Павел Духовитин

Парсуна Петра Великого

Глава 1

Предрассветные сумерки наступали со светлеющего неба на снежные вершины лесистых гор, обращая темноту в бегство и заставляя ее искать последнее убежище в ущельях. Здесь ночная мгла, не успев проснуться, тонула в говорливом ручье и, разбившись о заледенелые камни, уносилась быстрым течением вниз, к реке Ибар. Спрятанное в горах маленькое сербское село стало спасительно незаметным после снегопада. За ночь снег укутал вершины вязов над крутыми деревянными крышами, затерявшимися между двух гор. Но вдруг первый удар монастырского колокола Студеницы прорезал сонный морозный воздух. Вслед за ним новый удар колокола полетел из великого сербского монастыря через горные вершины к Городу Короля, задевая снежные кроны деревьев. Деревья неуловимо задрожали, просыпаясь, и снег тихо осыпался с вершин на звонкую деревянную кровлю, разбудив Луку.

Лука прислушался к затихающему шелесту снежинок по сосновой дранке и медленно открыл глаза. Второй удар монастырского колокола еще медленно плыл над деревней, когда мальчика пронзило радостной мыслью: «Сегодня!»

Сегодня был его любимый день в году, и Лука не желал потерять напрасно ни одной секунды. Он с веселым криком вскочил на постели, с размаху прыгнул на свернувшегося калачиком старшего брата Йована и стал трясти и теребить его, разбудив своими криками старших сестер Йованку и Любицу.

В соседней комнате засмеялась мать.

- Савва, слышишь, Лука снова проснулся первый.

- Он бы первый просыпался, когда на ученье идти!

Но Лука слышал искорки смеха в голосе отца и стал кричать еще громче, спешно одеваясь и уворачиваясь от подзатыльников брата:

- Сречна Слава! Сречна Слава! Счастливой всем Славы!!! Сречан Свети Йован[1]!!!

[1] Счастливой Славы! Счастливого Иоанна Крестителя! Праздник Собор Иоанна Предтечи отмечается 20 января, сербы называют его также «Йован Зимний».

Глава 2

Когда рассвет окрасил Столы[1] в синий цвет, Матовичи уже выходила из дома. Луке было радостно и торжественно. Радостью светились улыбки детей и взрослых, торжественность была видна в нарядных одеждах родителей, скромных украшениях сестер, новой шапке самого Луки, которую он сегодня впервые надел. Ведь его семья праздновала сегодня свой самый главный праздник, день своего рода, своих предков и своего святого, берегущего ее испокон веков.

Путь к Студенице был неблизкий, и Лука побаивался, что если Йованка с Любицей опять будут важничать, изображая неторопливую степенность взрослых женщин, то они не успеют к литургии. От нетерпения он начал подталкивать сестер вперед по тропинке, упрашивая их идти быстрее. Йован схватил его за шиворот и чуть не посадил в снег, но Лука вывернулся и сам вцепился брату в воротник. Возню подростков прекратил отец, который дал сыновьям нести жито и свечу[2]. Старшему досталась свеча, хрупкая на морозце, Луке дали в руки горшочек с житом, укрытым рушниками от холода. Теперь Лука больше всего боялся, что поскользнется и уронит славское жито, поэтому ступал осторожно и торжественно. Отец нес славский колач[3], подмигивал жене, усмехаясь в усы, и неспешно рассказывал детям о дедах и прадедах, веками ходивших по этой тропе к своей главной святыне – Студенице.

В неведомые времена предок Луки по имени Мато, принимая христианство, дал обет служить святому Иоанну Крестителю. Видно, угодна была святому Иоанну служба пращура, потому как потомки Мато – Матовичи множились и расселялись. Обрушившиеся на сербский народ беды больно поранили, но не пресекли их род. Довелось Матовичам и сражаться на Косовом поле, и бежать в горы от османов, и отражать атаки лукавых латинян с севера и запада. Сполна испили они чашу иноземного ига. Одна из ветвей рода Матовичей, спасаясь от безземелья и католического гнета, переселилась из Старой Герцеговины в окрестности монастыря Студеница, где за благочестие и рачительность монахи удостоили Матовичей чести войти в число семей кормильцев-хранителей[4] монастыря. Хранить монастырь под турецким игом было нелегко, но не было для Матовичей ноши почетнее…

Тщательно выбирая место, куда поставить ногу, Лука вслушивался в слова отца. Весь его род столетиями жил на монастырских землях, охраняя святыню и питая ее насельников. Сколько Лука себя помнил, он засыпал под рассказы деда, а потом отца о великом Стефане-основателе, святом Саве-игумене, и прапрадеде Мато, которому сам святой Савва во сне заповедал беречь монастырь до скончания времен. Сейчас потомки Мато расселились на склонах гор вокруг Студеницы. Но каждый год на Святого Йована они собирались все вместе славить Крестную Славу. Еще немного и можно будет вволю побегать и потолкаться с двоюродными Данилом и Растко, троюродными Савой-мелким и Савой-большим, забросать снежками сестер и их смешливых подружек, получить подарок от кума[5] Петара-усатого. Но сначала литургия и освящение славского каравая, напомнил он себе.

Когда через два часа семья Луки вышла на перевал, солнце уже поднялось над Ровной горой[6]. Его лучи раздробились на снежной вершине и вспыхнули ярким сиянием на кресте церкви Успенья Богородицы – главной церкви монастыря. Студеница сейчас лежала прямо у ног Луки в кольце монастырских стен, высоких спереди и совсем низеньких сзади. Отец перекрестился, обнял мать и обернулся с улыбкой к детям, показывая солнечный блик на кресте:

- Бог поцеловал нашу Студеницу, малыши.

Йован, Лука и сестры уже считали себя взрослыми, а не «малышами», но, восхищенные праздничным чудом, на этот раз спорить не стали и тоже заулыбались, осеняя себя крестом. Лука тоже высвободил правую руку из-под котелка с житом и быстро перекрестился, чуть не уронив свою драгоценную ношу, которая после долгого пути то вверх, то вниз по заснеженной горной тропке стала заметно тяжелее.

Внизу на монастырском дворе виднелись крохотные фигурки людей, сновавших между храмами. Лука хотел угадать силача-монаха Стефана, который в прошлом году подкинул его так высоко, что чуть не перекинул через монастырскую стену, но с высоты перевала все люди были одинаковыми – и силачи, и старые сгорбленные старички. Мать чистым звонким голосом затянула славскую[7] песню, дети подхватили, и вся семья дружно двинулись вниз, навстречу празднику.

Когда через час семья подошла к монастырским воротам, у входа в монастырь под высокой западной башней уже собралось немало народу. Но первым прибывшую семью Луки заметил глазастый Растко и завопил, бросившись к отцу Луки.

- Уйко, роде![8]

Савва рассмеялся, схватил племянника под мышки и подкинул в голубое небо. Потом расцеловал мальчишку и поставил его на землю.

- Счастливой тебе славы, сестрич[9]!

И отец вынул из кармана деревянную птичку-свисток, а потом, подмигнув, беличий хвост. Растко учился в монастырской школе рисованию и мечтал о беличьей кисти, как у настоящего иконописца. Восторгу мальчишки не было предела, и отец важно выслушал ответные приветствия племянника. Растко спрятал драгоценный хвост в кожаный мешочек с красками, который всегда носил за пазухой, схватил свисток обеими руками и свистнул изо всех сил, выразив всю гамму охвативших его чувств, да так, что у всех окружающих уши заложило. За что тут же получил подзатыльник от тетки Елены, папиной сестры. Зато Йована и Луку любимая тетка обняла и начала целовать. Луке было вообще-то приятно, но и немного неудобно перед мальчишками. Поэтому он стал бочком пробираться к приятелям - двум Саввам – мелкому и большому. Но тут его ноги оторвались от земли, и он взлетел ввысь, чуть не коснувшись деревянной кровли башни.

- Кум Петар, не урони – закричала мать в испуге.

- Чтоб я, да кумче[10] уронил? Никогда!

Развернувшись, как кошка, в полете Лука приземлился в огромные руки своего крестного. Огромный усатый Петар поцеловал его и начал спрашивать об успехах в учебе. Лука сказал, что латынь он уже почти всю выучил, славянский и так знает, фряжский легкий, потому что почти как латынь, а турецкий учить ни за что не станет, даже не упрашивайте. Крестный расхохотался, щелкнул его по носу и в награду подарил ему пулю от немецкого мушкета. Петар Усатый воевал с турками во время последнего устанка[11], даже выгнал их из Студеницы, дошел до самого Скопье, но потом турки вернулись с большой силой, так что пришлось куму бежать к швабам и жить там, граничарствуя. Но прошло семь лет, и вот кум вернулся!

Подошел отец, они с Петаром крепко обнялись и начали говорить сразу обо всем, то поздравляя друг друга с праздником, то расспрашивая о друзьях и родне. Лука знал, что они могут говорить целую неделю напролет, и готов был слушать их не отрываясь на еду и сон.

Но вот колокол на Успенской церкви ударил к службе, и народ стал заходить на монастырский двор. Вперед вышли старшие в роду, чаще всего седые старики. За ними встали мужчины, в том числе Савва и Петар. Далее шли женщины и дети. Люди начали входить в храм, целуя истершийся за столетия камень церковной стены справа от церковных врат.

[1] Сербск.: Столови, гора в Сербии.

[2] Славское жито и Славская свеча – ключевые предметы обряда Крестной славы у сербов.

[3] Каравай, обрядовый хлеб Крестной славы.

[4] Сербский «хранитељ» переводится на русский язык как «кормилец». Хранити – кормить, питать.

[5] Кум – сербск.: крестный отец.

[6] Сербск.: Равна гора, гора в окрестностях Студеницы.

[7] Славская песня – обрядовая песня на Крестную славу

[8] Дядька, родной!

[9] Племянник, сын сестры.

[10] Кумче – сербск.: маленький кум, «куменок», крестный сын

[11] Восстание

Глава 3

Радость праздника витала по нарядной церкви, отражаясь в счастливых глазах взрослых и детей, сходя на головы молящихся чудесным светом из византийских окон, лаская солнечным лучом лики святых на древних фресках, обезображенных последним большим турецким пожаром. Наконец, священник освятил и разломил со стариками славский каравай, свеча ярко горела, а черное душистое вино крестообразно пролилось в жито.

Силач-монах Стефан с большим праздничным кадилом стоял у царских врат, кланяясь старикам и улыбаясь детям. Лука в толпе народа двинулся вон из церкви. Яркий свет впереди поглощал людей, выходящих из храма, как будто растворял их фигуры в воздухе. Луке даже показалось, что они взлетают вверх.

- Чудеса! В рай они возносятся, что ли?! Йован, что там? Пойдем скорее вперед!

Впереди послышались крики и грохот. Не иначе, кто-то уронил-таки горшок, выходя из церкви! Лука еще сильнее заработал локтями, но толпа прижала его к резной двери. У самого его носа он отчетливо разглядел деревянный завиток древней лозы Неманичей, которую неведомый мастер столетие назад любовно вырезал на дубовой двери. Потом он рванулся к выходу, оказавшись за спиной у двоюродного брата Данилы, подталкивая его в спину двумя руками и смеясь солнечному свету, бьющему в глаза.

Но вдруг что-то чужое и жуткое сверкнуло меж его ладоней, лежащих на лопатках брата. Лука остановился, а Данило вдруг стал наваливаться на него, и что-то блестящее больно укололо Луку в самый кончик носа. Свет, крик, острый сырой запах ударили в голову Луке, и он упал на колени. Сверху на него навалилась тяжесть и полилось что-то горячее. Он вытер рукой лоб, посмотрел на ладонь и застыл в безмолвном ужасе. Алая кровь, пузырясь, стекала между пальцами, капая на каменный порог храма.

- Назад, в храм! – послышался с улицы рев крестного, сопровождавшийся глухими ударами. Лука, что есть мочи оттолкнулся от пола, свалил привалившие его тела и упал внутрь церкви, в сторону от дубовой резной двери.

- Турки! – закричали разные голоса, мужские и женские. Раздался грохот выстрелов, и дубовая дверь дрогнула, Лука слышал, как резной дуб трещал над его головой, принимая в себя пули, предназначенные людям.

- Ко мне, братья и сестры! В боковой выход! – загремел под сводами храма за спиной Луки голос силача Стефана, который забыл повесить кадило и так и держал его в руке. Люди бросились к нему, женщины с детьми старались спрятаться за могучей спиной монаха. Стефан ударил плечом в боковую дверь, которая, распахнувшись, сбила с ног стоявшего снаружи турка с копьем. Второй турок, молодой, немногим старше Луки, держал наготове саблю и хищно щерился. Улыбка еще не сползла с его лица, когда кадило Стефана снесло его горбатый нос, брызнув яркой кровью на белую стену. Пока монах добивал сбитого с ног копейщика, народ бросился через открытую дверь к задним воротам и низкой тыльной монастырской стене.

Лука побежал со всеми, но упал. Потом снова вскочил и оглянулся. Силач Стефан, размахивая кадилом как кистенем, не подпускал третьего турка к двери, из-за которой продолжали выбегать люди. Лука вспомнил про мать и сестер, развернулся и побежал через кусты вдоль стены, выискивая их взглядом. Выглянув из-за церковной стены, Лука увидел, как сотня турок между западной башней и входом в церковь гоняла по двору его родичей, секла саблями стариков, мужчин и женщин, топтала конями детей. Окруженные десятком турок спиной к спине стояли отец и кум Петар. Отец отбивал сабельные удары обломком копья, кум Петар вырванной из рук турка саблей сбивал с коней османов, сунувшихся вперед. Кто-то гортанно отдал команду, и турки подались назад, оставив у ног Савы и Петара несколько умирающих османов. Кумовья почему-то были в красных рубахах, хотя Лука помнил, что оба пришли в храм в белом.

Человек в сером немецком камзоле на черном коне с богато украшенной сбруей выехал вперед и прицелился. Глухо ухнул выстрел. Пуля вылетела из трапезундского ружья и пробила сразу два сердца.

- Хорошо стреляешь, купец! – ощерился турецкий сотник, подъехав к человеку в сером камзоле.

Человек в сером, которого турок назвал купцом, начал не торопясь перезаряжать ружье.

Лука вдохнул воздух, но не смог его больше вытолкнуть из груди. Медленно, как во сне, он подобрал под ногами камень и пошел с ним наперевес к купцу в сером камзоле. Весь мир сузился до тонкого злого лица со шрамом на левой скуле и яростно оскаленного рта со вздыбившимся черным усом. Только бы дойти, только бы попасть, мелькнуло в голове…

В эту секунду что-то мягкое и теплое ударило его в левый бок, сбив с ног. Когда он вскочил, перед ним стоял Растко, крепко держал его за рукав и кричал ему в лицо, встряхивая:

- Петар сказал бежать назад! Слышишь, назад!

Растко рванул Луку за собой и потащил к задней, низкой стене. Он подсадил его на крышу пристроенного к стене чулана, а потом и сам вскарабкался следом.

- Прыгаем! Вместе! Хайде, бре[1]!

Лука оглянулся. Сразу четыре турка, тужась, поднимали силача Стефана на копья. Но монах, ухватившись рукой за скользкое от крови древко, снова взмахнул кадилом и размозжил голову одному из нападавших. Трое остальных в ужасе отскочили, бросив копья, а один вынул из-за пояса пиштоль. Силач Стефан упал на колени и медленно поднимал глаза к небу, когда облачко дыма от пистолетного выстрела скрыло его от глаз Луки.

Лука схватил двоюродного брата за руку.

- Святой Савва, помоги! - и они прыгнули со стены вниз.

[1] Айда! Давай же!

Глава 4

Великая Турецкая война подходила к концу. Турецкий потоп, поглотивший в 14 и 15 веках Византию, Сербию, Болгарию, перехлестнул через Дунай и почти затопил Вену. Внутренние неурядицы помешали османам додавить окруженную Вену в 1683 году, ее спас Ян Собесский.

Но, едва отбив атаку под Веной, Европа снова переложила борьбу с турками на плечи восставших славян, а сама бросилась в войну за Пфальцское наследство[1]. Швабы пообещали сербам поддержку в борьбе с турками, однако послали на Балканы лишь несколько тысяч солдат. Доведенным до крайности турецким владычеством свободолюбивым сербам было довольно и этой искры. Вспыхнувшее в 1688 году восстание разрасталось, как пожар, от Дуная до Адриатики, от Савы до Македонии. К нескольким тысячам австрийцев присоединялись десятки тысяч восставших сербов. В 1689 году сербы вместе со швабами освободили весь север Сербии, а уже осенью вступили в Косово и Македонию, вернув Призрен и Скопье. Но вели себя австрийцы не как освободители, а как новые завоеватели. После сожжения швабами города Скопье, населенного славянами, отношения между союзниками накалились.

Тем временем Порта собралась с силами, перебросила армию с окраин и объявила джихад. Силы были неравны: огромное турецкое войско разбило австрийцев и сербов в битве при Качанике. В спину сербам ударили их южные соседи-албанцы, которые во время сражения перешли на сторону турок. После этого поражения австрийцы, не заботясь более о сербских союзниках, приняли решение отступать к Дунаю.

Весть о том, что австрийцы их бросили, ошеломила доверчивых сербов. Сербское население, спасаясь от турецкой расправы, в 1690-м году побежало на север. Так началось Первое великое переселение сербов, которое организовал и возглавил сербский патриарх Арсений III Чарноевич. Владыка сумел добиться от австрийцев обещания не заставлять сербов принимать католицизм насильно. За Чарноевичем на австрийские территории ушли около 37 тыс. семей.

После того, как 185 тыс. человек покинули свои очаги, южная и центральная часть Сербии опустели, села и поля заросли лесом. Брошенные сербские села в Косове стали заселять предатели-албанцы.

Однако не все сербы покинули родные очаги. Тяжела была их доля. Немногие оставшиеся на своих исконных землях имели прав меньше, чем скот. Турки бы вырезали их поголовно, если бы не харадж[2], джизья[3] и «налог кровью»[4], - страшный урожай, из плодов которого турки создавали главную ударную силу турецкой армии – янычар.

Сербская земля обезлюдела. Монах Афанасий Серб так писал об этом времени: «Из-за этой лютой войны многоплодная и многолюдная земля сербская вся опустела, и города, и села опустели, и великие царские монастыри, и красные церкви, писаные золотом опустели, и жертвенники, и алтари, где приносится бескровная жертва. Там сейчас плодятся дикие звери и нечистые».

Массовое переселение людей вызвало страшную эпидемию, которая свирепствовала на обоих берегах Дуная. Лежали трупы умерших людей сербских по всем улицам великого Белграда и по всем землям его, по всем дорогам лежали мертвые. И не было тех, кто бы предал их погребению. А те, кто ходил живой, утратили людскую красоту, почернели от голода. И так не осталось и десятой части людей. Выжившие сбежали со своей земли и оставили ее пустой.

Отомстив сербам за восстание, турки снова начали наступление на австрийские владения. Но неожиданно с далекого севера загремел гром, которого раньше не слышали в Порте. Россия, которая до этих пор была известна турку только рабами, которых продавали крымские татары на своих невольничьих базарах, нанесла первый удар исторического возмездия. В 1696 году молодой русский царь Петр взял штурмом Азов, упорно пробиваясь к Черному морю, которое турки уже привыкли считать своим внутренним озером. В Стамбуле надеялись, что взятие Азова – еще одна случайность, как это было при Азовском сидении казаков. Но история вскоре покажет, что Петр под Азовом нанес Турции первый из серии тяжелых русских ударов, которые в будущем бросит эту могучую империю в тяжелейший нокаут.

Но пока Турция об этом не знала. И султан Мустафа II, собрав огромное войско, несколько лет успешно громил Габсбургов. Это продолжалось до тех пор, пока Евгений Савойский в 1697 году не прервал победное движение османского владыки. В битве при Зенте австрийское войско, к которому присоединились сербы, хорваты и русины, застало 80-тысячную турецкую армию врасплох во время переправы через Тису. Савойский разгромил турок, захватил весь походный гарем султана, а также казну и султанскую печать. Взбунтовавшиеся янычары прямо на поле боя убили великого визиря Эльмас Мехмед-пашу. Султан Мустафа II, бросив остатки армии, бежал в столицу.

Австрийцы начали контрнаступление и вторглись в Боснию. Евгений Савойский в октябре 1697 года подошел к городу Сараево, который был на тот момент третьим по численности населения городом Османской империи после Салоник (Солуня) и Андрианополя (Эдирне). Резня, устроенная австрийцами в Сараево, прервала «золотой век» этой жемчужины Балкан. Сараево было сожжено, десятки тысяч человек увели в плен, население Сараева так и не смогло восстановиться до 20 века.

Однако сил после 30 лет войны как у турок, так и у австрийцев хватало лишь на защиту занятых территорий. Началась подготовка к большому миру. А пока турки вымещали свою бессильную злобу на сербах, в то время как австрийцы продолжали переманивать сербов к себе, поручив им защищать границу с Турцией.

Разоренной и безлюдной вступила Сербия в 1698 год. Жизнь сохранилась лишь местами, вокруг духовных центров сербского народа – монастырей. Семьи, столетиями оберегавшие Студеницу, к которым принадлежал и род Матовичей, не смогли оставить свою святыню на уничтожение. Несмотря на постоянные набеги турок на монастырь, Студеница продолжала жить.

Набег на монастырь 20 января 1698 года пришелся на день празднования Собора предтечи и крестителя господня Иоанна, Крестную Славу многих сербских родов. Племенные вожди, скрывавшиеся в лесах и горах, собрались на праздник в Студеницу вместе с женщинами и детьми. Поэтому нападение стало одним из самых кровавых: мужчин и женщин турки резали без жалости, детей угоняли. Но получив неожиданный отпор в монастыре и понеся потери, турки заподозрили новый очаг восстания. По окрестностям понеслись конные отряды, мучая и казня встречных сербов. Народ прятался в лесах. Только зловонный черный дым от сожженных сел, только вой ставших бездомными голодных собак, только сытое карканье отъевшегося на мертвечине воронья…

Глава 5

Дорогу до перевала Лука запомнил плохо. Если бы не Растко, он бы совсем сбился с пути. Под ногами мелькали заснеженные камни, ветки, тропинки, бурелом. Наконец, Лука пришел в себя, лежа у маленького талого озера на вершине горы Локвине. Он долго жадно пил, пока горло не заледенело до затылка, а потом опустил лицо в воду, где плавали кусочки разбитого льда. Вынырнув и отдышавшись, мальчик огляделся.

- Растко, где наши? – спросил Лука.

Растко молча стоял к нему спиной и смотрел на черный дым, гадюкой извивавшийся над белыми горами в той стороне, откуда они прибежали. Лука подошел к двоюродному брату и заглянул ему в лицо. Из голубых глаз Растка по грязным щекам текли слезы, оставляя белые дорожки.

- Умойся. Нам нельзя плакать, - глухо сказал Лука.

Они легли грудью на снежный берег озера и окунули лица в ледяную воду. Потом умылись и напились.

- Что делать теперь? – спросил Растко.

Лука задумался. День клонился к вечеру. Перед литургией они не ели, а праздничный обед в честь Славы… его залили кровью османы, а потом затоптали турецкие кони. Глухое рычание вырвалось из груди. Мелькнуло перед глазами лицо купца со шрамом, из глаз вдруг брызнули слезы. «Мне нельзя плакать», - подумал Лука.

- Идем к нашему дому. Это ближе всего. Турки туда не дошли. Там должны быть все наши, - проговорил Лука уверенно.

Растко поднял на него еще красные глаза и кивнул.

Последний раз оглянувшись на черный дым на фоне голубого неба, мальчики начали спускаться с голой вершины горы к густому хвойному лесу, двигаясь на закат. На опушке Лука отломил две большие еловые ветки. Одну взял себе, вторую дал брату. Не сговариваясь они пошли след в след, волоча за собой еловые лапы. Охотника таким не обманешь, но хотя бы издалека цепочка следов не будет бросаться в глаза.

Когда на фоне пылающего красным неба показались родные вершины вязов, Лука остановился. Растко встал за его плечом, и они долго вглядывались в темнеющий лес и вслушивались в звуки гор. Наконец, мальчишки уловили запах дымка и радостно переглянулись: дома кто-то был!

Не в силах сдержаться, они наперегонки бросились к селу, укрытому под кронами вязов, обдирая лица о хлеставшие их хвоинки елей.

«Только не заплакать! Только не заплакать! Пока еще нельзя», - думал Лука, задыхаясь морозным воздухом.

Выбежав из леса к селу, мальчики остановились, а потом упали на колени в пушистый снег. Дым все еще поднимался над селом, но села не было. Одни черные головни тлели тут и там в грязном вытоптанном снегу. Следы копыт были повсюду. Сгорели дома, сгорели конюшни и стайни. В последних лучах света Лука увидел красные пятна, казавшиеся на снегу черными…

Грудь сдавило, как будто соседние горы сошлись, зажав Луку между своими лесистыми склонами. Но, вонзив ногти в ладони и сжав до скрипа зубы, Лука выдохнул. Потом трудно со свистом втянул воздух… снова выдохнул. Сердце забилось. Грудь снова могла дышать. Только глаза слепило и кусало, как будто дымом.

- Мне нельзя плакать, - проговорил он. - Мне. Нельзя.

Растко обнял его одной рукой, прижался лбом к его виску и проговорил:

- Нельзя. Мужчины не плачут. А ты теперь старший мужчина в роду. Мы оба…

Глава 6

Ночь окутала горы, первые звезды слабо отражались в снегу. Мороз спустился к земле вместе с темнотой. Снег под ногами Луки скрипел. Казалось, что этот скрип слышен далеко вокруг, поэтому мальчик старался ступать тише и осторожнее.

Лука и Растко долго сидели в снегу у сгоревшего села. Слезы, которые они так и не смогли сдержать, успели закончиться, а потом примерзнуть ледяной коркой к щекам. Подростков запорошило снегом и гарью. Вкусный аромат сгоревших смолистых и сухих еловых плашек с крыш домов смешался с гарью овечьей шерсти и сырым запахом крови, въедаясь в память и заполняя душу. Когда дышать этим удушливым смрадом беды стало невозможно, Лука встал и потащил за собой двоюродного брата. Он понял, что еще немного и они замерзнут здесь, на снегу, под этими вязами. И тогда некому будет искать злое смуглое лицо со шрамом.

Лука шел и тащил за собой Растка вверх по лесистому склону, удаляясь от пепелища. Впереди была последняя надежда на спасение.

Несколько месяцев назад, летом, в прошлой счастливой детской жизни, Лука вместе с сестрами и братом помогал отцу ворошить сено на одной потаенной полянке над селом. Место было хорошее: солнце палило нещадно, а от холодного горного ветерка прикрывали деревья. Поэтому трава росла здесь добрая, а сено сохло быстро - всего за день. Еще дед Луки построил на этом месте маленький дощатый сенник, в котором хранился запас на вторую половину зимы. Только после Славы отец обычно запрягал лошадь и привозил с тайной поляны на санях целый стог душистого сена. В этом году туда они туда так и не съездили…Турки вряд ли могли знать о тайной, едва заметной тропе, и это давало им шанс. Лука шел по едва заметным лесным прогалинам по колено в снегу, то и дело поднимая падавшего и почти замерзшего Растка.

Горькая усмешка временами появлялась на его лице, когда он замечал знакомые по летним временам приметные деревья с удобными развилками, куда он забирался, чтобы спрыгнуть на идущих позади сестер и напугать их жутким воинственным воплем. Девушки взвизгивали, а потом заливисто смеялись, пока в очередной раз не встретили его сорванными стеблями жгучей крапивы. Сейчас дорога казалась ему мертвой. И ему больше всего хотелось уйти по этой мертвой дороге к своим мертвым – остаться с ними насовсем.

Поляна показалась неожиданно. Зимой она казалась намного меньше, а сенник в середине почти занесло снегом. Лука толкнул Растка, показав ему рукой убежище и махнул рукой, призывая двигаться за ним. Наконец, судьба улыбнулась им: путь к сеннику покрывал твердый наст, по которому они крались, не оставляя следов. Временами он трещал и начинал проседать, но так и не проломился. Подростки осторожно обошли сенник и остановились у двери. Лука хотел было потянуть ее на себя, но остановился, увидев, что деревянный вертушок, державший дверь, не был покрыт снегом. Подросток застыл. Это могла быть птица. Это точно была птица, села… стряхнула снег… Почему не оставила следов? Деревяшка могла высохнуть, провернуться… Птица улетела. А потом вернулась и закрыла сенник, да? Надо было уходить. Внутри могла быть засада.

Он отступил на шаг. Оглянулся, посмотрел в лицо брату. Шаг вперед – и они умрут оба, но быстро. Шаг назад – тоже смерть, они уснут и не проснутся на морозе в лесу. Говорят, смерть от мороза легкая, подумал Лука. В памяти вспыхнуло ощеренное лицо купца на черной лошади, когда он целился из ружья. Нет, назад нельзя, подумал он, решительно потянув на себя дверь.

Кованые петли двери заскрипели, открываясь, и сразу же из открывающейся щели вылетели деревянные вилы. Луку в который раз за день спасло чудо: острый деревянный зуб воткнулся в край доски и сломался, пяди не долетев до кончика носа, распухшего от утреннего укола турецким копьем. Следом раздался истошный визг и полетело полено. Но мальчики уже отскочили подальше от опасного сенника.

- Кто здесь? Выходи! – крикнул Лука низким голоcом, сорвавшимся на фальцет.

- Зайди, узнаешь – раздался в ответ испуганный девичий голос, показавшийся братьям знакомым.

Рассудительный Растко, проснувшийся и даже согревшийся от испуга, вступил в переговоры.

- Здесь Растко и Лука Матовичи, а ты кто?

В ответ из сенника выглянуло лицо со свисающими сухими былинками сена. А потом на Луку бросилась с объятиями и обладательница испуганного лица, в которой подросток с трудом узнал сестру Любицу.

[1] Война Аугсбургской лиги или война за Пфальцское наследство, 1688-1697 гг.

[2] Поземельный налог.

[3] Подушный налог.

[4] Девширме (букв.: сбор цветов, плодов), «налог кровью» - система принудительного набора мальчиков-христиан для последующего перевоспитания их в качестве личных невольников султана.

Глава 7

Ни дед, ни учителя в монастыре не могли точно сказать Луке, когда была построена крепость Маглич. Учитель-монах рассказывал, что ее построил король Стефан Первовенчанный для защиты Студеницы от набегов. Дед же твердил, что крепость Маглич построила «проклятая королева Ерина». Молодая королева по своей прихоти мучила народ, гоняла на высокие скалы, требовала возводить башни и стены, за что и была проклята…

Когда в 15 веке мощная крепость с восемью башнями была захвачена турками и стала глубоким тылом Османской империи, надобность в ней пропала. В некогда грозных укреплениях осталось лишь с десяток турецких солдат. После поражения под Веной сербы отвоевали Маглич, но после предательства немцев турки вернулись в полуразрушенное укрепление.

Небрежность захватчиков сослужила добрую службу Луке: давно не чищенный от кустарника крутой склон горы надежно скрывал мальчика от глаз караульного, дремавшего на верху башни. Предрассветный туман над горами делал его совершенно невидимым, давая подобраться к самым стенам. Мальчик медленно полз вверх.

Любице и Растко он сказал, что сходит на разведку, посмотрит и сразу вернется. Брат хотел идти с ним, но Лука уговорил его не оставлять Любицу одну, на что Растко как-то сразу согласился.

На самом деле Луке нужен был конь, иначе сестру не спасти. Всех коней увели турки, это он специально проверил по следам на утро после обнаружения Любицы. Если сестру увидят турки – не сдобровать. Высокая, стройная, ясноглазая и русоволосая девушка, ростом чуть ниже самого Луки, который резко вытянулся только в прошлом году, всегда притягивала взгляды юношей. В свои 15 лет она выглядела совсем взрослой, хотя была всего на два года старше брата.

Когда мальчишки нашли ее одну в лесу, она была перепугана до смерти. Зарывшись в сене и зажав в руке нож, девушка была готова биться до конца и зарезать себя сама, лишь бы не достаться турку. Когда она узнала братьев, то расплакалась на плече Луки и плакала долго, пока не уснула. Лука же в ту ночь уснуть не мог долго, промокший от слез сестры рукав обжигал его. Он вспоминал утро, когда он радостным мальчишкой радовался празднику, и не находил больше внутри себя того веселого мальчугана. Когда он вспоминал пережитое, его охватывал гнев, выжигающий внутренности. Если бы не сестра, он бы просто взял нож и вышел к Ибру, чтобы умереть, убив хоть одного турка.

За ночь рядом с всхлипывающей во сне сестрой его планы изменились. Сначала надо было увести девушку в безопасное место. Потом можно будет и умереть. Или отомстить и умереть. Как повезет.

Утром Лука обследовал родную деревню. Не давая воли рвущемуся на куски сердцу, как чужие дома, обыскал он каждый закуток, который не пострадал от огня. Наградой ему стало немного еды, пара ножей, топор и старая одежда. Можно было взять и больше, но на себе по снегу много не унесешь. Нужна была лошадь.

Поэтому и лежал он сейчас в предрассветных сумерках, покрытый мелкими каплями осевшего на одежду тумана, между двумя вросшими в землю валунами на обрывистом склоне горы, вершину которой венчала «Туманная крепость» - Маглич[1]. Сердце в груди гулко билось. Несколько раз он хотел развернуться и сбежать. Мучил его не столько страх, сколько стыд. Воровать ему еще не случалось в жизни, и преодолеть этот позор было страшнее, чем прыгнуть с утеса в холодный Ибар. Махнув рукой на все свои планы, Лука хотел уже уходить, как вдруг перед глазами всплыло лицо плачущей сестры, а потом хищный оскал купца, стреляющего людей в монастыре. Мальчик сжал рукоять ножа и пополз вверх по склону.

[1] Магла (серб.) – туман, мгла

Глава 8

Давно не топленная печь чадила. Дым наполнял главный зал, въедаясь в кожу. Несколько турецких офицеров грелись у печи и курили трубки, добавляя облака табачного дыма к мерзкому запаху сырости, грязи и застарелого пота. Карло, привалившись к стене у бойницы, выходящей на крепостную стену, сушил сапоги у огня, поигрывая кинжалом на поясе. Мокрый серый камзол, накинутый на ствол длинного ружья, сушился рядом.

Погода была мерзкая, ветер завывал в пустых глазницах Северной башни Маглича. Огромная, стоящая на самой вершине горы, причудливой пятиугольной формы, она пережила свои лучшие века. Дубовые перекрытия ссохлись, местами прогнили и нещадно скрипели под ногами. На нижних этажах укрепления вповалку спали солдаты, утомившиеся от убийств и мороза. Тепло и смрад человеческих тел поднимались сквозь щели в полу, согревая и вызывая отвращение одновременно.

Карло прикрыл глаза. Усталость накопилась за последние дни. Завывания ветра сверху, тихий говор офицеров, храп коней и перестук копыт снизу, со двора крепости, потрескивание огня в большой башенной печи – все это убаюкало Карло. Он, как в море, нырнул в жаркий летний сон, на мгновение увидел горячее марево над синей Венецианской лагуной и сотней ее островов, караваны кораблей, спешивших в город святого Марка.

- Купец, не проспи барыш!

Карло открыл один глаз и посмотрел на турка, как будто прицеливался.

- Мой товар всегда в цене, ага[1]. – Карло открыл второй глаз и улыбнулся турку.

- Да вот только торгуешь ты кровью единоверцев, купец, - насмешливо бросил турок.

- Я выжигаю еретиков, исказивших мою веру! – отрезал Карло. – Так что для меня они такие же неверные, как и для тебя.

- Только вот воевали они с нами на вашей стороне, - усмехнулся турок.

- Ты молод, ага, твой мир черно-белый и еще не знает теней и оттенков. Это проходит с возрастом, если человек использует голову не только для еды, - сказал купец.

Турок нравился ему. Кровожаден, дик, мстителен, безжалостен. Лучшего не найти для дела.

- Пока твой султан и мой дож воевали друг с другом, им обоим подпалили пятки. Порте ударили в спину, Республике ударили в спину. И нанесен этот удар одной и той же рукой.

Ибрагим-ага сжал кулаки, желваки заходили под грязной щетиной. Турок, похоже, вспомнил, как несладко ему пришлось десять лет назад. Глядя на него, Карло понял, что его слова попали в цель. Он дал собеседнику время вспомнить, как османы бежали с сербской земли, теряя людей, казну и честь, а потом добавил:

- На Балканах горит пламя, опасное для всех. И для австрийцев, и для Венеции, и для османов. Это пламя – православные сербы. Мы должны потушить его вместе. Ты – во славу Блистательной Порты, я – во славу Венеции и Рима. Так будет спокойнее всем, друг мой.

- Мы вырежем их всех! – резко выплюнул турок.

- И что ты ответишь султану, когда он спросит тебя: «Где мой харадж, ага? Где моя джизья, ага? Где мой девширме, ага?» Или ты сам будешь платить вместо мертвых неверных? Отдашь своего сына в янычары?

Ибрагим смутился. Офицеры, прислушивавшиеся к разговору, затихли.

Карло в задумчивости дотронулся большим пальцем левой руки до шрама на скуле, осмотрел турок и продолжил:

- Не надо резать всех. Чтобы погасить сербское пламя, надо уничтожить их монастыри и их дворян. Монастыри хранят веру, дворяне хранят память. Без веры и без памяти сербы станут лучшими слугами султана.

Ибрагим-ага внимательно выслушал, и, подумав, кивнул.

Купец продолжил:

- Вы знаете, что мы в Дубровнике триста лет живем между венецианским львом и османским волком. Веками нам в спину, из Герцеговины, били сербы. Мы уничтожили их вождей и священников. Мы обратили их в нашу веру. Теперь сербы-католики погибают за Дубровник в первых рядах!

Турки одобрительно захохотали, а Ибрагим-ага добавил:

- Ничего нового ты в своем Дубровнике не придумал. Сербы-мусульмане давно воюют за империю на всех ее границах.

За окном на крепостной стене послышался шорох. Купец схватился за ружье богатой трапезундской работы и осторожно выглянул в темноту. Дождь шелестел по поросшей травой стене. Внизу во дворе стучали подкованными копытами кони, недоуменно мычали согнанные в тесный двор коровы. Глаза медленно привыкали к темноте, стена была пуста.

- Ты что-то стал пуглив, купец, - рассмеялся турок. – Крепость моя, можешь спать спокойно.

- И то правда, мой турецкий друг. Раз уж вино тебе запрещено, не выкурить ли нам перед сном трубку твоего чудесного анатолийского табака? Ибо кто употребляет дым, тот сохраняет тело от засорений, как говорят мудрые эскулапы!

[1] Офицерский титул.

Глава 9

Бела была уже взрослой – ей шел четвертый год! Имя она получила за светлые волосы и веселый нрав. С самого рождения, сколько себя помнила, Бела жила в деревне, с родителями. Она любила зиму, когда снег цвета ее волос покрывал всю землю. Как весело было бегать и скакать по сугробам, осторожно пробовать на вкус сосульки, свисающие с кровли конюшни! Долгими зимними ночами она спала между мамой и сестрой, согреваясь их теплом. Утром снова убегала во двор и резвилась до упаду. Скоро наступит весна, появится вкусная хрусткая зелень, мягкая трава, на которой так весело будет валяться.

В то утро хозяин принес Беле большую охапку душистого сена, поздравил с праздником, угостил хлебом. Когда люди открыли ворота на выгон и ушли, лошади остались, радуясь морозному утру. Днем из соседней деревни потянуло дымом, послышалось резкое ржание. Бела встревожилась. Потом чужие злые люди на высоких злых конях прискакали в их деревню, подожгли дома лошадей и дома людей, начали ловить сбившихся в кучу животных. Аркан упал не шею Беле одной из первых, петля затянулась на горле, не давая дышать. Злой конь с человеком на спине выдернул ее за аркан из объятий матери и сестры и потащил за собой по тропинке…

И вот уже два дня Бела стояла в узком дворе, меж каменных стен. Снег под копытами растаял, превратившись в грязь, сена дали мало, хотелось пить, было холодно. Коровы и овцы, которых чужие люди пригнали в крепость вместе с лошадьми, уже украсили своими шкурами распорки из кольев, их мясо засунули в бочки и засыпали солью. Бела думала, что ее тоже скоро убьют и тихонько плакала.

Под утро кобыла услышала, как кто-то карабкается по наполовину осыпавшейся стене. Она насторожилась. Наконец, сверху спустился человек, от которого пахло родным, заговорил он тоже на понятном Беле языке:

- Тише, тише.

После этого человек огляделся и спрыгнул во двор. Пронырнув под животами лошадей, он остановился у морды Белы и погладил ее по щеке. Почувствовав мокрую от слез шерсть, человек на секунду задумался, а потом позвал ее с собой. Бела осторожно шагнула за ним, раздвигая боками соседей. Человек прокрался к малым воротам и поднял засов. Животные во дворе замерли, не дыша, только храп часового на башне нарушал тишину. Человек плеснул по ковшику воды из кадки с дождевой водой на железные петли и без скрипа распахнул створку.

-Айде, айде! – проговорил он распевно и нежно.

Бела пошла за ним первая, за ней потянулись другие. Выбравшись за ворота лошади тянулись губами к чистому снегу, разбредались в стороны. Бела тоже наскоро лизнула снег, но потом подняла голову и посмотрела на человека. От него пахло домом, и Беле захотелось быть с ним. Она подошла к нему ближе, осторожно ступая копытами.

В эту минуту злой конь чужих людей услышал шум и тревожно заржал в своей теплой конюшне. Ржание боевого коня разбудило утомленного грабежами и насилием часового на башне, он вскинулся, попытался выстрелить. Отсыревший порох на полке не загорелся, и человек хрипло закричал.

Бела услышала хриплый крик чужого человека, к которому присоединились тревожные вопли остальных. В испуге она присела и задрожала. Родной человек обхватил ее руками за шею, погладил, успокаивая, и вскочил к ней на спину. Под громкие крики и первые выстрелы лошади начали разбегаться вниз по горе. Впереди всех по тропинке летела белая кобыла-четырехлетка, на спине которой, припав к шее, скакал Лука. Сердце мальчика билось еще громче, чем час назад, но на этот раз только от бешеного восторга.

Глава 10

До пещеры удалось дойти еще до захода солнца. За узким входом, больше напоминающим расселину, открылся длинный узкий коридор. Если расставить руки, то пальцами можно было дотянуться до противоположных стен горного прохода. Кобыла внимательно внюхивалась в теплый воздух подземелья, потом спокойно пошла за Лукой внутрь.

Растко волновался больше умницы-лошадки, вызвав насмешки Луки. Зато Любица совсем не испугалась и на ходу с любопытством рассматривала свод потолка, теряющийся в вышине. В десятке шагов от входа стало темно. Но на выступе справа виднелись скрученные жгуты соломы, колотые щепки и огниво. Когда Растко зажег туго скрученный соломенный факел, а от него - три лучинки, ему стало веселее.

Пройдя вперед, дети обнаружили, что за узким входом скрывалась огромная пещера, состоящая из нескольких огромных залов. Первый зал, длиной и шириной в двадцать шагов, соединялся узким коридором с огромным подземным залом длиной около ста шагов и шириной около пятидесяти. Здесь можно было спрятать большое войско. Или стадо овец в несколько сотен. Судя по следам, сену и соломе в глубине, местные жители часто так и делали. Температура в пещере была одинаковой зимой и летом, спасая стада от мороза зимой, а от изнуряющей жары - летом.

Причудливые каменные фигуры на стенах и потолке как будто наблюдали за пришельцами. Дети почувствовали себя маленькими и старались ступать тише. Звук падающих капель в глубине пещеры завораживал. В темноте над головой чудились неясные шорохи.

Уставшие путники упали на копну соломы, оставленную пастухами в закутке пещеры. Белую поставили у маленького стожка сена, которое она начала неторопливо и аккуратно пробовать на вкус. Лука боялся разводить костер, чтобы не задохнуться или не выдать дымом свое нахождение жителям долины. Поэтому оставили на ночь одну чадящую лучину. Когда глаза привыкли к темноте, подросткам и девушке стало казаться, что потолок шевелится.

- Слепые мыши![1] - первая догадалась Любица. - Ох, а я было испугалась!

- А я вот только сейчас начал бояться! - заявил Растко под тихий смех Любицы. - Они же кровь пьют! Встанешь утром, а кровь всю выпили, ложись да помирай потом...

- Они едят ночных мотыльков. Нужна им твоя кровь, они сами передохнут, если тебя попробуют - в тон ему ответил Лука.

Оба внутренне поеживались от зрелища гроздей летучих мышей под потолком, но им хотелось подбодрить девушку. Впрочем, Любица наблюдала за мохнатыми существами с радостным любопытством, которым вскоре заразились и братья. Однако просьбу «поймать мышку, чтобы ее покормить и погладить» мальчишки все-таки вежливо отклонили.

Похрустев перед сном сухариком, усталые беглецы забылись легким детским сном.

[1] Летучие мыши.

Глава 11

Лука стоял под сводами Успенской церкви родной Студеницы. В храме больше не было никого. Но он не был пуст. Золотые лучи пронизывали пространство от величественных сводов до древних стен и каменного пола. Этот пол, истертый многими поколениями монахов и мирян, помнил ступни, колени, лбы, ладони многих великих воинов и древних святых старцев. Лука опустился на колени, поцеловал родные камни, прижался к ним лбом. Камень был теплым, согревал и подбадривал. Стало так хорошо, что Лука впервые за долгое время заплакал.

Когда он поднял мокрое лицо, перед ним стоял старец в церковных ризах и ласково смотрел на него.

- Ако Бог да....[1]

Голос звучал везде, особенно гулко внутри самого Луки, от звука голоса стало еще теплее на душе.

- Что мне делать, отче? - обратился мальчик к старцу.

- Верить. И, ако Бог да, сбудется... С этими словами я ушел за русским монахом на Афон. С этими словами крестил я Сербию, вернувшись домой. Ако Бог да, и ты сможешь.

- Что мне делать, владыко? - поправился Лука, вглядевшись в епископские одеяния старца.

- Бороться. И, если Бог даст, то ты победишь. От нас - борьба, от Бога - победа. Иди на сербскую Святую гору, к святому воину. Там найдешь защиту себе и своему миру.

- Кто ты, владыко? - тихо спросил Лука.

- Ты уже узнал меня, чадо. Не бойся, иди, борись. Ако Бог да, еще повидаемся...

Лука упал на колени и потянулся поцеловать край ризы старца, но она засветилась, как будто сотканная из солнца, и растаяла у него в руках...

[1] Если даст Бог.

Глава 12

- Сам святой Савва? Невозмооооожно! – восторженно завопил Растко, едва дослушав рассказ не до конца проснувшегося Луки.

Лука пересказывал сон и сам себе не верил. Он находился в той стадии пробуждения, когда сон еще пока реальнее, чем явь. Когда сон еще наполнен красками, звуками и запахами. Когда каждая секунда уносит видение, как утренний ветер уносит туман. И спасти сон в памяти можно только немедленно его пересказав окружающим или самому себе. Лука говорил быстро и подробно, чтобы ни одно слово, ни одна мысль не потерялись, а в это время сон таял, как снежная вершина Столов в жаркий майский день – быстро и неумолимо…

Когда рассказ был закончен, подростки несколько минут молча переглядывались.

- Какого цвета была риза? Рябая? – жадно допытывался Растко. – А омофор? С красным крестом? Или с черным? Эх, нарисовать бы скорее!

Лука закрыл глаза и по памяти подробно отвечал.

- Так как же нам теперь? На Святую гору… это же на полдень надо. Ниш, Скопье, да на Солунь… Не дойти… - тихо проговорила Любица сквозь слезы. Растко начал подбадривать ее, но быстро затих.

До Афона им сейчас было дальше, чем до Царствия Божия. Царствие – вот оно, выйди на большую дорогу, и пришел, думал Лука. Турки живо дорогу покажут. Но жалко сестру, - мучать будут, брата жалко. И отомстить хотелось купцу проклятому.

- А если и дойдем, меня на Святую Гору не пустят, - добавила девушка и разрыдалась.

Лука обнял сестру и крепко задумался. Дойти до Афона можно только чудом, на то святой Савва и чудотворец, чтоб их спасти. Но после такого чуда бросить сестру туркам на растерзание одну на границе монашеского государства? Нет, что-то он не понял в словах святого…

- Сербская Святая Гора… - проговорил Лука.

- На святой горе только один сербский монастырь – Хиландар, - проговорил в ответ Растко.

Рассвет расстилался над долиной, вход в пещеру стал серым. Лошадь недоуменно поводила ушами, прислушиваясь к разговору людей. Ей хотелось выйти наружу.

- Всего на Горе двадцать монастырей, правильно? – спросил Лука. И сам себе ответил: - Правильно.

- По буквицам или по старшинству? Сможешь? – с улыбкой спросил Растко.

- Давай по старшинству, – сказал Лука. Затем он закрыл глаза и заговорил нараспев, словно читая по памяти:

- Великая Лавра, Ватопед, Иверский, Хиландар, Дионисиат, Кутлумуш, Пантократор, Ксиропотам, Зограф, Дихиар, Каракал, Филофей, Симонопетра, Святого Павла, Ставроникита, Ксенофонт, Григориат, Эсфигмен, Пантелеймон-Руссик, Констамонит!

- Святитель сказал что-то про святого воина, - напомнил Растко. – А Хиландар хоть и сербский, да посвящен Пресвятой Богородице. Так куда же нам надо?

Лука снова закрыл глаза, сосредоточился и начал перечислять, копируя интонации их учителя-монаха в монастырской школе:

- Великая Лавра – Афанасий Афонский, Ватопед – Благовещение, Иверский и Хиландар – Богородица, - Успение и Введение, Дионисиат – Иоанн Предтеча, Кутлумуш и Пантократор – Преображение, Ксиропотам – Сорок мучеников и Воздвижение, Зограф – Георгия Победоносца…

- Стой!

Лука остановился. Подростки заспорили. Растко, ученик иконописца, конечно,очень хотел в Зограф. Посмотреть чудесно явленную икону Георгия, поучиться у мастеров. Да и ученики иконописцев могут там пригодиться. Но Лука сомневался, что святитель отправил бы их в монастырь к болгарам. «Болгары, - возмущался он, - забрали себе мощи короля Милутина, правнука Стефана Немани, а возвращать и не хотят!..»

Спор братьев прервала Любица:

- И Дохиар – архангел Михаил! Тоже святой воин! А Ксенофонт? Тоже святой воин и тоже Георгий!

Луке и Растко стало досадно, что они заспорили, как два теленка у ведра молока – и ведро опрокинули, и хворостины получили. Но сестра была права. И от этого было еще досаднее. Все снова надолго задумались.

Лучина незаметно догорела до основания и потухла. В наступившей темноте распространился запах дыма. Запах не понравился кобыле, она решительно всхрапнула и медленно двинулась к выходу из пещеры. В темноте, ориентируясь на звук ее шагов, за ней осторожно вышли молодые люди.

Перед входом в пещеру была ровная площадка. Сторона была солнечная, поэтому снег на уступе растаял, показалась жухлая прошлогодняя трава. Кобыла методично обследовала траву в поисках зеленых ростков и косила взглядом на людей, усевшихся на пороге пещеры плечом к плечу.

Лука, Любица и Растко зябли на предрассветном холоде после тепла пещеры, приживаясь друг к другу. Взгляды их были устремлены на долину, затянутую туманом. Небо слева, над гребнем горы, светлело. Справа, вдали над горами, темнота сгущалась еще больше, как будто намеревалась дать последний бой наступающему свету.

Свет накапливался за горой, освещая небо. Наконец, первый луч восходящего солнца, как золотое копье, пронзил туман, укутавший долину. Тьма справа обратилась в бегство, прячась в расселинах гор.

- Иди на сербскую Святую гору, к святому воину, - медленно повторил Лука. – А может, и дойдем!

Растко, царапавший что-то на бересте, удивленно вскинул на него глаза.

- Не в сербский монастырь на Святой Горе, а на сербскую святую гору, понимаешь?

- Нет, - радостно ответил Растко, веселыми шальными глазами вытаращившись на Луку и ожидая нового чуда. – Рассказывай.

Лука важно задрал голову, почесал воображаемую бороду и, опершись на такую же воображаемую кафедру, снова начал изображать их монастырского учителя, преувеличенно растягивая слова:

- Святая Гора Афон есть венец православного мира. Фрушкогорские монастыри – суть сербская Святая Гора…

- Фрушка Гора! – одновременно выдохнули Любица и Растко.

Любица уставилась на младшего брата и, сложив руки, стала просить: - Лука, миленький, перечисляй скорее!

Мальчишка даже немного покраснел от такой умильной картины. Но важно спросил:

- По буквицам? – и затараторил скороговоркой: - Беочин, Бешеново, Велика-Ремета, Врдник, Гргетег, Дивша, Крушедол, Кувеждин, Мала-Ремета, Ново-Хопово, Петковица, Привина-Глава, Раковац, Старо-Хопово, Шишатовац!

- Давай с востока на запад! – предложил Растко с ехидцей.

- Напугал! С восхода на запад со святыми покровителями: Крушедол – Благовещенье и Сретенье, Велика Ремета – святой Димитрий, Гргетег – святой Никола, Ново Хопово – тоже святой Никола, Старо Хопово – Никола и Пантелеймон, Врдник – Вознесение, Раковац – Козьмы и Дамиана, Мала-Ремета – Покров Богородицы, Беочин - Вознесение, Бешеново – святых архангелов Гавриила и Михаила, Шишатовац – святой Никола, Петковица – святая Петка, Кувеждин – святые Савва и Симеон, Дивша – святой Никола, Привина-Глава - святых архангелов Гавриила и Михаила!

Любица в восторге захлопала в ладоши и бросилась обнимать брата.

- Какой ты у меня умный! - радостно воскликнула она. А потом вдруг запричитала со слезами в глазах: - Совсем большой, совсем вырос!

Интонации сестры так сильно напомнили Луке мать, что он застыл на мгновение, вздрогнув. Потом нарочито весело рассмеялся и крепко обнял сестру и двоюродного брата за шею.

- Так куда нам? – спросила девушка через несколько минут, успокаиваясь.

Растко задумчиво произнес:

- Великий жупан Стефан Неманя, постригшийся в монахи под именем Симеон, - наверное, святой воин. Архангел Михаил – архистратиг святого воинства. Значит, нам надо или в Бешеново, или в Кувеждин, или в Привну-Главу. Но в этих монастырях по два покровителя, а нам нужен один. Знааачит, остается…

- Святой Димитрий! – подтвердил Лука. – Нам в Велика-Ремету!

- На день св. Дмитрия хайдуки расходятся[1], - вспомнил пословицу Растко. – Дойдем ли до Митровдана?[2]

- Быстрее дойдем! – заверил Лука. И добавил: – Если Бог даст.

[1] Митровданак – хайдучки растанак (сербская пословица)

[2] Т.е. до Дня св. Дмитрия, по н.с. отмечается 8 ноября

Глава 13

Старый Савва проснулся на рассвете от неясной тревоги. Прислушался, не двигаясь, потом открыл глаза. Рубленое окошко слабо серело в темноте. Беременная жена и годовалый сын мирно дышали во сне.

Савва снова задремал, когда вдруг в полусне ему в лицо ударил свет. Яркое синее небо и высокие горы родной Герцеговины предстали перед его глазами. Он залюбовался бескрайней далью, которую ему больше никогда не увидеть.

Перед глазами проносилось былое, будто он заново проживал его за мгновения. Савва объезжал табуны на дальнем пастбище, когда увидел дым над горой, за которой был его дом. Он бросил все, взял трех коней и поскакал к дому. Почти загнав двух коней, на третьем прискакал он к родному порогу, залитому кровью его первенца. Смелый мальчик бился до конца, и турки растерзали его, как дикие волки, окружившие в снегу жеребенка. Войдя в полыхающий дом, как сквозь красную пелену, увидел Савва своих убитых детей, мал мала меньше. Его жена зарезалась сама, не давшись насильникам. Савве почему-то стало светло и спокойно от этого. Он поцеловал жену в высокий лоб и закрыл ей светлые очи, вокруг которых только намечались первые морщинки.

Горящий дом стал могилой для его семьи, и это было лучше, чем в земле. Это было быстрее. А Савва вдруг заторопился. Потому что увидел внизу, в распадке гор, уходящих турок. Они шли, не торопясь, хоженой дорогой, навьючив награбленное у Саввы добро на своих коней. Тогда Савва поскакал по тайной нехоженой тропе, наперерез.

На заходе солнца он ждал их в ущелье. Солнце кровавым обличающим светом палило им прямо в глаза, а Савве нежно гладило плечо. Они не сразу его рассмотрели. А когда увидели, было поздно. Савва не собирался жить дольше, чем до заката. Поэтому он медленно и торжественно назвал себя, жену и детей, потом поднял ружье и всадил аге пулю между глаз. Его страшное спокойствие напугало турецкий отряд. Они и без того утром потеряли пятерых из-за бешеного мальчишки, оборонявшего свою мать и младших братьев. Эти пятеро сейчас были приторочены к седлам своих коней, испуганно храпевших всю дорогу на окоченевший страшный груз. Оставшийся десяток солдат попробовал сунуться к Савве, но двоих он уложил из пистолей, третьего разрубил наискось саблей. Потом омочил в его кровь пальцы, перекрестился и засмеялся. От этого жуткого смеха турки бросились в разные стороны. Догнать удалось еще лишь двоих.

После этого турки, которым он опрометчиво назвал свое имя, охотились на Саву, как на дикого зверя. Хотели его кровью смыть убийство турецкого аги. И никому не было дела, что ага с отрядом вырезал его семью, сжег его дом, срубил старую дедову сливу под окном. Никому, кроме Саввы.

Савва тоже охотился, только на турок. Весь пивский край от Зеленгоре до Боботова Кука вскоре заговорил о его кровавой охоте. В сербских деревнях его ждали, как освободителя, встречали, как героя. Он был коварен и неуловим, словно медведь-оборотень, и столь же безжалостен к врагам.

Пока не встретил в лесу Десу. Юная, светлая, с небесно-синими удивленными глазами, она чудом выжила в турецком набеге, одна из всей своей семьи. Он хотел ее отвезти в село и там оставить, но Деса не захотела уходить. Она была вдвое младше его, ей было едва восемнадцать. Но рядом с ней он раздумал пока отправляться вслед за своими. Савва сменил прозвище, посадил Десанку в седло и уехал с ней через перевалы на восток. Нашел среди гор Шумадии затерянную маленькую равнину и остался в ней навсегда. Здесь он срубил новый дом, засадил поле, виноградник, посадил сливы. Здесь у него родился сын…

Лежа в предрассветных сумерках и прислушиваясь к дыханию Десанки, Савва оглянулся назад, нырнул в прошлое, пережил жизнь заново. Ему казалось, что он летит над ущельем своей судьбы и смотрит на себя с высоты орлиного полета. Внизу текла быстрая река, шумел лес. Спрятанные внутри густых зарослей, белели покрытие снегом его поля и виноградники, укутанная снегом крыша дома, а в доме спали родные. На краю долины чернел вход в пещеру, куда он загонял овец в сильные холода. А у пещеры стоял высокий монах с седой головой. Чернец махнул ему рукой, подозвал к себе жестом. Савва приблизился к нему. Тогда монах показал на трех детей внутри пещеры и сказал:

- Помоги им, именяк[1].

Старый Савва вдруг начал падать с огромной высоты, прошел сквозь крышу и ударился о свое тело. От удара разом вскинулся, потряс головой и проснулся. С минуту он озирался кругом, потом осторожно встал, быстро оделся и тихо вышел из комнаты. Через несколько минут он размашистыми длинными шагами шел к пещере, сжимая ружье в руке.

[1] Именяк (серб.) – тёзка.

Глава 14

Люди радостно переговаривались, встречая первые лучи солнца. Бела тоже засмотрелась на восход, пока ее не насторожил шорох в кустах. Она прислушалась, потом тихо и тонко заржала, топнув ногой на куст.

Лука и Растко вскочили и, выхватив ножи, повернулись в ту сторону, куда смотрела белая кобыла. Любица осталась сидеть, но рука ее медленно обхватила рукоять ножика в кармане.

- Добрая лошадь, умная, – спокойный глубокий голос из зарослей как-то по-домашнему приятно растягивал гласные.

На каменистый уступ вышел жилистый человек лет сорока. Шаг его был опасно пружинист. Ни одна ветка не качнулась, когда он выходил из зарослей, казалось, он прошел сквозь кусты. Фигура его напоминала Луке подобравшегося для прыжка горного барса или рысь. Нож в собственной руке показался ему смешным оружием против такого человека, и Лука непроизвольно улыбнулся.

Незнакомец заметил улыбку Луки и внимательно посмотрел на мальчика. Потом тихо представился:

- Люди зовут меня Старый Савва.

Услышав его имя, подростки переглянулись и радостно перекрестились.

- С именинами вас! – робко сказала Любица, вынув руку из кармана, и робко улыбнулась. – Срећан Савиндан![1]

[1] Счастливого дня св. Саввы! (серб.). Русская православная церковь празднует праздник св. Саввы, архиепископа Сербского, 25 января, тогда как в Сербской православной церкви этот день отмечается 27 января.

Глава 15

Всего за неделю пути они сильно изменились. Растко отощал и почернел, и уже совсем не походил на ребенка, каким был в тот злосчастный день у ворот Студеницы. Любица, выбравшись из-под шубары и сбросив с себя кабаницу, тоже показалась Луке совсем взрослой и очень похожей на мать. Сам Лука разглядеть себя не мог, но по уважительному отношению к нему молодой Десанки, жены Старого Саввы, понял, что его детство осталось где-то в горах Голии.

Путешествие по Голии всем им далось нелегко. Кожа на скулах и костяшках пальцев потрескалась от мороза и недоедания, опанцы[1] прохудились на каменистых тропах, запасы иссякли. Поэтому Лука, не задумываясь, принял приглашение Старого Саввы погостить у него в долине.

Первые два дня молодые люди отсыпались в тепле и чинили одежду. Накопившийся холод выходил из них, быстро отогревая молодые тела и медленно согревая души. Любица забывала пережитое, помогая Десанке по хозяйству и днями напролет агукая с младенцем. Десанка была снова на сносях, поэтому помощь девушки пришлась очень кстати.

Лука и Растко на третий день, согласно закону гостя, включились в работу, как в своем доме. Но хозяйство у Саввы-старого было добротное, справное, шло по накатанной. Сильно не поможешь. Зимнее время не позволяло никаких больших работ, кроме охоты и рубки дров для разминки молодой силы.

Дом Саввы стоял скрытно, не зная, где он, заметить его чужому человеку было трудно. Верный своим привычкам из прошлой жизни, хозяин стерегся врагов, жил с оглядкой, каждый миг словно прислушиваясь.

Однажды, нарубив дров на вечер (Савва топил печь с наступлением темноты, чтобы дым не выдал его) и натаскав из речки воды впрок, парни в шутку начали возиться у крыльца, норовя окунуть друг друга в сугроб. Хозяин понаблюдал за ними, пока они не выдохлись, потом дал им по метле и заставил заметать свежие следы, оставленные ими. После этого каждое утро чуть свет стал брать с собой в обходы долины и учить их хитростям леса и гор. А когда ребята немного окрепли и отъелись, начал показывать хитрости сабельного боя.

В тот тревожный век каждый серб с юных лет учился от деда и отца рубить саблей, колоть копьем и стрелять из лука. Это был завет выживания. Лука и Растко думали, что они кое-что умеют, пока не попали в руки Старого Саввы. Это был прирожденный воин, каждый удар сердца которого преследовал одну цель – бить врага. Он старался жить незаметно, не привлекая внимания окрестных турецких гарнизонов. Но всю свою долину Савва превратил в большую крепость. Ловушки были кругом. Жадные до грабежа турки, из любопытства сунувшиеся в сторону его долины, то попадали под камнепад, то натыкались на разъяренного медведя-шатуна, то встречали столько волчьих следов, что лошади под ними испуганно бились и несли седоков в лес на сучья и ветки густого буковника. Долина стала пользоваться у них дурной славой, «местом шайтана», которого лучше не беспокоить. Старому Савве оставалось лишь поддерживать свою дьявольскую репутацию, что он и делал с поражавшей подростков пунктуальностью.

Каждое утро на рассвете они уходили с ним в обход долины. По пути проверяли силки и ставили новые. В укромном распадке за долиной, где звук выстрела, по словам Старого Саввы, уносило прямо в небо и был не слышен за сто шагов, по очереди раз в день стреляли из грозного хозяйского ружья. Огневые припасы были дороги, чаще стрелять не получалось, но юноши были глубоко благодарны Савве за каждый выстрел. Дальше рубились вдвоем против одного хворостинами, как саблями, причем Савва резался с ними «ятаганом» - выструганной выгнутой палкой с «острием» внутри. «Ятаган» в руках их хозяина был страшен, заостренная палка порхала в руках, «перерезая» им то шею, то жилы на ногах и руках, туловище под ребрами до самого хребта. Каждую нанесенную рану старый воин описывал им коротко и хлестко, так что им, наконец, казалось, будто и впрямь кровь бьет из рассеченного тулова…

Страх хозяина быть обнаруженными передался и Луке. Он стал бояться, что следов вокруг дома стало слишком много. Наблюдая однажды во время обхода за охотой лисы, которая мышковала на полянке, юноша вспомнил рассказы монахов о первых христианах, скрывавшихся в пещерах. Подговорил брата и накопал вместе с ним лазы в снегу в половину человеческого роста. Старый Савва осмотрел их работу и добавил от себя «волчьих ям» с кольями, да сушняком укрепил свод снежного лаза до самого входа в дом. Обстоятельный Растко начертил все подснежные норы на кусках бересты, сложенных вместе. Да так, будто видел их с высоты. Потом увлекся и стал каждый вечер дорисовывать к дому и ведущим от него снежным проходам стайню, коптильню, виноградник, ближние и дальние поля, подбираясь понемногу к краям долины. Старый Савва одобрил его старания, посоветовав нарисовать с высоты монастырь Студеницу, Маглич и места, через которые они проходили после резни. Растко так увлекся этой затеей, что перестал ходить на обходы, пропуская сначала дни, когда стрелять была очередь Луке, а потом постепенно и свои выстрелы отдал брату.

Лука же шел в обход, как в последний бой, будто собирался воевать сам Царьград от турок. Стрелял он все лучше, рубился яростно, хотя и всегда проигрывал старому Савве. Зато неожиданно обошел своего наставника в ножевом бою, едва взяв несколько уроков.

- Да ты родился с ножом в руке, парень. Просто не знал этого, - подивился старый Савва и стал работать с ним на ножах вдобавок по вечерам перед молитвой.

Вечерами, после молитвы, все они собирались обычно у горящего в середине дома очага и каждый день, заново, пересказывали Старому Савве и его жене все, что помнили от родителей о дедах, прадедах, чукундедах и далее в глубь веков, сколько знали. Сначала Лука недоумевал из-за ежевечерних повторов уже рассказанной истории. Но Савва так искренне интересовался деталями, так дотошно спрашивал имена родни, старое и новое кумство[2], имена соседей, что Лука каждый раз увлекался, рассказывал полнее и ярче, чем в прошлый раз, вспоминал новые подробности. Постепенно он понял, чего добивался их добрый хозяин, и в душе его росло горячее чувство благодарности к этому, казалось бы, суровому человеку.

Завершая рассказ о предках, Старый Савва обычно любил повторять:

- Без двенадцати колен предков в голове ты - зверь, а не человек!

Сам Савва знал не только свой род на пятьсот лет назад, но и все фамильные переплетения своих родичей и соседей в Герцеговине, Косове и на Черной Горе. Помнил, кто, откуда и когда переселился, какое имя на какое сменил, скрываясь от турок, какую Славу взял на новом месте, какая была прежняя. Его рассказы долгими вечерами о Неманичах, Лазаревичах, Бранковичах и Чарноевичах были увлекательнее любых монастырских уроков. Описания соседей - верных Храбреновичей и их врагов коварных потурченцев Ченгичей заставляли мальчишек забывать обо всем на свете.

Так прошло шесть недель. Перед самым началом Великого поста Десанка разрешилась от бремени сыном. Старый Савва радовался, стрелял в небо из ружья и заложил в подвале особый дубовый бочонок с ракией – новорожденному на свадьбу.

На следующий день, по обычаю, к Савве пришли соседи из двух маленьких деревень в округе, поздравить хозяина с рождением сына. Женщины принесли Десанке вина и жареную курицу, чтобы роженица могла спокойно отдыхать и не хлопотать об угощении гостей. Мужчины дарили младенцу деньги и патроны «на вырост».

За сливовой ракией двойной перегонки – «перепеченицей» - мужчины делились новостями. Лука и Растко сидели в уголке, внимательно вслушиваясь в разговоры взрослых.

Из рассказов соседей выходило, что турок замерз и перестал лютовать так яростно, как осенью. Отряды убрались в города и отсиживались в тепле. Торговля с окрестными селами стала восстанавливаться – бесконечный грабеж сербского крестьянина грозил турку лютым голодом. Выжившие сербы понемногу вскрывали свои тайники с зерном и осторожно, небольшими партиями, везли в города, где можно было получить хорошие деньги: цена на хлеб подскочила, мяса не было нигде. Мужчины сговаривались вместе выехать в ближайшую варошицу[3], а потом, если все пройдет гладко, наведаться в большой город и отбить все потери за последние два года разом. Соседи хотели прибытка, но боялись ехать без Саввы. Старый Савва отмалчивался, ему не хотелось оставлять жену после родов одну. Но в соседний городок он все же согласился съездить – наскоро, одним днем. Условились через неделю.

[1] Национальная сербская обувь из кожи

[2] Старое кумство – передаваемое по наследству из поколения в поколение кумовство между родами.

[3] Городок (серб.)

Глава 16

Старый Савва уехал рано утром, задолго до восхода. На хозяйстве осталась молодежь. Растко и Лука на рассвете накормили скотину, натаскали воды и ушли в обход. Любица помогала Десанке с детьми и крутилась по дому.

Подростки шли след в след по краю леса и внимательно осматривались. Через час они поднялись на утес, возвышавшийся над равниной и залегли меж камней на нарубленном ельнике. Солнце било в глаза, искрилось на заиндевевших ресницах. Весь мир как будто светился особенным волшебным светом. Искры снежинок вспыхивали то тут, то там, блестя на солнце.

Тропа, по которой ушел старик, терялась в ельнике. Не зная, где она, увидеть ее было невозможно. Значит, и враг тропу не увидит и не придет.

Успокоившись, братья стали восторженно смотреть по сторонам.

- Как прекрасен мир, - тихо сказал Лука.

Растко неотрывно смотрел на пять огромных синих гор на западе, самой дальней из которых, по словам Саввы, была гора Златибор.

- Смотри!

В высоком синем небе, купаясь в синеве воздуха и ярких солнечных лучах, снова, как и в день их прибытия, парил орел. Только на этот раз они забрались выше, чем птица. С высоты утеса видна была мощная спина, могучие крылья и блеск серых переливающихся перьев. Орел кругами поднимался ввысь, постепенно сравниваясь с утесом. Оказавшись на одном уровне с затаившимися молодыми людьми, орел зорко глянул на них и полетел на север, скрываясь за вершинами вековых сосен, окружающих утес.

- Похоже, нам пора, - грустно сказал Лука.

- Обратно в дом? – повернулся к нему Растко.

- На Фрушку-Гору… - ответил Лука.

Ребята еще понаблюдали за равниной, нежась под солнцем, а потом тихо отползли назад к тропе. Спускаясь к дому Старого Саввы, они наперебой делились впечатлениями.

- Эх, посмотреть бы разок с орлиной высоты на все, - сказал Лука.

Растко задумался и ответил:

- Да, и я бы хотел. Но знаешь, кажется, я могу представить все это мысленно…

- Весь мир?

- По кусочку. Потом еще кусочек. Если много лет представлять, то да, можно и весь мир!

- Врешь!

- Не вру! Наша долина уже готова, все представил и зарисовал…

- Покажешь?!

- Так и быть, хоть и будала[1], а все ж брат – с напускном смирением проговорил РасткоАс.

Через минуту братья уже катались в снегу, хохоча и осыпая друг дружку тумаками.

[1] Дурак.

Глава 17

Савва вернулся через два дня. Привез пули, порох и серебро. Пробной поездкой он был доволен и склонялся к предложению своих соседей съездить по весне на торг в крупный город.

В первый же вечер по возвращении Саввы Лука объявил гостеприимным хозяевам, что им нужно двигаться дальше. Савву и Десанку это сильно расстроило. Старый Савва втайне надеялся, что ребята, которые так ему полюбились, останутся в его долине насовсем. Он уже даже присмотрел ровные полянки по соседству, где бы поставить Растко и Луке отдельные дома в будущем, да жить бы всем вместе, одним селом, и радоваться. Десанка прикипела к Любице, как к младшей сестре, и очень боялась за нее в дальней дороге. Молодая хозяйка расплакалась и стала отговаривать Луку, напоминая ему об опасностях пути.

Лука и сам больше всего на свете хотел бы остаться, но это означало для него навсегда отказаться от борьбы, от мести, от обета, данного святому старцу. Он пытался сказать ей об этом, но у него никак не получалось стройно и ясно описать молодой женщине причины, толкавшие его идти вперед. Все логические аргументы, которым их обучали в монастырской школе, как высшей риторической мудрости, оказывались бессильны женской любовью. Все слова таяли как лед у печки под добрым взглядом Десанки, полным любви и сострадания к сиротам.

Не зная, как правильно поступить, Лука, наконец, просто рассказал свой сон, который он увидел в пещере два месяца назад, когда они случайно набрели на затерянную долину. Описал, как мог, святого Савву, его слова, ризы, свет из окон, камни под ногами, звуки, запахи… Когда он закончил и поднял глаза, то увидел, что все зачарованно смотрят на него. Десанка снова начала было говорить, но муж прервал ее. В глазах Старого Саввы во время рассказа юноши разгорелся огонь, который нечасто можно было увидеть на его хмуром решительном лице: здесь полыхала и надежда, и восторг, и вера, и готовность к самопожертвованию во имя высших целей.

- Вы пойдете дальше. А я вас провожу, - решительно сказал он. – После Славы и Васкрса[1].

А когда все расходились спать, Старый Савва шепнул Луке:

- Я тоже видел сон в ту ночь.

[1] Васкрс, Ускрс (серб.) - Воскресение Христово, Пасха.

Глава 18

Долину окутал белый туман, толстый и мягкий, словно одеяло. Из-под белых хлопьев местами показывались вершины гор, опоясывающих затерянную долину, да черные вершины старых сосен. Рассвет слегка румянил небосвод, лучи солнца, отражаясь от неба, раскрашивали туманное одеяло над долиной нежным розовым светом. Тишина окутала все вокруг, казалось, ни одного звука никогда и не было в этом мире – только туман и розовые лучи с неба.

Лука лежал, прислушиваясь, и не слышал ни одного звука. Даже маленькие сыновья Старого Саввы крепко уснули под утро. Юноша быстро оделся и вышел на двор. Утренний холод пробирался под одежду после тепла постели, бодрил и разгонял кровь.

Вставало солнце. Лука смотрел на появляющийся нежно-розовый диск над горой. Глазам было тепло, на душе тихо и радостно. Из сердца вырвалась молитва Богу – за все, за красоту мира, за тихое утро, за встающее солнце. За погибших родичей. И за выживших. У кого какая судьба – о том только Бог ведает. За то, что удалось дожить до новой Славы. И хотя Славу сегодня праздновал Старый Савва, Лука привык воспринимать его праздники как свои. Ему показалось удивительным и странным, что с его собственной Славы, которую обагрили кровью турки, прошло всего три месяца и три дня, а не целая жизнь.

Святой Георгий – Джурджевдан – был исконным праздником семьи Старого Саввы, и он продолжил славить Славу в этот день даже после бегства со старых мест, несмотря на опасность быть узнанным и раскрытым. В этом году праздник святого Георгия выпал на Страстную Субботу, прямо перед Пасхой. Поэтому Слава будет домашней, без многочисленных гостей, но тихая торжественность этого праздника охватывала весь дом и всех жителей затерянной долины. А сразу на следующий день – Пасха, главный праздник в году, чудесно, как все совпало, подумал юноша.

Лука улыбнулся поднявшемуся над горой солнцу, заранее предвкушая радость праздников. Праздников, за которыми неизбежно последует разлука с этим маленьким прекрасным миром затерянной в горах долины.

Глава 19

В конце пасхальной недели небольшой обоз сербских крестьян медленно двигался по извивающемуся среди лесистых холмов старому друму[1]. Дорога столетиями использовалась для воловьих упряжек, поэтому была достаточно широкой и набитой. Утрамбованная воловьими копытами земля не грозила осыпями и обвалами, как новые турецкие дороги, зато и поворотов на ней было не счесть.

Несколько воловьих упряжек шли одна за другой, доверху наполненные мешками с зерном, бочками с соленым сыром и кислой капустой. В отдельных дубовых бочонках везли «сухую сливу» – чернослив – за которую иностранцы всегда давали хорошие деньги. В мешках запрятали пару бочонков с ракией, на всякий случай. Селяне ехали на своих повозках или шли рядом, успокаивая волов, если дорога пролегала над обрывом.

В отличие от соседей Старый Савва не взял с собой ни волов, ни телег. Все свои товары он погрузил на четырех лошадей - трех своих и белую кобылу гостей. Его груз был невелик, но дорог: чернослив, мед, воск, пряжа, беличьи шкурки. К седлу было приторочено длинное ружье, были еще пара пиштолей и клинки, запрятанные среди товара так, чтобы можно было ими скоро воспользоваться. Савва вел коня в поводу, время от времени нежно дотрагиваясь твёрдой, как железо, рукой до приклада ружья.

Бела несла груз поменьше: в ее переметных сумах было много вяленого мяса, нарезанного пластинками, сухари, сыр, шматы сала – цельные, на будущее, и нарезанные квадратными столбиками, в дорогу.

По бокам от лошади шли высокие и тонкие, как стебельки, юноши, третий подросток, покороче, в нахлобученной до глаз шубаре больше ехал на лошади, редко спускаясь на землю. Старый Савва объяснил обозникам, что это его двоюродные племянники, один из которых страдает хворью ног, и которого он хочет показать в городе лекарю.

К полудню путники дошагали до деревеньки Гуча, расположенной в живописной и широкой равнине. Старый Савва рассказал племянникам, что раньше эту равнину использовали сербские короли для смотров войск перед походом, а силы сербской было столько, чтобы как раз наполнить долину до краев. Дивясь былой силе и вздыхая об утраченной свободе, обозники молча слушали рассказчика.

В Гуче устроили привал, покормили лошадей и волов, напоили животных и напились сами из быстрой, но неглубокой речки Бьелицы. Расспросили местного древнего деда о турке: часто ли заходит, сильно ли лютует. Дед отвечал уклончиво, намеками, видать, боялся.

После короткого отдыха двинулись дальше. Снега на дороге почти не осталось, волы шли легко и бодро. В распадках, куда не доставало солнце, еще встречались снежные заносы, снег был рыхлый, водянистый, телеги приходилось толкать, подсобляя волам. Лошадей пускали вперед, протаптывая стежки, под колеса бросали лапник, срубленный вдоль дороги.

Через несколько часов после крутого подъема обоз остановился на вершине лесистого холма, чтобы выдохнуть. Дорога сворачивала на север, а за спиной, на юге, открывался захватывающий дух вид на заснеженные горы и ущелья. Хмурые тучи, зацепившиеся за вершины, сбрызнуло пробившимся сквозь облака солнцем, тени бежали по земле, столбы света падали на горы и растворялись в ущельях. У Луки сдавило грудь от красоты земли и неба, казалось, душа улетит сейчас вслед за облаками…

Все долго стояли, глядя с обрыва вдаль, не в силах выдохнуть. Потом переступила ногами лошадь, звякнув уздой, кашлянул кто-то из людей, скрипнула телега, которую потянул отдохнувший вол… Очарование разрушилось, души людей рухнули из поднебесья на землю, и животные, двуногие и четвероногие, снова побрели по своим мелким земным делам.

- Есть рай и на земле, да редко его увидишь, - задумчиво проговорил Старый Савва, оглянувшись назад перед поворотом дороги.

[1] Друм – дорога, путь.

Глава 20

[1] Друм – дорога, путь.

Глава 21

[1] Друм – дорога, путь.

Глава 22

Обозники стояли на перекрестке и спорили. Спорили долго, терпение у многих было на исходе.

Серб горяч, вспыхивает, как порох, но при этом неожиданно терпелив. Столетия кровной мести, а потом и турецкого ига научили человека терпению. Нетерпеливые погибли из-за резкого слова или неосторожного взгляда.

Старый Савва был терпелив и непоколебим, как камень. Он убеждал людей идти к ущелью, затерявшемуся между двумя величественными вершинами – Овчаром и Кабларом. Селяне упирались, сетовали на тяжелую дорогу, тропы в горах, и настаивали на старой дороге на древний город Чачак, по которой «деды и отцы хаживали».

- Уважаемые соседи, нет больше того Чачака, который вы помните, вырезали его во время последнего устанка[1]. Сначала швабы, когда шли на юг, потом турки, когда гнали швабов на север. Осталось от города едва ли полторы сотни домов.

Но «уважаемые соседи» спорили и ругались, называли Савву «чужаком», которому «нет дела до родни», а у них она, родня, есть, и живет как раз в городе.

Лука и Растко вспыхнули от обиды за своего наставника, и заиграли желваками. Любица засопела гневно из-под надвинутой на глаза меховой шапки. Но Старый Савва был холоден, как утес над Моравой.

- Уважаемые соседи, нам всем надо идти к ущелью, укрыться в монастырях. Отдохнуть самим, дать отдохнуть волам и лошадям. Отстоять святую литургию, отслужить молебен, а тогда и двигаться по делам. Отдадим Богу богово, мы ж не басурмане какие, а православные христиане, - увещевал он обозников.

Эти слова сильнее подействовали на людей. Многие согласились со Старым Саввой, стали сворачивать на узкую тропу. На старой дороге остались три больших воза, обладатели которых очень хотели посетить родню в Чачаке и еще больше опасались за свой груз на плохой дороге, ведущей к Овчарско-кабларскому ущелью. Самый шустрый из них, длинный как жердь и сухой крестьянин Момо еще и пошутил над соседями на прощание:

- Пока вы до торга добредете, мы уже все продадим да назад ехать будем! Тогда не проситесь вас, бедолаг, подвезти!

Трое обозников громко заржали и по сухой ровной дороге тронули вниз, под горочку. Савва грустно посмотрел им вслед, вздохнул и вывел своих коней на полузаросшую дорогу в сторону горы Овчар, синеющей на северо-западе.

- Тяжело нам жить… Два человека – три мнения, - горько проговорил он.

Широкая тропа шла вдоль речки Бьелицы, то и дело пересекая мелкое русло на каменистых перекатах. Обоз петлял с одного берега на другой, телеги из воды тянули всем миром. Животные неохотно ступали в студеную воду, пока впереди не пошли люди, снявшие обувь и подвернувшие штаны до колен. Впрочем, о промоченных в ледяной воде ногах быстро забывали, разогревшись до пунцовости на крутых подъемах.

Через несколько часов пути между быстрой речкой и осыпающихся щебенкой прибрежных скал обоз вышел в долину, к большому селу Лучани. Долина затаилась между лесистых холмов и двух рек, плодородной земли здесь было много. «Жилось бы людям богато, если бы не турок», - подумал Лука.

От Лучан Савва повернул направо, в горы, и к ночи вывел людей по едва заметной дороге к монастырю Святой Троицы. Монастырь был древний, один из самых старых среди монастырей Овчарско-кабларского ущелья. Стоял немного на отшибе от остальных обителей. А значит, и подальше от большой дороги. Лука и Растко еще раз подивились тому, как привычка скрывать каждый свой шаг въелась в старика-Савву.

[1] Восстание

Глава 23

Монахи встретили обозников настороженно, но после тихой беседы Саввы с игуменом приняли, как долгожданных гостей. Лошадей и волов разместили в конюшнях, не поскупились на корм. Вечерняя трапеза была простой, но очень вкусной.

- Еда, приготовленная с молитвой, всегда слаще, - улыбнулся старичок-монах Луке на его невысказанный вопрос.

Обозники тоже украсили стол, притащили из седельных сум вяленого мяса и сала, благо, после Пасхи скоромное было можно. В ответ монахи подали монастырскую ракию, сделав обстановку за столом совсем родственной.

Ракию все пили серьезно, предварительно перекрестившись и сотворив короткую молитву. Кое-кто расцвечивал процесс приема внутрь огненного напитка особыми присказками и пожеланиями благополучия хозяевам. Тосты чуть не перешли в соревнование по красноречию, когда игумен монастыря встал. Следом за ним поднялись все присутствующие и сотворили благодарственную молитву.

Спали все вместе, на соломе, которую постелили на пол в соседней с трапезной комнате. Лука беспокоился за Любицу, поэтому решил спать в полглаза. Борьбу со сном он проиграл начисто. Через час вскинулся испуганно в темноте, проверил спящую рядом сестру, нащупал брата. Потом, приглядевшись к темноте, понял, что Савва сидит в углу в обнимку со своим ружьем. Увидел, успокоился и снова заснул.

На рассвете Лука напоил и накормил Белу, проверил, целы ли подковы, не натерло ли седлом спину. Чистить не стал, наоборот, подчернил приметную белую шерсть сажей.

Отслужили заутреню, потом литургию. Снова собрались в трапезной на обед. Монастырская жизнь текла свято и размеренно, каждый обозник тайком примерял такую жизнь на себя, мечтая остаться здесь насовсем. Но у каждого свой путь, без благословения в монахи не попасть, пояснил вчерашний старичок-монах Луке и Растко.

После трапезы Старый Савва незаметно отозвал ребят в сторону и приказал взять перемену одежды и готовиться к выходу. На расспросы не отвечал, усмехаясь, чем довел ребячье любопытство до предела.

Глава 24

Вышли из обители пешком, по неприметной тропке. Ходко пошли под горку, петляя между скал и зарослей колючего горного шиповника, празднично украшенного ярко-желтыми ягодами. Скоро к привычным звукам леса стало примешиваться едва слышное журчание, а в воздухе потянуло серой.

Наконец, тропинка привела к древним развалинам, из которых вытекал дымящийся на морозе ручей. Савва скрылся среди полуобвалившихся стен. Через минуту раздался его голос:

- Свободно, заходите!

Лука полез первый вглубь развалин и через несколько шагов вышел к каменной площадке, в центре которой были выбиты купальни. Густой неприятный запах отпугивал отсюда всякую дикую тварь, только люди быстро привыкали к удушающему смраду. Горячий источник, вырываясь из земных недр, наполнял купальни горячей водой. Вода перетекала из купальни в купальню, постепенно остывая. Зеленый вьюн, согревающийся от воды, бурно оплел купальни, создавая зеленые шатры над ними.

Самую тенистую купальню выделили Любице. Девушка упорхнула в зеленые заросли, откуда вскоре послышался плеск воды. Лука и Растко недоуменно смотрели на раздевающегося Савву, пока он не спросил:

- Одетыми мыться будете?

Ребята начали раздеваться, поеживаясь от холода. Лука опустил ногу в воду и сразу отдернул, вода обжигала.

- Заходим с последней купальни, нужно привыкнуть к жару, - скомандовал Савва.

В приятной теплой воде немного согрелись, но на морозе мерзла голова. Потом перебрались в купальню погорячее. Лука залег на дно и застонал от удовольствия. Натруженные в дороге ноги окутало теплом, боль и усталость исчезали. Приятное тепло проникало внутрь костей, стало так жарко, что торчащая из воды голова больше не мерзла.

Старый Савва подтянулся на мощных руках и перекинул покрытое шрамами тело в последнюю, обжигающую ванну. Растко и Лука собрались последовать его примеру, но старик остановил их:

- Вам рано. Когда будет детей полон дом у каждого и куча старых ноющих ран, тогда поговорим.

Подростки надулись, но вскоре поняли, что старик прав. Вода прокалила их, жаром жгло изнутри. Запах серы в воздухе душил и кружил голову. Мальчишки перепрыгнули обратно в прохладную купальню и залегли, примостив головы на каменной стенке.

- Кто вырубил эти купальни? Монахи? – спросил Растко.

- Этим купальням тысячу лет. Про Ромейскую империю вам в монастыре рассказывали? Вот это-то ромеи много лет назад и нашли источники, обустроили их.

По словам Саввы, турки, взяв Царьград, рушили все вокруг, как дикари. Но даже турки оценили ромейские бани, правда, приспособив их под себя. Теперь такие бани есть в каждом турецком городе. А на Балканах, где горячие источники в изобилии, название «баня» задержалось с византийских времен. Так по традиции и зовут люди банями старые ромейские лечебницы на горячих источниках.

- Не знает турок про эти источники, а то бы давно здесь вместо православных монастырей был бы турецкий хамам, - пробормотал старик, потягиваясь.

Савва раскраснелся в бурлящей воде, на теле белыми остались только шрамы. Рубцов было так много, что весь он был будто расчерчен ими. Еще Лука обратил внимание, что лицо у Саввы старое, с глубокими морщинами, а тело молодое и мощное, словно из железа. Подросток грустно покосился на свое бренное тельце в воде, потом взглянул на Растко. Оба они были белые и хлипкие, тонкие, слабые. «Хотя, может, это только после старика так кажется. Ишь, здоровый какой. Такой лошадь на спине унесет и не заметит», - подумал Лука.

Постепенно морщины на лице Старого Саввы смягчались – целебная вода вытаскивала обжившуюся боль из шрамов, старых ран и сросшихся переломов. Но даже воде требовалось время, чтобы просочиться в железные мышцы старого воина. За несколько часов ожидания Лука и Растко истомились, наговорились через завесу зарослей с Любицей, даже задремали. На закате Савва напоследок окунулся в ледяную воду, и все начали собираться.

Возвращались в монастырь затемно. Шли медленно, утомленные горячим источником. Любовались огоньками на небе и на земле. Звезды плавно перетекали в огоньки монастырей в ущелье, так что невозможно было различить земное и небесное. Лука шел над обрывом, боясь наступить на звезды под ногами, и почти хватая звезды над головой. Впереди шла сестра, рядом был брат – драгоценные осколки его старого мира. За спиной шагал Старый Савва, человек, подаривший ему надежду на будущее. Между ними идти было радостно и легко, вся жизнь была впереди. А каждый огонек перед ним был его будущей победой. Лука подумал, что если бы можно было когда-нибудь, из седой старости, возвращаться в одну-единственную минуту в прошедшей и забытой молодости, то он выбрал бы это мгновение. Мгновение между небом и землей, среди звезд, между близких и любимых людей. И он постарался сохранить в сокровенном уголке памяти каждый запах, шорох, звук и ощущение этой минуты.

Глава 25

Обоз вышел на тропу в предрассветных сумерках. Бодро сбежав с горы к Лучанам, снова пошли вдоль русла Бьелицы. Следуя за речкой, обозники дошли до ее впадения в реку покрупнее, которая, как и многие ее сестры-реки в Сербии, звалась Моравой. Здесь был брод, по которому перебрались на левый берег Моравы, где сделали привал и обсушились в лучах восходящего солнца.

Мимо Оленьего Дола, по зажатой между скал дороге, вошли в длинное и изогнутое ущелье между Овчаром и Кабларом. Река, зажатая скалистыми берегами, стала бурной и глубокой. Густой лес спускался с гор, нависая над путниками.

Слева остался древний Благовещенский монастырь, недавно заново расписанный. По словам Саввы, здесь трудились переписчики церковных книг. На другом берегу, на горе старик показал едва заметный крест среди крон деревьев. Оказалось, что это Свято-Троицкий монастырь, откуда они выехали на рассвете, и где каждый из обозников в глубине души так мечтал остаться.

Дорога расширилась, часто стали попадаться странники и паломники. До обеда обоз прошел мимо Монастыря Преображенья, Монастыря Николье, потом, следуя за причудливыми изгибами реки, дошагали до высокого мыса, на котором расположились сразу две старинных монашеских обители – Успения Богородицы и Монастырь Йованье, посвященный Иоанну Крестителю. Успенский скит, построенный в 14 веке, возвышался на высокой горе над изгибами Моравы, и мальчишкам жуть как захотелось посмотреть на окрестности с такой высоты. Однако Старый Савва снова осторожничал: он выбрал древнее Йованье. Обозникам объяснил, что монастырь старше соседнего на целый век, но Лука с Растко понимали, что старик снова прячется, избегая открытого места.

Едва распрягли коней у монастырской стены, как мальчишки убежали ставить свечу святому Иоанну, своему покровителю. Савва напоил лошадей и присел у колодца, внимательно осматриваясь по сторонам. Паломников было немного, несколько стариков и старух, настолько древних, что даже турку таких убивать лень. Видимо, потому и дошли целыми на богомолье.

Когда дети вернулись, Лука стал приставать к Савве, спрашивая, куда они пойдут теперь. Савва показал им на узкий мостик, ведущий на правый берег.

- Через мост к последнему монастырю – Введению. Говорят, его сам святой Савва построил вместе со своим отцом святым Симеоном. Вы свечку своему святому поставили, теперь моя очередь, - улыбнулся он в усы.

Когда обозники заканчивали поить лошадей и наполнять тыквенные фляги из монастырского колодца, на другом берегу показались люди. Несколько монахов несли какой-то тюк, быстро приближаясь к мосту. Савва нахмурился, взял ружье и подошел ближе. Лука встал за его спиной, оставив Растко с Любицей болтать у колодца.

Мост шатался под быстрыми шагами монахов, но они не сбавляли хода. Казалось, они хотели поскорее проскочить открытое пространство, словно прятались от кого-то. Люди, собравшиеся у обители, замолкали, глядя на них с тревожным вопросом в глазах. Монахи уже почти бежали, странно ухая в такт шагам.

Лука вдруг понял, что болтается у них в руках совсем не тюк, а человек, с черным лицом и в обрывках одежды. На каждый шаг человек стонал, воздух с уханьем выталкивало из худой груди. Иноки надсадно дышали от быстрого бега. Люди бросились помогать монахам донести их страшную ношу до монастырской стены.

Когда черного человека положили на землю, Савва начал омывать его лицо водой. Вода сбегала на землю, окрашиваясь в красное. Разбитым ртом человек попросил воды. Его напоили. Смутно знакомый голос из разбитого рта проговорил: «Простите меня».

- Эк его побили, не в себе видать, прощается, - заговорили наперебой обозники.

Человек с усилием приподнялся, повернулся к людям лицом, черным от запекшейся крови, и повторил:

- Простите меня, соседи…

- Бог простит, и мы прощаем, - сказал за всех Савва. – Не торопись умирать, Бог даст, поживешь еще, Момо.

В это мгновение все сложилось в голове у Луки: и насмешливый сосед, ушедший с большим возом по дороге на Чачак, и полуживой тюк, принесенный монахами, -были одно и то же. Это был сосед Момо.

Глава 26

Когда первые крики испуга и смятения сменились у людей опустошением, Момо рассказал Савве свою историю.

Разделившись с соседями, до Чачака они доехали быстро и удобно. Но в самом городе их ждала страшная картина: сгоревшие остовы домов, запустение, пожарища на месте, где жили их родичи. Несколько сербских семей, выживающих среди турецких солдат, стоящих гарнизоном в городе, были так перепуганы, что на просьбы о постое в ужасе захлопывали двери. Пришлось на ночь встать на заросшем травой пустыре, который до войны был торговой площадью. Под утро Момо проснулся, чтобы отойти по нужде. Отошел от костра в чей-то сгоревший сад со обугленными стволами слив и яблонь. А когда возвращался, то увидел у костра людей, вяжущих его спутников. Он бросился к телеге, чтобы схватить припрятанную дубину, но на него из темноты выскочили еще двое, скрутив ему руки.

Когда рассвело, Момо увидел, что на них напали солдаты турецкого гарнизона. Решив, что покупать дороже, чем отнимать силой, османы бросились грабить все привезенные товары и запасы. Растаскивали имущество с телег, «торгуясь» с хозяевами и выплачивая им за товар плетью и палкой. Тут же, на месте, сожрали и выпили все съестное, накопленное таким кропотливым крестьянским трудом, при этом глумясь над связанными хозяевами, для которых грабеж их имущества был страшнее смерти.

Но и о смерти захваченных сербских крестьян турки со смехом обещали позаботиться. Чтобы не разносили дурных слухов по округе и не распугивали других желающих поторговать, решено было никого не отпускать. До вечера пленников били и кололи ножиками. Под вечер одного из обозников поставили в качестве мишени для турчат, и они затыкали его стрелами до смерти. Упавшая темнота спасла Момо от такой же участи. Турки пообещали продолжить утром и сели доедать его припасы у костра. Ночью Момо распутал ноги и убежал в темноту. Потом, в лесу, распутал руки и всю ночь бежал, петляя по бурелому. Утром выполз на берег реки, увидел лодку с рыбаком-монахом, которая доставила его на другой берег, во Введенский монастырь. Здесь монахи напоили его отваром, чтобы он уснул, и понесли через лес прятать у соседей. Здесь он и встретил своих соседей, уже наторговавшись вдоволь, как и обещал при расставании два дня назад.

Глава 27

Когда Момо закончил говорить, силы оставили его, и он впал в беспамятство. Монахи передали свой груз собратьям, а сами вернулись во Введение. В это время иноки из Йованья подхватили бесчувственное тело обозника и потащили в соседний монастырь по лесной тропе. Никто ничего не обсуждал и ни о чем не договаривался. Видно было, что монахи не в первый раз спасали полумертвого человека, пряча его от турок в тайных лесных дебрях. Эта обыденная согласованность действий глубоко поразила Луку, чья свежая и еще чувствительная к чужой беде душа отозвалась бурей чувств. Но зарождающуюся душевную бурю одним подзатыльником погасил Старый Савва, отдав приказание навьючивать лошадей.

Вышли настолько быстро, как могли. Савва боялся турецкой погони за беглецом, поэтому отказался от плана идти через мост к Введению. Вместо этого он свернул на едва заметную тропу, которую ему указал игумен. Тропа резко забирала вверх по горе, извиваясь еще больше, чем бегущая рядом Морава.

Шли на пределе сил, лошадей не жалели. Через час стремительного подъема в гору все выдохлись, взопрели телом, но остыли головой. Остановились на полянке под самым перевалом. Отсюда было видно все извивы Моравы вверх и вниз по течению, чуть не до Чачака. Погони было не видно. Наверняка турки сначала бросились искать Момо по дороге к Гуче, откуда он пришел с товарищами. А может, и вовсе никто о нем и не вспомнил, перепившись ночью из бочонка с украденной ракией, такой запретной и такой желанной для каждого турка.

После отдыха на перевале Савва взял влево, ведя свой отряд вдоль русла мелкой речки Каменицы, путая следы переходом речки вброд. Оставив в стороне главную дорогу, пошли проселками, медленно поднимаясь вверх, на величественный горный хребет Сувобор.

Дорога была трудной, но такой красоты было не встретить в целом мире. Так сказал Старый Савва, а он-то уж мир повидал. Поэтому подростки крутили головами, не жалея тонких шей, впитывая в себя дикую красоту сербской Шумадии. Несмелая ночью, днем весна переходила в наступление. С гор сбегали ручьи, местами превращаясь в большие водопады и озера там, где летом не было даже лужи. Осыпи камней, обрушенные талыми водами, то и дело перекрывали дорогу, вызывая проклятия обозников и довольные ухмылки Саввы. Лука понимал, что Старый Савва в каждой такой осыпи видит, самое меньшее, препятствие для конной погони, а может, и малую крепость, с которой можно перестрелять целый отряд.

Ребята изо всех сил берегли лошадей, особенно свою Белую. Любица все время шла пешком, таская ей сладкие корешки и кислые листья щавеля. Благо, обозники не спрашивали, чего это вдруг хворь у подростка в косматой шапке внезапно прошла. Братья тоже не теряли времени даром. Растко шел ходко, но ровно, словно что-то высчитывал или рисовал в своей вихрастой голове. Лука передвигался рывками, сходил с тропы вправо и влево, догонял отряд, уходил вперед, отставал. Благодаря этому он за день пробегал вдвое больше, чем обозники, упражняя свое слабое тело до изнеможения. Незаметно для себя, Лука постепенно менялся, детская миловидность и округлость уступала место первым юношеским жилам, проступающим под кожей. Ноги его стали железными и выносливыми, как у горного козла. Россыпи он теперь преодолевал прыжками, перелетая с камня на камень. Его ступни будто обрели собственные глаза на пятках, он скакал по горам, почти не глядя под ноги, но никогда не оступаясь.

Ночевать останавливались в небольших деревеньках вдоль тропы. За обещание вернуться этой же дорогой и рассказать, как прошла торговля, хозяева пускали их ночевать в конюшню и на сеновал бесплатно.

Два дня обоз путал следы, петляя среди горных деревушек. Наконец, под вечер третьего дня Старый Савва остановил обоз на ночлег у небольшого ручья, объявив, что до города теперь – прямая дорога, поскольку этот ручеек – река Градац. Когда утром двинулись по этой «прямой дороге», Растко и Лука еле сдерживали смех, петляя вдоль русла ручья и каждую сотню шагов переходя его вброд с берега на берег. Через час вышли к полуразрушенной крепости, одной из многих в Сербии, построенных по народным преданиям «проклятой королевой Ериной». Этот Еринин Град, в отличие от такого далекого и родного Маглича, напоминал кучу осыпавшихся камней. Лишь кое-где виднелись остатки древней кладки, созданной неведомыми мастерами в неведомые годы. Пока обоз шел вдоль речки, Лука и Растко стремительно взобрались на гору и с любопытством осмотрели развалины. Ничего, кроме диких зарослей терновника здесь не было. Зато вид открывался волшебный. Растко сразу начал что-то зарисовывать, а Лука внимательно вглядывался в горизонт, отмечая первые признаки большого города на северо-западе: обработанные поля на склонах, правильные вырубки, зеленые проплешины горных пастбищ.

Мальчишки спустились с крепости к реке, легко прыгая с уступа на уступ, умылись ледяной водой из Градаца и присоединились к обозникам.

Глава 28

Под вечер, когда солнце закатилось за вершины деревьев и стало резко холодать, обоз вышел из леса. На опушке все остановились, глядя на чудесную поляну, лежащую перед ними. Огромное расчищенное от леса поле на левом берегу Градаца сияло миром и достатком. Зеленая трава на лугах, черная пашня, виноградники, сливовые деревья создавали поистине райскую картину. Венчал пейзаж крест над древней церковью святых архангелов Михаила и Гавриила.

- Благослови, Господи! Дошли… Святой монастырь Челие, - выдохнули путники.

Монастырь Челие, основанный в 13 веке сербским королем Драгутином, сохранился, выжил в самые тяжелые годы турецкого ига. К концу 17 века монастырь стал культурным и политическим центром всего валевского края. Здесь трудились ученые монахи, переписывая святые книги, творили иконописцы. Сюда съезжались для переговоров немногие оставшиеся сербские дворяне: Ненадовичи, Бирчаниновы, Палалия, Стефановичи, Чарапичи, Грбовичи, Тамнавские, Мартиновичи, Ружичи… Их поддержкой и деньгами, да тяжелым трудом сербских крестьян монастырь жил и хранил в себе искру сербства, почти угасшего на древних сербских землях Балкан.

Старый Савва рассказывал о монастыре так, что заслушались не только подростки, но и старики-обозники. Когда он закончил рассказ, люди еще некоторое время стояли молча, молясь или думая о своем потаенном.

В сумерках обоз подошел к обители и расположился на ночлег в большом сеновале, прилегающем к конюшне, который им указала старая монахиня.

Чуть свет все были на ногах. Наскоро умывшись, прошли к заутрене. Благословились у настоятельницы и присоединились к монастырскому торговому обозу, выходящему на Валево. День, как оказалось, сегодня был базарный.

Глава 29

Большой торговый обоз вышел из монастыря рано утром и двинулся вверх по лесной дороге, резко забирающей в гору. Дорога была узкой, на небольшую телегу или двух лошадей в ширину. После тяжелого подъема на гребень начался пологий спуск, ведущий до самых окраин города. Обоз вышел на опушку и остановился для короткого отдыха на вершине холма, откуда открывался вид на весь город.

Валево в 1698 году предоставлял собой один из самых богатых городов на Балканах. Недавние войны счастливо миновали его. А старые торговые связи с Дубровником после разорения Сараева, Ниша и Скопье сделали его главным перевалочным пунктом для торговли между Венецией, Дубровником и Портой. Население города стремительно увеличивалось, новые дома в махале,[1] на левом берегу быстрой горной реки Колубары, росли, как грибы. Правый берег Колубары занимала чаршия – торговый район города, включающая в себя рынок, торговые ряды, склады. Через реку были переброшены несколько деревянных мостов и строился новый, каменный, высокий, изогнутый дугой, словно полумесяц, завалившийся с неба на землю.

Еще недавно преимущественно христианский, город стремительно заселялся мусульманами – как турками, так и принявшими ислам сербами. Торговцы и ремесленники, сбежавшие из разоренных городов, оседали здесь сотнями. Строились мечети, возводились торговые помещения. Жизнь в городе кипела, шум большого базара, крики муэдзинов, редкий колокольный звон, ржание, мычание, блеяние, ослиный рев, крики людей сливались в симфонию большого торгового горда.

Лука зачарованно смотрел на невиданное зрелище, Растко от удивления раскрыл рот, Любица, сидя верхом на Белой, затаила дыхание.

Монахи, привычные к виду Валева, перекрестились на старинную церковку в сербском квартале, которую турки хоть и не разрушили, но запрещали подновлять, и начали спускаться в долину. Обозники двинулись следом. Вереница из двух сотен телег, вьючных лошадей и скота на продажу потянулась вниз. Маленький обоз Старого Саввы и его соседей совсем затерялся в этой толпе. Обозники оробели от величия города, множества народа и гвалта. Все старались идти поближе к Савве.

Дорога вышла к быстрой и мелкой Колубаре, где напоили лошадей и скот, наполнили свежей водой тыквы-горлянки. После этого люди с лошадьми двинулись направо, в городскую чаршию, а скот отделили от обоза и погнали кружным путем на базар. Телеги и лошади стали втягиваться в широкую мощеную улицу, главную торговую артерию города. Здесь могли свободно разъехаться две груженые повозки, но все равно было тесно от людей и телег.

- Улица называется Тешняр, здесь всегда теснота, - пояснил Старый Савва. – Смотрим вниз, глаза не поднимаем, на турок не смотрим!

Подростки уткнулись в мостовую. Савва стащил с кобылы Любицу, спрятал за спинами подростков, загородив сзади своими плечами, и, подталкивая мальчиков, двинулся вперед, ведя лошадей в поводу. Лука шел и смотрел себе под ноги, то и дело тайком косясь по сторонам. Под ногами была жижа из конского навоза, сена, мелкого мусора. Средняя часть мостовой была уложена горбом, так что все нечистоты стекали к краям, в специально выложенные камнем канавки вдоль дороги. Над канавкой возвышался каменный тротуар, сухой и чистый.

Впереди послышалась ругань и щелканье кнута. Зазевавшийся сербский крестьянин, растерявшийся от суеты и тесноты, нечаянно налетел на турецкого солдата, вальяжно вышагивающего по середине улицы вдоль открытых торговых лавок. Турок выхватил плеть и ударил серба по лицу. Брызнула кровь. Турок подскочил и начал стегать и пинать его, пока человек не упал в грязь, закрывая голову руками. Но солдат не успокоился и начал отвешивать удары плетью всем обозникам, не разбирая.

- В канаву, нечистые свиньи! – вопил он, загоняя людей в канавки вдоль мостовой, по которым текли ручьи нечистот, поднимаясь до щиколотки.

Люди испугались, сгрудились, началась давка. Соседняя лошадь заартачилась и толкнула плечом Луку, от чего он оступился и выскочил на тротуар. Немедленно сильная рука сгребла его за шиворот и поставила в канаву с нечистотами. Над ухом прошипел голос Старого Саввы:

- Не вздумай, зарубят… Стой, смотри вниз и терпи!

Между тем турок под одобрительные выкрики торговцев охаживал плетью дорогих гостей города, выискивая малейшее недовольство. Казалось, что он искал повода зарубить хоть одного дерзкого неверного, но все были смирны, как овцы. Все опускали глаза, все стояли ногами в вонючей сточной канаве, все молчали. Монахи к тому же перебирали четки и тихо молились.

Проходя мимо Старого Саввы турок звериным чутьем почуял опасность и потянул ятаган из ножен. Он стоял посреди улицы, вертел головой, будто принюхивался. Всё замерло. Лука замер взглядом на мухе, сидящей на огрызке яблока, уносимого потоком нечистот. Муха радостно потирала лапки, не веря своему богатству. Лошадь переступила ногой и впечатал огрызок вместе с мухой в грязь. Мальчик медленно потянулся рукой в карман, где был спрятан нож.

Турок щелкнул бичом.

- Чего встали, свиньи! Пошли вон!

Люди, медленно переступая, тронулись вперед, желая и боясь пуститься в бегство. Турок засунул плеть за пояс, подкрутил ус, подмигнул кому-то в окно на втором этаже, где легкий ветерок колебал занавеску, и снова продолжил свой путь, неторопливо и самодовольно.

Когда турок остался позади, Лука посмотрел на Старого Савву и c тоской и яростью спросил:

- Почему?

Савва молчал с минуту, медленно шагая.

- Те, кто не смог стерпеть, мертвы. Кроткие наследуют землю.

[1] Махала – жилой квартал.

Глава 30

Турецкие порядки для сербов-христиан в городе были строгие. Савва наскоро объяснил спутникам, что по тротуару ходят люди, то есть турки. По мостовой - животные, а неверные должны идти там, где их след смоет и унесет. Кроме того, нельзя смотреть в глаза турку: мужчину за такую дерзость он может зарубить и будет в своем праве, а сербская женщина, посмотревшая прямо в глаза осману, немедленно становится его собственностью. Старик многозначительно посмотрел на Любицу, которая и без того съежилась от страха. Обозники слушали настороженно и молчаливо. Похоже, идея заработать в большом городе торговлей уже не казалась им такой блестящей как раньше.

Та часть базара, на которую отправили монастырский обоз, располагалась на широком мысу, при впадении Градаца в Колубару. Небольшой холм плавно спускался к воде. Здесь уже стояли погонщики, пригнавшие стадо в обход, к ним присоединились и монастырские с обозниками. Крестьяне начали раскладывать товар прямо на телегах, другие, доставившие товары на вьючных животных, занимали деревянные прилавки, за которые взималась дополнительная плата. Старый Савва выбрал себе прилавок так, чтобы не оказаться зажатым между базаром и речками. Лука тоже уже привычно прикинул, куда им бежать, если понадобится.

Купив у местного умельца красивый поднос, Савва засыпал его черносливом, рядом положил круги топленого воска, поставил бочонок меда. Беличьи шкурки повесил так, что они прикрывали торговца от любопытных глаз, причем сам он видел всех. За прилавком поставил седельные сумы, в одной из которых был спрятан пистоль. Рядом по обе стороны расположились соседи, робевшие уходить от Саввы далеко в таком большом городе.

Тог начался.

К вечеру первого же дня Савва расторговался. Денег вышло много, и старик поспешил обернуть их в нужные товары, чтобы не рисковать. Порох, свинец и готовые, уже отлитые пули к сумеркам были уложены в седельные сумы. Можно было возвращаться. Но тут взмолились соседи, упрашивая Савву дождаться всех, возвращаться всем вместе, в общем, не бросать их одних. Пришлось согласиться, портить отношения с соседями было нельзя. Да и жалко, пропадут ни за грош…

На рассвете нового дня накормили и напоили лошадей, оставили их на попечение обозников и отправились в последнюю в городе церковь. Вид ее неприятно поразил Луку бедностью и обветшалостью. Настоятель, старый седой священник, видимо, хорошо знал свою паству, поскольку сразу признал в Савве и трех подростках пришлых людей. Однако уже через час они сидели во дворе поповского домика как самые дорогие гости. Савва с отцом Гораном по чуть-чуть отпивали из глиняных стаканчиков с ракией, каждый раз крестясь. Подросткам попадья ракии не дала, и они с большим удовольствием ели мед, запивая его холодной водой из колодца.

- Оскудели мы до крайности, грехи наши тяжкие, - жаловался поп.

- Неужто не осталось никого из православных в городе? – дивился Старый Савва.

- Как не быть, чадо, много наших тут. И торгуем пока еще хорошо, хоть и прижимают нас все больше. И деньги есть, хоть и немного, да ничего сделать нельзя! Церковь древняя, надо бы балки заменить, кладку подновить, основы подкрепить, а то рухнет, того и гляди, прямо на головы…

- Не дают? – хмурился Савва.

- Не дают, брате, не дают. Каждый месяц ходим. Спахия[1] кивает на кадию[2], кадия – на муллу, мулла на спахию. Последний храм остался в Валево, а раньше знамениты мы были по всей Шумадии нашими храмами.

- Так что же делать?

- Одна надежда, идти на восток, где солнце встает, просить помощи!

- У кого? – удивился Лука, зная, что живущие на востоке болгары сами в беде, помощи от них не допросишься.

- На Русь, конечно! К православному великому царю! Он всем помогает, вон к нему из монастыря Милешево, почитай каждые пять лет монахи ездят. Спасли обитель после разорения, отстроили, теперь и другим помогают!

- Да ну? – Лука и Растко аж рты раскрыли от удивления. – И как же это?

- А вот так, с Божьей помощью! Вона архимандрит Виссарион ездил, потом архимандрит Авессалом! Главный град Русской земли зовется Москва, в ней тысяча церквей, у всех купола золотые! В Москве сидит царь Алексей, могучий такой, что все басурмане его боятся!

- По Алексею, человеку Божию? – совсем по-девичьи ахнула Любица. Но поп деликатно не заметил и продолжил:

- По нему, сынок, по нему. Вот приехал владыка архимандрит в Москву, чудом доехал, десять раз Бог спас его от разбойников да от турок. А царь православный Алексей, хоть и над всем востоком властелин, не побрезговал, принял его. Уважил. Вошел наш архимандрит в золотой дворец, а там сидит на золотом троне царь Алексей, грозный, но добрый. А рядом с ним сыновья его – старший Иоанн, младший Петр, да сестра их София, красавица писаная!

- Иоанн – значит, Богом дарованный, Петр – значит камень, София – мудрость, - проговорил Растко восторженно. – Дааа, и правда, настоящий православный царь!

Меж тем поп воодушевился, вскочил на ноги и продолжил рассказ, вживаясь в роль то царя, то архимандрита. Подростки слушали, как зачарованные.

- Говорит ему православный царь Алексей громким голосом, будто гром с неба:

- С добром пришел, владыко!

Владыка как услышал, так и упал на колени, слезами обливается, крестится, а с ним и братия рыдает от счастья.

– Ныне отпущаеши, Владыко, - говорит наш архимандрит. Теперь, говорит, и умереть можно! А царь ему ласково так в ответ, погоди мол, умирать…

Поп Горан и сам прослезился от своего рассказа. Но выпил с Саввой ракии и продолжил:

- Рассказал ему архимандрит Авессалом, как горько нам живется, как притесняет нас турок, как молиться запрещает да детей малых в полон угоняет… Помрачнел грозный царь православный, будто аж молнии заблистали! Даю, говорит, зарок, и дети мои мне свидетели, освободим мы вас, братья-сербы, от рабства басурманского! – голос отца Горана оборвался, и священник заплакал, вздрагивая худыми плечами. Матушка подошла к мужу обняла его, как ребенка, да и тоже заревела. Потом дар слезный накрыл и Любицу, и Растко с Лукой. Старый Савва, кремень, лишь только хмурился.

- А что же не пришло то войско освобождать нас? – наконец, проговорил он.

Поп зарыдал еще пуще:

- Так не успел он, царь наш православный, не успел. Почил в Бозе, умер, значит. Оставил детей малых сиротами, а государство врагу на растерзание. Сломили его, видно, труды праведные, да ночи бессонные, цесаря нашего…

- Значит, Иван теперь царь в Москве? – цепко глядел на священника старый воин.

Слезы просохли на ярко-голубых подслеповатых глазах отца Горана и радостная улыбка осветила его сморщенное лицо.

- Все трое царствуют: Иван, Петр, да царевна Софья. Как Троица нераздельная. Любовь меж ними и благодать. Иван – добр, как голубь, Петр силен, как орел, Софья – одно слово, мудрость от Господа, - умиленно рассказывал поп.

- Двенадцать лет назад архимандрит Досифей ездил на Русь, а с ним келарь Макарий, да дьякон Викторий, да служка Ивашка. Приняли их, как гостей дорогих. Почему, говорит, долго не приезжали? Рассказал владыка Досифей, как разорили обитель, да как денег было, чтоб с голоду не умереть, не то что в путь пускаться. А как встали на ноги, так и сразу приехали. Прослезился Иван-царь, Петр-царь меч выхватил, в глазах – молнии, а София-царица утешила их словом добрым. Так что ж ты думаешь? Приказали выдать денег не только что за пять лет, но и за прошлые годы, когда приехать не могли. Привез Досифей 450 рублев соболями, так на эти деньги и монастырь обновили, и еще на 30 церквей хватило! Поплакали, конечно, все вместе о царе Алексее, да обещание его напомнили: дескать, как сможете, уж не забудьте, освободите! Обещались. Ждем, значит, братья!

Отец Горан закончил свой рассказ торжественно и напевно, будто на паперти проповедь. Все встали и перекрестились. Радостно, потому как с надеждой.

[1] Спахия, сипах, - турецкий дворянин, мелкий феодал.

[2] Кадия – судья.

Глава 31

Белое солнце отвесно падало в лагуну, голубую и нежную, как безоблачная пора детства. Лазурь плескалась и искрилась, огибала длинную стрелку острова Лидо, устремлялась к синей дымке горизонта. Навстречу голубым искрам плыли корабли со всего света, обходили остров с двух сторон и искали себе путь к порту. Вереницы пузатых деревянных чудищ под крики моряков и хлопанье убираемых парусов медленно приближались к городу святого Марка...

Карло вынырнул из прекрасного сна в сырую и шумную явь дрянного балканского городка. Блаженная улыбка на его лице медленно сменилась брюзгливой гримасой. Шум и запах раздражали. Болела голова. Его знобило от холодного ветра, задувавшего с гор. Глаза слезились и текли от мелкой ненавистной пыльцы, прилетевшей с вершин, усеянных нежными вспышками цветущих диких черешен.

«Проклятый город, проклятая страна, проклятые люди... Как же вы мне все надоели!», - подумал он, нацепляя на лицо маску дружелюбного участия.

Купец накинул кожаную куртку от ветра и пыли, промыл глаза холодной речной водой из кувшина, медленно выцедил принесенный слугой кофе. Напитка было на глоток, остальное – осадок. Тягучая черная жижа заполняла маленькую чашку наполовину, скрипела на зубах и дурманила запахом жженых зерен. Бросив в рот кусочек ратлука с орешком внутри, венецианец встал, навесил шпагу, сунул за пазуху пиштоль и вышел на улицу в сопровождении двух слуг разбойного вида. Ему не надо было никуда, но сил больше не было маяться бездельем.

Вид стройки в городе немного оживил его. Стук топоров и звон молотков немного напоминали суету родного порта, и это примиряло его с этим глухим диким местечком. Ветер с гор обдувал лицо прохладой, несущей дикие ароматы букового леса. Глаза снова начали слезиться. Карло злобно выругался сквозь зубы и свернул к базарной площади, где было шумно и людно, но зато безветренно.

Обменявшись церемонными поклонами с торговцами-католиками из Дубровника, Карло снисходительно кивнул нескольким турецким офицерам, выступающим по базару с важностью павлинов. Потом свернул в тесные ряды, где торговали сырами, медом и вяленым мясом. Слуги шли на два шага впереди и грубо расталкивали зазевавшихся покупателей, раздавая пинки и зуботычины.

На повороте у прилавка сгрудились сербы в своих лохматых шапках, и слуги с остервенением кинулись разгонять народ, расчищая путь своему господину. Карло остановился, важно выставив ногу и подбоченясь. Задумчиво, невидяще посмотрел по сторонам.

Внезапно висок обожгло ударом, шляпа с пером слетела с головы. Карло пошатнулся и сел в пыль. На камзол закапало что-то красное. Попробовал рукой – кровь. Скула рассечена до кости, рядом в пыли лежит булыжник, сбивший его с ног. В глазах расплываются круги. Карло медленно смотрит влево и видит летящего на него ощеренного дикаря в лохматой шапке. Дикарь сбивает его ударом всего тела, втаптывая в грязь. Сухая дорожная пыль и сор набились в рот, скрипят на зубах и языке, не хватает дыхания. Карло чувствует пальцы на горле, открывает запорошенные глаза. Видит, как дикарь выхватывает короткий нож и прижимает к его горлу.

- Это тебе за Студеницу, - шипит, медленно подбирая слова. И дергает ножом вверх и наискосок…

Глава 32

- Это тебе за Студеницу, - выдавил Лука по-итальянски, медленно подбирая слова.

После этого он начал читать про себя молитву и медленно потянул ножом вверх и наискосок, чтобы перерезать кровнику жилу. В этот момент страшный удар сбил его, заставив откатиться и несколько раз перевернуться. Солнце на мгновение погасло, глаза запорошило пылью, песок заскрипел на зубах.

Сильная рука подняла его высок в воздух и тряхнула. Приземлившись на ноги, Лука увидел рядом с собой Старого Савву. На старика наседал один из телохранителей купца, размахивая тесаком. Второй, сбивший Луку с ног, теперь приводил в чувство купца, зажимая глубокую царапину на шее венецианца платком, кровь стекала по левой стороне бледного и тонкого лица.

Слуга махнул тесаком верху наискосок, намереваясь разрубить Савве ключицу. Но старик присел и ушел в сторону, перетекая на ногах влево. Потом коротко взмахнул рукой у паха противника и отскочил. Слуга заорал смертным криком, и упал на землю. Кровь обильно лилась по правой ноге.

Лука поднял оброненный ножик и снова бросился к купцу, тянущему что-то длинное из-за пазухи. Но Савва сгреб его за шкирку, бросил на плечо, как волк ягненка, и, перемахнув через прилавок, бросился вдоль берега к лошадям.

Сзади грохнул выстрел. Народ заголосил, сельские лошадки заржали, срываясь с привязей, овцы стали разбегаться из загонов, сбивать людей с ног.

Савва спустил Луку на землю только возле лошади, которую под уздцы держали Растко и Любица. Ребята распахнули глаза в испуге. Всего несколько минут назад они мирно возвращались от попа Горана на базар, и вдруг шум, стрельба и переполох. Лука на минуту убежал за забытой сумкой с овсом, спустя минуту Савва ушел за ним, и вот старик несется обратно с подростком на спине…

- Почему?! – выкрикнул Лука, яростно глядя на Савву. – Почему ты не дал мне добить его?

Савва встряхнул подростка за шкирку и забросил в седло.

- Живо, вперед, - рубанул он металлическим голосом, от которого вперед пошли все – и лошадь, и Растко, и Любица. Савва шел последним, широким неторопливым шагом, но руку с пиштолем держал за отворотом.

Лука повернулся в седле и смотрел на Савву, не отрываясь. Лицо было бледным, в глазах стояли слезы и непонимание.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге