Паруса над Забвением

Глава 1

—ПАРУСА НАД ЗАБВЕНИЕМ—

“Кого море выбрало, тому уже не сойти на берег прежним.

Каждый возвращается из него кем-то другим — или не возвращается вовсе”( старинная морская английская поговорка).

Глава 1. Баловень судьбы

Олег Ефимов пришёл в себя не от звука будильника и не от лучей солнца, а от настойчивого, давящего сигнала собственного тела. Потребность облегчить мочевой пузырь была острой и не терпящей отлагательств. Если бы не этот физиологический императив, он, вероятно, продолжал бы беспробудно спать в объятиях тяжелого, вязкого забытья. С трудом оторвав голову от подушки, Олег нащупал босыми ногами холодный пол. В висках пульсировало, словно там работали маленькие отбойные молотки. Сонно шаркая, добрёл до туалета, нащупал выключатель и моргнул от резкого света. Там рядом с унитазом блаженно спал какой-то чувак на каком была надета пёстрая “гавайка” и плавки с пальмами. Рядом лежала пустая бутылка из под “Текилы". Олег мутным взглядом смотрел на него пока мочился в унитаз вспоминая, как звать этого парня и как он здесь оказался? Но в голове были сплошные провалы. Вернувшись назад в комнату он недовольно нахмурился, потому что она напоминала поле боя после битвы титанов алкоголя. Повсюду валялись пустые стеклянные бутылки, смятые пивные банки, упаковки из под сигарет и липкие одноразовые стаканы. Разноцветная бумажная мишура, словно праздничный серпантин после карнавала, укрывала пол пёстрым ковром. По центру возвышался стол. Еще вчера здесь громоздилась батарея из водки, джина, текилы и гор закусок. Сейчас же на столешнице, покрытой пятнами и крошками, сиротливо стояли недопитые бутылки и гора грязной посуды. На большом кожаном диване, переплетясь конечностями, спали вповалку три человека: две девушки и парень, укутанные в ту же цветную мишуру, словно в коконы. В глубоком кресле, запрокинув голову, храпел еще один тип — весь в татуировках, с массивной серьгой в ухе. Олег присмотрелся, и обрывки памяти начали всплывать, как пузырьки в бокале.

— Макс... — прохрипел он, узнавая парня в кресле.

А на диване, значит, Марк, Валентина и Анджела. Точно. Вчера они отмечали здесь, на его даче, его двадцать третий день рождения.

— Чёрт, как же раскалывается голова, — простонал Олег, массируя виски. Первой мыслью было похмелиться пивом, но где его взять в этом хаосе? Он повернулся к своей большой круглой кровати. На другом конце, плотно завернувшись в одеяло, спала какая-то девица. Лица не было видно, только прядь светлых волос выбилась наружу. "А это ещё кто?" — пронеслось в голове. Её, как и того типа в туалете, он точно не мог вспомнить по имени. "Мда, вечеринка удалась на славу, — подумал он с горькой иронией. — Так погуляли, что я ровным счётом ничего не помню. Надеюсь, родители не заявятся раньше времени" .На прикроватной тумбочке он заметил мятую банку пива. Внутри ещё плескалась жидкость. Не задумываясь, схватил её и влил в себя содержимое. Надежда на облегчение рухнула мгновенно: пиво было выдохшимся, теплым и отдавало металлом. Стало только противнее. Взгляд упал на двух литровую бутылку "Пепси" , стоявшую на краю стола. Она была нетронутой, запотевшей. С трудом свинтив крышку дрожащими пальцами, Олег жадно припал к горлышку. Он пил так быстро, что половина сладкой газировки вместе с пеной полилась ему на подбородок и грудь. Пузырьки газа ударили в нос, вызвав приступ кашля. Он закашлялся, слёзы выступили на глазах. Появилось небольшое облегчение, но голова всё ещё была тяжёлой, словно налитой свинцом, но мир вокруг перестал плыть, и жизнь медленно, со скрипом, начала возвращаться в тело. Мобильный телефон завибрировал в кармане его джинсов. Был звонок от матери, он недовольно скривился и сбросил вызов, но она упорно продолжала названивать пока он не взял трубку и хрипло ответил:

—Алло?!

— Олежек, ты почему мои звонки игноришь? Где ты сейчас?

— Ма, что ты хочешь от меня?

— Ничего, просто хотела тебя предупредить, что если ты снова закатил вечеринку на нашей с отцом даче и соседи будут жаловаться на тебя, то имей ввиду, что это был последний раз, когда мы разрешили тебе там отмечать,что либо.

— Короче ма, ты позвонила мне с утра, чтобы мозг начать выносить своими нравоучениями? Я на эту дачу имею те же права, что и вы— так что хватит уже мне впаривать эту чушь. А на соседей я ложил болт, пусть смотрят за собой и мне похер на их мнение. У меня был день рождения и как хочу так его и отмечаю.

— Ладно сынка, не злись и не повышай голос на мать. Мы с отцом послезавтра возвращаемся из Таиланда, убери свой свинарник к нашему приезду и получишь от нас сюрприз к дню рождения.

— Ой, да ладно, чем вы меня можете там удивить?

— Не будь занудой. Мы с папой стараемся для тебя, будь хоть немного за это благодарен нам.

Олег сбросил звонок, не дослушав, и с раздражением кинул телефон на кровать. Аппарат мягко утонул в простынях, пахнущих дорогим парфюмом и вчерашним алкоголем. Он провёл ладонью по лицу, взлохматил волосы и тяжело выдохнул. “Сюрприз…” — усмехнулся он.

Сюрпризы у родителей всегда были одинаковые: машина поновее, карта с увеличенным лимитом, путёвка, часы, квартира “на перспективу”. Вещи, которые не нужно было заслуживать — они просто появлялись, как фон его жизни, как само собой разумеющееся. Он накинул на себя с пола валяющуюся там футболку — фирменную, с логотипом, которая стоила как месячная зарплата какого-нибудь офисного планктона — и прошёл на кухню. Огромное пространство, дизайнерская мебель, кофемашина за несколько тысяч евро, винный шкаф, в котором бутылки стояли стройными рядами, будто солдаты на параде. Всё это ему не принадлежало — и в то же время принадлежало полностью. Родительская дача была для него не домом, а декорацией. Очередной площадкой для веселья. Он включил музыку — что-то модное, электронное, ритмичное — и полез в холодильник. Там, среди аккуратно расставленных остатков контейнеров с едой, приготовленной прислугой, обнаружилось нетронутое никем холодное пиво. Олег открыл банку, сделал длинный глоток и прикрыл глаза. Жизнь снова становилась терпимой.

Так проходили его дни — и ночи. Клубы, бары, закрытые вечеринки, яхты друзей отца, квартиры, где никогда не спрашивали: “А кто ты такой?” Его знали по фамилии. Ефимов. Этого было достаточно. Сын того самого Ефимова — девелопера, инвестора, человека, чьё имя мелькало в деловых новостях и шёпотом произносилось в нужных кабинетах.

Олег нигде толком не работал. Когда-то числился “консультантом” в одной из отцовских фирм, потом “креативным менеджером” в другой, но дальше визиток дело не шло. Деньги капали регулярно, будто по расписанию, и он даже не задумывался — откуда и зачем. Они просто были.

Девушки появлялись и исчезали так же легко. Сегодня — Лиза с дерзкой улыбкой и коротким платьем, завтра — Алина с большими глазами и разговорами “о чувствах”, послезавтра — вообще кто-то без имени, оставивший после себя только след помады на стакане, чужой запах на подушке и использованный презерватив под кроватью. Он не врал им — просто не обещал ничего. Да и они, в глубине души, всё понимали. Олег Ефимов не был тем, с кем строят планы. Он был тем, с кем прожигают ночь. Иногда, правда, на него накатывала скука. Глухая, вязкая, как туман. Она приходила под утро, когда музыка стихала, гости расходились, а дом вдруг становился слишком большим и слишком пустым. Тогда он открывал очередную бутылку, листал контакты в телефоне и набирал первый попавшийся номер. Лишь бы не оставаться одному. Лишь бы не думать. Учёба? Он числился в престижном вузе, где появлялся раз в месяц — ровно настолько, чтобы его не отчислили. Преподаватели смотрели сквозь пальцы, одногруппники завидовали, а он сам не видел в этом никакого смысла. Будущее было чем-то размытым и ненужным. Оно всё равно “как-нибудь устроится”. Он стоял посреди кухни с банкой пива в руке и смотрел в панорамное окно на аккуратный участок, бассейн, шезлонги, дорогие машины во дворе. Баловень судьбы—так его однажды назвал знакомый отца — с усмешкой, в которой было больше правды, чем комплимента. Олег ухмыльнулся своему отражению в стекле. Жизнь была лёгкой. Слишком лёгкой, чтобы задумываться, что когда-нибудь ветер может смениться — и эти беззаботные паруса вдруг унесут совсем не туда.

Глава 2

Глава 2. “Сюрприз” ко дню рождения

Дача опустела только к вечеру. Гости расползались медленно, кто с мутным взглядом, кто с наспех собранным рюкзаком, кто, наоборот, слишком бодро, словно алкоголь в нём лишь подогрел внутренний мотор. Олег никого не провожал — просто лежал на диване и смотрел, как чужие силуэты исчезают за калиткой.

— Ефим, ты живой вообще? — Макс тот самый с татуировками, завис в дверях, почёсывая шею.

— Почти, — не открывая глаз, ответил Олег. — Дверь прикрой.

Макс хмыкнул, но спорить не стал. Машина заурчала, хлопнула калитка — и дом окончательно погрузился в тишину. Непривычную. Давящую.

На следующий день Олег проснулся уже в городе — в своей квартире, куда его, как выяснилось, отвёз личный водитель отца. Он долго сидел на краю кровати, глядя на идеально чистый пол и стеклянную стену с видом на город. Квартира была похожа на музей: кругом стерильная чистота, в которой не задерживался ни запах жизни, ни звук шагов — словно здесь давно никто не жил, а лишь изредка заходили проверить, не нарушено ли равновесие между порядком и пустотой. Здесь сейчас был только он сам — и странное чувство, будто кто-то аккуратно стёр пару дней из жизни. Заказал себе пиццу и пиво через приложение, идти куда-то было лень. Пролистал ленту соцсетей, машинально поставил лайки, даже не вчитываясь в чужие посты. Чужие лица, чужие улыбки, те же самые вечеринки на фото — всё это было похоже на плохо зацикленный фильм. После обеда немного поспав он поехал в клуб. Не потому что хотел — просто потому что не знал, куда ещё девать время.

— Олег! — радостно выкрикнула Лера, администратор, — мы тебя вчера обсуждали, кстати.

— Надеюсь, ничего криминального?

— Да брось, — она наклонилась ближе, — ты у нас почти как талисман. Где ты — там движ. Движ был. Громкий, дорогой, пустой. За столом сменялись лица, напитки, шутки. Кто-то рассказывал про новый бизнес-проект, кто-то — про поездку в Дубай, кто-то — про очередной разрыв. Олег слушал вполуха, отвечал автоматически, словно заранее знал все реплики. Вечером ему позвонил отец.

— Здравствуй, сын.

— Привет, — Олег сразу напрягся.

— Мы завтра к вечеру будем дома. Надеюсь, ты привёл дачу в порядок.

— Ну… более-менее.

— Олег, — голос отца стал холоднее, — я хочу, чтобы ты наконец повзрослел. Пора уже браться за ум и определиться со своим будущим.

Пауза повисла тяжёлая.

— И ещё, — продолжил отец, — мы с мамой приготовили тебе подарок. Семейный.

— Это её идея?

— Наша. Мы подумали, что редко в последнее время бываем вместе. Нам нужно стать ближе, мы ведь одна семья. Короче, через три дня летим втроём на Карибы. Представляешь: неделя в самом лучшем отеле. Я уже зафрахтовал в аренду роскошную яхту. Три дня будем плавать в открытом море. Морская рыбалка, купание в самом сердце Карибского моря, дайвинг к затонувшим кораблям на дне, изысканная морская кухня…Ммм, никакой Таиланд не сравнится с этим. Ну как, ты рад?

Олег усмехнулся.

— Романтика.

— Это не обсуждается, — отрезал отец, услышав в его голосе сарказм.— Ты едешь. Маме это важно. И если ты снова решишь “заняться своими делами”, вместо поездки с нами— можешь забыть о деньгах. Надолго. Связь оборвалась.

Олег небрежно кинул телефон рядом и посмотрел на бокал с виски. Карибы, яхта, море… Всё это звучало как реклама, в которую не хотелось верить. Он уже собирался допить и заказать ещё, но вдруг поймал себя на странной мысли: а ведь он почти не бывал в открытом море. Так, пляжи, курорты, бассейны — всё безопасное, контролируемое, без настоящей глубины. На следующий день с утра он всё же поехал на дачу. Неохотно, с ощущением, будто его тянут за шиворот в чужую жизнь. Дом был вылизан до стерильности. Олег понял это ещё с порога — по запаху. Лёгкий, химически-чистый аромат дорогих моющих средств, тот самый, что всегда появлялся после визита клининговой службы. Ни следа вчерашнего хаоса, ни мишуры, ни пятен на полу, ни бутылок, спрятанных под диваном. Будто его двадцать третий день рождения просто вычеркнули из реальности.

— Красота, — пробормотал он себе под нос. — Хоть кино снимай, хорошо хватило ума нанять клининговую компанию, чтобы они тут всё убрали.

Он бросил ключи на стол, прошёлся по комнатам, открыл холодильник. Там стояли аккуратно расставленные контейнеры с подписями: «лосось», «паста», «салат». Всё, как всегда. Забота без участия. Комфорт без тепла. Родители, как и обещали вернулись ближе к вечеру. Мать появилась первой — загорелая, отдохнувшая, с тем особым выражением лица, которое у неё всегда было после путешествий: смесь радости и желания немедленно поделиться ею с сыном.

— Олежек! — она обняла его, уткнувшись носом в плечо. — Господи, как ты вырос…

— Мам, мне вообще-то двадцать три, — усмехнулся он, но объятия не отверг.

Отец вошёл следом. Высокий, подтянутый, в лёгкой рубашке и дорогих лоферах. Он кивнул сыну, словно партнёру по переговорам.

— С прошедшим днём рождения, — сказал он спокойно.

— Спасибо, — ответил Олег и тут же добавил: — Соседи, если что, не жаловались.

— Я знаю, — отец посмотрел на него внимательно. — Но это не значит, что так будет всегда.

За ужином говорили о пустяках. О погоде в Таиланде, о новом проекте отца, о том, что в городе снова пробки. Олег ел молча, иногда кивал, иногда отпускал шутки. По традиции родители привезли ему разных сувенирных безделушек, показали фото-видео, где они побывали. Он стоически делал вид, что ему жутко интересно слушать их разговоры про то как они ездили на слонах, о национальных традициях каких они узнали, о еде какую они пробовали— хотя на деле ему было всё равно и его мысли были далеко отсюда. Внутри было ощущение, будто он сидит на спектакле, который давно знает наизусть. После десерта мать встала и, слегка волнуясь, сказала:

— Ну… теперь можно и подарок.

Отец достал из портфеля плотный конверт и положил его на стол.

— Вот путёвка. Неделя, всё включено.

Олег открыл конверт, пробежал глазами по датам, маршруту, названию яхты. Всё было продумано до мелочей. Слишком идеально.

— И это есть ваш сюрприз? — он поднял взгляд.

— Это попытка, —мама попыталась душевно улыбнуться. — Побыть всем вместе, как когда-то дружной семьёй.

Олег откинулся на спинку стула.

— Мам, вы серьёзно думаете, что море и закаты что-то изменят?

— А ты серьёзно думаешь, что всё и так нормально? — резко вмешался отец.

Повисла пауза.

— Я живу так, как хочу, — сказал Олег. — И никого не трогаю.

— Ты живёшь так, как тебе позволяют, — холодно ответил отец. — Это разные вещи.

Мать нервно сжала салфетку.

— Олег, мы не требуем многого…

— Да? — он усмехнулся. — Тогда зачем этот ультиматум с деньгами?

Отец медленно поднялся.

— Потому что иначе ты вообще не слышишь. Ты плывёшь по течению, сын. И однажды тебя вынесет туда, откуда не возвращаются.

Олег хотел что-то сказать, но передумал. Он встал, забрал конверт.

— Ладно. Я поеду. Ради мамы…Но только не требуйте от меня, чтобы я стал пай-мальчиком для вас.

Ночью он долго не мог уснуть. Стоял у окна, смотрел на тёмное небо и ловил себя на странном беспокойстве. Будто впереди — не просто поездка, а что-то большее. Что-то, что уже вышло ему навстречу — как ветер, который сначала почти не ощущаешь, а потом он внезапно рвёт паруса. Лёжа в темноте, вспоминал своё детство. Частные школы, водители, охрана. Ощущение, что всё уже решено за тебя. Он рано понял, что стараться не обязательно. Всё равно подстрахуют. Всё равно вытащат. Ему вспомнился первый алкоголь — дорогой коньяк из отцовского бара. Первая машина — подарок “за хорошее поведение”. Первый скандал — замятый одним звонком.

И первая пустота, которая появилась где-то между этими событиями и с каждым годом какая становилась всё глубже.

Он снова подошёл к окну. Вдалеке блестела вода бассейна, отражая луну. Вода была спокойной. Послушной. Не такой, как настоящее море.

— Карибы… — пробормотал он. — Ну что ж съездим, порадую их…А в душе по прежнему плескалась тоска. Это было было странно со стороны для непосвящённого человека, какой бы удивился тому, что у 23 летнего бездельника, какой имеет всё, что хочет от жизни внезапно появилась тоска. Но он действительно пресытился уже этой жизнью и его сложно было чем-то удивить.

В дверь его спальни, кто-то тихо постучал, вошла мама.

— Олежек, ты не спишь?

— Сплю мама.

— Слушай, я бы хотела поговорить насчёт этой поездки…

— Ма, я ведь дал вам с отцом своё “добро", что ещё от меня нужно?

— Не сердись, но мы с папой действительно хотим наладить с тобой семейные отношения, как когда-то. Мы решили, что эта совместная поездка поможет нам найти с тобой точки соприкосновения и потом три дня на яхте в открытом море, ты ведь никогда не бывал в открытом море, говорят Карибское море удивительно красивое, а подводный мир разнообразен. Мы будем ловить рыбу, купаться, загорать, проводить по семейному вечера втроём, будем разговаривать по душам…

— Так я не понял вы хотите увидеть экзотику, или меня лечить будете своими разговорами про семью, быт и прочую хрень? Если так, то я пожалуй откажусь от этой поездки, даже под угрозой не получить от вас ни копейки денег. Я не хочу, чтобы мне 24 часа, 7 дней в неделю вы лили в уши дерьмо про то как меня любите, как печётесь о моём будущем и тому подобной хрени. Мне 23 года, я самодостаточный человек и хочу жить, как мне хочется. И да, хрен с ним я съезжу с вами на Карибы, чтобы потешить ваше раздутое эго, потому что прекрасно понимаю, что вам на самом деле наплевать на меня, вы никогда не хотели посмотреть, что меня волнует внутри, откупаясь от меня деньгами и подарками, но сейчас время ушло и ваши попытки склеить разбитую чашку ни к чему не приведут.

— Олежек, перестань так говорить. Как ты можешь думать так о нас с отцом? Мы для тебя не чужие люди и очень тебя любим… Ладно, я вижу у тебя сегодня нет настроения разговаривать на эту тему, поэтому вернёмся к нашему разговору позже. Доброй ночи, сын!— Она вышла тихо прикрыв за собою дверь. А Олег оставшись один, почувствовал ненависть к себе, к родителям и окружающему его миру— он не понимал до конца причину, но это было уже и не важно.

Глава 3

Глава 3. Начало забвения.

До вылёта оставалось четыре дня. Олег убивал эти дни привычно — будто стирал ластиком, не оставляя следов. В первый вечер он встретился с давней подругой Настей. Они виделись уже месяца три — ровно настолько, чтобы не называть это отношениями, но и не считать случайностью. Настя была удобной: красивая, неглупая, без лишних вопросов. Она знала, когда смеяться, а когда молчать. Они сидели в полутёмном баре на Патриках. Музыка была слишком громкой, разговор — слишком предсказуемым.

— Ты куда-то в последнее время всё время пропадаешь, — сказала она, крутя в пальцах трубочку от коктейля.

— Да? — Олег лениво пожал плечами.

— Угу. Раньше ты писал и звонил чаще.

— Наверное, взрослею, — усмехнулся он.

Она посмотрела на него внимательно.

— Ты всегда так шутишь, когда не хочешь говорить правду.

Он сделал глоток виски.

— Через пару дней улетаю.

— Куда?

— На Карибы. С родителями.

Настя удивлённо приподняла брови.

— С родителями? Ты же их… не особо.

— Это мягко сказано.

Она улыбнулась, но в глазах мелькнуло что-то настороженное.

— Значит, это серьёзно…

— Нет, — спокойно ответил он.—Это очередная хотелка моих родителей какие захотели сделать мне такой вот сюрприз. Отец поставил ультиматум: или я еду и не расстраиваю мать, или он лишит меня всех денег. Он до сих пор думает, что может манипулировать мною деньгами.

Они замолчали. Потом она сказала:

— Ты когда-нибудь думал, что они просто не умеют по-другому?

— Нет, — резко. — Я думал, что им удобно так, как есть.

Настя качнула головой, у неё на этот счёт было своё мнение, но предпочла оставить его при себе и не стала спорить. Она давно поняла: спорить с Олегом о семье — всё равно что ковырять старую рану. Он либо закрывался, либо злился ещё больше. Ночь они провели вместе. Как всегда — хорошо. И как всегда — пусто. На следующий день он заехал к Максу. Старый друг, был ему почти, как брат — один из немногих, с кем можно было говорить без маски.

— Карибы? — Макс присвистнул. — Это ж мечта любого.

— Мечта не моя.

— Что опять отец хочет помириться с тобой?

— Типа того, но я не очень в это верю.

Макс закурил, открыл окно.

— Слушай, а ты никогда не думал просто… уйти?

— В каком смысле?

— Не физически конечно, а начать что-то своё. Ведь у тебя есть образование, ты бы мог открыть свою контору.

Олег усмехнулся.

— А зачем? Чтобы доказать, что я могу? Кому? Ему?

Макс помолчал.

— Ты всё время живёшь ему назло. Даже когда делаешь вид, что тебе плевать.

— Знаешь, что самое мерзкое? — сказал Олег встав со своего места и подойдя к окну. — Они всегда правы. Формально. Деньги есть, возможности есть, проблем нет. А внутри — пустота. И если я об этом говорю, значит, я неблагодарная скотина.

Макс ничего не ответил, похлопал друга по плечу и пошёл открывать для них пиво.

До вылета Олег почти не общался с родителями. Были формальные разговоры, короткие сообщения. Мать присылала ему на телефон списки вещей, советы, напоминания. Отец — сухие инструкции: время выезда, класс билетов, документы. В аэропорту всё было как всегда — бизнес-зал, отдельная стойка, быстрый контроль.

Олег шёл чуть позади, как в детстве.

— Сын, ты паспорт взял? — спросила мама.

— Да, мам.

— И куртку? В самолёте бывает холодно.

— Взял.

Отец шёл молча, уверенно, будто вёл делегацию.

Сент-Джорджес — маленький карибский остров выглядел, как живописная реклама с открыток: белый песок, бирюзовая вода, пальмы и пряный запах специй в воздухе. Перелёт был долгим. Олег почти не спал. Смотрел в иллюминатор, слушал музыку, ловил себя на странном ощущении — будто летит не вперёд, а куда-то вбок, мимо своей жизни. Когда самолёт пошёл на снижение, остров возник под крылом как мираж: зелёный, яркий, нереальный.

— Господи, как красиво… — выдохнула мама.

— Вот видишь, — отец улыбнулся. — Я же говорил.

Олег кивнул. Красиво — да. Но ему было всё равно не радостно.

Отель оказался именно таким, каким и должен быть пятизвёздочный карибский курорт: просторное фойе с мраморным полом, колоннами и фонтаном, аромат жасмина и океана, прохладный полумрак и безупречные улыбки персонала.

Их номер — огромный люкс с панорамными окнами, террасой и видом на море. Белые стены, натуральное дерево, лёгкие ткани, ванна у окна.

— Это сказка, — сказала мама.

— Да уж...— сухо заметил Олег.

Первый день прошёл спокойно. Пляж, тёплая вода, солнце. Олег лежал в шезлонге, делал вид, что расслаблен. Ел экзотические фрукты, пробовал морепродукты, слушал восторженные комментарии матери и старался выглядеть максимально счастливым.

— Ты доволен? — спросила она вечером.

— Да, — ответил он. И это была почти правда.

На следующий день у пирса их ждала яхта. Белоснежная, двухпалубная, с гладкими линиями и блестящими бортами. Капитан — высокий темнокожий мужчина лет пятидесяти, представился как Джозеф. Его помощник — молодой, улыбчивый парень. Стюарды — безупречные, тихие, профессиональные.

— Welcome aboard, — сказал капитан на английском языке. Море было спокойным и гладким, как стекло. Их яхта словно летела над его поверхностью и только морской ветер шумел в ушах и трепал им волосы. Они ныряли с аквалангом, рассматривали кораллы, стаи рыб. Потом — затонувший старинный испанский галеон: тёмный, обросший водорослями, словно спящий исполин.

— Представляешь, сколько судеб здесь закончилось… — задумчиво сказала мама вытирая волосы полотенцем. Капитан рассказал, что здесь в 17 веке пираты часто нападали на торговые суда и грабили их, а потом топили. Когда это в кино смотришь не так увлекательно, как в реальной жизни.

Олег промолчал. Ему не было никакого дела до чужих судеб живших, когда-то людей, он думал только сейчас о себе.

Обедали они на палубе: рыба на гриле, лобстеры, фрукты, вино. В кают-компании отец говорил о бизнесе, о будущем. Мать пыталась втянуть в разговор Олега обсуждая с ним, что он думает по поводу того, что собирается заняться отец?

— Ты мог бы заняться чем-то серьёзным, — сказал отец.

— Я и так занят, — ответил Олег.

— Чем?

— Жизнью.

— Сын, это не жизнь, то чем ты сейчас занимаешься, это просто существование в вакууме, неужели ты сам этого не понимаешь?

—Мы же договорились, что здесь обойдёмся без лекций.— Олег почувствовал нарастающую злость внутри.

— Это не лекция, — жёстко сказал отец. — Это разговор взрослых людей.

— Тогда почему я всё время чувствую себя школьником на ковре?

Отец шагнул к нему ближе.

— Потому что ты ведёшь себя как ребёнок.

— Нет, — твёрдо ответил Олег. — Потому что ты не можешь принять, что я — не твой проект.

Повисла пауза. Вокруг плескалось море, смеялись на палубе стюарды.

— Я дал тебе всё, — сказал отец.

— Ты дал мне комфорт, — ответил Олег. — А не выбор.

— Выбор — это ответственность. Ты к ней не готов, судя по твоим разговорам.

— А ты не готов отпустить и принять меня таким какой я есть.

Отец посмотрел на него долго, тяжело.

— Если ты и дальше будешь жить так, как ты хочешь — сказал он, — тебя вскоре жизнь просто смоет словно дерьмо в унитазе и никто не поможет.

— Может, и смоет, — тихо ответил Олег, не отводя взгляда. — Но лучше быть смытым за то, что сам выбрал, чем гнить в чужой клетке, прикидываясь что меня всё устраивает в отношениях с вами.

Отец сжал челюсти, его пальцы впились в подлокотник кресла, будто он пытался удержать не только себя, но и весь мир от распада.

— Ты думаешь, свобода — это когда делаешь, что хочешь? — спросил он хрипло. — Свобода — это когда можешь нести ответственность за свои поступки. А ты… ты просто бежишь. Ты не способен отвечать за свои поступки, поэтому и бежишь от ответственности.

— А вы — стоите на месте, — парировал Олег. — И зовёте это мудростью.

Он развернулся и ушёл к противоположному борту яхты. К вечеру небо начало меняться. Сначала — лёгкая дымка. Потом — странный, сиреневый туман, поднимающийся над водой.

— Это нормально? — спросила мама.

Капитан нахмурился.

— No… this is strange.

Приборы начали сбоить. Компас вращался вокруг своей оси, рация молчала. Море вдруг ожило — волны стали выше, тяжелее.

— Мы похоже сбились с курса, — сказал Джозеф.

Туман сгущался. Он был не просто плотным — он словно жил, шевелился, пульсировал. Олег вышел из своей каюты к борту пытаясь рассмотреть окружающий его мир скрытый сейчас за пеленой сиреневого тумана. Внезапно ему показалось, в глубине какое-то движение. Тень. Очертание.

— Вы это видите?.. — крикнул он показывая пальцем в ту сторону. Но родители в этот момент были поглощены разговором с капитаном об сложившейся ситуации и не обратили внимания на его возглас. В этот момент волна ударила в борт. Мир на минуту перевернулся, когда Олег не удержавшись кубарем слетел в тёмную, неприветливую воду.

Он вынырнул, закричал — но туман поглотил звук. Яхта уходила. Медленно. Неумолимо.

— Эй! — кричал он. — Я здесь!

Ответа не было. Родители и капитан ничего не заметили продолжая пытаться понять сложившуюся ситуацию. Вскоре яхта скрылась из виду, а он остался один, посреди волн, ночью в пелене сиреневого тумана какой закрывал собою небо.

Глава 4

Глава 4. На борту чужого века.

Первое, что он осознал, — тишину. Она была не полной, нет. Море дышало, перекатывалось, плескалось где-то рядом, но человеческой тишины в ней не было вовсе. Ни моторов. Ни голосов. Ни далёких огней. Олег лежал на воде, раскинув руки, словно распятый между небом и бездной. Волны ещё покачивали его, но уже без ярости — будто море устало злиться и перешло к равнодушию. Сиреневый туман, ещё недавно густой и тревожный, постепенно растворялся, таял, отступал, словно сделал своё дело и больше не был нужен. Над головой выплыла луна. Круглая, белёсая, слишком чёткая — такая, какой она бывает только вдали от городов. Её отражение дрожало на воде, дробилось, рассыпалось. Куда ни глянь — была вода. Со всех сторон без начала и края.

— Эй!.. — прохрипел он.

Голос сорвался, будто кто-то вырвал его из горла. Олег откашлялся, снова вдохнул и закричал громче:

— Помогите! Я здесь!

Ответа не было. Даже эха. Он попытался повернуть голову, но волна тут же плеснула в лицо. Солёная вода залила рот, нос. Он закашлялся, захлёбываясь, резко замахал руками, удерживая равновесие.

“Спокойно. Не паникуй!”— Сказал он себе.

Вспомнил, как в детстве тренер кричал с бортика бассейна:

— Ложись на спину! Дыши! Вода держит!

Родители тогда мечтали о медалях. О кубках. О будущем чемпионе. Для этого и отдали его на плавание. Но Олегу заниматься этим стало скучно и через год он бросил занятия несмотря на успехи. Сейчас это умение спасало ему жизнь. Он лёг на спину, расправил руки, позволил воде принять себя. Сердце колотилось, но дыхание постепенно выровнялось. Волны медленно качали его, словно убаюкивали. “Они вернутся, — думал он. Они поймут, что меня нет, развернут яхту и обязательно вернутся за ним. Начнут искать." Он старался не плыть, не расходовать понапрасну силы. Держаться примерно в том месте, где упал, чтобы вернувшейся яхте было проще найти его. Время тянулось странно — растягивалось, сжималось, теряло форму. Холод начал подбираться незаметно. Сначала — покалывание в пальцах. Потом — в ногах. Мышцы начинали ныть, словно их медленно выкручивали. Чтобы согреться, он перевернулся и начал плавать туда-обратно на короткие расстояния. Тело слушалось, но уже неохотно. Во рту было солоно, язык словно распух. Он сглотнул и вдруг вспомнил про телефон лежащий в заднем кармане брюк. Рука под водой нащупала его, экран был тёмным, под стеклом плескалась вода. Хвалёная яблочная фирма не удосужились до сих пор сделать своё супер дорогое изделие водонепроницаемым и нечувствительным к морской воде. Олег усмехнулся — коротко и зло глядя на бесполезный девайс размахнулся и швырнул его в темноту. Маленький всплеск — и всё. Связь с прежней жизнью исчезла теперь окончательно. В какой-то момент его сознание начало незаметно для него плыть. Он начал путать явь с галлюцинациями. Ему показалось, что он лежит уже не в море, а на диване у кого-то дома. Светло. Тепло. Смех.

— Ну что, как Карибы? — спрашивает кто-то.

— Огонь, — отвечает он и делает глоток пива из бутылки. Но пиво странное на вкус: солёное, холодное, с привкусом водорослей. Он морщится — и внезапно понимает, что вода снова заливает рот. Голова почти ушла под поверхность. Олег резко дёргается, выныривает, жадно хватает воздух.

— Чёрт… — хрипит он.

Небо. Луна. Всё на месте. Снова забытье.

Теперь он слышит шум вертолёта. Он висит над водой, шумит, качается. Из его люка свисает верёвочная лестница. Внутри сидит его друг Макс.

— Давай! — кричит он, размахивая рукой. — Ты чего ждёшь? Хватайся за лестницу.

Олег тянется к ней… Но вертолёт вдруг отлетает, тает, как дым. Он снова в воде. Сил становится всё меньше. В следующий раз ему кажется, что рядом Настя. Она лежит на ярком надувном круге, улыбается.

— Ты замёрзнешь, — говорит она. — Надо плыть. Он пытается ответить, но губы не слушаются. Он гребёт, гребёт, гребёт — но каждый взмах даётся тяжелее предыдущего. Руки словно налиты свинцом. И тогда приходит мысль: спокойная, чужая, страшная: "я могу утонуть, может не сейчас и не сразу, просто в какой-то момент перестану держаться на воде и никто не узнает, где я" . От этой мысли его накрыла волна паники. Он начинает дышать чаще, сбивчиво. Вода снова попадает в рот.

— Нет… нет… — шепчет Олег, почти плача, — это не должно было закончиться так, я ещё не готов умирать так рано.

Где-то далеко-далеко начал светлеть горизонт. Сначала — едва заметная полоска. Потом — красноватый отблеск. Красный диск солнца словно нехотя показался из-за края моря. Рассвет внушил ему надежду, теперь его точно найдут и спасут, теперь ему надо продержаться ещё немного и всё будет хорошо, родители явно где-то рядом. На границе света и воды он вдруг увидел— тень. Сначала она выглядела, как просто пятно. Потом появились первые очертания.

— Лодка… — выдыхает Олег не веря своим глазам считая это очередным глюком. Собрав последние силы начинает плыть по направлению к ней. Медленно, криво и почти без толку. Когда руки отказываются ему уже повиноваться — он начинает кричать. Вернее, пытается кричать. Горло выдаёт только хрип. Тень растёт. Это уже не лодка. Это корабль. Деревянный. Высокий. С мачтами. С тёмными парусами, медленно наполняющимися утренним ветром. Его корпус рассекает гладь воды, нос украшен резной фигурой. Олегу всё равно, как он выглядит главное, чтобы его заметили и подобрали. Корабль идёт параллельным курсом. На палубе — люди. Один из них стоит у штурвала. Мужчина в странной одежде — длинная куртка, широкая из кожи перевязь, что-то вроде широкополой шляпы на голове, во рту курительная трубка. Он поворачивает голову,— это был обычный взгляд какой люди кидают просто так по сторонам, но он увидел его. Олег махал ему рукой. Последний раз, чувствуя, что сейчас камнем пойдёт на дно, сил уже не оставалось. Корабль начинает разворачиваться. Раздаются крики — резкие, гортанные, на незнакомом языке. Гремит якорная цепь. В воду спускают шлюпку, в ней сидят три человека, двое на вёслах, один командует.

— Держись… — шепчет Олег, но не уверен, что говорит это вслух.

Руки, крепкие, грубые, хватают его за плечи. Тянут за одежду из воды поднимают, бросают в лодку. Он чувствует дно под спиной — и почти сразу проваливается в темноту. Сознание возвращается обрывками. Запахи— резкие, горькие, лекарственные.Тесное помещение. Низкий потолок. Качка. Его раздевают. Кто-то, что-то говорит, кто-то ругается на непонятном языке. Холодно. Грубые руки начинают растирать его тело — сильно, болезненно, но это боль живит, кровь снова идёт по венам, обжигая.

— Жив… — доносится откуда-то. — Чудом жив… Олег пытается что-то сказать, но губы не слушаются. Последнее, что он ощущает, — как тёплая волна накрывает его изнутри. И темнота снова смыкается, но теперь уже другая. Сознание возвращалось к Олегу рывками, словно кто‑то дёргал за мокрые канаты внутри головы. Сначала был звук — глухой, ритмичный, похожий на удары сердца, только слишком тяжёлый и чужой. Потом запах. Резкий, многослойный: солёная вода, прогорклый жир, пот, мокрое дерево и что‑то кислое, давно нестиранное. Лишь после этого пришла боль — тупая, разлитая по всему телу, особенно в висках и груди. Он открыл глаза. Над ним нависал низкий потолок из тёмных, закопчённых балок. Между досками торчали деревянные клинья, кое‑где виднелись пятна смолы. Свет проникал скупо — через узкое решётчатое отверстие, откуда вместе с лучом солнца падала пыль и долетали редкие брызги воды. Корабль скрипел, стонал, будто живой, и этот скрип отдавался в позвоночнике. Олег попытался пошевелиться — и застонал. Он лежал на грубо сколоченной деревянной койке, поверх которой был брошен тонкий, воняющий плесенью матрас. Рядом — бочка, ящик с обрывками верёвок и чья‑то грязная куртка.

— Чёрт… — прохрипел он, как же болит всё тело.— Голос прозвучал странно — словно не его. Он приподнялся на локтях и сразу же понял: это не больница и не яхта на какой он плыл. Воздух был слишком плотным, тяжёлым. Здесь не было пластика, электричества, привычных предметов быта. Дверь скрипнула. В проёме появился человек, худой, жилистый, с обветренным лицом цвета старой кожи. На нём была короткая куртка из грубо выделанной шкуры, заляпанная чем‑то тёмным, штаны до колен и чулки, которые когда‑то, возможно, были белыми. Волосы — спутанные, перехваченные ленточкой. От него пахло потом и морем.

— He's awake. (Он очнулся.)— Голос был хриплым, с явным английским акцентом.

За его спиной возник второй человек— пониже ростом, со сломанным носом и редкой бородой.

— About damn time. Thought he was dead. (Наконец‑то. Я уж думал, он сдох.)

Олег резко сел.

— Простите… где я?

Оба переглянулись.

— What the hell is he saying? (Что, чёрт возьми, он несёт?)

— Not Spanish. Not French either. (Не по‑испански. И не по‑французски.)

Олег сглотнул.

— I… I speak English. (Я… я говорю по‑английски.)Мужчины замерли.

— Then speak it, you drowned rat. (Так и говори, утопленник.)

— Where am I? What ship is this? (Где я? Что это за корабль?)

Первый усмехнулся, показав жёлтые зубы.

— You’re aboard the brig Sea Wraith. And if you’re asking where you are, then you’re alive by sheer luck.” Our captain rarely picks up drowned people..(Ты на борту брига “Морской Призрак”. А если спрашиваешь, где ты, значит жив только по чистой удаче. Наш капитан, редко подбирает утопленников).

Название судна ударило его по ушам, но ничего не прояснило.

— I urgently need to get to shore. I live in St. George's. I accidentally fell off a yacht yesterday and spent the whole night at sea. If you can get me there, my parents will be very grateful. ( Мне срочно нужно добраться до берега. Я живу в Сент-Джорджесе. Вчера я случайно упал с яхты и провел всю ночь в море. Если вы сможете меня туда доставить, мои родители будут вам очень благодарны)

Смех был коротким и злым.

— He’s cracked in the head. (У него крыша поехала.)

— Get him dressed. The captain wants to see him. (Одень его. Капитан хочет на него взглянуть.)

Ему бросили одежду. Тяжёлую. Грубую. Это была холщовая рубаха, серо‑бурого цвета, вся в заплатах, штаны из плотной ткани с грубой шнуровкой и короткая жилетка без рукавов. Ни белья, ни носков — только обмотки для ног. Всё пахло чужим телом и долгой сыростью.

— Your fancy rags are gone. (Твоих нарядных тряпок больше нет.)

Олег хотел спросить — куда делись его джинсы, куртка, … но понял: спрашивать бессмысленно. Его вывели наверх.

На палубе было светло и ветренно. Перед ним раскинулся настоящий парусный корабль XVII века — узкий, вытянутый, с высоким бортом и тёмным, пропитанным смолой деревом. Мачты возвышались, как голые стволы, увитые канатами. Паруса — тяжёлые, кремовые, местами залатанные — хлопали и натягивались под напором ветра. Матросы двигались быстро и слаженно. Кто‑то тянул снасти, кто‑то драил палубу песком, кто‑то ругался на смеси языков. Худые, жилистые, с обветренными лицами. Многие — с повязками на глазах, с перевязанными руками, с шрамами. Одежда — разная, но одинаково грубая: короткие куртки, жилеты, рубахи, штаны до колен, чулки. Обувь — простая, кожаная, у некоторых — босые ноги. Кто-то говорил на английском. Кто-то — на испанском. Где-то рядом прозвучала грубая французская речь.

Олег замер.

— Нет… — пробормотал он, этого просто не может быть…Это декорации к фильму, здесь наверняка идут съёмки исторического фильма. Он начал оглядываться, почти панически, выискивая камеры, микрофоны, людей с планшетами. Но видел только море, паруса и людей, занятых делом.

— Move your ass!( Пошевеливай своей задницей!) — рявкнули рядом. Мужчина с кожаным свистком на шее — боцман — ткнул в него пальцем.

— The captain wants to see you. Now! (Капитан хочет посмотреть на тебя. Сейчас же.)

Олег сглотнул и пошёл.

На корме, чуть выше палубы, стоял человек—высокий, сухопарый, с прямой спиной. На нём был длинный тёмный камзол, выцветший, но аккуратный, под ним — жилет, белая рубаха с кружевными манжетами, заправленными в рукава. Широкий кожаный пояс, за ним заткнут кремниевый пистолет и пристёгнута большая широкая сабля. На голове — потёртая треуголка. Лицо — жёсткое, не молодое, с щетиной и шрамом у виска. Глаза — холодные, внимательные.

Он смотрел в подзорную трубу.

— Sir, — сказал боцман, — This man was floating like a dead log. ( Сэр, вот тот человек какой плавал словно мёртвое бревно).

Тот медленно опустил трубу.

— So. This is the man the sea spat back. (Значит, это тот, кого море выплюнуло обратно.)Он внимательно посмотрел на Олега, словно взвешивая его цену.

— You speak English?( Говоришь по английски ?)— спросил он.

— Yes, — ответил Олег. — I do.

— Good. Then we won’t waste time.( Отлично, тогда мы не будем тратить время зря). Он шагнул ближе.

— Name. (Имя.)

— Oleg. Oleg Yefimov.

— You have a strange accent. Stranger name. (Странный у тебя акцент. Ещё более странное имя.)

—Captain, I ask you to take me to the city of St. George's, my parents will thank you generously. ( Капитан, отвезите меня в город Сент-Джорджес, мои родители щедро отблагодарят вас).

Капитан наотмашь ударил его рукой по лицу отчего у Олега сразу потемнело в глазах.

— Shut up, I'll decide what to do with you next. But first, I'll interrogate you. ( Закрой рот, я сам решу, что делать с тобой дальше. А пока допрошу тебя).

Море шумело. Паруса тянулись к ветру. И только теперь, впервые, до Олега начало доходить: это не фильм и даже не сон, это похоже всё взаправду.

Глава 5

Глава 5. Юнга.

Первой реакцией Олега был смех. Нервный, сиплый, больше похожий на кашель, но всё-таки смех. Он стоял посреди палубы, шатаясь от слабости, чувствуя, как под ногами упруго ходит дерево, и вдруг ясно понял: его разыгрывают. Грубо, масштабно, с размахом — но всё же разыгрывают.

— Ну… — он хрипло выдохнул всё так же на английском языке и хлопнул в ладоши подняв оба больших пальца вверх, криво улыбнулся, изображая восторг. Потом ещё раз.

— Браво. Честно, почти поверил. Декорации — огонь. Костюмы — вообще без вопросов. Особенно вот этот… — он кивнул на матроса с повязкой на глазу. — Грим — топ. Где камера? — он начал вертеть головой, заглядывая под реи, за бочки, в снасти. — Ребят, ну серьёзно, хватит уже. Я всё понял. Можно заканчивать спектакль? Мне домой надо, в отель, меня родители ищут.

Матросы смотрели на него так, как смотрят на человека, внезапно заговорившего с мачтой. Без интереса. Без смеха. Кто-то продолжал тянуть канат, кто-то драил палубу, будто Олега здесь вообще не существовало.

— Скрытая камера, да? — не унимался он, делая несколько шагов, размахивая руками. — Сейчас кто-нибудь выйдет и скажет: “Поздравляем, вы в шоу”!?

Он даже поклонился, театрально, с иронией. На корме капитан всё это время молчал. Стоял, слегка прищурив один глаз, поглаживая большим пальцем эфес сабли у пояса. Взгляд его был холоден и неподвижен — взгляд человека, решающего, ломать, резать или ещё подождать какое-то время. Боцман не стал ждать. Он шагнул вперёд, схватил Олега за ворот рубахи — резко, больно — и одним рывком потащил его к корме. Тот не успел даже вскрикнуть: ноги подломились, и его швырнули на колени прямо к ногам капитана.

— Хватит болтать, грязная свинья, — прорычал боцман, — слушай, что тебе будет говорить капитан.

Олег поднял голову. Улыбка ещё держалась на губах — упрямая, защитная.

— Ребят, ну вы перегибаете, — выдохнул он. — Понял, понял. Метод актёрского погружения, всё такое. Только давайте без рукоприкладства, ладно?

Капитан медленно наклонился к нему.

— Кто ты? — спросил он спокойно.

— Олег. Я уже говорил.

— Откуда ты?

— Из… — он запнулся, но тут же ухмыльнулся. — Ну вы же и так знаете сценарий. Капитан выпрямился.

— Как ты оказался в море?

— Упал с яхты. Случайно. Всё как в методичке, — Олег даже развёл руками.

На мгновение показалось, что капитан улыбнулся. Но нет — это было что-то другое. Решение.

— Мистер Харпер, — сказал он, не повышая голоса, — дай ему пять плетей. Может, это прояснит его разум.

Из толпы вышел старший помощник.

Он был широкоплечий, ниже капитана, с тяжёлой челюстью и сломанным когда-то носом, сросшимся криво. Волосы — тёмные, с проседью, собранные кожаным шнурком. Лицо — как вырубленное из дерева: ни злобы, ни удовольствия, только привычка. В руке он держал хлыст из сыромятной кожи — короткий, толстый, с расщеплённым концом. Такой не свистел в воздухе — он рвал. Олег успел только вдохнуть. Первый удар пришёлся поперёк спины. Воздух выбило из лёгких, словно его ударили изнутри. Второй — ниже, по рёбрам. Третий — обжёг кожу огнём, и он закричал, уже не играя. Четвёртый и пятый слились в один — боль стала сплошной, горячей, настоящей. Мир не “поплыл”, он стал слишком чётким. Доски под коленями. Запах смолы. Крики чаек. Солёный ветер, обжигающий рассечённую кожу.

— Стоп, — хрипло выдавил он. — Подождите… --Сомнение, крошечное, но острое, как заноза, впервые вошло в сознание: так не играют.

Капитан снова заговорил.

— Откуда ты родом?

— Я… — Олег сглотнул, чувствуя, как по спине течёт, что-то тёплое. — Из… из Англии. С побережья.

Хлыст слегка коснулся кожи. Предупреждение.

— С какого именно?

— Из… Бристоля, — выдохнул он наугад первое, что пришло в голову.

Удара не последовало.

Вопросы сыпались дальше. Он отвечал быстро, лихорадочно, на ходу лепя чужую жизнь, чужую биографию. Каждый неверный ответ отзывался болью. Но разум всё ещё цеплялся:

Это не может быть правдой. Это слишком… реально.

— Капитан, — раздался голос боцмана. Тот говорил тише, почтительно. — Юнга умер. Так и не пришёл в себя. Просим разрешения предать тело морю.

Олег повернул голову.

Из люка трюма вытащили тело — худое, почти детское, со впалыми щеками, вымазанное в саже и грязи парня на вид лет 16 не больше. Его быстро зашили в парусину, привязали к ногам пушечное ядро — всё молча, деловито. Капитан снял с головы свою треуголку, возвёл глаза к небу сказав по латыни: “Accipe animam eius, Domine. Amen.”( Прими его душу, Господи. Аминь). — После этого кивнул и тело без лишних слов бросили за борт.

Всплеск был коротким. И всё.

Олег смотрел, не моргая.

— Значит у нас как раз освободилось место юнги, — сказал капитан. — Этот сумасшедший займёт его.

Он повернулся к боцману.

— Накорми его. Покажи, что должен делать. Если выживет — останется.

Боцман схватил Олега за шею и потащил вниз. В трюме его усадили на ящик и сунули миску. В ней была солонина — жёсткая, пересоленная, серая. Кусок сухаря, твёрдый, как камень. Кружка мутной воды с привкусом плесени.

— Ешь, — сказал боцман. — Работа начнётся сразу.

У многих из наших современников перед глазами есть устоявшаяся картинка благодаря всяким романтическим фильмам про морские приключения, где Юнга— это такой розовощёкий мальчуган, одетый в чистенькую, парадную форму моряка, какой весело выполняет все поручения на корабле. На самом деле жизнь юнги на корабле в то время была далека от романтики. Романтический образ юнги — выдумка поздних времён. Её не существовало ни в одном настоящем плавании. В действительности юнга на корабле XVII века был самым бесправным существом на борту. Чаще всего это был мальчишка от двенадцати до шестнадцати лет — сирота, беглец, проданный родителями или просто украденный в порту. Его не спрашивали, хочет ли он в море. Его туда забрасывали. Юнга не был учеником — его не учили, его использовали. Он вставал раньше всех и ложился последним. Спал где придётся: на досках, возле бочек, в углу кубрика, среди вони, крыс и сырости. Тёплой одежды у него не было, сухой — почти никогда. Зимой он мёрз, летом задыхался от духоты и смрада. Вся работа, от которой взрослые отворачивались, доставалась ему. Он драил палубу, чистил нужники, выгребая нечистоты голыми руками. Он ползал под палубой в темноте, среди плесени, гнили и насекомых, на ощупь находя течи, вбивая деревянные клинья в разошедшиеся доски и затыкая щели смоляной паклей. Он лазал на реи — без страховки, без опыта, по скользким канатам, на ветру, где один неверный шаг означал смерть.Таскал бочки с водой и ромом, мешки с сухарями, ядра, ящики с порохом. Подавал еду в камбузе, мыл посуду, чистил оружие, натирал медь и железо до блеска. Убирал за матросами — рвоту, кровь, грязь. Часто — за больными и умирающими. За любую заминку его били. За ошибку — били сильнее. За усталость — били молча. Побои не считались жестокостью — это было воспитание. Удар рукой, сапогом, концом верёвки или плетью был обычным способом объяснить приказ. Юнгу могли ударить просто за то, что он оказался под ногами, за взгляд не туда, за слишком медленный бег, за слёзы. Плакать было запрещено негласно. Но плакали почти все. По ночам, уткнувшись лицом в доски, чтобы не слышали. Многие скулили во сне. Некоторые сходили с ума. Некоторые пытались прыгнуть за борт — их останавливали редко. Ели юнги хуже всех. Остатки, заплесневелые сухари, солонину, от которой ломило зубы, воду пахнущую гнилью. Болели они чаще всех — от истощения, холода, инфекций. Лечить их не спешили: юнгу проще заменить, чем лечить. До взрослого матроса доживали немногие. Но если доживал — становился настоящим моряком закалённым испытаниями. Про таких говорили “Ему теперь сам морской чёрт не брат". Это и была настоящая школа жизни. Без песен. Без героизма. Без выбора. Теперь это предстояло испытать на себе Олегу — человеку из 21 века. Его первый день прошёл в тумане боли и усталости. Спина горела. Руки дрожали. Мир сжался до команд, ударов, скрипа дерева и бесконечного моря. И где-то глубоко, под страхом и болью, впервые появилась мысль, от которой стало по-настоящему страшно: а вдруг это не кино и не шоу?

Олег не успел доесть и половины, когда над ухом рявкнул голос боцмана.

— Встал!

Он пнул ящик ногой, миска с глухим стуком упала на палубу, солонина вывалилась в грязь. Олег машинально потянулся за ней — получил хлёсткий удар по руке.

— Я сказал — встал.

Его подняли рывком. Голова закружилась, в глазах потемнело, но падать было нельзя — он это уже понял кожей. Упадёшь — поднимут больнее.

— Слушай внимательно, юнга, — сказал боцман, наклоняясь почти вплотную. — Я повторять не люблю. Бегаешь — быстро. Молчишь — всегда. Смотришь — только туда, куда велят. Понял?

Олег кивнул.

— Громче.

— Понял, — выдавил он.

— Уже лучше.

Первым делом его отправили мыть палубу.

Ему сунули ведро, наполовину наполненное морской водой, и пучок жёстких, колючих волокон — щётку, больше похожую на метлу.

— На колени. Песок возьми.

Он не сразу понял.

— Песок, тупица! — матрос ткнул пальцем в деревянный ящик у борта.

Песок был крупный, с примесью ракушек. Его рассыпали по палубе, и Олег, встав на колени, начал тереть доски. Песок резал кожу, щётка выскальзывала из рук, спина горела от каждого движения. Ведро быстро пустело, воду приходилось зачерпывать им на длинной верёвке прямо из моря.

— Быстрее!

— Не размазывай!

— Ты что, спишь?!

Каждый окрик бил по нервам. Он пытался отвечать, оправдываться, но быстро понял: любое слово — лишнее.

Потом была работа со снастями.

— Канат подай!

— Нет, этот! Слепой?!

— Обмотай! Да не так, чёрт тебя дери!

Канаты были толстыми, жёсткими, пропитанными смолой. Ладони сразу пошли волдырями. Смола въедалась в кожу, липла, пахла горько. Олег не знал узлов, путался, делал медленно — за это его били не злобно, а буднично: ладонью, кулаком, концом верёвки.

В какой-то момент его отправили в трюм.

Там было душно, темно и пахло гнилью. Он таскал мешки с сухарями, бочки с водой, ящики с ядрами — тяжёлые, холодные, оставляющие синяки на ногах. Каждый шаг отзывался болью в спине, где рубаха уже прилипла к ранам.

— Не урони!

— Осторожно, идиот!

Он уронил. Бочка глухо ударилась о настил. В темноте кто-то выругался. Удар пришёлся в бок — Олег согнулся, едва удержав крик.

Наверху снова был свет — и ветер, и крики чаек, и скрип мачт. Его заставили бегать по поручениям: принести воду, отнести нож, позвать того, другого, третьего. Он путался в именах, не понимал половины слов, но бежал, бежал, бежал.

К вечеру ноги стали чужими. Сначала это было дыхание — слишком частое, рваное. Потом руки начали трястись так, что он едва удерживал ведро. В какой-то момент он просто опустился на корточки возле мачты, прижавшись лбом к коленям, и заскулил — тихо, глухо, как зверь, загнанный в угол.

— Вставай… — прошептал он сам себе. — Вставай же… Он плакал, не скрываясь. Слёзы стекали по грязному лицу, смешивались с потом и солью. Он не всхлипывал красиво — он просто разваливался. Шептал что-то бессвязное, звал мать, потом сам испугался этого имени и зажал рот рукой.

— Я не могу… я не могу… — повторял он, раскачиваясь. Матросы проходили мимо. Кто-то хмыкнул. Кто-то сплюнул. Один пнул его носком сапога.

— Поднимайся, юнга.

Он попытался. Колени не слушались. Его подняли рывком, поставили, сунули в руки ведро.

— Работай.

Он пошёл. Спотыкаясь. Плача. Слёзы текли сами, не спрашивая разрешения. Он ненавидел себя за это, но остановить не мог. В очередной раз споткнувшись от непривычной качки под ногами упал — не сильно, но достаточно, чтобы растянуться на палубе. Несколько секунд он просто лежал, глядя в небо, где солнце клонилось к закату, окрашивая паруса в грязно-золотой цвет.

— Вставай, — сказал кто-то рядом спокойно. Он попытался. Не вышло.

Его подняли за шиворот.

— Запомни, юнга, — произнёс матрос с кривым шрамом на щеке. — Здесь никто не устаёт. Здесь либо работаешь, либо умираешь.

В это самое время на корме капитан за всем этим наблюдал. Он стоял, опираясь на фальшборт, и смотрел так, будто ничего не происходит. Будто юнги вообще не существует. Но взгляд его отмечал всё: дрожь рук, как тот втягивает голову в плечи от каждого окрика, как судорожно оглядывается, словно ищет выход, которого нет.

Старший помощник подошёл ближе.

— Плох, — сказал он негромко. — Он уже практически сломался.

— Ага, — ответил капитан, не оборачиваясь.

— Обычно такие долго не живут.

Капитан помолчал.

— Обычно, — согласился он. — Но иногда живут дольше, чем должны. Из упрямства. Или от страха.

Он увидел, как Олег снова оступился, как его вырвало прямо на палубу, как он вытер рот рукавом и, всхлипывая, снова поднял ведро.

— Он изнежен, — продолжил помощник. — Какой-то домашний, хорошо откормленный, тело белое, как у молодой девки в порту, может стать любимцем того кто долго в море…

— Ну значит так тому и быть, — ответил капитан. — Если выживет может…когда-то…значит станет одним из нас.

Помощник усмехнулся, а капитан отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Под вечер ему позволили поесть ещё раз.

Тот же сухарь. Та же солонина. Та же вода. Он ел медленно, жадно, не чувствуя вкуса — только чтобы заглушить пустоту внутри. Ночевать его отправили в кубрик — низкое помещение, где в гамаках и на нарах спали матросы. Воздух был тяжёлый, тёплый, пропитанный потом и табаком. Кто-то храпел. Кто-то кашлял. Кто-то тихо ругался во сне. Олегу показали угол.

— Твоё место. Не мешайся.

Он лёг на жёсткие доски, подложив под голову свёрнутую куртку. Спина пульсировала. Руки дрожали. Тело болело целиком, будто его разобрали и собрали неправильно. Где-то наверху скрипел корабль. Волны били в борт. И в темноте, впервые за весь день, к нему пришла чёткая, ясная мысль, без сарказма и самообмана: если это кино — оно зашло слишком далеко. А если нет… — тогда он даже не знал, что и думать. Он закрыл глаза и уснул мгновенно, как падают в обморок. Море за бортом глухо шумело, скрипели снасти и только корабельные крысы шныряли ища съестные остатки. Так закончился его первый день в должности юнги.

Глава 6

Глава 6. Солёный экзамен

Утром Олега разбудили пинками. Не сразу — сначала один, будто проверяя, жив ли. Потом второй, уже злее. Сапог врезался в бок, и Олег с хрипом выдохнул, инстинктивно свернувшись, словно хотел защитить то, что защитить уже было невозможно.

— Вставай, падаль, — прорычал боцман.

Голос доносился как из воды — глухо, с эхом. Олег попытался открыть глаза, но веки будто были склеены. Всё тело ныло так, словно его вчера били мешком с песком: тупо, равномерно, без перерыва. Болело всё — спина, рёбра, плечи, бёдра, даже пальцы ног. Он не мог понять, что именно болит сильнее, потому что болело сразу всё.

— Я сказал — вставай!

Очередной пинок пришёлся в поясницу. Олег застонал и всё-таки разлепил глаза. В кубрике было сумрачно, но уже не совсем темно: где-то наверху рождалось утро. Матросы спали — кто в гамаках, кто прямо на нарах, кто, свесив руку, будто мёртвый, было слышно сонное бормотание, храп и стоны.

— Давай, юнга. День сам себя не отработает.

Он с трудом сел. Голова закружилась, мир поплыл, но он успел ухватиться за край лавки. Подняться оказалось куда сложнее, чем он думал: ноги не слушались, мышцы будто не принадлежали ему.

— Быстрее!

Он встал. Вернее, попытался. Его качнуло, но боцман схватил его за шиворот и рывком поставил на ноги.

— За мной.

Олег поплёлся следом. Каждый шаг отдавался болью, но он уже знал: если остановится — будет хуже. Они вышли на палубу. Утро было серым, прохладным. Солнце только-только окрашивало край горизонта бледной полосой, море было спокойным, почти масляным. Большая часть команды ещё спала, лишь вахтенные возились у снастей, лениво переговариваясь.

Боцман повёл его к корме, туда, где над водой нависала грубая деревянная конструкция.

— Вот, — сказал он и остановился.

Олег не сразу понял, что именно перед ним. Отхожее место на корабле представляло собой узкий деревянный выступ, вынесенный за борт, с прорезью в досках. Никаких стен — только низкие борта, чтобы не соскользнуть в море. Всё содержимое падало прямо вниз, в воду. Но за долгие недели и месяцы плавания доски были покрыты засохшими и свежими следами, в щелях между ними застревала грязь, а под настилом скапливалась густая, смердящая масса, которую не всегда уносили волны. Запах ударил сразу— тяжёлый, сладковатый, густой — такой, от которого перехватывает дыхание и подкатывает тошнота.

— Вот тебе на сегодня первое задание юнга, ты должен вычистить дерьмо, как следует, сделаешь плохо получишь плетей.— Буднично сказал боцман.

Он сунул Олегу в руки ведро, деревянный скребок и тряпьё, когда-то бывшее парусиной.

— Вперёд.

Олег посмотрел на это, потом на боцмана.

— Я… — голос сорвался. — Я не буду этого делать.

Ответ последовал мгновенно. Тычок в печень был таким точным, что из него вышибло воздух. Он согнулся, задыхаясь, и тут же получил второй — под рёбра. Ноги подкосились, и он упал на колени прямо возле края.

— Будешь, — спокойно сказал боцман.

Хлыст свистнул коротко, лениво. Удар пришёлся по спине — не сильный, но достаточно болезненный, чтобы напомнить о вчерашних ранах.

— Или хочешь ещё?

Олег замотал головой. Его мутило. Глаза слезились не от слёз — от вони. Он наклонился, запах стал невыносимым. Его вывернуло сразу, резко, болезненно. Желудок был пуст, и из него вышла лишь жёлтая горькая жидкость, оставив во рту вкус желчи. Его трясло, но боцман стоял рядом, не двигаясь.

— Работай.

Юнги чистили нужники голыми руками или грубым тряпьём, соскребая всё, что прилипло к доскам, выгребая застрявшие экскременты между балок и скидывая это в море. Вода смывала не всё. Приходилось тереть, ковырять, давить рвотные позывы. Олег работал, задыхаясь, кашляя, сгибаясь пополам. Его снова и снова выворачивало, но остановиться он не мог. Постепенно начали подходить матросы. Один, зевая, устроился прямо рядом, расстегнул штаны, не глядя вниз и начал мочиться едва не облив Олега, потом сплюнул. Второй встал рядом и тоже начал мочиться, но специально пытался попасть в Олега, однако ветер относил струю в сторону и на него попало лишь несколько брызг. Никто не обращал на него внимания, матросы подходили, делали свои дела и растекались по своим местам. Он был частью грязи, частью корабля, чем-то вроде ведра или скребка. Когда всё было закончено, Олег сидел на корточках, обессиленный, с пустым взглядом. Его одежда пропиталась вонью так, что казалось — она въелась в кожу.

— Окатить, — приказал боцман.

Два матроса без слов взяли вёдра и вылили на него морскую воду. Потом ещё. И ещё. Вода была ледяной. Он задохнулся, застонал, но холод странным образом отрезвил. Боль в мышцах притупилась, мысли стали чуть яснее.

Ему бросили другую одежду — штаны и рубаху, грубые, явно ношенные. Они пахли плесенью и потом, но были сухими.

— Одевайся. И бегом в камбуз.

Камбуз находился ниже палубы, ближе к носу. Это было тесное, закопчённое помещение с очагом, где в железных котлах варилась похлёбка. Запахи смешивались: дым, жир, солонина, прокисшее пиво.

Юнга здесь был на побегушках. Он носил миски, подавал еду, убирал со столов, вытирал пролитое. Матросы ели молча, жадно. Если он задерживался — получал тычок. Если проливал — окрик.

— Шевелись! — Ты что, уснул?! —Быстрее, червь!

После того как все поели, ему сунули миску. В ней была жидкая похлёбка из воды, крупы и обрезков солонины. Кусок сухаря. Он ел быстро, не чувствуя вкуса.

Потом поднялся ветер. Сначала это был лёгкий, приятный ветерок, но потом он окреп, корабль ожил и сразу посыпались команды одна за другой.

— Поднять паруса! — На реи!

Олег смотрел вверх. Мачты уходили в небо, канаты тянулись, как паутина. Матросы взбирались легко, привычно. Его толкнули к снастям.

— За ними!

Он полез. Руки дрожали, ноги скользили. Ветер бил в лицо, парус хлопал, как живой. Он не понимал, что делает, просто повторял за другими, цеплялся, тянул, держался из последних сил. С высоты море казалось бесконечным. И вдруг — пугающе прекрасным. Но времени рассматривать эту красоту не было. Слезть вниз по болтающимся от ветра снастям было ещё тем испытанием. Ему помогли тычки ногой сверху спускающихся матросов какие едва ли не силой стащили его вниз, когда казалось руки у него от страха прилипли к канатам. Дальше в течение дня он носил, тянул, мыл, бегал, поднимался на палубу, потом в трюм и обратно. К вечеру он уже не различал, где кончается боль и начинается он сам. Мозг настолько отупел от постоянных криков, команд, зуботычин, пинков и ударом хлыста, что Олег начал ощущать себя куклой у какой внутри вата. И только одно он понимал ясно, без сомнений: это точно было не кино. И выхода отсюда не было. К вечеру море переменилось резко, без предупреждения — словно кто-то с силой дёрнул полотно горизонта. Ещё час назад волна была ленивой, тяжёлой, с перекатами, а теперь она вздыбилась, зашевелилась, стала рваной, злой. Ветер усилился скачком, завывая в снастях, и корабль, до того уверенно идущий под парусами, начал рыскать, зарываться носом в воду.

— К рее! Убирать марселя! — рявкнул боцман так, будто хотел перекричать само море. Команда ожила мгновенно. Никаких обсуждений, никаких сомнений. Кто-то уже тянул шкоты, кто-то бросился к фалам, кто-то полез вверх по вантам, словно по лестнице, не задумываясь.

Олега толкнули в спину.

— Ты! Живо наверх! Помогай сворачивать!

Он даже не успел возразить. Его просто снова толкнули к вантам, к этой паутине канатов, уходящих вверх, в серую, уже почти чёрную высоту, откуда он едва сумел слезть сегодня утром. Дождь хлынул внезапно — не каплями, а сплошной стеной. Вода сразу же залила лицо, рубаху, сапоги, превратив всё тело в тяжёлый, скользкий груз. Канаты под руками стали мокрыми, холодными, словно живые. Он вынужденно полез вверх, очень медленно и с усилиями. Каждый шаг давался ему так словно он впервые начал ходить. Ноги скользили по выбленкам — поперечным тросам на вантах, — пальцы судорожно сжимали мокрую пеньку. Корабль раскачивало так, что иногда казалось: он не просто качается — он пытается сбросить всех, кто осмелился забраться на него. Где-то сверху кричали:

— Держи леер! Не висни, чёрт тебя дери!

— Ногу ставь! Ногу в петлю, а не в воздух!

Олег с горем пополам наконец добрался до реи — длинного, скользкого бруса, на котором висел парус. Внизу — тьма, рёв воды, вспышки белой пены. Вверху — чёрное небо, рвущееся на клочья дождём. Он встал на рею, прижавшись грудью к мокрому полотну паруса, и в этот момент корабль резко накренился. Его мотнуло, словно былинку. Мир качнулся, перевернулся, и внутри всё оборвалось — чистый, животный ужас. Одно неверное движение, и он полетит вниз, в кипящую, чёрную воду, где его даже не заметят.

— Держи парус! Сворачивай! — орали прямо в лицо. Процесс был прост и страшен одновременно: нужно было подтянуть парус к рее, собрать мокрое, тяжёлое полотно в складки и закрепить его сезнями — короткими канатами. Но мокрый парус весил, казалось, как свинец. Он бился на ветру, вырывался, хлестал по рукам, вода заливала глаза, рот, нос. Он кашлял, задыхался, пальцы немели от холода и напряжения. Руки скользили, ноги дрожали. Адреналин зашкаливал так, что тело действовало уже само, без участия разума.

— Если сорвёшься — не вздумай цепляться за других! — проорал кто-то. — Всех утянешь!—Эта фраза врезалась в голову сильнее любого удара.

Когда парус наконец был свёрнут и закреплён, Олег уже почти ничего не чувствовал — ни рук, ни ног. Спуск вниз вновь стали настоящей пыткой. Леера были скользкими, как змеи, корабль качало ещё сильнее, и каждый шаг вниз сопровождался мыслью: сейчас он сорвётся и полетит вниз и хорошо, если упадёт в море, а если на палубу, его мозги какие вылетят из разбитой от удара головы просто смоет приливная волна, а его тело просто вышвырнут за борт, как ненужный хлам или балласт. Когда он наконец ступил на палубу, ноги подкосились, зубы выбивали чечётку, не то от переизбытка адреналина, не то от холода. Он опустился на колени, не в силах устоять на ногах. Руки тряслись мелкой дрожью, в ушах стоял гул, словно море поселилось у него внутри. Небо тем временем окончательно сомкнулось, грянул гром, и почти сразу же пространство вокруг разрезала молния, осветив корабль жёлто-белым светом. Волны начали перекатываться через палубу, смывая всё, что было не закреплено канатами. На палубе остались только вахтенные матросы, остальных согнали вниз, в трюм.

Олега, едва он поднялся на ноги, окликнули:

— Эй, Юнга!

— Да?! —Он ответил на автомате даже не осознавая этого.

— Сходи в камбуз, принеси капитану в каюту чайник с кипятком. Живо!

Кок вручил ему маленький, ажурный медный чайник — он был горячим, обжигал ладони даже через тряпку. Палуба ходила ходуном. Он шёл, расставляя ноги, как пьяный, стараясь не упасть.

И тут рулевой заорал:

— Берегись!

Он даже не успел обернуться.

Гигантская волна перекатилась через борт, накрыла его с головой, несколько секунд крутила и словно нехотя выплюнула. Его швырнуло о фальшборт и он больно ударился коленом. Чайник вырвало из рук, но он успел схватить его. Кипяток смешался с дождём и морской водой так, что необходимо было снова набирать по новой в него горячую воду. Боль в колене была такой, что потемнело в глазах, Олег вскрикнул и рухнул на палубу, стиснув зубы. Волна ушла так же внезапно, как пришла, оставив после себя только рёв ветра и жгучую, пульсирующую боль. Он поднялся, прихрамывая, и молча развернулся обратно к камбузу. Кок встретил его взглядом, в котором не было ни сочувствия, ни удивления.

— Воду пролил, щенок, — буркнул он. — В море чай не подают.

Он зачерпнул кипяток из большого медного котла, снова наполнил чайник и сунул его Олегу предупредив, что если прольёт ещё раз, то получит по роже. На этот раз он шёл медленно, осторожно, каждое движение отдавалось болью в колене. Но он дошёл. Добрался. Постучал в дверь капитанской каюты, и только оказавшись под крышей, в полумраке, среди сухого дерева и тёплого света фонаря, почувствовал что-то вроде облегчения. Осторожно приоткрыл дверь капитанской каюты и шагнул внутрь, словно переступая границу другого мира. Здесь было сухо. Это ощущалось сразу, почти физически. Воздух пах не морем и мокрой пенькой, а деревом, табаком и чем-то терпким — смесью чая и старого рома. Каюта была невелика, но продумана до мелочей. Стены обшиты тёмным, отполированным деревом, потемневшим от времени и соли, под потолком покачивалась медная лампа с мутным стеклом, давая тёплый, жёлтый свет, который не резал глаза. У стены стоял массивный стол, закреплённый так, чтобы не сдвигаться при качке. На нём — разложенная морская карта с прижатыми по углам латунными гирями, компас в потёртом футляре, навигационный циркуль, а рядом — песочные часы, в которых лениво пересыпался песок. Тут же лежал короткий подзорный тубус в тёмной кожаной обмотке и рукоять ножа, выглядывающая из ножен. На полке над столом — трофеи. Высушенная и потемневшая от времени обезьянья лапа, нанизанная на шнурок. Кусок резной слоновой кости с восточными узорами, испанская серебряная монета, вбитая в дерево и череп чайки, аккуратно очищенный, будто нарочно выставленный напоказ. Олег поставил маленький медный чайник на стол. Рядом уже стояли две фарфоровые чашки — тонкие, почти прозрачные, с синими узорами драконов и волн. Он боялся даже дышать рядом с ними — казалось, одно неловкое движение, и они рассыплются в прах. Капитан всё это время молча смотрел на него. Взгляд был тяжёлый, внимательный, но без злобы — взгляд человека, привыкшего видеть людей насквозь. Олег вдруг остро почувствовал, как жалко он сейчас выглядит: мокрая, прилипшая к телу рубаха, дрожащие руки, ссадина на колене, лицо, вытянутое от усталости и боли. Капитан молча протянул руку, достал из ящика стола бутылку тёмного стекла, откупорил её и плеснул ром в жестяную кружку.

— Пей.

Это было сказано без приказного тона, почти спокойно. Олег взял кружку обеими руками. Спиртное обожгло ему губы, горло, желудок. Он скривился, закашлялся, но всё же проглотил. И почти сразу почувствовал, как по телу разливается тепло — сначала в груди, потом в руках, в ногах, вытесняя дрожь.

— Спасибо… — вырвалось у него хрипло.

Капитан уже занялся чаем. Он взял жестяную банку, открыл её — внутри были тёмные, скрученные листья. Насыпал щепоть в заварочный чайник из той же меди, аккуратно, без спешки. Затем залил кипятком, накрыл крышкой и отставил в сторону, дав настояться. Всё это он делал так, словно за стенами не ревело море и не трещал шторм — размеренно, с почти церемониальной точностью. Потом разлил чай по чашкам. Пар поднялся тонкими струйками, наполнив каюту тёплым, горьковатым ароматом.

— Садись, — кивнул он Олегу на лавку у стола. Олег послушно сел, осторожно, стараясь не задеть колено. Капитан подвинул одну чашку с чаем ему, сам взял свою, сделал небольшой глоток, прищурился, словно прислушиваясь не к вкусу, а к мыслям.

— Моё имя, — сказал он наконец, глядя прямо в глаза Олегу, — Эдвард Хокинс.

Он чуть усмехнулся краем губ.

— А в море меня зовут Хокк -- Чёрный Ястреб.

Пауза повисла плотная, как туман.

— Я наблюдаю за тобой уже несколько дней, — продолжил он. — Ты не похож ни на одного юнгу, что мне доводилось видеть. Ты совсем не такой, как другие… но и моря в тебе пока нет. — Он сделал ещё глоток чая. — Потому и хочу знать: кто ты такой на самом деле, и как ты всё же оказался в море?

Шторм за стенами каюты грохотал, как далёкая канонада. А внутри, за этим столом, начинался разговор, который мог изменить для Олега куда больше, чем любая буря.

Глава 7

Глава 7. Человек без берега

Шторм за стенами каюты не утихал, будто море билось в борта кулаками. Лампа под потолком раскачивалась, отбрасывая на стены живые, ломаные тени. Капитан Чёрный Ястреб сидел напротив, опершись локтями о стол, и смотрел на Олега так, словно видел диковинное животное.

— Имя твоё, — произнёс он наконец, — тяжёлое для произношения. Язык о него спотыкается. О-лег… — он повторил медленно, будто пробуя вкус. — Нездешнее— не английское, не испанское и не французское. Ты кто по крови?

Олег сглотнул. Ром всё ещё грел грудь, но вместе с теплом поднималась тревога. Здесь, в этой сухой каюте, под мерное раскачивание судна и скрип канатов он на минуту почувствовал себя спокойно и умиротворённо, хотя понимал, что это самообман. Он отхлебнул из чашки терпкий чёрный чай.

— Я… русский, — сказал он после паузы.

Капитан чуть приподнял бровь.

— Рус? Московит? — уточнил он. — С севера?

— Да. Очень… далеко на восток.

— Хм. — Хокинс отпил свой чай из чашки. — Бывали у нас московиты. Молчат много, пьют крепко, дерутся до смерти. Но ты не из них. Он снова посмотрел на Олега, уже прицельно.— Ты врёшь плохо. Значит, пока не врёшь. Хорошо. Откуда ты на самом деле родом?

Олег молчал. В голове лихорадочно проносились варианты — купеческий сын, разорившийся дворянин, пленник… Но всё рассыпалось, не успев сложиться. Любая ложь здесь была бы как парус из гнили — рванёт при первом ветре.

— Я не из этого времени, — сказал он тихо, глядя себе под ноги.

Капитан не изменился в лице. Ни усмешки. Ни удивления.

— Продолжай.

Это неожиданно придало сил.

— Я родился… через много лет после вас. В мире, где нет парусных кораблей. Где в море ходят железные суда. Где люди летают по воздуху. Где… — он запнулся, — где всё иначе.

— И как же ты сюда попал? — спокойно спросил Хокинс.

— Я… не знаю. С родителями плыли на яхте, попали в странный шторм. Меня выкинуло за борт, я уже терял силы…потом ваш корабль подобрал меня…Я думал попал к киношникам, думал кино снимают про мореплавателей, а теперь вижу, что…всё реально.

Тишина повисла плотная. Где-то за стеной глухо ударила волна.

— Значит, — медленно сказал капитан, — ты либо безумец, либо лжец, либо… — он чуть наклонился вперёд, — человек, которого море выбросило не туда, куда надо. Мы ещё вернёмся с тобой позже к этому разговору. —Он откинулся на спинку лавки.— Знаешь, сколько я видел безумцев? Они говорят много. Ты — мало. И смотришь так, будто сам не рад тому, что говоришь.

Он постучал пальцем по столу.

— Имя твоё мне всё равно режет слух. Буду звать тебя Оле. Или Олсен. Это имя я слышал популярно у северных народов. Оно более созвучно, и команде проще будет тебя так называть.

Олег кивнул. Сейчас имя было последним, за что хотелось держаться.

— Теперь слушай внимательно, Оле, — продолжил капитан. — Ты, надеюсь, догадался, где находишься?

— На корабле, где же ещё?— Пожал он плечами.

— Это верно, но мы не обычное торговое судно, мы занимаемся их грабежами и с этого имеем прибыль. Экипаж иногда убиваем, иногда отпускаем— всё зависит сколько добычи удаётся захватить…— Он говорил это так же спокойно, как о погоде. — И за такие вещи людей вешают. Если повезёт — быстро, поэтому как ты понимаешь мы вне закона, как и ты теперь.

Он сделал паузу.

— Теоретически, я мог бы вернуть тебя домой. Высадить где-нибудь. Найти твоих родственников. Взять выкуп.

Олег вздрогнул.

— Но, — продолжил Хокинс, — мне это неинтересно. Он посмотрел на руки Олега — сбитые, красные, дрожащие, перевязанные грязными тряпками.

— Ты не сумасшедший. И ты не нищий. У тебя тело человека, который всю жизнь ел досыта, спал на мягкой постели и никогда не работал по-настоящему. Ты—мягкий, непривычный к боли и испытаниям. И руки твои явно не видели тяжёлого труда. Такое тело и руки бывает у сыновей купцов… или у аристократов.

— Я не аристократ, — вздохнув ответил Олег, про себя правда отметив,что если перенести реалии из его времени сюда, то получается он именно ребёнок аристократов в том или ином смысле.

— Для меня — ты аристократ, — отрезал капитан. — Потому что привык только потреблять. Кто-то пёк для тебя хлеб, кто-то шил тебе одежду, кто-то делал за тебя другую неблагодарную работу. А ты жил, не думая, чьими руками это сделано.— Чем ты зарабатывал себе на харч? — Капитан продолжал сверлить его взглядом.

Олег открыл рот… и закрыл.

— Ничем, — выдавил он— Меня полностью содержали родители.

Хокинс кивнул, будто услышал ожидаемый ответ.

— Я так и думал. Ты — человек без ремесла. Без дела. Без якоря. В твоём мире это, возможно, не считается грехом, но в нашем — это приговор. Ибо кто ничего не делает, тот не получает свою миску похлёбки. —Он наклонился ближе. — Поэтому я не продам тебя. Но и не отпущу. Пока ты сам не заработаешь своё право уйти.

— Как? — У Олега внутри всё заныло.

— Просто, — Капитан усмехнулся. — Ты будешь пока юнгой. Будешь чистить дерьмо, лезть на реи, тянуть канаты, мёрзнуть, голодать, получать побои и учиться. До тех пор, пока не перестанешь быть обузой— в первую очередь для самого себя. —Он выпрямился. — Когда я увижу, что ты можешь сам заработать себе хотя бы на миску жареной грудинки и кружку эля — тогда поговорим о твоей свободе, а пока…считай, что ты служишь здесь под моим присмотром.

Ветер за стенами взревел особенно яростно, будто подтверждая его слова.

— А если я не смогу, сломаюсь? — спросил Олег, едва слышно.

Капитан посмотрел на него долго. Потом ответил почти безразлично:

— Тогда море решит за тебя. — Он снова замолчал. Не театрально, а как то буднично и по-настоящему. Будто решал, стоит ли говорить, что-то дальше. Шторм за стенами каюты глухо бухал, лампа под потолком раскачивалась скрипя цепью отбрасывая причудливые тени.

— Думаешь, я родился капитаном? — спросил он вдруг.

Олег поднял глаза.

— Я встал на палубу в четырнадцать лет, — продолжил Хокинс. — На торговом судне. Маленьком, вонючем корыте, которое возило соль и шкуры. Я был принят юнгой—таким же, как ты сейчас, только намного моложе.—Он криво усмехнулся.— Пинки по утрам. Побои за любую ошибку, голод был такой, что еда ночью снилась, а просыпался оттого, что чувствовал, как начинаю грызть собственные пальцы. Унижения… — он качнул головой. — Это даже не самое страшное. Самое страшное — когда к этому привыкаешь. Когда начинаешь считать, что ты и есть грязь под ногами.— Он медленно провёл пальцами по столу, словно ощупывал прошлое.— В том плавание из нашей команды трое не дожили до конца рейса. Один сорвался за борт. Второй умер от горячки. Третьего просто… забили. Я выжил. Не потому что был сильнее. А потому что был упрямее и хотелось жить.

Он посмотрел на Олега пристально.

— В следующее плавание я уже нанялся матросом. Плохим, зелёным, но матросом. И знаешь, что произошло?

Олег молчал.

— Нас взяли на абордаж пираты.

Слова прозвучали буднично, но за ними чувствовался холод.

— Ночью. Быстро. Грязно. — Хокинс сделал короткий жест рукой, будто перечёркивая воздух. — Команду вырезали почти всю словно свиней. Кого сразу, а с кем ещё позабавились прежде чем убить. Я лежал среди тел, весь в крови — чужой и своей и ждал когда меня добьют окончательно.—Он усмехнулся, но в улыбке не было веселья.— Но их капитан посмотрел на меня и сказал: "Этот и так уже мёртв, оставьте его, он мой" —Хокинс поднялся и подошёл к полке у стены, которую Олег сразу не приметил в потёмках. Он провёл рукой по корешкам книг в тёмных кожаных переплётах, что стояли на ней в ряд.— Его звали Сайлас Морроу.— В море его знали как Слепой Лис.—Он обернулся.— У него был один глаз, второй он потерял ещё молодым. Но видел им он больше, чем половина живых. Он не любил бессмысленной жестокости. И почему-то… — Хокинс хмыкнул, — решил взять меня под своё крыло.

— Почему? — вырвалось у Олега.

— Потому что я был худой, злой и молчаливый, — ответил капитан. — И потому что он увидел во мне не зверя, а человека, которого ещё можно вернуть к нормальной жизни.—Он снял с полки одну из книг, положил на стол. Кожа на ней потрескалась, страницы пожелтели.— Он научил меня читать, писать, считать, разбираться в навигационных приборах судна и прокладывать курс корабля по звёздам. Дал книги по истории, географии, разных философов и старых греков. — Капитан кивнул на полку. — Вот, смотри.

Он начал называть, медленно, почти с уважением:

— “Жизнеописания Плутарха”.

— “О мореплавании”. Ричарда Хаклюйта.

— “О природе вещей”. Лукреция.

— “Хроники о Риме”.

— И даже одна книга арабского учёного — о звёздах.

Олег слушал, не веря ушам. Среди грохота шторма и запаха рома эти названия звучали почти нереально.

— Сайлас говорил мне, — продолжил Хокинс, — что человек без головы — всего лишь сильное животное. А пират без головы — мёртвый пират. Он учил меня думать. Делать выводы. Видеть дальше сегодняшнего дня.—Он любовно погладил книгу на столе и аккуратно поставил её обратно.— Он сделал из меня не просто матроса. Он сделал из меня человека. И именно поэтому, — голос капитана стал жёстче, — я не позволю тебе остаться тем, кем ты есть сейчас.-- Хокинс снова сел напротив Олега.

— Ты попал сюда не случайно. Море редко ошибается. Оно не любит тех, кто живёт за чужой счёт. Но иногда… — он чуть наклонился вперёд, — оно даёт шанс.

— И вы думаете, что я… — Олег запнулся. — Что я смогу?

— Не думаю, — отрезал капитан. — Я в этом просто уверен. Ты сейчас, как человек без берега, тебя носит по волнам и ты не знаешь в какую сторону тебе плыть.— Он встал, давая понять, что разговор окончен.— Если выживешь — станешь кем-то. Если нет — значит, так тому и быть. — Но знай, Оле: я не ломаю людей ради забавы. Я ломаю только то, что мешает им встать на ноги. Он открыл дверь каюты.— Иди, завтра ты снова будешь юнгой.— А через время… — он сделал паузу, — посмотрим, кем ты станешь.— Он сунул ему в руки начатую бутылку рома и кусок вяленого мяса. Дверь закрылась.

Шторм всё ещё бился в борта.

Но внутри Олега впервые за всё это время возникло странное, пугающее чувство похожее на надежду. Надежду, что этот сюрреалистический сон закончится и он проснётся у себя дома.

Глава 8

Глава 8. Натянутая тишина

Когда дверь капитанской каюты закрылась, Олег ещё несколько секунд стоял, прислушиваясь. Не к словам — к кораблю. Тот жил своей жизнью: глухо бухал корпусом по волнам, скрипел натужно словно словно старик, которому не дают лечь. В руке у него была бутылка рома и кусок вяленого мяса — тяжёлые, настоящие— всё как в фильмах про пиратов какие он видел. Он сделал шаг и тут же покачнулся. Усталость навалилась, как поздняя волна, — не сразу, а с опозданием. Ноги дрожали, ступни не слушались, и он поймал себя на том, что идёт не столько вперёд, сколько пытается удержаться на ногах, чтобы не свалиться за борт из-за сильной качки судна. Палуба казалась длиннее, чем прежде, она поднималась и опускалась, будто проверяя, достоин ли он пройти дальше. К матросскому кубрику он добрался уже почти ползком. Люк был открыт, из него тянуло тёплым, тяжёлым воздухом. Трап уходил вниз круто, как в погреб. Олег сел на край, перевёл дух и начал спускаться, держась одной рукой, второй прижимал к себе бутылку боясь разбить, мясо он предусмотрительно засунул под одежду. Пальцы скользили по отполированному дереву — здесь прошли тысячи ладоней, и каждая оставила свой след. В шторм, когда паруса убраны и на палубе делать нечего, матросам разрешали пережидать в кубрике. Не официально — просто так было заведено. Море само решало, когда работать, а когда затаиться. Пить можно было, но без шума: ни песен, ни плясок, ни глупостей. Шторм не прощает беспечности. В этом плане всё было иначе чем в фильмах, где пираты пьют, орут песни и танцуют по любому удобному случаю. Он хоть и был уже в матросском кубрике и был знаком с его запахами, но почему-то именно сейчас они накрыли его ещё на половине спуска. Это была целая симфония ароматов — если вообще можно так это назвать. Пот — свежий и старый. Сырость мокрых досок. Смола. Прокисшая шерсть. Дым от фитилей. Где-то в глубине был запах— рыбы и человеческого тела, давно забывшее, что такое чистота. Для человека из двадцать первого века это было почти физическое испытание: ноздри обожгло, желудок сжался. Кубрик был низким, длинным, тесным. Лампы под потолком раскачивались, отбрасывая ломаные тени. Вдоль стен — гамаки, сундуки, связки канатов. На полу — сапоги, куртки, чьи-то тряпки, брошенные как попало. Матросы занимались каждый своим делом: один чинил куртку, ловко водя иглой, другой дремал, уткнувшись лицом в бушлат, четверо сидели за небольшим деревянным столом и азартно играли в кости тряся их в глиняной кружке, рядом с ними стояла початая бутылка чего-то спиртного. Кто-то точил нож, медленно, с ленивой сосредоточенностью, а кто-то просто лежал в гамаке и смотрел в потолок без всяких эмоций на лице.

Олег замер на последней ступени.

Взгляды скользнули по нему — коротко, без интереса — и ушли. Юнга. Это было уже не событие, поэтому его заметили ровно настолько, чтобы образно говоря не споткнуться о него. Он прошёл вдоль стены, стараясь не задеть никого плечом, и нашёл угол между сундуком и переборкой. Там было темнее и чуть тише. Он сел прямо на пол, прислонился спиной к холодному дереву и только тогда позволил себе выдохнуть. Мясо он ел жадно, почти не жуя. Соль пекла язык, но это было неважно. Ром обжёг горло, согрел грудь, и внутри что‑то отпустило. В голове шумело, мысли путались. Он сделал ещё глоток — и понял, что сон подбирается слишком быстро. Где-то рядом кто-то тихо рассмеялся, корабль качнуло, и весь кубрик словно накренился вместе с людьми. Олег закрыл глаза и провалился в тревожный сон.

Подняли его традиционно ещё до рассвета.

— Вставай, падаль.

Пинок был не сильным, но точным. Олег вздрогнул, распахнул глаза и несколько секунд не понимал, где он. Потом потолок, запахи и боль в теле сложились в одно.

Боцман стоял над ним, широко расставив ноги.

— Эй, кончай! Что тебе от меня надо мужик? Иди нахрен, я спать хочу…— Сонным голосом пробормотал Олег на русском языке чувствуя жуткую усталость во всём теле. Боцман нагнулся, схватил его точно щенка за шиворот, поставил на ноги и отвесил чувствительную оплеуху по лицу, отчего в голове у Олега сразу взорвалась яркая петарда боли и сон сняло, как рукой. Он несколько секунд непонимающе смотрел на боцмана держась рукой за щёку. Тот грозно помахивая хлыстом приблизил к нему своё лицо и отдавая несвежим дыханием изо рта негромко произнёс:

— Если Элайдж Ригс приказывает тебе встать,— это значит ты должен уже стоять смирно. Если я говорю “Прыгай!" — Ты должен спросить: “На какую высоту, сэр?"

Сейчас Элайдж Ригс говорит тебе: бегом на камбуз, поможешь коку приготовить для команды завтрак. Шевелись, кусок акульего дерьма или я возьмусь за тебя всерьёз.

Олег превозмогая боль во всём теле поплёлся к выходу из кубрика, но один удар хлыста по спине придал ему ускорение и он практически взлетел по ступенькам наверх ощущая на спине горячий след от удара. Он шёл по палубе держась за свисающие канаты, голова гудела, во рту было сухо и горько— вроде и выпил вчера немного рома, а состояние было таким словно он надрался по полной. Мочевой пузырь требовал срочно опорожниться, держась за лееры он встал возле шпигатов в борту через которые захлестнувшая с моря вода уходила не задерживаясь с палубы обратно. Камбуз встретил его жаром и гарью. Он уже бывал тут несколько раз и можно сказать был знаком с ним. Низкий потолок, маленькое помещение, закопченные балки, котлы, в которых что‑то бурлило и булькало. Пол липкий от чего-то пролитого, воздух густой. Сам кок был крупным, рыхлым, с жирными руками, на вид ему было лет пятьдесят. Фартук когда‑то был белым, теперь — в тёмных пятнах. Волосы на голове под грязной синей банданой слиплись, кожа на лице лоснилась. О чистоте он, казалось, имел весьма смутное представление: ножи вытирал о штаны, руки — о фартук.

— Стоишь чего? — рявкнул он. — Хватай овощи, давай чистить. После помоешь посуду и давай шевелись быстрее, завтрак должен быть подан вовремя не то капитан прикажет выпороть тебя.

Еда для команды была простой: похлёбка из солонины, горох, овёс, жёсткий хлеб. Про вкус речь не шла, всё только для поддержания сил в теле. Олег старался. Но руки слушались плохо. За каждую заминку следовал пинок или подзатыльник.

— Не так.

— Тоньше.

— Ты что, тупой? Ты чем занимался до этого? Видно, что ничего не делал, это тебе не на балах задницей вертеть.

Через какое-то время кок внезапно сменил свой грубый тон на почти ласковый и склонившись ближе к Олегу с какой-то мерзкой улыбочкой сказал:

— А ты смазливый,— и кожа у тебя белая и упругая, как у леди. Хочешь всегда иметь сытое брюхо? Будешь в тепле и сухости у меня на камбузе…Только взамен будешь каждую ночь мне доставлять удовольствие. Я давно без женщины, да и к тому же меня всегда привлекали молоденькие мальчики вроде тебя. У них задница мягкая, так что в темноте вполне можешь сойти за одну из тех девок каких богатые папки и мамки отправляют в закрытые пансионы… — От кока пахло луком, ромом и немытым телом. Олег почувствовал, что его сейчас стошнит от омерзения, он резко выпрямился. Такое предложение в его времени выглядело бы мягко говоря оскорбительным для его мужского достоинства и наглец сразу получил бы в лицо, но здесь ситуация была иной, он не мог просто взять и зарядить этому жирному борову в челюсть, потому что пока до конца ещё не понимал, как себя вести здесь.

— Послушай…как тебя?..

— А, мы ещё не знакомы с тобой Оле, как то не представилась такая возможность, моё имя Хью Паддл— эти болваны матросы прозвали меня “Крысоглот", за то что я им однажды, когда у нас закончились припасы сварил похлёбку из крыс,— Он рассмеялся неприятным смехом— и это вместо благодарности за то, что я спас их никчёмные жизни и они не передохли, как мухи.

— Так вот, Хью…В моём мире не принято, чтобы мужик делал подобные предложения другому мужику, это не правильно, тем более я не гей.

Кок улыбнулся ещё шире, показав гнилые зубы.

— А мне плевать, что там было у тебя раньше и как ты там себя называешь. Здесь на корабле, кто сильнее тот и прав. К тому же здесь ты сейчас самый бесправный кусок дерьма какой будет делать всё, что ему прикажут и даже если вся команда во главе с капитаном захочет поиметь тебя, ты не сможешь им отказать в этом, потому что твоё имя—Юнга, а чтоб тебя начали называть мистер Оли, это нужно ещё заслужить…если конечно доживёшь до этого дня. А я видишь, пытаюсь с тобой по хорошему, потому что ты нравишься мне…

— Да, пошёл ты грязный ублюдок! Предупреждаю: попробуешь сунуться ко мне, я тебе отобъю навсегда желание приставать к кому либо.— Олег воинственно выставил одну ногу вперёд прикидывая чем можно будет оглушить кока из посуды, если тот нападёт на него.

Но тот всё так же ехидно улыбаясь достал из под фартука огромный разделочный нож с широким лезвием и приставил его к горлу Олега.

— Подумай хорошо над моим предложением малыш, а то ведь я могу и не спрашивать тебя, а стальной друг в моей руке проконтролирует, чтобы ты не дёргался при этом.

— Мой ответ— нет! Ещё раз говорю: попробуешь сунуться ко мне, я твой нож засуну тебе в задницу.

В этот момент в камбуз заглянул старший помощник капитана.

— Эй, кок, что там с завтраком? Ты собираешься нас голодом заморить?

Тот резво спрятал нож и сразу как-то съёжился и засуетился изображая полную готовность к подчинению. Перелил парующее варево из котла в медную кастрюлю, накрыл её крышкой, перекинул сверху тряпку и всучив Олегу в руки прикрикнул, чтобы он отнёс всё в кают-компанию. После завтрака его отправили в трюм — помогать готовить пушки, ядра и порох. Матросы двигались быстро и уверенно. В воздухе висело ожидание.

— Караванные пути рядом, — сообщил капитан за столом.

День распался на поручения, Олег едва поспевал выполнять непривычную для него работу чувствуя вновь надвигающуюся усталость. У себя во времени он бы сейчас валял дурака с друзьями, где-нибудь в клубе проматывая родительские деньги на пустые дни и ночи, а здесь все его внутренние ресурсы направлены были сейчас только на то, чтобы выжить в этой дикой для него обстановке.

В короткий передых, к нему подсел матрос по имени Томас. Худой, жилистый, с прищуром.

— Я за тобой наблюдал, ты явно не знаешь моря и жил раньше другой жизнью.

— Да, есть такое…— Олег сдержанно кивнул в ответ.

— Ты не похож на тех кого я знал, ты немного другой и это делает тебя человеком, несмотря на то что ты пока здесь никто. Если сумеешь выжить до конца нашего плавания, считай тебе повезло, но уверен ты пройдёшь хорошую школу жизни и потом запросто сможешь устроиться матросом на любое судно, либо…стать одним из нас.— Он насмешливо подмигнул.— Умеешь вязать морские узлы?

— Нет.

— Это на самом деле несложно и может пригодится. Вот смотри… вот так вяжется прямой узел — простой, но коварный: под нагрузкой может “ползти”. А вот шкотовый — отлично держит разные по толщине тросы. Двойной шкотовый — для сырости, ветра и тяжёлых нагрузок. Рыбацкий — намертво, но развязать потом мучение. Булинь — “король узлов”, не скользит, не затягивается, развязывается после шторма. Двойная петля — простая, но надёжная.— Выучишь их и сможешь сам без посторонней помощи закрепить всё, что угодно. Выучи также названия парусов, это поможет быстрее понимать команды и ты будешь знать, когда какой ставить или какие свернуть.

— До того, как мы сумеем взять на абордаж судно, будет просто адская заваруха во время которой ты должен будешь быть одновременно в десяти местах, потому что рук не будет хватать, чтобы одновременно обстреливать чужое судно, подавать ядра и порох, и возможно даже сражаться наравне со всеми, а после ассистировать нашему врачу, когда у него будет полная каюта раненых. Так что считай, что сейчас у тебя пока разминка перед предстоящим серьёзным испытанием на прочность и сразу хочу тебе сказать, ты можешь не пережить его.

— А как долго мы будем ещё плавать? —Задал свой главный вопрос Олег.

— Это будет зависеть от того, какую добычу мы сумеем захватить. Если трюмы будут забиты золотом и серебром — значит поплывём в порт и все женщины будут рады нам там.

К вечеру Олег начал замечать странности, которые раньше ускользали от него за усталостью и болью. Корабль словно изменился — не внешне, а нутром. Он шёл уже не просто по воле ветра, а с каким-то напряжённым упрямством, будто его тянули за невидимую нить. Капитан почти не покидал мостик. Стоял там часами, вросший в палубу, с подзорной трубой у глаз. Иногда он резко опускал её, щурился, словно сомневался в увиденном, и снова всматривался в горизонт. Его движения стали экономными, хищными — ни одного лишнего жеста. Он редко говорил, но если говорил — команда выполнялась мгновенно, без вопросов.

— Два румба вправо.

— Нет… ещё на полрумба.

— Держать курс.

— Нет, менять. Немедленно.

Штурман ворчал сквозь зубы, но подчинялся. Капитан доставал из ящика свои навигационные штуковины — латунные, потёртые, с царапинами, как боевые шрамы. Олег видел, как он чертит что-то мелом на доске, сверяется с солнцем, с круглыми часами на золотой цепочке какие носил у себя на камзоле. Он был похож на зверя, который уже учуял кровь. Не видит добычу, но знает — она где-то рядом. И от этого знания у него начинает сладко сосать под ложечкой. Матросы тоже чувствовали это кожей. Разговоров стало меньше. Шутки сошли на нет. Даже игра в кости прекратилась сама собой — без приказов. Люди точили ножи, абордажные сабли, пики, крюки, алебарды, мушкеты; проверяли фитили, перебирали снасти, и всё это делалось молча, с какой-то внутренней сосредоточенностью. Олегу казалось, что сам воздух стал гуще. Даже ветер, наполняя паруса, не пел, а гудел низко и тяжело. Он всё чаще ловил себя на том, что думает не о прошлом и не о будущем — а только о следующем часе. О следующей команде. О том, куда поставить ногу, чтобы не угодить под удар или не сорваться. Его прежняя жизнь всплывала обрывками, как чужой сон: светлый экран телефона, запах кофе, беспечные разговоры ни о чём. Всё это теперь казалось неправдоподобным, почти выдуманным. Здесь же каждая минута имела вес. Каждая ошибка — цену. Ночью он снова почти не спал. По приказу капитана ему выделили матросский гамак, теперь он раскачивался вместе с кораблём, и слушал, как тот дышит. Скрип, плеск, тяжёлый удар волны о борт — всё сливалось в одно. И в этом шуме ему мерещилось ожидание. Не страх — нет. Что-то иное. Будто сам корабль знал: скоро будет бой. Под утро его разбудили не пинком, а тревогой.

— На горизонте! — донеслось сверху.

Олег выскочил наверх вместе со всеми. Солнце только поднималось, окрашивая море в грязно-золотой цвет. Капитан уже стоял у лееров, подзорная труба была прижата к глазу, и он улыбался — впервые за всё время.

Улыбка была плохой.

— Вот и ты, — тихо сказал он, будто не кораблю, а живому существу. — Давно тебя жду.

Глава 9

Глава 9. Под чёрным флагом

Торговца заметили не сразу. Сначала — как едва различимую тень на линии воды, там, где горизонт обычно лжёт глазу. Пятно было слишком ровным, слишком правильным, чтобы быть игрой света. Капитан первым поднял подзорную трубу, долго молчал, не меняя позы, словно боялся спугнуть увиденное.

— Есть, — наконец воскликнул он указав концом трубы в сторону горизонта.

Слово прошло по палубе, как ток. Люди не зашумели — наоборот, стало тише. Даже море, казалось, приглушило дыхание. Сразу посыпались команды:

— Фок — выбрать.

— Грот оставить, пузо не давать.

— Брамсели — по ветру, аккуратно.

Матросы рванулись к снастям, Олег стоя у лееров, следил, как корабль оживает. Фок — передний парус — вытягивал нос шхуны вперёд, заставляя её быстрее отзываться на руль. Грот — главный, тяжёлый, — держал ход, давал силу, не позволяя судну терять устойчивость на волне. А брамсели, верхние, капризные и опасные, ловили чистый ветер выше всего остального такелажа — именно они делали разницу между “идём” и “догоняем”.

— Не спеши так круто поворачивать! — рявкнул боцман рулевому. — Это тебе не шлюпка! Нам нужно ловить попутный ветер, чтобы добраться до них быстрее, чем они успеют изменить курс.

Торговец на горизонте словно понял, что за ним следят. Его паруса дрогнули, потом начали перестраиваться. Он отвернул, пытаясь лечь круче к ветру, выжать из своего корпуса всё, что можно.

— Побежал…— хмыкнул кто-то.

— Значит, груз есть, — отозвался другой. — Пустые так не бегают.

Погоня началась. Не резкая, не киношная — а вязкая, долгая, изматывающая. Корабли шли почти параллельно, то сближаясь, то снова расходясь. Иногда казалось, что торговец уходит, и тогда на шхуне начинали подтягивать брамсели ещё на ладонь, ещё на две, рискуя порвать полотно. Иногда, наоборот, расстояние сокращалось так, что уже можно было различить людей на чужой палубе. Олег заметил, что практически у всех пиратов на головах появились куски ткани: красные, синие, полосатые, выцветшие до грязных оттенков— банданы. Элемент гардероба какой сумел дожить и стать вновь популярным в 21 веке в первую очередь у байкеров и всяких неформалов. Но в нынешнем виде она немного отличалась от простого подвязывания на голове. У этой банданы концы были длиннее, какие скручивались в тугой жгут и завязывались на конце тугим узлом у основания шеи. Это уже после Олег понял предназначение банданы в бою и в повседневном применение. Её одевали не для красоты, а по ряду практических причин. Она впитывала пот и тот не тёк в глаза. Волосы не цеплялись за снасти. А скрученный в жгут узел служил предохранителем, если во время схватки, кто-то попытается задушить сзади с помощью например цепи или верёвки, то не сразу сможет это сделать, толстая ткань не даст плотно обхватить шею, а это даст драгоценные секунды, чтобы избежать удушения. Кроме того она защищала сзади шею от скользящих ударов саблей, значительно смягчая силу удара, что помогало избежать тяжёлого ранения. Холодное оружие заблестело на солнце практически у всех в руках. Короткие абордажные сабли — тяжёлые, с широкой гардой. Пистоли с кремневым замком — на один выстрел, но в ближнем бою такое оружие было очень эффективно, к тому же тяжёлая, латунная рукоятка могла послужить дубинкой и запросто пробить череп. Ножи — разные: от аккуратных до грубых, кованых, больше похожих на мясницкие. У некоторых — пики и абордажные крюки, чтобы тянуть, сбивать, рвать. Капитан снова поднял трубу.

— Он лёг неправильно, — сказал он спокойно. — Держит ветер плохо. Через час будет наш.

И этот час тянулся, как натянутый канат.

Корабль шёл, поскрипывая корпусом, словно ему самому не терпелось сомкнуть зубы на том за кем он гнался. Ветер гудел в снастях низко, утробно. Олег поймал себя на том, что сжимает кулаки, даже не понимая зачем. Внутри было странное чувство — не радость и не страх, а тяжёлое ожидание, как перед ударом, который уже нельзя отменить. Когда расстояние сократилось до пушечного выстрела, капитан опустил трубу, прозвучала зычная команда:

— Правый борт, к орудиям. Цель — снасти, мачты, руль. — Корпус не трогать. Нам нужен трофей, а не могила.

В трюме уже ждали пушкари с тлеющими фитилями в ожидании команды.

— Огонь!

Первый выстрел ударил не столько по слуху —сколько по телу. Корабль дёрнулся, словно его пнули в грудь. Из жерл пушек вырвалось пламя, густой бело-жёлтый дым хлынул по палубе, мгновенно забив воздух. Порох вонял резко, едко, он царапал горло, резал глаза, заставляя кашлять и слепнуть.

Ядра ушли с воем — не свистом, а каким-то плотным, тяжёлым звуком, будто сама пустота разрывалась впереди них. Несколько штук шлёпнулись в воду, но остальные попали куда надо.

У торговца фок-мачта дёрнулась, треснула — не сразу, а с паузой, словно дерево сначала подумало, а потом решило умереть. Обломки полетели вниз, рвали снасти, били людей. Кого-то прижало к палубе куском реи, хруст костей и дерева был отчётливый — как если бы ломали сухую ветку.

— Заряди! Быстро!— Звучали команды.

Олег подавал порох в специальных кожаных картузах. Руки дрожали. Он почти ничего не слышал, от выстрелов у него заложило уши, поэтому действовал скорее интуитивно подтаскивая то порох, то тяжёлые ядра. Второй выстрел. Третий. Торговец ответил. Их ядро вошло в борт пиратской шхуны чуть выше ватерлинии. Доски разлетелись щепой. Одна длинная, острая, как нож, ударила матроса в шею сбоку. Он даже не закричал — просто сел, выпучив глаза, схватился за горло, между пальцев мгновенно хлынула тёмная кровь. Он повалился на бок, дёрнулся пару раз — и всё.

— К чёрту! — кто-то выругался. — Ещё один! Дым висел плотной стеной. Видимость — несколько шагов. Люди ориентировались по голосам, по памяти палубы, по ощущениям ног. Олег споткнулся о тело, поскользнулся, едва не упал — его схватили за воротник и рывком поставили обратно.

— Живой — шевелись! Мёртвый — не мешай!— Прокричал кто-то ему в ухо.

Капитан орал сквозь грохот:

— По рулю! Лишить его управления!

Ядро ударило в кормовую надстройку торговца. Разнесло штурвал. Один из рулевых исчез — не упал, не отлетел, а именно исчез, будто его вырезали из мира. На его месте осталось облако красной взвеси и клочья одежды.

После этого торговец начал заваливаться. Его ход упал, паруса висли, снасти путались. Он больше не убегал — он плыл, тяжело, беспомощно.

— Крюки готовь!

— Ближе! Ещё ближе!

Сближение было страшнее стрельбы.

Два корпуса сошлись не сразу — сначала коснулись, отскочили, потом ударились снова. Раздался треск, такой, будто ломали огромный шкаф. Канаты натянулись, завыли. Абордажные крюки со свистом перелетели вонзаясь в борт торговца, рвали дерево, цеплялись за поручни.

— На абордаж!

Пираты ринулись первыми. С дикими криками и звериным рычанием. Началась битва не на жизнь, а на смерть. Кто-то стрелял из пистолей почти в упор — пламя било в лица, пули рвали плоть, оставляя чёрные входные отверстия и рваные выходные. Олег в суматохе оказался возле фальшборта, когда их снова тряхнуло. Его швырнуло к леерам, над головой пролетела пуля — он услышал её, как услышал бы шмеля у уха. Кусок щепы вырванной из мачты ударил его в плечо— боль была тупой, но горячей. На палубе торговца кипел настоящий ад. Купцы защищались всем, чем могли. Алебарды. Тесаки. Крюки. Один мужчина — в дорогом, уже разорванном камзоле — бился коротким мечом, умело, яростно, сразу против двоих, пока третий пират не изловчившись ударил его пикой в живот. Остриё вошло медленно, с сопротивлением, мужчина закричал — протяжно, не по-человечески. Когда пику вытащили, из раны вывалились кишки и хлынула горячая кровь. Он упал, всё ещё пытаясь драться, одной рукой придерживая вываливающиеся наружу внутренности, а другой сражаться, но силы быстро покидали его, да и пираты добили его с двух сторон без лишних церемоний. Палуба стала скользкой от крови. Люди падали, поднимались, падали снова. Сражались ногами, локтями, зубами. Кого-то сбрасывали за борт — и море тут же закрывалось над ними, не задавая вопросов. Олег носился между орудиями, раненых оттаскивал в сторону, подавал оружие, порох, воду — и всё время чувствовал: ещё шаг влево, ещё секунда — и его просто не станет. Бой шёл на обоих судах одновременно между разрозненными кучками людей. Один торговец с рубленной раной на голове, с вывалившимся из глазницы глазом схватил его за рукав. Уцелевший глаз смотрел безумием и болью.

— Помоги… — Прохрипел он.

Олег в ужасе отшатнулся от него не зная, что делать, но позади уже нарисовался пират с банданой цвета засохшей крови, ударил того топором в затылок. Череп раскрылся, как плохо сколоченный ящик.

— Не залипай, юнга! — рявкнул он Олегу. Живи!

Постепенно сопротивление ослабло. Торговцев становилось меньше. Те, кто ещё держался, сбились у мачты. Оружие опускалось. Руки поднимались.

— Сдаёмся! — закричал кто-то на ломаном английском. — Пощадите!

Их связали. Быстро, грубо. Кого-то добили прямо на месте — за попытку вырваться. Остальных согнали в кучу. Потом был осмотр добычи. Серебряные слитки, тюки с тканями, бочки с вином, немного золота. Не сказка, — но достаточно, чтобы считать день удачным. Пленных распределяли без эмоций. Кого — в порт продать, кого — оставить, если нужен плотник или штурман, а кого и за борт, если был ранен и не мог передвигаться. Пиратская шхуна получила сравнительно небольшой урон: пробитый борт, порванные снасти, убитые и раненые в небольшом количестве. Когда всё кончилось, Олег стоял на палубе и смотрел на всё это. Его трясло. Не от страха — от понимания, что то что он сейчас видел не было киношной постановкой или игрой актёров. Всё было максимально реалистично: палуба залитая кровью вперемешку с человеческими мозгами и внутренностями, кое-где валялись оторванные конечности и части разорванных ядрами тел. Море вокруг окрасилось в бурый цвет, стаи голодных акул начали кишеть вокруг разрывая плавающие трупы людей. Его стошнило от всего этого несколько раз, желудок вывернулся наизнанку, а мозг отказывался принимать увиденное за правду. Он забился в угол между палубными надстройками, и прижав к себе сбитые в кровь ноги тихо завыл, как раненый зверь. Дрожь в теле не утихала и каждый вдох давался с мучительным хрипом, будто горло сжимало железное кольцо. В ушах стоял звон — остаточное эхо взрывов, криков и предсмертных хрипов, слившееся в один непрерывный гул безумия. Он пытался закрыть глаза, но за веками всё равно вспыхивали картины недавнего боя. Ветер доносил запах пороха, крови — смрад, от которого першило в носу и слезились глаза. Где-то рядом скрипела на волнах разбитая шлюпка с захваченного корабля сиротливо дрейфующая теперь тихо в открытое море.

Глава 10

Глава 10. Кровь, ром и слёзы

Олег наблюдал, как разграбленное судно медленно удалялось. Израненное ядрами и обезглавленное разрушенной мачтой, оно качалось на волнах, как гигантская дохлая рыба. Пираты вынесли с него всё, что могло быть продано, или использовано: серебро, шёлк, вино, даже кованые замки с дверей кают. То, что не имело цены — выбросили за борт вместе с телами мёртвых торговцев. Корабль-призрак остался один, покачиваясь под тяжёлым небом, пока волны не начали лизать его палубу, как голодные языки чудовища. На пиратской шхуне царила странная смесь усталости и возбуждения. Радость от добычи быстро угасала перед лицом потерь. Пятеро матросов были убиты. Ещё двенадцать человек получили различные ранения — от глубоких порезов, переломов, ожогов от раскалённых ядер и рублено-колотые раны. С ранеными пираты обращались по-разному. Тех, кто мог ходить и говорить — отнесли в трюм, где старый корабельный лекарь, бывший цирюльник из Плимута, уже ждал с иглой, нитками и бутылкой рома. Он не спрашивал имён — только смотрел в глаза и решал: “жить” или “умереть”. Один матрос с пробитым животом стонал час, прежде чем его тихо прикончили ударом ножа в сердце — чтобы не мучился и не тянул остальных вниз своей болью. Тех, кто не мог двигаться и был безнадёжен, просто сбросили за борт. Без церемоний. Без слов. Море приняло их так же бесстрастно, как и всех остальных. Пленных тоже разделили на категории. Двух купцов, которые умели читать карты и знали торговые маршруты, оставили в живых — их ждала продажа в Нассау. Остальных — тех, кто сопротивлялся особенно яростно или был слишком молод и бесполезен — заставили играть в “птичку”. Это было жестокое развлечение: пленного привязывали к канату, поднимали над водой и раскачивали, пока он не начинал кричать. Иногда его опускали в воду — и если акулы не успевали — поднимали снова. Иногда — нет. Смех пиратов звучал громче волн.

— Юнга! — рявкнул боцман, тыча пальцем в окровавленную палубу. Хватай щётку и живо начинай драить её, чтобы всё блестело, а иначе получишь плетей.

Ему дали деревянный скребок, ведро с морской водой и тряпку, пропахшую солью и гнилью. Он опустился на колени и начал соскребать кровь с досок. Она уходила неохотно, забиваясь в щели между досками. Приходилось соскребать, выковыривать, снова лить воду. Олег работал молча, с пустой головой. Думать не хотелось. Если думать — можно было сойти с ума. Каждый взмах скребка будто выцарапывал кусок его души. Под ногтями застревала чужая плоть какую щедро разбросало, когда ядра попадали в людей. Где-то рядом валялась отрубленная кисть на безымянном пальце сверкало золотое кольцо с камнем. Один из матросов без всяких церемоний сорвал его и нацепил себе на средний палец, а руку выкинул за борт. Олег с трудом сдержал тошноту. Корабль тем временем чинили. Стучали молотки. Скрипели блоки. Меняли снасти. Шхуна оживала, как раненый зверь, которому вправляют кости. Плотники уже работали у борта — заделывали пробоину, выбитую ядром. Их молотки стучали ритмично, почти как сердце корабля, пытающегося вернуться к жизни. Высоко над палубой матросы заменяли порванные снасти и блоки, ругаясь и швыряя обрывки канатов вниз. Капитан, стоя у кормы, наблюдал за всем этим с холодным спокойствием. Его тёмно-сиреневый камзол был безупречен: на нём не было ни капли крови, ни пятен пороха, широкая красная перевязь поперёк с абордажной саблей, на голове напудренный парик под широкой треуголкой. Только глаза выдавали усталость: глубокую, тёмную, как омут, в котором тонули все иллюзии.

— Мы не можем долго задерживаться здесь, — сказал он старшему помощнику, не отрывая взгляда от горизонта. — Если военный английский фрегат нас настигнет, мы станем украшением их виселицы.

— А если пойдём на ещё одного торговца? — спросил помощник, наматывая на палец обрывок верёвки.

— Этот дал мало. Следующий может дать ещё меньше. Или у него окажется больше пушек и опытных пушкарей и тогда уже мы станем трофеями для них. Нет, мы потеряли людей, у нас повреждена обшивка. Нам нужно идти в порт, немного подлататься, пополнить запасы и нанять ещё матросов.

— Хорошо, ближайший порт от нас Нассау, в районе Багамских островов, до него три дня при попутном ветре, прикажете держать курс на него, сэр?

Капитан кивнул.

— Это хорошее место, если надо выждать или переждать… Торговые пути идут мимо Багам, так что добыча не ускользнёт от нас. Мы вернёмся сюда — но уже сильнее.

Затем он повернулся и окликнул:

— Юнга! Ко мне.

Олег поднялся с колен, вытирая руки о штаны, какие уже насквозь были мокрыми и подошёл к нему слегка поклонившись. Капитан смерил его взглядом и мотнул головой следовать за ним. Они спустились в капитанскую каюту, капитан достал бутылку рома и две простые глиняные чашки, поставил их на массивный дубовый стол. В каюте пахло воском, табаком и солью. Скрип переборок сливался с шумом волн за бортом. За окном иллюминатора виднелось вечное море, без начала и конца.

— Садись, — сказал капитан, указывая на табурет. Олег сел, не зная, куда деть свои обмотанные грязной парусиной руки, раны на которых плохо заживали из-за постоянной работы.

— Ты сегодня впервые принимал участие в настоящей битве? — спросил капитан, наливая ром в два стакана.

— Да, — прохрипел Олег.

— И?

— Я… не знаю. Это было страшно…

Капитан усмехнулся.

— Жизнь — это миг. Смерть — вечность. Но море не делает разницы. Оно принимает всех — святых и убийц, королей и нищих. Поэтому мы и пьём, пока можем.

Он протянул Олегу стакан. Тот взял, хотя руки дрожали.

— Ты молод. И ты — не отсюда. Ты смотришь на паруса, как будто они тебе чужие. На оружие — как на опасную игрушку. На смерть, как на что-то ужасное.

Олег качнул головой, сделав пару глотков из своей кружки, ром приятно обжёг желудок и стало немного легче.

— Я встречал похожих на тебя людей…— Продолжил капитан, — К сожалению они очень быстро умирали от того, что не выдерживали. Один человек в Тортуге мне рассказывал, что видел корабль без парусов — он был весь сделан из металла, с трубами, из которых шёл дым и двигался с сильным шумом. Проплывал у берегов Флориды, в районе Ки-Уэст. Люди на нём не кричали, не пели — молчали, как призраки. Когда он подплыл ближе, корабль исчез в тумане. Больше его никто не видел.

Олег молчал,—рассказанное очень было похоже на то что случилось с ним, не исключено, что какой-то корабль из другого времени, так же как и он случайно заблудившийся в этом странном сиреневом тумане.

— Вы верите в это? — спросил он.

— Я верю в то, что море знает больше, чем мы. Что время — не прямая линия, а спираль. Что иногда она заворачивается сама на себя… и выпускает кого-то не туда. —Не смотри на меня таким взглядом, я лишь описываю труды Плутарха, он описывал в своих трудах, что природа нашего бытия очень многослойная и время в ней может принимать самые причудливые формы.— Он сделал глоток рома.— Теперь слушай меня, юнга. Твоя вахта была короткой. Слишком короткой для настоящего моряка, но слишком длинной для того, кто ни разу не был в море и жил за счёт других. Ты сумел выжить и даже не покалечился, это уже больше чем просто везение. Мы получили повреждения, у нас есть убитые и раненые, поэтому продолжать плавать мы не можем, через три дня прибудем в порт Нассау, где починим корабль, пополним команду. Не скрою, ты мне нравишься и я думаю из тебя в будущем вышел бы отличный джентльмен удачи, после того как море сделало бы из тебя человека твёрдо стоящего на своих ногах. Если ты захочешь остаться — станешь одним из нас. Уже не юнгой, а для начала простым матросом— будешь получать долю от наших набегов, тебя научат стрелять, фехтовать, лазать по реям, ставить паруса и тому подобное. Или сможешь сесть на ближайшее свободное судно какое отвезёт тебя куда ты хочешь.

Олег кивнул.

— А если вас поймают?

— Тогда нас повесят. Без суда. Без милости. Нас никто особо не любит, если только мы не являемся инструментом для достижения чьих-то амбиций. —Он помолчал, глядя в иллюминатор. — Но пока мы свободны — мы живы. А пока живы — можем выбрать, кем быть даже если мир вокруг сошёл с ума.

Олег допил ром. Горький, крепкий, как сама жизнь.

— Вы когда-нибудь слышали про Кракена? — спросил он неожиданно.

Капитан рассмеялся — впервые за весь день.

— Ах, ты про этого старого осьминога? Да каждый матрос в порту расскажет, как чуть не стал его обедом. Говорят, он вылезает из глубин, когда море злится. Обвивает корабль щупальцами и тащит ко дну. Но знаешь, что самое интересное?

— Что?

— Никто, кто видел Кракена, не вернулся, чтобы рассказать об этом. Значит… либо его нет… либо он действительно существует.—Он посмотрел на Олега с лёгкой усмешкой.

— Ты ведь тоже не должен был вернуться, мог утонуть, если б мы тебя не подобрали, умереть, получить тяжёлое ранение в битве и сейчас твоё тело рвали бы акулы. Но — ты сидишь здесь, пьёшь мой ром. И говоришь мне, что ты прибыл из другого мира, о котором я ничего не знаю. Может, ты и есть мой Кракен?

Олег не знал, что ответить.

За бортом море шептало свои тайны. Ветер играл с обрывками парусов. А где-то далеко, за горизонтом, уже ждали новые корабли, новые сражения — и новая кровь. Но сейчас — была только тишина. И два человека: один — в шёлковом камзоле, другой — в окровавленной рубахе. И между ними — бездна времён. Ром жёг горло, но не так сильно, как воспоминания. Олег почувствовал, как земля ушла из-под ног — хотя он сидел на табурете в каюте, качающейся на волнах семнадцатого века. Голова закружилась, мысли поплыли, как обрывки парусов после боя. Он смотрел на капитана сквозь дрожащую дымку — тот всё ещё был невозмутим, будто вырезан из чёрного дерева, но глаза его блестели живее обычного.

— Вы говорили… что время — спираль? — пробормотал Олег, опираясь локтями на стол, чтобы не упасть вперёд.

— Говорил, — кивнул капитан, подливая ему ещё. — А ты, видно, знаешь что-то большее об этом?

Олег рассмеялся — коротко, хрипло, почти беззвучно.

— Больше?.. Нет. Но я теперь понял… ваше время и моё — они не так уж разные. Люди всё так же режут друг друга ради презренного металла. Всё так же пьют, пока не забудут, кто они. Всё так же верят в чудовищ, потому что не могут объяснить, почему мир такой жестокий.

Он замолчал, глядя в свой стакан, будто искал там отражение своей прежней жизни.

— У нас тоже есть свои “торговцы”. Только они не возят шёлк — они продают войны. Не пряности — а страх. Их корабли — небоскрёбы. Их пушки — слова во всяких изданиях…А смерть… смерть у нас стала тихой. Люди умирают не от ядер, а от одиночества. От того, что никто не замечает их исчезновения.

Капитан медленно затянулся своей выточенной из чёрного дерева трубкой. Дым взвился к потолку, смешиваясь с запахом морской соли и старого дерева.

— А море? — спросил он. — В твоём времени оно всё ещё хранит тайны?

— Ещё как! — Олег махнул рукой, чуть не опрокинув бутылку. — Мы летаем в космос, строим машины, которые думают… но до сих пор не знаем, что там, в глубине. Под водой — тысячи затонувших кораблей, целые города, может, даже цивилизации…Есть места, где компасы сходят с ума, где радиосигналы исчезают… Говорят, в Бермудском треугольнике корабли просто растворяются. Как будто море проглатывает их целиком. Без следа.

— Интересно… Интересно, — повторил капитан, выпуская новое кольцо дыма. — А ты веришь, что море “выбирает”, кого проглотить?

Олег усмехнулся, — но в этой усмешке не было веселья, только горечь.

— Нет… но я теперь думаю, что оно “забирает” тех, кто слишком много знает или слишком мало.

Он замолчал на мгновение, будто что-то застряло в горле. Потом, словно прорвало плотину:

— Я жил… как бог. У меня был дом с бассейном. Машина, от которой все ахали. Родители — успешные, уважаемые… Они всё мне давали. Всё, кроме времени. А потом… однажды сказали: “Поехали сынка на Карибы. Отдохнём. Побудем семьёй”. Я не хотел, считал это просто тем, что они хотят себе плюсик в карму поставить, что мол пытаются изображать заботу обо мне, а на деле это будет очередная показуха… Но я поехал. Потому что… потому что они просили. —Голос его дрогнул. Он сжал стакан так, что костяшки побелели. — Мы вышли в море на шикарной яхте— вокруг экзотика, синева, закат… Всё как в рекламе. Я даже начал думать: “Ну, может, это и правда хорошо…” А потом этот сиреневый туман, волны. Это не было штормом, просто… волна. Огромная. Из ниоткуда. Яхта наклонилась, я выпал за борт… И когда очнулся — они были уже далеко, где-то в тумане. А потом я оказался на вашем корабле. Он вдруг замолчал. Глаза его блестели странно — не от рома. По щеке медленно скатилась слеза, смешавшись с грязью и засохшей кровью.

— Я даже не успел… сказать им, что люблю их.

Тишина в каюте стала густой, почти осязаемой. Только скрип досок и далёкий плеск волн напоминали, что мир не остановился. Капитан не сказал “сочувствую”, не предложил “забыть”. Он просто молча подвинул бутылку ближе к Олегу и тот благодарно налил себе ещё.

— Ты думаешь, они погибли? — спросил он.

— Не знаю… Может, они тоже где-то. В другом времени. Или… может, я — их наказание. За то, что я был таким… равнодушным.—Он опустил голову на руки. Плечи задрожали. Тихо, без рыданий — просто внутренний обвал, который больше нельзя сдерживать. — Я ведь даже не помню… как звали нашу яхту...-- Ром, усталость, шок, кровь на руках — всё слилось в один кошмар, из которого не было выхода. Он говорил дальше — уже не связно, перескакивая с одного на другое, часто мешая английские слова с русскими: про телефоны, которые показывают лица мёртвых родных; про города, где люди ходят мимо друг друга, не видя; про то, как легко можно исчезнуть в его мире — просто перестать платить за интернет, и тебя сотрут из реальности. Капитан слушал. Иногда кивал. Иногда задавал короткий вопрос. Но вскоре слова у Олега стали путаться всё сильнее, голова клонилась всё ниже. Глаза закрывались сами собой. Последнее, что он пробормотал, было:

— …может, это и есть ад… не огонь… а вечное “почти”… Почти вернулся. Почти сказал. Почти…

И он вырубился, рухнув лицом на стол, едва не опрокинув пустую бутылку. Капитан вздохнул, поднялся, подошёл к двери и тихо хлопнул в ладоши. Через мгновение в каюту заглянул боцман.

— Отнесите юнгу в кубрик, — приказал он. — Уложите в гамак. И пусть никто его не трогает до утра.

Боцман кивнул, подхватил Олега под мышки — тот был лёгким, как мешок с тряпками — и вынес на палубу. Капитан остался один. Он снова сел за стол, выбил из трубки остатки табака и долго набивал её новым . Затем закурил, ароматный дым медленно полз к потолку, завиваясь в причудливые узоры — как карты неведомых морей. Он смотрел в открытый иллюминатор, за бортом ночь поглотила горизонт. Только звёзды мерцали холодно и равнодушно — такие же, как и триста лет назад. И триста лет спустя. “Странный мальчишка”, — подумал он. — “Говорит о железных кораблях и стеклянных глазах… но плачет так, как плакали мои матросы после первой схватки. Как плакал я, когда потерял брата под Тортугой”. Он сделал долгую затяжку.--“Может, время и вправду — спираль… и мы все — лишь тени, бредущие по её виткам. А море… море — единственный свидетель”. Но он знал одно: с этого дня юнга перестал быть случайностью на судне—он стал частью судьбы корабля. И, возможно, даже — ключом к чему-то большему. Над шхуной горели звёзды. А впереди, скрытый тьмой, ждал Нассау — порт свободы, крови и новых начинаний.

Глава 11

Глава 11. Выбор без выбора.

На рассвете шхуна “Морской призрак” вошла в бухту Нассау. Олег стоял у борта, вцепившись в леер, и смотрел, как из тумана — не сиреневого, а обычного, утреннего — постепенно вырастает порт. Его он увидел не сразу, нет. Сначала — запахи. Тяжёлые, слоёные, будто старое одеяло: смола, гниль, рыба, дым, сладковатая вонь перегара и чего-то ещё… человеческого. Потом — звуки. Скрип мачт, звон молотков, крики на десятке языков, хриплый смех, ругань, лай собак, плеск воды о причалы.И только потом — сам Нассау. Бухта была набита кораблями, как рот гнилыми зубами. Тут стояли пузатые торговцы с обвисшими парусами, аккуратные шлюпы, облезлые бриги, несколько быстрых шхун с низкими бортами и хищными носами — пиратская порода угадывалась сразу. На некоторых были видны ещё следы недавних боёв: поломанные снасти, запёкшаяся кровь, чёрные следы пороха. Были и суда под нейтральными флагами — те старались держаться ближе к берегу, будто и сами понимали, где оказались. Причалы кишели людьми. Матросы — худые, обветренные, в заляпанных рубахах, кто босиком, кто в стоптанных башмаках. Негры-грузчики, мускулистые, блестящие от пота, таскали тюки с сахаром и бочонки с ромом. Купцы в треуголках и коротких камзолах спорили, размахивая руками. Женщины — одни в простых юбках и платках, другие ярко разукрашенные, с вызывающими взглядами — уже высматривали, кто сегодня получил долю и готов её быстро потратить. Нассау не притворялся. Он не был красивым — он был живым и одновременно опасным.

— Добро пожаловать, в реальную жизнь юнга, — хмыкнул боцман, сплёвывая за борт. — Здесь море выпускает тех, кого не успело сожрать… чтобы этот город закончил работу.

Шхуна шла медленно. Капитан стоял на юте, спокойный, собранный, будто не он три дня назад шёл на абордаж. Флаг был поднят — чёрный, с эмблемой “Весёлого Роджера", череп и две скрещенные кости без лишних украшений. В Нассау это означало не вызов, а… принадлежность. К ним подошёл портовый катер. Несколько слов, обмен взглядами, пара монет — и "Морскому призраку” указали место у дальнего причала, ближе к мастерским.

— Сначала пленные, потом товар, — коротко приказал капитан. — И смотрите, чтоб без происшествий, за живой товар платят больше.

Пленных — тех самых двоих, что знали маршруты и навигацию — увели почти сразу. Не в кандалах, но под охраной. Их ждал рынок рабов и долговых слуг — грязный двор у складов, где люди стоили меньше бочки рома. Награбленное добро распределили быстро: серебро, ткани, вино, мелкие безделушки. Часть — напрямую перекупщикам, часть — через посредников. Губернатором Нассау числился Вудс Роджерс — человек, который, когда-то пытался навести здесь порядок. Формально Нассау подчинялся английской короне. Но это было формально, а на самом деле по факту он принадлежал тому, кто умеет удержать его силой, хитростью или влиянием. На рубеже XVII–XVIII веков Нассау превратился в настоящий оплот пиратства — хаотичный, кипящий жизнью порт, где законом была свобода, а властью — тот, кто командовал кораблём с пушками на борту и имел за спиной верных людей. Английская корона, хоть и назначала губернаторов и требовала лояльности, находилась за океаном, и её указы теряли силу ещё до того, как достигали берегов Новых Багамских островов. Вудс Роджерс— бывший мореплаватель и частный капер, прибыл сюда в 1618 году с королевской миссией: сломать анархию “Пиратской Республики” и вернуть колонию под контроль Британии. Он принёс с собой не только королевское прощение для тех, кто согласится покаяться, но и решимость применить железную руку к тем, кто откажется. Однако даже он понимал: пока в бухте стоят корабли с чёрными флагами, пока на улицах разгуливают бывшие морские разбойники вроде Чёрной Бороды, Сэмюэла Белами или Чарльза Вейна, настоящая власть остаётся в руках тех, кто диктует свои правила — через страх, уважение или просто потому, что они первыми заняли эту землю и сделали её своей. Таким образом, Нассау формально принадлежал короне, но по факту — тому, кто обладал достаточной дерзостью, чтобы бросить вызов империи, и имел достаточно умения, чтобы выжить в этом мире без законов, кроме одного: “Кто сильнее — тот и прав”. Роджерса уважали… и ненавидели. А ещё — обходили, если можно было. Капитан “Морского призрака” предпочёл действовать иначе. Для починки шхуны он обратился к Иезекилю Бранту, старому корабельному мастеру — бывшему военному плотнику, который давно махнул рукой на законы и чинил всё: от королевских корветов до пиратских развалин. За пару дней Брант обещал залатать пробоину, заменить часть обшивки и снастей. Запасы пополняли у местных: солонина, сухари, бочки с пресной водой, порох, ядра. Кроме того надо было набрать ещё новых матросов взамен выбывших. На всё про всё, должно было уйти при хорошем раскладе от трёх до пяти дней. — Нассау не любил спешки, но и не терпел задержек. Когда расчёты были закончены, капитан вызвал Олега.

— Ты ещё не матрос, — сказал он, выкладывая на стол несколько монет. — Но ты был на борту, а значит, имеешь право на долю, малую.

Олег с любопытством рассматривал четыре серебряных шиллинга и пару медных пенсов, какие получил. Монеты были потёртыми от времени и обращения, но на них ещё читались знаки власти и веры прежних лет. Серебряные шиллинги, отлитые при Карле II или, быть может, при Якове II, несли на лицевой стороне профиль короля в причёске с локонами или в лавровом венце — взгляд устремлён вдаль, как будто монарх сам глядел за океанские пределы своей империи. Вокруг шла надпись на латыни: “CAROLVS II DEI GRATIA” или “IACOBVS II DEI GRATIA” — “Карл (или Яков) второй, милостью Божьей”. На оборотной стороне шиллингов красовался гербовый щит с четвертованными изображениями трёх львов Англии, лютого единорога Шотландии, кельтской арфы Ирландии и, парой французских лилий — напоминание о старых притязаниях английских королей на континент. Щит был окружён сложным узором из лавровых ветвей или роз, а под ним — год чеканки, едва различимый под следами пальцев сотен владельцев. Медные пенсы выглядели скромнее: на одной стороне — портрет того же монарха, но более грубый и упрощённый из-за мягкости металла, на другой — символическая фигура британской короны над цифрой номинала или изображение башни Лондона, иногда были с надписью на латыни: “MAG BR FRA ET HIB REX” — “Король Великой Британии, Франции и Ирландии”. Поверхность пенсов была покрыта зеленоватым налётом патины, а края — зазубрены, словно их не раз перекусывали, проверяя на подлинность. Всё это — тяжёлое, холодное, живое свидетельство эпохи, когда каждая монета была не просто деньгами, а маленьким посланием трона, запечатлённым в металле. Олег не знал истинную стоимость тех денег, что получил, поэтому у него сразу возник резонный вопрос какой он адресовал капитану:

— Простите…сэр, а на что эти деньги можно потратить? Я хотел сказать, что я могу себе позволить на них? Капитан усмехнулся и качнув головой ответил задумчиво дымя трубкой:

—На эти деньги в Нассау ты можешь например: неделю питаться в дешёвой харчевне; купить новые башмаки; напиться до беспамятства… или сделать вид, что ты почти свободен.

— Мда, небольшой выбор. Жаль, что на эти деньги я не могу вернуться к себе домой…— Проворчал Олег встряхивая на ладоне монеты. Матросы, как только получили свою долю тут же побежали их тратить в таверны и на продажных женщин, какие точно бабочки на огонь слетались, когда к причалу приставало новое судно, показывая всем своим видом изголодавшимся по женскому телу морякам, что ждут их. К вечеру порт превратился в сплошной гул. Люди стекались в таверны, словно вода в трюм. Олег впервые вошёл в одно из таких мест под названием — “Сломанный руль”. Слова были выжжены на доске над входом, а внутри…внутри было практически темно. Тусклый, дрожащий свет давали только свечи из животного жира и китового сала — они коптили, пахли резко, оставляли на потолке чёрные разводы. Пол был липким. Столы — грубо сколоченные, исцарапанные ножами и временем. В воздухе висела смесь дыма, пота, алкоголя и дешёвых духов, какие источали женщины сидящие за одним столом с мужчинами. Люди сидели плечом к плечу. Матросы в выцветших куртках, женщины в расстёгнутых корсажах, солдаты, беглые, авантюристы. Кто-то пел хриплую песню про море...

"...Йо-хо! Ветер в грот-мачте свистит! Йо-хо! Кто жив — тот пьёт, а кто мёртв тот лежит!

Под чёрным флагом — ни страха, ни слёз, Пустили на дно мы “испанца",

Теперь наши трюмы полны добром, звенящим золотом и серебром— испанские пиастры.

Когда час мой наступит в бою, Не надо мне золочённого гроба,

Бросьте за борт меня в океан — Пусть кости мои спят на морском песке.

Йо-хо! И дьявол морской ими играет…”

Песня была простой, плохо срифмованной, но именно такие и были популярны, потому что их могли запомнить и петь во всё горло даже пьяные матросы. В таверне пили ром (разбавленный и нет), — тёмное пиво, — грог с лаймом, — дешёвое вино кислое, как уксус. Из еды была тушёная фасоль, солёная рыба, — жёсткий хлеб грубого помола, — иногда бывало в меню жареное мясо, если повезёт. Расплачивались всем: монетами, кольцами, пуговицами, обещаниями. Капитан к удивлению многих сел за стол вместе с Олегом. Для простого юнги это было неслыханной честью и говорило о том, что капитан взял его под свою опеку.

— Ешь, — сказал он, подвигая ему миску с едой. — Нассау не любит тех, кто смотрит и не участвует в его жизни. Олег ел медленно, почти механически, не из удовольствия, а скорее из необходимости. Ложка за ложкой, кусок за куском. Еда была грубой: пересоленная рыба, вязкая похлёбка с фасолью и чем-то мясным, что он предпочитал не разбирать на составляющие. Запивал всё это тёмным пивом, какое по вкусу разительно отличалось от того, какое он пил в своём времени— в этом пиве чувствовался приятный фруктовый привкус, оно было не горьким и даже слегка газированным за счёт естественного брожения в деревянных бочках. Эта еда для человека, чей желудок ещё совсем недавно знал вкус жареного мяса, свежих овощей и фруктов, чистую воду, утренний кофе и прочее— поначалу была пыткой. Первые дни на шхуне его просто выворачивало наизнанку. Желудок не принимал ничего. Его тошнило от солонины, от прогорклого жира, от воды, пахнущей тиной и плесенью. Его скручивало так, что он едва успевал стянуть штаны и добежать до борта или до ведра в углу кубрика. Голод не отпускал — наоборот, он становился острее, злее, словно внутри поселился зверёк, который грыз изнутри, требуя еды, но тут же её отвергал. За первую неделю он заметно осунулся. Щёки впали, ремень пришлось затягивать на одну дырку дальше. Позже — ещё на одну. Он похудел быстро, слишком быстро, и однажды, поймав своё отражение в мутной воде ведра, испугался: смотрел не он, а кто-то чужой — с тенью под глазами и заострившимися чертами. Чтобы не обессилеть окончательно, Олег начал есть через силу, даже когда еда была несъедобной, а вода — тухлой. Он глотал, не жуя, запивал, закрывал глаза и заставлял организм работать так, как будто выбора у него нет. Потому что выбора и правда не было. И вот теперь — в Нассау — он ел уже почти не кривясь, почти нормальную еду. Его организм смирился. Приспособился. Перестал бунтовать, как и всё остальное в нём. Он оглядывался вокруг, медленно пережёвывая пищу, и ловил себя на странном ощущении: всё казалось ему чужим — и одновременно пугающе настоящим. Ни одного лишнего жеста. Ни одной фальшивой улыбки. Здесь никто не притворялся хорошим. Большинство людей здесь просто были самими собой. На поясе у Олега теперь висел нож. Большой, тяжёлый, разделочный — бывший нож кока. Рукоять тёрла бок, мешала, напоминала о себе при каждом движении. Но Олег не снимал его. Ни днём, ни ночью. Он чувствовал себя с ним… в большей теперь безопасности. Капитан Эдвард Хокк сидел напротив, отпивая ром маленькими глотками из глиняной кружки и смотрел на него так, будто видел в нём больше, чем делал вид. Он смотрел, не как хищник, и не как покровитель. Скорее — как человек, который разглядывает сложный инструмент и ещё не решил, для чего тот ему нужен.

— Ну что, юнга, — произнёс он наконец, лениво перекатывая ром во рту. — Всё ещё думаешь, что попал в ад?

Олег не ответил сразу. Перед глазами — словно вспышкой — снова возникло море. Не это спокойное, лениво дышащее у причалов Нассау, а то, что было по дороге сюда, когда они плыли те самые трудные для него эти три дня сюда. Три долгих, вязких дня, в которых ночь почти не отличалась от дня. Судовой кок не оставлял попыток сделать своё грязное дело в отношении Олега. Грузный, жирный, с вечным запахом прогорклого жира и прокисшего пива, он словно ждал подходящего момента. То в камбузе, то в узком проходе между бочками, то у люка появлялся всегда внезапно, всегда с мерзкой улыбкой на лице. Он прижимал Олега к переборке, дышал ему в лицо вонью изо рта, тянул грязными пальцами за его рубаху шепча на ухо облизывая плотоядно свои губы:

— Ну что, красавчик… Всё равно деваться тебе некуда с корабля…Может отдашься мне по хорошему?—Олег сопротивлялся каждый раз. Царапался, бил локтями, кусался, вырывался, как зверёк, загнанный в угол. Но силы были неравны. Кок был тяжёлым, сильным, привыкшим давить массой. Олегу удавалось выскользнуть только чудом — или потому, что кто-то проходил мимо. Команда всё видела, но делала вид, что ничего особенного не происходит. Юнгу— мало, кто считал за человека в плавание, поэтому если кому-то из команды сильно приспичит он мог использовать его в качестве удовлетворения своих потребностей даже без согласия на это последнего, в то время на корабле это было нормой и практически не порицалось. Кто-то хмыкал, кто-то отпускал сальные шутки, кто-то отворачивался, делая вид, что ничего не происходит. Капитан Хокк видел тоже, наблюдая за этим, как он выражался “движением жизни” со своего места, дымя трубкой, философски, отстранённо. Боцману и старшему помощнику он прямо приказал не вмешиваться, желая увидеть чем закончится всё у Олега с коком.Тот давно был ему неприятен в первую очередь из-за его нечистоплотности и мерзкой готовки. Но выбирать в море не приходилось и он терпел его, однако твёрдо решил: как только они войдут в порт — кока спишут. Тем или иным способом. Но море решило ускорить развязку. В одну из ночей, когда Олег допоздна таскал снасти, убирал палубу и выполнял традиционно разные поручения он спускался в кубрик, выжатый, как тряпка. В тёмном углу, у люка в шкотный трюм — место, где хранились канаты, бухты снастей, запасные блоки и всякая тяжёлая судовая утварь — его ждали. Удар был быстрым, в лицо. Мир качнулся, вспыхнул белым, кто-то схватил его под мышки и поволок вниз, в тёплую, смолистую темноту, пахнущую канатами и потом. Рулевой у штурвала это заметил и когда капитан поднялся на мостик сверить курс по своему прибору, доложил ему об этом. Хокк ничего не ответил, только кивнул, потом спустился, бесшумно подошёл к люку и прислушался. Изнутри доносилась возня. Тяжёлое, шумное дыхание, сдавленные крики. Он позвал двух дюжих матросов и тихо приказал:

— Когда кок выйдет — оглушить веслом. И за борт. —Он допускал, что Олег может не выдержать натиска, но это станет для него ещё одним уроком: жёстким, грязным, но возможно, именно таким, после которого либо ломаются… либо начинают биться. Прошло минут десять, снизу раздались два крика наложившиеся друг на друга. Потом — тишина. Ещё через несколько минут из люка показалась голова Олега, правая сторона лица была залита у него кровью. Он выполз, как пьяный, рухнул на палубу, полежал несколько секунд неподвижно… а потом, почти ползком, добрался до матросского кубрика и нырнул туда, как в спасительную воду. Капитан и матросы не стали его останавливать. Когда кок не появился, они спустились в трюм. Его тело лежало на свёрнутых канатах, в груди, почти по самую рукоять, торчал нож. Глаза были широко открыты, рот застыл в странном, нелепом оскале. Тело вытащили на палубу. Капитан смотрел на него несколько минут — без злости, без жалости.

— За борт, — сказал он наконец. — Обойдёмся без церемоний, этот мешок с дерьмом получил то что заслужил…

На следующий день Хокк вызвал Олега к себе в каюту и молча протянул ему этот нож со словами:

— Возьми, это теперь твой первый военный трофей, какой ты сумел взять в борьбе. Носи его при себе, теперь ты заслужил это право…

Олег моргнул и вернулся в реальность. В таверну. К грязному столу. К миске с похлёбкой.

— Нет, — сказал он тихо, отвечая наконец на вопрос капитана. Это уже реальность.— И снова коснулся рукой ножа на поясе. Капитан Хокк медленно улыбнулся. Свеча на столе потрескивала, жир стекал по её боку и капал на дерево, оставляя мутные пятна. Пламя дрожало от сквозняка, и тени на стенах жили своей жизнью — вытягивались, сжимались, словно подслушивали разговор.

— Знаешь, — наконец сказал капитан, глядя не на него, а куда-то мимо, в глубину зала, — большинство людей, оказавшись здесь, в Нассау, первым делом напиваются до беспамятства, до свиного визга. Для многих это и есть—свобода. — А ты, — продолжил он, — сидишь, жуёшь, смотришь по сторонам, словно считаешь, или запоминаешь.

— Я… — Олег замялся, подбирая слова. — Я просто не хочу делать новых глупостей.

— Хм,— Капитан повернул к нему голову. — хорошая привычка и достаточно редкая. Он снова отпил ром. — Скажи мне, юнга… — голос его стал чуть тише, — ты часто врёшь? Вопрос прозвучал спокойно, без обвинения, почти буднично. Олег задумался.

— Раньше — да. Часто. Это было… удобно. —Он пожал плечами.

Хокк кивнул. Пауза растянулась. За соседним столом кто-то захохотал, опрокинул кружку, женщина что-то резко ответила. Музыка на мгновение стихла.

— Ты многое знаешь, — сказал капитан неожиданно. — Больше, чем показываешь. И больше, чем положено юнге, выловленному из моря.— Я хочу знать, что ты знаешь о мироустройстве. Олег усмехнулся — коротко, без веселья.

— Иногда мне кажется, что я знаю слишком много… и одновременно — ничего полезного.

— Полезное — понятие растяжимое, — заметил капитан. — В нужный момент даже пустяк может спасти корабль. Или утопить его. Он постучал пальцем по столу. — Ты говорил о плавающих без парусов железных кораблях, о людях какие живут не здесь и тому подобном, твои знания могли бы пригодится нам. Олег медленно вздохнул. — В моём мире… — он запнулся, — мы привыкли думать, что всё можно объяснить. Если не сегодня — то завтра. Мы называем это наукой, логикой, прогрессом. Он посмотрел в мутную поверхность своего пива в кружке.— А потом вдруг оказывается, что море всё равно сильнее. И что некоторые вещи… не хотят быть объяснёнными.

— Ты боишься? — Внезапно спросил Хокк.

— Раньше — нет, а сейчас… — Олег поднял взгляд. — Сейчас я боюсь другого. Что однажды привыкну ко всему этому. И перестану быть собой.

Капитан долго молчал. Потом медленно кивнул.

— Самый опасный страх, — сказал он негромко. — Я видел людей, которые переставали бояться крови, смерти, чужой боли. Они становились хорошими матросами… и плохими людьми. Он усмехнулся краешком рта. — А потом море забирало их первыми.

Олег машинально коснулся ножа на поясе. Хокк заметил это.

— Носишь его теперь постоянно?

— Да.

— Правильно делаешь,--Капитан наклонился вперёд. — Запомни одну вещь, юнга. Оружие — это не про убийство, оно про границу. Про то, где заканчиваешься ты.— Он выпрямился. — Ты провёл эту границу. Там, в трюме… Олег побледнел. — Я не хотел…

— Никто не хочет, — перебил Хокк спокойно. — Пока не прижимают к стене. Он снова отпил.

— Скажи честно. Ты жалеешь о том, что сделал с коком?

Олег закрыл глаза на мгновение.

— Нет, — но мне теперь становится страшно от этого.

Капитан кивнул, словно ожидал именно этого ответа.

— Значит, ты ещё живой, внутри. Ты правильно поступил, что убил того жирдяя, он это заслужил, как никто. Но ты сам должен был сделать свой выбор: стать его жертвой или его палачом.— Он вновь перевёл взгляд в зал, на людей.

— Нассау — странное место. Здесь люди думают, что могут начать всё заново, но правда в том, что они просто продолжают быть самими собой… просто без масок. — Ты можешь уйти отсюда. Сесть на первый попутный корабль. Вернуться в мир, где, как ты говоришь, убивают словами и одиночеством, а можешь остаться и научиться убивать иначе. Или — не убивать вовсе. Иногда это сложнее.

Олег долго молчал.

— А вы? — спросил он наконец. — Вы когда-нибудь хотели уйти?

Хокк усмехнулся. На этот раз — по-настоящему, устало.

— Каждый день, -- Он поднял кружку. — И каждый день остаюсь. —Они чокнулись кружками, каждый думая о своём. Свеча мигнула, и на мгновение их тени на стене слились в одну — неровную, колеблющуюся, но удивительно цельную.В этот вечер Олег понял: он больше не просто пассажир чужого времени. Он теперь — его полноценный участник.

Глава 12

Глава 12. Выбор без выбора ( продолжение)

В “Сломанном руле” к ночи стало тесно, как в трюме перед штормом. Свечи коптили, жир стекал по столам, пламя дрожало от сквозняка, а воздух сгустился до состояния тёплой, хмельной патоки. За соседним столом одни орали песни, другие спорили о долях, кто-то уже спал лицом в миске. Нассау жил своей жизнью — грубо, без стыда, без прикрас. Капитан Хокк сидел напротив Олега, медленно вращая в пальцах глиняную кружку. Он смотрел на него не пристально — скорее внимательно, как смотрят на человека, который ещё не знает, что решение уже зреет в нём самом.

— Ты доказал, что не тряпка, — произнёс он спокойно. — В море слабых не держат. Их хоронят быстро… или используют до первой удобной минуты. Ты выжил, провёл свою черту и это ценится. Не стану скрывать, ты мне нравишься. В твоих глазах читается злость и упрямство, но они ничто без внутреннего стержня. А он появится только, когда ты узнаешь на что ты на самом деле способен в момент опасности. В противном случае я бы просто продал тебя работорговцам и ты сейчас бы не сидел здесь со мной за столом, а грёб где-нибудь уже в цепях на галлерах или на каменоломнях кайлом махал…Поэтому я надеюсь ты по достоинству оценишь моё предложение тебе.

Олег молчал.

— Я ещё раз предлагаю тебе место матроса, — продолжил Хокк. — Не юнги. Ты будешь иметь долю наравне со всеми. С правом голоса на собрании. Через полгода плаваний ты будешь бегать на реях, не хуже старых морских псов. Через год — может даже поведёшь сам абордажную партию при захвате торговца. А если удача улыбнётся — станешь настоящим джентльменом удачи.

Он говорил негромко, без пафоса — именно поэтому слова звучали убедительно.

— Представь: трюмы под завязку набиты серебром и сахаром, ящиками вина, тюками дорогих тканей. Новая одежда, хорошие сапоги, собственная койка. У тебя будут деньги, которые не нужно будет считать по медякам. Свобода выбирать порт, женщин, вино. Ты больше не будешь мальчиком на побегушках.

Олег поморщился.

— Свобода? — переспросил он, словно пробуя незнакомое слово на вкус.

Хокк кивнул.

— Да, свобода брать. Свобода рисковать. Свобода не подчиняться тем, кто считает себя выше лишь по праву рождения. Он чуть подался вперёд.

— Ты сейчас наверное вспоминаешь о побоях, о солонине, о тяжёлой работе…— Но это была твоя цена за вход. Теперь ты не безымянный юнга. Ты тот, кто может выбрать — стать частью команды или сгнить на берегу. Нассау не кормит долго тех, у кого нет корабля за спиной.

Олег опустил взгляд. В памяти ещё стояли качка, “морская болезнь”, запах крови, липкая темнота трюма. Он помнил каждый синяк, каждый приступ тошноты, разъедающий слизистую рта вкус солонины и протухшей воды от которой хотелось сразу блевать.

Хокк, словно читая его мысли, добавил:

— Любая жизнь здесь тяжела. На берегу тебя ждёт та же грязь — только без доли. Без защиты. Без будущего. А на корабле — будет шанс. Да, придётся нередко испачкаться в крови, да, есть риск быть убитым или получить тяжёлое ранение, после которого тебя могут отправить на корм акулам, просто потому что ты станешь обузой для команды, да, есть всегда риск нарваться на военный бриг какой захватит нас, а тех кто выживет, повесят сушиться на солнце в назидание другим. Но как я уже сказал, шансы стать преуспевающим джентльменом удачи у тебя намного выше чем всё остальное.-- Он сделал паузу и произнёс более вкрадчивым голосом,-- а иногда в плен попадают не только купцы. Бывает, что и девушки из богатых домов. Их можно выгодно продать, или оставить для себя на потеху. Таков этот мир.

Олег нервно рассмеялся представив себе эту перспективу.

— Для вас это звучит так … просто.

— Это звучит честно, — ответил капитан. — Море не притворяется добрым, оно даёт каждому шанс показать себя в деле.

К их столу подсели двое.

Первый — высокий, плечистый, с густой русой бородой, перевязанной кожаным шнурком. Лицо обветренное, нос перебит. На нём была выцветшая тёмно-синяя куртка с латками, грубая холщовая рубаха и широкий пояс с заткнутым пистолем и короткой саблей. Его звали Уильям “Билл” Картер. Второй — коренастый, смуглый, с чёрными усами и внимательными глазами. Камзол когда-то был зелёным, но солнце и соль сделали его серо-болотным. На шее висел красный платок. Звали его Диего Морено. Они поставили на стол тяжёлые кружки пива.

— Капитан, — сказал Картер, — Брант уже сменил доски по правому борту. Снасти перетягивают. Через пару дней закончат.

— Порох и вода загружены, — добавил Диего. — Троих новых людей взяли, ещё человек семь и можно отправляться хоть в гости к морскому дьяволу.

Хокк кивнул.

— Хорошо. Я вот тут уговариваю мистера Оле присоединиться к нашей команде и стать уже не юнгой, а полноценным матросом.

— Ну что ж хорошая идея, — произнёс Картер набивая свою трубку табаком. — Я видел этого малого, как он работает и скажу не кривя душой сэр, из него может получиться знатный матрос в будущем. Я ведь и сам начинал, когда-то как он босоногим юнгой, правда было мне тогда годков поменьше чем мистеру Оле, и в плавание я был на торговце не меньше трёх месяцев, и скажу вам условия там были самые скотские, а отношение ко мне немногим лучше чем к шелудивому псу…но несмотря ни на что я быстро учился и к концу плавания мог заменить любого из его чванливой команды, какие вели себя, как гнусное отребье. А тебе Оле, скажу как есть, честь по чести—считай повезло тебе, что твоя вахта закончилась так быстро, обычно в плавание мы можем уйти на два-три месяца, пока наши трюмы не будут полны золотом и серебром, а за это время много чего может произойти…— Он многозначительно подмигнул раскуривая трубку пуская густые клубы синего дыма. Хокк удовлетворённо смотрел, как меняется гамма чувств на лице Олега и чтобы ещё немного его всколыхнуть произнёс обращаясь к Диего:

— Расскажи нашему будущему матросу… бывают ли в море места, где находят не только золото, но и то, о чём потом шепчутся в тавернах?

Диего тоже раскурил трубку, выпустил медленный клуб дыма и произнёс:

— Три года назад я плавал на судне “Чёрная Лилия", шли мы севернее Кубы, — начал он. — Ночь была тихая, слишком тихая. Вода — как чёрное зеркало. Ни ветра, ни звука. И вдруг — свет. Из глубины. Голубой, холодный, как лунное пламя.

Олег невольно подался вперёд.

— Сначала подумали — испанцы с фонарями, — продолжил Диего. — Приготовились к бою. Но свет шёл под нами. Огромный. Длинный. Словно что-то двигалось в самой толще воды.

Картер перекрестился.

— Канаты начали сами собой натягиваться. Паруса дрожали, хотя ветра не было. А потом — удар снизу. Нас будто приподняли. Один матрос крикнул, что видел глаз, — сказал Диего — большой, светящийся. Под самым килем.—Он снова затянулся.— Мы не стреляли. Капитан тогда приказал ждать. Свет кружил вокруг нас почти час. А наутро мы нашли обломки испанского галеона. Расколотого пополам. Без следов боя и не единого трупа на поверхности. — А на обломках, — голос Диего стал тише, будто боялся спугнуть саму память, — висели сети. Не рыболовные. Сплетённые из чего-то тёмного, скользкого, как морская трава, но крепкие, как канат. И на реях… на реях болтались башмаки. Пустые. Будто экипаж просто высыпали за борт, оставив обувь.

Олег сглотнул, а Хокк слегка усмехнувшись молча подлил рома себе в кружку.

— Самое странное было потом, — продолжил Диего, пепел с его трубки упал ему на колено. — Шкипер велел спустить шлюпку. Хотел обыскать трюмы галеона, пока шторм не потопил его. Но как только гребцы приблизились… вода вокруг обломков стала густой. Не мутной — густой, как масло. И в ней — те же голубые всполохи. Один матрос, Хуан, протянул руку, чтобы схватиться за борт… — Диего замолчал, глядя в огонь свечи. — Его пальцы коснулись рея — и вдруг он закричал. Не от боли. От ужаса. На палубе галеона, среди разбросанных сундуков, лежали монеты. Золотые пиастры. Но они… пульсировали. Словно сердца. С каждым ударом — вспышка того же ледяного света.

— Что стало с Хуаном? — выдохнул Олег.

— Вернулся в шлюпку белее паруса. Через неделю сошёл с ума в Гаване. Бормотал одно: “Оно не тонет. Оно спит. А когда проснётся — заберёт всех, кто потревожит его сон”.— Диего выбил трубку о стол. — Так что да, юнга. Золото в море бывает. Но есть места, где лучше пройти мимо. Даже если в трюме — ни крошки сухаря. Потому что некоторые сокровища… не для людских рук.

Олегу показалось, что в таверне стало внезапно тихо, но это была всего лишь игра его воображения, потому что тут же кто-то рассмеялся, кто-то снова затянул песню…

— Есть воды, где компасы сходят с ума, — добавил Картер понизив голос, — Где туман стоит неделями. Где находят в море корабли, трюмы каких набитые сундуками с золотом и серебром…но на них не было команды словно они испарились. Шлюпки все были на месте, в камбузе полно еды, причём в тот момент на плите даже, что-то варилось, но никого не было…

Хокк посмотрел на Олега.

— Я вижу какие мысли терзают тебя сейчас: одна половина уже готова смириться с новой для тебя реальностью, а другая хочет вернуться к себе…домой, где было тепло, сытно и уютно. Я не волен тебя насильно заставить сделать свой выбор, я хочу чтобы ты выбирал сердцем, а не головой. Но в любом случае у тебя ещё будет возможность попасть в те места, где море ведёт себя иначе, возможно мы даже проплывём там, где подобрали тебя и у тебя если ты захочешь будет попытка вернуться туда откуда ты сюда попал. Но чтобы добраться туда, тебе будет нужен корабль, и команда какая даст согласие плыть туда.

Слова легли тяжело.

Олег чувствовал, как внутри него сталкиваются отвращение и странное притяжение. Он ненавидел жестокость этого времени. Но мысль о белых пятнах на карте… о точке в море, где его подобрали… не отпускала.

— Значит, если я соглашусь, — медленно сказал он, — вы отвезёте меня туда, к тому месту?

Хокк утвердительно кивнул:

— После удачного рейда — сплаваем, отчего не сплавать, если будет попутный ветер и хорошая погода.—Он достал из-под камзола сложенную вчетверо карту и развернул её на столе, отодвинув кружки. Карта была плотной, из грубой желтоватой бумаги, края потёрты и местами подпалены. По ней тянулись тонкие линии румбов, расходящиеся от изящной розы ветров. Контуры островов были неровными, будто их рисовали по памяти. Названия выведены чернилами, поверх некоторых — новые пометки. В углах — нарисованные морские чудовища с раскрытыми пастями, корабли в шторме, сирены с длинными волосами. У нескольких островов стояли кресты — метки прежних стоянок.

Хокк провёл пальцем по северо-востоку от Багам.

— Вот примерно здесь мы нашли тебя.

Он постучал по точке.

— Место дурное. Там часто пропадают суда. Течения, туманы… и всякое иное.

Олег долго смотрел на карту. На тонкие линии. На белое пятно воды. Другого пути вернуться к себе домой не было. Здесь на этом берегу он чужой. Его дом — за сотни лет отсюда и здесь ему нечего делать.

— Хорошо, я согласен.— сказал он допив остатки уже выдохшегося пива— Стану значит матросом на “Морском призраке".

Хокк протянул руку.

— Добро пожаловать в команду, Оле.

Олег сжал его руку. Ладонь капитана была крепкой и тёплой и в этот момент внезапно осознал: он делает этот выбор не потому, что жаждет золота или каких-то мифических богатств, а потому что только так у него есть шанс однажды вернуться туда, где время идёт иначе. Свеча на столе вспыхнула ярче, и тень их сцепленных рук легла на старую карту — прямо на то самое место в море.

— Завтра на рассвете, — сказал капитан, сворачивая карту. Его голос был ровным, но в уголках глаз легли новые морщины. — начнёшь учиться вязать узлы, изучать паруса и навигацию, а потом… — он посмотрел на Олега уже не как на новобранца, а как на человека, стоящего на краю чего-то необратимого. — Потом море само решит, что с тобой делать.

Глава 13

Глава 13. Под светом мёртвых солнц

Через четыре дня шхуна была готова к выходу в море. “Морской призрак” покачивался у причала Нассау — обновлённый, пахнущий смолой, свежей древесиной и лаком. Правый борт сиял новыми досками, снасти были перетянуты, реи укреплены. В трюмы погрузили бочки с пресной водой, солонину, сухари, мешки с фасолью и мукой, ящики с порохом и ядрами, запас фитилей и кремней. К вечеру перед отплытием на гафеле уже трепетал “Весёлый Роджер”, белый череп на чёрном полотнище будто заранее ухмылялся миру. В команде прибавилось семь человек новых матросов, среди них был и Олег.Теперь он выглядел иначе. Капитан в счёт его будущей доли, выделил ему немного денег, чтобы он приоделся и стал выглядеть, как настоящий морской пират 17 века. Теперь на нём были крепкие кожаные сапоги с загнутыми носами, тёмно-синие штаны из плотной парусины, подпоясанные широким кожаным ремнём с латунной пряжкой. За поясом — короткий абордажный нож в простых ножнах. На рубаху грубого льна он накинул потёртый, но ещё прочный камзол цвета выгоревшей охры. На голове — тёмный платок, скрывающий волосы и защищающий от солнца. Плечи его уже не казались такими по-мальчишески узкими — работа на корабле быстро вытравили из него остатки городской неуклюжести. На его место юнги взяли теперь щуплого вертлявого, светловолосого мальчишку лет тринадцати, с веснушками и острым подбородком. Он сам пришёл проситься на корабль, сказал что сирота, подъедается возле мусорных отходов, куда хозяева таверен и харчевен, сбрасывали объедки и пропавшие продукты, мечтает вырваться куда угодно только бы подальше из Нассау, где приходится каждый день выживать отнимая объедки у помойных крыс или дерясь с такими же, как он из-за куска. Хокк взял его без особых церемоний: лишние руки в море не бывают лишними, да и чёрную, неблагодарную работу, кто-то должен был делать на судне. Правда для Олега ирония судьбы была в том, что новая его должность матросом пока мало чем отличалась от прежней, разве что теперь он не получал затрещины, зуботычины и пинки в том объёме, что раньше, когда был юнгой. С первыми криками чаек и скрипом такелажа начинался день. Свист свистка боцмана разрывал сон, и команда поднималась, будто по единому толчку. Свист имел десятки значений: короткий — к смене парусов; протяжный — всем наверх; резкий двойной — к построению; три быстрых — тревога. Олег путался поначалу и не всегда правильно понимал их значение.

— Не ушами слушай, — ворчал один из матросов по имени Хэмфри, сухой как жгут старик с обожжённой щекой. — Слушай спиной. Свист должен в кости входить.

Он кивал головой пытаясь учиться. Карабкался по вантам до дрожи в руках, ветер рвал на нём рубаху, смолистые канаты жгли ладони, а под ногами качалась бездна. Нужно было вовремя свернуть парус, ослабить шкоты или наоборот вытянуть их, если ветер менялся. Ошибка одного — и весь корабль терял ход. Иногда они меняли угол бизани, чтобы поймать косой ветер; иногда бегали по реям, перехватывая складки холста, пока ткань хлопала, будто гигантская птица. Помимо работы с парусами, были и другие обязанности: драить палубу песком и жёсткими мочалками — соль въедалась в древесину, и если её не счистить, доски начинали гнить. Проверять крепления пушек, чтобы при отдаче или сильной качке они не сорвались с лафетов. Чистить стволы, сушить фитили, следить за порохом, учиться быстро заряжать их. Сторожить на марсе, высматривая паруса на горизонте. Ему поручали и счёт припасов — Картер заметил, что Олег умеет считать быстрее и аккуратнее других.

— Смотри-ка, капитан, — ухмылялся он, — у нас тут учёный пират завёлся.

Учёба шла грубо, но честно. Если Олег ошибался — его поправляли, иногда крепким словом, иногда тычком в плечо, но без прежнего презрения. Хокк держал слово: каждый матрос на палубе был обязан объяснить ему, если тот не понимал приказа, что и как надо делать.К вечеру руки гудели, спина ныла, пальцы были в занозах. Он падал на койку в гамаке почти без сил, мгновенно проваливался в тревожный сон. Его желудок, да и он сам постепенно привыкал к грубой и часто не очень съедобной пище. На ужин готовили похлёбку из солонины, вареной фасоли и лука, иногда выдавали всем немного рома. Вечерами в матросском кубрике, свободные от вахты играли в кости, кто-то резался в замусоленные карты, часто спорили о долях с будущей добычи, говорили о старых рейдах. Пели хриплые песни о погибших капитанах и неверных любовницах. Том—новый их юнга, с восторгом слушал их, сидя у бочки, грызя чёрствый сухарь какой он выпросил у кока. А иногда капитан звал Олега к себе на корму. Они сидели у самой штурвальной стойки, где ветер был чище, и делили бутылку рома на двоих. Море в темноте казалось бесконечным чёрным полотном, усыпанным отражениями звёзд.

— Скажи, Оле, — однажды спросил Хокк, глядя на небо, — правда ли, что звёзды — это отверстия в небесной тверди?Олег усмехнулся устало.

— Нет, капитан, сэр. Это примерно такие же солнца, какое светит нам днём. Многие из них очень огромные, боюсь даже вы не сможете представить их масштаба. Просто они находятся так далеко, что кажутся точками. Некоторые из них в миллиардах лет пути от нас. Их свет идёт к нам дольше, чем живёт человек.

Хокк молчал, переваривая услышанное.

— Миллиарды… — повторил он, словно пробуя невозможное слово. Олег объяснял простыми словами — насколько мог. Что космос не имеет краёв. Что Земля — лишь одна из многих планет. Что море по которому они сейчас плывут— только маленькая часть мира. Что в его времени корабли находят путь без звёзд — по устройствам, что показывают точное положение в любой точке океана.

— Значит, однажды люди перестанут бояться туманов? — спросил капитан.

— Они будут бояться другого, — со вздохом ответил Олег. Он рассказывал о компасах нового типа, о картах, снятых с высоты, о кораблях из стали, о пушках, бьющих дальше горизонта. О людях, летающих выше облаков.

Хокк слушал внимательно, без насмешки.

— А место человека во всём этом? — спросил он как-то раз. — Если мир так велик — что мы делаем в нём?

Олег задумался, Хокк— был неглуп и задавал правильные вопросы на которые даже современный человек не имел ответа.

— Мы… наблюдатели. Путники. Может быть, смысл в том, чтобы видеть и понимать. Даже если ты всего лишь на маленьком корабле среди бескрайней воды. Капитан долго молчал, глядя в темноту.

— Тогда ты подходишь морю, Оле, — сказал он наконец. — Ты смотришь дальше горизонта.

Между ними крепла странная дружба. Хокк видел в Олеге не просто матроса, а человека с иным взглядом на мир. А Олег — в капитане не только хищника и авантюриста, а ещё и умного, ищущего собеседника какому приходится жить и командовать людьми для каких вся жизнь состоит только из грабежа, выпивки, хорошо поесть и так по кругу. Иногда они спорили — о судьбе, о свободе, о том, может ли человек изменить свой путь.

— Ты веришь, что сможешь вернуться к себе домой?— говорил Хокк.

— Верю.

— А если море решит иначе?

Олег смотрел на звёзды.

— Тогда хотя бы я буду знать, что попытался.

Он засыпал под гул волн и скрип мачт, измученный до предела. Но с каждым днём чувствовал — руки крепнут, движения становятся увереннее. Он уже не цеплялся за канаты как испуганный горожанин. По учениям капитана начинал слышать ветер, учился говорить с ним. Не в том смысле, чтобы кричать ему навстречь, перекрикивая шторм, а в том, чтобы замолчать настолько, чтобы услышать. Как говорили старики у индейцев: “Слушай ветер. Ветер не кричит и не требует, он шепчет сквозь деревья, над реками, неся голоса предков, чтобы мы никогда не забывали, кто мы и откуда пришли”. Капитан повторял ему: "тот, кто научится слушать ветер, услышит песни земли и тихий голос собственного сердца, будет знать, когда ждать шторм, а когда штиль." Олег ещё не до конца понимал весь заложенный в этом смысл, но чем дольше он был в море, тем сильнее проникался всем тем о чём раньше не имел даже понятия. Свободного времени на шхуне почти не существовало — его приходилось выцарапывать между вахтами, чисткой палубы, ремонтом снастей и вечной сыростью. Но капитан словно задался целью превратить Олега не просто в лишнего пассажира судьбы, а в человека, способного выжить здесь и сейчас.

— Хорошим бойцом пирата делает не злоба, а рука, — сказал он как-то вечером, кивая на оружейный ящик. Первый раз, когда Олегу вручили абордажную саблю, он едва удержал её на вытянутой руке. Она оказалась тяжелее, чем выглядела — это была не бутафория из кино, не музейный экспонат за стеклом, а кусок стали с весом настоящего решения, на одном конце была жизнь, на другом смерть. Рукоять была потёрта чужими ладонями, гарда покрыта мелкими вмятинами. Олег ощутил странное чувство— будто прикоснулся к продолжению чьей-то ярости, хранящейся в металле памяти. Он никогда прежде не держал холодного оружия. Максимум — кухонный нож дома. А здесь — предмет, созданный, чтобы ломать кости, рассекать плоть и оставлять человека на палубе без дыхания. Первые уроки связанные с владением сабли получались у него деревянными и неестественными. Но капитан с завидным терпением ставил ему стойку:

— Ноги шире. Не маши ею, как косой по сену. Сабля — не дубина, твои движения ею должны быть резкими и точными. Сталь свистела в воздухе. Плечо быстро начинало ныть, ладонь покрывалась водянистой мозолью. Олег чувствовал, как тело сопротивляется — не только физически. Внутри поднимался тихий протест: ты не для этого жил, но в то же время он чувствовал и некоторый духоподъём, какую-то забытую первобытную радость от того, что становится частью этого сурового мира. Через время занятий, вес клинка уже перестал казаться тяжёлым. В какой-то момент сабля легла в руку так, словно стала продолжением его самого. И это впервые испугало — привыкание. С каждым занятием страх превращался в холодную, сосредоточенную внимательность. Он начал чувствовать дистанцию, предугадывать движение плеча перед ударом противника. Иногда капитан резко атаковал его — и Олег только в последний момент успевал подставить гарду. Удар отдавался в предплечье тупой болью. Сердце гулко стучало в груди, словно пыталось вырваться.

— В бою,— нет места гневу — говорил капитан.— Это прежде всего холодный рассчёт. Начнёшь горячиться и ты обречён.

Со стрельбой всё оказалось иначе. Пистоль, короткий, тяжёлый, пахнущий гарью и маслом, внушал уважение уже одним своим видом. Олегу объясняли, как засыпать порох, как уплотнять пыж, как не поджечь себе брови при выстреле. Пустые бутылки из-под рома выставляли на бочке в двадцати шагах в качестве мишеней. Море слегка покачивало палубу — мишень жила своей жизнью. Первый выстрел оглушил его. Рука дёрнулась, ствол ушёл в сторону. Густой дым ударил в лицо, запах пороха защекотал горло. Олег закашлялся, а вокруг послышался смех других матросов с любопытством наблюдающих за его тренировками. Но со временем он начал ловить момент качки. Учился нажимать плавно, дышать размеренно. Когда стеклянная бутылка, наконец, разлетелась осколками, внутри щёлкнуло что-то странное — смесь гордости и тревоги. Он поймал себя снова на мысли, что ему это начинает нравиться. Старшие, бывалые моряки, грубые, с перебитыми носами и шрамами на скулах, учили его приёмам, которые не показывали в фехтовальных школах.

— Если твой противник выше — бей в колено.— Если сильнее — ослепи. Песок, табак, что есть под рукой. Всегда целься туда, где больнее: хромой, без руки или глаза— он уже не боец. Олега учили бить не красиво, а эффективно. Резкие удары рукоятью в зубы, захват кисти, толчок плечом в горло, подножки на мокрой палубе. Ему пришлось уяснить простую истину: при абордаже никто не будет придерживаться благородства, либо ты, либо тебя. Первый захваченный ими торговец после их выхода из Нассау стал для него настоящим переломом. Флаг подняли обманный — нейтральный. Подошли почти вплотную, даже не пришлось стрелять из пушек. Затем резкий манёвр, крики, гарпунные крюки впились в борт чужого судна. В тот миг внутри него всё похолодело. Палубы с грохотом сомкнулись. Капитан первым перепрыгнул на чужой корабль. За ним — остальные. Олег стоял долю секунды, словно пригвождённый к месту. Шум, дым, крики на незнакомом языке, треск дерева.Это было не кино, не реконструкция и не компьютерная игра— тут всё было по настоящему, без дешёвого лоска. Он почти не помнил первых минут боя, его сабля двигалась сама — отрабатывая выученное. Кто-то бросился к нему с ножом, и он, не раздумывая, ударил рукоятью в висок, затем рубанул по предплечью. Когда противник упал, Олег смотрел на него так, будто не понимал, что произошло. Пальцы дрожали. Сердце било где-то в ушах. Его мутило. Позже, когда сопротивление было сломлено, начался грабёж. Тюки с тканями, бочки с сахаром, ящики с пряностями и серебряные монеты перетаскивались в трюмы пиратского корабля. Олег наравне со всеми выполнял приказы — перетаскивал грузы, сторожил связанных пленных, помогал раненым спуститься в каюту, где корабельный врач в кожаном фартуке забрызганном чужой кровью вовсю делал различные операции без всякого наркоза и антисептиков, отрезал специальной ножовкой покалеченные руки или ноги, перевязывал легкораненых, юнга без тени страха или отвращения деловито складывал в таз части тел и после выбрасывал их за борт, как обычный мусор. Надо отдать должное большинство покалеченных стойко терпели боль, вливая в себя большое количество рома и могли начать кричать только, когда рану прижигали раскалённым железом, чтобы остановить кровь и не допустить заражения. Олег едва не выблевал свой завтрак, в воздухе тут висел тяжёлый, сладковатый запах крови, а вид отрезанных конечностей в тазу едва не лишал его сознания и он спешил поскорее выбраться на открытый воздух. А там на палубе так же залитой кровью он видел лица торговцев — испуганные, растерянные. Видел, как матросы ради забавы заставили одного “прогуляться по доске"— с одного конца борта корабля ставили длинную неширокую доску, а другой конец выводили в море. Бедолаге связали руки за спиной и завязав глаза чёрным платком, сказали, что если он сможет дойти до конца доски и вернуться назад, его пощадят и возможно даже отпустят на свободу. Тому ничего не оставалось делать, как подчиниться, пытаясь удержать равновесие и не оступиться он шёл вперёд не зная, где у доски будет конец, один неверный шаг и он оступившись с криком падает в воду под весёлый смех и грубые шутки пиратов, а там уже его ждут голодные акулы привлечённые запахом крови и плавающих трупов. Это было тем, к чему невозможно было привыкнуть человеку из XXI века. И всё же — он не вмешивался и не пытался этому как-то противодействовать, потому что он теперь тоже стал одним из них. После второго и третьего захвата стало легче двигаться, легче действовать — но тяжелее спать. Ночами он лежал в гамаке и слушал, как скрипят снасти. В голове всплывали короткие, резкие кадры: лица людей каких он ранил или убил. Блеск испуганных глаз. Скрежет стали. Он начал замечать в себе, что его тело адаптировалось к новым реалиям быстрее, чем совесть. Иногда, глядя на собственные ладони, он ловил ощущение раздвоения — будто его прошлое, городское, цивилизованное “Я” стоит где-то в стороне и с ужасом наблюдает за тем, кем он становится. Капитан приказал ему помимо всего прочего учиться управлять штурвалом корабля, ориентироваться по звёздам и направлению ветра,чтобы он всегда дул в паруса. И вот теперь, когда его ладони держали истёртую, пахнущую смолой и морем древесину, он ощутил живую дрожь руля, передающую мощь океана, — это было одновременно и страшно, и пьяняще, словно он впервые почувствовал власть над самой стихией. Когда его уже самого начали ставить в ночные вахты, он смотрел в небо, где были раскиданы мириады ночных светил и думал о том, что свет этих погасших солнц будет светить и через четыреста лет и возможно даже четыре тысячи, равнодушно глядя на людей.

Глава 14

Глава 14. Сердце мёртвых вод

Месяц в море на корабле стирает прежнего человека, как ластик надпись простого карандаша, оставляя еле видимый след. Сначала ты считаешь дни, потом — только вахты, а затем перестаёшь считать вовсе. Каждый новый день становится похож на предыдущий и ты уже просто выполняешь каждодневную рутину без оглядки на то сколько прошло времени или дней. Пиратская шхуна уже не казалась Олегу чужой. Смола на палубе, сухой треск такелажа, скрип парусов по ночам — всё это стало привычным, как дыхание. За этот месяц они взяли на абордаж троих торговцев. Первый дался легко — пузатый бриг, гружённый табаком и мешками сахара. Второй пытался уйти, и пришлось стрелять по рангоуту; один из пиратов, Харрис, упал с марса, когда канат перебило ядром. Третий оказался упрямым и ответил картечью — двое на шхуне получили смертельные ранения, а носовой релинг пришлось чинить заново. Но трюмы заполнялись. Золото — его было не так много, как надеялись, но достаточно, чтобы матросы начали шумно мечтать о возвращении на берег, где можно будет не меньше месяца просаживать заработанное в местных тавернах или спускать на продажных женщин, хотя были и такие что собирали заработанное в надежде открыть своё дело и стать порядочными купцами, но таких было меньшинство. Тюки тканей, сундуки с индийскими пряностями, табак в плотных бочонках, сахар, соль, вино, какао-бобы(ценились как сырьё для шоколада — модного напитка аристократов), Индиго и другие красители( Критически важны были для текстильной промышленности),кофе и чай, вино, ром, бренди и многое другое— всё это ценилось не меньше драгоценностей, так как можно было быстро продать и выручить хорошие деньги. Среди захваченного добра оказался серебряный сундучок одного купца. В нём лежала курительная трубка искусно вырезанная из чёрного дерева в виде головы льва. Грива шла вдоль чаши, а пасть раскрывалась там, где вставлялся мундштук— её подарили капитану в качестве уважения. Олег впервые попробовал курить табак именно тогда, чтобы быть “как все". До этого в своём времени он баловался электронными сигаретами, курил кальян с друзьями вдыхая ароматный дым пропущенный через воду, не редко на всякого рода вечеринках баловались курением травки, чтобы расслабиться и улететь, но то что он попробовал в этом времени, не шло ни в какое сравнение. Представьте себе очень крепкий, почти лекарственный табак, который пахнет влажной землёй после дождя, сушёными травами и слегка дымком от костра. Первый ваш затяг и вы сразу ощутите резкий, с горьковатым "ударом” в горло, как от крепкого чёрного чая с добавлением полыни его вкус. Послевкусие — долгое, землистое, с лёгкой сладостью, но без фруктовых или ванильных оттенков, к которым привыкли люди 21 века. Олегу попался так называемый местный сорт Nicotiana Rustica —североамериканский, добавьте к вышеописанному ещё металлический привкус и ощущение, будто вы жуете корень имбиря с перцем— и в полной мере поймёте, что ощущал человек впервые решивший попробовать его. Олег кашлял, его выворачивало. Но никто не смеялся — каждый помнил свой первый раз. Он сидел вместе с другими пиратами и они пускали по кругу глиняную трубку с длинным мундштуком, каждый делал одну-две затяжки и передавал дальше. На кораблях курили чаще не от удовольствия, а по ряду практических причин: борьба с голодом и жаждой (никотин подавлял аппетит и притуплял чувство жажды — критически важно при нехватке провизии и пресной воды в долгих плаваниях), стимуляция и бодрость—| (табак помогал не спать во время ночных вахт, сохранять концентрацию при штурме или погоне), снятие стресса (курение снижало напряжение после боёв, штормов, конфликтов в команде — своего рода “морская медитация”), трубка передавалась по кругу, создавая атмосферу доверия и братства; совместное курение скрепляло договорённости и клятвы, дезинфекция воздуха ( в тесных, сырых трюмах дым табака маскировал запахи гнили, пота и болезней; считалось, что он “очищает” воздух от “дурных миазмов”), лекарственное применение—табаком обрабатывали раны (как антисептиком), жевали при зубной боли, использовали как слабительное или средство от паразитов. Так что Олегу пришлось переборов себя снова и снова прикладываться к трубке, несмотря на то что его желудок выворачивался наизнанку, а горло саднило так, что казалось его изнутри зачистили наждачной бумагой. Но это была ещё одна часть платы за то чтобы стать частью корабля, частью его команды. За время их плавания он сумел выучить почти все названия и предназначения парусов на шхуне.

— Фок-марсель травить! — кричал капитан, и Олег первым бежал к фалам.

— Брамсель убрать, северный ветер будет ломать верх!

Он научился читать ветер чувствуя его уже кожей: как меняется давление в ушах, как по-другому свистят ванты. Иногда ему доверяли руль даже уже без сопровождения, он держал сам штурвал — тяжёлый, с латунным ободом — под его руками тот жил своей жизнью. Нужно было помнить: корабль реагирует не сразу. Чуть взял вправо — подожди. Паруса сперва наполнятся, корпус наклонится, и только потом почувствуешь, как нос начинает слушаться.

Капитан однажды сказал ему:

— Главное, парень, не бороться с кораблём. Он не лошадь. Он ветер в дереве. Ты только направляй.

Дважды за этот месяц они едва не попались военному фрегату. Гладкий, с ровным кильватерным следом, он выходил из дымки, как призрак. Пушки у него стояли плотной линией, как зубы. Первый раз их спас туман. Второй — смена ветра. Капитан тогда резко приказал:

— Верхние долой! Оставить только кливер и стаксель!

Олег впервые увидел, как лёгкая, почти "раздетая" шхуна может бежать быстрее тяжёлого фрегата против ветра. Они шли ближе к нему, под острым углом — лавировали короткими галсами. Фрегат пытался повторить манёвр, но его массивный корпус терял скорость при каждом развороте. И когда уже казалось — не уйти, — ветер сместился чуть к северу, и капитан тихо прошептал:

— Повезло…

Но удача не любит повторений. Когда последний трюм шхуны наполнили добром, Олег подошёл к капитану.

— Вы обещали отвезти меня к месту, где подобрали впервые.

Капитан не сразу ответил. Он смотрел на закат — солнце уходило в воду, окрашивая паруса багровым.

— Помню.

— Мне нужно туда. В то самое место.

Тишина повисла между ними. Лишь блоки тихо постукивали о мачты.

— Думаешь, это не было случайностью? — спросил капитан.

— Слишком многое было не случайно.— Ответил Олег задумчиво.

Капитан долго молчал, затем кивнул.

— Хорошо, я хозяин своему слову и выполню часть своего обещания, как ты выполнил свою.

Спустя трое суток они вышли в тот самый район, где по словам капитана они впервые увидели Олега барахтающегося в воде. Море тут было странным. Вода темнее обычного, течение казалось неровным, будто в глубине что-то двигалось иначе, чем вокруг. Чайки не летали. Даже воздух пах иначе — металлом и грозой, хотя небо было чистым. Капитан остановил шхуну.

— Дальше не пойду. Эти воды дурной славой пользуются. Корабли здесь пропадали без бури и боя. На карте эта часть моря обозначена, как “мёртвые воды" и это правда.

— Мне нужно туда …— неуверенно запротестовал Олег.

— Ты услышал меня? Ни я и тем более никто из моей команды ни за какие богатства мира туда не сунется.

— Дайте мне тогда лодку парусную, припасов на три-четыре дня.

— И что ты собираешься искать?

— Ещё не знаю. Какой-то необычного цвета туман или может какой-то вихрь... Словом, что-то необычное какое может поможет мне попасть в своё время.

Капитан смотрел на него долго, оценивающе.

— У тебя будет три дня, — сказал он наконец. — Через три дня я вернусь в этот квадрат. Если не увижу тебя — буду считать, что ты добился своего, мне не хочется думать, что ты пойдёшь на корм акулам или просто сгинешь в безвестности. -- Он подошёл к борту, указал на небо.

— Смотри, вон Полярная звезда. Она неподвижна. Найдёшь её — найдёшь север.

Он объяснял просто, без карт.

— Это ковш — в созвездие Большой Медведицы, проведи воображаемую линию через крайние звёзды чаши — она выведет на Полярную звезду. Это твой ориентир ночью и ты будешь понимать куда тебе плыть, чтобы вернуться сюда, если не сумеешь попасть туда куда ты хочешь. Днём смотри на солнце — утром оно восток, к полудню юг. Тень мачты в полдень укажет почти точно север-юг. Он наклонился ближе. — Северный ветер чувствуется иначе. Он суше, холоднее, даже в этих широтах. Волна становится резче и короче. Если хочешь поймать его — держи лодку так, чтобы парус не бился, а тянул ровно, без хлопков. Слушай ткань — она сама скажет.

Он рассказал, как ставить кливер под острым углом к ветру. Как не давать парусу провиснуть. Как на малой лодке поворачивать оверштаг — перебрасывать нос через ветер, ловить момент, когда парус хлопнет и наполнится с другой стороны.

— И помни, — добавил он, — маленькое судно быстрее реагирует. Не дёргайся. Дай ветру секунду.

Олег слушал так, словно это было последнее наставление перед боем.

Лодку спустили на воду на закате. Маленькая, но крепкая. Одномачтовая. С бочонком пресной воды, сухарями, вяленым мясом и компасом. Капитан протянул ему трубку с головой льва.

— На память. Ты заслужил это.

Олег усмехнулся и в знак благодарности просто протянул ему руку:

— Спасибо!— Сказал он по русски.

Их рукопожатие было по-настоящему крепким и дружеским. Потом Олег попрощался с командой, каждому пожав руку и хлопнув по плечу.

— Если не вернёшься, — повторил капитан, — значит, я буду считать, что ты всё же нашёл свой ветер.

Шхуна медленно развернулась. Паруса наполнились. Канаты натянулись. Олег стоял в лодке один, чувствуя, как волны слегка покачивают его новое, непривычно лёгкое судно. Большой корабль удалялся. Небо темнело. Он поднял взгляд — и увидел, как загораются первые звёзды. Большая Медведица медленно проявлялась на горизонте. Он нашёл ковш, провёл воображаемую линию. Полярная звезда— слабая, но устойчивая — застыла над чёрной гладью. Олег поставил парус под острым углом, чувствуя лёгкий северный ветер. Тот сперва хлопнул, но он ослабил шкоты — ткань натянулась, дрожь исчезла, лодка пошла. Вокруг начинала расти странная тишина. А где-то вдали, на самой границе видимости, над водой будто бы на миг появилась лёгкая световая рябь — как марево в жару. Или это просто игра сумерек. Олег повернул руль чуть влево.

— Ну что ж… Попробуем ещё раз пересечь границу.

Над морем опускалась ночь. И теперь он был один. Стрелка компаса вдруг перестала дрожать естественным образом — она будто задумывалась перед тем, как выбрать сторону. Потом внезапно уходила на полпункта вправо, затем возвращалась.

— Спокойно… — прошептал Олег себе. Он проверил положение по звёздам. Полярная была там же. Но ощущение направления менялось. Море стало странно вязким, как масло. Волна не шла ровными рядами — она будто пересекалась сама с собой. Лодку начинало слегка вращать, словно её тянули невидимые течения под килем. Тишина усилилась. Обычно ночью слышен плеск, скрип дерева, далёкий шелест ветра. Здесь же звук словно глушился. Даже хлопок паруса казался приглушённым, как будто мир обернули мокрой тканью. И тогда он услышал…

Сначала — просто голос…будто кто-то позвал его сзади, неразборчиво… Он резко обернулся: но вокруг только чёрная вода. Через несколько минут — снова. На этот раз он отчётливо различил:

— Олег…

Голос был тихим. И странно знакомым. Он сглотнул. Это был голос не из этого времени. Вода вокруг лодки начала светлеть, не ярко — едва заметным молочно-зеленоватым свечением, словно глубина дышала. Туман пришёл не сверху, а словно поднялся из самой воды. Сначала тонкие полосы, потом плотные сгустки, которые будто стелились по поверхности, не поднимаясь выше уровня груди. И цвет его менялся, обычный серый быстро стал серебристым. Потом приобрёл слабый голубой оттенок. Затем — едва уловимый фиолетовый, как на старых кинолентах. Парус на лодке провис. Ветра не стало. Но самам лодка продолжала медленно двигаться. Компас закружился, стрелка совершила полный оборот и замерла, указывая в никуда. Звуки усилились. Теперь это были не просто голоса — это были какие-то обрывки. Скрежет шин по асфальту, далёкий гудок автомобиля, металлический звон, напоминающий спуск лифта. Он почувствовал, как внутри него что-то начинает вибрировать — словно отклик. Туман перед лодкой сгустился, образовав просвет. И в этом просвете он на мгновение увидел… огни—не корабельные, они были ровные, жёлтые, городские огни, потом линию набережной. Современный силуэт моста. Картина дрогнула, исказилась на её месте возникли совсем другие очертания — древний корабль, трёхмачтовый, с разорванными парусами, неподвижный, будто застывший в стекле, на палубе — силуэты без движения, без колебаний, точно восковые фигуры каких расставил безумный скульптор. Туман стал густо-синим, почти чернильным. Голоса теперь звучали вокруг него одновременно — прошлые, будущие, чужие. Это была какая-то разноголосица и невозможно было ничего понять. Олега охватило чувство страха. Лодка внезапно сильно качнулась, будто прошла через подводную волну.тИ тогда он понял — он не просто вошёл в аномалию, он похоже оказался в её центре. Звёзды исчезли. Неба больше не было — только светящийся туман над ним. Вода под лодкой стала зеркальной, словно стекло. Он увидел своё отражение—но отражение смотрело на него с запозданием, когда Олег поднял руку. Отражение подняло её спустя секунду, улыбнулось…а Олег — нет. Ему стало жутко, он уже сто раз пожалел о своей затее выбраться в своё время, даже на пиратском корабле 17 века он ощущал бы себя в большей безопасности чем сейчас здесь, один посреди всего этого. Тишина стала абсолютной. Потом раздался резкий, сухой треск — будто рвут ткань и весь мир вокруг него начал складываться внутрь — как свёрнутая карта.

Глава 15

Глава 15. За пределом возвращения

Когда мир “сложился”, он не исчез — он стал словно вязким. Первое, что почувствовал Олег, — не страх, не боль, а странную тяжесть в воздухе. Как будто кто-то накрыл его огромным стеклянным колпаком и выкачал весь воздух. Грудь сжалась, дыхание стало трудным, влажным, с металлическим привкусом. Воздух пах не солью — он пах глубиной, тиной и чем-то ещё сладковато-гнилым, как если бы на дне веками разлагалось то, чему не позволили умереть. Лодка под ним скрипнула. Этот звук был слишком громким. Обычно скрип дерева растворяется в шуме моря, в хлопках паруса, в дыхании ветра, здесь же каждый звук звучал отдельно — как в пустом зале. Скрип, его вдох, шорох одежды — всё казалось чужим. Он посмотрел вниз, вода под ним словно больше не двигалась. Это не было похоже на штиль. Это было хуже любого штиля. Поверхность моря стала густой и похожей на застывающее желе. Тёмное, с глубинным свечением. Когда лодка едва покачнулась, по поверхности пошла волна — но она не побежала вперёд, а словно вдавилась вниз, как если бы кто-то нажал пальцем на мембрану.

— Господи… — выдохнул он, и его голос утонул, будто его произнесли под водой. Он осторожно опустил ладонь за борт. Пальцы вошли в воду с усилием, она сопротивлялась. Он медленно провёл рукой — и почувствовал, как вязкая масса обволакивает кожу, будто не желая отпускать. Когда он вытащил руку, с неё стекало нечто густое, тягучее, словно прозрачная слизь. И лишь через секунду это снова стало обычной водой. Но ощущение на коже осталось, как будто его коснулось что-то живое. Ветер исчез совсем, парус на мачте обвис, но лодка всё равно двигалась — медленно, едва заметно, словно её тянули изнутри самого моря. Он поднял голову — и внезапно увидел ИХ. Сначала это показалось ему далёкими островами— неровные вертикали на горизонте, в сизом тумане, какой стелился по поверхности, как дыхание гигантского зверя. Но когда присмотрелся, то понял — это не острова. Это были фигуры. Колоссальные, каменные фигуры. Некоторые — стройные и вытянутые, словно сотканные из каменных лент, другие — массивные, с обломанными плечами, с зияющими пустотами вместо частей тела. У них не было лиц, в том месте, где у человека лицо, поверхность камня была иной — матовой, чуть вогнутой, как будто когда-то там что-то было, и его стёрли. И все они были разными. Одна стояла, лишённая половины головы, и в этом обломе зияла гладкая полость, будто её не разрушили — а вырезали. Другая — словно собрана из пластин, которые не совпадали по швам, будто гигантский скульптор ошибся и решил так всё оставить. Ещё одна — гладкая, как выточенная из единого куска, но вся покрытая мелкими трещинами, через которые сочился слабый голубоватый свет. Статуя в отдаление была чуть наклонена, будто пыталась встать, но замерла в этом усилии, у неё даже было подобие пальцев — длинных, неестественно длинных какие уходили в воду, исчезая в вязкой глубине. Волны бились о их основание, но не разбивались с шумом, а словно впитывались в камень, исчезали в нём. И Олег вдруг понял — перед ним не просто море со статуями, это какой-то иной мир. Целый мир, где море — не стихия, а его плоть. Статуи стояли на разном расстоянии, но пространство между ними казалось неправильным. То, что выглядело далёким, вдруг становилось ближе. Перспектива ломалась. Одна из фигур, казавшаяся в километрах, вдруг оказалась так близко, что он увидел следы эрозии на её поверхности — будто ветер веками точил камень, хотя ветра здесь не было. Лодка начала медленно поворачиваться сама, он попытался удержать румпель — бесполезно. Дерево дрожало под пальцами, как живое. Сердце билось так сильно, что в ушах шумело. Он чувствовал страх — не резкий, не панический, а тяжёлый, медленный, как если бы внутри него самого рос камень. Одна из статуй сдвинулась. Это не было движением в привычном смысле, она не шагнула, не наклонилась резко, просто чуть изменила положение. И стала чуть ближе. Чуть выше. И это “чуть” было страшнее любого рывка. Потом другая…Они начинали сближаться друг к другу и он оказался между ними. Олег внезапно осознал масштаб — если эти колоссы сойдутся, если их основания приблизятся, волна, рождённая их движением, просто раздавит его, как щепку и им даже не нужно для этого будет сходиться вплотную. Он начал задыхаться, воздух стал гуще, солёный запах исчез. Теперь пахло железом, озоном— как перед грозой. Вода под лодкой зашевелилась, словно что-то огромное проходило под ним, медленно, почти лениво. Лодка поднялась на бугре вязкой массы и опустилась. Он увидел под водой тень, гигантскую тень того, что не имело формы. Она была как пустота внутри воды. В этот момент туман вспыхнул цветом: серебристый стал голубым, голубой — фиолетовым, а потом, на мгновение, всё стало янтарным. И в этом янтарном свете он увидел нечто, от чего у него перехватило дыхание. На поверхности моря, между статуями, появились вдруг лодки. Они были деревянными, старыми, разбитыми. Некоторые наполовину ушли в вязкую воду, но многие были ещё целые. Внутри них сидели и стояли неподвижные, человеческие силуэты. Они не двигались, застыв в одном положении, словно стояли там уже веками. Один силуэт вдруг повернул голову, очень медленно и посмотрел в него сторону. Олег почувствовал, как внутри всё оборвалось. Он хотел закричать, но голос исчез, а мир вокруг начал вибрировать. Не трястись, а именно вибрировать, как натянутая струна. И внезапно лодка пошла вниз нырнув в очередной туман, какой сомкнулся вокруг него, густой, холодный, пахнущий плесенью и озоном. Он потерял ориентацию, верх и низ исчезли, исчезло понимание падает, плывёт, или стоит он?! И вдруг — удар ветра, настоящего, солёного, с пенными брызгами. Его лодка резко качнулась и он распахнул глаза, увидев перед собой берег. На нём был виден город, не современный, но и не похожий ни на один из тех, что он видел раньше. Его каменные башни поднимались из воды, как будто море затопило улицы. Вымощенные булыжником мостовые уходили под волны. Вода плескалась о фасады домов, в чьих окнах горел тусклый свет, он не был похож на электрический или огонь свечи, или что-то иное. По набережной медленно шли фигуры. Высокие, слишком высокие для обычных людей. Их шаги были не слышны и они не замечали его, или по крайней мере делали вид. Он почувствовал не ужас — а скорее чуждость, как если бы он оказался не в том месте, а в эпохе, которой никогда не было в анналах мироздания. Его лодку поднесли ближе и он сумел рассмотреть, что фасады домов не из камня— они из того же материала, что были сделаны статуи, слоистого, костяного…Одна из человекоподобных фигур на набережной остановилась и повернув голову, посмотрела прямо на него. У неё не было лица, но он почувствовал это взгляд. В его голове неоновым светом словно взорвалась одна единственная мысль: “он не должен был быть здесь!” Море вдруг вокруг взревело, волна ударила в борт, лодка едва не перевернулась. Парус рвался, небо было живым, он хватал воздух, задыхаясь, дрожа всем телом. И только вдалеке, на горизонте, на долю секунды ему показалось, что что-то огромное, вертикальное, медленно уходит под воду. Как будто мир закрыл за ним дверь в другую реальность. Янтарный свет погас, словно перегоревшая лампа. Город, каменные башни и безликие фигуры на набережной растворились в мгновение ока, не оставив после себя даже эха. Олега ударил настоящий, физический шторм. Ветер взвыл, словно разъярённый зверь, которого на мгновение придержали на цепи, и теперь он рвался наверстать упущенное. Волны вокруг него бушевали, чёрные и гладкие, как масло, но тяжёлые, как свинец. Лодка начала набирать воду. Каждый удар о гребень волны отдавался в костях болью, а холодные брызги словно иголки вонзались в тело. Олег словно очнулся от какого-то морока и ощутил, что до сих пор сжимает румпель побелевшими пальцами. Проклиная себя, ругаясь вслух непонятно на кого,— но звук его голоса терялся в шуме ветра, внутри всё кипело от злости. Он проклинал тот момент, когда решил, будто таким идиотским способом — через шторм, через рискованный переход, через сомнительные навыки вождения парусной лодкой — сможет действительно вернуться назад. С чего он вдруг решил, что войдя в ту самую аномалию сможет вернуться назад домой?…,Его дом за тысячи километров от того места, где он упал в море и это значит даже вернись он в своё время, нужно было бы ещё решить вопрос, как добраться до ближайшего берега, а потом ещё вернуться домой…в Россию. Но сейчас ему надо было выжить в первую очередь в борьбе со стихией, тело слушалось плохо, холодный ветер пронизывал насквозь, и он начал замерзать в своей промокшей одежде. Ткань стала тяжёлой, тянула вниз. Хотелось есть — желудок сводило пустотой, и пить, хотя вокруг была вода, но она была солёная, мертвая. Лодка опасно накренилась. Олег левой рукой, окоченевшей и непослушной, вцепился в планшир, пытаясь удержать её под ветром, не дать ей лечь на бок. Правой рукой он лихорадочно начал нащупывать под сиденьем, мешок с припасами, который сполз к ногам.

— Где ты… — прохрипел он.

Пальцы нащупали грубый брезент. Ему пришлось отпустить румпель на секунду, рискуя потерять курс, чтобы распустить узел на мешке, потом достать оттуда сухарь, кинуть его в рот и одновременно откусить кусок жёсткой, как голенище сапога солонины. Пережёвывая и рассасывая это медленно словно жвачку, он достал оттуда же грубо вырезанную деревянную чашку привязанную к шнурку. Вытащив её, зачерпнул воду со дна лодки и выплеснул за борт. Пришлось отчерпывать её ритмично, в такт качке, чтобы не потерять управление и не дать волнам захлестнуть лодку. Вычерпав немного, он дрожащей рукой нащупал бочонок с водой. В ту же чашку нацедил немного питьевой воды, при этом расплескав часть, сделал глоток. Вода была тёплой, затхлой, но это была жизнь. Закинув в рот ещё пару сухарей и рассасывая их точно конфеты он почувствовал себя чуточку лучше. Вокруг него расстилался безбрежный горизонт. Небо медленно светлело. Рассвет только начинал брезжить на горизонте, окрашивая нижнюю кромку туч в грязно-серый цвет. Море вокруг могло быть как 17 века, так и 21. Здесь не было никаких ориентиров. Ни самолётов в небе, ни контейнеровозов на горизонте, ни парусников с прямыми парусами. Только вода и небо. Он не понимал, как понять: сумел он вырваться из прошлого и вернуться или всё ещё там? А может, его занесло в другое уже время? Видение города могло быть галлюцинацией, а могло — проблеском той реальности, куда он попал. Но сейчас его окружала только физическая, жестокая реальность шторма. Олег посмотрел на парус. Ткань хлопала на ветру, рвалась из рук. Он понятия не имел, как управлять лодкой в такую погоду. У него не было практически никакого опыта. Все его знания были очень ограниченными из того что он успел узнать плавая с пиратами. Он инстинктивно тянул румпель на себя, когда нужно было, возможно, отпускать, и лодка отвечала глухим стоном, врезаясь носом в воду. Её бросало из стороны в сторону и он чувствовал себя ребёнком, посадившим игрушечный кораблик в настоящую океанскую бурю. Каждый манёвр давался с трудом, каждый поворот грозил опрокидыванием. Но он держался, как мог. Ветер вскоре немного стих, когда солнце наконец показалось из-за горизонта. Оно было бледным, безжизненным диском, не дающим тепла, но дающим свет. В этом сером свете океан выглядел бесконечным и равнодушным. Олег сидел на дне лодки, прижавшись спиной к мачте. Он выжил, ночь прошла, видения больше не повторялись, вокруг него расстилалось бескрайнее море, шторм словно нехотя начал ослабевать и волны постепенно перестали биться в борт его лодки. Он посмотрел на свои руки. Они были исцарапаны, покрыты солёной коркой. Сколько он плавает? Сутки? Двое? А может уже прошли недели или месяцы или даже века? Кто знает?!

— Ладно, — сказал он вслух сам себе, чтобы услышать хоть какой-то человеческий звук. — Ты здесь. Ты живой.

Олег поднял взгляд на горизонт. Там, где небо сходилось с водой, ничего не было. Ни земли, ни кораблей. Ветер дул в спину, подталкивая лодку. У него не было выбора, куда плыть. Стихия сама решала его маршрут. Он поправил мокрую одежду, глубже натянул на голову брезентовый капюшон и снова взялся за румпель. Теперь, при свете дня, руки слушались чуть лучше. Он ещё не умел управлять в полной мере этой лодкой, но он учился. Каждый удар волны был уроком. Каждый порыв ветра — экзаменом. Но пока часы шли, пока лёгкие дышали, а лодка держалась на воде, у него был шанс. Шанс найти берег—любой берег, любую реальность, где он сможет снова почувствовать твёрдую землю под ногами и перестать болтаться в этой скорлупе борясь за свою жизнь. Олег вздохнул, вытер лицо солёной водой с ладони и направил лодку на восходящее солнце. Первая ночь после шторма прошла в тревожной полудрёме. Он боялся заснуть по-настоящему, боялся, что проснётся уже под водой, с солёной темнотой в лёгких. Вспоминал слова Хокка — грубый голос, пахнущий ромом и табаком: “Смотри на Полярную, парень. Она не врёт.” Но Полярная звезда была лишь одной точкой среди тысячи. Он смотрел на неё до боли в глазах ночью, пытаясь понять — держит ли он нужное направление, или медленно уходит в сторону. Лодка поворачивалась сама, ветер и подводные течения несли её куда им вздумается. Он пытался корректировать курс, но не знал, какой сам курс правильный. К утру он уже не был уверен, что плывёт туда, куда нужно. А между тем солнце стало его врагом. Днём оно висело прямо над головой — белое, беспощадное, как глаз надзирателя. Оно не просто грело — оно выжигало. Кожа на лице и руках начала трескаться. Губы распухли и покрылись кровоточащими корками. Он пил пресную воду экономно…слишком экономно. Держа бочонок между ног, как сокровище, как сердце, от которого зависела его жизнь. Иногда он просто тряс её в руках слушая, как вода тихо плещется внутри — звук, более ценный, чем звон золота. Еда ещё оставалась. Сухари — твёрдые, как камень и солонина — солёная, разъедающая дёсна, вызывающая ещё большую жажду. Он ел медленно, превращая каждый кусок в ритуал. Но голод всё равно оставался — тупой, ноющий, как старая рана . А ночью приходил холод, приходил внезапно, как предательство. Тело, истерзанное днём солнцем, ночью начинало дрожать. Одежда, высохшая за день, снова становилась влажной от ночного воздуха. Пальцы немели и чтобы хоть как-то согреться он то вычерпывал воду, то делал какие-то движения, но это мало помогало. Иногда приходил шторм — не такой, как тот первый, но достаточный, чтобы напомнить ему, насколько он ничтожен. Лодка скрипела, мачта стонала, море дышало вокруг него, тяжело и равнодушно. И каждый раз, когда волна поднимала его вверх, он видел только одно —пустоту. Ни огней, ни кораблей, ни земли. Ничего. К исходу третьих суток закончилась вода. Это произошло тихо, без драматизма. Он просто открыл бочонок, наклонил его — и услышал сухой звук. Он потряс его, потом перевернул…Последняя капля скользнула по стенке и исчезла. Долго смотрел внутрь, будто мог заставить воду появиться снова. Отбросил его в сторону, тот ударился о борт и остался лежать, как нечто чужеродное. Еда закончилась чуть позже, последний сухарь он держал в руке почти час, прежде чем съесть, словно хотел продлить его существование. Но в конце концов положил в рот. Сухарь рассыпался в пыль на языке превратившись в вязкую кашицу и он проглотил её. На четвёртые сутки, мир вокруг начал расплываться. Солнце стало огромным, небо — слишком ярким. Иногда ему казалось, что он снова видит тот город, башни, фигуры. Но это был только воздух, дрожащий от жары. Он перестал вставать. Лежал на дне лодки, чувствуя, как его тело становится тяжёлым, чужим. Каждое движение требовало усилия, даже чтобы просто перевернуться. Чтобы справить большую нужду на лодке было специальное деревянное ведро с крышкой, для малой достаточно было привалиться к краю лодки одной рукой держась за борт, чтобы не свалиться в воду. Когда жажда стала невыносимой, он сделал то, что наверное никогда бы не сделал раньше— начал пить собственную мочу. Она была тёплой и солоноватой на вкус. Его выворачивало поначалу от омерзения, но он заставлял себя продолжать пить, иначе его организм очень быстро бы окончательно ослаб от обезвоживания. От голода начал пытаться жевать свой кожаный пояс, делал это пока челюсти не начинали болеть, это не не давало сытости, но давало ощущение действия и хоть чуть-чуть притупляло чувство голода. В прозрачной глубине моря он видел мелькающие стайки рыб, но поймать их руками не было возможности. На исходе четвёртых суток, лёжа на дне лодки и глядя в небо, думал о странной иронии — он пересёк века, плавал с пиратами, пережил шторм, пережил невозможное и всё это ради того, чтобы умереть сейчас здесь, в безымянной точке океана, где никто никогда не узнает, что он существовал. Его тело высушит солнце и он станет похож на мумию, ещё через время, если никто не найдёт его, шторм потопит лодку, его бренное тело погрузится на дно, он станет пищей для морской живности и море забудет его. На рассвете пятого дня он с трудом поднялся, чтобы помочиться в деревянную чашку. Море было спокойным и практически ласковым, ветер трепал его парус, но не зло, а словно играя с ним. Он встал на колени и начал сцеживать мочу, какой становилось всё меньше, после поднял взгляд к горизонту и заметил на нём словно тёмную царапину. Смотрел на неё долго и без интереса. Мираж. Очередная игра умирающего мозга. Но линия не исчезала, она становилась толще, темнее…Она росла практически на глазах. Он медленно сел, его голова закружилась, мир качнулся. Линия всё ещё была там, теперь она обрела форму, мачты, паруса… Он не мог в это поверить. Сердце его начало биться быстрее — впервые за эти дни. Олег попытался встать, но ноги не слушались. Корабль приближался, теперь он даже видел детали на нём. Чёрный, потемневший от времени высокий, деревянный борт, высокие мачты, раздутые ветром паруса, надпись на боку гласила: “Santa Magdalena”, на флагштоке трепетал флаг—белое полотнище на каком было изображение красного, косого с зазубринами креста. Это был испанский. торговый бриг и он шёл прямо на него. Они его увидели, по тому, как изменился курс. У Олега слёзы выступили на глазах. Не от радости, а скорее от облегчения, от того, что смерть, уже стоявшая рядом, вдруг сделала шаг назад. И вместе с этим пришло другое понимание: тяжёлое и неотвратимое, он всё ещё здесь, он никуда не вернулся и на дворе XVII век. Море не отпустило его, оно лишь передало его дальше.

Глава 16

Глава 16. Цена спасения

Когда его подняли на борт, первое, что почувствовал Олег, — это запах. Не запах моря — к нему он уже привык, — а иной, чужой запах: смесь дёгтя, мокрой древесины, старой парусины, человеческого пота и чего-то ещё резкого, почти сладковатого — запаха, который бывает там, где долго живут мужчины, не имеющие возможности нормально помыться и сменить одежду. Из лодки его вытащили без лишних церемоний, как вытаскивают сеть с рыбой из моря. Ноги его не держали, они подогнулись, как только коснулись палубы будто забыли своё предназначение, и он повис на руках какие его держали, чувствуя, как мир вокруг качается, слишком яркий, слишком реальный после той полужизни, в которой он существовал последние дни. Доски под ногами были горячими от солнца, от них шёл лёгкий запах смолы— “так наверное пахнет жизнь”.— Он и сам не понял почему именно это сравнение пришло ему в голову. Палуба на какой он находился была широкой, бухты канатов точно свернувшиеся спящие змеи лежали вдоль борта, чуть дальше, на низких деревянных лафетах, дремали меднобокие пушки. Металл нагрелся так, что от него шло видимое марево, а чёрные дула, направленные в безбрежную синь, напоминали зловещие глаза, не мигая следящие за горизонтом. Рядом с фок-мачтой, на низких дубовых лафетах, стояли медные кулеврины(пушки с длинным стволом, сделанные из бронзы для дальнобойной прицельной стрельбы ядрами) отбрасывая длинные тени на палубу. Чуть дальше, у бортовых поручней, на вертлюгах покачивались лёгкие берсо( малокалиберные железные пушки), готовые в любой момент встретить абордажную крюк-кошку картечным залпом. В тени юта, под брезентовыми чехлами, виднелись штабеля ядер: чёрные, гладкие, тяжёлые — каждый размером с человеческую голову. Выше, над головой, в сложном беспорядке переплетался такелаж — тысячи верёвок образовывали ажурную паутину, уходящую к вершинам мачт, которые пронзали ослепительное небо. Паруса были убраны и туго свернуты в чехлы, похожие на гигантские свитки пергамента. Корма возвышалась подобно отдельной крепости, украшенная позолоченной резьбой: ангелы и морские химеры взирали оттуда на палубу с высоты юта, безмолвные свидетели всех тайн корабля. В тени грот-мачты виднелись штабеля грузов: бочки с пресной водой и вином, ящики с провизией и мешки с балластом. От них тянуло сыростью, дубом и пряностями, этот запах смешивался с ароматом смолы и солёного ветра. Где-то вдалеке жалобно скрипнул блок, и этот звук показался оглушительным в этой звонкой тишине, нарушаемой лишь мерным плеском волн о борт. Олег услышал голоса на чужом, незнакомом ему языке. Он показался ему грубым, быстрым, чужим.

— ¡Está vivo!

— Por Dios… míralo…

— ¿Pirata?

— ¿Náufrago?

Слова сливались в поток звуков, резкий и колючий, как песок на ветру. Похож на испанский. Кто-то резко схватил его за подбородок и поднял голову. Олег увидел лицо—это был мужчина лет пятидесяти — сухой, как высушенная солнцем древесина, кожа его была тёмной, обветренной, пересечённой глубокими морщинами, каждая из которых словно хранила годы, проведённые под этим небом. Его глаза были чёрными, внимательными и холодными — глазами человека, привыкшего оценивать всё вокруг не с любопытством, а с выгодой. У него была короткая, аккуратно подстриженная седая клинообразная бородка, длинные волосы, собранные сзади кожаным шнурком в тугой хвостик. На нём был одет тёмный камзол, слегка выцветший, но всё ещё дорогой по своему покрою, широкополая шляпа, отбрасывающая тень на лицо, за поясом длинная шпага и кремниевый пистолет. Это был капитан этого судна. Он что-то сказал резко и коротко одному из матросов. Один из них тут же исчез и вернулся с бутылкой. Олегу грубо разжали челюсть, горлышко бутылки уперлось в губы.

— Bebé.

Жидкость хлынула в рот.— Это был ром, какой обжёг ему горло, как огонь. Он закашлялся, задыхаясь, но его заставили проглотить. Мир на мгновение стал чётче, тепло растеклось по груди, болезненное, но живое, потом ему дали воду. Она была тёплой и слегка затхлой, но самое главное пресной. Он пил жадно, вода стекала по подбородку, по шее, впитывалась в рубаху.

— Despacio, — сказал капитан.

Но Олег не понимал, он продолжал пить, пока бутылку не отняли. Потом ему сунули в руки кусок хлеба. Это был не сухарь, а настоящий хлеб — грубый, плотный, слегка кислый, ещё — кусок солёного мяса и ломтик твёрдого сыра, покрытого коркой. Его руки дрожали, он ел не чувствуя вкуса, просто потому, что тело требовало. На него матросы смотрели некоторые с насмешкой, некоторые с подозрением, а некоторые — как смотрят на животное, найденное в лесу. Капитан что-то спросил у него. Олег смотрел не понимая. Голова гудела, язык был тяжёлым. Он сделал усилие над собой:

— English… — прохрипел он. — I speak English… Матросы переглянулись, а

капитан прищурился.

— Inglés… — тихо повторил он.

Это слово прозвучало, как ругательство в его устах. Олег подумал и добавил:

— Русский я… Russian…

Но это слово ничего не значило для них. Капитан смотрел на него долго и оценивающе, так торговец смотрит на товар, в его глазах уже не было сомнений, только решение. Он сказал что-то матросам. Те подхватили его под руки и спустили спустили вниз в трюм. Воздух здесь был тяжёлым и спёртым. Пахло плесенью, потом, мочой и старым деревом. Его подвели к клетке, она была сделана из толстых деревянных брусьев, скреплённых железными полосами. Внутри почти не было места, Только чтобы сидеть или лежать согнувшись. Его втолкнули внутрь, дверь за ним захлопнулась, щёлкнул замок. Матрос, запирающий его, усмехнулся.

— Pirata inglés…И плюнул на пол.

Олег опустился на доски, понять что сказал матрос можно было и без перевода, его посчитали английским пиратом. Он остался один практически в полной темноте, слушая только писк крыс и как волны разбиваются о корпус судна.Первые дни в клетке были туманом, ему приносили еду два раза в день: грубую похлёбку из фасоли и кусок хлеба. Иногда — немного воды, иногда — ничего, если матрос, отвечавший за него, был не в настроении. Этого матроса звали Диего. Молодой мужчина чуть старше Олега с постоянно насмешливой ухмылкой на лице. Он любил стоять перед клеткой и говорить, какие-то насмешки или гадости, медленно, выговаривая каждое слово, хотя Олег всё равно мало, что понимал, но это было хоть какое-то общение пусть и не самое приятное.

— Inglés…

Он показывал смеясь зубы.

— Pirata…

Иногда изображал повешение — рукой тянул вверх себя за воображаемую верёвку на шее и высовывал язык.—Другие матросы тоже смеялись над ним, говоря что-то ему, но ему было всё равно, потому что не понимал языка, поэтому просто угрюмо молчал. Испанцы ненавидели англичан, для них они все были пиратами, ворами, еретиками. Олега не били, капитан запретил это делать. Он не сразу понял почему несмотря на неприятие, его не выбросили за борт и продолжают кормить вполне сносной едой. Капитан хотел сохранить его целым, без увечий и следов истощения, потому что надеялся продать его на невольничьем рынке в Картахене, куда они плыли. Такие молодые экземпляры, с развитой грудной клеткой, крепкими руками и главное изумительно белыми и ровными зубами очень ценились и за него можно было выручить неплохие деньги. Дни плавания текли для Олега медленно. Он сидел, спал, ел. Чтобы мышцы у него не атрофировались, его выводили на палубу и заставляли вместе с другими матросами выполнять какие-то работы. Так прошла неделя какая показалась ему годом. Капитан начал приходить к нему не сразу, примерно на третий день. Его шаги отличались от шагов остальных. Матросы ходили тяжело — шлёпали босыми ступнями по доскам, иногда волочили ноги, иногда спотыкались о канаты. В их походке была усталость, небрежность и покорность, они словно принадлежали кораблю так же, как бочки или якорь. Но у капитана походка была иной: твёрдой, уверенной, как у человека которому принадлежит корабль и всё что на нём. В руках у него была бутылка с вином и небольшой нож, которым он отрезал ломтики твёрдого жёлтого сыра прямо от головки. Отрезав кусок, положил себе в рот и прямо с горла бутылки сделал глоток. Жевал медленно, словно наслаждаясь. Олегу не предлагал, просто сидел на перевёрнутой пустой бочке напротив и ел.

Потом наконец произнёс:

— You speak English? (Ты говоришь по-английски?)Он произнёс это с тяжёлым акцентом, словно держал во рту жабу какую не мог выплюнуть.

Олег кивнул. Горло пересохло, но он ответил:

— Yes… (Да…)

Капитан поморщился.

— Inglés… (Английский…)— Слово прозвучало, как ругательство. Потом коснулся своей груди пальцами.

— I,—the captain, Don Esteban de Alvarado y Quintana. (Я, — капитан, дон Эстебан де Альварадо и Кинтана.)

И выдержал короткую паузу, чтобы имя произвело впечатление на пленника. Он смотрел в глаза Олегу, показывая своё превосходство над ним.

— Your name? (Твоё имя?)

— Oleg.

Капитан повторил:

— O-leg…

Произнёс это осторожно, словно проверяя, не укусит ли это слово.

— Not English name. (Не английское имя.)

— Russian. (Русский.)

Капитан нахмурился.

— Rússian…

Он покатал это слово во рту, затем покачал головой.

— No importa. (Не важно.)

Он сделал глоток из бутылки. Вино пахло кислым виноградом и чем-то металлическим. Капитан снова посмотрел на него — уже не как на человека, а скорее как на вещь.

— You're strong, you're tough, you have white, even teeth—that means you're tough on the inside, too. People like you are highly prized among slave traders.( Ты сильный, крепкий, у тебя белые, ровные зубы— это значит и внутри ты тоже крепкий. Такие как ты очень ценятся среди работорговцев.)

У Олега внутри что-то сжалось. Он уже понял куда и зачем его везут, но всё равно спросил:

— Where… where are you taking me? (Куда… куда вы меня везёте?)

Капитан ответил сразу.

— Cartagena. (Картахена.)

Он произнёс это с удовольствием.

— To the slave market. I can get a good price for you. And there you'll be bought either for a master's house, as a servant, or... to the gold mines in Choco, to mine gold... Or maybe somewhere else…(На невольничий рынок. За тебя я смогу получить хорошую цену. А там тебя купят либо в хозяйский дом, будешь слугой, либо...на золотые рудники в Чоко, добывать золото...А может куда-то ещё…)

Он провёл рукой в воздухе, словно показывая ряды.

— Many buyers. (Много покупателей.)

Он наклонился ближе и посмотрел прямо в глаза Олегу.

— Until die. (Пока не умрёшь.)—сказал это спокойно, как говорят о погоде.

Потом его губы растянулись в тонкую улыбку.

— Or… (Или…)

Он коснулся плеча Олега.

— Rich master like young men. (Богатый хозяин любит молодых мужчин.)

Он наклонился ближе.

— Day — servant. (Днём — слуга.)

Он сделал паузу.

— Night — something else. (Ночью — кое-что другое.)

Он негромко рассмеялся, в его голосе даже не было издёвки. Олег ничего не ответил. Капитан внимательно смотрел на него, а потом внезапно ударил рукой по решётке клетки.

— I hate English. (Я ненавижу англичан.)

Он сказал это с настоящей злостью и его глаза потемнели.— They kill my brother, (Они убили моего брата.), burn ship. (Сожгли корабль.).Perros… (Собаки…)—Он произнёс это с каким-то непонятными интонациями. — And now… (И теперь…), I speak their language. (Я говорю на их языке.)—В его голосе было презрение. Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент сверху раздался резкий свисток боцмана возвещающий о тревоге. В трюм спустился встревоженный матрос и крикнул ему на испанском:

— ¡Capitán! ¡Capitán! (Капитан! Капитан!)

— ¿Qué pasa? (Что случилось?)

— ¡Barco a la vista! (Корабль на горизонте!) ¡Sin bandera! (Без флага!)

Капитан замер на долю секунды, потом развернулся и быстро пошёл к лестнице наверх.Там схватил подзорную трубу, приложил к глазу. Ветер трепал его волосы, где-то впереди, среди блеска воды, двигалась тёмная точка. Она росла слишком быстро. Это была шхуна—узкая, быстрая словно созданная для охоты и она шла прямо на них. Капитан опустил трубу крикнул:

— ¡Preparados para combate! (Приготовиться к бою!)

Корабль ожил. Это было похоже на пробуждение огромного зверя. Матросы побежали к пушкам, ядра катились по доскам с глухим стуком, паруса ставились с таким расчётом,чтобы было проще маневрировать при стрельбе.

— ¡Rápido! (Быстро!)

— ¡Cargar! (Заряжай!)

Порох засыпали в жерла, затем ядра, затем пыжи—каждое движение было отработано сотни раз. Но страх всё равно был, он висел в воздухе, его можно было почувствовать. Шхуна приближалась— легко, свободно, как волк, уверенный в своей добыче. Бриг в свою очередь был тяжёл и неманёвренным с грузом на борту. Он не мог убежать, он мог только принять бой. Первый выстрел с грохотом разорвал мир. Всё вокруг вздрогнуло, пыль посыпалась с потолка. Где-то наверху закричали, когда ядро ударило в борт, но не пробило его. Для Олега сидящего в тёмном трюме, в тесной клетке это было страшно. Ответный залп был ещё громче, пушки брига взревели одна за другой. Дерево дрожало, воздух наполнился дымом и запахом серы. Олег стоял, держась за решётку руками и с горечью вновь осознал, что с того момента, как его спасли —его судьба снова была неопределённой.

Глава 17

Глава 17. Вираж Судьбы

Вначале пришёл глухой удар — такой, будто само море врезалось в борт. Потом — второй. И лишь затем словно разом разразился кромешный ад. Пушки били с обеих сторон. Грохот стоял такой, что он не просто оглушал — он давил, вдавливал грудную клетку внутрь, заставлял зубы стучать и кровь вибрировать в висках. Сначала — тяжёлый бас брига, затем — резкие, более частые выстрелы шхуны. Воздух мгновенно наполнился густым, удушливым дымом пороха. Он жёг глаза, сушил горло, смешивался с солёным ветром и пах палёной серой, раскалённым железом и свежей щепой. Шхуна действовала так, как и должен действовать хищник, скользил по волне, как тень. Лёгкий, юркий, он не подставлял борт под прямой залп брига, вместо этого заходил под углом, ударял, отходил, смещался к корме, затем снова к носу, нанося урон в разные части корпуса. Пираты стреляли не ради того, чтобы потопить, в этом не было резона, если были уверены, что на борту их ждёт жирная добыча, поэтому старались искалечить судно — перебить ему реи, разнести руль, раскрошить палубу, убить людей и тому подобное. Одно из ядер, выпущенное с шхуны, вошло в борт торговца с глухим хрустом. Оно пробило обшивку, разметало брусья, сорвало клёпки и, потеряв часть силы, ворвалось в трюм. Олег услышал только треск и ослепительный удар. Металл, ударившись по касательной о клетку, где он сидел, согнул прутья, сорвал перегородку и, скрежеща, покатился дальше, ломая переборки, сбивая бочки, выбивая из дерева щепу размером с ладонь. Его самого швырнуло на бок. В ушах зазвенело. Мир на миг стал белым. Когда зрение вернулось, он понял — прутья клетки перекошены, одна сторона распахнута. Он был свободен. Свободен — среди грохота и смерти. Выбравшись наружу, карабкаясь через обломки он выглянул через пролом в борту: не далее чем в пятистах метрах мелькнула мачта чужого корабля — чёрный флаг с “Весёлым Роджером" и знакомые очертания корпуса шхуны. Это был “Морской призрак” под командованием капитан Хокка. Сердце Олега ударило сильнее пушек. Его не продадут в Картахене, как скот. Он не сгниёт в цепях. Спасение было рядом — в дыму, в огне, в крови. Сейчас пиратский корабль был для него милее всех на свете. Корабли стремительно сближались. Теперь выстрелы становились всё опаснее — ядра прошивали оба корпуса насквозь, калеча своих и чужих. Дистанция сокращалась. Через считанные минуты артиллерия станет бесполезной — и начнётся то, чего все ждали и боялись. Абордаж. Олег стоял у крышки трюма, сжимая в руках найденную металлическую скрепу — тяжёлую, заострённую с обеих сторон. Простая железка, но в умелых руках — оружие. Он слышал, как над головой топот ног, ружейные выстрелы, крики раненых, хрипы умирающих, кто-то матерился используя испанские выражения, а кто-то громко молился на латыне. Дерево трещало — такелаж рвался, реи ломались под ударами ядер. И вот — глухой скрежет. Абордажные крюки впились в борт торговца. Канаты натянулись. Два корпуса сцепились, как звери, вцепившиеся друг в друга зубами. Люк с шумом распахнулся. Кто-то спешно побежал вниз по лестнице — тяжёлые шаги, звон металла, хриплое дыхание. Олег стоял под самой лестницей, скрытый тенью. Когда ноги спускавшегося оказались в пределах досягаемости, он резко вскинул скрепу, зацепил за щиколотки и рванул. Матрос взвыл, потерял равновесие и полетел вниз, ломая плечом ступени. Тело с глухим стуком ударилось о настил. Голова дёрнулась под неестественным углом и он затих. Олег не колебался. Он вытащил из-за пояса убитого пистоль — тяжёлый, кремниевый, уже взведённый. Саблю — короткую, с широким лезвием, заточенную до матового блеска. Кровь с виска убитого стекала на доски и смешивалась с морской водой какая то и дело начала захлёстывать внутрь через разлом в стене, пенясь под ногами. Теперь он был вооружён. Осторожно выбрался на палубу и оказался в самом сердце резни. Дым висел густыми клубами. Сквозь него мелькали фигуры — крики, выстрелы, звон клинков. Пираты врывались через борт, стреляя почти в упор, рубя саблями и насаживая на длинные пики пытающихся сопротивляться купцов. Испанцы понимая отчаянность своего положения, словно крысы загнанные в угол — дрались не моля о пощаде, ибо пощады никто им бы всё равно не дал, поэтому оставалось только либо с честью умереть, либо попытаться выжить. Слева один из пиратов, молодой, с повязкой на голове, получил удар абордажной секирой в плечо. Лезвие вошло глубоко, разрубив ключицу. Он упал на колени, всё ещё пытаясь достать противника изогнутым кинжалом, пока второй удар не раскроил ему череп. Справа торговый боцман, огромный как шкаф, бился длинной шпагой, удерживая троих. Он сумел проткнуть одного — клинок вошёл под рёбра и вышел со спины — но в тот же миг, другой пират вонзил ему в бок нож с широким лезвием. Третий выстрелил в упор из пистоля. Дым и кровь окутали их всех. Олег шагнул вперёд. Первый противник — матрос торговца, обезумевший от страха — замахнулся на него саблей. Олег не стал парировать изящно — он ударил прямолинейно, жёстко, как учили его когда-то на тренировках. Их клинки скрестились, искры посыпались. Олег изловчившись ударил того коленом в живот, заставив согнуться, и всадил лезвие под ключицу. Тело обмякло и застыло в позе эмбриона. Он выдернул саблю и почти сразу почувствовал, как что-то рвёт рукав — пуля, выпущенная с нескольких шагов, прошла по касательной, оставив жгучую борозду на коже. Где-то впереди раздался голос, перекрывающий хаос — резкий, властный— это был голос капитана Хокка. “Морской призрак” окончательно прижался к борту брига. Пираты, пользуясь преимуществом манёвренности и неожиданности, уже захватывали корму. Торговцы отступали к мачтам, к рубке, к последнему клочку палубы. Кровь текла по доскам, смешиваясь с водой, образуя скользкую, липкую кашу. Если кто-то в пылу сражения поскользнувшись, падал — на него тут же обрушивался удар. Это не было красивым поединком из легенд. Это была бойня—грязная, короткая, звериная. Олег перешагнул через тело, почувствовал, как сапог скользит по чему-то мягкому. Он не смотрел вниз, в его голове звучала только одна мысль: “Я жив. У меня снова есть шанс жить дальше”. И когда очередной торговец с искажённым лицом бросился на него, Олег встретил его не со страхом — а холодной решимостью человека, который теперь знает себе цену и больше не собирается становиться ничьим товаром. Палуба дрожала под ногами, будто сам корабль корчился в муках. Рукопашная развернулась у грот-мачты, у трапа к квартердеку, возле разбитого фальшборта, где абордажные крюки ещё скрежетали о доски. Испанцы не были трусами. Они дрались с той яростью, какая рождается у людей, защищающих не только груз, но и честь флага. Купцы, матросы, даже юнги — многие выхватив шпаги, короткие тесаки, морские пики отбивались от наседающих пиратов. Несколько солдат охраны, судя по синим камзолам и строевой выправке, держали строй у кормы, стреляя из кремневых мушкетов почти в упор, а затем переходя на штыковые атаки. Один из них — высокий андалузец с чёрной бородой — вёл бой с двумя пиратами сразу. Его шпага работала чисто, по-учебному: выпад — укол — отход. Он держал дистанцию, не давая сблизиться. Лезвие мелькало, как серебряная молния. Один из пиратов схватился за горло — тонкая красная струйка вырвалась меж пальцев. Второй попытался нанести удар сверху, но испанец ушёл в сторону, провернул кисть — и острие вошло под рёбра противника. Его всё же задавили — третий, обойдя сбоку, всадил тонкий стилет в поясницу и добавил перерезав горло. В другом конце палубы трое торговцев окружили старого пирата с седыми космами. Тот держал в одной руке абордажную саблю, в другой — короткий пистоль. Он выстрелил, но рука дёрнулась и пуля лишь обожгла лицо одному. Отбросив разряженное оружие, он пошёл вперёд, рубя широко, по-мясницки, не заботясь о защите. Ему распороли бок, но он будто не заметил — только оскалился, захрипел и продолжал сражаться пока его не пронзили сразу два клинка. Олег видел всё это фрагментами — как через рваную ткань дыма. Он избегал чистых поединков. Не потому что боялся — просто понимал: в честной дуэли со шпагой против опытных в фехтование испанцев ему не совладать. Поэтому он делал всё иначе. Когда один из пиратов оказался прижат к фок-мачте, защищаясь от яростного натиска двух матросов, Олег возник сбоку, будто из дыма. Он не кричал, не предупреждал. Его сабля вошла первому под лопатку — короткий, точный укол. Второму он рассёк бедро и, пока тот оседал, добил резким движением снизу вверх, разрубив тому позвоночник.

Он не задерживался. Снова растворяясь в хаосе. Его заметили.

— Это Оле! — крикнул кто-то из пиратов.

Удивляться и радоваться было некогда. Сам факт, что он бился против испанцев, говорил больше любых слов. Его кровь смешивалась с их кровью на этих досках. Капитан Хокк тоже увидел его — на миг их взгляды встретились сквозь дым. В глазах капитана мелькнула искра: удивление… и тут же сменившие его удовлетворение. Как будто нечто давно задуманное наконец стало на своё место. Но битва затягивалась. Многие пираты лежали мёртвыми — с раздробленными грудными клетками после картечи, с оторванными руками, с пустыми взглядами. При первом сближении бриг дал страшный залп в упор. Десятки тел рухнули ещё до того, как абордажные крюки впились в борт. Это замедлило захват. Испанцев всё ещё было больше. Они отступали медленно, прикрывая друг друга. Несколько раз пираты пытались прорваться к корме — и откатывались назад, оставляя раненых. Но у корсаров было другое преимущество. Они были закалены в боях. Для них подобная схватка — обычное ремесло. Они умели драться с пробитым плечом, с рассечённым лбом, с пулей в бедре. Бешеное упрямство, отчаянная храбрость, животное нежелание умирать — всё это медленно перемалывало строй торговцев. Испанцы дрогнули. Сначала — один шаг назад. Потом — два. Потом — беспорядочное отступление к корме, к последнему клочку палубы. Когда их осталось не больше десятка — израненных, обессиленных — они опустили оружие, встали на колени и подняли руки вверх.

— ¡Misericordia! (Пощады!)— кричали они. — Piedad!( Благочестие!)

Не все сдались. Капитан торговца — Эстебан де Альварадо — бился до конца. Он стоял уже на одном колене, вторая нога была повреждена, кровь пропитала его камзол. Левая рука висела плетью — перебита. Но правая всё ещё держала шпагу. Он наносил уколы, яростные, точные. Его лицо было искажено болью и яростью.

— ¡Malditos herejes! ( Проклятые еретики!)— хрипел он. — ¡Que el cielo os condene!( Пусть небеса покарают вас!)

Его шпага ещё дважды нашла цель. Один пират упал с проколотым горлом. Другой схватился за живот. Только когда на него обрушилось сразу несколько клинков — спереди, сбоку, сверху — он, наконец, рухнул. Заколотый. Зарубленный. Всё ещё сжимая эфес своей шпаги и не переставая слать проклятия в их сторону едва слышимым голосом. После этого сопротивление сломалось окончательно. Олег, забрызганный своей и чужой кровью, бродил по палубе как пьяный. В ушах стоял звон. Мир казался нереальным — словно он смотрел на всё через мутное стекло. Тела лежали повсюду. Раненые стонали и кричали от боли. Кто-то звал мать, кто-то просил священника, а кто-то просто тихо молился ожидая своего конца. Выжившие пираты уже переходили к другому ремеслу — грабежу. Они срывали с мёртвых купцов перстни и золотые украшения, вытаскивали кошели, обыскивали каюты. В трюме вскрывали ящики: сахар, индиго, тюки шёлка, бочки с вином, сундуки с серебром. Смех, ругань, восторженные крики. Добыча в этот раз была очень солидной и с лихвой перекрывала все их потери. С пленными не захотели возиться. Если б добыча была не такой богатой их бы возможно оставили в живых, чтобы потом получить выкуп, но сейчас после такого кровопролитного боя, отношение к ним было куда менее милосердным, поэтому им быстро перерезали горло и бросили за борт, как ненужные вещи. Это была эпоха, где милосердие измерялось выгодой или местью.

— Где капитан? — Спросил Олег у коренастого пирата по имени Хэмфри.

— Точно не знаю, я слышал его задело картечью. По моему его снесли в трюм “Морского призрака”, лекарь пытается его залатать, но по моему он не выживет. Олега словно обожгло изнутри огнём. Он перебрался обратно на шхуну, спустился в капитанскую каюту, там на своей койке лежал Хокк. Его лицо было серым и бледным. Глаза затуманены. Камзол разрезан. У него была пробита брюшина — кровавые тряпки уже не удерживали кровь и она стекала на пол. Возле него колдовал судовой врач пытаясь остановить кровотечение. Олег остановился на пороге. Капитан медленно повернул голову к нему и — улыбнулся. Слабо, но тепло.

— Я знал… — прохрипел он. — Знал, что ты не пропадёшь там…

Он протянул руку. Олег сжал её — крепко, как только мог.

— Вы потеряли много крови… — глухо сказал он. —Не разговаривайте, вам надо беречь силы.

— Теряют… когда есть что терять, — усмехнулся Хокк. — А я своё уже прожил.

Он посмотрел на Олега внимательнее.

— Я взял тебя… желторотым птенцом. Ты не умел стоять на ногах… боялся собственной тени…— Он кашлянул и на губах выступила кровавая пена. — А сегодня… я видел тебя. Ты бился не хуже старых морских волков. Почти не отличишь от настоящего джентльмена удачи.

Олег молчал. Горло сжало.

— Я умираю, парень, — Хокк говорил спокойно, будто о погоде. Но я ни о чём не жалею. Я прожил эту жизнь так, как хотелось, а теперь и мой черёд отправится в гости к морскому дьяволу. — Джо, перестань тратить на меня лечебные снадобья, это уже мне не поможет, скажи ребятам пусть вынесут меня на палубу, когда погрузят весь товар с торговца и мы будем в открытом море, хочу напоследок вдохнуть чистого, морского воздуха и пусть все соберутся, мне надо им что-то сказать…— Он закрыл глаза в бессилии. Лекарю таки удалось остановить кровь, он приложил к ране какие-то примочки и замотал чистыми тряпками какие тут же напитались кровью. Его вынесли на закате, когда “Морской призрак" несмотря на свои многочисленные повреждения довольно бодро шёл под парусами зарываясь в волны. Дул свежий Норд-Ост. Капитан лежал на импровизированных носилках. Вся команда — израненная, закопченная, в крови — собралась вокруг. Ветер трепал чёрный флаг. Хокк приподнялся, опираясь на локти.

— Джентльмены… — начал он хрипло. — Сегодня вы сделали то, за что нас будут проклинать в портах… и бояться в морях.-- Слабый смешок прошёл по рядам.— Мы потеряли многих наших братьев, но взяли жирный приз. И доказали — "Морской призрак жив и дальше будет грозой в этих морях.--Он перевёл дыхание. — Капитан… не вечен. Море забирает всех. Пришло время и мне отправиться на покой, испанская картечь сидит у меня в кишках и грызёт точно червь изнутри. Вам же…предстоит выбрать нового капитана путём голосования, как того велит кодекс.

Тишина стала тяжёлой.

— Я не приказываю. Я предлагаю. Среди вас есть старые морские псы… и есть один, кто за короткий срок прошёл путь длиннее многих.--Его взгляд нашёл Олега. — Он чужой по крови… но свой по выбору. Сегодня он показал, на чьей стороне его сердце. Он не прятался, он дрался наравне со всеми, а значит заслужил участвование в голосование, но я ещё раз скажу: этот парень достоин, чтобы стать вашим новым капитаном. У него мало опыта, но есть молодой запал, он не из наших краёв и знает о мире больше чем, кто либо из вас.

Несколько голов повернулись к Олегу. Шёпот прокатился по палубе.

— Решайте сами… — выдохнул Хокк. — И помните: капитан — это не тот, кто громче орёт, а тот, за кем идут в огонь и в воду.

Его голова бессильно опустилась, потом тело изогнулось дугой, лицо исказила страшная гримаса и он закричал:

— Дьявол, я иду к тебе!— Потом упал и больше не двигался. Солнце касалось горизонта, его тело завернули в новую парусину, один из пиратов немного знающий богослужение прочитал над ним отходную молитву и его тело с привязанным к ногам ядром скользнуло в чёрную бездну моря. А над палубой, пропитанной кровью и солью, завис момент, в котором судьба снова делала свой вираж в судьбе Олега.

Глава 18

Глава 18. Баланс на канате.

Ночь опустилась на море быстро, словно кто-то накрыл мир тяжёлым чёрным плащом. Только что над волнами скользнуло тело капитана Хокка, и чёрная глубина приняла его без всплеска — лишь короткие круги пошли по воде. Пираты молчали. Ветер трепал снасти. Скрипели блоки. Где-то в темноте плескалась вода о борт. Никто в этот вечер не шутил, никто не пил ром. Даже самые отчаянные морские волки стояли тихо, словно ощущая: вместе с Хокком ушло, что-то большее. Но море не терпит пустоты. Корабль без капитана — всё равно что остро отточенный нож без руки мастера, а крепкое судно обречено на дрейф. И потому спустя какое-то время боцман Хэмфри первым нарушил молчание.

— Ну что, джентльмены… — хрипло сказал он, сплёвывая за борт кровь, смешанную с табачной жвачкой. — Кодекс есть кодекс, а он гласит, что нам нужен новый капитан.

Олег уже потом, много времени спустя узнал о неписанных правилах, так называемого кодекса среди братства пиратов. И одно из них касалось избрания нового капитана среди членов команды. Каждый из них имел право голоса. Но голос весил по-разному. Старые корсары — особенно те, кто участвовал в десятках абордажей — пользовались куда большим влиянием, чем новички. И всё же формально слово имел каждый. Обычно кандидатура выдвигалась одна-две, но чаще всего капитаном становился:

— боцман

— квартирмейстер

— старший канонир

— или самый авторитетный морской волк на борту. Тот, кто умел держать курс. Кто разбирался в ветрах. Кто мог провести корабль через шторм или через рифы. И главное — тот, кого боялись и уважали. Хэмфри обвёл всех тяжёлым взглядом.

— Предлагайте.

Первым выступил рыжебородый шотландец Макриди.

— Я говорю за Хэмфри, — заявил он. — Старый пёс знает море лучше любого из нас.—Несколько человек кивнули в знак одобрения. Но тут вмешался худой как жердь пират по прозвищу Скворец.

— Хэмфри хорош, когда нужно ломать кости… — сказал он. — Но капитан должен думать, поэтому я говорю за Диего.

Все посмотрели на смуглого испанца по имени Диего Морено. Он был когда-то штурманом торгового судна, но после переметнувшийся к пиратам три года назад. В числе его умений было—читать карты, держать курс по компасу и звёздам. То, что нужно для полноценного капитана. Кто-то ещё назвал имя канонира Бартоло, считая что именно благодаря его умению наводить и стрелять из пушек, команда обязана своими победами и добычей. Начались споры. Голоса перекрывали друг друга, каждый пытался перекричать другого, приводя свои доводы почему его кандидат лучше. Для непривычного к жизни пиратов человека казалось они сейчас схватятся за ножи и прав будет тот, кто первым нанесёт смертельный удар, но на деле споры на повышенных тонах были привычным делом и редко переходили в драку, если это конечно не касалось дележа добычи или чего-то личного.

— Диего!

— Нет, Хэмфри!

— Бартоло знает море!

— Да он пьян половину времени!

Олег стоял в стороне, просто глядя на ещё один кусок истории какой разворачивался перед его глазами. Он даже не думал, что его кандидатуру, кто-то выдвинет и уж тем более обсуждать всерьёз. Но Хокк предложил это на смертном одре, а слова умирающего иногда звучат сильнее приказов.

— А что насчёт мальчишки? — вдруг крикнул кто-то. Головы повернулись к стоящему соляным столбом Олегу, ощутив как внутри всё холодеет.

— Того самого, — продолжил голос. — Которого Хокк хотел видеть капитаном.

— Да он же зелёный! — заржал Макриди.

— Он даже карту читать не умеет. Как он будет вести корабль?

— И компас, небось, держит вверх ногами!—Раздался грубый смех.

Но вдруг заговорил старый пират с седыми космами — тот самый канонир Бартоло какого выдвигали в капитаны. Он пережил десятки абордажей, пользовался уважением у всей команды и его слово имело весомый вес в спорах.

— Я, вот что скажу… — медленно произнёс он. — Сегодня этот парень дрался как дьявол. Да, он молод и неопытен, но кто из нас не был таким, как он в начале? Он выжил в проклятом месте, когда самостоятельно решил поплыть на лодке в место, где морской дьявол топит корабли и забирает к себе матросов. Даже испанцы, будь они трижды прокляты не смогли сломить его, когда он сидел у них в клетке. И он не стал ждать милости, а воспользовался моментом, чтобы помочь нам захватить их судно, убив многих из них спася жизни многих из нас.

— Это верно, — кивнул Хэмфри.— Бартоло дело говорит.

— Он спас мне шкуру у фок-мачты, — сказал кто-то.

— И мне тоже.

Смех немного стих. Но, как часто бывает истинная причина предложения Олега на пост капитана оказалась куда более грязной. Скворец снова подал голос:

— А знаете что… давайте выберем его.

— Чего?

— Да! Пусть будет капитаном!

— И что потом?

— А потом посмотрим, как он поведёт корабль! — захохотал Скворец. — Будет весело.

Это была старая пиратская шутка. Иногда команда выбирала капитаном заведомо слабого человека — чтобы посмеяться, а когда надоест — снять его… или просто выбросить за борт. Но были и те, кто думал иначе.

Хэмфри нахмурился.

— Шутки шутками… но Хокк доверял ему.

Старый Бартоло сплюнул.

— А ещё парень не из наших банд. Значит, никому не обязан. Может держать баланс, а это иногда намного важнее, потому что если капитан слишком будет связан с одной группой — начинается резня и разногласия внутри всей команды.

Олег слушал всё это и чувствовал себя человеком, на которого бросают монету, решая его судьбу. Наконец Хэмфри поднял руку призывая к тишине.

— Голосуем.

Это происходило просто. Каждый по очереди называл имя.

— Хэмфри.

— Диего.

— Бартоло.

— Оле.

— Оле.

— Диего.

— Оле…

Олег слушал как во сне. И когда очередь дошла до него, он сказал:

— Диего Морено.

Это было честно. Он действительно считал, что именно Диего должен стать капитаном. Тот умел вести корабль, а в данном случае это было не мало. Но подсчёт голосов дал неожиданный результат. Хэмфри медленно провёл ладонью по бороде.

— Ну что ж… выходит так.—Он посмотрел на Олега. — Капитан — Оле.

Сначала наступила тишина. Потом несколько пиратов заржали в голос. Кто-то хлопнул его по плечу.

— Ну что, капитан?! Теперь ты хозяин!— Проложи нам путь к богатству и удаче.

Олег стоял как оглушённый, словно его только что вытолкнули на край скалы. Какой с него мог быть капитан? Человек из 21 века, привыкший к разгульной и весёлой жизни, волей каких-то немыслимых стечений обстоятельств оказавшийся в чужом веке, в чужом времени, перенёсший кучу испытаний, какие едва не стоили ему жизни и вот теперь словно глупая шутка его избрали капитаном пиратской шхуны. Человека, какой не знал ни навигации, ни направления ветров, ни подводных течений, даже карту толком читать не умел. “Боже…— мелькнуло у него в голове.—У тебя очень странное чувство юмора”. Через час он уже сидел в капитанской каюте. В той самой, где нередко проводил беседы с капитаном Хокком. На столе лежали карты Карибского моря. Компас медленно покачивался на подвесе. Пахло ромом, табаком и морской солью. Это была каюта человека, который ещё вечером командовал всей этой шайкой, а теперь стал кормом для рыб, а его каюта теперь принадлежала ему, Олегу. Он провёл рукой по картам и ухватился руками за голову, если он сейчас покажет слабость, его убьют. Возможно не сразу, но убьют. Нужно было действовать, что-то придумать, чтобы выйти из этой патовой ситуации. И первое решение пришло неожиданно быстро. Он вышел на палубу с картой в руках стараясь выглядеть сосредоточенным и серьёзным, как и полагается капитану судна. Пираты ждали, держа в руках зажжённые смоляные факелы, чтобы разогнать тьму. Некоторые откровенно ухмылялись, ожидая его первого провала.

— Ну что, капитан? — спросил Скворец. — Куда поведём наш корабль?

Олег посмотрел на них спокойно и сказал:

— Капитаном я стал. Но штурманом — нет.

Пираты переглянулись.

— Диего Морено.

Испанец поднял голову.

— Отныне ты — штурман “Морского призрака”. Без твоего слова ни один курс не будет взят. —Это был первый ход. Сразу снять главный страх команды про неизвестность их пути дальше. Корабль теперь не будет слепым, а ему не придётся расписываться в своей бездарности.

Потом продолжил:

— Хэмфри остаётся боцманом и отвечает за дисциплину.—Хэмфри ухмыльнулся.

— Бартоло — остаётся главным канониром.—Старик кивнул.

Теперь у него была команда офицеров. Он понимал одну простую вещь: если ты не умеешь управлять кораблём — начни управлять людьми. Пираты постепенно перестали улыбаться. В словах Олега появилась твёрдость.

— Теперь слушайте курс.—Он ткнул пальцем в карту. — Мы идём в Порт-Ройал.

При упоминании этого города пираты сразу оживились. Порт-Ройал на Ямайке был тогда настоящей столицей пиратского мира. Там можно было:

— продать награбленное

— починить корабль

— набрать новых людей

— и утонуть в роме на месяц.

— У нас пробитый борт и половина команды в могиле, — сказал Олег. — Если останемся в море — нас сожрёт первый же испанский фрегат, поэтому мой первый приказ— идём полным ходом в Порт-Ройал.

Хэмфри усмехнулся.

— А мальчишка умеет думать.

Диего медленно кивнул в знак согласия.

— До Порт-Ройала четыре дня при хорошем ветре.

Олег посмотрел на море—тёмное, бесконечное и немного пугающее. Теперь оно было его.

— Тогда ставьте курс, — сказал он.

Диего кивнул, не тратя слов, и ушёл к нактоузу. Через несколько минут шхуна "Морской призрак" легла на новый курс, паруса хлопнули, ловя попутный пассат. Олег остался на юте, вцепившись в поручни так, что побелели костяшки. Ветер хлестал по лицу солёными брызгами, и в груди колотилось: "Четыре дня. Четыре чёртовых дня, и если я облажаюсь хотя бы раз — мне может прийти конец". Он не спал почти всю первую ночь. Лежал в капитанской каюте, уставившись в потемневшие балки потолка, слушая, как скрипит дерево и плещется вода в трюме попадая из пробоины в борту. Каждые полчаса вставал, выходил на палубу, делал вид, что проверяет что-то важное, а самом деле ему просто надо было собраться с мыслями и унять дрожь в теле. В этом деле хорошо помог ром из капитанских запасов, несколько глотков и он почувствовал себя намного увереннее, а ещё через пару совсем хорошо, на душе стало спокойно и он даже позволил себе немного поспать. Но утром первого дня, едва солнце позолотило горизонт он уже был на мостике решив, что негоже капитану вставать позже своей команды. Обошёл весь корабль стараясь запомнить, где что лежит, в каком состоянии. Пытался вспомнить, что обычно делал и как себя вёл капитан Хокк при жизни. После этого он спустился на бак, где матросы собирались обычно на завтрак— состоявший из солёной говядины, сухарей, разбавленным водой ромом. Сел во главе стола, как полагается капитану и ждал пока вся команда соберётся. Заспанные матросы едва сдерживая смешки и остроты в его адрес рассаживались вокруг, пока юнга с коком накладывали им еду по тарелкам. Свою порцию ел молча, без аппетита, хотя и не с таким отвращением, как в первые дни в море, его организм уже смирился и солонину он ел наравне со всеми не кривясь. После завтрака подошёл к группе у фок-мачты, где сидел Макриди и жевал табак.

— Макриди, — сказал Олег громко так, чтобы услышали рядом работающие матросы. — Вчера ночью слышал, как кто-то матерился на баке. Кто дежурил?

Рыжебородый шотландец поднял взгляд и небрежно сплюнул.

— Я дежурил… капитан, сэр. А что?

— Ничего. Просто, если кто-то матерится так громко — значит, ему или больно, или скучно. Если больно — пусть идёт к нашему врачу Джо, а если скучно — скажи, чтобы пел.

Несколько человек хмыкнули. Макриди оскалился.

— Это Ваш приказ, капитан?

— Не приказ. Предложение и предупреждение, если ночью опять буду слышать мат вместо песни — спрошу первого с тебя, а боцман проследит, чтобы мои слова доходчиво дошли каждому в его высокочтимые уши.

Хэмфри, стоявший неподалёку, одобрительно крякнул, распуская в руке свою плеть для наказаний.

Олег вышел на середину палубы.

— Хэмфри.

Боцман обернулся.

— Да, капитан.

— Собери людей.

Через несколько минут команда стояла на палубе — человек двадцать— остальные лежали ранеными или работали у снастей. Олег медленно прошёлся перед ними, заложив руки за спину. В прежней его жизни эти лица пиратов вызвали бы у него оторопь, настолько они походили на сбежавших уголовников для каких убить человека всё равно, что убить муху. У некоторых на лицах и теле были видны свежие и заросшие шрамы полученные в битвах. У многих были повреждены или выбиты зубы, руки напоминали высушенные и выдубленные солнцем, и морем обрубки с вздувшимися венами. Олегу казалось, что они могут просто убить за косой взгляд в их сторону или неверно сказанное слово, поэтому прежде чем начать говорить, постарался тщательно подобрать слова:

— Я не моряк, — сказал он спокойно, обращаясь к ним. Пираты переглянулись,

кто-то хмыкнул. — Я не умею читать ветер, — продолжил Олег. — И не знаю половины того, что знает любой из вас.

Скворец уже открыл было рот для насмешки… но Олег продолжил: — Но я знаю другое. Я знаю, что корабль гибнет не из-за ветра. Он гибнет, когда люди на нём начинают грызть друг другу глотки по любому поводу.

На палубе повисла тишина.

— Поэтому у меня правила будут простые.

Он загнул палец.

— Первое — делёж добычи будет осуществляться в соответствии с кодексом, за этим насколько я понимаю должен был следить квартирмейстер Грэм Линдси, но он пал честью храбрых в бою с испанцем и поэтому его функции временно будет исполнять боцман Хэмфри.

— Второе, — если кто-то из вас без причины оголит нож на палубе, он будет повешен. Я не потерплю разборок и драк на судне пока мы не прибудем в порт-Ройал, это также касается и пьянства в неурочное время. Мне нужна трезвая команда, если внезапно мы столкнёмся с испанским галеоном.— Это прозвучало спокойно, без крика. Но люди почувствовали — он сказал серьёзно. — Третье,— если кто-то думает, что выбор капитана был шуткой… можете попробовать снять меня. —Он обвёл их долгим взглядом.— Но тогда командовать будете сами. И если нас перехватят испанцы — я первым прыгну в шлюпку.

Молчание длилось несколько секунд. Потом старый Бартоло усмехнулся.

— Чёрт возьми… а мне начинает нравится этот капитан.

Кто-то засмеялся. Напряжение немного спало. В дальнейшем Олег быстро понял одну вещь — капитан на пиратском корабле не сидит в каюте, он должен быть везде, особенно, если хочет как можно скорее вникнуть в суть своей новой должности. Теперь при обходе он смотрел, как работают с парусами, как держат курс, как заряжают пушки. Он не вмешивался, только не редко задавал вопросы.

— Почему этот канат идёт через блок?

Матрос ответил:

— Чтобы снять нагрузку с реи.

— А если порвётся?

— Тогда нас к чёрту перевернёт.

Олег кивнул. Он слушал. Запоминал. Второй день прошёл в рутине. Заглядывал в кубрик, где раненые стонали от жара, разговаривал и подбадривал тех, кто был в состоянии говорить, справлялся у врача нужны ли ему люди в помощь? К вечеру второго дня ветер усилился. Шхуна неслась под всеми парусами. Олег стоял у штурвала рядом с Диего. Испанец молчал долго, потом сказал негромко:

— Ты не знаешь звёзд. Не знаешь, как читать лаг, но ты пытаешься учиться и не ставишь себя выше остальных. Это уже кое-что.

— А ты знаешь и то, и другое, — ответил Олег. — Поэтому ты штурман, а я... стараюсь не дать нам всем утонуть по глупости.

Диего хмыкнул — почти по-дружески.

Третий день принёс мелкую пакость: порвался грот. Хэмфри с руганью полез его чинить. Олег спустился вниз, желая помочь ему, взял длинную, толстую изогнутую корабельную иглу и парусину — руки дрожали, он никогда в жизни не штопал паруса, но сел рядом и начал, как мог. Через полчаса пальцы были в крови от иглы, но он не бросил, а продолжал старательно делать стежки грубой ниткой. Пираты переглядывались. Скворец, проходя мимо, буркнул:

— Капитан, который сам иглу держит... Это что-то новенькое.

— Лучше новенькое, чем мёртвое, — огрызнулся Олег.

К вечеру третьего дня он собрал офицеров в каюте. Диего, Хэмфри, Бартоло. Разложил карту.

— Сколько до Порт-Ройала?

— Завтра будем к полудню, если ветер не переменится, — ответил Диего.

— Что ждёт нас там? — спросил Олег прямо.

Хэмфри почесал бороду.

— Губернатор — сэр Томас Модифорд, держит руку на пульсе, поэтому швартуемся у королевских причалов — платим пошлину, показываешь, что ты с добычей. Потом — на Чёртову улицу, там продашь всё, что награбил. Модифорд порядок любит, когда ему выгодно, поэтому надо, чтобы не было никаких историй.

Олег кивнул.

— Значит, никаких драк на берегу без моего слова. И ром — только после того, как корабль будет в порядке.

Бартоло усмехнулся:

— А ты, капитан, сам-то выпьешь?

— Выпью. Но не раньше, чем увижу, что вы все живы и корабль будет на плаву.

Четвёртый день принёс попутный ветер, сильный и ровный. "Морской Призрак" летел, как на крыльях. К полудню на горизонте показалась низкая зелёная полоса — Ямайка. Ещё час — и выросли очертания Порт-Ройала: песчаная коса, утыканная мачтами, как иголками. Город выглядел так, будто кто-то высыпал на берег кучу разноцветных ящиков, досок и парусины. Деревянные дома в два-три этажа, многие с балконами, нависающими над узкими улочками. Между ними — кирпичные склады, таверны с выцветшими вывесками: "Зелёный попугай", "Весёлый висельник", "Королева Анна". Над всем этим — запах смолы, жареного мяса, рома, пота и нечистот. В воздухе висел гомон: крики торговцев, ругань матросов, визг женщин, лай собак. При подходе к гавани Олег почувствовал, как желудок сжимается. Он стоял на юте, ветер трепал рубаху, солёные брызги летели в лицо.

— Сигнал! — крикнул он. — Поднимаем английский флаг. И наш вымпел. Диего — правь к причалу у форта. Хэмфри — команду на швартовку. Без суеты, ребята.

Шхуна вошла в гавань под малыми парусами. На берегу уже толпились зеваки: матросы в рваных рубахах, негры-носильщики, размалёванные проститутки в ярких платьях, купцы в потрёпанных камзолах. Кто-то узнал "Призрак", кто-то закричал: "Хокк вернулся!" — но тут же осёкся, увидев нового капитана на юте. Швартовка прошла по-пиратски: без лишней красоты, но чётко. Бросили концы, зацепили кнехты. Хэмфри орал на матросов, те матерились в ответ, но работали слаженно. Олег спустился на причал последним. Ноги дрожали, находится на твёрдой поверхности было непривычно после стольких дней в море. К ним уже шёл человек в красном камзоле, с позолотой и напудренном парике — чиновник порта. За ним двое солдат в красных мундирах.

— Назовись, капитан, — потребовал чиновник, щурясь на солнце.

— Оле Блэквуд. Капитан "Морского призрака". Прибыли для ремонта и продажи груза.— Ещё до захода в порт Диего рассказал ему о правилах регистрации и указал, что раз он теперь капитан, то должен иметь звучное прозвище к своему имени и предложил называться ему теперь отныне Blackwood— что в переводе означало “Чёрный лес” или “Тёмный лес”, намекая на тёмное появление из ниоткуда Олега на палубе “Морского призрака".

Чиновник записал в книгу.

— Пошлина — десять процентов от объявленной стоимости, вашей добычи. Губернатор Томас Модифорд требует, чтобы все суда регистрировались. Никаких беспорядков в городе. И... — он понизил голос, — если у вас есть что-то интересное для его превосходительства — он будет рад.

Олег кивнул.

— Да, мы знаем законы и обязательно будем придерживаться их.

Чиновник ушёл. Пираты начали выгружать ящики. Олег стоял на причале, вдыхая запахи города: жжёный сахар, дёготь, дешёвые духи, гниющие фрукты. Вокруг бурлила жизнь — кто-то уже тащил матроса в таверну, кто-то торговался за негритянку, кто-то дрался из-за костей.

Он повернулся к команде.

— Два часа на разгрузку. Потом — отдых. Боцман, решите вопрос с пошлиной и отправьте губернатору то что посчитаете нужным, вы в этом понимаете больше меня. После, разделим вырученное от продажи товара между всеми. Ясно?

— Ясно, капитан, — отозвалось несколько голосов. В них уже не было насмешки. Только усталость и что-то похожее на уважение. Олег смотрел на Порт-Ройал — на этот хаос из дерева, парусины и греха — и думал: " Невероятно! Я сумел привести этот корабль в целости и сохранности в порт, не потерять ни одного человека и выжил сам".

А внутри его всё равно трясло, сказывалось нервное напряжение последних дней.

Глава 19

Глава 19. Блеск и нищета порт-Ройала.

Утро в Порт-Ройале пахло так, будто сам дьявол решил открыть лавку специй и рома прямо на пирсе. Жареные бананы, копчёная рыба, дешёвый табак и пот сотен немытых тел смешивались в густой, липкий туман, который висел над Чёртовой улицей — главной артерией пиратского рая. Олег стоял на причале, щурясь от яркого ямайского солнца, и смотрел, как его люди выносят на берег ящики, сундуки, выкатывают бочки. Награбленное с испанского галеона было не самым богатым уловом в истории Карибов, но и не жалким: серебряные, десяток золотых слитков, рулоны китайского шёлка, бочки с малагой, табаком, вином. Сундуки с пряностями и пара шкатулок с драгоценными камнями. Продажа началась практически сразу и без церемоний. Хэмфри, как временный квартирмейстер, повёл команду в конец улицы, где под навесами из пальмовых листьев сидели купцы — толстые голландцы, хитрые евреи-португальцы и пара англичан в потрёпанных париках. Торговались громко, с руганью и плевками. Один голландец, по имени Ван дер Хоув, сразу ухватил рулоны шёлка, потёр их пальцами и заявил:

— Даю двадцать пять реалов за ярд, и ни фартингом больше!

Хэмфри сплюнул ему под ноги:

— Сорок, жирная свинья, или мы пойдём к еврею Абрахаму.

Через полчаса сошлись на тридцати двух. Серебро и золото ушло за восемьдесят процентов от реальной цены — купцы знали, что пираты не будут тащить товар обратно на борт, поэтому и торговались. К полудню весь груз был продан. Общая выручка, после того как Хэмфри пересчитал монеты в кожаном мешке, составила две тысячи триста английских фунтов. Не состояние, но и не нищета. Пошлина была делом святым. Чиновник порта, тот самый в красном камзоле, уже ждал у форта. Десять процентов — двести тридцать фунтов — ушли в королевскую казну сразу, золотыми эскудо и серебряными реалами. Но губернатор сэр Томас Модифорд, как всякий умный правитель, требовал “подарка”. Хэмфри знал ритуал. Из остатков добычи выбрали самое ценное: небольшой сундук с искусно сделанными фигурками из золота внутри, двумя десятками изумрудов из Новой Испании и бутылкой настоящего французского бренди, которую испанцы везли для своего вице-короля. Всё это упаковали в чистый холст, перевязали красной лентой и отправили с двумя матросами в резиденцию губернатора на холме. Подарок был не слишком щедрым, но и не скупым — ровно такой, чтобы Модифорд закрыл глаза на “Морского призрака” и не стал задавать вопросов, откуда именно взялся груз. К вечеру, когда солнце уже висело низко над заливом и окрашивало воду в цвет расплавленного золота, вся команда собралась в таверне “Весёлый висельник”. Это было трёхэтажное деревянное здание на углу Чёртовой и Королевской улиц, с вывеской, где висел нарисованный скелет в треуголке и с кружкой в костлявой руке. Внутри пахло так густо, что воздух можно было жевать: дым от трубок, пролитый ром, жареное мясо, пот и дешёвые духи шлюх, которые уже кружили вокруг столов, как мухи над мёдом. Пол был усыпан опилками и песком, чтобы легче было собирать кровь после драк. Потолочные балки почернели от копоти, а на стенах висели старые абордажные сабли и черепа — трофеи прежних капитанов. Олег приказал чётко: “Сначала делёж. Ром — потом”. И, к всеобщему удивлению, никто не ослушался. Двадцать семь человек, (раненые находились в местной больничке и не могли присутствовать) сидели за длинными дубовыми столами трезвые, как монахи на молитве. Многие мрачно жевали табак, другие просто сверлили нового капитана взглядом в ожидании. Для пирата, только что ступившего на твёрдую землю после месяца в море, не выпить сразу — это было хуже, чем пытка. Но доля — святое. Никто не хотел остаться без своей части из-за глупой кружки.

Хэмфри встал у основания стола держа в руках большой кожаный гроссбух, который когда-то принадлежал покойному квартирмейстеру Грэму Линдси. Делёж шёл по старому пиратскому кодексу — простому и жёсткому.

— Сначала раненые! — прогремел боцман. — Джо Потрошитель, покажи список.

Врач Джо, худой как скелет, зачитал:

— Томас “Одноухий” — потерял два пальца, причитается двадцать фунтов.

— Педро “Испанец” — пуля в бедре, ещё не ходит, пятьдесят фунтов.

— Старый Билл — сломана рука, двадцать пять фунтов…

И так далее. Всего на компенсации ушло триста восемьдесят фунтов. Раненые получали свои деньги сразу, наличными, чтобы могли лечиться или, если повезёт, купить себе деревянную ногу у местного столяра.

Остаток — тысяча шестьсот девяносто фунтов — разделили по долям.

Принцип был железный:

— Обычный матрос — одна доля.

— Боцман, штурман и канонир — полторы доли каждый.

— Капитан — две доли (иногда три, но Олег решил не жадничать, чтобы не вызвать ропот). Таким образом, одна доля вышла ровно в сорок два фунта и десять шиллингов. Олег как капитан получил восемьдесят пять фунтов. Не бог весть что по меркам лондонского купца, но для человека, который попал сюда из другого времени практически ни с чем, это было — целое состояние. Хэмфри — шестьдесят три фунта. Диего и Бартоло также — по шестьдесят три каждый. Остальные матросы — по сорок два. Монеты звенели на столе, когда Хэмфри раздавал их по кожаным кошелькам. Никто не спорил. Кодекс есть кодекс. Как только последний шиллинг лёг в последний карман, таверна словно взорвалась от шума и криков. Часть команды с диким гиканьем рванула к выходу — кто в “Зелёный попугай”, кто в “Королеву Анну”, а кто прямиком в переулок, где под красными фонарями ждали мулатки и креолки. За длинным столом в дальнем углу остались только четверо: Олег, Бартоло, Диего и Хэмфри. Теперь можно было расслабиться.

— Эй, хозяин! — рявкнул Хэмфри. — Неси нам лучшего, что есть!

Хозяин таверны, толстый англичанин по прозвищу Толстый Боб, лично принёс им поднос с едой. Олег был приятно удивлён лучшему тому, что мог предложить хозяин таверны:

— Жареная свиная нога с ямайским перцем и ананасами — хрустящая корочка, внутри сочная, пропитанная ромовым соусом.

— Свежая рыба-меч, запечённая в листьях банана с лаймом и чесноком.

— Черепашьи яйца, сваренные вкрутую и посыпанные корицей.

— Свежие манго и папайя, только что с дерева.

— И, конечно, выпивка: лучший ямайский ром “Красный дьявол” — тёмный, густой, с привкусом патоки и дыма. Рядом — бутылка настоящего мадейского вина, которое привезли голландцы неделю назад, и кувшин крепкого эля, сваренного на местном ячмене. Запах ударил в нос сразу: сладкий дым рома, пряный перец, жареное мясо и лёгкая кислинка лайма. Олег впервые за много дней почувствовал, как расслабляются плечи, а его желудок был в гастрономическом экстазе, что может наконец принять нормальную пищу. Они ели молча, с удовольствием. Хэмфри обгладывал свинину, Диего аккуратно резал рыбу кинжалом, Бартоло макал хлеб в соус. Ром лился густой струёй, оставляя на языке вкус тропиков и свободы. Когда тарелки опустели, Хэмфри откинулся на стуле и ткнув пальцем в Олега слегка заплетающимся языком произнёс:

— Капитан, теперь послушай старого, морского пса. Ты теперь не матрос. Ты — капитан. А капитан в этом городе не должен выглядеть как последний юнга. У тебя в кошельке восемьдесят пять фунтов. Купи себе нормальный камзол — синий или тёмно-зелёный, с серебряными пуговицами. Шляпу с пером — настоящую, не ту тряпку, что на тебе. Сапоги из хорошей кожи, а не эти развалюхи. И главное — оружие. Без шпаги или сабли ты здесь — мишень. Народ здесь водится всякий. Могут и нож в спину сунуть просто так, за косой взгляд и уж тем более убить, чтобы ограбить, когда увидят, что есть чем поживиться.

Совет был дельный, он кивнул в знак благодарности и сразу расспросил, где можно это всё здесь купить?

Ночь он провёл в портовой гостинице: “Корабельный колокол” — двухэтажном деревянном доме в двух шагах от таверны. Приличных номеров в Порт-Ройале почти не было, но для капитанов хозяин держал “люкс” на втором этаже: небольшая комната с настоящей кроватью (не гамак!), соломенным матрасом, застеленным чистой простынёй, столом, стулом и даже оловянным тазом для умывания. Окно выходило на гавань, и сквозь ставни слышался плеск волн и далёкие крики пьяных. За ночь брали пять шиллингов — дорого, но Олег мог себе теперь это позволить. К нему попыталась клеиться портовая проститутка, неопределённого возраста в замызганном платье и ярко разукрашенным косметикой лицом, но он так устал за день, плюс выпитый ром— поэтому он отмахнулся от неё, как от назойливой мухи, не раздеваясь упал в кровать, и впервые за многие время крепко уснул без кошмаров и сновидений. Утром, едва солнце поднялось над фортом, Олег отправился по лавкам. Сначала к портному на Королевской улице — французу месье Леклерку, который шил для самых богатых капитанов, именно его рекомендовал Хэмфри вчера в таверне. Здесь он выбрал тёмно-синий камзол из тонкого сукна с серебряным шитьём по обшлагам, белую рубашку с кружевным воротником и кожаный жилет. Потом( опять таки по совету Хэмфри) — к сапожнику: высокие чёрные сапоги из яловой кожи с серебряными пряжками. Шляпу с белым страусовым пером купил у еврея-торговца. И наконец, в оружейной лавке “Клинок корсара" — кожаную портупею с серебряными накладками и тяжёлую испанскую саблю с гардой в виде раковины. Клинок был острым, как бритва, и лежал в руке идеально. Когда Олег вышел из лавки, даже прохожие невольно расступались — теперь он выглядел именно так, как должен выглядеть капитан.

Встретился с Диего у причала. Испанец уже ждал, куря тонкую сигару.

— Пойдём к судовому мастеру, капитан. "Призрак” ждёт ремонта.

Верфь находилась в восточной части гавани. Мастер — старый англичанин по имени Джонатан Смит, с руками, похожими на корни старого дуба, — встретил их у стапеля. Его подмастерья уже осмотрели шхуну.

— Пробоину заделаем за три дня, на повреждённую мачту и грот-рею я полагаю не меньше недели уйдёт, ядро по касательной зацепило их и они не сломались, хотя и потрескались, вы чудом смогли добраться сюда не потеряв их вместе с частью парусов,— сказал Смит, вытирая руки тряпкой. — Но вот ещё беда, капитан. Ядро разнесло носовую фигуру — того самого деревянного демона, что был у вас на носу. И часть букв названия кстати отвалилось. “Морской призрак” теперь читается как “орско… приз…к”.--Он почесал бороду. — Раз вы теперь новый капитан, может, переименуете корабль? И новую фигуру закажем. У меня есть хорошие резчики. У вас теперь должен быть свой стиль во всём, как и положено новому капитану.

Олег задумался. В голове было пусто — ни одной идеи. Он посмотрел на Диего. Испанец улыбнулся уголком рта.

— Я вот что думаю, капитан… Предлагаю назвать его…”Тень Кракена”. В честь того самого гигантского осьминога какой по рассказам матросов нападает из глубины утаскивает корабли с экипажем под воду. А на нос — пусть вырежут его изображение— щупальца, обхватывающие форштевень, глаза пусть будут из чёрного дерева, клюв из меди. Будет выглядеть так, что испанцы будут ссать в штаны ещё до первого его выстрела.

Олег посмотрел на искорёженный нос шхуны, потом на Диего и кивнул.

— “Тень Кракена”. Пусть будет так.

Старик Смит оскалился в улыбке:

— Хорошее имя. Зловещее. Начнём резать его уже завтра. А пока — за работу, ребята!

Солнце уже клонилось к закату, когда они вернулись в гавань. Олег стоял на причале, глядя, как рабочие снимают остатки старой фигуры. Где-то в глубине души он почувствовал: старый “Призрак” умер вместе с Хокком. Новый корабль, новое имя, новое лицо и новая жизнь. Запах смолы, свежей древесины и моря наполнял воздух. Пока корабль стоял на ремонте — Олег решил не сидеть сложа руки. Город манил. Порт- Ройал был легендой даже в его времени, “самый порочный город на земле”— так он когда-то услышал о нём на уроках истории в университете, а теперь мог увидеть его своими глазами и окунуться в его жизнь. Он сунул кошелёк с остатком денег за пазуху, поправил новую саблю на портупее и шагнул в лабиринт улиц. Сначала всё было как в ярком, шумном сне. Главные улицы—Королевская и Чёртова — кипели жизнью. Олег шёл, открыв рот: негры-носильщики тащили бочки на плечах, мулатки в ярких юбках предлагали себя за пару шиллингов, еврейские купцы расхваливали индийские специи, голландские торговцы-менялы считали серебро прямо на прилавках, предлагая обмен любых денег. Дома стояли вплотную — деревянные, в два-три этажа, с балконами, нависающими над головой, словно готовые рухнуть. Из окон неслись смех, ругань, звон кружек. В воздухе витал запах жареного мяса, табака, дешёвых духов и… человеческих нечистот — канализация здесь была просто сточной канавой посреди улицы. Олег удивлённо качал головой. Его зацепило всё — открытая продажа рабов на площади (молодые африканцы стояли в цепях, как скот), пьяные пираты, спящие прямо в грязи, и женщины, которые курили трубки наравне с мужчинами. Богатство и нищета жили в одном квартале: рядом с домом губернатора на холме — ютились лачуги из пальмовых листьев. Он не заметил, как свернул не туда. Узкие переулки стали ещё уже, дома — ниже и грязнее. Здесь уже не было ярких вывесок. Только тёмные деревянные хижины, где из окон выливали помои прямо под ноги. Запах усилился: гниющие фрукты, моча, трупный дух от дохлой собаки в канаве. Прохожие смотрели исподлобья — оборванные типы с ножами за поясом, женщины с синяками на лицах. Олег понял, что заблудился, когда увидел, как двое парней волокут бесчувственное тело в подворотню. “Чёрт… сюда явно не стоило соваться”.

— Эй, красавчик в новом камзоле! — раздался хриплый голос за спиной.

Олег обернулся. Из тени вынырнули пятеро. Рваные рубахи, босые ноги, но в руках — длинные ножи и дубинки. Главарь, кривоногий с гнилыми зубами ухмыльнулся:

— Кошелёк отдай, капитан, и живи. А иначе в канаву отправим тебя, как того испанца вчера.

Они начали медленно окружать его, отрезая путь назад и толкая в ещё более тёмный переулок, где даже солнце не пробивалось. Олег почувствовал, как сердце колотится. Рука сама легла на рукоять сабли. “Спокойно… ты теперь капитан, чёрт возьми”. Он выхватил клинок. Первый удар получился неуклюжим — сабля свистнула в воздухе, но задела только рукав главаря. Тот зарычал и бросился вперёд. Олег отскочил, споткнулся о камень и едва не упал. Второй нападавший зашёл сбоку, нож блеснул, Олег едва успел увернуться, в свою очередь крутанулся, ударил саблей наотмашь — лезвие чиркнуло по руке бандита, тот взвыл и отскочил. Но остальные уже смыкали кольцо вокруг него. “В переулок его! Там добьём!” — заорал кто-то. Тени сгущались, вонь стояла невыносимая, а Олег чувствовал, как льёт по спине пот. Он не был мастером фехтования — в его времени дрались кулаками в клубах, а не саблями. Ещё один удар — и он почти потерял равновесие. Вдруг из боковой улочки раздался звон стали и спокойный, насмешливый голос:

— Эй, крысы портовые! Нашли себе лёгкую добычу?

Высокий мужчина в дорогом алом камзоле с золотым шитьём шагнул в круг света. В руке — тяжёлая шпага. Он двигался легко, как танцор. Первый же выпад — и один из бандитов рухнул с разрезанной рукой из которой выпала дубинка. Второй удар — и главарь отлетел в стену, держась за плечо. Олег, не теряя момента, рубанул ещё раз — его сабля полосанула по бедру третьему едва не разрубив её пополам. Нападавшие завыли и бросились врассыпную, оставляя за собой кровавые следы. Олег тяжело дышал, опираясь на саблю. Его спаситель вытер клинок об лохмотья завывающего белугой раненого Олегом, какой пытался уползти теряя быстро кровь, несколько секунд смотрел на него, а потом брезгливо словно жука проткнул его своей шпагой и только потом взглянул на Олега.

— Как тебя сюда занесло, капитан? Судя по всему ты впервые в порт-Ройале иначе знал бы, что сюда лучше не соваться одному.

— Спасибо… чёрт, вы вовремя. — Олег спрятал саблю и вытер пот со лба. — Давайте я хоть элем вас угощу, в знак благодарности за помощь.

Мужчина кивнул, блеснув белыми зубами:

— Не откажусь.

Они зашли в первую попавшуюся таверну под названием — “Чёрный шкипер", маленькую, но относительно чистую. За дубовым столом у окна сели, заказали по кружке крепкого эля и тарелку жареной рыбы. Запах свежего хлеба и дыма немного отогнал вонь переулка.

Мужчина поднял кружку:

— Ну, за удачу. Меня зовут Генри Морган. Капитан "Оксфорда”. Мой корабль тоже стоит в гавани на починке после последнего рейда на испанцев.

Олег чуть не поперхнулся элем. Генри Морган! Тот самый, о котором он читал в книгах по истории — будущий сэр Генри, гроза Карибского моря, какой вскоре станет негласным лидером Ямайки и номинальным заместителем губернатора. Это был крепкий валлиец лет тридцати пяти: среднего роста, но широкоплечий, с тёмными волосами, завязанными в короткий хвост, густыми усами и свежим шрамом через левую щеку. Глаза — серо-голубые, острые, как клинок. Камзол алого сукна сидел идеально, на груди — золотая цепь с крестом, за поясом — два кремневых пистолета и кинжал с серебряной рукоятью. От него пахло хорошим табаком и дорогим ромом.

— Оле Блэквуд, капитан “Тени Кракена”, — представился Олег. — Только что пришёл из рейда. Ещё привыкаю к… всему этому.

Морган рассмеялся низким, раскатистым смехом:

— Вижу. По тому, как ты махал саблей, ты — не из старых морских волков. Похоже капитаном стал недавно, верно? Но глаза у тебя правильные. Не трусливые. Слушай, парень, Порт-Ройал — это волчий город. Здесь можно разбогатеть за неделю или сдохнуть за минуту. Я вот только что вернулся из Порто-Белло — взяли испанский форт, серебра выгребли столько, что трюмы трещали. Испанцы орут, что мы дьяволы, а губернатор Модифорд хлопает нас по плечу и берёт свою долю. Скоро пойду дальше — на Маракайбо, говорят, там золото рекой.

Они проговорили почти час. Морган рассказывал живо, с хриплым смехом: как его люди пили ром из черепов испанских монахов, как он сам чуть не сгорел в пороховом погребе, как ненавидит “папистов” и мечтает однажды взять Панаму. Давал советы: “Держи команду в кулаке, но не жми слишком сильно — иначе однажды тебя они сами зарежут. И никогда не доверяй евреям-купцам — в глаза тебе улыбнутся, а потом продадут испанцам”. Олег слушал, впитывая каждое слово. Перед ним сидел не просто пират — это была живая легенда, пропитанный солью морской волк каким Олегу только предстояло ещё стать в будущем. И хлопал его по плечу, как равного.

Когда кружки опустели, Морган встал:

— Рад был познакомиться, Блэквуд. Если понадобится помощь в рейде — ищи “Оксфорд”, меня многие знают. А пока… не лезь в тёмные переулки без пистолета за поясом, а лучше не суйся вообще, здесь нашему брату нечего делать.

Они крепко пожали друг-другу руки. Олег вышел на улицу уже другим человеком — с новым знакомством, новым уважением к этому безумному веку и твёрдым теперь пониманием, что если он хочет здесь выжить необходимо научиться в первую очередь в совершенстве овладеть клинком. Солнце уже клонилось к закату, когда он вернулся к верфи. Теперь уже его корабль с новым названием “Тень Кракена” вскоре будет бороздить просторы карибского моря, а он — даже страшно себе представить будет его капитаном.

Глава 20

Глава 20. Визит к губернатору.

Полторы недели пролетели в лихорадочном ритме портового города, который никогда не спит. Олег почти каждый день проводил у верфи: наблюдал, как Джонатан Смит и его люди латали “Тень Кракена”, как на носу корабля медленно рождалась новая фигура — чёрный осьминог с медным клювом и глазами из эбенового дерева, щупальца которого обвивали форштевень, словно живое существо, готовое утащить любое судно в пучину. Резчики работали с утра до заката, стружка летела во все стороны, пахло свежей сосной и смолой. Остальное свободное время он учился быть капитаном на суше. Хэмфри таскал его по тавернам и складам, знакомил с “нужными людьми”: с менялами, которые могли превратить испанские реалы в английские фунты без лишних вопросов, с оружейниками, с лоцманами, знавшими каждый риф между Ямайкой и Тортугой. Дважды Олег встречался с Морганом, пока его корабль ещё стоял на верфях— один раз в “Чёрном шкипере”, второй — на борту “Оксфорда”. Валлиец учил его тонкостям морского дела: как читать флаги испанских галеонов с большого расстояния, как заставить команду идти в огонь без ропота, как не дать квартирмейстеру спиться до того, как корабль выйдет в море. “Ты ещё молодой, Блэквуд, — говорил Морган, хлопая его по плечу, — но у тебя взгляд человека, который уже видел смерть. Это хорошо. Держи его при себе”.

Олег купил ещё один комплект одежды — на всякий случай попроще, для повседневности, — и начал продолжать учиться фехтовать по-настоящему. Каждое утро на пустыре за верфью Диего гонял его кругами: испанец был быстр, точен и безжалостен. После занятий Олег не редко получал мелкие порезы и царапины— это была своего рода плата за его обучение. Он уже имел, как известно небольшой опыт в этом, но необходимо было довести умение владеть клинком до совершенства, чтобы он стал частью продолжения его руки. Абордажная сабля была тяжёлой и чтобы махать ею хотя бы полчаса, нужно было иметь хорошую физическую подготовку, без этого она превратилась бы в кусок бесполезного металла какой он с трудом мог держать в руке. Поэтому Диего заставлял его кроме фехтования, поднимать различные тяжести, делать силовые упражнения. Во время учёбы часто повторял ему фразу: “Ты не должен быть лучшим фехтовальщиком Кариб, ты должен быть живым фехтовальщиком”.

А потом однажды ему пришло приглашение от губернатора. Конверт из плотной бумаги, запечатанный красным сургучом с гербом: лев и пальма. Внутри — изящный почерк, чернила ещё пахли свежестью:

“Его превосходительство сэр Томас Модифорд, баронет, губернатор Ямайки, имеет честь пригласить капитана Оле Блэквуда на светский раут в резиденции губернатора в честь благополучного прибытия нескольких достойных судов в порт. Форма одежды — парадная. Оружие — по усмотрению джентльмена, но не более одной шпаги и двух пистолетов. Дамы и кавалеры приветствуются в сопровождении”.

Хэмфри, увидев приглашение, присвистнул:

— Поздравляю, капитан. Не каждый новичок получает позолоченную бумажку от самого Модифорда. Иди один — там все капитаны будут без дам, если только не привезли жён с Барбадоса. И не забудь: улыбайся, кланяйся, но не заискивайся, губернатора называй “ваше превосходительство". Эти люди чуют слабину, как акулы кровь, но и любят лесть, так что смотри сам по обстоятельствам, когда кланяться, а когда говорить с ними, как с равными.

Резиденция губернатора стояла на возвышении над городом — большой двухэтажный дом из камня и кирпича (редкость для деревянного Порт-Ройала), окружённый галереями с резными колоннами и широкой лестницей. Внутри — прохлада, запах воска, розовой воды и дорогого табака. Полы из полированного дерева устланы персидскими коврами, стены обиты тёмно-зелёным дамасским шёлком, по которому вились золотые листья. Люстры из венецианского стекла отбрасывали тысячи искр, свечи в серебряных канделябрах горели ровно. На длинных столах — серебряные подносы с жареными фазанами, устрицами, фруктами в сахаре, бутылки кларета и мадеры. Лакеи в белых париках и зелёных ливреях с золотым галуном скользили бесшумно, словно тени. Гости уже собрались: капитаны в ярких камзолах — алых, васильковых, бутылочно-зелёных, — с кружевом на манжетах и золотыми цепями на груди. Почти все мужчины за сорок, обветренные, с седыми прядями в бородах и шрамами, которые они носили как ордена. Рядом с ними — дамы в тяжёлых платьях с низкими декольте, в жемчугах и веерах из страусовых перьев. Воздух наполняли французские духи, табак и лёгкий запах пота под пудрой. Олег сразу почувствовал себя здесь чужим. Среди этих мужчин, покрытых шрамами и годами, он выглядел мальчишкой: худощавый, без седины, с ещё не до конца загоревшим лицом. Его тёмно-синий камзол был хорош, но слишком новый, слишком чистый. Сабля на портупее казалась почти игрушечной рядом с тяжёлыми клинками остальных. Губернатор сэр Томас Модифорд вышел к гостям через четверть часа. Высокий, статный мужчина лет пятидесяти, с аккуратной седой бородкой клинышком и проницательными серыми глазами. На нём был тёмно-бордовый бархатный камзол с золотым шитьём, кружевной жабо и орден Святого Михаила на голубой ленте. Он двигался неторопливо, но властно — человек, привыкший, что его слушают.

— Капитан Блэквуд, — произнёс он, подходя к Олегу с улыбкой. — Рад видеть вас здесь. Подарок ваш доставил мне большое удовольствие. Особенно бренди. Французский, не так ли? Редкость даже здесь.

Олег поклонился — чуть ниже, чем требовалось, но Модифорд, кажется, этого не заметил.

— Благодарю за приглашение, ваше… превосходительство. Я… польщён.

Губернатор взял его под локоть и отвёл чуть в сторону.

— Расскажите о себе, молодой человек. Кто вы и откуда? И как вышло, что вы теперь капитан “Морского призрака", а не Хокинс? Я слышал он получил смертельное ранение в последнем сражение с испанцами, упокой господь его душу!( Он вскинув глаза и перекрестился).

Олег сглотнул. Легенда, которую придумал для него бывший капитан Хокк, чтобы он не выделялся, вырвалась наружу почти без запинки:

— Я родом из Девоншира, сэр. Младший сын мелкого помещика. В море ушёл в шестнадцать — сначала юнгой на торговом судне, потом на капере. Капитан Хокк взял меня к себе три года назад. Учил всему. Когда он… погиб в последнем бою, команда выбрала меня. Я не просил, но… принял. В последнем сражение корабль получил повреждения, в том числе носовая фигура и были сбиты некоторые буквы названия корабля. Плотник сказал, что раз я новый капитан, то должен выбрать своё название для судна и новую фигуру на нос корабля. Выбор пал на гигантского осьминога Кракена и название само пришло “Тень Кракена" .

Модифорд кивнул, глаза его потеплели.

— Да, хороший, храбрый был моряк— этот Хокк. Мы несколько раз встречались здесь, в Порт-Ройале. Жаль, что так вышло. Но жизнь продолжается и я надеюсь, вы, капитан Блэквуд, не уроните его имя и продолжите им начатое дело, а ваше блестящее название судна, заставит дрожать испанцев от страха на всём Карибском море.

Олег чувствовал, как горят щёки. Он пробормотал что-то вроде благодарности и отступил, когда губернатор повернулся к другим гостям. Вечер тянулся словно густая патока: тосты за короля, за удачные рейды, за здоровье его превосходительства. Гости играли в кости и карты в соседней комнате, дамы обмахивались веерами и сплетничали, мужчины хвастались рассказами про приобретённые трофеи. Кто-то уже напился и начал петь старую песню о “Янки Дудле”, но быстро затих под строгим взглядом лакея. А потом появилась ОНА.

Дочь губернатора — Элизабет Модифорд, которую все здесь звали просто Бетти. Ей было девятнадцать, может быть двадцать. Высокая, с кожей цвета слоновой кости и тёмно-каштановыми локонами, уложенными в высокую причёску с жемчужными нитями. Платье — бледно-голубой шёлк с серебряной вышивкой, открывающее плечи и глубокое декольте. Глаза — ярко-зелёные, с лёгкой насмешкой. Она двигалась легко, словно танцевала, и от неё пахло жасмином и лимоном. Олег увидел её — и мир сузился до этого лица. Сердце ударило так сильно, что он едва не выронил бокал. Она была… невыносимо красива. Не той грубой, ярмарочной красотой портовых красоток, а чем-то другим — утончённым, опасным, как отравленный клинок. Бетти заметила его почти сразу. Прошептала что-то двум подругам — обе в розовом и кремовом, хихикнули за веерами — и подошла ближе, словно случайно.

— Капитан Блэквуд, верно? — голос мягкий, с лёгкой хрипотцой. — Папа о вас говорил. Сказал, вы самый молодой капитан на этом рауте. И самый… загадочный.

Олег открыл рот — и забыл все слова.

— Я… э-э… да. То есть… приятно познакомиться, мисс Модифорд.

Она улыбнулась — уголком губ, но глаза смеялись открыто.

— А вы правда убили кракена, чтобы получить такой страшный носовой портрет? Или это просто байка, чтобы пугать испанцев?

Подруги прыснули. Олег почувствовал, как уши горят.

— Нет… то есть… это идея моего штурмана. Диего. Он сказал, что кракен… производит впечатление.

— О, это да…производит, — протянула Бетти, оглядывая его с ног до головы. — Особенно на молодых капитанов, которые краснеют, когда с ними заговаривают.

Она наклонилась чуть ближе.

— Скажите честно, капитан. Вы ведь не всю жизнь были пиратом? У вас глаза… не такие, как у остальных. Слишком… чистые.

Олег сглотнул.

— Я… учился. Много читал. Путешествовал. А потом… море.

— Читали? — она вскинула бровь. — И что же вы читали, капитан? Библию? Или что-нибудь посерьёзнее?— Подруги вновь прыснули со смеху прикрываясь веерами.

Антон не растерялся и выдал первое, что пришло в голову:

— Когда-то мне попалась испанская книга про странствующего рыцаря, который воюет с мельницами… Смешная и грустная одновременно. Её автор был Сервантес и называлась она “Дон Кихот”.

Бетти рассмеялась — тихо, но искренне.

— Вот как? Я тоже недавно прочитала её, она произвела на меня впечатление. А что ещё вы читали?

Олег вспомнил корешки с названием книг в каюте капитана и произнёс:

— Ещё мне нравятся античные: Гомер, Плутарх, Геродот, Цицерон…Кроме того я изучаю труды по навигации и судоходству.

Бетти смотрела кажется теперь на него другими глазами и в её голосе скользило уважение, но и какие-то азартные нотки.

—А теперь скажите: если вы такой учёный, почему смотрите на меня так, будто я — восьмое чудо света?

Олег замер. Слова вырвались сами:

— Потому что… вы и есть…наверное это самое чудо света.

Подруги замерли, но Бетти снова засмеялась — уже мягче.

— Вы очаровательны, когда говорите невпопад, капитан Блэквуд. Пойдёмте, я покажу вам наш сад. Там прохладнее, и никто не будет подслушивать, как вы краснеете.

Она взяла его под руку — легко, словно это было естественно. Олег пошёл за ней, не чувствуя ног. Сердце колотилось так, будто он снова стоял на палубе под градом картечи. А в голове крутилась только одна мысль: “Чёрт возьми… я кажется влип. По-настоящему”.

Сад губернатора начинался сразу за широкой галереей. Это был настоящий тропический рай, укрощённый английской рукой. Высокие королевские пальмы покачивались над головой, их кроны шелестели, словно шёпот ветра в снастях. Между ними цвели огромные кусты жасмина и гибискуса — ярко-алые, розовые и белые цветы, от которых воздух был густым и сладким, будто кто-то разлил по саду дорогой французский парфюм. Вдоль гравийных дорожек тянулись клумбы с орхидеями, которые светились в свете фонарей, словно живые драгоценные камни. В центре небольшого фонтана стояла мраморная статуя Нептуна с трезубцем — вода журчала тихо, умиротворяюще, отражая огоньки свечей. По краям сада горели масляные фонари на кованых столбах, а между пальмами были расставлены деревянные скамейки с резными подлокотниками. Несколько пар уже прогуливались здесь: пожилой капитан с дамой в кремовом платье тихо смеялись у фонтана, две молодые девушки с веерами шептались под магнолией, а лакей в ливрее бесшумно расставлял на столике бокалы с вином. Но дальше, за поворотом аллеи, где пальмы смыкались плотнее, становилось тише — почти уединённо.

Элизабет вела его именно туда, словно знала здесь каждый камень.

— Здесь можно наконец вздохнуть, — сказала она, когда они остановились у маленькой скамейки под огромным кустом жасмина. — В зале слишком много глаз. А папа… он любит, когда его гости чувствуют себя как дома. Даже если это дом на краю света.

Олег присел рядом, против воли любуясь ею. В своём прежнем времени — там, где были высотки, смартфоны и девушки в платьях от кутюр — всё было… искусственным. Комплименты, улыбки, селфи в Инстаграме, свидания в дорогих ресторанах. Всё напоказ. А здесь, рядом с этой девушкой в бледно-голубом шёлке, которая пахла жасмином и лимоном, он вдруг ощутил, будто знает её сто лет. Не нужно было притворяться крутым, богатым или загадочным. Можно было просто быть. И он начал рассказывать ей о себе не всю правду, а ту её половину, которая не звучала бы безумием.

— Я познакомился с капитаном Хокком… случайно. Был юнгой на торговом бриге. Потом стал матросом. А потом… шторм. Я выпал за борт в районе какой моряки называют “морем дьявола". Думал — всё. Вода там была чёрная и тягучая, как смола. И я видел… странные вещи. Гигантские каменные фигуры в море — будто древние идолы, которые шевелились. И город… город, стоящий прямо на воде, с башнями, которые светились, как будто внутри горел огонь. Я думал, что тону и брежу. А потом меня подобрал испанский торговый галеон. Шёл в Картахену. Хотели продать меня в рабство — уже цепи приготовили. И тут… появился Хокк. На " Морском призраке”. Взял их на абордаж, меня вытащили из трюма, дали кружку рома и сказали: “Теперь ты наш юнга, парень. И будешь им, пока не научишься держать саблю" .

Элизабет слушала, не перебивая. Её зелёные глаза блестели в свете фонаря.

— А почему ты зовёшь его Хокком, а не Хокинсом? — спросила она вдруг. — Папа сказал, что настоящая фамилия была у него Хокинс. Все старые капитаны так говорили.

Олег улыбнулся, чуть смущённо.

— Сам уже не помню, когда начал. Наверное, команда на борту так негласно звали его. В бою секунды решают всё. Кричать “капитан Хокинс!” — долго. А “Хокк!”— коротко, резко. Как выстрел. И потом… прижилось. В порту тоже все так звали. А ещё… это звучит красиво. По-английски " hawk” — “сокол”. Он и был таким. Быстрый. Зоркий. Никогда не промахивался.

Она кивнула, будто это объяснение её полностью устроило.

— Сокол… Мне нравится. А ты, капитан Блэквуд, тоже хочешь стать соколом?

Олег посмотрел ей прямо в глаза. Впервые без всякой игры.

— Я просто хочу остаться живым. И… чтобы рядом был кто-то, с кем можно говорить вот так. Без масок.

Элизабет чуть наклонила голову, и на секунду её пальцы коснулись его руки — невесомо, будто случайно.

— Тогда оставайся. Хотя бы сегодня. Папа уже заметил, что я увела самого молодого капитана. Он смотрит сейчас из окна гостиной. Видишь вон то освещённое окно наверху? Он скорее всего улыбается и не сердится. Он любит, когда я общаюсь с “перспективными молодыми людьми”, говорит, что в Порт-Ройале нужно уметь выбирать друзей. А вы…то есть ты… ему понравился. Подарок твой он уже дважды хвалил…

Они могли бы ещё долго просто вот так сидеть и говорить дальше — о звёздах, о книгах, которые Олег читал, о том, как пахнет море после шторма. Она в свою очередь показала ему маленькую мраморную русалку, спрятанную за кустами — “Это моя тайна, папа не знает, что я её сюда поставила”— Доверительно сообщила она ему, смешно округлив глаза. А потом они просто молчали глядя, как луна серебрит листья жасмина. Губернатор сэр Томас Модифорд действительно стоял у окна гостиной, держа бокал кларета. Он видел, как его дочь уводит молодого капитана в сад. Улыбнулся уголком губ — той самой улыбкой, которую приберегал для удачных сделок.

— Молодец, Бетти, — пробормотал он себе под нос. — Выбирай правильно. Этот Блэквуд… у него глаза не такие, как у остальных волков. Может, и выживет дольше обычного.— Он отвернулся, чтобы никто из гостей не заметил, как отец в нём на секунду сменился политиком, который уже прикидывал: а вдруг этот мальчишка с “Тени Кракена” пригодится его планам на будущее?

Они вернулись в зал через боковую дверь галереи — не спеша, но и не прячась. Элизабет шла чуть впереди, веер в руке сложен, улыбка лёгкая, почти невинная. Олег следовал за ней на полшага, чувствуя, как сердце всё ещё бьётся чаще обычного, но уже не от страха, а от какого-то странного, тёплого возбуждения. В зале ничего не изменилось — и в то же время изменилось всё. Гости продолжали прежнюю игру: в дальнем углу трое капитанов громко спорили о том, сколько именно серебра Морган вывез из Порто-Белло (цифры росли с каждым кругом кларета), двое других играли в популярную в то время карточную игру “Пикет” за маленьким столиком, дамы обмахивались веерами, переглядывались, обсуждая, чей корсет сегодня самый тугой и чьи кружева самые дорогие. Скрипачи в углу тянули менуэт — медленно, чтобы пьяные ноги не заплетались. Лакеи сновали с подносами, на которых уже почти ничего не оставалось: фазаны были обглоданы, устрицы съедены, фрукты в сахаре превратились в липкие крошки. Сэр Томас Модифорд стоял у камина, держа бокал в левой руке и беседуя с пожилым купцом-евреем из Кюрасао. Когда Элизабет и Олег вошли, он повернул голову — всего на мгновение, но этого хватило. Его взгляд скользнул по дочери (улыбка одобрительная, почти отеческая), потом по Олегу — уже внимательнее, изучающе. Он извинился перед собеседником и направился прямо к ним.

— Капитан Блэквуд, — произнёс он, подходя ближе и понижая голос, чтобы не мешать музыке. — Рад, что моя дочь показала вам сад. Он — одно из немногих мест в этом проклятом городе, где ещё можно дышать без запаха рома и пороха.

Олег поклонился — уже увереннее, чем в первый раз.

— Сад великолепен, ваше превосходительство. А ваша дочь, просто восхитительна и мила.

Модифорд усмехнулся уголком рта.

— Вижу, что Бетти сумела вас развлечь и очаровать. Это хорошо. Молодёжь должна общаться.

Он сделал глоток кларета, не отводя глаз от Олега. И пока говорил дальше — о погоде, о последнем испанском конвое, о том, что скоро, возможно, придётся снова напомнить Мадриду, кто настоящий хозяин этих вод, — его взгляд продолжал изучать молодого капитана: белые, ровные зубы — почти немыслимо для человека, который якобы три года провёл в море. Чистая кожа — без оспин, без следов цинги, без шрамов от солнца и соли, какие бывают у всех, кто долго ходит под парусами. Глаза ясные, ещё не затуманенные ни ромом, ни кровью, ни предательством. И осанка — не сутулая, как у матросов, а прямая, почти аристократическая. “Хокинкс выбрал его преемником, — думал Модифорд. — Старый лис не стал бы ставить мальчишку во главе корабля просто так. В нём что-то есть. Может, чутьё. Может, удача. А может, и что-то большее”. Губернатор уже прикидывал варианты. Если этот юноша действительно окажется перспективным — а первые признаки были налицо — то через год-два он может стать одним из тех, кого стоит держать ближе к себе. Ещё один быстрый клинок против испанцев. Ещё один человек, который будет приносить золото в Порт-Ройал и делиться им с короной (и с её представителем на Ямайке, разумеется). А если из этого лёгкого флирта в саду вырастет что-то большее… что ж. Модифорд не стал бы возражать. Напротив, союз между его дочерью и капитаном, который уже имеет корабль, команду и, судя по всему, голову на плечах — это могло бы оказаться весьма полезным для английской короны. И для Томаса Модифорда лично.

— Вы останетесь на танцы? — спросил губернатор, кивнув в сторону центра зала, где уже собирались пары

Олег взглянул на Элизабет. Та чуть пожала плечами — мол, решай сам.

— Благодарю, но… мне пора. Корабль ждёт. Утром мастера обещали показать новую носовую фигуру я должен ещё решить много дел перед отплытием.

Модифорд кивнул — без обиды.

— Понимаю, дела прежде всего. Но двери моего дома для вас открыты, капитан Блэквуд. И не только официально.

Он протянул руку. Олег пожал её — крепко, по-мужски. Элизабет проводила его до галереи. На прощание коснулась пальцами его рукава.

— Не пропадайте надолго, капитан. Папа теперь будет спрашивать о вас каждый день.

Олег улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему, открыто.

— Я вернусь… Обещаю.

Он вышел на улицу. Ночной Порт-Ройал шумел, как всегда: где-то горланили песни, где-то ругались, где-то звенели шпаги. Но Олегу было всё равно. Он шёл к “Корабельному колоколу” лёгким шагом, почти подпрыгивая. В номере он запер дверь, скинул камзол, сапоги и шляпу с пером. Сел на кровать. Достал кожаный кошель — уже заметно полегчавший. Пересчитал монеты при свете единственной свечи. Осталось 47 фунтов 12 шиллингов и несколько медных фартингов. Он прикинул на что ушла часть вырученных денег:

—Одежда и оружие (камзол, жилет, сапоги, шляпа, сабля, портупея) — около 18 фунтов.

—Номер в “Корабельном колоколе” — 5 шиллингов за ночь × 10 ночей = 2 фунта 10 шиллингов.

—Еда, выпивка, мелкие траты в тавернах и на рынке — примерно 4–5 фунтов.

—Взнос на ремонт корабля (Олег сам доплатил Смиту за новую фигуру и часть материалов) — 8 фунтов.

—Подарок губернатору (уже был отправлен из добычи, но косвенно повлиял на расчёт доли).

С 47 фунтами 12 шиллингами в кармане он мог прожить в Порт-Ройале ещё примерно 2–3 месяца при скромном образе жизни капитана:

Номер — 5 шиллингов в сутки, это примерно 7–8 фунтов в месяц.

Еда и ром — 1–1,5 фунта в неделю, ещё 5–6 фунтов в месяц.

Мелкие траты (табак, мыло, свежее бельё, подарки команде) — ещё 3–4 фунта в месяц.

Итого: 15–18 фунтов в месяц на жизнь без роскоши. Если экономить — даже четыре месяца. Но Олег уже знал: он не собирается экономить. Деньги должны работать. Нужно нанять ещё людей, закупить порох и ядра, оружие, хороший секстант. А главное — выйти в море. Снова. Он лёг на кровать, не раздеваясь, закинул руки за голову и улыбнулся в темноту. Впервые с того момента, как он оказался в этом времени, он не чувствовал себя чужим. Он чувствовал себя… дома. И где-то в глубине души теплилась мысль: “А ведь завтра я увижу её снова. Может быть”. С этой мыслью он и уснул — крепко, без снов о каменных идолах и городах на воде.

Глава 21

Глава 21. Слёзы солнца и обещания на ветру.

Следующие две с половиной недели Порт-Ройал казался Олегу не городом, а предбанником рая и ада одновременно. Днём он пропадал на верфи или в складах, вечером — в резиденции Модифорда. Правда не так часто, как ему бы хотелось, за всё время— всего три раза, дела не давали сделать это чаще. Порой Олег ловил себя на мысли, что стал похож на купца или корабельного приказчика, а не на человека, которому судьба уготовила море, порох и абордажные крики. Верфь жила своей шумной, пахнущей смолой и свежими досками жизнью. С утра и до заката там грохотали молотки, скрипели тали, визжали пилы. Рабочие — чёрные рабы, ирландские каторжники и загорелые матросы — таскали балки, катили бочки со смолой, ворочали тяжёлые якорные цепи. Над всем этим висел густой запах дёгтя, соли и сырого дерева.Чтобы выжить и приспособиться к новым реалиям, он должен был быть везде, и вникать во всё. Но каждое новое утро просыпаясь, в тайне лелеял надежду, что проснётся дома или на худой конец кто-то хлопнет его по плечу и с радостной усмешкой сообщит: “Всё парень! Это было реалити-шоу и ты прошёл его". Однако реальность была слишком реальной: каждый день он смотрел на себя в зеркало( невиданная роскошь для второсортной гостиницы, но хозяин сообщил, что специально заказал его купцам из Венеции для самых почётных гостей в этом номере), чувствовал себя жутко некомфортно в этой пёстрой старинной одежде, скучая по летней футболке и шортах. Но приходилось терпеть и приспосабливаться, раз он теперь капитан судна, то и гардероб должен быть соответствующим. Правда возникали сложности, в какой последовательности это всё одевать и носить, чтобы не выглядеть посмешищем, пришлось даже записывать для себя на бумаге чернилами и гусиным пером, чтобы всё запомнить, чем вызвал неподдельное удивление портного. В первый раз после светского раута он пришёл в резиденцию губернатора одетый в тёмно-оливковый камзол из тонкого сукна (новая покупка у лучшего портного на Хай-стрит), кремовом жилете с серебряной нитью и белоснежной рубашке, манжеты которой выпускал чуть больше обычного — чтобы подчеркнуть чистоту запястий и отсутствие мозолей, выдающих матроса старой закалки. Шляпа — с одним-единственным чёрным пером, без лишней позолоты. Сабля и пара пистолетов — на поясе— чтобы выглядеть более солидно. Элизабет встретила его на галерее — в платье цвета спелой сливы, с открытыми плечами и ниткой жемчуга, спускавшейся почти до пояса. Они гуляли по саду, говорили о пустяках: о том, как пахнет дождь над морем, о любимых строках из “Дон Кихота”, о том, почему пальмы кажутся ей живыми существами, которые шепчутся по ночам. Она расспрашивала его о детстве — “какие зимы в Девоншире?”, “правда ли, что там снег лежит месяцами?” — и смеялась, когда он путался в деталях, которых никогда не видел. Следующий визит случился через пять дней. Олег надел бордовый бархатный камзол (дороже первого, но строже), чёрные бриджи до колена, белые чулки и башмаки с серебряными пряжками — подарок от Хэмфри: “Чтоб не позорил нас перед губернаторской дочкой”. Элизабет в этот раз была в кремовом с золотой вышивкой платье; они сидели в малой гостиной, где горел камин, пили мадеру и играли в шахматы. Она обыгрывала его трижды подряд, а потом вдруг спросила:

— Скажи, ты ведь побывал во многих странах, ты видел женщин живущих в северной части земли? Они тоже носят такие платья, как мы? Или у них меха до пят и косы, как канаты?

Олег улыбнулся краем губ.

— Косы — да. Длинные, толстые. А платья… шерстяные, тёплые, с вышивкой по вороту. Но знаешь… — он понизил голос, — мне кажется, ни одна из них не смогла бы так смотреть, как смотришь ты.

Она опустила ресницы, но улыбка выдала её. В тот вечер она впервые позволила ему поцеловать свою руку — долго, задержав губы на коже чуть больше положенного. Её кожа пахла лимоном и теплом. Ещё раз он смог прийти только почти через две недели. Олег выбрал самый тёмный из своих нарядов: почти чёрный камзол из тончайшего голландского сукна, с серебряными пуговицами в виде крошечных якорей, белоснежный шёлковый шарф вместо жабо, завязанный свободным узлом. Они снова гуляли в саду, но теперь уже без провожатых глаз. Луна была почти полной, жасмин цвёл так сильно, что воздух казался сиропом. Элизабет шла рядом, чуть ближе, чем раньше, и её пальцы иногда касались его рукава — будто случайно.

— Ты собираешься выйти в море? — спросила она тихо.

Олег остановился. Ему жутко не хотелось на самом деле никуда уплывать, хотелось остаться здесь с ней, в этом дивном цветущем саду, проводить с ней вместе всё время, говорить о разных пустяках, слушать её смех и любоваться ею, такой непохожей ни на одну знакомую девушку из его времени. Но ему нужно было выйти в море, потому что во первых самоутвердиться, как новому капитану, для этого было необходимо совершить пару-тройку удачных нападений на торговцев, чтобы обеспечить себя и команду минимум на год безбедного существования и закрепить свой авторитет среди старых пиратов, и самое главное поднять свой статус в глазах губернатора, чтобы тот видел, что он достойный кандидат на руку и сердце его дочери в будущем. Поэтому Олег ответил:

— Да, “Тень Кракена” почти готов. Смит закончил. Мы отплываем через четыре дня, может, через три.

Она отвернулась к фонтану, чтобы он не увидел, как дрогнули губы.

— И куда теперь? Опять за испанским серебром?

— Сначала — да. Потом… Твой отец хочет, чтобы я сделал кое-что для английской короны… есть одно дело. Он дал мне карту. Испанский галеон “Санта-Исабель” должен выйти из Картахены через десять дней. Везёт серебро из Потоси и секретную почту для Мадрида. Губернатор просил меня перехватить его у мыса Тибурон. Не грабить до нитки — взять почту и часть груза, остальное оставить. Чтобы испанцы подумали, что это были случайные пираты, а не приказ из Порт-Ройала. “Ты молодой, Блэквуд, — сказал он мне перед нашей с тобой встречей. — У тебя глаза чистые, тебя ещё не знают. Сделай это — и я гарантирую тебе патент капера и защиту. И… может быть, кое-что большее”. Он посмотрел на меня так, будто уже видел нас с тобой под венцом.

Элизабет побледнела. Её пальцы сжались до боли.

— Это опасно. “Санта-Исабель” — тяжёлый галеон. Двадцать четыре пушки. Охрана… Я боюсь, — прошептала она. Голос у неё сломался. — Боюсь, что ты уйдёшь и… не вернёшься. Как все они. Как Хокк, как десятки других, кого я видела с детства. Папа говорит — “Мужчины моря не возвращаются”. А я… я не хочу быть дочерью губернатора. Я хочу быть просто Бетти, которая ждёт своего капитана…

Слёзы покатились по её щекам. Настоящие. Горячие. Олег почувствовал, как внутри у него, что-то рвётся. Он прижал её к себе так сильно, будто пытался вобрать в себя всю её теплоту, весь запах жасмина и лимона, всю эту нереальную реальность.

— Слушай меня, — сказал он хрипло, почти зло. — Я не как все. Я вернусь. Клянусь всем, что у меня есть. Я привезу тебе серебро с того галеона и самые лучшие его сокровища будут у твоих ног.

— Мне не нужны никакие сокровища, главное вернись живым сам.— Её глаза были полные слёз отчего его сердце сжалось ещё сильнее и он почувствовал себя настолько сильным, что был готов сейчас сразиться со всем флотом Испании. Её рука легла ему на грудь — прямо поверх сердца.

— Ты правда вернёшься?

— Обещаю.

Она привстала на цыпочки и поцеловала его — коротко, но так, что у него перехватило дыхание. Первый настоящий поцелуй. Вкус мадеры, жасмина и соли — наверное, от слёз, которые она сдерживала. А потом они просто стояли, обнявшись, слушая, как журчит фонтан и шелестят пальмы. В тот же вечер, уже в кабинете губернатора, Олег говорил ещё раз с сэром Томасом наедине.

— Ваше превосходительство, я пришёл попрощаться. И попросить вашей помощи ещё в одном деликатном деле.

Модифорд откинулся в кресле, постукивая пальцами по подлокотнику.

— Говорите, капитан.

— Мне нужны лучшие хирургические инструменты и лекарства, какие только есть на Ямайке. Для моего корабельного врача. И… я хотел бы попросить вас лично заказать для меня, что-то вроде очков, но с простыми затемнёнными прозрачными стёклами. Вот я нарисовал примерный эскиз, какую форму они должны иметь. У меня глаза… слезятся от солнца, особенно на воде. Бывает так сильно, что я почти слепну на несколько минут.

Губернатор прищурился, рассматривая нарисованные чернилами на бумаге очки.

— Вас интересует оправа с тинтированными стёклами? Любопытно…До сих пор я ни разу не встречал ни у кого таких. Ну, хорошо, если вы уверены, что такое изобретение поможет вам, я конечно же посодействую. Насчёт лекарств и инструментов тоже не беспокойтесь, всё будет в лучшем виде.

— Спасибо губернатор, я просто слышал, что венецианцы уже делают что-то подобное — зелёные или дымчатые линзы в оправе. Если ваш мастер сумеет изготовить две пластины тёмного стекла, отшлифованные хотя бы приблизительно ровно, и закрепить их в лёгкой металлической или костяной оправе… с дужками за уши… Это спасло бы меня от потери зрения.

Модифорд задумчиво кивнул.

— У нас есть один итальянец, Антонио из Мурано. Работает с увеличительными стёклами для навигации. Я поговорю с ним завтра же. Если он сможет — сделает. За мои деньги, разумеется. Считайте это моим подарком на удачный рейд.

Олег поклонился.

— Благодарю. Я не забуду этого.

Новую команду взамен выбывших больных и раненых Олег доверил набрать боцману, но при этом лично осматривал каждого, беседуя и задавая наводящие вопросы. Надёжность важнее опыта — он уже понял эту истину. Среди всех нашёл нового кока — мулата по имени Жан, который умел готовить не только солонину с сухарями, но и нормальную еду: тушёное мясо с травами, лепёшки на кокосовом молоке, даже что-то вроде похлёбки из черепахового мяса с перцем. Трюмы шхуны забивались под завязку: ядра, порох в бочонках, запасной такелаж, парусное полотно, доски. Матросский кубрик переделали по-настоящему: новые гамаки с широкими полотнищами, деревянные шкафчики вместо общих сундуков, даже несколько масляных ламп с защитой от качки. Форму команде сшили единую — тёмно-синие куртки и штаны, белые рубахи, кожаные пояса. Не для красоты — для того, чтобы в абордажном дыму свои не перестреляли своих. Солнце Кариб светило немилосердно, особенно когда оно отражалось от воды тысячами осколков. Олег уже знал: без защиты для глаз долго не протянуть, он насмотрелся на большинство матросов имеющих проблемы с глазами из-за этого. На третий день после разговора с губернатором итальянец Антонио принёс его заказ. Оправу он сделали из тонкой кованой меди, лёгкой, почти невесомой. Линзы — две пластины дымчатого стекла, не идеально ровные, но отшлифованные тщательно. Стёкла вставили в оправу, дужки загнули за уши. Когда Олег надел их — мир немного потемнел, но зато солнце перестало теперь резать глаза. И хотя губернатор взял на себя оплату, он от себя лично добавил ещё немного денег мастеру. Ближе к вечеру, в “Корабельный колокол” постучал лакей в зелёной ливрее губернатора. За ним двое слуг несли тяжёлый дубовый сундук, окованный медными полосами, с замком в виде льва и пальмы — герб Модифорда. Внутри, аккуратно уложенные в бархатные гнёзда и отделённые перегородками, лежали лучшие медицинские инструменты, какие только можно было найти на Ямайке. Судовой врач Джо, открыл сундук при свете свечи и присвистнул тихо. Инструменты блестели холодным металлом: кривые ампутационные ножи с рукоятками из эбенового дерева, заточенные так, что лезвие отражало пламя как зеркало; большая ампутационная пила с широким полотном и костяной ручкой, зубья которой были мелкими и острыми, как у акулы; трепан — ручной бур с цилиндрическим зубчатым венцом для сверления черепа, похожий на плотницкий коловорот, но миниатюрный и из полированной стали; ланцеты в кожаном футляре — тонкие, как иглы, с перламутровыми ручками; щипцы для извлечения пуль и осколков, с зазубренными губками; несколько серебряных шприцев для промывания ран. Лекарства занимали отдельные отсеки: стеклянные флаконы с притёртыми пробками, заполненные густыми сиропами цвета янтаря (от кашля и лихорадки), керамические баночки с мазями на основе свинцовых белил и ртутных солей (чёрные, серые, зеленоватые), пакетики с сушёными травами — корень ипекакуаны, кора хинного дерева, порошок опия в маленьких свинцовых коробочках, пузырьки с эфирными маслами и уксусом сквилл (для отхаркивания). Всё аккуратно подписано на латыне, некоторые флаконы ещё хранили запах аптеки — терпкий, горьковатый, с примесью спирта и трав.

— Это лучшее, что есть в Порт-Ройале, капитан, — сказал Джо, проводя пальцем по лезвию пилы. — Губернатор не поскупился. С такими инструментами мы хотя бы сможем попытаться спасти руку или ногу, а не просто отрезать и молиться.

Олег кивнул, закрывая сундук. Крышка захлопнулась с тяжёлым стуком. Он знал: в этом веке “спасти” часто значило просто отсрочить гангрену или заражение. Но лучше это, чем ничего. Сундук отнесли на “Тень Кракена” той же ночью. Он стоял теперь в лазарете — маленькой каморке под палубой, рядом с кубриком, — готовый к первому бою. Последний вечер перед отплытием он провёл с Элизабет в саду. Они почти не говорили. Просто сидели на той самой скамейке, держась за руки. Она плакала тихо, он гладил её по волосам.

— Я вернусь, — повторял он снова и снова. — Клянусь.

Она кивала, но в глазах стояла тоска.

Когда он уходил, она сунула ему в ладонь маленький медальон — внутри локон её волос и крошечная гравюра русалки.

— Это чтобы ты помнил, — прошептала она. — И чтобы вернулся живым.

Олег поцеловал её в последний раз — долго, жадно, словно пытался забрать с собой весь её запах, всю её теплоту. Элизабет осталась стоять у фонтана, когда он ушёл к воротам. Маленькая фигурка в серебряном свете. Она не плакала вслух — просто смотрела ему вслед. А он шёл и чувствовал, как каждый шаг отдаётся в груди к причалу, где его уже ждал “Тень Кракена” — чёрный, заново покрашенный, с фигурой самого Кракена на носу, готовым утащить в бездну любого, кто встанет на их пути. Зашёл по трапу на судно. Дерево под ногами скрипнуло свежо, по-новому — не той прогнившей старостью, что была раньше, а чистым, смолистым запахом только что уложенных досок. Полная луна висела над гаванью огромным серебряным диском, отражаясь в чёрной воде тысячами дрожащих осколков. Вечер был тихим, только где-то вдалеке в порту орали пьяные голоса да позвякивали цепи. На палубе канонир Бартоло и Хэмфри, со свечным фонарём в руке, в последний раз обходили трюмы — проверяли, всё ли на месте: бочки с порохом, ящики с ядрами, мотки запасного такелажа, парусное полотно в рулонах. Бартоло присел на лафет одной из пушек, начал пересчитывать свинцовые пули для мушкетов и перебирать любовно гранаты — маленькие чугунные шары с фитилями, набитые порохом и обрезками железа. Олег прошёл вдоль правого борта, касаясь рукой фальшборта. В голове крутились кадры из старых фильмов, где герои прятались за деревянными баррикадами под градом мушкетных пуль. И его собственный опыт последних месяцев: картечь, визжащая над палубой, щепки, летящие в лицо, крики раненых. Он понял давно — без защиты люди будут погибать и получать увечья слишком быстро. Абордаж выигрывает не тот, у кого больше пушек, а тот, у кого будет больше живых стрелков на палубе. Поэтому ещё накануне ремонта он сказал плотнику:

— Смит! — Сделай вот что. Подними фальшборт в нескольких местах — на полтора-два фута выше обычного. Не по всему борту, а вот здесь, у грот-мачты, у бизани и на носу, где мы обычно стоим во время подхода. Оббей эти повышенные участки листовым железом — тонким, но крепким. Не сплошным листом, а полосами, чтобы вес не убил скорость. А в середине каждого такого “щитка” прорежь бойницы — узкие, вертикальные щели, шириной в ладонь, высотой в две. Чтобы через них мушкет можно было высунуть, прицелиться и стрелять, почти не высовываясь. Снаружи сделай — деревянные ставни на петлях, чтобы закрывать в штиль или когда не дерёмся.

Смит кивнул, прикидывая, что-то в уме. В те времена такое делали нечасто, но и не впервые: на некоторых каперских судах и фрегатах буканьеры поднимали “закрытые кварталы” — временные баррикады из толстых досок, иногда обитые кожей или железными полосами от старых котлов и бочек. Металл брали тонкий — не броню, поэтому он мог быть защитой только от пуль и картечи на близкой дистанции. Бойницы вырезали узкие, как в средневековых замках, чтобы мушкетёр мог целиться, но сам оставался под защитой. Дерево — дуб или сосна в несколько слоёв, проконопаченное паклей и просмолённое, чтобы не трескалось от выстрелов. Конечно добавлялся вес, корабль становился чуть тяжелее и медленнее в поворотах. Боцман Хэмфри, услышав объяснение, только хмыкнул одобрительно:

— Манёвренность упадёт, капитан, это точно. Но если нас зажмут в абордаже — лучше потерять пол узла скорости, чем половину команды за минуту. Я видал, как испанцы на галеонах делали похожие “щиты” из свёрнутых гамаков и досок. Твоё — солиднее.

Олег прошёл дальше. Команда уже была на борту — новая и старая вперемешку. Все в свежей форме: тёмно-синие куртки, белые рубахи, кожаные пояса. Многие переминались, трогали ткань — непривычно чистую, без дыр и соли. Кубрик внизу преобразился: гамаки новые, широкие, подвязанные повыше, чтобы не качало так сильно; деревянные шкафчики вместо общих сундуков; даже пол подмели и посыпали песком. Старые моряки, привыкшие к вони, крысам и сырости, стояли в дверях, как в музее.

— Это что ж за хоромы? — проворчал один, седой, с серьгой в ухе.

Боцман рыкнул:

— Отныне здесь будет так. Никакой грязи, никакой вони. Крыс вытравим, полы скребите каждый день. Кто не хочет жить по-человечески — валит на берег. Капитан платит не за то, чтобы вы тут как свиньи валялись.

Олег прошёл весь корабль от кормы до носа — медленно, вдыхая запах. Свежая смола, новое дерево, лёгкий солёный ветер с моря. Луна светила так ярко, что тени от мачт ложились чёрными полосами на палубу. Он остановился у вант, опёрся на них локтями и посмотрел в сторону города. Резиденция губернатора стояла на холме — крошечный жёлтый огонёк горел в одном из окон верхнего этажа. Может, Бетти сейчас стоит там, прижавшись лбом к холодному переплёту, и смотрит вниз, на гавань. Медальон под рубашкой казался тяжёлым, тёплым от его собственной кожи — или от её? Олег коснулся его пальцами.

— Ты самая лучшая девушка на свете, Бетти…—Ветер подхватил его слова и унёс их к холму, к тому окну.

Где-то за спиной Хэмфри кашлянул:

— Всё в порядке, капитан. На рассвете можем отплывать.

Олег кивнул, не оборачиваясь.

— Тогда поднимай людей на рассвете. Курс — на мыс Тибурон. “Санта-Исабель” ждёт, —это наш главный приз.

Он ещё раз взглянул на огонёк в окне. Потом отвернулся к морю. Луна отражалась в воде — серебряная дорожка прямо к горизонту. “Тень Кракена” покачивался тихо, готовый к путешествию, как и он сам.

Глава 22

Глава 22. Капитан “Кракена”.

Рассвет над Карибским морем всегда приходит внезапно, словно кто-то резко распахнул тяжёлую занавесь. Когда первые золотистые лучи только-только позолотили восточный горизонт, Олег уже стоял на палубе шхуны, босой, в расстёгнутой белой рубахе, чувствуя, как ночная сырость ещё цепляется за кожу. Спал он плохо — всего часа три, прерывисто, ворочаясь в узкой койке капитанской каюты. Напряжение предстоящей миссии давило, как тяжёлый якорь: “Санта-Исабель” с её серебром, почтой и двадцатью четырьмя пушками маячила в мыслях, как далёкий маяк в шторм. Он то и дело просыпался, прислушиваясь к скрипу дерева и плеску воды о борт, убеждаясь, что корабль на месте, а не унёсся во сне куда-то в открытое море. Заспанные матросы уже вываливались из кубрика, зевая, почёсываясь, плескаясь забортной водой из вёдер. Кто-то кашлял, кто-то матерился— была слышна английская, испанская и французская речь — разноязычная команда была обычным явлением на пиратских шхунах. Боцман Хэмфри рявкнул коротко:

— Шевелись, ленивые собаки! Паруса ставить, якорь выбирать! Курс на мыс Тибурон, а не на паб в Порт-Ройале!

Цепь загремела, якорь пополз вверх, оставляя за собой мутные струи. Свежий попутный ветер тут же надул распущенные паруса — грот, фок, бизань расправились с громким хлопком, как будто корабль выдохнул с облегчением. “Тень Кракена” накренилась, заскользила по волнам легко, почти не зарываясь носом — новая обшивка, свежий такелаж, вылизанная верфь Смита делали своё дело. Шхуна летела, оставляя за кормой белый пенный след. Когда вышли на устойчивый курс, Олег кивнул Хэмфри:

— Завтракать. Пусть Жан раздаёт.

Очередь к камбузу потянулась быстро. Жан, мулат с золотой серьгой и шрамом через щёку, ловко орудовал черпаком. Первым делом после выхода в море всегда шло то, что не требовало долгой готовки: размоченные в воде корабельные сухари (они же галеты), кусок солёной свинины, вымоченной за ночь, чтобы хоть немного ушла соль, и густая похлёбка из гороха с перцем и луком — бургу, как её звали старые моряки. Кое-кто получил ещё по ломтю вяленой черепахи, которую Жан припас для “первых дней”, пока мясо не зацвело зеленью. Запивали ромом, сильно разбавленным водой — получался грог, чтобы не пьянеть с утра, но и не сохнуть от жажды. Матросы расселись прямо на палубе, кто на бочках, кто на свёрнутых канатах, держа оловянные ложки и деревянные миски — Олег настоял, чтобы у каждого была своя посуда, никаких общих котелков, где ложку одного облизывает другой. Запах солонины, гороха и рома смешался с солью моря и смолой. Олег взял свою миску с ложкой, уселся на перевёрнутую бочку между Диего, старым канониром Бартоло и несколькими ямайскими неграми из новой команды. Ел то же самое, что и они: медленно жевал жёсткий сухарь, макая его в похлёбку, откусывал солонину, морщась от соли.

— Капитан с нами жрёт бургу, как простой матрос, — хмыкнул Бартоло, показывая щербатую улыбку. — Не боишься, что мы тебя разучимся уважать?

— Уважение от миски не зависит, — ответил Олег спокойно. — А от того, вернёмся ли мы все живыми с серебром — зависит.

Раздались одобрительные возгласы, кто-то хлопнул в ладоши, кто-то поднял кружку с грогом:

— За капитана Блэквуда!

После завтрака работа закружилась по-новому. День на шхуне — это вечное движение. Матросы разделились по вахтам: одни скребли палубу голиками, смывая соль и грязь, другие проверяли такелаж — перебирали ванты, смазывая смолой потёртости, чинили мелкие прорехи в парусах грубыми стежками. На марсе висели двое дозорных, сменяясь каждые два часа, вглядываясь в горизонт. На корме кок Жан чистил котлы, а юнга под его присмотром драил медные кастрюли песком. Кто-то плёл новые сетки для абордажа, кто-то точил сабли и ножи — звук оселка по стали звенел над палубой, как далёкий колокол. Олег поднялся на капитанский мостик — узкую площадку у бизань-мачты. В руках — латунная зрительная труба, доставшаяся от Хока: потёртая, но линзы чистые. Он вглядывался в горизонт, где солнце уже поднялось высоко и било бликами по воде так, что глаза слезились. Он достал из кармана свои новые солнцезащитные очки, надел их — мир вокруг слегка потемнел, зато резь в глазах ушла мгновенно. Матросы замерли. Кто-то присвистнул, кто-то перекрестился.

— Колдун, что ли? — пробормотал молодой парень с татуировкой акулы на предплечье.

— Глаза бережёт, дурак, — отрезал Хэмфри. — Солнце здесь жжёт похлеще, чем калёное железо. Без таких штук через неделю слепнешь, как крот, а ему надо постоянно горизонт искать в море, так что эти штуки очень даже нужные.

Во второй половине дня, когда солнце уже клонилось к западу и жара немного спала, Олег позвал в каюту Диего и Хэмфри. Каюта была тесной, но уютной: новая койка, стол, привинченный к палубе, полка с картами, секстант в кожаном футляре — блестящий, новенький, купленный у того же итальянца.

— Садитесь, — кивнул Олег. — Давайте посмотрим на карту. Я признаюсь честно в этих значках разбираюсь плохо ещё, поэтому вся надежда на вас.

Хэмфри развернул потрёпанную карту — голландскую, с навигационными пометками. Мыс Тибурон торчал на юго-западном углу Эспаньолы — длинный, скалистый выступ, похожий на акулий плавник (отсюда и название — “Тибурон” по-испански “акула”). От Порт-Ройала до него было примерно 350–400 морских миль через Ямайский пролив и дальше вдоль южного берега. Добраться можно за 4–6 дней при хорошем ветре, но сложности были серьёзные: сильные течения в проливе, рифы, местами вода мельчала внезапно, да и испанские патрули иногда шныряли — хоть и редко, но случалось.

— Вот здесь, у мыса, — ткнул Хэмфри пальцем, — “Санта-Исабель” должна проходить ближе к вечеру, если вышла из Картахены по графику. Галеон тяжёлый, неповоротливый. Лучше всего перехватить его вот тут, в узости между мысом и мелкими островками к югу. Ветер обычно с востока, мы подойдём с подветра, быстро. Главное — не дать ему уйти под берег, там у него пушки будут бить по нам сверху.

Диего наклонился, прищурился:

— Капитан, если подойти слишком рано — увидят нас, если поздно — он уйдёт в ночь. Я бы встал в дрейф милях в десяти к востоку от мыса накануне. Ночью подойти ближе, без огней, а утром — на абордаж, пока они сонные после вахты.

Олег взял секстант — тяжёлый, латунный, с зеркалами и микрометром. Он знал в теории, что эта штука для измерения угла между небесным светилом и горизонтом, чтобы вычислить широту.

— А это как? — спросил он, вертя прибор.

Хэмфри усмехнулся:

— Смотри. Держишь секстант вертикально. Вон то зеркало — подвижное, на индекс-арме. Двигаешь его, пока солнце не отразится в маленьком зеркале и не совместится с горизонтом в телескопе. Потом читаешь угол по шкале — это высота солнца над горизонтом. Добавляешь поправки на время, на рефракцию, и по таблицам находишь широту. Долготу сложнее — нужен хронометр или лунные расстояния, но у нас пока по счислению идём.

Диего добавил с лёгкой насмешкой:

— Главное — не урони его за борт, капитан. Здесь в море он стоит дороже, чем половина нашей добычи будет, а без него мы будем наполовину слепы.

Они просидели над картой ещё час, Олег больше слушал, как Диего спорил с Хэмфри о ветрах, о том, как лучше лечь в дрейф, чтобы не выдать себя дымом от камбуза, о сигналах для внезапной атаки. За иллюминатором плескалось золото заката. “Тень Кракена” неслась дальше, паруса полные, курс — на мыс Тибурон, за серебром, за опасностью и, возможно, за будущее, которое Олег обещал Элизабет. Следующие три дня пролетели в ровном, но напряжённом ритме морской жизни, шхуна шла под полными парусами, ветер держался устойчивый, норд-остовый, и она делала свои уверенные семь-восемь узлов. Олег почти не сходил с мостика: то стоял с зрительной трубой, то спускался в каюту, где на столе лежал потрёпанный судовой журнал капитана Хока какой он читал, чтобы лучше вжиться в новую для себя роль капитана. Секстант давался ему с трудом. Каждое утро после вахты Хэмфри поднимался к нему в каюту, брал прибор в мозолистые руки и терпеливо объяснял заново:

— Смотри, капитан. Солнце в полдень — вот твоя главная звезда. Держишь так, чтобы горизонт в нижнем зеркале был ровным. Двигаешь индекс-арму, пока верхнее отражение солнца не ляжет точно на линию. Читаешь градусы. Потом по таблицам альманаха — широта. Не бойся, парень, я сам когда-то три месяца учился, пока не перестал ощущать дрожь в руках.

Олег потел, щурился даже в дымчатых очках, считал, сбивался, снова считал. Хэмфри не ругался — только похмыкивал и повторял. К третьему дню Олег уже сам, без подсказки, снял полуденную высоту солнца и с гордостью показал боцману цифру. Хэмфри кивнул:

— Почти верно. Ошибка в полградуса — это тридцать миль. Для первого раза — неплохо. Ещё пара недель — и будешь прокладывать курс не хуже старого штурмана.

По вечерам, когда солнце падало за горизонт и вахта менялась, Олег садился за стол изучая оставленные записи Хока, какие были сделаны беглым, почти неразборчивым почерком, чернила местами выцвели, местами стояли кляксы и было что-то начёркано. Хок записывал всё, например: “12 мая 1697 — взяли испанский бриг “Нуэстра Сеньора де ла Консепсьон”, 14 ящиков серебра, 3 бочки вина. Потеряли восьмерых в абордаже”. “18 июня — шторм у Кубы, потеряли бизань-мачту, чинили на ходу”. “Раненый матрос Джек умер от гангрены 3 июля — похоронили по-морскому обычаю в море.” Было записано практически всё — даты, грузы, потери, даже мелкие стычки с командой. Скрупулёзно, как бухгалтер. Олег решил, что продолжит записи. Открыл чистую страницу, обмакнул гусиное перо и старательно выводя каждую букву английского алфавита написал:

“4 марта 1699 года. Я новый капитан Оле Блэквуд, шхуны “Морской призрак”, ныне переименованной мною в “Тень Кракена”. Вышли из Порт-Ройала курсом на мыс Тибурон. Команда 68 человек. Запасы полные. Цель — галеон “Санта-Исабель”. Первая запись нового капитана. Да хранит нас Кракен”.— Последнюю фразу он ввернул для большей красноречивости, заметив, что бывший капитан Хокинс писал в конце своих записей “Да хранит нас Господь". Закрыв журнал, почувствовал странное тепло в груди — будто принял эстафету от мёртвого Хока. Ещё одним новшеством на борту стало его отношение к новому юнге. Мальчишку звали Бен —двенадцатилетний сирота из Порт-Ройала, худой, как щепка, с огромными глазами и шрамом от ожога на предплечье. Его взяли вместо старого юнги, который сбежал ещё при ремонте. Олег, помня свои первые недели на “Морском призраке”— когда его били за каждую оплошность, морили голодом и заставляли драить палубу до крови на ладонях, — отдал строгий приказ:

— Бен — не раб и не собака. Бить его только в крайнем случае, и то не сильнее, чем по заднице ладонью. Учить. Если не получается с первого раза — объясняйте, показывайте. Он должен стать матросом, а не трупом за бортом.

Поначалу команда молчала, переглядываясь. Такое было впервые, чтобы капитан самолично заступался за самого бесправного члена экипажа и это далеко не всем пришлось по душе. Уже к вечеру второго дня раздалось ворчание. Старые матросы, которые сами когда-то начинали юнгами и в полной мере получавшие затрещины и пинки от боцманов, не понимали с чего они должны миндальничать с этим сопляком?

— Что за нежности? — бурчал канонир Бартоло за ужином. — Я в юнгах получал по морде каждый день — и ничего, живой.

— Этот новый капитан-сопляк нас всех в баб превратит, — поддакивал ему здоровяк по прозвищу Бык, работавший грузчиком в доках Порт-Ройала. —Братцы, —мы ж не бабы. Я с двенадцати лет на море. Меня старый боцман на “Эразмусе” учил: не выполнил правильно приказ —получил по зубам, и это было правильно. А этот щенок Бен теперь, видите ли, “учиться должен”. Капитан наш, Блэквуд, вчера сам едва секстант не уронил за борт, потому что нихрена не умеет им пользоваться, и мало что смыслит в навигации, а нам приказывает “не бить юнгу”. Что дальше? Будем ему кашку варить и сказки на ночь рассказывать?

Бартоло, канонир, сплюнул на пол и подхватил, повышая голос:

— А я вам говорю — с нашей стороны было ошибкой выбрать его новым капитаном, все пошли на поводу желания дохлого Хока, чтобы мальчишка стал его преемником. Этот сопляк, думает, что если балуется с дочкой губернатора и тот ему очки подарил, так он уже неприкасаемый стал. Мы тут за серебром идём, а не в церковный приют. Если завтра в бою этот малец под ногами будет путаться — кого винить? Капитана? Или нас, что молчали?

К концу третьего дня недовольство вырвалось наружу. После обеда, когда Олег спустился в кубрик проверить соблюдается ли там порядок, то сразу почувствовал напряжение каким встретили его находившиеся здесь матросы: воздух был густой, как перед выстрелом. Бык, Бартоло и Сайлас стояли стеной, остальные ждали выбрав их негласными лидерами своего протеста. Олег не стал кричать и чего-то требовать. Он вспомнил слово в слово, что ему однажды ночью, за бутылкой мадеры, рассказывал сам Генри Морган в таверне: “Никогда не наказывай всю команду — она тебя потом возненавидит. Найди трёх-четырёх зачинщиков. Накажи их при всех, но не до смерти. И сразу дай тем, кто молчал, что-то хорошее. Тогда остальные сами за тебя перегрызутся.” Он остановился в трёх шагах от них, одна рука небрежно легла на рукоять пистолета за поясом, голос был ровный, почти спокойный:

— В чём дело? Почему кубрик не убирается?

— Послушай…Оле, нам не нравится твоя позиция по поводу юнги Бена…— Начал Бык облокотившись огромным кулаком на столешницу стола в упор глядя на Олега.

— Во первых, согласно морскому этикету ты и все остальные должны звать меня—Капитан Блэквуд и неплохо было бы добавлять ещё в конце “Сэр". А во вторых, с каких пор приказ капитана связанный с его решением по персоналу обсуждается? Мы с вами на рынке? Или вам всем напомнить, что вы подписали контракт и дали присягу мне на верность? Не прошло и трёх суток, как мы отплыли из порт-Ройяла, а вы уже пытаетесь против меня плести интриги за моей спиной.— Я ещё раз повторяю свой приказ: Бен будет учиться морскому делу без побоев, потому что живой юнга через год стреляет лучше, чем мёртвый. Он лишняя единица в команде, какая сможет стрелять из мушкета при абордаже. Многие из вас начинали юнгами. Я тоже, если вы помните начинал им на этом судне. Всем из вас было плевать, на меня и никого не трогало, как я тихо плакал по ночам, потому что соль разъедала содранную до мяса кожу на руках и ногах. Помните, как вас ломали? Как ломали меня? Считаете, что раз вас гнобили, то и вы можете это делать в отношении других? Я свои приказы трижды повторять не стану, тот кто ослушается их получит пулю в живот, остальных недовольных высажу на ближайшем необитаемом острове, но развалить корабль перед делом не дам. Он сделал шаг вперёд.

— Зачинщики — вы трое. Десять плетей каждому. На палубе при всей команде. Это будет наказание не за ваши слова, — а за то, что сеете гниль перед боем. Кто ещё хочет поспорить — сделайте шаг вперёд. Сейчас.— Он вытащил из-за пояса пистолет и расслабленно держал его опустив дулом вниз, незаметно большим пальцем взведя курок на нём. Тишина была такая, что слышно было, как капает вода с потолка. Никто не шагнул. Даже те, кто минуту назад кивал Быку, теперь смотрели в пол. Хэмфри с Диего бесшумно появились за его спиной прислушиваясь к разговору и когда Олег замолчал, молча вывели всех троих наверх. Они даже не попытались сопротивляться, сразу как-то поникнув головой. На палубе уже собралась вся команда — шестьдесят восемь человек. Солнце било в глаза, ветер трепал паруса. Боцман Хэмфри достал кошку-девятихвостку — старую, потрёпанную с узлами на концах плеть. Быка привязали первым к грот-мачте. Рубаху сорвали. Первый удар — свист, хлёст, красная полоса поперёк спины. Бык только зубы сжал. Второй, третий… на пятом он уже рычал сквозь зубы. Кровь тонкими струйками побежала по спине, смешиваясь с потом. Десятый удар — и Бык повис на верёвках, тяжело дыша, но не кричал. Следом Бартоло — тот закусил губу до крови уже на третьем ударе, на седьмом начал материться по-испански. Сайлас держался дольше всех, но на девятом ударе всё-таки сорвался — короткий, хриплый стон. Команда стояла молча. Никто не улыбался. Никто не радовался. Никто не пытался протестовать или выступить в их защиту. Все просто смотрели, для них это был всего лишь показатель силы и понимания, что за нарушение дисциплины последует наказание. Когда всё закончилось, Олег сам подошёл к каждому из троих и лично дал им по кружке чистого рома — не разбавленного. Подождал, пока выпьют, потом произнёс громко, чтобы слышали все:

— Мы идём за серебром,— кто выполняет приказы — вернётся богатым и живым. Кто сеет гниль — останется за бортом. Это всем ясно?

— Ясно, капитан! — ответили хором матросы. Голоса были уже другие — твёрдые, без злобы. Авторитет Олега, хрупкий, как новый парус, вдруг окреп. Хэмфри с Диего молча пожали ему руку кивнув в знак одобрения. На пятые сутки плавания начались настоящие трудности. Ямайский пролив встретил их сильным боковым течением — вода несла шхуну на юг быстрее, чем они рассчитывали. Пришлось лавировать: Хэмфри приказал убрать марселя, поставить рифы на гроте, и шхуна шла галсами, теряя скорость, но держа курс. К вечеру показались рифы у южного берега Эспаньолы — белая пена на воде, словно зубы акул. Диего сам встал на баке с лотом — свинцовым грузом на верёвке — и кричал глубины:

— Семь саженей!.. Пять!.. Четыре с половиной! — и рулевой резко перекладывал руль, уходя от мели.

Ночью налетел внезапный шквал — тёмная туча с ливнем и порывами ветра. Паруса хлопали, как выстрелы. Команда работала молча, слаженно: кто-то полез на ванты убирать паруса, кто-то крепил всё, что могло улететь. Олег стоял на мостике в мокрой рубахе, держась за леер, ветер выл в такелаже, заглушая шум дождя, а шхуну ощутимо кренило на бок. Дерево стонало, словно живое. Рубаха липла к телу, но он не чувствовал холода — только адреналин. Медлить было нельзя: лишняя секунда промедления могла стоить мачты, а то и всего корабля, который ветром могло бросить на скалы. Он набрал полную грудь воздуха перекрикивая стихию:

— Рулевой, не зевать! Держи круче к ветру, не давай ложиться шхуне на бок!

И тут же почувствовал, как под ногами дрогнула палуба, когда судно резко изменило курс, взбираясь на гребень волны. — Грот-марсельный! Брать рифы! Живо, иначе останемся без мачты!

Он увидел тёмный силуэт матроса, застывшего на вантах высоко над палубой.

— Наверху! Прижмись к мачте и вяжись крепче! — Крикнул он, понимая, что на высоте шквал ещё злее. — Кто в трюме? Не забываем откачивать помпой воду, а иначе сгинем.

Шхуна глухо ударилась о воду, окатив ют холодной пеной. Олег замотал головой смахивая капли воды с лица.

— Пушки закрепить! Чтобы не сорвало с лапов! — Скомандовал он в темноту люка, ведущего на нижнюю палубу. — И всем привязаться к леерам! Я не хочу никого вылавливать из воды этой ночью!

Команда отозвалась короткими, отрывистыми: “Есть, капитан-сэр!” и ругательствами, тонущими в шуме ливня. Шквал начал сдавать, но Олег не расслаблялся, пока последний парус не был убран и не зачехлён. Шхуне теперь не был страшен шторм и она могла спокойно маневрировать на волнах. Он перевёл дух спустившись к себе в каюту, чтобы переодеться в сухую одежду. Его немного трясло и лихорадило от переизбытка адреналина в крови, плеснув себе в кружку рома на два пальца, залпом выпил его чувствуя, как тепло разливается по телу и дрожь проходит. Он был чрезвычайно доволен собой, что запомнил многое из того, чему его учили про управление кораблём, какие команды отдавать, чтобы матросы работали, как единый организм. К утру следующего дня ветер утих, а впереди, на горизонте, вырос тёмный, скалистый силуэт — мыс Тибурон, похожий на спину огромной акулы, вонзившейся в море.

— Пришли, — тихо сказал Диего, подходя к Олегу. — Теперь по моему совету: ложимся в дрейф, милях в десяти к востоку. Без огней, без дыма из камбуза. Пусть “Санта-Исабель” сама придёт к нам утром. Мы будем готовы.

Олег кивнул, глядя на тёмный мыс сквозь дымчатые линзы. Сердце стучало ровно. Команда молчала, но в глазах уже горел азарт. “Тень Кракена” медленно развернулась, паруса опустили наполовину, и шхуна легла в дрейф, качаясь на волнах, как хищник в засаде.

Ждать осталось недолго.

Глава 23

Глава 23. “Санта-Исабель".

Ночь над Карибским морем держалась долго, словно не хотела уступать место рассвету. " Тень Кракена” лежала в дрейфе милях в десяти к востоку от мыса Тибурон, паруса убраны до половины, так что шхуна лишь лениво покачивалась на маслянисто-чёрной волне. Вода была тяжёлой, густой, как расплавленный свинец, и отражала редкие звёзды, которые ещё не погасли. Воздух стоял неподвижный, пропитанный солью, йодом и лёгким запахом гниющих водорослей, что принесло течение с юга. Ни единого огонька — ни на шхуне, ни на горизонте. Только слабый плеск воды о борт да редкий скрип дерева, когда шхуна переваливалась с борта на борт. Матросы не спали. Все шестьдесят восемь человек сидели или лежали на палубе, кто где: на бочках, на свёрнутых канатах, прямо на тёплом дереве. Никто не разговаривал громко. Только шёпот, короткие ругательства и звон оселков — последние ножи и сабли доводили до бритвенной остроты. В предвкушении все чувствовали одно и то же: тугой комок в груди, сухость во рту и странное, почти сладкое возбуждение, словно перед первым глотком рома после долгой жажды. Хэмфри сидел на баке, точил свой палаш и тихо бормотал себе под нос старую пиратскую песенку. Диего проверял мушкеты, протирал полки порохом. Бартоло, уже зарядил две карронады на носу — мелкие, но злые, картечью, любовно поглаживая их он приговаривал: “Сегодня наступит и ваш черёд". Юнга Бен, несмотря на строгий приказ, всё-таки получил пару затрещин от Быка " за науку” и теперь сидел в углу, прижимая к груди свой маленький нож, глаза блестели от страха и восторга одновременно. Олег стоял на капитанском мостике один, его босые ноги чувствовали каждую вибрацию палубы. Он смотрел в темноту словно пытаясь увидеть в ней что-то невидимое глазу. В голове крутилось одно: “Как одолеть корабль какой по слухам и описанию вдвое, если не втрое превосходит их по огневой мощи и своим габаритам, это не считая многочисленной команды наполовину состоявшей из солдат, какие должны были охранять галеон он нападения?! Здесь надо применять какую-то военную хитрость, иначе они пойдут на корм рыбам раньше чем сумеют приблизиться к нему”. Вчера вечером он собрал на военный совет с десяткок самых толковых матросов среди каких был: Хэмфри, Диего, Бартоло, Бык (после плетей они оба стали тише и преданнее), трёх ямайских негров-стрелков и ещё пятерых, кто умел лазать по вантам, как обезьяны.

— Прямой абордаж — смерть, — сказал Олег сразу. — Нас меньше, их больше, большое количество пушек. Нужно придумать хитрость, как напасть на них внезапно, когда они этого не ждут.

Диего первым предложил:

— Подойдём на ялике. На рассвете, без огней. Десять человек подымется на борт по якорной цепи и по кормовому свесу. Остальные на шхуне — прикрытие. Если поднимется тревога — сразу картечь по палубе и абордажные крючья. Главное — внезапность, это наше главное преимущество.

Хэмфри кивнул:

— Я возьму троих на корму. Там вахта всегда слабая. Ножи в глотку — и открываем боковой порт для остальных.

Бартоло добавил:

— Я останусь на шхуне. Как только услышу от вас сигнал, например— свист, — бью по мачтам цепными ядрами. Рулевое перо сломаю первым делом.

План приняли единогласно. Никаких криков, никаких воплей, подход должен быть тихим, как крысы в трюме. Но в груди у Олега всё равно было пусто и холодно. Он не представлял, что будет на самом деле. Ему впервые в жизни предстоит возглавить и повести за собой команду отчаянных головорезов, какие не боятся, ни бога, ни чёрта и если он даст слабину, без колебаний отправят его на корм акулам. Поэтому ответственность на нём лежала колоссальная.

И вот наступил час “Ч".

Сначала — лёгкая дымка, серебристая, как паутина, появилась в предрассветных сумерках, потом в них возник силуэт. Огромный, изящный галеон "Санта-Исабель” выплывала из предутренней мглы, словно паря над водной гладью. Высокий, позолоченный нос с фигурой святой Исабель, раскинувшей руки, будто благословляющей море. Корпус — тёмно-красный с золотыми полосами, три мачты, полные парусов, двадцать четыре пушки. Галеон был огромен. По сравнению с ним даже тот испанский фрегат, что когда-то подобрал и пленил Олега, казался ему теперь рядом с ним просто младшим братом, а их “Тень Кракена” — жалким корытом, которое не то что потопить, даже поцарапать не сможет его. Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Но отступать было поздно, нужно теперь воплощать задуманный ими план. Шхуна медленно, на одних нижних парусах, подкралась ближе — встав всего в полумиле от места где он должен был проплыть. Ялик спустили без единого всплеска. Десять человек — Олег, Хэмфри, Диего, Бартоло (он всё-таки пошёл), Бык и остальные — сели в него. Вёсла обмотали тряпками, чтобы не было всплесков. Гребли медленно, почти бесшумно. Дымка над водой помогала: на галеоне их не заметили. Только два фонаря горели на юте и на баке — вахтенные по всей видимости дремали. Ялик мягко ткнулся в корму “Санты-Исабель". Олег первым полез по якорной цепи — руки дрожали, но он лез упрямо. Следом — остальные. На палубу поднялись, как призраки. Двое вахтенных у бизань-мачты даже не успели вскрикнуть. Нож Диего вошёл одному точно под подбородок, Хэмфри перерезал горло второму, одним движением. Кровь хлынула тёплая, сладковатая— этот запах сразу ударил в нос. После того, как на палубе оказались все десять человек, началась настоящая резня без сожаления. Пираты рассыпались по сторонам, как саранча. Сабли, ножи, палаши мелькали в полумраке. Только предсмертные хрипы, бульканье, глухие удары тел о доски. Никто не кричал. Никто не стрелял. Олег шёл первым. Абордажная сабля в руке казалась чужой. Первый испанец — молодой матрос в одной рубахе — выскочил из-за бочки и получил удар в плечо. Сабля вошла неумело, застряла в кости. Олег рванул, выдернул, ударил ещё раз — уже точнее, в шею. Кровь брызнула ему на лицо. Он вытерся рукавом и пошёл дальше. Второй, третий… с каждым разом получалось лучше. Руки уже не дрожали. Он больше не думал “я не могу”. Он просто убивал. Потому что иначе — убьют его людей. Они прочёсывали галеон от носа к корме. Спустились в трюмы. Там, в темноте, где качались гамаки, запахло потом, рвотой и мочой. Кто-то из матросов проснулся и заорал: “¡Piratas!” — и всё, внезапность атаки начала сходить “на нет”, по мере того, как начали просыпаться другие испанцы. Сонные, они вскакивали со своих мест, хватали что попадётся под руку: сабли, ножи, даже табуреты. Рукопашная началась в узких, плохо освещённых коридорах и кубриках. Свет только от фонарей и редких свечей. Но пираты были в одинаковой форме это помогло отличать своих от чужих. Бой кипел везде. На главной палубе уже грохотали пушки “Тени Кракена”: Бартоло, оставшийся там, бил цепными ядрами — мачты галеона начали падать одна за другой с чудовищным треском, паруса рвались, как бумага. Рулевое перо разлетелось в щепки. Корабль потерял ход. Абордажные крючья полетели с шхуны, канаты натянулись, и вторая волна пиратов полезла на борт — уже не тихо, с криками “С нами Кракен!" Запах стоял густой: горький от пороха, сладковатый от крови, горелого дерева, пота и страха. Крики раненых — на испанском, английском, французском — сливались в один вой. Кто-то умирал, хрипя, кто-то звал Бога, кто-то просто орал от боли, когда сабля вспарывала живот. Но в одном месте сопротивление было жёстким. У входа в кормовой трюм — там, где, судя по всему, хранилось главные богатства — выстроилась ровная шеренга. Двадцать вышколенных солдат в форме, с мушкетами и штыками. Они не разбежались, стояли стеной. Первый залп — трое пиратов упали замертво, ещё двое получили ранения. Вторые ряды нападавших бросились вперёд — их встретили штыки. Солдаты работали как на учениях: залп, перезарядка, штык. Ни паники, ни страха. Олег, весь в чужой крови, увидел это сверху, с полуюта. И крикнул боцману:

— Хэмфри! Бери пятерых, спускайся в нижний орудийный дек через разбитый порт! Обойдёте их сзади по трюмному проходу! Я отвлеку их спереди.

Сам тем временем, схватил два горящих, стеклянных фонаря и швырнул их в сторону солдат. Стекло разбилось, горящий жир сразу попал к ним на одежду, строй дрогнул, началась паника, этого стало достаточно, чтобы инициатива перешла к нападавшим.

— Огонь! — заорал Олег.

Пираты дали залп из пистолетов. А через минуту из-за спин солдат выскочили Хэмфри и его пятёрка. Ножи в спины, сабли по шеям. Солдаты падали один за другим. Формирование рассыпалось за тридцать секунд. Олег стоял посреди дыма, сабля в руке дрожала. Вокруг уже добивали последних. Галеон был их. Он посмотрел на восток. Рассвет наконец прорвался сквозь дымку — золотой, кровавый. “Санта-Исабель” теперь полностью принадлежала “Тени Кракена”. Но цена… цена была написана кровью на каждой доске палубы. Олег вытер лицо рукавом и тихо, чтобы никто не услышал, прошептал по русски:

— Мать моя женщина…Нам удалось сделать это!— Под рубашкой одной рукой потирал медальон Элизабет считая, его теперь своим талисманом и оберегом. Но вслух сказал совсем другое — громко, чтобы слышала вся команда:

— “Санта-Исабель" наша, братцы! Грузим всё с неё и уходим. Кракен нас не оставил!

И палуба взорвалась криками победы. Пока основная команда ещё добивала последних испанцев в нижних палубах, Олег с Хэмфри и Диего спустились в главный трюм. Фонари качались в руках, отбрасывая жёлтые круги на груды ящиков. Сначала они нашли серебро. Настоящие слитки, каждый размером с кирпич, тускло блестели в свете фонаря в деревянных, плоских ящиках. Их было больше четырёхсот — почти восемь тонн. Но это было только начало. В соседнем отсеке обнаружили " живой товар”. Двадцать семь человек, прикованных к кольцам в переборке: двенадцать африканцев из Гвинеи, пятеро индейцев с Юкатана и десять европейских пленников — голландцы, французы и один англичанин, взятые в разных рейдах. Их похоже везли на продажу, как скот. Они были измучены, но живы. Олег распорядился, чтобы всех немедленно освободили. Все 27 человек без колебаний присягнули на верность Олегу встав на одно колено попросив взять их в команду. После того, как тот дал своё согласие, трое африканцев — огромные, с ритуальными шрамами на груди — сразу взяли в руки подобранные сабли и встали плечом к плечу с пиратами. Их звали Кваме, Абу и Зуба. К вечеру они уже знали по десятку английских команд и стали частью команды, как и остальные пленники.

В трюмах помимо серебра ещё нашли:

— Двадцать бочек лучшего мадерского вина и хереса.

— Шёлк и парчу — двадцать тюков, яркие, как тропические птицы.

— Кофе, какао, ваниль в мешках.

— Сундук с изумрудами из Колумбии — необработанные, но размером с грецкий орех.

— Два ящика жемчуга с Панамы.

— И главное — сундук с золотыми монетами: восемь тысяч реалов и несколько сотен дублонов.

Олег спустился в капитанскую каюту, чтобы найти письмо о каком просил его губернатор. Каюта выглядела совсем не так, как он ожидал. Не роскошная, а строгая, почти монашеская. Тёмное красное дерево, полированное до блеска. На стене — распятие из слоновой кости и карта Карибского моря с пометками. Койка узкая, застеленная белым покрывалом. На столе — серебряный чернильный прибор, компас в футляре из черепахового панциря, стопка книг на испанском и латинском. В ящике стола — личные вещи: золотые часы с боем, миниатюрный портрет жены капитана (молодая женщина в чёрном кружеве), несколько писем от детей, связка ключей и маленькая шкатулка с табаком. А под потайной панелью в столе (Диего подсказал, где искать) лежал именно тот пакет, о котором просил губернатор сэр Томас Модифорд ещё перед отплытием. Письмо было запечатано тяжёлой красной сургучной печатью с гербом вице-короля Новой Испании. Пергамент плотный, чуть пожелтевший, сложен вчетверо. Чернила чёрные, ровные, почерк каллиграфический. Олег сломал печать и развернул. Текст был написан на испанском и Диего перевёл его:

“Его Величеству Карлу II, королю Испании.

Секретно.

Вашему Величеству докладываю, что флот “Серебряный караван” выйдет из Картахены 15 июня, 1699 года под охраной трёх галеонов и двух фрегатов. Главный груз — 2400 ящиков серебра и 180 ящиков золота. Маршрут: через Флоридский пролив к Гаване, далее — Кадис. Рекомендую усилить эскадру в Гаване. Да хранит Господь Ваше Величество. Вице-король дон Хуан де ла Крус”. Внизу — приписка от руки: “Копию уничтожить после прочтения”.

Олег свернул письмо и спрятал во внутренний карман рубахи. Это было именно то, что просил губернатор: точные даты и маршрут следующего большого каравана. Цену этой бумажки трудно было переоценить, она равнялась практически всему захваченному ими грузу и даже больше. Если ему удастся привезти это письмо губернатору, то точно может рассчитывать на его благосклонность и щедрое вознаграждение, да и потом получить патент капера было очень соблазнительно, он давала ему возможность легально грабить торговые суда Испании не боясь ответственности, потому что он, как бы служил интересам английской короны. Перегрузка груза заняла почти весь день. Шхуна подошла борт к борту. Абордажные крючья держали их крепко. Матросы работали цепью: ящики серебра поднимали на талях, бочки катили по доскам, тюки шёлка тащили на плечах. Африканцы Кваме и Зуба работали за троих — их мышцы блестели от пота. Бен-юнга носился с вёдрами воды, поил людей. Даже раненые пираты не отлынивали — перевязанные, с окровавленными бинтами, они всё равно тащили добычу. Эмоции у всех были на пределе. Кто-то смеялся до слёз, кто-то плакал от облегчения. Бык, которого ещё вчера пороли, теперь кричал: “Это наш день, братцы! Благодаря капитану Блэквуду!” Диего обнимал Хэмфри, оба хрипло хохотали. Олег стоял на полубаке и смотрел, как его команда превращается в единый механизм. Он чувствовал: сегодня он перестал быть “сопляком в очках”. Он стал капитаном по-настоящему. Каждый взгляд, каждый кивок, каждое “Есть, капитан Блэквуд!” — это было признание и доверие какое выросло за один день так, как не выросло бы за месяц. Когда всё ценное было перетащено (даже пушки с галеона сняли — четыре самых больших карронады), Олег отдал приказ:

— Поджечь. Не оставлять испанцам ни доски.

Бартоло сам спустился в пороховой погреб “Санта-Исабель” и заложил фитиль к бочкам с порохом. Пираты отошли на безопасное расстояние. Через пять минут галеон взорвался и вспыхнул огромным факелом — корпус затрещал сминаясь словно спичечный коробок и начал медленно погружаться, оставляя за собой чёрный дым и круги масла на воде. “Тень Кракена” развернулась и взяла курс на северо-восток — к Порт-Ройалу, с такой добычей можно было возвращаться назад. Но море не собиралось отпускать их так просто. Через четыре часа на горизонте появились паруса. Два испанских пограничных фрегата — лёгкие, быстрые, с красными крестами на флагах. Они шли полным ходом по всей видимости привлечённые чёрным дымом пожара на “Санта-Исабель". Шхуна пиратов бросилась наутёк, паруса наполнились ветром до предела. Погоня длилась больше двух часов. Испанцы стреляли из носовых погонных пушек. Несколько ядер упали совсем близко: одно пробило фок-марсель, второе разнесло часть фальшборта на корме, третье влетело в воду у самого руля, подняв фонтан брызг. Повреждения были не критическими — шхуна всё ещё шла быстро, но каждый удар по корпусу отдавался в груди у Олега тревогой. И тут пришло спасение. В одном месте море затянуло густым белым туманом — плотным, как молоко. Видимость упала до двадцати метров. Олег приказал убрать все паруса кроме нижних и лечь в дрейф. Испанцы кричали где-то за кормой, палили вслепую, но ядра уходили в пустоту. Через полчаса их голоса стихли. “Тень Кракена” растворилась, как призрак. К вечеру туман сменился штормом. Небо почернело. Ветер завыл в такелаже. Волны поднимались стеной — пять, шесть метров. Олег должен был признать, что виденный им до этого шторм не шёл ни в какое сравнение с этим. Шхуну швыряло, как щепку. Мачты стонали, вода заливала палубу, люди привязывали себя к леерам. Олег стоял на мостике, держась за штурвал вместе с рулевым, и кричал команды сквозь рёв ветра. Бен-юнга, прижатый к мачте, плакал от страха, но держался. Кваме и Абу помогали откачивать воду из трюма. Шторм бушевал всю ночь. Только к утру ветер начал стихать, волны всё ещё были высокими, но уже не такими грозными.

А потом — удар.

Корпус корабля содрогнулся, раздался скрежет дерева по песку и кораллам. Шхуна села на мель. Впереди, в утреннем свете, поднимался небольшой остров. Пышная тропическая зелень: пальмы, густые заросли, яркие цветы, белый песок и скалы. Птицы кричали над кронами. В воздухе пахло свежей землёй, цветочной пыльцой и солью. Олег вытер лицо мокрым рукавом и устало выдохнул не веря, что они живы:

— Слава богу, суша…

Измождённая команда глядела на остров, но сил выбраться на него уже не было, поэтому решили дождаться, когда взойдёт солнце.

Глава 24

Глава 24. В плену у дикарей.

Солнце уже поднялось над горизонтом, когда Олег отдал приказ. Десять человек — самых крепких и смелых — спустились по просмоленным канатам с корабля в воду. Идя по колено, иногда по пояс — она была тёплая, мутновато-зелёная от поднятой со дна взвеси. Песок под ногами был мягким, почти живым, перемешанным с мелкими осколками кораллов, которые сразу впивались в босые ступни. Мушкеты держали высоко над головой, чтобы порох не намок, сабли висели на поясах, ножи — за голенищами закатанных штанов. Остальные остались на борту: проверить пробоины в обшивке, откачивать воду из трюма, латать такелаж. Бартоло, хромая от вчерашней раны в бедре, уже орал на матросов, чтобы тащили доски и паклю.

—Шевелитесь проклятые лентяи! Если не сдвинем это корыто с мели, сгниём здесь, как старый якорь! — Его голос разносился над водой.

Олег шёл первым. Вода быстро сменилась влажным песком, потом низкими зарослями мангров с их ходульными корнями, похожими на паучьи лапы тянущиеся к морю. А дальше начинались настоящие джунгли. Диего, шагая рядом, кивнул на них и произнёс:

— Это остров Бекия, капитан. На старой карте, что была у испанца, он отмечен как Becquia. Маленький, но высокий — там в центре гора, похожая на пирамиду, европейцы сюда почти не заходят, слишком много рифов кругом.

Когда они вошли под своды деревьев, воздух здесь ударил в лицо сразу, как тяжёлая влажная тряпка. Запах — густой, сладковато-гнилостный, смешанный из цветущих лиан, мокрой земли, преющих листьев, смолы и чего-то животного, мускусного. Каждый вдох был словно глоток сиропа. Олег вдохнул полной грудью и чуть не закашлялся — для него, человека привыкшего к городской пыли двадцать первого века, это было как удар под дых. Всё вокруг кричало жизнью: пронзительные вопли птиц, треск цикад, далёкий хохот какой-то обезьяны (или птицы?), шорох в кустах — то ли ящерица, то ли змея, то ли просто ветер. Здесь росло большое количество просто огромных, в три-четыре обхвата деревьев, стволы у них были гладкие, серо-зелёные, с корой, похожей на слоновью кожу. Кроны смыкались высоко наверху, почти не пропуская света — только отдельные лучи пробивались вниз и ложились пятнами на папоротники и мох. Некоторые матросы — особенно Кваме и Абу — подходили, прикладывали ладони к стволам, удивлённо качали головами и прицокивая языками выражая восхищение.

— Один такой ствол — и целый фрегат можно вытесать, капитан… — Довольным голосом произнёс Бык, проводя пальцами по коре. — Да тут можно целую эскадру построить и судовую верфь заложить.

Под ногами хрустели опавшие листья, ветки, какие-то сухие стручки. Время от времени попадались яркие цветы — алые, как кровь, жёлтые, как сера, фиолетовые, будто бархат. Лианы свисали петлями, некоторые толщиной с руку взрослого мужчины. Над ними с криком пролетел попугай— красный, с синими крыльями издавая звуки будто резали стекло. Следом появились ещё и ещё… Целая стая ара — зелёные, красные, жёлто-голубые — расселась на ветках, наклоняя головы, разглядывая людей своими блестящими чёрными бусинами глазами. Матросы замерли. Хэмфри присвистнул:

— Чёрт меня дери… Да за одну такую птицу в Порт-Ройале дадут пятьдесят реалов, а то и больше! Живьём бы их ловить… —Остальные закивали, загалдели глаза загорелись. Попугаи — это золото в клетке, забава для богатых дам и богатых плантаторов. Но Олег прикрикнул на них, чтобы вели себя тише.

— На обратном пути наловим, а сейчас ищем воду и что-нибудь, что можно подстрелить в качестве еды.

Они шли дальше, вверх по пологому склону. Вскоре услышали журчание. Это был ручей — чистый, холодный, вытекающий из небольшой скалы. Вода падала с высоты метров трёх, образуя круглое озерцо с песчаным дном, в котором отражалось небо и зелёные кроны. Пираты с радостным гоготом кинулись к воде. Наполняли бурдюки, фляги, просто ложились на живот и пили, фыркая, как лошади. Кто-то — кажется, молодой матрос Томас начал плескаться, как ребёнок. Даже Кваме, обычно молчаливый, улыбнулся, показав белые зубы, и слегка плеснул водой в Абу. Олег стоял чуть в стороне, по щиколотки в воде, и смотрел вверх — на скалу, поросшую лианами и цветами. На мгновение он забыл всё: что он в XVII веке, что он из другого времени, препитии последних дней… Просто стоял в тропическом раю, вдыхал запах мокрых камней, орхидей, слушал шум воды. Этот мир был ещё девственно чистым, новым, неиспорченным. Он не знал — да и мало кто из них знал в тот момент, — что такие места на отдалённых островах Карибского моря в это время были далеко не раем. Здесь, вроде этого острова Бекии, а так же Сент-Винсента, Доминики ещё жили племена калинáго — их европейцы называли карибами. Воинственные племена, которые веками воевали между собой и с племенами таино (араваками), захватывали пленных, убивали мужчин, а иногда — по ритуалу — поедали части тел, веря, что вместе с плотью забирают силу и дух врага. Европейцы, также если попадались в плен, чаще всего становились ужином — их считали особенно ценными трофеями. На вершине скалы, скрытые в зарослях, уже стояли пятеро. Тела раскрашены красной, чёрной и белой красками — с узорами в виде змей, ягуаров, солнца. Волосы длинные, чёрные, перехваченные лианами и перьями попугаев. На поясах — набедренные повязки из хлопка и коры. В руках — длинные луки из твёрдого дерева, пучки стрел с наконечниками из обсидиана и обожжённого дерева, короткие дубинки с шипами из костей животных, копья с обсидиановыми остриями. У двоих — духовые трубки (сарбаканы), из которых выдували отравленные дротики смоченные ядом кураре, если нужно было убить противника или отваром из местных растений какой парализовал жертву за секунды. Они наблюдали за резвившимися в их священном водоёме пиратами и первобытный гнев наполнял их сердца. Такого святотатства они не могли стерпеть, их кровь они принесут в жертву богу всего сущего на земле—Макону, чтобы умилостивить его гнев. Один из разведчиков — высокий, с ожерельем из человеческих позвонков — исчез в чаще. Через четверть часа заросли зашевелились. Двадцать воинов калинáго вышли почти бесшумно. Первый их крик — пронзительный, как птичий вопль — разрезал воздух. А потом в воздухе просвистели стрелы. Две вонзились в грудь матроса рядом с Олегом — он даже не успел вскрикнуть, просто осел в воду и она сразу окрасилась в алый цвет. Ещё один получил дротик в шею — глаза закатились, тело свалилось мгновенно, парализованное ядом. Четверо погибли в первые десять секунд.

— Чёрт! Засада! — заорал Хэмфри, вскидывая мушкет. Грянул выстрел — один кариб упал, схватившись за живот. Но остальные уже прыгнули вниз со скалы, как кошки. Рукопашная завязалась в воде и на мокром песке. Раздались ещё выстрелы, пороховой дым окутал всех. Олег выхватил саблю, клинок блеснул в брызгах. На него бросились сразу двое — молодые, жилистые воины с лицами, разрисованными чёрными полосами. Первый махнул дубинкой с шипами из костей акулы — воздух просвистел у самого уха Олега, обдав горячим ветром и запахом пота, он резко пригнулся, холодная вода плеснула ему в лицо, и рубанул снизу вверх — тяжёлая сабля вошла в бедро кариба с влажным хрустом, разрывая мышцы. Горячая кровь хлынула густой струёй прямо на его руку, железистый запах мгновенно смешался с запахом мокрой земли и раздавленных листьев. Воин зарычал сквозь зубы, но не упал, попытался ударить ещё раз — дубинка просвистела над головой едва не задев его. Второй в это мгновение вцепился Олегу в плечо сзади, пальцы как железные клещи впились в ткань рубахи и кожу, рванули вниз. В другой руке блеснул обсидиановый нож — чёрный, стеклянный, острый, как бритва, уже занесённый для удара в спину. Олег крутанулся освобождаясь от захвата, ударил локтем назад в лицо — раздался отвратительный хруст носовых костей, крутанулся ещё раз рубанув по руке нападавшего, почти отсекая кисть у запястья. Воин взвыл — коротко, по-звериному, высоким, пронзительным голосом — и отшатнулся, зажимая обрубок, из которого фонтаном била кровь. Но не успел Олег перевести дух, как третий кариб выскочил сбоку, замахиваясь копьём. Олег парировал удар саблей — лезвия скрежетнуло, отдавая острой болью в локте и плече. Копьё соскользнуло по клинку, наконечник оцарапал ему предплечье — появилась жгучая боль. Он пнул ногой в живот нападавшего и тот согнулся пополам, однако тут же выпрямился и снова бросился вперёд, пытаясь схватить его за горло. На Олега начали наседать другие дикари, ему приходилось отбиваться от них стоят в воде, а это сильно сковывало движения. Сабля звенела о деревянные дубинки и древки копий, каждый мощный удар отдавался дрожью в локтях и плечах. Кровь — своя (из свежей царапины на предплечье) и чужая— солёная, липкая, неприятно стягивала кожу. Пот заливал лицо ручьями, щипал раны, дыхание горело в груди, как огонь. Он чувствовал, как силы уходят — вчерашний бой на галеоне, шторм, эта проклятая тропическая жара и влажность, от которой лёгкие будто наполнялись водой…

— Сукины дети! Чтоб вас всех дьявол в аду пожрал! — ревел Бык, крутя боевым топором над головой. Лезвие вонзилось в плечо очередного кариба — хруст костей, фонтан крови, дикий вопль боли.

— Бейте их! Проклятые красномазые дьяволы! Я вас всех на фарш пущу, чтоб вас акулы сожрали живьём! — орал Диего, выстрелив в упор из пистолета в бегущего с дубиной на него дикаря—едкий дым забил ноздри, тот словно поскользнувшись рухнул на землю.

— Проклятые язычники! Три тысячи чертей и дьявола вам в глотку, чтоб вас в преисподнюю утащило! — хрипел Хэмфри, шатаясь заколов нападавшего и вырывая копьё из бока какое прошло по касательной не причинив ему большого вреда, но сильно разорвало кожу. Но пиратов было слишком мало, а карибы несмотря на потери всё ещё было много и дрались они, яростно, без страха. Ещё один пират упал с дротиком в горле — тонкая струйка крови потекла по шее, глаза широко раскрыты, тело дёрнулось в судороге и затихло. Олег и сам внезапно ощутил жгучую, ледяную боль в шее, чуть ниже уха. В ней торчал маленький, острый дротик. Механически попытался вытащить его из раны, но яд начал действовать мгновенно — ноги онемели, мир поплыл, краски стали ярче и размытыми одновременно, звуки — глуше, будто под водой. Он ещё успел увидеть, как Кваме падает на колени, схватившись за грудь, как Абу размахивает саблей в последнем порыве, но валится под градом стрел…Потом — тьма. Когда сознание вернулось рваными кусками, он почувствовал, что его несут. Руки связаны за спиной жёсткими лианами — они впивались в кожу, пахли зеленью и землёй. Ноги тоже стянуты. Длинная бамбуковая жердь пропущена под локтями и коленями — он болтался, как добыча на носилках. Каждый шаг носильщиков отдавался болью в суставах. Кожа горела от царапин, кровь стекала по спине тёплыми ручейками. Карибы несли его и остальных выживших с радостными гиканьями, гортанными выкриками, смехом. Их голоса сливались в ритмичную песню — низкую, вибрирующую, от которой дрожала грудная клетка. Джунгли сомкнулись над головой — тьма, влажность, запах прели и цветов. Олег закрыл глаза. Последняя ясная мысль, прежде чем яд снова утянул в забытьё:

“Я обещал ей вернуться… Чёрт, я обещал…”

Сознание возвращалось медленно, волнами. Сначала это были звуки — далёкий ритмичный гул барабанов из выдолбленных стволов дерева, женские голоса, треск костров. Потом запахи: дым, жареная рыба, пот, гниющие фрукты и что-то тяжёлое, с металлическим привкусом — кровь и страх. Олег открыл глаза. Его всё ещё несли на бамбуковой жерди, как кабана. Руки и ноги онемели, лианы врезались в кожу до крови. Рядом качались тела остальных — шестеро выживших: Хэмфри, Диего, Бык, Томас и один из новых африканцев, Зуба. Все были живы, но избиты, изранены. Джунгли расступились внезапно и поселение калинáго открылось перед ними как грязный, живой организм. Деревня стояла на небольшой возвышенности, прямо на фоне пирамидальной горы, окружённая частоколом из заострённых кольев высотой в два человеческих роста — не столько для обороны сколько, чтобы не сбежали одомашненные дикие свиньи и потенциальные пленники. Двадцать с лишним хижин-ажупа: овальные, низкие, крытые пальмовыми листьями, которые давно почернели от дыма и дождей. Некоторые стояли прямо на земле, другие — на коротких сваях из бамбука, чтобы не заливало в сезон ливней. Стены были сделаны из плетёных веток обмазанных глиной, местами расписанные красной и чёрной краской с изображениями: змей, ягуаров, солнца, человеческих черепов. На крышах торчали шесты с нанизанными на них трофейными головами — высушенные, с пустыми глазницами, волосами, перевитыми перьями ара. Запах стоял густой: древесный дым, пот, экскременты, копчёное мясо и гниющие рыбьи потроха, которые валялись у хижин. В центре — открытая площадка, утоптанная до твёрдости камня. Посреди неё — большой идол: грубо вырезанная из чёрного дерева фигура высотой в рост человека, с огромным фаллосом и раскрытой пастью— по всей видимости божество какому они поклонялись. Вокруг него — десяток меньших идолов— зéми (духов): вокруг каких стояли черепа врагов, обмазанные глиной и охрой, перья птиц, ракушки, кости ягуара. На других шестах висели скальпы — ещё достаточно свежие по виду. Женщины ходили полуголые, в коротких юбках из коры и хлопка, тела тоже разрисованы, груди обвисшие от многодетности. Дети — грязные, голые — бегали между кострами, тыкали палками в пленников и смеялись. Мужчины — те, что не были в отряде — сидели у хижин, точили обсидиановые ножи, плели верёвки из лиан. Собаки — мелкие, злые — рычали и скалили зубы. Пленников отнесли в большую открытую хижину на краю деревни — у неё были только крыша и три плетёные стены по бокам. Пол — утоптанная земля, смешанная с пеплом и измельчёнными костями. В углу — груда старых пальмовых листьев вместо подстилки. Руки им развязали только для того, чтобы привязать за шеи к центральному столбу толстой лианой — так, что можно было сесть или лечь, но не встать во весь рост. Ноги оставили связанными. Олег сел, прислонившись спиной к столбу. Голова кружилась, шея ныла от дротика. Он смотрел на всё это и не мог поверить. "Господи! Всё выглядит, как в плохом фильме ужасов, который я где-то смотрел. Или кошмарный сон от которого должен сейчас проснуться, где-то в своей квартире…" Но запах крови и дыма был слишком настоящим, а земляной пол под ними вызывал отвращение и омерзение при только одной мысли, что они сейчас сидят на костях тех, кто был когда-то съеден. Рука сама потянулась к медальону Элизабет под рубахой, как к спасательному кругу в реальность из этого кошмара.

— Капитан… — прохрипел Хэмфри, разрывая рукав своей рубахи на полосы. Кровь из раны у него в боку уже подсохла, но снова потекла, когда дикари грубо его привязывали к столбу. — Перевяжи меня, пока я не истёк кровью словно свинья. Эти красномазые суки не дали даже воды, чтобы промыть рану.

Олег взял из его рук лоскуты, туго обмотал ему бок. Ткань сразу пропиталась кровью и он замычал от боли.

— Держись, Хэмфри. Мы выберемся. Должны выбраться, мне совсем не улыбается проснуться завтра в желудках дикарей.— Мрачно пошутил он.

Бык сидел напротив, лицо у него было разбито в кровавое месиво. Он тоже рвал свою рубаху и перематывал глубокий порез на плече.

— Выберемся? Ха! Эти ублюдки нас на ужин пустят раньше чем мы успеем прочесть “Отче наш…” Я слышал про них ещё в Порт-Ройале. Едят они людей не только ради духов своих поганых. Мяса на острове мало — ни оленей, ни кабанов крупных не водится. Только рыба да ящерицы. Европейцы для них — как говядина для нас. А ещё… — он сплюнул кровью, — говорят, после такого мяса сила прибавляется. Дух врага переходит к ним. Вот и жрут, кто в руки попадётся.

Диего тихо ругался по-испански, перевязывая руку Зубе.

— Проклятые язычники… Я плавал на корабле “Галатея" с Чарлзом Вейном по прозвищу " Безумный Вейн”, высадились мы как-то с ним на одном из островов Доминики, чтоб пополнить запасы пресной воды и случайно удалось незаметно подобраться к деревне таких же туземцев и увидеть, что они делали со своими пленниками. Сначала ритуальные пляски, а потом начинают разделывать их точно свиные туши. Мы для них не люди. Мы — добыча.

Зуба зло прошептал:

— Капитан… если выберемся — я лично сожгу эту деревню. Каждую хижину и убью всех, даже женщин и детей.

Олег кивнул, плохо понимая, смысл его слов, видимо из-за действия ещё яда. Он смотрел сквозь проём на центральную площадку, где стоял страшный идол и не мог отвести взгляд. К вечеру, когда солнце уже скрылось за кронами и костры разгорелись ярче, к ним пришли четверо, вывели двоих — Быка и матроса Томаса. Руки им скрутили за спиной лианами так туго, что пальцы посинели. Остальные пираты в бессильной злобе смотрели молча, как упирающихся пленников тащат под улюлюканье толпы. Их вывели на центральную площадку. Женщины и дети уже собрались кругом. Воины — двадцать с лишним человек — встали в круг, тела их заново раскрашены свежей охрой и чёрной краской. Начался ритуальный танец. Медленный, тяжёлый. Барабаны из выдолбленных стволов били в ритме сердца — бум… бум… бум. Воины топали босыми ногами по утоптанной земле, трясли копьями и дубинками, издавали низкий гортанный вой, переходящий в визг. Женщины выли высоким, пронзительным голосом, хлопали в ладоши раскачиваясь в такт. Дети прыгали и смеялись пытаясь повторять движения взрослых. Быка и Томаса поставили на колени у идола. Главный вождь или может быть шаман с разукрашенным белыми полосками лицом, на голове яркие птичьи перья, на груди ожерелье из ягуарьих клыков — поднял тяжёлую дубинку: чёрное дерево, утыканное острыми обсидиановыми шипами и зубами акулы. Он обошёл стоящих на коленях Быка и Томаса кругом, выкрикивая что-то на своём языке обращаясь непосредственно к идолу, а потом резко ударил. Первый удар пришёлся Томасу по затылку. Хруст костей был слышен даже в хижине. Череп треснул, как спелый кокос, кровь и мозги брызнули на землю фонтаном. Тело дёрнулось раз, второй — и затихло. Женщины завизжали громче, в восторге. Бык зарычал, попытался встать, но его держали за волосы. Удар ему пришёлся в висок. Дубинка вошла глубоко, раздробив кость. Кровь хлестнула струёй, заливая ноги всех кто находился рядом. Бык ещё хрипел несколько секунд, глаза вылезли из орбит, рот открылся в беззвучном крике, на губах пузырилась кровавая пена, потом рухнул на землю и несколько раз его ноги пробуксовали по ней, словно пытаясь поднять непослушное тело. А после— наступила тишина какая впрочем тут же взорвалась новыми криками радости. Тела тут же поволокли за ноги к большому плоскому камню у костра. Четверо воинов с обсидиановыми ножами и каменными топорами принялись за разделку. Никакой спешки. Сначала отрезали головы — аккуратно, по шейным позвонкам, хруст, чавканье, кровь ручьями стекала по камню превращаясь в ручеёк какой в свою очередь уходил куда-то под постамент с идолом. Отрезанные головы насадили на шесты рядом с остальными трофеями. Потом вспороли животы — от грудины до паха. Внутренности вывалились горячими, парящими клубками кишок, печени, лёгких. Тошнотворный запах ударил даже в хижину — сладковатый, липкий, мясной. Кишки бросили собакам какие тут же начали рыча и лая разрывать их. Сердца вырезали отдельно — их подняли вверх, показывая толпе, и положили в глиняный горшок на огонь. Руки и ноги рубили по суставам —отвратительный хруст, какой занозой впивался в мозг. Тела разделывали как свиней: куски мяса отрезали длинными полосами и складывали в корзины. Кости дробили, чтобы достать костный мозг. Всё это сопровождалось непрерывным пением воинов — теперь оно уже было быстрее, победным. Женщины подносили к огню горшки с водой и травами кидая в них разделанное мясо собираясь варить его. Дети бегали вокруг, макали пальцы в кровь и разрисовывали себе лица.

Олег отвернулся, его стошнило прямо на землю. Хэмфри сидел белый как полотно, потом перекрестился и прошептал:

— Проклятые язычники! Не должен моряк умирать такой страшной смертью.

— Господи… — прошептал Диего. — Завтра наша очередь, святая дева Мария спаси и сохрани нас.

Олег смотрел в темноту хижины и думал только одно: “Если он не придумает, как освободиться, то им всем крышка. Была надежда на Бартоло оставшегося на корабле с командой, какие не дождавшись их возвращения наверняка попытаются выяснить, что с ними сталось, но будет это не раньше завтрашнего утра.” После разделки тел, началось пиршество. Часть мяса нанизали на палки и бросили на угли. По деревне поплыл запах жареного человеческого мяса — жирный, сладковатый, с привкусом дыма. После, воины и женщины расселись вокруг костров, ели руками, жадно, чавкая. Дети грызли пальцы и рёбра. Шаман первым откусил от жареного сердца Быка — зажмурился от удовольствия и передал остальным. Они пели, смеялись, передавали горшки с каким-то перебродившим напитком из маниоки какой по всей видимости вызывал пьянящее действие на мозг. После еды начался новый танец — быстрее, яростнее: воины прыгали через огонь, размахивали отрезанными руками, крича что-то гортанными голосами. Обглоданные кости бросали в кучу — их потом растолкут на муку для ритуалов. Пленникам ничего из еды не дали. Только раз в час один из дикарей подходил и лил им в рот немного тухлой воды из тыквенного сосуда — ровно столько, чтобы не сдохли до завтра. Ночь опустилась тяжёлая, влажная, как мокрое одеяло. Тропическая жара не спадала — воздух стоял густой, липкий, пропитанный запахом дыма, жареного мяса, мочи и страха. Комары тучами вились над хижиной, кусали до крови. Олег не сомкнул глаз. Он лежал, связанный, пот стекал по телу ручьями, сердце колотилось. “Это сон… просто сон… проснись, сука, проснись…” — повторял он про себя, но каждый раз, когда закрывал глаза, видел, как дубинка проламывает череп Быка. Остальные тоже почти не спали. Хэмфри тихо стонал от боли в боку, Диего шептал молитвы по-испански. Зуба молчал, только глаза блестели в темноте.

— Завтра нас… — проговорил Хэмфри

двигаясь ближе к Олегу. — Надо что-то делать этой ночью, капитан.

Олег помолчал, думая об Элизабет.

— Необходимо дождаться, когда эта свора ляжет спать, а до этого времени попытаемся как-то перетереть эти верёвки, чтобы освободиться.— Ответил он ощупывая руками её текстуру.

Когда приспичило по нужде — первым не выдержал Зуба. Он заёрзал, потом тихо прорычал:

— Капитан… я не могу больше терпеть.

— Делай здесь, брат, — ответил Олег сквозь зубы. — Нечего стесняться. Мы всё равно в дерьме по уши.

Зуба, встал на колени отойдя максимально от столба на длину верёвки и снял с себя штаны— запах мочи смешался с землёй, и ударил в нос. Потом то же самое сделали остальные — один за другим. Пол в хижине превратился в вонючую жижу. Олег тоже не выдержал к середине ночи пришлось сделать это и ему, вдыхая смрадные испарения. Так они и лежали в собственной моче и дерьме, в жаре, в комарах, в запахе жареного человеческого мяса, которое всё ещё витало в воздухе пытаясь как-то перетереть путы на ногах. Ритуальные барабаны стихли только под утро. Олег перестал бороться с болью и сосредоточился на ощущениях в ногах. Кожа под путами распухла, каждый пульс крови отдавался острой резью, но теперь он чувствовал под пальцами ног, как меняется структура веревки. Лиана перестала быть мягкой плетью; она становилась жёсткой палкой. Он начал медленно, миллиметр за миллиметром, вращать ступнёй. Сначала ничего не происходило, лишь засохшая грязь на полу хрустела под пяткой. Но затем он нашел точку опоры. В жиже, покрывавшей пол, открылся неровный край, обломок бывшей когда-то берцовой кости, с острым краем. Олег упёрся связанными ногами в эту шероховатость и начал работать мышцами икр, напрягая их до спазма. Лиана натянулась до предела, раздался тихий, сухой треск, похожий на ломание сухой ветки в костре. Это был звук лопающихся растительных волокон. Вращение, напряжение, расслабление. Кожа на лодыжках была содрана в кровь, смешиваясь с ночной грязью, но боль теперь была сигналом успеха. Каждый оборот ступни углублял микротрещины в высохшем стебле, когда он проходил по краю зазубренной кости. Прошла, казалось, вечность прежде чем все услышали громкий щелчок какой прозвучал, как выстрел в тишине хижины, одно из звеньев пут лопнуло. Вторая нога высвободилась следом, спустя несколько секунд таких же мучительных движений. Олег лежал, тяжело дыша, глядя на свои ноги. Они были покрыты глубокими ссадинами, опухшие, синюшные, но свободные. Лиану вокруг шеи удалось снять перетерев её об столб. Теперь на земле валялись сухие, ломкие остатки похожие на кожу мертвых змей. Он повернулся к соседям. Их глаза, полные боли и надежды, смотрели на его освобождение, как на чудо.

Глава 25

Глава 25. Возвращение

Олег лежал в темноте хижины, прислушиваясь к собственному дыханию. Ноги уже были свободны — лианы, перетёртые об острый край старой берцовой кости, валялись сухими обрывками на пропитанной мочой земле. Кожа на лодыжках горела, но это была хорошая боль: боль свободы. Он медленно повернулся к остальным. В слабом свете догорающих костров за стеной блестели глаза Хэмфри, Диего, Зубы и двух оставшихся матросов. Никто не произнёс ни слова. Только кивок — и все всё поняли. Они работали молча, помогая друг другу. Сначала освободили ноги, потом перетерли лианы вокруг шей. Каждый вздох, каждый шорох мог выдать их, ночь стояла густая, тяжёлая, пропитанная запахом дыма и жареного мяса. Когда последний пират освободился от пут, Олег поднял руку прошептав одними губами:

—Тихо. За мной.

У входа в хижину их сторожили двое мускулистых туземца, каких начала одолевать дрёма. Они объелись мяса и напились перебродившего маниокового напитка. Плетёные щиты лежали рядом — на каждом грубо выжжено изображение ягуара, разрывающего солнечный диск: символ бога Маконы, которому карибы приносили жертвы. Длинные копья с обсидиановыми наконечниками они прижимали к себе и только они не давали им окончательно свалиться и заснуть на земле. Пираты подкрались, как тени. Олег набросил лиану на шею первому, резко затянул и прижал коленом к земле. Воин забился, но лишь пару раз дёрнул ногами, когда один из матросов выхватил у него из-за пояса обсидиановый острый нож и ударил его в шею. Зуба в это время обхватил второго огромной рукой и одним движением сломал ему шею — хруст вышел почти неслышным. Ножи и копья забрали себе. Центр деревни был практически пуст. У догорающих костров спали вповалку полтора десятка мужчин. Женщины и дети давно разошлись по хижинам. Пираты двигались бесшумно. Собаки с рычанием и визгами продолжали растаскивать бренные внутренности Быка и Тома, занятые этим занятием им некогда было обращать внимание на чужаков. Словно по невидимой команде пираты во главе с Олегом молча приближались к спящим воинам и всё происходило, как в ускоренном кино: нож по горлу или в висок, чтоб не издали ни звука. Кровь текла тёплыми ручьями по утоптанной земле, смешиваясь с пеплом затекая под скалящегося огромной пастью идола. Зуба работал особенно яростно: каждый удар сопровождался у него беззвучной ухмылкой на лице— он мстил за Быка, Томаса, Абу, Кваме и других, за каждую минуту, проведённую в этой вонючей хижине.

— За наших братьев… — шептал он, вгоняя обсидиан в очередную голову зажимая тому рот рукой.

У деревянных ворот, ведущих из поселения, стояли ещё двое. Эти были трезвее. Один опирался на копьё, второй жевал вяленое мясо. Олег показал жестами: он берёт левого, Зуба — правого. Подкрались с разных сторон. Олег кинул камешек, чтобы шумом заставить одного из них обернуться, сам кинулся к нему, накинув на шею лиану и максимально стянул её, как удавку, но тот оказался крепким малым и сумел вывернуться так, что Олег не удержавшись на ногах упал, к счастью подоспел Хэмфри и ещё один матрос с каким они вонзили копья в грудь кариба— он попытался оттолкнуть их от себя, но они только усилили нажим пока острия не вышли у того из спины и он захрипев упал на колени. Зуба в свою очередь не стал пытаться задушить второго, а просто метнул на ходу в него нож, какой с сочным причмокиванием попал ему точно в шею и он рухнул, как подкошенный. Тела оттащили в кусты у частокола и бесшумно выскользнули в джунгли. Они бежали, не останавливаясь. Ветки хлестали по лицам, лианы цеплялись за ноги, но страх смерти гнал быстрее. И вдруг из кустов кто-то выскочил им навстречу, когда они оказались на небольшой поляне.

— Стоять! Кто идёт, мать вашу?! — рявкнул знакомый грубый голос.

Перед ними стоял Бартоло с дюжиной матросов. Все вооружены до зубов: мушкеты, пистолеты наготове, сабли у пояса. Бартоло хромал, но глаза горели.

Олег замер, потом широко улыбнулся и выдал грубое пиратское ругательство какое не являлось оскорблением:

— Бартоло, старый хромой ублюдок! Ты всё-таки пришёл за нами.

Бартоло сунул пистолет обратно за пояс и бросился вперёд, обхватывая Олега так, что кости захрустели.

— Три тысячи чертей! Чтоб меня сожрал кашалот— это же капитан Оле Блэквуд! Живой, чёрт тебя дери! Мы уже думали не увидим вас живыми, хотели поквитаться с теми, кто это сделал.

Хэмфри кинулся обнимать всех подряд:

— Живые, черти полосатые! А мы уже прощались с жизнью в их вонючей хижине!

Один из матросов скривился, но тут же рассмеялся и обнял Зубу:

— Воняете, как будто в нужнике спали!

Зуба оскалился:

— Так и было, пришлось валяться в собственном дерьме, словно свиньи.

Бартоло хлопнул Олега по плечу:

— Что с вами произошло, капитан? Вы наткнулись на дикарей?

— Да! Подробности позже, нам нужно уносить поскорее отсюда ноги, пока эти дьяволы спят. Что там с кораблём? Вам удалось снять его с мели?

— Да, капитан. В течение дня мы латали и конопатили нашего “Кракена", а к вечеру наступил прилив и нам удалось сдвинуть шхуну с мели. Мы поставили паруса, чтобы немного отойти в море, спустили на воду лодку, ждали вас до поздней ночи на берегу, но вас всё не было. Рано утром решили начать поиски и вот наткнулись…

Но я не вижу среди вас Быка и Тома? Мы нашли место возле ручья, где похоже у вас была битва, но тел нигде не было, только следы крови и вытоптанная трава кругом.

— Да, эти дикари убили и съели их на наших глазах…Мы ничем не могли помочь им в тот момент.

Бартоло помолчал, потом сплюнул на землю и перекрестился.

— Да будут прокляты все язычники, пусть души Быка и Тома и других найдут покой. Аминь.

Олег кивнул и вновь начал торопить всех вернуться скорее на корабль.

Но его остановил Зуба сжимавший в руках захваченную ритуальную дубинку какой убивали пленников.

— Сейчас деревня спит. Все пьяные и объевшиеся. Нападаем. Сейчас. Пока они не проснулись. Они не имеют права жить, кровь Абу и Кваме на их руках, они были мне как братья, а Бык, Том и вы освободили нас из рабства… Капитан,я пообещал, что спалю каждого из них!

Все теперь смотрели на Олега, его слово было решающим. Ему хотелось поскорее вернуться на безопасную шхуну, чтобы поскорее уплыть от этого кошмара, какой будет долго преследовать его по ночам. Но он теперь капитан, от слова которого зависит многое и если он откажется, то могут посчитать трусом и его авторитет сильно просядет в глазах пиратов, какие решат, что он не захотел отомстить за смерть братьев. Поэтому в ответ он лишь кивнул головой. Решение приняли мгновенно. Группа разделилась. Часть осталась прикрывать тыл, остальные тихо двинулись обратно к частоколу. Они прокрались внутрь, как призраки. Каждую дверь из плетёных веток хижин-ажупу тщательно подпёрли снаружи толстыми палками и кольями — теперь их невозможно было открыть изнутри. Внутри спали преимущественно женщины, старики и дети. Первую крышу хижины подпалили у шамана— она была самая разрисованная и возле неё стояли тотемы, призванные защитить его дом от злых духов. Сухие пальмовые листья вспыхнули мгновенно, как порох. Затем — вторую, третью… Пираты двигались методично, передавая друг другу горящие факелы из смолистых веток. Огонь побежал по крышам, как по сухой траве. Через минуту вся деревня превратилась в пылающий ад.

Начался хаос.

Карибы просыпались, были слышны их истошные крики. Они бросались к дверям — но те не поддавались. Кто-то пытался выбить стены…лезли через маленькие окна и дымовые отверстия. Всех, кто пытался выбраться рубили саблями без сожаления.

— Бейте их! Не давайте выскочить! — орал Бартоло.

Зуба стоял у одной из хижин с той самой дубинкой и встречал каждого, кто пытался выбраться. Он бил ею без разбора — женщин, детей, стариков. Кровь брызгала ему в лицо, смешиваясь с потом и сажей.

— За Быка! За Томаса! За Абу! За Кваме!— Рычал он, вколачивая её в очередную голову. Вонь горящего человеческого мяса стала невыносимой — сладковатая, жирная, тошнотворная. Дым поднимался чёрным столбом к предрассветному небу. Олег, кашляя, махнул рукой:

— Хватит! Уходим!

Они отступили в джунгли, оставляя за спиной ревущее пожарище. По пути они снова наткнулись на стаю разноцветных попугаев. Птицы кричали и перелетали с ветки на ветку, сверкая красными, синими, жёлтыми перьями. У матросов разгорелись глаза, жажда лёгкой наживы замаячила на горизонте.

— Капитан, давай их наловим!? В Порт-Ройале они уйдут словно золотые слитки.

Олегу ничего не оставалось другого, как согласиться понимая, что для пирата жажда наживы может быть сильнее страха даже смерти. Птиц ловили осторожно, но быстро: один хватал за лапы, остальные были напоготове. Испуганные сородичи слетались на помощь к тому кого поймали — и тоже попадали в руки. Попугаев связывали мягкими лианами и несли в плетёных корзинах, которые смастерили из пальмовых листьев. На кораблях таких птиц обычно держали в деревянных клетках или специальных “попугайных коопах” — маленьких ящиках с жёрдочками, чтобы те не обдирали себе перья. Попутно принесли с корабля пустые деревянные бочки. Их катили и несли на плечах к ручью, наполняли свежей водой, а потом тащили, катили обратно к берегу, где уже курсировали шлюпки. Тяжёлые бочки грузили по две-три в лодку, крепко привязывали, чтобы не перевернулись на волнах. Уходя из разорённого лагеря, пираты прихватили несколько туш одомашненных диких свиней. Кок уже потирал руки: часть засолит, а из остального — приготовит царский ужин. Когда погрузка почти закончилась, с другой стороны острова внезапно показались восемь длинных, лёгких пирог. В них сидели разукрашенные воины другого племени — тела выкрашены красной и белой краской в виде расходящихся полосок, в волосах цветные перья, в руках духовые трубки и луки были наготове. Их, видимо, привлёк дым пожарища, а может быть увидели дрейфующий неподалёку корабль с белыми людьми. Вёсла у них взлетали и опускались синхронно, как одно целое, и направлялись прямиком к “Тени Кракена”.

— Все на борт! Живо! — заорал Олег. — Последняя шлюпка с двумя бочками воды была брошена на произвол судьбы, вытаскивать её на борт не было времени, а тащить за собой— значит потерять скорость и манёвренность. Пока матросы спешно ставили паруса, выбирали якорь и пытались развернуться, чтобы выйти в открытое море, пироги дикарей быстро приближались. Пираты открыли огонь: мушкеты затрещали, малокалиберные пушки выплюнули картечь. Дикари ответили тучей стрел и отравленных дротиков. Но защита вдоль фальшбортов — толстые доски с узкими бойницами — сработала идеально. Стрелы и дротики вонзались в дерево, не причиняя вреда его защитникам. Из бойниц пираты вели прицельный огонь. Наконец шхуна поймала попутный ветер и медленно вышла в открытое море. Пироги чуть отстали, но продолжали преследование. Тогда было принято решение развернуть бортовые пушки. Три залпа — и три лёгкие пироги разлетелись в щепки вместе с взметнувшимися в воздухе останками тел. Остальные сразу повернули к берегу, резко потеряв всякий интерес к шхуне. Все с облегчением перевели дух и начали нервно смеяться хлопая друг-друга по плечу. Олег распорядился выдать всем по кружке неразбавленного рома, чтобы немного успокоить нервы. Над палубой взметнулись руки и единый возглас:

— Ура, капитану Блэквуду!

Дальнейшее плавание к Порт-Ройалу заняло долгие недели. Погода портилась: налетали шквалы, штормило, приходилось то и дело убирать паруса, из-за сильных подводных течений и сильного бокового ветра они то и дело сбивались с курса. Олег выбрал самого красивого попугая — ярко-красного с синими крыльями и жёлтой головой. В свободное время начал приручать его к себе: начал кормить с руки семенами и фруктами, тихо разговаривал.

— Красавец ты мой… Не бойся. Будешь жить лучше, чем в этих джунглях. Капитан Блэквуд тебя не обидит.

Попугай сначала шипел и щипался, плохо шёл на контакт, но постепенно привык. Через пару недель он уже спокойно сидел у Олега на плече, ел с ладони и сумел очень быстро запомнить слова которые часто слышал на палубе:

— Капитан Блэквуд! Полный вперёд! Убрать паруса! Рому! Дайте рому!— Вся команда смеялась до слёз слыша его.

Судовой врач Джо не мог нарадоваться новым медицинским инструментам и лекарствам, какие им выдал губернатор. Раненые быстро шли на поправку, уменьшилось количество смертей и заражений и это тоже во многом была заслуга капитана Блэквуда. И вот наконец — Порт-Ройал. Когда шхуна входила в гавань, Олег стоял на квартердеке и смотрел на знакомый хаос: кривые деревянные причалы, таверны с яркими вывесками, толпы матросов, негров, мулатов, торговцев. Запах рома, дыма, рыбы и специй. Город шумел, жил, грешил — как всегда. Для Олега это было почти как возвращение домой. Сердце сжалось от странной теплоты. Попугай сидел у него на плече и время от времени выкрикивал слово какое Олег запомнил из детства при просмотре старых фильмов про пиратов и решил научить говорить их попугая: “Пиастры! Пиастры!” Швартовкой и разгрузкой, как всегда, занялся Хэмфри. Заплатили портовый десяти процентный сбор от доли их прибыли. Для губернатора Олег приготовил особый подарок — изящный, выполненный из золота морской прибор— астролябия испанской работы, украшенный изумрудами и с выгравированными секретными маршрутами испанских флотов на ней. Это был не просто прибор — своего рода символ власти над морем.

— Передайте его сиятельству, что письмо о котором он просил и подарок для мисс Элизабет я доставлю лично, как только приведу себя в порядок тотчас засвидетельствоваю ему и ей своё почтение.— Сказал он чиновнику порта всё в том же красном камзоле и напудренном белом парике. Тот в ответ поклонился. Через три часа Олег стоял у дома губернатора. Он был одет в тёмно-синий бархатный камзол с серебряным шитьём, белую сорочку с кружевным жабо, (к какому никак не мог привыкнуть, потому что оно жутко мешал и натирал шею, но ради моды приходилось терпеть), чёрные бриджи и высокие начищенные до зеркального блеска сапоги. На боку — новая сабля, на плече сидел попугай какой время от времени пытался клювом оторвать кусок ткани с воротника. Губернатор Томас Модифорд, уже поджидал его и встретил лично, как самого дорогого гостя. На нём был тёмно-зелёный бархатный камзол, длинный парик белоснежных локонов и кружевной галстук. Он протянул руку с искренней теплотой:

— Капитан Оле Блэквуд! Рад видеть вас живым и невредимым. Судя по вашему утомлённому виду и свежим шрамам на вашем лице, поход был не из лёгких, полагаю вы нам позже всё расскажете подробно, а пока давайте пройдём в мой кабинет, там нам будет удобнее. Кстати, благодарю за царский подарок, испанская астролябия — это просто произведение искусства, благодарю вас.— В ответ Олег низко поклонился, как того велел этикет. Внутри кабинета, его уже ждала Элизабет— она едва сдерживалась, чтобы не броситься к нему на шею. Её глаза блестели, щёки горели. Она смотрела на него так, будто боялась, что он исчезнет. Олег тоже не сводил с неё восхищённого взгляда, но нужно было в первую очередь решить деловой вопрос, поэтому он с глубоким почтением вручил губернатору письмо — то самое, которое должен был доставить испанский фрегат для короля Испании. Модифорд взял его дрожащими руками, глаза загорелись.

— Это… это дороже любого золота, капитан. Сведения о движении испанских флотов, о тайных маршрутах… Вы даже не представляете, какую услугу оказали короне. Я немедленно отправлю курьера в Лондон. Вы спасли тысячи жизней и, возможно, целые колонии…

Олег подошёл ближе к Элизабет и с глубоким поклоном протянул ей подарок — изящное ожерелье из чёрных жемчужин с центральным подвеском в виде крошечного парусника, вырезанного из цельного изумруда.

— Это для вас, мисс Элизабет. И… вот этот разбойник тоже ваш, — он кивнул на попугая. Птица наклонила голову и вдруг чётко произнесла:

— Элизабет! Дай рому…рому дай!—

Элизабет и губернатор ахнули и рассмеялись, она осторожно взяла попугая на руку. Тот сразу перебрался ей на плечо и начал чистить перья.

— Оле… капитан Блэквуд… вы вернулись… — прошептала она, голос дрожал. — Я каждую ночь молилась о вашем благополучном возвращение. Не отходила от окна, глядела в море ожидая увидеть очертания вашей шхуны. Вы мне расскажете, что вы видели? Как вы сумели справиться с тем фрегатом? Прошу вас, расскажите мне всё, мне надо знать.

Олег галантно поцеловал ей руку и произнёс:

— Как прикажете мисс Элизабет.

Губернатор по отечески усмехнулся:

— Дети мои, идите по воркуйте в саду, а мне надо сделать срочный доклад в Лондон.

Они вышли в сад. Цветы благоухали, фонтан тихо журчал. Элизабет шла рядом, почти касаясь его руки. Попугай перелетал с одного плеча на другое, вызывая у неё смех.

— Вы изменились, — тихо сказала она. — Стали кажется ещё сильнее и мужественнее. Но глаза у вас всё те же.

— А вы стали ещё красивее, — ответил Олег, глядя ей в глаза. — Я обещал вам вернуться. И вернулся. Несмотря ни на что.

Она остановилась, взяла его за руку. Пальцы дрожали.

— Я боялась, что больше никогда вас не увижу… Эти недели ожидания были просто пыткой.

— Теперь всё позади, — мягко сказал он. — Мы здесь. Вместе.

Попугай вдруг выдал:

— Вместе! Ром, мать его! Ха-ха!

Они рассмеялись — легко, свободно, как давно не смеялись. Солнце садилось, окрашивая сад в золотые тона, а где-то вдалеке шумел Порт-Ройал — город греха и надежд.

Глава 26

Глава 26. Награда для героя.

Спустя примерно пять месяцев с момента последней аудиенции у губернатора, Олег вернулся из очередного удачного рейса с неплохой добычей. Сразу после прибытия он навестил резиденцию губернатора, чтобы увидеть Элизабет и засвидетельствовать своё почтение её отцу, вручив ему очередной подарок— это был индийский палаш инкрустированный золотом и драгоценными камнями, являясь практически произведением искусства, какой они нашли на корабле голландских пиратов попытавшихся напасть на купеческое английское судно, но к их счастью параллельным курсом шла шхуна "Тень Кракена" и сумела вовремя прийти им на помощь. "Голландец" шёл уже к себе домой нагружённый добром, но тут увидев торговца захотелось ограбить ещё и его, в результате чего жадность сгубила и Олег с командой смогли практически без особых усилий взять его на абордаж и вместе с командой торговца быстро перебить нападавших взяв в итоге жирный куш забрав из их трюмов всю добычу, и с триумфом вернуться домой. Спустя три дня, рано утром, когда Олег ещё нежился в постели, вспоминая разговор в саду и счастливые глаза Элизабет, в дверь его комнаты в таверне “Вест-Индский купец” постучали. Это был посыльный губернатора — мальчишка-мулат в ливрее, расшитой золотым шнуром.

— Капитан Блэквуд, его превосходительство просит вас пожаловать в резиденцию к полудню. Дело чрезвычайной важности.

Ещё не зная, что его ждёт там, Олег решил одеться с особой тщательностью, уяснив для себя, что поговорка “Встречают по одёжке, а провожают по уму" — актуальна в любом времени. Свой тёмно-синий камзол он отдал чистить, поэтому надел другой — из тёмно-вишнёвого бархата, с чёрным кружевом на манжетах, который купил перед самым отплытием, но так ни разу и не надел. Сапоги начистили до зеркального блеска мальчишки из таверны за гроши. Попугая он оставил с Элизабет — птица уже успела переселиться в её комнату и требовала "рому, мать его” с утра пораньше, чем изрядно веселил прислугу. Резиденция губернатора встретила его запахами воска и цветов. Томас Модифорд ждал в кабинете, но на этот раз не один — рядом стоял мужчина в строгом чёрном костюме с золотой цепью на шее и напудренном парике, каких носили высокопоставленные чиновники Лондона.

— Капитан Блэквуд, — Модифорд поднялся из-за стола, лицо его сияло, — позвольте представить вам мистера Генри Чемберлена, представителя Королевской Африканской компании и личного эмиссара его величества.

Чемберлен окинул Олега цепким взглядом, оценивая, и слегка склонил голову:

— Капитан Блэквуд. Ваше имя уже обсуждают в Лондоне. Не каждый день простой капер доставляет сведения, способные изменить ход войны.— Он развернул на столе пергамент с большой сургучной печатью — на красном воске был оттиснут герб Англии с короной.

— Каперский патент, — Чемберлен произнёс это так, будто вручал ключи от королевства. — Подписан лично губернатором Модифордом по уполномочию его величества.

Олег взял документ. Пергамент был тяжёлым, плотным, с золотым обрезом. Он прочитал первые строки:

“Мы, Томас Модифорд, губернатор Ямайки и подчинённых территорий, уполномоченный его величеством Карлом Вторым, королём Англии, Шотландии и Ирландии, сим документом наделяем капитана Оле Блэквуда правом действовать против врагов короны…”

Чемберлен принялся объяснять:

— Каперский патент, капитан, — это не просто бумага. Это ваше законное основание нападать на испанские и голландские суда в любых водах, где Англия ведёт военные действия. Захваченные корабли и грузы вы имеете право продавать, как законную добычу, отчисляя десятую часть короне. Вас не могут преследовать за пиратство — отныне вы частный военный моряк. Более того, — Чемберлен понизил голос, — патент даёт вам право укрываться в любом английском порту, требовать ремонта за счёт колониальной администрации и, если понадобится, получать подкрепление от гарнизонов. Вы становитесь человеком, которого корона ценит и защищает.

Модифорд добавил, довольно потирая руки:

— И это не всё, капитан. Корона щедра к тем, кто служит ей верой и правдой.

Он взял со стола бархатную шкатулку и открыл её. Внутри на чёрном бархате лежала золотая медаль на синей ленте — с профилем короля и надписью “Pro Fide et Regno”.— Медаль “За верность и королевство”, — пояснил Чемберлен. — Таких в колониях удостоены лишь пятеро. Её величество королева Екатерина лично распорядилась выбить её для вас, узнав о спасённых жизнях английских моряков и перехваченных документах.

Олег взял медаль — она была тяжёлой, тёплой от прикосновений.

— Кроме того, — продолжал Модифорд, — корона жалует вам пятьсот фунтов стерлингов единовременно и право на приобретение земельного участка в Порт-Ройале или на Ямайке без уплаты пошлины. И последнее, но не менее важное: отныне ваше имя внесено в реестр почётных капитанов флота его величества, что даёт вам право на офицерскую пенсию в размере ста фунтов ежегодно, когда вы решите оставить море.

Олег молчал. Он держал в руках не просто бумагу и медаль — он держал свою новую жизнь. Всё, что он совершил, все смерти, все кошмары, вся кровь — теперь это имело цену в глазах мира, в который он попал. И этот мир принимал его.

— Благодарю вас, — наконец произнёс он с неподдельным чувством гордости. — Я не подведу доверие короны.

Когда Олег вышел из резиденции, в кармане камзола лежали тяжёлый пергамент патента, медаль и расписка о пятистах фунтах, которые можно было получить в казначействе порта. Солнце светило так ярко, что глаза слезились. В таверне “Весёлый висельник” в тот вечер было шумнее обычного. Хэмфри арендовал отдельную комнату на втором этаже — просторную, с дубовым столом на дюжину персон, с окнами, выходящими на гавань. Свечи в медных подсвечниках отбрасывали пляшущие тени на стены, где кто-то из прежних посетителей вырезал ножом непристойные картинки и пиратские проклятия. Собрались все, кто был с ним в эти последние походы: Бартоло, прихрамывавший сильнее обычного, но державшийся бодро; Зуба, Диего, успевший завести роман с какой-то мулаткой из портового квартала и теперь выглядевший помолодевшим лет на десять; Хэмфри с неизменной бухгалтерской книгой, где всё было записано аккуратным, почти каллиграфическим почерком; судовой врач Джо, и ещё часть матросов, прошедших через многие испытания. Когда все расселись, Хэмфри поднялся и хлопнул ладонью по столу, призывая к тишине.

— Братья! — начал он. — Мы прошли через ад и вернулись. Не все, но мы помним каждого, кто остался там на дне моря. Их имена пусть выжгутся в нашей памяти, как клеймо. А теперь — о том, ради чего мы, грешные души, выходим в море.

Он развернул книгу и начал зачитывать вслух:

— Голландская шхуна “Морская лилия". Водоизмещение — шестьсот тонн. На борту на момент захвата: серебро в слитках — четыреста двадцать фунтов. Золотые монеты — двести восемьдесят фунтов. Индиго — сто двадцать кип. Какао-бобы — восемьдесят мешков. Сахар-сырец — пятьдесят бочек. Пряности: корица, гвоздика, перец — общим весом триста фунтов. Шёлк — двадцать тюков….—Он нудно и подробно перечислял всё что они забрали ценного с корабля закончив перечисление словом, — живность: попугаи — тридцать семь штук, из них мы довезли тридцать одну, остальные не перенесли плавания, десять мартышек, три сдохли не дожив до конца плавания...— Хэмфри перевернул страницу.

— Всё это, за вычетом десяти процентов портового сбора, комиссии торговцам и расходов на ремонт корабля, мы реализовали по следующим ценам... — Он назвал цифры, от которых у присутствующих расширились глаза и где-то сладко заныло в районе паха. — Общая выручка составила две тысячи четыреста восемьдесят фунтов стерлингов. В комнате повисла тишина. Зуба присвистнул, Бартоло перекрестился, остальные выразили своё удовольствие присвистом сквозь зубы.

— А теперь делёж, — Хэмфри взял мешочек с золотом и начал раскладывать монеты кучками. — Согласно пиратскому кодексу, капитан получает две доли—101.22 фунта. Он пододвинул к Олегу увесистый кошель.

— Квартирмейстер получает полторы доли. А так как я совмещаю функции ещё и боцмана, то по сути имею право претендовать на две доли, но я не буду жадничать и ограничусь полтора, то есть — 75.92 фунта.

— Судовой врач (1,5 доли)≈73.66 фунтов

— Канонир получает (1.25 доли)

≈ 63.26 фунта.

—Рулевой (1.25 доли)

≈ 63.26 фунта

—Каждый матрос (1 доля)

≈ 50.61 фунта.

Когда делёж завершился, на столе блестело золото. Кто-то уже прикидывал, на сколько лет хватит этих денег в портовых тавернах, кто-то думал о земле, кто-то — о женщинах. Олег сидел, глядя на свою долю, и считал в уме: его доля составила 101 фунт, 4 шиллинга и 5 пенсов+ если добавить к ним подаренные пятьсот фунтов, а ещё ежегодная пенсия в сто фунтов, если он решит оставить море. И право на землю без пошлины… Выходила вполне кругленькая сумма. Он вспомнил, сколько стоил дом в Порт-Ройале. Хороший дом, с садом и прислугой, можно было купить за двести-триста фунтов. На эти деньги, что есть у него можно было жить, не работая, лет десять, а если вести скромное хозяйство — и все двадцать. Каперский патент, который ещё час назад казался ему билетом в новую жизнь, вдруг показался ненужной бумажкой. Зачем рисковать жизнью, когда можно просто теперь жить? Он посмотрел на своих людей. Бартоло уже обсуждал с Зубой покупку небольшой плантации, где-нибудь на побережье. Диего мечтал о собственном трактире. Даже Хэмфри, вечный делец, поговаривал о том, чтобы открыть торговую лавку.

— Братья, — Олег поднял кружку с ромом, — Я хочу выпить за нас, за тех кто сейчас в море, за тех кто уже обрели свой покой на морском дне и за новую жизнь!

— За новую жизнь! — грянуло в ответ.

Спустя ещё три дня, когда шумный делёж в “Весёлом висельнике” уже стал городской легендой, Олег облачился в свой лучший костюм — тот самый, тёмно-вишнёвый бархатный, с серебряным шитьём и кружевным жабо, которое на этот раз не казалось ему таким неудобным. Сапоги сияли, сабля на боку поблёскивала золотой инкрустацией на рукояти, а на груди под камзолом он прикрепил медаль “За верность и королевство” — пусть будет видно, что перед губернатором не просто пират, а человек, отмеченный короной. В руках он нёс букет — невиданную для Порт-Ройала роскошь. Он обошёл всех торговок на рынке, прежде чем нашёл достаточно свежих цветов. Орхидеи, гибискусы, какие-то белые душистые цветы, названия которых он не знал — всё это было перевязано шёлковой лентой. В резиденции его встретил дворецкий с удивлённым лицом — визит без предварительной договорённости был нарушением этикета, но Олег сказал, что дело срочное и касается лично губернатора. Томас Модифорд принял его в малой гостиной. Элизабет сидела у окна с вышиванием — попугай дремал у неё на плече. Увидев Олега, она вскочила, выронив пяльцы.

— Капитан Блэквуд? Что-то случилось?

Олег подошёл к губернатору и, по всем правилам, которые он успел выучить, поклонился.

— Ваше превосходительство, я пришёл просить у вас руки вашей дочери...

В комнате стало тихо. Модифорд медленно поднял бровь. Элизабет замерла, прижав руки к груди.

— Я знаю, — продолжил Олег, глядя прямо в глаза губернатору, — что моё происхождение неясно, что моё прошлое туманно. Но я также знаю, что люблю вашу дочь больше жизни. Я готов оставить море. У меня есть теперь средства, чтобы обеспечить ей достойную жизнь. У меня будет дом, который я куплю для неё. У меня есть патент и медаль, которые доказывают, что корона доверяет мне. И я знаю, что Элизабет…—Он повернулся к ней. Она стояла с глазами полными слёз, и на её губах дрожала улыбка. — Элизабет, я люблю тебя. Ты стала для меня всем в этом мире. Я не знаю, заслуживаю ли я тебя, но я обещаю: каждый день своей жизни я буду делать всё, чтобы ты была счастлива.

Модифорд смотрел на них, и на его лице появилось выражение, которое Олег сначала принял за гнев, но потом понял — это было умиление. Губернатор подошёл к дочери, взял её за руку.

— Девочка моя, ты любишь этого человека?

Элизабет кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы текли по её щекам, но она улыбалась.

— Тогда, — Модифорд повернулся к Олегу и протянул руку, — благословляю вас, дети мои. Честно скажу, капитан, лучшего зятя я не мог бы желать для моей дочери. Вы молоды, амбициозны, у вас есть имя, которое теперь будет звучать, и, главное, моя дочь души в вас не чает.

Олег пожал протянутую руку. Элизабет бросилась к нему, обхватила за шею, и он почувствовал, как её слёзы падают ему на камзол. Попугай, разбуженный суетой, встрепенулся и выдал:

— Элизабет! Рому! Мать его!

Все рассмеялись, и в этот момент Олег понял — он дома.

Глава 27

Глава 27. Паруса над Забвением.

Свадьбу сыграли через месяц. Для Порт-Ройала это было событие небывалое — губернаторская дочь выходила замуж за капитана-капера, который всего год назад был никому не известным оборванцем, появившимся из моря. Церковь Святой Екатерины, главный храм Порт-Ройала, была украшена цветами и зелёными ветвями. Орган играл торжественные мелодии, которые Олег никогда раньше не слышал, но которые заставляли сердце биться чаще. Элизабет вошла под руку с отцом. На ней было платье из белого шёлка с серебряной вышивкой — говорят, его специально привезли из Лондона. Длинный шлейф несли две юные девушки из знатных семей колонии. Волосы её были убраны под фату из тончайшего фламандского кружева, в руках — букет белых роз и жасмина, чей аромат разносился по всей церкви. Олег ждал у алтаря в новом костюме, сшитом специально к этому дню — чёрный бархат с серебряным шитьём, белоснежная сорочка, кружевное жабо, которое он наконец-то надевал без раздражения. На груди — медаль “За верность королевству”, на поясе — парадная сабля с рукоятью, усыпанной бирюзой. Попугай, которого они оставил на время церемонии у Хэмфри, орал где-то в глубине церкви “Пиастры!”, вызывая смешки среди гостей. Среди приглашённых были все, кто остался в живых после последнего похода. Бартоло надел свой лучший камзол — синий, с золотыми пуговицами, и даже пригладил волосы, хотя обычно ходил с растрёпанной шевелюрой. Зуба выглядел непривычно — чисто выбритый, в тёмно-зелёном камзоле, который он, по слухам, выиграл в кости у какого-то торговца. Хэмфри был тоже непривычно нарядным — серый костюм, свежий парик. Диего пришёл с мулаткой, с которой крутил роман, — она была в ярком платье и смотрела на него с обожанием. Судовой врач Джо надел свой лучший медицинский парик и даже приколол к камзолу цветок. Среди гостей были и торговцы, с которыми Хэмфри вёл дела, несколько офицеров порта, и плантаторы с Ямайки, и даже сам мистер Чемберлен, который специально остался в Порт-Ройале ради церемонии, остальные простые матросы стояли снаружи церкви не желая своим видом портить праздник. Священник, пожилой ирландец с добрыми глазами, начал службу. Олег слушал слова на латыни, которые почти не понимал, но чувствовал их важность. Когда священник спросил, согласен ли он взять в жёны Элизабет Модифорд, он ответил “Согласен” так громко, что Элизабет вздрогнула и рассмеялась. Когда кольца — простые золотые обручи, которые Олег заказал у лучшего ювелира Порт-Ройала — были надеты, священник объявил их мужем и женой. Олег поцеловал Элизабет. Впервые при всех, по праву мужа. И в этот момент ему показалось, что орган заиграл громче, а солнце, пробиваясь сквозь витражи, окрасило её лицо в цвета радуги. Пиршество устроили в резиденции губернатора. Столы ломились от яств: зажаренные целиком поросята, индейки в меду, оленина с пряностями, свежайшая рыба, креветки в чесночном соусе, фрукты всех сортов, какие только росли на Ямайке, и, конечно, ром — лился рекой. Подарки были щедрыми. Мистер Чемберлен преподнёс серебряный сервиз на дюжину персон с гравировкой вензеля молодожёнов. Торговцы, с которыми Хэмфри вёл дела, скинулись на китайский фарфоровый сервиз, покрытый синими драконами. Бартоло подарил пару пистолетов с позолоченными стволами и рукоятями из слоновой кости — “для защиты дома, капитан”. Зуба преподнёс ту самую ритуальную дубинку, которой он когда-то на острове отомстил за братьев — на удивление всем, он велел обить её рукоять серебром и подарил как “оберег для дома”. Судовой врач Джо — набор лекарств и настойки, собственного приготовления “чтобы муж и жена были всегда здоровы”. Хэмфри, конечно, подарил деньги — сто фунтов в красивом кошельке, с пожеланием “на расширение хозяйства”. Когда пиршество подошло к концу и гости, изрядно нагруженные ромом и едой, начали расходиться, молодых проводили до кареты. По традиции тех лет, первую брачную ночь супруги проводили не в доме родителей невесты, а в специально приготовленных покоях — губернатор выделил для них отдельный флигель в резиденции, украшенный цветами и свечами. Олег внёс Элизабет на руках через порог. Она смеялась и обнимала его за шею, прижимаясь щекой к его щеке.

— Ты счастлива? — спросил он, опуская её на кровать, застеленную белоснежным бельём, усыпанным лепестками роз.

— Счастливее, чем мечтала, — прошептала она. — Ты — моё чудо, Оле. Моё чудо, пришедшее ко мне из моря.

Он поцеловал её. Свечи догорали, отбрасывая тени на стены. Где-то в порту кричали пьяные матросы, где-то лаяли собаки, но для них двоих весь мир сузился до этой комнаты, до этого мгновения. Первая брачная ночь в те времена была не просто физическим соединением — это был ритуал, закрепляющий союз перед Богом и людьми. Олег и Элизабет прошли через этот ритуал не как через обязанность, а как через продолжение своей любви. Наверное впервые он любил и хотел девушку по настоящему. Это не было, как в его времени просто плотским желанием, когда он мог переспать сегодня с одной, завтра с другой девушкой, абсолютно не парясь ни о каких обязательствах, сейчас всё было иначе, он был счастлив…здесь и сейчас. Утром, когда солнце залило комнату золотым светом, Элизабет спала у него на плече, а он смотрел на неё, не в силах поверить, что это всё — правда. Жизнь молодожёнов вошла в повседневное русло. Олег купил дом на окраине Порт-Ройала — двухэтажный, из крепкого ямайского дерева, с верандой, увитой цветущей бугенвиллей, и небольшим садом, где росли апельсиновые деревья и пальмы. В доме было шесть комнат, кухня, столовая и кабинет, который Олег обставил картами и навигационными приборами — больше для памяти о море, чем для дела. Слуг наняли четверых: повара-мулата по имени Сайлас, который готовил так, что пальчики оближешь, горничную Дженни, молодую негритянку, и двух работников для сада и конюшни. Элизабет поначалу смущалась, что у неё столько прислуги — она привыкла к скромности, — но Олег настоял: “Ты теперь жена капитана, а не просто губернаторская дочка. Живи в своё удовольствие”. Сам Олег задумался о том, чем зарабатывать на жизнь. Пиратство он решил оставить. Заработанных денег вполне хватало, чтобы начать спокойную, мирную жизнь. Каперский патент так и лежал в шкатулке — ненужная бумага, символ прошлого, которое он не хотел возвращать, но и не забывать, где-то в глубине души полагая, что он может когда-нибудь ему всё же пригодится.

— Открою факторию по экспорту сахара, рома и табака в Англию, ещё пряности, шёлк, можно рабов…нет рабов точно не буду— это позорная практика…лучше начнём, что-нибудь выращивать на наших двухстах акрах плантации, а обрабатывать наймём вольнонаёмных людей.— Сказал он однажды Элизабет за ужином.

Элизабет улыбнулась и накрыла его руку своей.

— Делай как знаешь, милый. Я верю в тебя.

Торговая лавка открылась через три месяца и пошла неплохо — Хэмфри помогал ему первое время пока Олег вошёл в курс дела, а дальше уже просто его имя капитана Блэквуда, капера, которому сам губернатор доверил тайные письма, начало привлекать покупателей.

Минуло два года…

Незаметно наступил 1701 год, 18 столетия. Они жили тихо и счастливо. Элизабет оказалась прекрасной хозяйкой — дом всегда был чистым, уютным, пахло свежей выпечкой и цветами. По вечерам они сидели на веранде, пили ром с соком, Олег рассказывал ей о своей далёкой жизни в будущем, но стараясь обставить это с учётом современных реалий. Рассказывал о людях какие живут в его стране, их образе жизни, о том какие ещё народы населяют земной шар…— Элизабет слушала его положив голову ему на плечо, и иногда ей казалось, что она может увидеть эти картины своими глазами. Спустя год после их свадьбы, у них родился сын — точная копия Олега: те же серые глаза, тёмные волосы, упрямый подбородок. Назвали его Александром — в честь великого завоевателя, Александра Македонского, но дома звали просто Алекс. Мальчик был всеобщим любимцем: Элизабет пела ему колыбельные, Олег носил на плечах и учил первым словам по-английски и по-русски. Губернатор Модифорд узнав о рождении внука был вне себя от счастья. В качестве подарка подарил ему изготовленную из серебра богато украшенную погремушку с гравировкой даты его рождения, кроме этого была оформлена бумага с личной подписью губернатора в какой он дарил своему внуку участок земли какой станет его, по достижению мальчиком 16 лет. Одна копия договора была у Олега с Элизабет, а другая отправилась на хранение в архив, чтобы всё было по закону и никто не смог это оспорить. Их общий быт был уютным и размеренным. Утром Олег объезжал плантацию или занимался счетами в фактории. Элизабет вела дом, шила, читала книги из отцовской библиотеки и учила маленького Алекса буквам. По вечерам собирались гости — чаще всего Хэмфри со своей новой женой, Зуба с семьёй и несколько соседей-плантаторов. Разговоры шли о ценах на сахар, слухах из Лондона и новых сортах табака. Часто за стаканом “Мадеры" говорили о разном: о войне с Испанией, о том кто из пиратов прославился, возможных зарытых кладах, о потенциальных болезнях какие часто выкашивали города, о политике. Свой корабль "Тень Кракена“ он отдал Хэмфри, объявив, что лучшего капитана нельзя и придумать, потому что во многом благодаря ему он сумел достигнуть того, что имел сейчас. Хэмфри был растроган до глубины души и пообещал отдавать пять процентов от суммы захваченных им богатств Олегу. Тот великодушно ответил, что ему хватит и двух. Хэмфри несмотря на то что женился и обзавёлся хозяйством не смог долго быть на берегу, море тянуло его и теперь, когда он был обладателем корабля мог снова выйти в море уже в роли капитана и совершать набеги на испанских и голландских купцов. Томас Модифорд за его старые заслуги перед короной Англии пожаловал ему патент капера. Олег же постепенно забывал свою прошлую жизнь в 2025 году. Яхта, с какой он свалился в тот вечер, родители, смартфоны, интернет, разгульная жизнь, выпивохи друзья— всё это уходило в туман, как сон. Здесь, в 18 веке, он чувствовал себя дома: запах моря, скрип парусов, тёплые руки Элизабет, смех сына. Он стал своим в этом мире и уже практически не скучал за тем, что когда-то у него было в прошлом или будущем?!

— Папа, папа, смотри! — кричал маленький Алекс, показывая очередную найденную в траве ящерицу вид которой вызывал у него детский восторг.

— Молодец, сынок, — улыбался Олег, и сердце его наполнялось теплом.

Тот мир казался всё более далёким, словно сон, который постепенно забывается после пробуждения. Он поймал себя на том, что перестал считать дни, перестал вспоминать даты из будущего. Раньше он знал, что сейчас в его времени 2025 год, потом наступит 2026, 2027... Теперь эти числа не имели для него смысла. Он жил здесь и сейчас— швартовал корабли в порту, торговал пряностями, гулял с женой, по воскресеньям ходили в церковь. И чувствовал себя... спокойно. Только море иногда всё же звало его. Он стоял на берегу, глядя на горизонт, и в такие минуты ему казалось, что он слышит голоса — родителей? Или себя прежнего? Или это просто ветер играл с волнами.

— Ты скучаешь по морю? — спросила однажды Элизабет, найдя его на причале.

— Скучаю, — честно признался он. — Но не как капитан. Как человек, который когда-то был частью чего-то большого…

Она обняла его сзади, прижалась щекой к спине молча глядя с ним на линию горизонта, где большой красный диск солнца словно проваливался в воду.

Эпилог

Спустя много лет...

Он сидел на берегу, глядя на бескрайнюю синеву Карибского моря. Борода его давно поседела, лицо избороздили морщины — следы прожитых лет, штормов и улыбок. Он был стар. Он был спокоен. Он был дома. У самой воды копошились двое мальчуганов — его уже внуки. Старший, названный в честь прадеда -- Томасом, строил из песка крепость. Младший, названный на русский и английский манер Эдуардом, ловил крабов, визжа каждый раз, когда очередной ракообразный щипал его за палец. Где-то на веранде дома, какой он решил построить недалеко от моря, чтобы видеть его всегда из окна, возилась его Элизабет — всё такая же красивая, несмотря на седину и морщины. Олег по привычке смотрел на горизонт подслеповато щуря глаза. Где-то там, за линией, где небо встречается с водой, был другой мир. Другой берег. Другая жизнь. Иногда, особенно по вечерам, когда море становилось тихим, а ветер приносил странные, ни на что не похожие запахи, ему казалось, что он слышит знакомые голоса. Или это просто шумели волны и ветер? Он вспоминал тот день, когда попал в этот мир, путешествуя с родителями на яхте…Сиреневый туман… странный шторм и он оказался в воде… Потом пиратская шхуна…Столько событий минуло с того времени, многое уже стёрлось в памяти…Он плохо помнил лица своих родителей, ещё меньше друзей и знакомых с какими, когда-то в будущем весело проводил время в ночных клубах и ресторанах. Ловил снова себя на том, что совсем не скучает по тому времени. Море шумело. Чайки кричали. Внуки возились в песке. Олег смотрел на горизонт, и в глазах его светилась тихая, глубокая тоска — не о том, что он потерял, а о том, что время неумолимо. Иногда вспоминал пусть и краткосрочное своё пребывание в роли капитана “Тени Кракена", морские баталии и звон золотых монет на захваченных кораблях. В тайне он представлял, что однажды за ним придёт корабль под чёрными парусами и заберёт с собой в забвение, где он будет снова молод, а рядом его Элизабет. Он был просто уверен, что однажды этот корабль придёт. Придёт, чтобы забрать его. Туда, где нет времени, где нет разлук, где все, кого он любил, снова будут с ним вместе. Но сейчас он был здесь. На этом берегу. В этом мире, который стал его миром. Он улыбнулся своим мыслям и поднялся с песка. Ноги болели, спина ныла, но он шёл ровно, как и всегда, — как капитан, идущий по палубе своего корабля.

— Дедушка! Дедушка! — закричали внуки. — Иди смотреть, какую мы крепость построили!

— Иду, иду, — отвечал он.

Элизабет ждала его на веранде с чашкой дымящегося, настоящего кофе. Она улыбнулась ему той же улыбкой, что и много лет назад, в саду губернаторской резиденции.

— Ты опять смотрел на горизонт, — сказала она.

— Смотрел, — ответил он, садясь рядом и беря её руку в свои. — Всё жду, не появится ли там что-нибудь…

— И что же ты ждёшь?

Он помолчал, глядя на море. Потом улыбнулся.

— Да так... Ничего. Всё, что мне нужно, уже здесь.

Она сжала его руку. Ветер шевелил её седые волосы. Где-то вдалеке, на самом горизонте, белел парус — или это была всего лишь чайка, плывущая над водой. Но капитан Оле Блэквуд, он же Олег Ефимов, человек из другого времени, знал: паруса над забвением всегда где-то рядом. Они просто ждут своего ветра...