Парторг 6

Глава 1

Накануне, получив известие о приезде комиссии и нисколько не сомневаясь в положительном вердикте, Владимир Фёдорович предложил сразу же после окончания её работы, в присутствии всех членов, без единой минуты промедления начать монтаж первого серийного дома. Задумка была красивая и убедительная: первая пятиэтажка ещё не принята комиссией, а мы уже готовы приступать к монтажу следующей. Пусть видят, что это не штучный эксперимент, а настоящее серийное производство жилья, поставленное на поток. Пусть видят разницу между опытным образцом и отлаженной технологией, готовой к тиражированию по всему Союзу. Именно это Владимир Фёдорович и хотел донести до комиссии нагляднее всяких слов и цифровых выкладок.

Я подумал тогда, что идея верная. Нам нужно было не просто сдать дом, нам нужно окончательно убедить людей из Москвы в том, что перед ними не удачная случайность, а воспроизводимый результат. Один успех, достигнутый в особых условиях с особыми усилиями, ничего не доказывает. Нужно было показать систему, а не единичный образец. И лучшего доказательства, чем немедленно начатый второй монтаж прямо на глазах у комиссии, придумать было невозможно. Владимир Фёдорович понимал это так же хорошо, как я. Именно поэтому он сам предложил эту идею, не дожидаясь, пока предложу я.

— Вы, Владимир Фёдорович, к началу работ полностью готовы? — спросил я, заранее зная ответ.

— Вне всякого сомнения, Георгий Васильевич. Готовы начать сию минуту, — ответил наш товарищ главный прораб, и в голосе его не было ни тени неуверенности.

Он стоял прямо, держа в руках жестяной рупор, и смотрел на меня спокойно и твёрдо. За этим спокойствием была работа последних недель: ночные смены, бесконечные проверки, подготовка каждой детали, каждого крепёжного узла, каждого крана и каждой бригады. Владимир Фёдорович был из тех людей, которые не говорят о готовности, пока она не достигнута в полной мере.

Комиссия закончила работу через час. Члены её сошлись в сторонке, о чём-то негромко переговорились между собой, потом ещё раз прошлись вдоль стены первого этажа, заглянули в один из подъездов, осмотрели стыки плит, зачем-то постучали по бетону кулаком. Всё это время я старался не смотреть в их сторону, чтобы не выглядеть слишком заинтересованным. Наконец заместитель наркома широко улыбнулся и направился к нам неторопливым, но уверенным шагом. Юдин был человеком, умевшим держать паузу, и сейчас явно наслаждался моментом, прекрасно понимая, что всё вокруг замерло в ожидании его слов.

Техника на стройплощадке стояла наготове. Рабочие стояли группами, переговаривались негромко, поглядывали то на комиссию, то на краны, то на нас. Корреспонденты, приехавшие из Москвы, застыли у своих фотоаппаратов, готовые в любую секунду нажать на затвор. Всем было ясно, что сейчас произойдёт что-то важное, и никто не хотел пропустить ни секунды.

Юдин подошёл к нам, обвёл взглядом собравшихся и кивнул на корреспондентов, выжидательно смотревших на него из-за своих камер.

— Как вы думаете, товарищи, можно ли допустить, чтобы товарищи корреспонденты обманулись в своих ожиданиях?

— На мой взгляд, товарищ заместитель наркома, это просто бесчеловечно, — весело ответил за всех Владимир Фёдорович.

Среди собравшихся прокатился негромкий смех, разрядивший напряжение. Юдин выдержал ещё одну короткую паузу, дождавшись полной тишины, и заговорил ровным, чётким голосом:

— Решение комиссии: дом принять без каких-либо замечаний. Технологию рекомендовать к массовому внедрению в строительную практику Советского Союза. Так что если вы, Владимир Фёдорович, готовы, то начинайте.

Владимир Фёдорович подобрался весь разом, расправил плечи, сделал два шага вперёд и поднёс к губам жестяной рупор. Он держал его в руках всё это время, непроизвольно сжимая и разжимая пальцы. Как ни крути, волнение давало о себе знать, и это было совершенно понятно: такого в Сталинграде ещё не случалось.

— Внимание всем! — громкая команда, усиленная рупором, разнеслась по всей округе. — Поздравляю всех с успешным выполнением задания партии и правительства. Наш первый пятиэтажный панельный дом принят государственной комиссией без каких-либо замечаний. Но нам, товарищи, некогда почивать на лаврах. Многострадальный Сталинград ждёт от нас скорейшего возведения нового жилья. Поэтому всем приготовиться!

Он взял эффектную паузу. На площадке стояла полная тишина. Потом выдохнул и скомандовал:

— К монтажу первого серийного пятиэтажного панельного дома приступить!

На стройплощадке сразу всё пришло в движение. Взревели моторы кранов, кран пошёл в разворот, бригадиры отрывисто покрикивали, расставляя людей по местам. Застучали молотки, зашелестели чертежи, кто-то побежал к штабелям с плитами. Запах солярки смешался с запахом свежего бетона, земли и осеннего воздуха. Корреспонденты бросились вперёд, занимая точки для съёмки, один встал на деревянный ящик из-под оборудования, чтобы снять происходящее сверху. Щелчки затворов перемежались с командами бригадиров и коротким звоном металла.

Юдин повернулся ко мне, и голос его чуть дрогнул:

— К такому моменту невозможно относиться равнодушно. Сколько раз уже участвовал сам или просто присутствовал при подобном, но каждый раз испытываю волнение. Особенно сейчас, во время войны. Вы, товарищи, даже не представляете, какое великое дело вы сделали. Я объехал немало строек за последние годы, видел всякое. Но такого, — он на мгновение замолчал и кивнул в сторону работающего крана, — такого ещё не видел. Это не просто быстро. Это по-другому устроено. Это меняет саму логику строительства. Наш Наркомат выйдет с предложением о награждении всех участвовавших. Товарищ Гинзбург распорядился просить вас, Георгий Васильевич, представить ему как можно скорее список всех товарищей, участвовавших в подготовке и реализации этого проекта. Первыми фамилиями, по его мнению, должны быть ваша, товарища Чуянова и товарища Андреева. Скромничать в этом деле не надо.

Я слушал его и смотрел на стройплощадку. Кран поднял первую плиту перекрытия, двое рабочих направляли её на место точными, привычными движениями. Всё было отработано до автоматизма. Мне вспомнились первые пробные монтажи, когда каждый шаг давался с трудом. Тогда иногда казалось, что до вот этого, до плавной, уверенной работы без лишних движений, ещё очень далеко. Но люди учатся быстро, когда понимают зачем и ради чего работают. Эти люди понимали.

Мы молча наблюдали за разворачивающимся действием на стройплощадке. Час, целый час!, простояли, не двигаясь с места. За время, прошедшее с первых пробных и экспериментальных монтажей, наши рабочие, техники и инженеры стали профессионалами высочайшей пробы. Каждый знал свой манёвр, всё было тщательно подготовлено и проверено заранее, и потому через час начался монтаж плит первого этажа. Смотреть на это было приятно почти физически: ни суеты, ни лишних движений, только слаженная, уверенная работа.

Юдин, стоявший рядом совершенно завороженный, наконец оторвался от зрелища и повернулся к своему помощнику, безмолвно ожидавшему команды:

— Сергей, командуйте нашим товарищам садиться в автобус.

Повернувшись ко мне, он протянул руку:

— Ещё раз поздравляю, товарищ Хабаров. Это совершенно новая страница в истории строительства.

— Благодарю, Павел Александрович. Надеюсь, что страниц таких впереди ещё много.

— Непременно будет, — он крепко пожал мне руку и повторил тихо, почти для себя: — Непременно будет. Страна большая. Работы на всех хватит.

Поздравив также Соколова со Смирновым, сказав каждому несколько слов, Юдин быстро направился к автобусу. Я смотрел вслед удаляющемуся заместителю наркома и думал о том, что в иное мирное время по такому поводу непременно был бы банкет: с тостами, с речами, с хорошим вином и музыкой. Но сейчас шла война, и все банкеты оставались на потом. Это «потом» представлялось мне еще чем-то далёким и туманным, почти нереальным. Но оно придёт. Обязательно придёт.

Корреспонденты, разумеется, остались: документировали для истории каждую минуту, щёлкали затворами, что-то быстро записывали в блокноты. Я же сел в машину и поехал на опытную станцию, где меня ждало другое важное дело, откладывать которое не было никакой возможности.

Всю дорогу думал о том, что сейчас разворачивается на фронтах Великой Отечественной. От Великих Лук до Новороссийска наша армия наступала, громила и гнала ненавистного врага. Уже отгремел второй за время войны праздничный салют, в честь воинов, освободивших Харьков. Шли бои за Новороссийск и Смоленск. Ещё в этом месяце Красная Армия широким фронтом выйдет к Днепру и начнёт его форсирование. И сотни моих боевых товарищей сейчас там, на фронте. А я здесь, в тылу. Мой фронт, это восстановление разрушенного, и другого фронта у меня нет.

За окном машины тянулись знакомые виды: руины и пустыри, кое-где уже огороженные строительными заборами, горы битого кирпича, аккуратно сложенные у обочин рабочими бригадами, первые новые стены, поднимавшиеся над уровнем цокольных этажей. На одном из перекрёстков стояла группа женщин с лопатами, они расчищали завал от разрушенного дома, складывали годный кирпич отдельно от мусора. Работали молча, без понуканий. Сталинград восстанавливался и каждый делал своё. И наш первый серийный дом, монтаж которого только что начался, был малой, но важной частью этого большого и трудного дела. Я подумал, что женщины на том перекрёстке скоро будут жить в домах, собранных по нашей технологии. Это была хорошая мысль.

С такими мыслями я приехал на нашу опытную станцию. Здесь предстояло создать то, что должно было изменить сельское хозяйство всего разорённого войной края, а затем и всей страны. Американцы, судя по всему, были людьми дела и без лишней раскачки приступили к работе. Джо Купер оказался в конторе вместе с Антоновым, они ожидали моего приезда и при моём появлении тут же поднялись навстречу. На столе перед ними лежал план опытной станции, густо покрытый карандашными пометками, с несколькими листами расчётов поверх него.

Сразу было видно, что путешествие последних недель основательно вымотало Джо. Он заметно похудел, персидское солнце изрядно обветрило и подсушило его лицо, под глазами залегли тени. Пиджак на нём висел чуть свободнее, чем, наверное, должен был. Но держался он бодро: улыбался открыто, говорил живо, и было очевидно, что усталость не сломила его настроя. Такие люди берут силу не из отдыха, а из работы.

— Георгий, — сразу взял слово Джо, тщательно подбирая русские слова, — последнее слово, конечно, за вами, но я считаю, что в первую очередь надо начинать строительство элеватора и хранилища для удобрений, всё остальное во вторую. Ваш коллега, — он кивнул в сторону Антонова, — согласен со мной.

— Да, это очевидно. Это нам нужно в первую очередь, — подтвердил я.

— Хорошо, — Джо коротко кивнул и провёл пальцем по плану. — Наши специалисты сегодня составят окончательный план работ, и завтра мы уже начнём непосредственное строительство. Всё необходимое оборудование приехало вместе с нами, и самые нужные материалы тоже. Из-за этого мы так долго добирались: не хотелось оставлять груз без присмотра, — он говорил осторожно, явно не зная, как мы отреагируем на его слова, прекрасно понимая, что мне известна обстановка в этих краях куда лучше, чем ему. — Знаете, в таких бескрайних просторах всякое бывает, тем более что там ещё совсем недавно шли бои.

— Да, там, чего скрывать, там могут пока встречаться такие неприятности. Приходилось здесь сталкиваться и с недобитками, и с оставленной немецкой агентурой, и с диверсантами. Война есть война.

— Именно поэтому мы и не торопились. Груз дороже времени.

— Вы правы. И груз добрался, и люди целы. Это главное.

Теперь понятно, почему американцы добирались так долго. Скорее всего нашим сопровождающим была поставлена задача максимально избегать риска. Но всё это осталось позади: в дороге ничего плохого не случилось, груз прибыл в целости, и можно было смело двигаться вперёд.

— Хорошо, товарищи, — я посмотрел на Джо, проверяя, не смутит ли его такое обращение, но американец даже бровью не повёл, видимо решив, что правила здесь определяем мы. — Это всё в прошлом. Давайте о деле. Сегодня окончательно определимся, что где и как будем строить. Что вы, Джо, скажете о местах, намеченных нашими специалистами? Думаю, в некоторых специфических вопросах, например, в размещении птицеводческих помещений, особенно индюшиных, мы могли кое-что и упустить.

— На первый взгляд, я со всеми предложениями согласен. Думаю, ваши опасения насчёт индюшиной фермы напрасны. Ваш товарищ, — Джо тщательно выговорил непривычное ему слово, — руководитель вашего животноводства, насколько я понял, до войны жил и работал в Польше и хорошо разбирается в птицеводстве. По крайней мере, в плане размещения, — Джо показал на схему будущих объектов, — я замечаний не вижу.

— Отлично, — подвёл я итог нашего короткого совещания. — Думаю, пора идти смотреть, как всё это выглядит на местности.

На местности всё выглядело неплохо. Американцы оказались именно такими, какими я их себе представлял: людьми дела, не склонными тратить время впустую. Приехали они в Советский Союз, полагаю, прежде всего за хорошим заработком, а потому у них в буквальном смысле время было деньгами.

К такому выводу я пришёл ещё тогда, когда знакомился со сроками строительства всех объектов опытной станции, предложенными американской стороной. Сроки меня лично очень впечатлили. Закончить всё к марту, это серьёзно, особенно с учётом того, что основной объём работ приходился на зиму. Видимо, Эванс пообещал своим людям весьма щедрое вознаграждение. Большинство из них имели опыт работы в суровых условиях Аляски, что, без сомнения, было серьёзной заявкой на успех.

Меня особенно поразило, что среди строителей оказались люди с русскими корнями, потомки тех, кто остался на Аляске после её продажи Америке в середине прошлого века. С некоторыми я даже пообщался во время первого приезда американцев.

Они говорили по-русски с тяжёлым, непривычным акцентом, коверкали окончания и путали падежи, но говорили, и это само по себе было удивительно. Один из них, коренастый пожилой мужчина по имени Пётр, которого остальные называли Питером, подошёл ко мне в самом начале и сказал негромко, смущённо улыбаясь: «Мой прадед мой из Архангельска был. Вот я и приехал посмотреть». Я пожал ему руку и не нашёлся, что ответить. Что тут скажешь. Прадед уехал, внук приехал. Посмотрим, как эти господа справятся с наполеоновскими планами своего работодателя.

Первым делом мы пошли смотреть, как обстоят дела с планами строительства элеватора и хранилища удобрений. По элеватору замечаний у американцев практически не было, так, мелочи, совершенно непринципиальные.

А вот по хранилищу удобрений замечания нашлись. Не принципиальные, но достаточно существенные: всё-таки сказывалась разница в опыте работы с удобрениями. Наши специалисты умели строить, но агрохимия была для них относительно новой областью, и кое-какие детали они упустили. Американцы заметили это сразу, однако сделали это корректно, без лишнего высокомерия, просто изложили замечания по существу и предложили исправления. Это мне понравилось.

Но к нашему приходу все эти замечания уже были обсуждены и оперативно учтены в переработанном проекте. Самсонов продемонстрировал исправленный вариант с явным удовольствием, а рядом с ним стояла его супруга, правая рука мужа во всех делах и начинаниях: она держала чертёж и коротко, точно отвечала на вопросы американских специалистов, не тратя ни лишнего слова, ни лишней секунды. Было видно, что она не просто помогает мужу, а сама глубоко понимает дело. Один из американцев, молодой, с рыжеватыми усами, что-то спросил у неё через переводчика, и она ответила, не заглядывая в бумаги. Молодой американец удовлетворённо кивнул и что-то пометил в своём блокноте.

Джо внимательно изучил результат, провёл пальцем по чертежу, кивнул несколько раз, потом ещё раз пробежал взглядом по верхней части схемы и с удовлетворением произнёс:

— Обсуждать тут нечего. Наши и ваши специалисты нашли общий язык, и можно смело приступать к практическим работам. У вас ведь принято всегда забивать в землю символический колышек? — я не сразу понял, что он имеет в виду, но, сообразив, кивнул в знак согласия. Традиция была знакомая: в торжественных случаях на советских стройках забивали первый колышек или укладывали первый камень. Американцы, оказывается, тоже про это знали. Или Джо специально поинтересовался заранее, готовясь к этому моменту.

Дождавшись одобрительного кивка, Джо продолжил:

— Георгий, дайте команду принести колышек и молоток. Мы с вами сделаем это прямо сейчас.

Я оглянулся. Самсонов уже шёл к нам, неся в руках заострённый деревянный кол и молоток. Он явно ожидал этого момента и подготовился заранее. Хороший хозяйственник всегда думает на шаг вперёд.

Мы встали рядом с Джо на том месте, где через несколько месяцев должен будет подняться элеватор. Я взял молоток и ударил первым, вложив в удар всё, что скопилось за этот день, за эти недели, за эти месяцы работы и ожиданий. Кол вошёл в землю с глухим, плотным звуком. Потом молоток взял Джо. Он бил аккуратно, экономно, как человек, привыкший работать с инструментом, не растрачивая усилие попусту. Потом Самсонов. Жена Самсонова стояла рядом, держась прямо, и смотрела на то, как забивается кол, с таким выражением, словно наблюдала за чем-то торжественным и окончательным.

Никто не произносил речей. Ни Джо, ни я, ни Самсонов, и это было правильно. Слова тут были лишними. Но все молча постояли ещё с минуту, глядя на этот неприметный кол, воткнутый в голое поле, и, думаю, каждый думал о своём. Я думал о том, что через год здесь будет работать живое хозяйство, что зерно пойдёт в хранилища, что земля вокруг Сталинграда снова станет кормить людей. Джо думал, наверное, о сроках и деньгах, и это было его право: он честно приехал сюда работать. Самсонов думал о своём хозяйстве, о том, каким оно станет. Это я мог угадать по его лицу.

Потом Антонов что-то тихо сказал Самсонову, оба переглянулись, кивнули. Один из американских строителей достал сигарету, другой похлопал его по плечу. Кто-то рассмеялся. Момент прошёл, все снова стали деловыми и озабоченными. Работа продолжалась.

Война когда-нибудь обязательно кончится. А земля будет всегда.

Глава 2

План расширения панельного завода, спущенный из Наркомата строительства, был настолько жёстким, что Гольдман со своими инженерами не мог покинуть производство даже на час. А поскольку без треста любое строительство немедленно останавливалось, все его работники трудились в непрерывном авральном ритме, неделями не видя ничего, кроме чертежей, телефонных аппаратов и кучи всяких документов на собственных столах.

Наш главный бухгалтер Иван Иванович Карпов по нескольку дней подряд не уходил домой, днюя и ночуя в своём кабинете, как и большинство его подчинённых. В кабинет ему принесли диван, который застелили покрывалом, а сверху лежало суконное одеяло и принесенная из дома хорошая пуховая подушка. Он бывало сутками не покидал здание управления треста, ему даже часто еду приносили прямо в кабинет. Но он всегда был чисто выбрит и опрятно одет.

Такая система работы конечно порочная, но сейчас она полностью себя оправдывала: давала большую экономию времени, трудовых, финансовых и материальных ресурсов. С финансовой точки зрения, а особенно там, где ощущался дефицит чего-либо, её эффективность была очевидной.

Но у неё было два серьёзных недостатка. Это была мобилизационная система, хорошо работавшая лишь в чрезвычайных ситуациях. Стоило обстановке стабилизироваться и она начинала давать сбои: люди выгорали, сразу же ошибки начинались ошибки, которые тут же накапливались, а инициатива гасла под бременем постоянного давления. А самое главное её эффективность напрямую зависела от исполнителей. Если на каком-нибудь ответственном участке оказывался нерадивый сотрудник, не говоря уже о нечестном, весь механизм мог рассыпаться. Также многократно возрастала цена ошибки. Но пока Бог нас миловал, и всё работало как надо. Для себя я решил, что когда мы наладим массовое производство панелей и в месяц начнем выпускать хотя бы непосредственно для Сталинграда десять комплектов пятиэтажек, то сразу же с наступлением тепла начнем от этой системы отказываться.

В таком же напряжённом ритме работал строительный отдел и все остальные подразделения горкома, в той или иной мере задействованные в восстановлении города. Сталинград поднимался из руин почти одновременно по всему фронту восстановительных работ, и каждый понимал, что промедление здесь так же непростительно, как оно было непростительно год назад на передовой.

Свои отношения с Машей мы оформили двадцать пятого сентября. Вера Александровна к тому времени поправилась, и мы сделали это с чистой совестью.

Сама процедура получилась совершенно будничной. Делать её торжественной в ЗАГСе просто не поднималась рука. Там всегда стояла очередь, и кто-нибудь непременно приходил по скорбному поводу, оформить потерю родного человека. Похоронки с фронта шли регулярно. Победы давались немалой кровью. Торжественность в такой очереди была бы неуместна и оскорбительна для тех, кто стоял рядом.

Регистрироваться мы поехали во второй половине дня, после окончания Машиного рабочего дня в школе. С нами поехала только её мама Вера Александровна. А вот вечером должны были собраться гости. Конечно, хотелось пригласить многих, но большинство не могло оторваться даже на вечер. У меня не поднялась рука попросить выходной в воскресенье двадцать шестого сентября: люди месяцами не видели выходных, и просить такое казалось неловким. Да и не думаю, что Виктор Семёнович мне его предоставил бы.

В ЗАГС мы приехали около пяти часов дня на моей «эмке». Заняли очередь и стали терпеливо ждать. Таких, как мы, в очереди не оказалось, и все с интересом посматривали в нашу сторону. Маша держалась прямо и спокойно, только пальцы её руки, которую она держала в моей, были чуть холоднее обычного и немного подрагивали. Вера Александровна сидела рядом и смотрела куда-то вперёд, сцепив руки перед собой. Две женщины, первые в очереди, о чём-то зашептались, бросая на нас взгляды. Одна из них явно произнесла мою фамилию.

Вторая кивнула и мне послушалось что она сказала с «повезло». Вероятно это относилось к Маше. И в этом была большая доля правды. И не только в том, что молодая девушка с точки зрения многих делает выгодную партию, выходя за молодого и очень перспективного партийного начальника. Везение просто сам факт замужества.

Женщина перед нами, вся в чёрном, сидела с закрытыми глазами, неподвижная, как натянутая струна. Худые изможденные руки лежали на крепко сжатых коленях. Платок был повязан низко, почти по брови. Она не замечала ни нас, ни очереди, ни приглушённого гомона комнаты ожидания. Она была живым воплощением огромного человеческого горя, которое продолжало захлёстывать нашу страну.

Очередь на удивление двигалась быстро, регистрацией видимо занимались двое сотрудников. Примерно через полчаса подошла женщина в чёрном. Она тут же как по команде открыла глаза, встала и так же безучастно, как сидела, прошла в кабинет, идя как на шарнирах. Дверь за ней закрылась. Вера Александровна тихо вздохнула, она понятное дело вспомнила свой годовой давности такой же визит в это заведение.

Мы вошли минут через пять. В небольшой комнате стояли два стола, за которыми работали две женщины-регистратора. Они выглядели как сёстры-близнецы: одинаковые короткие стрижки, солдатские гимнастёрки с медалями «За оборону Сталинграда». У одной виднелись следы споротых нашивок за ранения и нагрудного гвардейского знака. Значит, воевала и была ранена, а теперь сидит здесь, принимая людей с похоронками и редких счастливчиков вроде нас. Лица у обеих были бледно-серыми, с выраженными мешками под глазами. Сразу было видно: спят они очень мало.

У регистратора со следами нашивок было свободно. Она что-то писала, когда мы подошли к столу. Я негромко кашлянул.

— Разрешите?

Она не подняла головы, только показала на стул.

— Пожалуйста. Слушаю вас, — и лишь в этот момент оторвалась от бумаг.

Увидеть перед собой молодых людей, пришедших по радостному поводу, она, кажется, не ожидала и на мгновение растерялась. Взгляд её скользнул по мне, по Маше, снова по мне и затем по Вере Александровне И тут же выражение её лица изменилось: она узнала Веру Александровну.

— Здравствуйте, Вера Александровна. Вы, наверное, не помните меня. Я мама Вани Капли, вашего ученика.

Тишина в комнате сделалась другой. Вера Александровна побледнела. Мне показалось, она даже покачнулась.

— Ванечку я хорошо помню, лучший ученик в школе был, — произнесла она с усилием. — А вас, простите, нет.

Я каким-то шестым чувством почувствовал, что Вера Александровна предпочла бы уйти отсюда немедленно. Регистратор, видно, тоже это почувствовала и замкнулась, только коротко понимающе кивнула.

Я протянул ей официальную просьбу обкома, подписанную товарищем Чуяновым, о регистрации нашего брака сразу после подачи заявления. Сейчас не мирное время и браки регистрировались в упрощённом порядке. Но я не жених, отправляющийся на фронт: только такие браки оформлялись в момент подачи заявления, и сотрудник ЗАГСа не была обязана регистрировать нас немедленно.

Регистратор быстро пробежала глазами текст, резким движением протянула мне бланк и подчеркнуто сухо произнесла:

— Заполняйте заявление, граждане, и, пожалуйста, ваши документы. Постарайтесь не ошибиться, бланков у нас большой дефицит.

Бланк был тонкий, почти папиросный. Я писал аккуратно, придерживая листок рукой. Маша стояла рядом, стул был один, и смотрела, как я вывожу её имя. Пока я заполнял бланк, регистратор успела подготовить все остальные документы и молча ждала. Тщательно проверив написанное, я протянул ей заявление.

Регистратор проверила наше заявление, раскрыла Актовую книгу регистрации браков и задала обязательный вопрос, тихим и ровным голосом, каким, вероятно, произносила все что ей приходилось говорить за день, не важно по какому по поводу:

— Георгий Васильевич и Мария Ильинична, подтверждаете ли вы своё добровольное согласие вступить в брак?

— Да, — ответил я первым.

— Да, — быстро произнесла Маша, словно боясь опоздать.

— Распишитесь, пожалуйста.

Мы расписались по очереди. Перо было тяжёлым, казённым, с чуть погнутым пером. Регистратор поставила свою подпись, заверила всё круглой печатью, удар о подставку получился неожиданно громким в тихой комнате и протянула нам свидетельство о браке вместе с паспортами.

— Ваш брак зарегистрирован. Поздравляю.

Голос у неё был по-прежнему ровный, без интонации. Я хотел поблагодарить её, но она сразу же уткнулась в свои бумаги.

Вера Александровна всю короткую процедуру простояла, с трудом сдерживая слёзы. Я это хорошо видел и понимал: это были не слёзы радости. На крыльце ЗАГСа она разрыдалась.

— Машенька, ты помнишь Ваню Каплю? — спросила она сквозь слёзы.

— Конечно, — ответила Маша, взяв её за руку. — Он учился классом младше, но ты у них классной руководительницей была.

— Ваня был очень рослый, занимался спортом. Когда пошёл в ополчение, никто и не подумал, что ему ещё и семнадцати нет. Погиб, когда уже наше наступление началось. Его маму я почти не видела, в школу всегда приходил его отец. У них была большая разница в возрасте, наверное лет пятнадцать. Говорили, что он тоже погиб.

Вера Александровна замолчала. Маша безмолствовала рядом, не выпуская её руки. Я стоял чуть в стороне.

Война, как всегда, напомнила о себе неожиданно и жестоко. До дома мы ехали молча, каждый погружённый в собственные мысли. Надо было радоваться, но лично мне было грустно.

Сентябрьское солнце уже садилось, когда мы приехали домой, освещая руины и стройки одинаково медным светом.

Всё необходимое я купил заранее, в несколько заходов, на толкучке всё появлялись и исчезали непредсказуемо. Вернувшись домой, мы занялись приготовлением скромного праздничного ужина. В комнате раздвинули стол, принесли стулья от соседки Лены, расстелили скатерть, которую Вера Александровна хранила в сундуке с довоенных времён, белую, с мережкой по краю, слегка пожелтевшую, но целую.

Гостей было совсем немного. Из тех, кого хотел пригласить я, смогли прийти только Андрей и Анна Николаевна. Все остальные не могли оторваться даже на пару часов. Ежедневные отчёты горкома и обкома давно заменили еженедельными, но требования Наркомата строительства по панельному заводу были ещё жёстче: отчёты каждые двенадцать часов. Поэтому никто не мог покинуть рабочее место. Поблажку сделали только мне и то лишь на один вечер. Я знал, что завтра с утра снова буду на месте, и не испытывал по этому поводу ни малейшего недовольства.

Со стороны Маши гостей тоже было немного: соседка Лена, Машина однокурсница и теперь коллега по школе Женя Светлова и Анна Васильевна, взявшая на себя готовку. Вера Александровна хотела позвать Курочкина, но тот уехал в командировку в Москву.

С деньгами у меня всё было хорошо, тратить их попросту было некуда. Я, как все, подписался на государственные военные займы, но свободных средств с избытком оставалось и после этого. К тому же была ещё денежная премия за разработку протеза.

На толкучке я купил всё, что наметили: три вида мяса, баранину, говядину и свинину, и курятину, свежие картофель, капусту, морковь, лук и чеснок. Две баночки свежего варенья, малинового и смородинового. Капусту и морковь продавала пожилая женщина в выцветшем платке огородная, со своего участка в каком-нибудт пригороде не затронутом войной. Она была тугая и хрустящая. Николай Козлов сделал мне подарок: две бутылки довоенной крымской «Мадеры» и бутылку советского шампанского. К бутылкам была приложена записка: «Горько не кричать, пейте спокойно». Я усмехнулся и поставил бутылки в угол.

Стол накрывали все вместе. Маша и Женя нарезали хлеб и раскладывали закуски. Вера Александровна расставляла тарелки, видно было что она в движении старается себя контролировать. Лена принесла свои стаканы, у Веры Александровны однажды во время бомбежки упала полка с посудой, все стаканы и бокалы погибли и приходилось довольствоваться металлическими кружками. Анна Васильевна командовала у плиты так же уверенно, как некогда командовала ротой связи: коротко, без лишних слов, точно. Женя попробовала что-то подсказать насчёт капусты и тут же получила спокойный взгляд, после которого больше не подсказывала.

Анна Васильевна оказалась искусной готовницей. Она приготовила тушёную капусту с мясом, курятину с картошкой, пельмени из трёх сортов мяса и свежий салат из капусты. Тесто для пельменей она раскатала сама, очень ровно, не тонко, но и не толсто, то что надо. Запах из кухни стоял такой, что Лена, заглянув в дверь, сказала только: «Господи», и ушла обратно в комнату.

Гости собрались к восьми вечера. Комната была достаточно большой, стол занял её примерно на половину и вполне осталось место для танцев. Андрей явился с букетом осенних астр, непонятно где он их взял. Маша взяла цветы и долго держала их в руках, не зная куда поставить: вазы не было. Нашли банку, налили воды, получилось неплохо. Анна Николаевна принесла маленький свёрток, который с улыбкой положила перед Машей. Внутри оказался кусок настоящего довоенного шёлка, аккуратно сложенный и перевязанный ленточкой. Маша развернула его, провела пальцем по ткани и посмотрела на Анну Николаевну. молча, но выразительно.

Когда все расселись, я открыл шампанское, пробка ударила в потолок и оставила там небольшую вмятину. Маша прикрыла рот ладонью, а Вера Александровна первый раз за вечер улыбнулась.

За столом на секунду установилась тишина. Анна Васильевна оглядела собравшихся. Она сидела прямо, как на совещании, привычка, от которой, должно быть, уже не избавиться. Потом сказала негромко:

— Николай просил, — Козлова она тоже знала — прикрепил записку с просьбой не кричать Поэтому за вас. Живите. И будьте счастливы.

Больше ничего не требовалось. Все подняли стаканы и выпили. Андрей тут же разлил «Мадеру», вино было тёмным и чуть смолистым. Вера Александровна, пригубив, поставила свой стакан, и вышла в коридор. Маша тихо поднялась следом. Я не пошёл: в некоторых случаях матерь и дочь лучше оставить вдвоём.

За столом говорили негромко. Вспоминали довоенное время осторожно, как трогают что-то хрупкое. Лена рассказала, как до войны ездила в Кисловодск и там ела шашлык из настоящей баранины, и теперь, глядя на тушёное мясо, не могла решить, лучше оно или хуже. Андрей сказал, что лучше потому что здесь. Женя засмеялась. Постепенно разговор стал живее.

Пельмени расхвалили все. Женя Светлова спросила у Анны Васильевны рецепт, и та вполне серьёзно ответила, что никакого рецепта нет: просто нужно не жалеть мяса и лепить руками, а не мыслями. За столом засмеялись, по-настоящему и впервые за весь этот долгий день. Андрей сказал, что это формулировка для устава. Анна Васильевна посмотрела на него с неожиданным одобрением.

Потом немного танцевали, патефон с довоенными пластинками принесла Анна Васильевна. Я танцевал только с Машей. Неожиданно у меня это получилось несмотря на мой протез. Андрей был на расхват, с ним по очереди танцевали Лена и больше всего Женя, они определенно друг другу понравились.

Старшие женщины сидели и смотрели на нас и по выражению их лиц было понятно о чем они думают и кого вспоминают, все трое уже вдовы.

Разошлись около одиннадцати. Андрей и Анна Николаевна на нашей «эмки» поехали домой, а Лена на ночное дежурство в госпиталь, Михаил специально приехал к этому часу. Женя жила рядом и ушла пешком. Лена помогла убрать посуду и попрощалась с нами и двери в свою комнату. Анна Васильевна уходила последней. Уже стоя в пальто у двери, она негромко сказала:

— Хорошо, что вы поженились. Время сейчас такое, нельзя откладывать.

Она пожала нам руки, неожиданно крепко, по-мужски, и вышла.

Стало тихо. Вера Александровна убирала помытую посуду, аккуратно расставляя чистые тарелки. Маша стояла у окна и смотрела на тёмную улицу. Я подошёл и встал рядом. Она не обернулась, только чуть подалась ко мне плечом.

За окном был Сталинград сентября сорок третьего. Строительные леса, прожекторы на стройке панельного завода и сохраняющиеся запахи, стоящие здесь уже второй год. И где-то очень далеко, за горизонтом, всё ещё война.

Глава 3

Когда начался аврал с расширением панельного завода, я решил, что хватит тянуть резину, и взялся форсировано сдавать экзамены за третий курс. Стало просто не по себе: все мои товарищи вкалывают, выкладываются до последнего, а я буду выполнять решения бюро горкома и сачковать, якобы учусь. Нечестно это: перед ними, городом и самим собой.

Поэтому я сразу сдал экстерном два предмета: железобетонные конструкции и организацию строительного производства. После этого поговорил с Виктором Семёновичем и дал ему честное слово сдать экстерном оставшиеся предметы третьего курса ещё до конца года. Он принял моё обещание к сведению и сказал, что при таком раскладе возражать против нарушения требований бюро горкома не станет. А я сразу же влился в общий ритм работы наравне со всеми.

Но утром двадцать шестого сентября, после первой нашей брачной ночи, вставать и ехать куда бы то ни было мне совершенно не хотелось. Впервые за долгие месяцы я просто лежал и думал о том, как хорошо, когда есть выходные: можно никуда не спешить, не торопиться, а лежать вот так, слушать тихое дыхание жены, спящей у тебя на груди, и ощущать тепло её тела. В голове появились мысли что в жизни всё устроится: город поднимется из руин, дети, которые народятся здесь через несколько лет, никогда не узнают, каким он был в эти страшные годы. И это хорошо.

Вечером, когда мы стали раздеваться, я с замиранием сердца ожидал реакции Маши на мою культю. Вдруг её вид окажется ей неприятен? Вдруг она отвернётся или скажет что-нибудь невпопад, стараясь скрыть смущение? Я и сам не мог сказать, чего боялся больше: явного отвращения или вежливого безразличия, за которым всё равно угадывается что-то нехорошее. Но она сначала просто никак не отреагировала, а когда мы легли, вела себя в интимной обстановке так, чтобы не поставить меня в неловкое положение. Ни единого лишнего взгляда, ни тени неловкости. За такую тактичность я был ей безмерно благодарен. Всё равно червячок сомнений и страха сидел внутри, но она его прогнала, умело и нежно. Я понял, что не ошибся, моя жена умная женщина, и от этой мысли стало легко.

На стене прямо перед кроватью висели большие часы в темном деревянном корпусе. Такие часы, наверное, в России выпускали и до революции, по крайней мере по внешнему виду определить их возраст невозможно.

Я лежал и смотрел, как минутная стрелка неумолимо ползёт к двенадцати. Скоро семь утра. В восемь надо быть в горкоме, а так не хочется вставать и тревожить Машу. Я слушал её ровное дыхание и уговаривал себя не смотреть на часы ещё хотя бы пять минут.

Я услышал, как в соседней комнате поднялась Вера Александровна. Вот она прошла по коридору. Скрипнула половица у двери в кухню. Звякнула заслонка печи. Потом тихий шорох: она укладывала щепу и бумагу для растопки. Значит, скоро запахнет дымком и нагревающимся чугуном. Стрелка перевалила за двенадцать и пошёл восьмой час, пора вставать.

Маша проснулась сразу же, стоило мне пошевелиться. Она бросила взгляд на часы, приподнялась и поцеловала меня. Волосы у неё были растрёпаны, и от этого она казалась моложе и беззащитнее, чем обычно. Она сказала:

— Доброе утро. Давай вставать?

— Доброе, — ответил я и на секунду прижал её к себе, просто чтобы запомнить это. Запомнить это наше первое супружеское утро, чтобы оно всегда было со мной. Маша потёрлась щекой о моё плечо и начала подниматься.

Через полчаса мы втроём сидели на кухне. Печь уже топилась, и в комнате было тепло. На столе стоял чайник, три чашки и остатки свадебного пиршества. Со вчерашнего вечера еды оставалось столько, что хватит на пару дней. Вера Александровна разлила чай и без лишних слов подвинула Маше блюдце с нарезанным хлебом.

Маша взяла кусочек нашего трестовского хлеба, намазала тонким слоем сливочного масла, положила сверху малиновое варенье. Посмотрела на это несколько секунд и произнесла:

— Как будто нет войны. Как будто снова мирное время....

В её голосе её прозвучала такая интонация что я не сумел точно разобрать. В ней была тоска, сожаление, грусть и ещё что-то, чему никак не подобрать названия. Что-то острое и тихое одновременно:

Голос у Маши дрогнул. Она положила кусочек хлеба на блюдце перед собой и не прикасаясь к нему, стали глядеть куда-то мимо нас. В то место, которого здесь, в кухне, не было. В какое-то другое время.

Я не знал, что сказать. Это было именно то, о чём думать вслух не хотелось, потому что слова делали это не прошлым, а настоящим. Вера Александровна молча накрыла её руку своей ладонью. Подержала так, а потом мягко и нежно сказала:

— Всё хорошо, Машенька. Наши беды кончились. Впереди будет радостная и счастливая жизнь. Ты молодая, у тебя хороший муж, у вас будет семья. Ты ещё вспомнишь эти годы и скажешь, что именно тогда всё начиналось. Давай допивай чай, с минуты на минуту за Георгием приедет машина, тебе надо его проводить.

Маша кивнула. Взяла чашку обеими руками, как будто хотела согреться, хотя в кухне уже было тепло. Маленькими глотками стала пить чай откусывая кусочки своего бутерброда.

Михаил приехал ровно без двадцати восемь, как и было условлено. До партийного дома ехать не больше десяти минут, значит, ровно в восемь я буду на месте.

Маша вышла проводить меня в коридор

— Возвращайся к обеду, если сможешь, — сказала она тихо и на секунду прижалась лбом к моему плечу.

— Постараюсь, — ответил я.

Сегодня воскресенье и у Маши законный выходной. Весь день она проведёт дома в честь своего бракосочетания. Я надеялся злоупотребить служебным положением: приехать на обед, а вечером, выполнив постановление бюро горкома, вернуться домой к восьми.

На вахте начальник охраны неожиданно обратился ко мне:

— Товарищ Хабаров, товарищ Андреев просил вас сразу же пройти к нему.

Ровно в восемь я вошёл в кабинет второго секретаря горкома.

— Доброе утро, Георгий Васильевич, — Андреев первым поприветствовал меня.

Он стоял у окна и смотрел на улицу. Утреннее небо над Сталинградом было холодным и чистым, без единого облака.

— Поздравляю с бракосочетанием и желаю долгой счастливой семейной жизни.

— Спасибо, Виктор Семёнович, — ответил я, будучи твердо уверенным, что вызвали меня несколько по другому поводу.

И оказался прав. Андреев отошёл от окна, сел за стол и открыл папку.

— Георгий Васильевич, на твоё имя пришло письмо из Липецка, — он протянул мне конверт.

Я взял простой грубо склеенный конверт из плотной бумаги. На нём неровными буквами, с нажимом, было написано: «Сталинград, товарищу Хабарову». Больше никакого адреса. Как дошло — непонятно. Я тут же разорвал его и начал читать.

Письмо было от вдовы сержанта Феодосия Гануса, погибшего в январе сорок третьего в боях под Сталинградом. Жена его, Клавдия Александровна Козлова, просила помочь. Написано было неровно, с исправлениями и карандашом. Видно было, что писала человек не очень грамотный или редко это делающий. Буквы крупные, с нажимом, кое-где разъехавшиеся. Она осталась одна с четырьмя детьми и влачила нищенское существование. Дети голодали. Никакой помощи как вдова фронтовика она не получала: ни пособия, ни продовольственного пайка. Впереди была зима, и она боялась, что они не выживут. Почему она решила написать именно мне, из письма было непонятно. Возможно, просто кто-то подсказал.

Я дочитал до конца и опустил листок.

Я сразу вспомнил эту мерзкую историю, известную Сергею Михайловичу. Историю, которая стала для него олицетворением несправедливости и казённого бездушия по отношению к героям войны. Историю, которую он носил в памяти как незаживающую занозу.

Двадцать первого января сорок третьего года сержант Феодосий Ганус находился в экипаже танка КВ, который был подбит и окружён врагом, когда закончился боекомплект. Немцы предложили сдаться. Экипаж отказался. Тогда фашисты облили танк бензином и подожгли. Рация работала до последнего и наши слышали как танкисты пели «Интернационал».

Боевые товарищи к пылающей машине пробились поздно, все пятеро сгорели заживо.

Весь экипаж был посмертно представлен командующим Донским фронтом генералом Рокоссовским к званию Героя Советского Союза. Все пятеро. Однако высокое звание получили только четверо. Сержант Феодосий Ганус кем-то был вычеркнут из списка. Остальные Героями стали двадцать третьего сентября сорок третьего года. Командование бронетанковых войск делало повторные запросы по поводу представления Гануса к награде, но все они уходили в никуда. По всей видимости, роль сыграла национальность: в документах он числился немцем. Этого оказалось достаточно.

Его вдова работала санитаркой в областной больнице Липецка и по какой-то причине не получала за погибшего мужа положенного солдатского пособия. То ли бумаги затерялись, то ли кто-то в военкомате решил не утруждаться, то ли сказалась та же самая причина, что и с наградой.

Судьба детей Гануса сложилась страшно. Старшие дочь Людмила и сын Станислав умерли от недоедания. Средний сын Владимир ослеп и долгое время жил в интернате для незрячих. И только младший, Олег, сумел выжить и преодолеть тяжёлое военное детство. Один из пятерых.

Я протянул письмо Виктору Семёновичу. Тот взял, прочёл молча, не торопясь. Перевернул листок, посмотрел на обратную сторону. Положил на стол и посмотрел на меня.

— Надо выяснить, в чём дело, и конечно помочь, — решение я принял немедленно, ещё когда читал.

Семье Гануса надо помочь переехать в Сталинград. Дать жильё, работу, поставить детей на довольствие. А потом, при удобном случае, обратиться напрямую к Сталину для устранения этой дикой несправедливости. В отношении других героев-сталинградцев тоже будут допущены подобные промахи, я знал это, и при первой возможности обязательно вмешаюсь.

— И как именно, по твоему мнению, это надо сделать? — Виктор Семёнович, судя по тону, уже решил, что заниматься этим буду я.

— Поставить задачу нашим кадровикам: организовать переезд семьи Гануса в Сталинград, устроить вдову на работу, поставить детей на учёт. А в штаб группы войск по поводу обстоятельств гибели я съезжу сам. Восстановить справедливость с наскока не получится. Надо хорошенько обдумать, как к этому подступиться.

— Вот и сделай. Не откладывай в долгий ящик, — подвёл черту Андреев. — Это наш общий долг перед такими людьми.

Я вернулся в свой кабинет и сразу позвонил Анне Николаевне. Пока ждал соединения, перечитал письмо ещё раз. Крупные неровные буквы. Несколько слов зачёркнуто и написано заново. Женщина писала это долго, несколько раз останавливаясь. Было видно, как тяжело ей давалось каждое слово. Я ввёл Анну Николаевну в курс дела и поручил организовать переезд семьи Феодосия Гануса в Сталинград.

На панельном заводе меня не было сутки. Когда я приехал и вошёл в цех, то буквально остолбенел от увиденного. Стоял и смотрел, не веря своим глазам. Гольдман был настоящим гением организации производственного процесса.

На уже существующих площадях он задумал провести модернизацию и, не останавливая производство ни на день, втиснуть в цех ещё одну линию по выпуску панелей. Во всю шёл монтаж нового оборудования. Где-то в дальнем углу сваривали металлические конструкции. Грохот стоял такой, что приходилось говорить в полный голос. И это при том что непосредственная работа по изготовлению плит шла своим чередом. В цехе немедленно стало тесновато, зато производительность, когда реконструкция завершится, вырастет сразу на пятьдесят процентов. Прямо здесь, на этих же квадратных метрах.

— Как же ты, Илья Борисович, до этого додумался? — спросил я, когда наконец вернулся дар речи.

Гольдман стоял рядом со мной и тут же ответил:

— Когда из Москвы начинают спускать такие планы, голова сразу начинает работать по-другому, — говорил совершенно серьёзно, без тени иронии или ёрничества. — Основной спрос за невыполнение государственного задания будет с меня. Тебе, если что, объявят выговор, да вычеркнут из списков кадрового резерва. Останешься завотделом горкома или, после окончания института, пойдёшь куда-нибудь прорабом, но это же не конец света. А для меня всё несколько иначе устроено. Я калач тёртый и на собственной шкуре знаю, как за такое могут спросить.

Вникать в эту тему и проявлять любопытство я не стал. Всё и так было ясно без объяснений. В личном деле Гольдмана никаких сведений о привлечении в тридцатые годы не числилось. Но это не означало, что органы им не интересовались. А даже негласный интерес может быть таким, что потом человек всю жизнь ходит и оглядывается. Гольдман был именно таким человеком: умным, осторожным, работавшим не за страх, а за совесть, но хорошо знавшим, где проходит та черта, через которую не стоит переступать.

— Пойдём в контору, покажешь чертежи. Здесь сейчас, — я кивнул на новые монтируемые станки для заливки плит, — общую картину не разобрать.

В конторе было тихо и пахло свежими чертежами. Гольдман расстелил на длинном столе листы, придавил углы карандашами и линейкой.

Ничего выдающегося он, если разобраться, не придумал. Просто у него было потрясающее объёмное мышление, способность видеть цех не как набор стен и станков, а как единый живой организм, в котором каждый сантиметр имеет значение. Он переставил всё оборудование, которое поддавалось перемещению, так, что освободилось ровно столько места, сколько нужно для ещё одной линии. Ни больше, ни меньше. Как в шахматной задаче, где единственное решение спрятано на виду.

На заводе применялся стендовый способ организации технологического процесса. Самый простой, а в каком-то смысле и наиболее примитивный. Другие, более сложные и производительные схемы, нам сейчас были недоступны по объективным причинам: просто не хватало сил, оборудования и специалистов.

— На это особо не смотри, — сказал Гольдман и решительно убрал в сторону один лист, развернув другой. — Я тебе сейчас покажу вещи поинтереснее.

Он расстелил чертежи новых цехов, строительство которых только начиналось. Свежая синька, аккуратные линии, пометки красным карандашом.

— Смотри, какая петрушка вырисовывается. Наш работающий цех максимум что может дать — двенадцать стоквартирных домокомплектов в месяц: десять Сталинграду и два Михайловке. По нашим расчётам этого уровня мы достигнем к ноябрю, — Гольдман говорил с воодушевлением, глаза горели. Такими глазами смотрит инженер, когда его замысел наконец начинает воплощаться в металле и бетоне. — Моя модернизация позволит через месяц выйти на восемнадцать комплектов. А возможно, найдём ещё резервы и дотянем до двадцати.

— Получается, что государственное задание на первое мая следующего года мы выполняем досрочно уже к ноябрю? — я вопросительно посмотрел на него.

— Именно, — Гольдман кивнул. — Исходя из этого делаем следующие выводы. Первое: прекращаем штурмовщину на строительстве новой очереди завода. Незачем людей гробить сверх меры. Второе: два новых цеха оставляем без изменений, но схему производства меняем. Стендовая технология самая простая. Больше того, что она даст после модернизации, из неё не выжать при всём желании. Поэтому предлагаю: один новый цех, как и планируется, делаем под стендовую схему. Это даст нам плановые сорок домокомплектов в месяц. А во втором цехе внедряем конвейерную схему.

— А почему не сразу оба под конвейер? — спросил я. Логика Ильи Борисовича мне была ещё не вполне ясна.

— А потому что у тебя, Георгий Васильевич, лёгкое головокружение от успехов, — огорошил меня Гольдман. Я даже опешил от неожиданности.

— Это как? Объясни.

— У тебя получается всё, за что берёшься, — Гольдман произнёс это без зависти и лести, почти по-врачебному, как диагноз. — И рано или поздно ты переоценишь свои возможности или возьмёшься за что-то заведомо непосильное. Конвейерная технология производительнее — это бесспорно. И ничего принципиально сложного в ней нет. Какая разница, железобетонная плита или автомобиль, принцип один и тот же. Но...

Гольдман поднял вверх указательный палец, и я живо представил его на институтской кафедре.

С трудом сдержал улыбку: она сейчас была бы неуместна.

— Но сама по себе любая конвейерная линия штука технически сложная и дорогостоящая. Её гибкость несравнимо ниже, чем у стендовой. Если допустили ошибку при проектировании, исправлять её будет трудно и дорого. Очень дорого. А производительность, тут и обсуждать нечего, конвейер стенду не конкурент. Именно поэтому без лишнего риска: конвейер для начала только в одном цехе. Получится — найдём место для ещё одного, а со временем и второй переоборудуем. Но этот цех, — он кивнул в сторону работающего производства, — в любом случае останется. Это наш фундамент, наша страховка.

— Молодец, товарищ Гольдман. Аргументированно и убедительно. Соглашусь с тобой, но с одной поправкой. Штурмовщину на строительстве прекращаем, тут спорить глупо. Но от авральной работы мы откажемся только после того, как вы гарантированно выйдете на плановый показатель мая сорок четвёртого года, то есть на двадцать домокомплектов в месяц. Не раньше.

— Понимаю, — Гольдман кивнул. — Производственные мощности для этого будут полностью готовы через к первому. И если не случится какого-нибудь форс-мажора, за октябрь месяц мы произведём ровно двадцать домокомплектов.

Он сказал это без хвастовства и без тени сомнения. Просто как факт.

— А каким будет ритм работы завода: авральным, как сейчас, или равномерно-плановым? — уточнил я.

Это был принципиальнейший вопрос, куда важнее цифр и чертежей. Надо отказываться от штурмовщины не только при строительстве новых корпусов. Ещё важнее было начать работать не в аварийно-мобилизационном режиме военного времени с постоянными сверхурочными, отменёнными выходными и отпусками, а вернуться к нормальному, равномерно-плановому ритму. Люди не просто устали и уже накопилась многолетнюю усталость, которая ещё не давала о себе знать только потому, что продолжалась война и ценой огромного напряжения. Но когда война закончится, когда ослабнет эта пружина, усталость ударит по всей стране. Будет своеобразный общественный посттравматический синдром, реакция на многолетнее перенапряжение. Конечно, эйфория от Победы его сгладит. И хорошо, если удастся свести это всё к минимуму.

В масштабах всей страны я ничего изменить не смогу. Но локально, здесь, в ставшем мне родным Сталинграде, попробую.

С панельного завода я уехал в приподнятом настроении. Не каждый день получаешь такие подарки.

Перед обедом надо было заехать на дом Павлова и в дом НКВД.

Восстановление дома Павлова было закончено, и он уже заселён. Пока это тоже будет общежитие: довоенные жильцы, те из них, кто остался жив, вернулись в свои восстановленные квартиры, но их временно пришлось уплотнить. Когда начнётся кампания по расселению, они останутся в своих квартирах. По-другому и не может быть

Снаружи дом уже выглядел вполне прилично. Заново оштукатурен везде где есть большие повреждения, полностью оштукатурим позже. Окна новые, рамы одинаковые, ровные. Но вокруг ещё стояло несколько разрушенных строений, способных обрушиться в любой момент. Поэтому торжественную сдачу в эксплуатацию мы решили отложить до октябрьских праздников, чтобы к тому времени привести в порядок и окрестности. Убрать всё, что безобразит. Вокруг такого места должно быть достойно.

Два подъезда дома НКВД постепенно сдавались и заселялись. Дело было в том, что внутренние работы в квартирах никак не удавалось вести сплошным фронтом. На одной лестничной площадке оказывались помещения разной степени готовности. Одни полностью отремонтированы, заходи и живи. В других продолжались работы. Комиссар Воронин принял решение заселять квартиры по мере готовности каждой. В подъездах всё уже было отремонтировано, а шум за стеной у соседей неудобство временное. Общежитие у НКВД имелось, так что своим сотрудникам они сразу же предоставляли отдельное жильё. В этот вопрос ни советская, ни партийная власть не вмешивались.

Меня на этом объекте интересовало одно: как продвигаются работы на остальных подъездах и на строящейся двухподъездной пристройке. Дом в итоге должен был иметь восемь подъездов.

Пристройку возводили со стороны первого подъезда. Сейчас в СССР их нумерация шла справа налево, её поменяют лет через пятнадцать. Отремонтированными были два крайних подъезда, которые по нынешней нумерации числились пятым и шестым. На остальных работы шли полным ходом, и к праздникам там тоже возможно начнут поквартирное заселение. По меньшей мере подъезды, кровли и всё остальное общее имущество успеют привести в порядок до первых серьёзных морозов.

Одной из серьёзных проблем этого дома было восстановление общедомовой котельной: старое оборудование почти всё уничтожено, а новое надо было искать и монтировать. Но хозяйственники областного управления эту задачу решили. Помещение отремонтировали и шёл монтаж нового оборудования. К холодам гарантированно управятся.

Разумеется, я заехал и на восстанавливаемый партийный дом. Работы здесь шли полным ходом. Вокруг него стояли леса, и с улицы было видно, как наверху рабочие кладут кирпич, возводя стены нового третьего этажа. Главной нерешённой проблемой по-прежнему оставалась котельная. Старые несущие и наружные стены, лестницы уже привели в порядок, и все силы были брошены на надстройку. Здание в Сталинградскую битву пострадало не так сильно, как большинство других, поэтому были все шансы завершить восстановление и реконструкцию ещё до конца года. При необходимости можно было частично использовать уже отремонтированный первый этаж, если удастся запустить котельную до холодов.

А вот где сердце порадовалось по-настоящему, так это на строительстве нового корпуса мединститута.

Знакомое Сергею Михайловичу фундаментальное здание, которое первоначально проектировалось как Высшая партшкола, Было построено в пятидесятыхСпроектировали его сталинградские архитекторы Левитан и Симбирцев. Оба уже приехали в Сталинград и работали в тресте. Этим летом Симбирцев стал главным архитектором треста. К первому января сорок четвёртого года они должны были создать проект главного здания института.

После войны они спроектировали П-образное здание в стиле сталинского ампира. Я набросал примерный облик того, каким оно должно быть, и был уверен, что их проект окажется почти таким же. Высокие потолки, торжественные порталы, колонны, лепнина. Город-герой заслуживал именно таких зданий. Но в моей новой реальности мединститут займёт гораздо большую площадь. На месте зданий конца двадцатого — начала двадцать первого века с адресом улица Мира, дом двенадцать, где в частности разместилась пятизвёздочная гостиница «Волгоград», тоже будет мединститут. Таким образом он расположится фактически в двух кварталах центра города.

Я хотел сделать Сталинград третьим или в крайнем случае четвёртым городом страны, пропустив вперёд только Москву, Ленинград и, возможно, Новосибирск. Таким он должен стать в память о тех, кто совершил здесь невозможное: окончательно остановил нацистскую гадину и погнал её прочь на запад. В память о каждом, кто здесь воевал, кто безвинно погиб в страшных во время страшных бомбежек.

На этой территории сейчас шло активное восстановление. В ближайшее время здесь начнут размещаться кафедры мединститута и общежития для студентов и сотрудников. В будущем, после завершения строительства главного П-образного корпуса, всё это, возможно, снесут и выстроят что-то в том же стиле: жилой дом для преподавателей, дом аспирантов и студентов, клуб или даже Дворец Культуры института, спортивный комплекс, а возможно, и дополнительные учебные корпуса. Но это всё будет лет через десять, а то и позже. Сначала надо сделать то, что можно нужно сейчас.

На месте будущего главного корпуса разбор завалов уже закончили. Шла тщательная подготовка площадки. Торопиться здесь было некуда: это здание станет одной из визитных карточек восстановленного Сталинграда, и спешка ему ни к чему.

Схожая судьба ожидала и территорию во дворе восстанавливаемого старого партийного дома, и развалины напротив института через будущую улицу Володарского. Никаких жилых домов здесь не будет. Только административные здания, в которых разместятся партийные, советские и хозяйственные органы области, города и городского района. Возможно, концентрировать всю власть на таком небольшом пятачке не вполне правильно. Но сейчас это даст огромную экономию людских и материальных ресурсов, дефицит которых будет преследовать нас ещё не один десяток лет. А когда страна залечит страшные раны войны, можно будет что-то и пересмотреть.

Особенно деятельно шли работы на одном из домов во втором квартале. Здесь немецкие пленные не работали: только большая наша строительная бригада и несколько черкасовских. Этот трёхэтажный дом, восстанавливаемый по «старинным» технологиям и исключительно из материалов, отобранных на развалинах, рос как на дрожжах. Каждый раз, когда я здесь проезжал, казалось, что за прошедшие сутки он вырос ещё на несколько рядов кирпичей.

Он должен стать общежитием для студентов и почти бездомных преподавателей. Таких, например, как Елена Викторовна Андреева. Она получит здесь комнату, а её муж, второй секретарь горкома, наконец-то перестанет ночевать на работе.

Так что на обед я вернулся домой в великолепном настроении. Маша открыла дверь прежде, чем я успел постучать. Посмотрела на меня и улыбнулась. Просто улыбнулась, без слов. И этого было достаточно.

Глава 4

В конце рабочего дня я вспомнил ещё одну мрачную историю о незаслуженно забытом герое Сталинграда.

После того как сознание пришельца из будущего слилось с моим, я по-прежнему остался Георгием Хабаровым. Никакого конфликта двух личностей не было и нет. Просто ко мне подселился человек двадцать первого века, и его знания органично вплелись в мою память. Иногда они словно дремали в глубине сознания, а потом внезапно всплывали на поверхность, будто вспышки озарения.

Сегодня так и произошло. После письма из Липецка я вновь задумался о своём однополчанине лейтенанте Афанасьеве Иване Филипповиче, который большую часть обороны знаменитого дома командовал его гарнизоном. История эта была непростой и требовала пояснения. Сержант Яков Федотович Павлов командовал группой, захватившей дом, оказавшийся на нейтральной полосе, и потом первые три дня удерживавшей его. Затем к ним пробился лейтенант Афанасьев с подкреплением, и впоследствии именно он командовал обороной дома. Почему дом назвали Павловским, мне как офицеру и бывшему командиру роты понятно. Как только Павлов занял здание, в донесениях и на картах оно стало фигурировать именно как «дом Павлова». И никому в боевой обстановке не придёт в голову восстанавливать какую-то «справедливость» в названиях. На войне есть дела поважнее.

По-настоящему несправедливо поступят позже, когда Павлов получит Золотую Звезду, а Афанасьев за тот же подвиг не получит ничего, о нем получилось просто забыли. Но это пока ещё впереди, и, может быть, я смогу вмешаться в ход событий. А вот в историю другого героя нужно вмешиваться немедленно. Его нужно просто спасать.

Среди участников обороны легендарного дома был Анатолий Николаевич Курышов. По имени-отчеству его никто еще ни разу не называл, а называли просто Толиком или Толей, потому что ему было всего одиннадцать лет.

Летом сорок второго пятиклассника Толика, жившего в Пензенской области, мать отправила на каникулы к тёте в Сталинград. Простая колхозная доярка, муж которой воевал, наверное имела очень отдаленные представления о географии. И вместо беззаботного летнего отдыха мальчик оказался в самом пекле войны. Эвакуироваться он не смог. Семья родственников погибла на его глазах во время бомбёжки. Он сам каким-то чудом остался жив и в итоге оказался в подвале дома Павлова. Там он в очередной раз едва не погиб: забредший в подвал немец не стал расстреливать прятавшихся там детей и старика. Они уже умирали от голода, когда дом занял сержант Павлов со своей группой.

Толик действительно стал защитником дома и совершил несколько подвигов. В один из дней мальчик осколком снаряда был ранен в голову и получил тяжёлую контузию. Наши бойцы сумели вынести его с поля боя и переправить на левый берег Волги.

Находящегося в беспамятстве всего в бинтах мальчика мать чудом нашла в одном из санитарных поездов. Елизавета Никитична встречала на станции Кузнецка все составы, идущие из-под Сталинграда, день за днём, неделю за неделей, не теряя надежды. И её упорство было вознаграждено. Сейчас потерявший память одиннадцатилетний герой вместе с мамой находится где-то в Пензенской области.

А вот в последующей истории, известной Сергею Михайловичу, с мальчиком начали происходить совершенно ужасные вещи. Память к нему вернулась только через несколько лет. Он с семьёй переехал на Амур и там узнал, что его наградили орденом Красной Звезды. Благодаря этой награде о том, что он жив, узнал Павлов.

И вот тут бездушные и равнодушные чиновники проявили себя во всей красе. Анатолию Николаевичу отказали в признании его ветераном войны. Не помогло ни вмешательство Павлова, который до последнего дня своей жизни пытался помочь боевому товарищу, ни журналистов, ни общественности, ни депутатов постсоветской Государственной Думы. Всё было бесполезно.

Попадание произошло, когда Курышову уже было за девяносто. Народ почитает его как героя. Официальная власть — нет.

Но это всё произошло в будущем, которое знал Сергей Михайлович, а теперь знаю я. И в историю этого мальчика вмешаюсь немедленно.

Несмотря на воскресенье, в Сталинграде почти всё и все работают. Более-менее выходной соблюдается только в школах. Военное положение пока никто не отменял. Когда я приехал домой на обед, меня ждал приятный сюрприз: связисты в первой половине дня телефонизировали наш дом. Теперь у нас был собственный телефонный аппарат, чёрный, блестящий, с тяжёлой эбонитовой трубкой.

Поэтому я сразу же позвонил комиссару Воронину и попросил срочно принять меня, а потом набрал генерала Косякина. Так что сразу после обеда я поехал в областное управление НКВД.

Там всё было, как всегда. Комиссар тут же принял меня, предложил сесть и сразу спросил:

— Чем могу помочь, Георгий Васильевич?

Голос его звучал ровно и деловито. Воронин сидел за своим массивным письменным столом, на котором лежало несколько папок. За его спиной, как и положено, висел портрет Сталина в простой деревянной раме.

— Александр Иванович, мне необходима ваша помощь в двух непростых ситуациях, — начал я, усаживаясь на предложенный стул.

Комиссар кивнул, приглашая продолжать.

— Первая касается одного из защитников дома Павлова, Анатолия Николаевича Курышова, одиннадцати лет. Раненый в голову и контуженный мальчик был эвакуирован на левый берег. Он потерял память. Его в санитарном поезде нашла мать Елизавета Никитична. Сейчас они находятся где-то в Пензенской области, ориентировочно в Кузнецке или в его районе.

— Ну что же, Георгий Васильевич, информация у вас более-менее точная, — усмехнулся комиссар и потянулся к лежащему перед ним блокноту.

Он открыл его, взял ручку и переспросил:

— Елизавета Никитична, вероятно Курышова, и её сын Анатолий Николаевич, год рождения вероятнее всего тысяча девятьсот тридцать первый. Находятся думаю в Пензенской области, в районе или в самом городе Кузнецке. У мальчика потеря памяти, по-научному это называется амнезия, и ранение в голову. Я всё точно записал?

Ручка комиссара зависла в воздухе.

— Да, — подтвердил я.

— Понятно какой помощи вы ждете в этом деле. Информации конечно мало чтобы быстро найти, но думаю, что достаточно чтобы вообще найти. Постараюсь организовать поиски, — Александр Иванович еще раз улыбнулся. — Если найдем, полагаю надо будет предложить переехать сюда в Сталинград.

— Конечно, мы сделаем всё возможное, чтобы помочь. Я считаю нашим долгом максимально помогать тем, кто сражался здесь, — комиссар жестом и мимикой продемонстрировал свой согласие и положил ручку на подставку.

— Какой второй вопрос, Георгий Васильевич?

Воронин немного наклонился ко мне, положив локти на стол.

Я молча достал и подал ему письмо из Липецка. Он внимательно прочитал его. На лице комиссара промелькнула гримаса неудовольствия и раздражения.

— Зная вас, могу предположить, что определённые действия уже предприняты, — отрывисто произнёс он.

Глаза комиссара сузились, в них появилась жёсткость и какой-то стальной холод. Такое выражение глаз я видел только у чекистов и контрразведчиков на фронте. По спине непроизвольно пробежал холодок.

— Да, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я уже поручил Анне Николаевне заняться этим делом и предложить вдове Гануса переехать в Сталинград. Санитарки в госпиталях у нас всегда требуются. Вне всякой очереди мы предоставим ей жильё и обеспечим всем положенным по закону её детей. Вас я прошу помочь по своей линии с оформлением переезда и его организацией, и…

Я на несколько секунд замолчал, ещё раз взвешивая, стоит ли говорить с комиссаром государственной безопасности третьего ранга о скользкой теме: почему сержант Ганус не стал Героем.

Но Воронин понял меня и без слов. Он скривился в какой-то змеиной ухмылке, с раздражением отодвинулся от стола, резко встал и подошёл к окну. За окном виднелись развалины соседнего квартала, ещё не разобранные завалы кирпича и искорёженного металла. У меня сразу промелькнула мысль:

«Так, Гоша, надо помолчать. Сейчас говорить не время».

Комиссар постоял у окна с полминуты, глядя на разрушенный город, потом вернулся к столу. Он взял пачку «Казбека», достал папиросу и предложил мне. Закурив, он сел обратно в своё кресло и ещё какое-то время молчал. Я тоже прикурил от предложенной им спички и стал терпеливо ждать, выпуская дым тонкой струйкой к потолку.

— Если бы на вашем месте, Георгий Васильевич, был другой человек, наш разговор уже закончился бы, — наконец произнёс Воронин. — Но с вами у меня так не получится. Мы с вами здесь прошли такое, что до конца дней будет иногда определять наши поступки. Я в курсе дела гражданина Гануса Феодосия Григорьевича и знаю, по какой причине он не стал Героем вместе со своими погибшими товарищами. А вот о бедствиях его семьи мне не было известно.

Комиссар глубоко затянулся и с раздражением затушил папиросу в массивной стеклянной пепельнице.

— Я обращусь к липецким товарищам с просьбой помочь семье Гануса переехать в Сталинград. Такое отношение к семье погибшего фронтовика в любом случае форменнейшее безобразие. После моей просьбы местные товарищи разберутся с этим безобразием, будьте уверены.

Воронин окинул меня быстрым оценивающим взглядом и продолжил:

— Думаю, он у вас не один в списке тех, по отношению к которым допущена несправедливость. Решать вам, но, пожалуйста, всё взвесьте, когда решите лично обратиться по этому вопросу.

Комиссар госбезопасности Воронин сделал почти неуловимое движение головой назад в сторону висевшего на стене портрета товарища Сталина.

Я тоже загасил папиросу, встал и с усилием проглотил подступивший к горлу комок. Слова комиссара были предупреждением, и я это прекрасно понял.

— Спасибо, товарищ комиссар, — произнёс я.

Воронин молча кивнул, быстро вышел из-за стола и протянул мне руку. Рукопожатие было крепким и коротким.

— До свидания, товарищ Хабаров. Справку о сержанте Ганусе вам привезут в ближайшие дни.

Я повернулся и вышел из кабинета комиссара, физически ощущая, как он смотрит мне вслед. Тяжёлая дубовая дверь закрылась за мной совершенно бесшумно.

***

Ни один месяц после моего приезда в Сталинград не пролетел так стремительно, как октябрь сорок третьего. Весь месяц у меня было приподнятое настроение, и чуть ли не каждый день я испытывал ощущение праздника.

В один из дней, вернее поздним вечером, когда уставшая Маша, как всегда, уснула, прижавшись ко мне и обвив меня своими тёплыми руками, я вдруг задумался: а почему так? Почему именно этот месяц оказался таким особенным?

Поразмышляв, я понял, что дело не только в моей счастливой личной жизни на нынешнем этапе. И не в том, что ладятся все дела, которыми я занимаюсь. Хотя и это, конечно, грело душу.

Главным источником радости были вести с фронта. Казалось, сам воздух был пропитан предчувствием скорой победы. Хотя до неё еще далеко и все это понимают, но наша армия продолжала наступать, выметая врага с нашей земли.

После завершения Курской битвы и сразу последовавших за ней Орловской стратегической наступательной операции «Кутузов» и Белгородско-Харьковской стратегической наступательной операции «Румянцев» последовали другие крупные операции: Смоленская операция «Суворов», Черниговско-Полтавская, Новороссийско-Таманская и Нижнеднепровская.

Была освобождена вся Левобережная Украина. Наши войска блокировали Крымскую группировку немцев и создали все условия для предстоящего весеннего наступления в Крыму. Немцы наконец-то окончательно изгнаны с Северного Кавказа.

Во многих местах форсирован Днепр. Со дня на день надо ждать освобождения первой оккупированной столицы союзной республики — города Киева.

После салюта в честь освобождения Харькова они в Москве гремят иногда по несколько раз за неделю. Для москвичей они, наверное, уже перестали быть диковинкой. Столица салютовала не только в честь освобождения областных центров или такого значимого города, как Новороссийск. Этой чести удостоились многие небольшие города Украины и России. Салюты гремят иногда по полдня.

Вести, приходящие с фронта, прямо отражаются на настроениях в Сталинграде. Почти везде рабочий день начинается и заканчивается с обсуждения сводок Совинформбюро, каких-нибудь репортажей из газет. Популярность «Красной звезды» невероятно возросла. Газету в буквальном смысле зачитывали до дыр, передавали из рук в руки, обсуждали каждую заметку.

Виктор Семёнович маленькими красными флажками сразу отмечает на карте, висящей в его кабинете, малейший успех нашей армии. Где он берёт эти флажки, непонятно. Это выглядит потрясающе, и у меня сложилось впечатление, что некоторые сотрудники горкома стремятся попасть в его кабинет буквально по любому поводу, лишь бы взглянуть на эту карту и увидеть, как растёт алая россыпь флажков, уходящая всё дальше на запад.

У меня такой роскоши не было, но Анна Николаевна на двое суток дала мне под честное слово большую карту Восточной Европы из каких-то загашников своей библиотеки. Наши чертёжники сделали пять качественных копий на плотной бумаге. Одна из них появилась в моём кабинете в тресте, и я тоже начал отмечать продвижения наших войск.

Но сразу появилась проблема: я не успевал оперативно это делать, так как иногда за целый день не появлялся в своём кабинете, мотаясь по объектам и совещаниям.

Выход быстро нашла Зоя Николаевна. Для меня она откладывала по экземпляру «Правды» и «Красной звезды». Я появлялся в тресте, и при первой же возможности устраивал себе личную политинформацию: быстро просматривал газеты, по возможности их прочитывал и обязательно отмечал продвижения наших войск на запад маленькими карандашными крестиками. Газеты я потом отдавал обратно, и они аккуратно подшивались.

В тресте благодаря Зое Николаевне имеется подшивка с первого дня войны четырёх газет: «Правды», «Известий», «Красной звезды» и «Сталинградской правды». Как она это делала во время боёв, совершенно непонятно. Наверное, это было её личным маленьким подвигом.

Личная политинформация была потрясающе духоподъёмной. Иногда я просто приползал в свой кабинет, вымотанный до предела, но стоило мне пролистать газеты и сделать отметки на карте, как усталость снималась словно рукой. Будто второе дыхание открывалось.

Три экземпляра карты были вывешены для общего обозрения: в холлах на входах партийного дома, управления треста и на панельном заводе. Рабочие и служащие останавливались у них, обсуждали новости, тыкали пальцами в незнакомые названия, кто-то искал родные города.

Ещё один экземпляр, выполненный наиболее тщательно и точно, я приказал отложить. На него у меня были далеко идущие планы.

Наш с Машей медовый месяц прошёл в трудах и заботах, но радостных и счастливых. Свободного времени у меня было не больше, чем у других, но дома я был каждый день. Хотя, к сожалению, дважды за октябрь пришлось ночевать на панельном заводе, когда ситуации на начавшейся стройке не позволяли отлучиться ни на час.

Если я успевал приехать до десяти вечера, то иногда заставал Машу за работой с тетрадями своих первоклашек. В её классе было двадцать четыре человека. Нам удалось героическими усилиями добиться, чтобы почти везде в первых классах было учеников не больше. Конечно, этого не удалось достичь повсеместно: в нескольких классах учеников было больше, а в некоторых меньше. А у Маши получилось идеально: двенадцать пар учеников, мальчик и девочка за каждой партой.

Она специально откладывала работу с тетрадями на поздний вечер, и мы вместе корпели над своими бумагами: я над ворохом документов, которые привозил домой для работы, а Маша над тетрадями. Настольная лампа бросала мягкий тёплый свет на наш рабочий стол, создавая уютный островок среди ночной темноты.

Я любил отвлекаться от работы и смотреть, как она морщит лоб, проверяя тетради. На её лице отражалась целая гамма чувств, и сразу становилось понятно, довольна ли она учеником и его успехами или, наоборот, разочарована. Когда она радовалась, уголки её губ приподнимались в едва заметной улыбке. Когда огорчалась, на переносице иногда появлялась вертикальная морщинка.

Маша почти всегда успевала закончить раньше и помогала мне разбирать бумаги. Поэтому почти всегда ровно в полночь мы ложились в постель. Подъём у меня по ситуации был в пять или в шесть утра. Однажды телефонный звонок поднял меня посреди ночи: Наркомат строительства срочно требовал какого-то уточнения по отчётности.

В каком режиме продолжают работать руководители сталинградских гигантов, я не знал. Вникать в это не было ни времени, ни сил, ни желания. А всех остальных горком постепенно начал переводить на нормальный режим работы.

Для Виктора Семёновича лично пока ничего не изменилось. Он продолжал так же сутками пропадать на работе, и я очень быстро понял почему.

Полностью поддерживая точку зрения, что пора уже начинать отходить от «совиных» рабочих ритмов без выходных и проходных, он добился полной телефонизации руководителей города и ведущих специалистов. Постепенно Сталинград начал возвращаться к нормальному ритму жизни. А сам первый секретарь продолжал дневать и ночевать на работе, подавая личный пример самоотверженности и будучи готовым при случае взяь весь огонь на себя.

За два дня до освобождения Харькова к нам прибыла последняя партия спецконтингента, всего двести человек. Виктор Семёнович сразу мне сказал, что это последнее организованное пополнение наших трудовых ресурсов. Дальше надо рассчитывать полностью только на свои силы и на тех, кто просто приезжает жить по каким-либо причинам в Сталинград.

Мало того, мы начали кадрами помогать только что освобождённым районам. Наши товарищи поехали на Харьковский Тракторный на следующий день после освобождения города. Сталинградские гиганты откомандировали своих специалистов на помощь ещё и в Запорожье с Мариуполем, а михайловские товарищи поехали в Новороссийск. Стране очень нужны не только танки, но ещё больше цемент, сталь и чугун.

Разыскать семью Толика Курышова чекистам труда не составило, так же, как и уговорить его мать Елизавету Никитичну поехать с семьёй в Сталинград. Как именно всё это происходило, я не знаю, но думаю, определяющим было то, что занимались этим делом люди из НКВД. С ними сейчас спорят единицы. А тут вообще была, по большому счёту, затюканная жизнью колхозная доярка. Полуобезумевшая от горя после всего случившегося с младшим сыном, она безропотно собрала скудные вещи семьи, взяла своих детей и пошла за чекистами. Сопротивляться ей даже в голову не пришло.

Раны Толика зажили, но он ничего не помнил и никого не узнавал. В Сталинград его даже не стали привозить, а сразу поместили в один из госпиталей Камышина, который после окончания боёв на Волге был перепрофилирован из эвакогоспиталя в специализированное учреждение для лечения контузий с потерей памяти. Его матери со старшими детьми предоставили жильё на опытной станции и, конечно, работу.

Они оказались у нас десятого октября, а через два дня командированные Ворониным в Липецк чекисты привезли в Сталинград семью сержанта Гануса. Наше вмешательство оказалось очень своевременным: дети были сильно истощены, и, по мнению Ксении Андреевны Андреевой, предстоящую зиму они могли не пережить.

С ними всё организовать было намного проще. Все четверо детей были госпитализированы в областную детскую больницу, где их просто начали откармливать, давая усиленное питание, рыбий жир и витамины в виде даров Азербайджана и местных фруктов и овощей. Их мама была там сразу оформлена санитаркой и могла быть постоянно рядом с детьми.

На следующий день после моей беседы с Вороновым в Москву ушло подписанное Чуяновым обращение в центральные политорганы Красной Армии с просьбой срочно выяснить место службы сержанта Павлова и старшего лейтенанта Афанасьева, побеседовать с ними и задокументировать их рассказ об участии в обороне легендарного дома мальчика Толика и виртуоза-пулемётчика Ильи Васильевича Воронова. Многие считали Воронова погибшим, но штаб группы войск оказывается нашёл его в одном из госпиталей, где он так же, как и воевал, героически боролся за жизнь после ампутации ноги.

Не знаю, что именно написал Чуянов. Своё обращение он мне не показал. Но двадцать пятого утром мне позвонил генерал Косякин и попросил срочно приехать к нему. Из Москвы генералом Селивановским на его имя был переслан ответ на обращение Чуянова. То, что один из руководителей «СМЕРШа» Наркомата обороны что-то присылает командующему группой войск, не удивительно. Но почему «СМЕРШ», а не политорганы?

Глава 5

Утром двадцать пятого октября мне позвонил комиссар Воронин и попросил срочно приехать к нему в управление. Голос его звучал сдержанно, но я уловил в нём какую-то особую напряжённость, которая заставила меня немедленно собраться. Из Москвы на его имя пришла телефонограмма, подписанная генералом Селивановским. Это был ответ на обращение Чуянова в центральные политорганы.

То, что один из руководителей «СМЕРШа» Наркомата обороны что-то присылает начальнику областного управления НКВД, не казалось мне удивительным. Всего несколько месяцев назад у этих ведомств было общее начальство, и во время Сталинградской битвы они делали одно большое дело, защищая город от врага и выявляя предателей в собственных рядах. Но почему именно «СМЕРШ», а не политорганы занялись этим вопросом? Эта мысль не давала мне покоя всю дорогу до управления.

«Всё-таки интересно, что Чуянов написал в своём письме в ГлавПУ», — подумал я, когда комиссар молча положил передо мной на стол текст телефонограммы, пришедшей из столицы. Бумага выглядела обыкновенно, но я понимал, какой вес она имеет. — «И почему этим занялся именно "СМЕРШ", да ещё с такой поразительной оперативностью?»

Главное политическое управление РККА, или сокращённо ГлавПУ, ГлавПУр, получив обращение Чуянова, почему-то задействовало не Военные Советы фронтов и армий с их разветвлёнными структурами политотделов, а контрразведку Наркомата обороны. Возможно, это какие-то политические или иные игрища в самых верхах руководства страны. Знать бы какие и чем они могут обернуться. Я, похоже, невольно втягиваюсь в них, сам того не желая.

Но об этом я подумаю на досуге, а сейчас надо внимательно прочитать телефонограмму Селивановского. Она оказалась достаточно короткой, и из неё было невозможно извлечь сколько-нибудь ценной информации, окажись она случайно в руках вражеского агента. Явно профессионалы составляли этот документ.

«Органами "СМЕРШ" НКО СССР установлено, что во время обороны Сталинграда среди защитников т.н. дома Павлова с 28 сентября по 24 ноября 1942 года находился Анатолий Николаевич Курышов, одиннадцати лет, который участвовал в отражении атак противника и выполнял разведывательные задания. В конце ноября 1942 года был ранен и контужен осколками немецкого снаряда. 24 ноября эвакуирован на левый берег Волги. Также установлено, что гвардии лейтенант Афанасьев Иван Филиппович, гвардии старший сержант Воронов Илья Васильевич, гвардии сержант Павлов Яков Федотович на фронтах борьбы с немецко-фашистскими оккупантами проявили мужество и героизм. Заместитель начальника Управления контрразведки (СМЕРШ) Наркомата обороны генерал-лейтенант Селивановский Н.Н.»

Я прочитал телефонограмму трижды, вникая в каждое слово, в каждую формулировку, и молча вернул бумагу Воронину. Комиссар аккуратно убрал её в ящик своего массивного письменного стола. В кабинете повисла какая-то странная, дурацкая тишина. Я не знал, что сказать, а Александр Иванович молчал, терпеливо ожидая моей реакции. За окном шумел октябрьский ветер, раскачивая голые ветви деревьев.

Наконец комиссар решил нарушить затянувшееся молчание. Он откинулся на спинку кресла и заговорил негромко, но веско:

— Думаю, что за этим документом последуют оргвыводы и какие-то серьёзные решения. Тем более что приближается двадцать шестая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции. Праздник большой, и руководство страны наверняка захочет отметить героев. Ещё раз, Георгий Васильевич, настоятельно прошу вас быть предельно осторожным в словах и действиях.

Он тряхнул седеющей головой и показал пальцем на ящик стола, в который только что положил телефонограмму:

— Думаю, что обращаться по этому поводу к товарищу Сталину вам не придётся. До свидания, товарищ Хабаров.

Комиссар, как всегда, встал из-за стола, неторопливо подошёл ко мне и протянул крепкую сильную руку. Рукопожатие было коротким, но значимым. Выходя из кабинета, я опять, как и в прошлый раз, физически ощущал, как он пристально смотрит мне вслед. Этот взгляд чувствовался между лопаток, словно прикосновение.

Уже садясь в машину, поёживаясь от пронизывающего осеннего холода, я продолжал размышлять об этом деле.

«А интересно бы прочитать, что всё-таки написал Чуянов в своём обращении в ГлавПУр?» — в этот момент меня внезапно осенило, что адресатом был, возможно, не начальник Главного политического управления РККА генерал-полковник Щербаков, а его непосредственный начальник, нарком обороны СССР товарищ Сталин. Эта догадка сразу же всё объясняла: и молниеносную скорость ответа, и задействование именно «СМЕРШа», и особую тональность разговора с Ворониным.

Поэтому я резонно решил не забивать себе голову попытками понять непостижимое сейчас и просто работать, не покладая рук и не жалея себя. На что способен один человек против механизма высшей государственной власти?

Последующие несколько дней я как никогда вертелся словно белка в колесе. Двадцати четырёх часов в сутках мне явно не хватало в моих попытках объять необъятное. Работа поглощала меня целиком, не оставляя времени даже на короткие передышки. Тем более что Маша, моя заботливая жена, поставила мне жёсткий ультиматум: отдыхать не меньше шести часов в сутки. Это было, на мой взгляд, явным перебором, и мы после долгих переговоров пришли к компромиссу: я приезжаю домой не позже полуночи и уезжаю не раньше шести утра. Это давало мне хотя бы несколько часов сна.

Я даже попытался на неё обидеться за такую настойчивость, но у меня ничего не получилось. На её сторону встала тёзка, мой ангел-хранитель тётя Маша. Она работала в нашем медпункте и у неё был железобетонный аргумент: контроль моего веса. Она регулярно взвешивала меня и вела записи. Я за неделю потерял пять килограммов, и откровенно говоря, предпочитал не смотреть на себя в зеркало. То, что я худею буквально не по дням, а по часам, я ощущал и сам: одежда вдруг резко стала просторной.

Но по-другому работать не получалось. Надо было обязательно выполнить план Гольдмана, о котором кроме нас двоих знал ещё только один человек: начальник лаборатории панельного завода Савельев Пётр Фёдорович. Это был наш секрет, наша общая цель, ради которой мы не жалели себя.

Для тысяч сталинградцев выполнение плана Гольдмана, а именно к первому ноября выйти на стабильный показатель выпуска двадцати домокомплектов в месяц, имело огромное, жизненно важное значение. Это означало прекращение штурмовщины и возвращение к нормальному восьмичасовому рабочему дню с регулярными выходными. Люди смогут наконец выспаться, восстановить силы, увидеть свои семьи.

Конечно, останутся почти ежедневные добровольные часы работы в черкасовских бригадах, сверхурочные при производственной необходимости и форс-мажорах. Но одно дело, когда у тебя фиксированная восьмичасовая продолжительность рабочего дня с одним выходным почти каждую неделю, и совсем другое, когда твой рабочий день растягивается на десять или двенадцать часов без всяких выходных недель напролёт.

У наших рабочих и инженеров почти у всех дефицит веса, лица осунувшиеся, с тёмными кругами под глазами. Некоторых уже буквально шатает чуть ли не от любого порыва ветра. Всем без исключения требуется отдых, нормальное питание и хотя бы несколько дней без этого изматывающего напряжения. Я обязан сделать всё зависящее от меня, чтобы нечеловеческое напряжение последних месяцев увенчалось большой трудовой победой.

У меня, конечно, кроме дел на панельном заводе есть и другая огромная забота: как продвигается строительство на опытной станции и вообще каково там положение. Но ни времени, ни сил объять ещё и это просто нет. Человеческие возможности имеют свой предел.

Поэтому в данном вопросе я целиком полагаюсь на Андрея. Он ещё ни разу не подводил и, надеюсь, не подведёт, несмотря на свою молодость. Парень он толковый, ответственный, и я доверяю ему как самому себе.

Хотя, положа руку на сердце, я не понимаю, чем реально могу помочь на опытной станции. Там сейчас правят бал американские специалисты со своим опытом и технологиями, а наши товарищи должны на ходу учиться у них, чтобы превзойти экономические показатели ранчо мистера Эванса как можно раньше. Это вопрос национальной гордости, практической необходимости и возможно даже физического выживания некоторых товарищей.

Несколько дней пролетели как один миг, сливаясь в бесконечную череду различных мероприятий. И в какой-то момент мне стало понятно, что мы скорее всего справимся и амбициозный план Ильи Борисовича будет успешно выполнен. Ближе к полудню двадцать девятого октября на склад готовой продукции вывезли первые готовые плиты двадцатого домокомплекта, и теперь помешать успеху могло только какое-нибудь чрезвычайное происшествие или жесточайший форс-мажор.

Мы с Гольдманом стояли в стороне и наблюдали, как два молодых лаборанта под руководством Савельева заканчивают своё священнодействие над плитами, проверяя качество готовой продукции. Пётр Фёдорович что-то негромко говорил своим помощникам, они внимательно слушали, делали какие-то пометки в журналах. Вот они отошли в сторону, и Савельев поднял руку, давая команду крановщику начинать погрузку.

Гольдман повернулся ко мне. Глаза у него были какие-то шальные, горящие внутренним огнём. Обычно такие бывают у человека, хорошо принявшего на грудь, но Илья Борисович был абсолютно трезв. Это было опьянение успехом, радость победы.

— Честно тебе, Георгий Васильевич, скажу, — произнёс он хрипловатым от волнения голосом, — сам до последнего не верил, что такое получится.

Он как-то странно посмотрел на меня, словно решаясь на что-то важное, и вдруг торопливо перекрестился.

У меня непроизвольно начал открываться рот от изумления. Конечно, первая религиозная «оттепель», начавшаяся в сентябре сорок третьего года, в корне изменила многое в отношениях церкви и государства. Сталин принял русских иерархов, разрешил избрать патриарха, открылись некоторые храмы. В Сталинграде, конечно, действующих храмов не было, только их обгорелые, расстрелянные развалины. Более-менее уцелела только коробка церкви на Дар-Горе, Казанской церкви, но там службы не велись.

Я хорошо знал, что полуживая сталинградская епархия с тридцать седьмого года не имела своего предстоятеля, все архиереи были репрессированы. Только этим летом попечение о ней было возложено на архиепископа Саратовского Григория, который вёл переговоры с Чуяновым о возрождении приходов в нашей области. Я от этого процесса держался подальше, так как знал из тех знаний, что оказались в моей голове, что за «оттепелью» последуют новые гонения. Хотя, конечно, возможен вариант, что моя деятельность пустит эту реальность по другим рельсам. Но пока всё мало отличалось от известной мне истории.

Так что я, несмотря на свои нынешние убеждения, решил не проявлять своё истинное отношение к церкви на людях. Это могло помешать карьере, которую я хотел сделать на благо страны. Конечно, никакого участия в антирелигиозных акциях я принимать не собирался, только нейтралитет.

Поэтому жест Гольдмана меня очень удивил. Надо же, вот тебе и убеждённый коммунист, и партиец со стажем.

Илья Борисович бросил на меня косой, чуть настороженный взгляд, оценивая мою реакцию, и неожиданно обнял за плечи с отеческой теплотой:

— Тощий ты, брат Георгий, стал, — озабоченно проговорил он, ощупывая мои выступающие лопатки. — Одна кожа да кости остались. За два дня должен килограмма два прибавить самое малое, а то и больше. Андрей вчера сказал, что ему лётчики привезли очередную посылку от дедов. Он должен тебе вечерком сала привезти, так что налегай, не стесняйся.

Гольдман удивлённо вскинул брови и развёл руками в искреннем недоумении:

— Вот не представляю, как его деды умудряются в такое время свиней выращивать? Ладно, свиноматка, это понятно. Но ведь её же кормить надо, и выводок тоже. Откуда корма берут?

— Я у него спрашивал, — мне это тоже было удивительно, и я как-то расспросил Андрея, как это возможно в условиях военного времени. — Они живут в какой-то глухой деревне, пятью усадьбами всего, и все держат свиней, которых сдают в заготконтору. Кормят преимущественно дарами леса и тыквами, которых выращивают огромное количество на своих огородах.

— Всё равно удивительно, как у них всё подчистую не выгребли, — недоверчиво покачал головой Гольдман. — Обычно-то у крестьян всё до последнего зёрнышка забирают.

— А разведение свиней там побочное занятие, — пояснил я. — Основное Андрей мне не рассказал, думаю, болтать об этом нельзя. У всех мужиков там бронь от призыва. Возможно, просто золотишко моют или ещё что-то нужное добывают в горах и лесах. Богатства там, наверное, неисчерпаемые, Урал всё-таки. У них только двое молодых ушли добровольцами на фронт. В тридцатые годы, правда, молодёжь уходила искать лучшей доли, и его батя в том числе.

— Непонятно, а почему они сало на масло не меняли? — удивился Гольдман. Он знал, что я периодически отсылаю своё офицерское масло сестре Андрея, которая жила в эвакуации.

— Не знаю точно. Возможно, в тех краях они просто в таком дефиците, что физически обменять не на что.

— Ну это всё наши догадки и предположения, — Гольдман махнул рукой, отгоняя несущественные мысли. — Тем более что Андрей своих родных сюда привёз, и девчонку, Ксения Андреевна сразу же в областную больницу положила. Слушай, а как тебе в голову эта идея с обменом продуктами пришла?

Илья Борисович на секунду замолчал, словно собираясь с мыслями, потом продолжил:

— Я тут как-то случайно услышал обрывок разговора двух бывших из спецконтингента. Не знаю, о чём они говорили до этого, я расслышал только конец их беседы.

Гольдман замолчал и, наклонив голову набок, бросил на меня короткий испытующий взгляд, словно оценивая степень моего внимания к его словам.

— Так вот, один из них говорит другому... — Илья Борисович понизил голос, хотя поблизости никого не было. — «А почему ты думаешь, народ отсюда не бежит? Работа у этого Хабарова каторжная, хуже не придумаешь. Он, конечно, сам пашет покруче многих, с утра до ночи, но и требует от людей такой работы, что никакие лагеря не сравнятся. Уж я-то знаю, бывал там, насмотрелся. Да только думаю, нигде сейчас в России такой жратвы не найдёшь, как здесь, да и отношения к людям такого человеческого. Смотри, как детишек тут холят и лелеют, и НКВД в его дела носа не суёт. Уважуха мужику, одно слово». Вот так он и сказал, дословно почти.

Гольдман выдержал паузу и добавил:

— Думаю, это мнение народа, так что цени, Георгий Васильевич. Я тебе сначала не хотел говорить, думал, зачем хвалить в глаза, а потом решил: нет, расскажу. Ты должен знать, как люди к тебе относятся.

От слов Гольдмана у меня спазмом перехватило горло. Вот уж совершенно не ожидал услышать такое, тем более от людей, прошедших через лагеря.

— Спасибо, Илья Борисович, за откровенность, — я с трудом справился со своими эмоциями, голос мой предательски дрогнул. — Очень тронут.

Мы с Гольдманом направились к Савельеву, который наконец освободился от дел с погрузкой и стоял, ожидая нас, широко и радостно улыбаясь. Его обычно серьёзное, сосредоточенное лицо сейчас светилось неподдельным счастьем.

— Георгий Васильевич, в Москву докладывать будешь? — сразу же, без предисловий, спросил он, едва мы подошли.

— А как я не доложу? — вопросом на вопрос ответил я. — Докладываем два раза в сутки, как положено. Всё по регламенту. А теперь хватит торжествовать и почивать на лаврах. Пошли в контору, ещё раз все чертежи надо внимательно просмотреть. На носу начало монтажа оборудования в новом цеху, и ошибок быть не должно.

Часа три мы втроём просидели над чертежами, тщательно проверяя каждую линию, каждый размер. Допускать ошибки очень не хотелось, да и непростительно это было бы. Всё-таки уже накопился немалый опыт, и мы обязаны использовать его на полную. Никаких ошибок мы не нашли, все расчёты сходились, все допуски были выдержаны. Довольный результатами дня, я попрощался с товарищами и поехал в горком, где собирался пообщаться с товарищем Андреевым, а потом наконец домой, к Маше.

В горком я возвращался в таком приподнятом настроении, что почти сразу же вспомнился тёплый вечер нашего бракосочетания, счастливые лица гостей, Машины сияющие глаза. Ещё бы не радоваться: на субботу тридцатого и воскресенье тридцать первого октября мне предоставили двухсуточный отпуск. Это была неслыханная роскошь по нынешним временам. Завтра у нас с Машей необыкновенный день, мы проведём его дома, вдвоём, никуда не торопясь. Вера Александровна, тёща моя, будет на работе в школе, а квартиранты наши окажутся на совместном суточном дежурстве. Полное уединение.

Это моё приподнятое настроение даже не испортил серьёзный разговор с Виктором Семёновичем и новости, услышанные от него. Вернее, одна главная новость.

Я, как всегда, поздоровался первым, едва переступив порог кабинета, и сразу же обратил внимание на его озадаченный, чуть растерянный вид. Обычно невозмутимый второй секретарь горкома выглядел встревоженным. Он ответил на моё приветствие и, показав на стул, негромко сказал:

— Проходи, Егор, и садись поудобнее. Разговор будет серьёзный.

Когда я быстро сел на стул, он молча протянул мне текст пришедшей из Москвы телефонограммы.

Телефонограмма была достаточно лаконичной, но чрезвычайно содержательной. В течение двух недель мы должны будем представить полный комплект документов для строительства первого в стране завода панельного домостроения, который должен будет начать массовое производство домокомплектов.

К первому ноября к нам на месяц приезжают товарищи из Изюма, города в Харьковской области, который выбран для строительства первого домостроительного комбината. Это было достаточно неожиданно, я полагал, что первым на очереди будет Урал с его промышленной базой.

Но это было не всё. Москва срочно направляла нам полтора десятка квалифицированных специалистов, которые будут заниматься составлением проектной документации для этого комбината и тех предприятий, что начнут возводиться в других регионах страны. Урал оказался вторым на очереди. Часть этих товарищей должны будет усилить наших архитекторов, которым поставлена задача к первому апреля сорок четвёртого года разработать генеральный план восстановления города.

Да, жёстко взялись, ничего не скажешь. Сроки сжатые, задачи масштабные. Непонятно было только, почему так, ведь в истории, известной Сергею Михайловичу, чьи воспоминания жили теперь в моей голове, всё было совсем не так. План восстановления Сталинграда начали разрабатывать только после окончания войны, в сорок пятом году.

Я внимательно прочитал телефонограмму до последней строчки и вернул её Виктору Семёновичу. Он взял документ и нажал кнопку вызова секретаря. Когда та появилась в дверях, он коротко распорядился:

— Распечатайте в четырёх экземплярах: Чуянову, мне, в строительный отдел...

Андреев показал рукой на меня:

— ...и Гольдману лично.

Секретарь кивнула и бесшумно вышла, прикрыв за собой тяжёлую дверь. Подождав, когда мы опять останемся одни, Виктор Семёнович повернулся ко мне и спросил:

— Как дела у Ильи Борисовича на производстве?

— На мой взгляд, отлично, — ответил я с нескрываемым удовлетворением. — Самое позднее завтра к полудню закончим с двадцатым домокомплектом, потом на полтора дня завод встанет на профилактику и текущий ремонт. Работать будут одни ремонтники и частично лаборатория, а первого ноября в восемь ноль-ноль возобновится нормальная работа. Спокойно, ритмично, всё в плановом порядке. В Москву можно смело доложить, что на полгода раньше срока выполнено плановое задание по расширению опытного производства.

— Отлично, молодцы! — Виктор Семёнович довольно потёр ладони, его лицо просветлело. — Такого успеха, я думаю, никто не ожидал. Это большая победа. Ты поручение Гинзбурга составить списки отличившихся работников выполнил?

— Да, составил и отправил по инстанциям. У вас они, вообще-то, тоже должны быть, в копии.

— Ты знаешь, у меня такой ворох непросмотренных бумаг накопился, что оторопь берёт, — признался Андреев с тяжёлым вздохом. — Представь, не дай Бог, прогляжу что-нибудь важное. Тогда хоть пулю в лоб пускай.

«Не дай Бог», — про себя ухмыльнулся я. Раньше такие выражения не позволялись, можно было по шапке получить за религиозный уклон. Да, война многое изменила в людях и в стране.

Но вслух я сказал совершенно другое:

— Давайте я попрошу помочь с разбором документов Зою Николаевну Кошелеву, Тосю и Веру Афанасьевну. Все необходимые допуски по работе с документами у них имеются. Втроём они быстро всё разгребут и приведут в порядок. Вера Афанасьевна может прямо сейчас приступить к работе, она у себя.

— Спасибо, Егор, — голос Виктора Семёновича дрогнул от благодарности. — Мне почему-то такой простой вариант в голову не приходил. Закрутился совсем.

Он показал на телефонный аппарат:

— Звони, договаривайся.

Сначала звонок в отдел. Вера Афанасьевна, естественно, была на месте. Ритмичное стрекотание её печатной машинки было слышно ещё когда я проходил мимо, направляясь в кабинет второго секретаря горкома.

— Здравствуйте, Хабаров, — представился я в трубку. — Вера Афанасьевна, вы сейчас печатаете что-либо срочное?

— Здравствуйте, Георгий Васильевич, — отозвалась она своим спокойным, деловитым голосом. — Сейчас я привожу в порядок архивы отдела, разбираю старые документы. В этом нет никакой срочности, просто надо это делать регулярно.

— Отлично. Подойдите, пожалуйста, в кабинет Виктора Семёновича. Его секретарю надо срочно помочь разобрать накопившуюся поступившую корреспонденцию.

— Хорошо, уже иду.

Неожиданно Вера Афанасьевна немного задержалась, и причина этого стала понятна почти сразу. Зайдя в кабинет, она с порога уверенно вынесла свой вердикт:

— Здравствуйте, товарищи. Я уже успела мельком посмотреть на залежи документов. Ничего страшного там нет, всё разрешимо. Если будет ещё один помощник, то разберёмся со всем ещё сегодня.

— Не сомневаюсь в ваших организаторских способностях, Вера Афанасьевна, — я с трудом сдержал почему-то подступивший смех. — Вы Зою Николаевну Кошелеву знаете?

— Конечно знаю, она будет идеальный вариант. Мы с ней как-то вместе работали, справимся часа за три-четыре, не больше. Только разрешите, я ей сама позвоню.

— Пожалуйста, — озадаченный такой просьбой, ответил я. Надо же, тут какие-то тайны мадридского двора, свои женские секреты.

Вера Афанасьевна вышла звонить, и какое-то время Виктор Семёнович молча смотрел ей вслед, о чём-то размышляя. Потом он повернулся ко мне и задумчиво произнёс:

— Ты, Георгий Васильевич, ещё очень молод годами. Но как тебе удаётся людей на трудовые подвиги поднимать? Откуда это в тебе? Ещё один из твоих талантов... Сразу же вспоминаю революцию и Гражданскую войну, когда вот так же молодые командиры вели за собой людей. Тебе главное помнить всегда предупреждение Владимира Ильича Ленина о головокружении от успехов. Это опасная болезнь.

Воспоминания о прожитом бывают разными. На лице товарища Андреева промелькнула тень печали, и на высоком лбу пролегла глубокая морщина. Видно, далеко не все его воспоминания были светлыми.

— Ещё раз спасибо тебе за помощь. Езжай домой, отдыхай, ты заслужил, — он вдруг весело рассмеялся, отгоняя невесёлые мысли. — Ты не представляешь, как меня сегодня утром тётя Маша стыдила за то, что я тебя загонял. Она к тебе как к родному сыну относится, за тебя горой стоит. Ты уж, по-сыновьему так сказать, придумай, как её саму отправить немного отдохнуть. У меня такое впечатление, что она наш медпункт вообще никогда не покидает, днюет и ночует там. Маше своей привет от меня передавай. Всё, иди.

Уходя из горкома, я по привычке зашёл в свой отдел. И как всегда там было пусто, все сотрудники находились на своих подшефных объектах.

«Интересно, — подумал я, окидывая взглядом пустые рабочие столы, — когда удастся собрать всех вместе?»

Я дважды пытался это сделать, организовать общее собрание, но быстро понял, что делать этого сейчас не надо. У людей и так нет ни одной свободной минуты. Во многом именно благодаря их самоотверженной работе у нас всё ладится, и успешно функционируют все участки и направления. Вот когда начнём уходить от режима штурмовщины, тогда и проведём полноценное собрание отдела и наконец-то ближе познакомимся друг с другом.

Домой я вернулся необыкновенно рано, без чего-то семь вечера. Из горкома я, конечно, заехал ещё в трест, проверить текущие дела. Ничего срочного и требующего немедленного внимания там не оказалось, и можно было с чистой совестью воспользоваться первым за много месяцев отпуском. Пусть всего два дня, и по сути обычные, в представлениях двадцать первого века, выходные. Но для меня это был настоящий отдых, драгоценный подарок.

Пока я работал на панельном заводе, мой верный помощник Михаил по моему поручению купил на рынке свежее мясо и овощей. И Маша со своей мамой к моменту моего возвращения были уже заняты сервировкой праздничного стола. В доме вкусно пахло домашней стряпнёй, и этот запах показался мне райским после заводской гари и пыли. Особенно ни с чем не сравнимый запах самолепных пельменей с фаршем из трех видов мяса.

Они решили повторить меню нашего свадебного ужина с небольшим, но важным дополнением: тарелочкой тонко нарезанного ароматного сала, которое нам в подарок привёз Андрей. Он со своей дамой сердца Женей Светловой должны были подойти немного позже. У них, по-моему, всё очень серьёзно. По крайней мере у моего товарища точно: он даже, мне кажется, перестаёт дышать при одном упоминании имени своей «королевы», как он её называл.

Андрей фактически за меня сейчас тянул всю рутинную работу отдела и двое последних суток сидел до полуночи, готовясь к визиту к нам. И это помимо работы на опытной.

В нашем доме была роскошь по нынешним временам: настоящая ванная комната со всеми положенными атрибутами и горячая вода в любое время. Машин покойный отец был редкостным умельцем, мастером на все руки, и титан для нагрева воды сделал собственными руками. Где он умудрился найти подходящий листовой металл в нужном количестве, оставалось огромной загадкой, но факт есть факт: в доме была горячая вода.

Титан казался огромным, почти на сто пятьдесят литров. Этого сейчас нам хватало с избытком. Пока я раздевался в прихожей, Маша уже быстро начала набирать мне горячую ванну. Пены для ванны ещё и в помине не существовало, но было хорошее туалетное мыло, и из него без особого труда, при определенном навыке, можно было её получить.

Маша стала помогать мне принять ванну, и я неожиданно осознал, что так устал за эти недели, что еле держусь на ногах. Хотя правильнее сказать: на одной ноге. Я хотел было начать мыться самостоятельно, но она мягко, но настойчиво взяла у меня из рук мыло:

— Нет, ты просто сиди или лежи в ванне и наслаждайся горячей водой, — сказала она ласково. — Я всё сделаю сама. Не спорь.

Честно говоря, мне это было очень непривычно и даже как-то неловко. В прошедшей до попадания жизни Георгия Хабарова опыта близких отношений с противоположным полом не было вообще, тем более таких, когда вы действительно становитесь двумя половинами одного целого. Сергей Михайлович, чью память я унаследовал, женился по любви, но и у него в отношениях с женой не было такой доверительности и близости, которые уже сложились у нас с Машей за эти короткие недели.

Поэтому я послушно погрузился в горячую воду и закрыл глаза, испытывая блаженство от нежных Машиных рук, когда она начала осторожно мыть моё измученное работой тело.

— Гошенька, мой родной, — прошептала она с болью в голосе, — как же ты за эти дни похудел. Одни рёбра торчат.

Не знаю почему, но у меня вдруг резко заболели места моих старых фронтовых ранений. И больше всего не культя ноги, к которой я уже привык, а след от немецкого осколка, когда-то распоровшего справа боковую поверхность грудной клетки и зацепившего ещё и плечо. Внешне эти шрамы выглядели довольно страшно, грубые рубцы тянулись уродливыми красноватыми полосами по коже. Но мне тогда крупно повезло. Осколок ювелирно прошёлся по моим мышцам, почти их не повредив, и самое главное, не вскрыл мне грудную клетку.

Крови тогда было много, и бинтов на меня извели преизрядное количество, санинструкторы только головами качали. А вот зажило всё удивительно быстро. Я даже отлежался в дивизионном медсанбате всего за несколько дней. Единственное, что было неприятно: остались почему-то уродливые рубцы, которые так и не разгладились.

Вот они у меня сейчас резко и заболели, просто загорелись огнём и начали пульсировать, словно сердце билось прямо там, под кожей. Маша каким-то образом это почувствовала и осторожно накрыла своей тёплой ладонью пульсацию на моей груди. Я тут же прижал её своей раненой рукой. Огонь сразу начал затухать, и в один миг прекратилась мучительная пульсация. Словно её прикосновение обладало целительной силой.

Позже я сидел за накрытым столом и наслаждался семейным теплом и уютом, великолепно приготовленным ужином и неспешным общением со своей пока ещё немногочисленной семьёй. Разговор шёл ни о чём серьёзном, о мелочах повседневной жизни, и мне совсем не хотелось его направлять в какое-то деловое русло. Как это оказывается здорово, когда ты можешь хотя бы на несколько часов отпустить все свои заботы и просто быть счастливым.

Глава 6

Маша, наверное, так устала за этот длинный день, что заснула мгновенно, стоило ей только коснуться головой подушки. Я слышал, как её дыхание быстро стало ровным и глубоким. Она даже не пошевелилась, когда я осторожно поправил одеяло, сползшее с её плеча. Лицо её во сне разгладилось, исчезло выражение озабоченности, которое стало появляться в последнее время.

А мне почему-то не спалось. Я лежал в темноте, глядя в потолок, покрытый трещинами, образовавшимися во время боев от близких разрывов, и прислушивался к тишине разрушенного города за окном. Тишина была обманчивой. Где-то вдалеке глухо стучал молот ночной смены, работавшей при свете прожекторов. Изредка доносился скрежет металла, чьи-то возгласы, гудок маневрового паровоза на дальних путях. Город не спал. Город восстанавливался, залечивал раны, нанесённые войной.

За окном светила луна, и её бледный свет падал на пол косым прямоугольником. Я смотрел на этот лунный квадрат и думал о том, сколько людей погибло на этих улицах, в этих домах. Сколько судеб было искалечено, сколько семей разрушено.

Когда мы пошли немного проводить Андрея с Женей, у меня в голове начало что-то всплывать. Сначала это были неясные образы, обрывки фраз, но постепенно они становились всё отчётливее. Я понял, что сегодня восстановлю в памяти нечто важное, имеющее прямое отношение к обращению Чуянова. И действительно, стоило мне в ночной тиши, слегка напрячь извилины, как давний случай всплыл во всех подробностях.

Точно дату не помню, но это было через несколько дней после моего возвращения из Москвы. Стоял погожий летний день, один из тех августовских дней, когда солнце пригревает по-летнему, а по ночам вдруг становится почти холодно. Небо было высоким, ярко-синим, без единого облачка. В такие дни особенно остро ощущался контраст между красотой природы и уродством того, что война сделала с городом.

Я шёл к дому Павлова и случайно услышал беседу женщин, работавших на его восстановлении. Их было пятеро или шестеро. Они расчищали завалы возле северной стены, складывая годные кирпичи в аккуратные штабеля. Битый кирпич сгребали в тачки и отвозили в сторону, где его потом дробили на щебень. Работа была тяжёлой, монотонной, и женщины время от времени останавливались передохнуть, вытирая пот со лба грязными платками.

Руки у них были стёрты до мозолей, ногти обломаны, лица обветрены и загорелы. Но они работали упорно, без жалоб, понимая, что каждый очищенный от завалов метр приближает возвращение к нормальной жизни.

Как раз накануне в газете вышла заметка о награждении лётчиков, и одна из работниц, немолодая женщина лет пятидесяти в выцветшем платке, повязанном по-деревенски, отложив лопату, с горечью заметила:

— Вот почему такая несправедливость? Лётчики, конечно, герои. Это же как страшно просто летать на этих самолётах, да ещё над немцами. Но разве наши, кто в этом доме был, не герои?

Она окинула взглядом восстанавливающийся дом Павлова, где уже не было пустых глазниц окон, но еще кое-где были выщербленными стенами.

— Я как вспомню этот ужас... Мы сидели в подвале, умирали мысленно чуть ли не каждый день по несколько раз. А они? Вы, бабоньки, не представляете, как они тут бились, как нас спасали. Я их командиров, Афанасьева и Павлова, никогда не забуду. До самой смерти буду за них молиться.

Я затаился за углом развалин, чтобы не выдать своего присутствия. Понимал, что женщина может замкнуться и замолчать, если заметит меня. Я ведь для них, так или иначе, начальник и большой человек. При мне они будут говорить иначе, осторожнее, а то и вовсе промолчат.

Женщина тем временем продолжала, и голос её потеплел:

— А чудо-пулемётчик Илья Воронов? Его так Павлов звал. Такой здоровый мужичище! У меня глаз намётан: метр девяносто не меньше, плечи как у борца, кулаки пудовые. Когда он пришёл, Павлов его обнял и говорит: «Ну, теперь можно воевать».

Другие женщины придвинулись ближе, отложив инструменты. Одна, помоложе, с усталым лицом, спросила:

— А какой он был, этот Воронов?

— Добрый, — ответила первая, и лицо её на мгновение просветлело от воспоминаний. — Сурового вида, конечно. Бровастый такой, взгляд тяжёлый, голос как из бочки. Но добрый. Солдат своих берёг, никогда зря под пули не посылал. И о нас, гражданских, заботился, хотя мы для них обуза были. Лишние рты, за которыми следить надо, чтобы под огонь не попали. Вот послушайте, что расскажу.

Она тяжело присела на груду кирпичей, разминая натруженную поясницу, и сложила руки на коленях. Другие женщины придвинулись ближе, образовав тесный кружок. На несколько минут работа остановилась.

— У одной бабы, что с нами в подвале пряталась, дитё грудное было. Совсем маленькая девчонка, месяца три от роду, может, чуть больше. Беленькая такая, тихая, почти не плакала. Наверное, чувствовалп, что нельзя шуметь. Холодно уже становилось, октябрь на дворе, а подвал сырой, промозглый. Одеял не хватало, тряпья какого-нибудь тёплого тоже. И вот однажды, смотрю, она разделась догола, сидит, дрожит вся, а платье своё, единственное, что осталось, на дитя наматывает, кутает его. Губы синие, зубами стучит, а ребёночка пеленает.

— Господи, — прошептала одна из слушательниц и перекрестилась.

— А Воронов тут как тут. Спускается в подвал за чем-то, за водой, кажется, или патроны искал, у них там ящик стоял запасной. Видит эту картину, останавливается и спрашивает строго, басом своим: «Почему голая? Зачем смущаешь моих бойцов?» А голос у него такой, что хочется сразу вытянуться по стойке смирно. Она на него смотрит снизу вверх, зубами от холода лязгает, и отвечает тихо: «Мне дитя пеленать нечем, товарищ командир. Всё, что было, изорвалось уже. Не во что заворачивать». Он на неё посмотрел, нахмурился ещё больше, аж брови сошлись на переносице, и говорит коротко: «Оденься. Жди. Сейчас вернусь». И ушёл по лестнице наверх.

Рассказчица помолчала, собираясь с мыслями.

— Мы думали, ругать будет. Или того хуже, выгонит из подвала, скажет, мол, нечего тут голыми расхаживать, бойцов смущать. А он через десять минут возвращается, может, через пятнадцать, и протягивает ей свёрток. Новые сменные портянки, тёплые. Свои отдал. «Вот, — говорит, — пеленай. И оденься, простудишься». Развернулся и ушёл. Даже спасибо не дал сказать.

Женщины слушали, затаив дыхание. Некоторые хлюпали носом. Потом та, что помоложе, тихо спросила:

— Живые хоть остались? Эти защитники?

— Не знаю, — первая покачала головой. — Все под конец раненые были. Воронов, говорили, без ноги остался. Осколком перебило. Знаю точно, что на левый берег их вывезли, тех, кто дожил. Может, и выходили в госпиталях. Дай-то Бог.

— А я, наверное, знаю, про кого ты рассказывала, — вступила в разговор третья женщина, до того молчавшая. — Ту, что разделась из-за ребёночка.

— Знаешь и молчи, — с неожиданным раздражением посоветовала вторая. — Нечего душу людям трепать. Такое пережить, не дай Бог никому. Я вот ночью просыпаюсь от снов и еле успеваю на двор выбежать. Сердце колотится, руки трясутся. Всё кажется, что опять бомбят.

— А некоторые и не успевают, — горько добавила ещё одна женщина, пожилая, с обветренным лицом. — По утрам вон какая вонища в бараках стоит. Люди от страха во сне под себя ходят.

Наступила тяжёлая тишина. Каждая из них наверное вспоминала своё, пережитое. Я услышал, как кто-то подошёл к ним. По тяжёлым шагам и характерному покашливанию я узнал бригадира этой черкасовской бригады, грузную женщину лет пятидесяти с обветренным лицом и натруженными руками. Она потеряла в бомбёжку всю семью: мужа, двоих сыновей, старую мать. Осталась одна на всём белом свете, но не сломалась, не запила, как некоторые, а взялась за работу с каким-то остервенелым упорством, будто в этом находила своё спасение.

— Всё, бабоньки, хватит воспоминаниями душу теребить, — скомандовала она негромко, но твёрдо. Голос у неё был хриплый, прокуренный, но в нём чувствовалась та особая сила, которая появляется у людей, прошедших через страшные испытания. — Что было, то прошло. Господь управит. А нам работать надо. Дом сам себя не восстановит. Давайте, подымайтесь, солнце уже высоко.

Женщины тяжело поднялись, отряхнулись от кирпичной пыли и молча разошлись по своим участкам. Каждая унесла с собой свои воспоминания, свою боль, которую не с кем было разделить.

Я подождал, пока они отошли подальше, и только тогда вышел из своего укрытия за углом полуразрушенной стены. Сердце щемило от услышанного. Эти простые женщины, их немудрёные рассказы задели что-то глубоко внутри меня. Я и сам прошёл через ад этой войны, сам видел смерть и страдания. Но почему-то именно эта история о портянках, отданных незнакомой женщине с грудным ребёнком, тронула меня до глубины души.

Вечером, как раз когда начало темнеть и над руинами города зажглись первые звёзды, из области приехал Чуянов. Алексей Семёнович выглядел усталым: мешки под глазами, глубокие складки у рта, небритые щёки. Видно было, что он не мало спал несколько ночей, мотаясь по разрушенной области, решая бесчисленные проблемы. Но глаза смотрели цепко и внимательно, не упуская ни одной детали.

Когда мы с Андреевым остались с Чуяновым наедине, я рассказал об услышанном разговоре. Говорил подробно, стараясь ничего не упустить, воспроизводя даже интонации тех женщин.

Чуянов слушал молча, не перебивая. Изредка отхлёбывал чай из жестяной кружки, обжигая губы. Лицо его оставалось непроницаемым, только желваки иногда перекатывались на скулах.

Когда я закончил, Алексей Семёнович поставил кружку на стол и исподлобья выстрелил в меня пронзительным взглядом. Его глаза в этот момент словно просвечивали меня насквозь, как рентгеном.

— Ты ведь в тринадцатой гвардейской воевал? — спросил он негромко, почти задумчиво.

— Так точно, — ответил я, невольно выпрямляясь на стуле. — Одно время даже в одном полку с ними служил, с этими бойцами из дома Павлова. С Иваном Афанасьевым был знаком лично. Хороший командир, толковый, из тех, за кем люди в огонь и в воду идут без раздумий. Он своих бойцов берёг, но и задачу всегда выполнял. Редкое сочетание. А Павлова с Ворониным, наверное, тоже где-то видел, мог пересекаться. Но там, знаете, как-то люди иногда забывали представляться. Не до церемоний было, когда каждую минуту смерть рядом ходит.

Чуянов медленно кивнул, понимая. Он, будучи членом Военного совета фронта знал, что такое передовая, как выглядит война не в газетных статьях, а в реальности.

— И твоё мнение: достойны они Героев? — спросил он напрямую, без обиняков.

— Конечно достойны, — ответил я без колебаний. — Какие тут могут быть сомнения? Пятьдесят восемь дней держали один дом против целой армии. Один дом! С нашей дивизии вообще народ мало наград получил, это правда. Это сейчас, как я слышал, наладили более-менее. Штабы работают, представления проходят, документы оформляют как положено. А тогда, когда оборонялись, не очень-то с этим было. Некогда писать наградные листы, когда каждый день отбиваешь по десять атак и не знаешь, доживёшь ли до вечера.

— По тебе не скажешь, — ухмыльнулся Чуянов, кивнув на мою грудь, где поблёскивала Золотая Звезда и ленточки орденов.

— Так я везунчиком оказался, — я невольно улыбнулся, хотя в этой улыбке было больше горечи, чем радости. — То Жуков меня приметил во время контратаки. Кто же знал, что сам командующим фронтом на наблюдательном пункте дивизии находился и в бинокль смотрел, как мы от безысходности поднялись в штыковую. У нас такая задница была, что всё равно помирать, если бы немцы ещё раз пошли. Патроны на исходе, гранат нет, подкрепления не ожидается. Вот наш ротный и решил, что лучше красиво в контратаке умереть, чем как крысам в окопах сидеть и ждать, пока добьют. Немцы не ожидали, откатились назад, а к нам как раз подкрепление подошло. На Дону мне командарм лично боевую задачу ставил, тоже заметил почему-то. А почему и как Героя дали, убей, сам до конца не понимаю.

— Что, считаешь, не заслужил? — Чуянов скривился в иронической усмешке, но глаза его оставались серьёзными.

— Почему не заслужил? — я тоже ухмыльнулся. — Я считаю, что нам всем, кто тогда был, за одно десантирование с катеров посреди ночи под огнём противника надо было автоматически Золотые Звёзды давать. Просто по списку, без разбора. Кто доплыл до берега и вылез живой и ли не очень, но в атаку поднялся, уже Герой. Потому что это было... словами не описать, товарищ секретарь. Волга горит, вокруг трассеры, снаряды рвутся, катера тонут один за другим. И надо прыгать в эту чёрную воду и плыть к берегу, который весь в огне. А потом ещё подниматься по склону под пулемётами.

Чуянов помолчал, глядя в окно.

— Понятно, — сказал он наконец. — Спасибо, что рассказал.

На этом наш разговор закончился. Чуянов встал, пожал мне руку и я ушел.

Я был уверен, что Виктор Семёнович сразу же доложил Чуянову и об истории с семьёй Гануса, и о мальчике Толике. Партийная дисциплина обязывала его это сделать, и он не мог поступить иначе, даже если бы захотел. А комиссар Воронин, несомненно, сообщил и о том, что я намерен обратиться к товарищу Сталину. Он по-прежнему оставался членом Сталинградского комитета обороны и по-другому поступить не мог. Так же как не мог не доложить своему непосредственному начальнику, наркому внутренних дел Берии.

И опытный аппаратчик, а Чуянов таковым, без сомнения, являлся, не мог не почувствовать в этой ситуации опасность. У него вроде бы всё начало налаживаться. Он снова почти на коне, положение укрепляется, из Москвы приходят ободряющие сигналы. И вдруг такое.

Вероятность прокола была велика. Берия обязательно доложит Сталину, потому что дело касается Сталинграда. А его решение может оказаться самым неожиданным. От простого кивка головой, означающего «спасибо за информацию, принято к сведению», до сухого распоряжения «разобраться и доложить». А результат любого разбирательства мог оказаться для Чуянова печальным.

Он был членом Военного Совета Донского фронта до пятнадцатого февраля 1943 года, а рассмотрение представлений к Золотым Звёздам входило тогда в его обязанности. И что там выяснится при проверке — неизвестно. Безобразий с награждениями в то время хватало, а тут ещё и тёмная история с одиннадцатилетним мальчиком и вопиющее безобразие с семьёй погибшего фронтовика. Пусть даже и немецкой национальности, хотя в этом я сильно сомневался. Фамилия Ганус не обязательно немецкая.

А на носу были прямые контакты с руководителями союзных держав. Готовилась Московская конференция министров иностранных дел, её чтобы не забивать мозги называли именно так. Англо-американские корреспонденты редко, но уже появлялись в Сталинграде. Город стал символом, о нём писали все газеты мира, и каждый западный журналист мечтал побывать здесь.

И вот картина маслом: какой-нибудь мистер Смит из «Таймс» или «Нью-Йорк Трибюн» приезжает в Сталинград и первым делом просит показать ему знаменитый дом Павлова, о котором столько писали советские газеты. Он осматривает руины кругом, фотографирует, проникается духом места. Особенно после разговоров с уцелевшими жителями, которые рассказывают ему о героизме защитников. И задаёт резонный вопрос: а как были награждены эти герои?

Ответ: никак. Десять баллов по пятибалльной шкале. Фактически ни орденов, ни медалей. Люди, которые пятьдесят восемь дней удерживали один дом против регулярной армии вермахта, не получили даже благодарности.

И этот ответ гарантированно появится на первых полосах западных газет, «друзей» там у нас хватает. «В СССР не ценят своих героев», «Защитники Сталинграда забыты собственным правительством»: подобные заголовки могли нанести серьёзный удар по репутации страны в самый неподходящий момент.

И вот я теперь был уверен: Чуянов решил упредить события и сам обратиться к Сталину. А мне он сказал, что направил запрос в ГлавПУР, Главное политическое управление. Может быть, и направил. Но главное письмо ушло выше.