Парторг 4

Глава 1

Анна Николаевна ехала молча, устремив взгляд в окно машины. Я видел, как по её щекам медленно текли слёзы, которые она даже не пыталась вытирать. В её голове, наверное, не укладывалось, как он, мог сказать ей такое. Слова Николая, вероятно, разрывали её сердце на части. Но когда мы вернулись в здание треста, она все свои переживания оставила за порогом. Ничто в её поведении не выдавало испытанное ею потрясение. Лицо было спокойным, движения уверенными, только чуть заметная бледность и едва уловимая дрожь пальцев говорили о том, через что ей пришлось пройти.

Я, честно говоря, тоже был всё ещё немного растерян и никак не мог окончательно взять себя в руки. Хорошо, что в моих мозгах сработал какой-то предохранительный механизм.

Я толком не помню этот, без сомнения страшный, разговор с изуродованным войной человеком. И очень надеюсь, что никогда и не вспомню. Образ Николая Козлова, его единственный глаз, в котором читались боль и отчаяние, словно выжженная рана на моей памяти. Хотелось стереть эти воспоминания, забыть ту комнату, тот запах безысходности.

Уже на подъезде к зданию треста Анна Николаевна совершенно спокойным голосом сказала мне:

— Вы, Георгий Васильевич, не сомневайтесь. Если он вам что-то пообещал, то обязательно выполнит.

Голос её дрогнул, она на мгновение замолчала, глядя куда-то в сторону.

— Бедный мальчик, как же ему трудно будет дальше жить.

Беляев с сотоварищами ждали нас в кабинете управляющего. К ним присоединилась Зоя Николаевна. Увидев сестру, она с совершенно неожиданной прытью бросилась к ней, едва мы вошли в кабинет:

— Анечка, ну что? Неужели это правда? Что он сказал?

Анна Николаевна молча отстранила сестру и взяла пустой чайник со стола.

— Я пойду приготовлю свежий чай. А все вопросы к товарищу Хабарову.

Такой подставы я никак не ожидал. Анна Николаевна так стремительно покинула кабинет Беляева, что лично мне стало всё понятно. Чайник она, конечно, вскипятит, но ушла явно не за этим. Скорее всего, какое-то время просидит, запершись у себя в библиотеке, чтобы никто не увидел потоков слёз горя и отчаяния, которые наверняка душили её.

На меня уставились несколько пар глаз. Беляев, Кузнецов, Зоя Николаевна, ожидали объяснений. Воздух в кабинете словно сгустился от напряжения.

— Товарищ Козлов с завтрашнего дня выйдет к нам на работу, — начал я, стараясь говорить ровно. — Он глубокий инвалид. У него нет одного глаза, ожогом изуродована половина лица и практически не работает одна рука. Никакая медицина сейчас не может помочь его телу. А душе...

Что дальше говорить, я не знал. Просто не находил слов. Как объяснить им то, что я увидел? Как передать ту боль, которая исходила от каждого слова Николая Козлова?

Я медленно дошкандылял до стола и с облегчением опустился на стул. Раненая нога просто горела огнём. Мне лично хотелось сейчас послать всё и вся, принять ещё «антидопинга» и уехать спать. Забыться, не думать, не вспоминать.

— У нас остался ещё один важный вопрос, который надо решить срочнейшим образом, — я начал говорить и поразился своему голосу, какому-то отстранённому и безжизненному. — Нам надо организовать работу нового участка, я имею в виду ремонт и восстановление частных домов. Так, чтобы к зиме этот вопрос с повестки дня был снят во всех районах города. Думаю, что для этого надо сначала выслушать Сидора Кузьмича.

Беляев был готов. Говорить начал без вступительных слов о значимости порученного нам дела.

— С кадрами у нас сейчас ситуация временно удовлетворительная, поэтому я предлагаю сформировать в течение недели специальные бригады, которые будут этим заниматься. Четыре в Кировском районе, две в Ворошиловском и по одной в остальных районах. В каждом строительном участке назначить работника ответственным за это дело. В управлении треста этим заниматься буду я сам. Товарищ на участке должен будет принимать заявки от граждан, оперативно осматривать аварийное жильё и определять совместно с хозяином объём работы и сроки. А потом в порядке очереди пойдёт ремонт. Справиться с этим огромным объёмом работы мы сможем только при активной помощи самих граждан. Поэтому Тосе надо поручить организовать черкасовские бригады среди населения частного сектора.

Всё это было правильно и по делу. Но пока из уст Беляева не прозвучало главного. А где мы возьмём цемент, кирпич, дерево и прочее для всего этого? Фонды, конечно, выделены и немалые, но очень и очень многое фактически на бумаге. На практике дефицит и тотальная нехватка абсолютно всего.

— Но для того, чтобы выполнить поставленные задачи, нам банально необходимы строительные материалы, — продолжал Беляев. — В первую очередь достаточное количество различных пиломатериалов, так как будет преобладать деревянное домостроение. И конечно нужно в достаточном количестве всё остальное: кирпич, цемент, те же гвозди. О подключении восстанавливаемого частного сектора к системам централизованного водоснабжения и канализации речь естественно пока не идёт. Восстановление электроснабжения зависит только от одного: наличия электрических кабелей и проводов.

Я сидел и пытался терпеливо слушать Беляева, хотя мне очень хотелось попросить его побыстрее перейти к главному. К предложениям, как нам ликвидировать дефицит стройматериалов. Голова гудела, нога ныла, перед глазами всё ещё стояло изуродованное лицо Николая Козлова.

— Сегодня я провёл почти весь день в нашем полуразрушенном частном секторе, — Беляев явно приближался к сути. — Спрашивал мнение людей и слушал высказываемые предложения. И картина, по моему мнению, вырисовывается следующая.

«Наконец-то, — подумал я. — Интересно, что народ ему посоветовал?»

— Во-первых, сначала о визите на завод Ермана. Местные товарищи сказали мне, что сырья к ним сейчас поступает более чем достаточно. Все наши требования они вполне могут выполнить, если им удастся набрать необходимое число рабочих. Особого дефицита с инженерно-техническими кадрами у них нет, нужны только непосредственно рабочие в цехах.

Беляев сделал паузу и посмотрел на меня, ожидая моей реакции. Но я пока не собирался что-либо говорить, поэтому он продолжил.

— Это, так сказать, одна сторона медали. У нас сейчас есть возможность помочь заводу Ермана с кадрами. Это первое, что нам надо сделать для решения проблемы дефицита пиломатериалов. Второе, и на мой взгляд более важное. Завод №264 или судоверфь восстанавливался в нашем городе в первую очередь для скорейшей организации ремонта наших танков. До недавнего времени к ним шла основная часть поступающих в город пиломатериалов. Но сейчас ситуация принципиально изменилась. Во-первых, успешно идёт восстановление ремонтных мощностей на тракторном. А во-вторых, на самой судоверфи начался переход из аварийного режима в плановое восстановление. Они начали временные деревянные конструкции заменять на капитальные и полукапитальные. Это уже привело к повышению их потребности в кирпиче и бетоне и снижению потребности в пиломатериалах, которые, естественно, нужны для расширения мощностей. Но есть возможность использовать конструкции, созданные как временные. Бетон и кирпич на судоверфь идут централизованно отдельной строкой.

Потрясение от общения с Николаем Козловым всё никак не могло отпустить меня. Я с большим трудом воспринимал то, что говорит Беляев. Он, похоже, это отлично понял и сделал хитрый ход конём:

— Зоечка, помоги Анне с чаем, что-то в горле пересохло, да и знобит. Я вчера под дождь попал, видать немного простыл.

Возникшая пауза позволила мне въехать в то, что только что сказал Сидор Кузьмич. Тем более что он положил передо мной как бы тезисы своего выступления. Появившийся очень быстро хорошо заваренный, потрясающе вкусный чай наконец-то поставил на место мои мозги. Я быстро пролистал написанное Беляевым.

— Так, Сидор Кузьмич, что у нас получается, — я начал соображать. — Судоверфь до недавнего времени была основным потребителем пиломатериалов в нашем городе. Но пиломатериалы к ним шли в основном низкосортные, так как это ускоряло снабжение. Шло в основном на различные времянки. У них остающиеся потребности отлично покроются за счёт аккуратного разбора этих времянок.

— Именно так, Георгий Васильевич, — обрадованно подтвердил Беляев и продолжил. — А наши потребности сейчас, вот смотрите расчёты Степана Ивановича, — он положил передо мной несколько листов, исписанных цифрами, — практически равны тому, что было поставлено за всё время на судоверфь. Это кровля, перекрытия, окна, двери, полы и различные настилы. И лес для этого нужен сортовой. Необходимые объёмы на Ермана поставляются. Если не будет отвлечения их мощностей на другое, то они нас обеспечат. Конечно, при условии сохранения объёма поставок качественного сырья.

— А прекращение отвлечения их мощностей на другое подразумевает прекращение производства бараков? — предположил я. — И вообще всего деревянного домостроения в городе.

— Совершенно верно, Георгий Васильевич, — подтвердил Кузнецов, внимательно слушавший нашу дискуссию.

— А вытянем мы без бараков и деревянных домов? — засомневался я. — Люди массово живут в землянках.

— Вытянем, — неожиданно уверенно заявил Беляев. — Я с народом поговорил. Люди говорят, что проще, дешевле и самое главное быстрее восстанавливать частные дома и строить новые, используя саманные технологии. То, что называют опилкобетон или арболит. Теже большие блоки разрушенных зданий и, конечно, старый кирпич. Для этих целей отлично подходит цемент Челиева, которого у нас производится уже изрядно и дедовские известковые растворы. Главная проблема, быстрое изготовление блоков из опилкобетона, сбор и доставка годного материала с развалин. Но я уверен, что за пару недель мы это наладим. В первых числах июня у нас будет резкое ускорение восстановления частного жилья по всему городу, где это только возможно. Пиломатериалов для сооружения необходимых опалубок необходимо немного. Тем более что они будут не одноразовыми.

Поздним вечером я поехал домой в Блиндажный. У меня был полный раскардаш в душе и в голове. Постоянно всплывали картины визита к Николаю Козлову. Наползали навязчивые мысли, что все эти саманные технологии, опилкобетоны и использование старого кирпича и больших кусков стен разрушенных зданий, полный бред. Что всё это, слепленное с помощью дедовских растворов и цемента Челиева, быстро начнёт разваливаться. Люди, поверившие во всё это, просто растерзают нас. Как можно строить жильё из строительного мусора? Как это может быть прочным? Сомнения грызли меня, не давали покоя.

Но выхода из сложившейся ситуации я не видел. В конце концов заснул с мыслями, что надо пробовать. А если будет фиаско, то время на исправление ситуации ещё есть.

Почти две недели мы вертелись как белки в колесе, фактически на ровном месте создавая местную индустрию быстрого возведения индивидуальных жилых домов. К моему удивлению, это дело пошло. Самым потрясающим был результат работы одной из бригад Кировского района.

Они соорудили из набранных на развалинах различных разбитых деревянных конструкций основательную, а самое главное достаточно быстро собираемую опалубку для одноэтажного индивидуального дома. Максимальные размеры шесть на десять метров, в зависимости от используемого фундамента. Эта опалубка набивалась мелким строительным мусором, которого было более чем достаточно, и потом заливалась раствором на основе цемента Челиева. Причём использовался даже исторический рецепт девятнадцатого века, когда применялась только гашёная известь, кирпичная мука и песок.

Эту бригаду набирал сам Сидор Кузьмич. Все они местные жители и имеют опыт именно такого строительства. Где он их откопал, для меня загадка. Мужики быстро разобрались, в чём дело, и попросили только выделить им на постоянной основе транспорт. Беляев настоял на двух машинах, восстановленных у Кошелева: нашей полуторке и «Студебекере».

Все предложенные Беляевым технологии я знал, но реально чисто теоретически. Всё-таки Сергей Михайлович в своей практической деятельности ничего этого уже не застал. Но две вещи я знал отлично. Всё это годится только в строительстве одноэтажных домов, и у рабочих должен быть немалый опыт.

В полдень двадцать девятого мая я приехал в партийный дом, где меня ждала московская комиссия, прибывшая проверять первые результаты моей работы. Почти всю прошедшую ночь я был занят отправкой колонны нашей техники в Закавказье.

Наконец-то всё срослось. Ровно в десять ноль-ноль они тронулись от кошелевского завода: пятьдесят восстановленных немецких грузовиков, десять легковушек и два автобуса. Трактора и танковые шасси отправили накануне по железной дороге. Сопровождение этой техники, прерогатива НКВД. Но так как организацией всего этого занимался лично товарищ Воронин, я был спокоен.

Кошелев и Орлова поехали с автомобильной колонной. Вместе с ними поехал и незнакомый мне представитель обкома. Это был новый товарищ, буквально три дня назад прибывший из Москвы.

Московской комиссии я не боялся, так как был уверен, что у нас есть что им показать. На мой взгляд, наши успехи были налицо. Кто возглавляет столичных инспекторов, я не знал. Виктор Семёнович почему-то мне это не сказал. Но когда я приехал в партийный дом, эта интрига разрешилась.

Семён Захарович Гинзбург, первый нарком строительства СССР, которому поручено проинспектировать ход восстановления Сталинграда, начал свою работу с Михайловки. Там стахановскими методами строится большой новый цементный завод. Эта стройка является всесоюзной. В стране катастрофически не хватает этого строительного материала.

Наркома ждут к полудню. Но когда я зашёл к Виктору Семёновичу, он сообщил мне самые последние известия. Комиссия немного задерживается. Сейчас нарком осматривает наше подшефное хозяйство: областную опытную сельскохозяйственную станцию.

— Не боишься? — такого вопроса я совершенно не ожидал и даже немного растерялся.

— А чего мне, Виктор Семёнович, бояться? — вопросом на вопрос ответил я. — Разве у нас нет успехов и достижений?

— Есть, не спорю, — согласился со мной второй секретарь горкома. — Но комиссия серьёзная, и полномочия у неё большие.

— Виктор Семёнович, сказать честно, какая основная причина, почему я не боюсь никаких комиссий? — мой собеседник явно был озадачен и с интересом посмотрел на меня. Что там я придумал такого неожиданного?

— Говори, Егор, не томи, — Виктор Семёнович пытается сделать грозное требовательное лицо, но у него ничего не получается.

— Есть такая русская поговорка: коней на переправе не меняют, — спокойно ответил я. — В восстановлении Сталинграда сейчас слишком многое завязано на моей личности. Если меня уберут, всё сразу встанет.

— Это ты верно подметил, — согласился второй секретарь горкома. — Это как раз к роли личности в истории. А теперь давай-ка иди к тёте Маше да переоденься.

Виктор Семёнович открыл сейф и достал пакет с моими наградами. Я обратил внимание, что других пакетов там нет.

— Готовится приказ наркомата обороны о порядке ношения орденов и медалей военнослужащими Красной Армии. Там будет обязательное требование носить ордена и медали. Ты у нас из рядов не уволен, поэтому сделай всё как положено: погоны, ордена и медали, знак «Гвардия». И больше не снимай. Выйдет приказ, изготовишь орденские планки. Но Золотую Звезду с ними должен будешь носить обязательно. Если будешь одет как сейчас, по-граждански, другое дело.

Приказы наркома обороны, даже если они ещё только готовятся, но ты достоверно знаешь о них, надо выполнять. Поэтому я безропотно иду в медпункт и переодеваюсь. Тётя Маша, замечательная женщина. Мой мундир находится в идеальном состоянии. Я быстро переодеваюсь и подхожу к зеркалу.

Мой внешний вид просто потрясающий. Не считая Золотой Звезды, у меня три ордена и три медали. Думаю, что сейчас старших лейтенантов с таким «иконостасом» ещё надо поискать. Лётчики наверняка есть, а вот пехотные командиры вряд ли. И это наверняка психологически будет давить на московскую комиссию. Также как и четыре нашивки за ранения. Товарищ Андреев, конечно, психолог. Не просто так послал меня переодеться.

Я, довольный своим внешним видом, вышел из медпункта и сразу же потряс до глубины души молоденькую девицу, которая сидела на стуле и ожидала своей очереди. Лейтенант Блинов, который сегодня сопровождает меня, увидев меня, резко поднялся со стула, вытянулся в струнку и по-уставному поприветствовал:

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант!

А молодая особа так распахнула свои глаза, что я даже споткнулся на пороге.

Виктор Семёнович разговаривал по телефону, когда я вернулся к нему в кабинет. Он большим пальцем правой руки оценил мой внешний вид и тут же показал мне на стул. Я расценил это как предложение пройти и сесть.

— Вот другое дело, — довольно сказал Виктор Семёнович, закончив разговор. — Я только что разговаривал с Алексеем Семёновичем. Товарищ Гинзбург из Опытного едет на тракторный. Члены комиссии уже туда выехали. Так что по коням и вперёд.

Глава 2

Нарком строительства СССР Семен Захарович Гинзбург поручением проинспектировать Сталинград и область был не очень доволен. Он конечно понимал логику Николая Алексеевича Вознесенского, члена ГКО СССР, председателя Государственной плановой комиссии при Совете народных комиссаров СССР, который персонально отвечал за организацию работ по восстановлению территорий, освобожденных от немецко-фашистских оккупантов.

За отдельные участки восстановительных работ в Сталинграде и области отвечали конечно и другие члены ГКО: Маленков за оборонные предприятия, Каганович за мосты и дороги, Микоян за сельское хозяйство и продовольственное снабжение и конечно Берия, который по факту прямо и опосредованно отвечал за всё. Лаврентий Павлович по должности лицо номер один во всех вопросах безопасности и первый, с кого товарищ Сталин спрашивал за провалы и ошибки в расстановке кадров, которые как известно решают всё.

При всей важности и значимости восстановления сталинградских промышленных гигантов их отсутствие для страны уже не было критичным. И во многом благодаря именно его работе, наркома строительства СССР. В страшной ситуации сорок первого и лета сорок второго он лично и его подчиненные сотворили чудо: в основном на Урале и в Сибири появились новые заводы и сделали семимильный рывок вперед существующие, и потерянные промышленные мощности были компенсированы, а с осени сорок второго шел непрерывный и значительный рост в оборонной промышленности.

Временно потерянные сталинградские гиганты были прекрасно замещены. Конечно их возрождение даст большой рост всей советской промышленности. Но при всей важности всего этого и восстановления Сталинграда в целом, был один вроде бы маленький, но на самом деле самый важный и значимый момент в происходящем. И назывался он строительством нового цементного завода в рабочем поселке Михайловка Сталинградской области.

Дефицит этого важнейшего строительного материала в стране сейчас был огромнейшим. Его производство за два года войны упало почти в три раза, страна потеряла больше шестидесяти процентов производственных мощностей этой отрасли промышленности. Практически остановилось всё капитальное строительство, кроме военных объектов, а сейчас вообще практически всё уходило на строительство оборонительных укреплений на фронте. Вся остальная страна получала какие-то крохи.

Анализируя эту ситуацию, строительный нарком не мог понять, почему идея строительства нового завода на богатейшем и легко доступном для освоения месторождении, открытом за несколько недель до начала войны, не пришла в голову другим: опытным, знающим и маститым специалистам. Почему её высказал и самое поразительное грамотно обосновал, по сути дела мальчишка: бывший детдомовец, девятнадцатилетний лейтенант, потерявший ногу в боях в Сталинграде, имеющий всего семь классов образования.

Перед поездкой в Сталинград товарищ Сталин приказал ознакомить Гинзбурга с личным делом Хабарова Георгия Васильевича, 1924 года рождения, русского, члена ВКП(б) с 1943 года, Героя Советского Союза. И он теперь был в курсе истории с протезами и тщательно изучил все без всякого сомнения неординарные предложения этого товарища и знал, как они воплощаются в жизнь.

Никаких огрехов в предложениях Хабарова и его решениях ни он сам, ни привлеченные к проведению экспертиз товарищи не увидели. Все было обоснованно, очень логично и грамотно, и поражало потрясающее знание истории строительного дела. И хотя это не прозвучало открытым текстом, но Семену Захаровичу было понятно, что он должен поискать в первую очередь: нет ли воровства и приписок. Кто-то увидел возможную опасность в этом молодом человеке и хотел посадить его на поводок, и чем он будет короче, тем лучше.

Состав комиссии, прибывшей с ним из Москвы, был небольшой, два человека из ведомства Лаврентия Павловича, двое из наркомата тяжелой промышленности, двое товарищей из аппарата ЦК ВКП(б) и двое его специалистов. Строительство в Михайловке Гинзбург инспектировал со своими специалистами и работниками ЦК, сотрудники НКВД и НКТП сразу начали работать в Сталинграде, открытым текстом заявив, что михайловское строительство их не интересует.

И это было очень и очень замечательно. Увиденное в Михайловке подняло настроение строительного наркома. Еще бы, какие-то совершенно небывалые темпы освоения месторождения и строительства карьеров по добыче сырья для двух строящихся заводов: цементного и кирпичного, и самих заводов. Особенно его потрясли черкасовские бригады. Даже не сам факт их наличия, а те объемы и качество выполняемых ими работ.

И он теперь с чистой совестью мог доложить Государственному комитету обороны, что новый Себряковский цементный завод действительно даст первую продукцию первого июня 1943 года, а Михайловский кирпичный завод в середине месяца. У него правда созрело одно серьёзное кадровое решение по этому строительству. Гинзбург решил предложить для еще большего ускорения процесса командировать в Михайловку для осуществления общего руководства всеми работами своего первого заместителя Павла Александровича Юдина. Он в тяжелейшие месяцы начала войны лично отвечал за своевременность строительства и монтаж оборудования на заводах, эвакуированных на Урал и выпускавших танки «КВ» и другое крайне необходимое фронту вооружение. А если всё задуманное в Михайловке успешно осуществится, то это сразу же принципиально изменит ситуацию с обеспечением страны цементом, по крайней мере его станет достаточно для ускорения темпов восстановления Сталинграда и освобожденных районов Донбасса.

Наркома строительства сопровождал первый секретарь обкома Чуянов. И хотя Гинзбург практически ничего не говорил, а только молча всё осматривал, слушал объяснения михайловских товарищей, внимательно и придирчиво знакомился со всеми документами, Чуянов отлично видел, какое впечатление на Гинзбурга произвело строительство в Михайловке. И понимал, что это будет сглаживать то недовольство им товарища Сталина, которое наверняка всё еще было.

Для Чуянова большой неожиданностью был интерес Семена Захаровича, проявленный к опытной сельскохозяйственной станции. Он, честно говоря, считал по большому счету вообще какой-то блажью хабаровскую идею шефства над хозяйствами области и поддержал её только потому, что за своего протеже стоял товарищ Андреев. Чуянов ни на секунду, ни днем, ни ночью не забывал, кто рекомендовал Виктора Семёновича на пост второго секретаря в горкоме партии.

А когда опытную станцию возглавил еще и человек совсем недавно приговоренный к расстрелу по очень резонансному и опасному делу советского биолога Николая Вавилова, Чуянов вообще потерял всякий интерес к этому хозяйству.

В тридцать восьмом Чуянов сделал всё от него зависящее, чтобы прекратить в Сталинграде разгул «ежовщины», и благодаря ему многие находящиеся под следствием и даже осужденные вернулись к своим семьям. Но он также знал, что дыма без огня не бывает и по всем громким расстрельным процессам, а дело академика Вавилова относилось именно к таким, слишком многое являлось страшной и ужасной правдой, когда врагами, предателями и банальными трусами оказывались бывшие герои.

Чуянов старался максимально дистанцироваться от всего, что имело отношение к этой опытной станции и её новому директору, но ему поневоле приходилось ходатайствовать по некоторым вопросам перед Москвой, так как отлично понимал, что это сделает через его голову Андреев или сам Хабаров.

В правильности и мудрости своего решения Чуянов убедился, когда узнал о том, как Хабаров, нарушая всякую субординацию, обращается с просьбами к членам ГКО и они их принимают и рассматривают!

Но Гинзбург неожиданно проявил большой интерес к положению дел на опытной станции и начал задавать неожиданные вопросы о работе над выведением новых зерновых сортов, пород скота и совершенно неожиданно о птицеводстве, причем о практически совершенно ему неведомом, о разведении индеек и бройлерных кур.

Вопросами сельского хозяйства и вообще продовольственными вопросами в ГКО СССР занимался товарищ Микоян и Чуянов быстро понял, что все вопросы Гинзбург задавал по его поручению.

Осмотр опытной станции начался с полей, где директор показывал делянки с новыми сортами яровой пшеницы и ярового ячменя. Гинзбург внимательно слушал объяснения, наклонялся над всходами, разминал в пальцах комья земли.

— Товарищ директор, какие у вас сроки по выведению новых сортов? — спросил нарком, разглядывая делянки.

— Товарищ Гинзбург, полный селекционный цикл для зерновых культур занимает от семи до десяти лет. Но мы используем ускоренные методы, которые позволяют сократить этот срок до пяти-шести лет, — директор говорил спокойно, но Чуянов видел напряжение в его позе.

— Это понятно. А какие конкретные задачи перед вами поставлены?

— Основная задача, выведение засухоустойчивых сортов пшеницы и ячменя с повышенной урожайностью для условий нашей области и региона в целом. Также работаем над скороспелыми сортами, которые позволят получать урожай даже при поздних весенних посевах.

— Интересно, — Гинзбург кивнул и направился к животноводческим помещениям. — А теперь покажите ваше поголовье.

В коровнике директор продемонстрировал несколько племенных коров симментальской породы и помесных животных, почти полностью это те животные, которые недавно вернулись из эвакуации в Казахстан. Вернее говоря, то что осталось того стадо, которое туда ушло.

— Видите ли, товарищ Гинзбург, мы работаем над улучшением местного скота путем скрещивания с племенными производителями. Цель, повысить молочную продуктивность и живую массу, — директор указал на крупную рыжую корову. — Вот эта телка от местной коровы и симментальского быка. Уже сейчас её живая масса на двадцать процентов выше, чем у чистопородных местных животных того же возраста.

— Хорошо. А что с птицеводством? Мне особенно интересны ваши работы по индейкам и бройлерам.

Чуянов почувствовал, как напрягся стоящий рядом директор. Птицеводческое хозяйство было самым новым участком работы станции.

— Товарищ Гинзбург, птицеводческое направление мы только начали развивать. Надеемся получить племенное поголовье индеек бронзовой широкогрудой породы и начали работу по их акклиматизации и разведению, — директор повел комиссию к птичникам. — Что касается бройлерных кур, то здесь ситуация сложнее. У нас нет опыта работы с этим направлением.

— А какой опыт есть в стране? — Гинзбург остановился у входа в птичник.

— Насколько мне известно, товарищ нарком, опыта промышленного разведения бройлеров в Союзе практически нет. Эта технология широко развита в Соединенных Штатах.

— Именно так, — Гинзбург кивнул. — Товарищ директор, у меня к вам вопрос. Какое сельское хозяйство вы считаете самым передовым и развитым в мировом масштабе?

Директор опытной станции, человек, который ещё недавно ждал исполнения вынесенного расстрельного приговора, у которого ещё толком не срослась сломанная в тюрьме нижняя челюсть, четко и коротко отчеканил, отвечая наркому:

— В США, товарищ Гинзбург.

Гинзбурга с его немногочисленной свитой кроме Чуянова сопровождал еще и комиссар госбезопасности Воронин с двумя незнакомыми секретарю обкома полковниками. Услышав ответ директора станции, он повернулся и бросил взгляд на начальника областного Управления и его сопровождающих.

Воронин и один из полковников никак не отреагировали на крамольные слова недавно помилованного «врага народа», а вот в сузившихся глазах второго комиссарского сопровождающего Чуянов уловил знакомый блеск, который он неоднократно видел ещё несколько месяцев назад во время обороны Сталинграда.

Всей работой особых отделов фронтов на Харьковском, а позднее Сталинградском и опять Южном направлениях с октября сорок первого до создания «Смерша» в апреле сорок третьего руководил Николай Николаевич Селивановский, сначала старший майор госбезопасности, затем комиссар госбезопасности 3 ранга. Несколько дней назад он был назначен заместителем начальника Главного управления контрразведки «СМЕРШ» Наркомата обороны СССР и стал генерал-лейтенантом.

Чуянов как член Военных Советов фронтов, дравшихся под Сталинградом, много раз сталкивался и с самим Селивановским и с его подчиненными и считал, что вклад особых отделов в нашу общую Победу в Сталинграде трудно переоценить. И этот полковник был одним из ближайшего круга Селивановского.

Чуянов сразу же вспомнил, как ещё старший майор госбезопасности Селивановский в июле сорок второго без ведома своих непосредственных начальников наркома Берии и Абакумова, начальника Управления особых отделов НКВД СССР, направил телеграмму Верховному о бездарном и по большому счету почти вредительском руководстве фронтом генералом Гордовым. Он конечно направил своим начальникам копии своей телеграммы, но это не уберегло его от гнева Берии, который после разговора у Верховного вызвал Селивановского в Москву и кричал так, что стекла тряслись.

Но прокричавшись, Берия приказал ему продолжать исполнение своих обязанностей, так как в Сталинград прилетела специальная комиссия во главе с начальником Управления особых отделов НКВД СССР Абакумовым и всё, о чем написал Селивановский, подтвердилось.

Состоявшееся буквально только что назначение Селивановского заместителем начальника Управления контрразведки «СМЕРШ» Наркомата обороны СССР однозначно говорило о доверии к нему со стороны Верховного. То, что один из сотрудников Селивановского, а Чуянов был уверен, что этот полковник последовал за своим начальником, наблюдает за ходом инспекции наркома Гинзбурга, почти открытым текстом говорило, что отчет об этой инспекции в ГКО СССР будет и по линии военной контрразведки «Смерш».

«Интересно, — подумал Чуянов, — а Гинзбург знает об этом? Или он полагает, что Воронин прибыл его сопровождать со своими сотрудниками? Не спрашивать же об этом напрямую у наркома».

Полковник понял, что сталинградский секретарь узнал его, усмехнувшись отвернулся и стал разглядывать приглашенных специалистов опытной станции, среди которых были и те, кто ещё недавно проходил проверку органами «Смерша».

Гинзбург между тем продолжал беседу с директором:

— Товарищ директор, вы не ответили на мой вопрос полностью. Почему именно американское сельское хозяйство вы считаете самым передовым?

— Товарищ Гинзбург, в Соединенных Штатах достигнута высочайшая степень механизации всех сельскохозяйственных процессов. Они активно применяют минеральные удобрения, используют научные методы селекции, развивают промышленное животноводство и птицеводство. Их урожайность зерновых и продуктивность скота значительно выше наших показателей.

— А что конкретно мы могли бы использовать из их опыта?

— Прежде всего технологии и организацию производства. Например, их методы выращивания бройлерных кур позволяют получать мясную птицу товарного веса за восемь-девять недель. Это в два раза быстрее, чем при обычном выращивании цыплят, — директор говорил увлеченно, явно забывая об осторожности. — Их технологии откорма крупного рогатого скота и свиней на специальных откормочных площадках с использованием концентрированных кормов дают привесы в полтора-два раза выше наших.

— Понятно, — Гинзбург кивнул и повернулся к Чуянову. — Товарищ Чуянов, этот директор действительно знает свое дело. Я буду рекомендовать товарищу Микоян поддержать работу этой станции.

Закончив беседу с директором станции, Гинзбург за руку попрощался с ним и отправился дальше. Следующей точкой его проверки был аэродром Гумрак, где уже заканчивались восстановительные работы. Этот единственный в Сталинграде и его окрестностях аэродром с бетонной взлетно-посадочной полосой был крайне необходим. Его полоса была практически восстановлена больше месяца назад и при необходимости уже использовалась, когда дожди делали невозможным взлет и посадку на остальных грунтовых аэродромах. Восстановительные работы силами наркомата обороны ещё продолжались, но Чуянов все равно считал, что заслуга руководства области в практически досрочном восстановлении аэродрома тоже была.

На аэродроме их встретили двое командиров, подтянутый майор инженерных войск с двумя орденами на гимнастерке, руководитель непосредственно восстановлением аэродрома и начальник аэродрома, военный летчик в звании подполковника.

— Товарищ нарком, разрешите доложить о ходе восстановительных работ на аэродроме Гумрак, — майор четко отрапортовал и начал свой доклад. — Основная взлетно-посадочная полоса длиной тысячу двести метров полностью восстановлена. Бетонное покрытие отремонтировано, все воронки заделаны, проведено выравнивание и укатка. Рулежные дорожки восстановлены на восемьдесят процентов. Завершены работы по восстановлению диспетчерской вышки, ангаров и технических служб. Кроме этого ведутся работы по подготовки будущего удлинению взлетно-посадочной полосы до двух тысяч метров с использованием будущих немецких трофейных плит с территории Германии.

— Планы у вас однако, — усмехнулся строительный нарком.

— Так это не у меня, а у моего командования, — с некоторым вызовом ответил майор.

— Когда аэродром будет принят в постоянную эксплуатацию? — спросил Гинзбург, сменив тему и оглядывая бетонную полосу.

— Товарищ нарком, мы планируем завершить все работы к двадцатому июня. После этого аэродром будет полностью готов к приему любых типов самолетов круглосуточно и в любую погоду.

— Какие трудности испытывали при восстановлении?

— Основная трудность, товарищ нарком, это состояние абсолютно всего после боев. Немцы при отступлении взорвали все ангары, разрушили диспетчерскую вышку, заминировали и изрыли воронками всю полосу. Да и наша артиллерия с штурмовиками постарались. Нам пришлось фактически заново делать бетонное покрытие на значительных участках, — майор указал на дальний конец полосы. — Там было особенно тяжело. Воронки глубиной до трех метров, взорванные подземные коммуникации.

— А как вы решали вопрос с материалами? Бетон, арматура?

— Частично использовали то, что осталось от немецких складов. Они здесь создали серьезную базу. Но основные поставки идут централизованно. Проблемы есть конечно, но решаются. Надеемся на будущие поставки из Михайловки, как раз оттуда, где сейчас строится новый цементный завод.

Гинзбург кивнул и повернулся к подполковнику-летчику:

— Товарищ подполковник, какова будет пропускная способность аэродрома после восстановления?

— Товарищ нарком, при нынешнем состоянии мы можем принимать до пятидесяти самолетов в сутки. После полного завершения работ пропускная способность возрастет до восьмидесяти-ста самолетов, — подполковник говорил четко и уверенно. — Полоса позволяет принимать любые тяжелые транспортные самолеты, стоящие на вооружении наших ВВС.

— Хорошо. Покажите диспетчерскую и технические службы.

Они прошли в восстановленное здание диспетчерской вышки. Внутри пахло свежей краской и новым деревом. В большом зале стояли столы с радиостанциями и телефонными аппаратами.

— Связь с Москвой и другими аэродромами работает? — спросил Гинзбург.

— Да, товарищ нарком. Имеем прямую радиосвязь с Москвой, Саратовом, Астраханью. Проводная связь уже восстановлена со штабом группы войск.

Гинзбург внимательно осмотрел помещения, задал еще несколько технических вопросов, потом вышел на улицу и направился к стоящему на стоянке американскому «Дугласу».

— Товарищ Чуянов, товарищ Воронин, прошу вас, дайте мне возможность поговорить с товарищами командирами наедине, — сказал он негромко, но так, что возражений не предполагалось.

Чуянов и Воронин отошли в сторону вместе с остальными. Гинзбург же вернулся к военным и минут двадцать о чем-то беседовал с ними, периодически кивая и записывая что-то в небольшой блокнот.

То, что нарком почему-то не пожелал беседовать с военными инженерами при свидетелях и прямым текстом потребовал оставить их одних, Чуянову настроения не испортило, он отлично видел довольные улыбки военных и наркома, который перед отъездом с Гумрака подошел еще к американскому «Дугласу», на котором ему предстояло улететь в Москву, экипаж которого был построен около трапа самолета.

Закончив беседу, Гинзбург крепко пожал руки всем офицерам и направился к ожидающим его членам комиссии. Выражение лица у него было задумчивое, но довольное.

После Гумрака нарком наконец-то направился в сам Сталинград и его инспекцию он решил начать с Тракторозаводского района, непосредственно самого завода и его восстанавливающихся рабочих поселков.

***

Виктор Семёнович, перед тем как сесть в автобус, на котором мы вместе с членами московской комиссии должны были поехать на тракторный, задержал меня и тихо, чтобы никто не слышал, спросил:

— Когда Гольдман планирует провести пробный монтаж?

Мы несколько дней назад, посовещавшись на нашем экспериментальном заводе, решили первый опытно-учебный монтаж провести сегодня, ближе к вечеру, а с утра провести заключительные экспертизы качества первых изготовленных плит, которые полностью прошли все стадии нашего технологического цикла и которые можно было считать первыми серийными образцами.

— Сегодня, во второй половине дня, когда полностью будут закончены лабораторные исследования, — ответил я.

— Это получается, что первый опытный монтаж будет проводиться в присутствии наркома, — почти себе под нос тихо проговорил Виктор Семёнович. — Может зря так рискуешь, Георгий Васильевич?

— Может и зря. Да только если переносить, хуже будет, — я на самом деле очень волновался, и в этот момент почувствовал жуткое желание закурить, поэтому быстро достал пачку «Казбека» и предложил папиросу и Виктору Семёновичу.

Естественно он не отказался, мы закурили, я сделал две затяжки и продолжил:

— Товарищи из НКВД в курсе нашего графика работы и сразу же доложат о переносе испытаний. Илья Борисович и все его инженеры уверены, что всё пройдет гладко. А вот если будет перенос или какой-нибудь сбой, то первого числа монтаж первого дома мы не начнем, так как сами составили и утвердили требования к уровню подготовки монтажников. А там стоит не менее трех учебных монтажей. А ведь еще надо будет провести пробные замоналичивания и демонтаж. Так что отменять или переносить никак нельзя.

Виктор Семёнович затянулся, выпустил дым и задумчиво посмотрел на меня:— Понимаю. Но ты представляешь, что будет, если что-то пойдет не так прямо перед наркомом? Это ведь не просто испытание, это фактически демонстрация всей нашей работы.

— Представляю, — кивнул я. — Но если мы не уверены в своей работе сейчас, то когда мы вообще будем уверены? Илья Борисович со своими инженерами проверил все расчеты по три раза, провели все доступные сейчас лабораторнын испытания. Плиты выдержали все испытания. Монтажники уже тренировались на макетах. Всё готово.

— Ладно, твоя правда, — Виктор Семёнович точным броском отправил окурок в стоящую возле входа урну. — Всё, садись, поехали. Будем надеяться, что всё пройдет как надо. А ты там постарайся держаться спокойно, не показывай волнения.

Я кивнул, затушил свою папиросу и направился к автобусу. Внутри уже сидели члены комиссии, разговаривая между собой вполголоса. Я занял место у окна, стараясь не думать о предстоящем монтаже, но мысли все равно возвращались к этому. Слишком многое зависело от того, как пройдут сегодняшние испытания.

Андрей с Михаилом на нашей «эмке» вместе с Блиновым едут следом. А вот Кошевой как тень сидит рядом.

Глава 3

Нарком Гинзбург приехал в Тракторозаводской район немного раньше членов комиссии, ожидавших его в партийном доме вместе с Андреевым и Хабаровым, и сразу же направился на завод. Дирекция тракторного была готова к приёму высокопоставленного инспектора, но Семён Захарович сломал все их планы, потребовав сначала предъявить ему «товар лицом», подразумевая под этим готовые к отправке отремонтированные танки Т-34 и, не обращая внимания на замешательство заводского руководства, уже направлялся на заводскую территорию, где ремонтировались танки.

— Товарищ нарком, может быть сначала ознакомитесь с общей ситуацией в моем кабинете? —предложил директор, идя немного сзади решительно шагавшего наркома.

— Ознакомлюсь, — коротко бросил Гинзбург через плечо. — После того как увижу результат вашей работы своими глазами. Цифры в отчётах — это одно, а реальные танки, готовые вернуться на фронт — совсем другое.

На СТЗ ремонтировались танки Т-34 и танковые дизели В-2. К концу мая практически сформировалась тыловая ремонтная база Поволжья: три танково-ремонтных завода. Первый — это Сталинградский танково-ремонтный, но его по привычке называли тракторным. Здесь производился срочный ремонт, когда пробитие обходилось без деформации корпуса, и восстановление дизелей без полной переборки блока. По сути это было промежуточное звено между АРМБ — армейской ремонтной мастерской бронетанковой техники, где в течение двух-трёх суток повреждённый танк возвращался в строй, и следующим этапом — заводом №264, или, как его привычно называли, судоверфью, где ремонтировались танки с повреждениями корпуса и башни и производился более глубокий ремонт дизеля. А вот практически полный капитальный ремонт самого танка и дизеля — это Саратов, завод №180.

Пока СТЗ практически нигде в военных планах как полноценная ремонтная база юга огромного советско-германского фронта не фигурировал. Перед дирекцией завода была поставлена задача стать таковым к концу июня сорок третьего года, когда немцы, по данным разведки, должны были перейти в наступление на Курском выступе.

Каждый день на планёрках директор напоминал: времени остаётся всё меньше, а фронт ждать не будет. И вот теперь по поручению товарища Вознесенского приехал нарком строительства Гинзбург, проверить, насколько реальны их планы и возможности.

Гинзбург в первую очередь потребовал сводную таблицу, которая по прямому требованию товарища Вознесенского должна была быть всегда под рукой. В ней было три графы: название показателя, план и реальное выполнение. Нарком, расположившись за каким-то рабочим столом стоявшем прямо в ремонтном цеху, начал её изучение.

Он читал внимательно, иногда возвращаясь к предыдущим строкам, сверяя цифры. Его лицо оставалось бесстрастным, но те, кто знал Семёна Захаровича, понимали: за этим спокойствием скрывается напряжённая работа мысли. Директор завода спокойно стоял поодаль, готовый в любой момент дать необходимые пояснения.

Первое, на что нарком обратил внимание, были новые строки, отсутствовавшие в спущенных из Москвы планах. И там однозначно было написано, что к осени часть поступающих с фронта танков Т-34 и дизелей должна будет ремонтироваться на уровне судоверфи, завода №264. А последние две графы почти лишили его дара речи. К седьмому ноября заводчане планировали попытаться возобновить выпуск новых танков Т-34,но особенно поразила последняя запись.

К новому 1944 году планировалось начать подготовку к выпуску нового среднего танка, концепция которого уже начала формироваться на основе поступающей с фронта пока ещё отрывочной и неполной информации о новых тяжёлых немецких танках. Уже понятно, что борьба с ними для Т-34, основного танка Красной Армии, вооружённого 76-миллиметровой пушкой, будет непростой задачей.

— Это чья инициатива? — не поднимая глаз от таблицы, спросил Гинзбург.

— К нам приезжали товарищи из ОКБ Морозова, товарищ нарком, — ответил директор. — Есть совместное понимание, что война требует постоянного совершенствования техники.

Ходоки с Урала, с ОКБ-520, базировавшегося сейчас на Уралвагонзаводе и уже начавшего работать над этой проблемой, приезжали в Сталинград знакомиться с ходом восстановления завода. Они привозили с собой первые наброски, расчёты, делились соображениями о том, каким должен быть новый танк, способный на равных противостоять новым немецким тяжелым танкам, о которых уже что-то известно.

Чуянов, молча наблюдавший за наркомом, знакомившимся с рабочей таблицей тракторного завода, отметил для себя очень странное поведение членов комиссии. Они все, как один, играли в «молчанку». Ни одного вопроса, ни единого комментария. Просто стояли и ждали, когда нарком закончит изучение документов.

Вот, например, сейчас он был свидетелем поразительной сцены. Гинзбург закончил знакомство с таблицей и протянул её представителю наркомата тяжёлой промышленности. Тот молча ознакомился с ней, его лицо оставалось совершенно непроницаемым, и изрёк в пространство:

— Необходимо скопировать в пяти экземплярах.

«Одна Гинзбургу, вторая наркомату тяжёлой промышленности, третья НКВД, четвёртая в ЦК, — начал считать Чуянов. — А зачем пятая? У нас в обкоме экземпляр таблицы есть, да и у парторга ЦК тоже. А он наверняка уже переслал её в Москву. Собственно, как и особисты. Вон Воронин со своими полковниками, сама невозмутимость».

Но задавать вопрос, зачем нужно такое количество копий, он, конечно же, не стал. В таких делах лучше не проявлять излишнего любопытства. Каждый экземпляр пойдёт туда, куда нужно, и будет изучен теми, кому положено.

Гинзбург резко встал из-за стола и обратился тоже в пространство:

— Пойдёмте смотреть на первый эшелон отремонтированных танков.

Нарком явно хотел промолчать, но не удержался и добавил:

— Первые опытные ремонты в середине апреля были забракованы военными приёмщиками. Качество работ не соответствовало требованиям. А сейчас к отправке на фронт готов первый эшелон, который позволит восстановить боеспособность целой танковой бригады. Это серьёзный прогресс за столь короткий срок.

Он обвёл взглядом присутствующих и спросил:

— Военные где?

Обратился Гинзбург к парторгу ЦК, Андрею Ивановичу Ковалёву, который, как и все присутствующие, молча наблюдал за работой Семёна Захаровича.

К началу инспекции завода Андреев и Хабаров вместе с другими членами комиссии подъехали на завод и молча стояли в сторонке, наблюдая за происходящим. Хабаров опирался на изящную трость, подаренную ему на авиазаводе в Горьком.

Гинзбург быстро прошёл к готовому к отправке эшелону отремонтированных танков. Танки стояли на платформах ровными рядами, их свежевыкрашенные корпуса отблёскивали на солнце. Нарком прошёлся вдоль состава, всматриваясь в каждую машину, проверяя качество сварочных швов, состояние гусениц, башенных механизмов. Он пересчитал танки и вслух сообщил результат:

— Как и написано в отчёте, ровно тридцать. Где начальник военной приёмки наркомата обороны? — с раздражением спросил Гинзбург, оглядываясь по сторонам и не увидев никого из военных.

Подошедшего и стоявшего сзади майора-танкиста он просто не заметил. Тот сделал шаг вперёд и чётко отрапортовал:

— Здравия желаю, товарищ народный комиссар! Начальник военной приёмки наркомата обороны СССР майор Стеклов.

— Здравствуйте, майор, — Гинзбург повернулся и протянул руку для рукопожатия, внимательно оглядывая офицера. — Все танки вами приняты?

— Так точно, все проверены и осмотрены в соответствии с инструкцией о приёмке танков на ремонтных предприятиях, — майор-танкист отвечал спокойно, без какого-либо подобострастия.

На груди у него сверкал знак «Гвардия», ордена «Красной звезды» и Отечественной войны второй степени, и две нашивки за ранения. Это был фронтовик, прошедший огонь и воду, и сейчас он смотрел на наркома спокойным, уверенным взглядом человека, повидавшего многое.

— Качество ремонта соответствует требованиям? — продолжил Гинзбург.

— Полностью соответствует, товарищ нарком. Заводчане хорошо поработали. Машины пройдут проверку боем.

— В чьё распоряжение уйдут танки? — спросил Гинзбург, снова оглядывая эшелон.

— Начальника бронетанковых и механизированных войск Воронежского фронта, товарищ нарком.

— Кто начальник эшелона? — Гинзбург поискал глазами ещё какого-нибудь офицера-танкиста.

— Я буду сопровождать эшелон в качестве начальника, — майор Стеклов улыбнулся. — Срок моей командировки в тыл заканчивается. Сегодня до 24.00 сдам дела новому начальнику военной приёмки, и в два ноль-ноль отправка на фронт. Если всё удачно сложится, то дней через десять опять приму батальон.

Его голос звучал буднично, словно речь шла о самой обычной служебной поездке, а не о возвращении в пекло войны.

— Вы давно воюете? — спросил нарком, с уважением посмотрев на ордена и нашивки за ранения.

— С лета сорок второго, товарищ нарком, — ответил танкист, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то далёкое, тяжёлое. — Под Воронежем начинал, потом Сталинград. Здесь, кстати, и второе ранение получил, в ноябре, во время наступления.

— И каков средний срок жизни танка во время интенсивных боёв? — спросил Гинзбург, и его голос слегка дрогнул.

Танкист вскинул взор на эшелон, который он через несколько часов повезёт на фронт, а потом, возможно, и на одном из этих танков скоро пойдёт в бой. Он помолчал, подбирая слова, потом ответил честно:

— Больше двух недель у меня не было, товарищ нарком. Оставались, конечно, отдельные везучие машины или те, что ремонтники быстро в строй возвращали. Их мы передавали кому-нибудь из вновь прибывших экипажей, а сами, кто уцелел, ехали или шли за новыми. Или за отремонтированными, как вот эти, — он кивнул на платформы с танками.

— Две недели, — повторил Гинзбург, и это прозвучало как приговор. — И сколько раз вы лично вот так в тылу новые танки принимали?

— Восемь раз, товарищ нарком, не считая тех случаев, когда после ранения сразу возвращался к своим, — майор говорил просто, без драматизма, просто констатируя факты. — Первый экипаж почти весь полёг под Воронежем. Второй под Калачом. Потом были другие ребята. Кто-то выжил, кого-то земля уже приняла.

Гинзбург молчал, не зная, что ответить. Ему не раз и не два уже приходилось общаться с фронтовыми командирами, но он никак не мог привыкнуть к тому, что кто-то из них через несколько дней, а то и часов, может погибнуть в бою. Эти люди смотрели смерти в лицо каждый день и продолжали делать своё дело. Спокойно, без надрыва, без громких слов.

— Спасибо, товарищ майор, — наконец произнёс Гинзбург и снова протянул танкисту руку.

Он всегда не знал, как в подобных случаях заканчивать разговор, и просто повторил:

— Спасибо вам за службу. И... возвращайтесь.

— Спасибо, товарищ нарком, — ответил танкист и поднёс руку к козырьку фуражки. — Разрешите идти?

Гинзбург молча кивнул и стоял, смотря вслед танкисту, отходившему от него вдоль готового к отправке эшелона. Майор Стеклов шёл, слегка прихрамывая, видимо, давало о себе знать одно из ранений. Когда танкист дошёл до паровоза и стал о чём-то говорить с машинистом, показывая рукой на состав и что-то объясняя, Гинзбург повернулся к своей «свите» и поискал взглядом парторга ЦК.

Андрея Ивановича Ковалёва он знал раньше по совместной работе при строительстве завода в Челябинске в январе сорок второго года. Тогда они вместе решали проблемы эвакуированного оборудования, размещения рабочих, запуска производства в нечеловеческих условиях уральской зимы.

Андрей Иванович тут же подошёл к наркому, который сразу же спросил, переходя к главному:

— Объясни, Андрей Иванович, за счёт каких резервов удалось добиться такого результата? Это будет первый вопрос и, возможно, единственный, какой мне задаст товарищ Вознесенский. И мне нужен чёткий, конкретный ответ.

Ковалёв на секунду задумался, выстраивая в голове логичную последовательность факторов, приведших к успеху.

— Восстановлением жилого фонда Сталинграда руководит инструктор горкома партии товарищ Хабаров, Георгий Васильевич, — Ковалёв кивком головы показал на молодого старшего лейтенанта с Золотой Звездой Героя на груди, стоявшего в сторонке вместе с двумя сопровождающими: старшим лейтенантом, который всем своим видом демонстрировал немедленную готовность к действиям, и совсем молодым, наверняка ещё безусым юношей.

Старший лейтенант опирался на изящную трость. Гинзбург сразу же вспомнил, что у Хабарова нет правой ступни, и ходит он на протезе собственной конструкции, который сконструировал во время нахождения в горьковском госпитале в конце зимы и начале весны этого года. История Хабарова была ему известна, молодой офицер, потерявший ногу в боях за Сталинград, не сломался, а нашёл способ продолжать служить Родине.

— Хабаров прибыл в Сталинград в конце марта сорок третьего года и сразу же предложил сосредоточить все строительные силы и средства в одних руках, в городском строительном тресте, — начал объяснять Ковалёв. — Его поддержал второй секретарь горкома товарищ Андреев. Предложение было простым, но эффективным: прекратить распыление ресурсов.

— То есть централизация управления, а также сил и средств? — уточнил Гинзбург.

— Именно так, товарищ нарком. В конечном итоге абсолютно все жилые объекты, а также школы, детские сады, больницы, частный сектор, восстанавливает городской строительный трест. Все сталинградские заводы передали им всех своих рабочих-строителей и имеющимися силами начали заниматься только промышленным восстановлением. Разделение функций оказалось крайне эффективным.

— А кадровый вопрос как решался? — продолжал интересоваться Гинзбург.

— Часть заводских строителей, которая осталась на заводах, были перепрофилированы в заводские кадры, — продолжал Ковалёв. — Весь спецконтингент и прибывающие добровольцы из других регионов также проходили через строительный трест. Почти все прибывшие, имеющие необходимые нашим заводам специальности, направлялись к нам. Было организовано ускоренное обучение по ряду рабочих профессий, и с помощью военных оборудованы полевые палаточные лагеря. В итоге на заводах, и у нас в частности, произошло значительное увеличение рабочих кадров, а стройтрест за счёт концентрации сил и средств начал восстановление заводских посёлков, уже проведены большие восстановительные работы в Кировском районе и начато восстановление частного сектора.

Слушая доклад парторга ЦК, нарком Гинзбург подумал, что ничего выдающегося в Сталинграде сделано не было. Просто человек оказался на своём месте и сумел правильно всё организовать, чтобы получить максимальный результат. Именно этого очень часто нашим людям и не хватало. В первую очередь не гениальные прозрения чудес организации, а простой здравый смысл, умение не распыляться, разумная инициатива руководства и исполнителей.

— Думаю, что не только это было составляющими достигнутых успехов, — предположил нарком, когда Ковалёв сделал паузу.

— Конечно нет, товарищ нарком, — согласился Ковалёв. — Кроме этого, с подачи товарища Хабарова, на всех трёх заводах начали местное производство кирпича, цемента по старому русскому рецепту инженера 19 века Егора Челиева и использовать вместо цементных растворов старинный рецепт известкового раствора. За счёт этого начали обходиться без дефицитного цемента при восстановлении одноэтажных зданий и частных домов. Экономия получилась колоссальная.

— Хорошо, — кивнул Гинзбург.

Всё, что рассказывал ему Ковалёв, он уже знал, вернее, читал в обобщающей записке, подготовленной ему сотрудниками Вознесенского. Ему интересно было, как происходящее оценивается здесь, изнутри. Всё-таки одно дело ежесуточные доклады обкома и горкома, а совсем другое дело восприятие ситуации непосредственно на местах.

Гинзбург, как и Чуянов, знал молчаливого полковника, приехавшего вместе с комиссаром Ворониным, и был в курсе истории снятия командующего фронтом по докладной его шефа, нынешнего генерала Селивановского. Тогда, кстати, именно взгляд с места, непосредственно с фронта, помог исправить допущенную кадровую ошибку. Иногда люди в Москве, глядя на цифры отчётов, не видели реальной картины, а на передовой видели всё без прикрас.

— А как вы оцениваете этот созданный Хабаровым на «Красном Октябре» ремонтно-восстановительный завод? — спросил Гинзбург, переходя к следующему вопросу.

— Положительно, товарищ нарком, — не раздумывая, ответил Ковалёв. — Их технологические наработки и отобранные запчасти, в частности инструмент, всевозможная оснастка, подшипники, являются сейчас большим подспорьем для нас. Они по сути создали промежуточное звено, которое позволяет экономить время и ресурсы.

— А так называемое черкасовское движение? — задал Гинзбург последний интересующий его вопрос, на который получил совершенно неожиданный ответ.

Ковалёв усмехнулся и, подняв голову, посмотрел куда-то вдаль, словно видя перед собой картины, которые хотел описать.

— Вы, Семён Захарович, скоро поедете через разрушенные районы города и сами всё увидите, — начал он, и в его голосе появились особые нотки. — Тысячи женщин и детей, плохо одетых и полуголодных, разбирают завалы, отбирают в них целые кирпичи, розетки и выключатели собирают как какую-то драгоценность, сматывают уцелевшие провода. Для того чтобы не простаивала техника, сотни женщин сели за рычаги имеющейся строительной техники. Каждый день видны результаты этой работы. Абсолютно везде планы восстановительных работ перевыполняются.

Он замолчал, и Гинзбург понял: здесь не нужны слова. То, что делают эти люди, — это и есть настоящий героизм. Не на фронте, под огнём, а здесь, в тылу, разбирая руками, до крови исцарапанными, развалины героического города.

Гинзбург ничего не сказал Ковалёву в ответ. Он молча пожал ему руку на прощание, и в этом рукопожатии было больше, чем в любых словах благодарности. Затем нарком направился к Хабарову, молча наблюдавшему за происходящим.

Молодой старший лейтенант выпрямился в натянутую струна, готовясь к разговору с наркомом. Его лицо оставалось спокойным, но Гинзбург заметил лёгкое напряжение в позе и сжатые пальцы на рукояти трости. Хабаров явно волновался, хотя и старался этого не показывать.

Глава 4

Когда мы приехали на тракторный завод, день близился в своей середине. Солнце стояло высоко, нещадно припекая крыши цехов и превращая заводскую территорию в настоящую жаровню. Я сначала зашёл к Гольдману, наш экспериментальный завод располагался рядом с ремонтными цехами, буквально через проходную, в нескольких десятках метров. Удобное расположение, позволявшее в любой момент воспользоваться помощью оборудованием и специалистами основного производства.

Никакой суеты у нас я не увидел, и это меня порадовало. Все продолжали заниматься своим делом, словно сегодняшний день ничем не отличался от обычного рабочего. Монтажники методично проверяли оборудование, обходя каждую единицу техники по кругу. Технологи склонились над большими чертежами, разложенными на импровизированном столе из досок, сверяли технологические карты, что-то отмечали карандашами. Крановщик медленно поворачивал стрелу крана туда-сюда, проверяя механизмы подъёма и поворота, прислушиваясь к работе двигателя. Даже стропальщики не теряли времени зря, раскладывали стропы, проверяли каждое звено, каждый карабин.

Я поднялся по скрипучим деревянным ступеням в недавно построенное здание конторы. Дощатое строение пахло свежим пиломатериалом и машинным маслом. Илья Борисович сидел за простым деревянным столом, покрытым клеёнкой, и разглядывал какие-то чертежи, время от времени делая на полях аккуратные карандашные пометки. Рядом лежала стопка технологических карт, перевязанных бечёвкой. На подоконнике стоял наполовину пустой стакан с остывшим чаем.

— Ну что, товарищ директор, готовы к строгому наркомовскому экзамену? — шутливо спросил я Гольдмана, останавливаясь в дверях и облокачиваясь о косяк.

— Конечно готовы, — спокойно ответил Илья Борисович, откладывая карандаш и поднимая на меня усталый взгляд. — Если бы не визит наркома, я бы уже распорядился начать. Всё подготовлено, люди на местах, оборудование проверено. Только команду дать осталось.

Он встал из-за стола, потянулся, разминая затёкшую спину, и подошёл к окну. Окно было распахнуто настежь, и лёгкий ветерок гуляющий по цехам приносил какую-то прохладу.

— Видишь бригаду? — он показал рукой на монтажную площадку. — Они уже второй час не спеша ходят по своему участку, ещё и ещё всё проверяя. На сто раз всё проверили, каждый болт пересчитали, каждую плиту по три раза померили рулеткой и уровнем. Но мужики всё равно волнуются, не находят себе места. Понимают, что сегодня не просто работа, а экзамен на всю нашу дальнейшую жизнь. Провалимся, всё насмарку пойдёт. А там люди, семьи, дети, которые ждут новое жильё.

— А ты сам? — я внимательно посмотрел на Гольдмана. — Сам-то как себя чувствуешь?

Спокойствие Гольдмана на мой взгляд было даже каким-то неестественным, можно даже сказать чрезмерным. Я заметил что перед важными событиями Илья Борисович становился суетливым, говорливым, постоянно что-то проверял и перепроверял. А сейчас он был словно выключен, отстранён от происходящего.

— Я сегодня ночью перегорел, — неожиданно признался Гольдман, отворачиваясь от окна и садясь обратно за стол. — Полночи в буквальном смысле трясло, как в лихорадке. Стакан полный воды в руки не мог взять, половину на стол разливал. Лежал, смотрел в потолок и слушал, как жена рядом спит спокойно, ей-то что волноваться. Перебирал в голове всю технологию шаг за шагом, от начала до конца, искал слабые места, прикидывал, что может пойти не так. Думал про кран, вдруг откажет в самый неподходящий момент? Про стропы думал, вдруг не выдержат? Про монтажников, вдруг кто-то занервничает, ошибётся? А потом, часа в четыре утра, как отрезало. Просто взяло и отпустило. Заснул как убитый, спал всего три часа, а проснулся бодрым. И уверен, что всё пройдёт без сучка и без задоринки. Такое ощущение, будто кто-то свыше успокоил, сказал: не бойся, всё будет хорошо.

— Надеюсь, твоя уверенность оправдается, — сказал я, хотя сам волновался не меньше его, слишком многое поставлено на карту.

— Оправдается, — твёрдо сказал Гольдман. — Мы всё рассчитали правильно. Технология работает, проверяли много раз. Люди подготовлены, каждый знает свою операцию наизусть. Материалы качественные, плиты отличные получились. Так что всё будет хорошо, Георгий.

Обычно он не позволял себе фамильярничать, но сегодня день похоже особенный.

Естественно я очень волновался, хотя на самом если даже что-то пойдёт не так, то ничего страшного в этом не будет. Мы не на передовой, никто под пули не полезет, в худшем случае просто переделаем. Идея правильная, концепция верная, воплощение с учётом существующих реалий почти идеальное. Ошибок у нас практически нет, технологию обкатали на пробных образцах. Недочёты безусловно есть, куда без них, но они совершенно не принципиальны, легко исправимы в процессе работы. В крайнем случае мы всё доработаем, наладим, отшлифуем до совершенства. Главное, чтобы сама концепция оказалась работоспособной, а в этом я не сомневался ни секунды. Слишком много времени мы потратили на расчёты, слишком тщательно всё продумали. А самое главное, моя вторая половина, или первая, хотя это неважно, прожившая и проработавшая много лет в послевоенном Союзе, знала, что ошибок нет.

Я пожал руку Гольдману и направился в цех ремонтный цех тракторного. Жара стояла неимоверная и асфальт того и гляди начнёт плавиться под ногами. Стоящий особнячком Виктор Семёнович молча курил самокрутку и дым от неё поднимался вертикально вверх в неподвижном воздухе.

Мы стали ждать. Минуты тянулись медленно, как патока. Я то и дело поглядывал на часы, прикидывая, когда же появится наркомовская комиссия. Говорили, что выехали они ещё час назад с городского партийного комитета.

— Нервничаешь? — спросил Андреев, стряхивая пепел.

— А как же, — признался я. — Хоть и понимаю, что всё будет нормально, но всё равно нервы на пределе.

— Я тоже волнуюсь, — неожиданно признался Виктор Семёнович. — Хотя вроде не моя это забота напрямую. Но понимаю, что если у вас получится, это будет прорыв. Настоящий прорыв в строительстве. А я к этому причастен, помогал чем мог.

Когда Гинзбург наконец появился, я невольно напрягся всем телом. Вот он, момент истины приближается. Виктор Семёнович придвинулся ко мне ближе и тихо, почти шёпотом, сказал:

— Странно всё это, Георгий.

Я естественно не понял, что именно имел в виду второй секретарь горкома партии. Что может быть странного в том, что наркомовской проверке? Пусть даже и не совсем профильной. все таки Гинзбург вроде бы больше по строительству.

— Что именно, Виктор Семёнович? — спросил я так же тихо, стараясь не привлекать внимания.

— А ты разве сам не видишь, как себя ведут все члены комиссии, — Андреев уже опять закурил, сделал глубокую затяжку и медленно выпустил дым. — Полнейшая безучастность у всех на лицах. Только сам нарком работает, задаёт вопросы и проверяет техническую документацию. А эти все стоят как истуканы, ничего не записывают, даже вопросов не задают. Зачем смотри сколько сотрудников из органов взяли с собой? Двое приехали с Гинзбургом прямо из Москвы, видел я их ещё вчера в обкоме. А потом ещё двое явились утром с Ворониным, и они наверняка из «Смерша», по всему видно. Такие сейчас только в военной контрразведке ходят. Уверен, что под тебя копать собираются, Георгий. Боюсь ищут компромат, пытаются найти крамолу.

Я ничего не ответил Виктору Семёновичу, и разговор сам по себе пресёкся. Что тут скажешь? Никакие копания под мою персону меня не пугали, честно говоря. Если делать людям нечего, то пожалуйста, пусть делают это сколько влезет, только время своё и государственное потеряют. Но большой глупости в моей биографии придумать сложно, даже при самом большом желании. Считать меня врагом народа и искать на меня компромат? Да пусть хоть всю мою жизнь по винтику разберут. Я был чист, как слеза младенца. Ни связей подозрительных никогда не имел, ни высказываний неосторожных не делал, ни поступков двусмысленных не совершал. Даже в плену не был.

Погрузившись в эти невесёлые мысли, я прозевал момент, когда нарком закончил с осмотром танков, и внезапно увидел, что он направляется прямо ко мне. Гинзбург шёл быстрым уверенным военным шагом. Лицо его было абсолютно непроницаемым, как маска, взгляд цепким и проникающим. Такой взгляд я видел на фронте у тех, кто допрашивал пленных.

— Здравствуйте, товарищ Хабаров, — Гинзбург первым протянул мне руку, когда подошёл ближе.

Его рукопожатие было очень крепким, даже болезненно крепким, и каким-то решительным, проверяющим. Словно нарком хотел определить по рукопожатию, что я за человек.

— Здравствуя желая, товарищ народный комиссар, — я постарался ответить как можно доброжелательнее, стараясь не отводить взгляд и глядя наркому прямо в глаза.

— Вы, как я понимаю, товарищ Андреев? — Гинзбург повернулся к Виктору Семёновичу и протянул руку и ему. — Второй секретарь горкома партии? Здравствуйте.

— Здравствуйте, товарищ народный комиссар, — ответил Андреев, пожимая протянутую руку. — Так точно, второй секретарь горкома партии.

Гинзбург тут же резко продолжил:

— Ну что же, идёмте, товарищи, посмотрим ваше знаменитое детище, о котором мне столько докладывали. Надеюсь, оно оправдает все затраченные государственные средства и время. А затрачено, должен вам сказать, немало. И я лично отвечаю перед товарищем Сталиным за каждый рубль.

Гинзбург сразу же, без промедления, прошёл на монтажную площадку, даже ни одним глазом не посмотрев ни на складские помещения, ни на производственные цеха, ни на административные постройки. Его интересовало только одно, сама технология монтажа.

Он быстро, почти бегом, подошёл к Гольдману. Илья Борисович спокойно стоял впереди выстроенной в линию бригады монтажников, готовой начать экспериментальный показательный монтаж. Люди замерли в ожидании команды, лица у всех напряжённые, серьёзные, сосредоточенные. Кто-то нервно переминался с ноги на ногу, кто-то крутил в руках рукавицы.

— Вы кто? — нетерпеливо, почти резко, спросил нарком, останавливаясь прямо перед Гольдманом и буравя его взглядом.

— Гольдман Илья Борисович, директор экспериментального завода панельного домостроения, — чётко, по-военному отрапортовал Илья Борисович, вытянувшись по стойке смирно. — Мы полностью готовы провести первый демонстрационный пробный монтаж готовых железобетонных плит заводского изготовления. Всё подготовлено согласно технологическим картам, технология полностью отработана на пробных образцах, люди тщательно проинструктированы и знают каждую операцию. Разрешите начать работу?

— Ну так начинайте же, чего время тянете! — с явным нетерпением скомандовал Гинзбург, доставая карманные часы и демонстративно глядя на циферблат. — Время пошло. Засекаю.

Илья Борисович повернулся лицом к ожидающей команды бригаде монтажников и негромко, но при этом очень отчётливо, чтобы слышал каждый, произнёс:

— Товарищи, начинаем работу. Действуем строго по отработанным технологическим картам. Без спешки и суеты, но и без ненужных задержек. Каждый выполняет свою операцию чётко и слаженно. Удачи нам всем, товарищи! Приступить!

Строй мгновенно рассыпался, люди побежали на свои позиции. Пошла работа!

Демонстрационный пробный монтаж будет включать в себя сборку коробку простого квадратного одноэтажного дома, каждая стена которого состоит из двух-трёх крупноразмерных плит, без последующего замоноличивания швов бетонным раствором. Только чистый монтаж коробки здания, чтобы продемонстрировать наркому саму технологию и реальную скорость выполнения работ опытной бригадой.

Ростверк у нас сборный плиточный, уже заранее уложенный на тщательно подготовленное песчаное основание с трамбовкой. Двое технологов-контролёров в синих рабочих комбинезонах ещё раз очень бегло, но внимательно его проверяют, сверяют с технологическими картами все высотные отметки, тщательно выверяют оси будущего здания. Малейшая ошибка в осях потом выльется в проблемы при стыковке панелей. Затем бригада монтажников быстро выполняет растворную постель из цементно-песчаного раствора, она обязательно должна быть абсолютно свежей в момент установки тяжёлой плиты, иначе схватывание будет происходить неправильно, могут образоваться пустоты.

Крановщик вместе с механиком в это время ещё раз методично проверяют стальные стропы, металлические траверсы и специальные монтажные захваты, тщательно осматривая каждый узел, каждое соединение, каждую скобу на предмет износа или повреждений. Любой обрыв может привести к падению многотонной плиты и гибели людей. А ещё двое технологов с рулетками и блокнотами в руках тщательно осматривают подготовленные к подъёму плиты: сверяют заводские паспорта с маркировкой на самих изделиях, проверяют наличие и целостность всех закладных металлических деталей для последующей сварки, осматривают монтажные петли, за которые будут зацеплены стропы, сверяя порядковые номера панелей с монтажными ведомостями.

Я смотрю внимательно, не отрываясь, и вижу, как все проверяющие технологи и мастера один за одним поднимают вверх правую руку, подавая условный сигнал полной готовности к началу работ. И бригадир тут же даёт команду крановщику коротким резким взмахом красного флажка. Кран с лёгким металлическим скрежетом оживает, дизельный двигатель ревёт громче. Стальная стрела медленно, очень плавно поворачивается в сторону подготовленных для монтажа панелей. Крановщик работает плавно, мягко, без малейших рывков, чувствуя машину каждой клеточкой тела. С помощью двух опытных стропальщиков, которые ловко накидывают стропы на монтажные петли, он, как невесомую пушинку, подхватывает первую тщательно подготовленную маячковую плиту массой более трех тонн и осторожно, сантиметр за сантиметром, поднимает её над землёй. Плита медленно, величественно плывёт по воздуху, стальные стропы туго натянуты под весом. Крановщик очень аккуратно разворачивает её в горизонтальной плоскости, выравнивая положение, осторожно подводит точно к месту установки и с первой же попытки, словно пёрышко, ставит абсолютно точно на подготовленную растворную постель, как положено по всем технологическим требованиям.

Бригада монтажников в армейских касках тут же, буквально через секунду, кидается к установленной плите с отвесами и строительными уровнями в руках. Я напряжённо, затаив дыхание, смотрю, как проверяется её точная привязка к осям здания при помощи рулеток и натянутых шнуров, вертикальность положения по двум взаимно перпендикулярным плоскостям при помощи отвесов, высотные отметки низ-верх относительно принятой нулевой отметки здания. Всё идеально сходится, отклонения в пределах допуска. Производится временное крепление плиты инвентарными металлическими кондукторами и стальными расчалками к вбитым в землю кольям. Всё, с первой ответственной маячковой плитой полностью закончено. Она стоит вертикально, никуда не отклоняется даже на миллиметр, держится абсолютно прочно и надёжно.

Первая маячковая панель установлена. Сейчас должен быть небольшой перерыв.