Паштет. Плата за вход

Глава 1. Кафе

— Тебя просто убьют. Быстро и без затей. Мне просто очень сильно повезло несколько раз.

Сидевший за столиком в полутемном зальчике медлительный грузный парень задумчиво кивнул, отхлебнул из кружки, потом глянул на своего собеседника.

— Пиво тут неплохое — признал он.

— Кормят тоже хорошо. Я сюда обедать хожу — сказал собеседник. Потом спросил:

«Значит опять — ничего?»

— Да. Черт его знает, может там вообще уникально-индивидуальное явление. Типа только на тех, кто с именем Лёха. Или раз в сто лет. Или когда звезды совпадают. Хотя я проверял — со звездами ничего такого в тот день не было.

— Может совсем просто — дуракам везет — усмехнулся собеседник и обрадовался появлению официантки, тащившей два блюда со снедью. Запахло жареными колбасками.

— Не получается, Лёха, тебя за дурака считать.

Парень благодарно кивнул официантке — хрупкой, темноволосой девушке, подождал, пока она отойдет от стола, потом протянул приятелю конверт.

— Это что? — спросил тот.

— Твоя доля. Продал я твою дудку. Антикварная оказалась офигенно, пошла в коллекцию одному серьезному человеку. Давно такого счастья коллекционерского не видел.

Тот, которого звали Лёхой, немного удивился, глянул аккуратно в конверт и обрадованно вскинул брови. Количество купюр оказалось неожиданно большим.

— Я думал ты эту винтовку с собой возьмешь.

— Сначала собирался, но потом решил — нет, не стоит.

— Ты, Паштет, прям как наш командир партизанского отряда — усмехнулся Лёха.

— Так соображения те же, в общем — заскромничал Павел по кличке Паштет.

— Ну да, ну да, не зря ж ты меня прямо допрашивал скрупулезно до буквы — признался Лёха, бывший в жизни совершенно обычным человеком, если не считать того, что каким-то образом после пьянки ухитрился влететь в самый что ни на есть 1941 год со всеми тамошними прелестями первого года войны, отступления, плена и прочих увеселений, в которых сгинули миллионы людей, и тем же чудом вернуться оттуда целым и невредимым. Впрочем, об этом событии в его жизни знал только этот приятель — здоровяк Паша. Зато знал достаточно точно, выспросив буквально поминутно маршрут и события в том времени. И — что особенно удивило Лёху — загоревшийся попасть в то время. Уже дважды Паштет, с обычной для него основательностью собиравшийся и готовившийся для экспедиции, выезжал на место портирования, стараясь угадать по времени, но оба раза — неудачно. Лёха, удивляясь самому себе, стал всерьез болеть за приятеля, успокаивая себя мыслью, что есть и гораздо большие идиоты и мазохисты — например, болеющие за нашу футбольную сборную.

— Так я сначала думал явиться туда прям таким героем — уже присмотрел тут себе довольно аутентичную одежку — тоже старшинскую, только попроще — с пехотными петличками, фуражка, сапоги, ремень... В общем — все как надо.

— Прямо орел, только без крыльев — пробурчал ехидно, жующий поджаристый кусочек колбасы Лёха.

Паштет не стал обижаться на подковырку, грустно улыбнулся. Хлебнул еще из кружки. Потом согласился:

— Было время одуматься. Черт его знает, как туда вывалишься и на кого нарвешься.

— Точно. И потом маршируй в колонне пленных, если сразу не пристрелят. Мне-то повезло, что я сразу на Семенова нарвался, а то через пару минут по той дорожке уже немецкий мотоциклист прошпарил. Не, в форме сразу лезть — не фонтан! Или уж надо с оружием сразу! С калашом!

— Опять не годится. Вывалюсь я с «калашом» посреди лагеря панцерманнов и давай ураганить на манер Рембо? Скромнее надо жить, не в кино мы. Притащить «калаш» и патроны для Гитлера — это хороший поворот в сюжете, а в реале — извини, — такой фикус, что даже думать неохота.

— Да невелика беда — фрицы свой «калаш» уже тогда сделали.

— С чего взял? — как от кислого сморщился лицом Паштет.

— В телевизоре показывали. Да и до того читал что-то.

— Ты еще расскажи, что Калашников все идеи украл у Шмайссера и так далее, как это мудаки тупые сейчас делают, — Паштет хмуро уставился на собеседника, но тот воздержался от дальнейшей дурной пурги. Сменил тему.

— Решил, что оружие вообще брать не будешь? ППД, помнится, — хорошая машинка была. А можно бы и ППШ!

— Подумать надо. Можно взять с собой, конечно, что-то этакое...

— Еще нормальному попаданцу положено с собой взять ноутбук и кучу флешек, — хмыкнул Лёха. После своего приключения он неожиданно пристрастился к чтению книжек про попаданцев, и читал их одну за одной, правда каждую третью уже на десятой странице швырял в злости об стенку, а потом торжественно относил в мусоропровод, злорадно слушая, как она шуршит страницами в полете.

Паштет не стал рассказывать Лёхе, что вопрос оружия и одежды все это время был очень острым и тревожащим. Да и то сказать, — не только эти виды снаряжения заставляли серьезно морщить мозги и ломать голову. В обыденной жизни Паша был достаточным разгильдяем, и дома у него, — а он жил один, — был развал и хаос, с точки зрения постороннего гостя. Сам Паштет в этом хаосе разбирался легко и удивлялся рассказам коллег о сложностях нахождения второго носка, чистой кастрюли и тому подобных бедах одиноких холостяков. На работе его, наоборот, считали дотошным и пунктуальным буквоедом. Как эти два начала уживались в нем — он и сам бы не объяснил, но — уживались.

Теперь хаотическая сторона характера просто заставляла ломануться в прошлое, раз есть такая возможность, а порядочная — всерьез подготовится к такой уникальной экспедиции. И основная проблема была в том, что сам Паштет никак не мог самому себе внятно объяснить — а на фига ему рваться в 1941 год. Ему гораздо легче было бы жить, если бы он четко понял — что его туда тянет? Даже и собираться было бы легче, без разброса и шатания. Но выразить свои хотения и найти причины такового не получалось никак. Это даже и злило. Кому другому объяснить было куда проще, а вот самому себе...

Когда Лёха спросил год тому назад:

— Слушай, а зачем оно тебе надо?

Паша довольно ловко нашелся, вспомнив такую отмазку давних времен:

— Зачем люди лезут на Эверест? Да затем, что он есть!

Но это не прокатило. Приятель пожал плечами и заявил:

— Видел я фото оттуда, с этого твоего Эвереста. Заснеженная помойка с двумя сотнями незахороненных мерзлых трупов вдоль тропинки, только кислорода мало и холодно, как у якутов под Новый год. Тоже мне, интерес. Обычный выпендреж и охота потом хвост пушить и пыль в глаза пускать. Ты ж не пендрила и хвастать не будешь. Ну, и зачем?

Этот вопрос так и остался висеть. И это было печально, потому как собираться, имея внятную цель, было бы куда проще. Вот если бы Паша хотел облагодетельствовать человечество, — тогда он набрал бы с собой всякой электроники со схемами, планами и описаниями всяких великих открытий. И сразу бы явился к Сталину. Ну, как положено в почти всех книжках. Если б не убили по дороге. И если бы попал совсем не к Сталину. Или вот просто на этакое сафари дернуть, погеройствовать, поучить глупых предков, как оно по-настоящему воевать надо, тоже ясно — оружие, патроны бери и вперед! Но после службы в армии Паштет этой романтикой не пленялся, понимая, что особенно блеснуть ему будет нечем. Был соблазн выставить перед собой самообманку — один из прадедов Паштета пропал без вести ориентировочно там, куда влетел Лёха. Но когда сверил с картами, понял, что это «ориентировочно» выражается не меньше, чем в 400 километрах, преодолеть которые в условиях войны будет совсем не просто. А учитывая, что от прадеда остались только фамилия да инициалы, при том, что и фамилия простецкая и распространенная широко — весь поиск приобретал достаточно нелепый вид.

Вот и ломал себе голову несостоявшийся попаданец, прикидывая каждый пустяк, который надо с собой утащить и завидуя тем, кто влетал в прошлое чуть ли не на танке, причем в составе взвода.

На горбу много не унесешь, потому каждый грамм требовал осмысленного подхода. В первый раз ожидать появления портала, который Лёха описал как неподвижно висящего в воздухе светлячка, только желто-оранжевого цвета, Паштет явился будучи в нормальном туристическом снаряжении, захватив ноут и прочие электронные новинки типа «айфона», заодно прибрав и маузеровский карабин с патронами, оставленный на месте портала вернувшимся попаданцем. Но, видимо, отправив и вернув Лёху, портал свое на этот год отработал. А у Паши, караулившего свое невнятное счастье, было время подумать и прикинуть, что да как. Сейчас он без удовольствия вспоминал, как нелепо подготовился тогда — оставалось только порадоваться, что портал не раскрылся. Через неделю прихватило зубы, да так лихо, что и денег и времени улетела масса. Хорош бы он был с таким развлечением, как бессонная от боли ночь! Мало не по стенкам ходил. Проверка ноута дала массу такого, что заставило бы самого краснеть, как только глянул чужими глазами на коллекцию фильмов и видеоклипов. И это еще — порнухи не было вовсе, но и остальное было мрак с печалью, если показать человеку с прошлого века.

Пожалуй, именно тогда в голову Паше пришла простая в общем-то мысль, что готовится к прошлому надо еще и постарательнее, чем к подъему на Эверест. (Коль скоро сам себе Паша не мог объяснить — на фига ему лезть на рожон в прошлое? — взята была для успокоения та самая чеканная альпинистская фраза).

Пролечив зубы, понял, что здоровье вообще важная штука, а на первую попытку он даже аптечки с собой не взял — так, несколько бинтиков. А ведь те же антибиотики в далеком 1941 году были бы не то, что на вес золота, а куда дороже. Потом оказалось: за что ни схватись — все впопыхах сделано было, как минимум — глупо и нерасчетливо. Оставалось только порадоваться, что не влетел башкой в портал как телок несмышленый. Хорош бы он там был с изящным охотничьим карабинчиком, но без спичек и топорика. Да так даже в поход не ходят!

Единственно, что извиняло — спешка и горячность. Но раз время есть, то за дело надо взяться, как следует.

И Паштет начал готовиться.

Для начала составил план действий и список необходимого. Полез в интернет, стал копаться на форумах всяких выживальщиков, где в кучах дурной словесной шелухи и умничанья диванных экспертов попадались и разумные жемчужинки.

В куцем списке пока значилось немного:

1. Одежда.

2. Оружие.

3. Снаряжение.

4. Медикаменты.

5. Еда

Широкое поле для раздумий получалось. Такое широкое, что впору заработать расходящееся косоглазие. Или опустить руки и плюнуть, а в будущее заявиться в труселях и босиком — и будь, что будет. По здравому размышлению, труселя, как вариант, Павел все же отверг. Ни к чему такой эксгибиционизм нормальным людям. Да и Лёха уже этот вариант отработал. И его жалобные рассказы о лютом ночном холоде и свирепых комарах-вампирах совсем не способствовали желанию идти по его босым стопам. Надо туда являться все-таки одетым по сезону. А сезон военный, многие мужики — в форме. Дело знакомое, в армии Паша служил, и кроме того одно время занимался реконструкторскими делами, потому формы того времени в целом представлял неплохо, хотя и удивило многообразие немецких нарядов. Даже в стоимости того или иного предмета Паштет был ориентирован и насобачился отличать новодел от подлинников. И собрать более-менее приличный комплект формы сейчас не проблема. Одеться-то можно и полковником и генералом с полной грудью наград, не намного дороже по деньгам выйдет, но вот — надо ли?

Пришлось задуматься о простом, в общем-то, вопросе — стоит ли влетать в прошлое этаким гордым орлом-павлином? Не лучше ли — скромной пташечкой, чтобы не привлечь недоброго взгляда? Если портал вываливает именно в 41-й год, да на оккупированную территорию, — то встречаться придется либо с окруженцами, либо уже с оккупантами, либо с полицаями. И перед кем там горделиво прохаживаться, сверкая орденами-репликами?

Нет, стоит быть скромнее. Потому для себя Паша решил одеться без вызывающей и вопиющей роскоши. Он остановил свой выбор на кожаных сапогах, сером ватнике, дермантиновой кепке, затрапезных рубахе-толстовке и портках ватных, рабочего свойства, из брезента. Повертелся перед зеркалом, затем еще раз глянул в инете подборки фотографий того времени — вполне аутентично получилось. Конечно опытный спец из НКВД или гестапо, да и любой портной может к чему-нибудь придраться, типа пуговки незнакомые и материал странный, но это уже не переделать. Просто надо постараться не иметь дел с гестапо, да и с НКВД по первости — тоже. Свитер взял домашний, грубой такой вязки. Носки подобрал попроще, портянок запас, а вот с бельем — не удержался и взял навороченное, с кевларовой подстежкой. Влетело дорого, но захотелось чуток себя обезопасить, по рассказам Лёхи холодное оружие в то время было в ходу, разумеется, от удара штыком такая футболка не спасет, но вот ножиком, глядишь, и не смогут порезать. С другой стороны футболка тусклого черного цвета с длинным рукавом, особого внимания привлечь не должна была, да и труселя весьма невыразительные.

Спохватившись, Паша прикупил такие же неброские перчатки из кожзама с тем же кевларом в подкладке. Вид пейзанина в перчатках не очень вписывался в облик того времени, — не носили колхозники кожаных перчаток, — но на это Паша решил наплевать. Создание легенды требовало большего времени, с другой стороны в ватнике мог быть и не обязательно колхозник, а вообще бывший граф. После добавки пары потертых кожаных ремней для ношения штанов и про запас, в общем, тему одежки Паша посчитал законченной.

С оружием все обстояло куда сложнее. В наличии имелся только хорошенький и изящный охотничий карабин. Вещь старинная, цены немалой. Действительно — охотничье оружие для князей и графьев.

С одной стороны — после революционного раскардача и гражданской войны могло быть всякое, и пейзанин с таким ружьем был бы возможен. В принципе. А вот, если серьезно подходить к вопросу, то имевшиеся 36 уникальных патрончиков, — выпущенных, судя по клеймам на донцах гильз, еще в XIX веке, — отнюдь не воодушевляли на подвиги. Паша отлично понимал, что такое количество боезапаса годится только в коллекцию для тонкого ценителя, никак не для человека, собирающегося с этим оружием свою жизнь защищать. Потому и тут стоило подумать об упрощении себе житья. Перебирая информацию по оружию того времени, Павел прикидывал не только аутентичность оружия, но и его доступность, и возможность добычи патронов, и — в том числе, — безопасность возни с этим оружием сейчас, в наше время. Очень не хотелось загреметь в лапы следственных органов только потому, что разжился стволом. Поди, доказывай следакам, что это ты не сейчас собираешься ураганить с ППШ или ТТ, а имеешь целью уйти в 1941 год, который следственным органам никак не подвластен, да и не интересен. Не поверят ведь. Да и сам бы Паштет не поверил, кабы не казус с Лёхой.

Поэтому длинноствольные махины, типа СВТ или трехлинейной «мосинки», да и маузеровского карабина Паша отмел, как до того отмел все ручные пулеметы вместе взятые. Тяжело, заметно издаля, да и в драке с парой противников уже не развернешься без привычки к этим бандурам, а ее не было. Хотя был вариант приобретения за смешные деньги итальянского пулемета Бреда в неплохом состоянии. Но и сам пулемет являлся кошмаром оружейной мысли и инженерным ужасом, да и патронов к нему взять было неоткуда, разве что ввязываться в хитрые схемы переделок и релода. Но это дело было темное и опять же грозило неприятной статьей уголовного кодекса.

Дольше Паша прикидывал возможность явки в войну с пистолетом-пулеметом. Например, Дягтерева или Шпагина. Это было соблазнительно – получить по прибытии превосходство в огневой мощи. Плюсом было то, что в принципе достать такую машинку возможно, хотя и по кусачей цене. И даже перевести ее из состояния массогабаритного макета в боевой вид. Минусами были опять же проблемы этого времени – неходовые патроны, которых нужно было много, и полицейские дела. Так уж сложилось, что автоматическое оружие у задержанного, для полиции было адским грехом, и условным сроком, при попадании закону в лапы, отделаться бы не получилось. Такой же точки зрения придерживались и таможенники, и погранцы, и безопасники, что сильно увеличивало риск вляпаться.

А портал, как ни крути, находился на территории соседней страны. И черт его знает – сколько туда мотаться придется, пока клюнет. В итоге, антикварный винтарь Паша сумел продать одному солидному человеку – достаточно известному в узких кругах коллекционеру – за дикую сумму. Впрочем, для покупателя сумма была не слишком высока, Паштет старался не зарываться, цену не задирал. А себе после всех размышлений достал неофициально охотничью курковую двустволку, потрепанную, но бодрую и ухоженную. В придачу наследники помершего охотника дали допотопную приспособу для снаряжания патронов, пару горстей пыжей, – из старого валенка похоже, – коробку капсюлей и початую пачку пороха. Нашлись и старорежимные тускло-желтые латунные гильзы. Прикинул Паштет, что даже немецкий патруль не будет сразу расстреливать на месте гражданского с сугубо штатским ружьецом. А обидеть с двух стволов картечью можно неплохо, если что.

Не меньше возни и раздумий вызвал и такой вроде простой предмет, как ножик. Что удивило Пашу, так это то, что разгильдяй Лёха отдал ему карабин с патронами без каких-либо условий, а вот «орочий кинжал», оказавшийся штатным для сотрудников имперской рабочей службы, категорически отказался не то, чтоб отдать, но и продать тоже. Уперся, как осел. Паштету уже и самому стало интересно, и он азартно добавлял и добавлял предлагаемую кучу денег, но нет, попаданец отказался наотрез расставаться со своим ножиком.

Павел долго собирал информацию, долго прикидывал, что и как, рассматривая в инете фото звероубиийственных кинжалов, тесаков и ножищ. И его очень поразил такой странный факт – холодное оружие, попившее самое большое количество крови в боях обеих мировых войн, было самым невзрачным на вид и простецким по исполнению. Спецы сходились на том, что советский нож разведчика и немецкий окопный, который таскали с собой фрицы из штурм-групп, были похожи друг на друга своей неказистостью, слабой эффектностью, но при том высочайшей эффективностью. В итоге по случаю удалось приобрести польский штурмовой ножик, сделанный по мотивам советского НР. Деревянная рукоятка, латунные заклепки, простенькое лезвие и жестяная гарда. В общем, внимания не привлекает совершенно, но острый, зараза, и в руке лежит удобно. Этакая собачка, которая не лает, а кусает безо всяких.

Последним в раздел «Оружие» Паша внес топорик – маленький, легкий и удобный. Лёха все уши прожужжал, рассказывая, как мечтали ребята все время о топоре в хозяйстве. Столько всякого можно было бы с его помощью сделать! Тот же лагерь укуюшить – две большие разницы, когда топор есть, и когда его – нет. Тот же шалаш с топором сварганить – минутное дело. А спать под открытым небом или все же в укрытии – это опять же очень различается, ну, кто понимает, конечно.

Чувствуя себя чуточку робинзоном и капельку путешественником-первопроходцем, сбор снаряжения Паштет начал с обычного «сидора», как назывался примитивный рюкзак. На дно вещмешка уложил куска брезента, который был поболее плащ-палатки и мог быть использован очень по-всякому. Памятуя слова Лёхи, набрал с собой спичек побольше, благо такая валюта занимала мало места и стоила копейки. Кроме того, хоть сам и не курил, – взял побольше табака. Про валюту тоже подумал и прикупил – удалось по дешевке – советские деньги того времени, засаленные и залапанные до безобразия, отчего и стоили недорого.

Еще думал прикупить золота, но не хватило духа, очень уж дорого выходило, – просто взял немного серебряных рублей с крестьянином и рабочим на аверсе. Попадалось ему в мемуарах, что вполне такие деньги ходили во время войны. Завершил вопрос финансов тем, что приготовил фляжку с медицинским спиртом-ректификатом. Уж что-что, а жидкая валюта всегда в цене. Только решил, что уже все продумал, – попалось внезапно в очередных мемуарах, (а их перед заброской Паша читал рьяно, благо понаписали за последнее время много всякого полезного, прямо опрашивая еще живых ветеранов, и записывая бытовые мелочи, ранее не считавшиеся интересными) как за карманные часы крестьянка дала харчей на группу окруженцев и несколько дней они благодаря часикам прожили сыто. Тут же подхватился и купил пяток часов – пару командирских, наручных с подзаводом, и три тяжелые солидные стальные луковицы на цепочках. Говаривал Лёха, что только наглый немецкий грабеж пленных не дал воспользоваться часами умершего лейтенанта, а так – именно на харчи менять и предполагалось.

Компас Паштет брать не стал, решив, что по солнцу и часам как-нибудь определит, где находится и куда на восток идти.

Деньги улетали со свистом, как в трубу, но тут уже дело такое – раз пошел самолет на взлет – не затормозить. А Павел был как самолет. Транспортный, большой и упрямый.

Медикаментов набрал сначала много. Потом одумался и ограничил аптечку розовым резиновым жгутом (решив, что тот достаточно аутентичен по виду советской медицине), несколькими бинтами, куском непромокаемой ткани, потому как начитался в свое время про пневмотораксы. Потом набрал таблеток с антибиотиками и противовоспалительным «Найзом». Впрочем, в области медицины Паша силен не был и потому решил еще проконсультироваться с толковыми людьми. Пока хватит.

А с едой решил поступить еще проще – взять сала, сухарей, соли с сахаром и колбасы с крупой. Например – рисовой. Маркировки на всем этом не было, хрен кто придерется. И не портится. А там уж и видно будет, что да как. Неделю самому прокормиться, – а там, глядишь, с кем-нибудь встретится доведется.

– Я еще подзанялся немецким языком. В школе еще учил. Теперь с немцами переписываюсь и по скайпу говорю. Приезжали тут ко мне, город показывал, – скромно признался приятелю Паштет.

– Это правильно. У нас парень, который языки знал, пару раз очень здорово всех выручил, – согласился без возражений Лёха.

– Думаю еще стрелковку подтянуть. Так-то только в армии стрелял несколько раз, но не очень чтоб мощно вышло.

– Тоже дело. Я себе вместо плеча синяк устроил, когда из винтовки первый раз бахнул, – напомнил Лёха.

Паштет кивнул. Он это помнил. И то, что в его лице появился у скромного Лёхи личный биограф, здорово нравилось бывшему попаданцу. Потому и сам в подготовке приятеля принял максимально посильное участие, даже денег предложил, но от купюр гордый Паша отказался.

– Еще хотел тебе сказать про пустячки всякие, – вспомнил Лёха.

– Какие? Ты же вроде все уже надиктовывал.

– Знаешь, мне кажется, что тебе бы стоило научиться с лошадками работать. В смысле верхом там поездить, с упряжью разобраться. Я это к чему – и наши, и фрицы на лошадях только в путь. Будет досадно, если найдешь ездовую кобылу, а использовать будет никак. Я там несколько раз смотрел, как бурят с лошадками обращался...

– И завидовал? – усмехнулся Паша.

– Не, не завидовал. Зачем завидовать, если в группе лошадник есть. Это он меня уважал, – скромно сказал бывший герой партизанских войн.

– Ну да, перемотоцикл, помню... Я тоже к слову подучился на мотоцикле ездить, да и вообще всю эту архаичную механику руками пощупал. Реконструкторы «полуторку» чинили, вот я и встрял. Но там все просто – одна палка, три струна и кривой стартер. Значит, считаешь и лошадендус изучить надо?

– Точно – не помешает. Это, знаешь, две большие разницы – на горбу все тянуть или на телеге ехать. Я вот еще прикидывал, что документами надо бы тебе обзавестись. На первый момент. Сейчас же чертова куча возможностей – и образцы в инете, и принтеры, и все что хочешь, хоть живые печати заказывай, да штампуй всякое-разное. И ещё, Паштетон, как там у тебя с прививками? – отхлебнув из бокала, пригвоздил приятеля Лёха.

– А хрен его знает, какие-то в детстве делал, но я маленький был, не помню, вроде реакция Пирке и вот ещё в прошлом году от энцефалита, – неуверенно перечислил сотрапезник.

– Значит так, про энцефалит забудь, нету там его ещё, это попозже нам американцы подкинули. А вот от бешенства и столбняка давай бегом, – там повторные через год, можешь не успеть. И ещё, надо пошариться, на каком-то сайте вроде встречалась мне «Прививочная карта попаданца», короче надо в поиск забить.

Тут Лёха уткнулся в кружку, пряча легкое смущение. Неожиданно для самого себя он поневоле втянулся в проводы своего приятеля и, хотя сам ни в коем разе не хотел повторить свой прыжок в прошлое, но неоднократно срывался и начинал готовиться, словно сам снова идет туда, в войну. И да, про прививки все прочитал совсем недавно и про документы. Мало того – видимо мозг даже ночью думал про Паштета и портал, потому как то и дело снились Лёхе красочные и реалистичные сны именно на эту тему.

Как раз сегодня такой сон нагрянул к спящему. Словно портал у Лёхи в квартире почему-то и выглядит тонкой белесой полосочкой в воздухе. Хотя вроде как это и не совсем квартира, а одновременно и складское помещение для товара, только в нем зачем-то растут деревья между стеллажей с коробками. И минул всего месяц, а Лёхе кажется – целая вечность, с тех пор, как Пашка лихо сиганул в приоткрывшуюся щель времени с криком: «Эхбля!», и почти каждый день бывший старшина ВВС приходит в урочный час к месту старта и с надеждой всматривается в сумрак леса и залежей картонных коробок, ожидая возвращения приятеля.

И вот, когда, простояв в безнадёге почти час, Лёха собрался уже уходить со склада на кухню своей квартиры, которая рядом – за стенкой, и чайник свистит уже, – раздался непонятный звук. И вдруг, прямо из воздуха показался немыслимо прекрасный самодвижущийся аппарат. Это был цундап с коляской,[1] на котором гордо восседал увешанный оружием Паштет! За спиной у него на заднем сидении, обхватив водителя за талию, сидела ослепительная красавица в каске с рожками, а в коляске – немецкая овчарка.

– Знакомся, Льоха, – это моя будущая жена, – величаво указал Паштет на девушку.

– Очень приятно, – застенчиво промямлил менеджер. – Я – Льоха.

– Ева, – представилась девушка. – Ева Браун.

– Adolf! – прогавкала овчарка. Немного помолчала, и добавила: - Heil! Heil! Гав!

– Ее зовут Блонди, – пояснил Паштет, – подарок от Бормана. Стырили вместе с мотоциклом и золотом партии. На всякий случай.

Лёха с уважением посмотрел на горделиво сидящую собаку.

– Я думал сначала только овчарку у Гитлера украсть, – смущенно сказал Паштет, – чтоб ему, суке, обидно сделать! И еще вдобавок хотел его морально унизить. Но, так уж случайно вышло, что Ева невольно закрыла фюрера своим телом, и забеременела. Пришлось и ее брать, – не оставлять же на растерзание фашистам? А она мне за это рассказала, где Борман держит ключи от мотоцикла и свечу от второго цилиндра. А нычку Геринга с авиабензином в том гараже мы сами уже нашли, – поэтому уже в 1943 году половина авиации у них летать не сможет. В общем, полезная девчонка оказалась. Ну, а золото... я думал, в ящике патроны – все еще удивлялся, чего моцык так слабо в гору тянет и расход как не в себя.

– Вау! – сказал тут же Лёха и сам на себя рассердился.

– Это что, – возбужденно продолжил Паштет, тыкая пальцем в сиденье мотоцикла: – ты сюда, сюда посмотри!

– Сиденье как сиденье, – пожал плечами Лёха.

– Не-е-е-е, – замахал пальцем в воздухе Паштет: – это кожа со спины Гитлера!

Лёха только рот раскрыл.

– Понимаешь, он, оказывается – рептилоид! И ежегодно, 20-го апреля, он сбрасывает старую шкурку и обрастает новой. Эта – лежала в запасе, наверное «Майн Кампф» переплести хотел. Мы ее прихватили, когда пробивались с боем к гаражику, через подсобные помещения «Аненербе», – там, в этих кладовках, чего только нету! Мы бы и летающую тарелку угнали, но у Блонди высотобоязнь, и ее укачивает. А в подлодку не полезли – у Евы клаустрафобия и токсикоз. Вот, пришлось так. Хорошо, что передумали на танке ехать, а то ее тошнит постоянно.

Тут Лёха задумался, как будет Паштет выезжать на мотоцикле из комнаты и неожиданно для себя проснулся. Хотя минут пять еще тупо смотрел на дверь и на полном серьезе прикидывал – пролезет ли мотоцикл, если его положить боком, или все-таки придется люльку отвинчивать. Сейчас было немножко смешно и стыдно и за сон и за раздумья о мотоцикле.

– Я прикидывал насчет документов, – сказал Паштет.

– И как?

– Хрень какая-то выходит. У красноармейцев вообще документов не полагалось, кроме двух бланков в смертном пенальчике, так они их или не носили, или не заполняли. Да и не хочу я туда красноармейцем являться. У гражданских – паспорт был, но опять же не у всех, и стоит сейчас такой паспорт – как автомат.

– А заново сделать? – заинтересовался Лёха.

– Не из чего. Чего удивился? – Паштет отхлебнул пива. – Материалы сейчас не те совсем. Даже бумага по качеству совсем иная, та такая убогая, что сразу в глаза кидаться всем проверяющим будет. Единственно – справку какую написать или командировочное удостоверение. Хотя по военному времени, если не под немцем сидеть, так лучше вообще без документов. Перемудрить легко. Вон Гиммлер сам себя наказал – ему бы в штатском, да без документов вообще, а он себе состряпал солдатскую книжку рядового войск СС. Был бы без документов – пропустили бы его амеры, там в взбаламученной и распотрошенной Германии всякий такой люд толпами болтался и немцы-беженцы и гастрабайтеры со всей Европы и освобожденные ост-рабы из СССР, – поди всех проверь. Их и не проверяли. А эсэсовцев как раз задерживали. И этого рядового задержали. Просто потому, что зольдатенбух СС у него был – и все. А он еще перепугался и сознался кто да что. Тут все еще хуже – я себе даже легенду толком не придумал.

Лёха усмехнулся, отодвинул от себя пустую тарелку.

– Тебе лучше всего заделаться администратором театральным.

– Вот ты дал! – по-настоящему удивился Паштет.

– Я серьезно. Профессия совершенно публике не известна, опять же не слесарь и не колхозник, а белоручка-неумеха. С другой стороны – интеллигент-балабол, толку от тебя никакого, вроде как юродивый такой. Притом безобидный. И самое главное – об этой профессии многие в том времени читали и слышали, а вот что делать администратор должен – хрен кто знает! – безапелляционно заявил Лёха.

– Сроду бы не подумал… И, знаешь, не верится как-то, тем более, что все знают о такой специальности.

– Знают, знают. Причем знают, что такая есть, а вот в чем она заключается – это нет. Меня там удивляло, что у них частенько фразочки такие проскакивали. Оказалось – популярная там книжка была «12 стульев». Я ее перечитал между делом. Так там как раз был такой администратор, он еще работал как грузчик, сидел с каплями алмазного пота на лысине, раздавал контрамарки на спектакль. Так что публика не удивится. А тебе и полегче – претензий не будет за пулемет ложиться.

– Как ты рассказывал, там не шибко много пулеметов было, – заметил Паша.

– А я фигурально и образно. Понимаешь, ты вот считаешь, что тогда люди другие были. А на самом деле – они такие же, как мы. Все то же самое. И все различия – в речи немножко, в бытовых нюансах, в среде, так сказать, обитания. А вот глубинное – все то же самое. Черт, не знаю как это понятнее сказать...

– Прям разогнался тебе поверить...

– Ну, мне так показалось, – признался Лёха.

– Помнится про женщину ту ты совсем иное говорил. Типа таких днем с огнем не сыскать.

– Ну, всякое бывает... – засмущался бывший попаданец.

Помолчали. Приложились к кружкам. Задумались оба. Лёха – о той, оставшейся в деревне вдовушке, а Паша о своих бедах.

С женским полом у Паштета как-то не складывалось. И да – он был согласен, что самая серьезная диверсия против нашей страны была сделана тогда, когда родителям девчонок и самим девчонкам вложили в головы идиотскую мысль, что все они, неумехи глупые, – ни что иное, как принцессы! И что мужчины им должны уже просто по факту того, что родились они женского полу. Избалованные, глупые, жадные и бестолковые, уверенные в том, что они осчастливили мир уже одним своим явлением. Тупые родители, балуя дочек, забывали такой пустяк, что у настоящих-то принцесс папы были королями, имели тысячи подданных и цельное государство под рукой, не говоря уже о всяких пустяках типа фамильных драгоценностей, дворцов и прочего разного. В том числе и идеальной родословной, чуть ли не от Адама. Да и сами принцессы при этом были должны много знать и уметь, – начиная от нескольких языков, придворного этикета, геральдики и всякого прочего в том же духе, так еще их учили быть послушными женами и заботливыми мамами. Детишек-то у них было штук по 6-7 в среднем, рожать коронованных наследников было основной обязанностью настоящей принцессы.

И что самое смешное – они были обязаны выйти замуж за того, на кого скажут. Про любовь и собственный выбор вопрос даже не стоял. То есть еще и послушание было их добродетелью.

Нынешние же самозванки не умели ничего, кроме как требовать с мужчин деньги, машины, яхты и авто с шикарными шубами и прочими бриллиантами. Считалось при том, что взамен осчастливленный мужик получит дамскую писечку, что с лихвой покроет все его потери и убытки, но и с этим возникали проблемы, поэтому тупые и жадные бревна с писечками, Паштета бесили люто. Чувствовать себя вечным должником и рабом какой-то высокомерной дурищи было не по нему.

И да – складывалась у него мысль, что все-таки тогда женщины и девушки и впрямь были другими, причем весьма изрядно. И целью у них было не насосать на «Лексус», а добиться чего-либо самим. Чем больше он готовился к переходу и чем больше читал про людей того времени, тем больше укреплялся в своей мысли. И только успевал удивляться, читая то про одну, то про другую героиню.

Вот только что поизучал биографию одной из девятнадцати известных женщин-танкисток, и только головой от удивления крутил. Девчонка ухитрилась и летчицей стать еще до войны, и танк водила получше мужиков, и в бою отличилась не раз. И выходило, что становилась она такой невероятной фигурой, которая на фоне современных дурочек с селфи по сортирам, выглядела уже мифологической величиной, типа настоящей сказочной валькирии.

Тут Паше в голову пришло, что та же Павлюченко [1] или Шанина [2] или сотни других девчонок-снайпериц и были как раз настоящими валькириями, унося с поля боя в Хелльхейм сотни арийских воинов по-настоящему, в реале, а не в опере Вагнера.

Чем больше Паштет узнавал про старое время, тем сказочнее оно казалось, причем даже на фоне древних легенд. Вон у немцев Вайнсбергские жены прославились, которым во время войны гвельфов с гибеллинами добрые враги – так и быть – разрешили выйти из обреченной на уничтожение крепости и вытащить на себе самое им ценное, что смогут на себе унести. Бабы и вытащили – своих мужей, братьев и сыновей.

Разве гимнов не достойна

Та, что долю не кляня,

Мужа вынесет спокойно

Из смертельного огня?

У немцев эта умилительная и невероятная история вошла в предания, передаваемые из поколения в поколение.

А наши девчонки во время войны так из-под огня вытащили тысячи раненых мужиков, даже не родственников. Причем без всякого милосердного созерцания врагом, а наоборот – под огнем. Причем, в отличие от вайнсбергских, – с личным оружием раненых. Паштет по себе знал, как трудно волочь здоровенную чужую тушу, а уж тем более с тяжеленным вооружением – довелось на тренировке в армии хлебнуть, восчуял, когда полз с двумя автоматными ремнями в ладони и сползающей со спины тушкой расслабившегося сослуживца. Но все-таки полз, тупо и старательно, словно галапагосская черепаха на кладку яиц. И потом гордился тем, что треть сослуживцев с таким грузом ползти просто не смогла, гребла руками-ногами на одном месте. Как могли такое совершать куда более слабые девушки и женщины, – Паша понять не мог категорически.

И все это каким-то непонятным образом клубилось и смешивалось в сознании парня, создавая особую привлекательность у того времени, куда он старательно собирался. Правда, немного смущало одно обстоятельство: побывавший там Лёха больше туда не хотел ни за какие коврижки. Хотя и старался помочь всерьез. То есть – вроде как и хотел? Понять мотивы приятеля Паше было так же непросто, как и свои собственные. Ну, не был он психологом, да и стал бы раскрывать душу кому ни попадя, потому как был и скрытным и стеснительным, что трудно было бы заподозрить в здоровенном мужчине. Хотя был один случай, который странным образом повлиял на мысли Павла.

[1] Павличенко Людмила Михайловна (1916-1974) – Герой Советского Союза, снайпер-одиночка 25-й сд Приморской Армии Северо-Кавказского фронта. Боевой путь начала в июле 1941 года, уничтожила 309 врагов (36 снайперов), лучшая женщина-снайпер в мире.

[2] Шанина Роза Егоровна (1925-1945) – снайпер 144-й сд 5-й Армии 3-го Белорусского фронта. Боевой путь начала в апреле 1944 года, уничтожила 75 врагов (из них 12 снайперов). Кавалер ордена Славы 2-й и 3-й ст. Смертельно ранена 27 января 1945 года.

Фото для иллюстративности:

https://author.today/post/233922

Глава 2. Старичок (Маленькое путешествие на самолете в недавнее паштетово прошлое)

Павел терпеть не мог летать самолетами. Боялся до тошноты. Но по работе командировки были основной составляющей и до Новосибирска, например, на трамвае не доедешь. Приходилось все время летать, и в моменты ожидания, взлета, болтания в воздухе и посадки было на душе так мерзко, что передать трудно. К тому же Паштету и стыдно было в этом признаваться, ему казалась эта боязнь чем-то недостойным мужчины. Ну, был у него своего рода кодекс мужиковский, по которому он сверял свои поступки и деяния, стараясь не вываливаться за рамки. И то ли рамки тесные получались, то ли он сам не соответствовал требованиям, но как-то все не складывалось. И настроение мерзостнее становилось и самочувствие хромало и болеть стал чаще.

Когда в развлекательном портале попалось описание мужской депрессии – даже не удивился, обнаружив у себя практически все указанные признаки. И на работе не ладилось, проблемы не решались, а копились, но почему-то вместо того, чтобы решительно с ними разобраться, – что Паштет умело делал совсем недавно, и за что его любило руководство, называя ласкательно «нашим гусеничным танком», – получалась какая-то неэффективная мышиная возня и утопание в несущественных мелочах.

Дома бутылки от пива стали скапливаться в удвоенных, а то и утроенных количествах, раньше звенящие пакеты с ними Павел выносил по понедельникам, а теперь приходилось делать это куда чаще, иначе войти в квартиру приходилось по узкой тропке. Зато в качалку ходить практически перестал, стало лениво потеть с железом. Бесился из-за каждого пустяка и пару раз неожиданно для себя влезал в дурацкие драки, вспыхивавшие на ровном месте. В общем, все как расписано. Был бы Павел американцем – он бы живо пошел к своему психотерапевту, тот бы прописал кучу антидепрессантов, и Паша, лопая их горстями за обе щеки, так, чтоб за ушами трещало, быстро бы отупел и заовощел, после чего его бы уже такие высокие материи перестали бы волновать.

Но на свое счастье Паша американцем не был и потому продолжал воевать с раздраем в своей душе как умел, в одиночку.

В очередной воздушном рейсе, когда он сидел, напряженно вцепившись пальцами в поручни кресла, сидевший по соседству аккуратный старичок поглядел на него умными глазами и негромко заговорил странное:

– Иду как-то с домашними по Московскому проспекту и как-то отстал от своих, то ли загляделся на кого-то, то ли в витрину засмотрелся. Надо догнать, решил срезать. Сам себе удивляюсь – Московский прямой как стрела, но тем не менее поспешил в проулок. Идет в одном со мной направлении много мужчин – молодых, крепких. Одного зацепил по ноге, поворачивается, ругаться начал. Негр оказался, несколько рядом – тоже негры. Тот, кого я зацепил, полез драться, я его, в общем, заблокировал, он рыпается, а я кричу остальным мужикам: «Помогите, негр драться лезет!», но от нелепости ситуации получается несерьезным, этаким шутовским голосом.

Остальные рассмеялись, негра раздражительного от меня оттащили, успокоили, идем дальше. Все эти парни по лесенке куда-то в здание заходят, кроме одного, который стоит и бурчит: «И зачем нам, офицерам, встреча с художником авангардистом? Что он нам полезного расскажет?», а я ему кивнул и дальше – мои домашние ведь уже меня спохватились, ждут, волнуются, а я тут ерундой занимаюсь. За угол повернул – опять удивился. Шел-то по Московскому только что, весной, – а тут вдруг зима! И я босиком по снегу иду. И мысль первая – наверное это сон. Но во сне не чувствуешь специфический запах, которым негры отличаются от белых, и ноги не мерзнут, и снег не скрипит, и стенка шершавая под ладонью не ощущается так реально.

И главное – во сне нет критического мышления, там все воспринимается спокойно, а тут меня все время смущает странность, которую я и ощущаю. Я прекрасно понимаю, что Московский проспект – прямой и срезать не получится никак. И что зима после весны – не бывает, хотя у нас в Питере, вообще-то всякое случается, но тут – сугробы и лед на речке, на которую я вышел. То есть я понимаю, что нахожусь где-то, но не там, где привык. И здесь – Московский проспект тоже есть, но он идет дугой, что опять же странно. Посмотрел на речку – без набережной, и здорово все это напоминает район Ульянки – советские новостройки, спальный район, знаете ли. И ноги свои жалко – не привык я по снегу босиком бегать, неуютно как-то. Понятно, что до своих, которые меня на Московском проспекте ждут, отсюда только на метро добраться можно.

Смотрю, следом пара пожилая по узкой тропинке переваливается. Я у них и спрашиваю: «Как пройти в метро?» Мужик только глянул хмуро, а его спутница рукой показывает и объясняет, что за то здание свернуть, – там как раз будет метро, с седьмого этажа вход. Пошел по льду, сам удивляюсь, с чего это вход в метро на седьмом этаже, это ж как потокам пассажиров добираться? Нет, определенно что-то все не так, ребята. Но лед под ногами холодный, мокрый, скользкий, ветер пронизывающий. Пока раздумывал, что это меня на метро заклинило, вижу вдалеке в просвете между зданиями шпиль Петропавловки. Хорошо узнаваемый, освещенный привычно прожекторами, но совершенно не на месте. Но я обрадовался, бегом туда, от ориентира-то такого я что угодно найду, я же еще из ума не выжил, город отлично знаю издавна. Я вам не мешаю своей болтовней?

– Нет, что вы, – деликатно ответил воспитанный Паша. Как ни странно, этот нелепый рассказ отвлек от тягостных мыслей и даже немного развеселил. Паштет решил, что сосед тоже боится летать, – очень часто страх заставлял людей болтать неумолчно, и Паше много чего приходилось выслушивать от случайных соседей. Иногда это напрягало, иногда злило, реже – развлекало и облегчало полет ему самому. Сейчас, скорее всего, получалось третье, потому Паша благосклонно покивал.

– Благодарю вас, – церемонно склонил голову с редкими седыми волосюшками старичок, и продолжил сагу: – Поднялся по склону берега этой занюханной обледенелой речки – опять удивился. Никакой Петропавловки и в помине нету, вместо ночной зимы явный летний полдень и опять место вроде бы знакомое – не то Приморский парк победы, не то ЦПКО, только там в жаркий день ветерок с залива такой особенный – и теплый, и прохладный, и большой водой пахнет, не тиной, а именно – водой свежей.

И от него листья деревьев шумят по-особенному, не как в лесу или парке без воды рядом. Но опять же – вроде и аллеи, и деревья, и газоны, но как-то иначе, чем привычно. Я еще больше запутался. Одна радость – теперь смотрю, не босой уже, а во вполне приличных туфлях. Прошел мимо проката гусеничных квадроциклов. Тоже вроде дизайн знакомый, вроде как узнаваемо, но гусеницы словно какие-то не такие – ни на что не похожи, ни на танковые, ни на тракторные, ни на резиновые снегоходные. Но меня-то мои родные ждут и некогда мне зевакой зевачить. И опять я за свое – спрашиваю у первого же попавшегося…

– Как мне пройти в метро? – усмехнулся Паштет, неожиданно для самого себя включившись в разговор с незнакомым человеком.

– Совершенно верно. При этом сам себе удивляюсь – почему не такси или троллейбус на худой конец? Он мне и отвечает: «А вон там остановка автобуса, как раз где плакат Сезанна, аккурат там стрелочка». Ничего я не понял, спросил другого. Он улыбается широко, а рот щербатый – двух передних зубов вразнобой не хватает и коронка дурно посаженная на соседнем, – и говорит весело, что тут пешком напрямик совсем рядом, с километр, не больше, он сам только что оттуда, Сереньку проведывал. Протягивает мне на прощание руку, пожимаю и опять удивляюсь – пальцы на ней не так вставлены, как должно и большой снизу растет ладони. И возникает у меня странное ощущение, что привычный мне мир во всем его великолепии каким-то образом разобрали на мелкие составные детали, а потом сложили обратно, но не совсем удачно или скорее – непривычно.

Попрощались, пошел в указанном направлении. Парк кончился, сплошняком заводские корпуса пошли, причем с одной стороны – кирпичные, царской постройки, но с другой – словно новенькие, чистенькие и что особенно удивляло – работающие. Тут уже не километром пахнет. Пробираюсь и пробираюсь, – и совершенно без перехода – поздний вечер, явная осень, дождик моросящий. Да что такое со мной? Посмотрел на свое отражение в темную витрину. В отражении – я, разве что похудел немного. Чувства растрепаны, все непонятно, хотя времени по ощущениям прошло совсем немного, но родные волнуются, выбираться как-то надо. Здесь-то уже четыре времени года сменились, хоть опять же как-то вперекосяк, не по правилам, словно тот, кто их меняет не очень в курсе – как должно быть на самом деле.

Кафешка рядом, решил зайти, посидеть, собраться с мыслями. Захожу – вижу за столиком старых знакомых – Альберта и Ивана, учились в институте вместе, в стройотряды ездили. Они меня тоже узнали, махнули, садись, дескать, зовут к себе. Присел, удивляюсь: Альберт, крупный чиновник, монумент, всегда следящий за своим лицом – гримасничает, как актер Олейников, а Иван такой яркий красавец всегда, а тут словно выцвел, поблек, смурной какой-то.

Я – им: «Ребята, что тут происходит? Вы можете объяснить?» Альберт только сильнее гримасничать начал, а Иван тихо так: «Мы – нет. Вот она – объяснит», – и показывает глазами на официанточку – маленькую, складненькую, очень симпатичную, только бледненькую какую-то. Та услышала, подходит, достает свой блокнотик и говорит: «...состояние стабилизируется!» Я хочу переспросить, рот открыл, – а только мычу. Очень неудобно, больно уж девушка хорошенькая...

Старичок немного помолчал. Паштет внимательно поглядывал на странного соседа. Вроде бы тот не выглядел ни сумасшедшим, ни обдолбанным. Впрочем, в плане знакомства с сумасшедшими у Павла была явная прореха в знаниях – как-то не попадались ему откровенные клиенты психиатров.

– Я это к чему веду. К тому, что вам опасаться нечего, вы долетите благополучно и будете живы и здоровы.

– Извините? – намекающе спросил Паштет.

– Просто я завалился там, на Московском. Из первой клинической смерти меня вытащили «скоростники». Потом было еще три – уже в отделении реанимации. Как видите – выжил. Но после этого у меня странная особенность появилась, – я вижу по лицу человека, будет он жив в ближайшее время или с ним произойдет печальное. Сам понимаю, что звучит достаточно нелепо, но что есть, то есть.

– Маска смерти? – недоверчиво хмыкнул Паша.

– Можно сказать и так. Во всяком случае осечек у меня пока не случалось. Сначала я успокаивал себя тем, что опытный врач интуитивно видит признаки болезни у собеседника и, в принципе, профессиональный опыт у меня достаточно большой, но это никак не объясняло случайных инцидентов, типа убийства в другом городе известного деятеля, соматически здорового полностью, да и виденного мной сугубо в телевизоре. Как вы понимаете, тут весь медицинский опыт бесполезен, пули – никак не болезнь.

– Отравление свинцом, – кивнул головой Паштет, полагая, что все-таки может быть тут есть психиатрия. С другой стороны страх как-то обмяк, усох и стал почти незаметным. Впрочем, может быть это было результатом разговора, отвлекшего от самоедского нервничанья.

Странный собеседник усмехнулся.

– Вам стало легче? – спросил он. Паштет ненавидел общаться с незнакомыми людьми, но тут тон был примирительный – и да, проклятая аэрофобия разжала клешни, как ни странно.

– Пожалуй, – кивнул головой Паша, прислушиваясь к своим ощущениям.

– Болтовня в полете – отличное средство от страха. Особенно, если в этой болтовне есть капелька непонятного, но не слишком большая, чтобы не заставлять уж слишком сильно думать, – усмехнулся старичок.

– Я и не думал, что со стороны заметно, – пробурчал Паша.

– Бледность, вцепившиеся в подлокотники пальцы, одышка... Достаточно характерно. Интересно то, что в целом ряде фобий боязнь полета – самая молодая по возрасту и потому с ней справляться проще, чем с вколоченными издавна, – той же боязнью пауков или высоты, или боязнью пространств. Вы ведь не боитесь ездить в лифте? – спокойно глянул странный старичок.

Паштет кивнул, думая о том, что собеседник может быть и не в себе, а может и сам опасается летать, но во всяком случае говорит непротиворечиво и да – сидеть в этом кресле стало как-то удобнее.

– В итоге получается, что это банальная боязнь смерти, не более того. Просто ваши датчики сигнализируют вам о непонятностях – смене давления вокруг, слишком быстром перемещении вашего тела в пространстве, – это непривычно, а все непривычное пугает и настораживает. Сам же самолет, да и полет в общем ни при чем.

– То есть вы считаете, что смерти бояться не надо? – уточнил Павел у старичка.

Тот пожал плечами.

– Боятся всегда незнакомого, непривычного. У вас ведь есть интернет?

Паштет кивнул, усмехнувшись. Конечно, интернет у него есть.

– Так вы, наверное, видели сотни раз всякие видеозаписи номинантов на премию Дарвина? Когда любому нормальному человеку ясно с самого начала, что трюк кончится крайне плохо, но исполнители фортеля лезут к своему финалу совершенно бесстрашно? И что характерно – дохнут, так и не поняв, что с ними произошло? Такого добра во всех развлекательных порталах полно, да и самих таких порталов масса, так что должны бы видеть, – уверенно сказал старичок.

– Конечно, видел, – согласился с очевидным Паштет. Уж чего-чего, а идиотов в мире мешком не перетаскать и сетью не переловить.

– Вот и получается, что страх смерти – он скорее у людей не инстинкт самосохранения, – потому как с инстинктом бороться крайне сложно, он, как вы, молодые люди, любите говорить, прошит в матрицу, – а чересчур развитое воображение. Нет воображения – нет страха смерти.

– Эко вы повернули. А вот после ваших четырех смертей – вы перестали ее бояться? – неожиданно для самого себя спросил Паштет.

Старичок вдруг задумался.

– Интересный вопрос, – признал он. Помолчали немного.

– Знаете, пожалуй, перестал. Нет, хочется в этом мире побыть подольше, семья, знаете ли, работа неплохая, вообще жить интересно, да. Но чтобы бояться, как раньше, пожалуй, что – нет. Страшно умирать долго и болезненно, зная, что выздороветь невозможно и будет только по нарастающей, все хуже и хуже, но это же не смерть, это боязнь долгой боли. И тут еще и тот момент, что мне кажется, я видел другие возможные миры, знаете ли, когда помирал раз за разом. Нет, как врач я прекрасно понимаю, что этому есть объяснения в виде аварийной работы мозга в терминальной стадии, бреда, сна и так далее. Но понимаете, сон сильно отличается от реальности, когда ты и видишь, и слышишь, и ощущаешь – и холод кожей, и дорогу под ногами, и ветерок. К тому же критичность полностью отсутствует во сне и бреде, а я все время понимал «странность». Потому скорее склонен считать, что попадал раз за разом в другое место. В конце концов, от моего мнения мир не перевернется, а других вариантов немного. Разве что рай с адом у некоторых религий, да перевоплощение в иную сущность, но в этом мире, у других верующих. И то и другое имеет сильно много слабых мест, как говаривал один мой критически настроенный пациент.

Паштет подумал было, что старичок может оказаться сектантом очередным, их миссионеры любят сначала, по общей привычке менеджмента, сначала усыпить внимание, вызвать симпатию, а потом впарить свой ненужный товар за бешеную цену. Насторожился чуток, но понял, что ошибся, старичок ровно ничего не собирался всучивать. Просто рассказал нечто, а там думай сам.

– Получается, что у вас – своя собственная вера, – сказал Паштет помиравшему четыре раза человеку.

– Почему нет? Во всяком случае, мне она годится больше всех прочих, и я не пытаюсь ее навязать кому либо, в разумении разжиться матблагами, как это делают многие и многие пастыри. На мой взгляд некрасиво призывать к скромности, разъезжая на роскошных авто с взводом телохранителей. Это, как мне кажется, несколько портит веру во всемогущество представляемого бога. А так – только сейчас на планете поклоняются не одному десятку богов, и пока ни один из них не показал наглядно, что он велик и могуч, и его адепты – не мошенники и самозванцы с бредовыми мифами, а представители мощной, нечеловеческого уровня силы, – рассудительно заметил старичок.

Паша успокоился, видя, что ему не будут сейчас вжаривать необходимость признать величие очередного живого бога Кузи с немедленным пожертвованием рекомому Кузе всех своих имуществ, и потому доброжелательно спросил:

– А вот эти ваши знакомые – Альберт и Иван, если не ошибаюсь, – они сейчас как поживают?

– Альберт помер. За год до моей эскапады на Московском. А Иван поживает хорошо у себя в Кустанае. К слову то, что в момент моего приключения он сам лежал в реанимационной палате, только усилило мое убеждение, что я не бредил.

– А он ничего такого не видал? – удивился услышанному Паштет.

– Я связывался потом с ним. Но у него был типовой набор – светящийся тоннель, грохот, неразличимые фигуры. Ничего похожего на мои впечатления. А сказать точно – то ли это тоннель в райские куши, или результат обескровливания зрительного нерва и слухового нерва, да и страдание всего мозга в целом, я не берусь. Потому скромно придерживаюсь своего мнения, считая его вполне годным, и никак не хуже бабизма, джайнизма или ведьмачества, не говоря уже о не поминаемых к ночи сайентологах.

Радио тем временем забурчало голосом командира корабля и оповестило о посадке.

Пристегнули ремни. Паштет с удивлением обнаружил, что дышать ему ничего не мешает. Старичок сидел рядом, тихо улыбался. Выходили с самолета вроде бы вместе, а потом сосед куда-то делся и, получая багаж и покидая аэропорт, Павел его больше не видел. Думал потом про рассказанное несколько раз, но бросил это дело. Больно уж оно все зыбко. Но летать стало полегче, да еще, когда Лёха вывалился из временного кармана, для Паши оказалось поверить в возможность этого проще.

Впрочем, вера – верой, но больше убедили реальные вещи из прошлого, которые балбес Лёха в настоящем хрен бы добыл, а морочить голову своему приятелю, как описывалось в некоторых читанных фантастических рассказах, где жулики старательно создавали имитацию работы машины времени для обувания лохов на бабки, для попаданца не было никакого финансового смысла.

https://author.today/post/234521

Глава 3. Черные копатели

От развороченной лопатами земли шел тяжелый, сырой дух. Паштет изволохался в глине преизрядным образом и здорово замотался. Он уже несколько раз спрашивал у себя – на хрена ему это было нужно, ввязываться в экспедицию копарей-нелегалов и корячиться тут в глухоманной богом забытой дыре?

И чем чаще такой вопрос приходил ему в голову, тем сложнее было найти ответ.

Вначале-то ему показалось интересным пообщаться с мужиками, которые очень недурно разбирались в маленьких бытовых нюансах того времени, куда вел портал. И почему-то показалось тогда, что может быть что-то окажется жизненно важным и именно маленькая оплошность может в самый отчаянный момент угробить все дело, но поговорить было все некогда, а теперь, после того, как с просевшего блиндажа содрали слой земли и вывернули на фиг ушедшие глубоко вниз бревна наката, на разговор особо уже и сил не было.

– Горелый? – спросил сухощавый мужичок более полного напарника.

– Вроде – нет, – ответил тот, изучая подгнившие бревнища.

– Уже легче. Давай генератор ставить.

Пашета удивляло то, что оснащены столичные копари было солидно, да и машинки у обоих новых знакомых были недурные, хорошо упакованные внедорожники. Правда, про москвичей толковали, что они выезжают на раскопки во главе здоровенных бригад гастарбайтеров и тянут с собой экскаваторы и бульдозеры, но эти парни – или уже мужчины – обходились менее помпезными средствами. Несколько безлошадных компаньонов, взятых на борт экспедиции, в том числе и сам Паштет, обеспечивали достаточную мощь, чтобы вырыть старый блиндаж за выходные.

– Теперь за ночь помпа блин подсушит, утром можно будет вскрывать, – заметил неофициальный лидер группы – сухощавый среднего роста мужичок неприметной внешности. Паштету его отрекомендовали, – как умелого и опытного эксперта по быту того времени, – приятели-реконструкторы. Второй «старшой» скорее был экспертом по оружию, хотя у сотрудников соответствующих органов никаких претензий к знатоку пока не возникало. Люди были опытные, чтили Уголовный кодекс. Ну, насколько это не входило в противоречие с поисковой деятельностью.

– Так говоришь, валлоны? – спросил Паштет.

– С какой стати. Валлоны – это юг. Тут – фламандцы. Правда, может нам и не очень повезет. Но вроде бы им тут как раз наклали, а убирать за собой было некогда. Да и колхозников здесь к концу войны не осталось...

– Колхозники-то при чем? – удивился Паша.

Услышавшие его вопрос копари переглянулись. С усмешкой. Хорошо хоть не все слышали, – трое как раз возились у блиндажа, устанавливая поудобнее помпу. Генератор уже запустили, и компактный лагерь осветился электрическим светом. Окружавший полянку болотистый лес при искусственном освещении стал еще неуютнее, что на копателей никак не действовало, они тут себя чувствовали нормально. Расположились даже с некоторым уютом, пахнуло дымком от мангала. Лагерь развернули быстро, привычно. Ужинали в наступавшей темноте, причем большую часть трапезы отвели не шашлыкам, а наливке на клюкве.

– И все-таки насчет колхозников? – вопросил дотошный Паштет.

– Ну-э-э, после боев трупы стараются убрать. Если, конечно есть кому, и есть на то время. Армейские команды не поспевали, причем ни наши, ни немцы, особенно если местность гнусная по природе своей, да еще и заминирована, например, да в придачу наколочено много, а еще пристреляно, или наоборот – быстро двигались, – рассудительно стал разъяснять археолог-любитель.

– А здесь как?

– Здесь им начистили морду и фронт сдвинулся. Не до них всем было. Потому есть расчет на то, что падшие фламандцы тут так и лежат...

– Капелла, не грузи человека. Можно сказать проще. После немецкого прихода колхозники оставались в основном на бобах и на пепелище. Голые и босые. Ни одежды, ни обувки. Особенно после того, как гансы по приказам начальства валово всю теплую одежку у местных изымали, – перебил приятеля второй дока, Петрович.

– Ребята такие лапти находили, что любо-дорого, – заметил один из безлошадных.

– Даже кожаные, помнится, были. Из ремешков, – добавил другой.

– Короче, если хоронили местные, то не то, что сапог да шинелей, – а вообще ничего не остается. Наши два приятеля так за вечер воронку разобрали с санитаркой, – явно колхозники стаскивали, – так на двадцать костяков – одна пуговка от подштанников. И все. Но там, правда, вроде как наши были. Если по пуговке судить.

– Мародерили, значит? – спросил Паша.

– Когда ты голый и босой, особо не задумаешься, и брезгливость мигом пройдет. А мертвым – им уже пофиг. Опять же хоронить – работа тяжелая, сил требует, времени, а деревенским и кроме того было чем заняться, манна небесная тут с неба не падает, не попотеешь – будешь с голода дохнуть.

– Странно, я много слышал, что черные копатели копают не за просто так, а тут двадцать скелетов доставать, – Паша удивился тому, что темным вечером пара окаянцев рылась в такой же вот грязной яме, собирая голые кости. Странные они, эти копатели.

– Ну-э-э, между нами, это они так сдуру, – попался им до того в копаной помойке немецкий алюминиевый футлярчик с таблетками. Как раз пара колес оставалась. Они и слопали для эксперименту, и для вживления в образ. Оказалось, что немецкий фармпродукт еще работает. Вот на них дух святой и накатил, работали, как очумелые, практически голыми руками и в темноте наощупь, потом пару дней сами себе удивлялись. Мне упаковки от первитина тоже попадались, но всегда пустые.

– Погоди, а немецкие медальоны? Они-то крестьянам на фига нужны? – удивился Паша.

– Цветмет. Если один – конечно пустяк, а если много собрать – уже и денежки какие-никакие. Местные и сейчас еще этим в полный рост промышляют, столько всего ценного в металлолом сдали – ужас.

– Он же легкий! Это же сколько надо сдать?

– Копеечка к копеечке, глядишь, – вот и бутылка есть! Птичка по зернышку клюет, а пьяная потом в сосиску. Бизнес, он и есть бизнес, а на металле многие живут, – хоть в Аджимушкае, хоть в Рамушево, без разницы. Так в старое время воевали, что и по сейчас металла хватает.

– А сами как, тоже балуетесь? – спросил Паша.

Копари переглянулись, кто-то заржал.

– По-всякому бывает. Сам суди, – танковый трак так в металлолом идет рублей за 30. А если его ребятам сдать, которые технику реставрируют, – глядишь уже и рубликов 500 выскочит. И это я говорю про БТшный трак, есть куда более дорогие. А есть такие, которых вообще не найти уже. Вон под Питером музей прорыва блокады есть, там подборка реставрированных танков. И стоит на экспозиции КВ-1С, собранный из двух грохнутых. И половины гусеницы у него нет. И хрен теперь найдешь. А то, что есть, – повезло, местные из болотины вытянуть не смогли из-под танков-то, а вот все, что поверх торчало, все в утиль стащили. И собрали в итоге из четырех гусениц – полторы. А если какой-то шмурдяк со жбонью – отчего ж не сдать. Тот же гильзач попадается кучами, или швеллера какие, или еще что нелепое.

– Выгодное дело? – заинтересовался Паша.

Копари откровенно заржали.

– Ты, видно журнаглистов начитался, а? Типа про «мерседес» за каждый жетон? И вооружение всех банд копанным оружием?

– Ну, типа того... – смутился Паштет.

– Тогда Капелла бы своими «мерсами» весь район бы перегородил. У него одна из лучших коллекций жетонов немцев и их союзников. И знаешь, что странно, – она вся целиком стоит куда дешевле одного «мерса».

– Но ведь пишут же? – спросил Паштет.

– Мало ли, что пишут. Бумага все терпит. Еще шашлыка будешь?

– Буду, здорово получился.

– Есть главный шашлычный секрет – надо покупать хорошее мясо, тогда его и готовкой не испортишь. Держи. О чем мы толковали?

– О жетонах и «мерседесах».

– А, точно. Не знаю, какой мудак этот миф придумал, но чушь получилась живучая. Покруче нее только «Хронокластерные аномалии».

Паштет вздрогнул от неожиданности.

– А что это такое? – спросил он. На короткое время даже подумалось, что эти гмохи-копатели потому и занимаются этим делом, что есть у них связь с прошлым временем напрямую.

– Для аномалий еще условия не те, – тягучим загробным голосом прогудел Капелла.

– А какие условия нужны?

– Во-первых, должно быть темно совсем. Во-вторых, должны ухать совы и филины... – скучным инженерским тоном перечисления задач технического условия простенькой работы принялся выговаривать Петрович.

– Волки должны выть! – дополнил один из безлошадных, жуя шашлык.

– Ветки в костре зловеще трещать и сыпать искрами, – добавил другой.

– И в-третьих, должна заканчиваться выпивка, что придаст окрас особой трагичности и безысходности, – закончил Петрович.

– Понял, – сказал Паштет, хотя на самом деле не понял.

– Так вот, про жетоны. Нет у немцев никакого интереса к опознаванию и перезахоронению своих родичей.

– Погоди, я не в теме, но сколько раз слыхал, что немцы очередное кладбище для погибших в ту войну соорудили, – сказал чистую правду Паштет.

– Ты не путай общественную шерсть с частной. Немецкая организация «Фольксбунд» перезахоранивает только официальные, имеющиеся у них в документах, войсковые кладбища. На это ей и деньги дают. А теперь прикинь, – когда немцы делали свои войсковые кладбища со всей документацией? – спросил Капелла.

– Когда могли, – пожал плечами Паша.

– Ну-э-э, правильно. А могли они все эти условности соблюдать только в начале войны, пока наступали, ну-э-э, или на спокойных участках фронта. Тогда и гроб, и венки, и печальные товарищи с постными рожами фотографируются, и крест с каской, и салют, и капеллан с отходной. Теперь прикинь, что потери лютые, людей в окопах не хватает, потому гробовщик – лупит из винтаря, а не досочки стругает, и то, если жив еще… А потом те, кто уцелел, драпают километров 200 на запад, бросая оружие, раненых и технику. У них будет время павших камарадов хоронить, как положено?

– Вряд ли, – согласился Паштет.

– И получается, что падаль должны прихоранивать либо наши армейские, либо колхозники. А они документацию блюсти не будут, особенно колхозные. И получается, что у немцев есть официально захороненных порядка двух лимонов, и куча неофициальных, которых им хоронить никак не получалось по причине усиленного драпа на Запад. А теперь главный вопрос – на хрена им с неофициальными возиться?

– Наши-то возятся. Родственников ищут.

– То наши. Немцам это даром не нужно. Потому как получается, что из кучи пропавших без вести вытанцовывается беда с выплатой пенсий родственничкам, с перезахоронением за госсчет, и опять же начнет выпадать куда как злая цифра потерь. Пока все сошлись на 4,5 миллионах, а получится раза в два самое малое, а то и больше. Так что государству это совсем ни к чему. Ну-э-э, опять же и рядовым немцам до своих родственников дела нет, им все эти убытки внеплановые – как собаке пятая нога. И денег жалко, и чувства после разгрома у них притупились, слишком многие погибли. Ну-э-э, одним больше, одним меньше.

– Пару лет назад нашли засыпанный тоннель-убежище, мало не с ротой фрицев – с Первой еще. Причем точно известно, что за часть и рота, даже список есть. Делай генную экспертизу – и получай останки прадедушки. Так никто из родственничков и не почесался. Вот англичане и канадцы – те в похожем случае понабежали, – кивнул один из безлошадных.

– Англичане, – хмыкнул Петрович, – ты еще норвегов со шведами вспомни.

– Это да, у тех известно с точностью до метра, где кто погиб, – кивнул один из безлошадных.

– С такими потерями, как у них, – немудрено, – хмыкнул Петрович повторно и весьма ехидно.

– С норгами – да. Их всего-то на войне было шиш да ни шиша. Но англичане-то повоевали?

– Мощно повоевали, нечего сказать. И сами же гордятся, что в «Битве за Англию» у них больше офицеров погибло, чем во всей Первой Мировой. А та «Битва…» – фигня детская по сравнению даже с 41-м годом. Они умеют за чужими спинами отсиживаться. Но это мы отвлеклись. Так вот, когда потери невелики и страна от войны не пострадала, – ну, как Швеция или там Англия, – то с потерями разобраться не так сложно. А когда потери лютые и страна в хлам – тут все гуще выходит. Ну, чтоб ясно было, – англичане всего убитыми и пропавшими без вести потеряли столько за всю войну, сколько немцы – под Сталинградом. Потому им с потерями проще. На порядок меньше минима, про разы не говорю.

Капелла покрутил головой с таким видом, с каким матерые седые ветераны вспоминают бурную молодость.

– Моя коллекция началась оттуда. Урожайные места, сейчас такого уже нет, и не будет до нового завоза.

– Ты в Сталинграде копал? – удивился Паштет.

– Не, зачем? Я просто подумал немного, – тоном скромного гения ответил копарь.

– И что подумал? – уточнил вопрошающий, заметив, что остальная публика поскучнела, как обычно бывает, когда уважаемый ветеран рассказывает свою историю в стопятисотый раз тем, кто ее стопятьсот раз уже слышал.

– Пленных же из Сталинграда вывозили поездами. Там была ветка временная.

– Погоди, я видел пешие колонны много раз на фото и в кино.

– Так пешие – это пока шли в зоне сплошного уничтожения, – та же немецкая артиллерия работала по целям до последнего. Потому желдорветки – они вне зоны действительного артогня были. Вот туда пешком. А оттуда – на поездах. Ну-э-э, я узнал, где была станция временная, в глубоком уже тылу, там и работал. Везут-то по спискам, по счету. На каждого пленного положен паек. Строгая отчетность. А пленные там были доходяги, сам, наверное в курсе, что им официально выдавалось приказом Паулюса последние две недели по 50 грамм сухарной крошки. А неофициально – многие и этого не получали. Опять же воды нет, холод собачий – обезвоженные, обмороженные, с дизентерией и туляремией, короче говоря, – умирающие лебеди. После первого перегона часть в вагонах дохла. Их сгружали на этом полустанке, паек выдавали оставшимся по счету, а выгруженных в степи прикапывали. Неглубоко, мерзлая степь – это что-то. А дальше наши пошли вперед, ветку эту похерили, шпалы и рельсы долой – и все. Остался скотомогильник на пустом месте. Ну-э-э, вот там я хорошо и поработал, – много всего было. А, забыл добавить, – вшивые они были все поголовно, причем так, что на остатках одежды прям россыпи хитиновые были, – вздохнул Капелла.

– Эта дрянь вообще хорошо сохраняется. Ребята в Белоруссии недавно нашли пару сотен померзших наполеоновских гренадеров, – так там то же самое, – добавил один из безлошадных.

– Странно, в Белоруссии же запрещено это вообще? – спросил его приятель.

– При строительстве нашли, потом уже археологией дорабатывали, так можно.

Немного помолчали. Приложились еще к клюквенной.

– В Белоруссии копать до Батьки было лихо. А сейчас – почти как в Германии, – грустно сказал самый молчаливый из компании.

– А что в Германии? – удивился Паштет.

– В Германии места боев официально приравнены к кладбищам. Копнул окопчик – тут же тебя полицаи за задницу. И штраф будет – мама роди меня обратно! Я там чудом не влетел, хорошо успел лопату утопить, да и то они мне долго голову морочили, но доказать ничего не смогли. А местечко по всем признакам было хабарное. Повезло, не ущучили, а то бы распахивай кошелек нараспашку.

– Это сколько?

– Полтонны евро...

– Странно, видывал я интервью с каким-то немцем, так он копает вовсю, вроде и родственников ищет, – и никто его не сажает и не штрафует. Запомнилось, что он толковал, что по зубам определяет – советский или немецкий. У наших, дескать, зубы стертые и хуже, – заметил Паштет.

– Ну-э-э, там все просто. На государственной земле копать запрещено. Совсем и вообще. А на частной – можно, если с согласия хозяина. Но потом проблемы будут с захоронением и так далее. Мой приятель нашел в лесу фрица, так его потом полицаи засношали. Хотя там и каска была, и сапоги, и подсумки. В общем, отношение такое, как у наших полицейских будет, если ты к ним труп свежий притащишь в мешке. Без восторга отношение, кислое.

– А что – у наших и впрямь зубы стертые? – спросил Паштет.

– Ну-э-э, это случай так называемого вранья. Где 20-летний, интересно, сумеет зубы так стереть в свой возраст? В РККА все в основном молодые были. Не фольксштурм с 70-летними пердунами. Просто принято у наших зарубежных друзей, когда они о нас говорят, хоть какую-нибудь какашечку подпустить. И это – хорошо! – неожиданно закончил свою речь Капелла.

– Почему? – удивился не только Паштет.

– Позволяет соблюсти моральное спокойствие и получать удовлетворение от результатов копа. Когда знаешь, что копаешь всякую сволочь, которая и сейчас нас ненавидит, то не возникает коллизий, если вы знаете такое слово. Хотя сильно сомневаюсь, зная ваш культурный уровень.

– Сам-то – не академик, – огрызнулся один из безлошадных.

– Мужчина, вы были в Сургуте? А в Сучане? Нет? Ну-э-э, что тогда с вами говорить... – пристально посмотрел Капелла на собеседника.

– Сам-то ты был? – засмеялся Петрович.

– Нет, конечно. И что это меняет? – вопросительно задрал бровь Капелла.

Копари заржали.

– Не знаю, как в Сучане, а под Берлином я бы покопал с удовольствием, – мечтательно сказал Петрович.

– Не понял что-то, – а почему под Берлином? Там боев-то не было, – удивился Паштет. Тем более удивился, что читал про Битву за Берлин, и что-то там не попадалось про бои под Берлином. В самом-то городе – да.

– Шутишь? – удивился Петрович.

– Не, я серьезно.

– Немцы не дураки были. Для защиты столицы сил было выделено достаточно. Порядка миллиона штыков. Наши пропагандоны все больше о знамени на Рейхстаге писали, хотя смысла в этом знамени не было никакого, если между нами. А о том, как красиво наши там сыграли-станцевали – об этом почему-то ни гугу. Ну-э-э, чего смотрите? Рейхстаг – это парламент. При Гитлере парламента не было как класса, в принципе. Вообще. А здание это после пожара имени улицы Димитрова руководство Рейха не использовало практически никак. Разве что во время боев – как шверпункт обороны местного масштаба. Ну-э-э, так таких было по городу – рыдать и плакать, в каждом квартале. С чего наши умуды так этот домик распиарили, – не могу понять. Та же Рейхканцелярия в разы была важнее.

– Не бьются твои данные с численностью гарнизона Берлина. Не было там миллиона, – твердо заметил тот безлошадный, что сумел увернуться от немецких полицаев.

– Так я о чем говорю? О том, балбесы, что миллион – это на всю оборону Берлина. А наши так грамотно прокатили операцию, что большая часть этого «лимона» попала в котлы и мешки. И так в этих мешках и котлах и парилась бесполезно, пока Берлин брали, благо в столице осталось всякое убогое гомно типа тыловых контор, фольксштурма, гитлерюгенда и прочих «шарлеманей» с «викингами». Фрицев кадровых там тысяч пятнадцать было, если мне не изменяет моя верная память.

– «Викинг» не там был. Там – «Нордланд».

– Ну, все равно датчане и шведы, а?

– В общем – да.

– Вот. Все эти Венки, Хайнрици и прочие Штайнеры к Берлину прорваться не смогли.[1] Не получилось. Ну-э-э, и остался Берлин как апельсин – кожуру сняли, а сам голый. Еще, к слову, опять же «тупые совки» в первые же дни боев прицельно отняли районы складов – как положено в крупном городе все склады были на окраинах. Все склады, практически – продовольственные, боеприпасные, оружейные, топливные и ты пы. И остался гарнизон при пиковом интересе с голым вассером наперевес.[2] Наша публика очень любит распинаться, что фольксштурмистам выдавали по пять патронов на винтовку, забывая добавить, что именно потому, что в складах уже Ваньки хозяйничали. Эх! Рассказывали мне, что там были за склады... – замечтался Капелла.

– Да, под Хальбе я бы покопал, – взгрустнул копарь, утопивший лопату.

– Под Берлином? – уточнил Паша.

– Ага.

– А там что?

– Там побоище было. Кессельшлахт. 12 дивизий, правда битых и всякой твари по паре тысяч. Всего около 150 тысяч, почти как Сталинград, но очень много необученных новобранцев и тыловиков, поставленных во фронт. Пытались прорваться к Венку. Получился такой бродячий котел. До Венка добралось тысяч тридцать, без техники. Большей частью – раненые.

– Рассказывали мне, что немцы там слоем лежали. Речушек всяких полно, мостов мало, потому ясно было, где будут прорываться. Ну, и лупили по ним со всех сторон на расплав ствола. Причем немцы очумели совсем, толпами прорывались, артиллерия по ним картечью херачила, как при Бородино. Крайне редкие случаи, чтоб на картечь можно было работать. Даже, толковали, подкалиберными шпарили, в такую толпу хреначить – не промажешь. И заслоны, израсходовав весь свой боезапас, собирали оружие и патроны у немцев убитых – из предыдущих волн, – сказал тот, что в Германии рылся.

– Дивизия Дирлевангера там вся легла, – напомнил молчаливый копарь.

– Не она одна. В общем – копай, да копай. Тем более, что мемориальных кладбищ немецких там нет, сваливали в воронки и окопы. А еще бы интересно было бы кого найти из воинов Зейдлица. Они там отличились.

– Это ты о ком?

– Генерал Зейдлиц сдался в Сталинграде. С Гитлером после этого развод и девичья фамилия. Организовал какую-то артель типа «Свободная Германия» и набирал туда всяких недовольных фюрером немцев. Под Хальбе у них была массивная акция по забросу в окруженные войска своих агентов с убеждением сдаваться. Всего отправили около 800 человек агентуры, обратно вернулись 477.

– А остальные?

– Ну-э-э, кто обратно переметнулся, кого разоблачили и расстреляли, кого нашим огнем накрыло. Но тысяч девять пленных те, кто вернулись, с собой привели. Так вот у тех, кого отправляли, – был шикарный иконостас, чтоб с ними не спорили. Хотя по иконостасу и вычисляли, больно уж шикарен был. И все орденки – новехонькие, разом выданные. Это и вызывало подозрения... Ну-э-э, и шлепали.

– А что вы толковали про хроноклазменные аномалии? – аккуратно спросил о взволновавшем его понятии Паштет.

Копатели переглянулись. Видно было, что бестактный вопрос оторвал их от сладких мечтаний и они как-то даже встопорщились.

– Ну-э-э, мы же копаем по местам былых боев, где валяются непохороненные толком покойники разных наций и религий. А издавна известно, что без ритуала погребения оставшиеся, без дна и покрышки, мертвецы ведут себя разгульно и хаотично. И, как все прекрасно понимают, эссенциальные духовные эманации вторгаются в материальный мир живых.

Всем отлично известен трагический случай, даже описанный в газетах о том, как копарь нашел немецкий жетон на серебряной толстой цепуре. И, разумеется, сразу же на себя эту цепь надел...

- Даже мыть не стал, так с волосами и одел - утвердительно кивнул Петрович.

- Заливаете, небось? И что одел, и волосы-то откуда? - не поверил Павел.

- Я говорю - все правда, сам в газете читал, своими обеими глазами. То ли "Московский комсомолец", то ли не московский но что-то комсомольское там точно было... У копарей вообще обычай такой - как что нашел - так сразу на себя напялить надо. Жетон - так жетон, сапоги - так сапоги. Вон, гляди - на субъекте остеррайховская куртка военная. Видишь? Так сразу понятно - нашел остеррайхера - и снял - поучительно заявил Петрович самым убедительным тоном. Паштет даже засомневался в своих сомнениях.

- Нууу, волосы наверное с груди - кивнул Капелла.

- Может быть и с жопы, если жетон сполз - возразили ему.

- Да ну, чего вы говорите - куртка - то новая, видно, что не копаная - заявил Паштет, разглядывая на парне рекомый армейский китель - при чем тут коп?

- Как при чем? - возмутился парень в куртке с гербом Австрии на рукаве.

- Ну, коп - немного растерялся Паша.

- Что, по - твоему могло без копа обойтись? Без копа никак! - твердо сказал хозяин одеяния.

- То есть откопал, нашел, снял, одел? - запутался Паштет.

- Точно! Только совсем наоборот - нашел, снял, одел, закопал. Там в парке дети гуляют, могут испугаться если всякие остеррайхеры будут валяться, так что без копа никак.

Павел захлопал глазами, потом решил, что лучше - ну его к черту - не уточнять.

- Так вот - голосом Кота-Баюна продолжил Петрович - как только гражданин с цепью лег спать - тут же во сне явился немец-мертвяк и всю ночь его душил. Днем вроде ничего - а как ночь, так немец тут как тут, и давай душить! И по сейчас каждую ночь душит, скотина. А другой копарь нашел эсэсовский перстень из танковой дивизии СС "Аннерэрбен". Только напялил на палец - и понеслись беды! Сел, как всегда, пьяный за руль - и сразу машину разбил. Купил другую - и опять то же самое. Так восемь машин подряд угробил! И все из-за перстня! А до того всегда пьяным ездил - и ничего! И дома раздрай - жена себе негра завела, кот к любовнице ушел - кошмар, короче. А все из-за эсэсовского перстня! Так наказывают мертвецы!

- Нуу, а еще другое бывает - идут копари рыть - глядь, а в кустах солдат стоит наш. И говорит - вы не там роете, дуралеи, я вон там лежу. Они туда шасть - а он и впрямь там. Во как! Хотя, бывает, призраки тоже обманывают - ребята толковали - явился к ним такой немец в плащ-палатке и говорит: "Вот в той воронке лежит оберфельдфебель Франц Химмельбеккер, а вон там в окопе лежит штабс-ефрейтор Арним фон Кухенройтер и оба упакованы люксово, цурюк!". Ребята кинулись рыть, а фига - в воронке рядовой нестроевой части Ганс Майер, а в окопе и вообще ездовой Марек Скатина. И оба без обвеса и даже без сапог. На двоих одна зубная щетка и то трофейная, советская. Надул призрак, потом пришлось лагерь менять, этот тип повадился по ночам вокруг палаток ходить, ржал как конь, и глумился, дескать, ловко я вас, идиотов, обманул, цурюк.

- Вы серьезно?

- А хрен его знает. Помнится, ездили один раз - бабка попросила с огорода немецких офицеров убрать, дескать, лежали раньше спокойно, а тут сниться стали, мешают. Думали, бабулька голову морочит, а там и впрямь три фрица - офицера были. Без сапог и ремней, но в касках. Коп дело такое, заранее не скажешь, что да как будет. Но лично я боюсь завтра киндерсюрприза.

Паштет немного знал жаргон копателей, но такое понятие слышал впервые. Не в смысле - вообще впервые, а именно от копарей.

- Это что, вы так мины называете?

- Нет. Так мы называем киндерсюрприз. Копали в прошлом году блиндажище, в глубину метра четыре, не меньше. И на дне эта самая желтая пластмассовая херня лежит. И всё, больше ни шиша, а по виду - был не копанный.

- А я так пластиковый пакет из "Ленты" нашел. Два дня рыли - грустно сказал парень в австрийском кителе.

- А может - попаданцы? Ну, типа улетели в то время. Вы бы к слову, хотели бы попасть в прошлое? И Паштет представил себе в цветах и красках, как банда копачей пройдется мечом и кирпичом по немецким тылам, расхищая матчасть и срывая красивые кресты прямо с живых немцев. Но - увы.

Копари переглянулись.

- Разве что в 46 год... Да не, тоже не радость, подорвешься в момент, все мины живехоньки еще. Разве что в семидесятые... Да и то...

- Братьям завидуете? - усмехнулся Капелла.

- Что за братья? - спросил Паштет.

- Были у нас такие первопроходцы, первые стали всерьез по электрикам копать. Тогда только зачинались коллекции, так что все влет шло. И полно было живых свидетелей, да и сами братья были борзые - если надо было поднять лежак в деревне - они и перед сельсоветом на площади копали и, было дело, очередь в сельпо разогнали, потому как ряд у дверей проходил. Потому удачливые были и находки у них оказывались первой статьи. Про известную всем лесную яму вообще молчу.

- Не слыхал я про такое - отозвался Паштет.

- Нуу, обычная яма, в которую наши армейские взвод электриков утрамбовали во всем обвесе, даже ремни не снимали. Раскатали с ходу арьергард, причем даже не гусеницами, так - постреляли, а командир у танкистов был заботливый, велел трупы с дороги убрать...

- Странная забота!

- Так он, как понимаю, о своих чмошниках - снабженцах беспокоился, что следом поспешали с запасами и прочим. Они-то не на танках, а примерзший к дороге труп - то еще полено, мост у грузовика вынести можно легко, особенно в темноте, а во время войны ни тебе фонарей по дорогам, ни фары толком не включишь. Ладно, пошли дрыхать.

- Погодь, вот я для экспозиции в так сказать школьном музее подготовил несколько вещичек, не посмотрите по аутентичности - экспозиция по 41 году будет.

- Нуу, давай, хвастайся...

Ватник со штанами особых нареканий не вызвал, сапоги - тоже. Главное, в чем сошлись копари - чтоб штампов и бирок видно не было. Один еще заметил, что подметки у сапог сейчас приколачивают сильно не так, как тогда, но кроме Паштета никто на это замечание внимания не обратил, ясно же, что подметками на школьной экспозиции обычные кожаные сапожки никто ставить не будет, для нынешней школоты кожаный сапог - уже дивная, старинная невидаль. Деньги осматривали менее внимательно, не редкость. Только Петрович сказал:

- Когда будешь в витрину класть - эти сверху положи, а эти вниз, так чтоб не полностью были видны.

- Почему? - удивился Паштет.

- Год выпуска у этой купюры - 1942, а эти две вообще 1945 года. Некрасиво выйдет, неаккуратно.

Спать лег Паштет задумчивым. Получалось, что половина его финансов в том времени - если влетит как ожидал - будет только привлекать внимание. Хотя, если подумать, с другой стороны для людей из НКВД это будет лишним доказательством того, что Паштет - визитер из будущего. Или тупой фальшивомонетчик. С тем и уснул. Как ни странно, во сне его не беспокоили ни немецкие мертвецы, ни наши бойца, просто как провалился. И проснулся легко, оттого, что кто-то дергал его за ногу. Оказалось - тот парень, что вчера сидел в австрийской куртке.

- Вставай, дер тее ист гекохт!

Утро было свежим, но не холодным. Чай действительно уже вскипел. А потом было долгое и грязное ковыряние в густой, липкой глине. После фильма про якобы копателей "Мы из будующего" Павел полагал, что старые блиндажи выглядят весьма себе авантажно, ну разве что водички немного откачать. Тут же все было не как в кино - блиндаж словно схлопнулся за прошедшие годы, стенки, сдавливаемые снаружи землей наклонились, сверху их прихлопнул накат. И все внутреннее пространство было заполнено просочившейся каким-то образом сквозь стенки глиной. Как ни странно, первая находка нашлась очень быстро и была так же неожиданна, как киндерсюрпризное яйцо. Сначала Паша не понял, что за деревяшка попалась ему под лопату, потом, когда сосед аккуратно помог, не дав могучему Паштету искромсать препятствие на куски, из мокрой жижи с хлюпаньем достали стул совершенно городского вида с изящными гнутыми ножками и спинкой, не современный, тогдашний, но тут, посреди леса несуразный и странный.

- Странно, деревень тут рядом не было - заметил один из безлошадных, когда стул гордо встал рядом с раскопом.

- А что, из деревень немцы мебель в блиндажи таскали? - удивился Паша.

- Еще как таскали. А деревенские потом обратно выволакивали свое добро. Но вообще у немцев в блинах и подушки попадались не раз, и всякая деревенская утварь и мебель тоже. Помнится, буфет нашли со стеклышками. Но этот стул, видать, электрики с собой привезли, любители уюта, ютить их в яме. Любили ребята комфорт. Городские, чего с них взять...

- Не только мебель. В Ленобласти вон они дома разбирали и сруб в землю собирали, в яме. А потом - если деревенские выжили - те обратно свои срубы вытягивали и снова дом ставили... Мы такие находили...

- Значит деревенские в том районе кончились и некому было дома себе делать - заметил Петрович, пыхтя и роясь в земле, как медведка.

- А мои знакомые, было дело, стол нашли в блине - из иконы сделанный. Здоровенная икона, хорошая столешница вышла, только ножки приколоти - и пользуй - отозвался один из безлошадных.

Потом стало совсем тяжело копать, глина липла к лопатам, словно пластилин. Тем не менее, копари, наоборот, были довольны этому обстоятельству. Почему так, Павел понял, когда, наконец, срыли слой пустой породы и приблизились к полу блиндажа. Оставалось, судя по щупу, прошивавшему с шипением слой глины и стукавшему по дереву, сантиметров тридцать. Теперь рыли уже аккуратно, осторожненько так рыли. Металлодетектор показал, что блин не пустой.

- Надеюсь, что там не гантели - заметил парень в австрийской куртке. Паштет вчера перезнакомился со всеми, но теперь перепутал кого как зовут и потому старался не обнаруживать свою плохую память. Парень перехватил взгляд Паши и пояснил:

- Знакомые подняли блин, в котором было пять гантелей и солдатские ботинки. И все. Спортзал для военного фитнеса.

- А чего пять?

- Наверное там занимался однорукий спортсмен. Ну, что там?

Лопата Капеллы нежно скрежетнула по железу. Чавкая сапожищами, публика собралась кружком.

- Горшок. И вроде не пустой - аккуратно и виртуозно двигая лезвием штыка сказал копарь.

- Зимний горшок и сохран хорош - обрадовались остальные, когда из глины вылупился крутой лоб и козырек немецкой каски, действительно с остатками белой краски, видной даже через быстро смахнутую перчаткой глину.

- Нуу, один постоялец таки есть! Во всяком случае башка - удовлетворенно заявил Капедлла, аккуратно снявший пласт грунта. Глубоко под козырьком оказался внезапно очень маленький череп, почти утонувший в каске. Тускло блеснули мутные стекляшки старых очков.

-Прохвессор! Со своим стулом приехал! - почтительно заметил Петрович.

- Ведерком воду собирайте! - пропыхтел увлеченный археолог Капелла. Под его уверенными руками из земли появилась нижняя челюсть с какими-то стальными коронками. Вид у откопанной головы был страшноватенький, словно найденный мертвец перед смертью распахнул рот в диком крике. Криво сидящие на черепе очки только усиливали впечатление.

- Опа! А это что за офигение в ставриде?

- Кружева, походу... С ватным подбивом... Маркиз прямо...

- Левый он какой-то. Жетон есть?

Рывшийся с сопением Капелла сердито рыкнул, чтоб не мешали. Зачмокала лопата, аккуратно подбирая глину.

- Опять сапер Водичка лезет!

- Ну так черпай - вон ведро. Тихо махай, покалечишь кого-нито.

- Есть жетон!

Копарь встал, распрямившись во весь рост, аккуратно протер алюминиевую пластинку об рукав. Недовольно цыкнул зубом.

- Вермахт, хрен ему в зубы. Эрзац батальон.

- Это что такое? - спросил ничего не понявший Паштет. Жетон пошел по руках, общее возбуждение несколько упало.

- Нууу, во-первых, это не эсэсман, а обычный пехотинец. Во-вторых, пушечное мясо из свежего пополнения. Обычный жетон запасного батальона. Короче говоря - таких жетонов, хоть жопой ешь. Ничего интересного. Один призванный из запаса, по зубам судя - явно не новобранец.

- А некоторые переводят, как "Эрсте батальон" - то есть первый - усмехнулся рывшийся в углу безлошадный. Он неукротимо возился в липкой глине, словно какой-то горнопроходческий агрегат

- Теоретики. Еще есть эхсперты, как "учебный" переводят - пропыхтел Петрович.

- Нуу, знатоков много. Ознакомились бы с немецкой системой пополнения войск - не трендели бы. Ладно, может быть у него тут и соседи есть...

Соседей в блиндаже не оказалось, что показали пробитые до дна по углам шурфы. Немца открыли всего, стало понятно, отчего помер - ну, скорее всего, потому как черт его знает что было с мягкими тканями, а вот перебитые кости голени и вывернутая под прямым углом вбок стопа были налицо. Странный был фриц, несуразный какой-то. К удивлению Паштета на покойнике был поверх плохо сохранившегося кителя напялен советский ватник, развалившийся на пласты мокрой рыжей ваты, а совсем сверху - явная скатерть с кружевами по углам, которую покойный нахлобучил на манер пончо. Что совсем было странным - копари к этому отнеслись совершенно равнодушно. Разве что заспорили на тему ботинок - они у этого странного недоделка были опять же, не пойми чьи - тут мнение знатоков разошлось, одни во главе с Петровичем были уверены, что это польские армейские чеботы, другие - с Капеллой, ставили больше на чешское производство. К сожалению, все найденное было не слишком интересно с точки зрения коллекционирования. Ремня у покойника тоже не было, разве что на бедренной кости болтался какой-то задубевший ремешок невнятного происхождения, наверное умирающий пытался себе так остановить кровотечение, закрутив жгут. Безуспешно.

Паштет помог копарям разобрать груду жердей, раньше бывших нарами, извозился в грязи по уши, но глядя на работавших рядом жаловаться было глупо, ребята себя не жалели совершенно. С точки зрения Паши находки были не шибко ценными, но парень, щеголявший вчера в австрийской куртке (что странно - перед копом он переоделся в немецкую, судя по затертому флажку на рукаве) с радостью забрал две пустые бутылки, вроде как от бельгийского пива, а вот от фуфыриков из-под французской минеральной воды нос отвернул брезгливо.

А потом повезло и Паше. Он ворочал глину и удивился внезапно бликанувшему яркой желтизной металлу. Почему-то подумалось о золоте. Полез рукой и выдернул пару странных патронов. Гильзы здоровенные, латунные, словно от ДШК, а пули малюсенькие – не пойми из чего. Поковырял ногтем и поразился – карандаши что ли в гильзы вставлены? Явно деревянные пули-то!

– Гляньте, чего нарыл! Что это?

Отвлеклись, глянули. Петрович тут же определил:

– «Трайбпатроне 318» к ПЦБ 39.

– А если человеческим языком?

– Было у немцев противотанковое ружье ПЦБ 39. «Панцербюхзе 39» калибром под винтовочную пулю, но с адским количеством пороха в гильзе. В 41-м году против наших консервных банок работало хорошо. Наши сгоряча где-то хапнули трофейного боезапаса и даже несколько сотен штук таких ружей выпустили в Туле, ребята находили там ПЦБ эти советского производства с немецкими патронами.

– Михалкова на туляков не было с авторскими правами...

– Но тут пошли ПТРД и ПТРС под 14,5 мм, они в разы лучше немецкой этой дудки получились. А в 42-м году уже все, – против Т-34 не плясало, даже с Т-60 и Т-70 не работало, немцы его и переделали для стрельбы гранатами. И эта штуковина – вышибной заряд.

– С деревянной пулей???

– Точно так. Пулька при выстреле в мелкую труху и сгорает. Получается такой холостой выстрел. Если ты не против, давай махнем, – ну-э-э, я тебе чего попроще для музея, а ты мне эти патрики?

– Не вопрос, – согласился Паштет, без особого сожаления отдавая сияющие патроны.

Продолжили махать лопатами дальше. Пара человек уже до пола докопалась. Пол был из жердей, сверху накрыт еловым лапником, сохранившимся на диво хорошо.

– Какой-то выезд получается несуразный, – сказал вслух Паша, хлюпая глиной.

– Чего это?

– И немец какой-то нелепый, и одет странно, и пули деревянные, – сказал, вздохнув, Павел.

– А война вообще штука такая. Когда десятки миллионов мужиков дерутся несколько лет по всему земному шару, может произойти все, что угодно. И что характерно – происходит. Это ж не кино и не изыскания диванных историков. Будет время, – глянь фото и кинохронику во что немцы одеты зимой.

– По 41-му году?

– Да хоть и по 42-му. Это папа Гиммлер своих птенчиков одел-обул нормально, по-зимнему. И папа Геринг – тоже. А вермахт и в 43-м одет был не по сезону. Даже на 6-ю армию польтов на ватине не хватило, – ходили, как бомжи со справкой. Газетами утеплялись, бабьи тулупы носили и всяким прочим обматывались, что в Германии насобирали жители в «Зимней помощи». Такой видок у них был, что сами же фрицы называли этот карнавал «цыганским цирком». Бабьи-то шали и всякие кофты – яркие, цветастые. Ну-э-э, в общем – повтор опыта Наполеона. Те тоже мирное население у нас грабили в ноль.

– Серьезно?

– А то! Приказов этих вермахтовских – об обязательном изъятии у военнопленных и гражданских на территории бывшего СССР теплых вещей и обуви, – даже в инете полно. Зимы-то у нас тут прохладные, в шинелке без подкладки и жестяном «горшке» на репе не очень тепло получается. И с маскировкой та же беда у вермахта выходила. Вот и обматывались реквизированными простынями, наволочками и скатертями. Ну-э-э, чего удивляться, – по снегу лучше в скатерти бегать, чем в издаля видной шинелке. Опять же фотографий полно. Да и вон, живой пример лежит.

Тут говорившего прервали, потому как в углу нашли какие-то железяки. Стали разбираться, не поняли, что такое.

– Не то детали астролябии, не то запчасти к лебедке, – сказал задумчиво Петрович.

– Капелла, это что за гайка, не скажешь? – показал на ладошке чудовищных размеров деталь один из безлошадных.

– Ну-э-э, тогда просто выпускала промышленность такие гайки, да, – мудро ответил эксперт и продолжил разговор с Паштетом. Судя по всему, видел копарь этот металлический хлам впервые, – понятия не имел, для чего оно нужно, но лица терять не хотел.

– А все-таки – что это за?

– Я вам не ты, и вы здесь не тут! – огрызнулся Капелла, сворачивая разговор.

Зачавкали лопатами и ведрами дальше. Выдернули несколько позеленевших монеток, оброненных кем-то давно на пол и затерявшихся в хвое.

– Ишь ты, какалики, – удивился один из безлошадных, но особого интереса монеты не вызвали, потому что наконец на полу пошли находки одна за другой.

Попалась гнутая ложка из нержавейки. Неожиданно – столовый ножик и плоская оранжевая плошка с треснувшей крышкой, которую копари тут же опознали, как «маргаринницу». Тут же открыли, но результаты вскрытия поразили всех, – в баночке не было ровным счетом ничего, кроме жидкой глины.

Пошли мятые тюбики… Потом в коме глины оказались клочья бумаги, скорее всего – газеты, и Паштет успел схватить глазом слова «Wir kennen…». Полсотни винтовочных патронов вроссыпь, пустые рамки от обойм, пара гранат-колотушек и много всякой жбони, шмурдяка и шняги, как характеризовали находки черные археологи. Паша уже вымотался, такой темп тяжелой и грязной работы был не по нему, а остальные словно в бой рвались. Извозились в грязи по самые брови и, хотя на них были резиновые рыбацкие штаны с сапогами, – наверное и это не вполне спасало от грязной жижи.

Потом Паша отвлекся на вытягивание резиновых противогазных харь – лежала у стенки кучка этого добра в шесть штук.

– Значит, тут еще шестеро погибло? – понял Паштет.

– Где? – живо повернулись остальные.

– Да вот, – противогазы же...

– А, это... – публика разочарованно вернулась к рытью.

– Что наши, что немцы эту байду выкидывали, когда драпали. Уцелеешь – новый раздобудешь, уж чего-чего, такого-то говна… А когда бежишь – каждый грамм давит, – снизошел Петрович.

– Да и в жбан можно много чего запихать полезного, – поддержал сосед справа.

– Какой жбан?

– Футляр немецкий противогазный из гофрированного железа. Мы там чего только не находили. Даже картошку и сухари. Странно, что сохран был опознаваемым, хотя должно бы и сгнить...

– Чего им сделается, армейским-то сухарям!

– Во-о-от, уже не зря приехали! – неожиданно довольно заявил Капелла.

– Черт везучий, – буркнул один из безлошадных.

Бережно стерший с находки грязь копарь, явил широким народным массам трудящихся плоскую серую штуковину явно из алюминия. Сначала Паштету показалось, что это имитация раковины, потом понял, – лежащая на спине девица пышных форм в старомодном капоре, разведя руки в стороны, широко разбросала складки платья.

– Это да, зачетно, – согласился Петрович.

– Оно, конечно, дешевый ширпотреб того времени, но куда как достойно, – признал и роющий рядом безлошадный. Не без нотки зависти.

А Капелла, налюбовавшись находкой, с новой силой вгрызся в глину. Вывернул с тяжелым хеканьем кубический ком грязи. Блеснуло свежеободранное лопатой железо. Ошметья глины стали плюхаться в жижу на дне блиндажа, когда Капелла решительно принялся трясти в воздухе найденное.

– Переноска для противотанковых мин, – пояснил Паштету, когда тот помогал ему выкинуть на край глубокой ямы спешно обчищенную от глины кубическую конструкцию с ручками и полочками.

Рыли до темноты, практически пройдя по всему полу, и найдя еще кучу всякого ненужного, с точки зрения Паши, хлама. Непонятно почему – нашлись два пустых футляра для сменных пулеметных стволов к МГ-34, одинокий солдатский сапог с чудовищной почти лошадиной подковой на весь каблук и теми самыми пресловутыми шипами на подметке. Что совсем странно – сапог был весь расшорканный, распавшийся на составные детали еще тогда, в то время, о чем говорила намотанная на него проволока, позволявшая еще пользовать «просящий каши», сапог. Подкову и шипы неведомый хозяин стер почти до основания, по какому наждаку он бегал – никто не понял, особенно в здешних болотистых местах.

Пока переодевались, мылись, приходили в себя, – поспел ужин. Довольно скромный, надо заметить, если бы не ведро борща, который запасливые мужики быстро и умело сварганили из привезенных с собой запасов, разложенных по мешкам и мешочкам. Капелла торжественно плеснул водки под дерево, Петрович аккуратно положил кусочек мяса (как заметил Паштет – вроде как остаток вчерашнего шашлыка).

– Угощение деду Хабару, – пояснил Паше сосед по палатке.

– Неплохой день был, – кивнул сидящий напротив.

– Только вот электриков что-то тут не видать. Из всего, что нашли, – ничего нет ихнего.

– Тем не менее, место практически не битое, добираться сюда солоно, так что перспективы ясны и чисты.

Разговор на время усох, потому как поспел борщ. После тяжеленной работы жрать хотелось как из пушки, и ведро умяли довольно быстро. Под чаек уже опять стали потихоньку чесать языки, прикидывая, что это мог быть за блиндаж и куда от него стоит податься в следующий приезд.

– А с немцем этим что делать будете? – поинтересовался Паштет.

– Что было интересного – взяли. Сам он никому не интересен, пусть себе дальше лежит, чай не Тутанхамон.

– Хоронить не будете? Крест там ставить? – ляпнул Павел и немножко испугался.

– За какие заслуги? Его сюда никто не звал. Приперся плюгавый ариец за рабами и землей – ну, вот ему земля. Если каждого из них хоронить с почестями – так жить будет некогда. Тут вон на своих-то внимания мало, – заговорили копари.

– Немцам он не нужен, и возиться с его перезахоронением та сторона не желает. А нам сопли пускать тем более не с руки. Не стоит быть святее Папы Римского. В конце концов, таких как он, полным полно. Они сделали все, чтоб наши как падаль по лесам и ямам валялись, ну, так каков привет – таков ответ.

– Наши-то при чем? – не понял Паша.

– Приказами немецкого командования разных уровней, начиная с ОКВ, похороны служащих РККА проводились по разряду «утилизация падали». Никаких почестей, никаких могил. Свалил в яму – присыпал. Все. Те могилы, где хоть какой-то человеческий подход виден, – прямое нарушение приказов немецкого командования со стороны низовых фрондеров. Так что – пусть лежит.

– Обратно землю в «блин» будем скидывать? – спросил один из безлошадных.

– Не стоит зря корячиться. Сама сползет.

– Будем как «ямщики»? – усмехнулся спросивший.

– Не говори ерунды. Сам ведь знаешь, – если вблизи жилья копаем или, тем более, на поле колхозном – все ямы заровняем. А тут до жилья пешком не дойти. Так что не боись.

– А вот футляры для пулеметов – они что-нибудь означают? Типа того, что и сами пулеметы тоже рядом где-то? – спросил Паштет.

– Ну-э-э, вона, – это хаотичный хаос, который пытаются чуточку упорядочить. Потому те же МГ-34 могут лежать прямо у входа в «блин». А могут – в стах километрах. Или в трехстах. Причем хоть на север, хоть на юг, хоть на восток, хоть на запад. У меня родственница после войны получила в глубоком тылу ранение из МГ-34. При том, что там войны и в помине рядом не было.

– Бандиты? – оторвался от чая усатый мужик с круглым лицом.

– Разгружали металлолом из вагонов. Неаккуратно получилось – спусковой крючок у бывшего в куче военного железа пулемета за что-то зацепился и – ба-бах! Не проверяли трофеи собранные на заряженность, наверное. Война потом много еще крови повыпускала, даже сейчас все время кто-нибудь ухитряется или подорваться, или еще что учудить на старом хламе. Так что визитерам из евросоюза нам почести воздавать ни к чему. Я их «лежаки» бил и буду это и дальше делать, и плевать мне на все эти благоглупости.

– Вроде фрицы своих хоронили с почестями, – вспомнил виденное по телевизору Паштет.

– Ну-э-э, могу кое-что рассказать из того, как хоронили своих немцы. По своему опыту работы на таких местах.

– А наши?

– Наши не хоронили почти до середины 42-го, не до этого было. В отступлении не очень-то похороны устроишь, – заметил парень в австрийской (опять переоделся) куртке.

– И как хоронили немцы?

– В основном в индивидуальных могилах летом. На каждого отдельная яма. Глубина – где как, и по 30 см бывало, но более метра не копал никогда. Зимой чаще – длинные рвы, куда клали почти плечом к плечу, глубина маленькая. Кстати, иногда в условиях больших боёв в могилу немцы клали, не ломая жетонов, в полной выкладке – в касках, с лопатками, гранатами за поясом, с документами, фотоаппаратами, полными карманами всякого в шинелях. Есть в инете очень любопытные кадры 42-го года с похоронами Константина Фёдоровича фон Шальбурга под Демянском – был такой командир Фрайкорпа СС Дании. Там церемония несколько скомкана, но и время было горячее. Были найдёныши и такие – «верховые» немцы просто в лесу, но жетоны отломлены. Типа учтены и захоронены. Видать, сами халтурили в горячке. Так что по-разному и зачастую, не взирая на приказы. Целиком документация по устройству немецких воинских кладбищ у меня есть, занимает около 8 гигабайт в сканах.

– Я полагаю, тут не от наших или от немцев зависело, а от обстоятельств.

– На войне как на войне, – заметил усатый, грея ладони о кружку.

– Ну-э-э, да. На всю жизнь запомнил один немецкий «лежак» на 700 с лишним рыл в Новгородской. Он до сих пор не выбит полностью, остались и целые могилы. Там был просто трэш. Сначала было нормальное кладбище по всем нормам и с индивидуальными могилами. Но без гробов, – немцы хоронили в плащ-палатках всегда или в пакетах из крафт-бумаги, я лично гробов никогда не встречал, – рассказы слышал от людей, но сам никогда. Потом, видимо, настало. Хоронить начали вокруг, в небольших рвах плечом к плечу во всей выкладке – с документами, амуницией, штыками, фотиками и обручалками, и не ломаными жетонами. Командование дивизии хоронили на бугорке в центре кладбища. Штабной пригорок, да, – это мы по половинкам определили, что командование. А потом был удар «катюш» по переднему краю. И вдоль кладбища появился длиннющий ров со скрюченными, горелыми, прямо в шинелях и с оружием даже, – никто, видать, не хотел разлеплять, валили и головой к ногам и ногами к голове.

– Обстоятельства. Как наши в воронках присыпанные повсеместно.

– Потом то же и с евроинтеграторами было. Чем дальше – тем больше. Да и сами они свои кладбища сносили, где успевали. Типа чтобы наши не глумились. В Демяне все кресты снесли. А что тебя удивило?

– Даже в 41-м, зимой, немцы просто трупы зарывали, правда потом, идя по нашей земле, – откапывали свои трупы и хоронили, как у них положено. А потом, когда они бежали, – все эти кресты снесли к едрени матери вполне по закону мести. И вообще, меня ничего не удивило, – благо, опыт у меня по их «лежакам» копательский неплохой. Испугать меня покойником вообще нельзя. Меня поразил угар того, как их ударно херачили, – они даже теряли людей, командующих дивизией. Это не так просто – угондошить немецкого полковника на месте стационарных боевых действий. Он на свет-то почти не вылазит. А тут прям вообще исполняли песенку «как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».

– «Испугать меня покойником вообще нельзя»… Сильно сказано, ты меня смешишь, – усмехнулся круглолицый усач и продолжил: – Кости – это не покойник, который неделю в озере плавал, или расчлененный.

– Свежие трупы – они почти не вызывают отвращения, а вот лежалые... Так ведь на войне они все лежалые, – заметил парень в остеррайховском кителе.

Капелла глянул иронично.

– Как раз свежие, – что от недельки до года, – как раз и вызывают. Как нам бабка одна в Демяне рассказывала: «Мы по окопам не лазили лет пять. Потом уже, как мясо попрело, пошли всё там собирать, – цинки с патронами, посуду, ящики». «Окопами» местное население называет там блиндажи, а нормальные окопы у них называются «щели». А скелетированные останки – это дело плёвое. Даже волосатые изнутри каски не впечатляют, а такие попадаются часто.

– В смысле волосатые? – поинтересовался Паша.

– Это когда волосы прилипли к ржавчине и не сгнили до сих пор, – пояснил один из безлошадных.

– Не знаю, че там бабки видели. Я в 80-х пинал пробитые немецкие и русские каски… Как и череп, не знаю чей. Который уже на пне стоял, в бору с грибами. Грибы я там собирал.

– Я такое ещё недавно кое-где пинал. И сейчас знаю одно-два места, где также будет, – сказал другой копарь.

– Слушай, я не копатель, но как мент всегда интересовался всем оружием в районе, и в том числе выкопанным в нашей земле. Много увидел и план сделал, – сказал усатый.

Паштет поежился, – мент в компании был для него неожиданностью. Остальные, однако, и не почесались, то ли менты среди копарей были не редкостью, то ли не опасались ничего.

– Ну-э-э, так оно ж почти всё нерабочее. Это я как копатель говорю. Я из копаного оружия никогда никого убивать не пойду, ибо лучше топор взять, надёжнее. «Немцы» копаные дохлые сейчас ВСЕ, поголовно. Может патронник порвать, про автоматику вообще не говорю. Наши да, – «мосины» будут рабочие, «папаши» там, да и «дяди Пети» тоже. Но в целом в оборот имеет смысл брать ТОЛЬКО находки с чердаков и домов. Остальное слова доброго не стоит, – уверенно возразил Капелла.

– Ты вот как мальчик... Из нерабочего сделаем рабочее, – между глоточками возразил усатый мент. Назвать его полицейским как-то не получалось.

– План... Не понял? – переспросил один из копарей.

– Должен знать, – намекающе срезал другой.

– Ну-э-э, ты вот странный тоже... Я хорошо знаю, как за нерабочую ржавую гранату у меня знакомый получил 6 месяцев СИЗО и год условно. Всё это есть, поэтому я оружие никогда из леса не несу, – там топлю или уничтожаю. У меня другие интересы – жетоны немецкие да посуда всех армий, а также окопное творчество в виде рюмок, кружек да пепельниц и прочего. Статью с земли поднимать самому – давно не хочется, – твердо сказал Капелла.

– Светит мне знакомая статья.

Я стволы с моста швыряю, плача.

Булькнула с патронами бадья.

Тонет поисковая удача.

Поглотила глубина штыки.

Пулемет пустил круги по речке.

Дома держат только дураки

Гексоген и порох в русской печке.

– негромко пробурчал Петрович.

– Он, наверное, ее хранил неразряженной, – пожал плечами усатый.

– Ну-э-э, да, хранил, – лень же обезвредить ещё в лесу, давай «каку» на радость милиции притащим в дом и будем 2 года в коробке хлама на балконе хранить. А потом возьмут человека совершенно безумного, с которым он был знаком 15 минут и обменялся телефонами когда-то, и прошерстят список телефонов безумца, – так вот крест в биографию и получают честные, но ленивые граждане. А мы как на картошке поднимали это железо, – там перло все, вплоть до немецких ракетниц, из всех щелей после трактора... Мне было лет немного, я нашел «лимонку», а моя учительница в 88-м году ее кинула в реку. Она не взорвалась, – несколько сумбурно, но с явно не прошедшей за все эти годы обидой, сказал матерый копарь.

– Из твоего рассказа про учительницу я понял одно – она не пыталась даже чеку выдернуть. Да и выдернула бы – тоже бы не взорвалась.

– Учительница?

– И она, и граната, и обе вместе.

– Гы-гы-гы. Давай... обезвредь гранату 40-летней давности, а не выкинь ее в болото.

– Глаза боятся, а руки-крюки – вот они... Нормально там всё разбирается, если знать как. А это заветное знание, как сделать так, чтоб потом твои сослуживцы качали головами при обыске автомобиля и говорили: «Надо же, и впрямь пустая, и откуда они эти пустые берут?» Больше 80-мм мин ничего не разбирал и боюсь. Противотанковые мины не в счёт, там очень просто. Но любая граната наша или немецкая разбирается сейчас нормально и полностью обезвреживается, – если знаешь, как. Кроме ружейных – это очень опасно и рецептов там нету. Вообще их в руки не беру, видал, что бывает с этим хламом. Ты как моя руководительница в классе. Закинула, сука, гранату, то, что я собирал... СУКА! Я ведь жизнью рисковал.

– А когда ты копать стал?

– Ну-э-э, я копать по войне начал в 1982 году, в 10 лет, в сухой почве мергеля в Новороссийске. Там ничего не гнило – лежало, как вчера положенное. Вот там я реально жизнью рисковал, а не то, что щас в глине или песке средней полосы. Щас я хоть матчасть знаю назубок и выкуриваю любой кусок чего-то из земли вытащенный на «раз-два». А тогда вообще было так – 90% всего рабочее, даже площадь города не разминирована, и мы – по 10 лет пацаны – в ямах роемся и в костёр кладём, что попало, не зная даже, чего от этого ожидать.

– Но учительница у тебя реально гадина была – нет хоть чеку убрать, хоть бы все вместе повтыкали...

– Почему гадина? А че ей делать, если ты гранату нашел? Только что могла, то и сделала.

– Ну, могла же тебя похвалить и поставить в пример, – ты же ей гранату отдал. И одной опасностью стало меньше.

– Мне вот таких учительниц не попалось, и теперь, как мудак, сам за собой убираю, чтобы следующие дети не нашли и в костёр не положили, – сказал Петрович.

– Знаешь же анекдот про молдаван, Одессу и гранату? Вот и тут так же.

– Ты в Одессе не жил. Жить там стремно, но бывать – надо.

– Я там был в 11 лет, мне не понравилось, – грязно, много людей и бедно было, в отличие от моего почти родного Новоросса. Больше не тянет. Без меня как-то обойдутся.

– А «лучше всего» работали похоронные команды в середине 50-х годов в районе Зайцевой горы. На собирание останков сгоняли старших учеников и солдат близлежащих частей. Считали по черепам или берцовым костям. «Похоронщики» это быстро просекли и собирали только черепа, – помнишь, я писал, что нашел странное захоронение, безголовых солдат? Вот тут – тоже самое. Молодой лес, в лесу нашли человек 25 верховых бойцов. Только один комплектный. Остальные, в полном обвесе, с противогазами, иногда каски рядом валяются, – а голов нет, – внезапно выдал самый молчаливый копарь. Видно назрело.

– От родственницы жены слышал удивительную историю. Ей в 44-м году было 7 лет и она помнит, что после освобождения их деревни в поле остались лежать трупы финских солдат. Там несколько их было. Какая-то женщина над ними надругалась – типа глаза выколола, еще что-то сотворила. И ее наши посадили. Хотя может за мародерство или еще за что-то, к этому не относившееся? – заметил другой, самый солидный из компании.

– Наверное за мародерство. Хочу обратить твое внимание, что в Уголовном кодексе советском была статья за мародёрство. Однако в уголовный кодекс Российской Федерации уголовное наказание за мародёрство не вошло.

– Капитализом.

– Но вообще-то могли бы, наверное, и лучше это организовать, похоронить по-человечески своих хотя бы, – ляпнул Паша и тут же пожалел об этом.

– Скелет состоит из 200 костей. В среднем. Весит 10 кило. В среднем. Просто прикинь, сколько времени надо, чтобы все кости собрать аккуратно. Потом доставить этот груз из всяких дрищей, где бои были, к месту захоронки, – заметил парень в очках, до того в основном молчавший.

– В Мясном Бору грузовиками вывозили. Рыли там знакомые, фото показывали. Полный кузов костей, – а выходит всего пара сотен человек... – кивнул мужик постарше.

– Во-во. А их еще потом по гробам разложить, да чтоб комплект был более-менее, свои же вроде как, уважение отдать надо.

– А еще нужны гробы. И могилы выкопать, хотя бы и братские. А это опять работа, причем внеплановая. Грузовики опять же. Топливо, руки рабочие, жратва и так далее. При том, что после войны было нехватка всего, жить негде, жрать нечего, одеть-обуть – нечего тоже. Трупы-то только пахнут дурно, да и то – недолго, а так вреда от них никакого. И если их валяется вокруг чертова куча, так уже и привыкали быстро. Разве что матерились, когда косы об черепа в траве тупились, – так же спокойно сказал очкастый.

– Вообще про захоронение неубранных кричат те, кто пальцем о палец не стукнул.

– Так Хрущев этот вопрос быстро решил. Перепахали все поля – и ладно. Подрывов тогда было полно, трактористы на сковородках ездили, говорят – помогало, если рвалось что, – кивнул прихлебывающий чай копарь.

– Ну-э-э, шпринги и сейчас вполне нормальные попадаются. Даже и в краске.

– В основном-то мины скисли.

– Это да, на наше счастье. После войны ходить надо было с опаской. Засыпано густо было.

– Так вроде ж минировали по схемам и шаблонам?

– Ага. Где могли. А частенько – как попало лепили, что наши, что немцы. Сами же потом и нарывались. Рассказывал мне один сапер, что в Ленинграде был такой изобретатель – то ли Селиверстов, то ли Селитренников, – так вот он много мин создал, в том числе маленькую такую, как баночка гуталина. Простая, как коровье мычание. Крышечка с откидным шипом, простейший детонатор, и взрывчатки любой 20 грамм. Хрен ее увидишь, а взрывом стопу даже не отрывает, а дробит. И в итоге – инвалид. Так вот этот инженер на передовой попал под обстрел, словил осколок в ляжку. И лежал потом в палате госпиталя с несколькими мужиками, которые тоже с нижними конечностями пострадали. И лежал тихо, как мышь, словечка не сказав, потому, что в отличие от него остальные – как один – были те, что на его мины наступали. И каждый день создателя это чертовой мины ругали на все корки.

– Находили мы такие, точно. Только не под Ленинградом.

– Ну-э-э, так оружие оттуда поставлялось на все фронты... Те же ППС. А вообще, как щуп попался, – так, значит, тут где-то и мины ждут...

– Какой щуп? Как наши? – спросил Паштет, мотавший себе на ус все сказанное. Вот как-то про мины он не задумывался раньше, а тут эта опасность вылезла вдруг.

– Да не, самопальный армейский. Штык от «трехи», примотанный к палке. Ты ползешь, перед собой тыкаешь. Заскрежетало по железу – значит мина в снегу.

Тут Петрович усмехнулся:

– Знатоки-журналисты до-о-о-олго рассказывали, что у «совков не было оружия» и потому прямо «дивизиям выдавали вместо винтовок палки со штыками и посылали на убой». Даже картины такие, помню, публиковали. Самое смешное – и мы тоже так считали, палки со штыками не раз находили. Правда, немного смущало, что рядом и винтовки валялись. Потом доперло, когда прикинули, – а как мины искать, особенно если постреливают по тебе?

– А доводилось находить мертвецов со следами от штыков?

– Да, ребятам попадались, – кивнул очкастый.

– В медсанбате раненые на носилках лежали, так у них грудины были с зацепками, но там – клинковый, немецкий. Хотя больше все-таки пулевых в голову там было.

– Змей, помнится, череп с дырой от 4-гранника находил. И Скляру попадались – в лопатке, например. От саперных лопаток тоже повреждения были. Но лопатки в рукопашке чуть не чаще штыков в дело шли. От них следов чуть ли не больше.

– Нашли бойца, было дело, убитого затвором его же винтовки. Так затвор в черепе и застрял.

– Как это ему повезло?

– Затяжной выстрел. Капсуль щелкнул, а выстрела нет. Стал перезаряжать, затвор открыт – тут и сработало. Или порох эрзацный, в том же Ленинграде какие только смеси не хитрили, в блокаде-то сидя, либо патроны подмокли. Они, знаешь, тоже военного выпуска, да и условия хранения в окопе – не складские. У немцев вон колотушки тоже подмокали на счет раз.

– Слыхал, что находили и нормальные, типа срабатывали потом, после копа...

– Рассказать-то что угодно можно. Я тебе сейчас такого понарассказываю!

– Не-не-не, Дэвид Блейн! Слышали уже и про десять «Тигров» в болоте, и про сапоги Гитлера со шпорами, и про золотой «Мерседес»!

– А если бы нашего бы нашли? Вместо этого немца? – спросил Паша, когда все отсмеялись. Видно было, что для остальных собравшихся эти байки про зачетные находки были уже лютейшими баянами и потому переспрашивать он не стал. Спросил про другое.

– Нашего бы собрали, – пожал плечами Капелла.

– Теряли бы время? Работа ведь долгая.

– Почему нет? Он все-таки – наш. Свой. Потому – передать «красным», пусть захоронят вместе с другими. Ну-э-э, не все им немцев за наших хоронить...

– Это ты о чем?

– После сбора хабара черта лысого отличишь – чей это голый скелет? Вон они на пару, – он кивнул в сторону парня в остеррайховке, – санитарку подняли, да три десятка костяков. С одной пуговичкой от кальсон на всех, по которой и решили, что все – наши. Так «красные» и похоронили. Хотя я бы не поручился – и что все, и что наши. Доводилось поднимать черт знает кого – гимнастерка наша, портки и сапоги – немецкие, ремень наш, подсумки – тоже, а патроны – к «маузеру». И наши, было дело, попадались с немецким исподним. А в итоге, резюмируя, ученым языком говоря, – как с немца хабар сняли, так его черт не отличит от нашего – голый скелет интернационален. И в итоге приходит поибат [4] или «красные» – и всех гамузом в могилу, отрапортовав. По Демянскому котлу сужу – кладбища еще ладно, а вот россыпь немецкую вполне за наших хоронят. И не только там. Тьфу.

– Отличить-то можно.

– Да прям!

– Зубные пломбы, протезы в то время отличались.

– У берлинца из старопрусской генеральской семьи и у мужичка из глухомани нижнезапупырской – да. А у москвича-профессора и какого-нибудь дикого горца из самой жопы Тироля? Вот прям вот так? Не в обратную сторону?

– Могло быть и так, – согласился споривший.

– Вот я о том же, сами себе голову морочим. И не только немцев хоронят за наших, еще и могилы наши же передербанивают. Известен, например, мне случай в Новгородской области, когда ПО один, в прошлом году по наводке местных дёрнул на урочище – посреди деревни 22 наших солдата из братской, – утверждали, что ни одного медальона нет, вещей мало, все неизвестные. Похоронили с почестями как неизвестных в другом месте на сводном захоронении – с помпой, попом и музыкой. Других братских могил в этом урочище не было, оно всё время было под немцами тогда. И по ОБД все наши, погибшие за это урочище, числятся «захороненными на поле боя» или в «могилах 800м 1км» в разных направлениях от урочища. Тонкость в том, что их никто на подступах не хоронил, особенности местности, «верховые», – в натуре кости наружу торчат и поедены мышками до сих пор.

Готовился я тут к поездке на это урочище, да вдумчиво штудировал ОБД «Мемориал». Ну и нашёл. Бои там закончились в марте 1943 формально. Немцы сами ушли, в реале после мая 1942 боёв не было. Зато в 44-м стоял наш ППГ, куда везли почти за 20 км, в марте там от ран умерло именно 22 человека, есть донесение об этом в ОБД, номер могилы, указано, что похоронены в братской посреди деревни как герои. Все известны поимённо, двое из 1-го спецотряда НКВД СЗФ. Но всем пофиг – неизвестные, и всё! «Мы нашли!». Вот и думай. И случай этот совсем не единичный. Разные люди, всякое бывает. Немцы со своими, как уже говорилось, не возятся. Пропал без вести – дас ист аллес.

– Гляжу не шибко вы немцев уважаете.

– А должны?

– Да пишут последнее время всякое, типа дескать все солдаты, все выполняли приказы, потому надо противника уважать...

– Прикинь, что к тебе в квартиру вломились бандюганы, папу твоего ножом порезали, маме пятки прижгли, допытываясь, куда деньги спрятаны, заодно всю мебель поломали и пожар устроили. Но в итоге бандюганов удалось отбуцкать, повязать и сдать полиции. И потом их посадили надолго. Будешь ты этих мудаков уважать?

– Ну, ты сравнил!

– Так только масштаб поменьше, а суть та же. Пришли их дегенераты нас убивать и грабить. Налет продумали плохо, провалилось ограбление, и в итоге им насовали. Да, готовились старательно, злые были, как голодный клоп, грабили умело, упирались до последнего, как ослы, даже когда было ясно, что фольксштурм и гитлерюгенд войну не выиграют. И чего? Какой результат-то? Безоговорочная капитуляция. А теперь глянь хронику и скажи – чем отличается сдача оружия берлинского гарнизона и сдача оружия бандой горбатого главаря муровцу Жеглову? Только количеством стволов. А так – что там бандиты и тупые убийцы, что тут. И при том – неудачливые, не фартовые. Будешь Промокашку из фильма уважать? Тоже героически не сдавался, песни вон пел, «Волки позорные!» кричал…

– Ну-э-э, там упыри в «Черной кошке» были и позачетнее Промокашки. Хоть тот же Горбатый...

– Да. Тот же Горбатый топором сторожа зарубил с одного удара. Достойно уважения?

– Все равно несравнимо.

– Хорошо. А если сто сторожей зарубил? Или надо тысячу? Тогда уже достойно? Чикатилу уважать надо? Или Оноприенко? 52 человека убил, вполне достойный результат, не каждый каратель из эсэс такого добился. Меня их уважать не тянет. А тебя?

– Погодь, как там: «Враг был силен, тем больше наша слава!»

– Силен – не спорю. Сильный, злой, дурной… Ладно, у меня профдеформация, я лично всех правонарушителей кретинами считаю, мне положено по должности. Но простой вопрос – чего хорошего бандюганы создали? Вообще? – напористо спросил сотрудник органов.

– Лас-Вегас!

– А еще? Думай, думай. Так вот бандюган – создать ничего не может. Он может что-либо раздолбать чужое. Все. И у немецких бандюганов не срослось – обещали, что Третий Рейх будет тысячелетним, а всего ума на 12 годов хватило. Так что уважать своих надо, которые излечили европейцев волшебными пенделями и затрещинами. А так, с этим уважением к врагу мы далеко уедем. Уже уехали. Вон фриц в «блине» – и ватник трофейный, и башмаки трофейные, и даже скатерка цельнотыжженая. А нам эту шпану вишь в кине показывают отутюженной, сапоги блистючие и вообще – галантная европейская культура, и мировая цивилизация. Вон она – культура эта. В блиндаже валяется.

– Это вопрос терминологии. Бандит – член организованной группы, силой отбирающий добро у производителей, так? А если бандит заинтересован в долгосрочном существовании своей жертвы, это бандит или нет? Вот если бандит начинает прикрывать свою «корову» от наездов конкурентов, он перестает быть бандитом? – вдруг выдал молчаливый очкарик.

– Вообще по отношению к гражданам российское государство было бандитским чуть менее чем всегда. И особенно, если вспомнить, кто и как садился на трон, – добавил парень в остеррайховке, тонко усмехнувшись.

– А каждое государство начинается как бандитизм. Как начали все вокруг жить по понятиям, – законам то есть, – так уже глядишь, и государство получается.

– Да прям.

– Ну-э-э, рейх – тот же бандитизм, только с масштабной мокрухой.

– Как и бриташка с америкашкой.

– Это уже другая статья, – заметил человек из органов.

– Ну да, как про мериканцев речь – так другая статья...

– Другая статья УК. С мокрухой и рецидивом, – пояснил серьезно мент.

– Тогда все государства – бандиты, а мир – бандитская малина, – заметил в свою очередь Паштет, отметив заодно, что после ужина и возлияний копари с удовольствием предались любимому мужскому занятию на сытый желудок – чесанию языков. И от выпитого речь стала велеречивее. Хотя и так не просты были копари, не просты.

– Точно так. И вся беда нашей страны, что она с окружающими бандитами пытается договариваться, не как с уголовщиной, а как с фраерами. А они – не фраера. Они – блатные, да еще и беспредельщики. Отсюда и проблемы.

Слушать лекцию по международному положению Паше не хотелось совсем, и потому он сменил тему, спросив:

– А почему «эрзац батальоны»? Паршивые, что ли были? Ненастоящие?

– Вы думаете, я ем колбасу? Нет, это эрзац. По вашему – дерьмо. Настоящую колбасу делают из мяса! – ехидным тоном процитировал явно что-то неизвестное его сосед по палатке.

– Ну-э-э, нет, конечно. Это запасные батальоны и учебные, а эрзац – потому как не боевые. У немцев это делилось – манншафт и всякие обеспеченцы. Они даже и потери считали поврозь. Хотя потом, когда прижало, из учебных лепили тут же боевые и – форвертс!

– Но они все дешевые эти жетоны с эрзацев?

– Ну-э-э, это сильно зависит от того, к каким частям относился данный учебный батальон, – они привязывались к конкретным частям. По громким дивизиям типа Первой, что была под Питером, – может доходить до тыщ трёх сейчас. В СС тоже были свои Ers. Но с рунами, это писалось – СС. А ещё были, например, такие шифровки на жетонах как «Inf.Ers.Btl 600» – это кодовое обозначение тайной полевой полиции, Geheime FeldPolizei. Стоимость такого жетона сейчас около 600-800 долларов, и не найти. Так что не всё однозначно.

– А у тебя такие есть?

Капелла покосился на хихикнувшего Петровича и грустно сказал:

– Тайной полевой полиции у меня нет.

– Фельджандармы которые?

– Не надо путать с фельджандармерией! Это разные артели. «Фельды» у меня есть, а тайной полиции нет, но такой жетон есть у Петровича.

Тот опять хмыкнул «в усы».

– Я его пропустил, когда покупал кучу жетонов в Кёниге, купил оптом, потом Петрович у меня купил несколько из этой кучи, и определил. Сказать, что я член – ничего не сказать, – сокрушенно признал Капелла.

Остальные посмеялись, но не зло.

– Я вот видал, что находили пустые жетоны прям связками. Значит, все же в частях выдавали жетоны?

– Выдавали. Тем, кто переведен с флота или авиации. Тем – меняли. Еще всяким добровольцам давали, хиви разным. У хиви отдельно пробивалось HW или HiWi дополнительно к части, часто не набивалась группа крови. Но такие жетоны дешевые и неинтересные, хотя попадаются не так, чтоб часто.

[1] Венк, Хайнрици, Штайнер – командующие немецкими войсками при обороне Берлина.

[2] Голый вассер (жарг.) – полное отсутствие чего-либо где-либо.

[3] Остеррайхерская – австрийская. Полное название Австрии по-немецки – Republik Österreich.

[4] Поисковый батальон, он же – поисковый отряд (ПО).

Иллюстративный материал

https://author.today/post/234933

https://author.today/post/123816#first_unread

https://author.today/post/124204#first_unread

Глава 4. Каратели

Это упоминание о добровольцах как-то внезапно выбило Паштета из колеи. Полезли в голову мысли, не очень подходящие к застольному трепу на разные темы, совсем тут неуместные мысли. Паша так и не сказал Лёхе, что попытался найти следы тех, с кем его приятель встречался и общался в давнем 1941 году. Сам-то попаданец сгоряча постарался было отыскать своих компаньонов в интернете, но не преуспел, убедившись очень быстро, что и интернет не всеобъемлющ, да и у дружков-товарищей его оказались, как на грех, очень распространенные имена и фамилии, и потому нашлось таковых огромное количество, а разобраться кто из них с Лёхой одну кашу хлебал – не получалось никак.

В отличие от своего легкомысленного приятеля, не удосужившегося уточнить всякие важные данные, Паша попробовал зайти с другой стороны и узнать про партизанский отряд, все-таки крупная единица. И огорчился, поняв, что легко может прочитать про боевой путь любых немецких частей и героев, а вот по нашим вся информация в инете оказалась куда более отрывочной и скудной.

Одно было понятно четко – Лёха вовремя успел соскочить с поезда, ну, то есть, его очень вовремя выпихнули обратно. Хоть картинка, представшая перед озадаченным Паштетом, и была из рваных обрывков, но сложенное лоскутное одеяло дало жуткую картину средневековой лютости, помноженной на немецкую педантичность и европейскую лицемерную беспощадность к чужакам. Великому немецкому народу и прочим народцам, примкнувшим к Евросоюзу того времени, было тесно и скудно в маленькой Европе. Без колоний, – то есть массы ресурсов, полученных даром от глупых аборигенов, – прожить богато было невозможно. И бравые англосаксонские дипломаты вывешенными на Африке и Азии красными флажками – «Это – мое!!!», – оставили для немцев только одну зону с никчемными аборигенами и колоссальными ресурсами – недобитую Российскую империю, которая ухитрилась не рассыпаться после всех пертурбаций, а опять слиплась под новым названием – СССР. Там вроде пытались выпускать даже и самолеты и танки, но все отлично знали – это громадина не более, чем колосс на глиняных ногах. Все отлично помнили, что даже винтовок и снарядов русские в Большую войну не могли сделать столько, сколько им было надо, и царские эмиссары носились, как угорелые, по всему Земному шару, платя авансом чистым золотом за самое разношерстное оружие, покупая любые винтовки и в Японии, и в США, и в Мексике, и черт еще знает где. Большая часть золота так и осталась по чужим карманам – пока ушлые ребята, не спеша, выполняли русские заказы, производя зачастую совсем негожую фигню, война успела кончиться и империя развалилась. Много русского золота получено было «просто так», не признавать же отвратительных большевиков за преемников царя!

Потому желающих свалить этого надоевшего всем колосса было много. А проблемы аборигенов... Кого они волнуют? Всем были нужны территории без фауны и жизнь аборигена никогда колонизатора не волновала. Биомусор должен был быть уничтожен – кому же охота жить на помойке? И потому за уничтожение лишнего населения взялись сразу, как в Тасмании. Благо, для европейцев это было делом привычным. Особенно подогревало желающих помясничить то, что законы Рейха никак не воспрещали любое отношение к местным. Вот застрелить зайца или там кабана – влекло уголовное преследование. А подстрелить местного мальчишку или бабенку – означало только «уничтожение бандита» и даже поощрялось. Закупоренные в душной, законопослушной из страха перед свирепыми наказаниями Европе, садистические наклонности вылетели из цивилизованных господ, как джинн из бутылки. И на оккупированных территориях развернулся такой же массакр, какой был в обеих Америках, Африке, Австралии, Индии и так далее. Благо, отработано было издавна, как чистить землю от биомусора, выполняя Великую миссию Белого Человека. В первую же зиму голодом, холодом, расстрелами и виселицами, прочими способами, вплоть до простой отмены медицинской помощи, было уничтожено несколько миллионов аборигенов.

Паша представил в масштабе обезлюженные города – типа десяток Челябинсков или три Казани – и его передернуло.

Увы, европейцев ждал неприятный сюрприз, даже несколько. Легкой прогулки опять не получилось. В отличие от Наполеона даже не удалось взять Москву, темпы наступления на танках оказались ниже, чем у гренадеров и кирасиров Бонапарта. Как всегда неожиданно выяснилось, что в омерзительной России – жуткая распутица и невыносимые морозы. Этим явлениям европейцы тут же присвоили генеральские звания – так было меньше позора за плохо выученные уроки по географии в школе.

Еще хуже оказалось то, что аборигены воюют всерьез и какая-то промышленность у них есть. Это было кардинальным отличием от тех же северо-американских индейцев, которых тоже было много, но вот своего железа у них не было совсем, и потому они покупали у колонизирующих их европейцев и завозные томагавки, и завозные ружья, и даже завозные скальпеля для снятия скальпов. Все это для глупых индейцев заботливо делали в Англии и Германии с Францией.

Паштет усмехнулся, представив себе, что красноармейцы торгуются с немцами, покупая у них за бобровые шкурки противотанковое ружье, чтобы отразить следующую танковую атаку. Потом прикинул – как бы он сам отнесся к тому, что в его квартиру вламывается несколько чужих веселых субъектов и радостно начинают обносить жилье Паши, забирая себе все мало-мальски ценное и ломая остающееся. Почему-то это ему очень не понравилось.

Видимо те же чувства посещали и советских граждан, которые внезапно на своей шкуре узнавали, что цивилизованные европейцы – неважно, немцы, румыны или там венгры с хорватами, – одинаково бесцеремонны, наглы, жадны и в лучшем случае бесплатно сожрут всех кур и свиней, а в худшем, – как любили делать нищие румыны и венгры, – обнесут избу до голых стен, выдернув даже гвозди. Попутно, не слишком смущаясь, поимеют, не успевших спрятаться, девчонок и баб, заодно постреляв тех, кто сдуру попытается им мешать насиловать жену или дочку. И чем больше веселились и резвились колонизаторы, тем больше было желающих выпустить весельчакам кишки. Причем всерьез желающих.

Поначалу партизан было мало и для оккупантов это не было проблемой. Сидят какие-то хмыри в лесу – и ладно. Благо, не мешают. Потом пошли первые укусы, мелкие неприятности. И чем дальше – тем больше. Колонизаторы сначала рассчитывали управиться силами полиции. Не срослось. Стали привлекать местных, но тут сильно помешал окрик из Берлина. Гитлер был категорически против того, чтобы русским разрешалось иметь оружие, даже и под немецким контролем. Своим генералам такое дело фюрер не мог доверить. Что характерно – вождь был совершенно прав, убогие успехи РОА и «Галичины» в боевом деле «за немцев» это только подтверждают.

Потому всякие староверы Зуева и Локотские республики были чистой самодеятельностью, и толку от них было мало. Вот что разрешалось и одобрялось, – в уместных количествах, как хорошо показавшее себя в прошлом, – это использование одних племен дикарей против других племен. Кортес отлично использовал тлашкалтеков против ацтеков. Англичане ловко науськивали ирокезов с гуронами на делаваров с могиканами, сиу – на ассинибуанов, кри, оджибеев, кроу, черноногих, сарси, плоскоголовых, кутеней, неперсе, шошонов, а тех – в свою очередь – тоже стравливали друг с другом. И где теперь все эти тупые дикари? Система толковая, позволяла ликвидировать миллионы ненужного населения силами самого же населения.

Абы кому – тем более спесивым, но неумным генералам вермахта, – такое важное дело поручить было невозможно. А вот папа Гиммлер, – хитроумный, дотошный и верный общей цели, – вполне годился. И под его эгидой украинцев стали науськивать на белорусов и великороссов, составлять национальные отряды палачей для уничтожения славянского биомусора. Простому немецкому генералу было трудно понять, чем малороссы отличаются от белорусов, или казанские татары – от крымских, а в СС как раз были тонкие специалисты.

Полицейские силы, хотя их достаточно щедро снабжали и танками и артиллерией из гигантских трофейных запасов, не смогли справиться с партизанами, или, как их называли немцы – «бандитами». Тут и пригодились спецы из СС.

Ведь все равно требовалось удалить с оккупированной территории порядка 30 миллионов человекоподобного биомусора, чтобы немецким колонистам никто не мешал вольно плодиться и размножаться. И были призваны на грязную работу дворники-остарбайтеры из нацформирований Прибалтики, из бандеровцев и мельниковцев, из казаков, из крымских татар и прочей сволочи, которая рвалась стать палачами.

Оказалось, что и они не справляются.

Арийцы сначала попытались из своей мрази набрать достаточно карателей, но гопоты не хватило и в дело стали без затей посылать обычные армейские соединения и части. Надо заметить, что специально обученная для палаческой работы дивизия уголовников Дирлевангера в зверстве и скотстве по отношению к нашему мирному населению не шибко превзошла ни 21-ю авиаполевую дивизию, ни 35-ю пехотную, ни многие другие «честные воинские части».

Чем дальше, тем больше сил втягивалось в войну по тылам армии Рейха. Пережившие первую зиму слабые еще партизанские отряды резко усиливались за счет беглых военнопленных, на своей шкуре узнавших, что такое «Новый порядок». Пошла помощь из Москвы и «шалтай-болтай артели» достаточно быстро становились полноценными воинскими формированиями, имевшими благодаря механической лютости оккупантов внятную и живую поддержку населения. Попытки раздавить «бандитов» проваливались с пугающей регулярностью.

Не справившись с партизанами, тем более тех становилось все больше, а возможностей их давить силами полиции и СС – все меньше, мудрые германцы прибегли к старой и проверенной европейской традиции – выжженой земле. Если ликвидировать в зараженном «бандитством» районе все жилые поселения вместе с жителями – бандитам будет нечего жрать, и неоткуда получать разведывательные сведения. И повсеместно, под флагом «борьбы с бандитами» стали десятками и сотнями уничтожать хутора и деревни с селами.

И опять отлично заработали европейские привычки, еще времен Столетней и Тридцатилетней войн. Когда-то в подростковом возрасте Паштет случайно нашел в инете серию старых гравюр художника Калло. Собирался уже закрыть, когда вдруг вздрогнул, увидев на гравюре дерево висельников, где болтался не один, не два, а несколько десятков повешенных и к дереву вели новых, еще живых, осужденных. Это как-то очень не вписывалось в общую дартаньяновско-мушкетерскую привычную картинку, хотя и здесь публика была именно в тех нарядах с тем же оружием. Но только в отличие от благородных героев Дюма занималась грабежами, убийствами, изнасилованиями и казнями после пыток. Тогда увиденное тягостно поразило впечатление подростка. И снова все вспомнилось, когда Паша пытался найти следы в документах тех людей, кто помог Лёхе выжить и был с ним рядом.

Чертов Лёха дал слишком мало информации и потому в той кровавой свистопляске найти что-то оказалось просто невозможно. Попадались разные эпизоды, которые можно было бы привязать вроде к лёхиным рассказам, но все было обрывочно и невнятно. Например, нашел Паштет упоминание о «партизанском профессоре», – враче, который лечил партизан и военнопленных, одновременно работая и официально, по разрешению немецкого коменданта.

Немцы сумели разоблачить его и потом пытали и били пару недель так же, как польские тюремщики лупцевали смертным боем взятого в плен карателя Дирлевангера. Но гуманные поляки забили немецкого карателя довольно быстро, советского профессора же, когда он уже и ходить не мог, немцы прилюдно казнили – сожгли заживо. Совершенно официально, как жгли в Средние века ведьм. За то, что выполнял долг врача. Сказать – тот ли это был профессор, который лечил знакомых Лёхи, было совершенно невозможно.

Потом попался рассказ спасшейся из «огненной деревни» девчонки, – рассказывала-то она уже глубокой старухой, до того никому это интересно не было, – про то, как в деревушку приехали на паре подвод «бобики»-полицаи в черных кепках и шинелях с серыми воротниками. Командовали ими трое немцев в чудных железных шапках. Один из немцев зашел в хату старосты, тот услужливо стал угощать высокого гостя, велел яишенку сделать, самогона выставил, бабы, – а в деревушке в несколько домов мужиков оставалось всего трое, – кинулись собирать на стол, чтоб умаслить недобрых гостей. А «бобики» уже по амбарам и хлевам пошли.

И вроде бы и скотину невеликую пересчитывать стали, что явно было не к добру. До того деревню эту не шибко грабили конфискациями – на отшибе была, но от соседей было известно – новые хозяева не стесняются вовсе, берут что хотят, а хотят многого. И девок портят тоже.

Потом все пошло очень быстро и совсем не так, как ожидалось. Зашел в избу второй немец, весело поговорил с камрадом, сидящим за столом и бодро, деловито вышел. А староста, который с германцем еще в ту войну воевал и понимал по-немецки, отчего-то вместо того, чтоб яишенку гостю вежливо на стол поставить, с размаху залепил сидящему тяжелой чугунной сковородой по голове, благо воспитанный германец свою каску аккуратно снял. Хрустнуло шибко, немец со стула стал сползать как тряпичная кукла (у старосты в избе мебель культурная была – два стула и комод), а старый солдат подхватил винтовку оглоушенного и, выворачивая у немца из сумочек на поясе блестючие патроны, (девчушка тогда еще подивилась блеску) лютым шепотом, тоном, не допускающим возражений, велел бывшим в избе и обалдевшим от увиденного бабам и детям бежать до леса.

И так был в тот момент старик страшен, что бабы даже заголосить по своей привычке бабьей забоялись. И почти все кинулись по огородам в лес. А в деревушке этой невеликой поднялась пальба, а потом горело там всю ночь. Из деревни тогда спаслось четыре бабы и шестеро детишек, из войны – ровно половина убежавших. Что услышал дед в разговоре двух немцев старушка не знала, но человек был выдержанный, мудрый и просто так бы не поступил, тем более, что несколько соседских деревень немцы уже наказали по полной схеме «за поддержку бандитов».

Схема же была простая – все ценное из деревни забиралось, скот, жратва, имущество хоть сколько-то полезное тоже, тех людей, что могли работать на Рейх угоняли в концлагерь, а всех, для работы негодных – стариков да детей в первую очередь, – стреляли или, не мудря особо, загоняли в сарай или церковку или амбар, – где народу побольше влезало, – и потом жгли, вместе с остальными строениями, чтоб духу людского не осталось. Оставалось от деревни жженое, мертвое место.

Попалось Паштету в другом месте, как ветеран рассказывал, что входил их отряд в такое сожженное село, а голодные были все – аж шатало. И рассказчик, бывший в головном дозоре, обрадовался, увидев, что хоть село и разорено дотла, но капусту немцы убрать забыли, и много кочнов осталось, густо так торчат, можно будет брюхо набить наконец-то. А подошли поближе – сначала показалось, что кочаны какие-то неправильные и больно густо растут, близко друг к дружке, а потом поняли, что черепа это. Как сожгли каратели в сарае жителей, набив битком, как сельдей в бочку – так и валялись все неубранные, только черепа белели поверху останков.

Почему-то подумалось Паше, что тот старик из деревушки, где Лёха свою девственность оставил, вполне мог так поступить. Но у того своя винтовка была, да и вообще – не хотелось думать, что погиб старичина тот. Глупо конечно, но – не хотелось.

Вроде как проще получалось с разведчицей по фамилии Дьяченко, но только до того момента, как выяснилось, что повесили за время оккупации в райцентре немцы аж пятерых девушек от 14 до 23 лет с такими фамилиями. А имени Лёха не помнил, обалдуй. И поди, гадай, – повезло той тонконогой стрикулистке или нет.

Даже с партизанским отрядом осталось все неясно. Сначала при Лёхе был он безымянным, а потом появилось там отрядов несколько и когда оккупанты-колонизаторы взялись за их истребление всерьез, аккурат это пошло после Лёхи, то некоторые отряды ликвидированы были полностью, другие сливались вместе, потом громили и их, а они возрождались, и сам черт там ногу бы сломал.

В глазах рябило от десятков названий карательных операций, немцы придумывали для экспедиций самые разные – от романтических «Зимнее волшебство», «Лесная зима», «Клетка для обезьян», «Весенний праздник», «Шаровая молния», «Громовой удар», до деловитых «Соседская помощь», и уж совсем скучных «Коттбус», «Рысь», «Захват». Но как бы не называли эти операции, а суть была одна и та же, и рапорта, скромно, различными эвфемизмами обозначали одно и то же – типа «обезврежено 1627 бандитов, из них мужчин 123, женщин 1504, изъято 14 единиц оружия, израсходовано 5400 патронов винтовочных и 680 автоматных. Умиротворено 18 населенных пунктов (тут следовал длинный список убитых селений – всякие Аржавухово, Белое, Чарбомысли, Альбрехтово, Байдино и Тройдавичи, Гарбачево, Двор Чарепито, Вауково, Велле, Гарелая Яма, Гуйды, Ниуе, Плигавки, Рожзново и так далее), 2041 работниц вывезено на работы в Германию, эвакуировано 7468 голов скота, 894 коней, около 1000 штук птиц, 4468 тонн зерна, 145 тонн картофеля, 759 тонн льносемян и льнотресы…» и многое другое – все очень подробно было записано.

Причем грабежом увлеченно занимались и «чистые вермахтовцы, честные солдаты». Во время операции против «бандитов» 35-я пехотная дивизия была снята с довольствия Вермахта, и обеспечивала себя сама, – грабя вовсю население. Командир дивизии генерал-майор Рихерт гордился, что сэкономил для Вермахта «мяса 167 460, овощей 139 880 порций и 42 123 мерки фуража».

Конечно, с профессиональными карателями сравниться было трудно, там работали настоящие профи, которых чем-либо удивить было сложно. Попалось Паше в читаных воспоминаниях, как во время ликвидации очередной деревни перепуганная маленькая девчушка искренне попросила вооруженных вояк, которые сноровисто и привычно убивали ее родных и соседей: «Дяденьки, не убивайте меня, я вам песенку спою!» Воины Рейха деловито вынесли из ближайшей избы табуретку, помогли девочке на нее залезть, внимательно выслушали песенку, уважительно поаплодировали, как положено цивилизованным культурным европейцам. А потом влепили в маленькую перепуганную девчушку пулю из взрослой винтовки, так что ошметья полетели, и пошли добивать остальных деревенских.

И рассказчица считала, что девочке еще повезло – маленькая она была для секса, не заинтересовала. Была бы постарше – отведала бы с лихвой добротных мужских ласк от могучих воинов. С последующими забавами вроде отрезания грудей, вбивания кола или бутылки в промежность, а также прочей истинно арийской развлекухи на манер переезжания пытающейся уползти покалеченной женщины грузовиком или танком. Также в немецких дневниках и письмах попадалось довольно часто восторженное описание чертовски веселого зрелища, – как забавно бегают облитые бензином и подожженные голые бабы.

Протоколы комиссии по расследованию злодеяний оккупантов это излагали сухо и кратко, потому как пытки и насилия на фоне вала невиданно массовых убийств смотрелись слабо. Ну, изнасиловали женщин и девушек, бывает...

А вот то, что всех потом сожгли заживо в сарае вместе со стариками и детьми – ужасом перекрывало грабеж, побои и насилия. Если убили разными способами только в Витебской области 160 тысяч мирных жителей и 90 тысяч военнопленных, что составило четверть миллиона человек, то разный садизм по отношению к после массово убитым смотрелся совсем не впечатляюще. Паштет читал про то, что в расстрельных ямах вместе с косичками поисковики среди костей находили использованные презервативы германского производства. И читал, и фото видел.

Таким профессионалам пытались подражать и новички – например, герои из люфтваффе, служившие в 21-й аваполевой дивизии изнасиловали отделением девушку-псковитянку, потом попытались отрезать груди, с трудом отчекрыжили только одну, извозились в кровище и устали, бросили искалеченную бедолагу подыхать, а той, как оказалось, повезло единственной из всей деревни. Остальных-то сожгли живьем, а раненую подобрали приезжавшие на следующий день люди из другой деревни и сумели выходить, хотя это каралось смертью, если б немцы узнали. Появление этой девушки на суде было для героев очень неприятным сюрпризом. Профи, как правило, свидетелей не оставляли вовсе.

Что характерно – именно поэтому те же американцы (не спецслужбы, естественно, которые много явных военных преступников пригрели и спасли), а простофили из пехоты и танкисты в плен эсэсманов не брали, стреляли их на месте без всяких яких. Что тем более характерно – такое нарушение правил войны совершенно американцев не смущало и не смущает нынче, – Паштет с удивлением смотрел американские кино, где это показывали как дело рутинное и даже поощряемое офицерами. Те и сами пленных с рунами стреляли за милую душу.

Так, например, перебили остатки уродов из дивизии Дирлевангера, которые после полного разгрома сумели таки пробиться к джи-ай [1] и с радостью сдаться. Тут оказалось, что две скрещенные гранаты на нарукавном шевроне являлись черной меткой смертника и без всякого суда карателей сразу после сдачи оружия, посмеиваясь, перестреляли. Это их очень удивило, они были уверены, что просто меняют хозяина.

Паштета сильно интересовало, как бы мстили американцы, если бы наци огнем и мечом прошлись по их стране? И оставалось только удивляться отходчивости наших, не отплативших населению всяких Эстоний, Латвий, Румыний и Венгрий, не говоря про Германию, – хотя бы половинной меркой. Особенно это удивляло на фоне механичной бездушной техники истребления живых людей цивилизованными европейцами. Странно было читать вроде бы знакомые слова, но не складывалось все вместе. И не похоже было, что судейские записали так, просто у карателей их работа вызывала сугубо рабочие чувства, типа забоя скотины или прополки сорняков, разве только иногда мешали вопящие женщины. Вот когда молча помирали под выстрелами – это было хорошо для дегуманизаторов.

Некоторые отрывки даже застряли в цепкой памяти Паштета, словно прибитые гвоздями:

«Мы вчетвером зашли в дом. В доме были четыре женщины и ребенок лет 10-11. Никто из женщин не плакал, ребенок тоже молчал. Мы вскинули оружие. Я хорошо помню, что первым выстрелил Алуоя. Он выстрелил в ребенка. Ребенок упал на пол. Потом снова выстрелил Алуоя. На этот раз он стрелял в женщину. После выстрелили Лыхмус и Кулласту. Оставалась в живых одна женщина. Я вскинул пистолет и выстрелил ей в область сердца.

Закончив расстрел людей во втором доме, мы направились в четвертый. В доме находились четверо женщин и четверо детей. Крик людей, которые поняли, что их сейчас расстреляют, был душераздирающим. Стало жутко от крика людей. После расстрела «своей» женщины, я не выдержал и вышел на улицу. В доме остались Алуоя, Кулласту и Лыхмус. Там продолжали звучать выстрелы. Затем мы зашли в другой дом. Там находились пять женщин. Алуоя вскинул винтовку и выстрелил в женщину. Перезарядив винтовку, сделал выстрел во вторую. Смерть женщины встретили молча. Ни одна о пощаде не просила. Потом в женщину стрелял Кулласту, затем женщину убил Лыхмус. Осталась не убитой одна женщина. Эту женщину убил я.

Закончив расстрел людей в этом доме, мы вышли на улицу. У одного из домов раздался страшный пронзительный крик. Я пошел на крик. У горящего дома увидел женщину. Она лежала на земле лицом вниз. На ней горели волосы, горела одежда. Я вынул пистолет и прицелился в область сердца. Выстрелил. Женщина дернулась и перестала кричать. Всего, таким образом, в деревне я убил пять человек. Одного мужчину и еще четверых женщин».[2]

Меланхоличное перечисление проделанного из уст эстонского карателя. Хорошо сделанная работа прибалтийского холуя по приказу немецкого господина, можно гордиться и ходить потом на парады, рассказывая о том, как пострадали борцы за свободу от кровавого сталинского режима. Чего Паша никак не мог понять – как после такого этих ублюдков пощадили в ужасном советском суде и, что не менее его удивляло, – у бравых эстонских ветеранов хватило наглости потом обращаться за реабилитацией и снятием судимости. Делов-то – спалили с населением в Псковском районе из 406 деревень 325.

В голове не укладывалось, не верилось, что такое возможно. Вот так посреди полного здоровья ходить и убивать баб с детьми. Потом делить вытащенное из домов, примерять вещички убитых, что получше – отправлять своим женам и детям, те радовались посылками и подаркам. И рассказывать о массовых убийствах спокойно и размеренно, словно о починке сельхозинвентаря или полке огорода. Приказал немецкий офицер – и пошли стрелять соседей, рядом с которыми всю жизнь жили рядом. Не заморачиваясь всякими азиатскими глупыми ограничениями, типа резать только тех мужчин, кто выше тележной оси вырос.

Хотя тут себя Паштет остановил – были ограничения, были. Как только оказалось, что потери вермахта стали чертовски большими, потому крови для раненых арийских воинов не хватает и с переливанием возник дефицит серьезный, тут же использовали солидный ресурс – местное детское славянское население. И детей жечь и расстреливать перестали. Детишек свозили в концлагеря и там добрые немецкие медики откачивали у них кровь в промышленных масштабах. Было таких КЦ самое малое (что известны точно) 15, в каждом слили кровь как минимум у нескольких тысяч детей. Жалкие кустарные кровососы типа Носферату и Дракулы явно жалобно скулили по своим убогим склепам, понимая все свое ничтожество и отсутствие организаторской жилки. К слову сказать, медики эти были уверены в своем гуманизме и доброте – все-таки детей перед смертью хорошо кормили, чтобы кровь была полноценной, и умереть от обескровливания куда приятнее, чем горя заживо вместе с воющей толпой односельчан и родичей в тесном сарае.

Паштета удивляло то, что эту информацию приходилось собирать по крупинкам, да и то больше всего – у белорусов. В России о мерзостях евроинтеграторов говорить было нехорошо, и занимались этим только всякие маргиналы, которых не подпускали к СМИ и разве что в инете им удавалось бухтеть, что, например, лагерь смерти Саласпилс, где как раз был и детский барак для кровососания, на полном серьезе латышским правительством объявлен практически спортивно-отдыхательным, где публика развлекалась от души, и детишек никто не обижал, а наоборот о них заботились. Российское руководство, преклоняясь перед своими европейскими деловыми партнерами, такие пустяки не вспоминало, зато по первому же требованию партнеров начинало каяться в чем угодно и просить прощения у кого попало. Ну, бизнес есть бизнес... особенно, когда хочешь тоже стать буржуином, а в Буржуинию просто так не пускают и самое большее, что дают – бочку варенья и корзину печенья, но никак не статус равноправных. Да и то – за эту самое варенье и печенье требуют отдать столько всякого дорогостоящего, что ценность бочки становится несопоставимой. Но что делать, хочется же быть европейцами! Прильнуть к священному!

И некоторым это удается – пенсионер Горбачев припеваючи живет пенсионерской счастливой жизнью в Германии. И всего-то для этого хватило – развалить СССР и предать всех, кого можно в Варшавском договоре, Афганистане и сотне других мест, наглядно показав, что этой ужасной России и русским доверять нельзя ни за что.

Тут у копарей разгорелся спор и это отвлекло Паштета от пустых раздумий.

– Не будет второго завоза, – громко и уверенно сказал один из безлошадных.

– На свете есть такое, друг Гораций, о чём не ведают в отделе эксгумаций, – возразил сосед Паштета по палатке. – Второй завоз уже пошел, только маленький еще.

– Это где?

– А когда Грузия сунулась. Теперь вот Украина должна точно полезть. Точнее – уже полезла, только пока буфер еще держится.

– Это их внутренние дела - заметил очкарик.

– Миша Леший на разминировании там уже погиб. И на форум несколько человек давно не заходят, а по натуре такие были щирые хохлы, что пара из них и раньше «с Рашкой воевала», еще с ичкерами вместе - пожал плечами парень в остеррайховке.

– Ну-э-э, Украина голодная...

– То-то и оно, что Украина – не голодная. Она обуевшая. Всерьез же были уверены, что вступят в ЕС, разосрутся с Рашкой и получат каждый по сто охулиардов миллионов евро и долларов! И виллу в Монако на Лазурном береге. Но, когда свой дом ломаешь, есть некоторые неудобства. На момент майданов Украина хотела сало салом заедать, сидя в вилле на яхте в кружевных трусиках.

– Меня очень не радует то, что укры зомбанулись массово.

– Ты думаешь, зомбанулись только жители Украины? Честно? Ну-ну... Зомбанулись все – мы, пиндосы, европейцы. И это самое тревожное. Предбоевое зомбирование, вот что это такое. Не хочется это видеть, чего уж.

– Если на то пошло, то популярность зомби сначала удивляла. Вот с вомперами все ясно – девушкам нравятся, потому как просто принцы, да еще и дают бессмертие.

– Оборотней тоже гламурнули.

– А вот насчет зомби – это как раз, по-моему, подготовка публики к тому, что будет контингент, по которому можно будет стрелять и всяко его мочить, не глядя, баба это, ребенок или еще кто. Мы – и они. И все можно.

– Да тех же немцев готовили именно так – есть арийцы, уберменьши, сверхлюди. Есть отвратительная человекоподобная мразь – унтерменьши. И по отношению к этому человекоподобному зверью можно не стеснять себя ничем.

– Когда читаешь документы по ликвидации населения оккупированных территорий – диву даешься, да быть такого не может!!! Люди же!!!

– А ни хера не люди. Нет людей – есть арийцы и недочеловеки. И отношение к недочеловеку – именно как к зомби. Разрешено ликвидировать, никакого наказания, никакого порицания. И отчеты немцев и их холуев – именно такие. Уничтожено 3499 зомби. Меня всю дорогу удивлял простой факт, – в этих рапортах огромное количество «санированных и обезвреженных», но смешное количество мужчин, – а подростков тоже писали в мужчин, и уж совсем слезы в отчете в графе «Изъятое у бандитов оружие». Типа на 3000 – 10 стволов. На 400 – 1. И ничего, ни капли смущения. Сожгли несколько тысяч баб и детей – отлично выполнили свою работу, – вставил свои пять копеек Паштет.

- Ну так действительно это была работа. Дезинсекция типа - спокойно кивнул копатель.

Паша не нашелся, что сказать. Да и остальные промолчали.

Родившиеся от тех, кого тогда не успели зачистить.

[1] Джи-ай (англ. G.I., сокр. government – правительство + issue – задание, заказ) – изначально обозначение военного обмундирования и экипировки; сейчас – солдат армии США. Государственное имущество.

[2] Из показаний Энна Оодла, карателя 20-й Эстонской дивизии СС, по делу об уничтожении д.Ланева Гора.

Иллюстративный материал:

https://author.today/post/235077#first_unread

Глава 5. Учеба. Нож и фехтовальщики

– Занятие – 300 рублей. Индивидуальное – 500. Первое, вводное – бесплатно, – негромко сказал жилистый сухощавый мужичок, к которому Паштет после долгих переборов возможных инструкторов по бою с холодным оружием в итоге пришел. Причем, еще и с рекомендацией от общих знакомых, которые тоже были реконструкторами, но по средневековью. Этого мастера они горячо рекомендовали. Пожалуй, если бы не их похвалы и главное то, что про него говорили, – что его учеба реально помогает и может пригодиться не только в соревнованиях, но как бы и в жизни тоже, – осторожный Паштет бы и не пошел. Но тут рискнул. Толковый учитель, короче говоря.

– Хорошо. Меня устраивает. Хочу научиться бою с ножом, – по возможности так же бесцветно и спокойно ответил ученик. Его подкупило в выборе мастера то, что сказали его приятели, довольно изрядно походившие по разным гуру. Сказали они достаточно внятно, что он не выставляет свою «школу» единственно и неповторимо правильной, не придумывает красивые, но идиотские легенды, не запрещает ученикам контактировать с бойцами из других «школ» и, главное, не морочит голову дурковатой магией и колдунством, рассказывая всякие нелепые восточные притчи, а объясняет все просто и доходчиво, ставя не на тайны Шаолиня, а на постоянные тренировки и внятный подход к обучению.

– Ходил я, было дело, раньше сдуру к одному сенсею, – грустно говорил тогда Паше его знакомец – свирепый латник-бугуртщик,[1] – меня этот гуру шпынял и унижал, и просто лупил целый год, я все время с синяками ходил, с «чужими» встречаться категорически запрещал, и говорил что «ты пока не готов», а вместо конкретной учебы морочил голову всякими дикими байками про «белый пятиконечный круг». Только деньги потерял и время. А у этого – внятно, понятно и по делу. Теперь даже за себя стыдно, что тогда ухи развесил. Но работать придется много – мистики нет, а вот думать и тренироваться придется всерьез. И – лентяев не любит.

Учитель внимательно поглядел на Паштета. Уточнил:

– Чему именно хотите научиться?

Тот взгляд выдержал и постарался сказать, чтоб понятно было:

– Мне желательно поучиться этому в том плане, что я переезжаю в весьма неуютную местность, и мне надо будет в случае чего банально свою жизнь защищать. Потому всякие мечи это хорошо, конечно, но мне нужно на практике понять, что надо делать, чтобы в случае, если до реальной поножовщины дойдет, я не выглядел бы невинной овечкой. Бараном, в смысле.

Мастер фехтовальных дел хмыкнул как-то неопределенно. Внимательно оглядел массивную фигуру неофита. Потом сказал странное:

– Как-то давным-давно известный заезжий фехтовальщик вызвал на поединок королевского скорохода. Тот вызов принял и при выборе оружия выбрал бег. И убежал от противника, посрамив его. Это я к тому, что в случае реальной поножовщины самое разумное – убежать. Вы же понимаете, что я не собираюсь дурить вам голову и заявлять, что «Ты сможешь победить любого человека, вооруженного ножом, как только я обучу тебя своей секретной технике по своим секретным методикам!!!». Не говорю о том, что ножевой бой в реале – занятие грязное, жуткое и злое.

– Странно слышать такое от мастера фехтования. Прямо по восточным канонам о том, что лучший бой тот, которого удалось избежать, – заметил немного удивленно Паштет.

– Нож – самое убийственное оружие человечества. Можно бы добавить «холодное», но думаю, что огнестрел тоже пока пасует, благо ножами друг друга резали искони века и во время войн и между войн. Кремневыми, бронзовыми, костяными… И если перестреливаясь, в общем, понимаешь, как будут отвечать, то в плане ножа – трудно угадать, с кем свела судьба, – с уголовником, воякой или еще кем? И у каждого – свой подход, потому что нет такой великолепной методики, с которой человек мог быть уверен в себе на сто процентов во всех случаях жизни. Нож – воистину сатанинское изобретение, к тому же универсальное. Я буду вас учить им пользоваться. Но запомните – лучше избежать поножовщины в реале. Правда, вы грузноваты, бегать вам не так будет просто. Запомните, однако, что я сказал. У того, кто кинется на вас с ножом, будет внятное желание вас зарезать. Распороть вам пузо, продырявить сердце, кишки и легкие, раскромсать мышцы и сухожилия, перерезать глотку, выколоть глаза, выпустить кровь. И, весьма вероятно, уже и опыт таковой у него будет. У вас всего этого нет, потому, даже будучи обученным немного, вы будете проигрывать именно в главном – кровожадности и готовности резать по живому мясу. Представляете разницу между фаллоимитатором и мужчиной? Вот такая же – между теоретически выученным неофитом и матерым ножевиком-практиком с опытом резни. Ладно, давайте посмотрим, что вы сейчас умеете.

Паша получил резиновую хреновину, чуть похожую на нож, повертел ее в руках. Постарался взять ее в руку поавантажнее, чтобы учитель видел – не с лохом имеет дело, выставив, как прочитал когда-то в очень авторитетном труде большой палец вдоль острия, чтоб проще было прицелиться, куда бить. Встал в угрожающую стойку, широко расставив ноги, и на вопрос «Вы готовы?» утвердительно кивнул.

Мастер, стоявший метрах в трех достаточно вальяжно, сразу по кивку стремительно и неожиданно атаковал, моментально оказавшись рядом и больно ткнув Пашу резиновой фигней в бок. Тут же вертко ушел от ответного размашистого удара резины, успев чиркнуть своей по Пашиной руке. Крутанулся и внезапно оказался за спиной, опять больно ткнул своей преподавательской резиной в поясницу аж дважды, и широким махом секанул по спине.

Было не только больно, но и обидно. Когда Паша пинком, всерьез разозлившись и бросив всякие экивоки, попытался выбить резинку у своего спарринг-партнера, так как много раз читал «Если противник держит нож перед собой, выбейте его из рук ногой!», то результатом оказалось только то, что по ноге его опять же секанули. И тут же его собственная резиновая модель ножа вылетела неожиданно легко из ладони и порхнула в сторону. Паша вспомнил былые занятия борьбой и попытался схватить противника за руку, схватил, но почему-то ножика в ней не оказалось, а «острие» – округлое и с виду неопасное, но бившее больно, – внезапно оказалось в считанных сантиметрах от его глаз.

Все произошло так быстро, что Паша даже разозлиться толком не успел. Вторая стычка прошла еще быстрее, но с таким же результатом. Третья – еще хуже. Пока ученик сопел, переводя дух, учитель резюмировал, причем, черт его дери, даже не запыхался!

– Печально. Уже в первом же раунде вы пропустили первую же атаку – поражена печень. Потом я вам порезал руку, так что ножик вы смогли бы держать с трудом. К слову – сразу же и навсегда забудьте это пижонство с оттопыренным большим пальцем. Процентов семьдесят прочности хвата ладонью обеспечивает именно он. Греки пленным воинам отрубали эти пальцы, чтобы потом те воевать не могли, а вы сами из хвата его убрали мне на радость. Сразу потеряли нож.

– У меня был неверный хват? Я слыхал, что есть самый лучший хват, это какой? – не удержался Паштет.

Учитель поморщился, ему явно не понравилось, что его перебили. Ответил так:

– Идеального хвата не существует, есть более удобный для конкретной ситуации. Иногда удобен прямой, в других случаях как раз обратный. Опытные ножевики меняют хват по ходу боя. Если в руке однолезвийный клинок то его даже вращать в руке бывает нужно, располагая лезвие в подходящей плоскости. Значит, про палец большой запомнили?

– Но я просто видеокурсы видел. Серьезные люди проводили, спецназ американский, «котики» эти, – стал оправдываться Паштет.

– Я тоже видел, только вот проблемы тут две – не факт, что эти самые «котики» в реальном деле ножом сработают как должно. Они что-то последнее время никак не отметились в рукопашных делах. Вот просто вовсе. Вторая проблема – считают они, – и некоторые наши инструктора и мастера тоже, – что так проще обучить начинающих, так, дескать, им понятнее, мол, большой палец на лезвии указывает, куда удар будет нанесен, а вот в реальном бою они будут делать полный хват, всеми пятью пальцами. Только лично я в это не верю, мышечная память – очень важная штука, а в скоротечном бою думать особенно некогда, тут многое на наработках, на натренированности, отработанности. На стресс в драке организм среагирует инстинктивно, на уровне мышечной памяти. А привычка как раз держать нож «по учебному». И в итоге – ножик им выбьют. Вот как вам. И все. С вашего позволения я все-таки продолжу разбор, – а вопросы вы зададите потом.

Паша молча кивнул.

– Я не буду говорить о том, что в реальной схватке, после реза по руке вам нож удержать будет еще и потому сложно, что он от вашей крови будет скользкий, как кусок мыла в бане. И ровно то же – если кровь будет чужая, без разницы совершенно. А нож в руке и рука без ножа – совершенно разные вещи, даже не говоря о том, что нож руку автоматически удлиняет, а длинные руки – сами понимаете, весьма в рукопашке способствуют. Значит, запомнили про палец?

Паша опять кивнул. Учитель кратко перечислил, что еще он проколол и порезал и список оказался весьма серьезным.

– Честно говоря, я впечатлен, – признал Паштет.

– Вы не занимались этим, а я все-таки постоянно тренируюсь. Вам тоже надо привыкать двигаться. Вот смотрите – вы еще и сейчас не отдышались, как следует. При этом я вертелся вокруг вас, а вы не поспевали с ответными действиями. Но замечу, что в целом физо вы занимаетесь или недавно занимались, в среднем первопришедшие еще хуже. К слову сказать, – а зачем вы приняли такую неудобную стойку в самом начале? Тоже видеокурсы?

Ученик вздохнул и кивнул удрученно головой.

– Вы должны иметь возможность двигаться. Представьте боксера, который вот так вот встанет стоячей раскорякой, – ему тут же надают по лицу и голове. Бой с ножом – только в движении. Давайте еще раз.

Когда очередная встрепка закончилась с тем же разгромным счетом, учитель оценивающе поглядел на Паштета и попросил повторить несколько приемов. После чего резиновый имитатор ножа, как живой, закрутился в руках мастера фехтования, перепархивая из руки в руки и меняя при этом положение – прямой хват, верхний, нижний, тут же в левую руку, нижний, прямой, верхний… Выглядело впечатляюще и чуточку завораживающе. Увы, ничего даже отдаленно похожего Паша показать не мог.

Учитель кивнул. Потом сказал:

– То, что я делал – хорошо для кино. Для показухи, типа гопников напугать. В драке ни в коем случае не применяйте, тем более, что серьезного врага жонглерством не поразишь. Но дома в виде работы над ошибками – отрабатывать со всем тщанием. Иначе, когда надо будет сменить направление реза или хват, можете потерять и время и победу, да и нож выронить тоже ни к чему. Потому отрабатывать до автоматизма. Смена хвата, смена направления реза, смена руки. Второе – координация движений у вас плохая. Лучше, значительно лучше, чем у многих новичков, но плохая для работы с ножом, и тем более – для боя.

Это сейчас общая беда, раньше-то мальчишки, когда с крапивой воевали, палками на даче ее колошматя, отлично отрабатывали такие простенькие задачи, как удар с ходу, на бегу, удар вправо-влево на шаге и так далее, не говоря о глазомере и точности попаданий. Сейчас этого нет, потому многие думают, что если купили биту в багажник, то и победили всех вокруг. Зато горазды часами в инете спорить, какое оружие лучше – моргенштерн или глефа, даже в руках не держав ни того, ни другого. Потом удивляются, что накинулись с битой на какого-то хлипкого и безоружного дрища, а дрищ с ходу выбил им сначала зубы, потом биту из лапок, и концом ее в задницу герою всунул. И хорошо, если тонким концом. Вот вам и второе задание – выйти на пустырь и поотрабатывать то самое мальчишеское – удары на ходу. В ходе движения, с поворотами. Если сможете – то просто бой с тенью, если не получится – то поставьте себе мишени, хотя тот же бурьян или там борщевика заросли вполне годятся, и не стесняйтесь. Первое время у вас руки и ноги не в такт будут работать. Работа ведь у вас малоподвижная?

Паша задумчиво кивнул.

– Значит, надо их друг с другом заставить дружить. Боец – не чиновник, у бойца правая рука должна знать, что делает левая. Дальше, силовые задачи – тоже простые, но отрабатывать придется. Ставите перед собой вертикально старую покрышку от грузовика, или несколько в стопку, и лупите по ней палкой – сверху, слева, справа, опять слева, опять сверху. И так минут пять, самое малое.

– Это не понял. Зачем палка? И сила для ножа, опять же? – удивился Паштет.

– Вы считаете, что нож сам все сделает? Если пороть свиную тушку, которая висит в удобном для вас месте, на удобной высоте и без защиты, никак не сопротивляясь, или тыкать в массив геля – то да, сила не очень нужна. А вот пробить кожаную куртку, ватный халат или драповое пальто – тут сила просто необходима. И если уж бой пошел всерьез - то не только одежду пробить - но и мясо пропороть, достав до важных органов. На кону-то ваша жизнь!

Это в фехтовании спортивном достаточно коснуться противника - в реале вам придется врага резать всерьез. Бойцу нужна и ловкость и координация и сила. Как-то давным-давно заезжий фехтовальщик вызвал на поединок мясника. А тот зарубил его первым же ударом, потому что рапира мощи тяжеленного двуручного фламмберга не отразила. Мясник-то раньше был ландскнехтом, да еще и доппельзольднером при этом. Что касается палки – вы собираетесь стать гаучо? Или все-таки – нет? - прищурился тренер.

– Да нет, конечно. А почему – гаучо? – удивленно ответил ученик.

– У этих аргентинских пижонов был своего рода дуэльный кодекс с массой запретов и ограничений. А я вам говорил уже, что реальный ножевой бой – никак не дуэль. Впрочем, и рыцарский поединок вполне себе мог закончиться тыканьем в глаз поверженному партнеру оригинальным ножиком с милым именем «мизерикордия». Не противоречило правилам и традициям. Потому, раз вы просите научить вас бою с ножом, то не удивляйтесь гарниру к основному блюду. В ходе боя с ножом вы должны понимать, что никто тут не будет вам давать форы или предупреждать «иду на вы!» за неделю до атаки. К применению ножа может привести вроде как и безоружная поначалу драка, в ходе потасовки может быть всякое – вам могут швырнуть в голову кастрюлю с кипящим супом, метнуть в глаза горсть песка, начать кидаться камнями или палками, дернуть ковер из-под ног или без затей огреть стулом по голове. Вы же не за чистым спортивным фехтованием пришли?

Паштет кивнул.

– Вот видите. За вас поручилась пара моих учеников, они считают, что вы не будете применять свои навыки в противоправных целях. И криминала за вами нет и контактов нехороших тоже. Потому я вас учить и взялся. Можно, конечно, канонично обучить вас сугубо фехтовальным приемам, и зарежет вас без затей первый же дикарь на родине верблюдов, или куда вы там собрались ехать. Поэтому давайте исходить из простого постулата – что может вам пригодиться в первую голову в ходе драки-поножовщины, особенно, когда вам не дали время подготовиться. Как-то давным-давно заезжий фехтовальщик решил вызвать на поединок скульптора. Не успел толком высказаться, а тот его заколол на месте стилетом, не дав и за меч схватиться. Ну, не любил Бенвенуто Челлини насмешек, да и некогда ему было на дуэли отвлекаться, заказов было полно. Понимаете? Может так оказаться, что у вас не будет времени нож вытащить, придется пользоваться палкой, например.

– Как-то давным-давно заезжий фехтовальщик... – усмехнулся Паштет. Учитель фехтования, не теряя ни секунды, моментально подхватил и продолжил:

– Да, вызвал на поединок кузнеца. И тот ударом оглобли сломал фехтовальщику шпагу и долго гонял его потом по огородам, избив до полусмерти. Славился тот кузнец мастерством боя на колах в окружающих селах и деревнях. Кроме того, что я сказал, в принципе палка по методам применения вполне годится и к фехтованию длинноклинковым оружием. Не ограничивайте себя. Ограничения – обезоруживают. Чем неожиданнее ваш ход для противника, тем ему солонее придется. Разумеется, я не имею в виду, что вы будете совершать заведомые глупости, которые если и будут неожиданными для врага, то только неожиданными подарками судьбы. Для первого фехтовальщика в мире не так опасен второй фехтовальщик, сколько незнакомый с фехтованием мужик, который может выкинуть любой фортель. Сейчас я вам покажу, как лучше стоять, но вы должны понимать, что просто стоять – это смертельно. Первоначальные стойки, в общем, просты и главная их задача – не ограничить в самом начале боя вашу подвижность. Не надо уподобляться подвешенной на стойке свиной туше. Нет, ноги не прямые, чуть согните в коленях. Вот так, при первом приближении. А теперь попробуйте – шаг вперед, шаг назад, шаг влево, шаг вправо. Как ощущения?

– Знаете, так гораздо удобнее, хотя ничего вроде особенного, – искренне признал Паштет.

– Хорошо. Будете заниматься дальше? Заранее предупреждаю, – у меня нет моментального и чудесного обучения всему и сразу. Мы будем ставить вам мышечную память на наиболее нужные приемы, а это потребует от вас и внимания и многочисленных отработок. Для того, чтобы тело запомнило что-то важное, придется это движение повторить не меньше трех тысяч раз. Тогда в нужный момент вам не потребуется вспоминать, что и как делать, – тело отработает на автомате. Придется пахать, других вариантов не будет. Иначе – все впустую. Потное вас ждет обучение. Итак?

– Буду заниматься, – твердо решил ученик.

– Тогда спасибо за внимание. Поработайте над собой так, как я вам сказал. Потом звоните, назначу время. Вопросы есть?

– Несколько. Как долго мне колотить палкой покрышки и рубить крапиву?

– Пока – несколько дней. А вообще, когда тело будете чувствовать и координацию увидите, можно и дальше продолжить. Тут как с иностранным языком – либо забываешь, либо учишь, а середины нет вовсе.

– Какой нож лучше?

– Такой, какой у вас в нужный момент есть. Все эти рассусоливания и многоумствования о том, какое оружие лучше, которыми публика сейчас заменяет нормальные тренировки и физические упражнения, – не более чем виртуальная мастурбация. Практическое занятия вам наглядно показало, что сейчас вы с любым ножом проиграете мне. Причем и у меня может быть любой нож, на результат стычки это никак не повлияет. Холодное оружие каждый себе выбирает сам. Чтобы было удобно и в руке, и при ношении, и в работе.

Важнее, чтобы этот самый нож в ходе тренажа стал вам привычен. Можете мне поверить – неумехе без толку брать любое, самое крутое вроде оружие. Моргенштерном он еще до боя угораздит себе по башке, с алебардой не успеет нанести удар при сближении и противник мигом окажется вплотную, где длинномер будет бесполезен, а клинковым оружием влепит плашмя и не туда, куда метил.

Оружие – это инструмент, не более того, а из него белоручки делают фетиш. И разницы нет – впервые в руки взял человек пистолет или молоток. Из пистолета неумеха прострелит самому себе ногу, молотком отшибет себе палец. Ваш мозг – вот главное ваше оружие и ваше тело, которым этот самый мозг должен управлять. Все остальное – вторично. Это для серьезных фехтовальщиков важно, чтобы клинок противника, – который мастер не хуже, – не был длиннее ни на дюйм, потому как в их случае это важно, а если вас могут, походя, зарезать хоть бритвой опасной, хоть кухонным ножиком или забить без проблем топором только потому, что вы не привыкли двигаться, и дыхалка у вас сбивается сразу, и координации никакой, – вам длина клинка врага совершенно безразлична. Мы не в кино – по щучьему велению ничего не произойдет.

– Как мне к вам обращаться? По имени-отчеству?

– Нет, это долго. Зовите меня Наваха. Еще что-то?

– Последнее. Посошок на дорожку в виде очередной «Как-то давным-давно заезжий фехтовальщик...»

Учитель усмехнулся.

– Будь по-вашему. Как-то давным-давно заезжий фехтовальщик вызвал на поединок известного художника. Тот вызов принял и на дуэли сначала продырявил противника неожиданным выпадом, а потом схватил за руку со шпагой и сбил с ног, да так ловко, что заезжий фехтун оказался с переломанной в трех местах рабочей рукой. Просто в тот момент Альбрехт Дюрер как раз иллюстрировал учебник по фехтованию, а пригласили его книгу оформлять еще и потому, что художник не только рисовать умел мастерски, но и фехтованием занимался изрядно. Для гравера и фехтовальщика одинаково нужен глазомер и сильные, точные руки.

Немножко очумевший Паштет раскланялся и пошел восвояси.

С одной стороны было чуточку жаль, что никакого волшебства не предвидится и придется тупо пахать и пахать, а не овладевать мигом всем искусством по осиянию благодати таинственного Шаолиня, с другой стороны урок был дан наглядный. Устал после стычек как собака, даже пот не просох, то ли впечатление о своей немощи, то ли еще что вызвало горький привкус в пересохшем рту.

Найти подходящий пустырь для тренировок оказалось не так просто, но в итоге место было найдено и к счастью, достаточно пустынное, потому как Паштет, отрабатывая удары на ходу, выглядел со стороны довольно нелепо – здоровенный парень сшибает палкой сорняки, словно других дел ему нет. Оказалось, что и впрямь не так просто попадать именно туда и именно так, как задумал. Получалось или идти, или бить. Разозлившись на самого себя, Паштет пропотел изрядно, пока, наконец, вроде стало получаться, но при том чертовы сорняки палкой не срубались, а только гнулись и вставали обратно. А когда, наконец, и это получилось, – оказалось, что палкой набил мозоли на ладони. Пришлось перевязывать руку и, сцепив зубы, продолжать. Устал за время недлинной вроде тренировки, словно вагоны разгружал, и с трудом прогнал мысль «А может, ну все это на фиг?»

Впрочем, это не повлекло решительных действий по отмене задачи. Злясь на учителя, ножи и все вместе взятое, Паша все-таки все вечера целую неделю рубил траву и дубасил покрышки, стараясь, чтобы публика его не заметила за таким действом. Как ни странно, уже к концу четвертого набега на непокорные сорняки, стало видно, что получается куда лучше, чем было. Это неожиданно обнадежило.

Но в пятницу атака на окружающую ботанику сорвалась совершенно неожиданным образом. Выкатываясь с работы, Паша нос к носу столкнулся со своим приятелем-бугуртщиком, подвижным сероглазым парнем, обычно спокойным и рассудительным. Тут он явно был чем-то озабочен, даже вроде как проявлял несвойственную ему суетливость. Пожали друг другу руки, Паша поднял вопросительно бровь.

– Тут такое дело, – начал приятель, решительно беря коня за рога, – ты не мог бы завтра денек с немцами повозиться?

– В смысле? Это как и куда? – опешил Паша.

– Ну, город показать, что ли, пообщаться, то-се. А вечером я освобожусь, перейму.

– Опять ничего не понял. Откуда немцы, с чего немцы, зачем немцы? И даже – кому немцы? – начал отбрыкиваться Паштет.

– Да спортсмены, такие же латники, как я. Приезжают утром, а у меня завал, кавардак и рагнарек [2] на работе до самого вечера. И ребята не могут, а встретить надо бы, они нас неплохо принимали. Ну и надо бы ответно лицом в грязь не ударить, а то полный аптраган[3] выйдет. Ты же по-немецки разговариваешь, да и вообще свободен, – начал умасливать приятеля бугуртщик.

– Да я, в общем, не против помочь, только о чем с ними говорить-то? Где вы этих немцев выкопали? Они вообще – кто?

– Ты про битву наций слыхал?

– Это Аустерлиц что ли? Или наоборот – Лейпциг? – стал судорожно искать на пыльном чердаке своей памяти что-то подходящее Паштет.

– Серьезно, не знаешь? Ты не шутишь? – удивился парень. – Это первый в мире международный Чемпионат по историческому средневековому бою, ежегодный фестиваль исторической реконструкции средневековья.

– Первый раз слышу, – пожал плечами Паштет. – Это типа толкинутые всех стран объединились?

И понял, что ляпнул что-то шибко хамское, потому как его приятель натурально надулся и покраснел.

– Вот сейчас обидно было, – набычившись пробурчал латник.

– Я ж не специально, не со зла, просто – не в курсах. А по Толкину фильмы ничего так были, хотя и занудные, – начал извиняться Паштет.

– И Толкин – гондон, и фильмы – говно, – по-спартански лаконично отрезал приятель.

– Эк ты его приложил, трещат стариковские кости, небось, крутится в гробу ротором, аж опилки сыплются и тут же тлеют, – рассмеялся Паша. Но, по возможности стараясь, чтоб не усугубить.

– Он тебе что, нравится? – прищурился подозрительно приятель.

– Да как-то равнофиолетово. Ну, гномы, эльфы… Так сейчас такого хоть пруд пруди, считай в каждой книжке. Фигня в общем, для мальчиков и девочек. Не просекаю в чем засада. Но точно тебе на мозоль наступать не хотел. Чего ты ощетинился-то?

Латник смерил собеседника оценивающим взглядом. Потом, теряя накал, остывая, заворчал:

– Сравнивать исторических «реконов» с толканутыми – уже нехорошо, вот. «Реконы» и костюмы должны делать идентичные, и латы нужны не из картонки, и оружие практически такое же, как в средневековье, – только незаточенное, все серьезно, без шарамайства. А у толканутых – боевые веники, деревянные мечи, соломенные луки, да магические поцифиздеры. Детский сад, штаны на лямках, сопли до колен, слюни до полу! Сравнивать нельзя!

Тут уже Паштет немного опешил и удивленно спросил:

– Так вы что, всерьез друг друга дубасите всеми этими алебардами и булавами?

Собеседник, не моргнув глазом, подтвердил, что именно так все дело и обстоит.

– Прямо по башке мечом? – переспросил Паша.

– Конечно! Башка-то в шлеме! Что ей сделается! У нас все без дураков, по-взрослому. Сбили с ног, вместо двух положенных опорных точек стало три-четыре или всем телом на землю оперся, – проиграл! – Тут он на секунду прервался, потом выдал как по писанному: – Бугурт – это мясо, рубилово, куча мала и место сосредоточения негуманности!

– Да вы озверели! У вас же травм куча с присыпкой!

– Не без того, – согласился латник. Потом усмешливо глянул на обалделого Паштета и спросил: – Как считаешь, сколько публики в год погибает на площадках для гольфа в мире? Во время игры?

– Ну, не знаю. С десяток? От инфарктов, если, – прикинул Паша, решив, что гольфом занимаются люди богатые, пожилые.

– Более девятисот!

– Да ты гонишь!!! – не поверил Паштет.

– Статистика, друг мой, все знает. И не от инфарктов – мячик там тяжелый, на 100 метров летит неведомо куда, – тяп по репе, и увася. А еще – молнии в них попадают часто, – азартные ребята в дождь продолжают играть, маханул на ровном поле стальной клюшкой – вот и громоотвод из мяса. А знал бы ты, сколько чирлидерш погибает и калеками становится…

– Погодь, это ты про девчонок в мини, которые такими блестящими мочалками размахивают и пляшут в перерывах? – несколько путано спросил Паша, вспомнив только пару порнофильмов с этими спортивными девахами. Представить, что размахивание мочалками и ногами так быстро ведет к инвалидности ему было сложно.

– Они не только пляшут. У них офигительной сложности гимнастические загибоны, это вообще уже большая и прибыльная штука, там на шоу девки насмерть корячатся ради успеха, приз здоровенный, если прорвались наверх. И шеи ломают, и бошки свертывают за милую душу. А если прикинуть регби, бокс или американский футбол – так мы в сравнении цветоводством занимаемся, вышиванием гладью. Хотя да, есть травмы. Но никак не больше, чем в футболе и хоккее – на нас защита лучше. Даже меньше, чем у всяких там саночников. Можешь не сомневаться – мы спецом проверяли. На нормальной Олимпиаде каждый десятый спортсмен травму получает. Разве что керлинг пока не отличился, там эти уборщицы со швабрами пока не убились ни разу. Ну, так и спорт молодой, еще успеют. А ты нас с толканутыми сравниваешь! – внезапно вернулся на вроде как забытую обиду латник.

– Вот дались они тебе, – огорчился Паша. Его как-то уже загрузили эти еще неизвестные немцы и потому выслушивать про фэнтези давно умершего профессора мертвых языков и забытых легенд, сочиненных древними и дикими людьми, не очень хотелось. Хотя, попрактиковаться в языке было бы полезно.

Другое дело, что общался уже Паштет с иностранцами, и был неприятно удивлен, что этих молодых дегенератов не интересовало ничего, только наличие вай-фая, и дальше они сидели в своих соцсетях безвылазно. Зачем приезжали – так для Паши тайной и осталось, в соцсети сидеть, лайки посылать они и дома могли бы с тем же успехом.

– А то и дались. Эта ж зараза по всему миру разлетелась.

– Да брось. Можно подумать всякие там трансформеры меньше денег собрали, – отмахнулся Паштет, которому нюансы голливудского производства были совершенно до лампочки.

– Ты вообще помнишь, о чем там речь у того Толкина?

– Ну, там эльфы-гномы… Что такого-то?

– Забыл орков.

– Почему забыл, помню. Назгулы всякие. И эти, полукролики-полулюди. И чего?

– Да то, что для всех этих амеров со всеми прочими из их банды – это как инструкция. Понимаешь? Нет? Ну, я тебе разжую. Вот, значит, мир Среднеземья. Живут там всякие разные. Но лучше всех, мудрее, ученее, чище, старше и тыры пыры, ясно дело – эльфы. Почти божества. Пониже там – гномы, которые делают невбеническое оружие и доспехи, ну, похуже эльфов, конечно, но все-таки. Людишки опять же, тоже там музыканты, ученые, кузнецы, благородные воины. Не эльфы, но тоже ничего, приличное немножко общество. А есть мерзкие орки. Ну, полное говно, шугань паскудная. Ни ученых, ни кузнецов, ни музыкантов, одни тупые уроды и подлецы, друг друга поедом едят, и вообще только барагозить умеют.

И все с ними воюют – и эльфы, и гномы, и люди. И хоть у орков все полное говно, и все они уроды, и оружие у них никакущее, и доспехи – хлам никчемный, и вообще они идиоты тупые, – а внезапно ни хера с ними сделать не получается! Ни у эльфов с их вековой мудростью и магией, ни у гномов с их офигенным кузнечным скиллом, ни у людишек с их многочисленностью. Никак победить не могут. Совсем наоборот. Сечешь? – прищурился с намеком латник.

– Секу, – усмехнулся Павел, вспомнив к месту старый анекдот про чабана, от скуки игравшего в шахматы с бараном: – «Ну и как баран играет?

– Да как… Баран он и есть баран – тупой!

– А счет какой?

– Два-два!»

– Это хорошо, что сечешь. И теперь гляди, – как только, значится, кинув колечко в вулкан, то есть нажав на «большую американскую красную кнопку», – что всегда тут же позволяет победить! – орков и гоблинов, значится, сумели опрокинуть. Вырезали мудрые эльфы, талантливые гномы и добрые люди этих самых орков поголовно. С бабами и детьми. Под корень. Даже не по азиатскому методу – всех, кто выше оси тележной, – а – поголовно! Подчистую. В ноль. Сечешь? - прищурился многозначительно латник.

– Ну, да. И что? - не просек Павел.

– Епта! Это же программа, типовое руководство к действию. И ее все там отлично усвоили. Враг – всегда для амеров нелюдь, вырезать врага подчистую. И никаких угрызений совести. И все они там так и считают. А орки нынче – мы.

– Ну, это ты того, загибаешь. И Толкин – англичанин, вроде.

– Один язык, одна культура. И самое главное, их враг для них – не человек, нелюдь гнусная, и культуры у него нет, и науки, и все у него плохо. А почему не получается на равных победить, – думать не надо, лишнее это. И вообще у Толкина никто не думает. Там все идиоты.

- Да прямо! - усомнился Паштет.

- А сам суди. Тринадцать гномов отправляются грабить дракона, который до того вынес и гномское государство и соседнее человеческое государство, не шибко напрягаясь, положив, походя, оба готовых к обороне войска прям в их же крепостях-цитаделях. Гномам пофиг! Идут с песнями! Заведомо зная, что сокровищ у дракона столько, что на ста кораблях не утащить. Ну? А с кольцом поперлись? При том, что у Пендальфа, – ну, гомика этого, – блат был у здоровенных орлов и слетать туда, колечко в вулкан метнуть, – на два часа работы? Да там вообще везде дурь непролазная! А в кине еще и усугубили! Сам не ходил, чтоб не беситься, но ребята говорили, что там в ключевой сцене строй тяжеловооруженных панцирных гномов с разбегу атакует такая же латная пехота орков, а сраные эльфы вместо того, чтобы стрелы пускать сзади, – через гномов попрыгали аккурат между строем одоспешенных по брови коротышек и набегающей ордой панцирных орков. В своих легких кожаных доспешках. Ну? Мозги там у кого? - спросил бугуртщик.

– Мне кажется, что ты перегибаешь… Это самое… Люди, типа, – это и мы тоже. А орки – типа не люди, – засомневался Паша, которому вся эта литературоведческая беседа о кинематографе как-то не уперлась никуда.

– Пообщайся с ними, убедишься. Я – убедился. Впрямую не говорят, но ощутимо.

– Погодь, ты что, на чемпионате выступал? - перевел беседу с киноведения на реальную почву Паша.

– Не, мы так высоко не взлетели. Но с другими «реконами» из слоя пожиже – вполне уже рубились.

– А, так эти немцы – тоже железячники? – догадался Паштет.

– Точно. Тот, что повыше, алебардьер, а второй – мечник. Они сначала тоже с задранным носом ходили, потом мы им ввалили пару раз, – оказалось, нормальные ребята - ответил латник.

– Хороши они нормальные, если для этого сначала им ввалить железом по башке приходится. Да еще и дважды. Но вообще странно – я про ваши развлекухи не слыхал, по телевизору ни разу не показывали, а ты говоришь – международный чемпионат.

– Проблема тут в том, что побеждаем мы. Хотя сильные команды у поляков, чехов и шведов тоже. Но мы, – наши то есть и украинцы, – чуточку смутился латник, – побеждают всю дорогу. Амерам насовали во все щели. Те очень огорчались, типа «нас тренировали «морские котики»!!!». А нашим пофиг, хоть котики, хоть тюлени, для наших – это просто ценный мех, морские котики-то. И навтыкали. Амерская команда обиделась и больше на чемпионат ни ногой. Потом другие приехали, но тоже без успеха. И все просто. Американцы поддерживают только те виды спорта, где они побеждают. Если их там одолевают – значит, это и не спорт вообще. И если нельзя новый вид спорта запретить, то хотя бы его ограничить, загнать под лавку, сделать непрезентабельным. И не давать своим позориться. Например, используя простой трюк, – спортивная страховка станет очень дорогая, а без нее выступать нельзя. И без серьезных спонсоров обычному парню ее поднять трудно. А серьезные спонсоры не поощряют те виды спорта, где амеры себя не проявили. Лучше вложиться в американский футбол, бейсбол, – прибыль будет куда выше, прибыль там – где победа. А эти европейские игрушки – у амеров своих рыцарей не было, это им глубоко пофигу. Зеленый виноград, висит высоко.

– Погоди, что-то не срастается. Наше ТВ ведь не показывает ничего. Хотя поводов-то масса – и красиво, и наши победили… – засомневался Паштет.

– А оно наше? Это самое ТВ? Я вот как ни включу, – там либо про английскую королеву, либо про принцессу Диану, либо еще что такое, но тогда про репрессии и ужасы «этойстраны». Что там за люди сидят, а? Там – московская интеллигенция, а это та еще публика. Вон в инете не попадалась такая хохма, как цитаты про русских от писателя Ерофеева и гитлеровского деятеля Розенберга? И хрен отличишь, где цитата от москвача, а где – от гитлеровца-арийца?

– Что-то было такое. Но только я этого Ерофеева не читал, там у него пьют все всё время, не интересно.

– Чего его читать, цитат хватает, чтоб не дохлебывать говно ложкой до донца. Так вот оказалось, что гитлеровец этот – Розенберг – наш, отсюда в смысле, в Москве учился, эмигрировал потом и тут же стал гитлеровцем, так что там публика вполне та еще. Да ты сам посмотри! Гимнастические пирамиды из пары десятков человек в Советском Союзе – это омерзительное делание человека маленьким винтиком, гнусная отрыжка тирании и диктатуры. Такая же гимнастическая пирамида из американских чирлидерш и их силовой поддержки – вершина и символ спортивного духа, свободы, демократии и задорной молодости, торжествующая идея спорта в чистом виде. Массовая физкультура в СССР – отвратительное принуждение и насилие над личностью. Групповые занятия физкультурой даже в Китае – куча восторженных ахов и воркования о древней культуре у-шу и долгожительстве.

И что характерно – и раньше у московской интеллигенции было все ровно так же. Все здесь – омерзительно, все там – великолепно! Драка по праздникам в русской деревне стенка на стенку со строгими правилами (лежачего не бить, зубы и глаза не выбивать, по мошонке не стучать, ногами не драться) и жестким запретом на увеченье противника, имеющая черты ритуального действа, – это омерзительная дикость, варварство и скотство, недостойное нормальных людей. Мордобой по-английски с разрешенным по правилам выбиванием глаз, разрыванием ртов и подлыми ударами, чтобы переломать кости, отбить органы и даже убить – торжество интеллигентности, аристократизма и спортивного духа. И да, это теперь один из ведущих видов спорта по популярности – сейчас я о боксе говорю. Да, его немного причесали и заставили надеть бойцов боксерские перчатки (что в нашей «стенка на стенку» было обязательно изначально), но лютым мордобоем от этого он быть не перестал.

– Ишь ты, как подкован. Прям боевой конь, – оторопел от потока информации Паштет.

– Ну, так у нас толковые ребята. Да и потом заметно же. На поверхности лежит. За рубежом типа и говно, словно мед, а у нас тут и мед – говно. А оказывается, когда сам попробуешь, – что-то не-е, ни фига. И москвачи эти что-то не уезжают, все тут колобродят. Страдают за нас, немытых, жизни своей не жалея. Ладно, в общем, как насчет немцев?

– Они хоть интересуются чем-то или обычные овощи из мордокниги? – спросил деловито Паша.

– Не, они хотя и немцы, – а нормальные ребята. Другое дело, что по броне и оружию тебе с ними говорить не захочется, фехтование разве… Ты уже с ножом учишься работать?

– Пока только начал, – застеснялся Паштет.

Латник ткнул его пальцем в живот и засмеялся:

– Лиха беда начало! Еще один из них интересуется старой кухней, а второй просто любит вкусно пожрать. Так что тут общий язык найдешь.

– Старая кухня – это как?

– Ну, в смысле – средневековая. Ну, и вообще, – вот, знаешь, есть такие, что всю жизнь едят одно и то же, к чему привыкли, а есть, что пробуют одно да другое, что поэкзотичнее. Вот он из таких. Ты же пожрать тоже любишь?

– Не без этого, – кивнул Паштет.

– Вот и отлично, – легкомысленно кивнул латник, проводив взглядом симпатичную девушку, прогарцевавшую мимо.

– Очумею я с этих немцев, – начал набивать Паштет себе цену. Приятель ухватил суть довольно быстро, усмехнулся:

– Тогда с меня, вдобавок к тренеру по ножевому бою, еще и инструктор по конному делу. Так пойдет? Ты ж толковал, что хочешь на коняшке научиться ездить? Было такое?

– Было. Только у меня с деньгами сейчас не густо, – буркнул Паша.

– Ты точно с немцами снюхаешься, – удовлетворенно заявил бугуртник. И пояснил: – У них любимое словечко – Тойер! «Дорого», в смысле. – Посмотрел внимательно и обрадовал: – А там может и без денег обойдется, если будешь помогать в ухаживании за живностью, – чесать там, купать и так далее. Ты же не только ездить собирался, тебя еще и упряжь интересовала и прочее в том же духе, а?

– Ну, да, в общем…

– Вот и ладушки. К тому же немцы хоть и обожают халяву, но обычно за себя платят, если видят, что тут им не светит.

Паша кивнул, соглашаясь.

И вскоре уже жал лапы двум парням весьма обычного вида, короткостриженным, спортивного вида, темно-русым. Ладошки у парней были жесткие и сухие, рукопожатие – твердым. Не так, чтоб в нем погибали все неосторожные микробы, не тиски, но и не вареные макароны вместо пальцев. Вежливо поулыбались друг другу, потом Паштет осторожно принялся уточнять, – а чего собственно, гости хочут? Немцы неожиданно обрадовались родному языку и то ли притворились, что все понимают, то ли и впрямь поняли. Паша их тоже понял и сильно удивился. Немцы с какого-то бодуна возжаждали попробовать местное пиво и – обязательно! – «Bier mit russischen Snack – getrocknete Fische, Krebse und Brezeln».[4] Мелькало еще словечко Sauerrahm,[5] которое очень казалось знакомым, но никак не хотело перевестись.

До Паши дошло, что этим ухарям хочется экзотики. Для самого Паштета пиво с раками и воблой никак экзотикой не было, но с другой стороны вспомнилось тут же, что в том же Таиланде будучи, с большим интересом сам ел и кузнечиков, и адски перченый салат из авокадо, и икру мечехвоста, и сырых улиток с соусом, от которого глаза выпадали и дыхание на полчаса становилось огненным, а потом организм старательно рапортовал, где проходит этот жидкий огонь, – и так до самого выхода из организма. Ну, а для немцев тут экзотика как раз – вареные раки и сухая рыба, у них-то пиво харчат с сосисками и колбасками. То есть, с чего запрос и какова задача – стало понятно без больших проблем.

Большая проблема выросла совсем с другой стороны и, надо сказать прямо, для Паши оказалось полной неожиданностью то, что русской пивной, как возжаждали немецкие «реконы», в обозримой окрестности не было в принципе. Было два итальянских ресторана, три суши-бара, ирландский паб, две грузинские хинкальни и ресторан китайской кухни. Как ни терзал Паша свой смартфон, засылая в многострадальный гугл разновариантные запросы – ответ был удручающим. Нашел немецкую пивную, попытался продать порося за карася, но немцы переглянулись и отрицательно покачали головами. То, что жители Германии очень не любят менять своих планов, – Паша и читал и слыхал. Раз им втемяшилось в бошки, что они должны попить пива с раками и пресловутой сухой рыбой по местным традициям, – значит их ничем не проймешь. Вынь да положь! В голову никаких дельных вариантов не приходило, кроме как купить вяленую рыбу в супермаркете неподалеку. И попить пива в любом заведении, что поблизости. Ну, не на скамейке же тут в сквере, да и влезать под штраф совсем не хотелось, опять же гости выглядели цивильно, не так поймут.

Смятение хозяина при простецком желании попить пива с национальным колоритом немцы поняли не совсем так, как оно было на самом деле. Тот, что видимо был алебардщиком, успокаивающе заявил: «Ich zahle!».[6] Паштет только поморщился, потому как с одной стороны это хорошо, что гости сами платят, но вот не в том основная проблема. Он даже растерялся немного, – никак не ожидал, что всякие разные иноземные кухни будут тут в изобилии, а простецкой пивной не найти.

Паштет аж вспотел, поминая свалившего от этой головоломки латника разными словами. Впрочем, так или иначе, а выполнять план надо. Эти тевтонцы не отступят. Они никогда не отступают от плана. Как на грех подходящая пивная была весьма далековато, а немцы уже были утомленными, голодными и ехать куда-то категорически не хотели. Русский пафосный ресторан в нескольких кварталах от места встречи менее всего подходил для пития там воблы с пивом. Да и цены там были такими, что поразили бы не то, что пару латников, а танковую дивизию целиком.

Ближе всех был итальянский ресторанчик - и не из самых дорогих.

Предложил пойти в итальянский ресторан. Немцы посмотрели на него озадаченно, потом постарались еще раз объяснить, что они в России и потому хотят попробовать русскую кухню. Причем – самую простую, пиво и закуски. Они прекрасно понимают, что всякие сложносочиненные блюда «Kulebyaka, Kuchen, Blinis mit Kaviar»[7] и прочие – это сложно и больно для кошелька. Но они читали, что пиво с сушеной рыбой – традиционно и недорого. И в средневековьи, дескать, это было характерно и общедоступно, другое дело, что сушеной рыбы сейчас в Европе с фонарями не найти.

Паша пояснил, что рядом такой пивной нету. И если им влом куда-то идти - то вот рядом тальянцы с ресторацией. Но это формально российский ресторан и в нем можно попить пиво, а рыбу он принесет.

Тут гости переглянулись и тот, что повыше, выразил мысль, что вот у них в Германии общепринято пиво с колбасками, и он с трудом представляет себе, чтобы в их городе вдруг не оказалось бы поблизости ни одной пивной с колбасками, а только китайские и японские рестораны. Тут же не Китай и не Япония. Почему тут суши, а не раки? В России должны быть раки. При этом они с осуждением уставились на Паштета, словно это лично он злодейски спрятал десяток русских пивных по карманам и пытается впарить гостям какую-то теребень в виде итальянской ресторации.

– Italienisches Essen ist schlecht. Nur einen Teig! Armen Bauern Lebensmittel! [8] – помогая себе мимикой и жестами постарались втолковать глупому русскому очевидные вещи оба «рекона». Сам Паштет как-то не считал итальянскую еду плохой и состоящей только из теста, да и сказанное немцами о том, что это харчи для бедных крестьян тоже как-то в голове не укладывалось. Европа же, в конце-то концов! Да в каждой пицце колбасы и ветчины по полкило, куда там бедным крестьянам!

Паштет тяжело вздохнул. Впрочем, так или иначе, а выполнять план надо. Эти тевтонцы не отступят.

Замысловатый план пития пива по-русски в итальянском ресторане немцев весьма удивил.

– Der Kellner war damit nicht einverstanden! [9]– сказал алебардщик. Его приятель пожал плечами, усмехнулся.

– Dies ist Russland! [10] – напомнил он главное.

Паша не разделял его уверенность. Официант, вообще-то мог бы просто турнуть странных посетителей, и был бы прав. Через силу улыбнувшись, Паша предложил провести эксперимент. Немцы пожали плечами. Через пять минут они уже стояли в зале ресторана итальянской кухни.

К колоссальному удивлению Паштета, подошедший к ним официант, молодой и вышколенный, и ухом не повел, выслушав довольно путаное объяснение поставленной задачи. Добро на потребление рыбы с пивом дал и даже посоветовал взмыленному Паше, где тут можно купить поблизости воблу. Немцы взяли по разгонному бокалу пива каждый, а принимающая сторона тут же дернула за закуской. Вернулся Паша быстро, немцы как раз убирали последние кусочки жареной свинины, которую заказали от нечего делать. Дальше официант притащил еще бокалов с разными сортами пива, но тут немцы стали задавать вопросы, которые частью переводил Паша, а частью и сам официант понимал, когда немцы сгоряча начинали спрашивать по-английски.

Оказалось, что они собираются пить только сделанное в России пиво и только такое, которое хранится не больше недели. При этом немцы сообщили, что их знакомый, который отлично разбирается в разных сортах самых разных видов пива, рекомендовал им пить в России только «Балтику №9». В итоге большая часть предложенного была забракована, как и желанная «Балтика», которую немцы все же выпили, но с такими выражениями на физиономиях, словно это не пиво, а болотная вода. Паштет понял, что причиной такого отношения (сам он бокал навернул без судорог и отвращения) было то, что «Балтика», оказывается, тоже могла храниться дольше недели и под рыбу пошло нефильтрованное мутноватое пивко местного производства. Душные гости дотошно выспросили о том, по каким технологиям и на каком оборудовании сделано питье, – на что официант, не моргнув глазом, с самым честным видом заявил, что на отечественном. И технологии традиционные. Разумеется – тоже исконные. Немцы проворчали что-то ублаготворенное и пояснили, что на австрийском или бельгийском оборудовании и по немецким технологиям они пиво пили, а тут попробовать хотят местное.

После третьего бокала атмосфера стала совсем подходящей, официант притащил для потрошения воблы большие бумажные салфетки, вполголоса заметив Паштету, что на газете было бы аутентичнее, но, к сожалению, сервировать стол газетами ему запрещено. И в глазах у вышколенного кельнера что-то промелькнуло этакое, не положенное. Паша решил считать это за искорку иронии и тень сочувствия. Приступил к разделке рыбы, заметив, что вот, к сожалению, вареных раков он сейчас состряпать не может, как и моченого гороха и сухариков ржаных, но зато есть вобла. Немцы утешили его тем, что вареные раки в их германской кухне давно известны, как и горох, так что пусть он не переживает. Для них, потомков тевтонов, визит в дикую Россию был, похоже, сродни боевому походу, и они старались ничему тут не удивляться. Смотрели внимательно, как Паша разминает рыбку, дерет ей башку и снимает шкуру. Сами старательно повторяли, как послушные ученики. Жевали янтарные ломтики с опаской, но постепенно втянулись в процесс, тем более что возлияния пивом взаимопониманию способствовали изрядно.

Паша, вначале сильно волновавшийся, потихоньку успокоился и после четвертого бокала с удивлением обнаружил, что понимает чужую речь куда полнее, чем раньше. После пятого атмосфера еще улучшилась. Языковой барьер был с треском преодолен и Паша, наконец, сумел узнать, что за проблемы у немцев с пивом? И сильно удивился тому, что молодые мужики всерьез обеспокоены своим здоровьем, которые проклятые глобалисты стараются им угробить, нарушая процесс священного приготовления пива и валя в божественный напиток омерзительные и богопротивные консерванты в сатанинских количествах. Со слов тевтонов получалось, что там чуть ли даже не формальдегид, который в мизерных количествах вроде как и разрешен, но кто ж пьет пиво мизерными порциями?

Под новый бокал и остатки воблы, которую немцы сначала грызли чинно и вежливо, а потом разошлись вовсю, прошел экскурс в анатомию, где любители средневековья показали свои глубокие знания, заверив Пашу, что пиво – полезно всем органам сразу и организму в целом – тоже, но проклятые консерванты убивают желудок, поджелудочную железу и все печенки сразу! Все это высказывалось с невиданным энтузиазмом и несвойственной для тевтонов страстностью.

Впрочем, пиво они любили от души и возмущались гнусными происками корыстных пиводелов так, как оскорбились бы за любимую девушку, испорченную не вовремя кем-то посторонним и гнусным.

На поврежденных печенках немцев заклинило, и топтались они в этой теме довольно долго, словно древние и хворые старцы, пока Паштет, которому, в общем, поднадоело слушать подробнейшее изложение симптомов панкреатита, не спихнул немецких знатоков немного в сторону, спросив про их увлечение средневековьем.

Германцы выполнили смену темы на счет раз-два, с ловкостью опытных строевиков, что, впрочем, никак Паштета не обрадовало, потому как подробности и тут посыпались валом, и теперь оставалось только надеяться, что размахивавшие руками «реконы» не сметут со стола все, чем умелый официант сервировал пирушку. Как ни странно, Паша ухитрялся понимать почти все, что толковали собеседники – пиво почему-то этому способствовало, – и даже такие нюансы фехтования в Средние века, как Remedio (средство защиты, тут же показанное на пальцах бравыми «реконами») или Contrario (опять же лихо изображенное ладошками, мелькнувшими в очень опасной близости от бокалов) были понятны просветленному Паштету.

И даже длинную тираду мечника о том, что искусство меча состоит только в переводе ударов противника в сторону, направлении своих ударов и уколах в правильное место тоже, Паша просек сразу. Несколько удивило его то, что оба гостя с важностью пояснили ему, что теперешнее фехтование не такое – раньше не рубили мечом по мечу, лезвие в лезвие, по граням, и тут же пояснили, что металл раньше был слабее, и потому это портило клинки, приходилось их беречь, потому контратаки были куда хитрее. Тут же выпили и за фехтование. Паша, похвалил их успехи на этом поприще и с византийской хитростью порадовал собутыльников тем, что, дескать, его приятели латники очень уважительно отзывались об обоих гостях, как весьма перспективных рубайлах и кромсайлах. Немцы заметно возгордились, лесть от третьих лиц попала в цель.

И тут же задумались, потому как неугомонный Паштет задал совершенно внезапный вопрос о том, а хотели бы ребята оказаться в прошлом. Ну вот, типа, окажись тут по соседству дверь в средневековье – шагнули бы они туда?

Немцы только глазами захлопали. Вопрос оказался для них не совсем понятным. Попытки Паши сослаться на популярные образцы фантазийной литературы словно о каменную стену разбились, «реконы» стали спрашивать: «Was ist «popadanets»?» [11]

И тут до вопрошателя дошло, что у немцев просто нет фэнтезийной литературы. То ли вообще нет, то ли нет только с попаданцами, но такое массовое явление в России, как желание оказаться спасителем мира, попав в прошлое, для немцев оказалось полностью отсутствующим. К счастью, про что речь идет – поняли, «реконы» отнюдь не были дураками, один даже вспомнил, что вот у древнего Уэллса было путешествие в прошлое, потом оказалось, что оба видели американские фильмы про назад в будущее и с терминатором, но у самих фехтовальщиков перспектива попасть туда, где резались всерьез и без дураков, не вызвала ни малейшего интереса.

«Да вы с ума сошли, – завопил возмущенный кот, – там же живые мыши и крысы!!!» – неожиданно всплыло в памяти у чуточку очумевшего Паштета. Он ожидал, что бравые вояки втайне мечтают о лаврах кнехтов первой линии. А оно оказывается – ни фига и совсем наоборот. Один, хмыкнув, тут же сказал, что ему надо еще кредиты выплачивать, а там, в прошлом он бы мигом сдох от холеры, чумы или еще чего такого же антисанитарийного. Его приятель, алебардщик, заржал и упрекнул приятеля в зазнайстве и гордыни, присовокупив, что помер бы тот, скорее всего, от банальной дизентерии. Помирать от дизентерии мечнику показалось позорным, и он долго упирал на более благородную даму – Чуму, «Черную смерть», но в итоге оба сошлись на холере.

Паша сидел с открытым ртом. Он отлично помнил по нашим «реконам», как те рвались хоть на пять минут оказаться там, где их реконструкция не заставила бы окружающих крутить пальцем у виска. Особенно это было заметно среди фанатов Наполеона, которые очень огорчались тому, что сами французы не рвутся изображать своих предков на поле Ватерлоо и потому практически все войска Великой Франции там состоят из русских и поляков. Впрочем, на сам вопрос немцы ответили ясно и точно – нет, не хотят. Война – это война, а спортивное хобби – совсем другое. Там нет комфорта и безопасности, а тут – есть. Ну, не отнять трезвого подхода к вопросу, хотя тут Паша понял, что поддали они уже крепко, потому что алебардщик докопался до официанта, прибывшего с новым грузом живительного питья, со странным вопросом – является ли «Vinaigrette Stallone» блюдом из их итальянского меню. Тут даже вышколенный официант несколько растерялся. В первую голову, наверное, потому, что вопроса не понял и стал переспрашивать. Совместными усилиями, разобрав это странное красное кушанье доперли до того, что так мудрено немец обозвал обычный винегрет. Тут уже пошло проще и официант сказал, что именно это кушанье хитрый актер Сталлоне вложил, как свой фирменный салат в сеть ресторанов «Планета Голливуд». Но сам Сталлоне немножко не итальянец, так что нет – в меню их ресторана винегрета нет. Вот пиво хорошее – есть.

С этим постулатом все согласились, и следующий тост пошел уже без всяких вопросов. Немцы были явно довольны жизнью, и теперь разговор опять пошел в сторону кушаний. Тут вдруг алебардщик взял и брякнул:

– Sie selbst und ihre Traditionen nicht zu respektieren. Das ist seltsam.[12]

Паша не понял, переспросил. Немец, – как показалось, немножко свысока, – пояснил, что вот ему странно, что такие сложности возникли с простеньким вроде бы угощением. Ему совершенно непонятно – как в Германии было бы нельзя попить пива с колбасками, и пришлось бы тащить колбасы в итальянский ресторан? А тут – вон как все непросто получалось. Хотя сушеная рыба – это пикантно и вкусно, хотя и чертовски необычно.

– И полезно. Рыба – она полезная. Я ем рыбу, потому что она полезна, – влез в разговор уже изрядно захмелевший мечник.

– У вас есть своя экзотика. А вы ее стыдитесь, зато русских туристов полно во всяких экзотичных забегаловках в других странах. Я видел, как ваши с аппетитом тараканов ели. Вы вообще все свое почему-то не любите. Ты про этих «попаданцев» спрашивал. Это странно, – не торопясь выговаривал Паштету алебардщик.

– Почему странно? – переспросил собеседника Паша.

– Вы не делаете свою жизнь сейчас. Зато рветесь куда угодно, чтобы что-то делать там. Что вы можете сделать там, если не можете здесь? Это интересное приключение – кушать сухую рыбу в итальянском ресторане. Мало кто из наших соотечественников на такое отважился бы. Мне понравилось, это оригинально, – посмеиваясь, сообщил немец.

«Черти бы тебя драли», – подумал Паштет.

Сказанное бесцеремонным немцем было неприятно слушать. Вдвойне неприятно, что, к сожалению, чертов алебардьер был прав. Для самого Паштета было неприятным открытием, что в пределах досягаемости можно попить пиво и по-немецки, и по-японски, и по-китайски, и даже, наверное, по-итальянски, хотя как оно это – по-итальянски? Есть ли такое понятие, как попить пива по-итальянски?

Спросил об этом немцев. Алебардщик твердо заявил, что пиво – немецкое изобретение. И вообще – после разгрома Рима там, в этих итальянских городах-государствах, вроде и пиво не пили, потому как помнит точно «рекон», что монахи в немецком монастыре, где впервые сварили пиво, должны были нести его в Рим, чтобы Папа отведал новоизобретенное питие и одобрил или отверг его, как новое кушание для воинства Христова, такой тогда был порядок в церкви. Монахи и понесли. Пешком. Летом. Очень жарким. Издалека. Когда принесли Папе, то пиво безнадежно скисло и Папа только понюхал эту гадость и сказал, – если там в немецких землях живут такие дураки, что пьют с удовольствием такую бурду, – то во славу Христа пусть пьют и дальше, ибо воздержание и умерщвление плоти богоугодно.

Тут же родился тост за папу и монахов.

Правда, после тоста выяснилось, что за столом как на грех ни одного католика нет. Да и после некоторого спора, в котором мечник оппонировал скорее просто по живости характера, единогласно пришли к выводу, что пиво, безусловно, появилось раньше Папы Римского, еще древние германцы его варили, после этого беседа перетекла на нравы давних народов, чему немало послужил и тот факт, что немцы были густо украшены татуировками. Сам Паштет к тату относился чуть более, чем менее, и себе кожу пачкать не собирался, а на развлечения зататуированных смотрел как на атавизмы.

Потом чуть было не заговорили о работе, и немцы уже стали увлеченно рассказывать про всякие свои заморочки, но это Паша пресек на корню, заявив твердо, что не дело уподобляться канадским лесорубам, которые на работе говорят о бабах, а с бабами о работе. Тут же шалый мечник стал дурашливо озираться и заглядывать под стол, как потом объяснил озадаченному Паштету, – разыскивая спрятавшихся женщин. Увы, в ресторане было пустынно, что даже и немножко огорчило бравых пивопойцев, вполне уже расхрабрившихся и готовых на подвиги.

Галантный алебардщик сказал Паше комплимент, заверив в том, что живущие тут девушки очень симпатичные и здорово за собой смотрят – прямо с утра в макияже и одеты, как… Тут «рекон» заткнулся и задумался. Ему на выручку поспешил приятель, сказавший, что большая часть – словно на собеседование в фирму идет, но вот часть одета привлекательно для глаза, но в Германии те же коротенькие шортики и высокие ботфорты являются одеждой для жриц платной любви. Витиеватость речи заставила Пашу трижды переспрашивать, и только когда мечник ляпнул про проституток, связалось вместе – и оплата, и жрицы с любовью.

Неожиданно для самого себя Паштет обиделся за девушек и стал горячо возражать против такого подхода, требуя признания, что короткие шортики – это красиво, во-первых, и во-вторых – опять же красиво. С этим оба собеседника спорить не стали, хотя чувствовалось, что эстетика в их душах спорит с моралью, и признать симпатичность точно прописанного в униформу для проституток предмета одежды им трудно.

«Чего ж я так надрался-то?» – внезапно подумал Паштет.

С радостью понял, что не он один, когда мечник вдруг ни с того ни с сего ляпнул от души:

– Вы, русские, очень агрессивны! И при этом всегда притворяетесь, что слабее, чем есть на самом деле! Вы все время провоцируете этим! Это очень коварно! – безапелляционно, как и положено немцу, заявил мечник.

– Вот те раз! И в чем же это выражается? – удивился Паштет, тут же удивившись дополнительно, что понял вычурную и сложную фразу на чужом языке с первого же раза.

– Во всем! У всех русских нож за пазухой! – брякнул немец.

– У меня нет ножа, – удивился Паштет.

– Ты же занимаешься ножевым фехтованием, нам так не правильно сказали? – удивился алебардщик.

– Я занимаюсь фехтованием на ножах. Но ножа у меня с собой нет. Ты же тоже не носишь с собой алебарду? – старательно строя фразы в соответствии с дурацкой немецкой грамматикой и ставя глагол обязательно на второе место, заявил Паша. Попутно он успел подивиться тому, как ухитряются немцы понимать такие нелепые сооружения, ведь если переводить дословно получалось диковатое «Но я имею с собой нет совсем нож!»

– Она больше, чем нож. С ней неудобно ходить, – резонно возразил здоровяк-алебардьер.

– А нож у тебя есть? – тут же контратаковал Паша.

– Нож есть. Почему ты спросил? – удивился алебардщик.

– Так твой приятель меня обвинил в том, что я с ножом хожу. Как все русские.

– Это просто ему грустно. У меня есть девушка, и она ездит с нами на соревнования. А у него девушки нет. Это есть печально. А ты имеешь девушку? – старательно избегая скользкой темы, спросил «рекон».

Знал бы он, что эта тема еще более скользкая.

– Нет, сейчас не имею, – грустно признал печальный факт Паштет.

– Ты не думай, если ты альт, то мы к альтам относимся хорошо, у нас есть знакомые альты, – вдруг понес непонятную околесину алебардщик. И мечник кивнул.

– Не понимаю. Что такое «альт»? – удивился Паша.

– Альтернативная ориентация, – немного, в свою очередь, поразившись паштетской неграмотности, ответил «рекон».

– Это какая ориентация? Ты что ли меня в гомосексуалисты определил? – обиделся Паштет.

Немцы переглянулись несколько испуганно.

– Я не хотел тебя обидеть! – тут же заявил чуточку протрезвевший алебардьер. А Паша краешком мозга опять удивился тому, как странно лепят слова в предложении немцы, потому как, поддав, теперь приходилось с некоторым напрягом понимать, – как это так: «Я хотел нет тебя обидеть!»

– Мы совершенно толерантные! – подтвердил мечник, тоже несколько поспешно.

– И как, не тошнит? – съязвил Паша.

Немцы переглянулись. Определенно они напугались. Даже странно. Тут до Паши дошло, что у себя в Германии эти парни уже привыкли держать язык за зубами, потому как нетолерантность там карается быстро и просто. Никакой карьеры и никакой нормальной работы – марш в никчемушные маргиналы.

– Нет, я натурал. Просто с вашим чертовым феминизмом женщины сильно испортились. Расслабьтесь, – вы, как было сказано в начале нашей встречи, – в России. Здесь не надо быть толерантным черт знает к чему, можно иметь свое мнение и спокойно его высказывать, – свысока просветил гостей Паша.

– Мы можем тоже иметь свое мнение, – вздохнул алебардщик.

– Только держите его при себе. Говорить вслух нельзя? – подковырнул его Паштет.

Немцы переглянулись.

– Да, я знаю, у вас свободная страна. Полная свобода помалкивать. Не то, что тут в тоталитарной России. Вы сами натуралы? – вырвался на оперативный простор разрезвившийся Паша. «Реконы» осторожно кивнули, ожидая от Паши порции насмешек и провокаций, но тот, поглядев на постные рожи собеседников, решил не глумиться над убогими и сказал просто:

– Хорошие были раньше принципы у вас. Четыре "К".

Немцы не поняли.

– Küche, Kinder, Kleider, Kirche,[13] – напомнил им старый немецкий лозунг Павел. Он не то, чтоб был приверженцем этого самого лозунга, но кольнуть германцев хотелось. Другое дело, что самому ему попадались как на грех девицы, не умевшие готовить, что, по мнению Паши уже было грехом великим, да и в жизни имевшие странные цели. Последняя его знакомая была вроде неплохой девчонкой, но почему-то взявшей в голову, что для покорения мужчины надо быть стервой и вести себя по-свински, – до того была дурочка с адским гламуром в виде идеала. А перед той симпатичная, но упертая «динамщица», уверенная, что мужчины вокруг сделаны только для того, чтобы безвозмездно содержать ее, такую красивую и осчастливившую этот мир уже своим появлением в нем. Ну, то ли нормальные девушки ходили не по тем дорогам, что Паштет, то ли еще что. Хотя, спроси его кто, – «А что такое нормальная девушка?» – наверное, сразу бы и не ответил. Да и немецкий лозунг тоже как-то не годился. Кухня и дети – еще ладно, а вот платья и церковь уже как-то не дугу. Хотя верующие Паштету особо на пути не встречались, а всякие Свидетели Иеговы проходили под тем же разрядом, что и цыганки-гадалки, то есть – шарлатаны.

То, что девушка должна быть для глаза приятна, это было ясно. А вот дальше-то что? Что нужно, чтоб искра проскочила? Сам Паша на этот вроде бы простой вопрос ответить не мог, это было досадно. Тем более, что пока еще дела обстояли не так, как у безвестного шотландца в песне:

Мне нужна жена –

Лучше или хуже,

Лишь была бы женщиной,

Женщиной без мужа.

Толстая, худая –

Это всё равно,

Пусть уродом будет –

По ночам темно.

Тема оказалась животрепещущей. Про девушек заговорили с удовольствием и только иногда законопослушные свободные немцы жались и переглядывались, когда обладавший «русской рабской психологией» Паштет проезжался беспощадно по толерантности и феминизму, обличая и то и другое со страстью первых христиан.

«Черт! Чего это меня понесло-то?» – глянув на себя со стороны, удивился своей пылкости обычно флегматичный Паша. Но остановиться уже не мог. Ему даже нравилось заставлять собеседников вздрагивать, заявляя, что европейский феминизм есть дурь, и ведет к вымиранию без всяких войн. В принципе, немцы и сами отчасти были с этим согласны, только мечник буркнул про то, что видел фильм про женские русские штурмовые батальоны, так что, дескать, неизвестно, кто кого феминистичнее.

Паштет не нашелся, что сказать, фильм про женский штурмовой батальон не смотрел, историю того времени знал более чем смутно, потому педалировать не стал, зато попрекнул немцев, что ими баба верховодит. И тут попал в точку, своего канцлера оба «рекона» не любили, хотя и заметили, что она не поднимает налоги и потому «ручки домиком» командовать будет и дальше.

Сообразив, что речь идет о характерном для госпожи канцлерши жесте, Паша тут же рассказал обоим немцам, что на языке глухонемых такой жест означает «женский половой орган». Немцы удивленно подняли брови, переглянулись и как по команде заржали. Разговор после этого благополучно свалился из области политики к вечному.

– Есть масса простых способов узнать, что за девушка перед тобой, – уверенно заявил мечник.

– По эмблеме на щите, типу доспехов или по нашивкам на рукаве? – схохмил Паша, удивляясь самому себе.

– Если девушка имеет татуировки на крестце, то это означает «два коктейля и ее можно фиккен». Очень полезная маркировка. Я это проверял сам, – уточнил алебардьер.

– Да, это есть «tramp stamp»,[14] – деловито подтвердил пьяненький мечник.

– А если на лодыжке? – вспомнил Паштет пару знакомых девчонок из отдела.

– Это у нас называется «принцесса отважилась», – важно кивнул головой алебардьер.

– А на груди? – заинтересовался Паша.

– Это смелая девушка, и самоуверенная. Но не расчетливая. И то же на пузе. – Жаргонизм Паша не понял, потому алебардьер ткнул себя пальцем в пуп. Паша кивнул, догадавшись. – И то же – на заднице. Это плохо в перспективе.

– Почему?

– Пропорции рисунка со временем изменяются! – подмигнул мечник.

– А, понял, – кивнул отяжелевшей головой Паша и тут зазвонил его телефон.

Оказалось – беспокоит латник, волнующийся за состояние гостей. Он сумел освободиться от обуревавшей его работы и теперь хотел узнать, – где перехватить прибывших коллег? Пока выпивали за его здоровье и успехи латных мужчин, – прибыл и он сам.

Паша не очень хотел продолжать куролесить, с приятствием распрощался с публикой, и с радостью отправился домой, чуя некоторый перебор и усталость от того, что весь вечер говорил на чужом языке.

Утром не очень понял, что так гнусно дребезжит совсем рядом. С трудом разлепил глаза, кое-как нащупал мобильник. Удивился, услышав характерный голос тренера по ножевому бою.

– Доброе утро! – сказал Наваха.

«Чтоб тебя черти драли вприсядку!» – подумал злобно чугунноголовый спросонья Паштет, а вслух поздоровался вежливо.

– Вы отрабатывали на неделе, что я рекомендовал?

– Да, все как сказали, – прохрипел Паша.

– У меня освободилось время с 14.30. Если хотите – могу с вами позаниматься, – сказал тренер.

– Хорошо, буду, – сам себе опять же удивляясь, сказал Паштет.

– Добро, тогда – до встречи!

– Ага!

Ругаясь на самого себя, на вчерашний совершенно ненужный кутеж и на свое неуместное согласие тоже, Паштет, тем не менее, прибыл в срок в зал.

И оказалось, что с похмелья виртуозить ножом еще тяжелее. Взмок еще сильнее, чем в прошлый раз, вымотался за несколько раундов до полного умата, разозлился и на себя и на чертова Наваху, который юлой вертелся вокруг, нанося очень неприятные тычки в самые разные участки паштетова тела, которое внезапно оказалось очень большим.

Перерыв Паша встретил в некотором отупении, последний раунд он действовал уже на полуавтомате, не шибко соображая, что делает.

Опять тренер дышал ровно и говорил спокойным тоном, да и начал говорить не сразу, а только убедившись, что ученик постепенно восстановил частичную вменяемость.

– Однажды заезжий фехтовальщик вызвал на дуэль пьяного ежика. Тот дрался храбро, но вдруг забыл, как дышать и помер. Вы забывали дышать дважды – во втором раунде и в третьем тоже. Это всегда приводит к перегрузке и мышц и мозга. Итог сами видите.

– Вот надо было мне отказаться сегодня от тренировки, – пропыхтел угрюмо ученик.

– Если б мы занимались чистым фехтованием – то да. Потому что неспортивно. А так получилось очень удачно, вы наглядно убедились в том, что с похмелья – не боец. И что при этом не получается контролировать дыхание, и вы его, сами того не замечая, задерживали перед атакой, словно нырять собирались. Молчу о том, что поддавший, как правило, агрессивнее и неразумнее, что позволило мне сегодня нанести вам дополнительно не менее пяти тычков, которые вы не пропустили бы, будучи трезвым. Хотя при том замечу, что координация у вас стала лучше, пару раз вы меня чуть не задели.

– Чуть – это три километра по-китайски, – буркнул Паштет свою старую присловицу.

– Тем не менее, – не согласился тренер. И далее дотошно разобрал все Паштетовы ошибки, словно видеомагнитофон у него в голове встроен. Или видеорегистратор.

– Под занавес сегодняшнего занятия замечу два важных пункта. Первый: вы, похоже, занимались раньше борьбой? – скорее утвердительно, чем вопросительно заметил Наваха.

Паша кивнул. Было такое, хоть и очень недолго.

– Так вот, борьба и нож – несовместимы. Особенно при серьезном противнике. Вы даже если успеете провести захват – скорее всего не успеете довести до конца прием, как вас пропорют. Потому старайтесь про борьбу забыть вообще. У нас сейчас это получилось наглядно: вы попытались провести захват за руку – получили условно удар в лицо. И это я всерьез опасался его обозначать, потому как у нас тренаж и мне никак не хочется выбить вам глаз или даже оставить фуфел на вашем лице. А так вы получили бы удары в глаза, шею или грудь. Мало того, что вы забыли, что рука с ножом длиннее, чем просто рука, так еще и сами же подставились. Потом, в третьем раунде, попытались провести захват за ноги. Зачем? При переходе в партер враг успеет нанести вам несколько ударов – и упав тоже. А у вас руки будут заняты. Вы получили условно удар в сердце, но свободно я бы мог ударить и в шею, а при переходе в партер – несколько раз в бок. Забудьте про борьбу! Зарезано множество мастеров спорта по всяким видам борьбы. Даже в этом году уже убили члена сборной РФ по борьбе, изрешетив его моментально, – только в сердце две дырки было, не считая прочего.

– Ну, это уже перебор, – буркнул Паштет.

– Что перебор? – не понял Наваха.

– Да дырявить так.

– Это как раз признак профи. Человек – живучее животное и редко помирает от одного укола, тем более сразу. Это тоже распространенная ошибка – дескать, уколол – и успокойся, дело сделано. И за эту ошибку заплатили очень многие, когда вдруг оказалось, что «пораженный» противник продолжает бой, как ни в чем ни бывало. Даже с пробитым сердцем человек может еще пару сотен метров пробежать. Или пропороть ответно своей железякой пару раз. Не всегда, но случаи такие документально зафиксированы в большом количестве. Таком большом, что игнорировать никак не получается. Состояние аффекта, наркота, наконец, еще больше повышают устойчивость. Вам ведь без разницы – сдохнет ваш враг через полчаса или нет, если этот враг выпустил вам кишки, уже будучи раненым? Потому, если уж до ножевого боя дошло – одним уколом вы не ограничивайтесь. «Недорубленный лес вырастает» – сказал задолго до нас очень грамотный в резне человек. Теперь второе: добавлю, чтоб вы не пытались так лягаться ногами. Сегодня я вас «порезал» трижды, всякий раз, когда вы пытались меня пнуть. Максимум высоты для ударов ногой в ножевом бою – до колена. Никак не выше. И только как вспомогательное действо – для отвлечения внимания от удара. С пропоротой ногой или даже порезанной – вы уже не боец. Вы не боец – вам конец.

– Но вы-то наносите по одному удару? – подловил Паша учителя.

– Я обозначаю удары. Моя задача – научить вас, а не поломать вам ребра муляжом.

Тут Наваха усмехнулся и резиновый муляж замелькал в воздухе так стремительно, что Паша не смог сосчитать сколько раз резина проткнула воздух, очень было похоже на швейную машинку.

– Ну, на сегодня хватит. Продолжайте самоподготовку, свяжемся через неделю, – протянул руку тренер.

Паштет обреченно вздохнул и пожал своей потной лапой сухую ладошку Навахи.

[1] У реконструкторов и файтеров бугурт – вид массового заруба, турнир-стенка. Осуществляется в доспехах, со стальным оружием, большими отрядами «куча на кучу» и без всякого гуманизма. Бугурт символизирует негуманность, отчаянную отвагу и презрение к боли.

[2] Рагнарёк (Рагнарок, нем. Ragnarök) — в германо-скандинавской мифологии — гибель богов и всего мира, следующая за последней битвой между богами и хтоническими чудовищами.

[3] «Полный аптраган!» – колоритная фразочка, которую любят использовать в Башкирии. «Аптраган» здесь говорят вместо приевшихся «кошмар», «капец» и прочих синонимов всем известному нецензурному слову. Происходит от башкирского глагола «аптырарга». Переводится как «быть в затруднении, замешательстве, недоумении».

[4] «Пиво с русскими закусками – сушеной рыбой, раками и крендельками» (нем.).

[5] Кислые сливки, сметана (нем.).

[6] «Я оплачу!» (нем.).

[7] «Кулебяка, пирог, блины с икрой» (нем.).

[8] «Итальянская еда никудышная. Одно тесто! Пища бедных селян!» (нем.).

[9] «Официант этого не поймет! (не согласится!)» (нем.).

[10] «Это Россия!» (нем.).

[11] «Что такое «попаданец»? (нем.).

[12] «Вы не уважаете себя и свои традиции. Это – странно» (нем.).

[13] Кухня, дети, платье, церковь (нем.).

[14] «Штамп шлюхи».

Иллюстративное сопровождение:

https://author.today/post/235607

https://author.today/post/235490

https://author.today/post/154152

Глава 6. Конина конская и привычка к пальбе

Бугуртщик не обманул. Удивляясь самому себе, вскоре Паштет ехал на окраину города, где располагалась конюшня и тот, кто был не против быстро научить неофита основам работы с конями.

– Вот мало мне, дураку, всякого разного, так еще и хомут на шею и седло на это самое, – ворчал будущий попаданец, топоча по дороге с остатками старого асфальта. Попадавшиеся по дороге пару раз кучки навоза показывали, что идет он верным путем.

Наконец увидел и цель своего визита – худощавого парня, который возился с какими-то ремнями у входа в пошарпанное странноватое здание, которое, судя по запаху, не могло быть ничем иным, чем конюшней.

Поздоровались, познакомились. Парень невозмутимо предложил следовать за ним.

За конюшней, на выбитой копытами голой земле флегматично стояли два коня. Или лошади, черт их знает, как отличать. В животе у Паши немного похолодело – зверюшки эти были уже оседланы и явно готовы к поездке. Хотя сам Паштет был крупным и тяжелым, оба коня вызвали невольное уважение своими габаритами – здоровенные, на крепких ножищах, с мощными круглыми крупами. Явные тяжеловозы, никак не скаковые рысаки. Бегемоты, блин, а не лошади.

– Доводилось раньше совершать конные выездки? – светским тоном осведомился чертов лошадник.

– Нет, – признался Паша.

– Ладно. Садись, вон, на Марка, – и лошадник показал пальцем на того лошадя, что был покрупнее.

– Он – конь? – уточнил без пяти минут всадник.

– Точно. Конь, – признал факт конюх.

В кино посадка на коня выглядела совсем несложным делом, герои прям взлетали на коней птичкой, а тут, вблизи это как-то выглядело несколько иначе.

Сказать проще – сложно все это смотрелось. И седло показалось как-то высоковатым.

Конюх, увидев задержку, подошел поближе. Сунул в руку Паштету ремешки, что тянулись к конской башке. Перекинул повод на шею зверя. Конь стоял спокойно, как статуя.

– Левой рукой берешь за гриву, да, той рукой, что с поводом, чтобы правый повод был короче. Если с той стороны повод провиснет, лошадь может укусить. Марк не укусит, но лучше сразу учись правильно. Правой рукой бери за заднюю луку седла. Ногу в стремя. Не ту ногу, сам смотри, – ты ж так задом наперед сядешь. Эту, правильно. Носком в бок коню не упирайся, поймет неправильно. Нет, Марк поймет все верно, он опытный, все равно не упирайся. Подтягиваешься на руках и толчком в седло! Пошел!

Паштет рванулся ввысь, ощущая, что конюх неожиданно сильной рукой подпихнул его под зад, вовремя успел убрать правую руку и сел в удобное седло как-то вдруг и сразу. Сам удивился. Положение было очень непривычным, словно он оседлал широкую кушетку – так внушительно выглядела широченная спинища коня. И ноги раздвинулись непривычно широко. Наверное, если б на автоцистерну залез – так же вышло бы. Свесился с седла, половил ногой болтающееся на другой стороне стремя, поймал, наконец, почуял себя куда увереннее. Все-таки – опора под ногами.

– Держи! – конюх дал сомнительный прутик самого жалкого вида.

– Для чего?

– Управлять им будешь, – хмыкнул конюх и птичкой взлетел на свою животину.

Паштет осмотрел поданный жезл власти, потом глянул на здоровенную тушу под собой. Впечатление было странным – несопоставимые вещи вообще! Да этого конягу дрыном не проймешь, – а тут прутик.

– Поехали! – велел конюх, и его зверюга послушно тронулась с места.

– Поехали! – повторил Паша, чувствуя себя немного Гагариным.

Конь игнорировал приказ совершенно равнодушно.

– Шенкеля! – усмехнулся конюх.

– Что? – не понял Паша. Ну то есть слово он такое слыхал раньше, но что это – не знал.

– Дай ему шенкеля!

– Это как? Что такое?

– Твои ноги от колена до пятки. Пихни его пятками аккуратно.

Паштет так и сделал. Неожиданно громада под ним словно включилась, и мягко тронулась с места с тяжеловесной грацией пассажирского поезда.

– Эй, а у тебя тоже конь? – спросил новоявленный риттер инструктора.

– Лошадь, – ответил тот.

«И зачем я это спросил?» – подумал Паша, привыкая к своему новому положению.

Не спеша, проехали по дороге, на которой какой-то дачник уже исполнял функции навозного жука, собирая конские яблоки. Новорожденный всадник посмотрел на него сверху вниз и понял сразу смысл многих поговорок. Поневоле взгляд стал этакий высокомерный, «как с коня посмотрел». А ведь и впрямь с коня. И да, «пеший конному не товарищ» – это тоже сразу чувствовалось. Наглядно и очень убедительно.

Лошадка впереди вроде прибавила ходу и хоть и не бежала, а скорость прибавилась явно. Ну, да, пешком хрен поспеешь. И сидеть вроде вполне удобно, непривычно, но седло сделано с таким многовековым уважением к человеческой заднице, что как влитая разместилась. Куда там дурацким дизайнерским изыскам компьютерных кресел, в которых спину ломит уже через полчаса сидения. Марк без всяких понуканий припустил следом за своей напарницей, четко выдерживая курс и держась строго сзади лошадки. Паша даже получил возможность осматриваться по сторонам, любоваться ландшафтом, довольно унылым, окраинным, но все же. Нет, конечно, скорость маленькая, куда там машине, но вот проходимость впечатляет.

Свернули на тропинку. Копыта стали стучать глуше, земля гасила звук. Впечатлений масса и все необычные! И, черт возьми, это было приятно.

Тут Марк потянулся мордой к круглому крупу подруги и вроде как тяпнул ее зубами. Выглядело это рутинно и привычно, вероятно такое конь делал часто. А потом подобрался поближе и повторил. Кобыла как-то привычно фыркнула и лениво, словно бы по обязанности, взбрыкнула, не то, чтоб стараясь лягнуть коня, а как-то так, опять же «работая по протоколу». Совершенно неожиданно для Паши мощное копыто с подковой, показавшееся здоровенным, как суповая тарелка, мелькнуло совсем рядом с его коленом. Вроде бы и не зацепило, но почти сразу стало саднить. Глянул, штаны целые, только чуточку сухой пылью запачкались, самую малость, а вот ощущение словно ссадило таки кожу изрядно. Тут Паштета охолонуло, потому что только через минутку до него дошло, что простые соседские забавы этих лошадей и коней могли бы ему обойтись куда как дорого, например – разбитым коленом. Пролетевшая мимо подкова была настолько весома и впечатляюща, что понимание различия в мощи между человеком и могучим животным заставило сжаться сердце в опоздавшем страхе.

Потянул уздечку на себя. Конь отнесся к этому движению совершенно наплевательски, явно желая продолжить игривые забавы. Натянул узду посильнее, сильно сомневаясь в том, что такое воздействие поможет. Больно уж очевидна была противостоящая мощь – громадная башка, могучая шеища. И тоненькие ремешки в куда как менее мускулистых руках.

Конь, тем не менее, застопорился, как-то покосился не очень хорошо. Запоминающе. Некоторое время шел как должно, но как только трава вокруг тропинки стала погуще, коняга встал как вкопанный и стал с аппетитом щипать что посочнее. Паша стал не очень решительно пихать этими самыми шенкелями, то есть пятками, дергать за уздечку и вежливо уговаривать зверюгу. Тот неохотно оторвался от травы и потопал, не спеша, определенно делая одолжение, дальше, дожевывая свисающую из пасти траву. Паша не мог понять, как с вложенным в пасть железным мундштуком, конь так аппетитно жевал как заведенный.

И как только дожевал – тут же опять встал стоймя. Следующие полчаса ехидный конюх, посмеиваясь, наблюдал за титанической борьбой наездника со стихийными силами природы. Эта битва совершенно вымотала Паштета. И теперь он понимал, что чертов конь – не только бессловесная скотина, но и, будь он неладен, вполне себе личность со своим характером, своими привычками и даже – со своим чувством юмора. Во всяком случае, определенно с иронией конь периодически посматривал на седока. Удавалось ненадолго отрывать его от пиршества, но идти, как положено, зверь никак не хотел. То есть, вроде как и повиновался, но так, что Паштет не мог точно сказать, кто все-же верховодит в этой ситуации? Он – конем или наоборот?

– Простая штука. Либо ты управляешь – либо тобой управляют. И никак не иначе. Либо ты себя чуешь главным – и он тоже это сразу почует, – либо ты себя недостоин. И тогда никакой власти у тебя не будет. Прутиком попробуй. Только не сильно. Больно лупить не надо. Обозначь себя, – сказал лошадник.

Паша вздохнул. Громадность и своеволие коня производило на него подавляющее впечатление. Размер явно имеет значение. А эта животина - как конь на памятнике Александру Третьему. Тот - с памятника - еще и постройнее может.

– Соберись. И давай - велел конюх.

Тут конь потянулся к особо привлекательному на его взгляд пук травы и пройдя по краешку канавы, мягко перевалил через канаву, отчего Пашу сильно мотануло в седле и весьма пугануло дополнительно. Пугануло, – но и разозлило. Осторожно шлепнул прутом по необъятной заднице Марка. Конь покосился вопросительно.

– Вот нечего тебе жрать тут! Пошел, Марк, пошел! – и потянул узду. Помедлив пару секунд, получив еще раз по крупу прутиком (честно говоря, Паша подумал, что сам бы от такого прутика ничего бы не ощутил) и к радости всадника зверь таки пошел куда надо. Еще раза три он явно проверял – не получится ли все-таки повернуть по-своему? Паштет был на стреме и всякий раз пресекал неповиновение все более и более решительно, удивляясь тому, что конь повинуется такому жалкому средству воздействия, как никудышный прутик. Устал, как будто не на коне ездил, а мешки тяжеленные таскал на горку.

Доехав до уютного местечка с травой вполне съедобного вида, конюх спрыгнул со своей лошадки, пустив ее пастись. Паштет постарался слезть с седла по возможности так же ловко, но получилось не очень. Впрочем, все-таки слез, и не упал, и не запутался в узде или стременах. Марк тут же присоединился к подружке, захрумкали аппетитно.

– Мундштук не мешает? – удивился Паша.

– А там беззубый край челюсти. Спереди резцы, сзади жевательные, так что вполне жуют. Как впечатления?

– Мощь! И он явно сам что-то думает.

– А то ж! Голова-то, вон, какая большая. В первый раз на коне?

– Да. Действительно – на коне, – засмеялся Паша.

– Всерьез учиться хочешь? – деловито осведомился конюх.

– Не получится. Переезжаю скоро – в довольно глуховатые места. Там, возможно, придется на лошадях ездить, так не хочется быть совсем уж дебилом пахоруким. Потому хочется быть хотя бы в общих чертах уметь. И кормить, и поить, и запрягать. Я прекрасно понимаю сам, что толком моментально не научишься, как всякое серьезное дело все в тонкостях важно. Дьявол всегда в деталях.

– Это ж где такой конский рай?

– Извини, пока сказать не могу. Ну, так как, будешь меня обучать?

– Будешь работать – сам научишься. Помогу, конечно, мало нас, лошадников. Так, глядишь, больше будет.

Странное это было ощущение – опять вроде как попадаешь в какую-то новую стаю.

То, что начал возиться с ножевым боем, сблизило с этими бугуртщиками, стали вроде как почти за своего держать, теперь вот видно с лошадниками одним мирром мазан будешь. Ну, или чем иным пахнуть, но за своего все равно примут. Запах-то от лошадок был сильный и терпкий. И что-то такое из забытых прошлых времен этот запах будоражил. Только Паштет не мог понять – то ли от предков-пахарей, то ли конников это стучалось из памяти. Но точно чуял – запах лошадиный знаком издавна. И вообще – странно это все было, и незнакомо вроде, и что-то этакое ощущалось, что как раз таки – знакомое, но здорово забытое. Притом - приятное, дружелюбное и не пойми с чего - успокаивающее.

– Только ты имей в виду, что работать придется много, а я не так чтоб видный эксперт в конном деле. Потому научишься, конечно, чему-то, но все равно особо не рассчитывай, что станешь опытным наездником, – лошадки разные, у всех свой характер, потому, если на спокойной коняшке ты все отработаешь – и повороты, и прыжки, и преодоление препятствий, то лошадка строгая, а уж тем более капризная – вполне может тебе и гадость устроить, и покалечить даже. Держи ухо востро, когда незнакомая особь попалась. А то полетишь стремглав, а лететь – сам видел – высоко! Да и укусить может, и лягнуть. И то и другое – не сахар, можешь мне поверить, – раздумчиво сказал конюх.

На обратном пути Паштет уже приноровился к управлению конем, выбрал лучший алгоритм действия уздой, пятками, которые как оказалось, носили гордое название «шенкеля» и – как крайнее средство воздействия – прутиком. Судя по реакции коня прутик он воспринимал как крайнее средство недовольства всадника. Видимо так воспринимал, – что дальше только на колбасу могут пустить, и Марк перестал чудить, шел ровно, а в конце даже и припустил следом за побежавшей к конюшне подружкой. Не галопом, но вполне себе рысью. И странное было ощущение – вроде как автомашина и быстрее и мощнее, но в ровном беге четвероногого была своя прелесть, почему-то управление одной живой лошадиной силой как-то впечатляло больше, чем десятками механических ЛС. Даже и непривычно. Все-таки металл не передавал ощущения мощи так, как живое существо, бугрившееся переливавшимися под гладкой шкурой мускулами. Может быть потому, что тут речь шла о живом создании, со своими хотелками и своим разумом?

Обучение уходу началось сразу с места в карьер – и снимать седло пришлось, и разбираться с упряжью, которая оказалась после вдумчивого разбора как раз таки очень продуманной и не так чтоб и сложной. Главное было понять – для чего тот или иной ремешок или железячка нужны. И получалось, что все устроено очень и очень разумно и выверенно. Вылизано за тысячелетия, пока кони были единственным средством и передвижения, и работы, и боя. В пир, в мир и в драку. Тут Паштету пришло в голову, что были и всякие экзотические верблюды, и буйволы, и слоны, но все равно и по количеству, и по широте применения все же лошадки крыли всех, даже и осликов.

Дома не без опаски спустил штаны и полюбовался на красивую ссадину с корочкой запекшейся крови на колене и на покрасневшие места на икрах, намятые ремнями стремян. Стало совершенно ясно – чего это всадники обычно сапоги носят. Решил, что будет теперь тоже сапоги брать.

Как ни удивило это Паштета, – а возиться с животинами ему понравилось. Конечно, кони-лошади были великоваты, поневоле внушая уважение просто даже размерами, но, в общем, принцип ухода был такой же, как с кошкой или собакой – вовремя кормить, вовремя поить, смотреть, чтоб не заболели и обязательно выгуливать каждый день. Не хомячок, не комнатная собачка, а все равно – домашняя живность. Именно – домашняя. Теплые, симпатичные и, как быстро убедился – дружелюбные. За несколько дней Паша узнал всех, кто был в конюшне, весьма небольшой, к слову. Скоро Паштета стали узнавать и другие обитатели конюшни, с тем же Марком, хитрым и себе не уме конем, у Паштета отношения наладились довольно быстро, но все-таки скотинка не упускала момента лишний раз проверить седока. И как только Паша появлялся рядом, Марк начинал принюхиваться и шарить носом по его карманам – обычно Паша приносил ему пару кусков хлеба с солью.

И опять же удивляло, как деликатно и вежливо конь брал подарок с ладони. И губищи у него были теплыми и мягкими. Хотя и предупредил конюх, что видал он разок, как злая кобылица неосторожному человечку напрочь отхватила одним махом три пальца на руке, и Паша это учел, но у старины Марка явно не было таких гнусных привычек. И хлебушек он любил, хряпал его с явным удовольствием, и подношений ждал с нетерпением. Как только видел Паштета, так начинал волноваться и даже как-то подхрюкивать от нетерпения.

На прогулку кони-лошади шли с охотой, точно так же как живущие в тесных квартирах собаки. Разве что собак не надо было седлать и взнуздывать, а так – похоже. По часам у Паши получалось совсем затычно, работа, ножевой бой, конная езда – съедали почти все время. Но с другой стороны он был даже рад, что попал в такую быстрину, некогда было думать о всяком ненужном. Он словно лыжник на трамплине уже стартанул и набирал скорость.

Потому, когда один из новых приятелей сказал, что нашел для Паштета, всем говорившего о том, что не против был бы подкачать скилл «Стрельба» и поднять уровень знаний по огнестрельному оружию, подходящего человека, – Паштет даже не сразу решил, радоваться ему или нет.

Потом все же решил, что радоваться – стоит. В конце концов – всякое лыко в строку, а лишними навыки не бывают. И карман знания не тянут, и есть они не просят. Разве что вот по деньгам может получиться совсем печально, потому как пару раз было дело посещал Паша с приятелями тиры и стоимость одного выстрела печально удивила его, хотя и прикольно было попробовать стрельбу из нескольких пистолетов, о которых только читал или в кино видел.

На встречу со стрелками выбирался не без опаски и немного робея. Паштет вообще был не слишком общительным человеком, и знакомство с новыми людьми его всегда напрягало, а тут ожидалась куча народу.

Единственный, кто чуток был Паше известен – один из бугуртщиков, флегматичный рыхловатый парень, скорее уже даже – мужчина, который, как его охарактеризовал сосватавший немцев латник, был феноменом в рукопашке и валил противника на счет раз.

По внешнему виду этого никак сказать было нельзя, но и не доверять причин не было. Вот он и подобрал Паштета в свою довольно трепанную машину в условленном месте.

Паша чувствовал себя не в своей тарелке, потому как на вопрос «А что с собой брать?» ему было сказано, что – ничего. И с деньгами чтоб не суетился, расчет будет после и закладывать штаны и последнюю рубашку в ломбард пока не надо.

Ехали довольно долго, выкатились за город, потом осторожно ползли по совершенно раскардаченной дороге, когда водитель увидел несколько стоящих по обочинам машин, заметил сухо:

– Во, наши уже здесь. Ну, у кого клиренс не как у танка.

Вытащил из машинки пару оружейных чехлов, мешок с углем, еще какой-то сильно трепанный рюкзак и мотнул головой, показывая, куда идти. Впрочем, Паша уже и сам догадался, потому как услыхал выстрелы неподалеку.

Оказалось, что приехали на армейский стрелковый полигон, где видно и сами вояки стреляли, во всяком случае гильз было под ногами полно, самых разных. Бугуртщик потопал к кучке мужчин, пристроившихся с максимальным комфортом с краешка огневого рубежа. Пашу удивило, что народу было немного – кроме этой компашки еще человека четыре, двое детей и пара собак. Огневой рубеж, да и сам полигон выглядел довольно мусорно, видно было, что тут использовали в виде мишеней все, что угодно и это самое «все что угодно» разносилось в щепы и мелкие дрызги, независимо от того – то ли это манекен из магазина, фанерная мишень или старый монитор от компа. На огневом рубеже лежали автопокрышки для стрельбы с упора, имелся даже импровизированный стол и старая школьная парта – на ней как раз раскладывал свой арсенал высокий и тощий седоватый мужчина с бородкой клинышком. Рядом стояли и спорили двое похожих по силуэту грузных обладателей тугих животиков, свидетельствовавших о том, что их носители очень сильно не дураки в плане покушать. Остальные, посмеивались, готовясь к стрельбе и возясь со своим оружием и разными прибамбасами к нему.

Подошли. Бугуртщик представил публике Паштета, познакомил, но Паша тут же от волнения забыл и перепутал кого и как зовут, тем более, что новые знакомцы были большей частью в возрасте за 45, ну, за исключением самого стрелка-бугуртщика и пары других человек.

– А шашлык – дело такое... Всяк его сделать может и всяк по-своему норовит, – продолжил прерванную беседу один из полноватых мужчин. При этом он довольно споро набивал патронами рамочные обоймы.

– Ой, не надо вот... Залил уксусом. Зажарил и захавал, – буркнул парень с перебитым носом, ухитряющийся при этом выглядеть даже как-то и беззащитно и невинно, хотя как раз в этот момент он ловко пихал патрончики в нормальные такие магазины автомата Калашникова, – Паша с такими дело имел в армии, сразу узнал.

– Уксус, уксус... В вине мариновать надо, причем в белом! – фыркнул тощий седоватый. У него к удивлению Паштета была навороченная снайперка с сошками, и он что-то сверял по каким-то таблицам.

– Не-е-ет, в молодом красном лучше, – возразил второй обладатель тугого пузика. Впрочем было видно, что он подвижный, ловкий и животень ему никак не мешает. Был он весь какой-то ладный, несмотря на округлые формы, – и глаза живые, внимательные и насмешливые, и бородка аккуратная, только в отличие от такой же эспаньолки, что украшала морщинистую физию худого мужика, у толстячка седина была аккуратно размещена по краям, а у тощего шла посередине.

– Какой уксус? Какое вино? Лимон! Только лимон! – безаппеляционно заявил привезший Пашу парень.

– Да ладно! Это вы в кефире не мариновали! – донеслось сбоку.

– Зачем кефир? – театрально удивился второй спорщик, белобрысый и с первого взгляда неповоротливый, хотя, если присмотреться, – становилось очевидным, что движения у него точные и выверенные. А вот бороды у него видимо не было принципиально.

– Уксус, только нужно в хересном уксусе, ну, на худой конец – в бальзамическом.

– Что? Портить нежную свинину уксусом? – искренне огорчился обладатель эспаньолки.

– А кто говорил о ней, о свинине вашей? Баранина, почечная часть, перемежая добротными кругляшами помидоров-баклажанов и лука... – завел самозабвенно, словно муэдзин свою песнь белобрысый любитель покушать.

– Да я тебя за свиную шейку и такие слова о ней самого на шашлык пущу! И без кетчупа съем! – возопил парень с перебитым носом.

– Кетчуп? Да вы что, с такой мнимой понарошкой мясо кушать? «Огонек» из помидоров и чесночка! – твердо заявил стрелок-бугуртщик. Он уже достал из чехлов свои пушки – как оказалось, явно нарезные винтовки, причем странного вида.

– Во тупистень, какой «огонек» еще, только сацебели, в него еще настоящей аджички! – мурлыкнул белобрысый.

– И – кьянти запить! – усмехнулся тощий снайпер.

– Ну, вот и видно, что в шашлыках вы немного смыслите! Какое такое кьянти? Триппу им запивайте, ее чудно готовят во Флоренции у рынка Сан-Амброджио, там и кьянти место, а тут надо вино могучее, полнотелое, пахнущее деревней и – да! – навозом, и обязательно – грузинское! – победоносно заявил белобрысый. Паштет удивился, блондин никак не походил на грузина.

– Александрули? – ехидно подначил тощий.

– Да подите вы со своим Александрули! «Хванчкара», только настоящая, которой и нет вовсе ныне, «Хванчкара» может сочетаться... – свирепо возразил блондин. Даже покраснел.

– Да ладно, а то с водочкой плохо? – ласково спросил обладатель второй испаньолки.

– Зачем водка, когда есть чача? – искренне удивился светловолосый.

– Хе-хе-хе... А вы пробовали ассорти из мяса, почек и печени? Только их надо разное время готовить, ибо печенка пересохнет, пока вы мясо доведете! Да? А не хотите ребрышки? Телячьи, или свиные? Их можно и пластом сразу готовить, а можно и по отдельности. В остреньком маринаде выдержать, таком, что руки потом, после его приготовления, час отмывать надо в семи водах, и – с имбирем чуть-чуть и мускатом! – с видом наносящего добивающий удар рыцаря спросил худощавый снайпер, причем его седоватая бороденка встопорщилась как-то особенно азартно. Удивительно, но ведя такой аппетитный спор, он успевал настраивать свою винтовку, причем делал это с видом музыканта, готовящего тщательнейшим образом свою скрипку к важному выступлению.

– Ай, не морочьте мне голову! Лучше нет шашлыка из осетрины, когда вот час назад это бревно еще плавало, и вот оно, сокровище Ахтубы, уже готово, с Ахтубинскими же помидорами, а там – арбуз, и дынька чарджоусская, и вот к нему – точно водочку надо! – не поддался второй носитель бородки в стиле кардинала Ришелье.

– Не-е-е, чисто осетр – жирно больно, надо налимчиком или сомом перемежать... – заявил ранее помалкивавший квадратного вида мужчина.

– С ума сошел? Шашлык из сома? Он болотом пахнет! Куриная грудка, шпигованная копченым салом! Это еще куда ни шло, – горячо возразил парень с перебитым носом.

– Ты мне еще крысьих хвостов предложи, дикарь! – заразительно рассмеялся обладатель эспаньолки.

– Ладно вам трепаться, я готов! Кто еще не? – сказал отрезвляюще тощий снайпер.

– Да собственно все готовы, как там соседи?

Блондин, повернувшись к тем людям, что постреливали неподалеку, довольно громко, но очень вежливым тоном спросил:

– Уважаемые, вы не против, если мы поставим мишени?

– Ага, мы сами сейчас тоже собирались! – донеслось оттуда.

– Человек на поле! – трубно возгласил блондин.

К удивлению Паштета мишени выставляли – кто какие придумал, и кто чего хотел. Снайпер ушел дальше всех и, недолго повозившись, поставил привезенный с собой фанерный щит с бумажной нормальной мишенькой, только навороченной какой-то. Бугуртщик и парень с перебитым носом на 100 метров стали вешать обычные надувные шарики, тут же попутно их надувая, и припахав к этому делу и Пашу. Толстяки что-то выставляли чуток дальше – метров на 300, вроде как ставя пустые картонные коробки с мишеньками попроще. Остальные, не очень запомнившиеся пока Паше, тоже копались на разных рубежах. А соседи, лупившие до того из охотничьих ружей, – корячили что-то всего метрах в 50-ти от линии огня, вроде как расставляя в ряд пустые пластиковые жбаны из под всяких антифризов и автомасел.

Ну, полный разброд и шатания!

Земля под ногами была густо загажена всевозможными огрызками, щепками, обрывками, битым стеклом и кусками даже и не пойми чего – чисто помойка, правда, видно было, что тут все-таки прибирали, кучами не лежало, но ходить босиком явно не стоило. Все носило следы постоянного огневого воздействия, даже сама поверхность земли исчеркана была длинными царапинами – от пуль, как догадался Паша. Мертвая такая земля, убитая постоянным роем пуль, картечи и всего, чего угодно, – попадались и шарики от «резиноплюев», и контейнеры от пуль охотничьих ружей, да и дырки в валяющихся обломках были категорически разными.

Вернулись на огневой рубеж, терпеливо подождали пока с поля ушли все.

– Все вернулись? – крикнул соседям блондин.

– Все! – донеслось оттуда.

– В поле никого? Стрельбище под огнем!!!

Забабахали выстрелы. Что удивило Пашу – они на слух были разными, не врал Лёха.

– Ты вроде как старым оружием интересовался? – спросил его бугуртщик.

– Ну, да, – признал Паша, поглядывая на лежащие винтовки.

– Тогда вот, гляди, – это заслуженные экземпляры. У меня вот эта – «манлихер». А у Хоря – «маузер» и мосинская. Это стрелок, – бугуртщик кивнул в сторону соседа, того самого, с перебитым носом и романтическими карими глазенками.

– А эта? – показал пальцем Паша на очень маленькую и аккуратную винтовочку.

– Это мелкашка, «зброевка».

– Фигасе! Это что ли та самая манлихеровина из Швейка? – удивился Паша, приняв в руки выглядевшую весьма заслуженно винтовку. Даже, пожалуй, карабинчик, ладный, короткоствольный, особенно если сравнить с «трехлинейкой», лежавшей на том же брезенте.

Бугуртщик поморщился незаметно. Потом с неохотой признал:

– Ну, не совсем, чтоб швейковская. Эта – с модификацией 30-го года. Так что они все три, в общем, по Второй мировой скорее. Хотя и в Первой принимали участие почти такими же. Модификация сути не меняла.

Парень, со странной кличкой (или фамилией) Хорь в это время закончил лупить очередями от живота веером из обычного нормального такого «калашникова», и тоже включился в разговор.

– Никогда болтовых винтовок в руках не держал?

– Не, только «калаш» в армии. К слову, – вроде как автоматическое оружие к продаже запрещено? Я в смысле – ты сейчас очередями поливал. И почему – болтовых?

Стрелки переглянулись. Потом темноглазый ответил привычным тоном матерого учителя:

– Этот «калаш» – охотничий, самозарядный, полуавтомат, извиняюсь за выражение. Просто, если умело держать его в руках, в нем просыпается голос автоматических предков. Немножко при стрельбе тянешь одной рукой вперед, а второй нажимаешь на спуск, отдача помогает, так что – оно само. А болтовые – так это обозначение для простоты взято у англов. У тех такой не самозарядный принцип называется коротко «bolt action rifle», а если правильно говорить по-нашему, то получается длиннее «винтовка с продольно-скользящим затвором». Очень длинно. К тому же не все винтовки – болтовые, винтовальная резьба в стволах еще во времена стрельцов была, фитилем поджигалось.

И лектор тут же ловко показал на примере, как затвор у мосинской винтовки действительно скользит и действительно – продольно.

– Обращению с оружием вас в армии учили? – спросил стрелок-бугуртщик Паштета.

Паша кивнул, привычно оттарабанив запомнившееся:

– Никогда не направлять оружие на других людей, носить так, чтоб ствол смотрел либо в небо, либо в землю и всегда относиться к оружию, словно оно заряжено. Ну, кроме боевой обстановки, конечно, когда стрелять по людям надо.

– Добро! – оценил Пашины познания стрелок-бугуртщик, и дал неофиту странную стальную пачку с пятью патронами.

– Ишь, австрийские, а на наши похожи. Точь в точь, как к станковому, – заметил Паштет.

– Это перестволенное оружие, охотничье. И патрон действительно – наш. Вон у него «маузер» тоже такой переверченный, только патрон от «ремингтона», – вздохнув, просветил ученика стрелок-бугуртщик.

Паша не стал уточнять, как это – перестволенное, ствол у винтовки в его руках выглядел вполне родным, не приделанным новым. Да и клеймо в виде большой буквы «S» как-то говорило, что ствол – старый. И оно очень хорошо сочеталось с клеймом на казенной части «Steyr M95».

Хотя сама идея ему была понятна – казенник, значит высверливается, канал ствола под новый калибр и все такое. «Манлихер» в руках выглядел забавно – со старомодной старательностью сделанный, видно – на века, с офигенным запасом прочности – и захочешь, так хрен сломаешь.

– Винтовочка легендарная, – с почтением, как о богатой тетушке, отозвался Хорь. Впрочем, Паше показалось, что толика ехидства в этих словах была.

– Да, выпускалась миллионами, была на вооружении у не самой хилой страны – как никак одна из четырех европейских империй, – кивнул простодушный стрелок-бугуртщик. Жестами показал, как вставлять рамку с патронами. Приказал закрыть затвор, толкнув его вперед. Усилия это потребовало довольно большого, к удивлению Паши, хотя сам карабин был по весу не тяжелее «калаша».

– Попробуй для начала из позиции для стрельбы стоя! Приклад прижми покрепче. Отдача будет не как у «калаша». Крепче прижми. Целься. Пли!

Спуск у винтовки оказался тоже туговат и, несмотря на смешную дистанцию, пуля не зацепила синий шарик, старательно надутый до того мощными усилиями Паштета. В плечо же двинуло резко и сильно, если б не вжал приклад – точно бы синяком разжился.

– Впечатляет? – не без гордости за свое оружие спросил стрелок-бугуртщик.

– Ага! – признал очевидное Паштет.

– Ну, давай, затвор на себя!

Паша рванул рукоятку с круглым шариком на конце и гильза блеснула, кувыркаясь на солнце. Проводил ее взглядом.

– Заряжай! Целься! Приклад прочнее! Пли!

В шарик удалось попасть пятой пулей. Черт, сложно как! И руки вроде крепкие и качался, – а ствол болтается в воздухе, восьмерки выписывает, да еще и дыхание мешает. В армии стрелял с упора, куда проще было. Показал стрелку-бугуртщику, что патроны кончились.

– Рамку подбери, – сказал хозяин винтовки.

– Какую? – удивился Паша.

– От патронов. Вон у ноги лежит, – ткнул пальцем вниз.

Паштет поглядел, – и впрямь, та самая рамка, в которой были патрики сейчас поблескивала на земле под ногами. Поднял, обдул. Черт ее знает, как она туда попала, – сверху точно не выскакивала. Перевернул карабин «пузом» вверх, с удивлением увидел дырку в магазинной коробке, аккурат под рамку.

– Особенности системы «манлихер», – кивнул головой владелец карабина.

– Однако! Спасибо, порадовался. Сколько должен?

– Угольками сочтемся, – усмехнулся бугуртщик, заботливо забирая свой заслуженный и легендарный «манлихер».

– Из «маузера» и «мосинки» будешь стрелять? Или сначала по старой памяти – «калаш»? – спросил Хорь.

– Если можно – то с удовольствием, – согласился Паша.

– Это не совсем «калаш», скорее – калашоид на базе АК-74 и называется «Сайга», – менторски поправил парень с перебитым носом.

– Хоть горшком назови, – согласился Паша вежливо. Получил пару картонных пачек патронов и хорошо знакомые еще по армии магазины. Стал набивать, стараясь, чтобы выглядело не слишком неловко. Давно не занимался такой работой. Уронил патрон на землю, засмущался.

– Не спеши, навык он не сразу возвращается, – посоветовал стрелок-бугуртщик, посматривающий через плечо набивальщика.

– Знал бы – взял бы с собой разгрузку, у нас магазинчик неподалеку, там как раз такими торгуют, – попытался съехать с темы Паштет.

– А зачем разгрузка здесь, извиняюсь за выражение? – удивился Хорь.

– Для антуражу, – растерялся Паша.

– Ну, разве что. Она ж для того, чтоб на ходу можно было автомат почистить или магазины пустые набить. А здесь-то санаторий, мы же не в боевых условиях, – ласково глянул карими глазами на потеющего Паштета Хорь.

– Это как в смысле? У нас разгрузок вообще не было, старые подсумки выдавали, на поясе таскали. Они когда с набитыми магазинами тянут не по-детски, – ответил будущий попаданец.

– Полные магазины в подсумок или разгрузку суют горловиной вниз. Тогда шанс попадания туда всякой грязи резко ниже, наоборот еще и высыплется. А пустые горловиной вверх так, чтобы левой рукой было удобно на ходу туда дощелкивать. Патрон в левой руке капсюлем вперед. Когда пустой набил, переворачиваешь его. По возможности – в самое удобное место для добивания на ходу перекладываешь опять пустой. Немного тренажа – получается, как семечки лузгать, – пояснил парень с перебитым носом, а Паше показалось, что этот худенький штукарь не так прост, как кажется с первого взгляда.

Очередями пострелять таки не вышло, два магазина Паша отстрелял в быстром темпе, – один стоя, другой с колена, снайпером себя не показал, но вроде и попал несколько раз, – теперь на поле шариков не осталось и бугуртщик, сидя неподалеку, изображал из себя ветродуя, накачивая горячим дыханием очередную партию обреченных резиноизделий. Надутые запихивал в зеленый мешок для строительного мусора, и они там шевелились, словно кролики.

Видимо, остальные тоже посшибали все подручные мишени. Поперекликались и, убедившись в том, что никто уже не целит в поле, – опять пошли обновить цели.

– Готов к труду и обороне? – усмехнулся Хорь.

– Ага, – бодро ответил Паштет.

И получил в руки следующий карабин – немецкий. При этом ему показалось, что бугуртщик дважды обрадовался – и тому, что его машину смерти оценил высоко посторонний чел, и тому, что стрелять больше из нее он не будет. Даже странно. Жалко ему что ли? Так ведь договорились, что заплатит!

– Можешь потом еще у меня из мелкашки пострелять, когда плечо ухайдакаешь, – великодушно заявил он Паштету.

«Маузер» оказался тяжел. Смотрелся солидно. Но как ни пытался Паштет дергать на себя затвор, – тот не открывался. Да и вообще странно.

– Рукоять сначала вверх и потом на себя, – посоветовал сбоку Хорь.

С поворотом ручки затвор и впрямь открылся мягко и уступчиво. Со странным звуком «чак-чклак». Патрончики сначала не хотели лезть в маслянисто поблескивающее нутро, потом, – когда хозяин винтовки показал как, – уместились отлично. Загнал патрон в ствол, примерился стоя, бахнул. Хорошая отдачка! Тут вспомнил, что как раз из такого Лёха завалил недобитого фрица, точнее – чеха из военизированной рабочей организации труда. Уже с другим чувством долбанул по оставшемуся шарику и разнес его последней пулей. Странное все-таки это ощущение – мощного огнестрела в руках. Странное – но приятное!

– К «мосе» у меня патронов побольше, да и подешевле они, – заметил с намеком Хорь, и Паштет, положив с уважением маузеровский девайс на брезент, принял в руки знакомую по многим фильмам русскую винтовку. Уже с пониманием довернул гнутую ручку со старомодным полированным шариком, удобно лежащим в ладони и открыл затвор.

– Погоди, я сейчас в казенник баллистолом прысну, а то подраздуло его, гильзы пучит и выбрасывает плохо, заедает, – заметил хозяин, и впрямь брызгая струей из маленького баллончика в пустой пока ствол. Странно запахло, вроде как травой какой-то.

– Это как то есть? – опешил Паштет. Он был почему-то уверен, что оружие, ну, может и не вечное, но хрен сломается, если по нему танк не проедет. А тут – у «мосинки»! – ствол раздуло! У неубиваемой советской винтовки!

Те, кто стояли рядом уставились на наивного юношу с немалым удивлением.

– Оружие – инструмент нежный, заботиться о нем надо все время, а с дурной головы можно, сам знаешь, сломать все что угодно! – поучительно сказал стрелок-бугуртщик.

– «Мося» выпуска 1942 года, вполне могла даже и повоевать, заслуженная, так что черт ее знает, сколько из нее тысяч патронов выпустили, особенно, если стреляли всякие балбесы, извиняюсь за выражение. Но ты не боись, – ствол не порвет, стреляй на здоровье! Потому что – «мося», – уверенно заметил Хорь и шмыгнул со значением носиком.

Винтовочка отработала на пять, правда иногда начинала капризничать, тогда в горячий казенник впрыскивал хозяин порцию баллистола, и гильзы вылетали без проблем. Паштет уже просек в общих чертах устройство этого оружия. Просто и гениально, ничего не скажешь. Спросил только – что это за баллистол такой?

– Лекарство от винтовочного заикания. Шучу. Оружейное масло. Правда, если у тебя самого царапины всякие и ссадины, а другого лекарства нет, можно попрыскать и баллистолом. Почему-то помогает. Проверяли.

Паштет не поверил сказанному в полной мере, но потом все-таки почитал, что на баллончике пишут. Оказалось, что в состав и впрямь входит спирт. Не врал Хорь.

За это время несколько раз публика дружно вываливалась на поле, меняя мишени и все прочее, что им мишенями служило. Оставалось только удивляться тому, что люди ухитрялись ставить под пули. Во всяком случае, хрустнувшая под ногами и расплющенная микроволновка не шибко поразила Пашу. Ему, уже не удивляющему на этом странном стрельбище почти ничему, только было странно пока, что разномастные люди с самым разным оружием работали, не мешая друг другу. Об этом он и сказал стоящим рядом на рубеже бугуртщику и Хорю. Типа «вооруженные люди – вежливые люди»!

Те, не сговариваясь, заржали, словно кони. На смех подошел и полноватый мужичок – тот, что с эспаньолкой седатой по краям. Спросил – о чем смех? И засмеялся заливисто сам, как только ответили. Паштет почувствовал себя совсем нелепо.

– Вы не обижайтесь, – заметил ему примирительно владелец эспаньолки: – но это ходульная глупость. Такое могут ляпнуть только те, кто оружие в мужском коллективе не носил вообще. И в руках ствол не держал.

– Идиоту хоть оружие дай, хоть в машину посади, – он идиотом так и останется. Только с оружием и в машине, – нравоучительно заметил стрелок-бугуртщик. Ему явно нравилось изрекать весомые сентенции, но, судя по повеселевшим глазам его братьев по оружию, они к этому привыкли и относились чуточку иронично.

– Нам просто повезло с вменяемыми соседями сегодня. Были бы тут лампасные козаки... – продолжил парень с перебитым носом и грустными глазами.

– Буэ! – кривляясь, рыгнул стрелок-бугуртщик.

– Или «знатоки тактической стрельбы», извиняюсь за выражение, – продолжил Хорь.

– Буэ! – хором отозвались двое других стрелков.

– Тогда бы ты посмотрел, что такое вежливость вооруженных, – закончил хозяин «моси» и «маузера».

– А в чем невежливость-то? И кто эти тобой перечисленные? – удивился опять Паштет.

– Ну, вот, например, надули мы шарики. Сходили, разместили. Вернулись, а по ним, глядь, – соседушки вовсю из своих дробовиков шпарят. Им, вишь, влом было шарики купить, влом надувать, влом ноги топтать и развешивать. «А чо, вам жалко что ли?» И мудилы, которые «тактической стрельбой» увлекаются, – это вообще кошмар и ужас нерожденного. Взяли себе в башку, что они умельцы и такое разводят, что так и ждешь, что в спину пулю влепят, – зло сказал Хорь.

– Ну, лампасные они вообще те еще стрелки, – отозвался владелец эспаньолки.

– Погоди, видал я казаков, – вменяемые были, – сказал бугуртщик.

– А их тут несколько компаний приезжают. Те, что в камуфле и горках – те нормальные.

– Это у которых парень в каске? – уточнил шапочный приятель Паштета.

– Ага. А те, что тут со всеми своими лампасами до плеч и орденами до пупа – вот те – да, угар и содомия! И даже, извиняюсь за выражение, чуточку гоморра, – кивнул Хорь.

– Да, слушал я их болтовню. Редкостные дегенераты. Все мечты – только о том, чтоб занять какой-нибудь важный пост, получать деньги мешками и ничего не делать при этом. Сладкие сны и влажные мечты. Хотя, что-то человеческое в них еще осталось, – на запах жарящегося мяса они оглядывались, было такое, – заметил, посмеиваясь, хозяин эспаньолки.

– Кстати, Влад, можешь Паше дать отстрелять пару-тройку патронов из «светы»? – спросил бородатого стрелок-бугуртщик.

– Почему нет, – пожал плечами тот.

– Давай, Паштет, пользуйся случаем. СВТ-40 такая же легенда, как мой «Манлихер» или ружья Хоря, – поощрил приятеля любитель махать тупым железом.

– Я заплачу! – тут же сказал Паша.

– Сочтемся, – махнул рукой человек с эспаньолкой. Видно было, что он гордится своей самозарядкой и будет не против послушать комплименты в ее адрес.

Винтовка была на вид более, чем оригинальной, – с дульным тормозом и разными дырочками, выглядевшими словно орнаментальное украшение: на цилиндре дульного компенсатора – словно жаберные щели акул, на стальной накладке ствола – кругленькие, а на деревянной – длинненькие. Была она какая-то многодельная, но с определенной надежной красотой, а Паша уже не раз слыхал, что хорошее оружие – еще и выглядит симпатично, так что эта «света» скорее всего и была тем самым хорошим оружием. Правда, доводилось читать раньше, что, дескать, эти СВТ были капризны, клинили намертво все время и вообще были адским проклятием для своих хозяев. Многие писатели такое писали. Об этом он вежливо владельца винтовки и спросил, стараясь, чтобы тот не разозлился за такое поругание своей любимицы. Хозяин не разозлился, привычно как-то вздохнул и спросил:

– Надолго псу красное яйцо? Если дураку дать стеклянный член – он и вещь поломает, и руки порежет, и глаз себе выколет, – слыхали такое изречение? Эта «света» попрочнее стекла, но у человека малограмотного, и не имевшего дела с механизмами, – а таких в РККА было большинство, – она, ясно дело, будет работать плохо. Посадите неграмотного неумеху на трактор и спросите его потом – надежна ли машина? Ну, когда он из речки выплывет, куда бедный агрегат загонит. Много чего услышите. В морской пехоте и по ту сторону – в войсках СС – эта винтовка была очень популярна и отлично до конца войны провоевала. Шведы ее передрали целиком, практически как есть, и приняли на вооружение, – до середины 60-х годов прошлого века АГ-42 у них на вооружении стояла. ФН-ФАЛ – чистый плагиат со «Светы». И опять же немецкие самозарядки того времени во всем хуже, да и пресловутый «Гаранд» тоже уступает, особенно по боевым качествам. Одно то, как он во время боя звякает, когда патроны в магазине кончаются, сообщая всем вокруг, что солдат сейчас безоружен, – уже феерия!

– Просто доводилось читать, – повиноватился Паштет.

– Характерно для нашей прЭссы писать то, о чем не знаешь, но с апломбом. Смазывать надо вовремя, чистить и не кидать, куда попало. А большая часть заеданий «ужасных и намертво» от банального нарушения заряжания магазинов. Видите у патрона рант? – спросил владелец «светки» и эспаньолки, показывая Паштету задок гильзы.

– Вижу, – признал очевидное Паша, глядя на аккуратный выступ по краю.

– Так вот, патроны в магазине должны лежать так, чтоб верхний не цеплял рантом нижний. Рант нижнего должен стоять за рантом верхнего. Всего-навсего. А если насовать, как попало, и у нижнего рант поставить вперед, – ясно дело, зацепится, уткнется и заест. К слову, если это понимать, – то минута делов исправить.

– Ну, да, слышал, что наши патроны с рантом плохие были. Рант – это вообще устарелое дело, выточка лучше, – блеснул знаниями будущий попаданец. Тут же понял, что поторопился вылезать с экспертным мнением.

– Тьфу. Меньше читайте ихспертов. С рантом патроны приняты не у самых дурных армий были – во Франции, в Австро-Венгрии, не только в России. И там, и там есть плюсы и есть минусы. С рантом, например, патрон устойчивее к загрязнению, если хотите знать. Ладно, стрелять будете? – обрезал спор тот, кого называли Владом.

– Буду. С удовольствием! А регулировать ничего не надо? Я просто слыхал, что по разной погоде – разные положения газового регулятора надо ставить, – заикнулся Паштет, отлично помня, что дьявол всегда в деталях и нюансах. Вчера как раз получил выволочку, что не заметил прилипшего к потнику овсяного зернышка, и за пару часов выездки эта ерундовина натерла коню спину.

– У меня на тройке стоит. Кучность не так, чтобы очень, зато ест любые патроны. Хорь, дай пару штук барнаульских. Вот, глядите, заряжать можно по одному, а можно – из обойм. Для быстроты. Открываем затвор, и вот так...

Влад спецом напихал в магазин разных патронов – и медные были, и покрытые серым лаком, и пара вообще каких-то полежавших, тускло-латунных.

– Пару крайних шаров бахну? – спросил хозяин эспаньолки у Хоря и его соседа.

– Да не вопрос, – кивнули те.

И владелец СВТ быстро и четко разнес оба шарика, причем остальные пули взбили сухую землю там же, где шарики эти были только что.

– Очень полезное свойство – всеядность, не каждая самозарядка будет нормально работать при разных патронах, – учтиво заметил Хорь, наблюдавший за мастер-классом.

Паштет кивнул. Потом, волнуясь и потея, получил в руки «светку». К его удивлению она оказалась такой же по весу, как «мосинка», хотя по виду была тяжелее и массивнее. Не очень складно набил патроны в магазин. А стрелять оказалось не так, чтоб сложно, и отдача оказалась совсем слабой. Посильнее, чем у «калаша», но несравнимо с «маузером». И почему-то самозарядка показалась стрелку… живой что ли... Вот «калашников» лупил очередями и это было незаметно как-то, поливаешь и ничего такого. А тут физически ощущалось, как внутренние механизмы винтовки работают, взаимодействуют и действительно – она сама заряжает... Странное было ощущение. Вот как сравнить паровоз и электричку.

– Теплый ламповый звук, – сказал Паша.

И хозяин эспаньолки кивнул, улыбаясь.

А Паштет решил, что в 1941 году неплохо бы такую штуку заполучить. И потому, как человек основательный, стал задавать вопросы про тонкости стрельбы из «светки». Все оказалось не так, чтоб сложно, секретов каких-то не оказалось, а вот тонкостей было полно. Самая корявая тонкость была в том, что магазины, оказывается, были невзаимозаменяемыми. Как и диски к ППШ и ППД. После такой короткой, но внятной лекции, уважительного отношения к СВТ добавилось.

Опять поменяли мишени. Паша поймал себя на мысли, что ему очень нравится тут, на стрельбище. И тяжесть старого оружия в руках, и запах пороха и масла, – и компания тоже пришлась по душе. Вздохнул тяжело, с этим бы оружием – да туда, в начало войны.

Между тем сухопарый снайпер стал сворачивать свою дальнобойную артиллерию и неспешно засобирался в тыл. Несколько человек из стрелявших тоже стали упаковывать оружие. Паштет глянул на часы, – ого, оказывается времени прошло уже немало! А ведь и тени переместились и солнце по небу хорошо катанулось.

– Пора бы уже и пообедать! – с намеком заявил приятель-бугуртщик. Не сказать, чтоб он уже в нетерпении рыл землю копытом, но определенно поглядывал туда, где вился ароматный дымок.

– Ну, вообще, да... - поддержал и хозяин седоватой эспаньолки и самозарядки.

– Понравилось? - спросил деловитый Хорь.

– Очень! – искренне ответил Паша. Стоявшие рядом заулыбались. – Сколько я должен?

– Да вообще-то не те деньги, – усмехнулся хозяин «Светы».

– Я понимаю. Но мне очень понравились эти стрельбы, и я бы был рад еще пострелять. А вам будет неинтересно меня возить, такого красивого халявщика. Опять же вам возни с чисткой стволов. Потому лучше бы мне заплатить сейчас, – чтоб позвали потом, – несколько комковато озвучил Паша свои мысли.

Стоящие рядом переглянулись, пожали плечами, потом озвучили совершенно смешные суммы. Удивленный Паштет получил, в общем, не шибко нужную информацию о стоимости патронов и больше всего его удивило, что патрон к «маузеру» оказался впятеро дороже патрона к «мосинке», а патрон к «калашу» стоил ровно столько же, сколь и мелкашечный.

– О, Гоша приехал! – заметил тем временем прищурившийся Хорь.

– Грозился, что вот-вот «Дегтярева» купит. Интересно, купил или нет?

– «Дегтярева»? – удивился Паштет.

– Ну, да. «Охотничье ружье» такое – «Дегтярев пехотный», в девичестве – ручной пулемет Дегтярева. Впрочем, сейчас даже станковые «максимы» продают как охотничье оружие, так что не очень удивляет, разве что кусачей ценой. А ППШ этот фанатик уже себе купил. Пошли, спросим, как успехи в приобретательстве и накопительстве.

– Вот «охотничий» ДШК я бы купил, – мечтательно заявил Хорь.

– Вам только волю дай, вы тут же счетверенками зенитными «охотничьими» обзаведетесь, – усмехнулся хозяин «светки».

Новоприбывший тем временем поспешно шел на рубеж стрельбы, поглядывая при этом и на весьма понятные занятия по созданию шашлыков. Уже и дымок поднимался. Поздоровкались, поручкались.

Оказалось, что ДП еще не куплен. Огорченный Хорь, не медля, ушел туда, где уже дымились мангалы и вроде как собирался большой стол в виде брезента на земле – в тыловых районах стрельбища. Большая часть стрелков уже хлопотала там.

А к ППШ патронов было всего десяток. Но их как раз дали Паштету отстрелять, что он с радостью и сделал. Заодно подумав, что ППШ ему нравится никак не меньше СВТ – отдача мизерная, нежная, бьет машинка точно, хотя когда взял старинный агрегат в руки удивился его громоздкости и весу. «Калаш» в этом плане выглядел выигрышнее.

Черт возьми, Паштету захотелось иметь оружие! Вот реально – руки зачесались. Беда была только в том, что ему все понравилось, из чего он сегодня стрелял, и выбрать лучшее было почему-то очень сложно.

Иллюстративный материал:

https://author.today/post/235772