Eustis Rey

Параллельная вселенная Пеони Прайс

Per aspera ad astrа или Невыносимая трудность бытия

«Будь аккуратен в своих желаниях – иногда они сбываются»

Per aspera ad astrа

или Невыносимая трудность бытия

Что если ее поймают?

Скарлетт знала, чем это грозит: прилюдной казнью на городской площади. Столько ударов плетью, сколько не способен вынести ни один человек. Но это не остановило ее, не отвратило от мысли о побеге, не помешало, дождавшись пока в доме воцарится тишина, выскользнуть черной тенью и бежать что есть мочи. Сердце колотилось бешеной птицей даже за мили от хозяйского дома. Страх попасться был настолько сильным, что от него все расплывалось перед глазами и временами совсем исчезало.

Еще одна казнь сделала бы ее калекой или, что более вероятно, – мертвецом. Страх проникал глубже под кожу, разливался по венам горячей лавой. Но она бежала и не собиралась останавливаться, потому что сильнее страха смерти был только страх оставить все как есть.

«Планета Красной камелии» Ричард Бэрлоу

[1] С лат. – «через тернии к звездам».

– Насыщенный вкус, яркий аромат и никаких калорий – все это молочный коктейль «Хэлси ми». Заменив им всего один прием пищи, вы увидите результат уже через неделю. Скажите да идеальному телу. Прямо как у меня.

Подмигивание. Улыбка. Поворот головы на воображаемую камеру. Лицо напряжено так, словно сейчас треснет. Подергивается глаз.

Внутренний голос, подсознание, альтер-эго – чем бы оно ни было – не заставляет себя ждать: Нет, слишком неестественно! Расслабься! Ты же рекламируешь не лизинговую компанию.

Подмигивание. Улыбка. Поворот головы. Уставший взгляд расходится с наигранно жизнерадостным тоном голоса.

Слишком искусственно!

Чересчур быстро!

– Насыщенный вкус, яркий аромат и никаких калорий – все это коктейль… молочный коктейль… Коктейль, мать его.

Соберись, наконец!

– Никакого вкуса, никакого аромата… Да, блин.

Оговорка по Фрейду! В «Хэлси ми» столько заменителей сахара, что можно убить лошадь, а с помощью того, что останется, – завалить стаю буйволов.

Пауза. Громко выдыхаю и расслабляюсь, встряхиваю руками, а потом и всем телом. Но напряжение никуда не испаряется: ткни иголкой, и я сдуюсь как шарик, выпустив напряжение.

– Насыщенный вкус, яркий аромат и никаких калорий…

Глухой стук в двери. Игнорирую его.

– … все это молочный коктейль «Хэлси ми»…

Стук становится более нетерпеливым. Ручка нервно движется вверх вниз, как в фильмах ужасов.

– … заменив им всего один прием пищи, вы увидите результат уже через неделю…

– Пеони, ты скоро?

– … скажите да идеальному телу. Прямо как у меня.

– Мне очень нужно, иначе я опоздаю в школу, а у меня сегодня тест, – в голосе Энн ни капли раздражения или злости, только мольба. Но я не поддаюсь. Пусть она моя младшая сестренка, которую я очень люблю и, если будет нужно, отдам за нее жизнь, но сейчас есть дела поважнее.

Снова выдыхаю, девушка в зеркале делает то же самое. Мне всего-то нужно немного времени, чтобы отрепетировать текст для прослушивания. Разве я многого прошу? Порой такая обыденная вещь как личная уборная становится непозволительной роскошью.

– … Скажите да идеальному телу. Прямо как у меня.

Боже. Какой бред…

Мое тело далеко от идеального.

Потираю взмокший лоб. Я десять минут назад умыла лицо!

Биение сердца отдается в висках.

Еще один стук.

Нет, последний раз. Еще раз! Уверенно, четко и дружелюбно, но не заискивающе! Хватит заискивать!

– Насыщенный вкус, яркий аромат и никаких калорий – все это молочный коктейль «Хэлси ми». Заменив им…

Снова стук, который окончательно сбивает меня с толку.

Помятое отражение смотрит из параллельной вселенной зеркала как недовольный родитель, вскидывая бровь. С чего я вообще взяла, что смогу попасть в рекламу, где нужно выглядеть как модель из каталога нижнего белья? Я ведь просто Пеони – девчонка из штата Калифорния, которая жаждет того же, что и сотни других: денег, власти и славы, как в песне Ланы Дель Рей[2].

Становись в очередь!

Стук.

– Пеони, пожалуйста…

– Дерьмо!

Слабо ударяя себя кулаком по лбу, пытаюсь привести мысли в порядок. Останавливаю видео, запечатлевшее мой позор, прячу телефон в карман, смотрю на свой блестящий как блин на сковородке лоб и покидаю ванну.

Иди-иди! Ты никакая не звезда. Ты просто неудачница!

[2] Строка из песни «Money Power Glory».

– Думаешь, тебя возьмут? – спрашивает Мелани, подавшись вперед.

Мелани – человек-справочник, человек-энциклопедия, интерсекциональная феминистка, ярая фанатка деятельности Рут Бейдер Гинзбург[3], думающая и читающая молодая леди, а ко всему прочему моя лучшая подруга. Кто бы мог подумать? Мелани всегда на моей стороне, но ее врожденная прагматичность сбавляет мой и без того нестабильный оптимизм.

– Это все-таки реклама… в бикини, – с еще большим сомнением продолжает она, произнося слово «бикини» так, словно она Гермиона, бикини – Волан-де-Морт, а я Хагрид[4], и ставит точку, отпивая давно остывший латте.

– Почему нет?

Я выуживаю из кармана телефон, заново пробегая глазами по всем требованиям объявления, хотя успела выучить их наизусть.

– Для роли требуется девушка не выше пяти с половиной футов, – продолжаю я, – со светлыми волосами, не старше двадцати пяти, – хмыкаю и вздергиваю подбородок, – и вот она я!

– И вот она ты, – тенью отца Гамлета отзывается подруга и обычным тоном продолжает: – Но разве там не написано, что требуется девушка не больше ста десяти фунтов[5]?

– Поэтому... – Я поднимаю свою чашку. – На завтрак, обед и ужин сегодня и следующие семь дней я буду пить этот отвратительный капучино с обезжиренным молоком. Получи роль или умри – или как там говорится?

– Если подумать, – продолжает Мелани, потирая заостренный подбородок, – их требования – идеальный пример дискриминации и серьезное законодательное нарушение. Конечно, это их реклама, и они вправе решать, кого хотят в ней видеть. Но мне кажется не очень хорошей идеей поддерживать эту сексистскую кампанию, призванную наполнить карманы белых старых мужиков, которые никогда в жизни не заменяли один из приемов пищи какой-то жижей, сделанной не пойми из чего…

Ей легко говорить!

Я прерываю фразу укоризненным взглядом. Дай-ка угадаю, дальше она скажет, что мне не стоит худеть ради роли, ведь такое сильное урезание калоража – вредно, нездорово, чересчур кардинально и противоречит принципам бодипозитива.

Возможно, она права. Но я слишком многим пожертвовала и не намерена упускать проект из-за лишних килограммов! Как бы трудно ни было, я должна это сделать...

– Как это не пойми из чего? – наигранно удивляюсь я, пытаясь перевести все в шутку. – На этикетке есть состав.

– Видела я этот состав. Порошок киви, порошок шпината, порошок спирулины и, судя по всему, порошок коки, иначе не знаю, зачем кому-то пришло бы в голову это пить.

Я закатываю глаза и прячу телефон обратно в карман.

– Знаешь, Мел, я ценю твою способность углубляться в детали, но немного поддержки не помешало бы.

– Прости. Я просто переживаю за тебя. – Она с силой сжимает свою чашку, отчего костяшки пальцев белеют. – На самом деле все не так уж плохо. Помнишь, с чего начинал карьеру Аарон Пол[6]? С рекламы кукурузных хлопьев. А Тоби Магуайр[7] – с сока.

Я улыбаюсь. Мел всегда подбадривает меня, приводя в пример известных людей.

– А Марк Руффало – с геля для прыщей… – подхватываю я.

– А Киану Ривз – с кока-колы, – продолжает она. – К тому же не забывай про Итана Хоупа.

Мелани знает, что его пример действует на меня безотказно. Итан Хоуп – суперзвезда и по совместительству любовь всей моей жизни. Он вырос в пригороде Лос-Анджелеса в семье, где зачастую на стол не подавали ни завтраков, ни обедов, но смог пробиться благодаря таланту и стать знаменитым.

– Но ты же понимаешь, что они упорно работали, чтобы оказаться там, где они есть. – Мелани снова опускает меня с небес на землю. Прирожденный адвокат внутри нее не затыкается дольше, чем на тридцать секунд.

– Может, тебе кажется, что я ничего не делаю, но я постоянно репетирую, тренируюсь, будто вот-вот выйду на съемочную площадку. Я переполнена мыслями, чувствами, идеями. У меня вдохновение. Понимаешь, вдохновение?

– У тебя студенческий кредит и куча долгов, – родительским тоном припоминает она, выставляя вперед указательный палец.

– Не напоминай.

Однако она права. И я никогда из этого не выберусь.

Ее рот изгибается в еле заметной безрадостной полуулыбке, а я опустошаю чашку с нарисованной на ней зеленой чашкой и надписью «Кофейня». Какой идиот мог назвать кофейню кофейней, это все равно, что назвать собаку собакой, верно?

– А если чисто гипотетически предположить, что ничего не выйдет? – спрашивает Мелани немного погодя, заправляя рыжую прядь за ухо. Гипотетически – ее любимое словечко.

– Значит, опять же гипотетически, – я специально использую это слово, чтобы подразнить ее, и Мелани морщится, – придется искать другую рекламу.

– Я имею в виду не с рекламой, а вообще…

Откинувшись на спинку стула, я с силой выдыхаю и скрещиваю руки на груди. Мельком оглядываю белые салфетки в зеленую клетку, лежащие передо мной, – трудно подыскать более неподходящего цвета для места, где продают кофе. Чтобы занять руки делом, беру одну из салфеток и раскладываю, а потом складываю, но по-другому – глупая привычка, которая на время дарит иллюзию того, что перемена мест слагаемых может привести к другому результату.

– Значит, придется придумать план «Б». – Я пожимаю плечами и откидываю салфетку.

– Такими темпами не добраться бы до плана «Я».

– Да ладно. Прошло всего… – я запинаюсь, мысленно считая, – всего полгода, как я ушла из колледжа…

Прошло шесть месяцев с тех пор, как я бросила юридический колледж, за обучение в котором платят родители, а я так и не осмелилась сказать им. Вместо занятий и лекций я посвящаю свободное от работы время прослушиваниям и кастингам. Хотя нет, скорее, очередям. Бесконечным, душным, волнительным очередям. Два, три, четыре, а, может, и пять часов я вымениваю на пять минут и возможность показать себя под пристальным взглядом нескольких пар глаз, а иногда и десятков пар глаз. Три часа в очереди и пять минут славы. Где же здесь справедливый обмен? Нигде! Но когда я добьюсь желаемого, мне будет все равно, как я это сделала.

– Как говорил Альберт Эйнштейн, чтобы выиграть, нужно играть, – заявляет Мелани.

Я хмыкаю. Она любит не только вворачивать умные словечки, но и цитировать известных людей, особенно ей нравятся фразочки Эйнштейна и Платона.

– Ты же знаешь, я верю в то, что усердная работа может помочь добиться чего угодно… – продолжает она, но я отвожу взгляд, будто разрезаю телефонный провод между нами, и она замолкает.

– Знаешь, я хотела тебе кое-что сказать… – через некоторое время признается она, не осмелившись поднять глаза.

– О, смотри! – восклицаю я, тыча пальцем в телек.

Она лениво оборачивается. По телевизору, висящему над барной стойкой, мелькают кадры из рекламы хлопьев с моим участием. Не обольщайся, ролик длится всего полминуты, и тебя в нем показывают пятнадцать секунд. Но зато крупным планом! Я мысленно показываю язык своему противному, вечно спорящему внутреннему голосу.

Звука не слышно, но эта прилипающая мелодия до сих пор играет у меня в голове, и слова я помню наизусть: «Скажите да фитнес хлопьям «Гиннес» и нет лишним килограммам». Улыбка. Поворот головы.

– Это ли не знак? – усмехаюсь я.

– Удивительно. Ты так часто пробуешься на рекламу того, что призвано помочь похудеть, но ничего из этого не помогает…

– Пеони, – раздается голос позади, попадая в губы немого клоуна в следующей рекламе.

Мы с Мелани как сурикаты из программы National Geographic[8] резко поворачиваем головы, почуяв опасность. Мой коллега Кевин указывает на соседний столик, где в лучах солнца скучают две пустые чашки.

– Ты ведь менеджер, а не посудомойка. Почему он заставляет тебя мыть посуду? – спрашивает Мелани шепотом, наклонившись ко мне.

Потому что это мои прямые обязанности!

Еще один минус в мою карму. Обычно я не вру ей, но сказать о том, что никуда, кроме как уборщицей тире посудомойкой меня не взяли, я не смогла. Будь Мелани страшненькой неудачницей, мои поражения были бы не столь болезненны, верно? Наверно, да. Потому что признаваться в собственной несостоятельности стройной рыжеволосой красотке, нашедшей свое призвание с первой попытки, невероятно трудно. Да, я люблю Мел всем сердцем, однако иногда ненароком закрадывается удушающая мысль: каков срок годности неравной дружбы, и когда Мелани поймет, что я недостаточно хороша для нее? Я пытаюсь отсрочить эту дату и считаю, что если небольшая ложь сделает пребывание здесь менее болезненным для моего самоуважения, то так тому и быть.

– Не переживай, мы решим этот вопрос самым цивилизованным способом из возможных, – заявляю я, бросая не самый благожелательный взгляд на Кевина, а потом подаюсь ближе и уже тише продолжаю: – А если нет, то придется отравить его кофе.

Шутка не вызывает улыбки.

– Что ж… я пойду. Не буду мешать.

– Созвонимся вечером.

Я встаю, стряхивая с себя невидимые пылинки.

– И помни, я буду любить тебя даже без «Оскара». – Она берет меня за руку и притягивает к себе, заключая в объятия. Я не хочу, чтобы она уходила. Хочешь, чтобы она лицезрела, как ты таскаешь грязную посуду?

Отстранившись, я киваю и не без усилий растягиваю рот в улыбке. Мелани берет рюкзак со спинки стула и выходит из кофейни. Провожаю ее взглядом и, убедившись, что она ушла, надеваю передник с чашкой на груди и надписью «Кофейня» под ней, хватаю наши пустые чашки и направляюсь к соседнему столику за двумя другими.

– Вот уж спасибо, – бурчу я, с грохотом ставя чашки на столешницу барной стойки.

Кевин – мой единственный нелюдимый коллега, бариста и гей. Самая большая заноза в моей далеко не тощей заднице. Наши отношения с Кевином довольно напряженные: не могу сказать, что хочу убить его – скорее, не хочу видеть его среди живых.

Он поднимает на меня непонимающий взгляд, будто не знает, чем я недовольна.

– Слушай, Кевин…

– Я Крег, – поправляет он.

Я знаю, в конце концов, мы работаем вместе полгода. Но мне нравится его бесить. В свое оправдание могу сказать, что он тоже не святой. Я искренне верю в то, что у него есть занудное альтер-эго, которое любит сообщать никому неинтересные мысли и факты и раздражать своим присутствием, а так как он раздражает меня большую часть дня, то я большую часть дня зову его Кевином.

– Слушай, Крег, – без энтузиазма поправляюсь я, – не надо дергать меня как собачку, когда сюда приходят мои друзья.

Вообще-то, с друзьями у меня напряженка. Но мне хватает и Мелани, ведь она настоящий друг.

– Прости… – начинает он, наклоняя голову набок, – но разве это не твоя работа?

– Надолго я здесь не задержусь, так что не обязательно кричать на весь квартал, что я посудомойка. Может, объявление на двери повесишь?

Его лицо искажается. Он о чем-то задумывается, но я не понимаю, о чем именно. Он часто так делает, поэтому со временем я перестаю воспринимать это на свой счет. Темные глаза без зрачков, смотрящие из-под нависших век, никогда не выдают его мыслей, и это тоже раздражает, словно говоришь со стеной.

– Как скажешь, – произносит он «иди-на-фиг» тоном.

Я открываю рот, готовая спорить до последней капли крови, но тут же закрываю его обратно. Взгляд останавливается на грязных чашках.

– Почему нельзя всем давать одноразовые стаканчики? – бурчу я себе под нос, пытаясь уместить их в руках.

– Ты хоть представляешь, насколько они губительны для окружающей среды?

– А ты что, «Гринпис»? – подкалываю его я. – Да и разве они сделаны не из картона?

Он усмехается.

– Попробуй как-нибудь свернуть лист картона и налить в него горячую воду. Тебя ждет множество чудесных открытий.

– Я уже начинаю думать, что все в этом мире искусственное и пластиковое…

– Неожиданно мудрая мысль. Но на твоем месте, я бы не озвучивал настолько революционные идеи, так ведь и работы лишиться можно.

Да что ты говоришь, мистер умный Умник?

– К тому же, если все чашки заменят на одноразовые стаканы, что же ты тогда будешь мыть?

Вопрос повисает в воздухе.

– К счастью, – выдыхает Кевин, – Джон кое-что понимает в заботе об экологии, и выбирает из двух зол меньшее: ты явно разложишься быстрее, чем одноразовый стаканчик.

Разложишься быстрее стаканчика. Ты разложишься быстрее. Разложишься…

К слову, Джон – хозяин кофейни. Он похож на Джорджа Мартина, и нет: он не стар, у него нет бороды и живота – но появляется он с такой же периодичностью, как и новые части «Игры Престолов»[9].

– Что ж, если это была мудрая мысль дня, то я не впечатлена.

Мысль дня – один из многочисленных тараканов Кевина. Он всегда придумывает ее либо заимствует, с заумным видом сообщая источник. Вчера, например, была «если ты не живешь – то ты просто умираешь», а позавчера «не ты делаешь ошибки – а ошибки делают тебя». Такими фразочками наполнена вся его волосатая голова. Не кофейня, а чертов кабинет философа.

– Надеюсь, ты удовлетворил свою жажду поучения, – продолжаю я, искривляя рот в самой мерзкой ухмылке, на какую способна. – А теперь сделай мне капучино.

Пожалуй, бесплатный кофе и его насыщенный богатый аромат, наполняющий это скучное заведение, – единственная хорошая часть моей работы.

– Напомни, сколько чашек ты сегодня выпила?

Я цокаю. Как. Он. Может. Так. Меня. Бесить? Неужели я прошу невозможного? Уверена, что вскоре Кевина постигнет судьба Сократа, которого не раз пинали из-за присущей ему дотошности.

– Бесплатно не больше двух, – напоминает он, – иначе у меня могут быть проблемы.

Настоящая проблема – это его прическа! Ладно, может, и не проблема, если ему плевать, как он выглядит. Однако его слегка вьющиеся русые волосы, то стянутые в пучок на затылке, то собранные в хвост выглядят несколько странновато, как у кочующих по стране хиппи в конце 60-х годов двадцатого века, а сегодня на календаре уже двадцать первый – я проверяла. Ему стоило бы серьезно задуматься над этим.

– С двойной порцией соленой карамели, – отчеканиваю я, дав понять, что не намерена платить или спорить на этот счет. За то, что я батрачу здесь, меня обязаны бесплатно обеспечивать кофе до конца жизни. – Хотя нет, – осекаюсь я, вспомнив о рекламе в бикини, – без карамели. С обезжиренным молоком.

Он стоит как вкопанный.

– Тебе нужно выслать письменное приглашение?

Выдохнув, он направляется к кофемашине.

Через пару секунд открывается входная дверь, и в зал вплывает симпатичная брюнетка лет двадцати пяти. Она подходит к кассе и мило улыбается, заправляя темную прядь за ухо. Боже, я знаю эту улыбку – я называю ее улыбка-флиртун. Жаль, направлена она не на того, ведь Кевин, как обычно, помнется, пробормочет «Добрый день. Чем могу помочь?», а следующие пять минут будет делать вид, что не замечает внимания. Может, сразу сказать ей, что он гей? Нет, пусть помучается – я как раз уволились из благотворительного фонда, помогающего геям-неудачникам и тем, кто на них западает.

Хватаю пустые чашки и несу их на кухню, слыша при этом его скромное:

– Добрый день. Чем могу помочь?

Скрываюсь за дверью с круглым окном. Мою чашки в ржавой раковине.

И как меня могло занести в эту дыру?

[3] Американский юрист и судья Верховного суда США, занималась защитой гендерного равенства и прав женщин.

[4] Персонажи серии романов о Гарри Поттере английской писательницы Джоан Роулинг.

[5] Не больше 50 кг.

[6] Актер, звезда сериала «Во все тяжкие».

[7] Актер, известен как исполнитель роли Человека-паука.

[8] Американская телевизионная сеть, транслирующая научно-популярные фильмы.

[9] Автор популярной саги «Песнь Льда и Пламени», которую экранизировали в «Игру престолов». Мартин славится тем, что очень долго пишет книги.

К концу дня накатывает бессилие и усталость, хотя я выпила далеко не одну чашку кофе. Раскалывается голова. Пустой желудок то и дело дает о себе знать, превращаясь в мелкого хищника из джунглей – звуки он издает далеко не дружелюбные. Все события будто происходят в слоу мо. Смотрю на часы – время волочится нещадно медленно, до конца рабочего дня двадцать минут.

Ты никогда отсюда не выберешься! Ты разложишься быстрее одноразового стаканчика…

Из портативной колонки Кевина слышится музыка. Он всегда включает ее, сбавляя до минимума звук телевизора. На этот раз до меня доносится песня «I want it all» группы Queen:

Listen all you people, come gather round

Вы услышьте, люди, мой громкий глас

I gotta get me a game plan, gotta shake you to the ground

Я попытаюсь серьезно потрясти вас и не раз

Just give me what I know is mine

Отдайте – что мое и так

People do you hear me, just give me the sign

Люди, вы услышьте, подайте мне знак

It ain't much I'm asking, if you want the truth

Не так уж много я прошу сейчас

Here's to the future for the dreams of youth

Надежды юных не заботят вас

I want it all, I want it all, I want it all, and I want it now

Я все хочу, я все хочу, я все хочу, и все – сейчас

I want it all, I want it all, I want it all, and I want it now

Я все хочу, я все хочу, я все хочу, и все – сейчас

Устроившись за одним из скрипящих столов, коротаю время, листая ленту в Инстаграм. Хоть кто-то живет красиво, не то что я в окружении столов и чашек! Платья из новых коллекций Chanel и Elie Saab, красные ковровые дорожки, стильные дома в Беверли-Хиллз и Малибу, шикарные спортивные машины и белоснежные улыбки мелькают все быстрее на экране под моим пальцем. Да, хоть что-то я контролирую в этой жизни.

– Я протру столы, а ты подмети пол, – доносится позади голос Кевина.

– Я не могу, я очень занята, – отмахиваюсь я, не отвлекаясь от фото на экране старого смартфона. Это же подвеска от Tiffany[10].

Расслабься, у тебя такой никогда не будет!

– И чем же?

– Ладно, перефразирую: щетка грязная, и мне не хочется.

Кевин подходит ближе. Я неохотно прячу мобильный в карман джинсов и встаю.

– Зачем делать уборку каждый день? Тут и так чисто.

– Потому что я верю в теорию Энгельса[11].

Я недовольно цокаю, упирая руку в бок.

– Не ленись, Пеони. Труд превратил обезьяну в человека, так что у тебя тоже есть шанс.

Он всучивает мне щетку для пола, а сам принимается за протирание столов.

В конце дня, когда на город опускаются сумерки, становится ужасно грустно от обыденности вокруг. В Инстаграм люди коротают время в модных клубах в стиле лофт, в уютных домах на берегу океана и в дорогих пентхаусах на Манхэттене. Здесь же обстановка располагает к унынию, апатии и неминуемой смерти: небольшой плохо освещенный зал, скрипучие столы и стулья вдоль окон и стен, картины в черных рамах с изображением кружек, зеленые салфетницы и сахарницы, полотенца и салфетки в зеленую клетку – все это навевает угнетающую тоску. За дверью с круглым окном и облупившейся ручкой еще унылее: проржавевшая от времени раковина, древний холодильник (тоже ржавый), каморка, где хранится кофе (самое чистое место в кофейне и, что уж скрывать, вкусно пахнущее) и туалет.

За окнами с логотипом кофейни снуют незнакомцы, имена которых я никогда не узнаю. Какие события их ожидают? Понятия не имею. Проезжает полицейская машина. Куда и зачем она едет? Это мне тоже не известно. По телевизору одна реклама сменяет другую: чипсы, смартфон, пылесос, газировка, помада, прокладки…

– Интересно, есть ли в этом мире что-то такое, чему не нужна реклама? – бормочу я себе под нос. – Нечто такое, что есть у всех и никогда не заканчивается…

– Человеческая глупость, – встревает в мой разговор с самой собой Кевин, – она, как известно, бесконечна.

Я перевожу на него взгляд.

– Думаешь, я тут навечно? – спрашиваю я непонятно зачем. Будто его мнение имеет вес.

Он теряется, но все же отвечает:

– Думаю… реклама хлопьев – неплохой старт.

Из его уст это звучит так цинично, что я усмехаюсь от его наглости.

– У меня талант! – восклицаю я и становлюсь на стул, который неприятно скрипит подо мной. Представляю его своей сценой.

– … выводить меня из себя, – продолжает Кевин.

Прочищаю горло, игнорируя его реплику, и с чувством зачитываю стихотворение Роберта Фроста[12] «Другая дорога» – мое любимое стихотворение:

– В осеннем лесу, на развилке дорог,

Стоял я, задумавшись, у поворота;

Пути было два, и мир был широк,

Однако и я раздвоиться не мог,

И надо было решаться на что-то.

Я выбрал дорогу, что вправо вела

И, повернув, пропадала в чащобе.

Нехоженей, что ли, она была

И больше, казалось мне, заросла;

А впрочем, заросшими были обе.

Кевин смотрит на меня исподлобья, опершись правой рукой на столешницу.

И обе манили, радуя глаз

Сухой желтизною листвы сыпучей.

Другую оставил я про запас,

Хотя и догадывался в тот час,

Что вряд ли вернуться выпадет случай.

Еще я вспомню когда-нибудь

Далекое это утро лесное:

Ведь был и другой предо мною путь,

Но я решил направо свернуть –

И это решило все остальное.

Я заканчиваю и вскидываю подбородок. Он молчит. Вопросительно смотрю на него в ожидании мнения. Что скажешь на это, мистер умный Умник?

– Убийственно, – отмечает он. По его тону я понимаю, что он хотел сказать нечто вроде «это самая большая куча дерьма, которую я только видел, скорей убери ее с моих ботинок», но почему-то не стал.

Я спускаюсь на пол.

– Отличное стихотворение, но… что это был за голос?

– Мой голос, – отвечаю я, – для выступлений и декларирования.

– Не надо. Когда ты так говоришь, у тебя сильно искривляется рот, будто ты собираешься обзавестись черными усиками и начать мировой геноцид.

Я вскидываю руки.

– Думаешь, я всю жизнь буду вот так подметать полы в забегаловках… – вопрос становится утверждением, потому что я знаю, что так и будет.

– Этого я не говорил. – Он двигается к другому столику. – К тому же ты и этого не делаешь.

– Когда-нибудь я войду в эти двери, и ты поразишься тому, насколько я буду шикарна. – Я скрещиваю руки на груди.

– Не думаю, что ты вспомнишь об этих дверях, если это случится.

Я не спорю. Возможно, в этом он прав.

Снова повисает тишина, я сжимаю щетку и начинаю лениво елозить ею по полу.

– Так значит, ты не исключаешь такой возможности…

Он заканчивает с последним столиком, кидает тряпку на барную стойку, подходит ко мне и вырывает щетку из моих рук.

– Не исключаю возможности, что проводя меньше времени в Инстаграм, ты бы не забыла, как этим пользоваться.

Я корчу гримасу, а он принимается за пол.

– Да что с тобой такое?

– Это со мной что такое? – Он выпрямляется и на пару секунд прикрывает глаза, словно считает про себя, чтобы не взболтнуть лишнего. – Ты действительно считаешь, что в обязанности баристы входит протирание столов и подметание полов?

– Наверно, – протягиваю я.

– Ты меня вообще когда-нибудь слушаешь?

– Иногда, – признаюсь я, едва кивая, – но по большей части я просто смотрю, как движется твоя челюсть.

– Тогда я скажу еще раз и прямо: я получаю одну зарплату, а работаю за нас обоих. И дело тут не в деньгах, но вот немного благодарности не помешало бы.

– Ну что ж… большое спасибо.

– Большое пожалуйста.

Я прищуриваюсь.

– А почему… ты это делаешь?

– Потому что… – растерянно проятягивает он. – Потому что мне проще потратить пятнадцать минут и сделать самому, чем просить тебя и полчаса выслушивать, почему ты не станешь, таким образом тратя почти час на абсолютно плевое дело.

Я пожимаю плечами.

– Это ведь твой выбор, верно?

– Да, определенно мой. – Он кивает, закусывая губу. – Ты… ты знаешь, тебе очень повезло с работой. Ты днями ни черта не делаешь и получаешь за это деньги. В другом месте тебя бы давно выставили.

– Это все? – интересуюсь я.

– Меня ужасно раздражает то, как ты ведешь себя с людьми, – добавляет он, игнорируя мою фразу.

– И как же я веду себя?

– Так, будто все вокруг рабы, не желающие продолжать строительство твоей усыпальницы.

– Что, прости?

– Как бы ты не относилась к этому месту – это твоя работа, и ты должна ее выполнять, потому что она приносит тебе деньги.

– Деньги? Да разве это деньги? Едва на проезд и хот-дог на обед хватает. Что это за такая великая работа? Каковы перспективы? Завтра ты позволишь мне отдраить унитаз?

– Нет, – выдыхает он. – Этим я займусь сам. Как и вчера и позавчера и все дни подряд.

– Вот видишь, а у меня другие перспективы, и для этого мне не обязательно чистить унитазы.

– Похоже, природа, была не особо щедра, наделяя тебя совестью.

– Зато достаточно щедра, наделяя мозгом, который советует поскорее бежать отсюда. И тебе, кстати, тоже.

– Неужели я обязан все это выслушивать? – бормочет он.

– Чтобы ты знал, я собираюсь на кастинг в рекламу через неделю, а там и до ролей в кино недалеко, а потом и до самых престижных наград в кинематографе.

– Кто же тебя так жестоко обманул? – Глаза-воронки, не моргая, смотрят на меня.

– Ты хоть знаешь, с чего начинал карьеру Аарон Пол? – перехожу к своему главному козырю.

– Я даже не знаю, кто такой Аарон Пол.

– С рекламы кукурузных хлопьев, – выпаливаю я. – А Тоби Магуайр – с рекламы сока, а Сальма Хайек – с рекламы сети закусочных… – Он молчит, а я продолжаю: – Брэд Питт в свое время работал аниматором в костюме цыпленка, а Джим Керри вообще был уборщиком, как и Киану Ривз. Так что все, что происходит здесь... – В доказательство я обвожу пальцем зал и продолжаю: – Никак не характеризует меня и не определяет мое будущее.

Он еле заметно усмехается. Что бы я ни говорила, он само спокойствие. Я сильнее вспыхиваю, едва удерживая себя от того, чтобы наброситься на него и повыдергивать волосы из его дурацкой головы. Вовремя останавливаю себя, выдыхаю, выпуская напряжение. Давно пора признать, что невозможно победить соперника, используя остро заточенный нож, если у него в арсенале снайперская винтовка.

– Я не хочу тебя разочаровывать, но, знаешь, мир выглядит совсем иначе для тех, кто видит дальше собственного носа. Брэд Питт, Тоби Магуайр, Джим Керри – исключения из правила. А правило такого, что миллионы Бредов, Тоби и Джимов продолжают прыгать в костюмах куриц и мести полы, оставаясь там, где они есть, до конца жизни. Я не считаю, что это великая трагедия, потому что, как ты и сказала, не всякая работа характеризует человека. Но я все равно не стал бы так нагло себя обманывать.

– Думаешь, ты все знаешь, мистер умный Умник? Пусть так, поскольку сейчас у меня нет весомых аргументов. Но я точно знаю, что стану этим, как ты говоришь, исключением. Эта работа – временное неудобство на пути к моей блестящей карьере.

– Что ж, полагаю, я могу избавить тебя от этого неудобства. – Он опирается на ручку щетки. Кажется, через пару минут он воспользуется ею как копьем.

– О чем ты?

– Почему бы тебе не найти другую, менее неприятную работу?

От удивления и негодования у меня отвисает челюсть.

– Знаешь что, это отличная идея!

Я снимаю с себя передник с зеленой чашкой на груди и надписью «Кофейня», кидаю на скрипящий стул, хватаю рюкзак и вешаю на плечо.

– Печать книг была отличной идеей. Открытие пенициллина было гениальной идеей. А это просто предложение – и довольно опрометчивое к тому же…

– Может, твою мать, заткнешься? – выпаливаю я.

Он тяжело выдыхает, упирает руку в бок и косится на банку для ругательств, которую завел специально для меня – оно-то в этом плане душка.

Я тут же подлетаю к кассе и запускаю руку в банку. Монеты позвякивают, ударяясь друг о друга, падают на пол, когда я вытаскиваю руку. Запихиваю то, что удалось удержать, в карман толстовки.

– Ты меня не выгнал, ясно? – заявляю я оборачиваясь. – Я была готова уйти отсюда, прежде чем пришла, и теперь, наконец, сваливаю! Потому что мне больше не нужна работа в этой дыре для неудачников, каким ты и являешься.

Не дожидаясь ответа, резко разворачиваюсь на пятках, толкаю тяжелые двери и выбегаю в гнетущие сумерки.

Беги-беги! Ты никакая не звезда. Ты просто неудачница!

[10] Tiffany&Co – ювелирная компания, известная не только ювелирными украшениями, но и культовыми бирюзовыми коробочками. В голливудских фильмах настолько часто делали предложения с их использованием, что для этой сцены ввели отдельный термин – blue box moment.

[11] Центральным понятием теории Энгельса является понятие о труде, как первом основном условии всей человеческой жизни, в такой степени, что можно сказать, что «труд создал человека».

[12] Один из крупнейших поэтов в истории США, четырехкратный лауреат Пулитцеровской премии (перевод стихотворения Григория Кружкова).

– Мам, пап, я дома! – кричу я, закрыв двери.

Дом, милый дом. Пусть он маловат для четверых, а мебель не менялась с моего рождения, но он все же милый. Из кухни доносится запах лазаньи. Мысленно закатываю глаза. Только не еда! Желудок протестует урчанием.

Я совсем без сил, будто дементоры высосали из меня все подчистую, как из коробки сока. Опускаю рюкзак на пол, его содержимое напоминает о себе неприятным побрякиванием. Двигаюсь в гостиную. Маленькая комната с бежевыми стенами и деревянными книжными стеллажами – мое любимое место в доме, хотя побывать здесь в одиночестве удается нечасто.

Папа сидит у окна в скрипучем кресле, обитом коричневой рогожкой, и читает бесплатную газету. Делает он это в полумраке, почти темноте, за что мама часто ругает его.

По телевизору сменяют друг друга кадры вечернего ток-шоу Джерри Стоуна – мужчины с идеальной дикцией и улыбкой. Вообще-то, папа недолюбливает Джерри, считая его чересчур напыщенным и лицемерным, однако в глубине души он немного завидует ему, так как считает, что нет ничего проще, чем получать деньги за болтовню перед камерой.

Я включаю свет и скрещиваю руки на груди, опершись плечом на косяк двери. Он морщится, полуседые брови сдвигаются к переносице, но взгляд продолжает бегать по строчкам.

– Мне и так было прекрасно видно, – отмечает он, – но спасибо.

– Мама не выдержит, если придется снова менять линзы в твоих очках.

Если придется тратиться на линзы в его очках.

– Но мы же ей не скажем, верно? – Он подмигивает мне правым глазом поверх газеты.

– Где она, кстати?

– Отдыхает наверху – сегодня выдался тяжелый день. Я тоже дочитаю и пойду.

– Быть успешным легко! – утверждает поставленный мужской голос в рекламе по телевизору.

Мы с папой понимающе переглядываемся. В его взгляде читается нечто вроде: успех в телевизионной карьере пропорционален отсутствию мозга. После он возвращается к газете.

– Интересно, им знакомо значение слово «успех»?

– Или хотя бы значение слова «легко», – продолжает папа.

На некоторые вещи мы с папой смотрим под совершенно разным углом, но частенько мы думаем об одном и том же. В таких ситуациях папа говорит, что гении мыслят параллельно.

– Пап, я… можешь дать мне немного денег?

Я так бездумно сбежала из кофейни, взяв лишь пару центов, что теперь у меня едва остались деньги на проезд. Ты никакая не звезда. Ты просто… Да-да, неудачница. Заткнись уже!

Он опускает газету и смотрит зелеными глазами, которые словно солнце окружены лучиками морщинок. Он смотрит секунд пять, но видит меня насквозь. Видит, как я отправилась в кофейню, а не на учебу сегодня утром, как собирала и мыла посуду, как говорила с Мелани, спорила с Кевином, ковыляла обратно… Как ходила на прослушивание за прослушиванием и получала отказ за отказом. Как врала ему каждый день в течение последних шести месяцев. Может, внутренний голос не так уж не прав?

– Сколько? – спрашивает он в итоге.

– Долларов тридцать.

Куплю проездной на неделю, найду новую работу, а потом отправлюсь на кастинг и получу чертову роль. Все так и будет, Пеони, все так и будет… Если бы я могла лишить себя лишь одного качества, то им был бы сарказм, чтобы голос внутри меня тоже лишился его.

Отец ерзает в кресле и кладет газету на кофейный столик, где стоит рамка с фотографией, на которой запечатлены папа, мама, Энн и я у входа в Диснейленд. Я помню этот день так, словно он был вчера. Было жарко. И весело. Правда, меня не покидала мысль о том, что Микки и Минни могут в любой момент отключиться из-за теплового удара.

– Не трать на ерунду, – говорит папа и протягивает мне деньги.

– Спасибо, пап. – Я беру купюры и прячу в карман толстовки к монетам, которые взяла в кофейне. – Тогда… спокойной ночи.

– У тебя все хорошо? – интересуется он, говоря это так, будто знает ответ, но дает возможность выговориться.

– Знаешь, с каждым днем мне все чаще кажется, что между мной и этим миром существует какое-то недопонимание.

– Мир – сложная штука, Пеони, но это не значит, что ты не сможешь в нем разобраться, – отвечает он и как всегда дает мне небольшую надежду, которая ускользает от меня после каждой неудачи.

Неудачи, неудачи, неудачи – порой кажется, что только на них я и способна.

– Спокойной ночи, – почти шепчу я.

Его рот трогает усталая улыбка.

Отправляюсь на кухню, пропахшую недавно разогретой лазаньей. Я не люблю кухню, здесь либо пусто, либо кто-то ест, заставляя меня поглощать лишние калории и увеличивать и без того немалые формы. Но что я могу поделать? Желание приглушить стресс посредством лишних углеводов и жира всегда оказывается сильнее желания влезать в самые маленькие джинсы в магазине.

Положив ноги на стул, моя младшая сестра Энн ест лазанью и параллельно читает книгу. Многозадачность – отличительная черта нашей семьи, по крайней мере, всех ее членов, не считая меня. В животе от запаха еды неприятно урчит.

– Тебе положить? – спрашивает она, не отрываясь от страницы.

– Нет, не нужно, я не голодна.

Наглая ложь! Я мечтаю съесть как минимум слона, но наливаю в стакан воду и сажусь рядом с Энн. Она дочитывает и вставляет между страниц закладку, в качестве которой всегда использует собственные рисунки – сегодня это набросок пляжа Санта-Моника, на который мы часто ездили всей семьей, когда она была крохой.

Энн поднимает взгляд и с минуту смотрит на меня, ее не по годам умное лицо успокаивает. В животе снова предательски урчит.

– Ты точно не хочешь поесть?

– Не могу. Мне нужно похудеть для съемок, – признаюсь я.

– Ты и так хорошо выглядишь.

– Ты говоришь это, чтобы мне стало легче или действительно так думаешь?

– Я думаю, что ты слишком много думаешь.

– В таком случае вот одна из моих многочисленных мыслей: я хорошо выгляжу только для рекламы чехла от дирижабля.

Я выпиваю воды, чтобы заглушить голод. Реклама в бикини сама меня не похудеет. Энн смотрит с укоризной.

– Понимаешь, для этой рекламы нужна очаровательная улыбка, блестящие волосы, подтянутая попа и… ноги.

– Ноги? – удивляется она. – У тебя две. А сколько надо?

Ей не понять!

В отличие от меня ей досталось от родителей только хорошее: огромные зеленые глаза от папы, темно-каштановые волосы от мамы и недюжинный интеллект от них обоих. Я же хоть и старше на шесть лет, но похожа на некрасивую злобную сестру, прямо как в мультике про Золушку.

В детстве каждая девочка, смотря диснеевские мультики, представляет себя прекрасной принцессой: Белоснежкой, Ариэль, Авророй – ни у кого не возникает мысли отождествлять себя со Злой королевой, Урсулой или Малефисентой. Все хотят нежный румянец, упругие кудри и прекрасного принца. Никто не хочет быть отвергнутым, побежденным и забытым.

Только жизнь не диснеевская сказка…

Ты разложишься быстрее, чем одноразовый стаканчик…

Не все девочки могут похвастаться теми самыми кудрями и ресницами. Я тоже не могу, хотя в детстве никогда не мечтала быть отрицательным героем. Мои волосы, лоб, глаза, губы нельзя описать иначе, чем посредственные. Считается, что истинное горе – это уродство, но нет, быть призраком, тенью среднестатистического – вот что ужасно. Ты есть – хорошо, тебя нет – тоже хорошо. Пожизненный человек невидимка. Но стоит признать, что я несильно переживала из-за своей посредственной внешности. Не переживала, пока не соприкоснулась с миром шоу-бизнеса и рекламы, в котором тут же нашлись люди, нашедшие недостатки, о которых я не подозревала.

Сестра теряется на время, в чем-то сомневаясь, но все же спрашивает:

– Ты им скажешь?

– Кому и что я должна сказать?

Она подается ближе, от чего челка падает на глаза, она возвращает ее на место наклоном головы. Глаза вспыхивают.

– Ты ведь не ходишь ни в какой колледж, – шепчет она заговорщицки. – Я знаю.

Я замираю со стаканом в руке. Мы обе это понимаем и давно, но предпочитаем не обсуждать. Оказывается, наличие шерлокоподобной сестры не всегда играет на руку.

– Не говори им, – шепчу я.

– Ребята из школы видели, что ты работаешь в кофейне…

– Поверь, о таком социальном дне я не мечтала и далеко не в восторге от этой дурацкой работы…

… К тому же теперь у меня нет и ее.

Она морщит курносый нос, а потом качает головой, словно отгоняя надоедливую муху.

– Да причем здесь это? Многие знают, и точно расскажут родителям. Ты не сможешь скрывать это вечно. Им в любом случае будет больно, что ты им солгала, но лучше, если они узнают это от тебя.

Но к чему этот разговор? Я и так думаю об этом каждый день.

Я понимаю, что им будет больнее, если они узнают это от кого-то другого, но, каждый раз возвращаясь домой с желанием заговорить об этом, я встречаю теплую улыбку и усталый взгляд и не решаюсь признаться. Язык немеет и становится свинцовым, прижимаясь к небу, сердце скачет галопом, руки трясутся, ладони потеют, и я, сглатывая эту новость, снова и снова ухожу.

– Ты слишком мала, чтобы давать мне советы, – отмечаю я.

Старшинство – мой единственный козырь в беседах с сестрой, хотя срабатывает он нечасто.

– Ты не настолько стара, чтобы говорить мне такое, – парирует она, ничуть не растерявшись.

– Туше, – признаю я и киваю на ее книгу. – Что это у тебя? – спрашиваю я, хотя и без того знаю ответ.

– «Планета Красной камелии» Ричарда Бэрлоу, – объявляет она, поднимая книгу так, чтобы я увидела черную обложку с красным цветком.

– О чем книга?

На лице Энн появляется улыбка. Я знаю, что это значит: сейчас она сядет на своего любимого конька под названием книги Ричарда Бэрлоу.

– Эта история о девушке Скарлетт, которая живет на планете страшных существ камелоидов. Люди для них рабы, и Скарлетт тоже. У нее нет ничего и никого, кто бы мог ее поддержать. Но потом она сбегает из дома и отправляется в путешествие за красной камелией, в котором находит любовь…

– Надо же, читать об этом так же скучно, как ты рассказываешь? – я выпиваю воды, в животе все сворачивается от запаха лазаньи.

– Между прочим, это международный бестселлер, переведенный более чем на пятьдесят языков, – со знанием дела сообщает она.

– Почему же?

– Потому что это отлично написано.

– Или потому что в этом мире можно бесконечно смотреть на три вещи: огонь, воду и несчастье других.

– Ничего ты не понимаешь, – выдыхает она.

– Может и так, но, знаешь, мне и без выдуманных проблем хватает забот.

– Ты просто не осознаешь своего счастья.

– Понять бы какого.

– Посмотри вокруг... – поддается она вспышке бессильной досады, вскидывая руки, – тут столько всего, за что можно быть благодарным.

В детстве сестра обожала играть в семью с куклами, она укладывала их спать, мыла, одевала, кормила и учила так, словно они были живыми. С тех пор мало что изменилось: Энн ведет себя как курица-наседка, хотя ей всего четырнадцать.

– Да, например, за тебя, – усмехаюсь я и щипаю ее за щеку, а она картинно морщится и отодвигается. На ее лицо падает темная прядь.

Я встаю.

– Тебе тоже стоит прочитать.

– Ты же понимаешь, что в жизни все намного сложнее, чем в книгах…

– Скоро снимут экранизацию, – как бы невзначай добавляет она.

Я сразу оживляюсь.

– Кто сыграет главную роль? Будет прослушивание?

– Кажется, Эль Фаннинг.

– Из «Малефисенты»[13]? Как по мне, роль моли – единственное, на что она сгодится.

– Ты просто завидуешь. – Она пожимает плечами.

Естественно, Шерлок!

– Не завидую. Мне лишь грустно из-за того, что удача поворачивается лицом к ней, а не ко мне.

– Удача и к тебе поворачивается лицом.

– В этой дыре я вижу только ее задницу, – отвечаю я и направляюсь к выходу.

– Пеони!

Я оборачиваюсь.

– Так ты им расскажешь? – понизив голос, спрашивает она.

– Как?

– Просто берешь и открываешь рот. Там шевелится нечто под названием язык.

Я качаю головой.

– Не сейчас… Сейчас не могу.

Она с упреком смотрит на меня. Я приближаюсь к столу и обхватываю ладонями спинку стула.

– Что я могу сейчас сказать? Что бросила учебу ради карьеры актрисы? Что работаю уборщицей в кафе? Они не поймут… – От этих мыслей на моем сердце появляется еще одна трещина, поэтому я не завожу такие разговоры, иначе оно окончательно разлетится вдребезги.

– Ты действительно не будешь есть все это время? – спрашивает она спустя минуту молчания.

– Мне это не помешает. – Большим и указательным пальцем я сжимаю кожу на щеках, показывая, что не истощена. – К тому же я где-то слышала, что те, кто голодает неделю, начинают чувствовать себя гораздо лучше.

– Лучше кого? Тех, кто голодает, две?

– Я же не навсегда отказываюсь от еды.

До первого обморока.

Она качает головой.

– Я обязательно скажу им, – продолжаю я. – Скажу, когда что-то подвернется.

– Что подвернется?

– Когда меня возьмут на роль. Тогда у меня будет, что им предъявить. У меня будут аргументы.

– Но… – Она смущается, опуская глаза, но потом снова поднимает их. – Что если этого никогда не случится?

На этот вопрос четырнадцатилетней девочки у меня не находится ответа.

[13] Американский фэнтезийный художественный фильм с Анджелиной Джоли и Эль Фаннинг в главных ролях.

Я поднимаюсь наверх и заглядываю в спальню родителей. Мама сидит за столом и что-то пишет в желтом свете лампы. Прохожу в комнату и опираюсь о столешницу. Мама продолжает писать, не отвлекаясь, а потом пересчитывает деньги, лежащие перед ней.

Она страховой агент и беспокоится о рисках не только десятков других людей, но и нашей семьи. Ее страсть к деятельности не знает предела: она работает на работе, работает дома, работает, когда здорова и когда больна. Мне кажется, ее мозг не отдыхает даже во сне.

Если сравнить нашу семью с библиотекой, то папа – это книги, прочно стоящие на полках, Энн – смотритель, заботящийся о них, спасая от пыли, а мама – свет, помогающий им встретиться. Какое место в этой стройной системе занимаю я? За двадцать лет мне так и не удалось выяснить.

Смотрю на ее серьезное выражение лица, складывая руки на груди. Мама напоминает дракона из «Хоббита», чахнущего над златом. Она настолько сосредоточена, что это вызывает невольную усмешку.

– Папа думает, что ты отдыхаешь.

Она заканчивает считать и поднимает взгляд.

– Да, а еще он думает, что у меня нет седых волос. Мужчинам лучше не знать некоторые вещи – для их же блага.

Я мельком заглядываю в ее записи. С каждым разом количество строк в колонке «Расходы» становится больше, во второй «Доходы» – остается прежним. И одна из главных статей расходов, которая тянет нас на дно, – мое обучение. В такие моменты вина становится настолько всепоглощающей, что немеют пальцы, а во рту появляется привкус крови от того, как сильно я прикусываю внутреннюю сторону щек.

– Все ведь хорошо? – спрашиваю я, когда она встает из-за стола.

– Что нам станется? – отвечает она, но судя по ее тону, понятно, что станется и скоро, однако беспокойство скрывается за улыбкой. За двадцать шесть лет брака ее улыбка стала такой же, как у отца: доброй, но усталой.

Она часто так отвечает, и я знаю, что это значит: до следующей зарплаты Энн ожидает обед из тостов, намазанных самым дешевым джемом, папу – чтение бесплатной газеты, меня – ношение старой одежды, всех нас – полуфабрикаты на ужин, которые больше похожи на старую подошву вонючих ботинок. Но все же нечто хорошее в этом есть: я села на диету и смогу сэкономить. Разве не здорово?

– Если хочешь, в следующий раз посчитаем вместе, – предлагает она, снимая серьги с жемчугом, которые отец подарил ей в прошлом году на двадцатипятилетнюю годовщину.

Еще чего!

Я морщусь, давая понять, что думаю насчет ее предложения. Да, я знаю, насколько важны деньги, но не имею ни малейшего понятия про соцобеспечение, налоги, ОМС[14] и прочую ерунду, связанную с финансами, и, честно говоря, не хочу иметь. Цифры пугают и вгоняют в депрессию. Не понимаю, как мама не спятила на почве постоянной нехватки денег.

– Как думаешь, я смогу когда-нибудь стать актрисой?

На самом деле я спрашиваю, смогу ли когда-нибудь не трястись над каждой копейкой.

Она оборачивается.

– Думаю, ты сможешь стать, кем захочешь, – отвечает она, – а с дипломом юриста тем более.

Страшно представить, что будет, когда они узнают, что у меня его никогда не будет…

Окончательно раздавленная пессимизмом, желаю маме спокойной ночи, чмокаю ее в щеку и ползу в свою комнату. Хотя назвать это комнатой можно с большой натяжкой – так, каморка для человеческого детеныша: поцарапанный шкаф, кровать с железным изголовьем, небольшой деревянный столик у окна и выцветшие плакаты на стенах – куча плакатов знаменитостей, большинство из которых мне уже не нравятся, но я слишком ленива, чтобы их снять.

Поднимаю неприятно скрипящую створку окна и вдыхаю полной грудью. На улице темно и тихо, только где-то вдали слышится вой сирены и гудки автомобилей. В доме напротив гаснет свет. Высоко в небе, словно привязанная невидимыми ниточками, висит полная Луна, красивая, но такая далекая... как и мои мечты о Голливуде.

Плюхнувшись на кровать, достаю из кармана телефон и снова захожу в Инстаграм. Количество подписчиков давно не растет, но хотя бы не падает. Двести пятьдесят три человека все так же готовы лицезреть мои селфи, обеды и закаты – больше в моей жизни смотреть не на что.

Из любопытства, которое, как известно, убило кошку, проверяю профили бывших одноклассников. «Бытовой» сталкинг[15] – пагубное времяпрепровождение, с которым я не могу расстаться последние полгода, и которое существование Инстаграма превращает в ежедневную привычку. Странички пестрят яркими фотографиями: кто-то учится в престижном университете, другие тусят по клубам с утра до ночи, третьи переехали в Европу, четвертые завели блог, пятые нашли любовь всей жизни, а я… я там, где я есть. От этой вселенской несправедливости сердце ноет и скачет галопом. Сначала хочется выйти в окно, а через секунду – показать им, что я могу добиться всего и даже большего, чтобы уже они сталкерили меня в соцсетях, а потом снова выйти в окно – дурацкий непрерывный круговорот самобичевания.

От ярких фото и нескончаемого потока информации голова увеличивается как надувной шарик. Если бы где-нибудь на лбу располагался индикатор, издающий звук при критической ситуации, то он бы мигал красным и пищал.

Казалось бы, что может быть проще, чем переместить палец с экрана на кнопку блокировки и одним движением потушить этот яркий выдуманный мир? Но я не могу остановиться. Я буду листать, не всматриваясь в детали, до тех пор, пока у телефона или у меня не закончится заряд. До тех пор, пока из ушей, глаз и носа не польется кровь. Может, это остановит меня от бездарной траты времени?

Почему у всех все получается, а я стою на месте? Я словно попала в Неверландию, где обречена до конца времен быть никем. Что в них такого? Что во всех них такого, чего нет во мне? Я недостаточно упорна, умна, талантлива, красива или худа? Неужели я просто ошибка природы? Сбой в системе? Что со мной не так?

Стоп!

Резко блокирую экран, закрываю глаза и выдыхаю. Веки – всего лишь тонкая ткань из кожи, шторки из плоти, не уничтожающие мир, но на время отгораживающие от него. Как же хорошо, что они существуют… Но даже спасительной темноте под веками не ответить на главный вопрос: что со мной не так? И следующий за ним – как это исправить?

Чтобы оставаться на месте, нужно бежать со всех ног, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее. И я бегу. Несусь, стирая ноги в кровь, полгода бьюсь во всевозможные двери, а снялась всего в одной рекламе чертовых хлопьев. Возможно, если бы родители поддержали меня, стало бы легче, но они, пусть и считают меня умной, прилежной и талантливой, не воспринимают всерьез мое намерение сниматься в кино, да и Энн, хоть и не говорит, но тоже считает, что мои желания имеют мало общего с реальностью. Конечно, ей легко говорить – она вундеркинд, а что делать тем, кому повезло меньше?

Что я здесь делаю? Смогу ли я пережить все это? Боже мой, как сложно жить. Господи, помоги мне.

Резко открываю глаза.

– Разве я многого прошу? – Становлюсь ногами на кровать и кричу в потолок: – Я просто хочу быть богатой и знаменитой! Хочу жить в Беверли-Хиллз, носить модную одежду, мелькать на экранах и встречаться с неотразимым парнем…

Мою речь прерывает сигнализация на улице, от звука которой я вздрагиваю. Падаю обратно на кровать. В кармане позвякивают монетки. Достаю пенни и кручу в руках. Улыбаюсь сама себе, вспоминая, как в детстве Мелани где-то вычитала, что если кинуть монетку в унитаз в полнолуние, то сбудется любое желание. Даже в десять лет это казалось бредом, но мы все-таки кинули монетку и загадали одно желание на двоих – быть друзьями до самой смерти. Пока что туалетная магия работает вполне успешно.

– Это ненадолго. Такие как Мелани не дружат с такими, как я…

Я редко говорю с собой вслух, хотя в этом процессе есть нечто высвобождающе приятное. Можно ли из-за этого считать меня чудной? Философские вопросы нередко остаются без ответа. Если никто не видит, то можно ли считать преступление не совершенным? Если никто не раскрывает ложь, то можно ли считать ее правдой? А если одиночка временами разговаривает сама с собой и вспоминает о монетах, кинутых в унитаз, то можно ли считать ее адекватной? На последний вопрос я могу ответить утвердительно, ведь я не жду от потолка ответа, прекрасно понимая, что большинство моих вопросов исключительно риторичны и к тому же знаю, что так делают сотни, если не миллионы людей, которые в этом, как и я, никогда не признаются.

Схватив с прикроватного столика номер Entertainment Weekly[16], смотрю на обложку с фотографией любимого актера Итана Хоупа, под руками которого красуется ярко-красная надпись: «ПЛАНЕТА КРАСНОЙ КАМЕЛИИ: отправляемся в путешествие с восходящей звездой Голливуда ИТАНОМ ХОУПОМ».

Итан улыбается, обнажая идеальные белоснежные зубы, его голубые глаза, цвета воды, омывающей пляж Санта-Моника, сияют будто бы только для меня.

– Я ведь не прошу многого. Просто хочу узнать, что значит быть богатой, не занашивать одежду до дыр и не есть полуфабрикаты.

Лицо Итана ничуть не меняется, но, кажется, он слушает. Полюбовавшись им, я прижимаю журнал к груди, закрываю глаза и представляю, как комната кружится и исчезает. Вижу словно наяву, как стану известной, как буду сниматься в фильмах, жить в огромном доме и встречаться с Итаном Хоупом. Он будет любовно смотреть на меня своими прекрасными глазами и прижимать к себе сильными руками... Повсюду будут вспышки камер и наши фотографии. Щелк-щелк-щелк… Все так и будет, Пеони, все так и будет…

Из мечт и полудремы, словно из горячей ванны в ледяную реку, меня выдергивает телефонный звонок – песня Билли Айлиш «My strange addiction» – одна из самых недооцененных в ее творчестве, по моему мнению:

You are my strange addiction

Ты – моя странная зависимость

You are my strange addiction

Ты – моя странная зависимость

My doctors can't explain

Доктора не могут объяснить

My symptoms or my pain

Мои симптомы и мою боль

But you are my strange addiction

Но ты – моя странная зависимость

– Ты как? – слышится усталый голос Мелани.

– Мечтаю об Итане Хоупе, если ты понимаешь, о чем я…

Даже слишком часто.

– Извращенка, – усмехается она. – Хотя я тебя не осуждаю…

Мы с Мелани ходим на все фильмы с его участием и договорились, что когда познакомимся с ним, то он сам выберет, с кем из нас ему встречаться.

– Почему таких парней нет в реальной жизни? – сетую я. – В фильмах они идеальные, будто из другой вселенной: умные, заботливые, понимающие, романтичные и при этом чертовски красивые.

– Ну… – протягивает Мелани, – не только в фильмах.

На том конце повисает тишина.

– Да иди ты! – восклицаю я и сажусь в кровати.

– Ты с кем-то встречаешься?

– Не встречаюсь, успокойся, – отмахивается она. – Он просто сын папиного знакомого.

– А что, в Калифорнии существует закон, который запрещает встречаться с сыновьями папиных знакомых?

– Он всего лишь помог мне с проектом по литературе.

– Но он тебе нравится?

Она невнятно мычит.

– Он хоть симпатичный?

– Не знаю, пока что мы общались только в Снэпчате, – отвечает она.

– Не боишься, что он окажется похожим на ящерицу?

Пусть и считается, что мужчина должен быть слегка красивее обезьяны, но я в корне не согласна с этим утверждением.

– Это неважно, главное, что мне с ним интересно.

Да уж, ей легко говорить, ящеры обычно достаются мне. Но это означает, что новый знакомый Мелани может стать как минимум доктором наук, ведь у нее ужасно высокие стандарты.

– Почему ты не сказала? – спрашиваю я.

– Я хотела, но ты была так увлечена прослушиваниями в последнее время, что я решила подождать.

Я замолкаю. В последние месяцы мы только и говорили, что обо мне. Но парни приходят и уходят, а исход моей карьеры отразится на всей дальнейшей жизни.

– Нужны подробности, – отчеканиваю я.

– Сейчас не получится. У меня куча заданий на неделю. Зашиваюсь с историей права.

История права. Этика. Латынь. Я ощущаю какую-то необъяснимую тоску вперемешку с сожалением, но блокирую эти чувства. Меня ждет намного большее, чем корпение над учебниками.

– Но что поделать? – продолжает Мелани. – Как говорится, к величию есть только один путь, и этот путь проходит через страдания.

– Платон?

– Эйнштейн, – поправляет она. – Завтра расскажу. Может, загляну в кофейню после занятий.

Я неуверенно мычу в трубку.

– Вообще-то, я там больше не работаю.

– Что… что случилось?

– Ничего особенного, я просто поняла, что это не мое. Как там говорит твой Эйнштейн? Нельзя оценивать рыбу по ее способности взбираться на дерево. Вот я и перестала лезть на дерево. К тому же эта работа портит мою репутацию. Лучше уж надеть костюм хот-дога и раздавать листовки, так меня хотя бы никто не узнает.

– Пеони, мне жаль. Я могу что-то сделать?

– Да нет, что ты. Я вовсе не расстроена. Я достойна большего, чем носить туда-сюда грязные чашки, так что это, скорее, хорошая новость, – я говорю вполне бодро, но на душе скребут кошки.

Я не способна выполнять даже работу уборщицы, куда уж мне до голливудской звезды…

– Ладно, – соглашается она. – Тогда встретимся где-нибудь после занятий?

– И я от тебя не отстану, ты мне выложишь все подробности. – Я угрожаю пальцем, хотя знаю, что она не увидит.

– Да. Спокойной ночи.

Меня радует, что Мелани нашла свое счастье. Несказанно радует. Но в то же время внутри неприятно покалывает, ведь мое счастье, даже если есть, прячется от меня слишком умело и профессионально. Я недостаточно красива, чтобы быть счастливой.

Полежав пару секунд, я сую руку под кровать и рыскаю в поисках коробки фитнес хлопьев «Гиннес». В них нет ничего такого, что отличало бы их от обычных хлопьев, но, видя ярко-зеленое название на упаковке, я вспоминаю о своем успехе в рекламе и не кажусь себе стопроцентной неудачницей.

Прохожу в ванну и закрываю двери, ведущие в мою комнату и комнату Энн. Становлюсь около унитаза и засыпаю хлопья в рот, тщательно пережевываю, чувствуя сладость во рту, распространяющуюся по всему телу. И как кто-то может с их помощью похудеть? Здесь столько же сахара, сколько в батончике «Сникерса».

Жую их до тех пор, пока они не превращаются в безвкусную мякоть, а потом выплевываю. Я делаю так с того злополучного прослушивания. Прошел целый год, а я никак не могу об этом забыть: «Видимо, вы в восторге от своего подбородка, раз решили обзавестись еще одним». Я помню, как меня парализовало от обиды и стыда, как кровь прилила к лицу, как я молчала, пытаясь сохранить самообладание. Может, я больше девочек в подростковых сериалах, но я не толстая. В конце концов, мне не пятнадцать.

Я никому не рассказывала о том случае, даже Мел. И теперь выходит так, что я не могу полностью отказаться от сладкого, но и нормально есть его тоже не могу. Приходится искать компромисс: есть, но не глотать – да здравствует вкус, прощайте калории. Вероятно, я бы сгорела от стыда, если бы кто-то узнал, что я занимаюсь таким. И провалилась бы сквозь землю, если бы хоть кто-то узнал о мыслях, что посещают меня, когда калорийная пища все же попадает в желудок. Два пальца в рот и нет проблем? Нет, я пока не дошла до такой степени отчаяния.

Засыпаю в себя пятую порцию. Запрокидываю голову, закрываю глаза, чувствуя, как хлопья тают во рту, отдавая сладкий вкус. Представляю идеальную жизнь, ту в которой мое лицо мелькает на экранах и печатается на обложках. Жизнь, в которой я не прячусь в туалете и не выплевываю еду, потому что она слишком калорийна. Жизнь, где я не чувствую себя пожеванными хлопьями, просыпаясь утром. Представляю, а потом выплевываю кашицу в унитаз, не глядя на нее. Поразмыслив еще немного, кидаю пенни туда же, ругая себя за глупость, и нажимаю на слив.

Возвращаюсь в спальню, прячу хлопья под кровать и растягиваюсь на ней.

Словно на кассете, я прокручиваю в голове все произошедшие сегодня события: ложь Мелани, ссора с Кевином, увольнение, вранье родителям и разговор с Энн – тоннель воспоминаний затягивает меня бурным водоворотом, как вода то самое пенни, которое пару минут назад я кинула в унитаз…

***

Темнота и беспамятство сменяются резким потоком света. Я стою перед зеркалом во весь рост, рассматриваю собственное отражение и морщусь. Поднимаю брови – проверяю, действительно ли оно принадлежит мне. Протягиваю руку к холодной поверхности, указательный палец проникает внутрь зеркала, словно в воду, оставляя круги, размывая отражение. Погружаю руку в зеркальную жидкость по вторую фалангу пальцев, по костяшки, по запястье – шевелю ею на другой стороне, не ощущая ни холода, ни тепла. Когда рука оказывается по ту сторону до локтя, нечто бестелесное хватается за нее и рывком втягивает меня в зазеркалье. Круги расходятся на поверхности зеркала, бесследно исчезая.

Ты разложишься быстрее, чем одноразовый стаканчик. Разложишься, ничего не оставив после себя, ведь ты никакая не звезда. Ты просто неудачница.

[14] Обязательное медицинское страхование.

[15] Киберсталкинг – навязчивое преследование в интернете, включающее назойливые звонки, сообщения и мониторинг обновлений на страницах жертвы в социальных сетях.

[16] Американский еженедельный журнал, рассказывающий в основном о фильмах, телевизионных сериалах, мюзиклах на Бродвее, книгах и прочих объектах массовой культуры.

Конец ознакомительного фрагмента

Спасибо за чтение

Вернуться к книге