Партизан 1941. Том 2

Глава 1

Сомнений быть не могло. Я точно знал, кто предатель, но до последнего не мог в это поверить.

Понадобилось несколько минут, чтобы взять себя в руки и успокоиться.

Рекс даже притих от неожиданности. Он прекрасно поймал мою оторопь, но только не мог понять, чем она вызвана.

«Хозяин?..» — наконец осторожно позвал он.

Я к этому моменту совладал с открытием, и ответил спокойно:

«Все в порядке. Так оно даже лучше».

«Не понял?»

«Да я сам с трудом понимаю. Ну, попробую растолковать…»

При всех своих талантах вряд ли бы Рекс смог понять всю сложность пространственно-временной структуры. И я бы не сумел объяснить то, что в предыдущем потоке времени в гибели партизанского отряда «Ястреб» был виновен…

Егор Крылов.

Да. Именно так. Но нынешний я к этому ни малейшего отношения не имею. Ведь я — Михаил Суворов из другого времени, странным образом оказавшийся в теле Егора Крылова здесь и сейчас.

Разумеется, я не могу простить того Егора. Но причины его поступка понимаю. Парня попросту взяли на крючок. Схватили родных в Загорье, зная, что он партизан, и заявили: не будешь работать на нас — расстреляем твоих как заложников. И все.

Что было делать ему, Егору Крылову? У меня нет твердого ответа на этот вопрос. Легко рассуждать, сидя дома на диване, а когда реально коснется…

Я не знаю, как сложилась судьба Егора в прошлый раз. Но теперь знаю другое: мою собственную задачу.

Да, я должен предотвратить предательство. Сделать так, чтобы этот Егор Крылов никого не предал. Чтобы уцелевший отряд «Ястреб» потом выполнил какую-то важную миссию. Иначе просто никакого смысла в моем «попаданчестве» не будет.

Какую именно миссию? Пока не знаю. Но со временем обязательно узнаю.

Ну что ж. Предупрежден — значит вооружен.

И да, я бы не смог объяснить этого Рексу. Потому пошел по упрощенному пути. Сказал, что я вдруг заглянул в будущее. И увидел там, что я могу стать предателем. То есть, имеется такая опасность. Я ее предугадал. Теперь точно предателем не стану. И все благодаря кентавру.

Такое объяснение Рекс кое-как понял и принял. Для собаки, верного друга, в принципе тяжело понять термин «предательство».

«Ясно, хозяин. Но что нам для этого надо делать?»

«Для начала — спать. Утро вечера мудренее — слыхал такое?»

«Ага. Это значит: после сна думается лучше?»

«Точно так. Все, спим!»

Утро оказалось не то, чтобы уж так сильно мудренее, но активнее. С него события завертелись быстрее. Анна Петровна убежала на службу, но обратно примчалась сильно раньше с новостями.

— Значит так, ребята, — сказала она. — Меняем дислокацию. Тебе, Егор, в самом деле с твоим Рексом тут тесновато. Пес он ценный, думаю, еще не раз используем его в акциях. Ему бы надо побегать, потренироваться…

«Наконец-то! Хозяин, она дело говорит».

Счастливая особенность собачьей души — легко забывать о неприятностях и радоваться маленьким жизненным плюсам. Позавидовать можно. Нам, людям, это так легко не дается. Мы с нашими горестями боремся в незримом бою — и не всегда выходим победителями.

Однако, меня сейчас это не касается. Я на душевные сложности сейчас не имел права.

Мгновенно вспомнился разговор в лесу со спасенным Ильей, ныне бойцом нашего отряда. Вся философия, вся экзистенция, все моральные проблемы — в долгий ящик. Бей врага до победы — вот программа. Врагу лежать в могиле, а тебе, победителю, строить новый мир, и вот уж там придется крепко поломать голову над тем, каким быть этому миру, чтобы никакой нечисти, никакой злодейской мрази больше не выползло на белый свет…

Все это пронеслось во мне в долю секунды, превратившись в три слова:

— Согласен. Наши действия?

— Сейчас скажу. Зоя, сперва по тебе…

Выяснилось, что тетушка по-родственному договорилась устроить племянницу в ту же городскую управу. В отдел здравоохранения — благо, документ об окончании сестринских курсов помогал это сделать.

— У тебя же есть корочка эта? — спросила Анна Петровна.

— Есть.

— Вот и хорошо. Завтра оформишься, а послезавтра приступай. Должность самая маленькая… ну, какой-никакой паек. А главное — доступ к сведениям. Ну, еще потолкуем подробнее. Справишься.

И повернулась ко мне:

— Значит, так, Егор. Сегодня ты… то есть, вы, — она глянула на Рекса, улыбнулась, — вы переезжаете на окраину. В Завеличье. Есть там у нас конспиративная квартира. Частный дом. Часа через полтора поедем. Если что — ты грузчик, я тебя наняла случайным образом…

И мы наскоро разработали легенду. Она, конечно, была не без прорех, и практически никак не объясняла наличие Рекса, но пришлось положиться на удачу.

«Нормально, хозяин, — Рекс счел своим долгом приободрить меня. — Прорвемся!»

И мы поехали. Естественно, при содействии все того же Коли и его трехтонки. Анна Петровна как-то ухитрялась тасовать служебные расклады так, что машина частенько оказывалась в ее распоряжении — и это будучи на рядовой должности. Но она умела встроиться в обстоятельства.

Грузить нам с Колей пришлось рулоны рубероида — не настолько уж тяжелые, но руки все же оттянули. И я вдруг подумал, что пока отсиживался у Зотовой, ведь совершенно никаких физических нагрузок не имел! А это никак не хорошо.

И потому за рулоны я взялся с усердием, даже с азартом, стараясь по максимуму нагружать мышцы рук, плечевого пояса. И диалог у нас с Рексом на данную тему возник.

«Тренировка, брат! — мысленное произношение тоже давалось с усилием. — Вот посмотрим, что там на окраине, постараемся спортом заняться».

«Хозяин, я только и жду! Скорее бы побегать по просторам!..»

Вместе с рубероидом закинули в кузов пару мешков — с крупой и мукой. И поехали. По пути перевалили через трамвайные рельсы. Между прочим, трамвай в Пскове появился еще до революции, и действовал почти тридцать лет. Но с оккупацией работать перестал, а трамвайные вагоны немцы вывезли куда-то в качестве трофеев. А после войны этот вид транспорта в городе так никогда и не возобновили… Немного странно, но что есть, то есть.

Завеличье — западная часть Пскова, левый берег реки Великой. Традиционно слободской, полудеревенский район, предместье. Мы с Рексом, естественно, тряслись в холодном, промороженном пространстве под тентом, грелись похлопываниями и растираниями — в общем, бодрились. Поглядывая в щель между задним и боковым брезентовыми полотнищами, я видел, что мы едем уже по частному сектору. Стремительно вечерело.

Приехали, наконец. Мы услыхали, как хлопнула дверца машины, зазвучали голоса — Анны Петровны и незнакомые — потом загремели, заскрипели ворота, и Николай аккуратно въехал задним ходом во двор.

— Вылезай! — позвала Зотова. И велела: — Разгружайте.

Рубероид, понятно, хозяевам был не нужен. Выгрузили мешки с провиантом. Это, как я понял, вознаграждение хозяевам, да и нам с Рексом продукты питания. Под немецкой властью деньги мало что стоили — и оккупационные марки, и советские рубли. А вот обмен товара на товар был в большом ходу. На ту же муку на «черных рынках» можно было и мясо выменять, и соль, и керосин… А еще сведущая в делах Анна Петровна преподнесла немыслимую роскошь: холщовый мешочек с чаем. Так что презент хозяевам конспиративной квартиры был от советского подполья щедрый. Ради него можно было принять постояльца даже с собакой.

Впрочем, хозяева и без того оказались милыми радушными старичками: супруги Иван Матвеевич и Прасковья Васильевна Ручкины. И сотрудничать с подпольем они стали вовсе не из меркантильных соображений. А из самых что ни на есть сознательных. О своей родне старики не распространялись, но мне — то бишь, нам — не стоило труда догадаться, что дети их там, на Большой Земле. Кто-то воюет, должно быть, кто-то трудится в тылу… Расспрашивать об этом я не стал, но по доброму отношению к себе прикинул, что я напомнил старикам кого-то из их детей. Или внуков.

Так началась наша жизнь на новом месте. В первую же ночь мы с Рексом вышли прогуляться. За подворьем Ручкиных уже расстилалось поле, чуть поодаль — лесная опушка. Место безлюдное, ни огонька, ни звука. Луна за облачной пеленой расплылась в бледное световое пятно. Полумертвый ночной Псков тоже лежал почти весь темный, глухо, невнятно звучащий шумами редких предприятий, вокзала, автомобильных моторов… В городе действовал режим затемнения, но железнодорожный узел и ряд заводов работали: немцы побаивались действий нашей дальней авиации, при этом фронт нуждался, конечно, в работе ближнего тыла, производства и логистика не могли стоять… Ну, а в целом все это производило тяжкое, давящее впечатление: этот придавленный оккупацией город напоминал нам спящего больного человека, переживающего какие-то кошмарные сновидения.

«Как-то нехорошо, хозяин…» — немедля поделился Рекс.

«Да что ж хорошего, — откликнулся я. — Война, враги. Воюем, не останавливаемся. Ты хотел пробежаться? Давай!»

У пса переход от тревоги к восторгу — почти мгновенный:

«Да, хозяин! Бегу!» — и рванул по заснеженной равнине.

И вновь я испытал дивное чувство единения нас двоих. Словно бег зверя по снежной целине отдался во мне ощущением необычайной легкости и силы. Что-то во мне счастливо взмыло над землей, точно я тоже мчусь стрелой, рассекаю подлунное пространство, и слышу резкий, веселый, злой свист ветра в ушах.

Рекс так засиделся в каморке Анны Петровны, что теперь не мог набегаться, носился и носился. Но тут забеспокоился я, несмотря на собственное упоение. Да, вряд кому, кроме нас, дано было переживать в себе кентавра, способного воспринимать мир в куда более интересных и сложных проекциях. Однако проза жизни есть, и никуда не деться: после стольких дней вынужденного безделья с физическими нагрузками надо бы поаккуратнее. Если Рексу простительно не сознавать этого, то мне-то нет.

«Рекс! Тормозим. Хватит».

«Хозяин! Может, еще малость?!»

«Нет, брат. Нельзя».

И я постарался растолковать ему, чем может быть опасен такой физический перегруз.

Рекс, хоть и огорчился, но осознал.

«Понимаю, хозяин… Но это так здорово!»

«Тоже понимаю. Однако, вот так».

Сам я тоже возобновил тренинг, решив отныне сделать его регулярным. Как говорится, было бы желание, а снаряды найти нетрудно. Например, горизонтальная поверхность. Домашний пол, в частности.

Отжимания от пола — превосходная нагрузка на многие группы мышц, если изменять ширину расстановки рук. Чуть ли не половину мышечного корсета прокачиваешь, делая опору то узкой, то средней, то широкой. Замечательное упражнение, а нужен для него только сравнительно ровный пол. Все!

Утром я усердно занялся этим, удивляя хозяев.

— Это ты что, сынок, ищешь чего-то?! — Прасковья Васильевна сперва вовсе не поняла суть моих действий. Пришлось объяснять дополнительно.

А Рексу вновь не терпелось от души побегать по окрестностям:

«Хозяин, повторим?!»

«Погоди чуток, брат. Есть у меня подозрение, что скоро придется не тренироваться, а действовать. Так просто нас бы здесь не поселили».

В этих моих соображениях не было ничего от кентавра, от предчувствий и озарений — чистая логика. В этом, конечно, Рекс был мне не ровня — что, кстати, прекрасно понимал. И всецело признавал превосходство этой человеческой способности.

«А, ну давай, посмотрим, хозяин. Это тебе виднее».

Логика не подвела. В этот же день Зотова заявилась не одна, а с Веревкиным, которого хозяева до сих пор не знали.

— Прошу любить и жаловать, — сказала она. — Серафим Николаевич.

Старички и его приняли хорошо, постарались накрыть стол по возможностям.

Анна Николаевна держалась приветливо, однако, мы с Рексом вмиг ощутили, что она озабочена делами… Или даже нет. Не совсем так. Скорее, она вся была на драйве, на взводе. В азарте, можно сказать. Похоже, она включилась в какую-то рисковую комбинацию, где по одну сторону — большой успех, по другую — жестокий провал.

«Ты чуешь, Рекс?»

«Да. Наша хозяйка… она как пружина, что ли. Сжатая такая».

«Точно. Боевая пружина в оружии. Что-то происходит серьезное. Узнаем».

Анна Петровна поспешно умчалась, а Веревкин повел серьезный разговор. Для него мы уединились в дальней комнате. Теперь, несомненно, старшим в группе подрывников был он.

— Вот что, товарищ Крылов, — сказал он, — пришло время действовать. Есть конкретное задание.

И разъяснил суть.

С дореволюционных времен в Пскове действовала кожевенная фабрика. Частное предприятие. Переходила из рук в руки. После революции, понятно, была национализирована. Стала называться Госкожзавод «Пролетарий». Работала вполне ударно, там неплохо платили, народ туда тянулся. Со временем ассортимент расширился, завод стал производить не только кожаные, но и вообще меховые вещи. Зимнюю одежду. При отходе советских войск из Пскова предприятие планировали взорвать, но не успели. И теперь вместо полезного дела фабрика творит враждебное. Работает на захватчиков.

— Понятно, — сказал я. — Не успели взорвать тогда, надо сейчас.

— Так и есть, — подтвердил Веревкин.

Не нужно долг объяснять, какую роль играет производство зимнего обмундирования для вермахта. В верховных немецких штабах черт знает, как думали, разрабатывая план «Барбаросса» — но к русской зиме германские вооруженные силы оказались не готовы. И теперь второпях пытаются наверстать упущенное.

Задача ясна. Заговорили конкретно об исполнении.

— Наша боевая группа, — сказал Серафим, — четыре или пять человек. Точнее пока неизвестно. Но пусть четверо. Ладно. Должны справиться. В ночное время на фабрике остается охрана. Но в эту ночь… — многозначительно добавил он.

В ночь диверсии охрана фабрики будет ослаблена. Как, почему — не наша забота, этим займутся другие люди из подполья. Наша первая задача будет — снять часовых. Одного или двух. Здесь тоже как выйдет. Далее — проникнуть на территорию и произвести подрыв.

— Взорвем котельную, — объявил Веревкин. — Если выведем ее из строя, значит, выведем все. Пусть фрицы и дальше дохнут от генерала Мороза!

Ну и тут у нас пошел разговор технический, а под конец коллега поделился заботой:

— А вот как часовых убирать, вот тут крепко подумать надо…

«Хозяин…» — просемафорил Рекс из соседней комнаты. Я в ответ:

«Понял».

И сказал:

— Как их убрать — доверьте нам с Рексом. Сделаем.

Веревкин воззрился на меня с интересом и сомнением:

— Это как же?

Я ухмыльнулся:

— А вы что думаете, я просто так с собой пса таскаю? Он как раз и обучен этому. Да вы не помните разве? Когда мы в деревне грузовик захватывали, как он немца снял? А того обер-лейтенанта? Любо-дорого посмотреть! И здесь так же будет.

— Здесь задача посложнее… — пробормотал подрывник, но я видел, что уже заронил в него искорку мысли.

— Ну и что? — парировал я. — Справимся.

Веревкин глубоко задумался. Вспоминал, сопоставлял. Решил, наконец, что я дело говорю.

— Ну хорошо, — сказал он. — Попробуем.

— Детали? — потребовал я. — Время, место.

— Время — сегодня в ночь. Ближе к утру. Место — тут неподалеку. В Завеличье. Прямо на берегу. Потом покажу на карте. А сейчас я уйду, приду под вечер. Твоя задача — отдыхать до моего прихода. Набираться сил.

— Наша, — поправил я.

— То есть?

— Наша задача отдыхать. С Рексом.

— А-а… Ну да. Все, давай, до встречи!

Ожидая его, я думал о том, как важно для разведчика-диверсанта искусство перевоплощения. Актерское мастерство — обязательно для освоения. Серафим Веревкин владел им если не в совершенстве, то на приличном уровне. Есть чему поучиться.

И ходить по оккупированному городу так, чтобы не привлекать внимания патрулей, да и вообще ничьего — тоже, конечно, особая сноровка. Уметь быть незаметным, почти невидимым. Похоже, и это Веревкин умел.

Прибыл он, как и обещал, когда смеркалось. Тащил самый обычный мешок из дерюги, объемный и увесистый на вид. Ну вот так взглянуть со стороны: ковыляет затрапезный облезлый мужичок, тащит мешок с картошкой или тому подобной ценностью… Да ничей взгляд на нем не остановится. Если увидел кто-нибудь — через минуту забыл, кого видел. Человек-невидимка.

Промерз, однако, он основательно. Долго топал ногами, хлопал руками, потом с наслаждением пил горячий чай. Глянул на часы, лицо стало озабоченным:

— Ну, давай готовиться.

В мешке оказалась взрывчатка, дистанционно-взрывные устройства, детонаторы. Все строго по науке.

— Если разместим точно — рванет как пароход «Монблан» в ту войну! Слыхал об этом?

— Да. В канадском порту. В семнадцатом году.

Веревкин взглянул на меня с искренним уважением:

— Верно. А где ты об этом слышал?

Это знал Михаил Суворов, а не Егор Крылов, но оказалось в самую жилу. Сказал, что интересовался много чем, готовясь поступать в военное училище. Уважение Веревкина от этого еще больше выросло.

Словом, выступили мы на дело уже довольно спаянным боевым коллективом. Рекс внес свою лепту, демонстрируя дозорно-охранную службу по моим приказам, чем тоже искренне восхитил моего коллегу.

Мы продвигались задворками, Рекс четко сигналил мне: «В норме… Тихо… Спокойно… Чую присутствие людей!»

И бесшумно подбежал ко мне.

— Почуял кого-то, — прошептал я.

— Это наши, — едва слышно ответил Веревкин.

Точно, вскоре пересеклись. Еще двое. Тоже при себе снаряжение.

Мороз усилился, все мы отчаянно промерзли. Но приходилось двигаться медленно, таясь… Вот, наконец, и корпус фабрики с плохо различимой в темноте надписью: «Госкожзавод Пролетарий». Кое-где тускло светились окна, стоял негромкий машинный гул. Тут нам всем, включая Рекса, пришлось затаиться за ближайшим сугробом. Комфорту это не способствовало.

«Прохладно, хозяин…» — сдержанно протянул пес.

«Терпи, брат».

— Охрана должна не более двух человек быть, — сообщил Веревкин. — Если устраним, на территорию проникнем беспрепятственно…

Не успел он так сказать, как из ворот слева от торцевой стены корпуса вышел человек в белом овчинном тулупе с карабином за спиной. В шапке и валенках, естественно. Поеживаясь от мороза, он огляделся — и пошел в обход здания, поскрипывая валенками по снегу.

— Серафим! — окликнул я. — Выпускаю Рекса.

Моя правая рука лежала на спине и шее пса, и я ощутил, как напряглись его мышцы, точно налились живым динамитом.

— Давай, — согласился наш старший.

Я легонько хлопнул пса по спине:

— Давай!

А мысленно дополнил:

«Покажи класс!»

И Рекс показал.

Конечно, и я весь вложился — в энергетический посыл в рамках кентавра. Подхлестнутый мной Рекс рванул как снаряд из пушки.

Мне кажется, у моих соратников от зрелища захватило дух. Да у меня самого глаза на лоб полезли.

Казалось, жизнь обратилась в мрачную сказку.

Рекс не бежал, а точно летел над землей, взметая снежный вихрь, призрачным шлейфом оседающий за ним. И все это в лунном свете. И все бесшумно. Меня — и то пробрало до нутра.

Охранник не услышал, не почуял ничего. Метра за три Рекс взмыл в воздух, ударил полицая в шею — и сделал мгновенный, страшный рывок головой.

Собака и человек оба полетели на снег, но пес пружинно вскочил, точно и не падал. А человек остался лежать недвижимо.

И в этот момент из-за противоположного угла здания появился другой. В черном тулупе.

Он по инерции сделал два-три шага и замер. Увидев эту картину: его напарник на земле, и рядом с ним жуткий зверь — не то пес, не то волк.

Секунда — и Рекс с той же невероятной мощью рванул вперед.

Охранник начисто забыл про оружие. Он бросился бежать в панике — не вдоль здания, а к берегу, отчаянно крича:

— А-а-а!.. Оборотень! Оборотень!..

Глава 2

Этот вопль разнесся над безлюдной ночью и оборвался.

Бегущий, обезумев от ужаса, бросился было вниз по склону к реке, завяз в сугробе, завалился на бок.

Рекс подлетел к нему. Резко затормозил.

«Хозяин! По-моему, он того… Со страху окочурился».

«Сюда!»

Рекс со всех ног бросился обратно.

Парни смотрели на все это, охваченные тем, что сложно описать. Восторг и оторопь? — наверное, да. Такого они отродясь не видели. Пес уничтожил двух врагов за минуту, без всякого оружия. Вернее, он сам превратился в чудо-оружие, вундерваффе, как говорят немцы.

— Вот это да… — потрясенно пробормотал один из парней.

Рекс подлетел к нам. На морде его прямо-таки сияло чувство исполненного долга.

— Я же вам говорил, — сказал я солидно. — А второй, похоже, сам сдох, от собственного страха. Так? — я положил Рексу руку на голову.

Он махнул хвостом.

— А что мы застыли? — спросил я. — Путь свободен. Время не ждет.

Веревкин расколдовался от обалдения.

— Да, — спохватился он. — Вон туда, в ворота. Бегом!

И мы, включая Рекса, рванули в те ворота, откуда пару минут назад вышел сторож в белом тулупе.

Сейчас он ничком лежал на тропинке меж сугробов, и под головой у него расплывалась темная в лунном свете кровавая лужа.

Это я увидел мельком. Мы стремглав промчались вдоль торцевой стены, нырнули в ворота, оказавшись меж рабочим корпусом и каким-то длинным, приземистым зданием вроде склада.

Котельная находилась впереди и чуть слева метрах в тридцати. Высокая кирпичная труба, вяло дымившая, небольшое здание кочегарки, где тускло сверилось окошко.

Рекс вновь пустился первым, я ощутил, как его захватил залихватский кураж. Мы не поспевали за ним.

«Рекс! Рекс! Чуть сбавь темп,» — окликнул я.

Тот случай, когда «зачет по последнему» — первому нет смысла убегать далеко вперед.

Не больше десяти секунд — и мы в котельной. Я первым рванул дверь на себя, очутившись в дымно-вонючем и чудовищно жарком помещении, наполненном огненным ревом.

Здесь в двух топках пылало пламя. Ближняя была прикрыта, а в дальнюю швырял лопатой торф кочегар в грязных рубахе, портках и сапогах. Гул огня был таков, что слышать наше вторжение он не мог, однако струю морозного воздуха, бесспорно, ощутил.

Он резко обернулся у нам. Лицо у него было худощавое, сильно заросшее темной щетиной. И я мгновенно понял, что он выглядит старше своих лет. На самом деле ему лет тридцать с небольшим.

На миг этот тип обомлел, увидев четверых суровых парней. Не знаю, увидел ли он Рекса. Но и без него зрелище было мощное.

— А-а… — попытался и не смог выговорить кочегар.

— Спокойно, дядя! — рявкнул я. — Освобождай помещение. Где твоя верхняя одежда?

— А-а… — вновь протянул он. — А чего такое?

— А то, что сейчас тут фейерверк будет, — пробасил один из ребят.

Тип несколько секунд осмысливал сказанное. Осмыслил. Взгляд стал жестким.

— Это… вы взрывать будете?

— Непременно, — сказал я. — Хочешь жить — эвакуируйся.

Заросшее лицо стало меняться к худшему.

— Так вот оно что… — в голосе зазвучали зловещие ноты, — красные, значит, пожаловали? Большевики? Пролетарии всех стран! Па-анятно…

«Хозяин! — вспышкой полыхнула мысль Рекса, — это враг!»

Я уже понял это.

Враг оказался слабоват на голову, зато скор на действия. Лицо перекосило бешенством — и он стремительно взмахнул лопатой.

Идиотский ход. Но он, видать, в приливе ненависти перестал соображать.

Мы с Рексом в кентавре превращались в боевого монстра. Скорости и того и другого делались космическими. И включалось это уже без участия сознания.

Я глазом не успел моргнуть, как Рекс впился противнику в ногу. Чуть выше колена.

Тот взвыл, замешкался — а я сработал, как пуля.

Миг — нож в руке. Еще мгновенье — и удар со страшной силой точно в сердце. Метко, жестко, на убой. На, тварь!

Вой прервался. Я ощутил, что враг застыл — и тут же обмяк, превратился в кисель, точно вдруг исчез весь его костно-мышечно-нервный стержень. Тело как будто само соскользнуло с лезвия и завалилось на кучу торфа.

Все наши действия заняли максимум секунды две — и все они были так четко управляемы, как не бывает в обычных случаях, когда какие-то огрехи, неточности, затяжки неизбежно есть. Там растерялся, тут споткнулся, здесь рука дрогнула… Никуда от этого не деться.

В рядовом состоянии. А в кентавре ни одной такой промашки не было. Все безошибочно и беспощадно. Мы с Рексом не просто дополняли друг друга. Мы обостряли, ускоряли, превращали наши действия в убийственную боевую мощь. И в критической ситуации, в схватке, на краю жизни и смерти кентавр всегда оказывался гарантией победы.

Наклонившись, я вытер окровавленное лезвие об одежду убитого.

— Туда и дорога, — таким напутствием проводил я изменника в преисподнюю.

Секунд пять-семь в котельной стояло безмолвие. Только надрывный гул пылающих топок. Мне показалось, что соратники потрясены тем, как профессионально мы расправились с изменником. Шестнадцатилетний пацан и пес. Так не смог бы сделать и матерый диверсант.

Впрочем, эти секунды мелькнули и пропали. Веревкин резко скомандовал:

— За дело!

И мы взялись. Один стоял на страже, мы втроем закрепили три взрывных устройства в самых узловых местах системы: по одному у каждой топки, и еще одно у несущей стены.

— Скорей! Скорей! — нервно поторапливал Веревкин.

Конечно, от скорости и точности действий сейчас зависело все. Но наш старший, пожалуй, чересчур дергал всех. Можно понять, однако… все бы лучше помолчать. Впрочем, все сделали быстро и качественно.

Бризантное вещество, детонаторы, взрыватели. Все смонтировали в комплекс, установили с таким расчетом, чтобы рвануло одновременно, секунда в секунду. А если какой заряд рванет секундой раньше, то чтобы мгновенно сдетонировали остальные. Готово!

— Выставляю на двенадцать минут, — сообщил Веревкин. — Отходим.

— Этого, может, в печь? — кивнул на труп один из ребят.

— Ты что?! — вскричал шеф. — Время терять? Закиньте только вон туда, в дальний угол. Если что, так не найдут.

Это сделали мигом. И выбежали прочь.

Отступили другим путем, через щель в заборе. Здесь разделились. Двое пустились вниз к реке, там зная пути отхода, а мы — Веревкин, я и Рекс — окольным путем, через лесок, и дальше полем и околицей к дому Ручкиных.

— Переночую у вас, — сказал Веревкин. — Утром исчезну.

Я кивнул. Сознавал, разумеется, насколько мы рискуем. Нас может случайно кто-то увидеть. Кто-то может наткнуться на трупы охранников. Может случайно зайти в котельную… Наконец, если все пройдет успешно, грянет взрыв — немцы, несомненно, начнут расследование. Наши следы на снегу вполне могут обнаружить. Наконец, могут пустить по следам служебных собак… Все это может быть! И шанс погибнуть — он точно таков же, что и шанс уцелеть.

«Ничего, хозяин, — поймал эти рассуждения Рекс. — Прорвемся! Пока кругом тихо, ничего подозрительного».

Это, пожалуй, я ощущал и сам. Кентавр работал. Чутье Рекса обостряло и мои сенсоры. Я точно видел, слышал, чуял все в километре вокруг себя. Все верно — пока в норме.

Но мало этого. Еще и наша родная природа сама пошла нам навстречу. Звездное небо помутнело, затянулось облачностью. Заметно потеплело. И начал слегка сыпаться снежок, с каждой минутой все гуще и гуще, превращаясь в метель и заметая наши следы.

Веревкин оглянулся, вскинул взгляд в зенит.

— Ты смотри, — пробормотал он. — Это хорошо…

Мы уже подобрались к улице, где жили старики Ручкины. Решили немного поплутать по тропинкам, чтобы сбить со следа, случись что.

Веревкин вскинул левую руку, глянул на часы:

— Хм. Ну, пора как будто…

И угадал точка в точку.

Рвануло так, что небо вздрогнуло. И тут же повторно. Видно сработали одномоментно два заряда — и через секунду третий.

Мы ощутили световую вспышку и воздушный толчок в спину. Обернулись.

«Красота, хозяин!» — пришел в восторг Рекс.

Алое зарево пылало над развалинами котельной — и ночь вокруг нее превратилась в мрачный багровый рассвет. Высоченная дымовая труба слегка наклонилась на манер Пизанской башни, словно думая: упасть ей или нет… Решила упасть.

Медленно труба повалилась вправо, рухнула, вызвав адский грохот и целый сноп искр над пламенем — это как если бы в костер кинули огромное полено.

— Красота, — воскликнул и Веревкин, как будто уловил мысль Рекса.

А мы с ним мысленно рассмеялись: теперь и Веревкин подключается к кентавру… То ли еще будет!

Вспышки и взрывы вызвали собачье оживление в предместье. Десятки псов надрывно разорались на разные голоса и манеры.

«Это они понять не могут, что случилось, — сообщил Рекс. — Мы, собаки, вообще не любим все непонятное. Пугаемся и злимся».

«Думаю, не только вы…» — начал было я, но тут наш диалог оборвался.

— Вот что, бойцы, — заторопился Веревкин, — надо бы прибавить ходу. Сейчас как раз шухер поднимется, надо успеть… Эх, буран-то какой поднимается! Вот уж если повезло, то повезло!

И верно, снег повалил густо, да с ветерком. Не сказать, чтобы такой уж буран, но все же ветер усиливался. На крыльцо мы вошли изрядно заснеженные. Рекс волнообразно отряхнулся от головы до хвоста.

Супруги Ручкины либо проснулись от взрыва, либо совсем не спали: они ведь прекрасно понимали, куда отправились на ночь глядя их постояльцы. Ну, точно не знали, но догадывались. А уж теперь-то протянуть логическую нить между нашей ночной командировкой и оглушительным взрывом на весь город — тут не то что семи, трех пядей во лбу не надо.

— Проходите, проходите, — шепотом встретил нас Иван Матвеевич, не зажигая огня. — Чай горячий, вас ждет. Будете?

Ого! Да мы не то, что будете, мы ведро бы выпили.

«Хозяин, я бы тоже перекусить не прочь, — скромно заявил о своих правах Рекс.

— Иван Матвеич, — сказал я. — Наш боевой соратник… Ему бы тоже паек выделить.

— Это пес-то ваш? А как же! Сейчас покормим.

И Рекс получил законную пайку.

По собачьему статусу он остался в сенях, понимая, что для окружающих он не часть кентавра, а просто овчарка. Афишировать сверхспособности незачем. Однако, репликами мы перекидывались.

«Рекс, как ты там?»

«Нормально, хозяин. Не волнуйся за меня.»

«Хорошо. Я спокоен».

В комнате, где квартировали мы с Веревкиным, окно было плотно задраено ставнями. Поэтому Иван Матвеевич зажег здесь лучину в светце, после чего притащил чай, немножко мелко наколотого кускового сахара и удалился, пожелав нам приятного чаепития.

— Понимающий старикан, — отметил Веревкин, с удовольствием пригубливая из кружки.

— Так другой бы и связываться не стал с нашими делами, — рассудительно сказал я.

Взял крохотный, с горошину кусочек сахара, процедил сквозь него почти горячий чай.

Поговорили о проделанной работе и возможных последствиях.

— Ну, — сказал Веревкин, — есть такой ход, что следствие по делу о взрыве уведут в сторону.

— От кого слышал?

— Ну, это неважно. Я не потому, что не доверяю, — поспешил оговориться он. — А оттого, что меньше знаешь — лучше спишь. Но если подумать, то в этом толк есть. Я так пораскинул мозгами…

В его рассуждениях, бесспорно, был смысл. Но он подходил к теме с одной стороны. А я зашел с другой.

Вспомнил констебля Петрова с первого полицейского участка. Интересные вещи стали складываться один к одному: охрана фабрики была ослаблена… Веревкин, как говорится, слышал звон, да не знает, где он… Но все-таки слышал. По крайней мере, сопоставил что-то с чем-то. И вот осторожная, но все же версия: подполье вышло на контакт с Петровым. И он постарался доказать свою преданность.

Ладно. Оставим это как зарубку в памяти.

Веревкин глотнул чаю и неожиданно сказал:

— А этот-то дурак как заорал, помнишь?

— Про оборотня? — засмеялся я.

— Ну да.

— Так это хорошо, — заметил я. — Не знаю, что там у него в башке замкнуло, но на тот свет отправился без лишних забот для нас.

Веревкин покивал в странном раздумье.

— Это да… — протянул он. — А ты знаешь, меня тоже пробрало до глубины души.

— То есть? — я насторожился.

Неужто Веревкин что-то зацепил?..

Тот, видимо, не решался высказать это вслух, но все же косвенно решился:

— А ты сам ничего такого не замечал за своим псом?

— Что он оборотень? — я рассмеялся вновь. Но Веревкину почему-то весело не стало.

— Да ну, — он почесал за ухом, — все это чушь, конечно. Но откуда слухи-то такие брались?..

Тут я вспомнил, что Серафим Веревкин родом с Урала, из таинственных таежных краев.

— Это у вас такие слухи были? На Урале?

— У нас. Но думаю, что не только. Мне еще молодому один старик рассказывал…

Этот старик, насколько я понял из рассказа, был вроде покойного Игната Кузьмича. То есть, охотник, знавший лес насквозь. И всякие лесные были, предания, тайны, скрытые от глаз большинства людей, ему были ведомы. Он не слишком-то распространялся о них, но к молодому человеку — то есть, Серафиму — отчего-то проникся доверием.

— Почему? — живо спросил я.

Мне и вправду было интересно.

Но собеседник лишь плечами пожал. Он не знал. Предположил, что старик, проведя чуть ли не всю жизнь в лесу, действительно научился чувствовать некие тонкие материи, что ли. И сознавал, с кем можно поговорить на особые темы, а кто чурбан, какому не втолкуешь ничего.

Впрямую так Серафим не выразился. Не смог. Образования и словарного запаса не хватило, что уж там. Он силился, маялся, путался в словах… Но я его понял:

— То есть, у старика обострились чувства за много лет. Лес сделал из него зверя, только в хорошем смысле. Звери ведь чуют, угадывают, слышат звуки лучше нас…

«Верно я говорю, Рекс?» — заодно я и проверил наше «радио».

«Есть такое,» — Рекс отозвался сдержанно.

Веревкин уставился на меня с явным интересом:

— Ха! А это ты хорошо сказал. Я как-то так не задумывался… Ну, ладно.

Так или не так, но старик с молодым парнем был откровеннее.

— Много чего интересного говорил. Скажем, когда «леший водит» — что это такое. Говорил, это когда человек впадает в помрачение какое-то. Дуреет. И плутает в трех соснах. Вот она, тропа, вроде бы рядом, а он не видит, кружит по лесу как очумелый…

Я — Михаил Суворов, опытный реконструктор-поисковик — много слышал подобных историй. Доля правды в них, бесспорно есть. Да и деревенскому парню Егору Крылову, прожившему свои шестнадцать лет, по сути, в природной стихии, это было не в диковинку.

— Ну, это в любой деревне всякому известно.

— Это — да, — согласился Веревкин. — А вот как из этого выйти — это уметь надо.

— Конечно, — теперь согласился я.

— Но не в том суть, — сказал он. — Я отвлекся малость. Я о другом.

Другое — в самом деле необычное. Я выслушал с интересом.

Уральский охотник говорил, что слухи о волках-оборотнях — сказка-то сказка; но не сказка то, что среди волков редко, но рождаются странные исключения. Они обычно живут не в стае, а одиночками, хотя волки вообще-то стайные животные. И сами волки таких отшельников побаиваются. Эти звери обитают в самой глухой лесной чащобе. Их редко видят другие звери, а если видят — заяц, косуля, даже олень — то обычно это последнее, что жертва видит в своей жизни. А человеку и вовсе такого волка не увидать. Разве что…

Есть одна странность. Во время гона одинокий волк может выбраться из дебрей только затем, чтобы оплодотворить какую-нибудь деревенскую суку. Ночью, разумеется. Почему-то лесного пирата так и тянет к своим дальним одомашненным родственникам. Как будто он упорно хочет передать нечто свое по потомству именно рядом с человеком…

А вот это я слышал впервые за две своих жизни. Признаться, удивился. Призвал в свидетели Рекса:

«Рекс! Что ты думаешь об этом?»

«Даже не знаю, — Рекс был ошарашен. — Но… что-то в этом может быть».

— Погоди, погоди, Серафим Николаич, — перебил я. — Ты хочешь сказать, что мой Рекс — из такого потомства?

Веревкин многозначительно помолчал, прежде, чем сказать:

— Точно судить не берусь. Но я же видел, как он работал с этими полицаями. Обычный пес же так не может. Он же летел, как дух леса! Как призрак, что ли. Да я такого отродясь не видал!

«Слыхал, Рекс? Ты — дух леса».

«Не я, а мы. Кентавр».

Так-то оно так, но правды не скажешь…

И я постарался если не обратить разговор в шутку, то отвести от темы. А вскоре и в сон потянуло от горячего. И мы быстро «отбились», как говорят в армии.

Наутро Веревкин сказал, что ему надо идти — и ушел. А мы с Рексом несколько дней прожили в незнании текущих дел и изрядном напряжении. Как идет следствие по взрыву на «Пролетарии»?.. Ничего не знали. Выходить даже поразмяться было рискованно. Пришлось вновь запереться в четырех стенах.

Так прошли трое суток. А на четвертые внезапно заявилась Зотова. На сей раз пешком. Притащила небольшой мешок с продуктами. Как-то странно посмотрела на Рекса. Попила чаю. Поболтали о пустом. А потом она сказала:

— Егор, идем-ка потолкуем.

Зашли в комнату с запертыми ставнями.

— Есть новости, Анна Петровна?

— Есть, — сказала она, таинственно понижая голос. — Слухи расплываются по городу. Такие, что хоть стой, хоть падай…

Веселое и дерзкое предчувствие охватило меня.

— Ну-ну, — сказал я. — Слушаю.

Глава 3

И Анна Петровна поведала то, что я, в общем-то, и ожидал услышать.

Когда в предсмертный миг немецкий холуй истошно завопил про оборотня, это в одном из ближних домов кто-то услышал-не услышал, померещилось ли… На фабрике это проявилось еще более мутно. Отчаянный вопль один-два работника вроде услыхали, но в рабочем шуме цеха не разобрали, да и опять же подумали, что почудилось.

Но потом это вдруг взяло и сложилось в пугающую сказку.

В ходе следствия выяснилось, что один из предателей загрызен явно не то волком, не то огромным псом; другой сдох от обширного инфаркта, и лицо мертвеца посмертно было искажено чудовищным ужасом — словно в последний миг он увидел нечто несовместимое с жизнью. Ну и что бы это могло быть?..

Сарафанное радио — один из самых эффективных, если не самый, источник информации. По силе воздействия на подсознание. На то, что заложено в самой глубине, в полутьме и тьме наших душ. Сумма пугающих фактов, выявленных следствием, немедленно стала известной почти всему городу — естественно, передаваясь из уст в уста под страшным секретом.

Жители довоенного Пскова вряд ли в массе своей читали «Собаку Баскервилей». Зато множеством нитей связанные с деревенским, наполовину лесным миром Северной Руси, полным потусторонних сущностей, они стремительно по цепной реакции разнесли слух о том, что охрану «Пролетария» атаковал волк-оборотень.

Естественно, главными разносчиками данной информации стали особы женского пола. Но и мужикам переворачивало мозги: жизнь в оккупации для всякого человека страшная психологическая нагрузка. В стрессе критическое мышление слабеет, человек готов верить всему. А таинственная жуть, повторю, вообще легко липнет к нашим мозгам.

Но самое интересное — то же самое поползло и среди немцев. Они ведь также все на взводе, на обрывках нервов. И они легко повелись на мистику. На то, что и зазеркалье русских просторов — даже оно против них. А в перекошенном страхом сознании этот враг пострашнее людей и животных из плоти и крови. Он беспощаден и неуловим. Он бьет без промаха. Как «фрау автомат» из Брестской крепости.

Анна Петровна внимательно посмотрела на меня. Я понял этот взгляд.

— Вы хотите сказать, что нам с этим повезло?

— Да.

— И дальше надо нажимать на это?

— Да, — она чуть приметно улыбнулась. — Это должно стать нашим необычным оружием.

И она сказала, что в ближайшие дни необходимо будет совершить еще одну диверсию. Немцы ее не ожидают. Они сейчас проводят массовые поисково-репрессивные мероприятия: усиливают посты, проверки, ужесточают режимные мероприятия. Тем важнее будет совершить громкую акцию. Поднять дух населения.

— Конечно, не только в духе дело, — дополнила Зотова. — Ленинград в блокаде. Положение очень тяжелое.

Тут она вроде бы спохватилась — не сболтнула ли нечаянно лишнего? Я постарался сделать вид, что не заметил ее оговорки. Понятно, что про ужасы блокады я знаю куда больше ее.

«Хозяин, — прилетело от Рекса, — похоже нам предстоит скоро поработать?»

Тон радостный. Рекс не любил бездействия.

«Надеюсь,» — поддержал я его.

— Нам надо нанести наибольший урон врагу, — подчеркнула Анна Петровна. — Пока руководство думает, как это сделать. А вам надо быть готовыми.

— Мы готовы, — сказал я. — Ждем приказа.

— Думаю, с этим тянуть не станут, — она улыбнулась.

«Сколько ждать? — спросил Рекс, когда Зотова ушла. — Как думаешь?»

«Думаю, в пределах нескольких дней».

«А пока что делать будем?»

«Поддерживать форму».

Псу потребовалось некоторое усилие, чтобы понять фразу.

«А… это тренироваться, значит».

От бега по снежной целине пока следовало воздержаться. Но мы не бездельничали. Я усердно выполнял отжимания и приседания. А вдвоем с Рексом мы устраивали единоборства. Моделировали задержание служебной собакой условного преследуемого и, наоборот, отражение условным обороняющимся собачьей атаки. Старались бороться без дураков, всерьез — за исключением, понятно, укусов. Рекс очень аккуратно имитировал их, хотя, случалось, прихватывал клыками крепко.

«Хозяин, извини!»

«Ничего, ничего. В пределах нормы».

Самое интересное в этих упражнениях — то, что мы оба чувствовали, как тренировкой взаимно усиливаем друг друга. Эффект кентавра. Каждая схватка, задор, кураж, жажда победы — все это точно втягивало в нас энергию из окружающей среды. Мы оба делались титанами: один собачьего, другой человеческого мира. Рекс приходил в восторг:

«Хозяин! Как хорошо, что мы придумали эти… тренировки! Знаешь, когда мы бьемся, мне кажется, я любого волкодава могу завалить!»

«Верю, брат,» — смеялся я.

Приходилось сдерживаться, поскольку, войдя в азарт, мы как-то раз так сотрясли стены, что очуметь можно. Прасковья Васильевна долго потом причитала и крестилась. А мы больше не практиковали спарринги в доме, выходили в сени, и хотя придерживали себя, от схваток становилось жарко.

Мой прогноз насчет нескольких дней сбылся.

Сперва появился Веревкин.

— Как вы тут? — спросил он, и в этих самых простых словах я уловил почтение к Рексу. Наверное, во взрывнике крепко засела идея о происхождении моего друга от волка-отшельника, Бог весть в каком поколении.

— В норме, — я был краток. — Есть задание?

Он чуть помедлил, прежде, чем сказать:

— Да.

Ага. Понятно: задание непростое. Мягко говоря. А говоря правду, смертельно опасное.

Я не стал задавать вопросов. И правильно сделал. Веревкин все изложил.

Предстояло ни много, ни мало — вывести из строя Псковский железнодорожный узел. По крайней мере, нанести ему максимальный ущерб. Смысл задания понятен: нарушить логистику ближнего тыла противника. Облегчить положение Ленинграда.

Разумеется, эта акция — часть большого плана, одно из множества согласованно проводимых мероприятий. И здесь вопрос стоит просто: умри, но сделай. Вот цель, и никаких других.

— Так это будет целый бой, — сказал я, и ощутил, как Рекс откликнулся без слов. Его это раззадоривало, в бой он рвался. Я же отнесся к этому как к солдатскому долгу. Делай, что прикажут, и будь, что будет. В этой простой формуле вся жизнь. А уж сделать мы с Рексом сможем так, что небу станет жарко.

— Да, — сказал Веревкин. — Дело не из легких. Но приказ есть приказ.

— Согласен. А теперь давай конкретно. Какая именно задача, наши силы и средства. Время, место, пути подхода и отхода. Карта есть?

— Есть.

Рискованное дело, конечно, носить с собой такую улику в оккупированном городе, полном вражеских военных и патрульных — но Веревкин в самом деле умел превращаться в пустое место. Быть таким, чтобы вражеские взгляды скользили мимо.

— Смотри, — сказал он вполголоса, развернув карту. — Вот вокзал. Вот разные строения…

Боевая задача состояла в том, чтобы взорвать паровозное депо станции «Псков». В идеале сделать это надо было тайно: проникнуть на станцию, устранить охрану, заложить взрывные устройства и отойти. Однако оба мы сознавали, что это маловероятно. Видимо, придется принимать бой.

Веревкин подробно объяснял мне расположение строений и путей Псковского узла, а я пытался превратить его рассказ и топографическую схему в объемную картину. Самое любопытное — я чувствовал, как Рекс пытается вслед за мной повторить это.

Учится пес! Все время учится. Человеком ему не стать, но он растет. И мне помогает. Я чувствую, что наш кентавр делает меня не только сильнее, но и сообразительнее. Как будто с Рексовой ментальной подмогой ко мне могут приходить внезапные яркие решения, до каких я отродясь бы не додумался один.

— Все как будто ясно и понятно, — сказал Веревкин. — Но как подойти к вокзалу! Вот в чем вопрос.

Что верно, то верно. Вся привокзальная территория охраняется особо тщательно. Особенно после нашей диверсии на станции Торошино. Незаметно проникнуть не выйдет. Значит, бой. А в условиях боестолкновения удастся ли сделать главное: совершить подрыв? Вот ведь на самом деле, в чем вопрос!

И вот тут, подогретая кентавром, мысль моя заработала на высоких оборотах.

— Погоди… — медленно произнес я, еще не видя решения, но уже чуя, что найду его. Найду! Где-то он здесь, ответ. Только надо найти. — Погоди. А на железной дороге подпольная группа действует?

— Конечно. И среди служащих, и среди технического персонала. И рабочие тоже. Смазчики есть, составители поездов. Машинисты. Там…

Есть!

Точно внезапная заря вспыхнула во мне.

Есть решение!

И тут же изложил свой замысел.

Веревкин так и воспрянул:

— Ну, конечно! Ну, Крылов, здорово ты придумал! Должно сработать. Я доложу, и пусть думают, как быть. Но мысль верная. Так лучше всего должно выйти. И правда, как раньше не догадались?!

Вдохновленный, он ринулся докладывать подпольному руководству, а мы с Рексом еще немного поговорили о чудесных свойствах кентавра. Да, решение, найденное нами и озвученное мной простое — однако додумались до него именно мы. Разум человека, конечно. Но усиленный симбиозом с собакой.

Суть такова. Машинист — наш человек — ведет состав. На лесном перегоне неподалеку от Пскова притормаживает до скорости пешехода — и в заранее приоткрытый вагон (возможно, в кабину паровоза — это варианты) вскакивает группа подпольщиков, тайно прибывает на Псковский вокзал… ну, а там уж по обстановке. Главное — проникнуть на железнодорожный узел! Сделаем это, считай пол-дела сделали.

Завтрашний день тянулся в томительном ожидании… Но вот к вечеру появилась Зотова. Разговор сразу же пошел о предстоящей акции.

План был таков.

Машинист Псковского узла Лев Акулов — активный подпольщик — завтра утром уходит в рейс, возвращается поздно вечером. Ведет состав с продовольствием. Километров за десять до Пскова есть небольшой подъем, там скорость поезда падает сама по себе, а умелый машинист и вовсе понизит ее до четырех-пяти километров в час, и так поезд может ползти минут пять. Этих пяти минут и должно хватить.

— Но есть одна закавыка, — сказала Анна Петровна.

Закавыка в том, что поезд обязательно сопровождает охрана. Несколько человек. Бывает так, что немецкий жандарм с парой полицаев. Бывают и наши изменники без немцев. Располагаются в паровозной будке.

— В этот рейс идут всего два полицая, — сказала Зотова, усмехнувшись. — У них там тоже кадровый голод. Снимем этих двух. Но тоже со смекалкой. Вот тут хочу все обсудить, поскольку это по твоей части будет.

Идея была такова. В пути машинист и помощник (тоже наш человек, он же и за кочегара) будут как бы невзначай заводить разговоры о таинственном оборотне, не то волке, не то псе, которого время от времени якобы видят жители города. И постараются нагнать как можно больше страха в суеверные головы предателей. А на подъеме, где скорость упадет до минимума, этот оборотень и появится. Мгновенный шок — и бери врагов голыми руками.

Насчет голых рук — конечно, преувеличение, но суть понятна.

Разумеется, все сказанное мы с Рексом воспринимали вместе.

«Что скажешь, дружище?»

«Сделаем! — уверенно отозвался Рекс. — Они у нас от одного страха сдохнут, как тот на фабрике».

«Если так, то хорошо, но рассчитывать на это не стоит,» — поправил я. А Зотову спросил:

— Вы думаете, эти разговоры их так напугают? Полицаев.

— Думаю, да, — ответила она уверенно. — Это помощник у Акулова, я его немного знаю… Артист! Так болтать умеет, кого угодно охмурит. Прямо второй Смирнов-Сокольский. Так что обработают эту сволочь на «отлично». Ваша задача — перепугать.

Рекс реплик подавать не стал, но я ощутил, как его разбирает бойцовский кураж. И я стал от него подзаряжаться энергией.

— Выполним, — сказал я.

И через сутки с небольшим мы — группа исполнения — сосредоточились в кромешной лесной тьме. Несмотря на просеку с линией железной дороги, здесь не ощущалось ни малейшего человеческого присутствия, помимо нашего. Была легкая оттепель, небо затянуто мутью, Луны почти не видно. Но мое зрение, обостренное кентавром, разбирало мрак достаточно хорошо.

Наш сбор здесь и вооружение — отдельная история. Все взрывное оборудование было в готовности, стрелковое оружие у каждого имелось. У меня — знакомый до последней детальки карабин Мосина. Я проверил работу затвора, наполнил из обоймы магазин, верхний патрон загнал в ствол — к бою готов.

«Я тоже, хозяин,» — поймал мою мысль Рекс.

«Отлично».

Нас было пятеро плюс Рекс. Я, Веревкин; затем один из тех, кто был на взрыве котельной, еще двое незнакомых. Впрочем, быстро познакомились. Эти двое — Кирилл и Данил, давний соратник — Гриша. Все ребята боевые, я чувствовал, что они убили в себе страх и готовы на все.

Мы с Рексом чувствовали совершенную уверенность. Никаких сомнений. Ни малейшей душевной шаткости. Бей врага — а дальше судьба сама скажет.

Слева донесся отдаленный, но резкий паровозный гудок. Есть!

Это первый сигнал. Второй должен быть здесь, и будет значить: выпускай! Опытнейший машинист, Акулов рассчитает расстояние до сантиметра.

— Готовность номер один, — скомандовал Веревкин.

Чего мог бы не делать: все были заряжены через край.

Вскоре слева послышалось рабочее пыхтение паровоза. Стало различимо мутное зарево. Все это становилось слышнее, виднее… И вот в зоне зрения возникли три тусклых огня: большой вверху, два малых внизу.

На локомотиве серии «Э» были установлены допотопные керосиновые фонари. Видно, парогенератор был сломан. Немцы выжимали из трофейной техники все, гоняли ее до полной выработки ресурса, не тратясь на ремонты. Развалится — не жалко. А пока работает, пусть работает на Третий рейх.

Я положил ладонь на холку Рекса, ощутив пружинную сжатость его мышц.

«Я готов, хозяин,» — прилетел ответ.

Состав заметно сбавил ход. Обостренным зрением я различил открытую дверь будки машиниста. Это естественно — от топки там адское пекло, а на дворе оттепель.

Скорость поезда упала почти до черепашьей. Я ощутил биение в унисон наших с Рексом сердец.

Сто метров… Пятьдесят… Двадцать…

Паровоз оглушительно засвистел.

«Давай!» — я хлопнул Рекса по спине.

Он сорвался, рванул над сугробами как торпеда — зрелище вправду фантастическое — не бег, а полет.

— Вон! Так вон же он! Оборотень!.. — дрожащим голосом возопил кто-то из будки.

В открытой дверце показался мужик в короткой бекеше. Глаза со страху вытаращены. Он торопливо рвал с плеча винтовку.

Сорвал. Трясущейся рукой задергал затвор.

Рекс был уже рядом. Полицай вскинул ружье.

Я тоже.

Прицел. Выстрел! Отдача. Я перезарядил карабин с автоматной скоростью.

Полицай осел на верхнюю ступеньку служебной лесенки, роняя винтовку — а через миг вылетел из будки — скорей всего при помощи пинка.

«Рекс!!!»

Я весь вложился в этот посыл, выплеснул из себя залп энергии — и пес взмыл над снегами, одним прыжком влетев в будку.

А я уже несся, взрывая сугробы как снегоход.

В открытой дверце показались двое борющихся: полицай в полушубке и помощник машиниста в промасленной робе. Хотя вру! Трое: Рекс впился мертвой хваткой в ногу предателя.

Тот заорал, задергал ногой. Рекс не отпускал, но и вдвоем с помощником они пока не могли одолеть полицая. Только теперь я разглядел, насколько это здоровенный мужик.

Но я не промахнусь.

По-прежнему руки мои работали быстрей молнии. А взгляд — как цейсовский бинокль. Выстрел! Пуля рванула полушубок.

Смекалистый Рекс тут же отскочил. Полицай обмяк. Помощник машиниста, облегченно выругавшись, с силой толкнул противника ногой.

Тот из последних сил пытался вцепиться в поручень, но ослабевшая рука не совладала. Повалился на насыпь.

Я на бегу закинул карабин за спину. Перепрыгнул через упавшего, наддал ходу. Догнал паровоз.

В окошке возникло залитое кровью, перекошенное от боли лицо машиниста.

— Скорей! Скорей! — крикнул он.

Сзади сухо треснула короткая очередь. Кто-то добил врага из автомата.

Я схватился за поручень, увидел над собой счастливую физиономию Рекса, а выше — протянутую руку помощника:

— Давай! — он помог мне взобраться. Потом остальным. Забросили все оборудование. В будке сразу стало тесно.

Машинист держался рукой за разбитую голову. Сквозь пальца сочилась кровь. Ясно было, что во время схватки амбал-полицай успел чем-то ударить его, прежде чем был нейтрализован помощником и Рексом, а потом и окончательно ликвидирован.

— Максим, возьми управление… — морщась, проговорил машинист. — Я не могу. Все кружится, плывет перед глазами.

— Ничего, Лев Сергеич, — откликнулся Максим. — Доведем! А вы, пассажиры, давайте за кочегаров! Дрова в топку подбрасывайте.

Локомотивная бригада паровоза типа «Э» предполагает трех членов экипажа: машиниста, помощника и кочегара. Но по военному времени кочегара упразднили, помощникам приходилось работать за двоих. Да и охранники могли помогать.

Ребята дружно взялись исполнять должность кочегара. Максим прибавил скорость, локомотив стал разгоняться, набрал ход — и вот понесся во весь дух.

Пламя в топке яростно пылало и клокотало. Я выглянул в дверцу. Керосиновые рефлекторы освещали путь метров на десять, не больше. Казалось, паровоз вместе с тусклым световым пятном летит в темную бездну.

Машинист постепенно начал приходить в себя. Умылся из чайника. Рана оказалась не опасной, но болезненной и оглушающей. Почти нокаут.

Но опытный подпольщик умел собраться и в самый трудный момент. Усилием воли он пришел в себя, взял управление. А вскоре замелькали пристанционные огни и здания. На самой станции, конечно, действовало затемнение против нашей авиации, но ведь полностью в темноте работать невозможно. С высоты, может, и не определить, но на земле освещение было довольно заметным.

Поезд слегка тряхнуло на путевой стрелке.

— Прибыли! — сказал Максим.

Полдела сделали. Предстояла вторая половина. Более рискованная.

Глава 4

Въехали на редко освещенную территорию станции. Акулов сбавил ход до минимума.

— Вон, смотрите, справа, — сказал он. — Это старое паровозное депо, теперь вагонное. А вон нынешнее паровозное. Если подрывать, то его. Разом похороним всю службу тяги.

Я засмеялся:

— Ха! Вагонное-то и подрывать жалко.

Здание, возведенное в середине девятнадцатого века, было настоящим шедевром ранней индустриальной архитектуры. Это потом из промышленных зданий красота исчезла, осталась голая утилитарность. А тогда еще хватало замаха на эстетику.

Депо веерного типа. Высотой с трехэтажный дом, громадный вогнутый полукруг, вроде античного амфитеатра, с двадцатью, наверное, подъездными путями. Рельсы лучами выходили из высоченных двустворчатых ворот к поворотному кругу. Роскошное здание, внушительное зрелище!

Впрочем, все это во мне пронеслось мгновенным вихрем.

— Жалко, не жалко, не в том дело… — проворчал Веревкин.

— Конечно, — согласился я. — Лев Сергеевич прав: немцев надо лишать тяги. Ее не будет — ничего не будет.

— Верно мыслит молодой человек, — через силу усмехнулся машинист — видно, что ему еще непросто после схватки. — Ну, тормозим. Работаем! Вот так, Максим, — обернулся он к помощнику, — кончилась наша служба на железной дороге.

— Ну, это пока, Лев Сергеич, — весело откликнулся тот. — А как немчуру прогоним, так вернемся. Я уж и не представляю для себя чего-то другого. Как же без дороги-то жить? Скука смертная!

— Не каркай, — предупредил Акулов.

Поезд остановился так, что никакого подозрения это не вызывало. Техническая остановка, не более. Пока никто еще не знал об атаке подпольщиков, о гибели полицаев. Но это вопрос минут, максимум полчаса. Вернувшийся из рейса состав подлежит обязательному контрольному осмотру. И у нас есть эти минуты, чтобы заложить взрывчатку и покинуть территорию. На полчаса рассчитывать не стоит.

Но и минут нам не подарила судьба.

В общем-то нам всего-навсего было — добежать от состава до локомотивного депо. Метров сто. По словам Акулова, там сейчас по ночному времени и нету никого. Вообще узел работает вяло. Царит тихий, но упорный саботаж. Это рискованно, кто бы спорил. Но работать на оккупантов — большинству поперек души. Хотя, правду сказать, есть и гаденыши, служат как пудели, на задних лапках…

Не успели мы, таща оружие и снаряжение, одолеть половину дистанции, как из-за вагонного депо черти вынесли немецкого фельджандарма в шинели, с автоматом МП-40, но с черт-те чем на голове — повторюсь, что в Третьем рейхе не удосужились подумать о зимних головных уборах для Русской кампании. То, что вполне прокатывало в Европе, для России категорически не годилось.

Жандарм, видно, совершал самый рутинный обход станционной территории. И обалдел, увидев группу вооруженных людей, спешащих куда-то с явно таинственной целью.

На секунду он оторопел, а потом спохватился и заорал:

— Halt!

И вскинул автомат.

Тут между мной и Рексом сверкнула такая душевная молния, что я чуть не ослеп.

Исходила она от Рекса. Я не успел ничего. Видно, Рекс, вдохновленный боевыми успехами, решил сам сработать по знакомому сценарию.

Немец пока не видел пса, бежавшего трусцой за нашей колонной. Но тут Рекс рванулся — и полетел в привычном стиле, как бы не касаясь земли, а рассекая воздух в бреющем полете.

— Werwolf! — возопил немец.

И у него полыхнули мозги. Немудрено — от такого зрелища.

Я сорвал карабин с плеча, но меня опередил Гриша. Он хлестнул из своего трофея — немец припадочно дернулся, повалился на снег, но автомат из рук не выпустил. И нажал на спуск.

«Рекс!» — беззвучно гаркнул я.

Он вмиг вильнул влево, безупречно смекнув, какой маневр нужен в данную секунду. Немец упал на правый бок, сектор обстрела у него был очень узок. И пес броском влево полностью вышел из этого сектора.

А вот ребята под огонь попали. Веревкин и Максим, тащившие взрывчатку. Первый рухнул вправо, второй пал ничком со всего роста.

Плохой признак.

Мой карабин всегда готов к стрельбе. И кентавр работал в полную мощь. Прицел, выстрел — немца швырнуло навзничь. Автомат заткнулся. Я передернул затвор.

«Рекс, ко мне!»

И сам бросился к упавшим.

Максим был мертв. Вот ведь накаркал на себя, а?..

Не дразни судьбу, не загадывай на будущее на войне. А загадал — молчи!

В мгновенье ока это правило сложилось во мне.

Рекс уже был рядом.

«Как дела, хозяин?»

«Не очень. Но воюем».

Веревкин сдавленно стонал. Левая нога перебита в середине бедра, кровь хлещет.

— Жгут есть?!

Данил торопливо сунул мне какой-то сыромятный ремень. Им я туго перехватил ногу выше раны.

— Идти не смогу… — процедил Серафим. — Взрывчатку… Скорей!

Не успел он так сказать, как из-за того же угла депо вылетели еще два немца, и с ними несколько полицаев.

«Рекс, прячься!» — скомандовал я, заподозрив, что охота на вервольфа сейчас станет первой задачей карателей.

Я при стрельбе уже не думал о технике прицела. Кентавр все делал сам. Выстрел. Ближний немец полетел на снег.

— Feuer! — заорал другой.

Я стрельнул вторично, опустошив магазин. Один из полицаев крутанулся вокруг своей оси, нелепо вскинул руку, грохнулся на рельсы.

Вмиг выдернув запасную обойму, я втиснул патроны в магазин. Дослал верхний в ствол.

И плюс обойма в резерве. Десять патронов.

То есть, девять. Первый пошел. Вспышка у дульного среза ствола. Еще один изменник перестал поганить собой русский мир.

«Хозяин, ты как?!»

«Живы, брат!»

— Отходим! — крикнул Акулов.

Вражеский огонь полыхнул во всю мощь. Левое плечо моего «сюртука» рванула пуля.

Повезло!

Я жахнул по атакующим вторым патроном. Без промаха.

Григорий, стрелявший очередями с колена, вдруг завалился назад.

— Гришка! Гришка! — отчаянно вскричал Кирилл.

«Хозяин, отходим!» — продублировал Рекс команду Акулова. А тот подал сразу две новых:

— Егор! Хватай Веревкина. Ребята, прикрой!

Жестокая правда войны. Приказ должен быть выполнен любой ценой. Любой. В данном случае — ценой жизни Данила и Кирилла. Они остались прикрывать нас огнем. А мы четверо бросились к паровозному депо.

«Хозяин, вон те ворота открыты!» — Рекс метнулся в правую сторону. Мы с трудом поспевали за ним, таща взрывчатку, волоча Веревкина, который отталкивался целой правой ногой, посильно помогая нам.

Сзади отчаянно молотила стрельба — наша и вражеская. Парни изо всех сил прикрывали нас.

Подбежали к воротам, возле которых нетерпеливо вертелся Рекс:

«Скорей! Хозяин. Скорей!..»

Пришлось цыкнуть:

«Тихо, Рекс! Без паники».

«Да я без паники. Я только…»

«Тихо!»

Ворота, видать, были приоткрыты заранее. Так, что снаружи незаметно. Железнодорожное подполье все предусмотрело.

Мы проскользнули внутрь. Огромное помещение депо с темными громадами паровозов было тускло освещено несколькими аварийными лампочками.

Акулов обернулся:

— Ребята! Сюда.

Кирилл с Данилой отстреливались, но Кирилл, похоже, был ранен. Оба бросились бежать к нам, Данил — нормально, а Кирилл — кособоко, левой рукой зажимая правый бок, и одной правой держа автомат.

Обернувшись, он шарахнул по врагам краткой очередью — неприцельно, конечно. Какой тут прицел! Обернулся и Данила, выстрелил.

Все это под ответным огнем. Противника мы проредили порядком. Причем уложили обоих немцев. Всего три полицая продолжали бой.

Я приложился, выстрелил. Есть! Теперь их двое.

Однако и вдвоем они сумели бить на поражение. Данил вдруг рухнул с разбегу замертво, а Кирилл, теряя силы, добежал до нас, мы втянули его вовнутрь и захлопнули ворота на засов.

Кирилл сполз по стене на бетонный пол:

— Ребята, — слабо протянул он, — ребята… Я все. Не жилец…

Мы не стали его утешать. Это глупо. Но и без помощи оставлять нельзя. Просто не по-людски.

Пуля пробила доску ворот. Отлетели щепки.

Я стремительно осмотрел Кирилла. Не помочь.

«Что у него, хозяин?»

«Безнадежен».

Кирилл вдохнул — и не выдохнул. Все.

-Ребята, — слабо позвал Веревкин. — Ребята…

Оказалось, его еще раз зацепило. По касательной, но ребра перебило и, возможно, задело легкое. Кровь пузырилась на губах. Ни дышать, ни двигаться он почти не мог.

Тем не менее, сказал твердо, хоть и с перебоями:

— Ребята. Меня оставить. Мне не выбраться. А это я рвану. А вам — отходить. Быстро.

Он был прав. Жалеть, тужить? Да ну. Не то время, не то место. Тут есть одно: выполнить задачу. И лишь одно решение: оставить Серафима тут. Он сделает мгновенный взрыв, без временной дистанции. А нам надо уйти как можно дальше.

Ворота задергали, забарабанили в них. Заорали:

— Открой! Открой, суки красноперые!

Идиоты.

Я жахнул вслепую сквозь доски. На звук.

Там кто-то взвыл истошно, а затем раздался убегающий топот.

Что бы там ни было — все нам на руку.

— Туда, — хрипло выдохнул Веревкин. — Вон туда меня дотащите…

Взглядом опытного взрывника он распознал, какую несущую стену надо рвануть, чтобы сложилась кровля, потянула за собой другие стены и колонны — и ущерб стал максимальным.

«Рекс, помоги! — я примостил ему на спину сумку со взрывчаткой. — Тащи!»

Тяжеловато, неудобно, но он попер этот груз. А мы с Акуловым подхватили Веревкина, потащили мимо паровозов, в полумраке похожих на доисторических чудовищ.

Я видел, что н держится из последних сил. И тут зашла шальная мысль — возможно, мне и Рексу сразу.

«Рекс! А давай попробуем нашим кентавром поддержать его. Получится?»

«Давай, хозяин!»

И мы дружно создали мощнейший духовный посыл. Прямо-таки ауру вокруг нас. Это было взрывное усилие, вроде того, что делает штангист при рывке или толчке. Надолго бы нас не хватило. Но в моменте — ого-го!

Веревкин держался на последней нити. На одном лишь чувстве долга. Мы подхлестнули его на минуту-другую. Но этих минут и должно хватить.

А он и вправду воспрянул:

— О, чуть легче стало… Как раз меня хватит. Все, ребята, клади здесь. Где хозяйство?.. Рекс принес? Ну, слов нет… Крылов, у тебя не пес, а изумруд какой-то. Да я ж тебе говорил! Помнишь?

— Помню.

«Хозяин, я изумруд?»

«Вроде того».

«А это что такое?»

«Потом объясню».

— Все, давайте, — с трудом произнес Веревкин. Кровавая пена ползла у него изо рта. — Каждая секунда на счету. Минуты через три рвану. Позже не выйдет. Ну? Говорят, того света нет, но…

— Но кто знает, — без улыбки сказал я.

— Кто знает, — повторил он. — Воюйте. Бейте фрица. От души! Чтобы он, сволочь, потом внукам, правнукам под страхом смерти запрещал к нам лезть! Все. Помните обо мне!

— Будем, — сказал Акулов. Я кивнул.

Вот и прощание.

— За мной, — скомандовал Лев Сергеевич. И мы пустились в глубь депо.

— Там запасной выход есть, — сказал машинист. — Он может быть закрыт на замок…

— Ничего, — ответил я. — Пулей расшибем.

— Вот я о том же.

Дверь оказалась заперта на врезной замок. Я грохнул в упор — вынесло как пушинку. Пуля трехлинейки — это примерно десять граммов свинца, а дульная энергия выстрела — нечто несусветное.

Акулов пнул дверь ногой. Зимний воздух хлынул в лицо.

— Винтовку брось, — сказал Акулов. — Еще оружие с собой есть?

— Боеприпасы. Одна обойма запасная.

— Бросай.

Я швырнул все это в глубь помещения.

— Ну, бегом!

И мы помчались.

Ночь. Резкий запах вокзала и нежный — оттепельного снега. Рельсы. Мы перескочили через них — и вниз по насыпи, и дальше вдоль каких-то задворков, зарослей, кирпичных и бревенчатых стен.

«Хозяин, ты как?»

«Нормально. Усталость есть, но это ничего».

«У меня тоже!»

Поддержка Веревкина даром не прошла. Выброс энергии был сильный. Но не критичный. Выдержим!

Акулов обернулся:

— Тут… — задыхаясь, произнес он, — склад один… Химикатов всяких. Так мы туда. Первые часы там пересидим. А дальше по обстановке.

Склад оказался длинным строением, каким-то полуподвальным. Дверь заперта, но у Льва Сергеевича был ключ.

— Вот… — успел сказать он, и в этот миг рвануло так, что вспышка на миг осветила наши лица и лохматый облик Рекса.

Мы дружно обернулись.

Над проломленной крышей депо взмыло зарева. А затем раздались грохочущие звуки: это рушились конструкции здания. Умелый взрыв был направлен так, что обрушение одной структуры влекло за собой падение другой…и так далее.

Опять же отчаянный лай подняли все псы в округе, чем шевельнули Рексу какие-то глубинные гены. Он невольно заворчал.

— Рекс, — прикрикнул я вполголоса.

«Прости, хозяин, — донеслось в ответ. — Нечаянно».

-Ну, пошли, — распорядился Акулов. — Конечно, тут прохладно. Но ничего. Придется потерпеть.

Химсклад мало того, что был полузаглубленный, так еще там были какие-то боковые ниши, уходящие немного вглубь. Стылость, в них, конечно, была замогильная. А нам туда и надо было.

— Огня здесь зажигать нельзя, — предупредил машинист. — Черт знает, что тут может храниться. Придется так действовать, ощупкой.

Наши с Рексом глаза кентавра, впрочем, более или менее различали во тьме какие-то мешки с сыпучим, рыхлым грузом, сложенные внакладку. Акулов же водил руками вслепую, чертыхался.

Наконец, более или менее устроились.

— Тут не увидят, не услышат… — комментировал Лев Сергеевич. — Пока сидим, дальше видно будет. Ну, греемся, как получится.

У нас с Рексом получилось так, что я уселся на пол, привалившись спиной к мешкам, а Рекс прижался ко мне справа. От него на самом деле шло тепло.

Только сейчас я ощутил, как мы чудовищно устали. Какого выброса энергии потребовала акция! И не особо подзарядишься тут. Это не лес, не биосфера в чистом виде. Здесь все куда сложнее.

Зато не только холод, но и безмолвие здесь было потустороннее. Совершенно никаких звуков. Что там происходило наверху — шум, гром, суета, паника… Ровно ничего не доносилось сюда.

Я случайно шевельнул левой рукой — и только сейчас ощутил, что пуля не только разодрала толстенное сукно сюртука, но и все же чуть оцарапала плечо. Кровь немного пролилась и засохла. Ну, это пустяк, а вот разрыв, торчащие клочья — это внимательному глазу сразу маякнет в нужном направлении. Нужно как-то замаскировать.

Сказал Акулову. Обсудили. Решили, что мне надо будет тащить на спине какой-нибудь мешок, перекинув его горловину через плечо. Будет, конечно, дискомфорт с этой царапиной, ну да придется потерпеть.

А дальше разговор сам собой перешел к тому, что здесь не век же сидеть… Слово за слово — оказалось, что лучше, чем у Зотовой не будет. Идеальная конспиративная квартира.

— У нас и загодя разговор был, — сообщил Акулов. — Мол, в случае чего — ко мне, а там думать будем… Ничего не скажешь, у нее не голова, а Дом Советов. Она, да вот еще человека три-четыре, вот они всю связь держат между группами. Без них просто не знаю, что бы делали… Ну ладно, вы тут посидите, а я выберусь на разведку.

— Вслепую?

— Ничего. Раз зашел, значит и выйду. И обратно зайду. Ждите!

Он наощупь отправился наверх. Довольно долго странствовал, но вот вернулся.

— Переполох изрядный, что и говорить. Наверняка все службы на уши поднимут. Полицию и такую, и сякую… Но я ходы знаю. Где развалинами, где проходными дворами должны пробраться. Тогда и мешок ни к чему будет. Через час-полтора еще посмотрю.

Рекс зевнул, встряхнулся. Вспомнил:

«Хозяин! Так что такое изумруд?»

Я объяснил и прямой смысл, и переносный, в котором употребил слово Веревкин. Ощутил, как Рекс ментально вздохнул:

«А Веревкин погиб?»

«Да, брат».

«Грустно».

«Да. Но грустить мы не имеем права».

Рекс и это понимал. И мы оба потихоньку, но восстанавливались.

Через час с небольшим Акулов вновь предпринял вылазку. Вернулся оживленный и сосредоточенный:

— Кажется, затихает суматоха. Еще полчаса подождем — и двинем. Город прочесывают, конечно. Думаю, конкретно меня уже ищут. Ну, пусть ищут. На квартире ничего не найдут. А мы… Ну, если повезет, должны проскочить.

Повезло. Хотя, конечно, не в везении дело. Просто мы соблюдали все правила осторожности и умело использовали обстоятельства: ночь, развалины, старинные запутанные дворы и строения Пскова… Все, как подобает профессиональным подпольщикам. Да что уж там говорить, это Акулов такой. Он все знал. И довел нас до «метро» Анны Петровны.

Дверь в сарай была не закрыта. Зотова оставила ее для нас нарочно. Мы прошли подземным ходом — здесь уж использовали спички, освещали путь. И осторожно стукнули в крышку погреба.

Анна Петровна, хоть в темноте, но не спала. Открыла сразу же:

— Прибыли? Сколько вас? Двое?.. Трое! Ну, как же я забыла! Наша главная психическая атака. Давайте, давайте… Что творится-то! Шум, гам. Только и слыхать: вокзал взорвали…

Все это шепотом, конечно. Шепотом и мы доложили о результатах. В главном задача была выполнена.

— Ладно, — сказала, наконец, хозяйка. — Утро вечера мудренее. Хотя какой тут вечер, пару часов вздремнуть бы… Мне ж на службу! Давайте, ложитесь, где Бог послал.

И так, не зажигая света, мы улеглись, кто где смог, не зная о том, что нам готовит грядущий день.

Глава 5

Наутро Анна Петровна, поспав два-три часа и даже успев протопить печь, унеслась на работу, а мы отсыпались на бесплацкартных местах, устроившись кто как мог. Но и это было счастьем. Все-таки расход энергии в бою был огромный.

Мы с Рексом, впрочем, восстанавливались сравнительно быстро. Еще и Акулова втихомолку подпитывали после тяжелого нокдауна — так, чтобы он не догадался. Он, конечно, и не мог догадаться. Однако довольно сказал:

— Н-ну, отоспался на полгода вперед! Теперь ждем распоряжений.

Ждать долго не пришлось. Вечером Анна Петровна явилась с новостями и указаниями свыше.

— …Ну, всякой швали нагнали в город — видимо-невидимо! И полиция такая, и сякая, и местная — всех на уши поставили! Везде патрули, облавы. Да только ищут вслепую. А мы уже ученые. Нас таким манером не возьмешь.

Акулов усмехнулся:

— Ну, меня-то, поди, ищут адресно? Ясно же, что я причастен к взрыву…

— Это да. Да только связи-то, твои, Лев Сергеич, все оборваны, так ведь?

— Так, — машинист помрачнел. — Максимка ничего уже не скажет. Эх, задорный парень был! Мы с ним почти два года в одной бригаде… Ну, да что ж теперь. Война есть война. А своих я всех успел эвакуировать… Но постой, Анна Петровна, ты вот что скажи. Ведь следствие наряжено, обнаружены трупы погибших. Это же улики весомые. Установят личности. Ну, пусть не всех, но уже зацепки. А?

— Есть такое, — признала она. — Уже над этим работают.

Догадка мелькнула у меня в голове — и опять не обошлось без Рекса. То есть, мы оба враз вспомнили одно и то же.

— Анна Петровна, — произнес я, — правильно я понимаю, что здесь Петрова подключили? Из первого участка.

Она внимательно посмотрела на меня. Чуть улыбнулась:

— Верно.

— Значит, он все-таки оказался наш?

— Наш.

Разговор про Петрова оказался для Льва Сергеевича сюрпризом.

— Погодите, погодите, — он сдвинул брови. — Какой Петров, о чем речь?

Зотова пояснила. И тут же добавила:

— Только сегодня с ним говорила. Там есть свои трудности.

Петров наведался в управу по рутинным служебным делам. Улучил момент, чтобы остаться с Зотовой наедине. Перебросились информацией быстро и по существу.

Трудность заключалась в следующем.

В городской полиции появился на в меру ретивый сотрудник. Активный предатель, ненавистник Советской власти. Из тех, кто ринулся служить оккупантам не за страх, не за деньги, а за совесть, если можно так сказать. По гнусному призванию. Сволочь из принципа.

Так вот: он, видать, почуял, что этот случай — диверсия в депо — может стать его звездным часом. Зацепки есть. Трупы, хоть и без документов, это приличная база, на которой можно работать.

— А он не дурак, — помрачнела Анна Петровна. — Я его знаю. Работал в райисполкоме. Город, людей знает хорошо. Активист, общественник, куда тебе! И вот такой поворот. Значит, все те годы жил как змей подколодный. Таился. Дождался часа своего.

— Смертного, — сурово молвил Акулов.

— Надеюсь, — отреагировала Зотова.

Я ощутил, как пока неясно шевельнулась мысль Рекса. Но я мгновенно подхватил ее. И смутное движение обратилось в четкий план.

Разумеется, я промолчал. Сперва надо было выслушать Зотову.

А она зашла несколько с другого фланга.

Сказала, что после взрыва депо оккупационные власти озверели, и теперь носом землю роют. Вероятно, подполью придется перейти еще на один уровень ниже. То есть, временно притихнуть.

— А вам, товарищи, лучше будет покинуть город. Егору — вернуться в свой «Ястреб». А тебе, Лев Сергеевич… Наверное, перебраться в один из отрядов неподалеку. Ну, это все пока разговоры. А вот что стоит сделать в ближайшее время…

Тут Анна Петровна оговорилась, что это лишь ее дерзкая мысль. Она никем не утверждена наверху. Но утверждать, согласовывать — долго. А время дорого.

Поэтому родился план.

Петров заинтересовывает коллегу — пламенного холуя немцев. Кстати, он к Петрову относится с почтением, видя в нем умного человека и грамотного, эффективного розыскника. К информации от констебля отнесется со всем вниманием. Когда тот скажет, что, похоже, он обнаружил тайник подпольщиков, и предложит осмотреть его вдвоем…

«Рекс, ты понимаешь, к чему дело клонится?»

«Кажется, да».

— А как фамилия этого гада? — нетерпеливо спросил Акулов.

— Гудков. Семен.

Лев Сергеевич озадаченно хмыкнул.

— Вроде бы что-то знакомое… — произнес он неуверенно. — Ну да и хрен с ним. Ликвидируем?

Анна Петровна чуть приметно усмехнулась.

— Есть мысль.

Тут мы с Рексом уже точно раскусили эту мысль.

«Хозяин, мне сдается, придется еще поработать».

«Таков наш долг».

Анна Петровна развила уже угаданную нами идею.

Слухи про оборотня все струятся по городу, и чем дальше, тем сказочнее. Но нам это на руку. Если неудержимые языки разнесут, что потусторонний мир истребляет оккупантов и пособников — ну, чего же лучше…

Идея захватила и Акулова, человека сугубо рационального. Если мистические ужасы работают на нашу победу — значит, принимаем их в свою обойму.

— Надо продумать маршрут, — сказал он. — Чтобы никто не увидел. И чтобы похоже было. Чтобы этот сукин сын поверил!

«Хозяин, — неприятно удивился Рекс, — сукин сын — это же я?»

«Да нет, тут речь о другом. Не обращай внимания. Это просто выражение такое привычное».

«Не нравится мне такое выражение,» — огрызнулся Рекс.

«Ну, знаешь, мне многое что не нравится на этом свете. Приходится терпеть. Ничего не поделаешь».

Даже мысленно Рекс проворчал совершенно по-собачьи, с трудом мирясь с нехорошими словами.

Продумать траекторию нашего движения Акулову оказалось несложно. Так, чтобы нам незаметно проскользнуть в глухое безлюдное место. Город он знал отлично.

А Петрову было вполне по силам убедить изменника Гудкова заглянуть туда. Внушить, что именно там подпольщики могут прятать некий схрон с оружием, рацией, документацией… Это совершенно правдоподобно. Можно разыграть комбинацию как по нотам.

Я и сам загорелся, что уж там. То есть, мы. Мы отлично видели, как можно это сделать. И каков будет эффект.

В квартире Зотовой мы старались сидеть тише воды, ниже травы. А сама Анна Петровна плюс Петров, плюс еще кто-то нам неведомый работали над решением задачи. Ну, а потом настал наш час.

Лев Сергеевич действительно провел нас с Рексом так, что никто не увидел. Зашли в район развалин… Я не очень ориентировался, поскольку половина Пскова — район развалин, да и маршрутная часть задачи лежала на Акулове. Наша часть — силовая.

«Ты как, Рекс?»

«Отлично».

Смеркалось. После короткой оттепели вновь подморозило. Рексу-то в его шубе нормально. А я надел под «сюртук» теплую одежду, добытую стараниями Анны Петровны. Разрыв на плече, кстати, она так искусно заштопала, что ничего не было видно. Конечно, стужа пробирала — но это неизбежные издержки.

Итак, мы ждали, коченея от холода. Терпели. И не зря.

Послышались невнятные голоса. По мере приближения они делались разборчивее. А наш кентавр сделал их такими, как будто они звучали в двух метрах.

— Ты уверен? — озабоченно спросил незнакомый голос.

— Уверен-не уверен, — ответил знакомый, — но источник до сих пор надежный был. Проверим.

Это Петров.

— Оружие наготове? — спросил он.

— Да, — немного испуганный незнакомый — Гудков, надо полагать. — А что, ты думаешь?..

— Конечно, думаю, — в голосе Петрова послышалась насмешка. — Готовым надо быть ко всему.

«К нам не приготовишься,» — мысленно ухмыльнулся Рекс.

«Готовность номер один,» — сказал я.

В сумерках мы видели, как днем. Настрой — как динамит.

— Вот черт, — ругнулся Петров, споткнувшись. — Поброди-ка по таким руинам! Не захочешь, да поверишь в демонов, да оборотней… Слыхал болтовню?

— Слыхал, — голос Гудкова стал еще пугливее. — Да ведь это все чушь?

— Чушь-то она чушь. Да только если дым есть, значит где-то и огонь…

Рекс напрягся, превращаясь в торпеду, удерживаемую на старте стопором. Акулов предостерегающе вскинул палец.

Мы хоронились за наполовину обрушенной стеной, маскируясь в тени. Так просто не разглядишь. А голоса были уже совсем рядом, и шаги шуршали по щебенке.

И вот они вышли на обзор — крупный, рослый Петров в бекеше, и щуплый Гудков в зимнем пальто с поднятым меховым воротником и натянутой на уши кепке. Он заметно дрожал — и от холода, и, наверное, от многих сумрачных впечатлений. Место жутковатое, разговоры зловещие… А изменнику и так неуютно было в родном городе, который он предал, который перестал быть родным, и теперь на каждом шагу этот упырь ощущал веяние грозного ответа за измену, которой нет прощения.

Он и вправду сделал себя мертвецом — только ходячим, с отложенной, но неизбежной смертью. И вот ее время пришло.

Я тронул рукой спину Рекса:

«Вперед!»

И он махнул в разбитый оконный проем.

— А-а! — взвился и оборвался предсмертный вопль.

— М-мать твою… — потрясенный голос Петрова.

Я шагнул из-за укрытия. Акулов за мной.

Предатель с разорванным горлом лежал на груде битых кирпичей. Рекс спокойно стоял над ним — и сейчас, в полусвете сумерек он был до оторопи похож на волка. Как будто цепь веков и поколений замкнулась. И в середину ХХ столетия вернулся гость из каменного века, как будто бы давно затерянного за чередою лет… Да нет, ничто на Земле не проходит бесследно. И вот она, живая связь времен.

— Рекс, — окликнул я вслух.

Он махнул хвостом:

«Задание выполнено».

Петров смотрел на нас с Акуловым как на диво дивное.

— Ну, товарищи, — произнес он и с тем же изумленным взором кивнул на пса. — Видал я разные виды, но такого…

— Дрессировка, — сказал я и ощутил, как Рекс ментально хмыкнул — совершенно по-человечески.

— И кто же дрессировщик? — спросил констебль. — Вы, молодой человек?

— Я.

Он покачал головой:

— Ну, если так… То вам сами братья Дуровы в подметки не годятся.

«Это кто такие?» — немедля вопросил Рекс, чья страсть к познаниям не имела границ.

«Знаменитые артисты цирковые. Владимир и Анатолий. С собаками тоже работали».

«А, понятно. А мы покруче их будем?»

«Не знаю, — рассмеялся я. — Со стороны виднее».

Тем временем Петров еще излился в восхищениях Рексу:

— Да я б не видел — не поверил! И ведь говорил-то так, больше смеху ради, чтобы этот подлец в штаны наложил. А там, думаю — ну прыгнет пес, ну перепугает до последней усрачки. А оказалось — как пророк Иеремия. Он же… как его, Рекс?

— Да.

— Он же вылетел как ракета! По-моему, он даже земли не коснулся. И на лету глотку этому рванул. В один миг. И все! Труп.

— Ладно, — заторопился Акулов. — Сделал и сделал. Рванул и рванул. Молодец. А нам тут не след болтаться. У тебя на службе кто-то знает, куда ты пошел? — обратился он к Петрову.

— Ни одна душа, — заверил тот.

И пояснил, что Гудкова он взял «на интерес». Тайком шепнул ему — дескать, доносчик сдал партизанский схрон, и там должны быть деньги. Пойдем вдвоем, бабло распедалим пополам, а прочее сдадим. Ну и пошли. Встретились в условленном месте, никто их вдвоем не видел, не заметил. Когда пропавшего спохватятся, то он, Петров, скажет, что вот, вроде пошел на встречу с агентом, а куда, не знаю точно… ну, рано или поздно тело обнаружат. Все достоверно. Причина смерти очевидна — и слухи с новой силой полыхнут по городу.

— Ясно, — сказал Акулов. — Значит, все. Разбегаемся.

— Так точно, — подтвердил Петров.

Разбежались.

Соблюдая все меры предосторожности, мы закоулками, а потом подземным ходом проскользнули обратно. Анна Петровна была дома. Печка протоплена, тепло. Вкусно пахнет свежеприготовленной едой… Красота!

Акулов доложил ей о результатах акции. Хозяйка осталась довольна.

— Ну, как нельзя лучше. Психическая атака работает… А у меня для вас новость такая: завтра эвакуируетесь.

— С Колей? — улыбнулся я.

— А то с кем же! Утром выезжаем в командировку. Опять же в Порхов. Вливаетесь в отряды. Там уже предупреждены… Ужинать не откажетесь?

«Ни в коем случае!» — бодро подсказал Рекс.

— Ни в коем случае, — улыбнулся я. — Кстати, Анна Петровна! А где племянница ваша? Зоя.

— А на что она тебе? — Анна Петровна прищурилась чуть лукаво.

«А зачем она нам?» — встрял и Рекс.

«Рекс, помолчи немного».

— Ну как на что? Боевые товарищи, столько вместе прошли! Интересно же.

Анна Петровна помолчала. Ответила ровно:

— Она сейчас на другой квартире. Работает в управе. Помогает мне. Все в порядке.

— Очень хорошо. Привет ей от меня.

А назавтра мы тряслись в кузове трехтонки под тентом. Акулов, я, Рекс. Не таились. На сей раз мы ехали почти в официальную командировку. То есть, сотрудница Псковской управы Зотова подрядила нас как грузчиков. Без документов, но на это смотрели сквозь пальцы. А насчет груза — все совершенно натурально. Доски, банки с краской, вездесущая пакля. И даже с десяток кирпичей. Зачем? — я об этом не задумывался, но мало ли зачем.

Необъяснимо было только присутствие Рекса. Здесь уж мы положились на волю Божию. Всего не предусмотришь. Так и поехали.

Основной блок-пост преодолели нормально. Фельджандарм, двое полицаев. Лениво заглянули в кузов, убедились, что везем стройматериалы. Рекс спрятался между тюком пакли и передним бортом, и его не заметили. Жандарм махнул рукой:

— Fahren Sie! — то есть, «поезжайте».

Двинулись дальше. Честно сказать, мы подрасслабились. Думали — все уже, выехали за пределы города, и хорошо. ЗИС довольно бодро покатил по разбитой мерзлой дороге, мерный ритм движения усыплял… Вот и Рекс положил голову на лапы, смежил веки. Да я и сам ощутил, что погружаюсь в дремоту.

И вдруг грузовик затормозил настолько резко, насколько вообще это позволяли вялые механические тормоза. Машину заметно повело вправо, но все же она удержалась на трассе.

Остановились.

— Стой, — властный неприязненный голос.

Щелкнула дверца. Анна Петровна ответила суховато, но спокойно:

— В чем дело?

— Проверка. Что везете?

— Стройматериалы. Я работаю в Управе. Материалы для ремонта везем в Порхов.

— Вдвоем?

— Нет, еще два грузчика…

Конец фразы потонул в реве и шуме — навстречу нам проехал французский бескапотник Рено-АХН, вставший на службу вермахта.

— …Мамыкин, проверь, — услышали мы.

Рекс насторожился.

«Спокойно, — передал я ему. — Лежи как лежал. Тебя не видно».

Задний брезентовый полог откинулся. В кузов заглянула настороженная и небритая, вся в сетло-рыжей щетине рожа полицая с белесыми, почти бесцветными глазами. Винтовка за правым плечом.

Видно, это и был Мамыкин.

— Кто такие? — грубо кинул он нам.

— Грузчики, — ответил Акулов.

— Да мне похрен, грузчики вы или еще кто. Документы!

Ты смотри, какой бдительный, сволочь.

Мы достали аусвайсы, передали ему. Он задубевшими на морозе пальцами неуклюже перелистнул страничку, стал читать, шевеля губами.

За его спиной возник другой. Тоже небритый, неряшливый, но темный, почти чернявый.

— Ну, чего тут?.. — спросил он. Видно, за старшего. Быстро окинул нас взглядом, заглянул в документы, но вдруг вновь вскинул взгляд на Акулова.

— Э, — сказал он. — А ты… вроде на железной дороге работаешь? Я тебя там видел. Машинист на паровозе!

Тут Акулов допустил ошибку. Хотя поди-ка в данной ситуации найди правильный ход.

— Я? — он постарался искренне изумиться. — Да нет. Вы меня с кем-то путаете.

— Да нет, — дьявольски ухмыльнулся чернявый. — Не путаю. Я вообще ничего не путаю. А рожа почему разбита? Откуда синяк?

— Да так… выпили с друзьями, подрались немного.

— Ну, счас разберемся, много-немного… А насчет железной дороги — это ты врешь. Работаешь ты там… Да сейчас выясним!

А теперь допустил ошибку он. Им бы вместе с Мамыкиным взять оружие наизготовку, и нам: «Руки вверх! Выходи из машины». И хрен что сделаешь.

Но этот тип в азарте сам полез в кузов, приговаривая:

— Сейчас выясним…

«Хозяин?!» — воззвал Рекс в ожидании команды.

И я скомандовал:

«Взять! Хватай за самое то».

Кентавр включился. Я испытал чувство взлета — причем не я взлетел к небу, а оно вдруг упало и обняло меня.

Рекс вылетел из-за тюка с паклей. Нырнул под тулуп предателя, впился зубами в «то самое».

От боли и шока враг взвыл, согнулся в три погибели, и здесь Акулов не сплоховал. Схватил кирпич — и ошарашил по затылку.

Вопль заткнулся. Изменник рухнул, едва не придавив собой Рекса. Пес вовремя отскочил назад.

Мамыкин остолбенел, вытаращив глаза. От ужаса они совсем обесцветились — белые глазные яблоки и черные точки зрачков.

Кентавр делал наши движенья мгновенными. Секунда — я схватил полицая за шею, с силой ударил о задний борт.

Удар пришелся в переносицу. Сразу дух вон. Мамыкин безвольно сполз по борту под колесо, обронив наши документы.

Слева вынырнул Коля:

— Что тут?

— Оглушили. Обоих, — сказал я.

— Хорошо, но мало, — зло сказал он. — Давай его в кузов.

Мамыкин был без сознания, но жив. Я спрыгнул, за мной Акулов — и втроем мы быстро зашвырнули тело в кузов. Николай полез следом.

Я подобрал аусвайсы, отдал Льву Сергеевичу его документ.

Из кузова донеслись жуткие глухие удары. Понятно, что это.

Показался разгоряченный Николай с бешено блуждающим взором.

— Вона, кирпичи-то как пригодились, — хрипло произнес он. — Вот ведь не знаешь, к чему тебе то или это… И ведь никого на дороге, а?! Уж если фарт идет, так идет… Все, едем скорей.

Странствие в компании с двумя трупами не вызвало у нас никаких эмоций. Война. Даже Рекс отнесся к этому спокойно, хотя какое-то глубинное звериное нутро у него неприятно колыхалось, я чувствовал. Но он это прочно держал под замком.

Николай свернул по пути в небольшой лесок, там мы от мертвяков и избавились. Винтовки — «маузеры» плюс запасные обоймы — естественно, оставили себе.

Акулов сошел раньше — по расписанию он должен был влиться в отряд, действующий в районе железнодорожной станции Карамышево. А меня довезли до знакомого места, где мы с Рексом и спрыгнули. Я закинул за спину винтовку — и мы двинули через лес уже так, как будто шли по собственной знакомой до последнего кустика усадьбе. Снега, конечно, затрудняли ход, а в остальном — норма. Продуктами нас скромно, но снабдили, однако мы решили их не трогать. Принесем в отряд.

И вот совсем знакомые, можно сказать, родные места. Прямо даже лесной дух здесь особенный, свой! И внезапный голос часового:

— Стой, кто идет!

Глава 6

Это был тоже свой, до боли родной голос.

— Мишка, ты, что ли? — я захохотал, и Рекс беззвучно подхватил. — На страже рубежей?

— Я, — ответно засмеялся Михаил. — Да не один.

Теперь я увидел их обоих. Рядом с Мишкой скромно улыбался Ваня.

— Эх, ребята, как я рад вас видеть! Ваши физии — это значит: я дома.

Мишка обидчиво покривился:

— Почему — физии?

— Ну, лица. Так лучше?

— Конечно. Другое дело!

И мы дружески обнялись, похлопали друг друга по плечам, по спинам. Рекс тоже радовался рядом, хвостом махал, как пропеллером.

— Как в отряде? — спросил я.

— Нормально, — охотно доложил Мишка. — Растем. Народ из окрестных сел подтягивается, молодежь в основном. Девчонки есть! Ну, сам увидишь.

— Девчонки пока ни к чему, — усмехнулся я. — На войне, а тем более в партизанах от них больше маеты, чем пользы.

— Ну, не скажи, — спокойно поправил Иван. — Порядка, чистоты заметно больше стало. А Лукерья Тихоновна их всех в ежовых рукавицах держит. Она у нас командир женского батальона.

— Чего и следовало ожидать, — философски заметил я. — Кстати! Антонина как? Наша роковая женщина.

— Шутки у тебя, Егорка… — Михаил качнул головой.

— Да я и не шучу.

Иван не стал дискутировать. Просто сказал спокойно:

— Не видно, не слышно ее. Осознала, судя по всему.

— Если так, то хорошо… Ну что, боевое охранение? Пропускаете нас? Кстати, винтовка — видите? Трофей. Добыта в бою.

— Разрешаем, — шутливо приосанился Мишка. А Иван добавил:

— Ты вечером к нам во взвод заходи. Организуем торжественную встречу.

— Звучит заманчиво, — я улыбнулся. — Ну, ребята, пошли мы. Надо по начальству доложить.

И через десять минут мы предстали сразу перед двумя начальственными ликами: командира и комиссара. Пашкова и Денисова.

— Заходи, заходи, присаживайся, — радушно встретили они меня (Рекс с присущей ему скромностью остался за порогом землянки). — Рассказывай! В общих чертах мы знаем про события в Пскове, но важны детали. Кстати! Есть хочешь?

— Не откажусь, но у нас свои продукты есть. Вот, для общего стола.

Начальники переглянулись. Им это понравилось.

— Ну, давайте в складчину перекусим, — предложил Денисов. — Да за обедом и потолкуем.

Так и сделали. И я подробно рассказал о наших Псковских действиях, поведал о судьбе Веревкина, не забыл упомянуть и новую городскую легенду, слагаемую с помощью Рекса.

Все это командир с комиссаром выслушали очень внимательно. Переглянулись.

— До вас эти слухи дошли? — спросил я.

— Не в прямую, — сказал Денисов.

Вот она, эффективность «сарафанного радио». Оказалось, миф про пса-оборотня вышел за пределы города, стал распространяться по окрестностям — почти по всему Псковскому округу или близ того. Из уст в уста — и так стремительно. Включая партизанские отряды. В это сложно поверить в середине двадцатого века, но тем не менее, так.

— Вот, — вдумчиво произнес Пашков. — Вот… Я говорил тебе, Николай Семеныч. Да и Самсонову тоже…

— Так я разве спорил? Вот так и подумаешь, что в этой войне на нашей все на свете, даже бабьи сплетни. Я ж не говорю, что это плохо. Раз врагу ущерб наносим — значит, хорошо.

— А это еще и не сплетни, — добавил командир отряда.

Мне показалось, что в этом диспуте Денисов представил сторону философски-созерцательную, а Пашков — прагматичную. И не досказал то, что у него имелось за душой.

Зато комиссар воспламенился. Вспомнил молодость.

— Я ведь чуть было охотником не стал! Да. Настоящим, как Игнат Кузьмич. Да я ж его и знал по тем временам. Вместе и ходили, бывало. И на медвежью облаву тоже. Ну, оно, конечно, я уже тогда — за власть Советов, за счастье народное… И в партию вступил по Ленинскому призыву. В марте двадцать четвертого.

— Ты к чему, Николай Семеныч? Давай ближе к делу.

— А ближе к делу — конечно, пошел я по советской линии, но с тех пор на веки вечные понял: лесные края это загадка, загадка и загадка. И вообще. Не то, чтобы лес, а вообще природа, весь мир — мы его знаем так, кусочек какой-то. Процентов десять. А остальное — темна вода во облацех воздушных. Как раньше попы говорили…

— Они, паразиты, и сейчас так же говорят, — буркнул Пашков. — Ладно, суть ясна. Молодец, Крылов… То есть, молодцы вы оба с Рексом. Сегодня отдыхайте, а завтра — служба. Все по распорядку.

— Я все так же, по минно-взрывной части?

— А как же. Отправляйся к Воронову. Тут было ему одного подобрали в помощники, да он забраковал. Не годится, говорит.

— Почему?

— Таланта, говорит, нет. Я уж не знаю, какой там во взрывном деле талант бывает, но ему видней.

— Талант во всяком деле должен быть, — наставительно молвил Николай Семенович.

— Тоже правда, — согласился командир. — Ну, иди, Крылов.

И мы с Рексом направились в нашу землянку взрывников. Василий Михалыч встретил нас если не с распростертыми объятиями — характер не тот — то вполне на подъеме.

— Ну, с возвращением! А я тут без вас весь зашился… Один, как перст.

— Слышал, кого-то выделяли вам в помощники?

— Да был один. А толку что? Это ж пень какой-то. Разве что с глазами. Моргать умеет, остальное — нет.

— А кто таков?

— Да парень из местных, из деревенских. Я даже его родню малость знаю по прежней жизни. Тоже все дубины стоеросовые, как на подбор. Ну, я Семенычу и сказал: забирайте его во взвод обратно. С ружьем бегать — это он может, вот пусть бегает. А у нас же совсем другие дела. Квалификация! А у тебя что?

— Как раз квалификацию повысил.

Пришлось повторить рассказ. Особо сделал акцент на Веревкине. Парень героически погиб, что уж там. Я объяснил, что он был спецагент, поэтому так странно вел себя — был скован легендой.

— А в целом молодец. Специалист отличный оказался. И жизнь отдал за победу. Даже не задумался.

Василий Михайлович вздохнул:

— Помянули бы, да Пашков сухой закон ввел. Ну, это правильно, конечно. Ребята где-то втихомолку прикладываются, но по-крупному побаиваются. Ладно! Павшим — вечная слава, а нам, покуда живы — фрица бить, других задач нету. У начальства ты был?

— Да.

— Что сказали?

— Сегодня отдыхать, завтра — служба.

— Опять же верно. Отдыхай. Точно не скажу, но по кое-каким прикидкам думаю, что скоро акция будет. В аккурат под Новый год. Ну, там видно будет.

И мы с Рексом отдохнули, а вечером отправились на приглашение во второй взвод, к Ване с Мишей.

За это время я заметил, что в лагере народу сильно прибавилось, а порядок при этом образцовый. Чисто, прибрано, маскировочная дисциплина соблюдается, караульно-гарнизонная и хозяйственная службы поставлены на уставную ногу. Кухня, санчасть, землянки — прямо бросается в глаза, что все содержится в чистоте, видна четкая требовательность руководства.

Это мне и во взводе подтвердили, в товарищеском разговоре. Сказали, что механизм службы налажен, как во всяком порядочном гарнизоне. Что «Ястреб» на постоянной связи с Москвой. Что действия отряда строго согласованы с Генштабом и ГКО. Разумная инициатива поощряется, но никакой вольницы, пугачевщины и близко нет. Происшествий, нарушений не было. Денисов, Пашков, Самсонов не раз предупреждали: всякое нарушение дисциплины караться будет беспощадно. Грубость, а уж тем более насилие по отношению к женщинам, какого бы они возраста ни были — особенно нетерпимы. И после того памятного расстрела нарушений не было.

По мелочи случалось, конечно — сон на посту, нерасторопность, неряшливость, какие-то мелкие ссоры. Таких нарушителей немедля наряжали на усиленные работы. В результате чего дисциплина в целом на высоте.

Но не в этом даже и дело. Не в боязни взысканий. Просто все сознавали то, что в этих условиях почти как на подводной лодке: либо всем выжить, либо всем погибнуть. Ну, почти так. И потому всякие позывы и желания пришлось в себе запрессовать. Вплоть до того, что кое-что и «в узел завязать», как выразился в разговоре Мишка.

— Ничего, — приободрил он и себя, и окружающих. — Будет и на нашей улице праздник!

— И в наших руках бабьи… эти, как их… — постеснялся закончить фразу еще один молодой партизан.

— Драгоценности, — смекнул третий.

Поржали от души. Ну, молодость есть молодость…

Назавтра служба пошла своим чередом. Рекс здесь мог тренироваться, бегать от души, при этом мы всегда с ним держали связь:

«Хозяин! Как хорошо! Бегал бы и бегал!»

«Ты все-таки поосторожнее. Не нарвись на волков или медведя-шатуна».

«Нет, я их издалека почую. А мелкую дичь — себе на перекус!»

Это он умел отлично.

Мы с Василием Михайловичем продолжали составлять конспект. Теперь уже я делился некоторыми познаниями, полученными от Веревкина — что также шло в наш общий котел профессионального опыта.

Вскоре нас двоих вызвал Самсонов.

Он давно уже встроился в структуру отряда в качестве заместителя командира. Если между ним, Пашковым и Денисовым какие трения и были, то для общего состава они оставались неведомы — правила руководства наши начальники понимали хорошо.

— Значит, минно-взрывное отделение… — зачем-то протянул старлей, встречая нас — и без того зная, кто мы такие. — Заходите.

И не приглашая сесть, объявил, что на днях предстоит акция.

— Поезд? — догадался я.

— Да. Детали уточняются, сегодня-завтра станут известны. Есть одна тонкость…

Растолковал нам эту тонкость. Оказывается, предстояло подорвать эшелон с нашими военнопленными, увозимыми на работу в Европу. Освободить их не случайно, как это получилось осенью, а целенаправленно. Поэтому рвануть надо аккуратно. Так, чтобы поезд не сошел с рельсов, а лишь остановился. Ювелирная работа. На худой конец пусть опрокинется паровоз. А уж дальше — работа штурмовой группы.

— Возможно, придется почти всем личным составом выйти, — заметил Самсонов. — Ну, это еще уточним. А ваша задача вот такая. Все продумать и рассчитать. Вопросы?

— Нет, — сказал Воронов.

— Свободны. Об операции — никому ни слова.

Я немедля отпасовал информацию Рексу, не считая, что приказ нарушен. Даже формально. Вслух ни слова сказано не было.

Для Рекса же всякое мероприятие — не то, что праздник, но вихрь спортивной злости и отваги. Я вроде бы старался пса чуть придержать, но понимал, что несмотря на его «очеловечивание», несмотря на уникальность нашего кентавра, все-таки натура хищника, охотника, потомка первобытных зверей — она же есть, куда от нее деться. Другой вопрос, что в нашем союзе все это под контролем разума, одно дополняет другое — в том и наша сила.

«Рекс, — сказал я, — ты сам себя придержи. Работа будет серьезная».

«А разве у нас раньше несерьезно было? Справились!»

«Верно, — согласился я. — Но тут, кажется, бой посильнее будет».

«И с этим справимся, хозяин! Разве нет?»

Я усмехнулся:

«Другого выхода у нас нет».

Война такая вещь, что победа в ней выше жизни. Это надо принять и с этим жить и воевать. Иначе нельзя.

Я принял. Но вместе с тем понимал, что масштаб боя будет больше, чем все то, в чем нам приходилось участвовать раньше. Самсонов сказал вроде вскользь: придется чуть ли не весь личный состав задействовать. А уж он-то представляет себе размах событий…

Все это было для меня фоном, а на передний план вышла подготовка. Мы с Михалычем взялись за дело. Очень помог нам конспект. Мы проштудировали его, вспомнили наш осенний взрыв поезда с понтонным оборудованием. До омутов в голове вычисляли объем, компоненты взрывчатки и технологию подрыва. Понимали, что ошибиться нельзя. Сделаешь слабо — поезд не остановим. Сделаешь слишком сильно — погубишь наших пленных. Подсчитали все-таки.

— Этак вот и перекрестишься, — пробормотал Воронов. — Ну, кажись, должно сработать нормально.

Сутки прошли в обычном режиме, а вечернее построение Пашков объявил на полтора часа раньше обычного. Где и сообщил о завтрашней операции.

Поезд на участке нашего подрыва должен был проходить в районе обеда. Из этого расчета выступать нам надо было до рассвета. Оставались на базе, естественно, караульно-постовые и тыловые службы, также небольшой резерв. И заболевшие. В лазарете на текущий момент было трое. Из руководства оставались в лагере Масленкин и Самсонов. Первый вовсе не боец, второй — потому, что должен был кто-то из военных начальников находиться в резерве.

Всем остальным приказано было проверять оружие, одежду, обувь, пополнять боекомплект. Иными словами, готовиться к марш-броску и завтрашнему бою. И спать.

У нас с Рексом вошло в привычку перед сном переговариваться о пустяках, желать друг другу удачи. Ритуал. И в этот раз чудесно поболтали, посмеялись, заснули в отличном настроении. Это много значит.

И утром — то есть, еще затемно, во время подъема и сборов — нас не отпускало предчувствие удачи.

«А что, дружище? Кажется, должно получиться?»

«Сделаем, хозяин! Даже не сомневайся».

Выдвинулись в поход. Мы-то с Рексом прекрасно ориентировались: для нас зимняя предрассветная тьма была не больше сумерек. А вот ребятам приходилось трудновато. Тем не менее, шли, медленно, во многом ощупью, но шли. График передвижения в целом выдерживали. Мороз пробирал, конечно, но ничего. Справлялись и с этим. Стало светать, темп сразу прибавили. Рейд по зимнему лесу — та еще полоса препятствий. Сразу жарко стало.

Рекс скользил по лесу особняком, сбоку от основной группы. Успел спугнуть, догнать и задавить зайца. Перекусил на ходу. Режим кентавра мы с ним как включили, так он и работал, давая нам возможность видеть, слышать, чуять в радиусе нескольких километров. И подпитка энергией от леса тоже ощущалась нами вовсю.

Двигались двумя колоннами не расстоянии ста-ста двадцати метров одна от другой. График движения выдерживался четко. Движение по снежному покрову не очень быстрое, но мы и вышли с расчетным запасом времени. И пришли на точку подрыва заранее.

Это было ничем не примечательное место, не должное вызвать у локомотивной бригады никакого подозрения. Вслушались. Наш с Рексом кентавр мониторил обширное пространство — уловил, что с запада на восток движется состав. Это не то, что на надо — мы напротив, ждем с востока на запад. И мы затаились в зарослях.

Товарный состав пропыхтел на восток, продымил смолистым дровяным дымом, исчез вдали. Время! Мы с Вороновым, и еще один парнишка в качестве помощника выбрались на полотно, в течение двадцати минут установили мину. Пришлось, конечно, попотеть, подолбить мерзлую землю. Но это было не самым сложным. Куда более трудоемким делом оказалось спрятать следы нашего присутствия и черный провод электрозапала. На снегу он был предательски заметен издалека. Вот его-то пришлось утапливать в снегу, маскировать в кустах, а следы нашей возни искусно заметать. Это и заняло основную часть времени.

А две наши колонны — одна под водительством Пашкова, другая — Денисова — превратились в две засадные группы по обе стороны насыпи. Причем группе Денисова пришлось совершить обходной маневр: на снегу следы перехода через полотно были бы слишком заметны. И Николай Денисович вынужден был провести свою группу чуть ли не на километр западнее, где она и пересекла дорогу в малоснежном месте. А затем по достаточной лесной глубине вернулась обратно, заняв место прямо напротив нас. То есть, группы Пашкова.

Все это заняло приличное время, но сделано было не зря. Абсолютно никакого нашего присутствия не чувствовалось. Следы установки мины были заметены, засыпаны, обе группы затаились в кустах, причем даже я со своим обостренным зрением не замечал ничего напротив. Замаскировались отлично.

«Рекс?»

«В норме, хозяин».

«Отлично».

Пашков посмотрел на часы:

— Так. Через четверть часа цель должна быть.

Кентавр сработал безошибочно: вскоре мы уловили в восточной стороне ход поезда. Он еще был не слышен и тем более не виден — а мы уже поймали тонкие флюиды движения. Через несколько минут пошли едва слышные звуковые колебания, а затем машинист решил вдруг дать сигнал — и отдаленный, но резкий гудок не оставил никаких сомнений.

Командир вновь вскинул левую руку:

— Порядок. Все по расписанию.

На сей раз никаких проверочных дрезин не было. Видать, тыловые части немцы вынуждены были сократить после поражений под Ростовом и Москвой. Ростов — ладно, локальная неудача для вермахта, хотя и болезненная. А под Москвой — разгром, почти катастрофа. Первая такая за всю Вторую мировую войну. Приходилось спешно затыкать дыры всем, чем попало: охранными войсками, жандармерией, малоценными союзниками вроде словаков и мадьяр. Другой вопрос, что современного боевого опыта у Красной Армии было маловато, и наши военачальники, случалось, зевали, упускали возможности, не добивали растрепанных немцев там, где их можно и нужно было добить в ноль… В декабре сорок первого советские полководцы так действовать еще не умели.

Меж тем показался поезд. Старенький паровоз «Э» подобно исчадию ада извергал чудовищные клубы дыма, тащил вагоны на пределе — тем не менее развил приличную скорость. На глаз я прикинул — что-то возле семидесяти.

Мне показалось: я поймал напряжение не только Рекса, но и Воронова. Его рука на пуске заметно дрожала.

Поезд приближался. Сто метров. Семьдесят. Пятьдесят…

Вагоны были как закрытые «столыпины», так и открытые платформы с битой техникой. Везут в ремонт.

Бегунковая тележка паровоза накрыла мину. Первая ходовая ось. Вторая…

Михалыч дал ток.