания такой жизненно важной вещи человеку просто не прожить — и харчи надо покупать и коню корм и за ночлег на постоялом дворе заплатить... Даст такой неуч цельный рубль, а ему товара на грош взамен хитрованы всучат. И будет он и дальше ртом мух ловить!

И как, спрашивается, этот Пауль попал на войсковой смотр?

Стрельцы с наемниками общались и сотнику доложили — появился сей лекарь у Селедки в роте совсем недавно — вроде как из лесу вышел — без коня и сабли, что важно.

И опять непонятки — сам он говорит, что с Полуночи пришел, а немчины явились с Заката. Пересеклись не так, чтоб далеко отсюда. Но если путь немцев отлично известен — с Варяжского моря и до войскового смотра — то дорожка северного незнакомца только с немчинов ясна.

В придачу — во время погони за татарвой бегущей — сбил себе этот Пауль задницу до кровавых пузырей. Хотя при том — видно, что умеет ездить конно. Не крестьянин, что на лошадку залезает крайне редко. Обучен грамотно. Но — тоже при всем этом умении — ездил явно немного и недалеко. Однако — если он с севера приехал, от Белого моря — путь долгий и задом бы стал такой ездок крепок. И приметен шибко — заметили бы его по дороге многие. Но ведь ни слуху ни духу, пока у немцинов не появился.

А такое быть не может — чтобы не пойми кто по землям Московского государя шлялся сам по себе. Он вдруг раз — и появился. Словно гриб из земли вырос. Но — не морок и к козням нечистых сил вроде не относится — и крестится и молится и воду святую пил без корчей и дыма изо рта, что случилось бы, будь он слугой сатанинской.

И опять же споткнулся разум — и молится непонятно и крестится странно и найденный у него во время обыска крестик совсем не такой как у православных. Но опять же — никак не собачий католик.

Ни то ни се! Не «бе» не «ме» не «кукареку»!

Хотя те, кто одежду фон Пауля мыл и чистил точно подтвердили — купался гость в болоте не так давно и хоть и попытался потом отмыть одежку свою, ан следы остались точные и верные, вплоть до высохшей ряски аж подмышками тегилея.

(Тут Пятой Лисовин передернулся непроизвольно, потому как сам в юности в болотине топкой чуть не погиб, выбрался еле-еле, оставив в трясине шелом, прадедову кольчугу дорогущую и сапоги почти новые. Не любил Барсук болота поэтому! И вспоминать о том не любил, ан вот из-за Пауля этого опять все как вживе перед глазами встало. Липкий леденящий холод, животный ужас, вкус мерзкой жижи во рту и словно руками кто за ноги вглубь тянет! Сотник встряхнулся, отогнал тягостные мысли свои. Не о том думать надо!)

Как и повелел воевода — пока мылись в бане походной — одежду толковые слуги не только почистили и постирали, но и проверили — и только загадок добавилось.

Нашли в тайничке пришитом монеты из чистого золота! Настолько чистого, что подобного ранее не видели. И такие, что ни сам воевода, ни его старый доверенный слуга в золоте понимавший практически все — только глаза округлили и головами покачали. И Барсук, человек тертый и опытный, видевший в своей жизни золото аж несколько раз, чем не каждый и дворянин похвастаться мог — тоже подивился невидали такой — больно уж большие монеты были!

Было от чего а изумление придти. То, что это золотые деньги — бесспорно. По 10 и 15 рублей. Написано по-русски, хоть и странно, то ли ошибки, то ли язык иной. Ну да это не удивительно. И посейчас у москвичей говор иной, чем у псковичей или поморов — своими ушами то слышал. А уж вятичей или ярославских послушать — тем паче. Но это-то еще куда ни шло — ан профиль там был бородатого мужчины, коего поименовали на монете Николаем Вторым — императором и самодержцем Всероссийским!

И год выбит — 1901!

Это же выходит 5179 лет тому назад такая монета отпечатана! Да еще так ровненько, как сейчас и не делают! Тогда тут получается уже Империя была?

Российская?

Еще даже до Древней Римской, о которой только легенды ходят? Это же почти сразу после Сотворения мира выходит! Была мысль у воеводы, что тут может быть немцинский календарь — от Рождества Христова, ан сам же Воротынский себе и возразил — получается еще непонятнее, потому как сейчас у немцинов 1572 год и значит монету только через 329 лет отпечатают!

Причем кругло, ровно, с тончайшей пробивкой рисунка — и гербовый орел двуглавый — хоть и похож на нынешний, но гербов явно на нем поболее изображено и сам он такой — пышный, мощный.

И доспех мягкий глянули — благо от ударов в паре мест швы развалились и оттуда торчали слои мягкой золотистой ткани, которую нож не резал и не протыкал. Не бывает такой тряпки, чтоб перед ножом устояла — а вот она перед глазами!

И сам ножик посмотрели — невзрачный, простенький с виду, а из такой стали — как на боярской лучшей сабле! Крепчайшая! Цены невиданной и ножик становится.

Все куда как стало загадочнее. А когда воевода еще и сапог чужеземный в руки взял — совсем диву дались. Нет, так-то сшит сапог на русский манер, но голенище опять же не пойми из чего — вроде и ткань — а с другой стороны — кожа. Не промокает совсем. Вроде и тонкая — а прочная! Но ножиком таки прокалывается.

А больше всего подметка поразила. Не как у нормальных людей — из слоев кожи, а цельная из чего-то черного, упругого и прочного. Мечта для воина, никакой починки не надо — сразу видно сноса нету!

Поди пойми — что за лекарь — пушкарь...

И так жизнь не простая, впору себе голову сломать и бед вокруг великое множество, а тут еще и это. Загадок назагадывал...

Разумеется, Барсук все себе на ус мотал. Потому как дворянину все важно. Жизнь-то дворянская не простая, только и поворачивайся. А не поспеешь — сразу и каюк и самому барину и его крестьянам, одной веревочкой они связаны.

Из четырех деревень, что Пятому достались от батюшки покойного, коему Царь их пожаловал, две о прошлый год сгорели влоск, сожженые чертовыми крымчаками.

И людей там, хоть и оповестил, чтоб береглись — а только половина осталась, да и еще кузнец пропал — в лесу спохватился уже, где прятались от набеглых крестьяне, что забыл в доме какие-то особо хитрые клещи, кинулся их спасать — так его с посеченными руками и раскроенной головой на пепелище и нашли, не успел обернуться, застигли. А он не дался в полон — вот и убили. На то крымские хорошо заточены, убивать да грабить.

Если б оставался Пятой в поместном ополчении — совсем бы ему гибель, без денег с жалованных деревень, положенных по описи боевых холопов никак не снарядишь конно и оружно и быть лаю и позору великому на войсковом смотре, когда нищебродом притащишься. Повезло, что вовремя успел в стрельцы податься, тут наоборот — жалование Государь платит не худое. Зато учиться все время надо и своих подчиненных учить — и строю и стрельбе, и много чему еще, а для того мало просто знать — понимать надо и самому уметь многое. Зато наглядно убедился — выученная сотня чудеса творит! Как один человек — многорукий, многоглазый и быстрый.

Сравнить ежели с толпой в такое же количество боевых холопов — так сотня воинов втрое больше толку на поле боя даст. И себе на ус намотал Барсук — что говорил пришлый про странный топор двурукий, под названием «бердыш» и про «штык-багинет» в память накрепко записал. И про шомпол железный. Сегодня же на кузню сходит, есть там знакомцы. Дорого встанет, ан того стоит. Стрельцам-то такие шомпола давать не имеет смысла, но самому себе — очень даже полезно.

Поморщился Пятой — влезло в голову незвано — ругался аж до матерного лая с соседом-дворянином, лихо облапошил его сосед. На позапрошлый Юрьев день ушел с земли Барсука к нему крепкий крестьянин Мефодий, сын Щучий. И все его имущество Лисовин, скрепя сердце выпустил до последнего зернышка.

А сын Щучий и впрямь свое прозвище оправдал, потому что изворотливый и сметливый и все себе выгоду искал, неугомонный. Не понравилось ему у нового барина и он на прошлый Юрьев день обратно к Пятому вернулся. Только — гол, как сокол, потому как сосед гнусный имущество Мефодьево не выпустил, а себе оставил. А было его много — имущества — то: два коня, три коровы дойные с телятами, шесть свиней, два бобровых пса, шесть кур, пчёлы в улье. Корец жита, три корца овса, да мягкой рухляди, да сермяга, коса, два топора, сапоги, жернова, даже и сковорода.

Спорили теперь с другим господином о крестьянине, челобитные Пятой писал, дескать: он от одного к другому ушёл, а потом обратно. Заодно об его имуществе, которое господин по-воровски отобрал у этого крестьянина упоминал.

Да два татарских похода больших сильно нарушили ранее стройную и четкую работу по разбору споров, не до того было. А убыток большой — и семья этого щучьего сына голая и босая теперь и работать ему нечем и вообще дворянину неприятно дураком себя чувствовать. А то, что по роду и местничеству сосед повыше Лисовина стоял еще и ухудшало дело. Хотя, прости Господи на дурном слове — дурак дураком был сосед, только хапать умел, да пыль в глаза пускать. Но похвалялся своим умом — де его деревни не спалили — хотя были его земли на отшибье и татары просто не добрались по глухомани-то.

А у Барсука пара деревень — на большой дороге, пока мир — то это польза немалая, а как беда — так первые под набег попадают.

Плюнул в досаде. Не о том надо думать — вот сидит загадка ходячая, глазами лупает. И здесь к слову воевода после грамотки тайной, переданной от Воротынского — тоже пришлым очень заинтересовался.

От плевка злого сидевший рядом лекарь встрепенулся, спросил, что де случилось?

Пятой подумал было отшутиться и помалкивать, ан в голову пришло, что вот если поговорить о своих бедах с этим лекарем - то глядишь что и умное присоветует. А нет – ну так интересно бы узнать – а как такие же дворяне поживают у немцина в его стране?

Может быть – как в Литве? Или Польше? Про них-то известно хорошо.

Слыхал, что похоже, и владелец земель так же должен за свой счет вооружать слуг и вместе с ними идти на войну, как его господин позовет. И зовут такую вооруженную артель – «копием», из нескольких «копий» создают хоругвь, а хоругви сливаются в полки. Но там и путаницы много – хватает и таких лыцарей, что являются на сбор сами – голы как соколы, в одиночку - сам с усам. А тоже вроде как – «копье». И у богатого, где слуг оружных много – тоже по названию так же, а воинов куда больше. И конных и пеших и с копьями и лучников.

Но что с соседями черезрубежными – то понятно и знакомо – а вот как у фон Пауля? Спрашивать Пятой принялся не без задней мысли – и что доложить воеводам будет и самому какая может быть польза. Потому как сказанное странным немцином постарался и раньше запомнить накрепко. Особенно про картопель этот, про бердыш и шомпол железный, который себе-то точно закажет.

Взгляд сотника опять задержался на сапогах чудных пришлого. До чего же сделаны качественно! Эх, глянуть бы на седло, утопшее с его конем в болоте. Тоже, небось, есть чему там диву даться! К слову – могло бы быть так, что именно потому сейчас в погоне седалище себе лекарь сбил, что не привык к немецкому седлу солдатскому. Разница-то могла оказаться огромной – как между его сапогами и обувкой солдаперов наемных… Поноси-ка чужую обувку, мигом мозолей натрешь.

Лисовин тряхнул головой и начал разговор снова. Но лекарь с чего-то сам стал спрашивать – да живо так – про дела простые и прошедшие – про отношения с Новгородом у Москвы. Пришлось объяснять что да как…

Глава 19. Да ничего же не меняется в мире!

Фон Шпицберген сильно бы удивился, узнав, что его поведение так бросается в глаза местным, как фейерверки на Новый год. Во всех произведениях про попаданцев практически всегда главный герой спокойно вписывался хоть к рыцарям, хоть к советским гражданам, а уж к Ивану-то Грозному – как к родной бабушке приехав!

Паштет был в общем уверен, что ему удается играть свою роль хорошо. Но чертов сотник то и дело начинал удивленно хлопать глазами, словно Пауль все время творил какую-то невиданную дичь!

Паша вырос в СССР, где «все люди равны». И воспитывали его родители, которые понятия не имели, что такое сословное деление. Да, кто то, конечно, был «ровнее остальных», но сути это не меняет. Пашка просто не замечал сословных границ, не приучен был к такому с детства. Потому и общался одинаково, как с простыми стрельцами, так и с высокородными боярами.

Для него не было особой разницы в них. Ну, разумеется, начальству, которое и на кол посадить может сгоряча – респекту побольше. Но нет в душе искреннего преклонения и униженного восторга. Не приучен к холуйству. И высокомерие не привито. А тому, кто вырос в сословном государстве это обязательно бросалось в глаза. Как внезапно выскочивший из-за угла самосвал. И при том такое поведение непонятно в корне. Вот просто - ну никак.

Сотник, которого после известия об улучшении здоровья воеводы изрядно попустило, повеселел. Оживился, опять завязал разговор. Ну, потрепаться и Паша был не против, тем более, что от вроде бы легкой болтовни пользы было и ему много, начинал получше разбираться в том мире, куда попал.

И – странное дело – ощущения были удивительные. Сроду бы не подумал, что столько общего между древним седым прошлым, уже забытым – и покинутым своим временем. Паштет был весьма не глуп, умел анализировать – это требовалось по работе все время – и теперь только диву давался.

Тем более сейчас вот тут – в сгоревшей дотла Москве – странное появилось ощущение – он словно окунулся в историю, не сухую и нелепую, что понаписали ангажированные историки в угоду той или иной власти – а живую, которую можно потрогать руками. И многое сказанное нынче сотником – только добавляло красок.

Россия как раз сейчас становилась сама собой. Мощным государством, мучительно выбирающим свою дорогу. Не, так-то понятно, Третий Рим, оплот Христианства – причем правильного, без перекосов и извращений, разврата и нарушения заповедей. Благие намерения. Понятные и величественные. Но почему так рвутся удрать в Польшу князья и бояре? Не все – но хватает дезертиров.

И тут получается странное – лезет настырно в голову то, что давным-давно в будущем говорил Хомич.

Есть альфа-лидер. Государь. Есть его подчиненные – беты. Князья и бояре. И все прочие - до омег. Остальная народная масса.

Все как в обезъяньей стае или волчьей. Где омеги и всякие там прочие фи, пи и сигмы для альфы-лидера не опасны. А опасны ему беты. Которые подчиняются поневоле, потому как слабее, но власти хотят отчаянно. Подпирают Вожака снизу.

И которые вполне могут временно объединиться для того, чтобы промахнувшегося Акеллу скинуть с трона, только дай повод. Потому как – власть для некоторых – слаще бабы. Так метко выразился лысый кукурузник Хрущев, благо его жена была хоть и хитрая, но не привлекательная баба. Он, к слову – хреновым альфой оказался. Был при альфе Сталине в бетах, так и не вырос, хотя трон хапнул. Но – не потянул. Скинули его другие беты. Которые оказались не лучше и в итоге страну угробили.

Не потянул чоткий пацанчик – исполнять чужие приказы он умел, а самому командовать с толком – ума не хватило. И с пятнистоголовым Горбачевым та же песня – попал на трон пустой человечишка. Поперли и его.

Тут как раз Пауль сам видел результаты – если Государь хреновый – то солоно приходится всем. Причем особенно простому народу. А уж если Главного меняют на куда более хреновую бету – так и совсем все прахом идет. Эх, помнить бы еще то, что тут в Смуту будет твориться. На секундочку в мыслях мелькнуло заманчивое – он, попаданец, ловкими маневрами и толковыми действиями спасает Русь от Смуты и вся история идет куда глаже и чище и всякое такое…

Но это все усохло мигом. Отменить извержение вулкана в Перу невозможно. А местные олигархи на Польшу и ее вольные порядки для князей-магнатов не надышатся.

И в гробу они государство это видали, российское. Им свои хотелки куда дороже. А народ – да хоть он весь передохни, высокородным до этих смердов дела мало. И опять же перекличка вышла с тем временем, которое фон Шпицберген так легкомысленно покинул. Там тоже олигархам было насрать на всех. И тоже рвались за рубеж, где считали, что у них вырастут крылья и будут развязаны руки.

Оказалось правда, что за рубежом на этих придурков плевать хотели и получалось с олигархами там печально. Словно в старом анекдоте про отрез ткани на костюм: «Это ты там – Большой Человек, а тут ты – фигня мелкая. Кепку и пальто шить будем?»

Как ни верти – либо человек государственник – и работает на свою страну, видя такую цель. Даже и не забывая себя – но общий вектор сложения сил – польза стране. Либо он – барыга, для которого самое важное – его кошель, а на всех остальных он срать хотел. И срал. И потому «обчеству», то есть государству со всей массой народа от него – вред и убытки.

Именно что.

Правда, не только от них самих это зависело, но и сами тоже хороши. Барыги всегда против государства. И старательно ему вредят. Своему, тык скыть, государству, то есть всей общности людей этой страны, они базовая структура государства, люди-то.

И им барыги и вредят.

Но ведь история та же учит, что барыги в итоге и себя гробят.

Значит, они тупые. Значит, они помогальники внешним силам, которые стремятся ослабить государство. Самые сливки барыг мечтают, что они мировая элита, а которые попроще, - движимы тупостью и жадностью.

И ложным чувством превосходства.

Это важно, потому что с чувствами бороться почти бесполезно.

Чувства не доступны логике и прагматизму.

Это вшитая в подкорку программа. И разницы между удравшим за рубеж Курбским или таким же Ходорковским - практически нету. Оба – олигархи с претензиями, но которым Верхняя Власть недоступна по причине того, что нос не дорос. Потому как не Государи в душе, но Барыги. Уровень понимания миропорядка иной, низкий.

Удивило пару лет назад Паштета, когда прочитал, что редчайший случай был при Петре Первом, когда повешенного князя Гагарина оставили по царскому повелению на виселице болтаться, пока не развалится весь. Словно не в России это, а в дикой Англии такое творилось и словно не князь высокородный, а пират пойманный в петле болтается.

Полез любопытный Пауль разбираться – с чего это царь так освирипел. Удивился еще сильнее – вонючие останки, кости с недоеденным воронами гнилым мясом по приказу Петра еще долго возили по стране в назидание чиновникам.

А дальше совсем интересно оказалось. Украл покойный князь больше 500 000 рублей. Невиданная по тем временам сумма! Чудовищная!

Но наказания за это не понес – царь такими же деятелями был окружен и многое им прощал. Крали, заразы, но и дела делали великие. Потому Петр велел казнокраду деньги вернуть.

И все.

Ну и неодобрение выразил, хотя с должности не снял и в оковы не заковал.

Князь Гагарин вернул около 200 000. А дальше жаба задушила. И будучи Сибирским головой, губернатором, он решил, что вполне и сам царем-королем может быть. Стал набирать свое войско и вести дело к отделению Сибири под его властью. Со шведами связался, пленных шведских офицеров над новонабранными войсками начальниками принялся ставить… Пропаганду за отделение повел. Пиво «Сибирская корона» короче.

А ума и силенок самому Государем стать – не хватило. Хотя человек был неглупый, много разного полезного сделал и начальником был толковым. Только для руководства разного уровня – разные способности нужны. Не может сержант командовать полком, не потянет. Опять же воровать Государю – не с руки. Воровство в собственном же своем хозяйстве – глупость…

Провалился проект «Сибирская корона».

И возили потом по Руси зловонные останки князя-висельника три года!

В назидание!

Потому как предательство не делает Государем.

И очередной Мазепа не состоялся. К слову – тот гетман тоже не взлетел, хотя в общем-то с гетмана до Государя близенько было. Но – не хватило ни ума, ни сил, ни везения.

И сидя сейчас в сгоревшей Москве видел попаданец, что такое – государство – наглядно. Вспоминал жаркие споры в интернете, где частенько козыряли ленинским определением, в котором государство связывалось только с диктатурой правящего класса.

Только проверку временем этот постулат нихрена не выдержал – не было в позднем СССР диктатуры пролетариата и командовали страной, загоняя ее сознательно в гроб, разваливая и превращая в набор колоний для Белого Бваны, отнюдь не пролетарии. Видел своими глазами Пауль – государство – это единственный способ выжить для людей на определенной территории. Муравейник – вот что такое государство, самый простой пример. И больнее всего развал государственный бьет всегда именно по простым людям.

И подтверждающих примеров тому – в истории полно. И в нашей собственной – тем более. Но это не помогает.

Оказывается историю западной Европы знают наши люди куда лучше истории России. У русских как обычно плохой пиар. И это у всех нас так. Наша-то история - говно, а вот зарубежная - она интригующая, красивая и захватывающая.

И опять все упирается в то, что такое наши интеллегенты, которые только гадить умеют там, где жрут. А кормят их почему-то только в России. За то, что они тут гадят.

Чистыейшей воды Барыги.

За рубежом они даром никому не нужны со своей гениальностью. И то, что на территории России выдается за перформансы и творческие акты – в той же Франции мигом оказывается злостным хулиганством и карается тюрьмой для художника-акциониста. “Мы бегаем кругами и дрыгаем руками” – это в «Рашке проклятой» Высокое искусство, недоступное быдлу, а в приличных странах – суд и тюрьма за такое.

С чего это в голову попаданцу пришло – сказать трудно – наверное потому, что вот как раз за крепостной стеной Кремля – пустырь, который уже называется «Красной площадью», где в далеком будущем эксгибиционист, героиновый наркоман и дегенерат совершит художество – приколотив свою мошонку к брусчатке, выразив этим протест против царящей несвободы. Правда перед этим в коже мошонки он сделает «тоннель для пирсинга», так что не больно ему будет. Ну а так как он «возглавлял список самых влиятельных фигур в российском искусстве» то для любого быдла за такое было бы административное наказание – а художник вне зоны действия закона. Потому и за поджог полусотни покрышек на мосту в Петербурге – в виде поддержки Майдана - никакого наказания не было. И за другие такого же сорта выходки – тоже. Вот ужо когда двери в здании ФСБ поджег – тогда немножко зачесались и даже штрафанули вроде.

Ну хуедожник штраф не заплатил и выбрал свободу – во Франции борца с «Рашкой проклятой» приняли с распростертыми объятиями и дали политическое убежище. А он им в благодарность поджег окна в Банке Франции. Ну, свинья грязи найдет!

И оказался мигом в тюряге, потому что это в России наглое и паскудное хулиганство именуется искусством, а вот в цивилизованных странах за это карают, ага.

Немудрено, потому как такие Барыги, развалившие СССР и старательно разваливающие и Россию работают вроде как на себя – а на деле – выполняют чужую программу, которая этих Барыг определяет как корм для Белых Бван, джентльменов и господ по праву и месту их рождения.

Рассказы сотника со смешным именем Пятой про старые дела вызвали в который раз у Паштта странное ощущение – ранее не испытанное – пробоя времени. Он сам помнил Барыг, утверждавших, что России свободной не надо вообще ничего – ни армии, ни заводов, ни населения. Армия не нужна – вокруг одни друзья, заводы не нужны – мы все купим у других, а население – да тьфу на него, не впишутся в рынок десятки миллионов – пусть сдохнут.

И тут внезапно получалось, что свободолюбивые средневековые новгородцы до точки повторили все то, что вещали как откровение Барыги, валившие СССР. Им тоже не надо было ничего своего, они тоже все собирались купить. До разговоров с стрелецким офицером Паша думал в русле официальной исторической науки.

Новгород был свободным городом, демократическим, с Вечевым народным голосованием и колоколом, торговал себе, а злая Москва пришла и выпустила всем кишки. И Иван Грозный поубивал в городе – судя по старательно повторяемым немецким документам аж 700 000 человек! Всех поубивал!

А тут получалось все совсем не так и очень сильно. Новгородские олигархи как-то мигом перестали быть демократами и свободолюбами и черный люд держали в кулаке жестко. И друг с другом дрались за власть не менее свирепо. При этом вели себя ровно так же – как советские Барыги.

Новгородцы могли бы взять в руки всю торговлю на Балтике, но для этого пришлось бы строить флот и строить порт. А это - единоначалие, что противно разным группировкам. История отношений с Москвой была подлиннее, чем с Казанью, и вообще-то Новгород мог сам стать Москвой, но протабанил совершенно позорно из-за собственной дури купецкой, причем минима трижды.

Причем это было вовсе не такое мирное образование - про ушкуйников поминать не принято. Про них не написано вообще ни хера - толерантность и эта, как ее паскуду - но судя по ряду документов, они и татарам давали просраться в самое, что ни на есть татарское господство. Есть вполне параллель между викингами с франками да англами и кого они там еще грабили и потрошили, и ушкуйниками с остальными народами.

Чтоб понятнее было — викинги захватили Париж, а ушкуйники разграбили Сарай аль Махруса, что был севернее нынешней Астрахани. То есть столицу Орды. А это не мышь чихнул! Это в далеком будущем сарай — смешная хлипкая постройка, а тут и сейчас — полностью еще соответствует своему персидскому значению «дворец». Забыто многими уже, хотя Паша помнил и Бахчисарай и Сараево — как примеры.

Взять столицу Орды штурмом — надо иметь и силу и наглость. Татары не губошлепы и гарнизон в городе имелся. Так что были лихие вояки ушкуйники. Но Главным Городом Новгород так и не смог стать, хотя и была такая возможность.

И причина того простая. Не могли мыслить новгородские олигахи по -государственному. Барыга — он и есть барыга. Даже очень богатый. Деньжищ много, роскошь — куда там цыганскому барону с золотым унитазом, а умишко — узкий. И новгородцы так боялись, что сосед из другой тысячи рядом станет им командовать, что ловко удерживали силы великого, без сомнения, города в жидкой размазне. Сам не гам и другим не дам!

Разновекторность эта самая или как там это виляние жопом называется, когда кто куда попало тянет, и в целом единства в городе нет ни хрена. Одни демократические свободы. Они с демократией своей в итоге доигрались до польского варианта, когда кто в лес, кто по дрова и в итоге полное бессилие. Ну и губило их западничество — они все на туда смотрели, вместо того чтобы стать самостоятельными. В общем — просрали верховенство, как те же тверяки.

Новгород — выродился в разбойничий притон.

Все такие купеческие города многовекторные в итоге таковы.

Вот хоть бы как Венеция. Так перемудрили с сдержками и противовесами в самой себе, так усиленно мешали друг другу верховодить, что из мощной «почти империи», контролирующей все Средиземное море, «Светлейшей Республики» прочно севшей на удобном и дешевом по доставке торговом пути с Востока на Запад превратились в заштатный итальянский городишко. А как красиво начинали — натравив орду крестоносцев на своего конкурента — Византию, построив на каждом более — менее приличном острове по венецианской крепости и отняв у русских торговый путь из варяг в греки.

А торговый путь — это невиданно прибыльная штука. Деньги — потоком, власть огромная. И все слили в разборках друг с другом. Барыга он и есть барыга, дальше носа не видит. И сосед ему кажется более опасным, чем все внешние враги. Паштет как-то случайно почитал про венецианцев — историки так толком и не могли сказать — что повлияло на падение Республики.

Сотник размеренно и точно говорил про новгородские дела — он был весьма осведомлен о тамошних событиях, а Паштет слушал вполуха, потому как по странной прихоти мозга нахлынули воспоминания о безмятежном отдыхе в Греции. Ездил туда любивший плавать с маской и трубкой Пауль каждый отпуск — в Таиланд-то долго и дорого было, потому удовольствовался в итоге ближним теплым морем. Средиземным, усыпанным большими и малыми островами. И на каждом практически — была венецианская обязательная крепость и венецианская гавань, грамотно сделанная, защищающая корабли от любого шторма. И размах строительства удивлял и поражал — потому как в Венеции тоже фон Шпицберген был и странным казалось несоответствие этого застрявшего в средневековьи города — и мощи былого захвата. Точно так же и в Риме — непонятно было — как и почему широко размахнулись эти люди в прошлом?

И перед глазами так и встали серо-желтые стены и башни крепостей на фоне ярко-синего моря и голубого чистого неба. И жара. И треск цикад и запах пиний... И крылатые львы на воротах крепостей — с книгой в лапах, там где остров взят мирно, по договору — или с мечом, где — штурмом овладели венецианцы...

А потом все схлопнулось — и теперь на островах жили греки, и странно смотрелись древние языческие руины святилищ эллинских богов и бывшие католические церкви, переделанные потом в мечети и ставшие в итоге православными. А в сложенных стенах крепостей то и дело видны были остатки от древних дворцов и храмов — аж колонны даже использовались как строительный материал.

Тогда-то и заинтересовался Павел — с чего рухнула могучая Республика? И оказалось, что толком и не понятно. Потому как стародавнее объяснение — дескать португальцы отправили ловкого Ваську де Гаму и тот задачу выполнил — найдя, в отличие от заблудившегося Колумба, действительно путь в Индию. Новый торговый путь!

И оттуда в Европу хлынули восточные товары. Специи в первую очередь и это сильно подкосило основу Венецианской республики, которая на специях имела прибыль.

Такая вот конкуренция за спайс, Харконнены и Атрейдесы... Но другие историки эту версию опровергли, венецианцы тогда снизили цены и справились с конкуренцией. Понесли убытки, но выстояли. И войны с турками их не сломили. А внутренний раздрай и борьба группировок друг с другом изнутри ослабили Республику так, что бравому Наполеону особых усилий не понадобилось для того, чтобы созревший плод упал ему в руки.

И поневоле с Новгородом возникали аналогии. Торговал себе и на ряд важных импортируемых товаров устанавливал свои наценки и вывозил экспорт тоже своеобразно, придушивал так сказать южных соседей. Которые в свою очередь периодически душили голодухой и новгородцев — жратву приходилось покупать у тех же тверяков и прочих южан, земли на севере не плодородны.

А молодежь новогородская ушкуйствовала по округе. Онижедети. Честно говоря, Пауль сам офигел от скупой, но точной речи сотника. И с Тверью Могучей Господин Великий Новгород дрался не раз, да так, что клочки летели по закаулочкам!

И опять прошило время — как вспомнил Павел свою поездку в Тверь. И маленькую экскурсию по симпатичному городку, который назывался ласково Торжок. Был в средневековье городок этот на важном пути торговом, держали его новгородцы.

Отложилось в памяти тогда, что его 28 раз захватывали и 8 раз сожгли дотла. Торжковцы больше всего — буквально на века — запомнили самый лютый разгром города тверским князем Михаилом Ярославичем — из 4 метрового культурного слоя — 50 сантиметров углей — след того свирепого визита. Хуже татар оказался русский князь. А в наше время его канонизировали и в торжковской церкви его новодельная икона теперь стоит, что для торжковцев — плевок в душу. Только вот походы злой Москвы по сю пору все помнят, а походы Твери на Новгород — подзабыли.

А воевали все со всеми постоянно.

Москва сделала ставку на Азию. Тверь — на Европу. И оказалось, что издавна, кто у нас на Европу ставит — оказывается в полном пролете — им не будет поддержки, еще и сами западники грабить явятся, после того, как кинут, обманут и предадут. Опять не к месту вылезло, что слышал в Твери будучи — как перекрывали не раз реки, чтоб не пустить в Великий Новгород барки с зерном и выкрутить купцам руки, вызвав голод...

И выкручивали!

Милые были взаимоотношения, чего уж там!

И опять прошило время накоротке — когда сотник принялся рассказывать о самом большом провале новгородцев. Толков был Пятой и умел видеть скрытые пружины событий. Новгородцы твердо были уверены — что если есть деньги — то все можно купить.

И в глазах фон Шпицбергена выходило так, что были они предшественниками современных ему в будущем «эффективных собственников», которые тоже считали, что ничего своего не надо делать — они все укупят за рубежом.

А оказалось, что это глупая глупость — так думать. Потому что в торговле — как в танго и сексе — нужны как минимум двое. И если один хочет что-то купить, а другой продавать не собирается — выходит что угодно, только не торговля.

Современные Павлу, обложенные санкциями «эффективные собственники» оказались точно в том же положении, что и новгородцы. Сидят на деньгах, а купить не могут — даже хлеба, которому тверской князь ход загородил. А с зарубежьем и того грустнее. Сами же решили не строить порт, чтоб единоначалия избежать, дескать заморские гости прибегут — только свистни! Побрякай денежками — и все у твоих ног!

Ан раз порты и корабли у новгородцев отсутствовали, то их держала Ганза. Контролируя таким образом весь рынок. И потому новгородцы покупали не то что им было нужно — на многие товары Европа дала строгие запреты, и не по тем ценам, какие были положены.

Нет, Ганза продавала новгородцам пуд товара по цене двух, а покупала два — по цене одного. Точно, ведь про это и посмеивающийся Хассе говорил! И заветы Папы Римского соблюдены и русских обжуливали на каждом шагу и доходы огромные!

Не контролируешь рынок — значит забудь про то, что «все купишь».

Паштет грустно хмыкнул.

Ситуация-то один в один, но историю не учат люди... Оставалось только головой грустно вертеть, слушая негромкий и внятный говор Лисовина. Хотя и странно было, что стрелецкий сотник, настоящий воин, умелый рубака — рассуждает о государственных делах, как матерый купец.

Вроде ж не по чину ему такое понимать? А какой у него чин? Да как у приснопамятного Тревиля. Сотня мушкетеров сейчас — сила серьезная. Королевские мушкетеры, про которых все время снимали фильмы — тоже были сотней, это уже когда Дартаньян стал капитан-лейтенантом роты — он ее до 250 человек увеличил... Тьфу, не о том думать сейчас надо!

И наемник выкинул из головы Дартаньяна! Как раз вовремя — Пятой сделал паузу в своем рассказе.

— Так это азы — без порта и торговли не будет! И корабли нужны! — уверенно заявил собеседнику Пауль, ловко показав, что поддерживает умную беседу.

Лисовин заинтересованно глянул на немцина. Тоже, видимо в свою очередь удивился, потому как вроде как не лекаря дело в таком разбираться. И заинтересованно и определенно — одобрительно! Какие-то еще пометки в досье Пауля сделав.

Если б он еще знал, как Паша свой вывод знал на практике. Когда играл в ночное дежурство в старенькую компьютерную игру «Рим.Тотал вар». И определенно убедился — строить порты — очень выгодно, морская торговля дает огромную прибыль, доставляет необходимые ресурсы и много чего еще. Правда вместе с портом необходима и постройка кораблей — как купеческих пузатых суденышек, так и военных — иначе чертовы пираты и завистливые враги-конкуренты задушат торговлю напрочь. Так что в своих словах попаданец был уверен и сотник это почуял. И сделал вывод — немцин и в торговом деле и в портовом — разбирается на пактике.

Что еще больше запутало в понимании — кто этот лекарь.

Продолжил рассказ про новгородских олигархов.

Толков сотник... И чем глубже зарывался Пауль в детали Средневековой Руси тем больше офигивал. И лубочная картинка Тирана Васильевича, который просто ни за что убивал кристально честных и испуганно-патриотичных олигархов несколько потрескивала и рассыпалась теперь. И никакой вроде политики, но опять же торговля Европы с Московией под жесточайшими санкциями. И внезапно — не со стороны Московии, а именно со стороны Европы ограничена максимально.

Вообще считай ничего ввозить нельзя, список на букву «Ф». То есть читай: Фсе ввозить запрещено! И даже товары мирного, но двойного назначения, не то, чтоб оружие, боеприпасы и кони с лошадьми, а металлы все к примеру, изделия из них, проволоку, кожи и ты пы. И мастеров завербовывать запрещено. Чтоб никаких нов-хав в Московию не утянули.

Причем задолго до Ливонской войны такое положение вещей введено.

Правда Англия как всегда кладет на чужие европейские интересы и возит нагло все запрещенное: даже мушкеты поставляет в Московию, но то привычное не только было Лисовину, но и потомку — англо-саксы всегда на всех кладут большой болт и всегда строго блюдут свою выгоду и свои интересы. И тут Пятой показал себя опять же знатоком международных отношений — аглицким немцам для войны с гишпанскими немцами, имеющими огромный флот из громадных кораблей, тоже флот нужен — а это древесина, пенька и лен со смолой. И за это они не то, что мушкеты и свинец — а что угодно привезут! Жизненно это им важно!

И пока это единственная возможность получать товары из Европы.

— А что царь сам порт не построит? Выход к морю-то ведь есть? — осведомился Паша.

Сотник стрелецкий поморщился. Вопрос был явно неудобный. Но ответил все же, что Великий Государь не новгородские купчишки и порт и верфь для постройки судов конечно строить повелел в Нарве. Ан не заладилось дело — тут Паша долго не мог понять что объясняет его собеседник. Только минуты через три доперло, что просто краткого слова «блокада» в лексиконе Пятого нету. А порту в Нарве и русским судам выходящим оттуда неожиданно забывшие свои ранешние противоречия и неудобицы европейцы устроили именно полную блокаду. Открыто даже и пиратствуя. Перекрыли кислород наглухо!

Пауль тихо усмехнулся. Ну ничего не меняется в этом мире! Что в покинутом будущем, что тут в веках средних — одинаково возникает вопрос — как можно выкрутиться из-под санкций? Которыми «партнеры» душат Россию, как ее ни называй с давних времен.

Судя по выражению лица сотника — мудрый Террибль выход нашел. То, что Лисовин стал говорить дальше, фон Шпицберген не сразу понял. Переспрашивал, вникал и удивлялся очередному временному пробою. Потому что рассказывал Пятой странное — о том, что царь на завоеванные земли в Ливонии посадил королем чужого человека. Совсем непонятное. С рассказчика семь потов сошло, пока Паштет не понял сути и тонкости интриги.

Да, это для него был неизвестный ранее и не шибко освещаемый факт.

А оказалось — ну словно новости в инете смотрел, так современно все выглядит.

Непонятный и интересный момент — королем над захваченной Ливонией Иван поставил датского принца Магнуса. То есть вместо того, чтоб хищнически заграбастать себе завоеванные земли — сажает туда датчанина. И даже роднится с ним кровно — выдавая за него дочку Старицкого, а когда первая сломалась — то и вторую, младшую. Так в принципе и непонятно — а нафига ему такое? Тем более датчане в эту кашу не лезут и своему принцу в войне с шведами не помогают, заключив сепаратный мир. Своих таких же у Ивана Грозного бояр и князей полно, а тут возись с вассалом из чужой земли.

А получается, что нужно это по одной причине — для торговой прокладки. Потому как на санкции торговые Магнус, будучи своим европейцем — не попадает. С ним Европа торговать может спокойно. А он может спокойно не поддерживать санкционный террор и торговать с Московией. И особенно по интересующим царя позициям.

И тут сразу вспоминаются вырощенные в Белоруссии креветки, и выловленные в Казахстане мидии с устрицами.

И поди пойми где экономика, а где политика.

Особенно когда сравниваешь санкции на торговлю.

Ничто не ново под луною!

Память зрительная у Паштета была всегда отличной и тут же на ум пришла виденная не так давно старая документина.

«Эксперты стран Европы и США , перечислили меры в отношении России: а) наложение эмбарго на экспорт товаров для России b) в указании учреждениям не передавать радио и другие телеграммы из России или в обратном направлении c) в указании почтовым властям отказывать в передаче почтовой корреспонденции в Россию или из неё d) в отказе о выдаче паспортов е) в наложении банками запрещения всяких сделок с Россией.

„Международные связи США“ том 7, стр. 724. Библиотека Конгресса, Вашингтон.

Перечисленные меры — меры по блокаде России странами Антанты и США, 10 октября 1919 года»

Ничего не меняется. А царь напоследок тоже нахамил, наняв в каперы датчанина Карстена Роде, морского умелого капитана. И тот, действуя в полностью враждебной обстановке против многочисленных и превосходящих его силы на порядки врагов, в условиях, когда распиаренные дармоеды с Тортуги повесились бы от отчаяния — нанес блокирующим нарвский порт серьезные потери.

Иллюстративный материал:

https://author.today/post/470490

Глава 20. Деньги не пахнут? Да они воняют!

— Не пойму тебя! — буркнул Шелленберг, неприязненно глядя на приятеля. Игрок пожал плечами, легким кивком указал на едущих неподалеку стрельцов.

— Ну они по-человечески не разумеют! — молвил Хассе.

— Про сотника мы тоже так думали. А он оказался толковым — ответил негромко Гриммельсбахер. Завертел головой, озираясь и явно что-то прикидывая.

Старший канонир пожал плечами. Подчиненный определенно неспроста упросил его пойти к московитам и предложить свои услуги в качестве дозорных. Стрельцы группами по шесть — восемь всадников патрулировали окрестности Кремля ежедневно. И прибылые немчины возжелали присоединиться. Местное начальство такой инициативе удивилось, но так как людей адски не хватало — согласилось принять от наемников помощь. Даже предложили выбрать из трех направлений. И игрок тут же сказал своему камараду и начальнику поехать с дозором, что шел по дорожке вдоль Москвы-реки.

Хассе в общем был не против прогуляться и размять кости. Поворчал, разумеется, но сидеть безвылазно в крепости — невелико удовольствие. Выпивки толком нет, московитское пойло слабое и не забирает, бабы не дают и явно иноземцев сторонятся, а борделей у русских не имеется вообще. Драться строго запрещено, играть в кости нельзя — ну и что прикажете делать нормальному солдату? Только есть и спать. Вот два дня ели и дрыхли, теперь хотелось чего-то для разнообразия.

Почему бы и не конная прогулка? В принципе можно было бы и не посылать дозоры, но военная служба в Кремле князем Гюрием была поставлена если и не образцово, то весьма грамотно. Впрочем, Хассе и раньше видал, что частенько московиты вполне себе ведут разумно. Да, после разгрома войска тартар уже не слишком нужно вести разведку, угрозы Москве нету, но порядок блюсти в окрестностях и показывать разному нехорошему люду, что тут баловать не дадут — бесспорно стоило. Оно так всем спокойнее.

Московиты коротко и деловито объяснили — глядеть в оба, соблюдать порядок и отпугивать лихих татей. С задачей патруля было все понятно.

А вот какого черта эту дорожку присмотрел игрок — было неясно. Ух, продувная рожа! Теперь отек сильно уменьшился, бравый прохвост смотрелся почти как нормальный бродяга. Только для бродяги он был уж больно ушлым.

Позвякивала тихонько лошадиная сбруя, мягко топотали по земле копыта.

И все же — какого черта?

Усмехнулся, потому как одновременно с его мыслью ровно то же самое заявил вслух «Два слова».

Игрок осторожно ухмыльнулся, все еще оберегая разбитую морду и треснувшие губы. Поглядел по сторонам, на широкую спокойную реку, кирпичные стены и башни.

— Потом растолкую. А крепость они свою неплохо тут поставили. Толково — и взглядом знатока окинул Кремль.

— Да, с одной стороны рекой прикрыта, с двух других — хорошее предполье. А то у нас из-за дороговизны земли понасуют домишки прямо под стены, толком и не пальнуть при осаде — отозвался Хассе.

— Это да, сколько раз видел. Даже самому пришлось пару раз в осаде сидеть и домишки под стеной — такая головная боль, даже если их успеешь подпалить.

Тут Гриммельсбахер почесал укушенную шалым комаром щеку и сказал: «Досадно, что свой мушкет двуствольный Пауль так поломал».

— Толку-то без зарядов — пробурчал «Два слова».

— Где-то ж их сделали! Хотя мне вот что непонятно — видал я такие пушки — с заряжаемыми до боя сменными хюльзами, как у Пауля. Только там они не из латуни были, а железные.

Оба канонира удивились изрядно.

— Это где?

— Когда был капером у царя этого — скромно ответил прохвост.

— Ты? Капером? — ошалело вытаращил глаза Шелленберг.

— Вот уж никогда бы не подумал, какой из тебя, сухопутной крысы, моряк! — признался и старший канонир. А потом и «Два слова» кивнул.

— А я и не говорю, что я моряк. Я же не сумасшедший совсем! — обиженно вытаращил глаза игрок.

— Чего ж полез? — хмыкнул Шелленберг.

— Да понятно же! Проигрался в очередной раз догола, в лоск, что же еще! — засмеялся Хассе.

— Без порток остался! — поддержал и «Два слова»

— Да будет вам насмешки строить. Да в тот раз чертов купец явно жульничал, сначала он проигрался до исподнего, тут бы мне и остановиться, ан я не удержался. Больно этот мерзавец нагло гляделки пучил. Два раза улыбалась удача, но в итоге выбрала торгована, ветреная сучка. А тут как раз разговор пошел — в Нарве пушкарей набор.

— Обмотался, значит, ты привычно лопухами...

— Я могу и не рассказывать — уже всерьез обиделся пушкарь.

— Ну ладно, что ты как барышня невинная... Уж и пошутить нельзя на прогулке. Рассказывай давай, где такое чудо видал.

— Да как нанялся. Шведы и поляки царю всю торговлю испортили, рыскали их каперы по всей Балтике, продыху не давали и датчанам тоже. Ну и государи договорились — Иван списался с Фредериком и Магнусом — чтоб те помогли. А к ним троим еще и купец видный — Строганофф — присоединился. Ему шведы большую торговлю солью испортили...

— Золотое дно — соль! — мечтательно прижмурился Шелленберг. Его приятели иронически переглянулись. Ясное дело для любого — соль продавать — золотом карманы набивать! Покупают охотно все, стоит дорого и не портится при перевозке, разве что воду из воздуха берет и еще тяжелее становится! Каждый бы хотел к такой торговле пристроиться хоть краешком, хоть пальчиком. А скупой на речи солдат даже лишнее слово сказал, значит и впрямь разволновался о чужих барышах.

— Вот король Фредерик и порекомендовал царю одного нашего — немца из Ютландии, который и купцом побывал и пиратом. Толковый моряк, умелый пират, очень богобоязненный — за богохульство несколько человек собственноручно за борт выкинул, чтоб Гнев Божий на корабль не обрушивался. У тебя, к слову в твоем Гамбурге заочно его к смертной казни приговорили и в Киле тоже.

— Хороший человек! — утвердительно кивнул «Два слова».

— Ну а то ж! Так вот, у датчан тогда с шведами была очередная войнушка, эти белобрысые еретики от короны Дании отложились и решили быть сами по себе. А короне такое, разумеется, не понравилось. Потому Фредерик и Магнус вполне царя поддержали, ерша шведам в задницу подпустив. И капитан Христиан Роде получил каперский патент...

— А зачем? — удивился «два слова».

Оба приятеля удивленно посмотрели на сухопутную крысу, не знающую даже простых истин. Потом Хассе ответил:

— Пират грабит всех. Если его ловят, то англичане, к примеру всех вешают за шею, всю команду. А у нас, как законопослушного народа — пойманным пиратам по суду рубят головы. И в назидания их пустые черепушки приколачивают гвоздями на видном месте. Башка рыжего Штертебеккера и сейчас еще красуется на рыночной площади. А капер с грамотой от государя — это уже военнослужащий под флагом. Его вешать нельзя, он содержится после поимки как флотский пленный. И погребение у него по-христиански, буде помрет, в нормальной могиле, а не болтаться сто лет на дожде и ветре. Понял?

— Понял.

— Вот! У поляков база была в вольном городе Данциге и в захваченном ими Ревеле. Но из Ревеля их шведы турнули и сами роскошный порт заняли. И всякой сволочи там стало невиданно много. Вот из Нарвы нас три десятка человек нанятых и направили восстанавливать справедливость и обеспечивать порядок...

— Об прошлый год это было, да? — стал вспоминать Хассе.

— Ага. Довезли нас до Эзеля, там как раз резиденция короля Магнуса, епископа. И на мешок серебра от царя купил Роде пинк — мы на таком сюда с нашим гауптманом приплыли. Ничего лучше не нашлось, чем эта «Веселая невеста». И из арсенала замка Аренсбург нам выдали всякого дешевого старья для вооружиться — три литые чугунные пушки, десять барсов, восемь мушкетов и две боевые кирки для пролома бортов. Ну и прочее ржавое железо для рукопашки в абордажном бою — топоры и тесаки. А припасом всяким — от бочонков для воды, сухарей, дров для кухни до ядер, дроба и пороха с фитилями.

— Барсы? — не понял внимательно слушавший Шелленберг.

— Это почти наверняка берсо, небольшие каронады около фунта в ядре, обычно пользуют свинец, но это название из латынянских стран и из Англии. Откуда оно на Балтике, любопытно — пояснил умный старший канонир. «Два слова» кивнул в ответ.

— Вот, а «кирки» эти оказались тоже фальконетами, только казнозарядными. Древние, как сандалии Авеля! Чудные такие, как та шведская пушка, что мы для смотра московского украли! Ствол ковано-сварной, кольцами для прочности стянут. 8 обручей! Зарядная камора отъемная. Этакая здоровенная пивная кружка с ручкой, только пиво не выпьешь — дырочка там сбоку от ручки...

— Запальное отверстие?

— Оно самое.

— И зачем такие сложности?

— Это делалось для ускорения заряжания орудия. В комплекте к пушке такого типа было несколько таких хюльз-камор. До боя их всех заряжаешь. Для выстрела, камора вставлялась в ствол, рамка там специальная, сзади подпиралась железным клином. А этот клин — ну точно как кирка по виду, точнее — ее клюв. Кайло-кайлом! Киянкой постучал — зажало хюльзу. Получалось довольно быстро можно сыпать! И наводить просто — пояснил, размахивая для большей выразительности руками Гриммельсбахер.

Стрельцы, ехавшие поодаль, внимательно поглядывали на оживленно болтавшего немчина. А тот раскраснелся, вспоминая лихие дела.

— Слыхал я, что Кирстен Роде не из Ютландии, а родился в Дитмаршене, крестьянской республике. То ли голштинец, то ли фриз. И что он пинк не купил, а прибыв на Борнхольм, сговорился со своим старым приятелем, что там был в наместниках и просто захватил по-пиратски судно из Данцига, когда оттуда команда съехала на берег за водой. А серебро царя поделили с наместником — сказал тихо Хассе.

— Не, это слухи. Я ж там был. Сам видел. Правда купленный пинк был не очень хорош — несся быстро, да, но все время протекал где попало, все время воду откачивать приходилось, стремно было на такой дырявой лохани плавать. Судовщикам, что его строили руки отрезать мало — очень дурно проконопатили. Но капитан был уверен в успехе и приняв на борт 35 человек команды, из которых один был личным парикмахером херра Роде, двое поварами и двое — мы, пушечные мастера, он вышел в рейд. То, что сразу же судно дало течь нас очень волновало! — словно рассказывая балладу на манер майстерзингера выдал Гриммельсбахер.

— Три десятка человек — маловато для моря. Даже и с парикмахером — возразил старший канонир.

Гриммельсбахер кивнул. Вспомнил, как втихомолку роптали его товарищи-пираты, которым все это показалось лютой авантюрой. Перспектива блестящая: головы точно не сносить — или утонешь, отмотав руки с откачкой воды из этой дырявой лоханки, либо такую малочисленную банду утопят при первой встрече более многочисленные враги — а Балтика кишела любителями дармовой наживы. Но при этом роптали тихо. С оглядкой и опаской, капитан сразу поставил себя верно и при нем пикнуть все боялись.

— Да, старшой, мы тоже так считали, чего уж — согласился игрок.

— Куда с корыта денешься! — кивнул и «Два слова».

— Однако ты не похож на утопленника — подначил старший канонир бывшего капера.

— Скорее на висельника! — засмеялся коротко и Шелленберг. Шутка получилась задорной и все трое канониров ее оценили добродушным хохотом. Они даже во сне помнили, что являются «врагами Бога и людей, сатанинским отродьем с дьявольским оружием».

Перед глазами игрока пронеслось серое небо, серые волны и пытающийся удрать парусник. Меньше пинка, но пузатее и потому не успевавший унести ноги. И резкий приказ херра Роде — отданный конкретно ему, канонир-майстеру — дать сигнальный выстрел поперек курса этого удирающего приза. Пушка — кирка была установлена на вертлюжном станке, вложить в нее хюльзу с зарядом получилось сразу, навести на цель тоже было легко, вот выстрел вышел не очень удачным.

И ядро не долетело, взметнув брызги бесполезно, зато из всех щелей между хюльзой и стволом фыркнуло обильно пороховым дымом — то ли и раньше было не подогнано толком, то ли уже прогары образовались, чудом глаза не запорошило.

— Дело херр Роде знал досконально! В первый же выход через пару дней перехватили буер под шведским флагом. Я дал выстрел, чтоб они остановились, они в ответ продырявили нам парус. Но мы их догнали и я из второго фальконета снес паре наглых шведов их тупые репы, так что мозгами забрызгало остальных храбрецов и они мигом скисли. А тут же корабли сцепились бортами и с «Невесты» перекинули к шведам абордажную команду — дюжину бродяг с палубным мастером во главе. Белобрысые и руки поднять не успели!

— И что была за добыча? — спросил о главном Хассе.

— Одномачтовый буер. Он был забит бочками с солью и селедкой. Две кулеврины на вертлюгах, два мушкета и несколько тесаков. Ну и прочего всякого — разного, одежонка, обувка и инструменты, карты, переписка. Ну и само деревянное корыто, я тогда удивился как они дорого стоят! Прибыли на Борнхольм, там одноногий наместник и впрямь оказался другом нашего капитана, встреча была радостная, мы словно домой вернулись! И все это захваченное мы отлично продали ганзейским купцам, они остров арендовали у датского короля.

— Погоди, ты ж говорил, что Роде приговорили к смерти в городах Ганзы? — уточнил Хассе.

— Ты как маленький, старина! Приговорили его в Гамбурге и Киле, а арендовал остров ганзейский город Люббе. Ганза — торгаши и свое не упустят. А удачливый капер — выгодное дело! Так вот... Тут нас херр Роде приятно удивил. Мы знали, что он от царя получает каждый месяц по шесть гульденов серебром — золота у московитов, как вы знаете, нету. И экипажу тоже от царя должны были идти деньги. Неважно, как месяц прошел — а жалование получишь. Все, как положено у военных. Но капитан решил иначе. Красный флаг с двуглавым орлом он оставил, а порядки взял другие, выгодные нам!

— Как у пиратских команд? С приза долю? — понимающе глянул старший канонир.

— Именно, старина!

— А царю, стало быть, натянуть нос?

— Получается, что так. Мы слыхали, что должны были базу держать в Нарвском порту, а вместо того на другой конец ушли. Он, по подписанному капитулу, обязался доставлять в Нарву каждое третье захваченное судно, лучшую пушку с двух остальных и десятую часть от добычи, продавать которую он должен был исключительно в русских портах. Сдаче русским властям подлежали и все знатные пленники, за которых можно было получить выкуп. Русским воеводам строго приказано было держать того немчина-корабельщика и его товарищей в большом бережении и чести, помогая им чем нужно. А буде, избави Бог, сам Роде или который из его людей попадет в неволю, — того немедля выкупить, выменять или иным способом освободить. Экипажи каперских судов получали указанное жалованье от русской казны и права на добычу не имели. А херр Роде возьми, да и поменяй правила. И заявил нам, что каждый будет получать не только жалование — но и долю от хабара! А русским, что для догляда за нами были царем приставлены...

— Нож под ребра? — деловито предположил Шелленберг.

— Зачем своих боевых камарадов резать? Нет, московитам он объяснил, что после продажи всего захваченного при первой же возможности передаст Великому царю положенное по капитулу — но в виде денег. А долю экипажу он платит из того, что положено ему, из своих средств.

— Эк завернул, хитрюга!

— Так светлая голова, я ж когда еще сказал! И тут же дал нам всем заработанные монетки в руки. Это — буквально окрылило! Мы все теперь рвались в море! И когда вышли болтаться на волнах снова — будто глаза нам поменяли! Нарвались мы на шведский флейт через три дня поиска, раньше б напугались до испачканных портков — а тут вместо военного корабля с пушками — мы видим гору денег! Вот просто плывет по морю куча сверкающих монет — только руку протянуть!

— Флейт — не военный, все же транспортный корабль — заметил грамотей Хассе.

— С пушками и команда на нем вдвое больше, чем у нас! Но ты прав, старина, сидел он в воде глубоко и грузно, трюм набит у него был под завязку.

Гриммельсбахер вздохнул, взгляд у него затуманился.

Тот день стоял у него перед глазами, словно все вчера произошло!

Как только остроглазый паренек с «вороньего гнезда» на мачте крикнул про паруса на горизонте, капитан глянул орлом и сыпанул чередой приказов. Абордажная команда стала мигом получать у квартирьера-майстера оружие, пушечные мастера кинулись к своим трубам Судного дня, как они называли корабельные орудия, матросы из парусной команды быстро вскарабкались по вантам, готовясь выполнять приказы на маневрирование.

А потом парень встревоженно завопил, что это флейт и он явно идет на сближение! Но он груженый и в воде сидит плотно, как жирный гусь!

Многие — и сам канонир — не поняли с чего встревожились опытные моряки. А капитан приосанился, подбоченился и весело оповестил, что вот милостивый Бог пожаловал в неисповедимой щедрости своей кучу денег и эти встреченные придурки посчитали зубастую «Невесту» легким призом! Они думают, что тут на пинке им только руку протянуть за богатством! А мы отрубим им жадные руки и заберем себе все их добро! Абордажной команде — всем вниз и даже кончика носа до команды не высовывать, на мачтах — смотреть за каждым чихом капитана, обоих канониров — к капитану! Все лишние с палубы в трюм!

Игрок не очень хорошо разбирался в морских баталиях, да и на шаткой палубе этого деревянного убожища чувствовал себя очень неуютно, но в игре он разбирался и в людях тоже. Что бы там ни было — а капитан Карстен сейчас пошел ва-банк, поставив на кон все, что у него было!

Глаза у Роде сверкали каким-то нахальным весельем, когда он велел Гриммельсбахеру показать этим уродам, что тут на «Веселой невесте» и пушки есть, но канониров — нет, и потому эти пушки без толку! Один выстрел, но максимально нелепый! И корабль призовой не ломать! Он нужен без дыр и рваного такелажа! Целенький!

Второй пушечный мастер — держал другой борт.

Игрок кивнул, мысль была ясна.

Блеф! Игроки часто пытаются показать, что у них на руках карта лучше, чем есть. Но только опытный игрок сумеет убедить партнеров в том, что у него на руках мусор. И раздеть поверивших догола!

А капитан уже пошел сыпать командами тем, кто был на мачтах. Судя по тому, как завиляло судно — там тоже взялись выставлять себя дураками набитыми.

Грузный корабль за кормой уверенно сокращал дистанцию. Вскоре уже радостные рожи преследователей стали различимы. И Гриммельсбахер сделал свой самый нелепый выстрел в жизни — «Печка», как он называл свой второй фальконет по левому борту, пыхнула дымом из всех прогаров, а заряд каменного дроба улетел даже не в направлении атакующего флейта. С корабля преследователей донеслось издевательское улюлюканье и веселые вопли шведов.

Когда перезарядил — увидел, что уже почти и догнали.

Сразу заметил — благо груженый флейт хоть и был по корпусу выше, чем пинк, но сейчас из-за набитого битком трюма просел по сравнению с легкой «Невестой» и отлично было видно — у пушек не стояли в готовности канониры — зато в носу корабля столпилась толпа восторженно предвкушающих добычу людей. Кинул взгляд на Роде — тот словно плохой актер в бродячем театре — хватался руками за голову и изображал полное отчаяние.

Сам игрок ни за что такой неубедительной пантомиме не поверил бы, но матросня на флейте была куда менее искушенной в театральном искусстве и потешалась над расфуфыренным купчиком, которого они сейчас ограбят до нитки!

Деревенщина с соломой в волосах! Что с них взять, это же тупоголовые шведы! Откуда у них искусство и театры?

С борта флейта нетерпеливо кинули первую абордажную кошку. Не долетев до «Невесты» более чем прилично, малый якорь плюхнулся в воду.

Капитан Роде что-то крикнул за спиной и пинк повело в сторону. Изображавшие панику на вантах матросы что-то сделали с парусами. Толпа жаждущих грабежа шведов словно по волшебству оказалась как раз под стволами орудий. И тут же наконец канонир услышал капитанский рев: «Огонь!»

Вторая пушка — «Маргарита» — была уже давно готова! Навести ее в орущие морды было секундным делом. И заряжена она была картечью из дорогущего свинца! Чем и плюнула в толпу шведов! А игрок уже бегом бежал по палубе к дымливой «Печке» — из которой грохнул почти совсем в упор — рядом в фальшборт впилась острыми лапами «кошка»! И еще одна!

За спиной канонира топотала многоножкой своя абордажная команда, выскакивая злой фурией из трюма, улюлюкая и вопя, словно тысяча чертей. А сам Гриммельсбахер наоборот шарахнулся прочь от фальшборта, уступая место головорезам.

Те уже прыгали с пинка на палубу флейта! Суда сошлись бортами вплотную. Что-то хрустело и трещало, но рев атакующих и растерянные вопли убиваемых заглушали этот шум. Шведы толком и не оказали сопротивления, хотя Гриммельсбахер знал, что они дельные вояки. Хуже, конечно немцев, но дельные. Однако разыгранный по приказу Роде спектакль их обманул и отвел глаза, внушил полную уверенность, что боя никакого не будет, а предстоит веселый грабеж и высокий доход. Расслабились перед самой дракой, болваны.

На этом и погорели.

Огневым боем на «Веселой невесте» владело всего пять человек, но трем московитам Роде воспретил лезть на рожон, они у него были в резерве и сейчас стояли за будочкой, в которой размещался камбуз. Так по — морскому звали обычную кухню. На кухонную крышу игрок и вскочил. Его напарник — второй пушечный мастер — как раз бахнул в очередной раз из мушкета, благо рогульки для упора оружия были хитро встроены в эту крышу.

— Бей их капитана, рулевого я свалил! — крикнул второй пушечный мастер. А к канониру уже подбежал помощник повара с охапкой мушкетов. Задача была ясная и знакомая, расстояние малое и хотя вражий капитан и метался суетливо, вопя команды своей растерявшейся команде, а дело было уже в шляпе!

Вскоре шведский начальник завалился с пулей в животе, а канониры стали лупить по всем тем, кто им попадался под прицел. Русские споро заряжали, помощник повара таскал и подавал стрелкам горячие мушкеты, но веселье быстро кончилось — резня на палубе флейта была недолгой. Теперь на захваченный приз не спеша, с достоинством победителя, перелез капитан Карстен и оба его канонира.

Роде — чтоб глянуть лично своим хозяйским глазом и принять добычу, а пушкари — осмотреть новые пушки и доложить об их состоянии и стоимости.

Палубная команда — как называли абордажников — уже полностью захватила чужое судно.

Быстро дорезали раненых шведов, содрали с них одежду и обувку и покидали голые трупы за борт. Оказалось, что те, кто только что собирался грабить «Веселую невесту» даже толком и не вооружилась — так были уверены в легкости своей победы, что у половины только ножики при себе были. Квартирмейстер с «Невесты» между тем обнаружил неплохой запас холодного оружия, но его капитан флейта перед атакой даже не распорядился раздать — и самоуверенность его сгубила.

Все паруса подняли, сцепившиеся корабли тихо дрейфовали по серой ряби. Тут облака разошлись, выглянуло наконец солнце и волны забликовали золотом. Это всеми было принято за добрый знак!

Вкусно воняло кровью и пороховым дымом — для игрока, как и многих из команды — это было запахом денег. И не только денег — проигравшийся безденежный канонир был одет в сущую рванину, собранную Христа ради у камарадов по принципу — чем выбросить, лучше отдать товарищу. На тебе, убоже, что мне не гоже!

И это его угнетало и портило настроение! Жить так было неприятно.

Пленных согнали в кучу. Их оказалось не так и много. Быстро выяснилось, что флейт шел с урезанной командой и обученной солдатни на нем было совсем мало. Потому — увидев пинк, сначала шведы сами собирались улепетывать. Но убедившись, что в преследуемой добыче силенок и вовсе нету, а флаг бесспорно показывает на то, что это — враги, и потому нападение одобрено небом и королем — капитан, покойный ныне, и решился отплатить за свой первоначальный страх.

Ну и влип, как птичка в смолу. А уложенная точненько Гриммельсбахером прямо в толпу картечь мигом абордажную команду ополовинила и искалечила, сразу выбив тех, кто стоял впереди и действительно мог умело срубать руки, ноги и головы. Остальные придурки так перепугались, убедившись, что вместо того, чтоб схватить за задницу веселую невесту, сунули руки в пасть сущего оборотня — лютого вервольфа, и совсем растерялись.

А вервольфовы зубы с хрустом хапнули эти наглые ручонки аж по локоть!

Невинная девушка вдруг оказалась лютым чудовищем!

Шведы не были стадом баранов, но сопротивление было убогим, они были потрясены и поражены таким внезапным превращением.

Из команды «Веселой невесты» убит был всего один парень, двое ранены серьезно и пятеро уже замотали свои раны тряпками, держась молодцевато — только чуть рожами побледнели. Но глядели орлами!

А два десятка дохлых шведов голяком плюхнулись один за другим в серую балтийскую воду. Оставшимся после боя недобиткам бравый капитан Роде быстро объяснил — что либо они поступают под его команду и он щедро их наградит, либо мигом отправятся следом за своими товарищами.

Приносить клятву и целовать крест новому начальству отказались трое упрямцев. И вода трижды плеснула за бортом. Остальные согласились и не так чтоб с большой неохотой. Дворян среди них не было, все корабельные офицеры уже были мертвы, а денег бравый капер пообещал куда больше, чем жалование простого матроса. К тому же шведов среди них была едва ли треть — остальные, как было характерно для плавающих по морям прохвостов, являлись немцами, датчанами, голландцами и прочей сволочью и особой привязанностью к шведской короне не страдали.

Трюмы у приза и впрямь оказались набитыми всяким вкусным и полезным — от свежей солонины до бочонков с порохом и ядер. Кораблик был куда лучше, чем «Веселая невеста» и по скорости хода и по прочности постройки — совсем новехонький! Капитан Роде только языком цокал от восхищения — и пушки бронзовые достались и мушкетов целый десяток и каюта капитанская была вдвое больше даже с резной мебелью и мягким матрасом!

Да еще на корабле и новинок с десяток — от удлинняющих мачты стеньг до круглого колеса с ручками — штуррвайля, который сильно облегчал управление судном. Картинка, а не судно! Так еще и канониры порадовали, сказав уверенно, что десять бронзовых пушек позволят вести правильный морской бой и грузом трюмы забиты, еще разобраться надо вдумчиво — что там есть. Впору плясать от такой добычи!

Пленных поделили по командам кораблей, своих лучших людей Роде перевел на флейт, самых ненадежных пленных поставили на откачку воды — «Веселая невеста» уже получила прозвище «сучки с течкой» и в ее трюме все время приходилось работать, чтоб судно не пошло на грунт.

Отслужили благодарственный молебен — все, кто католики, разумеется, а чертовы протестанты воду качали. Расцепились, подняли паруса и пошли на Борнхольм. Капитан лично проверил все захваченное и до того сосчитанное парусным мастером, боцманом и квартирмейстером. Получилось очень впечатляюще. Парусов было аж три комплекта — и все новые!

Причалили торжественно и бодро к Борнхольмской пристани. И ступили на землю, оставив вахтенных и охрану.

Погибшего парня похоронили по-человечески. В освященной земле и с отходной молитвой. И мессу в церкви отслужили благодарственную — как подобает, а не пустую, корабельную, в которой бывает что нет даже попа, да и кровь и плотью христовой не вкусить — не дают, не полагается. Говорят, потому как бывает при качке, что и сблевать может причащенный, а это уже святотатство и ублажение нечистой силы.

Роде внятно показал, что его люди — Паства Божия, а не Адово воинство!

И пожертвовал церкви щедро!

Потом было самое увлекательное — дележ добычи и Гриммельсбахер — как герой этого сражения — заслуженно получил всю одежду убитого им капитана флейта и наконец-то приоделся. Еще ему все плечи отбили благодарные за удачную стрельбу абордажники. Выкосив картечью самых боевитых шведов он спас не одну жизнь своих товарищей по команде. А кроме того и серебра отсыпалось немало — и не только офицерам, к которым относились пушечные мастера, парусный мастер, квартирмейстер и боцман, но и рядовой матросне досталось обильно!

И хотя игроку страшно не нравилось море само по себе и плавание по нему в утлом деревянном корыте, увлекаемом дурным ветром, надувающим холщовые тряпки — но за такие деньги он бы и в ад полез!

Наряд у мертвого капитана был барский — и белье из тонкого полотна, кафтан с желтым галуном и роскошными медными пуговицами, шейный красный латок, чулки без дырок и туфли с бантами из розового батиста. Немножко портило эту роскошь дырки от пули и потеки уже подсохшей крови — на таком расстоянии шведа прошибло навылет. Но для счастливого игрока это были сущие мелочи.

Прачки местные за три гроша мигом отстирали и заштопали рубашку и кафтан покойного капитана и теперь канонир ходил с надлежащим достоинством, как и подобает уважаемому человеку. И хоть даже от вида чертовых волн Гриммельсбахера слегка подташнивало, но он готов был ринуться в море по первому же знаку капитана. Тот, однако не торопился, словно ожидая кого-то. За это время починили все поломки, полученные в ходе боя, законопатили наконец днище «Веселой невесты» и с прочими поломками такелажа управились.

Гриммельсбахер как раз был в таверне, где и капитан обедал, не чураясь своей команды, когда в двери шумно вломились толпой какие-то подозрительные люди, самого свирепого вида и пара из них прямо кинулись к сидевшему за отдельным столом для чистых гостей капитану Роде. Тот мигом разглядел их и так же проворно выскочил из-за стола, даже можно сказать с неприличной для серьезного человека быстротой!

Игрок уже пожалел, что кроме обычного тесака у него при себе нет никакого оружия. Судя по всему — тут должна была начаться обычная кабацкая драка, но к его удивлению Роде схватил в охапку одного из вбежавших и весело стал что-то орать по-датски, а схваченный им так же выражал бурную радость от встречи, хлопая Карстена по спине своими лапищами.

— Что это? — недоуменно повернулся Гриммельсбахер к своему соседу, матерому рыжему моряку, исполнявшему многотрудные обязанности боцмана. Тот повернулся к канониру, отчего здоровенная серебряная серьга в его ухе тяжело качнулась, и веско сказал:

— Ханс Дитрихсен со своими людьми прибыл!

И заткнулся, словно собеседнику этого должно было хватить!

— Кто это?

— Старый знакомый нашего капитана, известный норвежский капер! Ну, теперь завертится дело! Этот головорез со своими ухарями да наш капитан с нами — будет тут жарко!

— Ты гляди-ка — из новичков считай половина с тату! Экие безбожники! — поразился игрок, острым глазом отмечая странности в облике новых камарадов.

— Это ты зря. В Бога они веруют! — отрезал боцман. А Гриммельсбахер решил не спорить — хотя точно помнил, что еще в его деревне поп точно говорил словами из Библии: «Не делайте нарезов на теле вашем и не накалывайте на себя письмен». И значит те, у кого на коже были видны синие и черные — от жженого пороха рисунки и буквы — определенно дерзко бросали вызов самой Священной книге!

— Ты-то сухопутный заяц, хоть и вояка дельный! Но море — оно не земля, на море свои законы и ты чем быстрее это поймешь, тем лучше тебе же будет! — сурово заявил боцман.

Потом полез пятерней за ворот своей рубахи и бережно достал странную связку — на его бычьей шее кроме крестика на шнурках висели еще странные предметы. Он все вместе и выгреб.

— Вот этот (бережно выделил пальцем белый звериный зуб из общей кучки) — медвежий клык — оберег для возвращения домой! Это нептунья сила (невзрачный, покрытый прозеленью медный трезубец, слитый с якорем) — амулет для счастливого плавания, а цыганский цехин — защищает от сглаза и колдовства! И как видишь — работают! Я видал у тебя кроме креста еще и ладанка на шее — тоже небось с оберегом?

Гриммельсбахер кивнул и заметил, что это для канонира молитва. Боцман согласно усмехнулся. Он явно одобрял такие вещи. Особенно у своих канониров.

— А где ты их раздобыл, эти реликвии? Не в церкви же? — спросил заинтересовавшийся Гриммельсбахер.

— Клык купил. У своего прошлого парусного мастера. Эту славную медь — взял с утопленника...

— Это как так? — удивился игрок.

— Что — как? — поразился еще больше боцман.

— Ну с мертвых же амулеты силу теряют! — ляпнул первое попавшееся в голову пушкарь. Так-то он прекрасно понимал, что наверное и в морском военном деле та же ситуация, что и в сухопутном — бой еще не закончился, а уже все враги обобраны до нитки, а частенько — и свои, особенно если из чужой роты.

И сам же видел, как то же самое было на палубе захваченного флейта, к слову если б не практически единодушное (во главе с капитаном) решение о том, что он, канонир на фальконетах-кирках, удачно решил ход боя, снеся самых бойких шведов — и капитана и абордажников — черта бы немытого он получил эти дорогие одежды! Охотников-то полно было.

Но тут дела морские и утопленники... Не, так-то к мертвецам Гриммельсбахер был совершенно привычен, и жить с ними рядом и спать не раз доводилось бок о бок, но утоплые казались ему какой-то особенно неприятной публикой. От них можно любой гадости ожидать — пропали, а потом появились снова. Непонятно — зачем, но явно не к добру. И если б башмаки еще небрезгливый игрок все же и взял, то насчет амулета бы точно остерегся.

— Смотря какие! Я ж у парусного мастера спросил, так что не с бухты-барахты — уверенно заявил боцман.

— Но утоплому-то он не помог?

— Голова садовая! Это ж навигацкий амулет! — свысока заметил рыжий.

— Так ну его прошлый хозяин утонул! Значит силу он потерял! Или сразу был не годен! — уперся игрок.

— Ну во-первых — не утонул. В башке у него было два арбалетных болта. Потому если б там был талисман от стрел, болтов и прочего летучего железа — тогда я бы с тобой согласился и выкинул бы бесполезный мусор. Во-вторых, (старательно перед физиономией Гриммельсбахера был отогнут второй палец заросший густо рыжими волосками) этот амулет — для счастливого плавания! Понимаешь? Для плавания. Плавал тот малый вполне уверенно, к берегу его прибило вполне успешно — прям неподалеку от нашей стоянки. И похоронен в земле и даже отходную мой товарищ, а он хоть и не доучился, а все же студент бывший, прочел над ним по святой латыни чин-чином.

Так что последнее плавание у него тоже удачное получилось. Да и при жизни был моряк не последний — серьга в ухе у него была потяжелее, чем моя! — морской волк стал по-отечески втолковывать сухопутной крысе азы водяного дела.

— Вот к слову — а зачем серьга? — ляпнул игрок.

— Как зачем? Шутишь? — вылупился рыжий.

— Нет, я действительно не знаю. Думал — для морского форсу...

Боцман снисходительно улыбнулся, что странно смотрелось на его грубой роже.

— И для него тоже. Но в первую голову — это для похорон. Найдут если на берегу моряка — то считай похороны свои он оплатил — еще и на молитву хватит. А это дело важнеющее — болтаться в воде и бродить там неприкаянным по дну — или спокойно как подобает христианину лежать по обряду и отпетым честь по чести. Потому полезно.

— А это не та серьга? — ляпнул не подумав, Гриммельсбахер.

— Разумеется — нет. Ту мы с парнями пропили, как положено, помянули бедолагу, схлопотавшего два болта в башку.

— А цыганский цехин? Который от сглаза?

— Этот я у цыганской колдуньи купил. Страшная была она, как чума, но это означает — сведуща в своих черных колдовских делах. Так-то они все, грязное отродье — ведьмы и колдуны, но если будешь иметь с ними дело — выбирай самую жуткую с виду. У ведьм это верная примета опыта и знаний — чем они гуще в дьяволову кухню лезут, тем корявее телом и рожей кошмарнее.

— Слыхал, что они умеют молодыми красотками оборачиваться — кивнул игрок.

— Только на короткий срок и если вареной крови человечьей перед тем поедят. А так красотки молодые — это суккубы, они по другому ведомству идут, оне — демоны! — уверенно заявил знаток темных сил.

Спорить с этим истинным знанием Гриммельсбахер благоразумно не стал, тем более, что к их столу явно направлялся чужак с полной кружкой. Приветственно кивнул, пожелал здоровья и подставил свою посудину под тостовый звон. Стукнули приветственно чарками с подошедшим к их столу моряком — из тех головорезов, что с норвегом прибыли. Было у того громилы какое-то дело к боцману. Обликом он был самого бандитского вида. Но вежливо спросил разрешения сесть и такое же уважительное приглашение получил. Все по политесу!

Их разговор игрок слушал невнимательно. Серьгу в ухо он вставлять не решился, это такое украшение, что ну его к черту ухо дырявить. То же, что и богопротивные рисунки на коже выколотые. Хотя практично, конечно. Глаз у канонира был острый, потому он увидел, что у собеседника боцмана как раз набит синий с зеленым рисунок, но под ним кожа странная, словно обожженая.

Чем-то знакомое это.

Догадался не сразу — конечно же подошедший моряк — был ранее клеймен раскаленным железом за какие-то грехи. А многодельным рисуночком он клеймо свое горелое и укрыл, так сразу и не поймешь, вглядываться надо.

Посмотрел на новых товарищей иным глазом.

Уважительным.

Битые жизнью волчары!

А потом спросил у боцмана:

— Так значит, говоришь, надо к парусному мастеру по поводу полезных вещичек обратиться?

Тот оторвался от увлекательной беседы — как понял Гриммельсбахер по уже услышанному — клейменый сам тоже был боцманом и у обоих нашлось о чем поговорить.

— Да, именно к нему.

— Но ты ж говорил, что это другой был человек — на том твоем корабле.

Оба боцмана понимающе переглянулись.

— Любой парусный мастер — если и не ведьмак, то уж всяко знается с тем, что ночью поминать не стоит. И это без разницы — на каком корабле дело обстоит. Работа у него такая — сказал веско «свой» боцман.

— С чего бы? Шьет тряпки, бабья работа — легкомысленно ляпнул игрок.

Боцмана не сговариваясь, захрюкали, давясь выпивкой. Потом заржали, при этом у рыжего пиво носом потекло, что вызвало еще больший смех.

— Ты не вздумай, дружище, такое при мастере воздухов ляпнуть. Нашлет на тебя трехдневную икоту или резкий понос — просмеявшись и утеревшись выговорил сквозь слезы боцман.

— С чего это?

— Да с того, что они — парусные -то — чертознаи. И с тем светом знаются. Мертвых моряков они в последнюю дорогу готовят, зашивая в старую холстину, как в саван.

— И при том — язык последним стежком прихватывают! — негромко, но веско добавил клейменый.

— Именно! Чтоб знать, что душа точно ушла! Ты, хоть в громовом бое и мастер, но на море салага, а то бы уже и сам такое увидел. А в придачу — ветрами ведают. А без попутного ветра на водах тяжко. Сядешь как рак на мели в штиль и ни с места, или хуже того потащит на мель или скалы! Знают, как мачту обнять и поскрести, чтоб нужный ветер вызвать, а уж если доходит, что кинжалом в нее надо тыкать — так только они за такое возьмутся — утвердительно кивнул рыжий.

— Потому как знают нужные заговоры и заклинания! — подтвердил совершенно серьезно второй.

— И церковь к такому спокойно относится? — поразился Гриммельсбахер.

— Тсс... Не поминай всуе! Не спокойно. Но море — это место папе не повинующееся. И с ним надо дружить и не бесить...

— Папу?

— Да и Отца Святого и Воду Морскую — выразительной интонацией показав свое отношение к этим двум величинам перекрестился рыжий.

— Понял. О, гляди капитанов слуга к явно нам идет!

И тут канонир не ошибся. Парикмахер и впрямь сообщил, что господин капитан объявил сбор господ офицеров на палубе флейта в полдень.

Когда солнышко встало высоко в зените, вышел Карстен Роде из каюты вместе со своим приятелем-норвежцем. Остальные уже ждали. Получалось, что тут старшины на два корабля собрались. И квартирмейстеров двое и боцманов, парусные мастера оба и четыре канонира. Уже и познакомиться друг с другом успели — частью еще в таверне, а с остальными — тут, на чисто вымытой палубе.

Совещание было коротким. Два дня дается на подготовку к рейду в море. Поиск будем проводить врозь — двумя кораблями, на втором — «Веселой невесте» капитаном будет почтенный и опытный Ханс Дитрихсен. За эти два дня должны прибыть в пополнение еще московиты, умелые в огневом бое и мореходстве и старые знакомые самого морского атамана. В море находиться неделю, после чего — возвращение обратно на Борнхольм и подсчет прибылей. Драймаль хох, как говорят немцы и да поможет нам Бог!

После чего конкретные задачи получили и норвежский разбойник и все младшие офицеры по очереди. Дошло дело и до пушечных мастеров. Так как у норвежца были свои канониры, то стоило вместе с ними произвести дележ пушек и припасов, благо в трюме нашлись странные стрелятельные приспособы, потому — прямо сейчас разобраться, что оставить на флейте, а что передать на пинк, чтоб усилить его мощь. Потому — сейчас совместно с квартирьерами обоими проверить то, что в трюме и потом доложить капитану Роде о том, что куда предлагают поставить.

Имевшиеся в трюме пять орудий нормальных поделили, хоть и со спором и криком — но без потасовки. То же — уже спокойнее прошло с порохом, ядрами, пулями и фитилями.

Две странные штуковины забрал на флейт Гриммельсбахер, чуточку отыгравшись за то, что был единственным «сухим» канониром, не очень разбиравшимся в этих странных морских делах. Чудом не вылез с глупым вопросом, когда делили непонятные для его глаза двойные ядра, соединенные перемычкой — называемые непривычно — книппеля. Просто — чудом, а то опозорился бы.

Разумеется, окончательно решать будет капитан, но в целом все поделили.

А игрок тем временем свистнул матросов, чтоб помогли вытянуть на палубу две странные штуковины, от которых отказались парни капитана Ханса — 20 ствольный «орган Сатаны» и нелепый — в виде коробки с квадратным стволом хаубиц-камнемет. Про такие штуковины Гриммельсбахер слышал, потому был уверен, что вполне управится с их использованием. В конце концов — один ствол или двадцать — принцип-то один и тот же. Так что с органом все понятно. С камнеметом — хуже. Этот, судя по клеймам мастера — был русской отливки. Но хоть и с квадратным стволом — а все же пушка. Как зарядить — понятно, но стоило бы все же хоть раз проверить.

Слыхал, что бьет эта штуковина недалеко, но зато осыпает густо — ставили такие в крепостях, по тем местам, где наиболее вероятно будут штурмовать осаждающие враги. Вот по колонне с лестницами и вжарить сверху. Весила эта коробка из бронзы немного — пудов десять, потому когда докладывали капитану о результатах дележа, Гриммельсбахер упросил атамана дать возможность проверить новое орудие на берегу. Судовой плотник, хоть и ругался, что его оторвали от срочных и нужных работ, но лафет — грубый и корявый, зато устойчивый — все же собрал-сколотил.

А потом, когда и комендант крепости дал добро на испытание этой дурацкой хаубицы, в присутствии толпы зевак, в числе которых был и Роде с приятелем-комендантом, игрок торжественно зарядил и выстрелил. Эффект получился шумный и зрелищный — жаба оглушительно харкнула в небо огромным султаном дыма и огня, дробленый камень со свистом улетел в небо, а потом осыпал ленивые волны совсем рядом с кромкой прибоя.

Мнения разделились — с одной стороны каменный ливень может здорово порадовать собравшихся абордажить врагов. С другой — такое пламя может вполне подпалить свой же такелаж и паруса. Комендант крепости Борнхольм, он же датский наместник острова, простодушно, прям по — детски глядя, сказал Карстену Роде, что для корабля все же эта вещица слишком уж мощная. Вот в воротную башню для прикрытия входа в замок она бы как раз годилась. И атаман намек понял, пообещав решить этот вопрос до конца осени.

На грамотея-пушкаря поглядывали теперь с уважением, а он всего-то лишь прикинул, что саперная яма-камнемет, выкопанная прямо в земле, работает точно так же. Участвовал он за свою пеструю жизнь в нескольких осадах — как с одной, так и с другой стороны стен и видел, что там где есть матерые вояки — там для врага заготавливают массу таких неприятных и убойных сюрпризов.

А тут вырытая в земле яма, куда закладывают порох и засыпают камнями, чтоб подорвать в нужный момент и швырнуть во врага всю начинку — просто сделана переносной и из дорогущей бронзы.

Единственный, кому категорически не понравилось приобретение — был парусный мастер. Язык огня, хлестанувший высоко в небо, произвел на него самое угнетающее впечатление. Потому явившегося к нему пушкаря встретил он неприветливо. Но несколько оживился, когда оказалось, что тощему канониру нужна пара-тройка оберегов.

— Я такой ерундой не торгую! — гордо сказал рябой, но самолюбивый повелитель ловли ветра.

— Ну вот! А мне сказали, что ты можешь помочь в этом деле — искренне огорчился Гриммельсбахер.

— Это для бедных крестьян годится — обереги. В море эти безделушки бессильны. Потому у меня есть то, что куда могущественнее — апотропеи! Это надежные вещи, каждый из них «отвращающий злополучие» — магический предмет, имеет свойства оберегать людей от определенной беды. Проверено!

И он достал из выреза рубахи такую же связку висящих на шнурках и цепочках предметов. Они вполне мирно уживались с крестиком. Игрок и ухом не повел, сохраняя почтительное выражение на морде своего лица. Понятное дело, что торговецким манером мастер воздуха просто набивает цену, называя обычные вещи мудреным словом. Это как раз понятно. Весь вопрос — работают ли его амулеты, то есть апропеи — как должно.

Но канонир отлично помнил, как известный всем немцам шутник и проходимец Тиль Уленшпигель, продал дотошным евреям гадальные зерна из далекой Аравии — для того, чтоб увидеть будущее, надо было их пососать. А когда они принялись за это дело, оказалось, что это навоз в маленьких мешочках из крошечных обрезков шелка. Когда слушал эту историю — ржал, как конь. Там-то все весело получалось, а вот здесь...

И потерять зря золото-серебро жалко, и без защиты плавать страшно.

Не обмишурится бы.

— Что ты мне посоветуешь взять? — спросил канонир.

Мастер воздуха задумчиво наморщил побитый оспой лоб. Потом, вытянув несколько аккуратных свертков тонкой холстины, стал разворачивать их один за другим. Как бы про себя стал бормотать:

— Так, так, апропей, снимающий колдовские наветы и чары — но он тут на Балтике не годится, это с Южного моря, тут не сработает. Этот — для успеха в любовных делах...

(Тут он кинул быстрый взгляд и убедившись, что на деревянной роже покупателя ни один мускул не дрогнул, неторопливо замотал талисман обратно в холстинку).

— Вот гляди, этот подойдет — для защиты от смерти и ран, нанесенных огненным оружием! Как знаю — у вас, пушкарей, как чужие ядра опасны, так и свои пушки, когда сами взрываются. Возьми в руки — какие ощущения?

Гриммельсбахер осторожно взял в руки маленький странный значок — лук с наложенной на плетеную тетиву стрелой.

— Теплый! — честно сказал канонир.

— Потому что он дает защиту от ран и смерти, приносимых красным оружием огня и дыма! — важно сказал рябой ведьмак.

Канонир не стал спорить, хотя был уверен, что странный этот медный оберег просто нагрелся, будучи на груди парусного мастера.

— Прямо вот так и защищает? — уточнил игрок у продавца.

— Не полностью! Ну так же, как стальной шлем или кираса — без нее убило бы или покалечило.

— А с ней — урон получается меньше? — сообразил канонир.

— Ну да! — последовал уверенный ответ.

— Странно — это же лук со стрелой! Огнем же такое не стреляет! Пушечка бы лучше подошла — стал капризничать Гриммельсбахер.

— Сделано это из орудийной бронзы при переплавке старых стволов. А тетива сплетена из волос мертвеца. Убитого канонира с чужого судна! А что касается пушечки — ну у сверхъестественных сил, что наделяют силой апропеи свое понимание ситуации. Тут дело в материале — для защиты от стрел и болтов талисман должен быть деревянным! — стал очень убедительно выкручиваться продавец. Кроме того апропей против стрел и арбалетов сделан иначе — у него стрела смотрит в левую сторону, а тут стрела направлена вверх, к голове владельца и ее бережет!

— А апропопеи на удачу в игре у тебя есть? — не удержался любопытный игрок.

Рябой парусный мастер сморщился. Словно вместо вина тяпнул уксуса. Потом очень недовольно отбрил чуточку оторопевшего от такой отповеди покупателя:

— Я серьезный человек, а не цыган. Это у черномазых чертей вместо товара пустышки и сатанинские обманки! Потому как они сами — жулики и так и норовят надуть добрых христиан, язычники еретические! Запомни, нет таких апропеев. Удача — даже не ветер! Она — сама по себе. И даже вульгарных оберегов нет. А если какой-то проходимец скажет обратное — дай ему в наглую рожу кулаком. У меня — только то, что по-настоящему работает! Мне жульничать смысла нет — на одной посудине плаваем!

— Понял. Что еще посоветуешь? — спросил Гриммельсбахер.

— Вот это тебе будет полезно — на его покрытую мозолями закопченную ладонь лег маленький странный меч — с тремя лезвиями, извилистыми как у фламмберга и изогнутыми, словно это тартарские сабли. Невзрачный железный оберег. Тоже теплый.

— А это от чего? — спросил канонир, внимательно разглядывая странную штучку.

— Апропей, обеспечивающий победу в перестрелке!

— Странно, почему меч? — засомневался игрок.

— Тьфу ты! Ну не умничай по-глупому, парень! Это огненный меч, точнее его малая копия. Таким наших прародителей выгоняли из рая...

— Но там не было перестрелки — съехидничал канонир.

— Слушай, ты хочешь купить апропей или мне голову морочишь? — уже разозлился парусный мастер. Покраснел рябой рожей, запыхтел сердито...

— Да я просто понять хочу...

— Здесь нечего понимать. Есть вещи бесполезные, есть — помогающие и защищающие. Почему одни работают, а другие нет — никто тебе не скажет. Почему кремень об железо высекает искры, а гранит этого не делает? Почему ты умеешь стрелять из пушки, а наш боцман боится их как волк- огня? Ты не смейся, дурень. Тебя вот если посадить на его должность — ты мигом все пропьешь и проиграешь в кости, будет не корабль, а пустое ведро!

— Понял, понял, дружище! Не сердись, просто дело серьезное, не хочется свалять дурака, говорили мне, что даже с человеком обере..., то есть апропей не со всяким взаимодействует — постарался успокоить разволновавшегося продавца пушкарь.

— Это так. Не всякому подходит и не с любым работает на полную силу. Должна возникнуть симпатическая эфирная связь стихий — важно кивнул рябой. Уважительный тон покупателя успокоил его быстро.

— Вот! А что еще у тебя есть, что мне подойдет? — спросил игрок.

— Пока это все. Но я поспрашиваю у тех, кто ловит ветер, мы обмениваемся тем, что есть. Так что найдется и тебе еще...

— А вот этот серебряный топорик с пентаграммой?

— Это для победы в бою. Но он — для капитанов и для палубного мастера, который на абордаж людей ведет. Вот этот — для того, чтоб найти по звездам путь в свою гавань. Тебе тоже не с руки.

Гриммельсбахер кивнул. Искать дорогу по небесным светилам с его точки зрения и так-то было колдовством сатанинским. А уж амулет такой брать — ну его к чертям!

Цену за пару апропеев ловец ветра назвал большую. Торговаться пришлось всерьез и не шибко получилось ее сбить. Но оно того стоило. В конце концов ударили по рукам и на волосатой худой груди канонира уютно устроились оба амулета. Или как их там — апропея.

Пересчитал украдкой свои пальцы канонир, языком провел по зубам — вроде все по-прежнему на месте. А на тень от чертозная он и раньше смотрел, благо день яркий солнечный — так вот нормальная была тень, а не фальшивая, как нечистая сила делает, потому как у нее, бездушной — тени просто не бывает и приходится всей этой сволочи делать как бы человеческую тень из части себя. Знающие люди твердо говорили — тень такая из хвоста получается и можно заметить, что как и положено живущему своей жизнью хвосту — двигается она не вполне так, как положено человеческой тени, послушной телу. Только взгляд надо иметь острый, но у Гриммельсбахер глаз был — как алмаз!

Значит — правильная покупка и правильные обереги, да и парусный мастер не из тех, кого ближе к ночи и поминать нельзя.

И продавец и покупатель остались довольны сделкой и скрепили ее вечером неплохим пивом в таверне.

На следующее утро прибыл пинк, на котором попутно до острова добрались московиты — мушкетеры и моряки. Теперь людей у капитана Роде было с избытком.

А к Гриммельсбахеру явился один из них, рослый и плечистый, бывший у царя Иохана крепостным канониром и раньше работавший с подобной квадратной хаубицей. Очень к месту было такое, к тому же московит вполне толковал на немецком языке — хоть и с жутким курляндским произношением. Но понять его можно было.

— Довелось из нее стрелять? — спросил его игрок.

— Конечно! Главное — оказаться в нужном месте вовремя. А это что у тебя тут за штуки сложены? — показал пальцем.

— Это книпеля — небрежно ответил канонир.

— Ага. А они для чего? — докопался русский.

Тогда Гриммельсбахер поднял с палубы один из странных снарядов и пояснил так, словно всю жизнь лупил этими непонятными штуковинами. Видел он их вчера впервые в жизни и — хорошо, что успел походя спросить — не у второго канонира, разумеется, вот еще позориться, а у рыжего боцмана, как бы невзначай, вскользь — что это за штуковины странные. Тот был пьян, благодушен и, наверное, уже и сам не помнил нынче, что вкратце похвастался своей информированностью перед приятелем.

Теперь игрок сам мог важно снизойти до неученого собеседника:

— Книпель — это два ядра, соединенных перемычкой. Здесь отсутствуют деревянные накладки на «ручку гантели». Прицельность при стрельбе никакая, но зато при попадании рвет паруса, канаты, ванты и все веревочное на себя наматывает и этим резко ухудшает и управляемость судна и его скорость.

— Чего только немцы не придумают! — даже как-то неодобрительно отозвался русский. День ушел на подготовку к плаванию, а утром оба корабля пошли в море — на переднем флейте с гордым названием «Милая подавальщица пива» капитаном — сам Роде, на следующем за ним, как теленок за коровой, пинке «Веселая невеста» — его приятель норвежец.

А когда остров скрылся из виду, разошлись каперы — один влево, другой вправо, как и было тайно уговорено между ними. Но это так понял игрок, а все моряки опытные сказали бы, что флейт двинул на норд, а пинк — на зюйд. И были бы правы.

Два дня добычи не было никакой — попались датские суда — но это союзники, трогать нельзя, приветствовали только друг друга, когда убедились в правильности флага, поорали, помахали шляпами — и разошлись. Потом подвернулся польский верткий буер, шедший порожним и потому легкий, торчащий корпусом из воды — за ним и гоняться не стали — потому как пустой, да шустрый. Погоня скорее всего была бы долгой, потной и бестолковой — а как приз лодка эта большая сильно уступала в цене любому груженому судну.

На тяжело просевшие в воду галеоны и каракки только облизнулись — было их числом шесть, вооружены преизрядно и шли под флагом английской королевы. Девица та коронованная была к Иохану благосклонна и торговала с московитами всем в нарушение всех балтийских запретов. Явно везли оружие, металлы и прочее, в войне потребное. Опять же получаются — дружественные, да и кидаться на конвой до зубов вооруженный — не резон. Сам призом станешь!

Наконец новая встреча оказалась удачной — двухмачтовое судно из Данцига определенно само пошло в атаку на флейт. Что удивило Гриммельсбахера — явно из бортов торчали весла, хотя странное это корыто явно не было гребной галерой, их игрок видал уже не раз. А тут на передней мачте — прямые паруса, на задней (черт рогатый знает, как ее правильно по-морскому называют) — косые, да еще и весла в придачу.

Впрочем, канониру было не до того. Спешно в предвкушении боя все споро занимались своими делами, а он — естественно — своими. Чопики из запальных отверстий у пушек долой, вместо них — пороховую мякоть аккуратно засыпать, чтоб готово все было к выстрелу, «сатанинский оргАн» на себя московиты взяли — видали они такие штуки в Ливонии и пользовались не раз. И квадратную хаубицу велел канонир поставить в удобное для выстрела место. Ну как удобное — просто тут язычище огня не цеплял столь обожаемые парусным мастером веревки и тряпки.

На противоположном борту стучали молотки — там поднимали орудийные лафеты, вставляя под них деревянные прокладки, задирая стволы пушек под большим углом. Роде уже прикинул ход боя и сказал, что тот борт — дальний, а его, Гриммельсбахера — ближний, для стрельбы накоротке.

Бухнул выстрел с атакующего судна. И тут же хлопнуло над головами — ядро просквозило через парус, оставив круглую дырку. Нередко после такого привета парус с треском рвался под напором ветра и выходил из строя, отчего ход стопорился резко, но тут полотно было новым, сшито толково — так круглой дырочкой и обошлось. В ответ бахнула носовая пушка совсем рядом — «Милая подавальщица пива» ответила нахалам такой же любезностью. Куда улетело ядро — игрок не увидел, но во всяком случае всплесков воды не было — значит не мимо.

Капитан громко, но уверенно орал команды, боцман дудел своей дудкой и обезьяны на вантах вроде даже понимали, что им делать. Флейт развернулся бортом к врагу и «дальние» пушки одна за другой разродились смертью. Теперь разглядеть за пороховым дымом ничего не получалось, а корабль грузно перевалился на борт, разворачиваясь обратно. Захлопали паруса, потом наконец поймали ветер и замедлившийся было в своем ходе по волнам капер чертовски долго, но стал разворачиваться нужным бортом, подставив беззащитную задницу, который эти странные моряки называли нелепым словом «корма».

Сердце колотилось бешеным темпом, вспотел мигом, хоть ветерок свежий обдувал исправно. Рядом свирепо ощерившаяся рожа второго канонира — ему на своем борте отстрелявшемся делать нечего, помогать прибежал. В лапах — фитили дымят.

— Момент надо выбрать, чтоб бить, чтоб дудки глядели куда надо! — рычит в ухо.

Гриммельсбахер и сам знает — качается корабль на ходу и поворотах, потому пушки глядят то в небо, то в воду. И надо поймать тот нужный момент — чтоб с учетом горения пороха в запале выстрел был именно не в небо, не в волны или корабельное днище — а по фальшборту, за которым враги с топорами и мечами! Чтоб залпом сдуть их в ад ко всем морским чертям.

Кивнул на эти напоминания. Чертовы пираты совсем близко уже, но не с той стороны, как надо, носом в корму, получается идут. И ветер хоть у флейта больше, но там увертливость помогает. И чертовы весла.

Игрока пот прошиб — сам бы он на месте пиратского капитана из Данцига точно развернул бы своим бортом посудину — благо с веслами разворот у него был бы быстрее — и влепил бортовыми орудиями в зад — ломая руль и снося людей. Но «Милая подавальщица пива» очевидно была нужна полякам целой и невредимой, не растрепанной и потерявшей в цене. Это понятно — людишки куда дешевле обходятся на море, чем дерево! А пират определенно хотел побыстрее перекинуть свою абордажную команду, не размениваясь на пальбу.

Флейт с медлительной грациозностью продолжал разворачиваться на другой борт. И крен стал меняться, теперь глядевшие в небо бортовые орудия флейта начали помалу опускаться к горизонту своими жерлами.

В голове канонира промелькнуло, что стоит парусную команду угостить пивом — ловко делают свою работу! Он уже расставил по человеку с фитилем на каждое орудие, второй мастер не стал спорить на чужом борте и тоже стоял простым пушкарем. Гриммельсбахер поглядывал на него, все же тот был опытным морским волком.

Нападавшие пираты чуточку здорово ошиблись, то ли приняли капера за купца, то ли рассчитывали, что успеют подскочить к уже «пустому» борту, но они определенно подставились — теперь их судно было перед глазами игрока. Еще чуть-чуть, еще маленько! И вот враг стал удобной целью. Только б угадать с углом наклона!

Крен флейта менялся с каждой секундой! Ход замедлился и орудия словно нехотя отрываясь от вида волн поднимали свой тяжелый взгляд выше и выше по борту врага.

— Огонь! — во всю мочь завопил Гриммельсбахер и сунул дымящийся фитиль в порох. На секунду как это бывает — сердце словно остановилось и дурацкий пушкарский страх, что мякоть отсырела и выстрела не будет — ледяным холодом прошиб до пяток, но тут из запала ударил бодрый белый фонтан дыма и пушка тяжело харкнула ядром.

И тут же ухо после гулкого грома услышало треск — таки ядра попали в нападавший корабль! Теперь оставалось до резни выложить два козыря — корзинку дробленого щебня из хаубицы и двадцать свинцовых пуль из «оргАна».

Дым сносило в нос флейта, чужое судно резало серые волны уже совсем близко. Оставалось только снять шляпу перед капитаном — оба борта безнаказанно обплевали ядрами судно пиратов, в ответ получив только одну дырку в парусе. И теперь канонир видел свежие желтеющие расщепленные доски фальшборта — кто попал — неважно — главное — попали. То, что самое паскудное для моряков — даже не ядра и картечь — а рой деревянных щепок калечащих всех подряд — он уже точно знал.

Бушприт пиратского корыта уже совсем рядом. Странное судно уверенно догоняло флейт. И уже отлично видны усатые и бородатые рожи абордажной компании «Привет из Данцига!»

И тут Гриммельсбахер поторопился, за что после наслушался нотаций и от парусного мастера и от боцмана и даже капитан ему выговор устроил, а конкурент-канонир после этого поглядывал иронично.

Решив, что черт с ними, с веревками — игрок бахнул из гаубицы, как только эти орущие рожи вошли в уверенное поражение и побивание камнями!

Бахнуло опять чудовищно громко! Свистящий рой каменюк полетел прямо на головы готовых к абордажу — и застучал по глупым черепам! Одна беда — краем облако камешков, каждый размером с кулак — цапанул паутину вантов, этих веревочных лестниц, по которым парусная команда добиралась до нужного им места.

И естественно снес эту паутину ко всем чертям.

То, как взвыл мастер над холстиной — услышал каждый.

И боцман заревел бешеным быком.

А дальше пошел хруст, скорее адский треск. Корабли сцепились бортами, здорово всех тряхануло, кто-то даже и упал, а абордажные команды под треск выстрелов из мушкетов ринулись друг на друга, загремело боевое железо и ор достиг апогея.

Очень короткое время нельзя было понять – кто одолевает. Две атакующие волны с адским шумом, криком и звоном оружия столкнулись лоб в лоб, как только борта соприкоснулись. Топот, вопли! Сам Гриммельсбахер кинулся было к тем московитам, что взяли с собой на корму «оргАн Сатаны», но услышав оттуда размеренную пальбу, словно опытные солдаты по очереди стрелять принялись – понял, можно не спешить. Пошла потеха – не остановишь!

Потому метнулся туда, где по своему обыкновению капитан приказал поставить будку камбуза. С крыши будки хлестко гремели выстрелы мушкетов. Яркие цвета кафтанов – русские. Пока добежал – уже и затихло, с крыши перестали палить. Стоят, всматриваются – но целей явно больше нету. И резня сместилась от борта – вглубь палубы пиратского судна. Туман от порохового дыма сносило прочь, словно занавеску. А уже и не лязгали мечи и тесаки, только выл кто-то предсмертно, и глядь – а капитана зовут на приз – судно взято! И почтенный Карстен Роде хоть и горделиво, но чуточку неприлично быстро припустил смотреть взятое на абордаж судно.

Канонирам работа – орудия зарядить снова, пошла возня. Но тут московиты хорошо помогли – знают свое дело, разве что веревочные узы, держащие пушки на месте для них – новизна, а зарядить быстро и толково – умеют. Потому морской канонир бегом узлы распускал, а после заряжания с помощью тех матросов, что в бою не участвовали – обратно подтягивал, высовывая жерла в порты, по-боевому. Обезьяны эти как раз паруса свернули и закрепили, чтоб корабль не несло ветром, как закончили – бросились помогать пушкарям.

А как зарядили – полезли тоже на врага дивиться.

По дороге Гриммельсбахер получил порцию злой брани – парусных дел мастер с неприличной для его офицерского ранга поспешностью восстанавливал порванную паутину. Прям как паук какой-то человекообразный. И с ним пара помогал из матросни – и тоже лихорадочно работают. С чего такая суета и спешка? Пожал недоуменно плечами и перелез через борт.

Видать задумался все же, потому как тут же ноги как на льду скользнули и шмякнулся навзничь, больно ударившись тощей задницей и умным затылком. Игрок точно знал, что задним умом он крепок – вот оба вместилища мысли и ушиб.

Ну ясное дело – палубу как краской покрасили – вся карминовая от пролитой кровищи и завалена трупами и всякой дрянью. Поднялся, кряхтя и готовясь отбрехиваться и отшучиваться. А никто и не ржет над таким падением – все делом заняты. Паруса уже свернули, потому сцепившиеся корабли затихающе продолжают крутиться на месте, пиратская посудина ударив сбоку так инерцию гасила, крутя флейт. Уцелевших пиратов согнали в кучу, отобрав все, что может считаться оружием, голые трупы подтянули к борту, своим раненым цирюльник капитана раны перевязывает чистыми тряпочками – и много же поранено – с десяток!

Пушек на пирате оказалось ровно дюжина – на носу, на корме – погонные и по пять на каждый борт. Половина железные, половина дорогие – из бронзы. Фальконетов вовсе нет, мушкетов всего три, считая дорогущий, капитанский – с серебряной насечкой и красивой инкрустацией по прикладу и ложу. Пороха, ядер и фитилей – кот наплакал, да и само судно пустое, как выеденный орех, в трюме только балласт, да крысы. И то сказать – крысы тощие и голодные.

На палубе получил выговор от боцмана. Не по чину ему такое, но дело оказалось серьезное – паутина эта чертова из вант не просто лестница – это оказывается еще и растяжки, что мачту на месте держат прочно. А игрок с одной стороны эти растяжки и снес. Мачту шатать стало, будь ветер посильнее и не среагируй боцман и мастер над ветрами мигом, тотчас убрав паруса – могло бы мачту и вывернуть ко всем чертям за борт. А это – большая беда для любого судна и ремонт дорогущий и неприятный.

Ну, понятно стало, что это парусный чертознай так взбеленился.

Капитан Роде, любующийся призом, подозвал канониров обоих с отчетом. Вежливо выслушал, уточнил насчет запасов, кивнул головой, а потом жестко выговорил Гриммельсбахеру за стрельбу по своим же снастям – повторив почти все, что уже боцман сказал.

Оставалось только покорно выслушивать.

Но потом начальник и похвалил – каменный дроб на счастье игрока лег очень удачно, сильно охладив пыл поляков. Опять его удачный выстрел зашиб чужую абордажную команду изрядно. Да и до того – три ядра при бортовом залпе попали в фальшборт бригантины (вот как это корыто называется, как оказалось) и сильно прорядили чужой экипаж тучей острых как стрелы щепок. Но пришлось поклясться богородицей, что впредь он, Гриммельсбахер, будет осторожнее и аккуратнее.

- Только по отношению к своим, господин канонир! Только по отношению к своим кораблям! Если скажу сносить чужие паруса и снасти – вы должны будете рвать их не хуже, чем сделали это сегодня нашей милашке! – тут же велел Карстен.

- Слушаюсь, господин капитан! Порву в клочья!

- Отлично! Наши пушки заряжены? – спросил о важном капитан.

- Да, ядрами.

- Что скажете о пушечном наряде приза?

- Здесь менее мощные орудия, калибр в треть меньше… - отрапортовал Гриммельсбахер.

- Но зато стволы длиннее, значит они дальнобойнее на ту же треть – подхватил второй канонир.

- Хорошо, можете идти – милостиво кивнул капитан.

Канониры почтительно склонили головы и отошли в сторону, уступив место квартирмейстеру. Тот, как отвечающий за команду – напомнил капитану, что надо бы отделить козлищ от агнцев. И Роде, не теряя зря времени, обратился с речью к пленным. Такая практика – брать в свое войско согласившихся служить пленных – была повсеместна и на суше и на море.

Не все ли равно, кому служить, лишь бы деньги платили исправно! Единственное исключение было между немецкими ландскнехтами и швейцарскими наемниками – они не то, что друг друга не приглашали на службу, а просто даже в плен не брали, у них всегда была друг с другом только «плохая война», без правил и милосердия. Тут, однако, швейцарцев не было и духу – эти хамы були строго сухопутными крысами и в морях их и духу не было!

А этот пиратский сброд мигом перешел под знамена царя Иохана. Особенно, когда услышал своими ушами – как платит этот франтоватый капитан. А платил Роде – щедро.

Потому согласились практически – все. И раненые враги – тоже постарались изо всех сил уверить в своем желании служить царю и капитану!

Офицерами у них были поляки, которые как один легли костями на залитой кровищей палубе, а вот весь состав рядовых состоял черт знает из кого – даже пара испанцев затесалась. Капитан Роде принял их всех к себе, а раненых даже не велел добивать. Наоборот – велено было всех накормить и его повар постарался, как только новички приложили отпечатки пальцев и крестики поставили на пергаменте договора о службе. Грамотных среди этой банды не оказалось ни одного.

Выяснилось, что последнюю пару дней вообще пираты жили впроголодь и сытное мясное кушание из свинины с тушеной капустой да еще и с пивом – их умилило, расстрогало и утвердило в правильности решения. Конечно за новонабранными субчиками присматривали строго, но похоже обещанные деньги сделали их верными.

Потери оказались большими на обеих судах – а от команды пиратов половина осталась, постаралась четырехугольная зараза. После такого удачного залпа на нее уже посматривали и с опаской и с уважением. И если бы не угроза потери мачты на ровном месте да еще во время боя – был бы Гриммельсбахер опять героем.

Покойников с вражеского судна, носившего странное имя «Зачатие святой Анны» между тем побросали в воду за борт.

Цирюльник капитана однако не дал выкинуть тело толстяка - пиратского начальника. Боцман к этому вмешательству отнесся хмуро, видно было, что недоволен рыжий, но противоречить не будет. Даже странно. Гриммельсбахер сначала никак не мог понять, с чего это так – явно злится, но не мешает. А потом цирюльник ловко – явно уже не в первый раз – взрезал острейшим маленьким ножиком толстое брюхо мертвеца и сноровисто стал срезать пласты желтого жира, аккуратно укладывая их на расстеленную тут же тряпку.

- Это он для чего? – спросил тихо стоявший рядом с канониром плечистый московит. Видок у русского был бледный, хотя по всему судя – матерый вояка.

- Повязки мазать – раны лучше заживают.

Московит чуть было не совершил грех, плюнув на палубу, но канонир вовремя его остановил. Русский укоризненно почему-то помотал головой и пошел прочь, побледнев смуглой от солнца рожей.

Игрок только пожал плечами – что эти дикари понимают в лечении опасных ран! Сам-то он был уверен в пользе сала, не раз убеждался, да и камарады подтверждали.

Когда наконец захваченное судно более – менее привели в порядок, а на своем снова укрепили растяжки мачты – Роде собрал своих офицеров. Вопрос решался простой – проводить поиск дальше, или вернуться и пополнить ряды?

По очереди старшие высказывали свое мнение.

Канонир полагал, что можно и порыскать, ища добычу, но оказался в меньшинстве – остальные резонно заметили, что много раненых, которые только жрут и гадят, а проку от них нету, новый корабль – который как раз для разбоя создан, потому и называется бригантиной (итал. brigante «бандит, пират») требует времени, чтоб научиться использовать все его плюсы в бою, это требует несколько дней и желательно в виде своего порта, на него нужен тоже офицерский состав, причем полным составом – а собравшиеся еще на таком не плавали.

Вот Ханс Дитрихсен – тот с таким парусным вооружением знаком не понаслышке.

Опять же даже жратвы на призе нет, погрузку в море можно вести, но удовольствие убогое. Тут немножко отвлекли крики за бортом – оказалось, что один из пиратов еще во время драки был сброшен в воду и теперь, убедившись, что его добивать не будут громко просил спасти заблудшую христианскую душу.

Посмеялись над дураком, который так долго думал как поступить – но конец ему бросили и на борт подняли. Как он рассчитывал выжить, болтаясь в волнах – одному ему было ведомо.

А капитан Роде велел стать на обратный курс. Не следующий день подошли к Борнхольму и торжественно причалили обоими кораблями. Народ, сбежавшийся встречать, радостно поприветствовал прибыток – развлечений и устровитян в крепости маловато, а тут – вона, странного вида бригантина. Такие тут считай и не видывали. Повалили моряки по сходням на причал.

А на берегу началась злобная ругань – оказалось, что к матросам подошел с предложением услуг местный зубодер, гордо щеголявший украшенной вырванными зубами шапкой, каждый зуб был аккуратно просверлен и пришит, чтоб все видели – мастер идет. Но парикмахер капитана Роде, который по долгу своей службы и сам был мастак отворять кровь и рвать больные зубы, встретил конкурента очень зло.

Понятно, лезет чужак в чужую епархию!

До драки дело не дошло – все же культурные люди, эти живодеры.

Но лай подняли оба мало не до небес. Пришлось даже квартирмейстеру вмешаться. И он, мудрый как Соломон – порешил так – на кораблях зубы рвет парикмахер, на суше – местный. Таверна же – как место дружбы и веселия – имеет статус нейтральный и там работать могут оба, а если учинят драку и непотребство – будут платить штраф, как и установлено господином комендантом крепости.

Сказал – как отрезал. Оба зубодера остались недовольны и даже вроде как составили комплот против такого решения, но открыто спорить не решились.

А вечером была попойка. Предусмотрительный Карстен выдал немного серебрушек новонабранной шпане в виде аванса, потому кутеж получился на славу, пиво и вино лилось рекой. Местные на этот разгул косились неодобрительно, но до драки дело не дошло – комендант своим солдатам строго приказал не цепляться к людям Карстена, а Роде в свою очередь строго воспретил потасовки с островитянами. Естественно сразу же нашлись горячие головы, которые запрет нарушили на второй же день – и их мигом посадили на ночь в холодную камеру, а поутру выпороли прежестоким образом, не делая разбора меж солдатами и матросами обеих сторон, да в придачу еще и оштрафовали каждого провинившегося на деньги. Все было сделано быстро, наглядно и четко. У начальства в этом плане была полная конкордия.

Потому такое развлечение привычное здесь было чревато.

А за столом офицеров разгорелся спор – как и бывает у подвыпивших мужчин – довольно нелепый. А именно – может ли канонир напиваться пьяным? Спорили горячо, даже слишком и когда разговор стал приобретать остроту опасную, Гриммельсбахер вовремя и умело потушил разгоравшуюся неприязнь вовремя пущенным шванком:

- Вот, говорят знающие люди, было дело при дворе Тюрингского маркграфа. Поспорили два его генерала – какой мушкетер лучше стреляет – трезвый или пьяный. Решили устроить как говорят по-ученому – эксперимент! Оба выставили по стрелку, каждый своего. Как раз над полем одинокая ворона кружит.

Будет целью!

Начали!

Один стрелок – трезвехонький. Вышел, установил мушкет, все четко и чисто – пальнул – от вороны, летавшей над полем перья полетели, но удержалась зараза в воздухе, хвост только пострадал.

А тут выходит еле-еле второй. Сам с трудом стоит, двое товарищей ему ноги переставляют. Кое как мушкет на рогульку ощупью устроил – выстрелил!

- И как? – не удержался нетерпеливый боцман.

- Ворону разнесло вдребезги! Ну, понятно, подвели пьянчугу к генералам и господин маркграф соизволил спросить: «Любезный, как же ты так стреляешь? Ты ж мертвецки пьян! У тебя же все должно в глазах даже не двоиться, а троиться!»

- А стрелок что? – уже и квартирмейстер посунулся поближе, любопытство и его разобрало.

- А тот икнул, извинился перед высокими господами, и заявил: «Да как же мне было не попасть в такую легкую цель? У меня в руках десять стволов, и все небо в воронах!»

Грянул такой конский ржач, что все в общем зале удивленно повернули головы, глядя на хохочущих офицеров. А те зареготали еще пуще – аж до слез, когда увидели, что рыжий боцман не сразу врубился в соль шутки, а потом до него дошло и он заржал громче всех. Чужое веселье заразительно – заулыбались все сидящие. А от капитанского стола ужом скользнул цирюльник и тихо осведомился у игрока – о чем веселье?

Гриммельсбахер сообразил, что это перед ним стоит капитаново ухо и потому не чинясь (хотя цирюльник и был как бы тоже штабной, но до офицера все же не доставал, однако был доверенным лицом самого капитана при этом) доложил повторно.

Посланец вежливо хохотнул и скользнул обратно, где определенно развеселил и Карстена Роде. Тот отсалютовал своим офицерам бокалом с вином и они в ответ возгласили здравицу в его честь и здоровье!

И вкусное пиво полилось по глоткам.

- Так какого черта мы тут делаем, прости меня и помилуй Богородица Тюбингенская! – грубо вырвал замечтавшегося Гриммельсбахера из милых и приятных воспоминаний окрик Хассе.

Игрок встряхнул головой, отгоняя враз вмешавшиеся образы пива, таверны, моря и звонкого серебра. Впрочем последнее он как раз удержал.

- А ты помнишь, старина, про римский постулат о том, что деньги не пахнут? – спросил он старшего канонира.

- Что-то такое было. Но при чем тут рутинный дозор вокруг крепости и деньги?

Мгрок тонко и многозначительно улыбнулся. Поманил пальцем приятелей, чтоб приблизились. И негромко сказал:

- В том то и дело, камарады, что деньги пахнут. А частенько – даже и воняют! Но при этом остаются денежками. Со всеми радостями, какие могут представить. Так вот…

Тут Гриммельсбахер как бы невзначай бросил рассеянный взгляд вокруг, убедился, что московиты держатся поодаль и не услышат сказанного.

Потом тихо произнес:

- Мы сегодня как раз добудем те самые – вонючие деньги, готов ручаться!

И усмехнулся многозначительно, когда приятели недоуменно переглянулись.

Ну а деньги - любые - для наемника самое желанное.

И потому без возражений продолжили путь.

Конец второй книги

Иллюстративный материал:

https://author.today/post/469525

https://author.today/post/471835

https://author.today/post/475144

https://author.today/post/476643