Партизан. Выстоять и выжить

Глава 1

Партизанская зона

21 июня 1942 года

Лебедев подошёл к нам и напряженно застыл. Я молча протянул ему сложенный листок. Связной, до того нервно косившийся в сторону кухни, при виде майора разом подобрался и вытянулся.

Лебедев развернул донесение, быстро пробежал глазами неровные строчки. Скулы его дрогнули, лицо окаменело.

— Идёмте обратно в штабную, — властно бросил он и кивнул связному: — За мной.

В землянке было сумрачно. Едва мы вошли, Лебедев повернулся к парню:

— Когда Стоянов собирался выходить? — сухо спросил он.

— Как только поднимет свою ударную группу. Человек двадцать с пулемётами, чтобы коридор держать, — отчеканил связной. — Может, уже вышел.

— Сколько времени прошло с тех пор, как он тебя отправил?

Связной назвал час. Лебедев поднял тяжёлый взгляд на Тарасова, затем сверился со своими записями.

— А немцы? — спросил Тарасов.

— У дороги были, когда мы уходили. Две машины, крупнокалиберный пулемёт в кузове. Потом ещё гул моторов со стороны тракта слышали, тяжёлый такой. Сколько их там ползёт — не видел.

— К хуторам повернули?

— Не знаю. Мы уже в лес углубились.

Тарасов рывком вытянул карту и расстелил её на сколоченном из досок штабном столе. Связной ткнул грязным пальцем в нитку дороги, где видел головные машины, и провёл к месту, где от неё отходила неприметная колея к хуторам. Лебедев привычным жестом отмерил расстояние, растопырив пальцы над бумагой.

— Если они туда свернули, часа через два-три будут на месте, — голос Лебедева звучал почти механически. — Может, и раньше. Наш гонец до Стоянова за это время точно не добежит.

Связной приоткрыл рот, словно хотел возразить, но осёкся. Тарасов мрачно уставился на отметку хуторов:

— Стоянов к тому часу уже может быть там. Прямо в мышеловке.

— Может, — ответил Лебедев. — А может, ещё людей собирает и патроны раздаёт. Мы этого не знаем.

Он говорил на удивление спокойно, не отрывая взгляда от топографических линий. Но от этого спокойствия становилось жутко: всем стало кристально ясно, что время вышло. Приказ отменить выход, который мы только что обсуждали, прямо сейчас превращался в бесполезный клочок бумаги. Пока мы стояли над картой, обстановка там, у хуторов, менялась с каждой минутой.

— Сколько на хуторах людей там осталось? — резко спросил я у связного.

— До облавы человек тридцать собирались уходить. Бабы, дети. Теперь не сосчитаю. Одних по хатам засели, другие в лес кинулись, как только пошли слухи от соседей, что немцы по дворам пошли. К стояновским двое пацанов уже выскочили, а остальные с перепугу могли совсем в другую сторону податься, в топи.

— Немцы в сам лес заходили? — спросил я.

— Я не видел. У дороги пулемёт поставили, цепь разворачивали. С ближнего двора хозяина выволокли за сарай. Что с ним стало — не знаю. Про расстрелянных на дальнем хуторе бабы выли, сам не видел.

Лебедев коротко кивнул. Больше расспрашивать не стал — картина ясна. В чащу немцы с ходу не сунулись, грамотно брали хутора в кольцо снаружи. Но обезумевшие от ужаса беженцы этого не знали и сейчас вслепую метались по лесу.

— Подмогу к хутору пошлём — она упрётся прямо в немецкие заслоны, — отрезал Лебедев. — Если Стоянов уже ввязался в бой, мы просто добавим к его трупам свои. Не отдам людей на убой вслепую.

— И Стоянова там сгноим? — процедил сквозь зубы Тарасов.

— Я этого не сказал, — Лебедев вскинул на него ледяной взгляд, затем снова повернулся к связному: — Те, кто рванул из хуторов в лес... куда они могли выйти?

Парень замялся, лихорадочно соображая.

— Кто места знает, к старой гати мог пойти. Только к ней ещё по болоту продраться надо. Там две медвежьи тропы сходятся, аккурат у сухой вырубки. Наши там хуторских временами встречали.

— Вот туда успеть можно, — быстро проговорил я, склоняясь над картой. — Не к самому хутору лезть под пулемёты, а перехватить людей, пока они по лесу блуждают.

Тарасов поднял голову, в глазах мелькнула надежда:

— Через какой проход?

— Максимка знает гати с нашей стороны, — ответил я. — Связной покажет, где конкретно их перехватить. Но дальше старой вырубки без проводника не лезть, иначе сами утопнем.

— Болотом немцы тоже могут пойти, — резонно заметил Тарасов, мрачно разглядывая переплетение синих линий. — Особенно если кого-то из местных прижмут и заставят тропу показать.

— Поэтому сначала идём тихо. Осматриваемся, — ответил я, глядя на Лебедева. — Никого не тащим туда целой ротой. Пускаем малый дозор.

Лебедев промолчал. Он медленно, с нажимом провёл ногтем по карте — от сухой вырубки, где сходились тропы, к нашему внешнему посту. Линия получилась короткой, но крови на ней могло пролиться с лихвой.

Майор оторвался от карты, голос зазвучал по-командирски жёстко, рубя фразы:

— Значит так. Две задачи. Первая: доставить Стоянову приказ. Если он ещё в лагере — обоз и раненых выводит немедленно, никаких геройств, всем отрядом за хуторянами не идёт. Если уже ушёл — приказ получает тот, кого он оставил за старшего. Выяснить, каким маршрутом Стоянов выдвинулся и сколько человек с ним.

Он обвёл нас тяжёлым взглядом.

— Задача вторая: встретить гражданских, которые уже разбежались по лесу. Строгий приказ: хутор не штурмовать, немцев не искать. Найти людей, скрытно вывести, сохранить наш проход не засвеченным.

— А если Стоянов всё-таки прорвётся и будет отходить от хутора с ними? — исподлобья спросил Тарасов.

— Принять его отходящих, — отрезал Лебедев. — Для этого боевое прикрытие туда и отправляем.

Тарасов потёр лоб, лихорадочно прикидывая в уме резервы. Людей катастрофически не хватало.

— Троих дам к вырубке, — наконец сказал он. — Двое вчера с выхода вернулись, хоть немного поспали. Третий места знает. Егора дёргать не буду, он сейчас на внешнем секрете, всю группу я оттуда не сниму — оголим фланг.

Он помолчал, прикидывая варианты, и веско добавил:

— Ещё двоих с ручным пулемётом посажу ближе к нашему проходу. Если толпа повалит назад, а на плечах у них немцы — прикроют огнём. Но к самому хутору пулемёт тащить не дам. В болоте с ним маневренность потеряют, а там, если что, ноги делать придётся быстро.

— Добро, — кивнул Лебедев. — Но вперёд пускать только проводника и разведку. Сухая вырубка — это одно, а что там сейчас на дальних гатях с водой — никто не проверял. Утопите людей.

Я снова перевёл взгляд на затихшего связного. В голове всплыла одна деталь, которая не давала покоя с самого начала разговора.

— Погоди-ка... Женщину с детьми, что с тобой пришла, ваши стояновские перехватили уже в лесу?

— Да. Они сами ушли с хутора, — закивал парень. — Наши их перехватили, вывели на старую гать, а дальше я повёл.

Он потянулся к карте и ткнул пальцем в место, где ему передали людей.

— После дождя там совсем скверно стало. Я на последнем повороте сбился, чуть к открытой воде не свернул, хорошо ваш дозор окликнул.

— До того места Максимка доведёт, — сказал я, оценив маршрут. — А вот дальше нужен человек Стоянова, иначе заблудятся.

— У вырубки наши должны быть, — с надеждой ответил связной. — Секрет там сидел. Если не снялись из-за облавы.

Лебедев скривил губы. Превращать это шаткое «должны» в уверенную тактическую отметку на карте он не стал.

— Тебя обратно отправим с нашими, — приказал майор связному. — До стыка доведут они, а на стояновской стороне пути проведут ваши. Сперва иди поешь. Степан, найди Максимку и готовь людей. Сейчас. Время в обрез.

Связной кивнул, выбрался из командирской землянки и торопливо зашагал в сторону дымившей меж деревьев кухни. Я шагнул следом на свежий воздух. Женщина с детьми всё ещё стояла неподалёку, возле тропы. Девочка спала у неё на руках, мальчик держался за подол и с любопытством смотрел на Грома, который обнюхивал принесённые кем-то жерди.

Я окликнул Игната. Он как раз шёл мимо со связкой этих самых жердей на плече; увидев меня, остановился и опустил ношу на землю.

— Проводи их к Марыське. Пусть детей посмотрит. Потом — под свободный навес. И покорми.

Игнат кивнул. За утро он всё-таки успел поспать: с лица сошла прежняя серость, хотя глаза ещё оставались тяжёлыми. Он подошёл к женщине и показал рукой в сторону санчасти.

— Пойдёмте. Тут рядом, — сказал он.

Мальчик спрятался за мать. Она перехватила девочку поудобнее и взяла сына за руку. Когда проходила мимо меня, на миг замедлила шаг. Я встретил её взгляд и коротко кивнул. Она ответила так же, ничего не сказав, и пошла за Игнатом.

Я вернулся в землянку. У штабных ящиков Тарасов уже отправлял посыльных. Один побежал за Максимкой, второй — к бойцам, которых он выбрал на выход, третий — распорядиться насчёт пулемёта и отдохнувших парней. Лебедев сел и начал писать приказ Стоянову.Вскоре у карты снова появился связной, успевший наскоро поесть у кухни. Он водил огрубевшим пальцем по бумаге, показывая места, где их вёл стояновский проводник. Один поворот он вспомнил сразу, другой — лишь когда я попросил нарисовать лежавшую там поваленную сосну. Он взял со стола огрызок карандаша и начертил корявую развилку на обороте старой ведомости.— Тут не к ручью, — пояснил связной. — К ручью тропа лучше видна, только дальше топь. Мы влево ушли, через корни.

— А если возвращаться с детьми? — спросил я.

— Там по одному придётся. У кого маленькие, на руках нести.

Максимка появился прежде, чем связной закончил рисунок. Он посмотрел на схему, узнал поваленную сосну и сразу нашёл место, где тот едва не свернул к воде.

— После дождя там край размыло, — сказал Максимка. — Надо будет выше пройти. Я покажу.

— Сначала проверишь, что проход там ещё есть, — сказал Тарасов. — Если вода поднялась, никого за собой не поведёшь.

Максимка кивнул и взял рисунок. Мы с ним проговорили маршрут: как лучше обойти топь и где именно ждать стояновских. А вот боевую задачу Тарасов ставил уже старшему группы — одному из тех отдохнувших бойцов, которых выделил для прикрытия.

— Значит так, — веско сказал Тарасов, глядя на бойца. — Довели до стыка, передали связного с гонцом — и сразу занимаете свой рубеж. Беглецов встретите раньше — забираете и выводите. Самому Стоянову на выручку не лезть, даже если стрельбу услышите. За хутора не уходить. Задача ясна?

— Ясна, — кивнул старший.

Лебедев закончил приказ и прочёл его Тарасову. Там было сказано, что наши выставляют людей к болотному проходу для приёма беженцев и отходящих бойцов; Стоянов должен сохранить отряд, обоз и раненых, а поисковые группы не вести через дорогу, где замечен противник.

— Если Стоянов уже выдвинулся к хутору, передай это оставленному старшему лично, — сказал Лебедев связному. — Узнай, как с ним держат связь. Бумагу за Стояновым к месту боя не носи. Нарвётесь на немцев — приказ попадёт к ним.

— Передам, — кивнул он.

Тарасов назвал порядок выхода. Впереди Максимка с одним из бойцов, затем связной с приказом. Остальные должны были прикрывать обратный путь. Рокотовские уходили следом, но на последнем участке занимали свой рубеж, не сбиваясь с первой группой в одну толпу.

Я проводил их до крайней сосны. Максимка остановился там на минуту, дождался, когда связной подтянет ремень и уберёт записку под гимнастёрку. Потом первым вошёл в лес. Остальные разошлись по одному, сохраняя расстояние. Через несколько шагов ветви скрыли их всех.

От того, что люди вышли, положение у хуторов не стало яснее. Но теперь у стояновских был шанс получить приказ, а у тех, кто бежал в лес, — встретить наших прежде, чем выйти к немецкой дороге.

Я вернулся к навесу. Игнат уже отвёл женщину с детьми от Марыськи. Мальчик сидел на настиле и придерживал обеими ладонями миску с кашей. Девочка, проснувшись, сердито ловила ложкой крупинки каши у края своей миски; когда каша снова соскользнула, мать подвинула ей посуду поближе и придержала за дно.

Игнат поставил рядом котелок с водой и, заметив меня, сказал:

— Марыська посмотрела. Ноги у девочки сильно натёрты. Рыгор место им выделил для ночлега. Я позже за ними ещё загляну.

— Спасибо. Возвращайся к работе, — кивнул я.

Игнат кивнул, подхватил оставленные жерди и ушёл на стройку. Женщина подняла на меня глаза.

— Ефросинья, — сказал я.

— Всё-таки узнал, — тихо сказала она. В её голосе прозвучало странное облегчение, смешанное с застарелой, вымотавшей душу усталостью.

— Узнал. — Я смотрел на её осунувшееся лицо, на тени, глубоко залёгшие под глазами. В прошлую нашу встречу в ней было больше отчаяния, сейчас же, кажется, осталась только покорность судьбе.

— Откуда на северных хуторах оказалась? — спросил я.

— Из Жлобина вышла не сразу. — Она поправила девочке выбившуюся из-под платка прядь. Пальцы её едва заметно дрожали. — Тряпицу повязала на той поляне, как ты велел. Ходила проверять. Каждый день ходила, всё ждала... Потом поняла, что ждать там опасно. Сняла её и ушла к знакомой за городом. От неё узнала, что партизаны к северным хуторам ходят. Думала, там нас выведут.

— А потом немцы? — нахмурился я.

— Нагрянули утром. Мы у знакомых как раз были. Я детей схватила и через огороды в лес. Там уж на стояновских наткнулись. Сами бы до вас не дошли.

Она старалась говорить спокойно, но при слове «немцы» голос дрогнул, выдавая пережитый страх. Мальчик, почувствовав это, испуганно прижался к ней боком. Фрося сглотнула, положила ему ладонь на плечо, успокаивая больше себя, чем его, и мальчонка снова взялся за ложку.

— В городе тоже облавы были? — спросил я.

— Были, — грустно кивнула она. — Кое-кого из тех, кто с Василем знался, забрали. После того как этот ирод пропал, я всё ждала, что ко мне придут расспрашивать. Соседка сказала: лучше детям на глаза им не попадаться. Потому и ушла.

Я не стал спрашивать при детях, приходили ли к ней прежде и что именно она успела узнать о пропавшем полицае. Фрося посмотрела на костыль:

— А тебя-то как так угораздило?

— Затягивается уже, — отмахнулся я.

— Видно. В тот раз-то ты на своих двоих крепко стоял.

Она сказала это без улыбки, с какой-то тяжелой грустью в глазах. Потом наклонилась к дочери, вытерла ей подбородок краем платка. Девочка сердито отодвинула её руку и снова полезла ложкой в кашу.

— Как их зовут? — спросил я.

— Гриша, защитник мой, — сказала она, коснувшись плеча мальчика. — А эта упрямая — Настя.

— Сама, — сообщила Настя, отвоёвывая у матери миску.

— Сама, сама, — согласилась Фрося и выпустила посуду, только подставила ладонь под край.

Гриша поглядывал из-под навеса на Грома. Пёс лежал неподалёку и следил, как мужики носят жерди. Когда он повернул голову к детям, Гриша мгновенно уткнулся в кашу. Я сделал вид, что этого не заметил.

— Там, у хуторов, ещё ведь люди остались, — сказала Фрося, понизив голос.

— Остались. Наши пошли к болотному проходу, будут искать тех, кто выбрался в лес. Стоянову несут приказ. Что у него получилось, узнаем, когда вернутся.

Она кивнула. Я же не стал обещать ей, что выведем всех: кто-то ещё сидел в доме, кто-то уже ушёл неизвестно куда. Фрося это поняла и без слов. Надежда на её лице медленно угасла, сменившись привычной тревогой.

Фрося подождала, пока Настя снова займётся ложкой. Плечи её опустились, словно она готовилась принять удар.

— А про того... ты ничего не слышал? — спросила она так тихо, что я едва разобрал слова.

Я понял, о ком она. В груди неприятно кольнуло.

— Он не вернётся. Он больше тебя не обидит.

Её рука на краю миски замерла, пальцы едва заметно сжались. Во взгляде мелькнуло что-то болезненное — то ли страх, то ли горькая, отчаянная надежда.

— Ты знаешь точно? — осторожно спросила она.

— Да. Я встретил его на дороге. Он был с теми, кто погнался за нами.

Она посмотрела мне в лицо. В глазах застыли слёзы, которые она долгие месяцы не позволяла себе пролить. Я не отвёл взгляда.

— Это ты его убил? — выдохнула она одними губами.

— Я.

Повисла тишина. Фрося судорожно вздохнула, словно вынырнув из-под воды, и опустила глаза к детям. Лицо её дрогнуло, сбрасывая оцепенение. Плечи разом опустились, а пальцы, до этого вцепившиеся в край миски, слабо разжались. Я прекрасно понимал, как она жила всё это время. У неё просто не было выбора: этот ублюдок приносил еду и давал защиту от немцев, чтобы самому стать её личным палачом. Кормил её детей, а её саму брал силой, ломал, заставлял жить в постоянном, страхе и покорности. И вот теперь этот кошмар навсегда закончился.

Гриша прислушивался к нашему разговору, хотя, видно, не всё понимал. Мать торопливо смахнула единственную сорвавшуюся слезу, придвинула ему миску и с какой-то новой, робкой свободой в голосе сказала:

— Ешь, а то совсем остынет.

Он послушался. Она ещё немного сидела молча, глядя в пустоту перед собой — словно заново училась дышать без страха, — потом спросила, где можно вымыть посуду после еды. Я показал на бочку возле кухни. К разговору о полицае она больше не возвращалась, и я тоже.

У дальней стойки Кузьмич ругался со строителями из-за пропавшего мотка верёвки. Заглянув под навес, пересчитал новых людей и ушёл к кухне. Вернулся с небольшим котелком горячего отвара.

— Детям дайте, — буркнул он, ставя котелок у стойки. — И посуду верните, у меня её не прибавилось.

— Верну, — ответила Фрося. Голос её всё ещё подрагивал.

Кузьмич уже повернулся уходить, но Гриша окликнул его:

— А собаке можно каши?

— Сначала сами съешьте, — смягчившись, сказал Кузьмич. — Пёс тут у нас голодным не ходит.

Он отправился искать свою верёвку. Гриша осторожно улыбнулся и посмотрел на Грома уже смелее.

Из штаба вышел Тарасов. Я отошёл к нему, оставив Фросю с детьми за едой.

— Все? Группа ушла? — спросил он.

— При мне в лес вошли, — кивнул я.

Тарасов удовлетворённо кивнул, затем посмотрел в сторону навеса.

— Знакомая твоя?

— Из Жлобина. Пришлось как-то познакомиться. Давно обещал помочь ей выбраться с детьми. И вот она сама выбралась.

Тарасов не стал расспрашивать. Какое-то время стоял, смотрел на детей Фроси, а потом перешёл к делу:

— Если Стоянов уже пошёл к хуторам, завтра у нас может прибавиться раненых. А может, сегодня ночью.

— Марыську предупредить? — спросил я.

— Лебедев сам предупредил. И Рыгора — чтобы сухое место не занимали инструментом.

— Может, сходить к северному посту? — предложил я. — Прикинуть, откуда людей с гати принимать сподручнее.

Тарасов покачал головой:

— Там Рокотов уже поставил своих. Ты мне лучше скажи, кто из твоих знает обход к вырубке, если основную тропу обнаружат.

— Кастусь до неё ходил. Василь дальше, к хутору. Болото лучше всех Максимка знает… но он сейчас с группой. Я у Кастуся уточню, где можно свернуть с тропы и не выйти к воде. Видимо, самому придётся вести, если прижмёт.

Тарасов неодобрительно на меня взглянул. Отправлять меня проводником было не с руки, но выбора особо не оставалось: знающих топь людей в лагере сейчас почти не было — кто с группой ушёл, кто на постах, а большинство и так еле на ногах стоят. Он немного помедлил, нехотя кивнул, соглашаясь, и сказал:

— Уточни. Но до возвращения Максимки никого тем обходом не ведём.

Он развернулся и тяжело зашагал обратно к штабу, а я остался стоять, вглядываясь в застывшую стену леса. Внутри крепло паршивое предчувствие: эта ночь будет совсем непростой. Воздух над болотами словно сгустился от невидимого, давящего напряжения. Я уже почти физически ощущал, как вокруг нашего леса неумолимо сжимается кольцо. Немцы обкладывали нас со всех сторон, методично отрезая один путь за другим. И этот узкий, гибельный проход через топи оставался нашей последней, отчаянной возможностью вытащить из-за линии облавы хоть кого-то. Потому что завтра, когда стальное кольцо захлопнется окончательно, спасать будет уже некого.

Я погиб. Теперь я император Павел. Интриги? Экономика? Прогресс? Упокоение извечных врагов России? Да! Новинка от Дениса Старого: https://author.today/reader/677677/6534646