Партизан. Отряд

Глава 1

Лес между Рогачевым и Жлобиным

31 мая 1942 год

Едва я вышел к нашему лагерю, как наткнулся взглядом на Лизу. Заметив меня, она тут же быстрым шагом направилась навстречу. Лицо её пусть и суровое, но я уже хорошо знал этот взгляд. Лиза была чем-то встревожена и явно несла дурные вести.

В отблесках пламени её красивое лицо казалось по-особенному воинственным, напоминая валькирию.

— Наши вернулись, — тихо сказала она. — Кастусь и Сашка Прутик. Принесли трофеи.

Внутри тревожно кольнуло. Я быстро окинул взглядом лагерь, но знакомой фигуры здоровяка не увидел.

— А Алесь? — спросил я.

Лиза остановилась, напряженно посмотрела мне в глаза и мрачно, с тяжелой обреченностью, покачала головой. Но тут же поспешила добавить:

— Когда бросились врассыпную, Алесь огонь на себя начал уводить...

Она не договорила. В её словах не было ни капли надежды. Я решил, что лучше самому поговорить с бойцами и узнать всё из первых уст.

— Где Кастусь? — спросил я.

Лиза кивнула в сторону санитарной землянки и я зашагал туда. Едва спустившись по ступенькам, в тусклом свете чадящей коптилки я сразу увидел вернувшихся. Выглядели они так, словно побывали в мясорубке.

Кастусь сидел на чурбаке, тяжело привалившись к бревенчатой стене. Вся одежда на нем была изорвана в клочья и густо вымазана в грязи. Правая рука безвольно висела плетью — то ли вывих, то ли сильный ушиб. Лицо покрывала сплошная корка ссадин, а через всю щеку тянулась глубокая царапина с запекшейся черной кровью.

Сашка Прутик устроился поодаль. Нина как раз осторожно бинтовала ему руку, которую он судорожно прижимал к животу.

— Ой, так сильно больно? — причитала она, хлопоча вокруг Прутика. — Бедненький… Сломал, наверное?

— Нет, — глухо отозвался Сашка, не поднимая головы. — Ушиб просто.

Выглядел он жутко. Голова разбита, под глазами наливались тяжелые темные синяки, а нижнюю губу раздуло так, что она казалась вывернутой наизнанку.

Я подошел ближе, хмуро разглядывая Прутика.

— Тебя что, били? — спросил я. — Вон как морда раскрашена.

Сашка вздрогнул. На мгновение наши взгляды встретились, но он тут же поспешно опустил глаза.

— Нет, — спокойно, где-то даже бездушно ответил он. — В овраг свалился. Кубарем полетел, ну и приложился мордой о камни хорошенько. Да так, что и отрубился. Неудачно вышло. Если б Кастусь меня не нашел да не разбудил... Повезло еще, что немцы с собаками не напоролись...

Он вдруг осекся на полуслове. Резко замолчал, уткнув тяжелый взгляд в полумрак землянки, туда, где забылся тревожным сном раненый Михась. Сашка сидел сгорбившись, уставившись в земляной пол — напуганный, но при этом какой-то неестественно зажатый. Всем своим напряженным видом он ясно давал понять, что говорить со мной у него нет ни малейшего желания.

Что ж.

— Как всё было? — я перевел взгляд на Кастуся.

Тот тяжело вздохнул, поморщившись от боли в плече.

— Бежали мы… Долго. Немцы на хвосте висели. И когда уже почти догнали нас… — он судорожно вздохнул, зажмурился, а после продолжил: — Алесь тогда крикнул: «Бегите! Я их уведу!» А сам остался. Мы в разные стороны кинулись. Слышали стрельбу, потом крик какой-то… и всё стихло.

Кастусь сглотнул, облизнув пересохшие губы и продолжил:

— Я отстал. Темнотища, заблудился совсем. Думал, всё, пропаду там. Потом слышу! В овраге стонет кто-то. Спустился, а там вон Сашка валяется без сознания. Я как лицо его разбитое увидел, испугался, думал — всё, убили. Еле растолкал. Ну, поднял его, и побрели мы. Долго кружили, никак дорогу найти не могли. Хотели уже назад вернуться, Алеся поискать, да побоялись на немцев напороться. Вот, только как-то и выбрели… А что с Алесем — не знаем мы. Не знаем.

Он вдруг всхлипнул, но, резко взяв волю в кулак, проглотил слезы и мрачно уставился на меня.

— Давай, боец, не раскисай, — подбодрил я его. — Тебе подремать надо. Отдохнуть часа три-четыре. А потом выступаем. Снимаемся мы, место меняем. Не ровен час, немцы могут нагрянуть.

Кастусь обреченно взглянул на меня и устало вздохнул. По его осунувшемуся лицу было видно: сил идти у него нет никаких. Но парень слишком хорошо понимал, что это жизненно необходимо. Оставаться в лагере, верная смерть. Если каратели обнаружат стоянку, пощады не будет, перебьют всех до единого. Спасение сейчас было только в одном — стиснуть зубы и продолжать идти.

Оставив ребят отдыхать, я поднялся по неровным, укрепленным досками ступеням и выбрался наружу. Прохладный ночной воздух ударил в лицо.

Я огляделся. Лагерь спешно сворачивался: тут и там суетились люди, туго увязывая вещмешки. Чуть поодаль, у спуска к оврагу, двое партизан уже возились в кустах, устанавливая растяжки. Они минировали подходы, заботливо оставляя немецким гадам смертельные «сюрпризы».

Те из раненых, кто мог держаться на ногах, сбились в кучу. До меня донесся сорванный, напряженный голос Белого:

— …разбиваемся по шесть человек! Дистанция десять метров! Не кучковаться, мать вашу! — Он нервно мерил шагами землю перед строем. — Расходимся веером по разным точкам! Группа Сизого — идете на временную в урочище Горелое. Остальные раненые — к Лисьим норам. Основной отряд уходит к гомельским, ясно?! Идти тихо! Если нарветесь на немцев — в бой не вступать! Рассыпаетесь и уходите по одному! Михалыч, ты как котелок привязал?! Твою мать! Он же бренчит на весь лес! Перевяжи немедленно!

Приказы он отдавал грамотные, выстраивая железную логику отхода и рассеивания отряда. Но в том, как дергано он двигался, как лихорадочно блестели его глаза в полумраке, а голос то и дело срывался на откровенно истеричные, высокие ноты, сквозило жуткое напряжение. Нервы у командира натянуты как струна.

Первая шестерка, хмуро выслушав приказ, уже двинулась в лес, растворяясь среди деревьев. Белый круто развернулся, собираясь гаркнуть очередной приказ, и тут заметил меня. Он вдруг осекся на полуслове, нервно потер изможденное, осунувшееся лицо и торопливо зашагал в мою сторону.

Я шагнул ему навстречу.

— Твои не все вернулись, — произнес он сходу.

Это был едва ли вопрос. Скорее тяжелое, давящее утверждение, в котором явно и неприкрыто сквозил горький укор.

Я медленно кивнул, выдержав его напряженный взгляд:

— Да. Кастусь и Прутик здесь. Алесь… не вернулся. Еще не вернулся.

Белый смерил меня суровым, колючим взглядом. Коротко кивнул и какое-то время мрачно молчал, словно переваривая услышанное.

— Это был мой человек, — наконец бросил он.

В его хриплом голосе снова прозвучал неприкрытый упрек, словно он хотел обвинить меня в произошедшем, но продолжать эту мысль не стал. Сдержался.

— Да, — тихо, но твердо ответил я. — Но Алесь крепкий парень, опытный. Я видел его в бою. Уверен, что он выживет и догонит нас.

А вот Белый, судя по его потухшему, мрачному взгляду, в это ничуть не верил. Желваки на его скулах нервно дрогнули, он крепко сжал челюсти и отвернулся, уставившись в темноту.

Я промолчал. Возражать или оправдываться сейчас было бессмысленно. Мы оба прекрасно знали, какой страшной ценой дались эти дни. Белый ведь и сам отправил свою группу за медикаментами — из шести крепких бойцов к нему вернулись только двое. Моя группа потеряла одного Алеся. Но Белый был командиром, и мертвый груз каждой оборвавшейся жизни ложился на его плечи куда тяжелее, выжигая душу дотла.

Впрочем, мне от этого понимания и самому было ничуть не легче. Вина за бойца, которого я не смог вытащить, висела и у меня на душе тяжелой ношей.

— Каждый раз думаю, что вот уже привык, — сказал Белый тихо, так и продолжая таращиться в темноту леса. — И каждый раз… как ножом по живому.

Я молчал. Слова здесь были лишними. Я слишком хорошо его понимал.

Потом он резко повернулся ко мне, сбрасывая минутную слабость:

— Связной нам нужен. Между отрядами. Кто-то, кто знает здешние тропы. Я думаю, Сашка Прутик подойдет.

Я в непонимании нахмурился:

— Почему он? У мужика рука повреждена. А судя по тому, как он мордой о камни приложился — там стопроцентное сотрясение мозга, он же на ногах едва стоит и языком еле ворочает. Ему отлежаться надо. А ты его в такой дальний путь гонишь, туда и еще и обратно.

— Да у нас тут все еле живые, — жестко отрезал Белый. — Зато он лес знает. И вызвался тоже сам. Сказал, что хочет быть полезным. План такой: он пойдет с твоим Макаром в малинник, дорогу запомнит. А потом вернется ко мне и приведет твоего человека, чтобы показать, где мы обосновались.

Я задумался. В словах Белого была логика. Прутик, мужик битый и опытный, действительно ориентировался здесь лучше многих. Но что-то меня настораживало, какая-то смутная, неприятная мысль царапнула сознание.

Слишком уж охотно он вызвался в такой тяжелый переход, учитывая его состояние. Слишком легко.

— Раз уж сам вызвался… — задумчиво протянул я.

Я кивнул, соглашаясь, но внутри так и остался скрестись неприятный, колючий холодок. Белый коротко кивнул в ответ, развернулся и, тяжело ступая, пошел к своим бойцам. А я остался стоять, глядя ему вслед и чувствуя, как в груди ворочается тревога.

Мне и самому пора было возвращаться к своим. Макар уже вовсю суетился возле наших, помогая увязывать скудную поклажу. Ребята хмуро топтались на месте, ежась от ночной сырости и ожидая команды.

Я направился к ним, отгоняя дурные мысли.

— Так, товарищи, слушайте мою команду! — негромко, при этом жестко произнес я. — Выдвигаетесь к Малиннику. За старшего — дед Макар. Слушаемся его во всем, двигаемся строго за ним. Если что-то не так, заметили странность — сразу говорим. Те, кто с оружием — идете по краям, прикрываете. У нас не все с винтовками, да арбалетами, так что держимся кучно, не растягиваться. Смотреть под ноги и слушать лес. Собираемся!

Пока ребята зашевелились, подхватывая свои сидоры, я подошел к старику, тронул его за рукав и кивнул в сторону густых кустов:

— Дед Макар, а ну-ка, отойдем на два слова.

Он понятливо кивнул и шагнул за мной в глухую тень, подальше от чужих ушей.

— Сашка Прутик пойдет с вами, — заговорил я тихо, почти переходя на шепот. — Маршрут будет запоминать. Приглядывай за ним в оба. Мужик после удара головой о камни плох, как бы не рухнул по дороге. Но… не только поэтому.

Я сделал паузу, вглядываясь в морщинистое лицо старика.

— Не нравится он мне, Макар, — продолжил я. — Слишком легко он вызвался идти. Попробуй его там по дороге разговорить аккуратно. Ты же в людях хорошо разбираешься, жизнь повидал. Что-то мне кажется, темнит он. Может, ты сможешь его раскусить, понять, что у него на уме? Глаз с него не спускай.

— Зразумеу, Сцяпан, — серьезно кивнул дед Макар, сурово сдвинув кустистые брови. — Зробим усё як трэба. Я з яго очей не спушчу. Пагавару цихенька, па-свойску... Кали он нешта муциць ци хавае за душой, дык чалавека ж адразу видаць, нутро вон палезе. Раскусим, куда деваться.

Я кивнул Макару, отпуская его, и отошел немного в сторону, просто наблюдая за сборами. Лагерь окончательно проснулся и теперь разделялся.

Наш отряд уже готовился уходить. Поднялся Кастусь, кряхтя и разминая плечи, рядом сонно моргал Михась, оглядывая сворачивающийся лагерь. Единственное — я нигде не видел Грома. Его-то я собирался отправить вместе с основным отрядом, но куда только запропастился этот паршивец?

Началась суета и прощания: короткие хлопки по плечам, тихие напутствия.

Поодаль, чуть отделившись от остальных, о чем-то тихо ворковали, нежно глядя друг на друга, Нина с Мартыном. Огонь бросал на их лица теплые, пляшущие отсветы, выхватывая их из общего предрассветного мрака. Я не слышал слов, видел только, как Мартын неловко переминается с ноги на ногу и что-то торопливо, явно смущаясь, ей говорит. Нина сначала строго нахмурилась, а потом вдруг ее лицо неуловимо изменилось — она светло, искренне улыбнулась.

Шагнув к нему, она быстро, словно боясь передумать, чмокнула его в щеку и тут же развернулась, убегая в темноту, туда, где строился основной отряд.

Мартын так и замер столбом на месте. Он медленно поднял руку, неуверенно прижал ладонь к щеке. На лице вечно хмурого парня расплылась совершенно глупая, зачарованная улыбка. Он ошарашенно смотрел в ту сторону, где скрылась Нина, и, кажется, вообще забыл, где находится и что идет война.

Глядя на его нелепую, растерянную физиономию, я невольно усмехнулся. Тяжесть, гнетущая мою душу все последние часы, вдруг немного отступила. Жизнь, несмотря на кровь и смерть вокруг, все равно упрямо брала свое.

В этот момент в ближайших кустах вдруг зашуршало, и на поляну выскочил наш пес. Гром гордо трусил к костру, держа в зубах здоровенного русака. Заяц был еще жив и слабо сучил задними лапами — пес даже не придушил его до конца.

Он замер у моих ног, с гордостью ожидая реакции. Я не смог сдержать улыбки и, потрепав пса по жесткой холке, тихо похвалил:

— Молодец, Гром. Умница.

Я искренне поражался сообразительности зверя. Вроде бы просто бессловесное животное, но ведь как тонко чувствует всё, что происходит вокруг! Понимает, что его двуногая «стая» голодает, что люди измотаны и готовятся к долгому пути. Вот и пошел на промысел, внес свою лепту в общее дело. Настоящий добытчик.

К нему тут же подскочил Аким.

— Ух ты! Гляньте-ка, какого здоровенного приволок! — восторженно выпалил он, плюхаясь на колени перед собакой. — Знает наш Гром, где поживиться! Вот это кобель! Ай да молодчага!

С неожиданной для своего возраста прытью к нам подскочил дед Макар. Воровато озираясь по сторонам, старик ловко выхватил зайца прямо из пасти пса, быстрым, привычным движением свернул русаку шею и живо сунул тушку в свой тощий мешок.

— Циха вы, неча тут галасиць, — хитро прищурился старик, затягивая тесемки сидора. — А то угледиць зараз Кузьмич, скажа: «О, заяц, это хорошо!», ды и забярэ. А нам тупаць яшчэ невядома кольки, свежанина у дарозе самим спатрэбицца!

Ребята вокруг тихо рассмеялись.

Освобожденный от ноши пес довольно зажмурился, и Аким порывисто обнял его за шею, с удовольствием растрепав за ушами.

— Хороший пес… Добытчик! – принялся он его нахваливать.

Но Гром, несмотря на ласку, продолжал неотрывно и выжидательно смотреть на меня.

— Ты идешь с основным отрядом, — велел я, строго глядя на собаку.

Пес жалобно заскулил, переминаясь с лапы на лапу, словно упрашивая взять его с собой.

— Так надо, — тверже добавил я. — Идешь со всеми.

Гром тяжело, почти по-человечьи вздохнул, опустил голову и послушно прижался к Акиму, встав у его ног. Вскоре мои «Неуловимые мстители» закинули вещмешки, и колонна двинулась в путь.

За ними, как-то держась особняком и прихрамывая, шел Сашка Прутик. Обернувшись, он бросил в мою сторону странный взгляд — затравленный, испуганный, будто убегал от того, чего до одури боялся. Заметив, что я смотрю на него, Сашка вздрогнул, резко отвёл глаза и торопливо заковылял вслед за отрядом.

Гром шел последним, прежде чем скрыться в чаще, он остановился, тоскливо оглянулся в мою сторону, а затем понуро потрусил за остальными.

Дождавшись, пока они окончательно растворятся в лесу, я обернулся к своей группе. Лиза, Мартын и Игнат уже были полностью готовы. Закинув за плечи сидоры, они стояли в молчаливом напряжении, ожидая только моего приказа.

Я набрал в грудь воздуха и уже открыл было рот, чтобы отдать команду на выступление, как вдруг...

Со стороны дозора послышался треск веток и сиплое, загнанное дыхание. В лагерь, спотыкаясь на каждом шагу, буквально ввалился Филипп — точнее, Филиппок, как его все здесь звали. Это был парень из отряда Белого, который ушел за медикаментами вместе с Жуком и Гришкой.

Выглядел он жутко. Лицо разбито в кровь: лоб рассечён, губа распухла. Левая рука наспех примотанная к груди какими-то грязными тряпками, он судорожно прижимал её к себе. Гимнастёрка была изодрана в клочья, вся в грязи и тёмных пятнах.

Он согнулся пополам, уперев дрожащую правую руку в колено и жадно, с хрипом глотая воздух осел. Белый, который в этот момент неподалеку отдавал своим последние распоряжения, осекся, бросил фразу на полуслове и мигом первым рванул к нему.

Я уже хотел было шагнуть следом, но остановился. Белый сам разберётся. Я видел, как он схватил Филиппка за плечо, как тот что-то лихорадочно забормотал, показывая рукой в сторону леса, как Белый напряжённо кивнул. Я не слышал, о чём они говорили. Только заметил, как разом побелело лицо командира, и как сжались его пальцы, впившиеся в плечо Филиппка. Снова потери.

Белый коротко кивнул Филиппку, развернулся и решительно зашагал к своей группе, на ходу бросая отрывистые команды. Филиппок же, пошатываясь, побрёл в сторону санчасти, в которой ему сейчас и помощь-то оказать было уже некому.

Лиза, Мартын и Игнат молча перевели взгляды на меня.

Я глубоко вздохнул, задержал воздух в лёгких, а потом медленно выпустил.

— Ну что, бойцы, — негромко, но подбадривающе произнёс я. — Выступаем. Вперёд.

Мы двинулись в путь, и вскоре наша группа без следа скрылась во тьме леса. Я шёл первым, привычно вглядываясь в заросли и на ходу прикидывая маршрут. Впереди предстоял долгий марш, и расслабляться было нельзя. Сейчас главное не сбиться с пути, не нарваться на вражеский дозор и выйти к нужной точке вовремя. Задачи распределены, время пошло, и теперь всё зависело только от нашей скрытности и скорости.

Глава 2

Между Рогачевым и Жлобиным

31 мая 1942 год

Мы шли всю ночь. Двигались в среднем темпе, не торопились, экономили дыхание и силы.

Раза три делали короткие привалы: ровно настолько, чтобы сделать пару глотков из фляг и перевести дух. Заморозков уже давно не было, как-никак лето на носу, но стоило только остановиться, как ночная сырость тут же лезла под одежду, неприятно студя мокрую от пота спину.

Лес жил своей жизнью, но мы давно привыкли отсеивать легкий, случайный хруст веток под лапами зверя от тяжелой, ритмичной поступи человека. Хотя ночная тьма всё равно играла на нервах, искажала звуки, а уставшее воображение превращало каждый темный пень в затаившегося полицая.

На очередном привале мы уселись в высокий папоротник.

Позади уже было шесть часов хода, ноги мерзко гудели. Скоро близился рассвет, да и до цели оставалось не так далеко, но перед последним рывком нужно было слегка перевести дух. Я отцепил флягу, сделал пару глотков, смачивая пересохшее горло. Мартын тоже приложился к своей, глухо булькнув остатками воды, а после утер рот рукавом и тяжело вздохнул.

— Жрать охота, — почти мечтательно, еле слышно просипел он.

— Да-а, — поддержал его Игнат. — Я бы тоже сейчас не отказался что-то съесть. Пусть даже каменные сухари, пусть даже с плесенью... — Он тоже тяжело вздохнул.

У нас не было с собой ни крошки. Все наши скудные припасы ушли с основным отрядом, да и большую часть забрали люди Белого, а нам в эту вылазку и взять-то оказалось нечего.

Мартын пошарил рукой в траве, сорвал какой-то стебель с мелкими темными ягодами и принюхался.

— А это что? Съедобное?

Я бросил короткий взгляд на ветку. Присмотрелся в темноте, достал трофейную зажигалку, чиркнул. Крушина.

— Выбрось, — шепнул я. — Сожрешь и будешь потом по всем кустам дрыстать, а нам еще марш держать.

Мартын недовольно вздохнул, поморщился и отшвырнул ветку.

И в этот миг вдруг совсем рядом сухо хрустнула ветка, мягко зашуршала трава. Кто-то шел прямо на нас.

Разум мгновенно переключился в боевой режим, отсекая усталость. Я подобрался, сканируя взглядом темноту, покрепче перехватил автомат, привычно положив палец на спусковую скобу.

Игнат, сидевший с краю, вдруг дернулся, вскинул винтовку и нервно лязгнул затвором. В тишине металлический щелчок ударил по ушам, будто удар в колокол. Идиота кусок.

Я быстро рванул к нему. Твердо перехватил его винтовку, с силой вжимая ствол в землю, а после вперил в парня суровый, тяжелый взгляд, призывая немедленно взять себя в руки.

В ту же секунду из кустов метнулась стремительная тень. Низкий, вытянутый силуэт бесшумно скользнул по траве, на мгновение в полумраке блеснули два настороженных глаза... Это всего лишь лиса. Нарвавшись на засаду, она испуганно шарахнулась и рванула обратно в темноту, недовольно тявкнув напоследок.

Я шумно выдохнул, разжимая пальцы на стволе винтовки Игната. Придвинулся вплотную к его лицу и едва слышно, одними губами зло прошипел:

— Ты совсем одурел? Куда патрон дослал?! Еще раз звякнешь железом без приказа — сам придушу. Понял?

Он судорожно сглотнул и коротко кивнул. Сперва в его глазах мелькнул явный испуг. Очевидно, до пацана дошло, как глупо он сейчас едва не подставил группу. Но уже через секунду что-то в его взгляде неуловимо поменялось. Страх уступил место обиде и колючему упрямству. Игнат исподлобья зыркнул на меня, всем своим насупленным видом показывая, что ни о чем не жалеет.

— А ежели б то патруль, командир? — огрызнулся он жарким, срывающимся шепотом. Его явно ещё распирало от адреналина, глаза лихорадочно блестели в темноте. — Мы ж ползем, как вши беременные! Три привала за ночь. Шли бы побыстрее — уж на месте были б. Чего мы тут высиживаем, время тянем? Встали бы да пошли!

Внутри заворочалось глухое раздражение. Вот же черт. У Игната, оказывается, имеется эта опасная черта, которая лезла из него всё чаще. То самое дурное, слепое рвение. С одной стороны, боец он отчаянный, и злость к врагу в нем правильная. Но с другой — иногда это просто опасно. Вон, Мартын у нас уже с перепугу застрелил пленного «языка», просто потому что нервы сдали. А Игнат мог натворить дел не от страха, а от избытка прыти. Он рвался в бой при любом шорохе, брал на себя слишком много, забывая, зачем мы вообще здесь. Для одиночки такая горячность, может, и сошла бы за доблесть, но для группы это была верная смерть.

— Высиживаем мы здесь для того, чтобы ты к утру не сдох от одышки, когда придется с кусками мяса на горбу от немцев бегать, — жестко оборвал я, давя его тяжелым, не терпящим возражений взглядом.

— Да я и с грузом не отстану, — упрямо гнул свое Игнат, но хватку на ложе винтовки все-таки ослабил.

— Спешка сейчас вообще ни к чему, Игнат, — тихо подала голос Лиза, подобравшись ближе. — Коров по ночам все равно никто не пасет. Нам раньше рассвета там делать в принципе нечего, только в темноте на часовых напоремся.

— Слышал? — кивнул я. — А твой случайный выстрел поднял бы сейчас на ноги гарнизон за пять километров отсюда. Убери патрон из патронника. И слушай меня внимательно: если еще раз дернешься без приказа или попробуешь командовать маршем — отберу винтовку и брошу прямо здесь, под кустом. Будешь один в лесу куковать, пока мы дело делаем. Я понятно объясняю?

Он тяжело засопел, обиженно зыркнул на меня. Но спорить дальше не решился. Коротко и сухо лязгнул затвор его винтовки, и Игнат ловко подхватил ладонью выскочивший в темноту патрон, чтобы не посеять его в сыром мху. Конфликт ушел на дно, так толком и не прорвавшись наружу, но напряжение уже повисло между нами. Мой опыт подсказывал: это ещё не конец. Я всем нутром чувствовал, что за этим недоделанным Чапаевым сегодня придется следить в оба.

К рассвету, когда над низиной повис плотный, как вата, белесый туман, мы вышли к бывшей колхозной ферме. Немцы устроили тут сборный пункт скота.

Мы с Мартыном залегли в зарослях орешника у самой лесной дороги, куда должна была втянуться процессия. Мартын нервно сжимал свой самодельный арбалет. Болтов к нему было сделано в обрез, но мы специально притащили его с собой, чтобы, если что, снять полицаев тихо, без выстрелов. Правда, была одна проблема: Мартын к нему едва ли еще приноровился. Он хоть и хвастался, что бьет метко, но как оно обернется в настоящей боевой обстановке — не знал никто.

Игната с Лизой я посадил чуть позади, в ложбинке. Вернее, это уже сама Лиза грамотно оборудовала там позицию. А Игната я прикрепил к ней вынужденно. Винтовку он держал от силы неделю, стрелком был аховым, и я всерьез опасался, что если оставить его без присмотра, он со страху обязательно начудит делов. Под пристальным вниманием Лизы я за него был хоть немного спокойнее.

Я сорвал травинку и подкинул. Ветер слабо тянул от фермы к нам, в лес. Это было поистине удачей. Ветер работал на нас. Во-первых, он отнесет вглубь чащи любой наш случайный вздох или хруст ветки, а до нас, наоборот, донесет каждый их шаг. Во-вторых — это лошадь. Животное чуткое. Одно дело, когда рядом идут знакомые конвойные, и совсем другое — когда животина чует притаившихся чужаков в метре от тропы. Дуй ветер наоборот от нас, она бы захрапела, стриганула ушами или уперлась в оглобли, выдав нас с головой.

А при таком раскладе они спокойно зайдут прямо в нашу ловушку.

Ждать пришлось часа полтора. Солнце уже поднялось выше, согревая воздух, и утренняя промозглая сырость, еще недавно пробиравшая до костей, постепенно отступила, оставив после себя лишь капли росы на траве. Наконец со стороны двора послышалось, как протяжно заскрипели тяжелые ворота. В редеющую полосу тумана вывалилось стадо: полсотни коров, овцы и козы.

Впереди, обреченно шаркая стоптанными сапогами, брел сгорбленный, сухонький дед. Его морщинистое лицо казалось потемневшим от горя, а скрюченные сухие пальцы едва удерживали хворостину, которой он вяло погонял коров. Он шел, тяжело опустив плечи, словно нес на себе неподъемный груз. А рядом, путаясь под ногами у буренок, семенил косматый веснушчатый пацаненок лет десяти — должно быть, его внук. Пацаненок одет в не по размеру большую, выцветшую рубаху, он то и дело испуганно озирался на конвойных, затравленно вжимая голову в худенькие плечи. Понятно. Немцы не дураки, малого явно держат как заложника, чтобы дед с отчаяния скот в глубь леса не увел.

Позади стада показалась и сама охрана. Трое «бобиков» с белыми повязками. Один остался у ворот задвигать тяжелый засов, а двое лениво двинулись следом за стадом в сторону нашей просеки. Чувствовали он себя здесь явно полными хозяевами положения. Один топал пешком, небрежно повесив винтовку на плечо стволом вниз, второй, вальяжно развалившись, ехал на телеге. Лошадь в упряжке шла ровно. Я сразу оценил: лошадь добротная, широкогрудая. То, что нужно.

Я чуть оглянулся. Игнат уже бесшумно вытянул из ножен финку. Ты смотри, надо же, даже лезвие он заранее натер землей, чтобы не бликовало.

— Ты чего удумал? — шикнул я на него. — Команды не было.

— Так двоих же берем в ножи, когда с нами поравняются, — едва слышно, с лихорадочным юношеским азартом выдохнул он в ответ, оправдывая свою спешку, а потом хмуро покосился на пастухов. — Стёп, а с местными как? Деда-то, по ходу, убирать надо. Свидетель же... Хай поднимет или к немцам побежит. А малого... — Игнат запнулся, желваки на его скулах нервно дрогнули. Видно было, что трогать пацаненка он не хочет, но страх провалить задание давил. — Малого свяжем, что ли? Или прикладом оглушим, чтоб не вякал?

Я намертво перехватил его запястье, с силой прижимая лезвие к земле.

— Обоих не трогать, — холодно велел я.

Игнат напрягся, на мальчишеских скулах заиграли желваки. Он снова упрямо зыркнул на меня исподлобья.

— Стёп, это ж свидетели, — буркнул он.

— Я сказал — местных не трогать, — отрезал я. — Старика силой пригнали сюда, внуком шантажируют. Как только бобиков положим, им деваться некуда будет. Вернутся на ферму без скота — их гестапо прикончит. Они сами с нами к партизанам уйдут. Мы сюда не своих резать пришли. Понял?

Пацан несколько секунд буравил меня тяжелым, обиженным взглядом, в котором мешались страх и уязвленная мальчишеская гордость. Наконец, шумно выдохнув сквозь зубы, он неохотно вогнал финку обратно в ножны и коротко кивнул.

Мартын лишь понимающе хмыкнул. Рядом с необстрелянным Игнатом он явно наслаждался статусом бывалого бойца. Свою порцию юношеской спеси он уже растерял в наших прошлых стычках за старшинство. Так что теперь держался подчеркнуто дисциплинированно: при новичке в мои решения не лез и авторитет командира не подрывал. Сейчас он лежал, сосредоточенно проверяя натяжение тетивы своего арбалета. Наконечник стрелы он тоже густо вымазал грязью.

— Пешего болтом ссажу, — одними губами шепнул Мартын, не отрывая прищуренного взгляда от дороги.

Взгляд у парня был цепкий, и все же я почувствовал в нем едва уловимую тень сомнения. Дистанция хоть и верная, но в лесу для арбалета не самая удобная. Кругом ветки: чиркнет оперение, и уйдет стрела в молоко.

— Уверен? — так же тихо спросил я, буравя его взглядом. — Промахнешься или подранка сделаешь — хай поднимется на всю округу.

Мартын на мгновение замялся, кадык на его худой шее нервно дернулся.

— Постараюсь... Очень сильно постараюсь, Стёп.

— Добро. Игнат, ты слушай приказ, — я снова повернулся к пацану. — Лежишь на прикрытии с винтовкой. Горячий ты сейчас слишком, боюсь, дров наломаешь, если тебя к ним подпустить. Держишь на мушке пешего. Но стреляешь только в крайнем случае, если Мартын оплошает и полицай успеет вскинуть ствол. Без моей команды — не палить. Понял?

Игнат сердито засопел. Разумеется, его опять отодвигали от самого жаркого дела, — но спорить не посмел. Только осторожно придвинул к себе карабин, плотнее вжимая приклад в плечо.

Я чуть скосил глаза, выискивая в зеленке мою снайпершу. Лиза замаскировалась так искусно, что если не знать, где ее лежка, в жизнь не заметишь.

— Лиза, на тебе возница, — бросил я в сторону кустов. — Страхуешь меня. Если он дернется или я не успею его свалить чисто — бьешь наверняка. За местными тоже смотри, чтобы под пули с перепугу не сунулись. Но помните все: стрельба — это только если всё пойдет не по плану. Оружие у нас на крайний случай, их тут мало, должны сработать втихую.

Листва едва заметно дрогнула, и до меня донесся тихий, сосредоточенный шепот девушки:

— Поняла, Стёп. Готовьтесь, вон они... Уже из-за поворота вышли. Метров сорок осталось. Меньше минуты, и поравняются с нами.

— Добро, — я закинул свой автомат за спину, чтобы не брякнул в неподходящий момент, и бесшумно достал нож, перехватив его обратным хватом. — Ждем, когда телега въедет на тропу и поравняется прямо с моими кустами. Работаем чисто. А как только бобики лягут, сразу перехватываем лошадь, отбиваем от стада трех коров помоложе и гоним живьем глубоко в чащу.

Лиза вдруг, чуть подалась вперед, едва заметно качнув веткой кустарника.

— Стёпа... Давай еще козу возьмем? Вон ту, белую.

Я проследил за ее взглядом. И правда, среди коров у покосившегося забора почему-то затесалась крупная белая коза, отбившаяся от своего козьего стада. Шагала она тяжело, вымя висело тугое, налитое — сразу видно, что дойная, молока даст вдоволь.

— К телеге привяжем, — горячо зашептала Лиза. — У нас же в лагере раненых много, да и малышни с подростками хватает... На пустом бульоне они не вытянут. Молоко позарез нужно.

— Какая коза? — злобно зашипел на нее Игнат, не отрывая взгляда от дороги. Ему явно нужно было выплеснуть на кого-то свое раздражение. — Эта тварь блеять начнет на весь лес, нас по звуку любая овчарка выследит!

Лиза обожгла его таким холодным взглядом, что, казалось, еще слово — и она просто съездит ему прикладом по челюсти. Смерив Игната презрительным взглядом, мол, тебя спросить забыли, она снова уставилась на меня, продолжая объяснять:

— Я ей крепко морду тряпицей перевяжу, — жестко процедила она. — Сама за ней следить буду, на себе потащу, если упрется.

Затем она снова зыркнула на Игната и добавила:

— Не переживай. Тебя уж точно не напрягу.

Сказав это, она снова вернулась взглядом ко мне, и вся ее жесткость разом испарилась. Теперь в глазах читалась лишь надежда и та скрытая теплота, которая предназначалась только мне.

Я быстро глянул на дорогу. С одной стороны, Игнат по тактике был абсолютно прав: лишняя шумная упрямая скотина — это огромный риск. Но с другой стороны, Лиза была права по-человечески: свежее молоко — это спасенные жизни.

— Берем козу, — я едва заметно кивнул и, смягчив голос, добавил: — Но послушай, Лиз... Если эта рогатая бестия издаст хоть звук, пока мы отходим, мне придется пустить ее в расход. Сама понимаешь, рисковать группой я не имею права. Договорились?

Лиза чуть усмехнулась и твердо кивнула, принимая условие.

В этот миг голова стада уже поравнялась с нашими кустами. Резко пахнуло прелой шерстью, навозом и парным молоком. Дед-пастух прошел мимо нас буквально в полутора метрах, хмуро глядя себе под ноги. Мальчишка-подпасок испуганно семенил следом. За ними, грузно хлюпая по грязи, потянулись коровьи бока, среди которых мелькнула и та самая белая коза.

Скрип несмазанных колес телеги неумолимо приближался. Полицаи, ничего не подозревая, втягивались в узкий лесной коридор, прямо в нашу засаду. Пеший расслабленно достал кисет, собираясь на ходу свернуть самокрутку. До них оставалось пять метров... три... два.

Я коротко переглянулся с Мартыном. Тот уже удобно упер приклад арбалета в плечо, взяв на мушку пешего полицая. Я же плотнее перехватил рукоять ножа, готовясь в один прыжок рвануть к телеге и втихую снять возницу. Я коротко кивнул, отдавая бойцам приказ приготовиться. Пора.

Глава 3

Между Рогачевым и Жлобиным

31 мая 1942 год

Я стремительно рванул из кустов. В два длинных, бесшумных шага преодолел расстояние до телеги и запрыгнул на нее сбоку, прямо на ходу. Левой рукой я грубо зажал вознице рот, рывком запрокидывая его голову назад, а правой вогнал лезвие ножа точно под челюсть. Тело полицая конвульсивно дернулось в моих руках и обмякло. Я аккуратно, чтобы не брякнула бляха ремня или оружие, опустил его на деревянные доски.

Почти одновременно с моим прыжком едва слышно щелкнула тетива арбалета.

Мартын целился метко. Траектория была выверена, и я уже видел, что он попадет наверняка. Но в момент выстрела пеший полицай поскользнулся на свежей коровьей лепешке. Он едва не рухнул, неуклюже взмахнув руками, и вместо того, чтобы вонзиться врагу промеж глаз, короткий арбалетный болт глубоко вошел ему в плечо.

Полицай охнул и дико выкатил глаза, судорожно сдернув с плеча винтовку здоровой рукой. Он уже было набрал в грудь воздуха, чтобы заорать. Но из зарослей молниеносно вылетел Мартын. Не тратя ни доли секунды, он прыгнул вперед, сбивая раненого с ног. Они шумно рухнули в грязь. Мартын навалился на врага всем весом, коленом намертво прижал ствол его винтовки к земле и с размаху вогнал свой нож ему под ребра. Короткая, глухая возня, сдавленный хрип — и всё резко стихло.

Такой прыти я от Мартына, признаться, не ожидал. Глядя на эту быструю и жестокую расправу, я невольно загордился: растет парень, матереет на глазах. Настоящий, хладнокровный боец получается. Но получилось не все так гладко, как хотелось бы. Запах свежей крови сделал свое дело. Лошадь почуяла испуганно всхрапнула, резко мотнула головой, брякнув удилами, и попятилась. Еще секунда — и животное забьется в панике, поднимет ржание на всю округу. Тогда конец операции, немцы совсем рядом.

А время стремительно уходило. От ворот по дороге уже слышался тяжелый скрип сапог третьего, отставшего полицая.

Я бросился к вожжам, но Игнат оказался быстрее. Он выскочил из кустов, уверенно перехватил ремни у самой лошадиной морды и грубо рванул вниз, не давая ей вскинуть голову и заржать.

— Тпру-у, холера… — глухо, в самые конские ноздри зашипел он. — Стоять, кому сказано.

Хватка у него была решительная и привычная. Лошадь дернулась, тяжело задышала, но повиновалась. Игнат с силой уперся сапогами в колею и потянул животное за собой в заросли.

Лиза кинулась ему помогать. Навалилась всем весом, вцепилась руками в грязные спицы колеса, с натугой выталкивая тяжелую телегу с дороги. Дерево натужно заскрипело.

Я оглянулся на Мартына. Парня ощутимо колотило отходняком после ножевой схватки. Он тяжело дышал, глядя на лежащий у ног труп. Но времени на сопли не было. Мартын и сам это понял: судорожно вытер лицо рукавом, вцепился двумя руками в воротник убитого им полицая и волоком потащил в кусты. Под тяжелым телом зашуршала трава. Дорога опустела за считанные секунды, но расслабляться было рано. На подходе был третий, отставший полицай.

Из-за поворота послышались шаги. Еще мгновение — и они ускорились. Полицай, шедший в отдалении, явно что-то заподозрил, уловив возню. Я метнулся в сторону, вжался спиной в шершавый ствол сосны у самой обочины. Шаги внезапно затихли. Полицай застыл, затаился где-то совсем рядом. Должно быть, вышел на прямую часть дороги и понял, что маячившая впереди телега бесследно исчезла. И теперь он лихорадочно соображал, куда она могла деться. Умный, сука. Инстинкт самосохранения сработал четко.

В повисшей тишине я слышал только, как впереди мычат коровы да блеют овцы — стадо уходило все дальше по дороге. Шум копыт стихал. И в этой гнетущей пустоте вдруг отчетливо лязгнул металл. Я сразу узнал этот сухой щелчок: полицай снял винтовку с предохранителя.

Он медленно вынырнул из-за поворота, оказавшись в поле моего зрения. Крался осторожно, перекатываясь с носка на пятку, напряженно вглядываясь в спины уходящей скотины. Винтовка уже вскинута к плечу, локоть поджат, палец нервно подрагивает на спусковом крючке. Потное лицо перекошено от напряжения, а глаза лихорадочно шарят по придорожным кустам, пытаясь пробить взглядом густую листву. Он был на взводе, готовый палить на любой шорох. Страшно ему, до одури страшно. И это играло мне на руку. С другой стороны с таким перепуганным бобиком права на ошибку у меня не было. Дрогнет палец, пальнет сдуру — и всё, пиши пропало. Звук выстрела хлестнет по лесу, поднимет на уши округу, и всей операции придет конец. Нужно было заставить его отвернуться, увести ствол в сторону. Выиграть хотя бы секунду. Одной секунды мне как раз хватит.

Я скосил глаза. Почувствовал под подошвой сапога твердую сосновую шишку. Не отрывая взгляда от полицая, плавно опустился и подобрал ее. Застыл и даже дышать перестал. Дождался, когда он сделает еще один осторожный шаг и поравняется с моей сосной. Резкий выдох, короткий взмах кисти — шишка улетела далеко через дорогу, прямо в чащу.

Шурх!

Полицай перепуганно дернулся. Резко крутанулся на звук, уводя за собой ствол винтовки и открывая мне беззащитный бок. Этого мгновения мне хватило. Я вылетел из-за дерева. Сократил дистанцию в два бесшумных прыжка. Стремительно оказался рядом, вплотную с ним. Намного быстрее, чем его мозг успел зафиксировать боковым зрением смазанную тень и осознать свою фатальную ошибку. Дальше тело работало на автоматизме. Левой рукой я стремительно шарахнул по затвору винтовки, намертво блокируя механизм и впечатывая оружие в грудь врага — теперь выстрелить он физически не сможет, даже если со страху прожмет спуск. А правой, вложив в движение весь вес, нанес короткий, жесткий удар ребром ладони точно в кадык.

Раздался хруст ломающихся хрящей. Полицай разжал пальцы, выронив винтовку, и обеими руками судорожно вцепился в раздробленное горло. Послышался лишь жалкий, булькающий сиплый клекот. Я перехватил оседающее тело, не давая ему грохнуться на дорогу со всем железом. Плавно опустил его на траву и, чтобы не издал напоследок лишнего звука, резким скручивающим движением доломал ему шею.

Я замер над ним, чувствуя, как стук сердца отдает в висках. Тяжело дыша, какое-то время вслушивался в лес. Тишина и только там, впереди, за частоколом деревьев, все так же лениво мычали ушедшие по дороге коровы да блеяли овцы. Я быстро обыскал убитого, забрал винтовку и, не оборачиваясь, коротко махнул рукой своим: мол, чисто. Путь к стаду теперь был свободен.

Мои тут же бесшумно вынырнули из кустов на проселочную дорогу. Игнат остался в подлеске, сторожить спрятанную телегу с лошадью. Мартын тенью скользнул следом за мной, а Лиза сразу метнулась к обочине — приметила отбившуюся козу.

Стадо не успело уйти далеко. Несколько коров лениво щипали весеннюю траву на краю дороги, медленно продвигаясь вперед. Мы с Мартыном, не теряя ни секунды, двинулись к ним. Я перехватил ближайшую пеструю буренку за обрывок веревки на рогах, Мартын ловко зашел сбоку, отсекая еще парочку от основной массы.

И тут из-за поворота показался дед-пастух — видимо, вернулся подогнать отстающих буренок. И наткнулся на нас. Взгляд старика рефлекторно метнулся за наши спины, туда, где должен был маячить конвойный полицай. И, не увидев серой формы, дед как-то разом весь осунулся.

Он сразу всё понял. И, должно быть, решил, что партизаны пришли пустить его в расход как предателя, работающего на немцев. Растерянно и перепуганно он застыл. Длинная лозина выпала из ослабевших рук и стукнулась о землю. Старик начал медленно, обреченно поднимать дрожащие руки вверх.

— Деда! А что ты там говорил?.. — раздался звонкий мальчишеский оклик.

Из-за деревьев прямо к дороге выскочил конопатый пацан и тут же осекся. Увидел испуганного деда с поднятыми руками, он перепуганно перевел взгляд с него на нас, на оружие, и так и застыл.

А в следующую секунду пацан сделал то, чего я никак не ожидал. Он решительно шагнул вперед, нахохлившись, и заслонил собой деда. Перехватил свою палку двумя руками, прямо как винтовку в штыковую. Ишь ты, молодец какой. Отчаянный.

Но мы пришли сюда не стариков расстреливать.

— Спокойно, малец, свои, — негромко сказал я, опуская трофейную винтотвку стволом вниз, чтобы показать, что не собираюсь стрелять.

Мартын тем временем взял периметр под контроль, внимательно оглядывая края дороги. Я подошел вплотную к старику.

— Здорово, отец. Опускай руки. Нам три коровы нужны. Больше не возьмем, только чтобы раненых в лагере на ноги поднять.

Дед побледнел так, что его лицо стало сливаться с седой щетиной. Губы мелко затряслись. Он медленно стянул с головы засаленную кепку и нервно скомкал ее в мозолистых руках.

— Хлопцы… — голос его сорвался на сиплый, умоляющий шепот. — Не губите ж… Немцы ж у камендатуры каждый хвост пад запись ведуць. Як не досчитаются трох каровак — нас з Пецькам завтра ж зрання до сценки каровника и паставяць. Обоих!

Мальчишка шмыгнул носом, но свою хворостину так и не опустил. Только исподлобья зыркал на Мартына с его арбалетом. Я прекрасно понимал старика. Немецкая машина работала без сбоев: за пропавшую скотину — расстрел на месте. Но и уйти с пустыми руками я не имел права. Там, в сырых землянках, мои люди тоже смотрели в глаза смерти, медленно угасая от ран. Им нужно было мясо, нужен был наваристый бульон. Иначе их убьет не враг, а обычный голод. И вот это было бы совсем паскудно. Горько и до противного обидно — выжить под пулями, уйти от облавы, чтобы потом тихо и нелепо загнуться в лесу от истощения. Нет, такого я допустить не мог.

— Никто вас к стенке не поставит, отец, — твердо сказал я. — Мы полицайскую телегу в подлеске припрятали, лошадь цела. Грузитесь оба. Поедете с нами в отряд. Лекарства есть, пайку выделим, в безопасности пересидите.

Я был уверен, что он вцепится в эту возможность обеими руками — спасти и себя, и пацана. Но старик вдруг горько, надломлено усмехнулся и тяжело замотал головой.

— Пеця, — тихо сказал он внуку. — Пайдзи-ка, сынок, Зорьку завярны, а то ж у болтину палезела…

Мальчишка недоверчиво, исподлобья смерил меня взглядом, крепче стиснул свою хворостину, но ослушаться деда не посмел. Медленно попятился и только отбежав на десяток шагов, повернулся к нам спиной.

И как только пацан скрылся за коровами, старик словно сломался. Из него будто разом выпустили весь воздух. Ноги его не удержали, и он с глухим, болезненным стоном осел прямо на землю у обочины, выронив скомканную кепку в грязь.

— Куды ж я паеду, камандзир? — сипло выдохнул он, глядя куда-то сквозь меня пустыми, уставшими глазами. — Куды ж я паеду…

Трясущимися руками дед потянул вверх штанину изношенных порток. Затем принялся разматывать грязные, пропитанные чем-то темным онучи. В нос тут же ударил тяжелый, сладковато-тошнотворный запах разлагающейся плоти. Запах, который ни с чем не спутает ни один человек, побывавший в госпитале.

Ткань отпала, и я стиснул зубы. От щиколотки и почти до колена нога старика представляла собой черно-багровую, опухшую колоду. Кожа лопнула в нескольких местах, сочась сукровицей и гноем. Антонов огонь. Гангрена, пустившая глубокие корни.

— Неделю ужо гнию, — спокойно, где-то даже безучастно сказал дед, глядя на свою мертвую ногу. — Сам не знаю, як сягодня да пастбища дайшов. Тольки ради малого трымался. Думав, працягну яшчэ трохи, кабы аднаго яго у этом проклятом мире не бросать. Каму он нужен, сирата?

Старик поднял на меня слезящиеся, выцветшие глаза. Во взгляде — ни боли, ни страха, только обреченная, безмерная усталость. Он протянул дрожащую руку и вцепился в рукав моей гимнастерки.

Я обратил внимание, что когда он говорил, даже не морщился от боли. Он смотрел на свою ногу с каким-то странным, отстранённым спокойствием. Я перевёл взгляд на его руки. На внутренней стороне запястья я заметил следы — синеватые точки, чуть припухшие, похожие на уколы.

— Ты чем кололся? — спросил я тихо.

Дед устало и горько усмехнулся.

— Морфий. У аднаго параненага немца украу, кали яго у камендатуру везли. Ведау, што конец мне. Рана гние, але балиць не так сильна. Учора последний укольну. На сення яшчэ трохи хопиць. А потым… — он махнул рукой, — потым я ужо не почую…

Он смотрел на меня совершенно трезвыми глазами. Он знал, что умирает. Но морфий дал ему ещё несколько дней. — Каров забирайте, командир. Усех забирайте, не жалка. Тольки унука майго з собой у лес забярыце. Спрячьце яго. А кали я буду знать, што он жывы остался, то мне и на тот свет са спокойнай душой можно. Не жылец я. Тольки обузай вам буду на цялезе, да лошадзь лишним весом замучаю.

От одного взгляда на этого обреченного старика к горлу невольно подкатил ком.

Из укрытия осторожно вышел Игнат. Поняв, что опасности нет, он решительно подошел ближе. Увидев гниющую ногу, болезненно скривился, с губ вырвалось едва слышное ругательство. Игнат сурово нахмурился и перевел взгляд на меня. Хотел было что-то сказать, но не решился.

Мы с Мартыном обменялись молчаливым, тяжелым взглядом. А Лиза, тревожно оглядываясь по сторонам, уже перехватила веревку и уводила козу.

Ситуация изменилась в корне. Теперь мы не просто забирали мясо. Мы забирали чужую жизнь, оставляя взамен смерть.

Игнат тяжело вздохнул, сплюнул в грязную лужу и шагнул еще ближе. Не выдержав, он все-таки решил вставить свое слово, и прозвучало оно жестко, даже жестоко:

— Прав старик, командир. Нечего тут сопли жевать, — хрипло рубанул Игнат. — Дед свое отходил, с такой ногой до заката бы дотянуть. А малого спасать надо. Грузим пацана на телегу, вяжем трех коров и ходу отсюда, пока из деревни смену не прислали. Я смотрел на Игната, потом перевел тяжелый взгляд на деда. Тот сидел, привалившись к тележному колесу, и медленно, с каким-то жутким облегчением кивал, заматывая обратно свои провонявшие гноем тряпки.

Игнат рассуждал по-партизански, и был абсолютно прав. Но его план решал задачу лишь наполовину. Уведем трех коров — а остальные? Разбредутся по округе, пощиплют траву у обочин, и немцы рано или поздно сгонят их обратно. В котлы гарнизона пойдет свежее мясо, давая сытым карателям новые силы сутками гонять нас по болотам.

— Нет, — я медленно покачал головой. — Хрен им, а не мясо. Мы не оставим фрицам ни рога, ни копыта.

Я повернулся к своим. Лица напряженные, ждут команды.

— Игнат, Лиза! Отбейте от стада трех коров покрепче, да ту козу белую прихватите. Вяжите их к телеге, покороче, чтоб в лесу не дурили. Мартын, сажай пацана в телегу.

В этот момент из-за кустов тенью метнулся Петька. Он, видать, всё слышал. Замер на секунду, увидев размотанную, черную дедову ногу, посмотрел на Игната, который уже деловито и жестко крутил узлы на рогах мычащей скотины. Хворостина выпала из детских рук. Малец кинулся к старику, с размаху уткнувшись лицом в его ватник. Его худые плечи судорожно заходили ходуном от беззвучных рыданий.

Дед положил на его вихры свою узловатую, трясущуюся ладонь. — Ну-ну, хватит, Пецька… Не рави. Ты цяпер мужык. Слухайся камандира, дзелай што велят, глядзиш — и да пабеды дажывеш. А я тут пасяджу. Устал я, Пецька. Очень сильно устал.

Я отвернулся, чувствуя, как сводит скулы. Шагнул к убитому полицаю, которого мы пристрелили у обочины в первой стычке. Брезгливо откинув окровавленную полу шинели, пошарил по карманам. Вытащил его кисет с табаком и зажигалку.

Вернулся к старику. Без единого слова скрутил толстую самокрутку, щедро насыпав табака. Вложил гильзу между дрожащих, почерневших пальцев деда, чиркнул трофейной зажигалкой и поднес огонек.

— Спасибо тебе, отец, — сказал я глухо, глядя ему прямо в глаза. — За внука не бойся. Сбережем.

— Камандир… — старик слабо перехватил мой рукав. — Пакинь мне што-небудь… Гранату якую. Хоть и грех гета великий — самому на сябе руки накласть, ды тольки полицаям на расправу живым дацца — грех яшче больший. А так, глядишь, як прийдуть па мяне, я и их, гадов, з сабой на тот свет потяну. Кабы не дарма погибать.

Я молча кивнул. Достал из подсумка гранату и вложил тяжелое ребристое железо в его ладонь.

Дед втянул глубоко и жадно дым. Прикрыл глаза и едва заметно кивнул. На его сером, морщинистом лице вдруг проступила странная, пугающая умиротворенность. Лицо человека, который сбросил свой последний груз на этой проклятой земле.

— Петька! — резко окликнул я. Мартын как раз подхватил пацана под мышки и забросил на телегу. — Куда скот лучше погнать, чтоб немцы вовек обратно их не собрали?

Мальчишка размазал слезы грязным кулаком, шмыгнул носом и вытянул руку в сторону темнеющего хвойного массива:

— Туда можно… Там овраг глубокий, а за ним болото. Если коровок туда шугануть, они в грязи по самое пузо застрянут. Никто потом не вытащит.

Я кивнул. Жалость кончилась. Конвой был мертв, свою провизию мы забрали. Операция была выполнена, вот только очень уж не хотелось оставлять остальное стадо врагу. Я взглянул на старика:

— Отец, сможем их разогнать без стрельбы? Чтоб хрен им досталось, а не мясо наше.

— Зраблю, камандир, — хрипло отозвался дед. — Я их сам зараз так разганю, што і з сабакамі не знойдуць. Усю жизнь коров пас…

Дед набрал в грудь побольше воздуха и вдруг издал такой жуткий, пронзительный и дикий пастуший свист пополам с гортанным криком, что у меня самого холодок пополз по коже. Игнат, поняв задумку с полуслова, подхватил с земли хворостину и молча бросился на животных с фланга, с силой охаживая их по бокам.

Этого хватило. Обезумев от пугающего крика и ударов, стадо ломанулось в чащу. С треском ломались ветки, летели комья грязи из-под тяжелых копыт. Рогатые туши одна за другой исчезали в густом кустарнике, несясь прямо к оврагу. Через пару минут только удаляющийся треск да приглушенное мычание напоминали о том, что здесь было несколько десятков голов скота.

— Все! Уходим! — скомандовал я, запрыгивая на телегу.

Игнат хлестнул лошадь вожжами. Телега, натужно скрипя на лесных корнях и ухабах, тяжело рванула с места, углубляясь в чащу. За ней на привязи волочились упирающиеся коровы и белая коза, которой Лиза предусмотрительно туго перевязала морду.

Я напоследок оглянулся. Дед так и остался сидеть под раскидистой сосной у обочины. Он курил, выпуская в стылый воздух сизые кольца дыма, а свободной рукой намертво сжимал ребристый металл «лимонки». Я знал: когда немцы выйдут на пустую дорогу, их будет ждать последний, смертельный сюрприз.

От автора:

Наш коллега по ДиКо в честь 40-летия дарит скидки на все книги — 40%! Подробнее тут — https://author.today/post/890079

Глава 4

Между Рогачевым и Жлобиным

31 мая 1942 год

Лес сомкнулся за нашими спинами колючими еловыми лапами. Мы двигались мучительно медленно. Лошадь попалась нервная: то и дело всхрапывала, дергала оглобли, отчего телега предательски скрипела. Тащить за собой эту подводу и трех перепуганных, упирающихся коров — то еще удовольствие.

Утренний лес полнился птичьими трелями. Природа вокруг была так прекрасна, что впору бы просто остановиться и любоваться, но задачи у нас стояли совсем иные. Одна мысль сверлила мозг: уйти бы поглубже в дебри, пока немцы не опомнились и не поняли, куда испарилось их мясо. Вся надежда сейчас была на деда. На то, что старик успеет пустить в ход гранату и заберет с собой как можно больше фрицев, разменяв собственную жизнь на спасительное для нас время.

К полудню, когда ноги уже начали гудеть от бесконечных буреломов, мы вышли к глухому, заросшему папоротником урочищу. Место было скрытное, со всех сторон прикрытое густым подлеском и вывороченными корнями упавших елей — то, что надо.

И в этот момент о себе заявила коза. Привязанная к телеге, она семенила за нами всю дорогу, а теперь встала как вкопанная и растопырила ноги. С завязанной мордой она глухо и сдавленно попыталась заблеять, но ничего не получалось, и от этого коза занервничала еще больше.

Лиза остановилась, поправила на плече ремень трехлинейки и кивнула на животное: — Стёп, глянь. Ее же разорвет сейчас. Вымя как барабан, не доили ее почему-то со вчерашнего дня. Вон как шумит, извелась вся. Надо что-то делать.

Я оглядел измотанных парней и уставшую лошадь — шли мы через бурелом хоть и медленно, но вымотались все знатно.

— Привал, — скомандовал я. — Дальше трех коров живьем не потащим. Забьем и разделаем их прямо здесь.

Парни и так всё понимали. Мартын молча скинул с плеча арбалет, аккуратно пристроил его на телегу и достал из вещмешка тяжелый тесак. Но резать скотину прямо сейчас не стали — желудки сводило от голода. Валить и свежевать коров натощак — та еще затея, тут силы нужны. Поэтому мы решили, что сперва нужно подоить козу, чтобы выпить хоть немного молока.

Пока Мартын отводил обреченных буренок чуть в сторону, Лиза решительно закатала рукава гимнастерки. Вытащила из телеги немецкую каску, приспособленную под хозяйственные нужды, и подошла к козе. — Попробую подоить, — сказала она, но тут же тяжело вздохнула, примеряясь к брыкающемуся животному.

Я лишь краем губ улыбнулся, обменявшись взглядом с Мартыном. Наблюдать за тем, как городская девчонка, чьи пальцы привыкли с ювелирной точностью выбирать свободный ход тугого спуска снайперской винтовки, пытается совладать с упрямой деревенской козой, было по-своему забавно.

Она присела на корточки, пристроила перевернутую каску между колен и решительно, как к затвору, потянулась к вымени. Сжала, дернула. Коза возмущенно мотнула перевязанной мордой. Лиза нахмурилась, перехватила жестче и дернула еще раз.

Животное глухо заблеяло сквозь путы, истерично крутнулось на месте и метким ударом копыта выбило каску из рук девушки. Посудина со звоном отлетела в папоротники.

— Ах ты ж зараза! — сквозь зубы процедила Лиза. Ее темные глаза недобро блеснули, казалось, она сейчас плюнет на все и попросту пристрелит строптивое животное.

— Ну кто ж так доит, Лизавета? — раздался сзади насмешливый голос Игната.

Он стоял неподалеку, крутя в руках тесак, и откровенно скалился.

— Тут, Лизавета, руки из нужного места расти должны, — хмыкнул он, сплевывая в траву. — Это тебе не в кустах с винтовочкой отлеживаться, тут работать надо уметь. Отойди уж, белоручка городская, а то животину покалечишь со своей дурной силой.

Лиза медленно выпрямилась. Лицо ее окаменело, и она смерила парня таким тяжелым, ледяным взглядом, что улыбка у него тут же начала сползать с лица.

Я шагнул вперед, отрезая Игната от Лизы, и с ледяным спокойствием положил руку на плечо пацана.

— Ты, Игнат, язык-то попридержи, — мой голос звучал тихо, но твердо. — Перед тобой, вообще-то, старший по званию. Она коз, может, и не доила никогда, зато немцев бьет так, что тебе еще учиться и учиться. Так что давай с уважением. Понял меня?

Спесь с Игната слетела мгновенно. Он сглотнул, виновато покосился на Лизу, затем перевел взгляд на меня и поспешно кивнул.

— Понял, командир, — буркнул он, пряча глаза. — Я ж так, помочь хотел… — Иди корову вали, помощник, — отрезал я, отпуская его плечо.

Игнат, красный до корней волос, в досаде швырнул тесак на землю, развернулся и зло пнул кочку. Затем, спохватившись, что нож ему все-таки нужен, нагнулся, чтобы поднять брошенное в сердцах лезвие.

Он оказался к козе спиной. И это было его роковой ошибкой.

Коза, и без того взвинченная, увидела перед собой новую цель. В ее козлином мозгу сработал какой-то свой, дикий триггер. Животное прижало уши, сделало короткий, стремительный выпад и с глухим стуком с разбегу впечатало крепкие рога прямо в тощий зад нагнувшегося Игната.

— Мля-я-я! — истошно взвыл пацан.

Он нелепо взмахнул руками, выронил едва подобранный тесак и лицом вперед улетел в густые, усыпанные росой кусты можжевельника. Раздался громкий треск веток и возмущенное сопение.

Секундная тишина повисла над поляной.

А затем Лиза не выдержала. Ледяная броня треснула, и она звонко, искренне расхохоталась, прижимая ладонь к губам. Я хмыкнул, чувствуя, как напряжение последних суток отпускает грудь, и тоже засмеялся. От оврага раздался басовитый гогот Мартына.

И сквозь этот наш смех вдруг прорезался еще один звук. Сначала робкий, неуверенный смешок, а затем звонкий, искренний детский хохот. Петька стоял у телеги и смеялся до слез, размазывая по заплаканному личику грязные разводы.

Это была его первая улыбка. С тех самых пор, как мы ушли, мальчишка сидел грустный и нахохлившийся. Все кругом были для него чужими, непонятными. Он всё время молчал, но мы его не дергали — давали время оттаять. И вот, наконец, прорвало.

Из можжевельника, отплевываясь от иголок и потирая ушибленное место, вылез взъерошенный Игнат. Он исподлобья, с дикой обидой глянул на козу, потом на хохочущего Петьку, и вдруг сам виновато зашмыгал носом, растягивая губы в глупой улыбке. Злиться на животное было смешно.

— Тёть Лиз, разрешите? — Петька, все еще улыбаясь, подошел к рогатой террористке.

Он почесал ее между ушами, что-то ласково зашептал, а потом со знанием дела пояснил: — Это ж Заноза. Она завсегда такая вредная да бодучая. Чуть что не по ней — сразу рогами машет. С ней лаской надо.

Коза мгновенно обмякла. Мальчишка привычно присел, подобрал немецкую каску и ловко, со знанием дела, принялся ее доить. Тугая белая струя с шипением ударила в жестяное дно. Звонкий стук капель в этот момент казался нам самой приятной музыкой на свете.

Я подошел к Лизе и ободряюще коснулся ее плеча. Она накрыла мою ладонь своей — холодной, пахнущей порохом и лесом.

Уже через пару минут каска была полна до краев густым, пенным парным молоком. Мы пустили ее по кругу, передавая друг другу как самую большую драгоценность. Пили прямо через край, жадно, большими глотками, утирая белые усы и жмурясь от удовольствия. Вот она — настоящая награда! Сладкое, теплое молоко разливалось по пустому желудку, придавая сил и сразу поднимая настроение. Все радостно заулыбались, хоть на мгновение забыв о войне, лесе и постоянном голоде.

А уж после того, как последняя капля была выпита, мы взялись за тяжелое дело. Мы подогнали коров к самому краю оврага, где земля уже была выстлана еловым лапником. Мартын, хоть и рос в деревне, коров отродясь сам не забивал. Он с легкой неуверенностью переминался с ноги на ногу, косясь на Игната. Тот, жилистый и сноровистый, взялся обучать товарища, подсказывая на ходу.

— Ты не дрейфь, — вполголоса наставлял Игнат, передавая Мартыну топор. — Встань чуть сбоку. Бей обухом прямо меж рогов. Только не жалей, бей со всей дури, в один мах.

Мартын нерешительно перехватил тяжелую рукоять, коротко замахнулся, примеряясь. Потом резко выдохнул, напряг спину, размахнулся шире — и ударил.

Раздался глухой удар обухом, тяжелый хрип — и первое огромное животное грузно осело на землю. Мартын замер, тяжело дыша, сам опешив от того, как складно и точно у него всё вышло с первого раза.

— А говорил, не умеешь! — довольно хмыкнул Игнат. — Молоток, Мартын, чисто сработал! — одобрительно похвалил я.

Оставшиеся две коровы тут же шарахнулись, тревожно замычали, натягивая веревки. Они испуганно задергались, выкатывая белки глаз. На мгновение сердце невольно сжалось от жалости. Корова — это же кормилица, спасение от голода. Губить такую скотину всегда тяжко. Но куда деваться? В лесу сотни голодных ртов, которых нужно кормить, чтобы воевать дальше. Жестокая необходимость.

В ясном свете дня блеснули лезвия ножей. Воздух мгновенно наполнился густым, сладко-железистым запахом теплой крови и вспоротого нутра.

Лиза замерла. Я увидел, как побелели костяшки ее пальцев, добела вцепившихся в ремень винтовки. Лицо девушки вмиг потеряло краски. Она судорожно сглотнула и стала шумно, короткими рывками втягивать воздух через рот, стараясь не дышать носом, лишь бы не чувствовать приторного мясного духа. Она явно отчаянно боролась с подступившей к горлу тошнотой.

Игнат, по локоть измазанный в крови, тоже взглянул на нее, вытер пот со лба тыльной стороной руки, размазав по лицу кровь.

— Что, городская? — криво усмехнулся он, кивнув на распотрошенные туши. — Мутит с непривычки? Иди вон, подыши цветочками, пока в обморок не грохнулась. Тут работа грязная, деревенская.

Лиза вспыхнула, ее глаза потемнели от ярости. Она сделала шаг вперед, явно собираясь сказать что-то резкое или, чего доброго, самой полезть в эту кровавую кашу, просто чтобы доказать обратное.

Этого допустить было нельзя.

— Игнат, за ножом следи, а не языком мели, — бросил я негромко, но так, что пацан сразу заткнулся.

Я повернулся к Лизе. Мне нужно было увести ее отсюда, но сделать это так, чтобы не задеть ее профессиональную гордость.

— Лиза, — я сделал шаг к ней. — Оставь. Здесь чисто физическая работа, мы с парнями втроем быстрее управимся. Запах крови по низине уже тянет прилично. Если вдруг патруль немецкий поблизости окажется, а тем более с собаками — унюхают и срисуют нас в два счета. Нам без хорошего дозора сейчас никак нельзя. Поднимись на взлобок, к старым соснам. Мне нужны твои глаза и уши. Прикрой нас.

В ее взгляде на секунду мелькнула благодарность, которую она тут же спрятала за холодной маской.

— Поняла, — коротко кивнула она. Подхватила винтовку и бесшумной тенью растворилась в зарослях, занимая позицию.

Мы продолжили работу. Задача стояла адская: забить и разделать всех трех коров прямо здесь. Я прикинул расклад. Белый ждал свою долю, и ждал уже просоленной. В такую жару сырое мясо не доехало бы и до вечера. Но весь запас соли мы оставили в лагере, а значит, везти придется всё на себе. Дотащить три туши до наших, засолить и только потом делить. Другого выхода нет.

Но три коровьи туши на одну старую телегу не впихнешь. От такой тяжести лошадь просто рухнет на лесных буераках. Выход был один: брать только чистую мякоть.

Разделка шла тяжело, руки по локоть скользили в липкой крови, спина горела огнем от напряжения. Мы безжалостно срезали мясо, скидывая тяжелые кости, копыта и шкуры в глубокий овраг — потом закидаем ветками, и зверье само растащит.

Я как раз вываливал тяжелые внутренности, когда краем глаза заметил, как Игнат орудует ножом. Он пыхтел, вырезая огромную, темную коровью печень, но делал это зло, дергано, явно вымещая на туше какую-то свою обиду. Его лезвие скользнуло в миллиметре от тугого зеленоватого пузыря.

— Стой! — я перехватил его запястье, сжав так, что пацан охнул. — Ты куда режешь, дурак?!

— Пусти! — огрызнулся Игнат, пытаясь вырвать руку. — Чего привязался?

— Глаза-то разуй, — я ткнул лезвием своего ножа в сторону печени. — Пузырь желчный видишь? Еще бы на волос взял, и распорол. Желчь бы пошла — и пиши пропало. Всю печень, да и мякоть вокруг выкинуть пришлось бы. Жрать такое невозможно. А в лагере раненые харчей ждут!

Игнат побледнел, уставившись на зеленоватый мешочек, который он едва не проткнул. Спесь с него мигом слетела.

— Я… не доглядел, Стёп, — пробормотал он, виновато опуская нож.

— Глядеть в оба надо, а не горячиться, — произнес я, отпуская его руку. — Давай аккуратно подрезай, у самого основания.

Мартын, стоявший рядом с топором, укоризненно покачал головой.

Когда горы чистого мяса были готовы, встал вопрос погрузки. Впереди был целый день пути до лагеря.

— Мартын, Игнат, рубите папоротник и крапиву, да побольше! — скомандовал я.

Мы густо выстелили дно телеги жгучей зеленью, плотно уложили куски мяса, а сверху снова накрыли толстым слоем лопухов, крапивы и еловых веток. Только так можно было создать «подушку», которая убережет добычу от мух и солнца. Телега тяжело осела, но должна была выдержать.

Руки и одежда слиплись от подсыхающей крови, кожу стянуло так, что чесалось все тело. Отмываться здесь было нечем, но я помнил, что по нашему маршруту, примерно в получасе хода, есть ручей. Там и приведем себя в порядок.

Я поднял взгляд к старым соснам. Там, среди темных веток, угадывался изящный силуэт Лизы. Я спиной чувствовал ее внимательный взгляд всё то время, пока мы возились в этой крови. И сейчас, когда наши взгляды на мгновение встретились сквозь листву. В этом безмолвном зрительном контакте промелькнуло что-то теплое, сокровенное, понятное только нам двоим — та невидимая нить, которая с каждым днем связывала нас всё крепче. Я коротко махнул ей рукой, подавая знак спускаться.

— Заканчиваем, — я окинул взглядом нашу процессию. — Собираемся и выдвигаемся.

Я обернулся к мальчишке, который тихо стоял в сторонке.

— Петька, держи веревку. Теперь ты Занозу ведешь. Справишься? — спросил я.

Малец серьезно кивнул, крепко ухватившись за повод. Коза, словно почувствовав в нем родственную душу, не стала брыкаться и послушно ткнулась мордой ему в плечо.

Но этот час пути до ручья вымотал нас едва ли не больше, чем сама бойня на ферме. Лошаденка, тянувшая телегу, тяжело всхрапывала и косила налитым кровью глазом. Груз был нешуточный. Гора мяса давила на оси, узкие колеса то и дело вязли во влажной лесной подстилке, переваливались через толстые корни сосен.

В какой-то момент правое колесо с чавканьем ухнуло в глубокую, скрытую папоротником рытвину. Лошадь рванула раз, другой, заскользила копытами по сырой земле и жалобно заржала, отказываясь тянуть дальше. Телега встала намертво.

— Приехали, — выдохнул Игнат, утирая пот рукавом. — Так и знал, что не дотащим мы столько! Надо было часть туш там скинуть. Загоним лошадь, и сами тут ляжем.

— Отставить панику, — жестко оборвал я, подходя к застрявшему колесу. — Дотащим. Ни грамма не бросим. Давай, упирайся плечом. Мартын, бери под уздцы, как скомандую — тяни!

Мы с Игнатом навалились на липкий от крови борт. Спину тут же обожгло тяжелым напряжением, сапоги заскользили по влажному мху. Телега нехотя подалась, чавкнула густой грязью, и колесо с хрустом выскочило на твердое.

— Тяжко идет, — мрачно констатировал Мартын, проверяя ось. — Думали, полицаев прирезали — и дело с концом, а тут лес все жилы вытянет. Не всё так просто оказалось.

— Справимся, — процедил я, растирая ноющее плечо. — Главное, не останавливаться.

Мы снова с Игнатом навалились на борт. Поднапрягли что было мочи…

— Давай! — выдохнул я.

Мартын потянул за уздцы, лошадь напряглась и рванула вперед. Телега нехотя подалась, громко чавкнула густой грязью, и колесо, наконец, с хрустом выскочило на твердое.

Солнце пекло нещадно, над телегой с мясом гудел рой мух, а от сладковатого запаха крови, въевшегося в одежду и руки, мутило. Увидев блеснувшую в низине воду, все не сговариваясь ускорили шаг.

Вода оказалась ледяной, сводящей мышцы. Мы жадно умывались, отмывали руки, оттирали ножи. Красные разводы тут же подхватывало и уносило быстрое течение.

Петька сидел на корточках чуть в стороне, ниже по течению. Он уже успел развязать Занозе стянутую веревкой морду, и теперь коза жадно пила воду. Я подошел, присел рядом, зачерпнул горстью воду и плеснул на шею. Надо было как-то разговорить мальчишку, вытащить его из оцепенения, чтобы он поскорее обвыкся среди нас и перестал чувствовать себя чужим.

— Как ты, боец? Ноги не стер? — негромко спросил я.

— Нормально, — так же тихо ответил он, не поднимая глаз от воды.

— Петь, — мягко позвал я. — А как вы с дедом на той ферме оказались?

Мальчишка замер. Рука, гладившая козу по загривку, остановилась.

— Мы из Городца, что под Рогачевом… — тихо начал он, глядя, как вода огибает камни. — Тятька на фронт ушел в первые дни. А мамку… мамку полицаи убили по осени. За то, что хлеб и теплые вещи прятала.

Он шмыгнул носом и продолжил:

— Деда Матвей меня ночью в лес увел. Мы долго по чащобам прятались, а потом под облаву попали. Нас на ферму эту и погнали. Дед сперва хотел вид сделать, что мы чужие. Да только полицай один нас признал. Тятька-то мой до войны председателем был, его все в округе знали.

— И что немцы? — нахмурился я.

— А они сразу смекнули, как деда запугать, — голос мальчика дрогнул, но он упрямо сжал кулаки. — Меня к стенке приставили, автоматы навели. Сказали через переводчика: будешь, старый, на нас работать, скот резать… Меня не будут трогать. Сбежишь или откажешься — пристрелим. Вот деда и гнул спину день и ночь. Всё терпел, чтоб только меня живым оставили.

Петька замолчал на миг, а потом поднял на меня свои не по-детски серьезные глаза:

— А когда вы пришли… Дед мне сразу шепнул: молчи, говорит, что внук мой.

— Это еще зачем? — не понял я.

Петька опустил голову, ковыряя пальцем мокрую землю.

— Не знаю… Он чудной какой-то стал в последние дни. Всё прятался от меня, ногу приволакивал, будто болит сильно. Бледный ходил, потный весь, засыпал на ходу. И глаза какие-то, страшные… Говорил, сил у него больше нет. А тут вы… Деда испугался сильно. Он же на немцев работал. Говорил: вы злые будете, бросите меня в лесу одного, если узнаете, что я его внук. Вот и велел говорить, что я чужой, приблудный. Чтоб вы меня с собой увели… — Мальчишка вдруг судорожно вздохнул, голос его сорвался на тонкий жалкий шепот. — А теперь…. Я теперь совсем один остался.

Я тоже вздохнул, положил руку на его худенькое плечо и крепко сжал. Я молчал. Да и какие тут нужны слова? Война безжалостным катком прошлась по этой маленькой жизни, оставив только пустоту.

— Ты теперь не один, Петька, — твердо сказал я. — У тебя мы есть. Пошли. Нам еще топать и топать.

Петька всхлипнул, торопливо вытер грязным кулаком набежавшие слезы и судорожно кивнул. Он подошел к козе, замотал ей морду тряпицей, и мы двинулись в путь.

Дорога вымотала нас окончательно. Мы шли молча, экономя каждую каплю сил. Телега тяжело скрипела на ухабах, солнце медленно катилось к закату, окрашивая верхушки сосен в багровые тона. Ноги налились свинцом, плечи ныли от лямок винтовок. Казалось, этому зеленому лабиринту не будет конца.

И только когда лес расступился, и в сгущающихся сумерках показались знакомые очертания густой длинной стены Малинника, я позволил себе выдохнуть. Наконец дошли.

Глава 5

Жлобинский район

31 мая 1942 года

Я остановился и молча вскинул руку, приказывая остальным замереть. Игнат тут же устало навалился на край телеги, тяжело выдохнул. Мартын смахнул пот со лба и мрачно окинул взглядом сплошную стену колючего кустарника, преграждавшую путь. Петька, все еще не понимая, куда мы пришли, растерянно косился на меня, намертво вцепившись в веревку своей упирающейся козы.

Лиза тихо подошла к задку телеги и принялась поправлять пушистую еловую лапу, которой мы заметали колеи на лесной дороге, проверяя, надежно ли она привязана.

Я прищурился, вглядываясь в густые сумерки Малинника. Дозорных не видать. То ли расслабились, то ли спрятались так, что и не разглядеть. Но по идее, нас уже должны были заметить. Я сложил ладони лодочкой и издал два коротких, чуть гортанных свиста — условный сигнал, подражающий крику ночной птицы.

Спустя пару секунд из-за непролазной стены колючек донесся ответный тихий звук. Ветки внизу бесшумно раздвинулись.

Сначала из кустов показалась кудрявая голова Кастуся. Следом, отдуваясь и кряхтя, на четвереньках наружу полез дед Макар. Смотрелось это комично: старый партизан, кряхтя и тихо матерясь себе под нос, протискивался сквозь узкую дыру.

— Ох, грехи мои тяжкие… — бурчал дед, цепляясь полой ватника за корни. — У мои-то годы, ды на пузе, як таму ужу, повзать… Ниякага почтения к старости!

Но, выбравшись наружу и отряхнув колени, Макар тут же расплылся в широкой, искренней улыбке. Окинув нас радостным взглядом, он шагнул навстречу, стиснул меня в крепких объятиях, хлопнул по плечу Игната, по-взрослому взъерошил волосы Мартыну и приветственно кивнул Лизе. Тут его взгляд остановился на Петьке. Дед слегка склонил голову и, хитро сощурившись, спросил:

— Бачу, прибавление у нас у отряде? Як звать-то тебя, хлопец?

Мальчонка, моргнув, тут же звонко ответил:

— Петя!

— Ну што ж, Пеця, — усмехнулся дед Макар, — добра пожаловать у отряд «Неуловимые мстители»!

В ответ мальчик лишь смущенно улыбнулся и воткнул грустный взгляд себе под ноги.

Следом за Макаром из кустов, тяжело кряхтя и сыпля проклятиями, выполз Сашка Прутик. Вид у него был неважный: лицо заметно опухло, раненая рука, туго замотанная тряпками, прижималась к груди. Сашка зло отплевывался и отряхивал ватник, всем своим видом показывая, как его бесит необходимость ползать по колючкам. Увидев нас, он лишь хмуро кивнул, приветствуя.

— А ты чаго вылез-та? — подколол его дед Макар, хитро прищурившись. — Цебя ж не звали вроде, сядзел бы сабе спакойна.

Прутик мрачно зыркнул на старика.

— Убедиться хотел, что свои, — буркнул он сквозь зубы. — А то мало ли… вдруг враги какие. А у вас и бой дать некому. Одни сопляки.

— Ды адкуль жа врагам наш условны сигнал знать? — хмыкнул дед Макар. — Савсем ты, хлопец, здуреу.

Прутик лишь недовольно скривился, всем своим видом показывая, что плевать он хотел на эти доводы.

Тем временем Кастусь, застывший возле меня, нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Его лицо все еще «украшала» корка запекшейся крови от глубокой царапины. Но рука, которая в последнюю нашу встречу безвольно висела вдоль тела, теперь выглядела вполне рабочей.

— Как рука твоя, боец? — спросил я.

— А, нормально! — отмахнулся Кастусь и с благодарностью кивнул на старика. — Дед Макар вправил, хрустнуло так, что искры из глаз посыпались, зато теперь как новенькая!

И радуясь тому, что на него наконец обратили внимание, Кастусь с нескрываемой гордостью указал на ничем не приметный ворох веток у самой земли, откуда они только что вылезли.

— Мы тут лаз сладили, пока вас не было, командир, — похвастался он. — А то прёмся каждый раз сквозь этот малинник, как медведи дурные, все морды в кровь исцарапали. Внизу-то у самых корней сушняк повырубали да расчистили, а поверху ветки с колючками сплели. От земли эдак по колено дыру оставили, а выше — сплошной куст, не продерёшься. На пузе, конечно, ползти придётся метров семь, зато чужой ни в жизнь не сунется!

Я подошел ближе, присел на корточки и присмотрелся. Если не знать, что там проход, в жизни не догадаешься. Ветки переплетались так естественно, что этот замаскированный участок ничем не отличался от остальной сплошной стены густого колючего малинника.

— Молодцы, — искренне похвалил я. — Грамотно сработали. Вообще ничего не видно, прикрыто идеально. Чья была идея?

Кастусь даже как-то приосанился и с нескрываемой гордостью заявил:

— Моя!

Но тут взгляд Сашки Прутика скользнул за мою спину. Самодовольное выражение моментально слетело с его лица. Он во все глаза уставился на телегу. Там возвышалась огромная, бесформенная гора порубленных коровьих туш, наспех забросанная ветками, мхом и листвой, сквозь которые отчетливо проступала кровь.

— Это… это чего такое? — голос Прутика сорвался на злой сип, глаза недобро блеснули, перебегая с меня на телегу. — Вы че приволокли-то?! Куда столько рубленого мяса?! Оно ж, поди, пока вы его по лесу тащили, протухло все к чертям собачьим!

Дед Макар тоже охнул, подойдя к телеге, и всплеснул руками, разглядывая кровавую гору:

— Матерь божья… сколька ж дабра! Эта ж куды яго стока? У нас жа соли усяго треть мяшка, а тут вунь кольки туш! Як захаваць-та цяпер, хлопцы? Пагние ж усе без соли, прападзе…

Я перекинул автомат на грудь, подошел к Прутику и заговорил спокойно, при этом холодно, отрезая пустые споры:

— Вот что, Саша. Подумай сам. Во-первых, гнать живую скотину через лес — это тащиться еле-еле. Мы бы не к вечеру пришли, а дня два по буреломам блуждали. И неизвестно, вышли бы вообще, или нас перехватили бы немцы, которые, если никто не забыл, всё ещё прочесывают лес большими группами. Во-вторых, стадо натоптало бы такую просеку, что за нами слепой немец пришел бы прямо к лагерю.

Сашка открыл было рот, чтобы возразить, но я не дал ему вставить и слова.

— Остальную скотину мы распугали, следы запутали так, что черт ногу сломит. А требуху, кости и шкуры тех трех, кого забили, бросили там, в лесу. Понимаешь, зачем? Немецкие овчарки по запаху свежей крови рванут к тем останкам. И волки местные там же пировать останутся, на нас не отвлекутся. А то ведь живое стадо для серых — та еще приманка, шли бы за нами по пятам всю дорогу. А колеи от нашей тяжелой телеги мы еловой лапой заметали. Живую корову ты еловой веткой не затрешь, верно?

Макар задумчиво почесал бороду, переваривая сказанное, и утвердительно закивал, поддерживая мои слова.

— А в-третьих, — добавил я, кивнув на сплошную колючую стену малинника. — Куда ты их тут заводить собрался? В этот лаз? Они бы просто увязли там в этих колючках, застряли бы намертво, и что тогда с ними делать? Или уводить подальше…, но как далеко ты уведешь корову по таким зарослям? Значит, пришлось бы резать их прямо здесь. И что бы мы получили? Озеро свежей крови у самого входа. Этот запах привлек бы к лагерю и всех хищников с округи, и немецких собак. Так что выбор был простой: или мы с мясом и живые, или нас просто настигли бы немцы или хищники. А насчет того, что испортится — это ты не прав, об этом мы позаботились, не протухнет. Я всё заранее продумал, но давайте решать насущные проблемы по мере их поступления.

Прутик недовольно засопел, фыркнул, переминаясь с ноги на ногу. Он явно хотел еще поспорить из чистого упрямства, но крыть ему было нечем.

Дед Макар примирительно поднял мозолистые руки:

— Твая правда, камандзир. З розумам зрабили, ничога не скажаш. Жывую б мы тут дакладна не схавали.

— Вот и отлично, — я обвел взглядом уставших бойцов. — А теперь давайте думать, как мы это богатство в лагерь переправлять будем. Телега туда точно не пролезет, да и нужно решать, что дальше делать с лошадью.

Я подошел вплотную к замаскированному лазу, прикинул его высоту — сантиметров сорок, не больше — и перевел взгляд на нашу лошадь, мерно жующую удила.

— Ну и как мы эту красавицу внутрь запихнем? — задал я риторический вопрос. — На пузе она не поползет, а в колючки точно не полезет — упрется.

Дед Макар задумчиво окинул взглядом лошадь, неторопливо поправил ремень старой винтовки на плече и погладил животное по мокрой шее.

— Не кручинься, камандзир. Гэту справную кобылу я на сябе бяру, — прохрипел он глухим старческим голосом. — Тута, канечне, не пролезем. Я её в обход поведу, верстами покружу трошки.

— В обход? — усомнился я. — Это ж крюк какой.

— А то! Почитай, к самой Денисовке забирать прыйдзецца, а потым глухими стежками назад, — Макар хитро прищурился. — Зато там ни один немец зроду не хадзив, болото ды бурелом сплошной. Я ж тутошние места як свои пять пальцев ведаю, не дарма Лесником кличут. К раницы, глядишь, и приведу красавицу в лагерь.

Идея была здравой.

— Добро, Макар. Только морду ей ремнем стяни покрепче, чтобы с испугу не заржала. А то весь лес поднимем. И глаза завяжи, чтобы от каждой ветки не шарахалась.

Дед кивнул, споро выдернул из штанов ремень и принялся пеленать лошади морду. Следом выудил из глубокого кармана штанов какую-то темную заношенную тряпицу и плотно обвязал ей глаза, приговаривая при этом что-то успокаивающее. Закончив, он довольно крякнул, отступил на шаг и весело оглядел нас.

— Ну, бывайте, хлопцы! — бодро бросил он. — Чекайте, хутко буду!

Он мимоходом потрепал Петьку по вихру:

— Ты, Петя, гляди тут, не балуй. Командира слухай. И за козой своей наглядай, бач, какая боевая у тебя животина!

Петька шмыгнул носом и серьезно кивнул, глядя на деда снизу вверх.

— А вы… скоро придете? — тихо спросил мальчишка.

Макар усмехнулся в усы, блеснув лукавым прищуром:

— Ды куды ж я денусь? Завтра ж и побачимся. Тримайся, малец!

Он хлопнул по плечу Игната, махнул рукой Лизе и Мартыну. Подошел ко мне, крепко по-мужски пожал руку и, чуть придвинувшись, быстро зашептал уже без улыбки, только для моих ушей:

— За Прутиком этим гляди в оба, командзир. Мутный ён человек. Сердцем чую, виляет неяк…

Я понимающе кивнул.

— Разберемся. Береги себя, Макар. Доброго пути.

— Добра! — он ухватил лошадь за ремешок недоуздка, раз уж длинные вожжи мы забрали для переправы, легонько потянул на себя, и кобыла послушно зашагала следом.

Макар бодро двинулся вдоль опушки, бесшумно ступая по мху, и вскоре его сутулая, при этом крепкая фигура растаяла в вечернем сумраке. Я проводил его взглядом и перевел дух. Старый лесник свое дело знал, ему можно было доверять. А значит, лошадь будет в лагере к утру.

Я повернулся к своим ребятам, переходя к раздаче задач.

— Мартын! Бегом по лазу вниз, к ручью. Бери с собой пару крепких парней, лопаты, да и все что там у нас еще есть, чем копать можно. Ройте глубокую яму прямо в сырой земле, у самой воды. Дно камнями выложите и веток нарубите. Устроим там эдакий природный ледник — земля у ручья ледяная, холод удержит. Мяса много, если до утра в прохладу не спрячем — протухнет к чертям, зря только рисковали.

Мартын молча кивнул, тряхнул головой, собираясь с мыслями. Скинул подсумок, который глухо брякнул ножами да котелками, и полез в узкую нору под колючками.

— Игнат, на тебе телега, — продолжил я. — Разгружаем мясо, снимаем колеса, а раму тащи вон в тот овраг. И доски обязательно отчисти, водой с песком хорошенько потри! Она ж кровью на всю округу вонять будет, мигом хищников навлечет. Как отмоешь — лапником закидай хорошенько. Только веревки и вожжи все сними, они нам сейчас пригодятся.

Работа закипела. Когда Игнат притащил длинные вожжи, я поручил ему срубить гладкую, метра в три, жердь и очистить её от сучьев.

Я обернулся к Лизе:

— Лиза, давай, ползи на ту сторону. Будешь там груз с ребятами принимать.

Петька, услышав это, тревожно переступил с ноги на ногу, прижимая к себе Занозу:

— А как же… Как мы её-то потащим? Вдруг обдерется вся о колючки? И она ж брыкаться будет…

— Погоди, не суетись, — успокоил я пацана. — Переправим мы твою козу, не переживай. Ни единой царапины не получит.

Тут внезапно встрял Сашка Прутик и буднично произнёс:

— Слушайте, а может, не надо её вообще туда-сюда через кусты тягать? Давайте я её сразу в наш лагерь поведу, к Белому. Нам молоко сейчас очень пригодится…

В этот миг работа словно замерла. Лиза возмущенно фыркнула, а Петька еще крепче прижал к себе козу, заслоняя её своим маленьким тощим тельцем. Малец всем своим насупленным видом показывал, что готов драться за неё до последнего и просто так не отдаст. Все, кто был рядом, разом обернулись и так зло зыркнули на Прутика, что тот на мгновение потерялся, не зная, куда деть взгляд. Впрочем, отступать он явно не собирался и хотел было что-то возразить, но я шагнул к нему и холодно, но при этом твёрдо заявил:

— Нет. Козу мы вам не отдадим. Мы и так вам две коровьи туши отдаем, хватит с вас. А у меня в лагере дети, мне их кормить надо. Уверен, Белый поймёт.

Прутик нехорошо скривился, с откровенной жадностью глядя на козу, но настаивать не стал. Стушевавшись и, видимо, желая хоть как-то сгладить углы, он тут же вызвался лезть вслед за Лизой внутрь на приемку туш.

Глядя, как он проворно юркнул в нору, я поймал себя на мрачных мыслях. На редкость скользкий тип этот Прутик. Двуличный, однако. Эта его резкая перемена, жадный, цепкий блеск в глазах и кривая ухмылочка… За таким нужен глаз да глаз. Если он у сироты козу готов был увести даже не моргнув, то кто знает, что он еще может выкинуть. Своего он точно не упустит, а к такому человеку спиной лучше не поворачиваться.

Да и всё не давала мне покоя его история про падение в овраг и потерю сознания. Следы на лице Прутика были какие-то слишком характерные. Ссадины и кровоподтеки выглядели так, будто его целенаправленно били кулаками или прикладом, а не как результат кувыркания по склону. При падении таких ровных синяков под скулой не получишь.

От этой мысли внутри невольно похолодело. А что, если немцы его всё-таки сцапали и хорошенько «обработали»? Что, если прямо сейчас в моем лагере находится завербованный предатель, высмотревший всё, что нужно? Одно дело — отбиваться от карателей в лесу, и совсем другое — получить пулю в спину от своего же. Или проснуться от того, что полицаи по наводке окружили Малинник. Нет, за Прутиком нужен глаз да глаз.

Дождавшись, пока Сашка окончательно скроется в лазе, я направился к Кастусю. Тот стоял неподалёку, у телеги, и хмуро смотрел вслед ушедшему. Надо было предметно расспросить его о той вылазке за трофейным оружием.

— Кастусь, — позвал я вполголоса. — Поди-ка сюда на пару слов.

Игнат тут же заинтересованно стрельнул глазами в нашу сторону. Но я ответил ему таким резким, выразительным взглядом, что он мигом всё понял, что лучше не лезть. Игнат понятливо хмыкнул, тут же завел какой-то отвлеченный разговор с Петькой, ухватил веревку от козы и увел их обоих куда-то в сторону.

Кастусь тем временем послушно шагнул ко мне, вытаращив глаза и всем своим видом показывая, что он — сплошное внимание.

— Скажи-ка мне, — начал я, понизив голос. — Когда вы тогда шли за трофеями, еще до заварухи… Прутик себя как вел? Ничего странного за ним не замечал?

Кастусь чуть растерянно пожал плечами и сунул в рот травинку.

— Да кто ж его знает, командир… Нормально вроде шел. Травил байки какие-то, шутил всё. Он вообще парень шебутной, язык без костей.

— А Алесь как на это реагировал?

— Алесь? Да никак. Хмурился только. Он вообще Прутика не особо жаловал, посматривал на него так… тяжело. Будто что-то не поделили.

— Ясно, — кивнул я. — А в овраге этом злополучном? Когда ты его нашел, как он себя вел?

Кастусь нахмурился, вспоминая:

— Да как… Очухался, отряхнулся. Сказал, что бежал, споткнулся, кубарем полетел. А затем темень. Первым делом спросил у меня, где Алесь. Я говорю — не знаю, он же вроде на себя огонь уводил. Ну, этот сплюнул и ничего больше не сказал. Это уже потом, по дороге, бросил, что, наверное, немцы его пристрелили.

— А как сказал? — быстро уточнил я. — С сожалением? Или безразлично?

Кастусь снова нахмурился, явно пытаясь выудить из памяти нужную интонацию.

— Да как-то… обычно. Безразлично, наверное… Но знаешь, что я еще вспомнил? — паренек подался чуть вперед. — Они ж с Алесем еще до того, как на дело пойти, сцепились малость. Я краем уха слышал, как за кустами грызлись. Алесь мужик суровый, спуску не давал, а этот — наглый. Но до драки тогда не дошло…

Я напрягся. Мозаика в голове начала стремительно складываться в совершенно иную картину.

— Слушай, а место, где он упал… Там склон какой?

— Да крутой там склон, обрывистый, — Кастусь пожал плечами, не видя в этом ничего странного. — Корней полно, камни торчат. Убиться — раз плюнуть. Повезло ему еще, что шею не свернул. Наверху-то кусты все переломаны были, трава вытоптана… Видать, сильно он там заскользил и закрутился, когда вниз полетел.

Повисла короткая пауза. Я смотрел на Кастуся, который искренне верил в то, что говорил, а у самого внутри всё похолодело.