Партизан 1941. Том 1

Глава 1

15 ноября 1941. Склад горючего на станции Торошино, под Псковом.

Я лежал в придорожных кустах на стылой земле. В воздухе витал запах бензина и соляры. Мой маскировочный халат сливался с тенями, а правая ладонь привычно лежала на рукояти трофейного MP-38. В левой руке был бинокль. Я следил за двумя фигурами у ворот, хоть в темноте видно их было очень хреново.

«Рекс! Видишь патруль? Там два фрица. Обходим их по дуге по моему сигналу!» — мысленно отправил я сигнал в темноту.

Ответ пришел сразу: «Надо было раньше действовать, пока был один. Ладно, приказ понял. Работаем, хозяин».

За время скитаний по лесам и болотам наша телепатическая связь наладилась и работала идеально, лучше любой рации. Рекс стал не просто собакой, а частью моего разума. Сейчас он лежал в траве метрах в пятидесяти от меня и ждал команды.

Мой взгляд скользнул за колючку, к рядам железнодорожных цистерн. Всю эту мощь, что рвалась к Ленинграду, мы попробуем тормознуть здесь. Если получится рвануть грамотно, без горючего фашистская техника далеко не уедет. Из-за этого, глядишь, и не погибнут многие советские бойцы, с гранатами бросавшиеся под танки. Ненадолго, конечно, такая задержка выйдет, но если речь идет о спасении жизней наших ребят, то и это немало.

Вспомнился допрос обер-лейтенанта, которого мне удалось взять с большим трудом. Тот допрос для меня был первым в жизни. Хорошо, что с немецким на уровне разговорного все в порядке. Фриц пытался поначалу изображать из себя героя, но когда я воткнул нож ему в бедро и начал расшатывать, этот тевтонский рыцарь сразу стал послушным. И заговорил.

Их дивизия рвалась к Волхову, ждали только эшелон с горючим, который сначала прибудет в Торошино…

Вот он, этот эшелон. Не дождутся.

«Слышу мотор! Он приближается, — в отправленном мне мысленном сигнале Рекса я уловил нетерпение. — Пока далеко, но скоро будет здесь».

Значит, пора поспешить.

«Идем на первый рубеж, — решился я. — Главное не шумим, дружище…»

Я оттолкнулся от земли, забросил автомат за спину, рванул к первому ряду цистерн. Пес последовал за мной, без труда обогнал, мягко побежал рядом.

Мы проскочили первую линию. Уже здесь топливом несло так сильно, что резало глаза.

Я прижался спиной к прохладному металлу цистерны, вытащил из вещмешка тротиловые шашки. Как инструктировал Михалыч, закрепил заряд у самого основания цистерны, в месте соединения с трубой, где металл потоньше, потом второй заряд и третий.

«Фриц. Один. На шесть часов» — предупредил Рекс.

Я замер. Послышались приближающиеся шаги. Солдат, видать, отлучился по нужде и сейчас вполне мог случайно меня заметить.

«Отвлекай!» — мысленно скомандовал я.

Рекс скрылся в темноте. Вскоре оттуда донесся брехливый лай с подвыванием — Рекс изображал голодную бродячую собаку.

Шаги фрица замедлились, потом повернули в сторону и удалились. Прозвучала ругань на немецком. Солдат грозился пристрелить шелудивого пса, но открывать огонь вблизи топливных запасов не рискнул. А пока он дотопает до Рекса, мой приятель уже успеет сбежать — в этом я был уверен.

Я присоединил к последнему заряду взрыватель с часовым механизмом, снятый с неразорвавшейся немецкой авиабомбы, провернул стрелку, выставив задержку на десять минут. Этого с лихвой хватит, чтобы свалить подальше.

Механизм начал свой ход.

«Готово! — отправил я мысленный сигнал Рексу. — Уходим!»

Полупригнувшись, я рванул от цистерн обратно в сторону зарослей. Отбежал на достаточное расстояние. Не таясь, поднялся во весь рост. А спустя секунду откуда-то сбоку выскочил и Рекс. Довольный и виляющий хвостом от радости.

Рекс хоть и умный, как человек, но рефлексы у него собачьи. И потому ощущение времени у него тоже специфическое. Мы не виделись всего пару минут, а он уже по-настоящему соскучился.

Я потрепал любимого пса за ухом. Обернулся, бросив последний взгляд на место диверсии, и быстро зашагал в сторону леса.

Мы углубились в чащу на безопасное расстояние, когда сзади нехило так жахнуло, заставив землю содрогнуться. Мощная вспышка на несколько секунд осветила лес. Я снова обернулся и успел увидеть, как из-под земли вырвался здоровый столб огня. Одна за другой взрывались железнодорожные цистерны, разбрасывая горящий бензин и соляру.

Будем считать, что этим фейерверком я отметил двадцать четвертую годовщину Революции. С недельным запозданием, но ничего.

Я толком не знал, какое именно топливо здесь хранилось. Да и мне по большому счету было пофиг. Похоже, что после такого станцию придется восстанавливать практически полностью.

Пылало так, что небо над пожарищем стало багровым.

Глядя на зарево, я с тревогой думал о другом пожаре. Том, в котором через пять месяцев должна была сгореть родная деревня вместе с большинством жителей. Моя бабушка, пока еще совсем юная, окажется одной из немногих выживших. Именно она и расскажет потом о страшной трагедии, случившейся в конце апреля 1942-го.

А поводом, чтобы сжечь деревню, для карателей стало то, что ее жители помогали партизанам. Тому самому отряду «Ястреб», членом которого теперь я сам являюсь. Наш отряд окружат и уничтожат всех до последнего. Потом придет очередь деревни. Нас предаст кто-то из своих. Но кто? Это мне еще предстоит выяснить.

Остается пять месяцев. Я надеюсь, этого времени мне хватит, чтобы предотвратить роковые события.

***

Еще не так давно все было иначе. И я был другим. Не Егором Крыловым, как сейчас, а Мишей Суворовым.

В мае 2026 года ехал я на потрепанном «Рено» из Пскова в Загорье, чтобы похоронить на своей малой родине старого пса Рекса — последнего, кто мне был дорог в той жизни.

Помню, как ветер трепал листву на старом дубе, а по небу ползли тучи. Я стоял под деревом в одиночестве, вспоминал как хорошо и весело нам было вместе. Увы, собаки живут мало. Рекс протянул пятнадцать лет — это не так и плохо, грех жаловаться.

Погода как-то быстро испортилась. Гроза налетела неожиданно, буквально за пару минут. Мне бы отойти от дерева, но…

Молния ударила прямо в меня. Боли я совсем не почувствовал — только падение в бездну, где не было ни времени, ни мысли.

А потом очнулся на том же месте, но в другом времени. И самое главное — в чужом теле. Поднял к глазам руки — они оказались жилистыми, но тонкими, как у подростка. Провел ладонью по лицу — ни намека на привычную щетину.

Развесистый дуб, у подножия которого я хоронил Рекса, рос там же, он казался лишь чуточку тоньше и моложе. Никакой могилки рядом не было, на ее месте лежал в траве и поскуливал щенок. Уже не сосунок, а подросток, примерно полугодовалый. Разумеется, он не был тем самым старым Рексом, но сходство имелось очевидное…

«Хозяин?! Где ты? Опять гром! Страшно!»

Это был щенячий скулеж. Но где-то в глубине моего сознания звучал… голос. То есть я понимал «язык» этого пса, между нами появилась телепатическая связь! Звучит безумно, но ведь не более безумно, чем сам факт моего перемещения в прошлое да еще и в тело чужого, неизвестного подростка.

— Рекс? — отозвался я вслух. Мой собственный голос прозвучал непривычно. Это был голос юного пацана.

Я присел на корточки, обнял дрожащего пса, начал гладить, успокаивая. Он тут же уткнулся мокрым носом мне под мышку, прижался покрепче.

«Не бросай меня, хозяин!»

— Не брошу, Рекс, — пообещал я. — Ни за что не брошу.

Спустя некоторое время я узнал, что оказался в теле 16-летнего паренька Егора Крылова, юного члена партизанского отряда «Ястреб». 15 августа 1941-го года, на оккупированной фашистами Псковщине…

Я услышал выстрелы со стороны деревни и вскочил на ноги.

Тогда я еще, конечно, не знал времени, в которое попал и просто недоуменно глядел вокруг большими глазами. Но издалека разглядев влетевший в деревню мотоцикл с пулеметчиком начал подозревать, что нахожусь не в своем времени. А когда в поле бегом рванула молодая женщина, и после выстрела упала, то все иллюзии пропали.

Я и сам долгое время увлекался историей, реконструкцией, но так на постановках не бывает. Это я точно понимал.

И первая мысль, пронзившая мозг: «Если я и вправду теперь „попаданец в прошлое“, то моя бабушка может быть здесь! Это же наша родная деревня!»

Я побежал в деревню, приободрившийся Рекс рванул за мной следом.

Деревню я не узнавал. Это понятно — мне ведь она была знакома только в новом виде, заново отстроенная. А это поселение имело прежний вид, той поры, пока его еще не сожгли немцы. Пошел по улице, озираясь по сторонам и заглядывая через заборы в каждый двор.

И вдруг увидел ее. Не старушку, а маленькую девочку. Она сидела на завалинке, поджав ноги, и тихо плакала, уткнувшись лицом в коленки. Русые волосы, заплетенные в неаккуратные косички, знакомый разлет бровей… Я узнал ее, несмотря на столь огромную разницу в возрасте и внешности. Это была точно она, моя бабушка Катя. Та самая, чью морщинистую руку я держал в больнице десять лет назад в 2016-м. Только сейчас ей было лет шесть или семь на вид.

Я открыл калитку, вошел во двор, направляясь к девочке и раздумывая, что ей сказать.

— Ты чего тут сидишь, дура?! — чужой резкий голос заставил меня вздрогнуть.

Из избы выскочила женщина лет пятидесяти-шестидесяти, в темном платке и выцветшем переднике. Она схватила девочку за руку и потянула за собой.

— В хату, быстро! — ее взгляд упал на меня. — Егорка! Одурел, штоль? Стоишь, как идол на распутье! Прячься!

Она узнала меня. Вернее, не меня, а того, в кого я «попал». А я ведь даже не знал в тот момент кто это и как ее зовут. Ни одного намека на память тела, в которое я угодил.

— Баб Нюра… дом… горит… — всхлипнула девочка, которая в будущем станет моей бабушкой. Она указывала дрожащим пальцем на соседнюю улицу, где в небо вздымался черный столб дыма:

— Маму не видно… Я ее не нашла!

Женщина решительно сжала губы, глаза ее метнулись от меня к девочке, к горящему дому и к небу… Видно было, как в ней борются страх и желание пойти прямо сейчас на поиски.

— Ладно! — выдохнула она, принимая решение. — За мной, оба! Егорка, возьми Катьку за руку! Быстро! Собаку свою брось, шут с ней! Нашел ведь такое отродье, прости Господи… Не до него сейчас.

«Хозяин!» — испуганный беззвучный вскрик Рекса.

«Не бойся, не брошу», — такой же мой ответ.

Хозяйка, не глядя на нас, уверенная, что ее послушаюсь, вернулась в дом. Я протянул руку, и маленькая девчоночья ладошка схватила меня за пальцы. Мы забежали в хату следом за бабой Нюрой. Рекс за нами.

В сенях пахло землей и старой соломой. Баба Нюра отодвинула половик, под которым скрывался тяжеленный деревянный люк с железной скобой.

— Помоги, че вылупился! — бросила она мне.

Я ухватился за скобу, поднатужился и люк с глухим скрежетом поддался. Из погреба пахнуло холодом и сыростью.

— Катька ты первая! — приказала баба Нюра девочке, помогая ей спуститься по ступенькам вниз. Та исчезла в темноте.

— Теперь ты, Егорка! — кивнула она мне.

Несмотря на негодование бабы Нюры, без Рекса я лезть в погреб отказался. Как она не ругалась, как не увещевала меня, грозила, что пес загавкает и всех выдаст, я не поддавался ни в какую.

Так мы препирались, а времени, между тем, оставалось в обрез. Наконец, проклиная меня на чем свет стоит, баба Нюра уступила. Вместе мы спустили Рекса вниз (он уже весил, по моим ощущениям, килограмм двадцать).

Последней спустилась сама баба Нюра и закрыла за собой крышку люка. Мы сразу оказались в темноте.

Я сидел на земляном полу, прислонившись к холодной стене и обнимая Рекса. Слушал, что происходит наверху, но толком разобрать ничего не мог. Бабушка Катя прижалась ко мне с другой стороны.

Хотя какая она теперь мне бабушка! Скорее уж младшая сестренка. Я ободряюще похлопал ее по руке.

«Темно, но пахнет вкусно, — подумал Рекс так, чтоб я его „услышал“. — Кумпяк! И колбаска сушеная! Покушаем, хозяин?»

«Терпи, Рекс, пока не до того… — поумерил я пыл четвероногого товарища. — После покушаем. Ты, главное, молчи, понял? Ни звука».

«Понял, хозяин».

— Кажись, ходят наверху, ироды… — прошептала баба Нюра. Я поразился ее слуху, так как сам ничего не слышал.

— Будем сидеть, пока не уйдут. Главное, чтоб в погреб не заглянули.

Я подумал, что баба Нюра все-таки выдумывает и нас пугает. На всякий случай, чтоб не шумели. Во-первых, не мог у нее быть слух лучше моего. Во-вторых, если бы решили проверить, кто спрятался, то в погреб как не заглянуть? Сверху ведь люк даже ничем не прикрыт.

— Какое сегодня число? — спросил я. Тоже, конечно, шепотом. Весь наш диалог был даже не вполголоса, а в четверть. Снаружи точно слышно не было.

— Ты чего, Егорка? Ополоумел, чтоль? Пятнадцатое августа с утра было! — недовольно сообщила баба Нюра. Ты же сам мне говорил, будто надо тебе по делам! Еще и не сказал, что это за дела такие…

— Память отшибло, баб Нюра… Не шучу! На само деле ничего не помню, даже тебя с трудом узнал…

— Вот дела-то… — недоверчиво протянула женщина.

— Что сегодня такое приключилось? Не пойму, что за переполох в деревне?

— Так ведомо чего. Партизаны, видать, чего-то у них опять подорвали. Вот они теперь и ищут их везде. Ты Мишку-то беспалого видал сегодня?

— Нет, баб Нюр, говорю же, ничего не помню. Ни имен, ни дат, ни-че-го. Так, только какие-то обрывки в голове. Как гроза началась, словно сознание потерял.

— Ох, ты ж господи, что творится-то… А собаку где подобрал? А то гляди ее же кормить надо… А времена трудные нынче, не напасешься на всех. Мы и сами впроголодь сидим.

Ага, знал я уже, какая у нее здесь в погребе имеется «проголодь», Рекс мне уже сообщил. Но решил не спорить.

— Это Рекс, бабушка, теперь мой лучший друг.

— Это я уже поняла, — недовольно проворчала Нюра. — Таких друзей… за хвост, да в музей.

— Не переживай, бабушка, как-нибудь прокормим и его. Я на себя возьму этот вопрос, буду стараться. А кто такой этот Мишка беспалый, не напомнишь?

— Это ж твой дружок, — покачав головой, пояснила баба Нюра, — еще один. Постарше, правда, на пару годков… До войны вы вместе на рыбалку да по грибы хаживали. А как немцы пришли, он в леса подался, вот ты и таскал ему, бывало, харчей. Не богато, конечно, но чем могли, пытались помочь.

Я сообразил, что скорее всего этот Мишка сейчас вместе с партизанами. И получается, что Егор, в чье тело я угодил, тоже с ними связан. Придется по ходу дела выяснять.

Историю войны я знаю достаточно хорошо, а уж того, что творилось именно в нашем регионе, тем более. Поэтому пока надо просто постараться выжить. И спасти теперь уже двух своих бабушек.

Это план-минимум. А максимум — к весне 42-го успеть вычислить предателя, спасти партизанам из «Ястреба» и всю нашу деревню.

— Баба Нюра, — вдруг выдохнула девочка, обращаясь к женщине. — Маму найдут?

— Найдут, рыбка, найдут! — ответила та, гладя Катю по голове, но в ее голосе не было уверенности.

— Бабушка! — прошептал я, — надо уходить в лес! Долго в погребе мы сидеть не можем. Фрицы будут проверять все. Если здесь какие-то припасы есть, то надо с собой взять. Неизвестно сколько нам придется скитаться.

— Последние харчи… — напряглась бабка, переходя в режим жадины.

— Так если не заберем их сами, то достанутся немцам! Ты ж этого не хочешь? — использовал я железный довод.

Возразить было нечего. Пришлось бабушке Нюре согласиться.

— Баб Нюр, только много не бери, нельзя сильно нагружаться в дорогу!

— Ох, Егорка, какое много? — печально вздохнула баба Нюра. — Запасы совсем оскудели…

Сверху вдруг послышались приглушенные звуки, на этот раз я их услышал достаточно отчетливо. Шум мотора во дворе, скрип отворяющейся двери, тяжелые шаги…

Мы сидели тихо, как мыши, прислушиваясь. Рекс, умница, тоже вел себя прилично, не пытаясь гавкать. Вернее, он не удержался и хотел было зарычать — инстинкты рвались наружу — но я послал псу мысленный приказ. Он сразу же послушно затих.

Шаги послышались прямо над нами, заскрипели половицы. Грубый голос что-то произнес по-немецки, ему ответили. Раздался скрежет — будто прикладом по полу водили.

Мне показалось, что кто-то пытается открыть люк.

Глава 2

В темноте скребущий звук показался особенно громким. Катя вцепилась в меня еще сильнее. Рекс беззвучно зарычал, его тело напряглось.

«Молчать!» — мысленно скомандовал я ему, и сам замер, затаив дыхание.

Сверху раздался грубый гортанный возглас, потом — удар сапогом по люку. Деревянная крышка содрогнулась, посыпалась пыль. Баба Нюра, сидевшая рядом, судорожно перекрестилась в темноте, ее плечо коснулось моего. Я почувствовал, как она дрожит.

Люк снова дернули, но тяжеленная крышка, видимо, встала на место или была заклинена. Раздался еще один удар, более яростный.

— Эрик, чего ты так долго возишься, нам уже пора!

— Этот чертов люк не открывается, придумали же такую конструкцию!

— Это ты криворукий! Нет там никого. Успокойся, пошли уже.

Два голоса еще что-то кричали друг другу с раздражением. Им, похоже, не хотелось возиться с каким-то люком в избе. Шаги над головой отдалились, затихли. Мы сидели, не двигаясь, еще какое-то время.

«Ушли?» — мысленно спросил я Рекса.

Он помедлил, прислушиваясь.

«Шум… там… далеко. Не здесь», — пес был напряжен, но не паниковал.

— Ушли, — прошептал я в темноту, и рядом раздался всхлип Кати.

— Слава тебе, Господи! — чуть слышно прошептала баба Нюра. — Чтоб они… — Она не договорила, но по интонации было все ясно.

Мы просидели в погребе, не шелохнувшись, еще пару часов.

Сверху доносились приглушенные звуки: хлопали двери, изредка — голоса, один раз слышалась отдаленная автоматная очередь. Катя наконец уснула, положив голову мне на колени. Ее дыхание было неровным. Рекс устроился у моих ног и водил ушами по сторонам.

Я сидел, прислонившись к земляной стене, и пытался осмыслить происходящее: «Попал я в тело шестнадцатилетнего пацана в августе 1941 года прямиком на оккупированную территорию. Рядом — моя бабушка, которой сейчас всего шесть лет. И мой воскресший пес, с которым я могу разговаривать. Это реальность, в которой предстоит жить».

В голове всплывали обрывки знаний: «Псков уже пал и сейчас фашисты рвутся к Питеру… то есть Ленинграду. Я знаю, что будет дальше, и что ждет людей здесь, в оккупации. Но надо постараться выжить и спасти бабу Нюру и Катю».

— Бабушка, — тихо сказал я, нарушая тишину. — Надо проверить, ушли ли они.

— А коли нет? — ее голос был усталым и обреченным.

— Тогда снова сюда вернусь, но здесь сидеть долго опасно. Если собак притащат, то точно найдут нас.

Она тяжело вздохнула.

— Ладно, Егорка. Ты теперь за старшего. Вижу, тебя Господь вразумил, вот и делай, как знаешь.

Я осторожно поднялся, отодвинув спящую Катю. Ноги затекли за время сидения в неудобной позе. В полной темноте я нащупал ступеньки и медленно, стараясь не скрипнуть, поднялся к люку. Приложил ухо к холодному дереву.

Вроде тихо.

— Рекс, слушай, — скомандовал я.

Пес встал рядом, его нос уткнулся в щель между люком и рамой.

«Никого. Тихо. Пахнет дымом. Чужими. Но далеко».

Этого было достаточно, и я уперся плечом в тяжелую крышку. Медленно, с усилием, приподнял ее на несколько сантиметров. В щель проник тусклый серый свет, я зажмурился, стало сильнее вонять гарью, видать, еще что-то горело в деревне.

Приоткрыв люк еще немного, я осмотрел сени. Пусто. Выбитое окно, разбросанные вещи. Уже начинает темнеть, что нам сейчас на руку.

— Я первый, — сказал я и, отодвинув люк, выбрался наружу.

Тело ныло, но адреналин заставлял его двигаться. Осмотрел избу — немцев было не видать. Рекс выскочил следом, прижав уши и низко опустив голову. Он обошел комнату, обнюхивая пол.

«Никого. Только их запах. Старый».

Я помог выбраться бабе Нюре, а потом вытащил сонную и испуганную Катю. Она молча уцепилась за мою рубаху, прижалась ко мне — такая теплая, такая беззащитная… И я осознал, что все готов сделать, чтобы спасти эту милую маленькую девчушку — мою будущую бабушку.

Мы стояли в разгромленной избе. Стол был перевернут, посуда разбита. Оккупанты явно побывали здесь, но ничего ценного для себя не нашли.

— Ироды, — прошептала баба Нюра, оглядывая свое разоренное хозяйство. — Хлеб забрали, сало… Супостаты!

— Бабушка, — прервал я ее. — Нам нужно уходить прямо сейчас, пока они не вернулись. Могут еще повторно проверить, ну или избу спалить.

— Куда?

— Пойдем в лес, подальше от дорог.

Я выглянул в разбитое окно и увидел пустую деревню. Кое-где поднимались струйки дыма.

— Баб Нюр, посмотри, что с собой можно взять, но перегружаться нельзя.

— Да, да, Егор…

Я принялся собирать то, что могло пригодиться. Нашел в сундуке старый, но крепкий нож в кожаном чехле и пристегнул его к поясу. Баба Нюра, вздыхая, собрала узелок с остатками еды, что-то достала из погреба. Прихватила соль, спички, металлический котелок. Налила в деревянную флягу воду из ведра.

— Возьми, Егорка, — она протянула мне сверток. — Там одежда твоя, да тулупчик моего покойного брата, в лесу-то уже холодно ночами. И вот… — Она сунула мне в руку маленький, туго свернутый сверток. — Это деньги. Мало, но вдруг пригодятся…

Я кивнул, сунул деньги в карман.

«Рекс, осмотрись вокруг», — мысленно приказал я.

Пес метнулся к двери, исчез в сенях. Через минуту вернулся.

«Тишина. Никого. Можно».

Мы вышли из избы. Я с ножом в руке, а уже за мной, держась за полу рубахи, — Катя. Потом — баба Нюра с узелком. Рекс же бежал впереди нас, то и дело останавливаясь и принюхиваясь, его силуэт было почти не видно в сумерках.

Мы пробирались огородами, пригибаясь за заборами. В воздухе стоял запах гари.

Когда мы достигли последних огородов и до леса осталось совсем немного. Загорье лежало в сумерках, вроде бы все было тихо. Только где-то на окраине горел сарай, отсветы пламени озаряли соседние дома.

Я взял Катю на руки — она оказалась довольно легкой — и шагнул в чащу. Рекс продолжал бежать впереди, прокладывая путь.

Сзади раздался одиночный винтовочный выстрел, потом — короткая очередь из автомата, и снова тишина.

Я шел, напряженно вглядываясь в сумрак, и в голове сами собой всплывали обрывки знаний, когда-то вычитанных в пыльных архивах:

«Псков — это, считай, сейчас опорный пункт всей группы армий „Север“. Отсюда фашисты прут на Ленинград. Кроме немцев также полно и других: эстонские полицаи, латышские добровольцы… да и вообще в Европе сложно найти страну, граждане которой не присоединились к третьему рейху. Лес наводнен этими прихвостнями, готовыми за пайку выслужиться перед новыми хозяевами».

А потом память услужливо подбросила другое. «Псковское подполье»: Александра Яковлева на улице Гоголя, дом 11, а с ней еще Клавдия Иванова, Ольга Морозова. Другая подпольная группа на улице Школьной, дом 33… Но кто входил в последнюю, не вспомнил.

Вполне возможно, эти люди сейчас уже начинают работать.

И где-то здесь, в этих же лесах, должен был отряд «Ястреб», о котором мне рассказывала бабушка Катя. Ведь ее судьба была с ним неразрывно связана. А еще я знал, что в апреле 1942 года из-за предателя внутри отряда, он будет полностью уничтожен. Кто предатель, я не знаю.

Но теперь постараюсь выяснить. До апреля, слава Богу, время еще есть.

Я остановился, давая бабе Нюре передохнуть, и посмотрел на Катю, которая, зацепившись за мою руку, чуть не падала от усталости.

***

В лесу стало темно и прохладно. Катя на моих руках тяжелела с каждой минутой, но я не решался ее отпустить. Рекс бежал впереди, мелькал между стволами.

«Хозяин, — донесся его мысленный голос. — Здесь никого. Тихо.»

«Хорошо. Иди дальше, разведывай», — мысленно ответил я. — Но далеко не отходи».

Мы углубились в чащу. Я старался запоминать ориентиры — кривую сосну, огромный валун, покрытый лишайником, — но в полутьме все вокруг казалось примерно одинаковым.

— Егорка! — задыхаясь, позвала сзади баба Нюра. — Дай передохнуть малость. Долго так не сдюжу!

Я остановился у того самого валуна. Он был размером с небольшой автомобиль и давал хоть какую-то иллюзию укрытия.

— Ладно. Только ненадолго.

Я опустил Катю на землю. Она тут же прижалась к моей ноге, словно боялась, что я исчезну. Баба Нюра тяжело опустилась на мох, поставив узелок рядом.

— Водицы дай испить, — попросила она, и я протянул ей флягу.

Она отпила немного, потом дала Кате. Девочка пила жадно, со всхлипами.

— Потерпи, рыбка, потерпи, — устало гладила ее по голове баба Нюра.

Я в это время осматривался. Лес был густой, старый. Стволы сосен уходили в небо, их вершины терялись в наступающих сумерках. Идеальное место, чтобы спрятаться. И идеальное — для засады.

«Рекс, кругом чисто?»

«Чисто. Пахнет зверем. Лесным. Не чужим.»

От этого стало чуть спокойнее. Я прислонился спиной к прохладному камню и впервые за долгие часы попытался расслабиться. Рука сама потянулась погладить Рекса, который тут же уткнулся мне в ладонь мокрым носом.

«Молодец, — мысленно похвалил я его. — Без тебя мы бы не справились».

В ответ донеслось чувство радости и преданности.

— Егор, — снова заговорила баба Нюра. Ее голос прозвучал тихо, но настойчиво. — Теперь скажи. По-хорошему. Откуда ты про немцев знал?

Лгать ей не хотелось. Но и говорить правду — значило сойти в ее глазах за умалишенного.

— Не знаю, бабушка, честно, — сказал я, глядя в темнеющий лес. — Просто… вдруг в голове стало ясно. Как будто кто-то шепнул.

— Шепнул… — протянула она задумчиво. — Бывает такое. Особенно с теми, кто на волосок от смерти прошел. Ангел-хранитель, может, подсказывает. Или… — она замолчала, потом покачала головой. — Ладно. Не нам, грешным, гадать. Главное — живые. А ты совсем переменился, Егорка. Не по годам серьезный стал.

— Война, бабушка, — уклонился я от ответа.

— Это уж точно, — вздохнула она и замолчала.

Мы сидели в тишине и сумерках, прислушиваясь к лесу. Пахло смолой. Где-то вдали ухал филин, скрипели ветки. После грохота моторов и автоматных очередей эти звуки казались неестественно мирными.

— Холодно, — прошептала Катя, ежась.

Я тут же вспомнил про узел и развернул его. Там действительно была теплая стеганка и тот самый тулуп — потертый, но крепкий.

— Надень, — сказал я Кате, помогая ей засунуть руки в рукава. Она утонула в нем с головой, но дрожать перестала.

— А ты, Егорка, может, тоже оденешься? Похолодало-то как! Уже и осень на носу.

— Потом, баб Нюр, — отмахнулся я. — Сейчас не до того.

Я снова посмотрел на небо, пытаясь сориентироваться по звездам, которых еще не было видно. Нужно было найти воду и более надежное укрытие. Сидеть на открытом месте, даже в лесу, было опасно.

«Рекс, — мысленно позвал я пса. — Ищи воду. Ручей или озеро».

Пес тут же вскочил, вильнул хвостом и скрылся в чаще.

— Куда он? — испуганно спросила Катя, высунув из тулупа розовое личико.

— Воду ищет, — успокоил я ее. — Скоро вернется.

Мы ждали. Я вслушивался в каждый шорох, но лес молчал. И вдруг…

«Хозяин! — мысленный крик Рекса прозвучал громко и отчетливо, заставив меня вздрогнуть. — Идут! Чужие! Два! С той стороны!» — И тут же, как эхо, донесся далекий, но четкий лай другой собаки.

Я вскочил, сжимая рукоять ножа.

— Тихо! — резко прошипел я бабе Нюре и Кате. — Ни звука.

Они замерли, вжавшись в камень. Из чащи, метров за триста, донеслись грубые голоса и снова лай. Немцы с собакой-ищейкой шли по нашим следам.

Лай становился все ближе. Не беспорядочно-брехливый, что у деревенских шавок, а низкий, настойчивый — служебной овчарки, взявшей след. А место у валуна, где мы засели, просматривается хорошо. Хоть бы и в темноте. А фонари у этих гадов наверняка имеются.

«Не можем бежать, — мысленно подумал я, быстро оценивая ситуацию. — Катя выдохлась, бабушка тоже, фрицы нас услышат и быстро догонят».

«Что делать?» — прилетел вопрос от Рекса.

В голове всплывала обрывчатая информация из прошлой жизни: как сбить со следа собаку… Вода… Перец… Но у нас ничего этого не было, только…

Только Рекс. Вся надежда на него.

Я мысленно представил: его рывок вправо, в ельник, громкий лай, отход, снова лай — уводящий немцев прочь от этого валуна.

И приказал: «Уведи их отсюда».

«Понял!» — пришел ответ от пса.

И через секунду до нас донесся его громкий лай — совсем не тот, что был в нашей мысленной связи, а настоящий, звенящий и яростный.

Голоса впереди замолкли, потом один из них резко крикнул:

— Hier!

Лай чужой собаки на мгновение стих, потом возобновился с новой силой, но теперь он был направлен в сторону Рекса.

«Идут за мной! — передал Рекс, в его „голосе“ слышалось напряжение и азарт погони, — Двое и собака. Быстро идут!».

Я схватил Катю на руки и рванул в сторону, противоположную той, куда умчался Рекс.

— Бежим! — прошипел я бабе Нюре.

Та, не задавая вопросов, подхватила свой узел и бросилась за мной, тяжело дыша. Мы бежали, не разбирая дороги, спотыкаясь о корни и хватая ртами воздух. Сзади, все дальше, доносился лай двух собак — один гнал, другой убегал.

«Рекс, как ты?» — мысленно крикнул я, продираясь через куст можжевельника.

«Бегу, — ответ был коротким, отрывистым. — Собака большая… Злая… Двуногие кричат… Один стреляет».

В этот момент сзади, в стороне погони, действительно грохнул одиночный выстрел. Катя вскрикнула от страха и крепче вцепилась в меня.

«Жив?!» — мысленно закричал я, чувствуя, как холодеет все внутри.

«Жив, — ответил Рекс, и в его мысли я почувствовал усталость. — Пуля далеко… Я в чащу… Они все еще за мной…»

Он вел их от нас, ценой собственной жизни. Я стиснул зубы, заставляя себя бежать дальше. Сейчас нельзя было останавливаться.

Мы бежали еще минут десять, пока баба Нюра не рухнула на колени, задыхаясь.

— Не… не могу больше… Егорка… сердце…

Я остановился, слушая лес. Ни лая, ни голосов было не слыхать. Только наше дыхание и шепот листьев над головой.

«Рекс! Отзовись, — мысленно позвал я, вглядываясь в темноту. — Где ты, друг?»

Тишина. Но потом, слабо, будто сквозь помехи, донеслось: «Ушел… Устал… След потеряли… Бегу к вам…»

Я прислонился к сосне, давая Кате с бабушкой отдышаться.

— Ушел… — выдохнул я вслух. — Рекс отвел от нас фрицев. Спас.

Баба Нюра подняла на меня взгляд, полный благодарности.

Мы сидели на холодной земле, и я понимал, что это только передышка. Враги знали, что в лесу кто-то есть. А это значит, что утром могут устроить облаву

«Нашел воду, — вдруг прозвучал в голове слабый, но четкий голос Рекса. — Ручей. Недалеко. За холмом. Без чужих запахов».

Ну вот! Есть и хорошие новости.

— Вставайте, — сказал я, поднимаясь. — Рекс нашел воду. Нужно дойти до ручья и найти укрытие на ночь. Здесь оставаться не будем.

Баба Нюра с трудом поднялась, опираясь на мое плечо. Мы снова двинулись в путь, теперь уже следуя мысленным указаниям Рекса, который, судя по всему, шел параллельным курсом.

Через пятнадцать минут мы вышли к неширокому, но быстрому лесному ручью. Вода в нем была ледяной и чистой. Мы все, включая Рекса, который выскочил к нам из чащи, напились. Пес был измотан, шерсть на боку в грязи, но смотрел на меня умными, преданными глазами.

Место здесь было более удачное — густой ельник, склонившийся над ручьем, создавал естественный навес. Под одной из таких елей, где земля была сухая, мы и устроились на ночлег. Я закутал Катю в тулуп, устроил рядом бабушку. Сам сел спиной к дереву. Рекс устроился у моих ног, положив голову на лапы, но я знал, что он не спит. Его слух и нюх теперь были главной нашей надеждой.

Ночь тянулась долго. Каждый шорох или крик птицы заставлял вздрагивать. Я сидел, глядя в темноту и слушал ровное дыхание спящей Кати. В голове крутилось: один пацан, пожилая женщина, ребенок и пес на оккупированной территории… Что есть, то есть. А что дальше? Ну, проблуждаем день, ну два. Потом кончатся запасы еды… Нет, так мы долго не протянем. Сначала надо постараться отправить на „большую землю“ Катю и бабу Нюру. И только потом найти „Ястреб“ и успеть до апреля им помочь.

Я поймал себя на том, что мысленно составляю план. Нужно уходить дальше на восток? Но там фронт… Искать партизан? Сейчас на Псковщине отрядов много. А отряд „Ястреб“? Когда он появится? Мне нужно для начала выжить самому, окрепнуть и в нужный момент прийти к ним.

Когда небо на востоке начало светлеть, Рекс тихо тронул меня носом: «Хозяин, слышу. Далеко. Моторы. Много моторов».

Я прислушался. Сначала ничего. Потом, едва различимый, донесся низкий, нарастающий гул. Это по дороге шла колонна техники.

Взошло солнце и лучи стали пробиваться сквозь хвою, освещая уставшие лица бабы Нюры и Кати. Мы пережили первую ночь в лесу. Наша первая маленькая победа.

— Вставайте, — сказал я, отряхивая налипшую хвою. — Нужно идти.

Они послушно поднялись, и в их глазах я увидел вопрос: куда идти?

Молчать было нельзя. Нужно было вести их дальше. Ведь теперь я за старшего.

Глава 3

Мы шли вдоль ручья, держась в тени. Солнце, пробивавшееся сквозь листву, почти не грело. Я прокладывал путь через папоротники и валежник. За мной брела Катя, тяжело дыша. Позади плелась баба Нюра, опираясь на палку, которую я сломал для нее у ручья.

Рекс бежал впереди, то и дело скрываясь за поворотами русла. Он был нашим авангардом, ушами и глазами.

«Впереди чисто, — доложил он мысленно. — Пахнет лягушками и гнилым деревом. Никого».

От этого стало чуть спокойнее, но ненадолго. Немцы были совсем рядом, их колонна шла по дороге, а вдоль них всегда есть тропы.

«Слушай не только лес, но и дорогу, — мысленно отправил я Рексу. — Если услышишь звук железа или многих людей, их запахи — сразу предупреждай»

«Понял!»

Мы шли уже пару часов. Ноги гудели, в боку закололо. Видно, я слишком много потребовал от тела шестнадцатилетнего пацана, не привыкшего к таким длинным переходам… Я остановился, давая передохнуть спутницам.

— Егорка, может, присядем? — голос бабы Нюры дрожал. — Сил уж нет.

Я огляделся. Место было не самое удачное — низменность, открытая с одной стороны.

— Еще немного, бабушка. Найдем возвышенность, там и отдохнем. И завтракать пора.

При слове «завтракать» Катя безнадежно посмотрела на мой узелок.

Я улыбнулся ободряюще:

— Все будет хорошо, Катюша! Вот увидишь.

Хорошо-то хорошо, а вот с продуктами у нас вопрос вопросов. Надо его решать.

«Рекс, — сосредоточился я. — Ищи не только воду. Ищи еду. Птицу, зайца… что сможешь.»

«Было что-то, быстрое, — сразу откликнулся пес. — Пахнет вкусно. Но убежало в дыру.»

«Потом поймаем, сейчас не будем задерживаться,» — мысленно обнадежил я его и себя.

Мы снова двинулись в путь, поднимаясь на пологий склон. Спустя полчаса Рекс сообщил об интересной находке.

«Здесь странно. Пахнет деревом и пеплом. Есть яма в земле.»

Я приказал ему подождать и, пригнувшись, полез вперед сам. Через заросли крапивы и малины я увидел то, о чем он говорил. Полуразвалившаяся землянка, почти скрытая под слоем земли и мха. Кривая дверь из жердей едва держалась. Рядом — заросшее бурьяном пепелище.

— Стоп, — скомандовал я своим. А псу: «Рекс, обойди вокруг, проверь!».

Он бесшумно скользнул между деревьями. Через минуту пришел ответ: «Никого. Запахи старые. Очень старые».

Это было лучше всего.

Я раздвинул крапиву и подошел к землянке. Дверь со скрипом поддалась, открыв темную, пропахшую сыростью и плесенью нору. Внутри было тесно, на земляном полу лежала гнилая солома.

— Что это, Егорка? — испуганно спросила Катя, прячась за мою спину.

— Старая охотничья заимка, видать, — ответил я, вспомнив Катины рассказы из другого времени, когда она была старше, а я моложе. — Здесь можно передохнуть.

Баба Нюра, тяжело дыша, опустилась на землю.

— Слава Богу… Хоть кров над головой.

Мы зашли внутрь и глаза постепенно начали привыкать к полумраку. Убогое убежище казалось сейчас самыми роскошным домом. Я сбросил с плеч узел, вытащил флягу с водой и остатки сала.

— Надо экономить, —сказал я, разрезая ножом заветренный кусок на три части. — Неизвестно, когда еще поедим. Не торопитесь, пережевывайте тщательно.

Мы ели молча, жадно проглатывая скудные пайки. Катя, съев свой маленький кусочек, вдруг разрыдалась.

— Хочу хлеба… И маму…

Баба Нюра притянула ее к себе, качая головой.

— Потерпи, рыбка, потерпи… — ее голос сорвался, и она уткнулась лицом в волосы девочки.

Я разделил свой кусочек пополам с псом.

«Спасибо, хозяин,» — уткнулся Рекс носом в мою ладонь.

«Тебе спасибо, дружище…»

Перекусив, мы с Рексом вышли наружу, чтобы проверить периметр. Пес настороженно вслушивался в лес.

«Слышал крик испуганной птицы, — сообщил он. — Далеко. Но кто-то есть».

«Понял. Дежурь здесь, — мысленно приказал я. — Я внутри пока разберусь».

Вернувшись в землянку, я увидел, что Катя, исчерпав силы, уснула на соломе, прижавшись к бабе Нюре.

Все тревоги, омрачавшие ее ангельское личико, исчезли, и теперь моя маленькая бабушка была похожа на херувимчика со старинных Рождественских и Пасхальных открыток.

Баба Нюра сидела, глядя в одну точку, и тихо молилась.

— Бабушка, — тихо окликнул я ее. — Ты тоже отдохни. Я подежурю.

Она медленно перевела на меня взгляд.

— Откуда в тебе это, Егорка? — прошептала она. — Рассудительность эта… Ты вчера ешо был совсем другой, растерянный… Мальчишка и есть мальчишка. А сегодня… Словно тебя подменили. Как будто взрослый мужик стал.

Я сел напротив нее, не зная, что ответить. Обманывать женщину не хотелось.

— Может, и подменили, — горько усмехнулся я. — Молния, бабушка… Не знаю, как лучше сказать. Она будто… все внутри перевернула. Словно я прожил уже много лет, а теперь очнулся здесь. Прошлое почти не помню. Как будто заново на свет родился.

Это была полуправда, максимально близкая к реальности, которую я мог себе сейчас позволить.

Баба Нюра внимательно смотрела на меня усталыми глазами. По щеке скатилась слезинка.

— Вещий сон, что ли… — протянула она задумчиво. — Да, слыхала от стариков. Бывает и такое. Человек после смерти возвращается другим. Ведающим.

Она помолчала, а потом кивнула, будто что-то решив для себя:

— Ладно. Не нам, грешным, судить о промысле Божьем. Ты сейчас наша голова, тебе и карты в руки. Только… — она понизила голос до шепота, — Катьку-то береги, она совсем еще дите, да и без матери теперь…

— Я буду беречь. Тебя и Катю, — твердо пообещал я, и это была не ложь. — Вы для меня дороже всего на свете.

Внезапно Рекс, сидевший у входа, напрягся и издал тихий, предупреждающий рык: «Хозяин! Идут».

Я вскочил, сжимая нож, а баба Нюра замерла, схватив за руку спящую Катю.

«Сколько? Где?» — мысленно выдохнул я.

«Не знаю. Слышу. Шаги. Топ-топ. Много. И голоса.»

Шаги и голоса доносились с запада. Я прильнул к щели между дверными косяками, вглядываясь в лесную чащу.

И увидел их. Это были не немцы. По тропе, едва заметной среди деревьев, брела разношерстная толпа людей.

Оборванные, грязные, с пустыми, безучастными лицами. Человек пятьдесят. Женщины, старики, несколько детей. Они шли, почти не разговаривая, лишь изредка кто-то из взрослых окликал уставшего ребенка.

— Свои… — облегченно выдохнула баба Нюра, заглянув мне через плечо. — Беженцы.

Однако наше облегчение было недолгим. Вместе с чувством «своих» пришла и тревога: «Большая группа — это и больший шанс быть обнаруженными. И голодных ртов станет больше… Нет. Придется пропустить».

— Сидим тихо, — приказал я. — Пропустим их.

Мы затаились, наблюдая, как мимо нашей землянки, не подозревая о нашем присутствии, проходят люди. Они шли, уставшие, сломленные. Вдруг один из мужчин, шедший в голове колонны, поднял руку.

— Стой! Здесь тропа раздваивается.

Люди остановились, замер и я внимательно вслушиваясь. Они стояли в двадцати метрах от нас.

— Куда идти-то? — растерянным голосом спросила женщина. — Все деревни по дороге спалены…

— На восток, сказывали, может получиться прорваться к своим.

— Какие свои?! — резко оборвал его другой, более молодой голос. — Они сами тикают. Бросают нас.

В толпе поднялся многоголосый ропот.

— Надо бы воду найти, — сказал кто-то. — Дети измучились.

И в этот момент Катя, разбуженная голосами, вскрикнула во сне от испуга. Все замерли, а головы людей повернулись в нашу сторону.

— Кто здесь? — грозно крикнул тот самый мужчина из головы колонны. — Выходь!

Я мысленно выругался, сжимая рукоять ножа.

— Там кто-то есть! — раздался визгливый женский голос из толпы.

Я видел их испуганные, озлобленные лица, повернутые к нашему укрытию.

— Выходи, говорю! А то стрелять будем, — прикрикнул тот самый мужчина, и в его руке я увидел старый охотничий обрез.

Угроза была реальной.

Мы затаились, застыв в полумраке землянки. Даже Рекс замер, лишь его уши нервно подрагивали, улавливая каждый звук снаружи.

Выйти нельзя. Большая группа — это шум, внимание, лишние рты, еще — потеря контроля. Я не мог так рисковать Катей и бабой Нюрой.

— Молчите, — едва слышно прошипел я, прижимаясь к стене у щели. — Не дышим.

Снаружи наступила напряженная пауза. Беженцы, должно быть, вглядывались в заросли, пытаясь разглядеть источник звука.

— Показалось, — нерешительно проговорил кто-то. — От усталости ужо чудится.

— Нет, я точно слышал! — настаивал другой. — Дитя плакало.

Мужчина с обрезом сделал несколько шагов в нашу сторону. Я видел его запыленные сапоги всего в десяти метрах от землянки.

— Эй, там!

Я стиснул зубы, не отвечая. Баба Нюра закрыла ладонью рот Кате, хотя девочка и так онемела от страха, широко раскрыв глаза.

— Брось, Степан! — устало сказала какая-то женщина. — Кому там в этой глухомани найтись? Зверь какой, небось, а нам идти надо. Только время теряем попусту.

Мужчина помедлил мгновение, потом нехотя сплюнул.

— Ладно, черт с ним, идем.

Он развернулся и зашагал по правой, более натоптанной тропе. Люди послушно потянулись за ним. Их шаги и голоса постепенно затихали, растворяясь в лесу.

Мы сидели неподвижно еще долго после того, как последний звук угас: я научился не доверять тишине.

«Рекс, — мысленно позвал я. — Ушли?»

Пес, все это время чуявший уходящих своим «внутренним радаром», наконец, расслабился: «Ушли. Далеко».

Только тогда я позволил себе выдохнуть с облегчением.

— Слава Тебе, Господи, — перекрестилась баба Нюра, и рука ее дрожала. — Пронеси, Господи… Егорка, а ведь могли бы и мы с ними… Вместе-то оно…

— Нет, бабушка, — тихо, но твердо прервал я ее. — Их много, и они сильно шумят. Немцы, скорее всего, быстро обнаружат эту группу, а с нами… с нами Катя.

Она посмотрела на меня, потом на спящую, но все еще всхлипывающую Катю, все поняла.

— Ты прав, касатик… Прав!

Я вышел наружу, убедиться, что вокруг чисто. Лес жил своей жизнью: щебетали птицы, стрекотали кузнечики. Рекс, довольный, что тревога миновала, тыкался мне в ладонь мокрым носом.

«Голодно, хозяин!» — прозвучала в голове простая мысль.

— Знаю, дружище, знаю, — потрепал его за ухом. — Подождем до вечера. Попробуем на ручей сходить, рыбу поймать…

Мы вернулись в землянку. Катя снова погрузилась в тревожный сон. Баба Нюра, уставшая прилегла рядом, и вскоре ее дыхание успокоилось. Я остался на страже, сидя у входа с ножом на коленях. Подумав, решил заночевать здесь. Надо набраться сил. Дальше втянемся в ритм, должно пойти легче.

Ночь в землянке прошла спокойно. Мне тоже наконец-то удалось выспаться. Жаль, с едой было совсем худо. Ну да ладно, лес не пустыня. Прокормит.

— Бабушка, Катя, — тихо окликнул я их. — Просыпайтесь. Пора. Надо идти, пока еще окончательно не рассвело.

Они послушно, хоть и с трудом, поднялись и мы вышли из землянки.

«Где-то здесь, в этих лесах, уже должен формироваться тот самый отряд „Ястреб“, — пронеслось в голове… „Уже к осени они станут головной болью для немцев. А в апреле их ждет западня. Надо найти их до этого“.

— На восток сейчас нельзя, — тихо сказал я, больше себе, чем другим. — Сначала идем на север, в самую чащу.

Двигались через смешанный лес целый день с небольшими привалами. Под ногами шелестела опавшая хвоя, поглощая звуки наших шагов. Здесь было тихо. Тревожно тихо, будто сама природа затаилась.

— Егорка, погодь… — сзади устало прошептала баба Нюра. — Ноги не слушаются, о корень споткнуться недолго.

Я замедлил шаг, оглянулся. Она с трудом брела, опираясь на палку. Малышка, держась за ее подол шла, уткнувшись взглядом в землю.

«Рекс, — мысленно позвал я. — Осмотрись вокруг. Ищи место на ночь. И что-нибудь съедобное».

Пес, бежавший впереди, насторожился и скрылся в зарослях папоротника. Через несколько минут его мысленный голос донесся четко: «Впереди бурелом. Много упавших деревьев. Можно спрятаться. Пахнет грибами».

Грибы? Ну что ж. Хоть что-то.

Я повернул в указанном направлении, и вскоре мы вышли на опушку, заваленную стволами старых, поваленных ураганом сосен. Они лежали штабелями, образуя естественные укрытия.

— Здесь, — сказал я, указывая на место под самым большим стволом. — Будем ночевать здесь.

Пока баба Нюра, кряхтя, устраивалась на относительно сухом месте, обессиленная Катя безучастно уселась на мох, я последовал за Рексом. Он стоял у подножия старой березы, тыча носом в скопление крепких грибов с красновато-коричневыми шляпками. Это была целая семья симпатичных подберезовиков.

«Молодец! — мысленно похвалил я пса, срезая несколько грибов. — Настоящий добытчик».

В ответ донеслась смущенная, но довольная эмоция. Он еще учился, но учился быстро.

Вернувшись к нашему укрытию, я развел на плоском камне почти бездымный костерок из сухих веточек. С огоньком сразу стало веселее. А завернутая в чистую тряпицу соль — и вовсе бесценное сокровище в лесном походе. Без нее и еда не еда.

Ужин был, конечно, скуден: вареные грибы да кипяток, но это наконец была горячая пища, и она дала нам хотя бы немного сил.

— Завтра нужно найти ручей, — тихо сказал я, глядя на язычки пламени. — И что-то посерьезнее грибов.

Баба Нюра молча кивнула, перебирая в руках заветренную корочку хлеба, которую она, видимо, припрятала про запас и теперь отламывала крошечные кусочки для Кати.

Ночь опускалась на лес, и я затушил огонь, сметя все угли с камня на землю. Теперь мы сидели в темноте, прислушиваясь к звукам.

Катя, наконец, не выдержав, тихо заплакала.

— Мамочка… — всхлипывала она, уткнувшись в колени бабе Нюре. — Где мамочка?

— Спи, рыбка, спи, — причитала та, качая ее на руках. — Мама… она пока не придет.

«Хозяин, — тихо позвал Рекс, положив голову мне на колени. — Не грусти. Я здесь.»

Я провел ладонью по его теплой голове.

«Слушай, — мысленно сказал я ему. — Ты мои уши и нос. Если что — сразу буди, мне тоже надо немного отдохнуть.»

«Понял».

Я прилег, устроился поудобнее, и наконец, забылся тревожным сном.

Разбудил меня настойчивый толчок в бок.

«Хозяин! — мысленный голос Рекса был напряженным, даже испуганным. — Просыпайся! Чужие!»

Я мгновенно вскочил, схватив нож. Было еще темно, но на востоке уже начинало медленно светлеть.

«Где?» — мысленно выдохнул я.

«Близко. Очень близко. Идут по лесу сюда. Не так, как те, вчерашние. Крадутся.»

Я слегка толкнул в плечо бабу Нюру, та открыла глаза, сразу поняв все по моему лицу. Прижала к себе спящую Катю, прикрыв ей рот ладонью.

И тут я неподалеку, метрах в пятидесяти, хрустнула ветка. Потом еще одна и к нам стали приближаться чьи-то осторожные, но уверенные шаги. Мы с Рексом смотрели в одну точку — откуда доносился звук.

Из-за ствола старой показалась сначала одна тень, потом вторая. Двое мужчин были в узнаваемой советской форме, на плечах вещмешки, в руках одного — винтовка Мосина, а у второго она же только на ремне за спиной. Шли они, озираясь по сторонам и переговариваясь на неизвестном мне языке.

Я напряг слух, пытаясь понять. Речь была чужой, ни одного знакомого слова, но акцент, обрывки фраз, которые я слышал по зомбоящику в своем времени… Это прибалты. А точнее, латыши. Наверняка дезертиры.

Память вмиг подбросила: «В первые недели войны части, укомплектованные в Прибалтике, разваливались, солдаты дезертировали, расходились по домам или превращались в банды мародеров. Это было массовое явление».

Они шли прямо на наше укрытие. Один, коренастый блондин с бесцветными глазами, тыкнул пальцем в нашу груду бурелома и что-то сказал своему товарищу, более высокому и тощему. Тот кивнул, и они ускорили шаг.

«Рекс, тихо,» — послал я приказ, чувствуя, как пес напрягся у моих ног.

Но было уже поздно. Коренастый, тот, что шел первым, резко поднял винтовку, целясь в щель между бревнами, прямо в меня.

— Юстас, стени! — крикнул он, и его палец потянулся к спусковому крючку.

Время замедлилось, дальше прятаться было бессмысленно. Я рванул вперед.

Прямо над головой грохнул выстрел. Крики бабы Нюры и Кати смешались с лаем Рекса, который больше не мог сдерживаться.

«Вперед!» — мысленно выкрикнул я, и пес, будто ждал эту команду, метнулся из-под бревен. Он вцепился в руку, державшую винтовку, мертвой хваткой, с рыком и яростью.

Юстас взревел от боли и неожиданности, винтовка полетела на землю.

Адреналин ударил в голову. Я не думал, тело действовало само. Нож коротким движением вошел врагу под ребра. Прибалт ахнул и тяжело опустился на колени, а потом завалился на бок, увлекая меня за собой.

Я вырвал нож, отпрянув назад, и в этот момент увидел второго. Тот с диким ужасом в глазах лихорадочно дергал винтовку, пытаясь ее зарядить.

Его пальцы скользили по затвору, дрожали, не могли втолкнуть патрон в патронник. Взгляд метался.

И вдруг страх дезертира сменился яростью. Он оставил попытки зарядить оружие и бросился на меня с громким криком. Коротко замахнувшись, ударил прикладом так, что сбил с ног.

Я сильно ударился спиной о землю. Нож выскользнул и исчез в папоротнике.

Враг мог в этот миг раздолбить мне голову прикладом, но почему-то решил взять живьем. Грубая ладонь вдавила голову в мох, а другая железной хваткой обхватила горло, перекрывая дыхание. В глазах потемнело.

Я видел только его перекошенное лицо и слышал отчаянный визг Кати.

Глава 4

Дышать уже не мог. Мои пальцы скользили по жилистым рукам противника, не в силах оторвать их от горла. Но я боролся. Не сдавался.

И тут, точно из-под земли вырос Рекс. Он вцепился в руку врага капканом.

Тот взвыл от боли, его хватка на миг ослабла. Я рванулся, вдохнув наконец полной грудью, и со всей силы ударил врага головой в переносицу.

Раздался хруст — и латыш почти сразу обмяк, потерял сознание. Рекс, не разжимая челюстей, повис на его руке, продолжая рвать плоть.

Я покатился по земле, начал шарить рукой в папоротнике, ища нож. Обрадовался, когда пальцы наткнулись на рукоятку. Я понимал, что времени мало — латыш в любой момент может очухаться. Это лишь в кино сознание теряют надолго, а в реальной жизни глубокие нокауты случаются куда реже и от силы на пару минут.

И словно услышав мои мысли, латыш очнулся. Заорал что-то по-своему, левой рукой схватил Рекса за ошейник и с силой отшвырнул в сторону. Пес врезался в дерево, взвизгнув от боли.

Латыш, с окровавленным лицом и растерзанной рукой, вновь шагнул ко мне.

И тогда я сделал рывок ему навстречу, выбрасывая руку с ножом вперед.

Острие вошло в низ живота — прямо под кожаный ремень до самой рукоятки. Враг замер, его глаза округлились от удивления. Посмотрел на рукоять ножа, потом на меня, сделал хриплый выдох и завалился на бок.

В нос ударил запах крови, знакомый по разделке скота, но сейчас он был в тысячу раз отвратительнее. Я выдернул клинок, и обессилев, сел на землю.

Так. Сегодня я впервые в жизни убил человека. Точнее сразу двух. Было противно, даже немного тошнило, но мук совести я не испытывал.

В голову, будто назло, полезли воспоминания: «Хруст, блеск стали, пустой взгляд…». Я собрался, отбросил ненужные эмоции.

И услышал мысленный оклик Рекса:

«Хозяин!»

Этот вскрик был полон боли и тревоги. Пес подбежал ко мне, хромая на правую переднюю лапу. Ткнулся мокрым носом в щеку:

«Жив? Жив?»

— Жив… — прохрипел я вслух, обнимая его за шею и чувствуя, как пес дрожит. — Спасибо тебе, дружище. Спасибо.

Сзади раздался шорох, я обернулся, сжимая окровавленный нож. Баба Нюра стояла над телом первого прибалта. В ее руке была брошенная неподалеку «мосинка» латыша. Пожилая женщина смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался ужас, шок и, вместе с тем, понимание случившегося.

— Егорка… Ты как?! — выдохнула она.

— Пойдет, баб Нюр. Живой.

Я с трудом поднялся на ноги, чувствуя, как все тело ноет.

— У вас все в порядке? — хрипло спросил я, глядя на нее и на Катю, которая смотрела на все это из-за бревна круглыми от страха глазами.

— Живы, — баба Нюра перевела дух. — Слава Тебе, Господи… Егорка, ты же весь в крови!

— Не моя это кровь, бабушка, — быстро сказал я, осматривая себя. Рубаха была в грязи и в пятнах чужой крови, но ранений, кроме синяков и ссадин, не было. — Рекс?

Пес подошел, все еще прихрамывая. Я осторожно ощупал его лапу и плечо. Кости целы, серьезных ран нет, похоже только сильный ушиб.

— Ничего, друг, скоро пройдет! — прошептал я, и он лизнул мне руку, принимая поддержку.

Мы сильно нашумели, и оставаться здесь очень опасно, выстрел могли услышать немцы.

«Слушай сюда, — мысленно приказал я Рексу. — Обследуй округу, прислушивайся. Если кто-то идет — сразу…»

Пёс, превозмогая боль, тут же рванул в чащу, растворившись в зелени.

— Бабушка, Катя, собирайтесь. Быстро! Мы уходим.

Пока они поднимались, я заставил себя подойти к телам.

Было противно, но делать было нечего, война все-таки. В карманах гимнастерки первого дезертира я нашел несколько патронов, смятый кисет с махоркой, потрепанную красноармейскую книжку и карту местности с пометками. У второго — две гранаты РГД-33, сухари и пустую флягу. Это была добыча, которая могла помочь нам выжить.

Я забрал патроны, гранаты, сухари и флягу, махорку. Наскоро вытер окровавленный нож о мох. Винтовку Мосина решили брать только одну. Выбрал ту, что была в лучшем состоянии. Вторую пришлось бросить — слишком громоздкая, да и патронов на двух латышей было всего шестнадцать штук. Бабушке тащить такую железку не с руки, а я две просто не уволоку.

— Вот, — я протянул бабе Нюре сухари и флягу в вещмешке одного из прибалтов. — Держи. Пригодится.

Она молча взяла, сунула в свой узел. Ее руки дрожали.

— Пошли, — сказал я, бросая последний взгляд на трупы, поправляя трофейный вещмешок на плече. Похоже, таких картин придется увидеть еще немало, ведь я только в начале своего пути в этом новом для меня мире.

Мы нырнули в зеленую чащу, оставив позади страшную поляну, уходя все дальше от дороги. Шли, стараясь не шуметь. Я шел последним. Адреналин после схватки еще не отпустил, и каждый шорох казался приближающимися шагами погони.

«Хозяин, — донесся слабый, но четкий сигнал от Рекса, бежавшего теперь позади нас в качестве арьергарда. — Слышу. Далеко. Шаги. Много. И лай собаки».

Черт! Видимо на звук выстрела кто-то явился, и теперь идет по нашему следу.

Кроме фрицев вроде некому. А двигаться быстрее мы не можем: Катя и баба Нюра, понятно, те еще ходоки.

«Их ведет собака?» — уточнил я мысленно.

«Да. Чуткая».

Нужно было срочно сбить ее со следа.

«Махорка! — вдруг вспомнил я. — У меня же кисет от дезертиров».

Порывшись в кармане, я достал смятый кисет. Табак был дешёвый, вонючий, но именно это и требовалось сейчас.

Я растряс махорку на листке лопуха, размял её в труху, чтобы запах был сильнее.

«Рекс, беги вперед, метров на двести, и жди. Потом, по моей команде, подай голос, чтобы они пошли на тебя».

«Понял».

Я аккуратно рассыпал едкую махорку на место, где только что прошли Катя и баба Нюра, ну и свои следы тоже обработал, как получилось.

«Готово», — доложил Рекс.

«Начинай», — разрешил я.

Из чащи впереди и слева от нас раздался громкий лай Рекса. Он лаял так, словно за ним гналась стая волков.

Я прислушался. Голоса и лай ищейки, доносившиеся сзади, замерли в нерешительности, а потом стали удаляться в сторону, откуда доносился лай Рекса. Клюнули преследователи! Надеюсь, потеряют наш след.

— Работает, — с облегчением выдохнул я. — Пошли!

Мы шли еще час, пока не убедились, что погоня окончательно сбита с толку, но расслабляться было рано.

Два дня. Два дня, слившиеся в один бесконечный, изматывающий марш по лесу. Ноги стали ватными, в глазах от усталости стояла серая пелена. Даже Рекс, обычно неутомимый, плелся, припадая на ушибленную лапу. Баба Нюра двигалась, словно во сне, а Катя замкнулась в себе окончательно, отзываясь лишь на прямые указания. Она заметно похудела, перепачкалась, из ангелочка превратившись в замарашку… хотя для меня, конечно, все равно в самую очаровательную замарашку на свете.

Спали мы урывками, съели последние сухари, запивая водой из лесных ручьев. Грибы пару раз встречались, их варили в соленой воде и с голодухи лопали так, словно на свете нет ничего вкуснее.

На исходе вторых суток мы наткнулись на свежие следы — глубокие колеи от грузовиков и множество подошв с характерным рисунком. Здесь были немцы. И похоже, совсем недавно.

— Обходим, — тихо скомандовал я. — По большой дуге пойдем.

Но обойти не удалось. Мы уткнулись в проселочную дорогу, а на ней, буквально в полусотне метров от нас от нас, стояли два немецких грузовика. Солдаты грузили в кузовы какие-то ящики. Один офицер, в чистеньком мундире, с биноклем на груди, о чем-то оживленно разговаривал с унтером, стоя спиной к нам.

И тут Катя, измученная и обессиленная, споткнулась о корень и с громким всхлипом шлепнулась в кусты.

Все замерли, а офицер резко обернулся в нашу сторону.

Он не заметил нас, но взгляд скользнул по опушке, и он что-то сказал унтеру, который, кивнув, направил в нашу сторону двух солдат с винтовками.

Бежать? Нет. С нашим темпом нас догонят и перестреляют как кур. Прятаться? Поздно! Они уже идут сюда.

«Рекс, в укрытие! Молча» — велел я мысленно. А шепотом:

— Баба Нюра, Катя, бегите глубже в лес! Прячьтесь вон за тот валун и не шевелитесь.

Сам я тоже отступил в глубь леса, прижался к толстому стволу сосны. Бой? Ну, значит, бой.

В нашу сторону шли два молодых немецких солдата. Двигались, не особо скрываясь, переговариваясь и смеясь. Будто находятся не на войне, а гуляют по парку в Берлине.

Первый солдат поравнялся со мной, и я пропустил его. Винтовка Мосина, которую я подобрал у дезертиров, была слишком длинной для ближнего боя, потому я снова приготовил уже проверенный в деле любимый нож.

Я подождал, когда покажется второй фриц. И как только тот появился из-за дерева, рванул к нему. Сделал резкий выпад, всадив клинок прямо в шею немца. Он даже вскрикнуть не успел.

Выдернув нож, я повернулся, сразу наткнувшись на взгляд первого немца. Расстояние между нами было всего около трех метров.

Не знаю, что мне помогло в тот момент. Возможно, фриц был в шоке от смерти своего камрада и оцепенел на миг. Но в бою миг решает все.

Наверное, эти двое были из свежего пополнения, или какие-то тыловики. Вряд ли опытные бойцы в такой ситуации себя бы так повели. Сейчас мне это было на руку, и я попытался ударить второго немца так же, как и первого. Но тот отклонился, и я сам чуть не улетел при этом вперед, потеряв равновесие. Помог мне Рекс, который схватил фашиста за ногу, от чего тот выпустил меня из вида. И спустя мгновение был заколот, как кабан на бойне.

Тишина. Только гул в ушах и бешеный стук сердца. Я стоял над двумя телами, вновь забрызганный чужой кровью.

«Хозяин! Офицер! Смотрит в бинокль!» — сообщил Рекс.

Я метнулся за дерево и увидел офицера, стоявшего у грузовика. Тот действительно поднес к глазам бинокль и вроде бы что-то заметил.

— Черт побери! Похоже, сейчас он на уши весь взвод поставит, — пробурчал я себе под нос.

И тут я вспомнил о трофейных гранатах. РГД-33 с рубашкой, запал от которой лежал в кармане. В памяти всплыли обрывки знаний: «Дальность броска… Время подрыва…»

«Рекс, отходи к бабе Нюре» — скомандовал я. Быстро вставил запал в гранату. Офицер все еще смотрел в бинокль в нашу сторону.

Я двинулся вперед и вбок, сокращая дистанцию, но стараясь оставаться под защитой зарослей.

Похоже, они меня не видят, но недоумевают, куда же делись те двое. В запасе у меня секунд пять.

Теперь дистанция метров двадцать-тридцать. Если как следует сгруппироваться, вложиться в бросок…

Ну, где наша не пропадала!

Граната описала дугу и с глухим стуком ударилась о капот ближней машины. Отскочила на землю и…

Грохот был не таким мощным, как я ожидал. Никакого огненного шара, лишь вспышка и клубок дыма, рванувший из-под колес. Но эффект превзошел ожидания: стекла в кабине выбило, шины порвало, грузовик осел на передок. Офицер, взмахнув руками, рухнул навзничь.

Серди врагов воцарился настоящий хаос. Крики, беготня, солдаты в панике бросались на землю. Они наверняка подумали, что по ним бьют из миномета. Мой расчет оказался верным. Паника и неразбериха — лучшее прикрытие.

Я рванул к валуну.

«Отходим!» — скомандовал Рексу.

Пес понесся впереди меня.

Вскоре я уже схватил на руки Катю, крикнул бабе Нюре:

— Бежим! Пока они не опомнились.

И мы побежали. Сзади гремели выстрелы, но это была беспорядочная стрельба в «ту степь».

Мы бежали, пока шум от выстрелов не стих. Видимо, они поняли, что воюют с ветряными мельницами. И прекратили.

А мы продолжили путь.

И вот на исходе вторых суток, когда наши силы были на пределе, лес неожиданно расступился, открывая заболоченный луг. А посреди него, на пригорке, чернели островерхие крыши и кривые дымовые трубы.

— Деревня! — сипло прошептал я, замирая на опушке. Словно камень свалился с плеч.

— Слава Тебе, Господи! — выдохнула баба Нюра, с трудом удерживаясь на ногах.

Эта глухая деревушка после тяжких скитаний почудилась нам настоящим центром цивилизации.

Но облегчение оказалось мимолетным. Рекс, принюхавшись, тут же послал тревожный сигнал: «Дым… Люди… Но тихо. Очень тихо. И пахнет страхом».

Я пригляделся и не увидел ни огня, ни движения. Только тонкая струйка дыма над одной из труб.

Оставив бабу Нюру и Катю с Рексом в кустах, я пополз по мокрой траве на разведку.

Первый дом стоял с распахнутой дверью. Внутри — полный разгром. Второй — то же самое. Третий… На пороге третьего лежал мертвый старик. Пулевое отверстие в груди, рои мух вокруг. Я понял, что здесь совсем недавно произошла расправа фашистов над местными жителями.

Обойдя еще несколько изб, я везде находил следы разгрома. Ни живых, ни мертвых немцев не видел. Каратели, похоже, сделали свое дело и ушли. Я уже хотел возвращаться, когда из-за угла крайней избы донесся слабый, почти неживой стон.

Я бросился на звук.

В глубокой канаве, присыпанный мусором, лежал молодой парень в гимнастерке. Лицо бледное, губы потрескались, а на груди — огромное кровавое пятно.

— Сво… свои? — прохрипел он, с трудом фокусируя на мне взгляд.

Я опустился на колени. Ранение в грудь было смертельным, осталось ему совсем немного.

— Кто ты? — тихо спросил я.

— Развед… взвод… партизан…— выдохнул он. — Немцы… вчера… окружили… деревню… за нас… всех… — он замолчал, закрыв глаза от боли.

История была ясна и без слов. Здесь постарались СС или отряд карателей.

— Воды… — попросил он.

Я ринулся к колодцу через дорогу, зачерпнул воды, вернулся. Он пил жадно, вода стекала по подбородку.

— Спасибо… — выдохнул он. — Уходи… Они… могут… вернуться…

— Ты откуда? Где ваши?

— В лесу… у мельницы… наши… — голос его оборвался, сознание померкло.

Мельница. Сердце екнуло и забилось чаще.

В районных архивах я читал про старую мельницу в глухом лесном урочище — именно там базировался «Ястреб» перед самым разгромом. Получается, я не ошибся в направлении. Нужно проверить это место, отряд активно формируется, скоро фашисты завоют от его деятельности. До апреля еще есть время.

Это пока был единственный понятный ориентир. Но непонятно, почему этот боец вот так сразу выдал мне расположение отряда. Может он уже в бреду находится?

И в этот момент сзади, из леса, донесся отчаянный мысленный крик Рекса: «Хозяин! Машины! Немецкие! К деревне!»

Я понял, что времени больше нет, и пора убираться отсюда. Спасти парня было невозможно, тащить с собой — значит обречь на мучительную смерть парня в дороге и выдать себя. Да и сил у нас не хватит.

— Прости, — сипло бросил я и рванул прочь от канавы, к кустам, где прятались свои.

— Немцы, — выдохнул я, влетая в заросли. — Машины. Бежим!

В глазах бабы Нюры мелькнул страх, но она, закусив губу, молча подхватила узел. Катя инстинктивно вцепилась мне в руку. Мы ринулись вглубь леса, прочь от несчастной деревни, оставляя позади лишь нарастающий гул моторов.

Мы бежали, если это можно было так назвать. То есть, продирались сквозь лес как могли, не разбирая дороги, пока легкие не стали гореть огнем, а в висках не застучало. Я остановился лишь тогда, когда от деревни перестали доноситься звуки.

— Дальше… не могу… — баба Нюра, бледная как полотно, рухнула на колени, судорожно хватая ртом воздух. Катя просто молча плюхнулась рядом.

Я прислонился к стволу сосны, а перед глазами стояло окровавленное лицо партизана.

«В лесу… у мельницы… наши…» — крутилось в голове.

— Егорка… — Баба Нюра с трудом подняла на меня взгляд. — Ты встретил кого-то?

— Да. Нашего партизана, — я вытер пот со лба. — Смертельно ранен. Не спасти. Но он сказал, где искать своих.

В ее глазах вспыхнула крошечная, робкая надежда.

— И куда нам теперь идти?

— Попробуем добраться до старой мельницы.

Мы двинулись дальше.

Теперь хотя бы появилось понимание направления. Я сверялся с солнцем, держал курс на северо-запад, туда, где, по моим соображениям, должна была находиться старая мельница. Каждый шаг отдавался болью в уставших мышцах.

Мы шли еще несколько часов, пока не наткнулись на ручей.

— Привал, — объявил я наконец.

Баба Нюра и Катя пили и отмывали залитые грязью лица, Рекс лежал с высунутым языком, усиленно дыша. А я вновь осмотрел вещи, добытые у латышей. Взял в руки карту, до которой пока руки не доходили. Разглядел отметки — похоже, одна из них как раз та самая мельница.

Я сидел на корточках у ручья, сжимая в руках трофейную карту, смотрел на Катю, которая мгновенно уснула, прижавшись к бабе Нюре.

Путь к своим, возможно, был найден. Оставался последний переход.

Глава 5

Мы шли на северо-запад еще сутки, питаясь тем, что удавалось раздобыть по пути. Трофейная карта стала нашей надеждой. Она уже почти была протерта до дыр моими пальцами.

Рекс, окончательно оправившийся от ушиба, теперь работал в режиме сканера. Его мысленные доклады были лаконичны и точны: «Пахнет дымом. Человеческим. Далеко». Или: «Слышу топот. Не люди. Лось».

На исходе дня, когда мы уже начали сверять каждый шаг с картой, Рекс прислал тревожный сигнал.

«Хозяин! Чужой! Один. Пахнет кровью и… горелым. Но пока живой. Лежит».

Я поднял руку, останавливая своих.

— Стой. Рекс нашел кого-то. Надо бы глянуть.

Баба Нюра тут же прижала Катю к себе, ее глаза снова округлились.

— А надо ли? Вдруг снова немцы, — забеспокоилась она.

— Ждите здесь, — коротко велел я, не вдаваясь в лишние объяснения.

Я последовал в направлении, указанным псом, и через сотню метров, в густом ельнике, увидел человека. Не в немецкой форме, а в кожаной куртке и сапогах. Рядом, белея в траве, лежал купол парашюта, а стропы его безнадежно запутались в ветвях ели. Летчик. Сбитый.

Его лицо было бледным от боли, похоже, он крепко вывихнул левую руку при приземлении, возможно что-то еще. Он был в сознании, но взгляд был туманным от боли.

Увидев меня, он инстинктивно потянулся правой рукой к кобуре на поясе. Я резко отпрянул за дерево.

— Не стреляй, свои! — сипло крикнул я. — Мы свои!

Летчик замер, всматриваясь в меня, в мою потрепанную гражданскую одежду и винтовку за плечом.

— Кто… ты? — его голос был хриплым, без сил.

— Беженец. Из Загорья, — я осторожно вышел из укрытия. — Ты советский летчик?

Он слабо кивнул:

— Старший лейтенант Кожухов. Сбит… утром… — он сглотнул. — Воды…

Я дал ему попить из фляги. Пока он пил, в голове строился план.

— Где твой аэродром? Далеко?

Кожухов покачал головой, гримаса боли исказила его лицо.

— Не дойти… Нам не дойти… везде эти поганые черти. Когда летел видел: они и тут аэродром подскока начали обустраивать… километрах в пяти примерно отсюда… Там раньше наш был, вот они и используют. Полоса-то целая осталась. И самолетик ихний, «Шторьх», кажется, там видел. На краю полосы стоит. Связной такой, на длинных ногах.

«Полевой аэродром. „Шторьх“… Связной самолет… Садится на любом пятачке…»

Я перевел взгляд с лица летчика на его руку. А сможет ли?

— Бабушка! Катя! Ко мне, — тихо крикнул я, не отрывая взгляда от Кожухова. — Не шумите.

Пока они подходили, я начал оказывать помощь пострадавшему. Срезал несколько упругих веток с молодой березы, из вещмешка достал гимнастерку и ремень, снятые с одного из диверсантов. Стал нарезать из гимнастерки полосы, отбрасывая те части, что были в крови.

— Твоя рука, — сказал я летчику, опускаясь рядом. — Ее нужно зафиксировать. Будет неприятно, надо потерпеть.

Он кивнул, стиснув зубы. Его взгляд стал собраннее, в глазах появился интерес: кто этот странный пацан, который говорит и действует как опытный фельдшер?

Я работал быстро, почти на автомате. Память Михаила Суворова, забитая сотнями прочитанных книг и статей по выживанию, выдавала нужную информацию. Две лозы в качестве шины, плотно прижатые к руке выше и ниже локтя. Крепкие полосы ткани защитного цвета, фиксировали всю эту немудреную конструкцию. Я затягивал узлы, пока Кожухов не застонал, впиваясь пальцами здоровой руки в мох.

— Держись, старлей, — пробормотал я. — Сейчас самое страшное закончится. Повезло, что не сломал, а так, возможно, через пару недель и будет как новая. Будешь еще этой рукой девок обнимать!

Он улыбнулся сквозь боль:

— Откуда ты… это знаешь? — выдавил летчик. — Я будто в нашей санчасти побывал.

Я пожал плечами и ушел от ответа, завязывая последний узел. Шина была кривовата, но надежна. Рука была обездвижена, что предотвращало дальнейшие повреждения и немного снижало боль.

Кожухов попытался пошевелить пальцами здоровой руки и кивнул.

— Спасибо, пацан… — его голос все еще был хриплым, но в нем появилась твердость. — Да знаю, не первый раз такое… А откуда все-таки умение? В лесу санитаров не готовят.

Я почувствовал, как под взглядом летчика и бабы Нюры мне становится не по себе. Слишком много вопросов.

— В Загорье фельдшер старенький был, — соврал я, вытирая руки о мох. — Вечно заставлял бинты крутить да шины накладывать. Говорил, в жизни все пригодится. Вот и пригодилось.

Кожухов что-то промычал в ответ, но больше не стал допытываться.

Баба Нюра, подойдя, молча достала из узла лоскут ткани.

— Вот, — пояснила она. — Чистый.

Я кивнул с благодарностью. Пока она аккуратно обтирала им ссадины на лице летчика, я изложил им план.

Я видел, как бабушка Нюра сжимает в своей руке маленькую ладонь Кати. Девочка смотрела на меня, в глазах читался вопрос: «Мы спасемся?». Вспомнилось лицо моей дочери Софии: «Та же надежда, та же беззащитность. Здесь, в этом времени, у меня есть шанс все исправить. Не для себя, а для бабы Нюры и Кати.»

— Мы не идем к мельнице, — сказал я, и в голосе прозвучала сталь, которой раньше не было. — Мы пойдем на тот аэродром.

Все замолчали, даже Рекс, сидевший рядом, насторожил уши.

— Ты спятил, пацан! — первым нарушил молчание Кожухов. — У меня рука… Да и на аэродроме немцы! Штурмовать, что ли, собрался?

— Обойдемся без этого, — сказал я и повернулся к летчику. — Ты сказал, что видел там «Шторьх». Он же может сесть на пятачке. А взлететь?

Кожухов смерил меня долгим, изучающим взглядом.

— Взлететь? С грунта? С одной рукой? — он горько усмехнулся, но затем задумался, и в его взгляде мелькнуло что-то знакомое, профессиональное. — «Шторьх»… Да, машина послушная. Простая. Почти как наш У-2, только с мотором покрепче. На таких тоже учились, характеристики изучали… Летал раза три…

Он замолчал, снова взвешивая реальность замысла. И сказал твердо:

— Теоретически, если он заправлен и исправен, я могу. С трудом, рискуя, но могу попробовать. Правой рукой на штурвале, ногами на педалях… Рычаги управления мотором и шагом винта тоже справа. Левую руку просто прижму к животу и буду терпеть. Но это если мы до него доберемся, а в это, пацан, я не верю!

Кожухов молча смотрел на меня, на Рекса, на испуганные лица бабы Нюры и Кати. Он видел: этот шаг — последняя надежда.

— Ладно… — выдохнул он наконец. — Черт с вами. Умирать, так с музыкой. Попробуем твой фокус.

— Фокус, говоришь… — вдруг вступила баба Нюра, — А, по-моему, вы больно непростое дело измыслили. Раз уж на погибель собрались, так хоть без дури. Ты, летчик, руку береги, а ты, Егорка, зря не рискуй. У нас дите малое, не забывай!

— Хорошо, бабушка, хорошо. Не переживай.

Он попытался подняться, и я помог ему.

— Как звать-то тебя, а?

— Егор.

— А я Сергей.

— Вот и познакомились.

— Ну, Егор, гляди у меня… — он хрипло усмехнулся, и в этой усмешке была горечь и надежда одновременно. — Со взлетом, может, и справлюсь, а вот на посадке одной рукой будет тяжко…

Мы двинулись. Теперь наш маленький отряд состоял из четырех человек и одной собаки. Я и Рекс шли впереди. Кожухов брел следом, ковыляя и хмурясь от боли. Видать, у него еще и легкое сотрясение. Баба Нюра с Катей замыкали шествие.

Шли мы медленно, со всеми предосторожностями. Рекс работал за троих. Он не просто сканировал местность, а предугадывал опасность заранее. Его мысленные доклады стали короче, но емче: «Пахнет табаком. За холмом» или «Слышу лошадей. Далеко, но ближе, чем вчера».

Без него мы бы двадцать раз наткнулись на патруль или угодили в засаду. Он стал нашими ушами, нашим носом. И в эти минуты я понимал, что моя связь с собакой помогла нам выжить в эти дни. Не будь ее, даже не знаю, как могло все обернуться.

В первый день мы прошли, наверное, всего пару километров. Часто прячась в кустах и пропуская патрули фрицев. В одну из таких вынужденных остановок, пока баба Нюра отпаивала Катю водой, я наклонился к Кожухову.

— Старлей, слушай, — тихо сказал я ему на ухо. — В тыл полетишь только ты, баба Нюра и Катя.

Он резко повернулся ко мне, глаза сузились.

— То есть как это? А ты?

— Мы с Рексом остаемся. Нас вчетвером, да еще и с собакой самолет скорее всего не поднимет, да и у меня здесь есть долги к фашистам, — я не стал смотреть на него, мой взгляд был направлен куда-то вглубь леса. — Выберись к своим, доставь их в безопасное место. А мы с Рексом… свою войну здесь продолжим.

Кожухов несколько секунд молча смотрел на меня, потом кивнул. Коротко, по-военному, все поняв, спорить со мной не стал.

На следующее утро мы снова тронулись в путь, опять очень осторожно. Когда солнце уже клонилось к закату, Рекс прислал новый сигнал: «Хозяин! Слышу гул. Как у большой пчелы. И запах… керосин».

Кажется, достигли цели.

Мы подползли к опушке. Впереди было пространство, расчищенное от деревьев — то, что мы искали. Полевой аэродром. Небольшая грунтовая полоса, летное поле, несколько рассредоточенных палаток и пара ангаров, сколоченных из свежих досок. И два самолета. Вдалеке угловатый транспортный «Юнкерс», ближе, с длинными стойками шасси и огромными закрылками, похожий на гигантскую стрекозу, — «Шторьх».

— Стоит на отшибе, — прошептал я. — Видно, на дневное ТО готовили. Или заправку делали. И сами подогнали к нам.

— Бабушка, Катя, останетесь здесь, — приказал я, указывая на густой кустарник под большой елью. — Ложитесь — и тихо. Что бы ни услышали — не шуметь. Рекс, ты пока с ними, охраняй.

Пес нехотя уткнулся мне в ногу, но подчинился, укладываясь рядом с Катей.

— А мы когда пойдем? — хрипло спросил Кожухов.

— Да прям сейчас, как раз темнеет, будем брать ваш будущий самолет.

Сумерки сгущались. Где-то на другом конце аэродрома завелся мотор, на мгновение разрезав тишину, и так же внезапно заглох. Видимо с «Юнкерсом» какие-то работы проводят.

Пора было действовать. Я забросил трехлинейку за спину.

— Старлей, — тихо сказал я Кожухову. — Помни, главное тебе — оторваться от земли. И сразу на восток, не поднимаясь, на бреющем полете.

— Геройствовать одной рукой? — он хрипло усмехнулся. — Обойдемся без подвигов, пацан. Только бы этот «аист» завелся…

— Заведется.

— Хорошо бы! — вздохнул летун.

Мы поползли, оставив укрытие. Какие-то колючки цеплялись за одежду, влажная земля проступала холодком через ткань брюк. Винтовка ерзала по спине. Я двигался первым, Кожухов — следом, дыша мне в затылок тяжело и прерывисто. Каждый метр давался с трудом.

«Шторьх» стоял метрах в пятидесяти, на самом краю летного поля, в стороне от палаток. Наш путь лежал через редкий кустарник и высокую, по пояс, траву.

Вдруг Рекс послал срочный сигнал.

«Хозяин! Осторожно. Один пошел. Сюда.»

Я замер, вжавшись в землю. Кожухов тоже.

Часовой, молодой парень в каске, неспешно шел вдоль опушки, постукивая прикладом винтовки по сапогу и что-то насвистывая. Он прошел так близко, что я различал пряжку на его ремне. Он вполне мог нас заметить. Даже должен был…

Но его взгляд скользнул по примятой нами траве без интереса. Он повернул и так же неспешно пошел обратно. Мы лежали, не дыша, еще долго после того, как он скрылся из виду.

«Ушел», — мысленно подтвердил Рекс.

Я с облегчением выдохнул, и мы снова поползли. Рубаха прилипла к спине, в голове шумело.

Но вот и он. Длинные стойки шасси, остекленная кабина, блестящий темно-зеленый борт с черными крестами. Мы приникли к земле в нескольких шагах от него.

— Сейчас, — прошептал я Кожухову. — Ты в кабину. Я сзади, отцеплю колодки, если они есть.

Он кивнул, и мы рванули к самолету, пригнувшись. Кожухов, тяжело дыша, хватаясь одной здоровой рукой, стал карабкаться в кабину. Я поддерживал и подталкивал нашего пилота.

Есть! Он забрался в кабину.

Я обежал машину сзади. Как я и думал, нашел колодки и отшвырнул их прочь.

И в этот момент из-за угла ближайшего ангара вышел техник в замасленном комбинезоне. Он что-то весело насвистывал и шел прямо к «Шторьху», неся в руках монтажный ломик.

Время замедлилось, и наши глаза встретились. Мы смотрели друг на друга в наступающих сумерках, застигнутые врасплох. Его глаза округлились от изумления, губы разомкнулись, чтобы крикнуть.

Я уже было подумал, что это полный провал. Если этот фриц вздумает поднять шум, то я просто физически не успею посадить бабушку с Катей в самолет.

И тут из темноты вырвалась тень. Рекс! Он не лаял, а беззвучно прыгнул и вцепился технику в руку, держащую монтировку. Фриц взревел от неожиданности и боли, инструмент полетел на землю. Рекс, не разжимая хватки, рванул немца в сторону, не давая крику набрать силу.

Этого было достаточно.

Я был уже рядом и, мгновенно сорвав с себя винтовку, нанес удар прикладом в голову. Техник осел на землю без звука.

Я огляделся по сторонам. Тихо. Слава Богу.

Нагнувшись, чтобы оттащить тело в тень, я заметил туго набитый кожаный мешочек, вывалившийся из кармана комбинезона. Не думая, по привычке, сунул его за пазуху. Мысли работали с бешеной скоростью. План был чистой импровизацией, и я отлично знал, чем может кончиться эта ночь, если мы оплошаем.

— Готовься ко взлету, я за бабушкой и Катей, — прошипел Кожухову, который, ворочая вывихнутую руку, постанывая сквозь зубы, пытался устроиться в кресле пилота.

Рванув обратно к кустам, на ходу я вытащил мешочек. Золотые червонцы… Царские… Десятка два. И пара женских колец.

Мародер, тварь! Хрен теперь тебе, законное наше.

В разгар войны это было не сокровище, а пару лет жизни в тылу.

Достав из вещмешка обрывок бумаги и карандаш, я стал царапать каракули, прижимая листок к стволу дерева:

«Бабушка. В кармане Катиного тулупа, деньги для вас. Перепрячь. Доберитесь до Казани. Идите на главпочтамт. Спрашивайте письма „до востребования“ на имя Анны Крыловой. Оставляйте там записки. Я найду. Целую. Егор».

Я влетел в кусты, где прятались свои.

— Бежим, — перебил я, хватая Катю на руки и таща бабушку за рукав. — В самолет. Быстро!

Мы метнулись к «Шторьху». Я подсадил Катю в кабину, потом помог забраться бабе Нюре. В последний момент сунул ей в руку смятый листок вместе с рублями, что она передала мне еще в избе в тот памятный день, 15 августа.

— Спрячь. Не читай, пока не взлетите! Все там, — крикнул я, и захлопнул дверцу.

Я отскочил назад и дал отмашку Кожухову. Тот, белый как мел, одной правой рукой лихорадочно щупал тумблеры.

— Магнето… контакты… вот! — пробормотал он себе под нос. — Стартер!

Он дернул рычаг, раздался скрежещущий звук, винт медленно провернулся раз, другой… и мотор с рыком ожил, затряс всю хлипкую конструкцию. Я увидел, как из палаток начинают выскакивать люди.

— Пошли! — прокричал сквозь рев мотора Кожухов, держа штурвал.

«Шторьх», подпрыгивая на кочках, покатился по грунтовке. Я видел, как в крошечном окошке мелькнуло бледное, испуганное лицо бабы Нюры.

«Рекс, отходим!»

И мы бросились с псом обратно в лес.

Немцы опомнились, когда самолет был уже на середине полосы. Сзади засвистели пули, но было уже поздно. Кожухов тянул штурвал на себя. Длинные ноги «Шторьха» оторвались от земли. Он летел низко, опасно низко над самыми верхушками сосен, унося в небо на востоке двух моих бабушек, одну из прошлого и одну из настоящего.

Рекс тихо ткнулся мне в ладонь мокрым носом.

«Хозяин, они улетели. А мы?»

— А мы, дружище, только начинаем, — ответил я Рексу.

Провел ладонью по его теплой голове, глядя в чистое небо. Шума самолетного мотора уже не было слышно, стрельба на аэродроме тоже стихла.

Теперь, надеюсь, они в безопасности. Две моих бабушки… те, ради кого я затеял эту рисковую выходку с самолетом. Теперь ничто не держит меня. Нужно поскорее отыскать отряд «Ястреб» и раскрыть предателя, пока не стало слишком поздно.

Глава 6

Первым делом я постарался убраться подальше в чащу, ибо немцы могли учинить прочесывание вокруг аэродрома.

За дни странствий мы оба научились двигаться ловко, почти бесшумно. У Рекса вроде бы активировались какие-то волчьи гены. Я же учился целенаправленно. Мои прежние знания реконструктора и туриста тоже пригодились. Но я стремился все время развивать и совершенствовать их. Результат — и я, и пес скользили сквозь лес, как тени, как стрелы, лес делался для нас родным домом.

Хотя я понимал, что это лишь «первый курс». Нельзя гордиться собой. Мы здесь еще студенты. Лесной мир хранит еще столько всего, что нам предстоит постичь…

Тем не менее, первый зачет мы сдали неплохо. А сейчас километров пять отмахали минут за сорок.

«Рекс, — позвал я, — ты как?»

«Нормально. Но перекусить бы не мешало».

«Согласен. Стоп».

И мы приостановились. Я сел на мягкий мох, привалился спиной к шершавому стволу сосны, источавшему роскошный смоляной дух.

— Вот только духом этим сыт не будешь… — усмехнулся я вслух.

Рекс прилег рядом, преданно глядя мне в глаза.

«Устал?» — спросил я.

«Немного. Тут зайцев полно. Я чую».

«Отлично. Сможешь поймать?»

«Постараюсь. И еще вода здесь близко. Ручеек».

— А вот это совсем здорово, — воспрянул я духом и рассмеялся — снова вслух, — Пошли туда.

Через пять минут мы были у чистейшего, приветливо журчащего маленького ручейка, которого на дезертирской схеме не было. На топографической карте он наверняка был обозначен, но такой роскоши у нас пока не имелось.

Рекс отправился на «свободную охоту», а я умеренно попил из ручья — ровно настолько, чтобы утолить жажду. Начал готовить топливо и оборудование для костра. Получится у Рекса, не получится, а заранее собраться надо.

У него получилось. Полчаса не прошло, а он, уставший, но довольный, прибежал, неся в пасти крупного зайца-русака. Я прикидочно взвесил косого за уши — килограммов пять, очень солидный зверек.

Пес преданно смотрел на меня, ожидая похвалы.

Справедливо.

— Молодец, — сказал я, потрепав его по загривку. — Ты просто молодец. Давай-ка пообедаем!

И тут внезапно во мне проснулась память Егорки Крылова — деревенского парня середины двадцатого века, привычного к забою дичи и скота, обдирке шкур, свежеванию туш. Способного прокормиться «от земли» — тем, что водится в лесу, в поле, в озерах и реках, без всяких кухонных тонкостей. Из столовых приборов — только нож.

Память чисто мышечная: я ни о чем не думал, руки сами, ловко орудуя лезвием, содрали шкурку с заячьей тушки, выпотрошили ее, расчленили на кусочки размером с котлету. Сноровисто промыли все это в ручье, разложили на заранее срезанных чистых ветвях. После чего я приступил к сооружению кострища для условного шашлыка. Или барбекю. Или грядины — если исконно по-русски. Из прочных свежих виц сделал прутья-шампуры, установил две невысокие подставки из колышков, развел между ними костер.

Все это из подручных материалов, все дал мне лес. Валежник, сухостой, шишки, древесная кора. Из атрибутов цивилизации — нож и спички. Которых, кстати говоря, осталось чуть более десятка. Но я справился с одной. Запалил сперва кору, мелкую щепу. Это добро занялось, схватилось огоньком, запылало уверенно, пожирая древесину. Дым повалил такой душисто-смолистый, что аппетит во мне проснулся волчий. Приходилось его терпеть.

— Так-то, брат, — подмигнул я Рексу. — Тебе полегче. Но ничего, сейчас и я подкреплюсь.

Точно: мой четвероногий друг, пока я возился с костром, лихо умял заячьи потроха, и теперь облизывался, глядя на меня сытым, даже немного сонным взглядом.

«Устал?» — спросил я беззвучно.

«Ага, — честно признался он. — В сон так и клонит».

«Вздремни, — позволил я. — Спешить нам некуда, здесь на ночлег и остановимся. Ты уже можешь отдыхать. А мне еще немного надо поработать».

Сумерки почти обратились в ночь, костер ярко пылал в полумраке. Но я не опасался. В такой лесной глубине никто не заметит, даже с воздуха не увидит. Терпкий дым растворится в чаще. А зверья я вовсе не боялся. Нормальный, в своем уме зверь от человечьего духа, тем более от огня старается держаться подальше.

Древесина прогорела, обратилась в багряные угли. Куски зайчатины я заранее продырявил ножом, нанизал на прутья. И теперь разместил полуфабрикат грядины над углями.

Мясо очень быстро зарумянилось, стало покрываться бронзового цвета корочкой. Пошел умопомрачительный дух. Рекс проснулся, задвигал носом, ловя запах. Глаза его заблестели отраженным огнем.

«Вкусно пахнет, хозяин!»

«Чуть потерпи, — мысленно засмеялся я. — Будет еще вкуснее».

Я счел недостойным показывать псу голодное нетерпение. Хозяин есть хозяин, надо вести себя солидно. И я шевелил угли, поддерживая жар, поворачивал шампуры до тех пор, пока не счел, наконец, что готово.

«Еще подождем, — сказал я, — такое горячее нельзя».

«Да, хозяин» — покорно донеслось в ответ.

Угли стали гаснуть, покрываясь пепельным налетом. Темнота вокруг костра еще сгустилась, стала непроглядной. Ножом я осторожно стащил кусок мяса с шампура, перекинул Рексу.

— Можно, брат. Отведаем!

И сам впился зубами в филейный ломоть.

Дикая зайчатина — сухая, жесткая, как любая дичь. Однако вкусная. Можно сказать, деликатес. Несоленая. Но это можно пережить.

Понимая, что я для Рекса божество-не божество, но высокий авторитет, я старался есть хоть и с аппетитом, да спокойно, нежадно. Тщательно разжевывал волокна, со вкусом обсасывал косточки. При этом чем больше ел, тем сильнее разгорался аппетит. Очистил один «шампур», взялся за второй.

«Так жить можно, — бодро послал я мысль Рексу. — Спасибо, друг, твоя добыча».

«Ешь, хозяин, — деликатно откликнулся он. — Я уже сыт».

Я тоже постепенно насыщался. И стал чувствовать позыв ко сну. Прикинул запасы шашлыка — на завтрак хватит. За ночь не испортится.

Костер почти погас. Тепло от него еще овевало меня спереди, зато ночной холодок стал заметно пробирать в спину. Августовские ночи осенним не чета, но прохлада в них уже вполне ощутима.

Еще засветло я приметил место для ночлега — под широченными нижними ветвями старой ели. Настоящий хвойный шатер. Не хотелось, правда, уходить от источника тепла, да что же делать. И я решительно встал.

С Рексом безмолвно перекинулись парой коротких ясных фраз. Зайчатину я завернул в чистую тряпицу — наследие запасливой бабы Нюры. Прихватил этот провиант, все свое имущество: оружие, патроны, вещи. С наслаждением попил свежайшей холодной воды из ручья — и мы с Рексом перебазировались под елку.

Здесь действительно было как в палатке. Я услышал:

«Хозяин, ты спи спокойно. Я буду настороже».

Возражать я не стал. Глаза уже слипались. Пристроился поудобнее — и мгновенно окунулся в глубокий, здоровый, без сновидений сон.

И проснулся с восходом солнца. Лес ожил еще на рассвете, и теперь звучал на разные голоса: шелест крон под ветром, утренняя птичья перекличка… День обещал быть ясным, теплым, жарким даже, хотя ночь была студеной уже не по-летнему. Впрочем, переночевали мы с Рексом отлично, согревая друг друга. Я спал крепко, он — чутко. Нормальным таким звериным сном. И когда я проснулся, он мгновенно проснулся тоже. Я ощутил как его сильный пушистый хвост от избытка чувств хлестнул меня по ноге.

«Подъем, пехота!» — весело скомандовал я.

Не знаю, понял ли Рекс слово «пехота», но вскочил так, словно в нем распрямилась пружина.

«Я готов, хозяин!»

На завтрак мы уничтожили остатки зайчатины. Я умылся в ручье, попил всласть, наполнил флягу. Рекс тоже деликатно полакал воду пониже от меня по течению. И мы двинулись в путь.

Запасов еды у нас не было, но по моим расчетам чуть позже полудня мы должны достичь мельницы. То есть, партизанского лагеря. Даже при среднем темпе ходьбы. Так что мы шагали не особо торопясь, четко отслеживая все вокруг. Пока я проходил метров двадцать-тридцать, Рекс успевал околесить полукруг того же радиуса, «просканировать» пространство и доложить мне:

«Чисто!»

Кроме того, он успел отловить парочку лесных мышей и устроить себе небольшой ланч на ходу.

«Хозяин, ты же это есть не будешь?»

«Не буду, не буду, — успокоил я его. — Жуй на здоровье».

Так мы и шли. Не расслаблялись ни на миг. Винтовка с досланным патроном висела на плече так, чтобы сдернуть и пальнуть — секунда-полторы.

Дезертирская схема давала очень приблизительное представление о местности. Определяла лишь направление: я шел и чувствовал, что не ошибаюсь. Но деталей самодельная карта не учитывала. А они-то по мере движения вырастали в самое главное.

По некоторым едва уловимым признакам я заметил, что мы приближаемся к опушке. А Рекс, чьи слух и обоняние куда сильнее моих, тут же просигнализировал:

«Дорога… пахнет железом, гарью…»

Так. Значит, поблизости проходит автомобильный большак. И с нашим курсом его не миновать.

«Рекс, — мысленно позвал я, — рядом».

Пес тут же подбежал ко мне. Мы пошли медленнее, осторожнее.

Теперь я отчетливо различал просвет впереди. Лес тут был лиственный, с густыми зарослями, но за ними явно расстилалось поле. Через несколько минут мы вышли на опушку.

Точнее, затаились в подлеске, откуда ознакомились с обстановкой.

Лес обрывался. Возобновлялся он метрах в ста по ту сторону грунтовой дороги — местного значения, но для данной местности, видимо, очень существенной. Трудно сказать, то ли специально для нее вырубили деревья, то ли сама она в незапамятные времена пролегла в поле, по каким-то природным причинам разделившем лесной массив… Впрочем, это неважно. Важно сейчас было то, что нам с Рексом никак не миновать этой стометровки по открытому пространству. Дело вроде бы простое — взяли да перебежали, нам это максимум секунд пятнадцать-семнадцать. Но мне почудилось, что я слышу невдалеке звук мотора.

«Рекс?»

«Машина, — тут же прозвучал ответ. — Едет сюда».

Лучше, конечно, обождать. Не тот случай, когда риск — благородное дело.

«Ждем...» — распорядился я.

«Понял».

Звук мотора — низкий, ровный — звучал уже отчетливо. Явно грузовик.

Мы замаскировались в кустах. Я положил винтовку под правую руку, оттянул курок на себя, повернул вправо — то есть, снял с предохранителя. На всякий случай.

Дорога справа шла по склону, шум мотора доносился оттуда. Невидимый автомобиль ехал вверх. И вот стал видимым.

Из-за «падающего» горизонта показалась трехтонка «Опель-блитц», основная рабочая лошадка вермахта, подобно нашему ЗИС-5. В открытом кузове громоздились какие-то большие ящики цвета хаки.

Подъем машина одолевала с напряженным воем движка, но уверенно, без потери скорости. Выехала на ровное место, мотор взревел от перегазовки, скрежетнула КПП — водитель перешел на повышенную скорость.

Я приготовился было к тому, что сейчас грузовик промчится мимо — и когда исчезнет из поля зрения, стремительно перебежать через дорогу…

Однако вышло совсем иначе.

Вдруг заскрипели изношенные тормоза, машина остановилась. Раскрылись обе двери, водительская и пассажирская. Из них в разные стороны вышли два гитлеровца в потертом обмундировании «фельдграу».

Шофер не стал глушить мотор, и сквозь его приглушенный рокот я уловил невнятные обрывки немецкой речи, смех.

Руки невольно сжались в кулаки. Ржут, паскуды!

«Их двое, — просигнализировал Рекс. — Других не чую».

Я лишь кивнул.

Водила поднял левый щиток капота, полез в мотор. Второй фриц — он был что-то вроде унтера или фельдфебеля — без интереса глянул под капот, отвернулся. Почесался, зевнул. Подумал — и стал расстегивать штаны.

Меня так и хлестнуло гневом. Эта гнида гадит на нашу землю! На мою. Вот так нагло, бесстыже, как завоеватель, уверенный, что поверженная страна уже ничем не сможет ему ответить.

Как бы ни так!

Прицел и мушка совместились на груди фашиста, справлявшего малую нужду. Предохранитель снят. Палец лег на спуск.

Плавно, очень плавно…

Выстрел!

Я тут же передернул затвор.

Немца швырнуло назад — с расстегнутой ширинкой и всеми видимыми подробностями. Он рухнул, треснувшись башкой об угол бампера.

Водила ошалело закрутился на месте — рожа глупая, перепуганная. Метнулся к кабине, выхватил оттуда карабин «Маузер-98к».

Этого мне поймать на мушку было потруднее. Но все же поймал, нажал спуск.

Есть! Враг согнулся, упал ничком. Винтовка отлетела в сторону.

Расстрелять двигатель «Блитца» теперь не стоило труда. Два выстрела — грузовик припадочно дернулся, в моторе что-то звякнуло, вспыхнуло, полетели железные клочья. Заглох.

«Вперед!»

Я вскочил, Рекс за мной. Бросились к машине.

Оба немца были мертвы. Один валялся обоссанный в самом похабном виде, другой уткнулся носом в землю. В разбитом моторе что-то медленно разгоралось.

Двумя гадами меньше.

Мы обежали грузовик, я сунулся в пассажирскую дверь. На сиденье лежал пистолет-пулемет МП-38, черный кожаный подсумок с тремя запасными магазинами. Вплотную к сиденью стояла железная канистра.

Я забросил винтовку за спину, туда же — трофейный автомат, схватил канистру, открыл.

Бензин. Браво!

Поднял правый щиток капота, плеснул бензин на дымящийся мотор — и там враз полыхнуло. Я сунул туда открытую канистру, видя, как из горлышка толчками плещет горючее.

Пусть сгорит дотла!

«Хозяин, с обратной стороны машина едет!» — встревоженный оклик Рекса.

— Отходим, — сказал я вслух.

И мы бросились в лес.

Те, кто сейчас увидят эту картину, вмиг поймут, что побоище случилось только что. Наверняка они и выстрелы слыхали, и теперь спешат. И чем черт не шутит, может, при них служебные собаки есть.

Поэтому наша задача — оторваться.

Мы неслись через лес на максимальной скорости. Автомат и подсумок порядком затруднили мой бег, однако упустить такие трофеи никак было нельзя. Рекс успокаивал:

«Нет погони, никто за нами не бежит…»

«Это хорошо, — отвечал я. — Но нам чем дальше, тем лучше».

И мы неслись. При этом я старался держать азимут «к мельнице». Сильно не отклоняться.

Наконец, забрались в такие дебри, которые можно считать надежным укрытием. Я огляделся. Глухой хвойный лес, полумрак. Солнце с трудом пробивается сквозь сосновые кроны.

— Привал, — хрипло обронил я, сел, с огромным наслаждением привалившись спиной к стволу.

Рекс улегся рядом, тяжело дыша. Я отпил из фляги, осторожно налил в ладонь, дал псу. Тот жадно проглотил воду, облизнулся.

«Как обстановка?» — спросил я.

«Все спокойно» — прилетел ответ.

«Отлично».

И я попробовал сориентироваться. Восстановил в памяти маршрут, включая бешеный бег после боестолкновения. Выходило, что сейчас нужно взять курс немного левее. И пройти несколько километров, не более. А уж там ориентироваться по месту.

Заячий шашлык давно рассосался в желудке, начинал пощипывать голод. Но отвлекаться на это было нельзя. Надо как можно скорее добраться до мельницы.

На собачий нюх я надеялся не меньше, чем на свои топографические прикидки. Километра три с лишним мы прошагали без всяких изменений: вокруг нас был лес, лес, лес… Но вот Рекс вдруг встрепенулся. Замер.

«Хозяин! Кажется, я почуял жилье. По крайней мере, человеческий дух».

«Враждебный?»

«Нет. Вроде бы нет… Но надо уточнить».

«Уточняй».

Рекс стал усиленно внюхиваться. Весь напрягся. И через полминуты твердо доложил:

«Наш запах, хозяин. Хороший».

«Идем туда».

Ведомые Рексом, мы двигались избранным курсом еще километра полтора. Здесь я стал замечать, что лес редеет.

Еще немного — и я увидел искомую мельницу.

Все точно. Куда шли, туда и пришли.

Мельница — четырехгранная грубо срубленная башня высотой примерно метров десять. Шестилопастный ветряк. Все довольно ветхое. Технологии семнадцатого века.

Лопасти неподвижны. Видимо, механизм заблокирован. Хотя я совсем не специалист в этих вопросах.

Я испытал некоторое беспокойство, вернее, необходимость размышлять. Пока шли, у нас была цель. Вот она достигнута. Что дальше?

«Хозяин, — окликнул меня Рекс, — вон там люди. В зарослях. Затаились. Наши».

Ну вот и решение.

Держа автомат наготове, я двинулся к зарослям лещины, велев:

«Рекс, рядом».

Таким манером мы прошли метров десять. И тут из кустов раздался четкий оклик:

— Стой!