Партизан. Партизанская зона

Глава 1

Жлобинский район

4 июня 1942 год

Я рванул изо всех сил к зарослям, скользя по раскисшей земле и на ходу выхватывая из ножен финку. Распутывать узлы и освобождать Акима, времени не было. Проносясь мимо дерева, я швырнул нож за ствол, метя прямо к связанным за спиной рукам паренька.

— Давай, боец, скорее! — бросил я.

Аким мгновенно все понял и нащупал пальцами холодную сталь. Толстая веревка, до этого намертво впивавшаяся в грудь и запястья, под проливным дождем намокла. Вода сделала свое дело: ствол дерева и кожа стали скользкими. Аким до предела напрягся, вытянулся всем телом и, извернув кисти, стянул связанные руки чуть ниже по стволу — туда, где хватка веревки немного ослабла. Ловко перехватив мокрую рукоять финки, он принялся остервенело пилить набухшие путы.

Я уже готов был ворваться в малинник, когда оттуда, разорвав шум ливня, грохнул сухой выстрел. Знакомый, ни с чем не сравнимый звук трехлинейки. В ту секунду мне показалось, что это самый лучший звук, который я когда-либо слышал в своей жизни.

Тяжелый ком, сдавивший грудь, вмиг испарился. Она жива! Отстреливается, значит, жива! Паника мгновенно ушла, уступая место жгучему, бьющему по нервам адреналину.

Не раздумывая больше ни секунды, я кинулся через стену дождя в заросли ей на помощь.

Я влетел в малинник, совершенно не замечая, как колючие ветки рвут кожу и одежду. В горячке боя боль совсем не чувствовалась. Сквозь мокрые листья я увидел Лизу — она укрывалась за стволом рухнувшей осины. Услышав треск веток, она резко передернула затвор и вскинула мосинку, целясь прямо в меня.

Узнав, на мгновение замерла. Я тут же бросился к ней и рухнул в грязь рядом. Лицо ее было совершенно обескровленным, а правое плечо гимнастерки стремительно темнело от влажной крови. Взгляд Лизы потеплел, и на губах мелькнула слабая, но полная искренней нежности улыбка. Напряжение разом отпустило ее: ствол винтовки пополз вниз, и девушка бессильно завалилась спиной за дерево.

Но слабость эта длилась лишь секунду. Лиза тут же подобралась, зашипела от боли и цепко ухватила меня за рукав.

— Пригнись, — выдохнула она, тяжело дыша. — Не взяла я его. В кустах засел... выцеливает.

Она сглотнула, бледнея на глазах, но спросила твердо:

— Командир их где? Ушел?

— Ушел, — я плотнее вжался в мокрую землю. — Где-то прячется.

Лиза вдруг дернулась ко мне, едва не вскрикнув от боли в пробитом плече. В глазах мелькнул испуг:

— Аким... Аким-то где?! Ты мальца там одного кинул?!

— Жив Аким, — быстро ответил я, силой прижимая ее к земле за здоровое плечо, чтобы не высовывалась. — Нож я ему скинул. Сейчас перережет веревку и догонит.

— А Гром где?

— За овчаркой погнался. Прогнал её.

Лиза выдохнула, но тут же снова напряглась, пытаясь одной рукой подтянуть к себе тяжелую трехлинейку.

— Они обходят нас, Стёпа, — процедила она, морщась. — Берут в клещи. Уходи. Со мной ты здесь ляжешь...

— Отставить разговоры, сержант Сабурова, — жестко оборвал я, вжимаясь в грязь и лихорадочно осматривая заросли перед нами.

Словно в подтверждение ее слов, над нашими головами с противным сухим щелчком срезало ветку. Пуля впилась в ствол осины, осыпав нас мокрой корой и трухой. Следом ударил еще один раскатистый выстрел.

— Держись! — крикнул я, высунулся из-за укрытия и дал длинную очередь ему наперерез.

Лиза, закусив губу от боли, тоже вскинула винтовку. Грянул выстрел. Егерь не ожидал отпора: дернулся, глухо вскрикнул и, хватаясь за пробитое бедро, кубарем покатился в густой папоротник. Ранен. Но жив, гад.

Времени в обрез. Их старший сейчас наверняка оружие подберет и к своему поползет. Вдвоем эти волки с нас живых не слезут. Лиза тяжело дышит, рану рукой зажимает. Не дойдет она. А тащить ее на себе по раскисшей грязи под пулями — верная смерть, все тут ляжем.

Сзади хрустнула ветка. Из кустов вынырнул Аким с моей финкой, а за ним, прижимая уши от выстрелов, полз Гром.

— Слушай сюда, — я ухватил Акима за плечо, притягивая к себе, чтобы перекричать шум ливня. — Вон яму видишь? Завалена сушняком, — я указал на глубокую лесную промоину, густо заросшую колючим кустарником. — Прячьтесь туда. Живо!

Я подхватил Лизу под здоровую руку, и мы перевалились в укрытие. Места едва хватило, зато от пуль земля надежно спрячет, а потоки воды сверху уже смывают наши следы.

— Аким, — я посмотрел мальчишке прямо в глаза и сунул ему в руки индивидуальный перевязочный пакет, выдернутый из подсумка. — Ты за старшего. Надо её перевязать. Лиза тебе подскажет, она знает, что делать. Справишься?

Мальчишка испуганно сглотнул, но тут же взял себя в руки. Нахмурившись, он серьезно кивнул, крепко сжимая пакет.

— Сидите тихо, как мыши, что бы ни случилось. Гром, лежать! Охраняй, — я перевел дух и жестко добавил: — Лиза сама не дойдет. Если до рассвета я не вернусь или услышите, что немцы совсем рядом — беги к нашим в малинник. Скажи, чтобы пришли и забрали её. Запомнил?

— Запомнил, Стёп, — едва слышно шепнул Аким и бросился к Лизе, торопливо разрывая зубами суровую нитку на прорезиненной оболочке перевязочного пакета.

Лиза слабо сжала мою руку, попыталась улыбнуться, но в её глазах застыла тревога.

— Всё будет хорошо, держись, — шепнул я и, резко наклонившись, впился в её холодные губы горячим, коротким поцелуем.

Едва заметно кивнув на прощание, я пригнулся и скользнул из укрытия прямо под проливной дождь.

Теперь нужно было увести немцев. Я отполз метров на двадцать в сторону, дождался, когда небо разорвет очередная вспышка молнии, и дал нарочито длинную, шумную очередь в сторону оврага, где прятался раненый егерь.

А затем вскочил и, ломая ветки, демонстративно бросился бежать вглубь леса, прочь от Лизы и Акима.

Мой расчет оправдался. Краем глаза сквозь стену дождя я заметил мелькнувший темный силуэт. Командир егерей клюнул на приманку. Он оставил своего раненого товарища и смертоносной тенью скользнул за мной.

Началась жестокая игра в прятки на выживание. Я уводил его всё дальше в чащу, петляя между деревьями. В спину то и дело летели пули, вгрызаясь в кору дубов и срезая ветки над головой. Я падал в грязь, огрызался короткими очередями на вспышки его выстрелов, и снова рвался вперед. Ливень скрывал звуки, гром глушил выстрелы, но я знал одно: пока этот недобитый командир охотится за мной, Лиза и Аким в безопасности.

Дождь стоял сплошной стеной, скрадывая звуки и превращая лес в серо-зеленое месиво. Я тяжело рванул сквозь подлесок, намеренно ломая сухие ветки и создавая как можно больше шума. Хитрить не пришлось. Я видел глаза немца, его бешеную жажду мести. Он был одержим, и теперь пойдет по моему следу до конца, не обращая внимания ни на что другое.

Сзади треснула короткая очередь, пули слепо просвистели где-то в мокрых ветвях над головой. Он шел по следу, и теперь мы остались один на один. Опытный охотник гнал добычу лично, молча и сосредоточенно. Нужно было только немного оторваться, уйти вперед, а как только представится момент — устроить засаду и прикончить его.

Я дал короткую очередь не глядя, на подавление, и тут же метнулся в сторону, уходя с линии огня. На бегу, скользя по раскисшей грязи, выдернул из подсумка запасной магазин, выщелкнул пустой и наощупь вогнал полный до щелчка. Егерь отреагировал мгновенно — из-за деревьев снова ударил ствол. Немец не стрелял куда попало, он бил расчетливо, короткими злыми очередями, безошибочно ловя меня на звуке шагов и треске ломающихся веток. Профессионал, мать его.

Бежать по размокшей глине в скользящих сапогах было настоящей пыткой. Ноги разъезжались, грязь налипала на подошвы пудовыми гирями, заставляя тратить вдвое больше усилий на каждый шаг. Легкие горели огнем, судорожно заталкивая внутрь влажный воздух. Я петлял, перепрыгивая через склизкие поваленные стволы, продираясь напролом сквозь заросли.

Немец неотступно шел по пятам. Я спиной чувствовал его бег — ровный, хищный, с идеальной егерской выучкой. По звуку его четких шагов было понятно: он не вязнет, как я. Его горные ботинки с шипами сейчас мертво вгрызались в почву, давая огромное преимущество на этом раскисшем глинистом склоне. Он не скользил, а значит, и не тратил силы на то, чтобы держать равновесие. Егерь методично сокращал дистанцию, догоняя меня.

Визг пули слился с глухим ударом. Горячая плеть хлестнула по левому бедру. Я споткнулся и с размаху рухнул в ложбину, чудом удержав автомат.

Упав, я по инерции перекатился и вскинул ствол, ожидая появления егеря. Боль пришла с запозданием, ударив тупой пульсацией в колено. Понимая, что принимать бой здесь нельзя, я заставил себя подняться. Тело сработало на одном адреналине. Не обращая внимания на залитую кровью штанину, я продолжил упрямо продираться сквозь лес. Остановиться сейчас — значило умереть.

Погоня превратилась в тягучую, изматывающую пытку. Немец гнал меня сквозь бурелом. Я стрелял на вспышки и звук, он отвечал тем же. Мой диск стремительно пустел, патроны таяли. Силы тоже — они уходили вместе с кровью из пробитого бедра. Мышцы сводило судорогой, раненая нога отзывалась жгучей болью при каждом шаге, а перед глазами плыли темные круги, смешиваясь с пеленой дождя. Это была война на истощение, первобытная охота, где выживет тот, у кого крепче жилы.

Очередной рывок сквозь густой ельник. Я надеялся оторваться в зарослях, но внезапно лес расступился, и земля едва не ушла из-под ног.

Крутой, почти отвесный овраг. Настоящая пропажа, размытая, с торчащими из глины толстыми корнями сосен, похожими на переломанные ребра.

Я попытался затормозить, но раненая нога вдруг предательски подогнулась. Глина под сапогами чавкнула и поползла вниз целым пластом. Я успел развернуться, рухнул на живот, отчаянно загребая грязь руками, и в последний момент успел мертвой хваткой вцепиться в склизкий корень на самом краю обрыва. Ноги повисли в пустоте, комья земли полетели во тьму, глухо шлепаясь где-то далеко внизу. Автомат выскользнул из рук, ударился о камни и с лязгом сгинул в бездне.

Я повис, судорожно стискивая скользкое дерево. Руки горели от невыносимого напряжения, готовые вот-вот разжаться.

Сверху, прямо надо мной, хрустнула ветка. Шаги стихли.

Я запрокинул голову. На краю обрыва, тяжело дыша, возвышался он. Вода струями стекала с козырька его кепи, крупные капли скользили по лицу, искажая его резкие черты. В каждом напряженном движении немца, в его горящих глазах читались лишь глухая ярость и абсолютная, торжествующая победоносность. На меня сверху вниз смотрел безумец, который наконец-то загнал свою жертву и теперь всем существом предвкушал жестокую, кровавую расправу.

В почерневшем небе ослепительно полыхнула молния. В ее мертвенно-белой вспышке немец медленно растянул рот в жуткой, зловещей улыбке, а секундой позже прямо над нами раскатисто загрохотал гром.

Егерь неспешно поднял свой пистолет-пулемет, упер приклад в бедро и направил ствол мне в лицо. Я смотрел в черную дыру дула, чувствуя, как пальцы, вцепившиеся в корень, начинает неумолимо сводить судорогой. Но подыхать вот так, беспомощно болтаясь над пропастью, я не собирался.

Мозг лихорадочно просчитывал ничтожные шансы на спасение. Оттолкнуться ногами от обрыва и качнуться маятником за долю секунды до выстрела, чтобы сбить прицел? Оторвать одну руку от спасительного корня и швырнуть ему прямо в глаза ком склизкой глины? Даже сейчас, в шаге от смерти, я искал способ достать врага, вцепиться ему в глотку, утащить за собой на дно оврага. Просто так он меня не возьмет.

Немец прищурился и нажал на спуск.

Щелчок.

Глухой металлический лязг затвора, ударившего в пустой патронник.

На секунду над оврагом повисла мертвая тишина, нарушаемая только шумом ливня. Жуткая ухмылка мгновенно слетела с лица егеря. Он зло оскалился, и его рука рефлекторно метнулась к поясу, к брезентовым подсумкам с запасными магазинами для МР-40.

Это был мой единственный шанс. Секундная заминка врага.

Собрав последние крохи сил, я сделал отчаянный рывок вверх. Мышцу в плече свело и прострелило болью, когда я подтянулся на одной руке, а второй намертво вцепился в его голень. Немец от неожиданности взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие на краю обрыва. Но я уже рванул его на себя и вниз, вкладывая в это движение всю свою ярость.

Его нога поехала по раскисшей глине. Егерь с хриплым криком рухнул прямо на меня. Корень не выдержал двойного веса и с треском обломился. Мы, вцепившись друг в друга, кубарем полетели вниз, в черноту оврага.

Падение казалось бесконечным. Мы летели во тьму, пересчитывая спинами и ребрами торчащие из склона корни, склизкие валуны и жесткий кустарник. Мир превратился в безумную карусель из вспышек боли, треска ломающихся веток и тяжелого сопения врага. Немец пытался бить даже в полете: его пальцы стальной хваткой впились в мое горло, а я вслепую молотил его свободным кулаком куда-то по ребрам, просто чтобы заставить разжать руки.

Жесткий удар о дно выбил из легких весь воздух. Мы с размаху рухнули в месиво из жидкой глины, гнилых веток и натекшей дождевой воды. Вода мгновенно залилась в нос и рот, забивая дыхание.

Егерь оправился первым. Его натренированное тело сработало на голых рефлексах. Не успел я сделать спасительный вдох, как он навалился сверху. Он нанес короткий, расчетливый удар сапогом точно в мою простреленную ногу, прямо по ране.

Я взвыл, выплевывая грязную воду. Боль прошила тело раскаленным прутом, перед глазами вспыхнуло. Пользуясь тем, что я на мгновение ошеломлен ударом, немец намертво перехватил мою шею предплечьем, начав методично, с пугающим спокойствием давить, перекрывая сонную артерию. Второй рукой он лихорадочно шарил по своему поясу, явно пытаясь нащупать рукоять ножа.

Дышать стало нечем. В ушах нарастал тяжелый гул. Я жестко уперся ногами в вязкое дно оврага, напрягая каждую мышцу, чтобы сбросить этот давящий, пахнущий потом и яростью груз. Мои пальцы стальной хваткой впились в ремни его экипировки, силясь разорвать удушающий захват. Близкая смерть выплеснула в кровь последние крохи адреналина и холодную, сжигающую изнутри ярость.

Поняв, что оторвать его руку от своего горла я не смогу, я выгнулся дугой и с хрипом впился зубами в его запястье. Прокусил до мяса, смыкая челюсти с такой силой, что заскрежетали зубы, и во рту тут же появился вкус горячей солоноватой крови.

Немец зарычал от боли. Его хватка на долю секунды дрогнула. Этого хватило. Я рванулся всем телом, вкладывая в этот рывок весь свой вес и ярость, и скинул его с себя в грязь. Тут же, не давая ему опомниться, я навалился сверху, намертво вцепился в его голову и всадил большие пальцы прямо ему в глазницы, с силой выдавливая глаза.

Он дико забился подо мной, перехватывая мои запястья и выкручивая кисти. Мы снова сцепились, покатившись по дну оврага. Я с размаху ударил его лбом в переносицу. Хрустнул хрящ, брызнула кровь, заливая нам обоим лица. В ответ немец вцепился пальцами мне в щеку, раздирая кожу, и нанес два коротких, жестких тычка под ребра, выбивая остатки дыхания. Мы барахтались в ледяной жиже, хрипя, задыхаясь от ненависти и чудовищного истощения. Мышцы горели, отказываясь повиноваться, пальцы сводило судорогой от напряжения. Это была уже не война, не тактика и не стратегия. Это была смертельная возня двух израненных врагов на дне грязной ямы, где выживет только тот, кто сможет продержаться на секунду дольше.

Но силы стремительно покидали меня. Очередной рывок немца оказался сильнее. Он подмял меня под себя, намертво придавив коленями к раскисшей земле. На измазанном грязью и кровью лице командира расплылась торжествующая, хищная улыбка. В его руке блеснула сталь ножа. Он не торопился. Уверенный в своей победе, егерь медленно, наслаждаясь моментом, стал опускать лезвие к моему горлу.

Я балансировал на грани потери сознания, перед глазами плыли темные круги. Острие уже коснулось кожи под кадыком, обжигая холодом. В этот миг, собрав всю оставшуюся жизнь в одно движение, я перестал сопротивляться давлению. Вместо того чтобы отталкивать лезвие, я перехватил его запястье, резко рванул на себя и в сторону, одновременно разворачивая корпус. Я использовал его же собственный вес и инерцию. Лезвие скользнуло мимо моей шеи, и немец, потеряв равновесие, резко напоролся грудью на свой же клинок.

Торжествующая улыбка так и застыла на его лице, сменившись маской немого удивления. Изо рта толчком хлынула темная кровь. Он булькнул пробитыми легкими, тяжело обмяк и всей массой рухнул прямо на меня.

Повисла тишина, в которой на несколько долгих секунд остался только монотонный шум бьющего с небес ливня. Немец лежал на мне, намертво придавив к земле. Я чувствовал, как его грудь судорожно вздымается. Прямо над моим ухом раздавался клокочущий хрип — он сопел, пузыря кровью, пытаясь сделать вдох, цепляясь за ускользающую жизнь. Его горячая кровь заливала мне шею, смешиваясь с ледяной водой.

Он слабо дернулся раз, другой... А после застыл. Хрип оборвался. Пальцы, судорожно сжимавшие мою форму, безвольно разжались. Ливень безжалостно хлестал по нам обоим, заливая его остекленевшее лицо, смывая с меня липкую грязь и чужую кровь.

Я лежал под ним, задыхаясь от тяжести мертвого тела. Из последних сил я уперся в его плечо и с нечеловеческим трудом спихнул с себя тяжелый труп врага в грязь.

Тяжелые капли били по лицу. Я уперся дрожащими руками в скользкую глину, напрягся, пытаясь приподняться, но руки предательски подогнулись. Мышцы окончательно отказали. Тело больше мне не принадлежало. Рядом неподвижным кулем лежал мертвый немец, а я так и остался в луже, с кристальной ясностью понимая, что сил нет даже на то, чтобы просто перевернуться. Шум проливного дождя начал стремительно отдаляться, превращаясь в глухой, невнятный шепот. Мир перед глазами сузился до одной тусклой точки, и я бесконтрольно провалился в густую, непроглядную бездну тьмы.

Глава 2

Жлобинский район

4 июня 1942 года

Тьма накатывала волнами, то и дело стирая границы реальности. Я лежал на дне оврага, наполовину погруженный в холодную жижу. Совсем рядом темным бесформенным кулем распластался мертвый егерь. Его пустые, остекленевшие глаза бессмысленно пялились в серое небо, а перекошенное, залитое грязью лицо застыло жуткой белой маской. Ливень начал выдыхаться и почти стих, и теперь с голых ветвей капала мерзкая, назойливая морось. Капли скатывались по лицу и затекали за ворот.

Холода я почти не чувствовал, тело выстывало изнутри. А вот нога… Рана в простреленном бедре сначала жгла так, словно в мясо забили раскаленный гвоздь, а теперь боль превратилась в глухую, тяжелую пульсацию. Это было хуже всего. Я слишком долго воевал и знал, что это значит. Кровь уходила вместе с каждым ударом сердца, растекаясь по глине ржавым пятном, которое вода безжалостно размывала.

Я попытался сжать кулак, вцепиться в раскисшую землю, чтобы хоть как-то удержаться в этом мире. Пальцы лишь слабо дернулись, но отчаянная злость и прирожденное упрямство оказались сильнее слабости. «Хрен вам, — мысленно прорычал я, выплевывая натекшую на губы грязную воду. — Не дождетесь».

Превозмогая подкатывающую тошноту и звон в ушах, я заставил себя приподняться на локтях. С трудом унимая дрожь, я потянулся левой рукой к бедру и нащупал насквозь пропитанную ткань штанов. По привычке сунулся к поясу и тут же вспомнил: ножа нет. Единственный клинок торчал в груди лежащего рядом егеря. Потянуться за ним — значит сместить центр тяжести и растревожить простреленную ногу, а от одной мысли об этом темнело в глазах. Выругавшись, я вцепился пальцами прямо в пулевую прореху и из последних сил рванул, раздирая мокрую ткань штанов.

Матерясь сквозь стиснутые зубы, я осторожно ощупал бедро вокруг пулевого отверстия. Спереди рваная рана, а сзади… Ладонь наткнулась на пропитанную горячей влагой ткань на задней стороне ноги. Пуля прошла навылет. Повезло. Кость вроде цела, иначе нога висела бы безжизненным обрубком, и я бы уже сдох от болевого шока. Но что там задето внутри? Вена? Артерия? Кровь выталкивалась наружу частыми толчками, и времени на раздумья не оставалось. Придется терпеть.

Сцепив зубы, я тяжело перевалился на бок, преодолевая слепящие вспышки боли, и потянулся к мёртвому егерю. Добравшись до него, выдернул нож из его груди. Лихорадочно обшарил карманы и поясные подсумки немца в поисках перевязочного пакета и там, как назло, ничего полезного.

Я вцепился зубами в подол своей нательной рубахи и рванул, помогая ножом. Ткань с треском поддалась. Дрожащими руками, задыхаясь от накатывающей дурноты, я скрутил импровизированный жгут и наложил на бедро чуть выше раны. Затянул мертвым узлом, с силой вдавливая скрутку в ногу, лишь бы пережать сосуд и остановить кровь. Только бы не отключиться.

«Лиза…» — мысль вспыхнула в мутнеющем сознании, острая, как осколок. И эта мысль заставила позабыть о пульсирующей боли в бедре. Лиза осталась там, наверху. Тоже раненая, тоже теряющая кровь. Ей нужна была помощь. После всего, что мы прошли вместе, я точно не собирался позволить какой-то овражной грязи перечеркнуть наши шансы на победу и жизнь. К тому же, где-то там ползает второй егерь. Да, он ранен, но что, если эта тварь доберется до них первой? С Лизой сейчас только Аким и Гром. Что может сделать мальчишка против обученного егеря? Пусть отчаянный, обозленный, но всё-таки еще пацан. Гром у нас конечно пес боевой, натасканный, но против огнестрела одних клыков мало. Им не удержать оборону.

Упрямая ярость окончательно вытеснила накатывающую слабость. Я уперся здоровой ногой в раскисшую глину и заставил себя сдвинуться с места. Я не имел права закрывать глаза. Если я здесь сдохну, кто вытащит ее? Кто подстрахует, кто защитит, кто закроет ее собой?

Тьма снова качнулась, надвигаясь со всех сторон. Я вцепился обеими руками в перевязанное бедро, навалившись на рану всем весом, чтобы усилить давление. Боль давила, заставляя дышать через раз.

Но сознание то и дело уплывало. Мир сузился до монотонного гула ветра в мокрых кронах деревьев. На какое-то время я все-таки провалился в вязкое небытие, потеряв связь с телом, но резкая пульсация в ноге заставила судорожно вынырнуть обратно в стылую реальность оврага.

А потом сквозь этот шум пробился звук. Сначала едва различимый треск сломанной ветки наверху сменился царапающим скрежетом. Я напрягся, ожидая в любую секунду увидеть на краю оврага серый силуэт егеря.

Но это скребли когти, отчаянно цепляясь за скользкий склон. Послышалось надсадное дыхание, а затем звук сползающего по раскисшей глине тела и тихий скулеж.

Гром.

Он вынырнул из серой пелены мороси, тяжело, с размаху скатился на дно оврага и тут же бросился ко мне. Шерсть у него слиплась от грязи, а на боку зияла рваная, кровоточащая рана, видимо от клыков овчарки. Пес ткнулся мокрым носом мне в шею и настойчиво пихнул мордой в плечо. Он суетился, тыкался носом мне в лицо, пытаясь меня растормошить и заставить реагировать. Тонко, на одной ноте он скулил, требуя, чтобы я открыл глаза и поднимался. Я очень хотел ему ответить, но не смог.

Следом накатило резкое, отрезвляющее осознание. Гром был здесь один. Почему он бросил их? Умный пес никогда бы не ушел просто так. Немцы? Они вышли на лежку? Овчарка привела их? Аким убит? Лиза?.. От этих мыслей всё внутри болезненно сжалось. Я дернулся, попытался отстранить пса и прохрипеть: «Назад! Ищи их! Защищай Акима и Лизу!», но тело не слушалось, окончательно превратившись в чужую мертвую тяжесть. Из горла вырвался лишь глухой сип.

Всё, что я смог — лишь бессильно прикрыть глаза. Я уже не видел, только слышал и чувствовал, как Гром суетится, топчется по глине, скулит всё громче. Он снова попытался поддеть носом мое плечо, заставляя подняться, а потом вдруг резко замер. Он понял. Собаки на войне чувствуют такие вещи сразу: я сам уже не встану.

Возня прекратилась. Я лишь почувствовал, как он шумно втянул носом воздух над моим лицом, а затем резко развернулся. Его когти с остервенением рванули по скользкой глине — пес начал карабкаться вверх по склону оврага. Я слышал, как он проломился сквозь кусты. Я уже догадался: он бежал за помощью, искать наших, но мне от этого не было легче. Удушающая тревога за Акима и Лизу рвала душу на части сильнее любой раны.

Окружающий шум начал стремительно отдаляться. Я проваливался в густую, непроглядную бездну с одной-единственной, сжигающей изнутри мыслью, которая пульсировала в висках громче затихающего сердца: только бы они были живы.

Сколько меня не было? Возможно минуты? Или часы? В этой черной пустоте времени не существовало.

Возвращение было грубым. Меня выдернуло из небытия от того, что чьи-то сильные, жесткие руки ухватили за плечи и рывком куда-то перетащили. Острой вспышкой отозвалась боль в бедре и ребрах. Я судорожно вздохнул, и в нос вместе с запахом сырой глины и собственной крови ударил едкий, знакомый дух махорки и запах мокрой собачьей шерсти.

Я открыл глаза и понял, что лежу на самодельных волокушах. Надо мной раскинулось прояснившееся, но уже почти потемневшее небо — догорал закат, стремительно сменяясь сумерками. А потом его заслонило перемазанное грязью, встревоженное лицо Игната. С козырька его кепки мне на щеку капала вода.

— Ну давай… мать твою, командир! Глаза не закрывай! Слышишь меня?! Очнись!

Он жестко похлопал меня по щекам. Его голос дрожал — то ли от злости, то ли от нахлынувшего адреналина.

Рядом, обдавая ухо горячим, рваным дыханием, топтался Гром. Он скулил, коротко и нервно, тычась прохладным мокрым носом мне в шею, словно проверяя, не остыл ли я.

Я попытался разлепить губы, но вместо слов выдавил только сиплый стон.

— Живы, дыхае, — раздался сбоку глухой, скрипучий голос деда Макара. Старик уже стоял на коленях в раскисшей жиже, осторожно ощупывая мою ногу. — Цяжки, але живы. Гляди, сам перемотался. Молодец, командир, силы ж нашел... Але шмат крови сышло, ледзь не вытек увесь. Ану, Игнат, давай сюда аптеку, поверх намотаем, туже затянуть надо.

Пальцы Игната крепко перехватили мою ногу, фиксируя ее. Боль полыхнула перед глазами вспышкой, выгибая спину дугой. Я зарычал сквозь сжатые зубы.

— Терпи, командир, терпи! — зачастил Игнат, наваливаясь на меня всем весом, пока дед Макар сноровисто орудовал бинтами. — Мы по лесу шли, в лагерь уже возвращались, а этот черт лохматый, Гром наш, как выскочит из кустов! Весь в кровище, воет жутко, за подошвы рвет, за ногу тянет! Чуть не пристрелили с перепугу. Поняли, что беда, рванули за ним…

Слова доходили как сквозь вату. Боль прочистила сознание, но в голове билась только одна мысль. Я схватил Игната за мокрый рукав непослушными пальцами.

— Лиза… — хрипло выдохнул я. — Лиза где?.. Она там, с Акимом…

Игнат переглянулся с Макаром, затем посмотрел на меня и подбадривающе усмехнулся:

— Успокойся, командир. Живы они.

— Нашли мы их, командир. Аккурат по дороге сюда, на лежке. Пацан твой отчаянный, с ножом на нас кинулся, еле успокоили. Живая твоя Лиза. Крови, правда, потеряла, да в горячке, но живая. Мартын с хлопцами их уже в лагерь вернули.

Тяжелая тревога, давившая на грудь, мгновенно отлегла. Я жадно и облегченно глотнул холодный воздух полной грудью. Они живы. Гром не сбежал. Он нашел отряд. Вывел их на Лизу, а потом притащил сюда. Я слабо шевельнул рукой и нащупал жесткую шерсть: пес лежал вплотную ко мне, согревая горячим боком. Я бессильно зарылся пальцами в его густой загривок, чувствуя невероятную нежность и признательность к этому верному зверю. «Спасибо, братец», — одними губами прошептал я.

— Егеря… — я с трудом скосил глаза на лежащего рядом Айдингера. — Там был еще второй, подранок...

— Лиза нам сказала, — мрачно отозвался Игнат, мельком взглянув на труп. — С этим-то все ясно, отвоевался. А вот второго мы пытались выследить. Сбежал твой подранок. Крови накропил прилично, следы в лес уходят, но по темноте мы его уже упустили. Да шут с ним, далеко он в таком виде не утянет.

Дед Макар туго затянул узел повязки на бедре. Я застонал, изо всех сил цепляясь за ускользающее сознание. Отключаться я отчаянно не хотел, но вязкая муть неумолимо затягивала меня в темноту.

Гром подался вперед и шершавым языком лизнул мою сжатую в кулак руку. В его глазах плескалась первобытная, собачья преданность.

— Гром… — едва слышно прошептал я. Пальцы слабо мазнули по его мокрой, слипшейся шерсти на загривке. — Хороший… братец… ты большой молодец.

— Усё, хватить гаварыць, — Макар тяжело поднялся на ноги, пряча финку. Голос старика, обычно глухой и ворчливый, сейчас прозвучал непривычно мягко и по-отечески. — Трымайся, камандзир. Гэты сабака цябе з таго свету выцягнуу, а мы да сваих дацягнем. Бяромся, Игнат. На тры. Раз… два…

Партизаны ухватились за жерди волокуши. Она дернулась и заскользила по земле. Боль снова ударила в голову, но на этот раз я не сопротивлялся надвигающейся темноте. Я уходил в нее, зная, что мы все живы, мы выстояли и победили.

Путь выжег из памяти всё, оставив только рваные, болезненные вспышки. Каждый корень, каждая яма на лесной тропе отдавались в теле так, что я проваливался в темноту, а потом снова выныривал от собственного сдавленного стона.

Сквозь эту мутную, качающуюся пелену я видел бредущего рядом Грома. Он хромал, слизывая кровь со своего разодранного бока, но не отставал ни на шаг. Периодически в лицо мне тыкался его влажный нос — Гром будто деловито и тревожно проверял, дышу ли я. Мой лохматый хранитель, заботливо опекающий и не дающий уйти за черту.

В какой-то момент темнота стала абсолютной.

Запах. Сначала вернулся он. Густой, тяжелый дух прогретой сырой земли, прелой хвои, йода, махорки и кипяченого тряпья.

Я с трудом разлепил веки. Полумрак землянки освещался лишь дрожащим желтым пламенем коптилки, сделанной из гильзы. Я лежал на нарах, на толстом слое сухих веток, укрытый чьей-то жесткой шинелью. Боль никуда не делась, но стала другой — тупой, тягучей. Она больше не разрывала на части, а глухо давила, словно мое тело обложили тяжелой мокрой ватой или пудовыми камнями. Наверное, организм просто перегорел от пережитого шока, истратив все резервы на то, чтобы выжить, и теперь равнодушно экономил оставшиеся крохи сил.

Справа послышался тихий шорох. Я скосил глаза. В крохотной землянке, наспех приспособленной под санчасть, было невероятно тесно от других раненых, лежавших чуть ли не вплотную друг к другу.

На соседних нарах лежала Лиза. Ее плечо и грудь были туго стянуты бинтами, проступившими желтоватыми пятнами сукровицы. Лицо побледнело до синевы, скулы заострились, но грудь мерно вздымалась.

Рядом с ней, примостившись на перевернутом ящике в узком проходе, сидела Зося. Она то и дело клевала носом, устало роняя голову на грудь, но тут же вздрагивала, открывала покрасневшие от бессонницы глаза и тревожно прислушивалась к дыханию раненых. Девушка держалась из последних сил, дежуря у постелей, но свой пост не бросала. На ее коленях лежала стопка чистых, приготовленных для перевязки тряпиц.

— Стёп?.. — звук был больше похож на шелест, чем на голос.

Я с трудом повернул голову. Лиза смотрела на меня. В ее запавших, потемневших глазах плескалась такая бездонная нежность и боль, что у меня перехватило дыхание. В её глазах застыла выматывающая усталость и пронзительное, почти осязаемое облегчение от того, что мы оба дышим.

— Ты живой… — выдохнула она одними губами. В этом слабом слове было столько любви и пережитого страха, что сердце болезненно сжалось.

Я хотел сказать, что на мне заживает все как на собаке, хотел улыбнуться, чтобы хоть как-то ее успокоить, но пересохшее горло свело спазмом. Превозмогая слабость, я чуть свесил с лежанки руку через узкий проход. Лиза, морщась от боли в перевязанном плече, упрямо потянулась навстречу.

Наши пальцы встретились. Ее холодная, дрожащая рука вцепилась в мою ладонь с неожиданной, отчаянной силой. Я крепко стиснул ее пальцы в ответ, боясь отпустить, словно она могла исчезнуть. В этом судорожном пожатии было всё: наш отчаянный страх потерять друг друга, горечь едва не случившейся беды и немое обещание больше никогда не расставаться.

— Командир егерей? — спросила она серьезным, холодным тоном.

— Он мёртв, — хрипло выдавил я, сглатывая сухую горечь и осторожно поглаживая большим пальцем ее холодную кожу. — Отвоевался. Второй сбежал.

Она прикрыла глаза, и напряжение, державшее ее лицо, вдруг исчезло, растаяло.

— Хорошо… — прошептала она, чуть подавшись вперед и прижимаясь щекой к краю своих лежанки, поближе ко мне. Мою руку она так и не выпустила. — Теперь всё.

За накатом землянки тяжело и монотонно шумел ночной лес. Недавний ливень сменился затяжным, нудным дождем. Внутри не было никакого ликования или чувства победы. Только сгоревшая дотла нервная система и пульсирующая в такт сердцу боль в бедре.

Но, крепко сжимая руку моей изломанной, но чудом выжившей Лизы, чувствуя ее слабое ответное пожатие, я ощущал, как внутри, разгоняя ледяной холод, разгорается упрямое, горячее тепло.

Охота егерей закончилась. Мы выгрызли нашу любовь и эту жизнь у смерти зубами. Я ее не отдал. Впереди была грязь, кровь и новая война на истощение, где нас еще не раз попытаются убить.

Но это будет завтра. А сегодня мы вместе. И мы живы. С этими мыслями я провалился во тьму.

Глава 3

Интерлюдия

Москва, Кремль

5 июня 1942 года

В просторном кабинете, обшитом светлыми дубовыми панелями, висела тягучая тишина. Сталин неспешно прохаживался вдоль длинного стола, привычным движением выпотрошив золотистый табак из папирос «Герцеговина Флор» в чашу своей английской трубки.

За столом сидели двое. Исполняющий обязанности начальника Генерального штаба Александр Василевский держался подчеркнуто прямо — бессонные ночи выдавали лишь глубокие тени под глазами. Напротив него, сложив руки перед папкой с красным грифом, замер Лаврентий Берия. Нарком сидел совершенно неподвижно, не мигая, и его тяжелый, цепкий взгляд из-под стекол пенсне казался будто бы осязаемым.

— Харьковский котел... захлопнулся, — глухо произнес Сталин, не оборачиваясь. Он чиркнул спичкой, раскурил трубку и мягко, почти бесшумно ступая по ковровой дорожке, сделал несколько шагов. — Это — трагедия. Однако... — вождь остановился и перевел взгляд на военного. — Судя по вашим бумагам, товарищ Василевский... масштаб этой катастрофы нам удалось... снизить?

— Так точно, товарищ Сталин, — Василевский привстал, но вождь коротким взмахом трубки велел ему сидеть. — Благодаря косвенным сведениям, полученным от нашего источника в Белоруссии, которые позже были дополнены и подтверждены агентурой НКВД, Генштаб успел осознать масштаб угрозы. Войска Юго-Западного фронта начали организованный отвод до того, как кольцо сомкнулось окончательно. Харьков мы оставили. Но значительную часть армий, которые должны были там сгинуть, удалось сохранить.

Сталин скупо кивнул, привычным жестом пригладив усы, выпустил облако сизого дыма и перевел тяжелый, чуть прищуренный взгляд на наркома внутренних дел.

— Что с союзниками, Лаврентий? Что англичане?

— Подлецы, Иосиф Виссарионович, — спокойно, без эмоций ответил Берия. — Мы сделали дополнительные запросы через свою резидентуру в Лондоне. Британская разведка достоверно знала, что летняя кампания Гитлера будет развернута на юге. Они знали о плане удара на Сталинград и Кавказ. И намеренно утаили это от нас, выжидая, пока мы истощим резервы. Если бы не радиоперехваты и документы, взятые у высоких чинов в Красном Береге, нас ждала бы неминуемая катастрофа.

Сталин подошел к столу, взял красный карандаш и несколько секунд крутил его в пальцах.

— Черчилль хочет, чтобы мы истекли кровью, — усмехнулся он в усы. — Не дождется. А что американцы? Как идут переговоры у Вячеслава в Вашингтоне?

Берия позволил себе легкую, почти незаметную улыбку.

— Операция по линии прессы прошла успешно. Материалы по концлагерю «Красный Берег», которые мы передали американским журналистам, произвели эффект разорвавшейся бомбы. Статьи о том, как фашисты выкачивают кровь из белорусских детей для своих солдат, вышли на первых полосах. Американское общество в шоке. Граждане требуют от правительства немедленных действий. Это дает Молотову мощнейший рычаг давления на Рузвельта в вопросе скорейшего открытия Второго фронта.

— Второй фронт... — Сталин задумчиво посмотрел на кончик красного карандаша. — Обещать — не значит жениться. Буржуазия будет тянуть до последнего. Но шум подняли правильный. Пусть заокеанский обыватель знает, с какими людоедами мы воюем.

Сталин отложил карандаш и снова повернулся к Василевскому. Взгляд его стал жестким.

— Каков оперативный план Генштаба на юге, товарищ Василевский?

— Давать генеральное сражение в открытой степи — верная гибель, товарищ Сталин. На ровном рельефе немец просто раздавит нас маневром и танковыми клиньями. Поэтому оттягиваем силы к Волге и Дону. Отходим организованно, изматываем наступающих арьергардными боями. Главное сейчас — создать глубокую, многополосную оборону. В первую очередь — Ростовский и Сталинградский обводы. Те армии, что удалось сохранить и вывести из-под Харькова, Ставка уже бросила на пополнение этих гарнизонов. Вокруг городов саперы и мобилизованные местные жители сутками роют километры противотанковых рвов, ставят эскарпы и огневые точки. Чтобы ускорить работы, мы скрытно перебросили из-под Ржева и Воронежа резервные инженерно-саперные бригады.

— Сталинградский тракторный? — перебил Сталин.

— Работает в три смены, — тут же ответил Василевский. — Пошли на крайние меры. Машины в тыл на формирование больше не гоняем. Танкистами становятся сами рабочие завода, идут добровольцами. С конвейера танк идет сразу на передовую, на рубежи обороны. Тяжелые орудия частично ставим стационарно, намертво вкапываем в землю за рвами. Будем делать из города крепость. В уличных боях немец увязнет и зубы обломает.

— Хорошо. Это правильное решение, — Сталин снова зашагал по кабинету. — У нас есть три свежие сибирские дивизии. Сибиряки отстояли Москву. Они нужны нам. Куда Генштаб предлагает их направить?

Василевский напрягся, понимая тяжесть следующего вопроса.

— На юг, товарищ Сталин. В Сталинград.

— А как же Ленинград? — Сталин остановился и посмотрел Василевскому прямо в глаза. — Ленинград задыхается в блокаде.

— Бросить сибиряков сейчас на деблокаду — значит сжечь их в болотах, — твердо ответил генерал-полковник. — Товарищ Сталин, Вторая ударная армия Волховского фронта прямо сейчас гибнет в котле под Мясным Бором. Лобовые удары по немецким укреплениям не дали результата. К тому же, на Ладоге началась летняя навигация. Флотилия работает. Мы сможем увеличить квоты на продовольствие и ускорить эвакуацию нетрудоспособных. Ленинград выстоит. Но если мы отдадим Волгу и бакинскую нефть — мы проиграем войну. Спасение Ленинграда куется на юге.

Сталин долго молчал. В кабинете было слышно лишь тиканье напольных часов.

— Ленинград будет терпеть, — наконец тяжело произнес вождь. — Увеличить поставки по воде. Сибирские дивизии отправить на юг. Пусть фашисты расшибут лоб о Волгу. К зиме мы накопим резервы, а после ударим так, что они покатятся до Берлина.

— Иосиф Виссарионович, есть еще одно крайне важное обстоятельство, — Берия поправил пенсне. — Захваченные партизанами в Красном Береге немецкие офицеры на допросах заговорили. У нас в Ставке работает вражеский агент. Источник с высоким уровнем допуска, который передает данные напрямую в Абвер.

Василевский побледнел еще сильнее:

— В Ставке?!

— Мы его уже выявили, — спокойно продолжил нарком. — Но арестовывать пока не стали.

Сталин чуть прищурился, усмехнулся:

— Затеваешь свою игру, Лаврентий?

— Именно так, товарищ Сталин. Гитлер убежден, что мы ждем нового удара на Москву. Предлагаю снабдить противника дезинформацией через этого предателя. Мы подложим ему фальшивые директивы. Пусть доложит в Берлин, что сибирские дивизии перебрасываются подо Ржев и на защиту столицы. А про южное направление пусть передаст, что у нас паника. Что Харьковская катастрофа сожгла все резервы, управление войсками потеряно, степи открыты, а Сталинград защищать некому.

Сталин холодно и жестоко усмехнулся. Он подошел к столу, выколотил трубку в массивную пепельницу и негромко произнес:

— Значит, немецкие танки пойдут по степи, как на параде. Оторвутся от тылов, растянут коммуникации. И на полном ходу врежутся в наши укрепрайоны. Утверждаю. Начинайте оперативную игру, товарищ Берия. А вы, товарищ Василевский, готовьте Сталинград. Земля там должна гореть у них под ногами.

Жлобинский район

5 июня 1942 года

Утро пробилось в землянку сквозь щели в накате тонкими, пыльными лучами. Дождь давно закончился, оставив после себя сырость и щебет проснувшихся птиц. Я открыл глаза. Боль в бедре никуда не делась. Сколько мне еще предстоит с этой раной ковылять по лесам — одному богу известно, заживать пробитая мышца будет не одну неделю. Но теперь я к ней уже привыкал: из острой она стала ноющей, ровной, а сама нога надежно стянута тугой повязкой.

Память тут же подкинула обрывки ночи. Как напуганные Нина с Зосей колдовали над моей ногой при свете коптилки. Пуля егеря прошла навылет, пробив мышцу, но кость, хвала небесам, не зацепила. Девчата сделали всё, что смогли. Промыли рану, потом Зося решительно взялась за иголку с ниткой. Хоть девчонка совсем, неопытная, страшно ей было, а в этот раз руки не дрогнули. Будет из нее толк, молодец. Свой медик в отряде нам сейчас ох как нужен, такие люди в лесу на вес золота. Зашила в итоге на совесть. Жить буду.

Рядом завозилась Лиза. Она тоже уже не спала — лежала, таращась в потолок землянки, и осторожно придерживала свое простреленное плечо. Заметив, что я очнулся и смотрю на нее, она одарила меня слабой, теплой улыбкой.

— Ну как ты? — тихо спросила она.

— Сносно. Жить буду, — ответил я, пробуя пошевелить ногой. — Лучше скажи, как сама?

— Тоже терпимо. — Она чуть поморщилась и стала серьезной. — Что дальше делать будем, Степ? Уходить надо, немцы наверняка теперь знают, где мы.

— Уходить, само собой, — кивнул я. — Но для начала надо вообще выяснить, что у нас там в лагере делается. Понять, кто ходячий, кто тяжелый, что с припасами. Нужно собрать народ на совет.

Я обвел землянку взглядом, рассматривая раненых. Ни Михася, ни Алеся я не увидел. А вот Кастусь лежал неподалеку в углу.

— Как ты, Кастусь? Полегче уже?

— Нормально всё, командир! — бодро отозвался тот, приподнимаясь. — Живой, еще повоюем!

Я ободряюще кивнул ему и снова повернулся к Лизе:

— Максимка еще не вернулся?

Лиза растерянно перевела взгляд на выход из землянки и негромко позвала:

— Нина! Ты здесь?

В проходе тут же показалось обеспокоенное личико Нины. Она переводила растерянный взгляд с меня на Лизу, вопросительно вскинув брови:

— Вам нужно что-то? — тревожно спросила она. — Воды принести? Может, повязки нужно поменять или раны промыть? Жар есть?

— Да нет, всё в порядке, — успокоил я ее. — Максимка вернулся?

Нина грустно вздохнула и отрицательно покачала головой:

— Нет. Пока что не вернулся...

Я мрачно кивнул и, стиснув зубы, начал подниматься.

— Куда же ты?! — испуганно воскликнула Нина, делая шаг навстречу. — Тебе никуда нельзя, лежи! Швы же разойдутся, нельзя вставать!

Я сурово взглянул на нее и упрямо качнул головой:

— Ты за меня не переживай. Иди лучше скажи, чтобы народ собирался.

Нина осеклась, послушно кивнула и, не смея больше спорить, поспешно выскользнула наружу.

Заметив мои усилия, Лиза поднялась, придвинулась ближе и бережно подставила мне свое здоровое плечо, помогая встать.

Я, опираясь на нераненую ногу и поддержку Лизы, выбрался наружу. Лагерь понемногу просыпался. Многие ребята еще спали, но остальные уже хлопотали по хозяйству: Петька неподалеку сосредоточенно доил козу Занозу, а у костра колдовал над котлом Василь, вокруг которого суетились девчонки-помощницы.

У соседней землянки дед Макар с Мартыном как раз возились с крепкой березовой веткой. Старик ловко орудовал ножом, заканчивая вытесывать аккуратную развилку. Заметив меня, он отложил инструмент.

— Во, командир, трымай, — кряхтя, Макар шагнул навстречу и протянул мне свежевыструганный костыль. — Змайстравау тебе. Пакуль нога не загоицца, будешь на трех бегать. Галоунае, што живой остался.

Мартын тоже отвлекся от работы, выпрямился. Улыбнулся он вроде и ободряюще, но во взгляде читалась явная тревога.

— Как ты, Стёпа? — обеспокоенно спросил он. — Нина говорит, досталось тебе крепко, отлежаться бы надо...

— Ничего, — я криво усмехнулся, примеряясь к костылю. — Кости целые, а мясо — оно нарастет.

Заметив меня, навстречу поспешил Василь, на ходу вытирая руки о засаленный фартук.

— Командир! — негромко окликнул он. — С мясом-то мы управились. Тушенку по банкам да крынкам распихали, остальное насолили да навялили, все у ручья. Можно вторую партию Белому слать.

— Обождем пока, Василь, — я поморщился, перенося вес на костыль. — Мясо лучше в схрон перепрячьте. У нас тут дела поважнее наметились.

Кое-как переставляя костыль, я направился к дальнему навесу, заметив там Алеся. Он сидел на еловом лапнике и неторопливо хлебал из закопченного котелка горячую мясную похлебку, мрачно глядя куда-то перед собой. Увидев меня, здоровяк отставил еду в сторону, слабо улыбнулся и тут же поднялся навстречу, стиснув меня в своих крепких объятиях.

— Наконец-то, братец! Как же я рад видеть тебя живым! — с искренней радостью произнес он. — Ждал я тебя... Переживали мы тут все за вас!

— А я-то как рад, что ты уже на ногах, — ответил я, похлопав его по плечу. — Ну и заставил же ты нас понервничать!

— А уж ты нас как заставил понервничать, — усмехнулся я, похлопав его по плечу.

Алесь чуть отстранился и какое-то время молча смотрел на меня с нескрываемой благодарностью, а после сказал:

— Спасибо тебе, братец… — голос его дрогнул от нахлынувших эмоций. — Век не забуду, ты меня, считай, с того света вытащил. Если б не ты…

— Да ты не меня благодари, — перебил я его. — Вон, спасителя своего хвали. Это ведь Гром тебя нашел и меня к тебе привел.

Словно услышав свое имя, из-за навеса вытрусил Гром. Выглядел пес изрядно потрепанным: весь бок, изодранный немецкой овчаркой, девчата щедро залили зеленкой.

Увидев спасителя, Алесь осторожно опустился на корточки, потрепав его за ухом.

— Так это тебя, значит, благодарить надо? Ну, спасибо тебе, спаситель, — мягко произнес он.

Гром в ответ тихо гавкнул и резко лизнул его в небритую щеку. Алесь расплылся в улыбке и ласково потрепал пса, с благодарностью зарывшись пальцами в его шерсть.

— И вот еще что, Алесь, — добавил я уже жестко. — Про Прутика можешь забыть. Раскололи эту гниду, во всем он сознался. Белый его казнил за предательство. Так что, считай, ты отомщен.

Здоровяк тяжело сглотнул, переваривая новость, и медленно кивнул.

— А у Белого в лагере тебя уже мертвым считали, — немного смягчившись, произнес я. — Вот радости-то будет, когда живым заявишься. Но только думаю я, что это еще не конец...

Я помрачнел, озвучивая то, что давно не давало мне покоя:

— Что-то мне подсказывает, что засела у нас где-то еще одна продажная шкура, что под немцев легла. Либо у меня в отряде завелась, либо у вас. Сам посуди: как немцы нас вычислили? Откуда мое имя знают, как отряд наш называется? Нас кто-то конкретно сливает фрицам, за мою голову уже даже награду объявили. Так что, как вернешься, будь начеку. И командиру обязательно передай — пусть ухо востро держит.

Алесь помрачнел еще больше. Желваки на его исхудавшем лице заходили ходуном.

— Передам, — глухо отозвался он, сжав огромные кулаки. — Обязательно. Если у нас эта гнида завелась, своими руками удавлю.

Я мрачно кивнул и обвел взглядом наш небольшой лагерь. Отыскав глазами Лизу, я кивком позвал ее, а после махнул деду Макару и Мартыну.

— Все сюда, — негромко скомандовал я. — Поговорить надо, обсудить, что дальше делать будем.

Дед Макар, кряхтя, уселся на поваленное дерево. Подошел Мартын, мрачно взглянул и присел рядом. Лиза, слегка морщась, встала возле меня.

— Расклад такой, — начал я сразу по делу. — Вчера мы с егерями сцепились. Командир их мертв, а вот второй ушел. Он ранен в ногу, но он все равно успел сбежать.

— Ушел — значит, приведет остальных, — сквозь зубы процедил Алесь. — Эти свои квадраты не бросают.

— Дык як жа эта? — возмутился дед Макар, всплеснув руками. — Мы ж сачылі! Я ж сляды блытау, па руччах вадзиу! Адкуль яны вабшчэ узяліся каля самага Малинника?

— Уводили, да не увели, дед, — отрезал я. — Они целенаправленно к Малиннику шли. Раз ты следы путал, а они все равно прямо к лагерю вышли, значит, заранее знали, что мы где-то тут. Дело не в следах. У нас завелась крыса. Кто-то сливает немцам координаты.

Повисла тяжелая тишина. Лиза первой сделала профессиональный вывод:

— Если квадрат сдан, оставаться здесь — самоубийство. Нужно уходить.

— Именно. И быстро, — я посмотрел на старика. — У нас люди из Денисовке уже сутки сидят на узлах. Ждут эвакуации… И Максимка еще запаздывает. Дед Макар, слушай боевую задачу. Пойдешь проводником. Выведешь денисовских.

— Дык куды ж я их павяду, камандзир? — растерялся Макар. — З бабами ды дитями у голый лес?

— Не в голый лес. Поведешь за дальние топи, в самую глубь. Будем организовывать полноценную партизанскую зону. С круговой обороной, дозорами, скрытыми землянками. Чтобы деревни эвакуированные были под нашей защитой. Создадим такой плацдарм, куда каратели сунуться побоятся.

Все замолчали, внимательно глядя на меня. Алесь смотрел с нескрываемым уважением. Дед Макар смущенно крякнул и согласно кивнул.

Я обвел взглядом лагерь, задержал взгляд на своих ребятах, которые из вчерашних подростков уже превратились в настоящих бойцов. Пусть нас здорово потрепало, но мы еще повоюем. Измотанные, раненые, но мы еще будем драться.

— Сворачиваем лагерь, — велел я. — Уничтожаем все следы стоянки. Выступаем, пока тот егерь своих не привел. Время пошло.

Глава 4

Жлобинский район

5 июня 1942 года

Ребята сворачивали лагерь быстро, молча и пугающе слаженно. Но от меня не ускользнуло, что за этой взрослой отточенностью движений прячется нервная тревога и страх. Они то и дело обменивались напряженными взглядами, суетливо перевязывали узлы, туже затягивали лямки вещмешков со своим нехитрым скарбом, явно боясь забыть на стоянке хоть какую-то нужную мелочь.

Лица у пацанов и девчонок были хмурые. Уходить с только-только обжитого места, которое давало хоть маленькую иллюзию безопасности, явно никому не хотелось. А там, впереди, их ждала неизвестность и лес, полный вражеских засад и направленных в грудь стволов.

Я стоял чуть в стороне, привалившись спиной к стволу высокой сосны, и наблюдал за своими. Мой сидор был уже собран. Боеприпасы и часть мяса из нашего холодильника у ручья распихали по мешкам на всех: оставлять припасы было нельзя, возвращаться сюда никто не собирался. За спиной уже висел автомат.

Костыль, который мне соорудили Макар с Мартыном, пришелся очень даже впору. Я понемногу учился переносить на него вес тела, стараясь лишний раз не тревожить рану, хотя каждое неосторожное движение тут же отдавалось в простреленном бедре тупой, пульсирующей болью. И к этому придется привыкать. Война не прощает слабостей, а заживать эта дыра будет еще долго.

Неподалеку возилась Лиза. Она попыталась закинуть на спину туго набитый сидор, но раненое плечо не слушалось. Я не смог стоять и смотреть, как она мучается. Оперевшись на костыль, заковылял к ней и в пару неловких движений подобрался, перехватывая лямку.

— Дай сюда. Помогу.

— Я сама, — упрямо выдохнула она, не поднимая глаз.

В ее голосе так и сквозила безмерная усталость. Лиза явно злилась на саму себя и свою нынешнюю беспомощность.

— Сержант Сабурова, это приказ, — я попытался усмехнуться. — Давай подсоблю. Ты мне еще понадобишься живой и с обеими руками. Кто наших детей растить будет?

— Детей? — сквозь зубы протянула Лиза, горько усмехнувшись. Затем тяжело вздохнула. — До детей нам с тобой, командир Дронов… дожить бы еще.

Она выдохнула и отступила, сдаваясь. Ее сидор глухо упал на землю. Я подхватил лямку, перекинул его через свое плечо. Ногу тут же прострелило так, что я невольно стиснул зубы. Лиза мгновенно сощурилась, окинула меня цепким взглядом, нахмурилась и решила промолчать. Жалеть друг друга сейчас было непозволительной роскошью.

— Да уж, вояки мы с тобой, однако, — негромко сказал я, мрачно усмехнувшись. — Нарвемся на марше, и даже прикрыть особо некому. Пора ребят вооружать.

— Мартын готов, — уверенно отозвалась она. — Он уже обстрелянный, нервы держит. Насчет Игната не уверена — слишком уж бойкий, но оружие держать сможет точно. В бою сгодится, только одного его отпускать нельзя, а то дров наломает.

— Тарас, Микула… Из новеньких Янык тоже готов, хорошо себя в бою показал, — кивнул я. — А из Розы вообще неплохой снайпер выйдет, тебе бы её поднатаскать. Страха в ней нет, хладнокровная необычайно. Только ярости многовато — научить бы её сдерживаться, в нужное русло эту злость направить.

— Возьмусь за них, — отозвалась Лиза. — Выбора у нас особо нет. Придется им учиться на ходу. Мы оба сейчас в полную силу драться не сможем, так что кроме них прикрывать отряд некому.

— Видимо, пришло время, — согласился я. — Всё равно долго оберегать их не получилось бы. Война кругом. Им не уставы сейчас нужны. Им нужны рефлексы.

Лиза хищно сузила глаза и решительно кивнула.

У того, что еще недавно было нашим лазаретом, возились Мартын и Игнат. Они торопливо мастерили волокуши для раненого Кастуся: связывали между собой крепкие жерди, натягивали сверху плащ-палатку. Игнат дергал веревки с какой-то исступленной яростью. Их с Мартыном негласный конфликт продолжался: два пацана упорно не могли поделить неформальное лидерство среди молодняка, при любой возможности доказывая друг другу, кто из них умнее, опытнее и главнее.

— Не рви, — по-хозяйски осадил его Мартын, перехватывая натянутую бечевку. — Порвешь брезент или узел лопнет. Уроним же Кастуся на марше.

— Без сопливых разберусь! — огрызнулся Игнат, но хватку всё-таки ослабил, а после недовольно буркнул: — Я не дурак, раскомандовался тут. Сам знаю, как вязать.

— А я и не говорю, что дурак. Я говорю — остынь, командир выискался, — хмыкнул Мартын, не поддаваясь на провокацию. — Нам его еще на себе по лесу тащить, побереги силы.

Чуть поодаль, у зарослей можжевельника, Петька воевал с Занозой. Коза, чуя общую тревогу, уперлась копытами в землю и наотрез отказывалась идти. Скромный, обычно тихий Петька не дергал ее за веревку. Мальчишка стоял неподвижно, терпеливо ожидая, пока животное успокоится. В его неловких движениях чувствовалась какая-то особая, не по возрасту мужицкая основательность.

Мимо бойко протопал Аким, прижимая к животу туго набитый узел, из которого торчала дужка закопченного котелка. На пол-лица у него лиловел вчерашний синяк, но пацан, казалось, вообще его не замечал. Он притормозил возле Петьки и пренебрежительно фыркнул:

— Ты чего с ней тетешкаешься? — хмыкнул Аким, поправляя свою ношу. — Коза — бабье дело. Вон, девчонкам бы отдал. А ты вроде мужик, а как нянька с ней возишься.

Я наблюдал за этой возней, опираясь на костыль, и хмуро размышлял. Пока я пропадал на заданиях, в отряде, похоже, завелась своя пацанская дедовщина. Старенькие начали прессовать новеньких, выстраивая иерархию. Вон, Мартын с Игнатом грызутся. Теперь вот Аким на Петьку полез.

Я напрягся, перехватив костыль, и уже хотел осадить умника, но Петька вдруг выпрямился, смерил Акима холодным, полным вызова взглядом.

— А ты, что ли, мужик? — спокойно, не повышая голоса, спросил Петька. — То, что тебя вчера немец сцапал и морду начистил, из тебя командира не делает. Тоже мне, вояка выискался.

Аким побледнел. Узел с котелком брякнул о землю. Забыв про козу, он с диким рыком рванул на Петьку, целясь кулаком прямо в лицо.

Я едва успел вклиниться. Рванул вперед, на миг забыв про простреленное бедро, вцепился Акиму в шиворот и жестко дернул на себя, растаскивая их в разные стороны. Нога тут же полыхнула болью.

— А ну, отставить! — рявкнул я. — Вы что устроили? Мы партизанский отряд или банда беспризорников? Вокруг немцы, каждая пара рук на счету, а вы друг другу морды бить вздумали! У нас дисциплина жесткая, за драки между своими по законам военного времени ответите. Нашли где кулаки чесать!

Аким тяжело дышал, набычившись и пытаясь вырваться, но хватку я держал железно. Петька даже не шелохнулся, только крепче перехватил веревку Занозы.

Повисла тяжелая пауза. Аким шмыгнул, смахнул кулаком каплю, повисшую на кончике носа, и вдруг как-то сдулся. Злая насупленность, с которой он ходил с самого утра, куда-то испарилась. Он полез в карман штанов и неожиданно выудил оттуда рогатку.

— Безоружным тут нельзя, — глухо буркнул он уже без всякого гонора, исподлобья глядя на Петьку. — Вот, мне что дед Макар сделал.

Я в непонимании усмехнулся. Аким завозился, пытаясь вырваться из моей хватки, и я разжал пальцы, отпуская его шиворот. Освободившись, пацан многозначительно зыркнул на меня, затем смерил выразительным взглядом Петьку и нагнулся.

Он подобрал с земли круглый камушек, вложил в кожанку, натянул жгут и хлестко выстрелил куда-то в ствол сосны. Камень со звонким щелчком отскочил от коры. Аким весело усмехнулся своей меткости, но тут же болезненно поморщился — растревожил синяк, сверкающий на пол-лица. А затем, вздохнув, он протянул рогатку Петьке:

— На, держи. Тебе тоже надо учиться — и охотиться, и защищаться. Я ж про это и толковал, когда про мужицкое дело говорил. А если не умеешь, так ты это… подходи. Научу стрелять на привале. Я же говорю, без оружия у нас тут никак.

Петька хмыкнул и осторожно принял рогатку.

— А я тебе покажу, — нерешительно сказал он, — с какого боку к Занозе подступаться. Чтоб не забодала.

Аким замялся на секунду, словно не ожидая такого миролюбия, коротко кивнул, подхватил свой узел с котелком и зашагал в сторону Мартына с Игнатом.

Я перехватил его на полпути. Положил руку ему на плечо, заглядывая в лицо.

— А ты молодец, боец, — негромко сказал я.

Он дернул плечом, попытался скрыть смущение, но было видно, что ему приятно. В его единственном открытом глазу не было и следа от того вчерашнего ужаса. Он смотрел на меня открыто и прямо. Пацан, которого вчера едва не убили немцы, выдержал и не сломался.

— Я же говорил, Степ… Ой, извини, командир, — забормотал он. — Я же помочь хочу, новеньких-то надо обучать. Я же не дурак, может, и я когда-нибудь командиром стану, кто знает!

— Может, и станешь, — ответил я. — Только дисциплину мне тут не разлагай, — кивнул я, убирая руку. — Иди уже.

Аким довольно усмехнулся и тут же болезненно поморщился, схватившись за растревоженный синяк, а после сорвался с места, побежав по своим делам.

Пока ребята собирались, мы с Петькой стянули Занозе морду жёсткой холщовой тряпицей. Коза мотала головой, упиралась, но дело было жизненно важным: если эта рогатая дура вздумает заблеять в лесу, нас накроют в два счёта. Петька ловко примотал концы тряпки к верёвке и перехватил повод покрепче.

А затем ко мне подошел Василь. Было заметно, что он уже и так и эдак прикидывал, пытался сам эту беду решить. Всё ходил кругами, приглядывал за припасами, да только ничего у него не вышло. В итоге не выдержал.

— Командир, чего с мясом-то делать будем? — Василь утер пот со лба. — Там же тушенки в банках да крынок с засолом страсть сколько. Бросать грех, а ежели на своем горбу всё переть, так пупы надорвём. Тяжесть лютая, стекло одно да глина.

— Берём ровно столько, сколько сможем унести без потери скорости, — распорядился я. — Остальное надежно прячем. Доберемся до беженцев — отправим сюда пару крепких мужиков с волокушами, пусть всё заберут. Белый свою долю получит позже, когда на новом месте осядем. А немцам ни грамма достаться не должно.

Василь понятливо кивнул и зашагал к остывшему кострищу. Там уже вовсю орудовали Роза с Яныком. Теперь дети споро обматывали тару с готовой тушенкой чистыми тряпицами да широкими листьями лопухов, чтобы не побились друг о друга, и ловко делили припасы на две кучи: ту, что пойдет в мешки да подсумки сейчас, и ту, что ляжет во временный схрон.

Неподалеку ребята мастерили волокушу для Алеся. С раздробленным бедром, прооперированным совсем недавно, сам он идти, конечно, не сможет, а тащить такого здоровяка придется втроем, а то и вчетвером, не меньше. Было видно, до чего Алесю неприятно быть обузой, но, даже приготовившись лечь на волокушу, он всё-таки выклянчил у Лизы пулемет и тяжело приладил его себе на живот.

Люди потянулись из малинника, выстраиваясь в колонну. Кто-то грустно оборачивался на покидаемую стоянку, кто-то уходил не глядя, ссутулив плечи. Рядом со мной беззвучно встала Лиза.

Я посмотрел на неё, на её бледное лицо, потом перевёл взгляд на свой самодельный костыль. Лес вокруг нас стоял тихий и словно бы неподвижный.

— Пойдём, — сказал я, перехватывая деревянную развилку поудобнее и поправляя автомат на плече. — Пора выдвигаться.

В ответ Лиза поджала губы, кивнула и первой зашагала вперёд.

И мы двинулись в путь. Шли уверенно и решительно, несмотря на скользкий после дождя ковер из прошлогодней хвои, никто не отставал.

Впереди, серым призраком скользя между стволами, шёл дед Макар — он вёл нас тайными тропами, которые знал только он, в обход гибельных мест, туда, где мы оставили беженцев. За ним, тяжело ступая, Игнат и Мартын несли волокушу с Кастусем, который был без сознания. Следом остальные ребята тянули волокушу с Алесем.

За ними шел Петька, держа на поводке Занозу, а та то и дело мотала перевязанной мордой и пыталась брыкаться. Рядом вышагивал Аким, а около него бесшумно трусил Гром — насторожив уши и непрерывно втягивая носом запахи леса.

Я шёл следом, стараясь не скрипеть костылём. За мной вышагивала Лиза. Она приглядывала за замыкающими цепочку Яныком и Розой, вполголоса наставляя их и обучая на ходу своим стрелковым премудростям. А сами Янык с Розой шли последними с оружием наготове, бдительно прикрывая наш тыл.

Мы отошли от малинника едва ли на версту, когда впереди вдруг хрустнуло. Все разом направленно застыли и вскинули стволы. Гром негромко заворчал, но так, чтобы все поняли — впереди свои. В этот момент из зарослей раздался условный знак, ветки раздвинулись, и на тропу вывалился Максимка.

Гимнастёрка на нём была мокрой от пота, к сапогам прилипли комья грязи. Он тяжело дышал, упираясь руками в колени, но, увидев нас, облегченно выдохнул.

— Свои… Догнал всё-таки, — выпалил он, растянув рот в радостной улыбке и одновременно переводя дух. — Я как стоянку в малиннике пустую увидел, сразу понял, что вы недавно снялись. Лес-то кишит сейчас немцами…

Мы с Лизой напряженно переглянулись. Дед Макар, заприметив Максимку, уже спешил к нам.

Я шагнул к нему, опираясь на костыль. Максимка окинул взглядом мою ногу, потом перевёл глаза на Лизу с её перевязанным, пропитавшимся сукровицей плечом, на волокуши с ранеными. Улыбка сползла с его лица.

— Что стряслось? Крепко вас потрепали, командир? — обеспокоенно спросил он.

— После… Живы — и ладно, — отрезал я. — Лучше расскажи, что там Белый?

Максимка сглотнул, выпрямляясь:

— Белый дошел. Соединился с отрядом Тарасова, выбили карателей, отбили деревню Возрождение. Сейчас там окапываются. Трофеи, стволы, патроны — всё есть. Но…

Он запнулся и бросил быстрый взгляд на столпившихся позади ребят. Я понял его без слов.

— Мартын, — скомандовал я. — Давай с волокушами по тропе метров на двести вперед. Там привал десять минут. Янык, Роза — рассыпаетесь в охранение. Мы догоним.

Когда ребята, тихо переговариваясь, скрылись за деревьями, и рядом остались только Лиза да хмурый дед Макар, Максимка продолжил. Голос его немного поник:

— Люди Белого пошли к схрону за мясом, — Максимка нервно облизал пересохшие губы, его взгляд стал дерганым, беспокойным. — Двое их было… Засекли слежку поздно. Немцы на хвост сели. Вели осторожно — ждали, пока наши тайник вскроют и возвращаться станут.

Он судорожно выдохнул, упер мрачный взгляд себе под ноги.

— Фрицы явно хотели выведать, где лагерь Белого стоит. Наши, как их срисовали, попытались увести гадов со следа, покрутить по лесу, да не вышло… Пришлось с боем отходить. Одного сразу положили. Второй тяжёлый, пузо прошито… Еле вырвались.

Я замер, опираясь на костыль. Засада у схрона. Засада у Горелого пня. И егеря, которые, судя по всему, шли именно оттуда за Игнатом и дедом Макаром, а в итоге вышли прямо на малинник.

— Значит, тайники сдали, — тихо, но так, что холодок пробежал по коже, сказала Лиза.

— И малинник таксама, — кивнул Макар.

В голове билась одна мысль: кто знал? Белый знал. Связные знали. Те, кто занимался закладкой припасов. Но с другой стороны, при лесной жизни случайно выведать об этом мог кто угодно. Круг подозреваемых был слишком широк, чтобы рубить сплеча, но факт оставался фактом: кто-то сдал им все позиции.

— Белый так и рассудил, — торопливо кивнул Максимка. — Велел на словах передать: раз егеря пасут сразу несколько точек, значит, случайности тут нет. Тайники засвечены. У нас течь, ищите крысу. И ещё вот это просил отдать.

Он расстегнул ворот, полез за пазуху и достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист.

Я развернул бумагу. Почерк был беглый, с сильным нажимом — писали явно в спешке:

«Бобруйск и Жлобин подтверждают: немецкие гарнизоны истощены. Мы их тут изрядно потрепали, а свежего пополнения фрицам не шлют — всё подчистую гонят эшелонами на юг, под Харьков. После майской мясорубки они туда все резервы вытягивают. В тылу у них сейчас жиденько, сил держать леса уже нет. Пользуясь моментом, мы уводим людей вглубь пущи. Со мной объединились два отряда Тарасова с болот. Закрепляемся. Как прочитаешь — снимай лагерь и стягивай своих людей к нам. Точки снабжения сдали, кто-то сливает координаты. Идите скрытно. Белый»

Я перечитал дважды. Спрятал записку в карман.

Лиза сделала шаг ко мне. Усталость на её лице сменилась холодной сосредоточенностью.

— Немцы шли целенаправленно, Стёпа. Они не прочесывали лес вслепую, они шли по адресам.

Дед Макар смачно сплюнул в траву и сжал кулаки так, что побелели костяшки.

— Як дазнаюся, хто сдал — сваими руками кадык вырву, — прохрипел старик.

— Узнаем, дед, — сказал я, глядя в чащу, куда ушли наши ребята. — Максимка, о том, что Белый знает про предателя, пока молчим. Для всех ты просто принёс приказ отходить к болотам. И про засаду у схрона ни слова. Поняли?

— Понял, командир, — с готовностью отозвался Максимка. Остальные лишь в молчаливом понимании кивнули.

— Пока мы не поймём, откуда именно утекает информация, никто не должен знать, что мы в курсе, — продолжил я. — Пусть думают, что нам просто не повезло. А мы будем внимательно наблюдать. Очень внимательно.

Глава 5

Жлобинский район

5 июня 1942 год

Отряд ждал нас на краю неглубокого, заросшего кустарником оврага.

Еще на подходе нас срисовало охранение — со стороны зарослей донесся короткий птичий свист Яныка. Предупредил своих. Молодец, даже в таких мелочах не забывают про осторожность и соблюдают порядок.

Прежде чем показаться из подлеска, я сбавил шаг, тяжело перенося вес на костыль, и сквозь листву окинул отряд взглядом. Услышав условный сигнал, люди насторожились. Игнат хмуро прочесывал глазами чащу, нервно поглаживая ложу винтовки. Мартын привычно лязгнул затвором своего автомата, проверяя оружие.

Чуть в стороне, пристроившись на поваленном стволе, мгновенно притих Аким. Он так и замер с недотянутым жгутом самодельной рогатки в руках, хотя еще секунду назад всем своим видом демонстрировал крайнюю степень важности, деловитым шепотом втолковывая что-то Петьке. Петя же сидел рядом, обхватив руками худые коленки, и теперь тоже напряженно вглядывался в заросли.

Я раздвинул ветки и первым шагнул на поляну. Следом выскользнул Максимка, за ним вышли Лиза и дед Макар.

Как только мы подошли ближе, напряжение спало, а негромкие перешептывания на привале разом оборвались. Аким поспешно сунул рогатку Петьке. С флангов, бесшумно раздвинув ветки, вынырнули Роза и Янык — снялись с охранения, присоединяясь к остальным.

Отряд замер в ожидании.

— Значит так, — произнес я негромко, при этом так, чтобы голос долетел до каждого. — Максим принес вести от Белого.

Ребята подобрались. Подались вперед, внимательно уставившись на меня.

— У Белого получилось! — бодро сообщил я. — они Соединился с Тарасовым и еще двумя отрядами. Выбили немцев и полицаев из Возрождения! Мало того, что мы им тут гарнизоны изрядно потрепали, так фрицы сейчас еще и спешно стягивают свои части на фронт. В тылу у них сейчас считай пусто. Белый уже окапывается там, трофеев взяли в достатке. У нас задача такая: сейчас доходим до денисовских, забираем жителей и уводим их к Белому, на соединение. Вытащим и своих спасенных в безопасное место.

По оврагу прокатился радостный шепоток. Лица ребят посветлели, измученные войной дети сразу уловили главное: там, за укреплениями Белого, можно будет хоть ненадолго выдохнуть. Появится небольшая передышка. И сейчас возникла ясная, понятная цель. Одно дело — петлять по лесам, как затравленные, ожидая пули из-за каждого куста, и совсем другое — идти к своим, зная, что впереди ждет большая сила и безопасный тыл. Аким гордо толкнул Петьку локтем в бок, мол, повоюем еще, — и они оба радостно заулыбались.

Я смотрел на их ожившие лица, а меня самого изнутри жрала тяжелая тоска. Неужели кто-то из них? Разум отторгал эту мысль, напрочь отказываясь в нее верить. Нет, да не может такого быть! Чтобы кто-то из моих... Кто-то из этих ребят, тех самых детей, которых мы чудом вытащили из ада Красного Берега, оказался способен на такую подлость?

Профессиональный инстинкт, однако, не давал расслабиться ни на секунду, заставляя лихорадочно перебирать имена. Игнат? Да он тут больше всех рвется в бой убивать немцев, готов палить на любой шорох — точно не он. Мартын? Тоже исключено. Кто-то из новеньких? Я смотрел на них и понимал, что в принципе ни на кого из своих не могу здесь подумать.

И тем не менее, могло так быть, что предатель, сдавший наши точки снабжения, стоял сейчас прямо передо мной. Он точно так же радовался вестям от Белого, перешептывался с остальными и открыто смотрел мне в глаза.

Все мое естество кричало, что нет, мои не могут, это невозможно! Но опыт войны давным-давно выжег в моем сознании любые иллюзии каленым железом. И теперь, когда мы ясно осознали, что среди нас затесался предатель, в силу вступало лишь одно страшное правило: отныне больше нельзя доверять никому.

Я скользнул взглядом по Лизе. Она стояла чуть поодаль, инстинктивно придерживая забинтованное плечо. Она тоже слишком хорошо знала цену беспечности. И сейчас, вместо того чтобы радоваться вместе с остальными, она скользила взглядом по отряду. Лиза въедливо цеплялась за каждое лицо, за малейшую смену эмоций.

Мы встретились взглядами. Короткий, еле заметный кивок с ее стороны. Этого хватило, чтобы сойтись в одной мысли, молча разделив на двоих отравляющую необходимость подозревать своих. Будем приглядываться ко всем. Теперь под прицел попадет каждый шаг, взгляд, случайный шепоток. И будем ждать, пока крыса наконец дернется и совершит ошибку.

Я покосился на Максимку. Поймав мой пристальный взгляд, парень словно прочитал мои мысли и как-то грустно улыбнулся.

А ведь он тоже знал места — я же сам назначил его связным... Но нет, только не он. Будь Максимка предателем, с его-то характером он бы уже давно поплыл. Да и ту самую записку от Белого он бы прочитал еще на ходу. Наверняка сразу бы испугался, выдал себя с головой, и даже до лагеря бы ее не донес — запаниковал окончательно и в ту же секунду пустился в бега.

Для того чтобы вести хладнокровную двойную игру под боком у вооруженного отряда, нужна изворотливая, сучья натура, а Максимка — парень слишком простой и бесхитростный.

Будто почувствовав, о чем я думаю, Максимка снова грустно улыбнулся, устало окинул взглядом лагерь, а затем прикрыл глаза. Парню бы не помешал после такого пути отдых, вот только пока мы не могли себе этого позволить. Заметив его усталость, к нему уже спешил Мартын — на ходу откупорив флягу, он сунул её парню в руки, а следом протянул кусок вяленого мяса. Тот с благодарностью слабо улыбнулся и кивнул.

— Привал окончен! — скомандовал я, отсекая лишние мысли. — Быстрая проверка снаряжения — и выступаем.

Я молча следил за тем, как бойцы поднимаются после короткого привала, на ходу поправляя снаряжение. Ладонь жестко обхватила гладкое дерево костыля. Теперь у нас появилась ясность: был четкий маршрут. Но вместе с ним был и невидимый враг среди своих. Эту гниль необходимо вырвать с корнем до того, как мы доберемся до болот и начнем обустраивать новую базу, создавать партизанскую зону, куда позже должны подтянуться остальные. Приведем крысу за собой на новое место — и нам конец.

Не давала покоя и другая паршивая мысль: даже если мои люди чисты, предатель легко мог затесаться среди денисовских, так что расслабляться нельзя ни на секунду.

Сведения, выбитые из пленного немца, подтверждали худшее: абвер взялся за нас всерьез, и вражеская агентура уже могла быть внедрена прямо в партизанские отряды.

Лес постепенно посветлел: густой ельник сменился жидким березняком. Я старался не отставать от остальных, с усилием перенося вес на костыль. Раненая нога напоминала о себе глухой пульсацией, но терпеть было можно — впереди лежал долгий путь через чащобы и топи, так что раскисать я не имел права.

К лагерю беженцев мы вышли неожиданно. Честно говоря, учитывая, что проводников я обещал прислать им еще вчера, надежды застать их на месте почти не было. Но жители Денисовки почему-то нас дождались. Видимо, соваться в глубь леса наобум с пожитками, бабами и детьми, да еще и без оружия, они сочли чистым самоубийством, да и идти им было попросту некуда. Вот и сидели на месте, вцепившись в мое обещание как в последнюю соломинку.

Первой мы заметили Глашу. Изможденная, ссутулившаяся, она бродила по кромке леса, собирая в подол выцветшего фартука первые мелкие ягоды земляники да кислицу. Я с трудом подавил глухое раздражение: ну что за беспечность! Мирные совершенно не умели прятаться. Расхаживать вот так на виду, ломая ветки и оставляя следы на подступах к своему укрытию... То, что каратели их здесь до сих пор не обнаружили, было просто немыслимым везением.

Увидев меня, Глаша шумно выдохнула, едва не рассыпав свой нехитрый урожай, порывисто шагнула навстречу и крепко, по-матерински обняла.

— Дзякуй Богу, живенький... А мы ужо думали, всё, с концами... — выдохнула она, отстраняясь и смахивая тыльной стороной ладони испарину со лба. При этом ее покрасневшие глаза лихорадочно бегали, заглядывая мне за спину, обшаривая фигуры моих бойцов с такой отчаянной, больной надеждой, что у меня защемило сердце. Она явно искала Нину.

Я набрал в грудь воздуха, чтобы ответить, как вдруг из-за моей спины раздался тонкий, срывающийся голосок:

— Тётя Глаша...

Из-за спин наших бойцов нерешительно шагнула Нина. Тоненькая, какая-то удивительно нежная, со светлыми прядями, выбившимися из-под платка. В её больших, ясных глазах, где обычно читалась не по годам взрослая тревога за каждого в нашем отряде, сейчас застыло ошеломленное неверие. Девушка вдруг выронила свой узелок и, оступаясь, бросилась вперед.

Лицо Глаши дрогнуло. Неверие сменилось узнаванием, а затем поляну огласил такой пронзительный, рвущий душу крик, что у меня перехватило горло.

— Ниначка... Крывиначка мая... Живая!

Они столкнулись посередине поляны. Глаша сгребла племянницу в охапку, прижала к себе так, словно хотела заслонить от всего света. Обе зарыдали — в голос, страшно, навзрыд, выплескивая весь пережитый ужас. Глаша судорожно целовала ее макушку, зарываясь лицом в светлые волосы, гладила по худым, вздрагивающим плечам. А Нина, вмиг растеряв всю свою горькую, выстраданную в лесах взрослость, только мотала головой, отчаянно цепляясь за тетку и утыкаясь лицом в ее старую кофту, пока слезы градом катились по ее перепачканным щекам.

— Степан жа казал, што живая ты, а я усе равно до конца не верила... Думала, нема тябе больше... — причитала Глаша, задыхаясь. — Столько часу ни весточки... Думала, сгинула ты в том Чырвоном Березе, замордовали ироды!

— Жива я, тёть Глаша, жива! — захлебывалась Нина. — Меня Степан и Мартын спасли, из лагеря вывели! А я знала, верила, что вас спасут! Что вы успеете уйти из Денисовки, когда немцы пошли!

— Нема больше Денисовки, детка... Усе в воздух узлетело, сами и узорвали, каб врагу не досталося. А мы уйти поспели, усе живые... Главное, што ты знайшлася... Божечка, живая!

Вокруг стояла мертвая тишина, только кто-то из подошедших на шум беженок тихо заголосил в толпе. Я отвел глаза и наткнулся взглядом на Лизу. Она стояла неподвижно, изо всех сил сжимая ремень трехлинейки, а по ее бледным, заострившимся щекам катились беззвучные слезы. Она будто бы даже не обращала на них внимания: слезы капали прямо на гимнастерку, а она просто смотрела, как две чудом вырвавшиеся из ада женщины намертво вцепились друг в друга. Я всем нутром чувствовал, о чем она сейчас думает. О своих. От них ведь уже так давно не было ни единой весточки. Там, в осажденном блокадном Ленинграде, остались ее мать и брат, и эта мучительная неизвестность изо дня в день выматывала ей душу.

Наконец Глаша немного отстранилась. Взяла лицо Нины в огрубевшие ладони, заглянула в глаза, словно проверяя, не мерещится ли. Затем медленно повернулась ко мне:

— Дзякуй тебе, Степан, — сказала она так просто и глубоко, что слова эти весили больше любых орденов. — Дзякуй, што сберег.

Я не нашел, что ответить. Просто коротко кивнул.

Тем временем на крики и плач стали стягиваться остальные. Беженцы вылезали на свет — уставшие женщины, хмурые старики, притихшие дети. Они смотрели на нас с настороженной надеждой.

Глаша, не выпуская руки Нины, оглядела нас и тревожно ахнула:

— Степан, а што ж стряслося? Уходили ж целые, а возвернулися вона какие... побитые да раненые. Што ж приключилося?

— Нарвались на засаду, — коротко ответил я, решив не вдаваться в подробности, а после вышел на середину поляны.

Десятки настороженных, полных тревоги и одновременно надежды взглядов мирных жителей разом устремились на меня, ловя каждое движение.

Костыль мягко погрузился в пружинящий лесной мох. Лиза встала рядом, привычно положив руку на ствол трехлинейки. По моему короткому кивку Мартын, Игнат, Роза и Янык молча разошлись по краям, беря подходы под прицел.

Я обвел взглядом измученных людей. Взрослых здоровых мужиков тут, понятное дело, не было.

Хотя некоторые кадры в этой толпе откровенно удивили. Мелькнула пара крепких, вполне призывного возраста фигур. Наверняка из окруженцев — таких по деревням да хуторам еще немало прячется. Отсиживались по погребам да за бабьими юбками прятались, пока немцы порядки наводили. И каждый раз, когда я встречался с ними взглядом, они тут же прятали глаза, спешно отворачивались в сторону, делая вид, что страшно заняты своими делами. Стыдно? Ну еще бы, перед хромым командиром пацаном и раненой девчонкой с винтовкой — попробуй не сгори со стыда.

— Значит, расклад такой, — негромко, но с расстановкой сказал я. — До вечера у нас привал. Сниматься будем ближе к закату. Место здесь глухое, так что пока отдыхайте, набирайтесь сил. Но когда двинемся, мне понадобятся те, у кого эти силы еще остались. Парни постарше, бабы покрепче — выходите вперед. Будете помогать тащить припасы, раненых и маленьких детей. Ну а если кто уже созрел, чтобы с оружием в руках счет фашистам выставить — милости прошу ко мне в отряд.

Толпа качнулась. Первым вперед шагнул дед Рыгор. За ним, неловко переглянувшись, вышли несколько безусых парней. Потом две женщины в легких, выцветших на солнце косынках. Помявшись, отделились от толпы и те самые окруженцы, так и не посмев взглянуть мне в глаза. Всего набралось с десяток человек. Остальные жались друг к другу, хмуро пряча глаза — кто от изматывающей усталости и страха, а кто и от стыда, стараясь лишний раз не отсвечивать и не привлекать к себе внимания.

Я коротко кивнул добровольцам, а затем поймал напряженный взгляд деда Рыгора. Я слегка мотнул головой, приглашая его отойти в сторону, подальше от чужих ушей.

Старик оказался понятливым — не задавая лишних вопросов, неспешно пошел следом за мной к густому орешнику, чтобы переговорить подальше от чужих ушей. Заметив мой знак, от толпы незаметно отделились Лиза и дед Макар. Вскоре мы вчетвером собрались за раскидистыми ветвями, надежно скрытые от любопытных глаз денисовских. Лиза тут же присела с краю на поваленный ствол, чтобы охранять наш тайный совет, и, держа винтовку на коленях, принялась внимательно поглядывать сквозь листву на поляну с беженцами.

Рыгор хмуро зыркнул на Макара. Похоже, старики были давно и неплохо знакомы.

Макар в ответ лишь тихонько рассмеялся в усы:

— Шо, Рыгорка, в старосты теперича заделался? А я ж помню, як оне на сходах тогда их выбирали да назначали... Сгонят всю деревню, гвалт стоит, мужики до хрипоты спорят, руками машут. Я ж табе еще тады гутарил, шо тебе самому надо было браться, покеда хужего не посадили. Мужик ты обстоятельный. Ты ж всё отнекивался, отмахивался. А вишь, как жизня сама повернула — всё одно народ за тобой потянулся, никуда ты от этого не делся.

Рыгор хмуро сплюнул под ноги и покачал головой

— Да к лешему бы такую судьбу, — глухо огрызнулся он. — Тоже мне, нашел время зубы скалить. По доброй бы воле я за такое взялся...

Он тяжело вздохнул и перевел взгляд на меня, отрезая разговоры о прошлом:

— Ну, чего звал, Степан?

— Слушай, дед, расклад такой, — заговорил я вполголоса, глядя ему прямо в глаза. — Сидим мы тут до заката не просто так. Я сейчас своих ребят в схрон пошлю кое-какое добро забрать, но это не главное. Пока у нас есть время, предстоит дело куда серьезнее. Как стемнеет, мы вас уведем в безопасное место. Уйдем в глубь лесов, группами, будем там секретную базу делать и мирную жизнь налаживать. Но пускать туда всех без разбору я не имею права, так же как и брать тех, кто вызовется к нам в отряд воевать. Сам понимаешь: приведем предателя на хвосте — и сгинем там все вместе, да еще и своих под монастырь подведем. Немцы за мою голову, да и за моих людей, щедро отваливают: коров, марки, землю обещают. Кто-нибудь из беженцев с гнильцой мог и соблазниться. Так что до вечера нужно народ аккуратно через сито просеять.