Партизан. Неуловимые мстители

Глава 1

Рогачевский, Бобруйский районы

22 мая 1942 года

Я уселся за свой колченогий стол, разгладил ладонью пустую страницу тетради, положил рядом огрызок химического карандаша и приготовился. Долго ждать не пришлось: заметив необычную активность, к прогалине начал потихоньку подтягиваться народ.

И тут же, словно вырос из-под земли, по ту сторону столешницы материализовался Аким. Он уперся кулаками в доски, вздернул подбородок и потребовал тоном, не терпящим никаких возражений:

— Меня записывай!

Я посмотрел на этого взъерошенного воробья и едва заметно вздохнул.

— Нет, дружок, — я твердо покачал головой и постучал пальцем по фанерке. — Ты по возрасту не проходишь. Читай, что написано: строго от четырнадцати. И ты уходишь. Все...

Почему именно молодежь? Других я и не набирал. Логика моя простая. Взрослый, плечистый партизан в оккупированной деревне или возле немецкого гарнизона — это ходячая мишень, он сразу вызовет подозрение. А стайка оборванных подростков? Сироты, разнорабочие, беспризорники, ищущие пропитание — кто обратит на них внимание? Фрицы их в упор не увидят. Подростки юркие, быстрые, способные пролезть в любую щель, выведать всё что нужно и бесследно раствориться в лесу. Идеальные разведчики и диверсанты.

А еще... Психологически подчиняться мне, на вид подростку им проще. А вот старикам, или уже состоявшимся мужикам, даже если они не знают к какой стороны браться за винтовку, куда сложнее. Тут срабатывает “отец-сын” и быть “батькой” мне по возрасту не положено. Так что молодые – самое то.

Но брать совсем уж малышню вроде Акима — чистое безумие. Война — это не игра в казаки-разбойники. Это засады в ледяной воде, многокилометровые марши по болотам, кровь и смерть. Мне нужны были бойцы, у которых хватит физических сил удержать в руках тяжелую винтовку, и моральных — не сломаться под первым же обстрелом. Мне нужен был мой собственный, мобильный и злой отряд, не скованный неповоротливостью больших партизанских соединений. Отряд, в котором я буду уверен на все сто.

Мальчишка зло зыркнул на меня исподлобья. Возразить ему было нечего, но и сдаваться, а уж тем более уходить, он явно не собирался.

Аким молча отступил на пару шагов в сторону, привалился тощим плечом к стволу соседней сосны и, упрямо скрестив руки на груди, замер, продолжая сверлить меня тяжелым, испепеляющим взглядом.

Тем временем к столу потянулись первые добровольцы. Подковылял хмурый Мартын, а следом за ним пристроился юркий Максимка. Этих двоих я вписал в тетрадь сразу и без лишних вопросов — парни проверенные. В целом же в отряде были молодые ребята, которые, как я думаю, стремятся изменить свой статус. А сделать это, когда конкуренцию составляют взрослые умудренные мужики, сложно.

Пусть думают, что в подростковом отряде легче... все равно же придется доказывать, кто “царь горы”.

Между тем, запись продолжалась. Следом к столу подошел тот самый парень, который вел через лес самую большую группу детей. Я вспомнил его сразу. Да и Мартын уже успел рассказать, что этот хлопец вывел своих ребят к точке сбора даже раньше, чем Лиза с основным отрядом. Значит, в лесу ориентируется отлично, панике не поддается, головой работает как надо.

— Как звать-то тебя, боец? — спросил я, чтобы познакомиться.

— Кастусь, — серьезно ответил он.

— Константин, стало быть. А лет тебе сколько?

— Пятнадцать.

Я кивнул и вписал его имя в тетрадь без долгих раздумий. Такие парни нам нужны.

Тут рядом с ним остановилась девчонка с огненно-рыжими волосами, чертами лица до боли похожая на Веронику Зосимову. Ту, которую я, как рассчитывал, спас в иной жизни.

— И меня пишите в добровольцы, — уверенно заявила она, дерзко вздернув острый подбородок.

Я невольно помедлил, оглядывая ее.

Теревшийся неподалеку Аким обиженно вскинулся:

— Нормально! Девчонок, значит, берете, а меня не хотели?! — возмущенно фыркнул он.

Я проигнорировал его выпад и посмотрел на рыжую.

— Как зовут?

— Роза. Роза Кац, — твердо где-то даже горделиво заявила она.

«Еврейка», — мысленно отметил я. Внутри шевельнулось сомнение: одно дело пацаны, а тут девчонка, партизанская жизнь ведь не сахар, да и воевать собираемся по-настоящему. Но вслух я ничего говорить не стал.

Заметив мою заминку, Роза бойко пошла в наступление:

— Мне тоже пятнадцать! И я ничуть не хуже парней. Я шла с группой наравне со всеми, ни разу не отстала! — Ее глаза потемнели от внезапно вспыхнувшей ярости, а кулаки сжались. — Я за своих отомстить хочу... За всех. И буду бить фашистов, вот увидите! Они убили... всех. А я... я тут никто, на меня смотрят, как на... Взрослую. Еще и случится что-то непоправимое. Так что запиши меня, очень прошу. Я не оробею, бить фашистов буду.

Она как-то даже безумно улыбнулась, глядя на меня с болезненной решимостью. Ее взгляд говорил сам за себя: бить врага она будет точно и без малейших сомнений. Она смотрела прямо, в упор, не отводя горящего взгляда. В ней было столько отчаянной решимости и рвения... Такие нам нужны.

Я молча кивнул и вывел ее имя в списке следом за Кастусём.

Аким за спиной только недовольно засопел и возмущенно фыркнул.

Затем к столу неуверенно, но упрямо шагнули Тарас и Микула. Я отложил карандаш. Тут я засомневался.

— А ну-ка напомните, ребятки, сколько вам лет? — спросил я, строго прищурившись.

— Тринадцать, — не моргнув глазом ответил Тарас, глядя на меня в упор. — Но мне в июле уже четырнадцать стукнет. Да и воевал я с вами. Сами знаете, я не обуза.

— Добро, — коротко кивнул я и внёс его имя в список. Затем перевёл тяжелый взгляд на Микулу: — А ты?

— Двенадцать, — чуть замявшись, ответил он, но голос прозвучал твёрдо. Пацан даже плечи расправил, чтобы казаться шире. — Но я сильный! И много чего умею. В лесу ориентироваться могу, ты же помнишь! Я не подведу. Честное слово, не подведу!

Я замер, задумчиво барабаня пальцами по столешнице. С одной стороны — совсем пацанва. С другой… Они оба уже показали, из какого теста слеплены, когда мы уходили от погони. Не ныли и не отставали. Двенадцать и тринадцать — на этой проклятой войне это уже возраст. К тому же, строго соблюдать написанное на фанерке правило я изначально не собирался, оно висело скорее для отсева совсем уж несмышленышей.

Задним умом я понимал: этих двоих лучше оставить при себе. Здесь они будут под моим личным присмотром. Я смогу их натаскать, потренировать, научить выживать и прятаться.

— Ладно, герой. Записываю, — выдохнул я и вывел имя Микулы в тетради.

И тут же, словно чертик из табакерки, выскочил Аким. Лицо его пошло красными пятнами, кулаки были яростно сжаты.

— Ага! — звонко, с надрывом заорал он на всю прогалину, тыча пальцем в опешивших ребят. — Значит, их можно?! А меня нельзя?! Это вообще как?! Где справедливость, товарищ Дронов?!

Я замер, так и не оторвав грифель от бумаги. Дронов?

За всё время, что я находился в этом времени и в этом теле, я еще ни разу не слышал свою фамилию. Да я её и не знал. И тут же в сознании щелкнул тумблер: память предшественника, до этого выдававшая информацию скупыми порциями, услужливо подкинула подтверждение. Да, это я. Дронов.

Вот так судьба, в той жизни от дрона спас детей... А теперь вот, теперь предстоит прожить новую жизнь Дроновым.

Я смотрел на Акима, искренне удивляясь тому, как этот безобразник вдруг заговорил — чеканя слова, прямо как на комсомольском собрании.

Аким, мгновенно уловив произведенный эффект и мое замешательство, пошел в наступление. Он выпятил впалую грудь и, пользуясь моментом, принялся дожимать:

— Раз их записываешь, то и меня пиши! Я ничем не хуже! Я стрелять научусь, я из пращи могу, я быстро бегаю! Пролезу везде! Немецкому меня научишь! Стрелять из автомата научишь! Записывай давай!

Я открыл было рот, чтобы осадить наглеца, но тут над прогалиной разнесся зычный голос Лебедева:

— Внимание! Назначенной группе сопровождения и проводникам — собрать детей! Строиться! Выступаем!

Вся воинственность разом слетела с Акима. Он как-то по-птичьи сжался, растерянно заморгал и обернулся на голос майора. В его глазах отразилось ясное, горькое понимание: всё, это конец. Отвертеться не выйдет. Эвакуация началась.

Я тяжело поднялся из-за стола и подошел к мальчишке.

— Ну, боец, не раскисать! Впереди нелегкий путь, — постарался я его подбодрить. — А дальше уже свои, там безопасность. Вот увидишь, скоро всё наладится, там будет лучше.

Аким обиженно зыркнул на меня исподлобья и громко, горестно шмыгнул носом.

Я ободряюще улыбнулся:

— Прощай, братец, — я присел на корточки и крепко, по-мужски пожал его худую ладошку. — Там ты нужнее. Береги себя, слышишь? Вырастешь — еще пригодишься Родине. А там, даст бог, и война быстрее закончится и тогда еще свидимся!

К нам уже подошли Нина с Мартыном.

— Ну чего ты, Акимушка... Там всё будет хорошо, вот увидишь, — ласково проговорила девушка.

Мальчишка робко поднял на нее полный грусти взгляд, и Нина, не выдержав, всхлипнула. Она порывисто обняла Акима, крепко прижимая его к себе. Мальчишка уткнулся носом в ее плечо, его худенькая спина мелко задрожала. Мартын сурово нахмурился, пряча повлажневшие глаза, и молча, тяжело потрепал пацана по вихрастой макушке.

— Пошли, пошли! Не задерживаемся! — подгоняли сопровождающие, уводя сиротскую стайку с поляны.

Но Аким отчаянно вцепился в ребят и никак не хотел отпускать. Эту заминку тут же заметил Белый.

— А ну, Аким, марш в строй! — строго скомандовал он.

Мальчишка вздрогнул и нехотя разжал пальцы. Он обвел нас безмерно грустным, полным недетской тоски взглядом, тяжело вздохнул и, совсем понурив голову, обреченно побрел вслед за остальными.

Группа детей медленно потянулась к едва приметной лесной тропе. Уводил их тот второй особист, пришедший вместе с Лебедевым — я так и не успел с ним познакомиться, но он уверенно взял на себя командование остальными.

Аким плелся в самом хвосте. Он громко шмыгал носом, яростно размазывая тихие слезы грязным рукавом по впалым щекам, и то и дело оборачивался на нас. В каждом его взгляде читалась отчаянная, наивная надежда на то, что я передумаю и окликну его, велю вернуться.

Но я молчал.

Нина стояла рядом со мной, закрыв лицо ладонями, и тихо, безутешно плакала. Мартын подошел к ней, тяжело вздохнул и неуклюже, но бережно приобнял ее за вздрагивающие плечи. Девушка тут же доверчиво подалась к нему, уткнувшись заплаканным лицом в его широкую грудь, и замерла так, пока окончательно не успокоилась. Какое-то время мы так и стояли вместе, молча провожая взглядом детвору, скрывающуюся в густой лесной чаще.

Всё, что могли, мы сделали. Главное теперь — чтобы они удачно прошли этот нелегкий путь, чтобы проводники вывели их к своим и дети наконец-то оказались в безопасности. И главное, что мы смогли их спасти. Я смотрел им вслед и почему-то был абсолютно уверен: всё с ними будет в порядке.

В том, прежнем прошлом, эти сироты точно не выжили бы, сгинув в той яме. И пусть впереди еще много испытаний, но душу грела одна ясная мысль: хоть какую-то часть истории, хоть эти несколько маленьких жизней я уже сумел спасти, а значит и изменить будущее.

После ухода детворы в лагере стало непривычно тихо, пусто. Казалось, вместе с ними отсюда ушла сама жизнь. Какое-то время в воздухе густо висела тяжелая, тягучая грусть; люди ходили притихшие и подавленные. Но война не ждет — постепенно оцепенение спало, и партизанский лагерь вернулся к своему привычному суровому быту.

Я вернулся за свой стол, чтобы продолжить формирование группы — ко мне как раз подошел щуплый, но жилистый паренек лет шестнадцати по имени Михась. Пока я вписывал его в тетрадь, мимо, гремя котелком и направляясь к полевой кухне за похлебкой, прошел Тимох Смугляк. Он бросил на меня недовольный, колючий взгляд исподлобья и зло процедил сквозь зубы:

— Тоже мне, выискался... командир хренов.

Михась, до этого спокойно переминавшийся с ноги на ногу, вдруг резко развернулся.

— Ты бы пасть прикрыл, Смугляк, — негромко, но с такой жесткой угрозой выдал он, что я даже отвлекся от тетради. — А то каша не в то горло пойдет, подавишься. Иди своей дорогой, герой котелковый, пока по зубам не прилетело.

Тимох от неожиданности аж шаг сбавил. Явно не ожидавший такого дерзкого отпора от какого-то пацана, он заметно стушевался. Злобно зыркнул по сторонам, проверяя, не слышит ли кто, и, нервно перехватив дужку котелка, попятился.

— Да пошли вы... — зло, но как-то жалко пробормотал он себе под нос. — Слабаки. Вас же в первом бою всех перестреляют, как куропаток. «Отряд сопляков» — вот так себя и назовите! Смертнички...

Тимох торопливо зашагал к кухне, сутулясь и трусливо втянув голову в плечи.

Михась лишь презрительно сплюнул ему вслед и снова повернулся ко мне, как ни в чем не бывало ожидая, пока я допишу его имя.

— Если бить его, то тихо, — тихо сказал я парню. — Он ведь явно только того и ждет. Но пока нам нужно быть ниже травы. Никаких дисциплинарных нарушений. Сам потом прикажу. Чкалов долетался, а он договорился.

Михась, соглашаясь, кивнул и еще раз взглянув на Смугляка, молча ушел.

Когда я уже было решил сделать перерыв и пойти тоже подкрепиться, к столу подошла Нина и решительно указала взглядом на список.

— А ты-то куда? — удивился я, снисходительно усмехнувшись. — Тебе лучше в лагере с Белым остаться. Будешь вон Марысе помогать, она тебя медицинским премудростям обучит...

— А я и так учусь. И уже многому научилась, — твердо перебила она. — Пойду в наш отряд как медсестра. Не веришь — можешь сам у нее спросить. Я уже и раны промывать умею, и перевязки правильно делать, и кровь останавливать. Марыся меня многому научила, я точно пригожусь.

А потом она чуть подалась вперед и добавила тихо, почти шепотом:

— Да и как я без вас? А вы — как без меня?

Нина многозначительно вскинула брови, всем своим видом давая понять: мол, куда это вы собрались, от меня так просто не отвертишься.

Я внимательно смотрел на нее и видел, как сильно она изменилась. Куда-то исчезла та вечно испуганная девочка.

— Ладно, — вздохнул я. — Тоже записываю. Но с одним условием: если что — будешь прятаться, когда начнется стрельба. Обещаешь?

— Обещаю, — серьезно кивнула она.

Я отложил карандаш. Неподалеку, прислонившись к стволу раскидистой сосны, покуривали Белый с Лебедевым. Белый, с легкой иронией наблюдавший за моими организаторскими потугами, между делом поинтересовался:

— Ну и как назовешь свой отряд, командир?

— «Неуловимые мстители», — не моргнув глазом, твердо заявил я.

Мысленно я, конечно, усмехнулся, вспомнив старое доброе кино, но внешне сохранил абсолютно серьезное и уверенное лицо.

Белые откровенно расхохотался, смерив меня с снисходительным взглядом.

— Неуловимые? — хмыкнул Лебедев, скептически прищурившись и стряхивая пепел. — Вы сначала станьте неуловимыми, а потом уже так громко называйтесь.

— Название останется, — отрезал я. – А то, что неуловимые... если о нас немцы станут байки слагать, так и оправдалось название. А нет, если поляжем все, так разницы нет.

Мужики резко посерьезнели. Они-то понимали, что на вид мы играем в игры, а на проверку, воюем и готовы умирать. Мы... дети без детства. В этот момент от толпы партизан отделилась тонкая фигурка.

Лиза.

В её глазах на долю секунды мелькнуло смущение, но она тут же упрямо мотнула головой, отгоняя его. Решительным она подошла прямо к моему столу и безапелляционно заявила:

— Записывай. Я поднял на неё глаза. Она стояла передо мной — бледная после бессонной ночи, с тёмными кругами под глазами, но с тем самым стальным, упрямым блеском, который я уже знал. Она не ждала одобрения. Просто стояла и ждала, что я сделаю то, что она сказала.

Я удивленно вскинул брови. Чтобы Белый разрешил ей лезть в самое пекло?

— Белый не пустит, — тихо сказал я.

— А он тут ни при чем. Товарищ Лебедев уже дал добро, — Лиза упрямо вздернула подбородок. Ее губы едва заметно дрогнули, во взгляде на миг промелькнула какая-то робкая нежность, но она мигом взяла себя в руки, вновь напустив на себя суровый и непреклонный вид.

Я оглянулся на майора. Лебедев молча, едва заметно кивнул, подтверждая ее слова, а стоявший рядом Белый лишь сощурился и как-то нехорошо, с иронией усмехнулся. Делать нечего. Тяжело вздохнув, я вывел в тетради ее имя.

Решив, что на этом всё и формирование группы окончательно завершено, я поднялся из-за стола и уже прикрыл тетрадь, как вдруг...

Неспешно, тяжело опираясь на старую винтовку, ко мне подошел дед Макар.

— И меня пиши, командир, — он хитро усмехнулся в седые усы. — Тоже буду в твоем молодежном отряде.

— Тебе-то куда, дед? — по-доброму усмехнулся я.

— А чего мне? Я в душе еще ого-го как молод! Да и нужен вам такой, как я. Не могу ж я вас одних оставить, прикипел я к вам, ребятушки. Вот увидишь, буду вам в помощь, а не обузой. И Максимку я не оставлю.

— Бери-бери его, этого юнца, — шутливо, с подбадривающей усмешкой бросил Белый.

Я только улыбнулся в ответ, понимая, что спорить с ним совершенно бесполезно. Да и не нужно. Дед Макар — стреляный воробей, в лесу такой колоссальный опыт просто незаменим. Я снова открыл тетрадь и вписал его следом за Лизой.

Вот теперь действительно всё. Отряд был сформирован. Десять человек... Десять разных судеб, от вчерашних школьников до умудренного жизнью старика, объединенных одной целью. Ну и, конечно же, Гром — наш верный четвероногий боец, без которого эту группу уже невозможно было представить.

Я окинул взглядом своих товарищей, чувствуя, как внутри нарастает холодная, звенящая решимость. Пусть со стороны мы, наверное, казались разношерстной компанией сопляков и стариков, но внутри каждого горел настоящий огонь. Пусть фашисты и их прихвостни пока спят спокойно. Очень скоро эта земля загорится под их сапогами, и они на собственной шкуре узнают, кто такие «Неуловимые мстители».

Глава 2

Рогачевский, Бобруйский районы

23 мая 1942 года

Я открыл глаза, когда под потолком землянки еще только-только начала сереть предрассветная хмарь. Часть крыши была приоткрыта, потому можно было смотреть вверх, как будто бы я находился в машине с панорамным люком. И вот, будто сейчас где-то на рыбалке, любуюсь звездным небом. Еще звездным, но вот-вот утро вступит в свои права. Чего так рано подхватился?

Рядом храпели и сопели суровые белорусские мужики. Да, еще подростки. Но как только они вступили в мой отряд, тут же эмансипировались и стали мужиками. А в углу висело на крючках или лежало оружие. Стол, стоящий посредине землянки был полон вычищенных банок немецкого консервированного фарша и редких крошек немецких галет.

Запахи... о них лучше не думать. Тем более, что прохладное утро дает свежесть и забирает зловония от портянок, немытых тел, ну и других не самых интеллигентных ароматов.

Я пошевелился на твердом, – тут даже солома не спасала, – деревянном лежаке. Затекли конечности, и побаливал левый бок. Неудобно и места маловато, но, к удивлению, я вдруг понял, что выспался.

Одна полноценная ночь без выстрелов, тревог и изматывающих марш-бросков сотворила настоящее чудо. Молодое тело, выжатое досуха за последние сумасшедшие дни, жадно впитало этот отдых. Я уже и забыл, каково это — спать больше двух-трех часов. Непозволительная роскошь на войне, за которую сейчас я был искренне благодарен судьбе.

Но времени на раскачку не было. Вчера вечером, перед тем как распустить ребят, я жестко предупредил: подъем с первыми лучами солнца, и до самого заката — тренировки до седьмого пота. И не собираюсь отказываться от этого.

В целом в партизанском отряде итак были занятия, но это скорее разминки, да утренние зарядки. Теория и вялая практика по владению оружием тоже были. Но интенсивные тренировки? Нет, не слышали. Как еще ушли тогда почти всем отрядом из Лучина? Наверное, только исключительно на морально-волевых.

Но я не был идеалистом. И понимал, что до операции в Красном Береге оставались считанные дни. Сделать из этих зеленых пацанов настоящих диверсантов за такой ничтожный срок не смог бы даже бог. Моя задача была приземленнее, но оттого не легче: вбить в них базу.

То немногое, что позволит им не умереть в первые же секунды настоящего боя. Сейчас я не сделаю из них идеальных солдат. Но научить их не впадать в ступор и не бежать в панике, когда над головой свистнет первая пуля, — это было в моих силах. Остальному научит война.

Я выбрался из все же душной землянки наружу и прищурился от утреннего света. Воздух был пронзительно-свежим, одурманивающе пахло сырой хвоей. У входа, на грубо сколоченной скамье, стояло потемневшее от времени деревянное ведро, прикрытое от лесного мусора сбитой из грубых досок крышкой. Сверху лежал самодельный ковш, вырезанный из большой жестяной банки с туго прикрученной проволокой вместо ручки. Кто-то даже проявил творчество. Ручка в ковше была выполнена в виде лосиной головы.

Кстати, нужно узнать, кто тут мастер по дереву. Есть у меня задумки, как улучшить вооружение моего отряда. Нет, даже не улучшить, наверное, а приобрести почти бесшумные средства поражения противника.

Я знал, что глушитель был изобретен. Хотелось бы по-современному работать, огнестрельным оружием с глушителем, но если изготовим арбалеты, да еще и многозарядные, по китайским лекалам, то это очень многое... И здесь уже речь не только о боевых операциях, а еще и об охоте. Вон, на тех же куропаток с арбалета – самое то охотиться. Или на уток.

Я сдвинул крышку, зачерпнул прохладной воды и с наслаждением плеснул в лицо. Холод обжег кожу, окончательно вымывая из головы остатки сна. Жестко растерев мокрое лицо рукавом гимнастерки, я повернулся к прогалине, собираясь будить отряд, но замер от удивления.

Мои новобранцы уже толпились на поляне. Зрелище было еще то: кто-то сидел на поваленном бревне, клюя носом и заново перематывая сбившиеся портянки; кто-то зябко переминался с ноги на ногу, кутаясь либо старенькую ватную телогрейку, либо в трофейный, не по размеру большой немецкий китель.

И только Лиза резко выделялась на их фоне. Она стояла чуть в стороне, идеально собранная и подтянутая. Густые волосы стянуты в тугую косу, переброшенную через плечо, гимнастерка строго подогнана по талии широким армейским ремнем. Бодрая, взгляд цепкий и ясный.

Глядя на ее прямую спину, я усмехнулся про себя, сразу всё поняв. Будить никого не понадобилось, потому что это она подняла отряд до моего прихода. Всё еще пытается загладить вину?

Рядом с ней, прислонившись к стволу, стоял Мартын. Сегодня уже без костыля. Хорошо, значит, пошел на поправку. Но все равно брать его на операцию в ближайшее время не буду. А вот в особой, легкой форме тренироваться, ему нужно.

И даже Гром уже был здесь — носился среди ребят, задорно виляя хвостом, а завидев меня, подбежал и приветственно ткнулся мокрым носом в ладонь.

— Ах, ты мой проказник, – приговаривал я, почесывая пса за ухом.

Не хватало только нашего старшего бойца. Но дед Макар наверняка появится позже — после ранения ему требовался отдых. И стоило мне только подумать об этом, как из санчасти, прихрамывая, вышел и сам старик.

Наш отряд оказался единственным в лагере, кого подняли в такую рань. Партизанская база, конечно, никогда не спала целиком: где-то менялся дозор, глухо бормотали дежурные у костров, кто-то только возвращался с ночной вылазки. Лес дышал в своем тревожном ритме. Но здесь, на прогалине, сейчас стояли только мы. Мои «Неуловимые».

Я выстроил их перед собой, внимательно вглядываясь в заспанные лица. Вид у них был помятый, под глазами залегли темные круги от въевшейся усталости, но обреченности в них не было. Наоборот — сквозь утреннюю зябкость проступала упрямая, жадная готовность. Они ждали моего слова.

Сегодня мне предстояли своеобразные смотрины. Прежде чем лепить из этих ребят бойцов, я должен был прощупать материал. Увидеть, кто жилист и резок, а кто берет глухим упрямством. У кого варит котелок, а кто привык работать исключительно мышцами. В нашем деле слепо муштровать всех под одну гребенку — верная смерть. Каждому нужно найти свое место, превратить их скрытые таланты в оружие, чтобы отряд заработал как единый часовой механизм. Иначе мы просто похороним здесь и время, и их самих.

— Начнем с малого, — начал я, медленно прохаживаясь вдоль строя, цепляясь взглядом за каждое лицо. — Начнем с разминки. Выжмем из вас немного пота, проверим выносливость. Посмотрим, как работают ваши легкие, держат ли ноги и кто на что способен. Здесь вы должны сработаться так, чтобы чувствовать соседа спиной без слов. В реальном бою вертеть головой будет некогда — там либо вы действуете слаженно, либо вас обоих кладут в землю.

Я коротко кивнул Лизе и продолжил:

— После разминки вас заберет Елизавета, — сказал я, кивнув в сторону Лизы. — Покажет, с какой стороны вообще подходить к оружию. Ну а кого проверит, чтобы понимание было. Пока что это голая теория. Патронов вам никто не даст. Сначала вы должны понять, как оно устроено, как с ним обращаться и куда нажимать, чтобы случайно не пристрелить себя или товарища.

Из строя вдруг подал голос один Михась:

— А я уже умею стрелять, — с вызовом произнес он.

Я смерил его тяжелым взглядом.

— Умеешь — молодец. Многие умеют. Но повторение, как говорится, мать учения. Ты можешь уметь стрелять, но знаешь ли ты, как перебрать заклинивший автомат вслепую? Как менять магазин в темноте? Как не положить своего же, когда нервы на пределе? Вот этому мы и будем учиться.

Михась открыл было рот, чтобы возразить, но я поднял руку.

— После того как Елизавета закончит, вы пройдете теорию от и до. И только после этого — практика. Но не сегодня. Патроны на ветер мы пускать не будем. Сначала работает голова, потом — руки. Ясно?

В строю закивали. Всё правильно. Времени мало, но учить нужно с азов, даже тех, кто думает, что уже всё умеет. Война самоуверенности не прощает.

Затем мой взгляд скользнул к деду Макару. Старик внимательно с хитрой усмешкой изучал молодняк, поглядывая из-под кустистых бровей.

— После обеда у вас лесная наука, — продолжил я. — Сдаю вас Макару. Он эту чащу знает как своих пять пальцев. Будете мотать на ус азы выживания: как ходить, как слушать, как дышать. Впитывайте каждое его слово, если планируете возвращаться с вылазок на своих двоих.

Мартын, поймав мой взгляд, невольно вытянулся, готовясь получить приказ, но я сразу остудил его пыл:

— А ты сегодня зритель. Нога до конца не зажила, так что геройствовать не дам. Сидишь на теории, слушаешь, помогаешь по лагерю чем сможешь. Придет время — свое отпашешь, а пока не рви жилы.

Мартын нахмурился, тяжело вздохнул, но спорить не стал. Я знал: ему обидно, но он прекрасно понимал, что я прав.

— Спрашивайте, если что непонятно, — добавил я, обводя взглядом остальных. — Времени на ошибки у нас нет. Запоминайте всё, что услышите от меня, Лизы и деда Макара. В бою переспрашивать будет не у кого и некогда.

Я шагнул в центр прогалины и поднял руку, привлекая внимание:

— Начинаем с разминки. Шея, плечи, руки, корпус, ноги. Делай, как я. Не рвем жилы, но и не спим на ходу. В лесу тело должно быть эластичным, готовым к броску в любую секунду.

Я начал показывать. Медленные вращения головой, разминка плечевого пояса, круговые движения руками. Кто-то повторял неуклюже, кто-то — на удивление легко. Лиза двигалась плавно, экономя каждое усилие.

Тарас пыхтел и старался, но было видно: мышцы у парня забиты, движения тяжелые, скованные. Микула жадно ловил взглядом каждый мой жест, впитывая науку — он действительно хотел учиться. Кастусь же делал всё ровно, без лишней суеты. Так двигаются люди, привыкшие владеть своим телом.

Разогрев суставы, я перешёл к базе.

— Боевая стойка, — скомандовал я. — Ноги на ширине плеч, центр тяжести сместить вниз, руки перед собой.

О защите и нападении пока не шло и речи. Моей главной целью пока что было научить их стоять на ногах так, чтобы не опрокинуться от первого же встречного тычка.

— Приняли стойку! — скомандовал я. — Это ваш фундамент. Не умеете стоять на земле — считайте, уже убиты. И да, я понимаю и хочу, чтобы поняли вы, что рукопашный бой – это самое последнее. Боец должен потерять оружие, тоже самое должен сделать враг. И только тогда кулаки и ноги.

Я пошел вдоль строя: кому-то поправлял локти, кому-то опускал плечи, заставлял чуть присесть, выравнивал спины. Роза встала дерзко, с вызовом, будто собиралась бить прямо сейчас. Кастусь — снова спокойно и выверенно.

— Теперь шаг вперед-назад. Держим баланс, ноги не скрещивать! И еще раз. Быстрее. Учитесь чувствовать землю под сапогами.

Я ходил между ними и присматривался. Понятное дело, что до настоящих бойцов им пока как до луны пешком. Они еще сырой материал. Но у каждого было за что зацепиться: один брал юркостью, другой грубой медвежьей силой, третий цепко ловил каждое движение. Моя задача — вытянуть это на поверхность и заставить работать. Времени в обрез, но как только они перестанут путаться в собственных ногах и почувствуют свое тело, появится уверенность. А без неё в бою ловить нечего.

Пока шла разминка, краем глаза я уловил движение у командирской землянки. Лебедев туго затягивал лямки сидора, рядом стоял Белый. Майор бросил пару коротких фраз, командир в ответ хмуро кивнул. Затем Лебедев, трое его бойцов, и ещё двое партизан закинули за спину автоматы и без лишних слов шагнули в подлесок, быстро растворившись среди утренних деревьев, словно их и не было.

Я задумчиво проводил их взглядом. Тут и гадать нечего, понятно, куда направились — на радиоточку, на связь с Центром. Запросить согласие, передать информацию. Оружие, взрывчатка, подтверждение операции... С этим тянуть было нельзя. Счет уже шел на дни.

Как только разминка закончилась, Лиза взяла командование на себя. Она увела запыхавшихся ребят к навесу, где было разложено вычищенное трофейное оружие. Говорила она коротко, по делу. Новобранцы рассаживались на брёвнах, поглядывая на стволы кто с жадным любопытством, кто с инстинктивной опаской, но слушались её беспрекословно. Лиза вскинула автомат, ловко перехватила его, и до меня стали долетать только сухие обрывки фраз: «защелка магазина», «предохранитель», «никогда не направлять ствол на своих».

В этот момент ко мне подошёл Белый и коротко мотнул головой, предлагая отойти подальше от чужих ушей. Я шагнул следом, вопросительно вскинув брови. Командир остановился, внимательно посмотрел на меня и чуть усмехнулся в густые усы:

— Неплохо ты их строишь. Откуда только знаешь всё это? Боевая подготовка, стойка, приёмы… Ты меня всё больше и больше удивляешь, Степан.

Я выдержал его цепкий, изучающий взгляд и просто пожал плечами:

— Приходится учиться на ходу, — спокойно ответил я. – А еще у германца были спецы в госпитале. Смотрел, перенимал. И до этого, до войны...

Белый хмыкнул, но допытываться не стал. Он уже понял: я не люблю говорить о себе и своих талантах, а вытягивать клещами информацию командир не привык. Помолчал, глядя, как новобранцы под строгим надзором Лизы неумело лязгают затворами, и добавил уже другим, более деловым тоном:

— Кстати, Степан, готовься. Скоро общая сходка командиров. Будут все, кто в этих лесах сидит. И тебе там надо быть.

Я вопросительно посмотрел на него.

— Твоих «Неуловимых» никто не знает, — пояснил Белый. — А если мы хотим, чтобы вас воспринимали всерьез и считались с вами при планировании, тебе надо там появиться. Показать себя. Да и Лебедев настаивал, что ты ему там нужен. Так что готовься.

Я молча кивнул. Ну что ж, сходка так сходка.

Белый достал кисет, неторопливо скрутил самокрутку. Чиркнул спичкой, глубоко затянулся и, глядя куда-то поверх моей головы в лес, вдруг произнес нарочито небрежно, вполголоса:

— Майор, конечно, свои карты не раскрывает... Но, судя по его оговоркам, готовит он вам веселую жизнь. Скорее всего, пустит ваших ребят как отвлекающий маневр. Пошуметь, да подгадить фрицам от души, оттянуть на себя их силы и внимание. Чтобы они за вами по лесам гонялись, пока основные группы дело делают. — Белый перевел на меня спокойный взгляд и выпустил дым. — Но я тебе этого, сам понимаешь, не говорил.

— А я ничего не слышал, — так же ровно отозвался я.

Белый задумчиво усмехнулся.

— Да, чуть не забыл. Я же хотел тебе кое-что показать, — бросил он. — Обожди здесь.

Он коротко кивнул, развернулся и зашагал к своей землянке.

Я остался стоять, глядя ему вслед. Слова командира закрутились в голове. Отвлекающий маневр. Приманка. Значит, Лебедев решил использовать нас как живца. С точки зрения тактики, так-то всё грамотно. Для сложной и точной работы мои новички еще слишком сырые, а вот поднять шум, заставить фрицев дернуться и увести за собой погоню — в самый раз. Только вот роль наживки… штука опасная. Нам ли не знать? Если немцы сядут на хвост, оторваться будет ох как непросто. Стоит хоть немного замешкаться, и нас просто перещелкают. Выходит, бегать, прятаться и растворяться в лесу они должны научиться лучше, чем дышать.

Додумать я не успел. Белый уже возвращался. В руках он нес что-то угловатое, непривычной формы. Я присмотрелся.

Надо же, арбалет. И вот же, сам только подумал...

Ложе, грубо вытесанное из плотного дерева, тугая стальная дуга — судя по всему, кусок рессоры от трофейной машины, — и толстая, надежная тетива. Сделано без изящества, но добротно, на совесть.

— Глянь, что мои лесные кулибины мастерят, — с нескрываемой гордостью произнес Белый, протягивая мне оружие. — Намедни собрали. На охоте уже проверили — зайца с сорока метров бьет навылет. Да и часового снимет так, что пискнуть не успеет.

— Я и сам только подумал, — усмехнулся я, — чтобы такими, нет, скорее похожими, вооружить свой отряд. А тут, на те…

Белый довольно усмехнулся и протянул мне оружие. Я взял арбалет в руки. Тяжёлый, увесистый, но сбалансирован неплохо. Я с усилием взвёл тетиву до щелчка зацепа, вскинул к плечу и прицелился в ствол толстой сосны поодаль.

Нажал на спуск.

Раздался короткий, сухой щелчок — и стальной болт со злым гудением вонзился в кору, уйдя в плотную древесину на два пальца. Хорошо. Очень хорошо. И главное почти бесшумно.

— Мне такое ох как пригодилось бы в отряде, — сказал я, оценивающе оглядывая механизм. — Для моих ребят — идеальный вариант. Тихо, убойно, и без отдачи.

Белый довольно усмехнулся.

— Вот и я о том же подумал, когда на твоих орлов смотрел, — кивнул он. — Вам бы такое в самый раз пошло. Дай сейчас пацану автомат, так он с перепугу спуск зажмет — ему отдачей все руки повыворачивает, да еще и своих перестреляет. А с этим, глядишь, совладают. Велю мастерам сделать вам еще несколько штук, раз такое дело.

— Добро. Но пусть мастера, те, кто это делал, подойдут ко мне. Спасибо, товарищ командир, — ответил я, покрутив арбалет в руках. — Только знаете... Если твои умельцы смогут сюда еще и рычаг приспособить, — я провел пальцем вдоль ложа, показывая, как именно зацепить механизм, — чтобы тетиву быстрее взводить, ему в лесу вообще цены не будет.

Белый прикинул в уме и согласно кивнул:

— Дело говоришь. Передам.

Он махнул рукой на прощание и зашагал по своим делам, а я понес трофей к навесу.

Мои бойцы тут же отвлеклись от Лизиных лекций по устройству винтовочного затвора. Стоило им увидеть в моих руках незнакомую конструкцию, как они мигом сгрудились вокруг. Глаза заблестели, шеи вытянулись — чисто пацанва, которой показали новую игрушку.

— А нам такие дадут? — с придыханием спросил Тарас, глядя на оружие.

— Дадут, — ответил я, передавая арбалет Кастусю, который смотрел на механизм самым цепким, изучающим взглядом. — Если докажете, что умеете с ним обращаться.

Новобранцы тут же обступили Кастуся. Кто-то осторожно трогал тугую тетиву, кто-то разглядывал самодельный спусковой механизм, тихо переговариваясь. В этом была какая-то правильная, живая энергия. Я забрал арбалет и начал объяснять, как им пользоваться. Ребята жадно вникали, явно горели желанием учиться. Я же ясно видел, как отчаянно они хотят стать настоящей, смертоносной силой.

***

Вечер опустился на лагерь незаметно, принеся с собой долгожданную прохладу. Как раз к этому времени из леса вернулись ребята — Макар весь день гонял их по чащобам, обучая основам выживания. Теперь, уставшие и голодные, мы сидели у костра, молча работая ложками: на ужин сегодня был жидкий бульон из пойманной в лесу дичи густо заправленный лесной черемшой и свежей зеленью.

Еще днем я с удивлением приметил на краю лагеря небольшой огородик. Партизаны обосновались тут основательно, по-хозяйски: картошку уже посадили, а на вскопанных грядках вовсю топорщился молодой лук, пробивался щавель и уже виднелась первая ранняя редиска. Так что нехитрое варево, щедро сдобренное костровым дымом, казалось нам сейчас настоящей пищей богов.

Внезапный громкий хруст веток и сиплая ругня заставили всех разом оторваться от мисок.

Из густой, непроглядной темноты в пляшущий круг света тяжело вышагнул дозорный. Его кулак намертво вцепился в чей-то воротник. Пленник дико трепыхался, скреб ступнями землю, извивался и пытался вырваться, но часовой неумолимо волок его за шкирку, точно паршивого, побитого щенка. Спотыкаясь на каждом шагу и едва перебирая ногами, этот человек наконец вывалился прямо к нашему костру.

Выглядел он до того жутко, что оторопь брала: с ног до головы покрыт коркой засохшей глины вперемешку с черной болотной жижей, а то, что осталось от одежды, висело жалкими, изодранными клочьями. Но когда этот грязный оборванец вскинул голову, в его воспаленных глазах не блеснуло ни капли страха. Только победоносная ухмылка скользнула по губам.

Я от неожиданности аж привстал с бревна, глухо и грязно выругавшись про себя. Мартын тоже резко подорвался с места. Он ошарашенно пялился на задержанного, будто отказываясь верить собственным глазам, и, словно увидев призрака, ошеломленно выдохнул:

— Аким?..

— Это он? — Нина испуганно уставилась на нас, вцепившись в локоть Мартына, но в глазах плескалась надежда: — Это что, правда Аким? Он же уходил с детьми...

— На хрен, сука...

— Точно Аким, только он так лается, – сказал Мартын, растянув рот в радостной лыбе.

Глава 3

Порубежье Рогачевского и Бобруйского района.

23 мая 1942 года

Услышав свое имя, мелкий паршивец, Аким, перестал трепыхаться. Он дернулся в железной хватке дозорного и вывернул тощую шею. Его глаза, лихорадочно блестящие на чумазом лице, жадно пробежались по нашим ошарашенным физиономиям, и намертво впились в меня.

На перемазанном грязью лице Акима медленно проступила совершенно ошалелая, отчаянная улыбка.

Внутри что-то глухо екнуло. Я ведь прекрасно понимал, что именно этот сопляк совершил. В десять лет обманул конвой, ушел от эвакуационной группы и в одиночку, без карты, снаряжения и оружия пропер через дремучую чашу, топи, чтобы в итоге все-таки дойти и вернуться в наш отряд. Это ли не те качества, которые могут пригодиться моему отряду?

Он продолжал победоносно улыбаться. Шкет, которого сейчас держали за шкирку, словно нашкодившего щенка, смотрел на меня так, будто это не он едва не сдох в лесу, а только что в одиночку выиграл войну.

— Ага! Что, думали... избавиться от меня?! — звонко и весело прокричал он, глядя мне прямо в глаза.

В этом вопле было столько бешеного, нескрываемого мальчишеского торжества, что вся суровость момента окончательно дала трещину. Аким шмыгнул носом, победно вскинул подбородок и с чувством выполненного долга выдал:

— Хренушки вам... А вот хренушки вам!

Радость Мартына и общую оторопь остальных прервал тяжелый, быстрый топот сапог. На шум и крики из темноты выскочил командир. Белый вылетел на середину поляны злой как черт, смерил взглядом Акима, и его лицо мгновенно потемнело от ярости.

— Какого хрена здесь столпились?! А ну разошлись по своим местам, бегом! — рявкнул он так, что его громовой бас гулко разнесся над лагерем.

Белый в два шага преодолел расстояние до дозорного, грубо отстранил его и сам сгреб Акима за шиворот, едва не оторвав тощего пацана от земли.

— Ты что вообще творишь, паршивец?! — загремел командир, с силой встряхнув мальчишку. — Ты чей приказ сейчас нарушил, самовольно покинув группу?!

Аким беспомощно болтался в его железной хватке, побелевший от чудовищной усталости и пережитого страха, но довольно быстро взял себя в руки, ответил:

— Я... я отстал специально, — хрипло, сорванным голосом выдавил он. — В кустах спрятался. Подождал, ну это… пока наши... ну... уйдут, – он шмыгнул носом и уде уверенно добавил: – А потом обратно пошел. По следам. Как Степка учил.

— По следам он пошел! — бушевал Белый, нависая над ним разъяренным медведем. — Да тебе просто чудом повезло, щенок, что ты на наши секреты выперся, а не на патруль карателей нарвался! Сопровождение под монастырь подвел! Из-за тебя люди там сейчас с ума сходят, лес прочесывают, график движения срывают! На гауптвахту пойдешь, в подвал! А со следующим обозом я тебя в тыл отправлю, лично свяжу, как барана, и поедешь, понял?!

Аким судорожно сглотнул. Глаза у него лихорадочно заблестели, но он не плакал, держался из последних сил, хотя было видно, что ему до одури страшно.

— Я не поеду, — упрямо заявил он.

— Чего?! — от возмущения и неслыханной наглости Белый аж задохнулся, на мгновение потеряв дар речи. – Ты сделаешь то, что я скажу, сученыш.

— Я хочу в отряд. К Степке, — мальчишка дернул головой в мою сторону. — Я стрелять умею... Я в тире еще в детстве стрелял. Я буду полезным. Я не хочу уезжать! Свяжете — я все равно вырвусь и сбегу! Я все равно сбегу! И немцев бить буду!

— В детстве он стрелял, – усмехнулся Белый. – Старик, и ти её мать нехай.

Пора было вмешаться. Я направился к нему. В этом изможденном пацане сейчас билось столько отчаянной, фанатичной решимости, что стало абсолютно ясно: если его сейчас силой отправить в тыл — он действительно сбежит снова. Только во второй раз удачи, скорее всего, не будет, и он нарвется на фрицев или сгинет в болоте. И да, он был готов сдохнуть, но не оставаться в стороне.

Я выпрямился.

— Товарищ командир, — мой голос прозвучал ровно и спокойно. — Разрешите обратиться.

Белый обернулся, тяжело дыша. Нехорошо усмехнулся, уже поняв, что я собираюсь сказать, и коротко кивнул.

— Разрешите мне забрать его к себе, — продолжил я, подходя ближе. — Если у парня такое рвение — пусть воюет. В тылу он всё равно не усидит. Я за него отвечаю.

Белый сузил глаза, переводя тяжелый взгляд с моего лица на упрямую физиономию Акима и обратно. Желваки на его скулах ходили ходуном. Наконец он тяжело, устало выдохнул.

— Твой отряд, — глухо произнес он, разжимая пальцы и отпуская парня. – Но с такой дисциплиной... Вы и себя погубите, и весь отряд под монастырь подведете. В смысле... да вы все поняли.

Аким тут же стушевался, нервно дернул плечами и принялся тереть ушибленное место — хватка у командира была железной.

— Твой отряд, твоя головная боль, Степан. Что ж, ладно. Забирай. Но запомни: если этот герой мне еще раз дисциплину порушит или кого-то из бойцов подставит — отвечать будешь ты. Лично.

Махнув рукой, Белый круто развернулся и зашагал прочь во тьму.

Я подошел к Акиму. Мальчишка стоял, тяжело дыша, виновато опустив голову. Я положил руку ему на плечо, сжав худую ключицу.

— Ты всё слышал? — тихо, но жестко спросил я. — Я поставил за тебя свою голову. Не подведи меня.

Аким шмыгнул носом и робко посмотрел на меня исподлобья. В его глазах застыли невыплаканные слезы. Он судорожно сглотнул, явно еще не до конца веря, что его действительно оставляют в отряде.

— Не подведу, — горячо зашептал он. — Честное слово, Стёпка... Ой! То есть, товарищ командир! Никогда не подведу. Клянусь!

Словно скрепляя этот негласный договор, из темноты неслышно вынырнул Гром. Пес подошел к мальчишке, деловито обнюхал его пропахшие болотом штаны и, коротко вильнув хвостом, ткнулся влажным носом ему в раскрытую ладонь.

Аким устало улыбнулся и робко почесал его за ухом.

Тяжелое напряжение, висевшее над поляной, разом спало. Аким нерешительно зашагал к костру. Мартын молча сдвинулся в сторону, освобождая место на бревне, а Нина тепло, по-матерински улыбнулась:

— Садись уже, вояка. Ешь давай, — она сунула ему в руки свою миску с недоеденным бульоном.

Как только мы закончили с ужином, Нина решительно взяла Акима в оборот. Подхватив мальчишку за руку, она потащила его в сторону санчасти — перенимая науку у нашей Марыськи, девчонка теперь во всех видела пациентов.

— Глянь на себя, чучело ты лесное! — беззлобно ворчала она на ходу. — Весь в грязи, в репьях! Идем отмываться и царапины мазать, леший, а то в землянку не пущу.

— А чего? Мы в одной землянке с тобой? А Мартын?

Хлясь!

Подзатыльник от Нины? Это что-то новенькое.

— Мал ты еще, вообще мал, – раскрасневшаяся Нина, посматривающая на Мартына выглядела, словно бы ее разоблачили.

Да ладно? Они уже во всю любовь крутят? Это я опаздываю в этом? Хотя, искренне рад за ребят. Рановато им, конечно, но тут время такое, обстоятельства...

Свое смущение Нина выплеснула на Акима, дернув силой его в сторону землянки. Он и не думал сопротивляться. Мальчишка лишь слабо улыбался, едва переставляя ватные от усталости ноги. Следом за ними по-хозяйски потрусил Гром, окончательно взяв пацана под свою лохматую опеку.

Скрытый в глубокой земляной яме партизанский костер медленно прогорал. Жара он давал много, а вот света почти не было — безопасность превыше всего. Лагерь затихал: бойцы расходились на ночлег, готовилась заступать ночная смена. Я сидел на чурбаке, бездумно глядя на красные разломы тлеющих на дне ямы углей, когда рядом бесшумной тенью опустилась Лиза.

Она села совсем близко — так, что я сквозь сукно гимнастерки почувствовал её тепло. Мы молчали, но в этой тишине воздух между нами словно сжался. С того самого момента, как мы поцеловались, между нами повисла тяжелая недосказанность. На войне мужику вроде бы не до сантиментов, но каждый раз, когда она оказывалась так близко, внутри натягивалась тугая пружина. Я гнал от себя эти мысли, забивал голову делами отряда, но память упрямо хранила вкус её губ. И сейчас это молчаливое напряжение искрило между нами, как тлеющий бикфордов шнур.

— Нам надо поговорить, — наконец произнесла она тихо, ее голос чуть дрогнул. Она так и не повернула ко мне головы, но я заметил, как нервно её пальцы теребят край куртки. — Только не здесь.

Я молча поднялся. Лиза скользнула в ночную темень, уводя меня за собой вглубь леса — подальше от чужих глаз и ушей.

Мы вышли на небольшую поляну. Здесь меж массивных, шершавых стволов сосен лес еще удерживал тепло минувшего майского дня. Бледный серп месяца прорезался сквозь рваные облака, и в его призрачном свете лицо Лизы казалось высеченным из мрамора. Но в её глазах мерцали лихорадочные блики, грудь тяжело вздымалась, а руки нервно теребили косу.

Воздух здесь был дурманным, напоенным ароматом молодой весенней зелени, но я чувствовал только, как тяжело колотится кровь в висках. Я знал, о чем сейчас пойдет речь.

Она остановилась резко и повернулась ко мне. Взглянула — и тут же опустила глаза. Я вдруг ясно увидел: она смущается. Обычная женская робость проступила сквозь привычную партизанскую суровость. Лиза стояла, не смея поднять на меня взгляд, и нервно теребила край гимнастерки.

— Я не знаю, как это произошло, — голос её сорвался, прозвучав глухо и надломленно. — Я не хотела, чтобы так вышло... Между нами. Война же кругом, не до того. И ещё вот это с Белым… я не должна была, прости… Но я... я просто до одури боялась за тебя, Степан. Всё время. С того самого момента, как ты ушёл отвлекать погоню, я места себе не находила. Каждую минуту думала: а вдруг всё? Вдруг ты не вернёшься? Я не знаю, что на меня нашло!

Я слушал её сбивчивый шепот, и та тугая пружина напряжения, что мучила меня последние дни, вдруг лопнула, сменяясь глухой, щемящей нежностью. Я криво, но искренне усмехнулся, пытаясь своим спокойствием сбить её надрыв:

— Как же не знаешь? Всё ты знаешь, Елизавета Максимовна. Чего уж тут прятать, если всё давно видно.

Она вскинула голову. В её расширенных глазах плескалась растерянность, смешанная с таким глубоким, отчаянным теплом, что у меня перехватило дыхание. Сейчас она казалась совсем хрупкой, почти беззащитной — не закаленный боец отряда, а просто уставшая от потерь и страха девушка, ищущая опоры.

— А ты? — выдохнула она едва слышно. — Ты... тоже чувствуешь? Это неправильно. Война, но я не могу... это мешает состредоточиться. И в бою я все время хочу прикрывать только тебя. Это не правильно. С этим нужно что-то делать.

Расстояние между нами исчезло в один шаг. Я протянул руки и осторожно, боясь оцарапать своими огрубевшими ладонями, взял её лицо. Не Кожа нежная под моими пальцами была теплой, живой. Лиза замерла, даже дышать перестала, глядя на меня снизу вверх, словно перед прыжком в бездну.

— Тоже, — хрипло ответил я. – Все тоже самое. И тут или расход, или...

Я поцеловал её. Сначала мягко, легко, давая ей возможность отстраниться. Но она не отстранилась. Наоборот — подалась навстречу, судорожно выдохнула и вцепилась пальцами в мои плечи. Поцелуй стал глубоким, жадным. Я почувствовал, как мелко, безостановочно дрожит ее тело, и прижал её к себе крепче.

Мы тесно сплелись в одно целое. Лес, партизанские землянки, завтрашний день со всеми его смертельными рисками — всё это вдруг отступило, съежилось и потеряло значение. Окружающий мир сузился до стука двух сердец. Эта близость была тихой, отчаянно-тёплой, без лишних слов и суеты. Она была настоящей. Живым, дышащим островком покоя посреди этой тревожной весны, который мы оба так долго искали и теперь до одури боялись спугнуть.

Я даже не запомнил, как мы избавились от одежды. Всё растворилось в горячечной путанице торопливых рук, пуговиц, грубого сукна и обжигающе горячей кожи. Мы упали на хвойную подстилку. В неверном, рваном свете луны мелькало её запрокинутое, влажное лицо, я сжимал её бедра, чувствуя, как мы сливаемся воедино с какой-то жадной, отчаянной жаждой жизни. Всё вспыхнуло мгновенно, подгоняемое неделями страха и сдерживаемого напряжения, и закончилось так же быстро, накрыв нас ослепительной, сбивающей дыхание волной.

А потом мы лежали на мягком мху, крепко прижимаясь друг к другу. Я гладил её по разметавшимся волосам и чувствовал, как медленно уходит из тела тугое напряжение, как Лиза глубоко выдыхает и расслабляется, доверяясь мне без остатка.

— Спасибо, — тихо прошептала она, уткнувшись носом мне в плечо.

— За что?

— За то, что не сдался, — она чуть запнулась и тепло улыбнулась в темноте. — За смелость твою. Да и просто... за то, что ты такой. Я не знаю. Ты же какой-то другой. Я... у меня... было...

— Ну и ладно. Все, что до меня – то меня не интересует. Ну и тогда и тебе спасибо. За то, что ты такая, — усмехнулся я.

Я провёл рукой по её растрепанным волосам, мягко поцеловал в висок, чувствуя, как она умиротворённо прикрывает глаза в легкой полуулыбке. Но война не отпускала надолго, мысли уже возвращались к завтрашнему дню.

— Завтра будет задание, — негромко произнес я, нарушая тишину. — Лебедев даст какое-то дело. Нужно быть готовыми. - И ты должен знать, - вздохнула Лиза, - что у меня задание смотреть за тобой. Потому, в том числе, я осталась в отряде.

— Я принимаю и понимаю это. Не беспокойся. Мы вместе найдем, что докладывать начальству. Да и я буду воевать, как смогу. Я верен советской власти и ненавижу врага. Но ты присматривай, конечно, – сказал я.

Она кивнула, не поднимая головы, и тяжело вздохнула:

— Наш отряд ведь ещё совсем не готов... Ты думаешь, ребята выдержат? — с тревогой спросила она. — Знаешь уже что именно нам поручат?

— Нет, — мотнул я головой. — Пока могу только предполагать. Думаю, если и справимся, то только самыми проверенными, тренированными бойцами. Кстати, раз уж зашел разговор... Что ты вообще думаешь о наших? Кто в чем по-настоящему силен, у кого какие таланты и способности? Как по-твоему?

Она задумалась. Ночная тишина леса обволакивала нас, нарушаемая лишь редким шелестом хвои где-то высоко в кронах. Лиза не спешила с ответом. Она плавно перевернулась, приподнявшись на локте, и прохладный бледный свет скользнул по её обнажённому плечу. Я не удержался: медленно, кончиками пальцев провёл по её ключице, спустился ниже, нежно очерчивая мягкую линию голой груди. Лиза чуть вздрогнула от ласки, но взгляда не отвела. Сейчас в её глазах не было недавней слабости — только серьёзность и цепкая внимательность опытного бойца.

— Михась... — задумчиво начала она, почти шепотом. — У него руки правильные. За винтовку берётся уверенно. Схватывает всё на лету. Из него отличный стрелок выйдет.

Она перевела дыхание, собираясь с мыслями.

— Максимка совсем ещё пацан, конечно. Но в пути к Красном Берегу себя уже показал Но ты вспомни, как он тогда детей через лес выводил, когда мы отступали? В нём стержень есть, крепкий он, этот мальчишка.

Я продолжал легонько гладить её кожу, чувствуя её тепло и слушая спокойный, размеренный голос.

— Кастусь, вроде парень тихий, лишнего слова из него не вытянешь, — продолжала Лиза. — Но он, знаешь, как губка: всё слушает, за всем наблюдает и на ус мотает. Если дать ему время пообтереться, из него выйдет настоящий толк. Надёжный будет человек в разведке.

— А Роза? — тихо спросил я.

Лиза чуть нахмурилась. В лунном свете было видно, как меж её бровей залегла тревожная складка.

— Роза... смелая. Иногда даже слишком, до безрассудства. Лезет на рожон. Боюсь, с ней могут быть проблемы.

— В нашем деле это, может, не так уж и плохо, — задумчиво протянул я, не переставая мягко гладить её плечо. — Многие в моменты боя от ужаса цепенеют и волю теряют. А она явно не забоится. Эту бы её ярость только в правильное русло направить...

Она промолчала, чуть склонив голову, и заглянула мне прямо в глаза:

— Они справятся, — твёрдо сказала она, и в её голосе зазвучала железобетонная уверенность. — Мы их научим. Я в них верю. Я в нас верю.

Я усмехнулся, скользнул рукой за её спину и притянул Лизу к себе:

— Раз так, значит, всё получится.

Она тихо, с облегчением выдохнула, и я снова поцеловал её — нежно, долго, почти на прощание. Ветер всё сильнее тревожил ветки сосен над головой, напоминая, что время неумолимо.

— Пойдём, — сказал я, нехотя отстраняясь и садясь на мху. — Нам нужно хоть немного отдохнуть до рассвета.

Она кивнула. Магия момента начала рассеиваться, уступая место суровой реальности. Мы быстро оделись. Лиза привычным, отточенным жестом одёрнула гимнастёрку, наощупь пригладила растрепавшиеся волосы, затянула ремень. Я подал ей руку, помогая подняться.

Мы пошли обратно к лагерю. Вокруг стояла глубокая ночь — тёплая, обманчиво тихая и мирная. Я знал: завтра всё будет по-другому. Снова оружие, приказы, кровь и риск. Но это будет завтра. А сегодня мы были здесь. Живые и вместе.

***

Утро в лагере встретило нас сырым туманом и стылым холодом. Я сидел у костра, грея озябшие пальцы о закопчённую жестяную кружку. В ней дымился горячий, горьковатый отвар из чаги и сосновых иголок — наш привычный лесной «чай». Мелкими глотками отпивая терпкое варево, я перебирал в голове план на сегодня. В этот миг со стороны дозора послышался хруст веток. Кто-то шёл, и, судя по шагам, не один.

Из кустов вышел Лебедев. Он шагал уверенно, не оглядываясь, с тяжелым сидором за плечом и автоматом на груди. Рядом с ним шёл человек — коренастый, с жёстким, словно дублёным обветренным лицом, в потёртой кожанке и старой фуражке. За их спинами маячили ещё двое партизан с тюками. Что-то несли.

Я поднялся, отряхнул колени. Из землянки уже выходил Белый, на ходу застёгивая гимнастёрку.

— Товарищ майор, — Белый строго, по-уставному кивнул Лебедеву. — С прибытием.

Затем он перевёл взгляд на спутника чекиста, и его суровое лицо заметно потеплело. Он сделал шаг навстречу и крепко, по-братски пожал руку человеку в кожанке, а затем приветственно кивнул его бойцам.

— Фёдор Михайлович! Рад видеть живым-здоровым. И хлопцев твоих тоже, — Белый обернулся ко мне и махнул рукой: — Степан, подойди!

Я подошёл ближе, чувствуя на себе внимательный взгляд гостей.

— Знакомься, Степан, — сказал Белый. — Это командир отряда «За Родину» — Фёдор Михайлович Тарасов.

Тарасов шагнул вперёд, перевёл на меня цепкий, пронизывающий взгляд.

— А это, видимо, тот самый Степан, про которого мне Лебедев уже все уши прожужжал, — усмехнулся он в жесткие усы. — Наслышан. Молодой, а уже командир. У меня есть молодые да ранние в отряде. Вот... товарищ майор, говорит, что будет политически верно, если комсомольский отряд будет существовать.

— Слухи обычно преувеличивают, — спокойно ответил я. – А других молодых бойцов смотреть нужно.

Тарасов хмыкнул, ещё раз смерил меня взглядом, усмехнулся.

— Хорошие, правильные ребята...

— Потом поговорите об этом. Проходите в землянку, — сказал Белый, указывая на вход. — Там и поговорим. Да и груз ваш спрятать надо.

Мы зашли внутрь. В небольшом укрытии сразу стало тесно от людей. Лебедев скинул сидор, развязал горловину и вытащил несколько тяжелых угловатых предметов, завёрнутых в промасленную ветошь. Он развернул тряпку, и я увидел тротиловые шашки — серые, плотные бруски с высверленными гнездами. Рядом на стол легли мотки бикфордова шнура и маленькие металлические цилиндры капсюлей-детонаторов.

— Тол, — негромко сказал Лебедев. — Трофейный. Из неразорвавшихся немецких авиабомб выварили. Тарасов со своими людьми доставали. Долго возились, рисковали, но сделали.

Я взял одну шашку в руки, покрутил. Тяжёлая, мертвенно-холодная. Я знал эту взрывчатку — надежный, проверенный временем тротил.

— Сколько здесь? — спросил я.

— Шесть килограммов, — ответил Тарасов. — С запасом хватит.

Он с интересом зыркнул на мои руки, и я заметил в его глазах профессиональное любопытство.

— Сразу видно, не первый раз держишь, — прищурился он. — Где так с толом обращаться научился?

— Вообще-то, в первый, — коротко ответил я, кладя шашку обратно на ветошь.

Затем я перевёл взгляд на Лебедева. Эти шашки мне явно показали неспроста.

Заметив мой немой вопрос, Лебедев не стал ходить вокруг да около.

— Дело у меня к тебе есть, Степан. И дело серьезное, — произнёс он, глядя мне прямо в глаза. — Собирай свой отряд. Возьми самых опытных. Выдвигайтесь к железной дороге, на Бобруйское направление. Ваша задача — пустить под откос эшелон. Нужно крепко шумануть, отвлечь всё их внимание на себя. Понимаешь? Пока немцы будут стягивать туда силы и прочесывать леса в поисках диверсантов, мы здесь спокойно подготовим основной удар по гарнизону в Красном Береге.

— Они же даже не знают, как с этим обращаться! — резко вмешался Белый, кивнув на стол с тротилом. — У них боевого опыта ноль, людей мало! А вы хотите, чтобы они пошли с самодельным толом на охраняемый эшелон?

— Мы всё объясним, — всё так же спокойно, как о деле уже решённом, ответил Лебедев. — Я лично покажу, как закладывать заряд. Как подводить шнур. Как поджигать и уходить. Остальное — дело техники и выдержки.

— А если не справятся? — не унимался Белый, желваки на его скулах заходили ходуном.

— Справимся, — твёрдо сказал я, вспомнив ночной разговор с Лизой, и решительнее добавил: — Справимся.

Тарасов посмотрел на меня, усмехнулся в усы и удовлетворенно кивнул.

— Много людей туда тащить не надо, — сказал командир «За Родину». — Главное — взять толкового проводника. Такого, который знал бы пути отхода и этот лес чуял.

— Есть у них такой, — кивнул Белый.

— И даже два, — добавил я.

— Вот и добро. А от нас вам будет телега, — сказал Тарасов. — Надёжно спрятана в урочище. На неё можно будет сложить трофеи, если разживётесь.

— Не уверен, что при подрыве мы успеем взять трофеи, — заметил я.

— Возьмёте, — усмехнулся Тарасов. — Если будет, что брать. А если нет — телега для раненых пригодится.

Лебедев тяжело оперся руками о стол и обвёл нас взглядом.

— Выходите сегодня. До нужного перегона идти лесами почти трое суток. Эшелон пойдёт на четвёртые. У вас меньше четырёх дней на то, чтобы дойти, заминировать «железку» и раствориться в лесу. Я запросил Центр, подтверждение получено. Операция согласована. Теперь дело за вами.

В землянке повисла тяжёлая тишина. Я смотрел на серые бруски тротила на столе и чувствовал, как в груди поднимается холодная, звенящая решимость. У нас нет права на ошибку.

От авторов:

Темный лорд в отпуске! Дача, покой и тишина, что может быть лучше? Жаль, что местные букашки думают иначе, придется по старинке...

https://author.today/reader/478192/4483400

Глава 4

Порубежье Рогачевского и Бобруйского района.

24 мая 1942 года

Лебедев действовал с профессиональной неторопливостью. Тонкие, цепкие пальцы особиста аккуратно, чтобы не звякнуть, сгребли со стола небольшую потертую жестяную коробочку из-под монпансье. Внутри, переложенные ватой, тускло поблескивали медные гильзы капсюлей-детонаторов. Свободной рукой он подцепил бухту просмоленного бикфордова шнура, пахнущего дегтем, и коротким, жестким кивком указал мне на угол землянки. Там, у самых нар, лежал тяжелый, оплывший вещмешок, из которого выпирали угловатые формы серых шашек.

— Бери тол, — глухо бросил Лебедев. — Идем на воздух. Покажу, с какой стороны к этой дуре подходить, чтоб самому без рук не остаться, а заодно и нас здесь не положить.

Я нагнулся, ухватил грубую ткань мешка. Он оказался неожиданно тяжелым, килограммов на пятнадцать, и эта мертвая, концентрированная тяжесть холодом отдалась в плече.

Мы вышли из землянки, откинув тяжелый полог плащ-палатки. После полумрака и спертого воздуха блиндажа, густо пропитанного кислым запахом махорки, немытых тел и сырой земли, лесной ветер ударил в лицо, показавшись невероятно, до одури свежим.

Я глубоко втянул носом воздух. В лагере монотонно пульсировала привычная партизанская жизнь: где-то в подлеске негромко, вполголоса переговаривались дозорные, от дальних шалашей тянуло сизым, стелющимся по земле дымком сырых дров.

Белый вместе с командиром отряда «За Родину» остались в блиндаже, склонившись над затертой картой — они уже кроили штабные дела и прикидывали пути отхода. А у нас с Лебедевым задача была куда более насущной. Хотя главной задачей было то, чтобы я не показывал свои знания, и что они, я почти в этом уверен, не менее практичные, чем у Лебедева.

Я закинул лямки мешка на плечо, стараясь ступать мягко, без рывков, и пошел следом за майором. Лебедев двигался поразительно осторожно, словно ступал по тонкому льду. Жестянку с детонаторами он нес перед собой двумя руками, бережно, как хрустальную святыню.

— С детонаторами в полутьме землянки возиться — дураков нет, — не оборачиваясь, хмуро процедил он. Голос его звучал глухо, тонув в шуме сосен. — Одно неловкое движение, чиркнешь не там, где надо, и от нас только воронка останется да обгорелые бревна и кости. Это дело, боец, дневной свет любит. Тишину, ясную голову и спокойствие. Суеты эта смерть не прощает.

Мы миновали крайние заслоны и отошли подальше от стоянки, вглубь леса, где деревья росли гуще, образуя естественную преграду. У широкого, потемневшего от времени и непогоды пня Лебедев остановился. Он плавно опустился на одно колено и медленно поставил жестяную коробку на ровный, как стол, срез дерева. Затем выпрямился, заложил руки за спину и обернулся ко мне.

Его тяжелый, буравящий взгляд, лишенный всяких эмоций — остановился на моем лице. Лебедев молчал несколько долгих секунд. Было физически ощутимо, как в его голове щелкают невидимые счеты. Он прикидывал мои шансы. Оценивал, потяну ли я один такую специфическую, ювелирную задачу под огнем или в ночной слепоте. Видимо, придя к каким-то своим, сугубо прагматичным выводам, особист едва заметно нахмурился, и складка между его бровей стала глубже.

— Зови Елизавету, — сухим тоном, не терпящим возражений, бросил он. — Пусть тоже смотрит. Вдвоем быстрее ухватите суть. Да и подстраховать на путях будет кому... если тебя заденет, или если что-то пойдет не так. Заряд должен сработать в любом случае. Хоть сдохни там, но задачу выполни. Или ты пустозвон?

Это он меня так “на слабо” хочет взять? Как с ребенком. Ей-богу.

Но смысл его слов был предельно ясен: если меня убьют до того, как я подожгу шнур, это должна будет сделать она.

Я коротко кивнул, скинул тяжелый мешок у корней пня и поискал Лизу взглядом. Искать долго не пришлось. Она сидела метрах в тридцати костра, рядом с молодыми партизанами — Михасем и Максимкой. На ее коленях лежал разобранный трофейный МР-40. Лиза деловито, привычными, отточенными движениями протирала затвор промасленной ветошью. Металл тускло поблескивал в ее тонких, но сильных руках.

“Моя женщина... мой автомат начищает! Хозяюшка...” – подумал я.

Словно почувствовав на себе мой тяжелый взгляд, она мгновенно замерла и подняла голову. Наши глаза встретились. На ее губах мелькнула было едва заметная, теплая, почти домашняя улыбка, но, наткнувшись на мое окаменевшее, сосредоточенное лицо, Лиза тут же изменилась. Улыбка стерлась, а взгляд моментально стал цепким и колючим. Мгновенно настороженным взглядом профессионального диверсанта, почуявшего тревогу. И как это в ней сочетается? Казалось, что такие противоположные эмоции, чувства, проявления оных? Удивительная женщина, возможная только в такое страшное время.

Коротко бросив что-то пацанам, она с легким щелчком вогнала затвор на место, отложила автомат на плащ-палатку и быстрым, пружинящим шагом направилась ко мне.

— Идем. Лебедев зовет, — негромко сказал я, перехватывая ее на полпути. — Инструктаж будет проводить. Практический. Задание у нас.

В глазах Лизы мелькнул острый, живой интерес, тут же погашенный ледяной профессиональной отстраненностью. Она поравнялась со мной, мы пошли плечом к плечу.

— Что за задание? — так же тихо, почти одними губами спросила она.

— Надо под откос пустить эшелон. Сегодня выходим к железке, — ответил я, глядя прямо перед собой, и кивнул в сторону маячившей впереди фигуры особиста. Лебедев уже расстелил на пне чистую тряпицу и выкладывал на нее свой смертоносный инвентарь.

Лиза помрачнела. Она мгновенно переварила информацию. Вот только секунду назад улыбалась мне, как может только влюбленная девчонка, заискивающе, ожидая ответной улыбки. А теперь она строгая, сильная, неприступная воительница. Удивительно!

— Со взрывчаткой я, конечно, дело имела, — вполголоса проговорила она, не сводя сузившихся глаз со спины Лебедева. — Нас в разведшколе основательно натаскивали. Расчет зарядов, привязка, минирование полотна...

— Да, это понятно, — я чуть замедлил шаг, чтобы нас не было слышно, и повернул к ней голову. — Только там, в школе, у тебя был новенький заводской тротил. А здесь — выварка из неразорвавшихся немецких бомб. Кустарное литье.

Лиза споткнулась, на миг застыла и тяжело, сквозь зубы, выдохнула:

— Твою мать... Да уж.

— Вот именно, — мрачно подтвердил я. — У таких зарядов свои, подлые особенности. Смесь грязная, может потечь. Гнезда под детонаторы хлопцы ковыряли ножами да сверлами, криво. Чуть перекосишь капсюль, чуть сильнее вдавишь...

- Раз сам Лебедев берется показывать, значит, дело дрянь. Особенности есть. Ну, ладно, пошли. Чему быть, того не миновать.

Я мысленно был с ней абсолютно согласен. Одно дело — штатная, желтоватая заводская шашка с идеальной, выверенной резьбой под запал, где всё стандартно, предсказуемо и безопасно, пока не выдернешь чеку. И совсем другое — эти плотные, крошащиеся серые бруски, отлитые чумазыми партизанами в консервных банках на лесном костре. Капсюль в них входил туго, иногда заедал, и крепить его нужно было по-особому, с дьявольской осторожностью. У такого самодельного боеприпаса всегда был свой паршивый норов, о котором не писали ни в одном саперном уставе.

Мы подошли к пню. Лебедев не сказал ни слова приветствия. Он лишь коротко, тяжело взглянул на Лизу из-под нависших бровей и, убедившись, что мы оба смотрим во все глаза, сразу перешел к делу.

— Смотрите внимательно, повторять не стану. От этого зависит не только операция, но и ваши жизни, — ровно начал Лебедев, склоняясь над пнем.

Он взял серый брусок тола. Вблизи было хорошо видно, какой он кустарный: поверхность пористая, шершавая. Гнездо под детонатор зияло неровными краями — сверлили явно тупым инструментом на скорую руку.

— Дело это суеты не терпит. Потому нужно прикрытие, которому доверяешь. И внимание только на заряд, словно больше ничего, ни германца, ни кого не существует, — Лебедев покрутил шашку в пальцах. – Это понятно?

— Да, – решительно сказал я.

— Вот это в тебе меня и поражает... твое “да”, которому хочешь верить, – сказал он, потом продолжил инструктаж: — Заряд закладываем строго под подошву рельса, в самый стык. Подушку из щебня придется раскидывать голыми руками. Земля может быть дебелой, камни в нее впаяны, но саперными лопатками там звенеть нельзя. Услышат — накроют пулеметами до того, как шнур запалишь. Немцы зачастую пускают в опасных местах вперед проверки.

Он сложил два бруска вместе, выровнял их грани. Достал из кармана моток жесткого шпагата и отмерил кусок черного бикфордова шнура.

— Между шашками пойдет капсюль. К нему крепим шнур. Резать его — только под острым углом, — Лебедев достал нож и коротко, наискось чиркнул по шнуру, обнажив пороховую сердцевину. — Чтобы искра от спички гарантированно пошла внутрь. Зажгли — и сразу отходите. У вас будет около минуты. Хватит, чтобы скатиться с насыпи в кусты и вжаться в землю, пока паровоз не потащит вагоны под откос.

Я стоял чуть сбоку, следя за его движениями и делая вид, что старательно впитываю эту смертоносную науку. Даже чуть нахмурился — типичный внимательный новичок. Но внутри всё было иначе. Тело помнило. Мышечная память уже отзывалась на запах тола и смолы. Обжимка, укладка, фиксация — физика процесса не изменилась за десятилетия. Разве что здесь всё приходилось делать по старинке, без удобного пластида и современных электродетонаторов.

Лиза же смотрела на пень, не отрываясь. Она чуть подалась вперед, закусив губу.

— Товарищ майор, разрешите вопрос. — Давай, — кивнул Лебедев. — Эшелоны груженые идут тяжелые, на скорости. Вибрация по рельсам бьет такая, что земля за полкилометра ходит. Эта самоделка от тряски не расползется? В разведшколе нас учили клиньями деревянными заряды в стыке фиксировать.

Лебедев вскинул на нее одобрительный взгляд.

— Грамотно учили. Только здесь, сержант Сабурова, темно будет, хоть глаз выколи. Клинья стругать и подбивать под носом у патруля времени нет. Делаем проще, — он ловко перекинул шпагат вокруг сложенных шашек. — Вяжем внатяг. Обычная «восьмерка». Держит намертво, никакая вибрация не стряхнет. Понятно?

— Понятно, — серьезно кивнула Лиза.

— Ну, раз понятно... — Лебедев вдруг остановился. Он быстро, в несколько движений распустил узел, раздвинул шашки и сгреб всё это поближе ко мне. Прищурился: — А ну-ка, командир, покажи, как ты усвоил. На сухую, без капсюля. Представь, что вот этот толстый корень — твой рельс. Давай. Время пошло.

Лиза с легким сомнением покосилась на меня — всё-таки диверсионной подготовки у обычных строевых командиров не предполагалось. Но я уже шагнул к пню.

Это была ошибка, которую я осознал лишь секундой позже. Мозг еще контролировал «легенду», а руки уже сработали на вбитом годами тренировок автоматизме. Пальцы перехватили шершавые бруски тола, плотно прижали их к изгибу корня. Левая рука накинула петлю шпагата, правая перехватила конец, жестко стянула крест-накрест. Замок. Идеальная, туго звенящая «восьмерка». Затем я перехватил шнур, в два коротких движения сымитировал установку детонатора в кривое гнездо, чтобы он не болтался, и выпрямился.

— Готово. Заложил, затянул, шнур вывел, — спокойно доложил я, отряхивая ладони. — Дальше спичка и отход.

Повисла тишина. Лиза смотрела на мои руки с явным удивлением. Лебедев молчал. Он опустил взгляд на пень, рассматривая плотно, без единого зазора стянутые шашки. Затем медленно перевел тяжелые, немигающие глаза на меня.

Обычный человек порадовался бы способному бойцу. Майор увидел несостыковку.

— Нихера себе... — негромко протянул Лебедев. В его голосе не было ни капли восхищения. Только холодный, цепкий интерес. — Лихо у тебя выходит. Как по уставу. Узел стянул так, будто не первый год на перегонах составы жжешь. Ни заминки, ни лишнего движения. Надо же, какой сообразительный... С одного взгляда суть ухватил. Нет... ты словно и не тот, за кого себя выдаешь.

— А кем могу быть, товарищ майор? – я сделал удивленное выражение лица, словно бы даже чуть обиженное, какое должно было быть у подростка после таких слов майора Лебедева.

– То-то и оно, что понять не могу. Ну только что ты какой особенный, понятливый шибко... Пусть будет так, – сказал он.

— Вы же сами только что всё в деталях показали, — я пожал плечами, стараясь маскировать свою промашку под крестьянскую простоватость. Даже ладони друг о друга отряхнул. — Глазомер у меня хороший, руки к инструменту с малолетства привычные. Чего тут не запомнить-то? Вроде не бином Ньютона.

Лебедев хмыкнул. Этот короткий звук не означал ни согласия, ни доверия. Особист просто отложил свои подозрения в долгий ящик — до лучших времен. Он начал неторопливо, с пугающей аккуратностью прятать капсюли обратно в жестянку, а серые бруски заворачивать в промасленную ветошь.

— Ну-ну. Глазомер — это хорошо, — проворчал он себе под нос, убирая тяжелый сверток в выцветший сидор. — Только на путях, командир, тугодумы и самородки-растяпы долго не живут. Ладно, считайте, что теорию сдали.

Лебедев поднялся, рывком затянул горловину вещмешка и, глядя на меня холодными, немигающими глазами, перешел на сухой, официальный тон:

— Собирайте отряд. Зайдите к Белому, возьмите всё, что положено: патроны, сухпай на несколько дней, аптечку. Может, ещё кого из бойцов в помощь выделит — это уж как он сам решит. Но детей, совсем уж малых, не берите. Не детский сад на прогулку выводите.

— Мы это и сами понимаем, товарищ майор, — спокойно, выдержав его взгляд, ответил я.

Лебедев коротко кивнул, принимая ответ:

— Хорошо. Выходите ближе к вечеру, чтобы к путям по темноте подойти. Тарасов даст проводника до телеги, а дальше сами. Сделали дело, задачу выполнили — и сразу в лес. Геройствовать не надо, если трофеев взять не выйдет. Живые нужнее. Вопросы есть? Нет... о трофеях даже не думать!

Вопросов не было. Я молча проводил его взглядом — майор ушёл твёрдым, размеренным шагом, ни разу не оглянувшись, будто для него эшелон уже летел под откос.

Я обернулся к Лизе. Она стояла рядом, всё ещё хмурясь после сцены у пня.

— Собирай наших, — тихо сказал я. — Решим, кто идёт.

Она без лишних слов кивнула и растворилась среди деревьев.

Через четверть часа мы собрались на краю лагеря, там, где сосны стояли стеной, отсекая лишние уши. Воздух здесь был густым, плотным, остро пах смолой, прелой хвоей и сырой землей. Деревья гасили звуки, и даже шаги звучали глухо.

Мой отряд подтягивался по одному. Разношерстная, нелепая для мирного времени команда.

Аким прибежал первым. Уже отмытый от лесной грязи, переодетый, но следы недавнего возвращения буквально горели на его лице: на щеке багровела свежая ссадина, лоб пересекали глубокие царапины, щедро, в два слоя замазанные йодом. Но смотрел он на меня с таким отчаянным рвением, будто готов был бежать взрывать рельсы прямо сейчас, без тола, голыми руками. В этом блестящем, упрямом мальчишеском взгляде было столько решимости, что у меня защемило сердце. Как же страшно быстро они здесь взрослеют... Кажется, ещё вчера я нес его, хныкающего, на руках, а теперь этот пацан рвется в самое пекло.

Роза стояла чуть поодаль, нахохлившись в не по размеру большой куртке. Она задумчиво прикусила губу, но во взгляде, устремленном на меня, читалась тихая, женская готовность сделать то, что должно.

Мартын, как всегда, не терял времени даром: усевшись на замшелый чурбак, он сосредоточенно, насупившись, наматывал ржавую проволоку на какую-то деревянную заготовку.

Рядом примостились младшие — Тарас и Микула. Они вяло переговаривались, то и дело нервно зевая и с опаской косясь на старших. Микула то и дело втягивал голову в плечи, будто уже чувствовал спиной ночной холод железнодорожной насыпи. Тарас, заметив его маневр, испуганно покосился на товарища и быстро отвёл глаза, пряча собственную тревогу.

Михась стоял у сосны, небрежно привалившись плечом к стволу. На его губах блуждала легкая, показная усмешка, но глаза оставались цепкими и серьезными. Максимка сидел на корточках неподалеку, меланхолично жевал травинку и поглядывал на всех с ленивым, но внимательным любопытством.

Только Гром нарушал напряженную тишину. Пес беспокойно крутился между ног, то и дело тыкаясь влажным носом в чьи-то колени. Он словно пересчитывал свою стаю, проверяя, все ли на месте перед охотой. И эта простая собачья забота странным образом успокаивала.

Я шагнул в центр образовавшегося полукруга. Обвел ребят взглядом. Разговоры тут же стихли, никто больше не шевелился. Казалось, даже ветер в кронах сосен замер в ожидании.

— Задание у нас, — мой голос прозвучал глухо и ровно. — Выдвигаемся к железной дороге. Нужно пустить под откос немецкий эшелон. Взрывчатку нам выдали. Если повезет и охрана будет слабой, заодно разживемся трофеями.

От авторов:

Попаданец в тело умирающего Петра Великого и "работа над ошибками". Предотвратить дворцовые перевороты и закончить начинания Петра. Большие скидки на все книги серии. Первая книга здесь: https://author.today/reader/574237/5452683