Парторг 2

Глава 1

Государственный комитет обороны СССР был чрезвычайным высшим государственным органом управления, обладавшим всей полнотой власти в стране. Его создали в первые дни начавшейся войны. Председателем был Иосиф Виссарионович Сталин. А Георгий Максимилианович Маленков входил в число его первых пяти членов.

В начале сорок третьего года именно Маленков реально начинал курировать все вопросы, связанные с восстановлением Сталинграда. Это была огромная работа, требовавшая постоянного внимания и быстрых решений. Поэтому прибывший в Москву Чуянов должен был отчитаться сначала именно ему, а уже потом перед всем ГКО.

Абсолютно все органы управления Советского Союза давно работали по графику Сталина. Вождь был «совой» и всегда работал по ночам. Это знали все, кто имел дело с высшим руководством. С началом войны его распорядок дня стал ещё более напряжённым. Он сосредоточил на себе пять должностей. «Рабочий день» постепенно превратился в «рабочие вечер и ночь».

Вождь отдыхал не больше шести-семи часов. Если не возникали важные государственные дела, то поднимался часов в десять-одиннадцать. К полудню начинал работать. И тогда начиналась обычная череда докладов, совещаний, решений. Сначала на Ближней даче в Кунцево, а ближе к вечеру в Кремле. Ночью, когда Москва засыпала, в кремлёвских кабинетах кипела работа.

Седьмого апреля сорок третьего года всё было как обычно. На фронтах установилось затишье. Только на Северном Кавказе продолжались активные боевые действия. Нацистская Германия и Советский Союз готовились к летней кампании 1943 года. Эта кампания должна была стать решающей. Обе стороны это понимали.

Пользуясь затишьем на фронтах, советское руководство начало уделять больше времени проблемам восстановления. Страна лежала в развалинах на огромных территориях. Нужно было думать не только о победе, но и о том, что будет после неё. Поэтому почти на весь предстоящий день седьмого апреля у Маленкова были запланированы именно эти вопросы. Главным из них было возрождение Сталинграда и области.

Город стал символом. Его имя теперь знал весь мир. И восстанавливать его нужно было так, чтобы это стало примером для всей страны. Примером того, что Советский Союз способен не только воевать, но и строить.

Вечером, если не произойдёт чего-нибудь экстраординарного на фронтах, должно было состояться заседание ГКО. На нём рассмотрят текущие проблемы восстановления Сталинграда, а также рабочие планы по выполнению принятого четвёртого апреля Постановления ГКО. Это постановление уже запустило работу, но оставалось множество деталей, требовавших решения.

Поэтому рабочий день Маленкова начался необычайно рано, в семь часов утра, после очень короткого ночного отдыха. Для него это было исключением. Обычно он, как и другие члены высшего руководства, начинал работать ближе к полудню. Но сегодня было слишком много дел.

Чуянову неожиданно для него предложили отдохнуть до четырнадцати часов дня. Ему сказали передать товарищу Маленкову для ознакомления все подготовленные для доклада материалы, а с самому идти в гостиницу и выспаться. Он был измотан дорогой и напряжением последних дней.

Быстро просмотрев материалы, Маленков понял важную вещь: здесь рассматривать особо нечего, надо просто утверждать. Сталинградские товарищи очень хорошо поработали, ысе их предложения можно и нужно принимать к исполнению практически без обсуждения.

Кроме одного, но, наверное, самого важного от решения которого зависит выполнение всех остальных. И этот вопрос назывался жилищным.

Маленков откинулся в кресле, задумчиво глядя в окно. За окном была ранняя московская весна. Солнце пригревало уже по-настоящему. Скоро начнётся распутица, а там и лето. Время строить.

Масштабы задачи, стоящей в Сталинграде, были колоссальными. Даже после Гражданской войны нигде не стояло таких. Надо в кратчайшие сроки возродить город который до войны был в десятке крупнейших городов страны. И был четвёртым по промышленной мощи.

Особенно значим был его вклад в оборону в 1941 году. Тогда большинство танков Т-34 выпускалось в Сталинграде и Харькове. Эти машины спасли страну, они остановили немецкий блицкриг. Без них всё могло закончиться совсем иначе.

Сейчас, конечно, в советском танкостроении, так же как и в чёрной металлургии, правили бал уральские заводы. Туда эвакуировали оборудование, там развернули производство, там ковали победу. Но скорейшее возрождение промышленности города на Волге стране нужно было как воздух.

Маленков отлично понимал, что главная составляющая успешности выполнения этой задачи люди. Для которых надо банально сначала предоставить крышу над головой. Без жилья люди никуда не поедут. А без людей не будет ни заводов, ни города.

У него на столе лежало несколько предложений как быстрее и лучше восстановить город. Они по сути сводились всего к двум вариантам. Первое, как можно быстрее развернуть масштабное строительство деревянных бараков. И второе, кирпичное строительство.

Оба варианта подразумевали расчистку городских развалин и скорейший снос разрушенного. Процент зданий и сооружений, восстановление которых имело какой-то смысл, был очень незначительным, меньше десяти процентов. Всё остальное нужно было сносить, поэтому третий вариант, восстановление старого, был самым неразумным и затратным.

А вот сталинградские товарищи предложили четвёртый вариант, крупнопанельное домостроение. Маленков перелистал страницы проекта, внимательно вчитываясь в цифры и схемы.

Эта идея для Маленкова не была диковинкой. Он с декабря сорок второго был членом Оперативного бюро ГКО и контролировал работу профильного наркомата. И знал, что на Урале остро встал вопрос об ускоренном строительстве постоянного, капитального жилья для энергетиков.

Свердловский трест «Главуралэнергострой» по этому поводу провёл экстренное заседание, нужно было срочно решить вопрос о скоростном строительстве жилья. Главный инженер группы подготовки производства Алексей Тимофеевич Смирнов предложил в качестве материала железобетонные панели. Его предложение утвердили и проект приказа руководство треста направило в Москву.

Ключевой фразой было: «Организовать завод для изготовления строительных конструкций и деталей». Производство было предложено развернуть в городе Берёзовском, фактическом пригороде Свердловска. Это совершенно логично, рядом энергетические объекты, рядом люди, которым нужно жильё.

По установившейся практике, когда «вносился вопрос» или «появлялось мнение» у кого-нибудь из членов ГКО, а также у других представителей высшей советской номенклатуры, проблему обсуждали сначала в узком кругу. Затем Сталин или кто-то из его соратников подключали к решению вопроса специалистов. «Проработка» вопроса порой затягивалась на недели и даже месяцы. Это была обычная бюрократическая практика.

Но этот вопрос был столь важным, что требовалось как можно скорее принять какое-нибудь решение. Жильё нужно было строить уже сейчас. Люди жили в лучшем случае в землянках и в подвалах разрушенных домов. Это было нетерпимо. Поэтому Маленков тут же подключил НИИ строительной техники Академии архитектуры СССР.

Учёные мужи дали справку. О работе, проведённой в 1940 году коллективом института, о немецких разработках. В частности, о работе в СССР приглашённых из Германии строителей под руководством Эрнста Мая, которые работали в стране до 1933 года. С этой затеи кстати ничего путного не получилось из-за банальной нехватки бетона. Тогда просто не было достаточного производства цемента.

Маленков отлично знал построенный в Москве перед самой войной «Ажурный дом». Который, правда, воплотил идею не крупнопанельного, а крупноблочного домостроения. Разница была существенная, но принцип схожий. Дом стоял, люди в нём жили. Значит, технология работала.

Он был согласен с единодушным мнением, высказанным всеми привлечёнными им специалистами. Решением стоящей перед страной глобальной проблемы быстрого обеспечения населения доступным и относительно недорогим жильём является панельное домостроение.

Маленков уже подготовил справку для ближайшего заседания ГКО. Со своей рекомендацией о возобновлении масштабных проектных работ в этой сфере. Окончание войны не за горами и надо уже думать о будущем, о том, как будут жить люди в мирное время.

Но неожиданно на его столе оказался проект сталинградцев, привезённый Чуяновым. Маленков быстро просмотрел его, и понял, что это тщательно и детально разработанный проект крупнопанельного домостроения. Который можно прямо завтра начинать осуществлять, не через месяцы проработок, а сейчас.

Одним из главных его достоинств являлось то, что сталинградские товарищи полностью рассчитывают обходиться своими силами. За исключением одного момента, при масштабном производстве им потребуются достаточно крупные централизованные поставки цемента.

Но даже в этом вопросе они предлагают реальнейший выход: строительство нового цементного завода, опять же своими силами, в рабочем поселке Михайловка Сталинградской области. Там, по их мнению, в сорок первом году, ещё перед войной, было открыто очень крупное месторождение мела и глины. Это сырьё для производства цемента.

Маленков сразу же вспомнил вчерашний разговор с Лаврентием Павловичем, который проинформировал его, что фигурант известного им «протезного» дела уже в Сталинграде. Разрабатывает что-то связанное со строительством, и что из Вольска поступил запрос на срочную передачу в Сталинград проектной документации на новый цементный завод.

Тогда он не придал этому большого значения. Берия часто делился такими мелочами, просто чтобы держать коллег в курсе. Но теперь всё складывалось в единую картину.

И вот теперь перед ним на рабочем столе лежат несколько папок, разработанного проекта крупнопанельного домостроения, на которых написано, что автором является инструктор Сталинградского горкома ВКП(б) Хабаров Георгий Васильевич. Тот самый молодой человек, который изобрёл новую конструкцию протеза.

Маленков сразу отправил телефонограмму в Горький с требованием срочного отчёта о ходе экспериментального производства протезов новой конструкции. Хотелось понять, насколько серьёзно работает этот Хабаров. Одно дело предложить идею, другое, довести её до реального производства.

Потом он тут же вызвал секретаря. Умудрённый опытом помощник Маленкова по голосу шефа понял, что дело очень срочное, он чуть ли не бегом направился в его кабинет.

— Слушаю, Георгий Максимилианович.

Маленков поморщился. Он, как и большинство руководящих работников центрального аппарата, предпочитал обращение «товарищ такой-то». Естественно, по примеру Сталина. Но этот секретарь отличался от других работников его аппарата потрясающей работоспособностью и преданностью. Поэтому Маленков прощал ему эту маленькую слабость называть иногда его по имени-отчеству, как старого знакомого.

— Срочно вызовите ко мне Веснина.

Секретарь кивнул и вышел, не задавая лишних вопросов. Такие распоряжения нужно было выполнять немедленно.

Виктор Александрович Веснин, президент Академии архитектуры СССР и фактический руководитель НИИ строительной техники, вместе со своими ведомствами и учреждениями эвакуировался осенью сорок первого в Куйбышев. Оттуда он был специально вызван Маленковым с группой своих учёных сотрудников для проведения экспертизы предложения свердловских товарищей, и доклада о немецких и своих довоенных разработках.

До отчёта на ГКО о проделанной им работе Маленков распорядился архитекторам находиться в Москве. Они, кстати, тут же этим воспользовались. Попросили разрешения начать возвращаться в столицу на постоянной основе. Эвакуация надоела всем.

Маленков им не сказал ни «да», ни «нет». Но лично склонялся к мнению, что пора. Ход войны поворачивался в закономерную, по его мнению, сторону. Фронт начал откатываться на запад, временная затишье — это передышка перед бурей, которую скоро Красная Армия обрушит на хваленый вермахт и окончательно сломает хребет нацистской гадине. Скоро Москва снова станет полноценной столицей, а не прифронтовым городом. И вот теперь как отлично, что эти учёные мужи сидят под рукой.

Виктор Александрович Веснин был средним из трёх знаменитых братьев. Старший, Леонид, умер в тридцать третьем. Младший, Александр, практической архитектурой не занимается уже лет десять, ушёл в теорию и преподавание. А Виктор Александрович по-прежнему на коне, весь в делах и очень энергичный, несмотря на возраст.

Ожидая Веснина, Маленков ещё и ещё раз внимательно прочитал проект молодого инструктора Сталинградского горкома. Он достал из стола справку о нём, подготовленную три недели назад Берией и внимательно её изучил. Лаврентий Павлович умел собирать информацию, его справки всегда были полными и точными.

— И правда новый Ломоносов, — буркнул он себе под нос, прочитав, что Хабарову девятнадцать лет. — Это будет покруче протеза новой конструкции.

Девятнадцать лет и уже два серьёзных проекта. Причём оба доведены до стадии практической реализации. Таких людей нужно было поддерживать, из таких вырастали нужные стране настоящие кадры.

По большому счёту никакая экспертиза хабаровскому проекту не требовалась. Ему лично было ясно, что надо давать «добро» и на эксперимент с заводом, и разрешать строительство нового цементного в Сталинградской области. Но формальности нужно было соблюсти. На ГКО нужно прийти с экспертным заключением, а не просто со своим мнением.

Маленков поднял трубку и коротко бросил:

— Гинзбурга, срочно.

Несмотря на то, что известных Гинзбургов в стране несколько, он не сомневался в том, что секретарь соединит его именно с тем, кто ему нужен. С руководителем Наркомстроя Семёном Захаровичем Гинзбургом.

Его вопрос был немного не по адресу. Производство цемента находилось в ведении другого ведомства, наркомата промышленности строительных материалов СССР. Но сейчас Гинзбург временно возглавлял и этот наркомат, по объективным причинам совмещая две должности в условиях военного времени. А если разрешать строительство двух новых заводов, цементного в Михайловке и экспериментального домостроительного в Сталинграде, то никак не обойтись без профильного наркома.

С Гинзбургом соединили очень быстро. Он, судя по голосу, тоже уже работал, что Маленкову было неудивительно. Его, скорее всего, вечером тоже вызовут на заседание ГКО, а к этому надо основательно подготовиться. Доклады на ГКО требовали тщательной проработки, и естественно, народный комиссар по строительству СССР сейчас был в Москве.

— Слушаю, товарищ Маленков.

Голос звучал бодро, но Маленков уловил нотки усталости. Все работали на износ. Это было время, когда никто не жалел себя.

— Семён Захарович, ты мне срочно нужен. Приезжай. И обязательно с данными по цементу в стране в целом. По производству, по запасам, по распределению. А также где по мнению профильных специалистов можно начинать строительство новых цементных заводов.

Цемент сейчас был одним из стратегических материалов. Его производство к сорок третьему году упало больше чем в пять раз. Большинство заводов остались на оккупированной территории, на Украине и в Новороссийске. Эвакуировать их не успели. Да и невозможно было эвакуировать цементные печи. И сейчас предложенное строительство нового завода было как нельзя кстати.

Маленков положил трубку, не дожидаясь ответа Гинзбурга. Он был уверен, что его распоряжение будет выполнено. Когда звонил член ГКО, вопросов не возникало. Все понимали, насколько это срочно и важно.

Почти тут же зашёл секретарь и доложил:

— Товарищ Маленков, телефонограмма из Горького.

«Не поймёшь его, когда товарищ Маленков, когда Георгий Максимилианович», — подумал Маленков, усмехнувшись. Взял протянутый ему бланк и быстро пробежал глазами по строчкам.

На вечер шестого апреля в Горьком сделано двадцать семь протезов. Двенадцать с использованием дюралюминия и пятнадцать стальных. Технологии можно считать отработанными. Проблема только в одном. Обеспечение сырьём, дюралюминием и сталью. Но это уже вопрос организации, а не самой конструкции.

Маленков кивнул сам себе. Значит, Хабаров умеет не только изобретать, но и доводить дело до конца. Это дорогого стоило. Идей много, а вот людей, способных их реализовать, всегда не хватало.

Кабинеты руководства Государственного комитета обороны СССР находились в Сенатском дворце Кремля, корпусе №1. Огромный сто пятидесятиметровый кабинет Сталина с пятью окнами находился на втором этаже в Особом секторе ЦК ВКП(б). Рядом были кабинеты Берии, Вознесенского, Кагановича, Маленкова и Микояна.

Ворошилов размещался на первом этаже, а Молотов на третьем. Но сейчас, в столь ранний для высшего советского руководства час, все эти кабинеты были ещё пустыми. На рабочих местах был только технический персонал и Маленков. Коридоры были тихими, только где-то вдалеке слышались шаги охраны.

Маленков встал из-за стола и подошёл к окну. Отсюда открывался вид на Кремлёвский сад. Деревья уже начинали зеленеть, весна вступала в свои права, скоро всё зацветёт, и, быть может, скоро закончится эта проклятая война.

Он думал о Сталинграде, о том, каким должен стать этот город. Символом не только войны, но и возрождения, символом того, что страна способна подняться из руин. Проект Хабарова давал такую возможность. Нужно было только принять правильное решение.

За спиной раздался звякнул телефон секретаря. Маленков подошел и поднял трубку.

— Товарищ Маленков. Академик Веснин.

— Зови, — коротко бросил он и опять отошел к окну.

Сзади открылась дверь кабинета и послышались шаги. Маленков обернулся. В дверях стоял Виктор Александрович Веснин. Высокий, седой, с умными внимательными глазами. Он слегка запыхался, видимо, торопился.

— Здравствуйте, Георгий Максимилианович. Вы меня вызывали?

— Здравствуйте, Виктор Александрович. Проходите, садитесь. У меня для вас интересная работа.

Глава 2

Академик Веснин быстро ознакомился с хабаровским проектом и сразу же оценил его масштаб и значимость. Уже после первых страниц он понял, что перед ним не просто инженерное предложение, а настоящий прорыв в области жилищного строительства. Вне всякого сомнения, можно начинать хоть завтра его осуществление в Сталинграде, а после незначительной доработки в любой точке Советского Союза.

Он отлично понимал, что этот неизвестный ему Хабаров Георгий Васильевич сделал то, что оказалось не по силам в 1940 году рабочей группе профильного института его Академии, и что этот проект оставляет далеко позади и свердловских товарищей, и его Академию в целом. Каждая страница проекта демонстрировала глубокое понимание не только технических аспектов панельного домостроения, но и экономической целесообразности предложенных решений. Расчёты были безупречны, чертежи выполнены с профессионализмом, которому позавидовали бы самые опытные специалисты.

Возможно в другие времена он даже попытался бы как-то пусть не зарубить этот проект, но мягко говоря, примазаться к нему. В конце концов, именно его Академия должна была стать флагманом в области жилищного строительства. Но только не сейчас. Идёт страшная война, а Маленков не дурак, и за подобную попытку можно в один момент лишиться всего: положения, власти и даже жизни. И никакие прошлые заслуги не спасут. Веснин слишком хорошо помнит тех, кого на раз-два вычеркнули из жизни за гораздо меньшее, и не посмотрели ни на какие заслуги. Времена нынче такие, что малейшая попытка саботажа или вредительства карается беспощадно и мгновенно.

Поэтому он немного растерянно спросил:

— Вам необходимо моё официальное письменное заключение или будет достаточно устного?

Маленков посмотрел на него внимательно, словно оценивая искренность вопроса, и только потом улыбнулся:

— Конечно письменное. Без официального документа мы не сможем представить это Государственному Комитету Обороны.

Он отлично понял причину растерянности академика. Веснин оказался в непростой ситуации: признать превосходство неизвестного ему человека над всей его Академией было нелегко. Но стерев улыбку, Маленков очень жёстко добавил:

— Заключение мне необходимо как можно скорее и надеюсь вы отлично понимаете, что от этого зависит в том числе и рассмотрение вашей просьбы о возвращении Академии в Москву.

Последние слова прозвучали как холодный душ. Веснин моментально понял всю глубину сказанного. Его судьба, судьба Академии, возможность вернуться из эвакуации в столицу, всё это теперь напрямую зависело от того, насколько быстро и убедительно он напишет положительное заключение.

Маленков вызвал секретаря и распорядился:

— Организуйте товарищу академику рабочее место и обеспечьте его горячим сладким кофе с бутербродами. Пусть ни в чём не нуждается, пока работает.

Академик понял, что почти всесильный член ГКО его отлично понял и сразу как-то по-стариковски, всё-таки шестьдесят один в нынешнее время — это возраст, засеменил следом за секретарём. Ноги стали ватными, в висках застучало, но он попытался заставить себя идти ровно, не показывая слабости. В конце концов, он академик, член высшей научной элиты страны, и должен держать марку даже в столь непростой ситуации.

И только когда он расположился за столом, предоставленным ему для работы, Веснин понял смысл сказанного Маленковым и чуть не закричал от радости. Сердце забилось чаще, руки задрожали от волнения, и он вынужден был сделать несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

Конечно этот Хабаров обскакал их всех на лихом коне, но проект по-любому надо будет дорабатывать, хотя бы адаптировать для других регионов Советского Союза. А для этого нужны кадры, которые есть только в его Академии и институте. И для выполнения этой работы они должны находиться в Москве, а не в Куйбышеве. Значит, возвращение в столицу обеспечено! Веснин взял лист бумаги и начал писать заключение, стараясь подобрать слова так, чтобы и проект похвалить, и роль своей Академии в будущей работе подчеркнуть.

Ожидая Гинзбурга, Маленков ещё раз прочитал хабаровский проект. На этот раз он читал медленнее, вникая в каждую техническую деталь, в каждый расчёт. Сталинградцы предусмотрительно подготовили два экземпляра, и он с большим уважением посмотрел на даты его составления. За срок меньше недели разработать и оформить такое, это вне всякого сомнения настоящий подвиг, трудовой подвиг. Причём качество работы не пострадало от спешки, всё было выполнено на высочайшем профессиональном уровне.

Он опять вызвал секретаря и показав на титульный лист проекта распорядился:

— Срочно выясните кто эти люди. Биографии, партийность, где работали, какое образование. Начните с этих троих, а потом и обо всех остальных. Список возьмёте в экземпляре Веснина, на последней странице. Мне нужна полная информация к вечеру.

Георгий Хабаров проявил «военную» хитрость. На титульном листе он написал фамилии своих товарищей по отделу и Андрея, тех кто непосредственно разрабатывал проект, а на последнем листе был список абсолютно всех, кто принимал какое-либо участие в этом проекте: чертёжники, машинистки, рабочие и инженеры СТЗ. Даже те, кто помогал с расчётами или консультировал по отдельным вопросам, были внесены в этот перечень.

Последним в списке был второй секретарь Сталинградского горкома ВКП(б) Андреев. Маленков этому не удивился, было бы странно если, указав даже машинисток, Хабаров опустил бы фамилию своего непосредственного начальника. Он же не ребёнок и отлично понимал реалии нынешнего времени, просто организовать выполнение такой титанической работы может только человек облечённый в разрушенном Сталинграде очень большой властью, какая и была у товарища Андреева. Без его поддержки и административного ресурса проект просто не смог бы быть реализован в столь сжатые сроки.

Гинзбург задерживался и это было понятно, всё что от него потребовал Маленков надо получить от своих сотрудников и обязательно проверить. Нельзя давать неточную информацию члену ГКО, это может стоить карьеры, а то и жизни. Поэтому Георгий Максимилианович успел даже позавтракать пока ожидал вызванного им наркома. Секретарь принёс ему крепкий чай с лимоном, бутерброды с докторской колбасой и сыром. Маленков ел не торопясь, продолжая обдумывать детали предстоящего доклада товарищу Сталину.

Руководитель Наркомстроя Семён Захарович Гинзбург был тоже из породы тех, кто на ходу подмётки рвёт. Ему было пятьдесят четыре года, но энергии хватало за троих молодых. И если бы он работал по-другому, то давно бы расстался с креслом наркома. После начала войны под его непосредственным руководством шло строительство оборонных заводов в Сибири, был проложен в блокадный Ленинград бензопровод по дну Ладожского озера. Но самым блистательным было строительство за 75 дней металлургического завода №107 в Чебаркуле, который был единственным выпускающим детали для авиадвигателей. За эти стройки его наградили орденом Ленина, но он ценил не награды, а возможность делать что-то действительно важное для фронта, для победы.

И когда Маленков попросил Гинзбурга оценить сталинградские предложения, тот сразу же ухватил их суть и очень быстро ответил на заданный вопрос. Он пролистал проект, останавливаясь на ключевых моментах, делая пометки карандашом на полях, и уже через двадцать минут был готов дать свою оценку.

— Вне всякого сомнения надо безотлагательно принять предложения сталинградских товарищей, — твёрдо сказал он. — Для такого дела мы изыщем возможности для обеспечения их цементом на стадии экспериментальных работ. Оценка ими месторождения открытого вблизи Михайловки совершенно верная. Это действительно уникальное месторождение на базе которого можно и нужно в кратчайшие сроки начать производство цемента. Новороссийск ещё не освобождён, тем более что восстановление его цементной промышленности займёт много времени. А завод в Михайловке реально может дать первую продукцию через несколько месяцев если мы привлечём эвакуированные кадры и оборудование из других регионов. Вам, Георгий Максимилианович, к которому часу необходимо моё заключение?

— Чем раньше, тем лучше, — ответил Маленков и показал на свободный стол в своём кабинете. — Сейчас вам принесут письменные принадлежности, садитесь и пишите здесь. Время не ждёт.

Гинзбург кивнул, снял пиджак, повесил его на спинку стула и принялся за работу. Он писал быстро, чётким почерком, иногда останавливаясь, чтобы уточнить какую-то цифру или формулировку.

Через полчаса Гинзбург закончил писать своё заключение и в ту же минуту секретарь Маленкова доложил своему начальнику что товарищ академик тоже выполнил поручение члена ГКО.

— Пусть зайдёт со своей бумагой, — распорядился Маленков. Когда Веснин, слегка покачиваясь от усталости, протянул ему своё заключение, он молча показал на наркома и в свою очередь подал академику написанное Гинзбургом.

— Читайте, — распорядился Маленков. — Интересно узнать, сошлись ли ваши мнения.

Когда чтение было закончено, он взял оба заключения и молча прочитал их. Лицо его оставалось непроницаемым, но внутри он испытывал удовлетворение. И академик, и нарком, очень высоко оценили проект ещё не знакомого им товарища и рекомендовали начать его воплощение в кратчайшие сроки. Их выводы полностью совпадали, что делало позицию Маленкова на предстоящем заседании ГКО гораздо более прочной.

Академик Веснин аргументировал свою точку зрения тем, что доведение проекта до ума, то есть его адаптация до состояния пригодности для абсолютно всех регионов страны, потребует работы всей Академии в течение не менее года. Он подробно расписал, какие именно исследования необходимо провести, какие расчёты выполнить, как организовать экспериментальную проверку отдельных узлов конструкции. А затем, если будут получены заслуживающие доверия результаты экспериментальной работы сталинградского опытного завода, потребуется не менее двух-трёх лет для масштабирования проекта на всю страну.

Маленков скривился и протянул академику справку Берии о товарище Хабарове. Он специально придержал этот документ до последнего момента, чтобы произвести максимальный эффект.

Уже на середине чтения товарищ академик почувствовал, что у него из-под ног в буквальном смысле уходит земля. Руки затряслись, буквы поплыли перед глазами, в горле пересохло. Он наверняка бы упал, но Гинзбург успел подставить стул, и Веснин кулем плюхнулся на него, тяжело дыша и хватаясь за край стола.

— Этого не может быть! — задыхаясь почти прокричал, а не проговорил он. — Девятнадцать лет, бывший детдомовец и всего семь классов образования. Как это возможно?!

Маленков выдержал паузу, давая академику время осознать прочитанное, а затем продолжил спокойным, но жёстким тоном:

— Вы не дочитали до конца, Виктор Александрович. Он ещё и герой войны. Добровольцем присоединился к отступающей из Минска воинской части, воевал под Москвой, получил две медали «За отвагу», после окончания курсов младших лейтенантов вернулся на фронт и получил ещё два ордена. Был ранен в Сталинграде, потерял ступню правой ноги. В госпитале разработал совершенно уникальную новую конструкцию протеза, которая сейчас успешно внедряется в производство в Горьком. Товарищ Хабаров член ВКП(б) и сейчас является инструктором Сталинградского горкома партии.

Каждое слово Маленкова академик ощущал как раскалённый гвоздь, который забивается в его мозг. Девятнадцатилетний инвалид войны, с семью классами образования, без высшего технического образования создал то, что не смогла создать вся его Академия с её докторами наук, профессорами и многолетним опытом. Он отлично понял с какой целью член ГКО ему всё это сказал.

Названные им сроки совершенно не устраивали Маленкова и он продемонстрировал Веснину как надо будет работать над поручением ГКО, которое обязательно последует в ближайшее время. В этом он не сомневался ни на секунду и ни на самую мельчайшую долю процента. Академия должна будет работать не год, а месяцы, не три года на масштабирование, а один максимум. Иначе смысл всего проекта теряется.

— Я вас больше не задерживаю, товарищ академик, — сказал Маленков, вставая. — Работа вашей Академии и НИИ должны быть возобновлены в Москве в течение трёх дней. Начинайте готовиться к переезду немедленно. И помните, что от вас теперь ожидают результатов не хуже тех, что показал юный товарищ Хабаров.

Когда Веснин пошатываясь, и в буквальном смысле на полусогнутых, покинул его кабинет, Маленков повернулся к Гинзбургу. Нарком терпеливо ждал, понимая, что сейчас последуют новые указания.

— Сегодня на заседании ГКО я доложу этот вопрос товарищу Сталину, — сказал Маленков, подойдя к окну и глядя на кремлёвскую стену. — С экспериментальным заводом всё ясно. Они начнут на имеющихся запасах цемента, а вы в кратчайшие сроки обеспечите им минимальные поставки для продолжения работы. Но главный вопрос, как быстро может быть построен новый цементный завод. Хочу услышать ваше мнение прямо сейчас. Это конечно не окончательный ответ, но хотелось бы примерно представлять ситуацию.

Скорейшее строительство нового цементного завода даже на базе богатейшего месторождения мела, задача далеко не тривиальная и поставлена перед главным строителем страны впервые. Он за полтора года много чего успел построить, но крупный цементный завод от него требуют впервые. Нужно учесть множество факторов: наличие оборудования, квалифицированных кадров, транспортные возможности, энергоснабжение.

Тем не менее, Гинзбург быстро всё взвесил и отчеканил:

— Максимум полгода, товарищ член Государственного комитета обороны. При условии, что нам предоставят необходимые ресурсы и рабочую силу.

Маленков резко обернулся:

— Слишком долго, Семён Захарович. У вас несколько часов на размышление. К семнадцати жду от вас конкретные предложения по данному вопросу. Как сократить сроки, откуда взять оборудование, сколько людей потребуется, какие материалы нужны. Всё детально.

— Есть, — по-военному ответил строительный нарком. — Разрешите идти?

— Идите, — Маленков махнул рукой и снова отошёл к окну.

Ему стоило большого труда сдержаться и не приказать разбудить Чуянова. Первый секретарь обкома заслужил отдых после бессонной ночи и тяжёлой дороги и поразмыслив, он решил этого не делать. Сталинградскому руководителю сегодня предстоят нелёгкие вечер и ночь, а острой необходимости выслушивать его сейчас совершенно нет. Окончательное мнение о привезённых в столицу предложениях у Маленкова уже сформировалось и ему надо только обдумать как их подать на предстоящем заседании ГКО. Нужно найти правильные слова, расставить правильные акценты, предусмотреть возможные возражения и подготовить на них ответы.

В то же самое время, когда в Москве, в Кремле происходили описанные выше события, их виновник Георгий Хабаров со своим помощником Андреем Беловым, вернулись из партийного дома в свой «блиндажный» дом.

Георгий мечтал продолжить свой сон-тренаж, в котором он оттачивал технические детали будущего производства, но неожиданно вместо тишины и спокойствия, которые должны были быть в их «блиндажном» доме, он попал в настоящий человеческий муравейник. Шум стоял невероятный, повсюду сновали люди, раздавались команды, стук молотков, скрип досок.

Оказалось, что пока они ударно занимались в партийном доме умственным трудом, здесь не менее ударно кипел другой труд. Василий со своей бригадой работал не покладая рук.

Василию была поставлена задача в самые кратчайшие сроки отремонтировать все найденные им и пригодные для жизни блиндажи, а затем заселить в них несколько сотен прибывших в Сталинград комсомольцев-добровольцев. Задача казалась невыполнимой, но Василий был не из тех, кто опускает руки перед трудностями.

В итоге Василий с поставленной задачей справился на «отлично». Он со своей бригадой, работая действительно по-стахановски, привёл в божеский вид все обнаруженные ими блиндажи. Ребята заделали пробоины, укрепили перекрытия, восстановили вентиляцию, застеклили окна. И более того они обнаружили ещё несколько вполне пригодных для жизни помещений, причём это были и немецкие блиндажи, оставшиеся со времён осады. Немцы строили основательно, и их сооружения после небольшого ремонта оказались даже лучше советских.

Помимо ремонта блиндажей ребята построили свой водопровод, обеспечив весь свой посёлок качественной питьевой водой из обнаруженного ими родника. Они прорыли траншею, проложили трубы, соорудили водозаборную будку, и провели воду в каждый новый блиндаж-кухню и санитарный. А ещё провели в каждое помещение электричество, протянув провода от генератора.

Петров совершил невозможное, мощности генератора никак не должно было хватить на всех, но как-то сумел это сделать. Он соорудил сложную систему распределения нагрузки, установил дополнительные трансформаторы из найденных среди развалин деталей, рассчитал оптимальное сечение проводов.

Причём после того как в каждом блиндаже загорелась маленькая лампочка, Петров глядя на свою электрическую схему, не мог понять почему это всё работает. По всем расчётам генератор должен был сгореть от перегрузки, но он работал ровно, не перегреваясь.

Население «блиндажного» городка должно будет составить просто фантастическую цифру: около пятисот человек. Всё это прибывшие по комсомольскому набору молодые люди преимущественно с Урала, но были и сибиряки, и даже несколько человек с Дальнего Востока. Они приехали восстанавливать город, строить новую жизнь на пепелище.

Почти все они моложе двадцати пяти, только человек десять до двадцати восьми. Женского пола естественно меньшинство, всего не больше сотни. Но эти девушки были не менее энергичны и работоспособны, чем их товарищи мужского пола.

Всем этим руководит товарищ Андреев. Он уверен, что Чуянов из Москвы привезёт «добро» на осуществление всех их планов и все эти ребята и девчонки составят костяк коллектива экспериментального домостроительного завода. Это будут не просто рабочие, а энтузиасты, люди которые верят в новое дело и готовы отдать ему все силы.

Конечно их бы желательно разместить где-то в районе тракторного, поближе к месту будущего завода, но там и близко нет ничего пригодного даже для временного проживания такого большого количества людей. Всё разрушено, всё выжжено, и восстановление потребует месяцев. А люди нужны уже сейчас.

Виктор Семёнович очень спешил с размещением будущих домостроителей. Как только начнётся реальная работа по строительству нового завода, этим будут заниматься другие люди, хозяйственники из горисполкома, а его функцией будет осуществление партийного контроля. Он должен успеть всё организовать до того момента, когда проект получит официальное одобрение.

***

Я совершенно не ожидал в нашем «блиндажном» доме застать настоящий человеческий муравейник. Повсюду сновали молодые парни и девушки, кто-то таскал доски, кто-то устанавливал нары, кто-то подключал электропроводку. Но когда понял в чём дело, то совершенно искренне обрадовался и тут же задал дурацкий вопрос Виктору Семёновичу, которого неожиданно встретил в нашем доме.

— Виктор Семёнович, почему вы так уверены, что мы получим «добро» на осуществление нашего проекта? Ведь из Москвы ещё ничего не пришло.

Товарищ второй секретарь одарил меня взглядом, который означал только одно: не суй свой нос в чужой вопрос, не твоего ума дело. Но потом его лицо неожиданно смягчилось, он сменил гнев на милость и задал встречный вопрос:

— Скажи, пожалуйста, который час?

Я немного ошарашенно посмотрел на него, не понимая связи между моим вопросом и временем, но тем не менее ответил:

— Без четырнадцати десять.

Андреев кивнул и серьёзно произнёс:

— Так вот из Москвы товарищу Воронину пришла телефонограмма срочно начать проверку всех уже причастных к разработке твоего проекта и тех, кто будет задействован в его осуществлении. Телефонограмма подписана товарищем Берией. Надеюсь ты понимаешь, что это означает. И как надо держать язык за зубами.

Я похолодел. Комиссар государственной безопасности 3-го ранга Воронин начальник Управления НКВД по Сталинградской области. Кто такой Берия мне тоже отлично известно и понимаю, что из праздного интереса подобные приказы не отдаются. Если сам Берия подписал телефонограмму, значит проект рассматривается на самом высоком уровне.

Глава 3

Товарищ Сталин проснулся в в великолепном расположении духа. После недавних тревожных месяцев такое состояние было редкостью, и Верховный Главнокомандующий позволил себе насладиться им.

Первым, кого он принял сегодня, был начальник Генерального штаба Красной Армии Маршал Советского Союза Александр Михайлович Василевский. Он вошел в кабинет точно в назначенное время и каждое слово его доклада было музыкой для слуха Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами СССР.

— Товарищ Сталин, на всех фронтах наступило оперативное затишье, — начал Василевский, раскрывая планшет с картами. — Противник перешел к обороне и занимается укреплением своих позиций. Немецкое командование активной деятельности не проявляет.

Сталин молча кивнул, делая пометки в блокноте. Василевский продолжил:

— Результаты зимне-весенней кампании, проведенной Красной Армией, хотя и не полностью соответствуют первоначальным планам, тем не менее являются весьма значительными. Стратегическая инициатива на всех направлениях в наших руках.

Он сделал паузу, взглянул на Верховного и, получив молчаливый знак продолжать, перешел к деталям.

Досадно, конечно, что последней крупной операцией Красной Армии на Украине вновь стала оборонительная Харьковская операция в марте этого года. Провалом завершилась операция «Полярная Звезда», в ходе которой планировалось полностью разгромить немецкую группу армий «Север» и освободить Ленинградскую область. Обидно скромно завершилась битва за Кавказ, когда существовали все предпосылки для окружения и разгрома всей группировки противника на Северном Кавказе.

Василевский умолк, давая возможность Сталину осмыслить сказанное. Верховный отложил карандаш и прошелся по кабинету к окну. Москва уже проснулась под апрельским солнцем, и в этой мирной картине было что-то глубоко контрастирующее с тем, что происходило на фронтах.

— Продолжайте, Александр Михайлович, — сказал Сталин, не оборачиваясь.

— Однако эти неудачи не могут затмить наших побед, товарищ Сталин. Разгром немцев под Сталинградом и на верхнем Дону изменил ход войны. Прорыв блокады Ленинграда дал надежду ленинградцев. И пусть разгром немцев на Кавказе получился неполным, но враг отброшен от нефтяных месторождений. Противник понес колоссальные потери в живой силе и технике.

Сталин вернулся к столу и сел. Слушая доклад Василевского, Верховный невольно вспоминал события годичной давности, когда вот так же после успешной зимней кампании было принято решение начать наступление на юге. Провал той операции вновь поставил страну на грань катастрофы и привел к трагедии лета и осени сорок второго года.

Виновные военные и политические руководители, разумеется, понесли наказание. Так же, как и те, кто допустил разгром Керченского фронта в мае сорок второго и позорное по своей сути поражение в Севастополе. Когда все затмили ошибки при эвакуации города, и несколько десятков тысяч защитников города русской славы фактически были брошены на произвол судьбы на мысе Херсонес. Очень многие попали в плен. И это после блистательной эвакуации Одессы осенью сорок первого года и многомесячной героической защиты самого Севастополя.

Но Сталин никогда и никому ни при каких обстоятельствах не признается в том, как он лично оценивает свой «вклад» Верховного Главнокомандующего в те трагические события. Эта тяжесть останется с ним, но никогда не будет произнесена вслух. Таковы правила игры, в которую он играет с историей.

— Александр Михайлович, — медленно произнес Сталин, — каково ваше мнение о дальнейших действиях Красной Армии?

Василевский выпрямился. Этот вопрос он ожидал.

— Товарищ Сталин, Генеральный штаб считает необходимым перейти к стратегической обороне на всех направлениях. Красной Армии следует всемерно укреплять линию фронта от Баренцева моря до Черного и накапливать резервы. У противника нет иного выхода, и он в любом случае будет вынужден первым перейти к активным действиям. Наша задача измотать врага в оборонительных боях, сделать его наступательную стратегическую операцию безрезультатной, а затем всей накопленной мощью нанести серию сокрушительных ударов, окончательно склонив чашу весов в нашу сторону.

Сталин медленно кивнул. Он испытывал чувство внутренней гордости от того, что теперь, к концу второго года войны, стал полноценным военным руководителем страны. Его оценки ситуации и замыслы будущих операций не расходятся с мнением начальника Генерального штаба и его заместителя в Ставке. Годы гражданской войны и два года Великой Отечественной наконец дали ему то понимание военного дела, которого так не хватало в начале войны.

— Я согласен с вашими выводами, — сказал Сталин. — Готовьте соответствующие директивы фронтам. Главная задача накопление резервов и создание глубоко эшелонированной обороны. Особенно на новых рубежах занятых нашими войсками.

— Будет исполнено, товарищ Сталин, — Василевский закрыл планшет.

После доклада Начальника Генерального штаба Сталин на сегодня решил больше военными делами не заниматься, а посвятить весь начинающийся рабочий день проблемам тыла и восстановления освобожденных районов. И главнейшим вопросом было рассмотрение возрождения Сталинграда.

Три дня назад было принято Постановление ГКО по этому поводу. И сегодня первый секретарь Сталинградского обкома и горкома партии должен доложить о конкретных планах городского руководства по выполнению Постановления.

Все участники Сталинградской битвы обратили внимание на то, что в январских и февральских указах о награждении командиров и бойцов Красной Армии отсутствует фамилия Чуянова, хотя он являлся членом Военных советов сразу двух фронтов: Сталинградского и Донского. И многие полагали, что он будет награжден вместе с тысячами сталинградцев. А о том, что такой указ готовится в городе, знали, наверное, абсолютно все. И лишь один человек знал, что Чуянов не получит никакой награды, а после окончания войны будет вообще отправлен на какую-нибудь второстепенную должность подальше от Сталинграда.

И этим человеком был Сталин, который не мог переступить через себя и простить некоторым руководителям их ошибки или видимость ошибок. Как было, например, с маршалом Тимошенко, на которого Вождь был обижен не столько за поражение в тысяча девятьсот сорок втором году под Харьковом, сколько за то, что тот не хотел признавать исключительно свою ошибку и пытался разделить ответственность.

Но, несмотря на это, маршал, хотя и не получит больше ни одного фронта в командование, будет постоянно в действующей армии в качестве представителя Ставки Верховного Главнокомандования. Такое решение Сталин уже принял.

А вот с Чуяновым история несколько иная. Сталин считал, что в огромных потерях, понесенных населением Сталинграда, персонально виноват именно Первый секретарь обкома, который сначала затянул с эвакуацией мирного населения, а потом не сумел её организовать должным образом, хотя время еще было.

Менять коней на переправе — полнейшая глупость, и если бы не тяжелейшая обстановка в разрушенном городе, он бы уже сменил руководство обкома и горкома. Но такое скоропалительное решение однозначно внесет дезорганизацию в и без того сложную ситуацию в Сталинграде, и поэтому Чуянов пока остается на своем посту. Но ненадолго, до первого удобного момента.

Именно по этой причине Сталин распорядился направить в город Андреева, которого хорошо помнил еще по Гражданской войне и никогда не упускал из вида. Он по достоинству оценил поведение Андреева во время его ареста в тридцатых годах, когда тот держался с достоинством, но без излишней гордыни, честно отвечал на вопросы и не пытался выслуживаться. После освобождения Андреев не просился в Москву, не писал благодарственных писем, а молча взялся за работу. Таких людей Сталин ценил и помнил.

После доклада Василевского Сталин начал работать с документами, готовясь к заседанию ГКО. Он должен быть в курсе всех вопросов, которые будут рассматриваться сегодня. На столе лежали папки с материалами о положении дел в промышленности, сельском хозяйстве, на транспорте. Отдельной стопкой документы по восстановлению освобожденных территорий.

***

К полудню Маленков еще раз ознакомился со всеми материалами, подготовленными Чуяновым, и понял, что готов к предстоящему рассмотрению этого вопроса на ГКО. Георгий Максимилианович был одним из тех аппаратных работников, которые умели видеть не только текст документа, но и те смыслы и подтексты, которые за ним скрывались.

Он сложил все документы в специальный портфель и ровно в двенадцать часов вызвал фельдъегеря.

— Товарищу Сталину. Срочно, — коротко сказал он, протягивая портфель.

Фельдъегерь принял портфель, козырнул и вышел.

Все документы Чуянов подготовил в двух экземплярах, и поэтому, отправив один комплект на Ближнюю дачу, Маленков остался со вторым. В одном экземпляре были только составленные сегодня заключения академика Веснина и наркома Гинзбурга, которые были отправлены Сталину. Это были ключевые документы, и Маленков хотел, чтобы Верховный ознакомился с ними заранее, без суеты.

До встречи с Чуяновым было еще два часа, и Маленков решил тоже немного отдохнуть. Впереди тяжелый вечер и, возможно, не менее тяжелая ночь на заседании ГКО. А необычайно ранний подъем и начало рабочего дня в семь утра уже начали сказываться на самочувствии и работоспособности.

***

С чуяновскими документами Сталин начал знакомиться примерно в половине второго дня, и особого интереса они у него поначалу не вызвали. Все, что предлагалось, было ожидаемо и предсказуемо. Для этого совсем не обязательно было гонять специальный самолет из Сталинграда в Москву. От этих мыслей он почувствовал раздражение и уже собирался начать знакомиться с другими документами, как ему в руки попала первая папка так называемого «Хабаровского проекта».

Целый час Сталин внимательно изучал проект, разработанный товарищем Хабаровым Г.В. и названный им предельно просто: «Крупнопанельное домостроение». Название было скромным, но содержание оказалось куда более интересным, чем предполагал Верховный. Хабаров не просто предлагал новый метод строительства, он предлагал революцию в жилищном строительстве. Заводское изготовление крупноразмерных железобетонных панелей, быстрая сборка домов на площадке, значительное сокращение трудозатрат и сроков возведения зданий.

Целых полчаса Вождь читал заключения, подписанные академиком архитектуры и народным комиссаром. Оба специалиста давали проекту высокую оценку и рекомендовали его к реализации в экспериментальном порядке. Веснин особенно подчеркивал архитектурные возможности новой технологии, а Гинзбург делал упор на её индустриальную эффективность и возможность массового тиражирования.

Затем Сталин прочитал приложенную справку НКВД о Георгии Васильевиче Хабарове и о ходе реализации протезного проекта в Горьком. Справка была составлена обстоятельно и сухим языком излагала факты. В ней он особо не нуждался, так как хорошо помнил, как несколько недель назад ему об этом молодом лейтенанте, потерявшем в Сталинграде ногу, докладывал Берия.

Сталин внимательно прочитал составленный товарищем Хабаровым список лиц, участвующих в подготовке и работе над проектом крупнопанельного домостроения. Как и Маленков до него, Сталин обратил внимание на последнюю фамилию в длинном списке участников работ: Андреев В.С., второй секретарь горкома ВКП(б) города Сталинграда.

Сталин медленно откинулся в кресле и задумался. Он никогда не упускал из вида своего боевого товарища времен Гражданской войны. Виктор Семенович достаточно много раз сталкивался с ним на фронтах Гражданской, показал себя толковым организатором и преданным человеком.

И сейчас Верховный был очень доволен тем, что не ошибся в нем, направив в Сталинград. Наличие фамилии Андреева в длинном списке участников работ над проектом было еще одним и достаточно весомым аргументом в пользу всего предложения.

Сталин встал из-за своего рабочего стола и, довольный своей прозорливостью в отношении старого товарища, подошел к столику, на котором лежали курительные принадлежности. Он достал любимую папиросу «Герцеговина Флор» и закурил. Дым медленно поднялся к потолку кабинета. Сделав две затяжки, он вернулся за свой рабочий стол, еще раз пробежал глазами справку из Горького о протезном производстве, а затем вызвал Поскребышева.

Александр Николаевич появился мгновенно, как всегда.

— Принесите мне список безногих летчиков, — коротко сказал Сталин.

— Слушаюсь, товарищ Сталин, — Поскребышев исчез так же быстро, как и появился.

Через минуту он вернулся с нужной папкой.

Два дня тому назад Александр Александрович Новиков, первый советский маршал авиации, командующий Военно-воздушными силами РККА, представил ему список советских летчиков, вернувшихся в военную авиацию на одном или двух протезах стопы. Сталин тогда внимательно изучил этот список, но решения не принял. Теперь же, после знакомства с хабаровским проектом, он понял, что надо делать.

Один из летчиков в списке был, правда, не по ведомству Новикова: капитан Сорокин воевал в морской авиации Северного флота под командованием адмирала Головко.

В списке было пять фамилий. Трое из них Кузьмин, Маресьев и Сорокин летали без двух ног, на двух протезах. Это были настоящие герои, преодолевшие не только боль и увечье, но и косность военной бюрократии, которая поначалу не хотела допускать их к полетам.

Поскребышев стоял и молча ждал следующего распоряжения Сталина. Верховный после короткого раздумья взял красный карандаш и написал сверху списка размашистым почерком: «Обеспечить дюралевыми протезами». Затем поставил дату, расписался крупной подписью и протянул секретарю.

Тот взял список, развернулся и молча вышел из кабинета. Больше слов не требовалось: Поскребышев знал, что делать с такими резолюциями.

Обедал Сталин сегодня в непривычной обстановке: один. Обычно он любил приглашать к обеду кого-нибудь из членов Политбюро или военачальников, за едой обсуждая текущие дела. Но сегодня был один из тех редких дней, когда ему хотелось побыть наедине со своими мыслями.

Возможно, кто-то и собирался попросить аудиенции после Василевского, но верный Поскребышев отлично знал все привычки своего хозяина и без слов понял, что сегодня тот не нуждается в обществе и хочет работать в одиночестве. Поэтому никого не пропустил и всех вежливо, но твердо отправил восвояси с рекомендацией подойти завтра.

Сталин ел медленно, продолжая обдумывать прочитанное. Крупнопанельное домостроение... Если это действительно работает так, как описывает Хабаров, то можно будет решить жилищную проблему не только в Сталинграде, но и во всех разрушенных войной городах. А их будут десятки тысяч по всей стране.

После обеда Сталин еще раз перечитал хабаровский проект, на этот раз делая пометки на полях. Некоторые моменты по его мнению требовали уточнения, другие дополнительной проработки. Но в целом проект выглядел перспективным и заслуживающим внимания.

Только после этого он распорядился подавать машину для поездки в Кремль на заседание ГКО. Впереди был длинный вечер, но Сталин чувствовал себя отдохнувшим и готовым к работе.

***

Беседа Маленкова и Чуянова была очень короткой, но содержательной. Они встретились в кабинете Маленкова в Кремле ровно в четырнадцать часов. Алексей Семенович вошел подтянутым, но усталым: перелет из Сталинграда, напряжение последних месяцев, постоянная работа на пределе сил, все это сказывалось.

— Садитесь, Алексей Семенович, — Маленков указал на кресло перед столом. — Ваши материалы изучены. Есть вопросы.

Первый секретарь Сталинградского обкома почти сразу же понял, что практически все предложения, подготовленные в Сталинграде, без какого-либо серьезного обсуждения будут приняты. Кроме тех, которые касаются жилищного строительства. И здесь гвоздем программы является проект самого молодого сотрудника горкома: Георгия Васильевича Хабарова.

Маленков протянул Чуянову перепечатанные на машинке заключения академика Веснина и народного комиссара Гинзбурга. Это были свежие документы, составленные буквально сегодня утром.

— Читайте, Алексей Семенович. Внимательно.

Чуянов взял листы и углубился в чтение. Маленков тем временем наблюдал за ним. Георгий Максимилианович был опытнейшим аппаратчиком и отлично видел, что у Сталина возникла стойкая антипатия к руководителю Сталинграда и области, и что никакого награждения Чуянова не будет. Причину этой немилости он точно не знал и мог только предполагать: скорее всего, дело в эвакуации населения или её отсутствии. Но детали были не так важны. Важно было то, что судьба Чуянова предрешена.

И более того, Маленков понимал, что только опасения обрушения управляемости важнейшим городом, пусть и разрушенным, удерживают Сталина от немедленной смены руководства. Из этого вытекало, что при первом же удобном случае руководство в Сталинграде сменится. И неслучайно старый соратник Верховного по Гражданской войне поехал туда вторым секретарем горкома партии. Андреева готовили на место Чуянова, такой вариант был вполне возможен.

Прочитав заключения Веснина и Гинзбурга, Чуянов понял, что предложение Хабарова встретило поддержку на самом высоком уровне, и в душе возликовал. Это давало шанс. Это давало надежду на то, что жилищную проблему Сталинграда можно будет решить не через десятилетия, а гораздо быстрее. Но он также понимал, что это была только даже не половина успеха, а всего лишь треть. Впереди еще заседание ГКО и решение Верховного.

Второй третью был вопрос строительства нового цементного завода для обеспечения восстановления города. Маленков, выдержав длинную театральную паузу, без всякого перехода начал быстро говорить именно об этом:

— Ваше предложение о строительстве нового цементного завода вполне разумно и своевременно, Алексей Семенович. Я поручил товарищу Гинзбургу к семнадцати часам подготовить наброски плана строительства. Срок — максимум полгода на пуск первой очереди. Народный комиссариат строительства поможет, перебросив к вам некоторое количество специалистов, эвакуированных ранее с Украины и из Новороссийска. Также они помогут с оборудованием: там есть демонтированное, но целое. Но основное — это ваши внутренние ресурсы: рабочая сила, местные материалы, организация работ.

Маленков сделал паузу, внимательно глядя на Чуянова.

— Но все это планы на перспективу. Завод будет, но не завтра. А что вы собираетесь делать с жильем прямо сейчас, в ближайшие месяцы?

Чуянов тяжело вздохнул. Текущую ситуацию можно было описать только русской поговоркой: куда ни кинь — всюду клин. Он понимал, что честный ответ не понравится, но врать было нельзя и бессмысленно.

— Выбор у нас, товарищ Маленков, невелик, — начал он медленно, подбирая слова. — Восстанавливать то разрушенное, что имеет смысл восстанавливать, и строить временное жилье, бараки. Для этого мы просим организовать по Волге и Каме сплав заготовленного леса. Нам нужны десятки тысяч кубометров. Для скорейшего разбора завалов просим максимально возможно направить к нам военнопленных немцев и румын, а также спецконтингент. В ближайшее время из города и пригородов начнется вывод частей расформировываемого Донского фронта. Их расположения можно будет использовать как временный вариант размещения людей, возвращающихся в город.

Маленков слушал молча, и выражение его лица становилось все более скептическим. Когда Чуянов закончил, наступила долгая пауза.

Все, что предложил первый секретарь обкома, ни в коей мере не могло решить жилищную проблему Сталинграда, которая уже сейчас стоит достаточно остро, а с каждым месяцем будет только обостряться. И Маленков это очень хорошо понимал.

Организовать сплав заготовленного леса? Этот лес еще надо заготовить, а дополнительное количество лесорубов неоткуда взять. Реальное место заготовки одно-единственное: верховья Камы и её притоков в Пермской области. Но там своих проблем хватает.

Восстанавливать разрушенное? Вариант сомнительный. Больше восьмидесяти процентов зданий в центральных районах Сталинграда восстановлению не подлежат, они разрушены полностью или почти полностью. То, что теоретически можно восстановить, требует колоссальных работ, рабочих рук, строительных материалов, времени. Все это в дефиците.

Красиво звучит вариант использовать расположения выводимых воинских частей. Но подавляющее большинство этих расположений находится или уже за пределами города в области, или в южной части города, в Кировском районе, который почти не пострадал. А работать надо в центральных разрушенных районах, до которых надо еще добраться. Это военные могут каждый день возить личный состав на инженерные работы по разбору завалов на грузовиках, у них транспорт есть. А у городских и областных властей таких ресурсов нет и не предвидится.

Так что реальных планов скорейшего решения жилищной проблемы разрушенного Сталинграда пока нет. Ни у местных властей, ни здесь, в Москве, в народных комиссариатах. Все понимают масштаб катастрофы, но никто не знает, как с ней справиться быстро.

— Алексей Семенович, — наконец произнес Маленков, и в его голосе прозвучали одновременно и понимание, и твердость, — вы понимаете, что это не решение проблемы. Это временные меры, которые лишь слегка облегчат ситуацию. Проект товарища Хабарова хорош, спору нет, но он сработает через несколько лет. А жилищную проблему надо решить в ближайшие полгода.

Глава 4

Семён Захарович Гинзбург недаром был наркомом строительства в такое труднейшее для СССР время. Его гениальные организационные и технические таланты позволяли выполнять все задачи, которые ставились перед ним. И на самом деле ничего невыполнимого в поручении Маленкова не было.

На руках был проработанный проект строительства нового цементного завода, и надо было только адаптировать его под новые требования. Что он без особых проблем сделал, тем более что конкретные детали, в которых естественно можно утонуть, от него и не требовались. Главное, дать ответ: можно ли в Михайловке Сталинградской области с нуля построить завод, который на местном сырье через полгода даст первую продукцию. А в случае положительного ответа подумать над следующим вопросом: а раньше?

Открытое перед самой войной и тщательно разведанное уже когда она шла, месторождение мела и глины называется Себряковским. Оно почти идеально расположено для его будущей разработки: три километра от железнодорожной станции «Себряково» и в двухстах десяти километрах северо-западнее Сталинграда. Его южная граница тянется вдоль железной дороги Волгоград–Москва, отступая от неё на четыреста-четыреста пятьдесят метров.

Если бы Семёну Захаровичу сначала задали вопрос, а нужны ли стране новые цементные заводы, он не задумываясь ответил бы «да». А затем тут же проявил инициативу и сказал бы, что в первую очередь надо начать освоение нового, но самого перспективного, причём во всех отношениях, месторождения мела и глины, Себряковского.

Проект самого завода доработать труда не составит, это вопрос нескольких дней, тем более что вольские инженеры третий день находящиеся в Сталинграде, уже интенсивно над этим работают. Месторождение можно и нужно разрабатывать открытым способом. Для этого также необходимо привлечь какое-то количество персонала из Вольска с разрабатываемого там месторождения.

Так что как только группа инженеров и рабочих прибудет из Вольска и разместится на новом месте, можно будет без промедления начать разработку нового месторождения. Но при одном непременном условии: сталинградские власти сразу же направят необходимое количество рабочих и инженерно-технических кадров с тем, чтобы командировка вольских товарищей была кратковременной. У них в Вольске дефицит кадров, и могут пострадать их производственные планы.

Непосредственно для строительства завода можно привлечь эвакуированных товарищей из Новороссийска, которым уже приказано в любой момент быть готовыми к возвращению в свой город. Были надежды, и небезосновательные, что он будет освобождён уже этой весной. Также можно будет на новом заводе использовать часть оборудования, эвакуированного с тех заводов, которые остались на оккупированной территории.

И конечно привлечь для освоения месторождения и строительства завода пленных и спецконтингент.

Все эти свои соображения нарком строительства Гинзбург быстро изложил на бумаге, тщательно проработав каждый пункт. Он понимал, что от точности формулировок может зависеть судьба всего проекта. Его опыт руководства масштабными стройками подсказывал: лучше предусмотреть все возможные сложности заранее, чем потом искать выход из тупика. Ровно в семнадцать ноль-ноль он подал члену ГКО Маленкову свои предложения.

Чуянов в этот момент находился в кабинете Маленкова и ждал его вердикта по внесённым им предложениям. Напряжение последних дней давало о себе знать. Алексей Семёнович понимал, что его судьба висит на волоске. Слишком много ошибок было допущено при эвакуации, слишком много жизней потеряно. И хотя в несвоевременной эвакуации была и доля вины Москвы, отвечать придётся именно ему, первому лицу области.

Маленков прочитал написанное Гинзбургом и протянул Чуянову:

— Ознакомься.

В этот момент зазвонил телефон, отдельно стоящий рядом с рабочим столом на небольшом столике. Маленков сразу же выпрямил спину и быстро снял трубку, немного изменившись в лице. Чуянов успел заметить, как напряглись черты члена ГКО, как мгновенно исчезла обычная невозмутимость.

— Слушаю, товарищ Сталин, — разговор был очень коротким, и он очень быстро молча положил трубку.

— Заседание ГКО начнётся в восемнадцать часов. Вам необходимо находиться в приёмной, возможно вас вызовут.

Голос Маленкова был ровным, деловым, но Чуянов уловил в нём едва заметные нотки напряжения. Он кивнул, встал и направился к двери, чувствуя, как под сердцем всё сжимается от тревожного предчувствия.

***

Сталин приехал в Кремль без пятнадцати шесть. Через несколько минут в его кабинет один за одним зашли все члены Государственного комитета обороны, и его заседание началось.

Кроме Чуянова и Гинзбурга в приёмной находилось ещё несколько человек. Никого из них Алексей Семёнович не знал. Все они тихо сидели на стульях, ожидая возможного вызова в кабинет Сталина. Каждый был погружён в свои мысли, в свои тревоги и надежды. Кто-то листал бумаги, не читая их по-настоящему, кто-то смотрел в одну точку, пытаясь унять волнение.

Семёну Захаровичу Гинзбургу Поскребышев предложил расположиться за отдельно стоящим столом, и строительный нарком был единственным, кто, сидя в приёмной, продолжал работать. Перед ним лежали чертежи и расчёты, он что-то помечал карандашом на полях, время от времени записывая цифры в блокнот. Его спокойствие было естественным, выработанным за годы напряжённой работы умением не растрачивать энергию на лишние переживания.

Чуянов очень волновался, хотя и пытался не подавать виду. Он отлично понимал, что его ответ на вопрос, какие он видит варианты решения жилищного кризиса в Сталинграде, Маленкову не понравился. И это сейчас для него самое главное, от этого возможно зависит его дальнейшая судьба, а возможно и жизнь. Мысли роились в голове, не давая сосредоточиться. Он вспоминал всё, что говорил Маленкову, пытался понять, где допустил ошибку, что надо было сказать иначе.

В кабинет Сталина первого секретаря Сталинградского обкома и горкома ВКП(б) Алексея Семеновича Чуянова и наркома строительства СССР Семёна Захаровича Гинзбурга пригласили ровно в 21.00.

***

7 апреля 1943 года. 21:00 по московскому времени. Москва. Кремль. Кабинет Председателя Государственного комитета обороны, Верховного главнокомандующего Вооружёнными Силами СССР, Маршала Советского Союза Сталина Иосифа Виссарионовича.

Ожидая, когда в кабинет войдёт Чуянов, Сталин медленно шёл от окна к столу. Он по своему обыкновению медленно прохаживался по кабинету во время докладов и их обсуждения. Высокий ворс расстеленного на полу ковра скрадывал звук его неторопливых шагов.

Он только что раскурил свою трубку. В данный момент у него была потребность покурить именно её. Предстояло принять решение по конкретным предложениям по восстановлению Сталинграда и области. Дым медленно поднимался к потолку, создавая причудливые узоры в свете настольных ламп. За окнами кремлёвских стен догорал апрельский день, бросая последние отблески на старинные стены.

Как такового доклада о положении дел в Сталинграде и конкретных путях реализации принятого три дня назад Постановления не было. Перед принятием Постановления все члены ГКО ознакомились с подробнейшей служебной запиской, подготовленной специально по этому поводу. Что делать было в общем-то понятно и так, но надо было обозначить и заострить внимание. Принципиальным конечно было решение о размерах финансирования. Всё это было сделано, и большинству членов ГКО не совсем понятна была цель по сути повторного рассмотрения этого вопроса.

Кроме двух: Берии и Маленкова, вернее даже одного: члена ГКО, наркома внутренних дел Берии.

После поражения под Харьковом и последовавшего за этим стремительного прорыва немцев к Волге, Верховный очень болезненно воспринимал все неудачи в Сталинграде. У него и без этого было какое-то обострённое отношение к этому городу, связанное вероятно с какими-то событиями Гражданской войны, когда оборона Царицына имела значение жизни или смерти Советской России.

По этой причине или по другой причине, но все первые секретари Сталинградского края, а затем области, предшественники Чуянова, были арестованы, осуждены и расстреляны в тридцать седьмом-тридцать девятых годах. И он тоже уже был в немилости у Сталина, хотя ещё год назад в феврале сорок второго был награждён орденом Ленина за вклад в укрепление обороноспособности страны в первый год войны.

Но вот о причине изменения отношения Сталина к первому лицу Сталинградской области Берия мог только предполагать, хотя эта причина была, как говорится, на поверхности. Чуянов допустил ошибку при организации эвакуации населения города, приведшую к огромным людским потерям в целом и в частности ценнейших инженерных и рабочих кадров.

Сталин в глубине души знал, что причиной этой трагической ошибки было его запрещение проводить эвакуацию и минирование предприятий города, когда реальной стала угроза прорыва немцев к Сталинграду. Он опасался, что это вызовет панику и будет расценено как подготовка к сдаче города. Но разделять вину с Чуяновым не хотел и сейчас интуитивно искал повод, чтобы снять его и возможно даже наказать.

В этом глава НКВД был уверен на все сто. Лаврентий Павлович не раз наблюдал подобную логику действий Верховного, когда тот искал виноватых не среди тех, кто действительно принимал роковые решения, а среди тех, кто их исполнял.

Маленков тоже видел недовольство Верховного в отношении Чуянова, но о причинах не догадывался. Для него это была просто очередная кадровая ситуация, требующая внимательного наблюдения.

Возможно, что после победоносного окончания боёв в Сталинграде и были бы сделаны оргвыводы, но прагматизм Сталина возобладал над эмоциями и обидами. Потеря контроля над ситуацией в разорённом войной важнейшем регионе юга страны могла привести к очередной трагедии, и Чуянов в итоге пока уцелел. А не нужное по большому счёту ещё одно рассмотрение ситуации в Сталинграде и области просто дань эмоциям и последний сигнал пока ещё товарищу Чуянову.

Ситуация с восстановлением Сталинграда была во многом тупиковая. Для быстрейшего возрождения его промышленной мощи нужны люди, и притом очень много. Но ещё прошлым летом Германия по своим людским ресурсам сравнялась с Советским Союзом, и с этим приходилось считаться при принятии решений. Каждый человек на счету, каждая пара рабочих рук нужна либо на фронте, либо в тылу на военном производстве.

Маленков больше других членов ГКО был сведущ в вопросах восстановления страны, и поэтому указал Чуянову на недостаточность предлагаемых мер решения жилищной проблемы и отлично разглядел потенциал хабаровского проекта. И обо всём этом он доложил в своём достаточно коротком докладе.

Первый секретарь Сталинградского обкома и горкома первый раз был вызван на заседание ГКО, и, войдя в кабинет Сталина, немного растерялся. Он остановился в трёх шагах от торца стола, за которым сидели члены ГКО, и хотел доложить о своём прибытии, но хозяин кабинета взмахнул трубкой и остановил его.

Чуянов успел окинуть взглядом присутствующих. За длинным столом, покрытым зелёным сукном, сидели люди, в чьих руках была сосредоточена вся власть над огромной воюющей страной. Молотов с его характерным пенсне, Берия с пронизывающим взглядом сквозь очки, Маленков с непроницаемым лицом. Естественно он узнал первого маршала Ворошилова, а также товарищей Вознесенского, Когановича и Микояна. И конечно сам Сталин, неторопливо прохаживающийся по кабинету с трубкой в руке.

— Мы, товарищ Чуянов, отлично осведомлены о непростой ситуации в Сталинграде. Но глубоко уверены, что его героические жители и защитники понымают всю меру ответственности за судьбы страны и необходимость скорейшего возрождения города, — как часто бывало в таких ситуациях, у Сталина начинал появляться своеобразный акцент. Он почему-то, например, произносил «понымают», а не понимают, и причём как-то замедленно. Но это только усиливало значимость его слов.

А сейчас, когда это было подкреплено ещё и характерным жестом руки, держащей трубку, стало понятно, что сейчас будут сказаны слова, ради которых и был этот вопрос включен в повестку дня этого заседание ГКО.

— Руководство области и города должны сделать всё возможное, а при необходимости и невозможное, для безусловного выполнения поставленных задач. И это не только восстановление фабрик и заводов, но и возрождение самого города. Поэтому я считаю, нам надо поддержать инициативы сталинградских товарищей, которые должны помочь в решении проблемы восстановления разрушенного жилого фонда. К осени вы должны переломить негативные тенденции в восстановлении города.

Сталин дошёл до своего места за столом, но, постояв несколько секунд, развернулся и пошёл обратно к окну. На улице ещё было светло, день стремительно увеличивался, и до наступления сумерек было далеко. Последние лучи заходящего солнца пробивались сквозь высокие окна, освещая половицы паркета и создавая игру света и тени в просторном кабинете.

Руководитель огромного государства подумал, что сейчас на его просторах уже не только приближающийся вечер и наступившая ночь, но и приближающийся день. В Сибири уже глубокая ночь, а на Дальнем Востоке готовится встретить новое утро. Страна живёт в разных временах, но войну ведёт одну, общую.

В его огромном рабочем кабинете стояла тишина. Члены ГКО, а также приглашённые и стоящие на вытяжку Гинзбург и Чуянов отлично понимали, что Сталин продолжит говорить и безмолвно ожидали этого. Только тиканье настенных часов да едва слышное потрескивание табака в трубке нарушали молчание.

А он пытался вспомнить промелькнувшее в его голове слово, когда в кабинет вошли Чуянов и Гинзбург. И когда, дойдя до окна, вновь развернулся, то отчётливо вспомнил: «Цемент».

Вчера перед ужином Сталин неожиданно распорядился принести ему первое издание «Цемента» Фёдора Гладкова, одного из первых советских «производственных» романов. Книга лежала на его ночном столике и он перелистывал страницы, вспоминая сюжет о восстановлении разрушенного Гражданской войной завода. Перед самым сном Сталин распорядился утром доложить ему о ситуации с производством цемента в стране. Она была почти катастрофическая: падение производства больше чем в пять раз.

И когда фельдъегерь доставил ему портфель с документами от Маленкова, то больше всего Сталина поразило предложение о строительстве нового цементного завода, а не идея крупнопанельного домостроения.

Он конечно сразу же вспомнил историю с протезом стопы, автором которого был молодой инвалид войны Георгий Хабаров, и успел даже распорядиться об обеспечении первыми изготовленными протезами советских лётчиков, добившихся права воевать дальше без ног. Это была трогательная история о том, как раненый солдат, потерявший ногу, не сдался и нашёл способ помочь другим таким же, как он.

Но только сейчас, уже во время заседания, он оценил именно идею крупнопанельного домостроения и то, какой эффект может иметь её успешное осуществление. Если это сработает, если удастся наладить массовое производство домов из готовых панелей, то проблему восстановления разрушенных городов можно будет решить в невиданно короткие сроки. А ведь разрушено чуть ли не полстраны, миллионы людей остались без крова.

Обычно после озвучивания на заседании ГКО какого-нибудь стоящего предложения до принятия конкретного решения проходило какое-то время. С ним все знакомились, и оно достаточно тщательно прорабатывалось. Надо было учесть все риски, просчитать все варианты, оценить реальную возможность исполнения. Но сейчас Сталин решил поступить иначе.

Его совершенно не интересовало, успели все члены ГКО хотя бы ознакомиться с идеей крупнопанельного домостроения и предложением о строительстве нового цементного завода.

Главное, что это уже сделал он, человек, за которым в этой огромной стране решающее слово.

В тот момент, когда Сталин снова подошёл к окну, он это решение принял окончательно. И одним из персональных следствий этого решения было то, что первый секретарь Сталинградского обкома останется на своём посту, а вот с горкомом видно будет. Но с него будет особый спрос за реализацию обоих предложений. Чуянов получает шанс, последний шанс доказать свою пригодность.

— К главному празднику нашего государства, двадцать шестой годовщине Великого Октября, вы, товарищ Чуянов, должны отчитаться перед Государственным комитетом обороны Союза ССР об успешной реализации обоих ваших главных предложений. Несмотря на то что их реализация должна осуществляться в основном за счёт внутренних резервов города и области, вы, товарищ Гинзбург, должны всемерно помогать сталинградским товарищам.

Сталин сделал паузу, вернулся к столу и раскурил свою потухшую трубку. Он чиркнул спичкой, поднёс её к табаку, несколько раз затянулся. Дым снова поплыл вверх, и в кабинете повис характерный запах крепкого табака.

— Вы, товарищ Чуянов, просите увеличить количество работающих в Сталинграде пленных, спецконтингента и направлении к вам заключённых-специалистов из системы ГУЛАГ НКВД СССР, а также возможных мерах их стимулирования за ударный труд. Мы, — он сделал многозначительную паузу и пристально посмотрел на Берию, — в ближайшие дни рассмотрим ваше предложение. Вы свободны, товарищи. Идите и начинайте работать.

Взгляд Сталина на Берию был красноречивым. Лаврентий Павлович понял всё без слов. Это было поручение, которое требовало немедленного исполнения, несмотря на обтекаемую формулировку «в ближайшие дни».

Гинзбург из кабинета вышел совершенно спокойным. Ему не раз и не два за месяцы войны ставились ещё более сложные задачи и назначались совершенно немыслимые с первого взгляда сроки, но как-то всё решалось и выполнялось. Он уже привык работать в режиме постоянного аврала, когда невозможное становилось обыденностью. Тем более что сейчас его обязали просто помочь, что собственно труда не составит. Уже в кабинете Сталина он, например, вспомнил о Сенгилеевском цементном заводе в Ульяновской области, который стоит с поздней осени сорок второго и возможно заработает лишь в мае, когда откроется судоходство по Волге. Часть его рабочих вполне можно будет перебросить в Михайловку. А там уже и другие варианты найдутся.

А вот Чуянов, хотя и постарался не подать виду, из кабинета вышел из последних сил. Ноги подкашивались, в висках стучало, перед глазами всё плыло. Он сразу же в приёмной опустился на стул и только через несколько минут вопросительно посмотрел на Поскребышева, не совсем понимая, что ему делать дальше. Напряжение последних дней, страх перед возможным арестом, неопределённость, всё это навалилось разом, как только за ним закрылась дверь сталинского кабинета.

Опытный секретарь выдержал паузу и только после неё спросил, глядя на бледное лицо первого секретаря:

— Какое распоряжение вы получили, товарищ Чуянов?

— Идти и начинать работать, — выдавил из себя Алексей Семёнович.

Поскребышев усмехнулся и подсказал, что делать:

— Срочно возвращайтесь в Сталинград и начинайте работать. Все необходимые распоряжения и решения, если они дополнительно понадобятся, вы получите в установленном порядке.

В его голосе не было ни сочувствия, ни злорадства. Просто деловая констатация факта. Он видел многих, кто выходил из кабинета Сталина. Кто-то выходил триумфатором, кто-то шёл к ожидающему чуть ли не дверями приемной конвою. Чуянову повезло, он выходит на своих ногах и с шансом исправить положение.

Заседание ГКО закончилось необычайно рано, и Сталин, никого, не пригласив на поздний ужин, тут же уехал на Ближнюю дачу. Такое совершенно нестандартное заседание и поведение Вождя укрепило главу НКВД в его предположениях, что главным вопросом дня было персональное решение о судьбе Чуянова, который ожидаемо уцелел, хотя у Лаврентия Павловича и были сомнения в этом.

Слова Сталина о рассмотрении в ближайшие дни предложения Чуянова об использовании спецконтингента и находящихся в ГУЛАГе необходимых Сталинграду специалистов он принял как приказ о немедленном исполнении.

Берия встал из-за стола и направился к выходу. Вернувшись в свой кабинет, он сразу же распорядился подготовить ему соответствующие справки. Надо было понять, какими резервами располагает ГУЛАГ, каких специалистов можно направить в Сталинград, какой спецконтингент использовать на восстановлении города.

Он уже прикидывал в уме варианты. Пленные немцы, венгры, румыны, их десятки тысяч. Заключённые и спецконтингент: строители, инженеры, техники. Надо будет проработать вопрос о поощрении особо ценных кадров среди заключенных за ударную работу, как и просил Чуянов. А для спецконтингента ускорить проверки. Это может стать серьёзным стимулом.

Лаврентий Павлович сел за свой стол, включил настольную лампу и придвинул к себе чистый лист бумаги. Работа предстояла большая, но он привык к таким задачам. НКВД должен был обеспечить Сталинград рабочей силой, и он это сделает. Вопрос только в сроках и в том, насколько эффективно удастся организовать использование этого людского ресурса.

За окном была уже глубокая ночь. Москва спала, но в кабинетах Кремля и на Лубянке продолжалась работа. Война не делала перерывов, и восстановление страны тоже не могло ждать.

Глава 5

Весь день седьмого апреля я занимался с Василием благоустройством нашего «блиндажного» городка и поселением его новых обитателей.

Уже удалось расчистить и привести в относительный порядок довольно-таки приличную территорию на берегу Волги шириной почти двести метров и глубиной в отдельных местах до полукилометра.

На этом пятачке было почти шесть десятков блиндажей, которые удалось приспособить для жизни и различных общих целей. Основу составляли компактно расположенные ближе к воде двадцать пять советских блиндажей.

Здесь был штаб одной из наших дивизий, удержавшихся на правом берегу, и её условно говоря тыл.

Эти блиндажи до второй половины февраля использовались по своему прямому назначению и оказались в очень хорошем состоянии. Бревенчатые накаты не провалились, земляные своды держались крепко, входы не обвалились. Видно было, что строили их с умом, основательно, понимая, что придётся тут зимовать под постоянными обстрелами.

Самый большой, который в прошлом был штабным, располагался почти на самом берегу Волги, и в нём расположилась одна из кухонь-столовых. Просторное подземное помещение с двумя выходами отлично подходило для этой цели. Рядом в блиндаже поменьше был оборудован универсальный склад, где хранились продукты, инструменты и всякая полезная и нужная в хозяйстве всячина, которую ребята находили при расчистке.

И уже немного в глубине площадки баня, переоборудованная естественно тоже из блиндажа. Ещё был технический блиндаж, где в частности стоял наш электрогенератор, обеспечивающий наш городок электричеством. Его монотонное тарахтение слышалось во всей округе и стало своеобразной визитной карточкой нашего поселения.

Вокруг мы всё расчистили, и получилась довольно-таки приличная площадка, на которой вполне можно даже что-нибудь путнее построить. Ребята старательно убрали битый кирпич, осколки, куски арматуры, разровняли землю. Теперь это была не просто выжженная пустошь, а более или менее ровная территория, готовая к дальнейшему использованию.

А вот от неё вглубь развалин отходили как бы три языка, при расчистке которых были обнаружены другие пригодные для жизни блиндажи. На самом большом удалении от Волги ребята вышли уже на немецкие позиции, и там тоже начали попадаться вполне пригодные для жизни блиндажи.

Немецкие укрытия отличались от наших. Они были более глубокими, некоторые с бетонированными стенками, многие с деревянными нарами и печками-буржуйками. Большинство из них нуждались в каком-нибудь ремонте, но в целом были пригодны для обитания.

Наши войска во время Сталинградской битвы очень страдали от вшей, особенно во время оборонительных боев, но потом когда началось наступление, то быстро добились перелома в этой борьбе. А необычайно холодный январь и февраль закрепили нашу победу над этими тварями.

Но наши проблемы меркли на фона того что творилось у немцев. Их эти твари начали заедать еще осенью, а уж когда немчуру погнали, то тут уж вши начали просто их живьем жрать. Поэтому я лично очень опасался использования под жилье пусть и хорошо сохранившихся немецких блиндажей.

Но все подобные опасения оказались напрасными и беспочвенными. Эти гады живут только на людях и в тепле. Все немецкие блиндажи простояли на страшном холоде зимы начала сорок третьего по месяцу и более. А морозы порой по ночам доходили чуть ли не сорока пяти градусов. И ребята молодцы абсолютно все блиндажи тщательно приводили в порядок. С собой они привезли много доступных дезсредств, которыми на всякий случай тщательно все обрабатывали. Поэтому все опасения оказались напрасными. Этих гадких тварей в нашем городке не было. А чтобы они не появились надо соблюдать меры профилактики и будет вам счастье.

Жилищная проблема в Сталинграде стоит очень остро, и желающих заняться ремонтом найденных блиндажей, с тем чтобы потом поселиться в них, предостаточно. Люди готовы были жить где угодно, лишь бы иметь крышу над головой и не мёрзнуть ночами.

Заправляет всем здесь Василий. Пока мы с Андреем безвылазно работали над проектом, в нашем «блиндажном» городке появились представители городских властей, и нашего морячка официально назначили местным комендантом. Наш городок официально теперь числится в горисполкоме как какая-то жилая зона, причём перспективная.

Товарищ из горисполкома явился не один, а со специально обученными людьми, которые быстро обследовали территорию на предмет мин и заявили, что по мере расчистки и окончательного разминирования количество блиндажей, пригодных для жизни, вполне может прилично увеличиться. Саперы работали методично, проверяя каждый метр земли миноискателями, осторожно прощупывая подозрительные бугорки щупами. Они нашли и обезвредили несколько противопехотных мин, пару неразорвавшихся снарядов и связку немецких гранат.

Наш городок официально нарекли Блиндажным. Ежедневно в его окрестностях работает отделение сапёров из пяти человек. В их распоряжении полуторка, которую очень интенсивно использует наш товарищ комендант, сразу же установивший с ребятами отличные отношения.

От интенсивно расчищаемой центральной магистрали вдоль Волги, на которой тут же начались работы по восстановлению трамвайных путей, в наш городок ребята расчистили вполне проезжую дорогу. Они засыпали на ней все воронки щебнем и битым кирпичом, убрали обломки техники и теперь на машине можно смело подъезжать к штабному блиндажу, который рядом с техническим.

Нашему возвращению Василий очень обрадовался и сразу же потащил меня пить чай. Мы перед выездом из партийного дома позавтракали, но Василию отказать было нереально, тем более что он решил совместить приятное с полезным: рассказать мне о наших перспективах.

Мы спустились в его блиндаж, который он обустроил с истинно флотской тщательностью. Всё было чисто, аккуратно, каждая вещь на своём месте. Посредине стояла закопчённая железная печурка, на которой уже кипел чайник. Василий достал три эмалированные кружки, насыпал в них заварки из жестяной банки.

— Чай настоящий, — с гордостью сообщил он, — не суррогат какой-нибудь. Ребята саперы поделились.

Рядом с нашим городком несколько изрядно разрушенных зданий. Чем они были до боёв, не понятно, а точно никто не знает. Приезжавший товарищ из исполкома был из Кировского района и тоже не знал, возможно даже какие-то из них были и жилыми. Но сейчас это не имело значения.

У четырёх из них, стоящих на самом краю нашей расчищенной площадки, достаточно прилично сохранились первые этажи. Верхние этажи были разрушены полностью, перекрытия провалились, но нижняя часть зданий уцелела. Стены стояли, хотя и были пробиты снарядами в нескольких местах, окна зияли пустыми проёмами, но общая конструкция держалась.

Сапёры по просьбе Василия уже тщательно проверили их, и наш комендант составил план их восстановления.

Ему дано право каждый день оставлять в городке наряд из пяти человек. Четверо из них меняются, а пятый постоянный. Это самый возрастной обитатель нашего городка, сорокалетний Иван Петрович Сидоров. Он с ещё оккупированной немцами части Донбасса. Две недели назад подчистую был списан по ранению и приехал в Сталинград, где был ранен в конце января.

Мы с ним можно сказать товарищи по несчастью, у обоих ранение правой ноги. Но если я потерял стопу, то Ивану Петровичу можно сказать повезло, он остался только без двух пальцев. Руки у него просто золотые, он быстро сделал себе ортопедический башмак и умудряется чуть ли не бегать. Низкий, коренастый, с седыми усами и проницательными серыми глазами, Иван Петрович был кладезем всяческих знаний и умений. До войны он работал в артели, занимавшейся реставрацией старых зданий, и теперь его опыт оказался бесценным.

После работы народ на добровольной основе трудится на расчистке и ремонтах, кто час, кто полтора. И возле технического блиндажа уже куча всякой всячины, которую все тащат из развалин. Иван Петрович со своими добровольными помощниками, главным из которых является Петров, что-то там мастерит из всего этого. И со дня на день уже должен заработать ещё один электрогенератор, который решит все проблемы с электричеством.

Но главным было другое. Сапёры в первый день своей работы обнаружили немецкий склад, полный совершенно пустых металлических бочек. Для чего их они притащили почти на передовую, было не понятно, но они были в приличном состоянии. Небольшие помятости ребята быстро поправили, и в них теперь дозревала гашёная известь. Резкий запах извести стоял в воздухе, щипал ноздри, но это был запах созидания, восстановления.

Иван Петрович умел работать со старинными строительными растворами, великолепно когда-то используемыми при строительстве, и предложил Василию восстановить эти четыре разрушенных здания.

Я сразу же согласился с ним, это вполне возможно. Кругом огромное множество больших и маленьких кусков кладки, из которых вполне можно выложить разрушенные стены. Пока мы будем собирать подсобный материал для перекрытий, известково-песчаная смесь наберёт необходимую прочность.

Набрать в развалинах более-менее годный для перекрытий и крыш лес конечно не просто, но вполне возможно. Везде валяются обгоревшие балки, доски, брёвна. Надо только отобрать те, что ещё послужат, очистить их от обугленных частей, подогнать по размеру. И через несколько недель появятся первые восстановленные дома в нашем Блиндажном.

Их Василий уже запланировал использовать для общественных нужд. В одном из них он мечтает открыть школу с большим вечерним отделением и в перспективе детский сад. У нас уже есть семейные пары, а молодые ребята и девчонки сразу же начали женишиться, и появление детей, по мнению товарища коменданта, не за горами.

Я все планы Василия выслушал совершенно молча. Он говорил увлечённо, размахивая руками, глаза его горели энтузиазмом. Видно было, что он уже всё продумал, всё просчитал, представляет себе каждый этап работы. Когда он закончил и посмотрел на меня, ожидая услышать моё мнение, то слов у меня не было.

— Василий, — развёл я руками, — у меня нет слов. Будем стараться осуществить твои планы.

Мне так хотелось сказать, что особенно хорошо его план открытия школы, но решил промолчать.

Вечерняя школа мне лично нужна как воздух. В начале следующего, сорок четвёртого года, в Сталинград планируется возвращение из Челябинска механического института. За полгода мне необходимо получить аттестат о полном среднем образовании и поступить на вечернее или заочное обучение в этот институт. Высшее образование мне необходимо как воздух. Без него я не смогу реализовать и половины тех идей, которые роятся в голове. Без него я навсегда останусь просто изобретателем-самоучкой, а не настоящим инженером.

После чаепития мы пошли смотреть интересующие нас развалины. И я с радостью отметил, что Василий с Иваном Петровичем совершенно правы. Все четыре дома вполне годятся для восстановления первых этажей. Стены держатся крепко, фундамент не разрушен, кладка хотя и пострадала, но поддаётся ремонту. Дело за малым: набрать бригаду хороших каменщиков.

Андрей молча был постоянно рядом со мной, похоже свою главную задачу он усвоил очень хорошо. Он шёл в полушаге позади, внимательно оглядывался по сторонам, следил, чтобы я не споткнулся на неровной поверхности. Его молчаливая забота была ненавязчивой, но надёжной.

— Давай, Иван Петрович, набирай команду. Я в ближайшие дни переговорю с руководством и при первой же возможности начнёшь работать.

— Нам бы парой машиненок разжиться, — мечтательно протянул Иван Петрович, щуря глаза и глядя на развалины. — Вот бы, Георгий Васильевич, дело было. На горбу много не принесёшь. А в развалинах добра много можно найти, руки и голову только потом приложить надо.

— Машиненку говоришь, — покачал я головой. — С этим сейчас непросто, но подумать можно.

Ещё когда мы были на тракторном, мне в голову пришла мысль, что подобным образом можно попробовать восстанавливать разбитую немецкую технику.

Расчистить достаточно большую площадку, стаскивать на неё всю разбитую вражескую технику, разбирать, а потом из нескольких машин собирать одну. У немцев моделей используемой техники не вагон, и однотипных машин, танков просто пропасть. Так что вполне можно попробовать. Уничтоженная немецкая техника валяется по всему городу. Сгоревшие грузовики, разбитые штабные автомобили, подбитые бронетранспортёры. Если методично собрать всё это в одном месте и толково разобрать, можно получить целый парк исправных машин и прочей техники. С танков можно снимать башни и шасси использовать для мирных нужд.

Вернувшись после осмотра развалин, я, сославшись на усталость, ушёл в свой блиндаж и уселся за столом для разработки своего плана восстановления разбитой техники.

Сначала у меня была идея делать это рядом с тракторным, по соседству с участком восстановления нашей техники. Но, подумав, я эту идею отверг.

Площадка должна быть где-то в центре, чтобы отовсюду удобно было на неё тащить разбитую технику. И самое лучшее место это где-то рядом с «Красным Октябрём». То, что годится, пойдёт в дело, а то, что нет, сразу на переплавку в его цехах, которые скоро заработают. Логистика выстраивалась чёткая и понятная: собрали, разобрали, восстановили, а негодное сразу в переплавку. Безотходное производство получается.

До самой темноты я писал, чертил схемы, зачёркивал, писал и рисовал заново. Передо мной лежали листы бумаги, исписанные мелким почерком, с набросками чертежей и расчётами. Я прикидывал, сколько потребуется людей, какое оборудование необходимо, как организовать рабочий процесс. Рисовал схему расположения площадки, размечал зоны для разных типов техники, продумывал, где будут мастерские для ремонта.

Андрей быстро понял, что у меня очередная идея, и в меру сил помогал мне: обеспечивал в частности меня чаем и принёс мне обед, а затем ужин. Он тихо входил в блиндаж, ставил на стол кружку с горячим чаем или миску с кашей, и так же тихо удалялся, не мешая мне работать. Иногда я ловил его заинтересованный взгляд на мои чертежи, но он не задавал вопросов, понимая, что всё узнает, когда придёт время.

Поздним вечером я закончил свою работу. Завтра утром я сразу же пойду к товарищу Андрееву и предложу ему срочно организовать участок восстановления трофейной техники. Нам она нужна как воздух: машины, переоборудованные в тракторы немецкие танки, на которые много чего можно навесить. Представляю, как немецкие танки будут тянуть плуги по полям или возить стройматериалы. Справедливость какая-то в этом есть, поэтическая.

Перед сном я наконец-то попал в баню. Это конечно было настоящее чудо. Ребята где-то сумели разжиться настоящими берёзовыми вениками, и я реально испытал чувство какого-то почти неземного блаженства. Горячий пар обволакивал тело, смывая усталость и напряжение последних дней. Запах распаренных берёзовых листьев наполнял небольшое помещение бани. Я лежал на полке, чувствуя, как расслабляются мышцы, как уходит боль из культи. Андрей помог мне забраться наверх и теперь сидел внизу, подливая воду на раскалённые камни импровизированной каменки.

— Хорошо-то как, — пробормотал я блаженно.

— Точно, Георгий Васильевич, — отозвался Андрей. — Как заново родился.

После бани я, чистый и распаренный, завалился спать и мгновенно провалился в глубокий, без снов, сон. Первый раз за много дней я спал спокойно, не вскакивая от каждого звука, не прислушиваясь к тишине. В нашем Блиндажном было удивительно тихо. Только где-то вдали слышалось тарахтение генератора да изредка долетали голоса ночного дежурства.

***

В Сталинград Алексей Семёнович Чуянов вернулся около шести часов утра. Только в самолёте он до конца осознал всё, что произошло в Москве. Это на самом деле было чудо, что он вернулся в Сталинград, что ему дали шанс загладить свой страшный промах, допущенный прошлой осенью. И он был полон решимости оправдать оказанное доверие и совершить в Сталинграде чудо. Какое и как, он правда ещё не знал.

Самолёт шёл на посадку, внизу в предрассветных сумерках проплывали разрушенные кварталы города. Сверху картина разрушений выглядела ещё более страшной. Целые районы были стёрты с лица земли, превращены в груды развалин. Но кое-где уже виднелись признаки жизни: дымки от печных труб, расчищенные дороги, крохотные фигурки людей.

План действий он за время полёта разработал и был готов немедленно после приземления начать его осуществлять. И первое, что надо сделать в ближайшие два, максимум три дня, это разработать конкретный план действий и начать его тут же осуществлять. Он понимал всю парадоксальность этой формулировки, но она точно отражала его состояние. Общий план был, но требовался детальный, проработанный до мелочей.

Ещё на аэродроме Чуянов позвонил Виктору Семёновичу и предупредил его о назначенном на девять утра срочном совещании, на котором обязательно должен быть товарищ Хабаров.

Он стоял на лётном поле, чувствуя под ногами твёрдую сталинградскую землю, и смотрел на восходящее солнце. Новый день начинался. День, который может стать началом возрождения города. Или днём его окончательного краха как руководителя. Всё зависело от того, сумеет ли он правильно организовать работу, сумеет ли зажечь людей своей верой в успех.

Чуянов глубоко вздохнул, расправил плечи и направился к машине. Времени на раздумья не было. Надо было действовать, и действовать немедленно. Сталин дал ему срок до годовщины Великого Октября. Полгода с небольшим. За это время надо было сделать невозможное, превратить руины в город, наладить производство домов по новой технологии, построить цементный завод. Задача казалась невыполнимой, но другого выхода не было.

Машина тронулась, повезла его по разбитым улицам в центр города. За окном мелькали развалины, но Алексей Семёнович их почти не видел. Он уже мысленно составлял список первоочередных мер, прикидывал, кого из руководителей подключить к работе, как распределить обязанности. Хабаров должен быть на совещании обязательно. Этот молодой инвалид войны, с его проектом крупнопанельного домостроения, может стать ключевой фигурой в деле восстановления города.

Глава 6

Восьмого апреля я встал чуть ли не затемно. И в шесть часов утра был уже готов ехать на работу. Наши сапёры, птички ранние, уже приступили к работе, поэтому мы с Андреем без проблем на их полуторке к половине седьмого добрались до партийного дома.

По моим расчётам нынешнее утро, это самое раннее, когда товарищ Чуянов может вернуться из Москвы. И я решил, что мне надо успеть до встречи с ним пообщаться с Виктором Семёновичем и доложить свои планы.

Их у меня за вчерашний день возникло два. Первый самый простой и очевидный: создать режим наибольшего благоприятствования товарищу Сидорову Ивану Петровичу с тем, чтобы быстро определиться, насколько жизнеспособна его идея восстанавливать разрушенные дома с использованием «дедовских» технологий. Вполне возможно, что можно будет восстанавливать здания на высоту пары этажей, а это уже будет прорыв в нашей ситуации практически полной безнадёги.

Гашёная известь, песок и глина, эти материалы не являются дефицитами. И можно попытаться наладить достаточно масштабное производство мертеля Егора Челиева по технологии первой четверти девятнадцатого века, которая была апробирована и успешно использована при восстановлении Москвы после пожара двенадцатого года.

Она сейчас лежит в основе производства цементов, применяемых при подводных работах. Мы о ней подробно говорили, правда уже не помню на каком цикле, но точно не на истории строительного дела. В совокупности с идеями Ивана Петровича это может позволить нам начать достаточно масштабное восстановление разрушенных зданий, если рассматривать остатки только первых, максимум вторых этажей.

Я ещё не придумал как, но надо помочь Ивану Петровичу, чтобы он в ближайшие две недели приступил к ремонту осмотренных мною четырёх разрушенных домов и, если его идея сработает, тут же начать восстановление рабочих посёлков тракторного: Верхнего и Нижнего.

За эти две-три недели надо доработать идею налаживания опытного производства мертеля Челиева. И если получится, тут же масштабировать это производство, организовать крупные строительные бригады и приступить к восстановлению тех зданий, где более-менее уцелели первые этажи.

Эта идея у меня окончательно созрела, когда я после подъёма был занят своим утренним моционом. В это слово я вкладывал немного другой смысл, отличный от общепринятого.

В моей системе координат это не утренняя прогулка, а приведение себя в порядок после подъёма, в том числе и небольшая зарядка или прогулка на свежем воздухе, естественно если для этого есть возможность. Сегодня я выполнил несколько упражнений для рук и корпуса прямо возле блиндажа, разминая затёкшие за ночь мышцы. Потом умылся ледяной водой из бочки, стоявшей у входа, и это окончательно разогнало остатки сна.

Во время утреннего чаепития я конспективно набросал этот план в своей рабочей тетради и решил его изложить Виктору Семёновичу при первой же возможности. Записи получились сбивчивыми, местами неразборчивыми, но для меня они были понятны. Основные тезисы, ключевые моменты, расчёты необходимых материалов.

Второй моей идеей был план масштабных ремонтных работ разбитой немецкой техники. И если в идее восстановления первых этажей зданий было очень много подводных камней, то здесь я не сомневался в успехе, особенно если привлечь к ремонту пленных. Среди них наверняка много всяких ремонтников, слесарей и прочих механиков, хорошо знающих свою технику. Немцы славятся своей педантичностью и техническими навыками, почему бы не использовать это на благо восстановления?

Охрана на входе уже знала меня в лицо и по имени-отчеству, но я всё равно дисциплинированно предъявлял свои документы. Они ко мне, кстати, обращались по званию: товарищ лейтенант.

Вот загадка, почему меня не увольняют из рядов РККА. Кем интересно продолжаю числиться в секторе учёта командиров местного военкомата? Эту загадку я, наверное, скоро разгадаю, когда пройду назначенное мне внеочередное освидетельствование в начале мая. Может быть, меня хотят оставить в резерве? Или просто забыли или не успели оформить увольнение по ранению? Бюрократия есть бюрократия, даже во время войны.

Лейтенант госбезопасности, которому я предъявил свои документы, дисциплинированно козырнул мне и неожиданно задержал меня:

— Минуту, товарищ лейтенант. Товарищ Андреев распорядился передать вам, чтобы вы, как только появитесь, сразу же поднялись к нему.

Я молча кивнул и прямым ходом направился в кабинет Виктора Семёновича. Он, похоже, работал всю ночь: глаза были красные, и весь был какой-то серый. Лицо осунулось, щетина пробивалась на щеках, воротник гимнастёрки был расстёгнут. На столе валялись окурки в пепельнице, стояла недопитая кружка с остывшим чаем. Картина бессонной ночи была налицо.

— Здравствуйте, Виктор Семёнович, — поздоровался я, входя в кабинет.

— Здравствуй, Георгий Васильевич, — ответил Виктор Семёнович на моё приветствие. — Садись, читай.

Я взял в руки текст телефонограммы, сразу же отметил её гриф: «совершенно секретно» и дату 1.00 восьмого апреля, и только после этого начал читать её лаконичный, но совершенно однозначный по содержанию текст.

«Положение дел с восстановлением жилого фонда г. Сталинграда Государственным комитетом обороны СССР по состоянию на 07.04.1943 года оценивается как неудовлетворительное. Всем партийным, советским и хозяйственным органам надлежит в кратчайшие сроки разработать, принять и осуществить комплекс мер, которые позволят к 07.11.1943 года радикально изменить положение дел с восстановлением разрушенного жилого фонда Сталинградской области и города Сталинграда. Предупредить о персональной ответственности за выполнение этого поручения ГКО СССР товарищей Чуянова А.С., первого секретаря Сталинградского обкома и горкома ВКП(б); Прохватилова В.Т., второго секретаря Сталинградского обкома ВКП(б); Зименкова И.Ф., председателя Сталинградского облисполкома; Андреева В.С., второго секретаря Сталинградского горкома ВКП(б) и Пигалева Д.М., председателя Сталинградского горисполкома. Председатель ГКО СССР Сталин И.В.».

Получив такую бумагу, подписанную Сталиным, не одну ночь спать не будешь. Так что причина помятого внешнего вида Виктора Семёновича ясна как белый день. Слова «персональная ответственность» в сталинской телефонограмме означали только одно: либо выполнить, либо... Другого варианта не было.

Я перечитал телефонограмму ещё раз, вдумываясь в каждое слово. Срок, седьмое ноября, день годовщины Октябрьской революции. Ровно семь месяцев на то, чтобы совершить невозможное. Радикально изменить положение, это значит не просто построить несколько домов, а действительно переломить ситуацию, показать реальный прогресс, пути быстрого решения проблемы.

— Алексей Семёнович уже вернулся из Москвы и сейчас объезжает город. На девять ноль-ноль у него назначено совещание по этому поводу, — Виктор Семёнович показал на телефонограмму, которую я ему вернул. — Кроме перечисленных товарищей ты тоже на нём должен присутствовать.

Мне до дрожи во всём организме захотелось закурить. Виктор Семёнович меня понял и протянул мне пачку «Казбека», лежащую у него на столе. Руки у меня слегка дрожали, когда я брал папиросу. Понимание того, что я буду присутствовать на совещании такого уровня, где речь идёт о персональной ответственности перед Сталиным, вызывало смешанное чувство гордости и тревоги.

— У меня, Егор, — так по имени он называет крайне редко и исключительно тет-а-тет, — нет никаких идей и мыслей, как можно ускорить восстановление города. Твоя идея крупнопанельного домостроения хороша, но к седьмому ноября она ещё не сработает, а о переносах срока даже думать нечего.

В его голосе звучала усталость и какая-то обречённость. Он говорил медленно, словно взвешивая каждое слово, понимая всю тяжесть ситуации. Крупнопанельное домостроение, это хорошо, это перспективно, но на его освоение нужно время. А времени как раз и нет.

Виктор Семёнович чиркнул спичкой, быстро прикурил и протянул мне коробок. Я тоже прикурил, затянулся и выпустил в потолок два колечка табачного дыма. Одна половина меня нынешнего не знала ничего лучше «Казбека», а другая уже отвыкла от приличных папирос. Поэтому эти советские папиросы мне нравятся. Хотя надо будет попробовать трофейные немецкие сигареты. Говорят, у них табак крепкий, но какой-то другой по вкусу.

— У меня есть идеи, — я достал из сумки листы со своими набросками и протянул Виктору Семёновичу, — уверен, почти на все сто, что сработает.

Виктор Семёнович такого явно не ожидал и ошарашенно посмотрел на листы, которые я положил перед ним, а потом на меня. В его глазах мелькнуло что-то похожее на надежду, но он старался не показывать своих эмоций. Слишком много раз за последнее время надежды оказывались обманчивыми.

— Ты завтракал? — растерянно спросил Виктор Семёнович.

— Мы с Андреем с утра чай пили, — я встал со стула. — Разрешите, мы с ним пойдём позавтракаем, а вы пока всё это прочитайте.

— Да, иди, иди, — махнул он рукой, погружаясь в чтение. — Минут через сорок приходи.

Я вышел из кабинета, прикрыв за собой дверь. В коридоре стоял Андрей, терпеливо ожидающий меня. Он вопросительно посмотрел на меня, но я только кивнул в сторону столовой. Говорить пока было не о чем, надо было дождаться реакции Виктора Семёновича на мои предложения.

На завтрак была дежурная гречневая каша, но, похоже, что в этот раз её варили не на одной воде. Вернее не так, варили её конечно на воде, но вот потом, похоже, добавили настоящее подсолнечное масло, а самое главное, к чаю всем давали сливочное масло. Немного, но абсолютно всем.

Конечно, это не комильфо, основная масса простых сталинградцев уже даже не помнит, как оно выглядит, но если того же Виктора Семёновича ещё и плохо кормить, то он явно долго не протянет. Руководство должно было оставаться на ногах, должно было сохранять работоспособность, иначе восстановление города просто остановится.

Андрей выдачей ему масла был явно потрясён и непонимающе уставился на работницу раздачи, протянувшую ему кусок хлеба, намазанный маслом. Ей было не меньше сорока, она нам годилась в матери, и поэтому, улыбнувшись, сказала:

— Бери, с сегодняшнего дня всем работникам горкома и обкома положено утром масло. А вы, товарищ лейтенант, можете теперь свой офицерский паёк полностью на руки получить. Это, — она показала на куски хлеба с маслом, — сверх него.

Её голос был добрым, почти материнским. Она смотрела на нас с Андреем так, как смотрят на своих детей, с теплотой и заботой. Наверное, у неё самой были сыновья на фронте, или погибли уже, и теперь она всех молодых бойцов воспринимала как своих.

Андрей отошёл от раздачи, немного пошатываясь, и когда я сел напротив него, то увидел в его глазах слёзы:

— Вот бы мамке моей послать это маслице. У меня сестрёнка младшая, слабая очень, доктора говорили, ей масло полезно было бы кушать.

Голос его дрожал, он старался сдержаться, но не мог. Кусок хлеба с маслом лежал перед ним на тарелке, и он смотрел на него так, словно видел в нём спасение для своей сестры. Я представил себе где-то в далёком уральском поселке худенькую девочку, которой так нужно это масло, эти калории, эта надежда на выживание.

У меня кусок хлеба в буквальном смысле колом встал в горле. Я с трудом протолкнул его внутрь и встал из-за стола. Не мог я сейчас есть это масло, зная, что у Андрея сестра голодает. Не мог и всё тут.

— Допивай чай, я сейчас приду.

Подойдя к раздаче, я попросил позвать начальника столовой. Им был усатый одноглазый дядька лет пятидесяти. У нас с ним было шапочное знакомство, я знал, что он был в ополчении и глаз потерял где-то в районе тракторного. Звали его Аркадий Антонович, а познакомились мы, когда он объяснял мне, почему не может выдать полностью положенное масло. Он вышел, вытирая руки полотенцем. Увидев меня, кивнул приветливо:

— Здравия желаю, товарищ лейтенант. Чем могу помочь?

Поздоровавшись, я спросил:

— Аркадий Антонович, а имею я право отослать кому-либо часть своего продовольственного аттестата?

— Конечно, напишите рапорт, отдайте его Марфе, а она всё сама сделает, — он понимающе посмотрел на меня, потом на Андрея, который с несчастным видом запихивал в себя кусок хлеба с маслом. — Андрюшкиным хотите переслать?

— Да, — коротко ответил я.

— Вы через часок к Марфе зайдите. Я к Марфе забегу, мы с ней напишем всё, а вам надо будет только подпись поставить. Ну и Андрюшка пусть подробный адрес даст.

Он говорил просто, буднично, словно это было самое обычное дело. Но я видел в его единственном глазу одобрение. Он понимал, что я делаю, и уважал это решение. Сам он наверняка тоже кому-то помогал, кого-то подкармливал из того немногого, что имел.

— Спасибо, Аркадий Антонович. Обязательно зайду.

Я вернулся к столу. Андрей сидел, уткнувшись лицом в ладони. Плечи его вздрагивали. Я положил руку ему на плечо:

— Не переживай. Сегодня оформим, чтобы твоей семье часть моего аттестата шла. И маслице твоей сестрёнке достанется. Тебе надо только Аркадию Антоновичу адрес сказать.

Он поднял на меня красные глаза:

— Георгий Васильевич, вы это серьёзно?

— Серьёзно, Андрюша. Мы тут не пропадем, а у тебя семья.

Он схватил мою руку обеими руками и прижался к ней. Я почувствовал, как его слёзы капают мне на пальцы. Ничего не сказал, только крепче сжал его плечо. Что тут скажешь? Война, голод, дети умирают от недоедания. И если я могу хоть чуть-чуть это изменить, хоть одного ребёнка спасти, я это сделаю.

Андрей задержался в столовой, а я направился в кабинет Виктора Семёновича. Ровно через сорок минут вновь постучал в дверь кабинета второго секретаря горкома партии, открыл её и добрым голосом спросил:

— Разрешите, товарищ второй секретарь?

— Заходите, товарищ инструктор, — в тон мне ответил Виктор Семёнович.

Я вошёл и сразу заметил, что он преобразился. Лицо его было по-прежнему усталым, но глаза блестели как-то по-другому. В них появилась та самая искорка, которой не было полчаса назад. Мои листы с набросками лежали перед ним на столе, исписанные его пометками на полях.

— Садись, Георгий, — он показал на стул. — Давай разбираться с твоими идеями. Первая, про мертель Челиева и восстановление первых этажей. Объясни подробнее, как ты это видишь.

Я сел и начал рассказывать. Рассказывал о том, как Иван Петрович Сидоров знает старинные технологии, как можно использовать гашёную известь, песок и глину для создания прочного раствора. Что такое мертель Челиева, как его применяли при восстановлении Москвы после пожара 1812 года и сейчас используется сейчас в подводном строительстве.

— Понимаете, Виктор Семёнович, у нас в городе тысячи зданий, у которых первые этажи более-менее целые. Стены стоят, фундамент держится. Если мы восстановим хотя бы эти первые этажи, используя материалы, которых у нас полно, мы сможем расселить людей. Не в блиндажах, не в подвалах, а в нормальных помещениях с крышей над головой.

— А перекрытия? Крыши?

— Лес сначала начнем собирать из развалин. Его много, надо только методично собирать. Обгоревшие балки очищаем, подгоняем. Кровельное железо тоже в развалинах полно. Да, это трудоёмко, но реально. А про работы Челиева материалы надо в Москве срочно заказать, вдруг я что-то немного напутал. Я про это давно читал, еще в сороком, — не моргнув, соврал я. .

Виктор Семёнович задумчиво кивал, слушая меня. Он делал пометки в блокноте, что-то прикидывал.

— А вторая идея? Про немецкую технику?

— Там проще, — я достал из сумки второй лист с набросками. — Разбитой немецкой техники по всему городу навалом. Грузовики, штабные машины, бронетранспортёры, даже танки. Создаём централизованную площадку, лучше всего у «Красного Октября». Туда свозим всё это железо. Разбираем, сортируем, собираем из нескольких разбитых машин одну целую. Так сейчас наши ребята делают на тракторном на своем ремонтном участке. Фронтовики говорят эти танки лучше новых. А немцы педанты, у них стандартизация отличная, запчасти взаимозаменяемые. Привлекаем пленных механиков, они свою технику знают лучше всех.

— И что получим в итоге?

— Парк исправных машин. Грузовики для перевозки стройматериалов, для вывоза мусора. Танки переделываем в тракторы, как на тракторном уже пробуют делать. На них можно и плуги цеплять, и строительное оборудование. Негодное скоро сразу в переплавку, в тех же цехах «Красного Октября».

Виктор Семёнович откинулся на спинку стула, закурил новую папиросу. Молчал, думал. Я не торопил его, понимал, что он прикидывает всё это в уме, оценивает реальность исполнения.

— Знаешь, Георгий, — наконец произнёс он, — твои идеи иногда мне кажутся безумными. Но они пока вроде срабатывают. Наверное именно потому, что безумные. Потому что никто до этого не додумался. Ты смотришь под ноги и предлагаешь использовать то, что под ногами валяется.

Он встал, подошёл к окну, постоял, глядя на разрушенный город.

— На совещании у Чуянова ты всё это изложишь. Подробно, с цифрами. Подготовься. Это может быть наш шанс.

— Будет исполнено, товарищ второй секретарь.

— И ещё, Георгий, — он обернулся ко мне, — спасибо. За то, что думаешь. За то, что не опустил руки. За то, что веришь, что можно.

Что тут сказать? Просто надо делать, а не говорить. Работать, а не рассуждать о невозможности. Вот и всё.

Глава 7

Перед тем как оказаться в кабинете Чуянова, я зашёл к Марфе Петровне. Она действительно уже поговорила с Аркадием Антоновичем и сказала мне, что это возможно, а конкретно мне надо будет зайти попозже, после совещания у Чуянова.

Марфа Петровна работала в горкоме с довоенных времён и знала только все тонкости делопроизводства, но и тайные пружины функционирования аппарата управления огромной страны в среднем звене, от которого реально зависит почти всё. Она у меня почему-то вызывала доверие и я совершенно не ожидал от неё подвоха в таком щепитильном вопросе. Сейчас она сидела за своим столом, заваленным папками с документами, и что-то записывала в толстую амбарную книгу.

— Георгий Васильевич, милый, — сказала она, подняв на меня глаза поверх очков, — Я всё сделаю, комар носа не подточит. Аркадий Антонович говорит, у мальчика вашего сестрёнка слабенькая, так мы постараемся, чтобы посылки ваши доходили.

— Спасибо вам большое, Марфа Петровна.

— Да что там, сынок, — она махнула рукой. — Люди же. Помогать надо, кто как может.

В кабинет первого секретаря обкома я зашёл из всех приглашённых самым последним и, судя по всему, Виктор Семёнович уже доложил о моих идеях. В момент моего появления Чуянов с кем-то разговаривал по телефону на эту тему.

Кабинет был просторным, с высокими потолками. За длинным столом уже сидели те, чьи фамилии были перечислены в секретной телефонограмме ГКО: Прохватилов, Зименков, Пигалев. Виктор Семёнович сидел чуть в стороне, делая какие-то пометки в блокноте. Все молчали, слушая телефонный разговор Чуянова.

— Да, Семён Захарович, спасибо за помощь. Не ожидал так оперативно получить консультацию…. А когда можно ожидать прибытия? ... Отлично. Ещё раз спасибо за помощь.

Алексей Семёнович аккуратно положил трубку и поднял глаза на меня. Лицо его было усталым, но в глазах читалась какая-то новая энергия, какая-то решимость, которой не было ещё вчера. Похоже, поездка в Москву его встряхнула, заставила собраться.

— Проходи, Георгий Васильевич. Мы тут собрались на полчаса пораньше и уже успели кое-что обсудить. Я связался с академиком Весниным и наркомом строительства Гинзбургом. Виктор Александрович сказал, что ваша идея с мертелем Челиева и известково-песчаной смесью сработает, если строго придерживаться этих технологий. Сегодня вечером в Сталинград летят какие-то специалисты на «Красный Октябрь» к товарищу Матевосяну. Академик Веснин срочно командирует к нам одного из своих сотрудников НИИ строительной техники Академии архитектуры, которые вместе с ним сейчас находятся в Москве. Этот товарищ хорошо разбирается во всех этих технологиях, которые ты, Георгий Васильевич, предлагаешь использовать. И он тоже прилетит на этом самолёте. У нас он будет находиться столько, сколько нужно, — Чуянов довольно развёл руками.

Я медленно прошел и сел на пустой стул за столом, переваривая услышанное. Значит, мои предложения уже докатились до самого верха, до академиков и наркомов. Значит, в них действительно увидели смысл, раз так быстро реагируют. Чуянов говорил уверенно, даже с некоторой гордостью, словно это он сам всё придумал и организовал.

В воцарившейся в кабинете на некоторое время тишине было слышно, как за окном медленно капают последние капли только что прошедшего короткого дождя. Стекло было мокрым, по нему текли струйки, преломляя свет утреннего солнца, уже пробившегося сквозь тучи.

— Так что завтра можно будет начинать конкретно и предметно работать в этом направлении, — продолжил Чуянов. — К сожалению, товарищ Воронин не может сегодня здесь присутствовать, и мы не имеем возможности оформить наши решения как постановление нашего городского комитета обороны, но я думаю, когда он вернётся, то ничего не будет иметь против. Я предлагаю от партийных органов контроль за этим направлением, а более правильно будет вообще за всеми вопросами, связанными с восстановлением жилого фонда, возложить на товарища Хабарова Георгия Васильевича, инструктора строительного отдела городского комитета ВКП(б). Кто, товарищи, против такого предложения?

Я почувствовал, как у меня перехватило дыхание. Вот так, запросто, в одной фразе на меня свалили всю ответственность за восстановление жилья в Сталинграде.

Против никто не был, и я таким образом совершенно неожиданно для себя стал главным восстановителем разрушенного жилья Сталинграда. Присутствующие молча кивали, некоторые даже не смотрели в мою сторону, словно вопрос был решён заранее и моё мнение никого не интересовало.

— Второе твоё предложение, Георгий Васильевич, даже и обсуждать нет смысла. Думаю, надо просто прямо сегодня же начинать эту идею воплощать в жизнь. Виктор Семёнович уже созвонился с товарищем Матевосяном, и они решили, что самое разумное эту площадку действительно организовывать вблизи «Красного Октября». Персонально давайте поручим этим заниматься товарищу Пигалеву, как председателю горисполкома, и товарищу Хабарову, как ответственному за восстановление жилого фонда. Думаю, все понимают, что без решения транспортной проблемы и ликвидации дефицита тяжёлой строительной техники мы ничего с мёртвой точки не сдвинем. Пока товарищ Пигалев будет организовывать расчистку площадки, ты, Георгий Васильевич, должен будешь собрать бригаду ремонтников, тех, кто будет этим непосредственно заниматься.

Не знаю, было ли обсуждение моих предложений в моё отсутствие, но сейчас Чуянов просто выступал в привычном, наверное, ему амплуа, давая руководящие указания и по большей части мне.

Я, конечно, ничего против не имел и не совсем понимал, как это всё должно работать, но по факту получалось, что главным организатором всевозможных строительных работ и руководителем оказывается молодой человек, которому в этом мире всего девятнадцать. У меня официально всего семь классов образования, и занимаемая мною должность очень скромная: инструктор горкома партии. А что окажется по факту, время покажет.

— Теперь о самом щепетильном вопросе: привлечение к работам пленных, спецконтингента и лиц, содержащихся в системе ГУЛАГ НКВД СССР. После окончания боёв и пленения окружённой группировки немецко-фашистских войск у нас в лагерях, расположенных в Бекетовке, было оставлено двадцать тысяч военнопленных. Как вы знаете, среди них была достаточно высокая смертность, и сейчас на нашей территории их не больше десяти тысяч. Я поднимал этот вопрос, и возможно количество пленных, занятых на восстановительных работах, будет увеличено. Теперь о привлечении спецконтингента, — я стоял и слушал, как Чуянов распределяет обязанности, назначает ответственных, ставит задачи.

Говорил он быстро, чётко, словно всё это уже было продумано заранее. Может быть, так оно и было. Может, он ещё в Москве понял, что мои идеи, это его шанс удержаться на плаву, и теперь действовал решительно.

— Как вы знаете, у нас есть лагерь №108 в Бекетовке для содержания спецконтингента, и сейчас организуются лагеря на СТЗ, «Баррикадах», «Красном Октябре», судоверфи и возможно на других оборонных предприятиях города, восстановление которых является первоочередной задачей. У вас, Георгий Васильевич, такой возможности пока нет, также, как и привлечения пленных и лиц из системы ГУЛАГа. Если у вас будут конкретные персональные предложения, то сразу же докладывайте мне, и я буду пытаться решать эти вопросы на максимально высоком уровне.

Голос Чуянова был ровным, деловым, но я слышал в нём усталость. Он говорил о людях, о пленных и заключённых, как о рабочей силе, о ресурсе, который нужно распределить. Такова была реальность войны и послевоенного восстановления. Моральные терзания здесь были роскошью, которую никто не мог себе позволить.

В какой-то момент выступления Чуянова у меня появилось желание задать вопрос: «Алексей Семёнович, всё это правильно и крайне необходимо, но это всё тактика. А где стратегия? Где вопросы панельного домостроения и нового цементного завода?»

Но я промолчал, понимая, что не моё дело перебивать первого секретаря на совещании. Да и не нужно было. Он сам прекрасно знал, о чём говорить.

У Чуянова явно от напряжения стал садиться голос, и он решил сделать паузу. Его помощник только что принёс ему горячий чай, Алексей Семёнович с наслаждением сделал несколько глотков и продолжил излагать свои тезисы.

У меня сразу же мелькнула мысль, что Чуянов как бы услышал меня и перешёл к этой более интересной для меня теме.

— Теперь то, что касается наших главных стратегических, так сказать, предложений: создание экспериментального крупнопанельного производства и строительство нового цементного завода в Михайловке. Перед самым отлётом из Москвы у меня состоялся телефонный разговор с товарищем Маленковым, и Георгий Максимилианович сообщил мне, что принято решение до десятого апреля сформировать и направить к нам две группы профильных специалистов: одна преимущественно из сотрудников НИИ строительной техники и Академии архитектуры, другая из сотрудников наркомата строительства и работников, простаивающего сейчас Сенгилеевского цементного завода в Ульяновской области. До их прибытия мы должны отработать все наши предложения и подготовить план работы, опираясь исключительно на собственные силы. Товарищ Хабаров должен это сделать по экспериментальному заводу, а вы, Иван Фёдорович, — Чуянов наконец-то начал давать персональные поручения и другим, обратившись к председателю облисполкома Зименкову, — по цементному заводу. На этом пока всё, товарищи. Начинаем работать.

Совещание закончилось так же резко, как и началось. Чуянов встал, давая всем понять, что разговор окончен. Присутствующие зашевелились, собирая свои бумаги, записные книжки. Я тоже приготовился уходить, но Виктор Семёнович незаметно качнул головой, мол, подожди.

Я остался стоять у стены, пока остальные выходили из кабинета. Пигалев на ходу что-то говорил Зименкову, тот кивал, записывая что-то в блокнот. Прохватилов вышел первым, не сказав ни слова. Когда дверь закрылась за последним, Чуянов обернулся к Виктору Семёновичу:

— Виктор Семёнович, задержись.

Я понял, что меня это не касается, и направился к двери, но Чуянов остановил меня жестом:

— Георгий Васильевич, и вы оставайтесь. То, что я сейчас скажу, касается и вас тоже.

***

За неполные две недели совместной работы у товарищей секретарей уже установились доверительные и почти дружеские отношения, хотя оба понимали, или считали, что понимают, тайную подоплёку такого неожиданного возвращения в Сталинград товарища Андреева. Но, наверное, намного сильнее было понимание другого: они находятся в одной лодке, и выгребать нужно вместе.

Поэтому Чуянов и решил рассказать Андрееву о разговоре с Маленковым. А присутствие Хабарова было как раз кстати. Молодой, но толковый, он должен был понимать, в какой ситуации они все оказались.

Он подождал, пока за уходящими плотно закроется дверь, и без какого-либо вступления, как бы продолжая разговор, задал совершенно неожиданный вопрос:

— Тебя не насторожил персональный состав участников нынешнего совещания и отсутствие фамилии Воронина в телефонограмме из Москвы?

Виктор Семёнович сразу же понял, что имел в виду Чуянов. Комиссар государственной безопасности 3-го ранга Александр Иванович Воронин был начальником УНКВД-УНКГБ Сталинградской области с конца декабря 1938 года. С первым секретарём Сталинградского обкома и горкома ВКП(б) у него были прекрасные рабочие и личные отношения. Но важнее было то, что он являлся членом Сталинградского городского комитета обороны. Его председателем являлся Чуянов, членами Воронин и Зименков. В момент его образования в его составе был комендант Сталинграда Кобызев, но сейчас эту должность занимает другой человек, и он не является членом городского комитета обороны.

Сталинградский городской комитет в составе оставшихся трёх его членов был до недавнего времени высшей военной и гражданской властью в городе и области. Андреев был отлично знаком с этой структурой и, конечно, был немного удивлён отсутствием фамилии Воронина в телефонограмме и его персоны на совещании.

— Честно говоря, удивлён, — признался Виктор Семёнович. — Воронин всегда был в курсе всех важных решений. Его отсутствие, это не случайность.

Чуянов кивнул, подошёл к окну, постоял, глядя на разрушенный город. Дождь закончился, и солнце пробивалось сквозь разрывы в облаках, освещая развалины каким-то жёстким, беспощадным светом.

— Не удивляйся. Я не хотел тебе говорить, но потом решил всё-таки рассказать. Маленков на аэродром позвонил не для того, чтобы сказать мне о прилёте каких-то там инженеров. Это можно было сообщить и телефонограммой, тем более что я уверен, что она будет. Георгий Максимилианович, — Андреев отметил про себя, что Чуянов за очень короткое время назвал члена ГКО по имени-отчеству, что подтверждало слухи об их особых отношениях, — сказал мне, чтобы я забыл о существовании городского комитета обороны. Он будет продолжать существовать на бумаге, но весь спрос будет лично с меня и тебя, и по головке нас гладить никто не будет. Так что делай выводы, Виктор Семёнович, как нам надо работать, чтобы не потерять свои головы.

Сказанное Чуяновым Виктора Семёновича не удивило, было бы странно, если положение дел обстояло бы по-другому. Лишнее напоминание об этом, конечно, было неприятно, но зарывание головы в песок ещё хуже.

— Понял, Алексей Семёнович, — медленно произнёс Виктор Семёнович. — Значит, вся ответственность на нас двоих. И Воронин в стороне.

— Не в стороне, а вне игры, — поправил Чуянов. — Городской комитет обороны формально существует, но реальной власти у него больше нет. Москва решила, что восстановлением будем заниматься мы с тобой. И спрос с нас. Персональный.

***

Голос Чуянова звучал спокойно, но я слышал в нём стальные нотки. Он говорил о том, что им всем грозит расстрел, так же буднично, как другие говорят о планах на завтра. Такова была реальность тех лет. Не выполнишь, ответишь головой. И никаких оправданий, никаких смягчающих обстоятельств.

Он повернулся к нам, отошел от окна и посмотрел сначала на Виктора Семёновича, потом на меня:

— И ты, Георгий Васильевич, должен это понимать. Ты теперь не просто инструктор горкома. Ты отвечаешь за восстановление жилья. От тебя зависит, будут ли люди жить в домах или продолжат мёрзнуть в блиндажах. От тебя зависит, выполним мы задачу к седьмому ноября или нет. А от этого зависит, останемся ли мы на своих местах или... — он не договорил, но и так было ясно, что он имеет в виду.

Я сглотнул. Вот оно что. Не просто назначение на ответственную должность, а прямое указание: либо выполнишь, либо ответишь. Девятнадцать лет, один протез вместо стопы, семь классов образования, и на мне теперь висит судьба восстановления Сталинграда. И моя собственная судьба тоже.

— Я понял, товарищ Чуянов, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Сделаю всё, что могу.

— Вот и отлично, — Чуянов снова подошёл к столу, взял папиросу из пачки, лежащей на столе. — Тогда начинайте работать. Времени у нас в обрез. К седьмому ноября должны быть результаты. Реальные, видимые результаты. Чтобы Москва увидела: Сталинград восстаёт из руин.

Мы вышли из кабинета вместе с Виктором Семёновичем. В коридоре было тихо, наши шаги гулко отдавались от стен. Виктор Семёнович шёл молча, погружённый в свои мысли. Я тоже молчал, переваривая услышанное.

У лестницы он остановился, посмотрел на меня:

— Георгий, ты понял, что нам сказали?

— Понял, Виктор Семёнович. Либо выполним, либо нас расстреляют.

— Не только нас. Чуянова в первую очередь. Он ведь главный ответственный. Но и мы с тобой рядом окажемся, — он помолчал, затем добавил тише: — Так что давай работать так, чтобы не подвести его. И самих себя заодно.

— Будет исполнено, — ответил я.

Виктор Семёнович кивнул и направился вниз по лестнице. Я постоял ещё минуту, глядя в окно на разрушенный город. Солнце уже ярко светило, высушивая лужи после дождя. Где-то вдали стучали молотки, скрежетали пилы. Город просыпался, город начинал жить.

И мне предстояло сделать так, чтобы эта жизнь вернулась в разрушенные стены, чтобы люди снова обрели дома. Задача казалась невыполнимой, но другого выхода не было. Надо было делать. Надо было работать. Надо было выжить.

Я развернулся и пошёл вниз по лестнице. Андрей ждал меня внизу, терпеливо стоя у входа. Увидев меня, он выпрямился:

— Георгий Васильевич, куда теперь?

— К Марфе Петровне, — сказал я. — Она обещала организовать посылки твоим родным. А потом на «Красный Октябрь». Надо посмотреть, где будем площадку организовывать.

Работа началась. И остановиться было уже нельзя.

Глава 8

Продовольственный аттестат, который положен мне как офицеру, является именным, и его нельзя передать другой семье или разделить на части. Этот документ строго персональный, и любые попытки обойти установленный порядок могут привести к серьёзным неприятностям как для меня, так и для получателей. Поэтому с семьей Андрея возможен только вариант передачи посылки. И это вполне реально осуществить, по крайней мере, со слов Марфы Петровны, которая уже не раз занималась подобными делами и знает все тонкости организации подобных отправлений.

Транспортные самолёты из Сталинграда на Урал сейчас летают не каждый день, график довольно нерегулярный, но пару раз в неделю точно отправляются рейсы, и Марфе Петровне не составит особого труда организовать передачу посылки в Челябинск. Она имеет необходимые связи на аэродроме и знает, к кому обратиться. Как раз сегодня должен быть такой рейс, и при определённой расторопности вполне можно успеть. Времени оставалось не так много, но если поторопиться, то всё получится.

Я тут же получил остаток положенного мне масла, целых двести граммов по офицерской норме. Мне его сразу упаковали в несколько слоёв бумаги и обвязали шпагатом, чтобы оно не поплыло в дороге от тепла. Андрей разборчиво написал свой адрес на листке бумаги, который Марфа Петровна аккуратно прикрепила к свёртку. Она обещала лично проследить, чтобы всё дошло как надо.

Я, конечно, очень сомневался, не расплывётся ли масло, пока окажется в Челябинске. Дорога неблизкая, несколько часов лёта, и неизвестно, в каких условиях будет лежать посылка. Но Аркадий Антонович только посмеялся над моими опасениями, похлопав меня по плечу.

— У нас, товарищ лейтенант, оно как камень застывает, не переживайте. А в самолёте лётчики знают, куда пристроить груз. Там есть места, где тепла никогда нет. Даже летом можно замёрзнуть до костей, настоящий холодильник в воздухе.

То, что это действительно так, я и сам знал по собственному опыту. В школе младших лейтенантов однажды был случай, когда по какой-то военной нужде один из наших курсантов летал на Ли-2 в тыл, кажется куда-то за Урал. Пикантность ситуации была в том, что место ему нашлось только в грузовом отсеке среди каких-то ящиков. И он потом с нескрываемым ужасом рассказывал, какие там сквозняки гуляют и какая жуткая холодина царит, несмотря на вполне приличный плюс за бортом и яркое солнце в иллюминаторе. Бедняга чуть не отморозил себе уши и пальцы на руках, хотя на земле была самая настоящая весна.

Решив проблему с посылкой на Урал и немного успокоившись относительно судьбы масла, мы с Андреем отправились на завод «Красный Октябрь». Водитель «эмки» был мой старый знакомый, тот самый шофёр, которого мне уже не раз выделяли. Он, поздоровавшись со мной и крепко пожав руку, сразу же обрадовал приятной новостью:

— Меня, Георгий Васильевич, до особого распоряжения закрепили за вами персонально. И даже с бензином не ограничили, представляете? Завгар сказал, что товарищ Чуянов лично распорядился выделить машину в ваше распоряжение. Так что вы теперь всегда на колёсах и можете ездить, куда вам нужно по делам.

Эта новость меня, конечно, очень обрадовала и значительно облегчила душу. Наличие личного транспорта в нынешних условиях, это настоящая роскошь и огромное подспорье в работе. Чтобы выполнять все поставленные передо мной задачи, мне надо за день успевать побывать чуть ли не в тысяче мест, встретиться с десятками людей, решить сотни вопросов. И вопрос транспорта для меня очень даже критичный, без машины я бы просто захлебнулся в этом потоке дел. Пешком или на попутках много не находишься, особенно когда расстояния измеряются километрами, а дороги ещё толком не расчищены.

На заводе «Красный Октябрь» меня уже ждали, видимо, предупредили о моём визите. Директора, к сожалению, на месте не оказалось, он уехал по каким-то неотложным делам в Астрахань, но меня встретил парторг ЦК ВКП(б) Владимир Иванович Круглов.

Я с ним ещё не был лично знаком, хотя слышал много хорошего. Он вместе с Чуяновым только недавно вернулся из Москвы, где решались важные вопросы восстановления промышленности Сталинграда, но уже был полностью в курсе поставленной передо мной задачи. Чуянов, видимо, подробно его проинструктировал.

Круглов оказался мужчиной лет сорока пяти, среднего роста, крепкого телосложения, с умными внимательными глазами и седеющими волосами. Говорил он чётко и по делу, без лишних слов. Вместе с ним были двое заводских инженеров, один постарше, другой совсем молодой, которые тут же предложили идеальный, на мой взгляд, вариант решения проблемы с техникой.

Красной Армии по итогам Сталинградской битвы достались поистине огромные трофеи, масштаб которых трудно даже представить. Только в самом городе и ближайших окрестностях было захвачено или уничтожено несколько десятков тысяч единиц бронетехники, автомашин, тракторов и прочего имущества противника. Одних машин было захвачено больше 80.000. Всем этим богатством естественно тут же начали заниматься специально сформированные армейские трофейные батальоны и целых три центральных органа, созданных ГКО специально для учёта и распределения захваченного имущества. Их, кстати, буквально накануне, пятого апреля, упразднили, объединив структуры, и создали единый Трофейный комитет во главе с Маршалом Советского Союза Ворошиловым. Эта централизация должна была навести порядок в распределении трофеев.

Но на исправную трофейную технику или ту, которую легко отремонтировать и быстро ввести в строй, я изначально не рассчитывал и не питал иллюзий. Она трофейщиками уже давно просто оприходована, вывезена, распределена по частям или отправлена на хранение на склады наркомата обороны.

Меня интересует разбитая, повреждённая техника, груды искорёженного металла, часть которой я собираюсь восстановить для нужд города, а часть пустить на переплавку.

Решение переплавлять её прямо на месте, на том же успешно восстанавливаемом заводе «Красный Октябрь», лежит, как говорится, на поверхности. Это настолько логично, что уже давно пришло в голову другим людям, и даже более того, одна из площадок для сбора разбитой, в основном немецкой техники, уже успешно создаётся на территории завода. И на ней уже скопилось несколько сотен машин, танков, тракторов и прочей техники, с которой вот прямо сейчас можно начинать работать. Груды искорёженного железа ждут своего часа. И весь вопрос только в одном, кто конкретно начнёт заниматься этим делом, кто организует работу.

Не знаю, кем именно было дано указание, Чуяновым или, скорее всего, уже пришла директива из Москвы от кого-то из высшего руководства, но Круглов уже был «озадачен» этим вопросом и сразу же, едва мы уселись в его кабинете, спросил меня деловым тоном:

— Так как вы, Георгий Васильевич, собираетесь создавать эти ремонтные бригады? Какие у вас соображения на этот счёт? Людей-то надо где-то брать, а их и так не хватает катастрофически.

Над этой проблемой я успел серьёзно поразмышлять, пока мы ехали на завод, прикидывая разные варианты, и поэтому я сразу же выдал своё предложение, которое казалось мне наиболее реалистичным.

В Сталинград сейчас возвращаются эвакуированные жители, которые стремятся на родину, несмотря на все трудности. Со всей страны едут добровольцы, которых призывают газеты и радио, и мобилизованные на восстановление по нарядам обкомов. И численность населения города уже превышает сто тысяч человек, что не может не радовать. Но рабочих рук всё равно катастрофически не хватает, их разрывают на части все стройки и заводы, и отвлекать людей с других важнейших объектов как-то проблематично и неправильно. Мы не будем тянуть одеяло на себя. Поэтому, на мой взгляд, ремонтников надо набирать в первую очередь из временных людей, из так называемого спецконтингента.

Я имею в виду только тех, кого сейчас проверяют органы НКВД, это бывшие наши военнопленные, которых освободили из немецких лагерей, и часть окруженцев, в основном тех, кто после окружения их частей долгое время проживал на оккупированной территории и не мог пробиться к своим. Все они требуют тщательной проверки, это понятно, но работать они могут.

В Сталинграде сейчас функционирует один такой спецлагерь в Кировском районе, в Бекетовке, и планируется их создание на всех восстанавливающихся крупных оборонных предприятиях Сталинграда. Там будут проходить проверку тысячи людей. Но это пока что только перспектива, планы на будущее, так как для этого банально требуется специальное разрешение органов безопасности для привлечения этих людей к работе на конкретных объектах. Бюрократия никуда не исчезла даже в военное время.

Так же обстоит дело и с самым, пожалуй, перспективным контингентом, немецкими военнопленными. Среди них много тех, кто прекрасно знает свою технику, особенно водители, механики-водители и всякие ремонтники, и их привлечение было бы чрезвычайно полезным для дела. Они могут разобрать свои машины с закрытыми глазами. Но это пока тоже только перспектива и очень, на мой взгляд, туманная. Немцев просто так к работе не допустят, тут нужны решения сверху.

Поэтому самый верный и простой путь на данном этапе, это временное привлечение рабочих с крупных восстанавливающихся предприятий, которые уже здесь, на месте. Главное в этом моём предложении именно временность их привлечения, только на первое время, пока не удастся укомплектовать собственные постоянные ремонтные бригады из других источников. И здесь главным и определяющим фактором является банальная бюрократическая процедура оформления людей на довольствие.

Всех, кто начинает работать на восстановлении города, надо, выражаясь армейским языком, сначала поставить на довольствие, оформить документы, так как людям надо банально каждый день что-то есть и где-то спать. А по факту единственным источником гарантированного, конечно, весьма скудного в условиях продолжающейся тяжёлой войны продовольственного снабжения являются только государственные органы и предприятия. Больше взять негде.

И пока на привлечённых со стороны людей будут оформлять рабочие карточки, проверять документы, вносить в списки, некоторые попросту будут голодать, а голодный работник, это не работник. А с заводскими рабочими этих проблем нет совершенно, они уже оформлены, получают свой паёк, имеют крышу над головой в общежитиях или на крайний случай землянках и старых блиндажах.

Выслушав меня внимательно и одобрительно кивая, Круглов предложил самый простой и быстрый вариант решения вопроса.

— Вот что, Георгий Васильевич, я тебе скажу, как партиец партийцу. Давай так сделаем. Пусть эти твои ремонтники будут для начала формально в нашем заводском штате. Я сегодня же организую специальную бригаду по разборке трофейной техники, подберу толковых ребят, и уже завтра мы начнём работать вовсю. У нас на восстановлении завода сейчас работают не только наши штатные довоенные рабочие, вернувшиеся из эвакуации, но и просто вольнонаёмные, которые прибывают каждый день. Вот среди них мы в первую очередь и поищем нужные кадры, людей с головой и руками. Устроит такой вариант?

— Владимир Иванович, дорогой, — я с напускной обидой развёл руки в стороны, изображая недоумение, — да как меня может не устроить ваше предложение? Вы же меня просто спасаете, избавляете от недель бумажной волокиты.

— Ну тогда, раз договорились, пойдём, посмотришь, как наш завод восстанавливается. Ты как инструктор горкома партии должен быть в полном курсе дела, знать реальное положение на предприятиях. Не по бумажкам, а своими глазами увидишь.

Короткая экскурсия по заводской территории меня потрясла до глубины души, хотя я считал себя подготовленным ко всему. Я здесь был всего несколько дней назад, ходил по тем же местам, но сейчас во многих местах завода произошли зримые, просто поразительные изменения. Вся территория уже полностью разминирована сапёрами, и её большая часть старательно расчищена от бесчисленных завалов, обломков, искорёженного металла. Разрушенные цеха, конечно, никуда не исчезли, их остовы по-прежнему торчат в небо, но сейчас они уже воспринимаются по-другому, не как мёртвые руины, а как объекты восстановления. Везде кипит напряжённая работа, снуют люди, слышатся команды, лязг металла, и главная проблема, которая просто бросается в глаза даже неспециалисту, это отсутствие нормального электричества. Завод задыхается без энергии.

Заводские электрики как муравьи в разворошенном муравейнике копошатся над повреждённым электрооборудованием, тянут новые провода, устанавливают трансформаторы, а где возможно ремонтируют старые. По территории расставлено много работающих передвижных дизельных электрогенераторов, которые тарахтят не умолкая, но этого явно и катастрофически недостаточно для нормальной работы такого гиганта.

— Вот что держит нас на коротком поводке и не даёт развернуться, — Круглов с досадой показал на один из тарахтящих генераторов, — как воздух нужна полноценная высоковольтная линия от СталГРЭС. Без неё мы просто барахтаемся на месте.

— Недолго вам мучиться осталось, потерпите ещё чуть-чуть, — попытался я его успокоить. — Энергетики клянутся, что в ближайшие два-три дня дотянут линию до вас. Им сейчас большую помощь военные оказывают, солдат не жалеют. Сегодня должны к этому делу подключиться чуть ли не все инженерные части, расквартированные в Сталинграде и его окрестностях. Задача поставлена сверху чёткая, к середине мая дотянуть электричество до тракторного завода. Сталин лично интересуется этим вопросом.

— Хорошо бы, очень хорошо бы, — мечтательно протянул Круглов. — Как дадут нормальное электричество, сразу всё пойдёт в десять раз быстрее, заработают станки, прессы, мы сможем развернуться по-настоящему. — Он хитро посмотрел на меня и улыбнулся. — А теперь пойдём, товарищ Хабаров, покажу тебе твоё детище. Думаю, тебе будет интересно.

Я сразу даже не понял, что он имеет в виду, какое ещё детище, но потом сообразил, и сердце забилось сильнее от волнения. Неужели уже начали?

Моё детище, это небольшой участок по производству протезов моей конструкции, ради которого я, собственно, и ввязался во всю эту историю со Сталинградом. В момент моего появления там работал только один седой старичок в заляпанном маслом фартуке, который сосредоточенно доводил напильником до ума первые пять уже изготовленных протезов. Ещё двое работников этого участка ушли в заводскую столовую на обед, объяснил старик.

Сердце у меня часто-часто забилось, когда я своими руками взял и осмотрел первые протезы моей конструкции, сделанные здесь, в Сталинграде, на этом легендарном заводе. Я крутил их в руках, проверял подвижность сочленений, качество обработки металла. Круглов терпеливо подождал, пока я налюбуюсь на них и успокоюсь, и сказал очень тихо, почти шёпотом, так, чтобы не слышали сопровождающие нас инженеры:

— Из Москвы вчера пришло распоряжение еженедельно отчитываться о производстве протезов, присылать точные цифры. Полагаю, что, когда мы начнём их регулярно выпускать заметными партиями, нам спустят плановое задание. Готовься, Георгий Васильевич, думаю тебе еще много придется бумаги извести на разную писанину по этому поводу.

Я ничего не ответил ему, не мог выдавить из себя ни слова, только кивнул, но в душе у меня всё ликовало и пело. Теперь я совершенно не сомневался, что моя полубезумная идея действительно сработала и в стране начинает налаживаться серийный выпуск протезов, которые позволят сотням тысяч искалеченных войной инвалидов чуть ли не в буквальном смысле начать новую, полноценную жизнь. Они смогут работать, ходить без костылей, чувствовать себя людьми.

Когда мы подходили к заводской площадке, куда уже начали свозить и стаскивать трактором разбитую фашистскую технику, из общей какофонии заводских звуков начал постепенно выделяться один особенный, очень мне знакомый и неприятный. Я очень хорошо запомнил его ещё во время тяжёлых боёв за Ржев, этот противный визг резака по металлу не спутаешь ни с чем. И конечно песня кувалды, которой ремонтникам приходиться всласть помахать пока они переобувают танки.

На площадке двое молодых рабочих в брезентовых робах старательно разували, ТО есть снимали гусеницы с одного из разбитых немецких танков, у которого была полностью разворочена башня снарядом и серьёзно повреждена одна из гусениц. Рядом валялись обгоревшие траки. Увидев нас, начальство, они на секунду остановились, вытирая пот со лба.

— Молодцы какие, — искренне похвалил рабочих Круглов. И, повернувшись ко мне, с удовлетворением добавил: — Можно считать, что твой участок по разборке разбитой вражеской техники уже заработал. Начало положено.

После посещения завода «Красный Октябрь» я побывал ещё на «Баррикадах» и на тракторном заводе. Это были, по большому счёту, визиты вежливости, дань уважения, я совершенно не собирался отвлекать даже нескольких человек с восстановления этих важнейших заводов, хотя на том же тракторном есть желающие пойти работать в создаваемые мною ремонтные бригады.

Ноги у меня в бкувальном смысле гудели от напряжения и усталости. Если бы не помощь Андрея, то раза три-четыре я вполне имел все шансы начать носом изучать матушку-Землю.

Ещё в конце января тысяча девятьсот сорок третьего года, когда только-только заканчивалось планомерное уничтожение окружённой группировки немцев в Сталинграде, был организован Городской Строительный трест. В трёх уцелевших районах города создали ремонтно-строительные конторы и специализированные конторы: Дормостострой, Трест очистки города от завалов, Трест водоканализации. А при Наркомате коммунального хозяйства РСФСР специальным постановлением ГКО было создано управление по восстановлению жилищно-коммунального хозяйства Сталинграда. Через него, кстати, и должны пойти огромные деньги, выделенные правительством на восстановление этого самого хозяйства города. Сумма действительно огромная, просто фантастическая: девяносто два миллиона рублей. Такие деньги в условиях войны найти непросто.

Вот с ними, с этими структурами, мне и надо начинать плотно работать, налаживать контакты. Это уже созданные и утверждённые административные структуры, которые и должны воплотить в жизнь все мои далеко идущие планы по быстрому восстановлению жилья.

Как-то вот так получается, что я, простой девятнадцатилетний инструктор горкома партии, не имеющий формально даже законченного среднего образования, всего лишь с свидетельством о семилетке в кармане, фактически должен возглавить всё это хозяйство, объединить разрозненные части в одно целое и создать работающую структуру, которая начнёт стахановскими темпами восстанавливать Сталинград. Офигеть можно, одним словом! Ситуация просто абсурдная, если подумать.

Но деваться мне решительно некуда, груздем я уже сумел назваться, получил звание и должность, теперь хочешь не хочешь, а будь любезен лезть в кузов и везти свой воз до конца. И поэтому с территории тракторного завода я сразу поехал в этот самый Городской Строительный трест, чтобы познакомиться с людьми и понять реальное положение дел.

Всё это, конечно, очень громко звучит: трест, управление, наркомат. Не знаю, что там в итоге будет создано и развёрнуто в Москве, а здесь, в Сталинграде, пока одни слёзы и разруха.

Городской Строительный трест расположен, естественно, в Кировском районе, в небольшом уцелевшем деревянном домике возле СталГРЭС. Во время бесчисленных бомбёжек и артиллерийских обстрелов электростанции он каким-то невероятным чудом уцелел, хотя вокруг всё перепахано воронками. До войны в нём размещалось что-то относящееся к ЖКХ Кировского района, какая-то контора.

Реально там работает управляющий трестом, фамилия его Беляев, и всего с десяток всяких управленцев: несколько инженеров, тройка бухгалтеров, две машинистки, стучащие на древних печатных машинках, и заведующая архивом, которая действительно командует целым настоящим архивом.

Каким-то невероятным, просто чудесным образом в эти страшные месяцы ожесточённых боёв было вывезено на левый берег и сохранилось невероятно много различных документов, имеющих непосредственное отношение к довоенному жилищно-коммунальному хозяйству Сталинграда. Планы, схемы, смету, акты. И всё это настоящее бесценное богатство оказалось теперь собрано в этом самом крошечном архиве стройтреста.

Но это было ещё не всё, не все сюрпризы. Ещё эта же самая заведующая фактически руководит и большой, по местным меркам, библиотекой, которая стихийно образовалась из случайно спасённых книг. Часть книг просто были найдены в развалинах и принесены или сюда.

Героическую женщину, которая умудряется практически в одиночестве, без помощников, всем этим заправлять, зовут Анна Николаевна Орлова. Ей сорок пять лет, выглядит она старше, измученная, но глаза умные и живые. Муж и единственный сын где-то на фронте, давно нет писем, но она надеется и верит.

Непосредственно рабочих, занятых на стройках, в самом тресте не больше десятка человек, жалкая горстка. А всего в тресте и подчинённых ему ремонтно-строительных конторах трёх районов работает не больше пятидесяти человек, включая всех управленцев и технический персонал.

В Дормостострое, Трестах очистки города и водоканализации с кадрами дела обстоят получше, там хоть какие-то люди есть, они в итоге и реально работают на объектах, особенно активно Дормостострой. Дороги городу нужны как воздух.

Привлекая для помощи солдат разных воинских частей, дорожники уже из четырнадцати полностью разрушенных больших мостов восстановили десять, причём довольно основательно, не на скорую руку. В первую очередь по важнейшему тракту Сталинград — Бекетовка. Они также полностью расчистили от завалов и частично подремонтировали разбитый тракт Сталинград — Красноармейск. И сейчас активно расчищают дороги жизненно важного тракта Сталинград — СТЗ.

Но, как говорится, не долго музыка играла. Отдохнувшие после тяжелейших боёв и пополнившиеся людьми и техникой части и соединения расквартированного в городе и области бывшего Донского фронта остро нужны на фронте, обстановка требует, и уже началась их плановая передислокация на другие участки. Это сразу же самым отрицательным образом отразится на темпах и качестве восстановительных работ в городе, и мне надо как-то умудриться заместить их кем-то и чем-то, найти замену солдатам. Но где взять людей, это большой вопрос.

Глава 9

В конторе горстройтреста была тишина, относительная конечно. Она по определению не может быть абсолютной в достаточно большом городе, даже в таком разрушенном как Сталинград.

Всё-таки Кировский район прилично уцелел, тем более что недалеко ГРЭС и судоверфь, а на них жизнь в буквальном смысле кипит, работа идёт круглые сутки без остановки. Тут восстановительные работы идут полным ходом, это видно и слышно даже на расстоянии.

А вот в конторе треста, с которым мне надо незамедлительно разворачивать кипучую деятельность, никого не было. Так мне показалось в тот момент, когда я вошёл в его двери. Достаточно длинный коридор и закрытые на замок двери нескольких кабинетов. На одной из дверей висела покоцанная табличка «Бухгалтерия», на другой просто цифра «2», ещё на одной ничего не было, просто массивная дубовая дверь с потёртой краской.

Коридор был обычным не узким, но и нешироким, стены выкрашены в какой-то неопределённый бежево-коричневый цвет и ободранный простой деревянный пол. Пахло застарелой пылью, табачным дымом и чем-то ещё, чего я не мог определить, возможно, просто тем запахом старых учреждений, который въедается в стены за годы работы.

И войной. Я не могу его описать, но он в разрушенном Сталинграде его нет, там просто запах разрухи. А здесь именно запах войны, ощущение какого-то начавшегося ужаса.

Я озадаченно остановился, не зная, что предпринять. Постоял секунд тридцать, прислушиваясь. Но в этот момент из конца коридора раздался звук, напоминающий треск печатной машинки, когда на ней работает очень опытная машинистка. Этот звук мне конечно был знаком, но не настолько, чтобы его сразу услышать и понять.

Детдомовец, а потом боец и командир Рабоче-Крестьянской Красной Армии с печатными машинками сталкивался не очень часто, инструктор горкома партии тоже ещё не успел привыкнуть к нему, а заслуженный строитель России просто забыл за давностью лет. Но память Сергея Михайловича всё же подсказала, что это именно она, и я медленно пошёл на звук, опираясь на трость.

Я медленно пошёл по коридору и обнаружил, что он поворачивает налево и сразу же упирается в закрытую дверь, из-за которой и раздавался звук работающей пишущей машинки, размеренный и ритмичный, с редкими паузами, когда машинистка, видимо, сверялась с оригиналом текста или обдумывала формулировку.

Я толкнул дверь, и она со скрипом открылась, её петли явно давно не смазывали или скорее всего им уже никакая смазка не могла помочь. Пишущая машинка сразу же умолкла, и наступила тишина.

Прямо передо мной с широким окном за спиной с видом на великую русскую реку сидела худая, высохшая женщина с пучком редких полуседых волос на голове, совершенно неопределённого возраста. Ей возможно сорока может пятьдесят или даже шестьдесят, война и разруха состарили многих раньше времени. Лицо было всё в глубоких морщинах, кожа землистого цвета, под глазами тёмные круги. Одета она была в какую-то выцветшую синюю кофту, явно перелицованную не один раз, воротничок которой пожелтел от времени.

На столе перед ней стояла какая-то древняя пишущая машинка, чёрная, с облупившейся краской на корпусе, клавиши стёрлись от многолетнего использования. Рядом лежало три стопки бумаг: одна, самая маленькая, вероятно то, что уже было напечатано, беря листы из более увесистой стопки с каким-то рукописным текстом, явно написанным быстро и не слишком разборчиво. Третья стопка была самая большая. Это были чистые листы, совершенно привычного мне формата А4, который сейчас, в апреле сорок третьего года, называется просто формат 4.

Слева от неё была закрытая дверь, а справа открытая в какой-то кабинет, из которого раздавались тихие голоса: мужской, низкий и хрипловатый, и женский, высокий и напряжённый. О чем шел разговор я не понял, вроде прозвучали слова накладные, поставки кирпича и цемент.

Машинистка в момент моего появления замерла с руками, поднятыми над клавиатурой, пальцы её застыли в воздухе. После короткой секундной паузы, во время которых она окинула меня взглядом и с дрожью в голосе спросила:

— Товарищ, вы по какому вопросу?

По тому, какой взгляд был брошен на мою трость, я понял, что она наверняка уже догадалась, кто перед ней и по какому вопросу. В её глазах мелькнул страх, смешанный с любопытством. Видимо, мой визит был ожидаем, и новости обо мне уже дошли до этого кабинета.

Я достал служебное удостоверение и показал его секретарю, развернув книжецу так, чтобы она могла прочитать все данные.

В том, что это приёмная управляющего треста, который наверняка разговаривает с кем-то в кабинете с открытой дверью, уверенность у меня была стопроцентная. Эта несчастная и забитая женщина, а это у неё было написано на изможденном лице, является секретарём, привратником, который в хорошие времена должен решить, пускать ли посетителя к начальству или отправить восвояси с отпиской.

— Мне нужен товарищ Беляев Сидор Кузьмич, управляющий Сталинградским Горстройтрестом, — произнёс я ровным тоном, стараясь звучать официально, но не угрожающе.

Секретарь сделала судорожный глоток, но ответить не успела. В дверях кабинета появился человек, среднего роста, широкоплечий, с коротко стриженными почти седыми волосами, и спокойным, ровным, без каких-либо эмоций голосом сказал:

— Я Беляев, слушаю вас.

Я молча показал ему своё удостоверение, и управляющий, мельком глянув на него, уже явно зная, кого ожидать, посторонился, пропуская меня в свой кабинет. Движение его было вежливым, но в нём не чувствовалось ни подобострастия, ни враждебности, просто деловое приглашение войти.

Ему было, наверное, лет пятьдесят. На нём была военная форма довоенного образца, гимнастёрка защитного цвета с карманами на груди, потёртая, но чистая и аккуратная. Знаков отличия в выгоревших петлицах не было, но я понял, что на них следы двух шпал, то есть он был майором. На груди был след от ордена, вероятнее всего от «Красного Знамени», по форме следа это вполне можно определить. Коротко подстриженные волосы не производили впечатления естественной седины, она такой бывает от пережитого. Лицо было спокойным, даже усталым, со множеством мелких морщин вокруг глаз и рта.

Но главное в его внешности было другое, что поразило меня так, что мне стало трудно дышать, в груди сжалось что-то, и я на секунду почувствовал головокружение. Это была та самая мгновенная связь между людьми, прошедшими через одно и то же испытание.

У управляющего городским строительным трестом не было правой руки, пустой почти от правого плеча рукав кителя был аккуратно заправлен за пояс, закреплён там английской булавкой. Он вероятно был хорошо информирован о моей персоне, потому что сразу посмотрел на мою раненую ногу и трость, которая была у меня в руках. В его взгляде не было жалости, только понимание и молчаливое признание общности судьбы.

— Вы, Георгий Васильевич, здесь в Сталинграде получили? — Беляев кивком головы показал на мою ногу, когда мы вошли в кабинет.

— Да, ротой у Родимцева командовал, — ответил я, оглядывая помещение.

Кабинет был достаточно большим, не меньше тридцати метров с высокими потолками. Одно большое окно выходило на Волгу. Вдоль задней стены стоял массивный письменный стол, заваленный папками, чертежами и кипами бумаг. Перпендикулярно к нему, стоял длинный стол для совещаний, метра три длиной, покрытый зелёным сукном, местами протёртым до основы. На боковой стене, напротив окна висели карты города, довоенная и современная, выполненная от руки, с большим количеством разноцветных отметок.

— Обидно, в последние дни, добивали уже фрицев. Мне сослуживцы потом рассказали, это было чуть не перед последним боем. Как пишут журналисты в газетах: шальная мина.

— На войне шальных мин и пуль не бывает, — философски заметил Беляев, и в его голосе прозвучала горечь. — Меня вот тоже, считай, от Могилёва до Сталинграда ни разу не зацепило, а на Дону вот... — он ткнул подбородком в пустой рукав, и это движение было наполнено такой болью, что я невольно поёжился. — Я сам сталинградский, до войны дома строил, жилые районы, школы, больницы, целые кварталы возводили, а потом, в других местах правда, всё больше их взрывал, когда отступали. Сначала саперной ротой командовал, потом отдельным батальоном. Сюда меня, как вы понимаете, после госпиталя направили. Задачу поставили очень боевую: в кратчайшие сроки город восстановить.

За длинным столом сидела худая как щепка, женщина, которую я мысленно сразу назвал «канцелярская крыса». Другого определения этой особе, которая была почти точной копией секретаря, подобрать было нельзя. Весь её внешний вид говорил, что она очень много времени проводит в помещении, где мало естественного света, очень тесно, но зато много различных бумаг. Лицо её было таким же бледным, почти синюшным, глаза близоруко щурились за толстыми стёклами очков в металлической оправе. Одета она была в тёмное платье с белым воротничком, волосы зачёсаны в тугой пучок на затылке. Перед ней лежала толстая папка с какими-то документами, и она явно нервничала, теребя край папки тонкими пальцами с обкусанными ногтями.

Мне сразу же пришла в голову мысль, что это Анна Николаевна Орлова, заведующая архивом треста, и что они готовятся держать отчёт передо мною, текст которого и печатает секретарь-машинистка в приёмной.

— Вы Анна Николаевна Орлова, полагаю? — я постарался своему голосу придать максимальную учтивость, даже некоторую мягкость, чтобы разрядить обстановку.

— Да, — растерянно ответила хозяйка архива, явно ожидавшая чего-то худшего. Её голос дрожал.

— Что-то мне подсказывает, вам кто-то приказал подготовить отчёт о проделанной работе и приготовиться к заслуженному наказанию за то, что Сталинград до сих пор лежит в руинах? — я не удержался и улыбнулся, чтобы показать, что не собираюсь их казнить за развалины города.

Содержание мною сказанного, а самое главное ироничный тон, вызвали улыбку и разрядили складывающуюся напряженную обстановку. Анна Николаевна робко улыбнулась в ответ, её плечи расслабились. Управляющий трестом улыбнулся тоже, и неожиданно как-то застенчиво подтвердил:

— Есть такое дело, товарищ Хабаров. Проходите, располагайтесь, — он сделал неопределённый жест единственной рукой, который можно было истолковать двояко в отношении предлагаемого мне места. Я мог сесть либо к столу управляющего, либо к длинному совещательному столу, где сидела Орлова.

Я повернулся к открытой двери кабинета. Андрей шёл за мной как тень и наверняка стоял в приёмной, ожидая моих распоряжений, готовый выполнить любую просьбу.

— Я, Сидор Кузьмич, думаю, нам сейчас полезнее всего будет попить чаю, — предложил я, кивнув в сторону приёмной, где на небольшом столике в углу стоял большой, скорее всего объёмом не меньше пяти литров, самовар.

Сергей Михайлович конечно не был большим специалистом в этой области антиквариата, но его знания мгновенно всплыли в моей голове, и я предположил, что это скорее всего какой-нибудь революционный образец, так как на нём, вроде бы, удалось разглядеть дату 1921 и какой-то советский герб с серпом и молотом. Самовар был медный, начищенный до блеска, явно предмет гордости учреждения.

— Да, не мешало бы, — улыбнулся хозяин кабинета, и эта улыбка изменила всё его лицо.

Улыбка у него была неожиданно для меня добрая и даже застенчивая, совсем не та, которую можно было бы ожидать от сурового саперного майора и управляющего трестом. Я попытался представить, и мне стало от этого очень нехорошо, как этот майор, командир отдельного инженерного батальона, отдавал страшные приказы взрывать при отступлении заминированные им же накануне дома, какие-то учреждения, школы, больницы или мосты, всё то, что он же строил ещё несколько месяцев назад, до войны. Какой ужас должен был испытывать этот человек, нажимая на рубильник взрывной машинки и видя, как в воздух взлетают результаты его же собственного мирного труда.

— У нас как раз самовар закипел минут двадцать назад, вот только... — Беляев как-то смущённо улыбнулся и не закончил фразу, но продолжение было понятно.

Что «вот только», понятно и без слов. Наверняка сахаром и хлебом, не говоря уже ещё о чём-нибудь другом съестном, они не богаты и гоняют скорее всего пустой чай, может быть, от силы с одной заваркой на целый день.

— Андрей, — позвал я, и мой верный оруженосец тут же буквально вырос в дверях, как джинн из бутылки. — Сходи в машину и принеси все документы, которые мы захватили с собой из горкома. И посылку нашего Василий прихвати. Нашего боевого товарища не забудь позвать.

Моих уральских ребят в поездку в разрушенный Сталинград собирали всем миром, и, наверное, это делали очень умудрённые жизнью люди. Суперчая, которым нашего коменданта угостили саперы, у них с собой не было, а вот простого и доступного они с собой привезли килограмма три, в нескольких бумажных свёртках. Кроме этого килограмм пять кускового сахара, грамм двести сухих дрожжей, настоящей ржаной муки килограмма четыре, соленого сала граммов пятьсот и какого-то вяленого мяса около килограмма. И конечно американская тушёнка.

В том, что их так основательно собрали перед поездкой в разрушенный Сталинград, ничего удивительного не было. Большинство из них, кроме нескольких человек типа Василия, списанных под чистую с фронта по ранению, работали на оборонку, на заводах Урала, и по их рассказам зарплату получали приличную, которую некоторым даже некуда было тратить, ведь в магазинах было пусто. Деньги копились, но потратить их было не на что.

А когда стало известно, что группа добровольцев едет восстанавливать Сталинград, то рабочие дружно скинулись, и ребятам собрали такие суперпосылки, что глаза разбегались. В больших уральских городах, как собственно и почти везде в глубоком тылу, на рынках и базарах много чего можно было купить, если были деньги. Особенно хорошо торговали на толкучках, где можно было выменять что угодно на что угодно. А тут ещё и компетентные товарищи постарались и сумели организовать бартер с каким-то Закавказьем, где, например, в отношении продовольственного обеспечения ничего не изменилось за время войны. Там по-прежнему были и фрукты, и овощи, и мясо, и сыры.

Где это точно, я расспрашивать ребят не стал: меньше знаешь, крепче спишь, да и не моё это дело. Они сказали только, что это где-то на турецкой границе, возможно, Грузия или Армения. Кстати, ребята ничего не рассказали и про то, что на что был обмен, видимо, это была коммерческая тайна или просто не хотели распространяться о делах, которые могли быть не совсем легальными.

Кроме этого, Василий оказался ещё тем жуком, хитрым и изворотливым. Не знаю, что уж там у него за особые отношения с саперами, работающими вокруг Блиндажного, но немецкие консервы, которые вполне ещё годятся для еды, они находили при разминировании регулярно и подгоняли нашему коменданту. То ли Василий их чем-то снабжал, то ли просто дружба фронтовая, но факт оставался фактом.

Я, кстати, сегодня решил этот вопрос прояснить и напрямую спросил у Василия, когда мы ехали сюда в трест:

— Василий, скажи честно: проблем с особым отделом не будет? — он засмеялся, откровенно и весело, а потом совершенно серьёзно ответил:

— Не будет, товарищ лейтенант. Вот вы, когда были на фронте, можете вспомнить, чтобы какой-нибудь особый отдел обвинил в мародёрстве или ещё в чём-то плохом нашего бойца, который взял в бою или после него свой законный трофей? Ребята-саперы нам не драгоценности приносят, не золотые часы или бриллианты, а в основном найденные немецкие пайки, консервы, которые ещё можно есть, тем более мы им помогаем.

— Это как помогаете? — ошеломлённо спросил я, совершенно не понимая, что он имеет в виду.

— Очень просто, товарищ лейтенант, — Василий ухмыльнулся. — Вы думаете, почему они так шустро всё вокруг разминируют? У нас тут фронтовики интересные имеются, которые знают, где немцы любили мины ставить. А потом, вы знаете, пёс к нам приходит, большой такой, дворняга. Поймать не можем, как ни пытаемся, убегает. Но заметили, если как над одним и тем же местом несколько раз стоит и лает, значит, ищи там мину. Вот и указываем саперам места, где проверить надо.

Я смотрел на Василия и не мог поверить в правдивость его рассказа, хотя война научила верить в самые невероятные вещи и уже понавидался такого, что оторопь брала, когда вспоминал. А уж что память Сергея Михайловича тут же выдавала из своих немалых жизненных запасов… Но этот рассказ про бездомную собаку-самоучку…

— Надо как-то с псом договориться, — сказал я, когда ко мне вернулся дар речи. — Приручить его, накормить, сделать официальным помощником саперов.

— Да мы пытаемся, товарищ лейтенант, — вздохнул Василий. — Но он тут же уходит куда-то в развалины, как только мы к нему приближаемся. Боимся очень, как бы его кто случайно не подстрелил, ведь бродячих собак у нас стреляют, чтобы не распространяли болезни.

— Да, — покачал я головой, — задача, однако. Надо будет это дело как-то организовать, может быть, через ветеринарную службу.

— Ребята-саперы говорят, у них со дня на день какой-то важный офицер из госпиталя вернётся, их командир. Они уверены, что он с собакой договорится, он, видите ли, всегда с животными общий язык находит.

— А что за порода у пса?

— Пёс, наверное, большой будет, если кормить хорошо, а сейчас исхудал, шкура да кости. А порода скорее дворняжка, обычная русская дворняга, умная очень.

— А лучше что, не получается кормить?

— Так не берёт, сразу же уходит. Положишь в миску больше обычного, он понюхает и уходит. Боится, видимо или учёный больно.

Поэтому пока в нашем Блиндажном с едой неплохо. От пуза никто не ест, но немного к достаточно скудному пайку, который выдают на человека по карточкам, ребята решили из своих запасов добавлять, чтобы силы были работать.

Когда мы, возвращаясь с тракторного завода, заехали к себе в расположение, то Василий, как только я сказал, что мы едем к управляющему горстройтреста, вручил мне небольшой продовольственный пакет, завёрнутый в чистую тряпицу. В нем был сахар граммов двести, по двести граммов солёного сала и вяленого мяса и две большие испечённые вчера вечером ржаные лепёшки по килограмму каждая. По этому поводу вчера вечером Василий провёл среди своих собрание, и они единогласно так постановили.

Причину такого решения мне он не объяснил, только хитро улыбнулся, жучара. Наверняка сообразил, что новому начальнику, то есть мне, надо помочь произвести хорошее впечатление на сотрудников треста, с которыми я вот-вот должен встретиться. Он в отличии от меня уже с ними вроде общался и похоже представлял куда мы едем.

Во время вручения этой посылки и состоялся у нас разговор о саперах и собаке. А о многом другом, о жизни на Урале, о работе, о семьях, которые остались дома, два слова там, два там. Кое-что Андрей рассказывал, но как-то пока неохотно.

Я, конечно, заезжал не за этим, подобное и в голову даже не пришло просить бы. Мне лично того, как меня сейчас кормит государство, хватает выше крыши, совершенно не голодаю. Чувство голода, от которого иногда даже переклинивало мозги во время оборонительных боев или ужасных дней отступления летом и осенью сорок первого и летом сорок второго, отступило ещё в госпитале.

Там по идее, ежедневный рацион меньше, чем на передовой, но мне лично более чем хватало. Кормили регулярно и очень качественно, три раза в день горячим, давали хлеб, кашу, постоянно мясо и рыбу.

У меня, конечно, было смутное подозрение, что просто кто-то из персонала госпиталя просто втихаря подкармливал молодого лейтенанта, оставшегося без ноги. Я просто однажды перепутал стаканы с чаем и взял со стола чужой стакан, а не предназначенный не мне.

Разница была разительная, мой чай обычно был слаще, а однажды порционная котлета, принесенная мне, была даже на глаз больше обычной, граммов на пятьдесят точно. Но я делал вид, что не замечаю этой заботы, чтобы не смущать людей, которые от себя отрывали кусок для раненого бойца.

Уже здесь, в Сталинграде, когда я приходил в партийную столовую, меня даже дважды на раздаче вогнали в краску смущения, когда поданная порция второго была явно больше положенного. А уж как нас кормили во время нашей ударной вахты, прямо натуральная сказка.

Где это видано, чтобы каждый день был хороший кофе, причём натуральный, а суррогат; настоящий пшеничный хлеб, мясо, рыба, шоколад и сливочное масло чуть ли не вволю. Это было невероятно, учитывая, что город-то разрушен, со снабжением еще проблемы.

А в Блиндажный я заехал с одной единственной целью: поручить Василию срочно подобрать среди ребят тех, кто сможет работать на разборке и последующей сборке разбитой немецкой техники, которую уже начали свозить на «Красный Октябрь». Нужны были толковые механики слесаря и ремонтники, которые понимают в технике, не боятся тяжёлой работы и, хотя бы видели иностранную.