Парторг 3

Глава 1

Вернувшись в управление треста, я пошел в наш архив-библиотеку и взял у Анны Николаевны полный комплект учебников и всяких пособий за 8-10 класс. Время летит неумолимо, и надо уже решать проблему получения официального полного среднего, а затем высшего образования.

Анна Николаевна молча подобрала нужные книги, аккуратно выкладывая их на стол.

— Георгий Васильевич, вы уверены, что справитесь с таким объемом? — не выдержав, удивленно спросила она. — Это же три года программы разом.

— Посмотрим, Анна Николаевна, — ответил я, перелистывая учебник геометрии. — Хотя бы попробую оценить свои силы.

В Блиндажном в ближайшее время в одном из уже восстановленных зданий откроется целый воспитательно-образовательный комплекс: детский сад-ясли, семилетка и школа рабочей молодежи с двумя отделениями, вечерним и заочным. Заочное подразумевало раз в неделю от четырех до шести уроков для проведения консультаций и написания контрольных.

Открытие школы такого формата целиком заслуга Василия. Это по сути была первая заново построенная школа. Ей, конечно, далеко до того, что было до войны, когда большинство городских школ можно было сравнивать с дворцами. До войны в Сталинграде школы строились по специальным проектам, с просторными классами, актовыми залами, спортзалами.

В пострадавших районах уничтожены абсолютно все школы. И пока задача их восстановления не стоит, слишком много других приоритетов. Но, конечно, возвращающиеся на пепелища сталинградцы по собственной инициативе начали не восстанавливать школы, на это просто нет возможности, а в приспособленных помещениях организовывать обучение своих детей. В подвалах уцелевших домов, в землянках, даже в блиндажах учителя собирали детей и проводили занятия. И таких школ уже больше двух десятков, в которых пытаются учиться около четырех тысяч детей.

Апрельским Постановлением восстановление системы образования Сталинграда тоже обозначено как одно из важнейших направлений, но реально ничего не делается: нет сил и средств, страшный кадровый голод. Какая-то часть учителей ушла на фронт, многие просто, чтобы выжить, предпочитают работать где-то еще, где банально более увесистые продуктовые карточки. Например, на заводах и речникам, платили больше, давали усиленный паек. И пока восстановление школ это исключительно заслуги и инициатива родителей и немногочисленных учителей.

Я ни с кем до поры до времени своими мыслями по этому поводу не делился, но похоже, что надо конкретно браться и за это дело. Образование детей нельзя откладывать, иначе вырастет целое поколение неграмотных. А пока надо помочь Василию довести до ума его затею с первой школой в нашем Блиндажном. Главный вопрос, как оформить её учителей, чтобы у них были продовольственные карточки такие же, как у сотрудников нашего треста.

Эту задачу должен решить главный бухгалтер треста, пятидесятилетний Иван Иванович Карпов, внешне очень веселый и добродушный человек, никогда не унывающий, не имеющий привычки говорить на работе два слова «да» и «нет», а всегда отвечающий «посмотрим». Но он всегда зрил в корень и блестяще справлялся со всеми поручениями. С ним у меня сложились хорошие отношения, он относился ко мне с какой-то отеческой заботой, всегда готов был подсказать, помочь разобраться в хитросплетениях бухгалтерских проводок.

После поездки на опытную станцию я не чувствовал усталости, и раз выпал такой случай, то решил совместить приятное с полезным, полистать учебники для проверки своих знаний и отдохнуть.

Первое мне сделать удалось, и я остался доволен результатом. Пробелов в знаниях не было никаких, естественно, они у меня даже были намного больше практически по всем дисциплинам, и вполне можно рассматривать вариант сдачи экзаменов за среднюю школу экстерном. Алгебра, геометрия, физика, химия давались легко, я решал задачи из учебников практически не задумываясь. История, география и литература тоже не вызывали затруднений, хотя здесь требовалось освежить в памяти некоторые даты и детали. Надо подтянуть русский и немецкий.

С этой воодушевляющей мыслью я лег в постель и попытался тут же заснуть. Но не тут-то было. Сразу же пришла мысль, что заканчивается девятое мая сорок третьего. Ровно через два года должна прийти долгожданная Победа? А придет ли она девятого, или вдруг мне удастся изменить ход войны, и это произойдет раньше?

Я стал думать о том, что реально в моих силах. Да, возможно мне удастся ускорить возрождение Сталинграда, и на фронте на несколько сотен танков окажется больше. Но так ли это принципиально? Война выигрывается не отдельными танками, а общим промышленным потенциалом, моральным духом народа, правильными стратегическими решениями.

Вмешаться в ход каких-либо операций? Каких и как? Каким-то образом предотвратить локальную неудачу под Житомиром? Спасти Ватутина и Черняховского? Предупредить о провокации с Варшавским восстанием? Все эти события еще далеко впереди, но и какой я имею вес, чтобы меня вообще кто-то слушал в военных вопросах? Инвалид войны, инструктор горкома партии, какое мое слово будет иметь значение?

Никаких реальных возможностей для всего этого я пока не вижу, и после полутора часов мучений мне все-таки удалось заснуть. Сон был тревожным, обрывочным, снились какие-то странные картины, смесь прошлого и будущего.

Мой ночной сон оказался очень коротким. В начале пятого меня разбудил старший лейтенант Кошевой. Он стоял у моей постели, слегка покачивая меня за плечо.

— Товарищ Хабаров, Георгий Васильевич, проснитесь, — голос его звучал настойчиво, но без паники. — Вас срочно вызывает товарищ Чуянов.

Я резко открыл глаза, сразу же отбросив остатки сна. Срочный вызов в такое время ничего хорошего не обещал.

— Что случилось? — спросил я, садясь на постели.

— Не знаю, товарищ Хабаров. Мне сказали только, что срочно и что вы должны немедленно прибыть в кабинет первого.

В кабинете у первого секретаря обкома я был уже через пятнадцать минут. Сразу же с порога в лицо мне бросилось встревоженное лицо Чуянова, который тут же огорошил меня словами:

— Товарищ Хабаров, вас вызывают в Москву, в Государственный Комитет Обороны СССР, конкретно к товарищу Маленкову, — он говорил быстро, отрывисто, явно взволнованный. — Самолет через час. Вас будет сопровождать товарищ Воронин. И в вашем распоряжении полчаса на сборы.

У меня, конечно, пролетела мысль о возможности моего ареста, но я тут же отбросил её как полностью бредовую. Зачем так все обставлять, когда можно просто и буднично подойти вдвоем и предложить пройти, например, в машину. При арестах не устраивают таких церемоний с самолетами и высокопоставленными сопровождающими.

Тогда, внимание, вопрос! А что это все означает? Почему и с какой целью меня, простого инструктора горкома партии, по большому счету мелкую сошку, вызывают в Москву к самому товарищу Маленкову, члену ГКО СССР, кандидату в члены Политбюро ЦК ВКП(б), человеку выше которого в СССР только сам товарищ Сталин? И почему меня будет сопровождать целый комиссар государственной безопасности третьего ранга?

— Алексей Семенович, вы не знаете, в чем дело? — осторожно спросил я.

Чуянов покачал головой:

— Не знаю, Георгий Васильевич. Мне позвонили из Москвы. Сказали обеспечить ваш немедленный вылет. Больше ничего не сообщили.

Но поиздеваться над собой, пытаясь решить этот ребус, вполне можно будет и в самолете. А сейчас надо привести себя в порядок.

Какой же Андрей молодец, совсем еще юноша, а какая житейская мудрость. У него всегда с собой чистый комплект обмундирования для меня, а в кабинете нашего отдела, в отдельном шкафу за моим столом, висит моя идеально выглаженная новая офицерская форма, которую мне выдали, когда я получил старлея. На ней есть нашивки за ранения, а самое главное, свои ордена и медали, которые я перестал носить, чтобы элементарно где-нибудь не потерять.

Полчаса это тридцать минут, и бывало, что они казались вечностью. Но сейчас мне надо шевелиться, чтобы привести себя в относительный порядок. Как-то не хочется лететь в Москву чуть ли не в телогрейке, тем более на встречу с такими высокопоставленными лицами.

Поэтому я, насколько это для меня возможно, устремляюсь в медпункт, резонно рассчитывая, что они, работая круглосуточно, помогут мне. С санминимумом я, в принципе, справлюсь сам и даже смогу переодеться. Но вот есть одно но, мой протез. А здесь за полчаса мне управиться нереально.

Андрею, который уже тоже успел подняться и ожидает меня в приемной Чуянова, я тут же приказываю:

— Беги в медпункт, мне нужна их помощь. Через час я должен улететь в Москву.

— Понятно, — Андрей вскочил и бросился выполнять приказ.

Спал я, конечно, сняв протез, и когда меня разбудил Кошевой, одел его небрежно, естественно рассчитывая, что смогу попозже сделать это правильно. Но сейчас я не могу быстро идти, и вовремя подошедший старший лейтенант помогает мне добраться до медпункта.

— Опирайтесь на меня, товарищ Хабаров, — Кошевой подставил мне плечо. — Времени мало, надо поторопиться.

Медпункт, силами небольшой собственной бригады ремонтников завхоза партийного дома, при деятельном участии очень многих сотрудников, к первому мая основательно отремонтировали и расширили. Теперь у них есть полноценный санитарный блок с душевой и ванной. Даже удалось установить небольшой бойлер для горячей воды, роскошь по нынешним временам.

Уже хорошо знакомая мне фельдшер медпункта Мария Петровна, тетя Маша, которая практически днюет и ночует на работе, во всеоружии встречает меня и без каких-либо сентиментов командует:

— Так, Егор, быстро раздевайся и в душ. Сам справишься?

— Справлюсь, — я беру у Андрея опорные костыли и прошу его. — Принеси мундир и всё остальное.

— Уже бегу, Георгий Васильевич!

Пока я плескался в душе, наслаждаясь горячей водой и возможностью смыть с себя пот и усталость, Мария Петровна обработала мой протез спиртом и какой-то дезинфицирующей жидкостью. Когда я, чистенький, свежевыбритый, в чистом и свежем нательном белье, прихрамывая, вышел из душа, всё было готово для моего облачения в новый мундир.

Я посмотрел на большие настенные часы, всё отлично, у меня еще двенадцать минут.

— Быстро садись, — командует тетя Маша, — времени в обрез, а мне еще твою культю надо осмотреть.

Она быстро осматривает меня, профессиональным взглядом оценивая состояние культи, проверяя, нет ли потертостей или раздражения.

— Молодец, Егор, ухаживаешь за собой, — одобрительно кивает она. — Все чисто, без воспалений.

Тетя Маша тут же обрабатывает всё, что надо, спиртом и еще какой-то прозрачной жидкостью, очень приятно, но совершенно непонятно пахнущей. Ясно только, что в состав которой явно входит спирт.

Еще один взгляд на часы. Осталось девять минут. Андрей с тетей Машей помогают мне быстро справиться с протезом, аккуратно надевая его, затягивая ремни и проверяя плотность посадки.

— Вставай, — командует тетя Маша. — Проверяй.

Я встаю, делаю несколько шагов. Протез сидит идеально, никакого дискомфорта.

— Всё отлично. Андрей, давай мундир.

Андрей помогает мне одеться, застегивает пуговицы, расправил складки кителя и поправил ордена и медали..

Заключительный этап моего облачения, сапоги, вернее один сапог. Под этот мундир у меня отдельная пара, хромовые, хорошо начищенные. Правый уже на месте, я одеваю левый и поворачиваюсь к своим помощникам.

— Отлично, Георгий Васильевич, — Андрей показывает мне большой палец. — Настоящий командир Красной Армии!

— Да, Егорушка, всё хорошо, — тетя Маша оглядывает меня с головы до ног. — Иди, ни пуха, ни пера.

Тетя Маша всегда напоминала мне моего госпитального ангела-хранителя, такие же интонации, такая же забота, и даже какое-то внешнее сходство. Те же добрые глаза, та же привычка называть меня уменьшительным именем.

Я беру протянутую Андреем фуражку, трость, бросаю еще один взгляд на часы, осталось три минуты, и выхожу из медпункта.

Комиссар госбезопасности Воронин спокойно курит, ожидая меня возле машины. На нем китель без знаков различия, но в нем сразу же чувствуется человек, привыкший командовать. Выслушав мой рапорт, он окинул меня оценивающим взглядом с ног до головы и с нотками сожаления в голосе сказал:

— Наша Рабоче-Крестьянская Красная Армия в вашем лице, товарищ старший лейтенант, потеряла очень хорошего и перспективного командира. Садитесь, — он показал на распахнутую заднюю дверь своей «эмки». — Нам пора ехать.

Машина тронулась с места, набирая скорость. За окном мелькали разрушенные здания Сталинграда, медленно розовеющие в лучах наступающего рассвета.

Самолет был готов к взлету. Воронин нетерпеливым взмахом руки остановил летчика, намеревавшегося отдать рапорт, подождал, он поднимется на борт воздушного судна, повернулся ко мне и скомандовал:

— Поднимайся, я за тобой.

Подниматься в самолет надо по приставной лесенке, возле которой стоит еще один член экипажа, скорее всего бортмеханик в кожаной куртке и шлеме. Он поднимается последним, заносит за собой лесенку, закрывает входную дверь и быстро проходит в кабину.

В салоне на восемь мест еще трое: один в форме с погонами капитана, вероятно адъютант Воронина, и еще двое в гражданке, молчаливые мужчины средних лет с непроницаемыми лицами. Мне этот самолет совершенно незнаком, знаю только, что это ЛИ-2, и видел, что у него два мотора. Похоже, что в хвостовой части что-то наподобие грузового отсека.

По какой-то причине дверь в кабину остается приоткрытой, и пока я усаживаюсь в кресло у окна по левому борту, командир самолета по радио запрашивает разрешение на запуск. Голос его звучит спокойно, профессионально. Получив разрешение, он командует:

— Бортмеханик, запускай.

Сначала запускается левый мотор, мне это хорошо видно, винт начинает медленно проворачиваться, затем набирает обороты, а потом и правый. Звук нарастает, салон наполняется ровным гулом работающих двигателей.

Кто-то стоит слева впереди, мне его хорошо видно. Вероятно, это один из выпускающих техников, который контролирует процесс запуска. Слегка «прокашлявшись» и выпустив клубы светлого дыма при запуске, через минуту моторы нашего Ли-2 уже устойчиво работают на малом газу.

Несколько минут идет прогрев двигателей. Но вот выпускающий техник уходит, отдает какой-то знак рукой, и тут же экипаж запрашивает разрешение выруливать на ВПП. Разрешение получено, увеличивается режим двигателям, и наш Ли-2, поскрипывая тормозами и слегка покачиваясь на неровностях, медленно и важно рулит к взлетной полосе.

Мы взлетаем с аэродрома Гумрак. Его бетонная ВПП была построена в начале сорок второго, потом на нем что-то делали немцы в надежде использовать его для создания воздушного моста после своего окружения. На нем, кстати, одно время был штаб Паулюса.

Наши разнесли его почти в хлам во время боев, но восстановительные работы начались сразу же после капитуляции, и хотя до окончания работ еще далеко, непосредственно сама ВПП уже используется, особенно после сильных дождей, когда с грунтовых полос становится практически невозможно взлетать. А накануне, как раз, прошли сильные весенние ливни.

Рулежка еще очень короткая. Левым разворотом самолет выруливает на полосу и останавливается на осевой линии. Из кабины тут же раздается:

— Стопорю хвостовое колесо, — затем звучит команда. — Бортмеханик поочередно увеличить режим обоих двигателей, проверить работу на повышенных оборотах.

Самолет дрожит, напрягается, готовый сорваться с места.

Команды, конечно, отдает командир, а через какое-то время бортмеханик докладывает:

— Товарищ командир, всё нормально, параметры работающих двигателей в норме.

Дверь в кабину закрывается. Слышен звук отпускаемых тормозов, самолет начинает движение, двигатели начинают рокотать всё громче, и наш Ли-2, ощутимо приподняв хвост, бежит уже на двух колесах основного шасси, неуклонно набирая скорость. Бетонная полоса мелькает под нами всё быстрее, самолет трясет на стыках плит. Наконец, смягченные амортизаторами шасси толчки колес о стыки ВПП прекратились.

Мы в воздухе, это хорошо видно в иллюминатор. Земля начинает удаляться, разрушенный Сталинград расстилается внизу, и мы плавно начинаем набор высоты. Самолет делает плавный разворот, ложась на курс Москвы.

Глава 2

Совершенно неожиданно выполнение зарубежной части поручения товарища Сталина о получении патента на протез, изобретённый молодым инструктором сталинградского горкома партии, оказалось не просто выполнимым, а даже на удивление легко реализуемым. Никто из тех, кто готовил эту операцию, не предполагал такого развития событий.

С советскими представителями, которым было поручено заниматься этим делом, почти сразу же по их прибытию в Вашингтон и Лондон связались очень влиятельные и серьёзные господа. Эти люди занимали высокие посты в деловых и финансовых кругах, имели прямой доступ к тем, кто действительно принимает решения в этих странах. Они внимательно выслушали предложения Москвы, и заверили, что быстро их изучат.

Реально сейчас в США и Великобритании количество людей, нуждающихся в этом конкретном медицинском изделии, не так уж и велико, особенно по сравнению с тем, что творится в континентальной Европе и на Востоке. В Америке может быть несколько десятков тысяч таких несчастных, если считать не одних только военных, а абсолютно всё население страны, включая гражданских инвалидов, пострадавших в производственных авариях, автомобильных катастрофах и по другим причинам. В Великобритании, естественно, значительно меньше. Британские острова просто не могут иметь таких цифр, как континентальная держава с заметно большим населением. К концу войны эти показатели, конечно, значительно подрастут, когда домой вернутся те, кто сейчас сражается в Северной Африке и Италии, в небе над Германией, на морских просторах Атлантики и Тихого океана. Но даже тогда это не идёт ни в какое сравнение с Советским Союзом и тем ужасом, с чем уже столкнулись страны Оси, особенно Германия, где счёт инвалидов войны уже идёт на сотни тысяч.

Но война, какой бы страшной и разрушительной она ни была, не вечна. Рано или поздно этот ужас закончится, и уже пора готовиться к так называемому послевоенному времени, к периоду восстановления и нового передела мира. Тот, кто этого не делает сейчас, кто живёт только сегодняшним днём, обречён на отставание и неизбежное поражение в следующей войне, которая когда-то станет неизбежной. И она опять будет глобальной, очередной кровавой попыткой какой-то державы или коалиции стран покорить весь мир, установить своё господство над планетой. История человечества не знает примеров, когда бы такие масштабные конфликты не повторялись через определённые промежутки времени.

Уже сейчас для любого трезвомыслящего аналитика совершенно очевидно, что только одна держава выйдет из идущей войны безусловным победителем во всех отношениях: и в реальных кровопролитных сражениях на земле и море, и с невиданной, поражающей воображение экономической мощью. Это Соединённые Штаты Америки. Их территория не знает бомбардировок и разрушений, многочисленные заводы и фабрики работают на полную мощность в три смены часто без выходных, экономика растёт небывалыми, фантастическими темпами, обогащаясь на военных заказах союзников.

И американцы абсолютно точно не собираются вновь, как это было после предыдущей мировой бойни, уходить обратно за океан, замыкаться в своей традиционной изоляции, предоставляя Европе и Азии разбираться со своими проблемами самостоятельно. Нет, на этот раз они твёрдо намерены остаться везде, где только будет возможно, минимум экономически, установив контроль над ключевыми рынками и ресурсами. А желательно и в военном отношении, разместив свои базы и гарнизоны во всех стратегически важных точках планеты. Планы уже строятся в тиши заокеанских кабинетов, карты будущего мира уже вычерчиваются опытными аналитиками и стратегами.

Относительно маленькие цифры своих собственных граждан, нуждающихся в новом революционном протезе, увиденном членами американской делегации на русском Северном флоте во время недавнего визита, никого из заинтересованных лиц не смущают. Наоборот, опытные деловые люди, привыкшие просчитывать ситуацию на годы вперёд, сразу же поняли, что это настоящий технологический прорыв в протезировании, открывающий совершенно новые горизонты. И только в зоне безусловного американского влияния, а её примерные контуры уже достаточно понятны тем, кто занимается стратегическим планированием будущего мироустройства, таких несчастных людей, нуждающихся в протезировании, уже многие миллионы, если считать не только военных инвалидов текущей войны.

Вся Латинская Америка, находящаяся в орбите Вашингтона, значительная часть Азии, которую предстоит освободить от японцев, разорённая войной Европа, нуждающаяся в американской помощи, всё это огромный, практически неисчерпаемый рынок сбыта. И это будет стабильный, чрезвычайно высокодоходный бизнес на долгие десятилетия вперёд, может быть, на полвека. Тот, кто окажется первым в этой гонке, кто сумеет захватить и удержать рынок, положит в свой карман, возможно, даже многие миллиарды увесистых полноценных долларов США, обеспеченных золотом.

И с этим делом надо очень спешить, действовать быстро и решительно. История мировой науки и техники наглядно учит, что то, в чём у человеческого общества появляется острая насущная потребность, достаточно быстро появляется сразу в нескольких вариантах, причём практически одновременно в разных странах, у разных изобретателей, не знающих друг о друге. Об этом очень ярко и убедительно свидетельствуют две почти классические истории открытия и последующего исследования загадочной Антарктиды, запутанная история изобретения радио с её патентными спорами, и, конечно, самая свежая, буквально недавняя: создание чудодейственного пенициллина, уже спасающего тысячи жизней. Идеи буквально носятся в воздухе времени, и кто-то обязательно их реализует, воплотит в жизнь.

Приглашённые американские эксперты по протезированию, тщательно изучившие скудную, но достаточную для них информацию, полученную из уст членов делегации о советской разработке, однозначно ответили своим влиятельным хозяевам, что обязательно надо брать эту технологию у русских, естественно на приемлемых и выгодных для Америки условиях. Они абсолютно уверены, что немцы, у которых сейчас признанно сильнейшая в мире школа протезирования и ортопедии, на месте не стоят и интенсивно работают над собственными разработками. Неизвестно, как ещё карты лягут после окончания войны, какие технологии и секреты выплывут из германских лабораторий и конструкторских бюро. Германская медицина и техника всегда были на высочайшем уровне, и война не заставила их остановить развитие протезирования. Поэтому осторожные пробные шары, запущенные советской стороной через различные каналы, были приняты весьма благосклонно и заинтересованно.

Многочисленные ведомства, подчинённые и непосредственно курируемые Лаврентием Павловичем Берией, начали активно работать по всем имеющимся каналам связи, как официальным, так и негласным. Достаточно быстро они выяснили чрезвычайно важное обстоятельство: в этом деле у союзников появился ещё один, но очень серьёзный и весомый интерес, который может всё решить. Среди инвалидов войны по обе стороны Атлантического океана есть молодые люди, представители именно тех влиятельных семей, которые являются гласными и негласными истинными хозяевами в своих странах. Те самые люди, чьи фамилии крайне редко появляются на страницах газет и в публичном пространстве, но чьё негромко сказанное слово решает судьбы крупнейших корпораций и даже правительств целых стран. А личная, абсолютно секретная спецслужба товарища Сталина, возможно самая тайная и засекреченная из всех существующих в Советском Союзе, о которой реально никто не знает, сразу же вышла на прямой доверительный контакт с этими влиятельными людьми, минуя все официальные инстанции.

Такую собственную разведывательную службу создаёт, конечно, и нарком внутренних дел товарищ Берия. Но она, при всей своей мощи и возможностях, менее обширная и, конечно, далеко не такая секретная, как личная сеть вождя. Товарищу Сталину о деятельности бериевской службы известно абсолютно всё до мельчайших подробностей и нюансов, но Лаврентий Павлович необыкновенно умён, расчётлив и ещё ни разу за все годы работы не дал ни малейшего повода усомниться в своей безграничной преданности вождю и своими действиями или бездействием не вызвал даже самого малейшего его неудовольствия или подозрения. Берия прекрасно понимает негласные правила игры на самом верху власти и отлично знает свои границы, которые нельзя переступать.

Вечером девятого мая тайные эмиссары вождя, действующие через проверенные конспиративные каналы, доложили товарищу Сталину результаты первых осторожных переговоров, проведённых ими с американской и британской сторонами. Ответ был вполне ожидаемым вождём, предвидевшим такое развитие: однозначное, безоговорочное «да», и желательно реализовать всё это как можно побыстрее, не теряя драгоценного времени. Выяснилось поразительное обстоятельство: один из сыновей настоящих, теневых хозяев Соединённых Штатов, молодой человек из влиятельнейшего клана, уже дважды в отчаянии пытался покончить жизнь самоубийством, наложить на себя руки. Молодой человек находился в состоянии глубочайшей депрессии, утратил всякую волю к жизни, и его могущественная семья готова буквально на всё, лишь бы вернуть ему желание жить, надежду на будущее. Он воевал в Северной Африке, причём вполне добровольно, и во время февральской отчаянной попытки немецкого фельдмаршала Роммеля контратаковать превосходящие силы американских войск был очень тяжело ранен.

Молодой человек, конечно же, не был каким-нибудь рядовым танкистом или, паче того, простым пехотинцем, который идёт в атаку под пулемётным огнём. Такие люди с их происхождением и связями не идут в окопы, их всеми способами берегут от реальной опасности, находят для них тёплые и безопасные места. Он даже фактически не являлся кадровым военным в обычном понимании и носил офицерскую форму больше из какого-то личного форса. В действительности этот мажор, говоря в терминах 21 века, занимался серьёзными коммерческими делами в штабе американского генерала Эйзенхауэра, решая сложнейшие вопросы снабжения и военной логистики, где крутятся огромные деньги и можно делать состояния.

Но война есть война, она не щадит никого, и штабная машина, в которой он ехал, просто нелепо подорвалась на случайной противотанковой мине, когда группа прикомандированных к штабу «военных бизнесменов» покидала ставший вдруг опасным район.

Ранения различной степени тяжести получили практически все находившиеся в злополучном автомобиле люди, но самое тяжёлое и калечащее досталось именно этому молодому человеку из влиятельного семейства. Он в конечном итоге, несмотря на все усилия военных хирургов, потерял обе стопы, остался глубоким инвалидом. Военные врачи, среди которых были лучшие специалисты, сделали абсолютно всё возможное и невозможное, но медицина оказалась бессильна против таких страшных разрушительных повреждений.

Его близкий университетский друг, с которым они вместе беззаботно учились в Массачусетском университете, оказался в числе тех немногих американцев, которым посчастливилось ознакомиться с удивительным русским безногим асом, прославленным капитаном Сорокиным, и его поразительными протезами. Он сразу же, при первой же возможности, не теряя времени, подробно рассказал об увиденном чуде техники своему несчастному, впавшему в отчаяние товарищу, потерявшему веру в будущее. А самое главное, немедленно сообщил об этом его всемогущим родителям, которые тут же получили от сына жёсткий, не допускающий возражений ультиматум:

«Делайте абсолютно что хотите, используйте все ваши связи и возможности, платите любые деньги, которые вам и так девать не куда, но я должен получить точно такие же протезы, и как можно быстрее, иначе я закончу с этой бессмысленной жизнью раз и навсегда, и на этот раз вы меня не остановите».

У него под рукой постоянно два пистолета и не очень умная попытка отнять их закончилась пулей с мягком месте для пытавшегося это сделать.

Товарищ Сталин, получив первые обнадёживающие сведения, тут же, не откладывая, вызвал к себе для срочного первого отчёта по этому перспективному делу член ГКО товарищ Берия. Тот обстоятельно доложил примерно то же самое, что уже знал вождь, но привёл дополнительные важные детали о ходе секретных переговоров, назвал конкретные фамилии и цифры. Следом в кабинет был вызван его заместитель по ГКО и наркоминдел товарищ Молотов, у которого через официальные дипломатические каналы тоже уже наметились какие-то вполне определённые положительные результаты, появились обнадёживающие сигналы.

Ситуация в результате всех этих разведывательных и дипломатических усилий складывалась предельно простой и ясной, которую лучше всего характеризовала древняя мудрая русская пословица: куй железо, пока горячо. И Сталин распорядился решительно форсировать развитие событий, действовать быстро и напористо, не теряя ни одного драгоценного дня, ни одного часа.

Товарищ Маленков к этому моменту уже полностью провёл всю необходимую сложную подготовительную работу для успешного выполнения своего ответственного поручения. Прошли дополнительные обстоятельные консультации с ведущими советскими медиками и специалистами по протезированию, которые единодушно подтвердили уникальность представленной конструкции и её безусловное превосходство над всеми существующими в мире аналогами.

Были идеально, до мельчайших деталей отработаны все юридические и правовые тонкости этого непростого международного дела, причём не только по советскому законодательству, но и с обязательным учётом специфики англосаксонского права, существенно отличающегося от континентального и конечно от советского. Оставалась только последняя, но очень важная заключительная часть: оформление всех необходимых документов непосредственно с самими авторами революционного изобретения.

И поэтому товарищ Маленков сразу же после подробного отчёта Берии и Молотова получил от Сталина чёткий приказ: к двадцати четырём часам десятого мая сорок третьего года положить на рабочий стол председателя Государственного Комитета Обороны все необходимые юридические документы, должным образом подписанные авторами изобретения нового протеза.

В отдельном специальном документе обычным русским языком и их собственными руками, без помощи секретарей, должно быть написано заявление, что они, поимённо каждый из них, как полноправные изобретатели нового революционного протеза, категорически против передачи его образцов и тем паче производственных технологий за пределы территории СССР до окончательного оформления всех необходимых патентов на него в Советском Союзе и в любой другой заинтересованной стране, в том числе в Соединённых Штатах и Великобритании.

Личные подписи товарищей Хабарова, Канца и Маркина должны быть в обязательном порядке заверены тремя хорошо известными московскими нотариусами, через контору которых традиционно проходят абсолютно все юридические дела, так или иначе связанные с иностранцами и международными отношениями. Затем опытные работники Комитета по изобретениям при Совете народных комиссаров СССР должны оформить полноценный государственный патент на это уникальное изобретение.

Сейчас советские изобретатели по действующему законодательству получали так называемые авторские свидетельства, которые юридически закрепляли за ними почётный моральный приоритет в этом конкретном деле, признание их заслуг. Фактическим собственником любого изобретения автоматически становилось государство, которое им свободно распоряжалось по своему усмотрению, абсолютно не ставя в известность автора о практическом использовании его разработки. В особых ситуациях изобретение немедленно получало высокий гриф секретности по соображениям государственной безопасности. В таких случаях сразу же шли в ход различные обязательные подписки о неразглашении государственных и военных секретов, строжайшие обязательства молчать до конца жизни.

Но авторов-изобретателей советское государство при этом материально не обижало, напротив. Для этого была целенаправленно создана хорошо развитая система разнообразных льгот, стимулов и существенных поощрений: значительные денежные премии, различные почётные государственные награды и знаки отличия, служебные повышения по партийной или административной линии, усиленные продовольственные пайки по высшим категориям, прикрепление к закрытым спецраспределителям с дефицитными товарами, первоочередное обеспечение качественным жильём в хороших районах и многое, многое другое. Система в целом работала эффективно и действительно мотивировала талантливых людей изобретать, совершенствовать технику, двигать прогресс вперёд.

Но сейчас создавшаяся уникальная ситуация категорически требовала принципиально иного, нестандартного юридического решения, выходящего за рамки привычной практики. Берия положил на массивный рабочий стол товарища Сталина ещё и тщательно составленный список примерно на полтора десятка фамилий видных представителей американского и британского истеблишмента, которые тоже остро нуждаются в таких протезах для себя или своих близких. Многие фамилии в списке были очень известные, влиятельные, на слуху.

Результаты предварительных осторожных контактов с ними или их доверенными лицами абсолютно однозначны и обнадёживают: подавляющее большинство из этих могущественных людей наверняка не забудет существенное добро, сделанное им русскими в трудный час. Это люди старой школы, которые умеют помнить оказанные услуги и способны быть по-настоящему благодарными, особенно когда это политически и коммерчески выгодно. Но они четко заявили, что всё юридическое оформление этого сложного международного дела должно обязательно идти строго по нормам англосаксонского права, к которому привыкли. Поэтому на уникальное изобретение товарищей Хабарова, Канца и Маркина совершенно необходимо оформлять полноценные международные патенты, полностью аналогичные американским и английским образцам, признаваемые во всём мире.

Заканчивая внимательное чтение всех тщательно подготовленных и представленных ему материалов по этому перспективному делу, Сталин мысленно отметил про себя, что Вячеслав Михайлович Молотов в данной ситуации проявил поистине завидную политическую мудрость и дальновидность, практически сразу же заявив о настоятельной желательности именно таких нестандартных юридических действий. Он, в отличие от многих других руководителей, действительно глубоко понимает западную правовую систему и прекрасно знает из своего личного опыта, как эффективно работать с прагматичными капиталистами на их поле.

Мыслей о каком-либо злонамеренном саботаже при выполнении столь важного личного поручения товарища Сталина у Георгия Максимилиановича Маленкова, естественно, не было и быть не могло. Но его, человека амбициозного и небезразличного к карьере, как-то неприятно задело осознание того факта, что все лавры и политические дивиденды в таком, как неожиданно оказалось, относительно простом, но чрезвычайно полезном в служебном и карьерном отношении деле, в конечном счёте достанутся более удачливым Берии и Молотову.

Обидно было чётко осознавать, что именно он, Маленков, выполнял всю черновую, неблагодарную подготовительную работу, а окончательный политический результат и признание припишут совсем другим людям, стоящим и так выше него в советской в иерархии. Вернувшись поздно вечером к себе в рабочий кабинет, он сразу же отдал чёткие распоряжения о срочнейшей доставке всех изобретателей специальными самолётами в Москву пред свои светлые очи для решения формальностей. А сам решил было воспользоваться неожиданно выпавшей редкой возможностью немного отдохнуть, выспаться хотя бы в течение ещё оставшейся короткой ночи.

Но, проворочавшись без толку почти целых два мучительных часа совершенно без сна во внезапно ставшей жёсткой и неудобной казённой постели, Маленков наконец решительно встал, умылся холодной водой и начал снова работать с бумагами. Сон категорически не шёл, тревожные мысли непрерывно крутились в усталой голове, не давая долгожданного покоя и отдыха. Он раздражённо приказал дежурному секретарю немедленно принести ему крепкий чёрный кофе с калорийными бутербродами и какой-то новый стимулирующий препарат, недавно рекомендованный кремлёвскими медиками для поддержания работоспособности в экстремальных условиях.

Сейчас, в тяжёлое военное время, только эти сильнодействующие медицинские средства дают реальную возможность каким-то образом выдерживать совершенно бешеные, нечеловеческие темпы работы и иногда вынужденные многосуточные бдения практически полностью без нормального сна и отдыха. Весь без исключения руководящий состав страны, особенно высшее политическое и военное руководство, а тот же Генштаб поголовно, фактически живёт на этих препаратах, иначе организм просто физически не выдержит такой нагрузки.

Своевременный приём этих лекарств в сочетании с несколькими чашками очень хорошего крепкого кофе довольно быстро и значительно улучшили Маленкову общее настроение и самочувствие. Как волшебной рукой сняло накопившуюся усталость, заметно прояснилась затуманенная голова, появилась энергия. Маленков решительно приказал секретарю принести ему абсолютно всё, что поступило на его имя за время неудавшейся попытки отдыха и сна. В том числе обязательно и подробный отчёт о том, специальных самолетах из Сталинграда и Горького уже благополучно вылетевших в Москву.

Он посмотрел на большие настенные часы в кабинете и тихо, удовлетворённо буркнул себе под нос:

— Отлично, прекрасно. Через три, максимум три с половиной часа они все будут здесь, в моём кабинете, и мы тогда хорошенько посмотрим, что конкретно из этих товарищей изобретателей можно будет выжать для пользы дела.

Глава 3

Полёт протекал в целом спокойно и нормально, без каких-либо происшествий. Мне было чрезвычайно интересно с любопытством наблюдать за постоянно меняющимися картинами на земле, открывающимися в иллюминаторе. Самолёт уверенно летел на приличной высоте, наверное, порядка двух-трёх километров. Погода в целом была вполне неплохая, майская, и хотя облаков в небе было достаточно много, они шли отдельными большими массивами. Но часто между ними попадались широкие светлые разрывы и просветы. В эти не редкие удачные моменты с высоты птичьего полёта достаточно хорошо и отчётливо были видны внизу какие-то средние города и совсем мелкие населённые пункты, извилистые реки, тёмные массивы лесов и светлые прямоугольники распаханных полей. Весенняя пробудившаяся земля, возрождается к новой жизни после долгой суровой зимы.

Каких-либо явных, бросающихся в глаза признаков идущей кровопролитной войны с высоты совершенно видно не было. А вот что мирная жизнь там, далеко внизу, продолжает бурлить и активно кипеть, несмотря на все тяготы военного времени, было заметно сразу и отчётливо. Повсеместно дымыли многочисленные заводские и фабричные трубы, выбрасывая в весеннее небо длинные серые клубы дыма от непрерывно работающих котельных, различных печей и паровых котлов. Несколько раз за время полёта я разглядел внизу длинные товарные железнодорожные составы, которые упорно тянут на запад трудяги-паровозы, везут наверняка военные грузы к линии фронта. Один раз мне попался в поле зрения достаточно короткий пассажирский поезд, неспешно двигающийся в противоположную сторону, на восток. Если очень постараться и присмотреться, иногда даже можно разглядеть какое-то слабое движение на полях, возможно техника или люди, которые сверху производят совершенно потрясающее, незабываемое впечатление своей необычной перспективой. Строгая геометрия обработанных полей, узкие ленты просёлочных дорог, компактные и не очень деревни, всё это складывается в удивительную, почти сказочную картину мирной жизни.

Если теоретически лететь строго по прямой, кратчайшим путём, то полёт на Ли-2 до Москвы по расчётам должен занимать примерно часа три, не больше. Но мы совершенно определённо летим не напрямик, делаем существенный крюк. Скорее всего, прямой маршрут пока ещё достаточно опасен с военной точки зрения. Немецкие истребители свободные охотники вполне реально могут его контролировать и перехватить одиночный транспортный самолёт. Поэтому мы совершенно определённо летим значительно восточнее обычного маршрута, сознательно делаем большой крюк исключительно ради безопасности пассажиров. А вот конкретно по какому именно маршруту, я так до конца и не понял, к своему искреннему стыду. Великая русская река Волга почему-то в моём ограниченном поле зрения так ни разу и не оказалась, хотя теоретически должна была бы попасться.

Сейчас, находясь в полёте на гражданском самолёте, я практически чуть ли не полностью заслуженный строитель России 21 века. У оригинального Георгия Хабарова допопаданского образца вообще не было абсолютно никакого личного опыта полётов на самолётах любого типа, поэтому у меня есть только опыт и воспоминания из далёкого будущего. И то самолёты там были принципиально совсем другие, несравнимые с этим.

Привычной для современных лайнеров того времени герметизации пассажирского салона здесь, конечно, нет и в помине. Иногда даже отчётливо кажется, что свободно гуляет холодный ветер, беспрепятственно продувает многочисленные щели в обшивке. Соответственно нет и той комфортной тишины, к которой привыкли пассажиры современных лайнеров будущего. Тяжело работающие поршневые двигатели очень хорошо слышно постоянно, их монотонный гул непрерывно присутствует в тесном салоне, назойливая вибрация ощутимо передаётся по всему тонкому металлическому корпусу машины. Несколько раз за время полёта мы неожиданно попадали в так называемые воздушные ямы, резкие перепады давления. Самолёт внезапно резко проваливался вниз, теряя высоту, а потом так же внезапно резко шёл обратно вверх, восстанавливая положение. Ощущения при этом, честно скажу, отнюдь не самые приятные для неподготовленного человека. Желудок куда-то уходит вниз, сердце тревожно замирает, появляется лёгкая тошнота. Но в целом переносится значительно лучше, чем я ожидал. Нет, кстати, абсолютно никаких привычных ремней безопасности и соответственно зажигающихся предупреждающих надписей над головой. Просто сиди спокойно на своём месте и крепко держись обеими руками за подлокотники кресла, когда самолёт сильно тряхнёт при попадании в турбулентность.

Примерно через час монотонного полёта комиссар Воронин, который до этого момента летел совершенно молча, сосредоточенно и внимательно что-то читая в толстой папке с документами, любезно поданной ему расторопным адъютантом, наконец отложил в сторону свои. Он устало потёр покрасневшие глаза и переносицу, на мгновение прикрыл веки, давая отдых зрению, а потом неожиданно вдруг очень по-доброму, почти отечески улыбнулся, обратившись непосредственно ко мне:

— Вы, Георгий Васильевич, сегодня утром наверняка даже нормально чаю горячего не попили перед срочным вылетом, не говоря уже о завтраке. Поэтому я настоятельно предлагаю хорошенько позавтракать сейчас. Полёт предстоит ещё довольно долгий, а работать и думать на совершенно голодный желудок очень тяжело и вредно для здоровья.

Услышав негромкие слова комиссара, явно прозвучавшие как команда, дремавшие до этого момента на задних сиденьях гражданские товарищи в штатском, быстро и слаженно поднялись, встрепенувшись, как по команде. Буквально ниоткуда, словно по волшебству, мгновенно появились несколько больших стандартных армейских двенадцатилитровых термосов, хранящих тепло. В них оказалась вполне съедобная горячая гречневая каша, щедро сдобренная качественной американской тушёной говядиной из ленд-лизовских поставок, и крепко заваренный приятно сладкий чай. Кроме этого обнаружился хорошего качества душистый ржаной хлеб, испечённый совсем недавно, и рассыпчатое сладкое печенье. Так что импровизированный завтрак в воздухе получился вполне ничего, по суровым военным временам даже просто отличный и сытный.

Расторопные гражданские товарищи быстро и споро всё убрали после трапезы, работали слаженно и явно привычно, и тут же снова безмятежно погрузились в глубокий сон, удобно устроившись на своих прежних местах. Бдительный адъютант комиссара, у которого, похоже, сна не было ни в одном глазу даже ночью, аккуратно пристроился в свободном кресле непосредственно сзади меня, чтобы при необходимости быть рядом. А сам комиссар Воронин пересел поближе, заняв свободное кресло рядом со мной, располагаясь к доверительной беседе.

— Вы, Георгий Васильевич, если мне не изменяет память, родом из Белоруссии, если я не ошибаюсь? — спросил он достаточно тихо, доверительно, откинувшись на потёртую спинку кресла и внимательно глядя мне в глаза.

Мне стало интересно, как вообще такой человек, досконально знающий своё дело, может серьёзно ошибаться в подобных базовых вещах. Наверняка моё подробное личное дело он изучил не один раз, а многократно, до мельчайших деталей. Такие опытные люди знают о тех, с кем имеют дело по службе, абсолютно всё до самых мельчайших, казалось бы, незначительных подробностей биографии.

— Наверное, так оно и есть, — неопределённо пожал я плечами, стараясь не показывать излишних эмоций. — Так, по крайней мере, официально написано в моих документах и справках. Но у меня, к сожалению, нет абсолютно никаких ранних детских воспоминаний о том периоде жизни. Все мои осознанные воспоминания начинаются только с детдома в Минске, примерно лет в шесть-семь от роду, да и то достаточно отрывочные, сумбурные, не складывающиеся в цельную картину. По-настоящему чётко и ясно всё помню только с того момента, когда уже пошёл в школу учиться.

Это, конечно же, не было правдой, сознательной ложью. После загадочного попаданства мне совершенно не составляет никакого труда свободно вытащить из глубин памяти самые ранние детские воспоминания совсем юного маленького Гоши. Именно так ласково называли меня мои настоящие родители, трагически погибшие при исполнении долга на далёкой пограничной заставе. И я сейчас совершенно отчётливо и в деталях помню, как именно они выглядели в последние дни жизни, легко и ясно представляю во всех подробностях ту саму заставу, её расположение, и, скорее всего, даже без особого труда смогу достаточно уверенно сориентироваться на незнакомой местности, если когда-нибудь волею судьбы окажусь в тех отдалённых краях.

Особенно хорошо и в мельчайших деталях помню тот страшный неравный бой, в котором героически погибли начальник пограничной заставы и его молодая верная жена, мои несчастные родители, оставившие сиротой маленького Гошу. Отчётливо помню пулеметные очереди, разрывы гранат, крики раненых, едкий дым, леденящий детский страх, себя, спрятанного в темноте погреба.

— А фотографии ваших родителей вы когда-нибудь видели хотя бы раз? — продолжал неспешно и методично расспросы опытный комиссар.

— Нет, не видел ни разу, — честно покачал я головой, не скрывая правды.

Фотографии родителей я действительно не видел никогда в жизни. Как они выглядели накануне своей трагической гибели, в памяти было достаточно чётко, живые образы сохранились. А вот их реальных фотографических изображений в руках ни разу не попадалось, да и неоткуда им было взяться. В суровом детдоме таких личных вещей воспитанников просто не хранили по определению, это было не принято.

Комиссар Воронин достал из своего потёртого кожаного портфеля, тут же услужливо поданного всегда готовым адъютантом, какую-то старую папку. Раскрыл её очень осторожно и бережно, словно там находится что-то чрезвычайно ценное и хрупкое, и молча протянул мне уже заметно пожелтевшую от времени и многочисленных прикосновений фотографию приличного размера.

На ней запечатлена счастливая и искренне радостная совсем молоденькая девушка, празднично и нарядно одетая, с живой свежей розой, заботливо вплетённой в красиво уложенные тёмные волосы. Она спокойно сидит на простом деревянном стуле, а за её спиной стоит статный подтянутый молодой красный командир в новенькой форме, который явно с большим трудом сдерживает счастливую широкую улыбку, готовую вот-вот озарить лицо. Молодые лица буквально светятся неподдельным счастьем, юностью, искренней верой в светлое будущее, любовью друг к другу.

— В этот торжественный день ваши родители официально стали мужем и женой, — очень тихо, с каким-то особым уважением произнёс комиссар.

Я осторожно перевернул хрупкую фотографию и вслух, немного волнуясь, прочитал выведенное чёткими чернилами на обороте:

— Город Владивосток, двадцать первое июня тысяча девятьсот двадцать второго года.

— На самом деле вы родились именно там, на Дальнем Востоке, — спокойно продолжил свой рассказ Воронин. — У нас в архивах есть все необходимые официальные документы, убедительно подтверждающие именно это. Если вы того пожелаете и сочтёте нужным, то все официальные данные о точном месте вашего рождения в документах можно легко исправить на соответствующие действительности. Это совершенно не составит никакого труда для соответствующих органов.

— А зачем мне это нужно, — искренне недоумевая, пожал я плечами. — Мне уже неоднократно приходилось писать подробную автобиографию. И я всегда просто максимально честно указываю реальные обстоятельства своего попадания в детский дом, не скрывая ничего. Конкретное место официального рождения в документах не так уж и важно в моём положении.

— Дело, конечно, исключительно ваше личное, — легко согласился Воронин, не настаивая. — Но вы обязательно должны знать правду о своём происхождении. И что существует настоящая фотография ваших родителей в день свадьбы, и официальные документы о вашем точном реальном месте рождения. Если что-то понадобится или возникнут вопросы, всегда можете обращаться по этому поводу.

После этого серьёзного разговора комиссар тоже решил немного подремать, отдохнуть, удобно устроился на своём месте, закрыл глаза. И дальше практически до самой Москвы, до начала снижения, мы летели в полном молчании, каждый думая о своём. Я задумчиво смотрел в небольшой иллюминатор, невольно думал о своих настоящих родителях, которых толком не помнил, о той совсем другой жизни, которая теоретически могла бы быть, если бы не трагедия на заставе.

Самолёт уже больше часа монотонно летел в сплошной серой облачности, однообразной и скучной. Но когда наконец началось ощутимое снижение перед посадкой, машина неожиданно резко вынырнула из плотной пелены облаков. И я неожиданно увидел, что мы уже подлетаем к самой Москве, столице Советского Союза.

Это была совсем не та величественная столица нашей великой Родины, какую многократно приходилось видеть Сергею Михайловичу в его предыдущей, прошлой жизни в далёком будущем. Я без труда узнал характерные привычные очертания извилистой Москвы-реки, её плавные изгибы и крутые повороты, хорошо запомнившиеся по картам. Но искренне поразился тому, какая же Москва сейчас, в сорок третьем, удивительно маленькая, компактная, по сравнению с огромным мегаполисом будущего. Нет и в помине тех гигантских бесконечных массивов современной застройки, высоток, уходящих в небо, которые обязательно будут возведены потом, через десятилетия. Явные приметы идущей войны здесь, в столице, видны предельно чётко и отчётливо даже с высоты: многочисленные аэростаты воздушного заграждения неподвижно висят в весеннем небе серебристыми каплями на стальных тросах, готовые зенитные батареи заметны на боевых позициях, в полной боевой готовности к немедленному отражению налёта.

Уже при заходе на посадку, когда самолёт снизился ещё больше, я невольно обратил пристальное внимание на то, как поразительно мало людей и автомашин на широких улицах столицы, и как чётко различимы бдительные наблюдатели с тяжёлыми биноклями, неотрывно обозревающие небо, высматривающие врага. Кремль с его знаменитыми стенами и башнями мне отыскать не составило абсолютно никакого труда, его силуэт узнаваем и неповторим. Но как-то неприятно резануло по сердцу полное отсутствие на его величественных башнях таких привычных ярко горящих рубиновых звёзд. Их тщательно закрасили тёмной краской, надёжно замаскировали на всё время войны, чтобы не служить ориентиром вражеским лётчикам.

Приземлились мы благополучно на Центральный московский аэродром имени прославленного М.В. Фрунзе, который все по-простому называют просто Ходынкой по названию местности. Прокатившись с постепенным замедлением по идеально ровной, вылизанной до блеска, по крайней мере мне так показалось, широкой бетонной полосе, наш самолёт наконец остановился. Двигатели ещё некоторое время продолжали работать, их характерный рёв постепенно стихал, затухал. Не прошло и минуты, как к плотно закрытой двери уже пробежал проворный бортмеханик в комбинезоне, готовый открывать выход.

— Выходите первым, товарищ Хабаров, вас здесь уже ждут, — деловито сказал комиссар, глядя как ловко бортмеханик открывает тяжёлую дверь, впуская внутрь салона свежий весенний воздух.

Я молча встал с кресла и решительно пошёл к распахнутой двери, ведущей на московскую землю, на ходу машинально успев мельком посмотреть на свои наручные часы. Полёт от Сталинграда продлился ровно четыре часа и двенадцать минут. Москва встречала прохладным, но по-весеннему свежим майским утром, обещающим перемены.