Парадокс Проклятого Выбора

Пролог: Слепец и его театр

Он пришёл в себя не в бою и не на сцене. Это было первое, что сбило с толку. Второе — тишина. Она не была пустой или угрожающей; она была готовой. Как зал перед поднятием занавеса.

Джек Остряк моргнул и обнаружил, что сидит в кресле. Кресло было простым, деревянным, с прямой спинкой — не трон и не электрический стул, а что-то среднее, как для актёра на репетиции. Напротив, в таком же кресле, сидел человек. Слепой. Плотная чёрная повязка закрывала его глаза. Одет он был просто — тёмная рубашка, обычные брюки. Ничего божественного. Но воздух вокруг него был плотнее, словно само пространство почтительно держало дистанцию.

— Я умер? — спросил Джек, и его голос прозвучал неестественно громко в этой тишине.

— Нет, — ответил слепой. Голос у него был обычный, человеческий, но лишённый интонаций. Как эхо, которое забыло, с чего началось. — Ты в гримёрке. Перед выходом.

— Перед чьим выходом?

— Перед твоим. И не только.

Джек усмехнулся и откинулся на спинку. Привычным жестом он хотел достать бритву, но карманы были пусты. Это открытие почему-то успокоило его больше, чем если бы бритва оказалась на месте. Значит, это не его сцена. Не его правила.

— И кто же ты? Режиссёр? Автор? Или просто ещё один безумец, возомнивший себя кукловодом?

— Я — Парагон, — сказал слепой. — Я не режиссёр. Я тот, кто выбрал тебя на роль. И я тот, кто сейчас ответит на несколько твоих вопросов, прежде чем ты уйдёшь и всё забудешь.

— Забуду? — Джек прищурился. — Это часть сделки?

— Это часть твоей природы. Ты не должен помнить гримёрку. Ты должен играть. Но… послевкусие останется. Оно будет вести тебя. Как интуиция. Как вдохновение.

Джек помолчал, переваривая. Затем кивнул, принимая правила игры. Он всегда умел принимать правила, чтобы затем ломать их изнутри.

— Хорошо, Парагон. Тогда первый вопрос: как называется наша пьеса?

Слепой чуть наклонил голову, словно прислушиваясь к чему-то далёкому.

— «Парадокс Проклятого Выбора».

Джек повторил слова, пробуя их на вкус. Они были горькими и острыми, как стекло.

— Парадокс… Проклятого… Выбора, — он усмехнулся. — Ты хочешь сказать, что в твоём мире выбор — это не свобода, а проклятие?

— Это и есть свобода, — ответил Парагон. — Просто она всегда идёт рука об руку с болью. Выбирая одно, ты неизбежно теряешь другое. И знаешь об этом. Это и есть проклятие. Знать, что любой путь ведёт к потерям, и всё равно выбирать.

— Красиво, — признал Джек. — И горько. Мне нравится. Но какова моя роль в этом парадоксе? Я просто безумец с бритвой, который режет всех подряд для твоего развлечения?

— Ты — катализатор, — Парагон слегка подался вперёд, и Джек впервые почувствовал на себе незрячий взгляд, который, казалось, видел его насквозь. — Ты — тот, кто заставляет других выбирать. Своими словами, своими действиями, своим присутствием. Ты ставишь их перед выбором, от которого они не могут уклониться. И тем самым ты двигаешь сюжет.

— Значит, я — двигатель сюжета? — Джек улыбнулся шире. — Звучит почти почётно. Но если я так важен, дай мне знак. Что-то, что я увижу там, в мире, и что скажет мне: «Да, старина Джек, ты на верном пути».

Парагон молчал несколько секунд. Затем произнёс, и его голос стал чуть глуше, словно он цитировал что-то, что видел не глазами, а иным зрением:

— Скоро мир увидит фиолетовый свет. Он облетит всю планету, от края до края. И каждый — герой, злодей, обычный человек — увидит его. Они поймут, что началась новая глава. Но не поймут, какая именно. А ты… ты узнаешь. И продолжишь играть.

Джек хотел спросить ещё, но пространство вокруг начало меркнуть. Кресло под ним теряло плотность, фигура Парагона отдалялась, словно он смотрел на неё через перевёрнутый бинокль.

— Последний вопрос! — крикнул Джек, чувствуя, как его затягивает обратно, в реальность. — С чего начинается наша история?

И уже из темноты, которая стала почти полной, до него донёсся ответ. Тихий, как вздох перед первым шагом:

— Как обычно. С маленькой девочки, которая хотела просто мирно жить.

Глав1. Крысы и Королевы

Коридоры Уинслоу пахли плесенью, дешёвым дезодорантом и чем-то кислым — может, пролитой газировкой, а может, застарелым страхом, въевшимся в стены. Я шла, прижимая лямки рюкзака к плечам, и считала шаги. Это помогало не думать. Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать… До поворота к лестнице оставалось ещё сорок.

Вокруг гудела толпа. Группа парней с бритыми затылками оккупировала подоконник у окна — они смеялись слишком громко и смотрели на проходящих мимо азиатов с ленивой, сытой агрессией. Азиаты держались кучно, молча, но в их глазах читалось ответное обещание. Уинслоу была не школой — она была болотом, где каждый день копился яд, чтобы однажды прорваться.

Я увидела девушку у шкафчиков. Черные волосы, небрежно собранные в хвост, голубые глаза, невысокая — едва доставала мне до плеча. Она стояла, не открывая дверцу, и просто смотрела перед собой. Бледная, словно из неё выкачали всю кровь, с тёмными кругами под глазами. В её позе было что-то неправильное — не расслабленность, а странная, натянутая неподвижность, как у струны, которую вот-вот отпустят. Она выглядела так, будто не спала всю ночь или увидела что-то, что не могла забыть.

Алиса Райт. Мы учились в одном классе, но никогда не разговаривали. Обычно она сидела, уткнувшись в телефон, или смотрела в окно с таким видом, будто всё происходящее её не касается. Сегодня она выглядела так, будто всё происходящее касается её слишком сильно. Я хотела пройти мимо, но что-то в её лице заставило меня замедлить шаг. А потом я отвлеклась, потому что впереди уже ждали.

Они настигли меня у лестницы. Эмма, Мэдисон, София. Классическая расстановка: Эмма — голос, Мэдисон — эхо, София — кулак. Они перегородили проход, и толпа, как всегда, расступилась, образовав маленькую сцену. Я почувствовала, как кровь отливает от лица, но заставила себя смотреть прямо.

— Смотрите, кто выполз, — пропела Эмма, и её улыбка была острее ножа. — Тейлор, ты сегодня какая-то особенно… никакая. Что, папочка опять забыл про тебя?

Я сжала зубы. Не отвечать. Не давать реакции. Это топливо, на котором они едут.

София шагнула вперёд, и воздух стал плотнее. Она не говорила — она давила. Плечом вперёд, заставляя меня пятиться к стене. Я видела, как вздулась жилка на её виске, как хищно сузились глаза. Она получала от этого удовольствие — от моей беспомощности, от моего молчаливого ужаса.

И тут раздался голос. Резкий, колкий, совершенно неожиданный.

— Барнс, у тебя рот как помойное ведро — такой же грязный и вечно открытый. Не устала?

Это сказала Алиса.

Она возникла будто из ниоткуда, вклинившись между мной и Софией. Её поза была расслабленной, но в голосе звенела сталь. София замерла, не веря своим ушам. Эмма открыла рот, но Алиса уже перевела взгляд на неё.

— А ты, Клементс, — продолжила она, и в её тоне появилась ленивая брезгливость, — даже не пытайся. Твои «остроты» годятся только для того, чтобы смешить таких же пустоголовых. Беги в группу поддержки, там твой уровень.

Мэдисон вспыхнула, но сказать ничего не успела. София же медленно, очень медленно повернулась к Алисе. Её глаза налились кровью, кулаки сжались. Я видела, как желваки ходят под её скулами. Она была на грани — по-настоящему, зверино.

— Ты… — выдохнула она, и это было не слово, а рык.

И в этот момент, словно по сигналу, раздался ленивый, чуть насмешливый голос:

— Девочки, вы чего рычите с утра пораньше? Крыс не поделили?

Том Райт. Он появился из-за угла, и вместе с ним пришла тишина. Не потому, что он был шумным — наоборот, он двигался с такой расслабленной уверенностью, будто весь мир был его гостиной. За ним, как тени, следовали трое крепких парней из футбольной команды — молчаливые, с холодными глазами. И рядом с ним шла девушка, которую я раньше видела только мельком: платиновые волосы до пояса, бледная кожа, острые, надменные черты лица. Она не смотрела ни на кого, только на Тома, да и то — с каким-то собственническим пренебрежением.

София замерла. Её ярость никуда не делась — она клокотала под кожей, — но инстинкт самосохранения оказался сильнее. Она резко выдохнула, развернулась и, не говоря ни слова, пошла прочь. Эмма и Мэдисон поспешили за ней, бросая на Алису злобные, но растерянные взгляды. Толпа зевак начала рассасываться.

Том перевёл взгляд на Алису. В этом взгляде мелькнуло что-то тёплое, почти нежное. Он сделал шаг к ней, чуть наклонил голову.

— Ты как? — спросил он тихо, без обычной насмешки.

Алиса не посмотрела на него. Её плечи были напряжены, как перед ударом.

— Нормально, — ответила она сухо. — Не нужно.

Том замер на полпути. На его лице промелькнула тень боли, но он быстро спрятал её за привычной маской спокойствия. Он выпрямился, кивнул — то ли ей, то ли своим мыслям — и пошёл дальше по коридору. Его свита двинулась за ним, а платиновая девушка бросила на Алису короткий, оценивающий взгляд, прежде чем последовать за Томом.

Алиса осталась стоять, всё так же глядя в пол. Затем она медленно подняла глаза и встретилась со мной взглядом. В её голубых глазах была пустота — не холодная, а усталая, как у человека, который только что потратил последние силы и не знает, зачем.

— Ты в порядке? — спросила она тихо.

Я не смогла ответить. Просто кивнула, чувствуя, как горло сжимается от странной смеси благодарности и стыда. Алиса ещё секунду смотрела на меня, затем отвернулась и пошла прочь. Я смотрела ей вслед и думала о том, что только что увидела. Она никогда раньше не заступалась. А сегодня — словно что-то в ней сломалось и одновременно проснулось. И Том… он смотрел на неё так, будто она была для него самым важным человеком в мире, а она оттолкнула его. Что между ними произошло? Почему они оба казались такими… сломанными?

Я перевела взгляд на свои руки, всё ещё сжимающие лямки рюкзака. Костяшки побелели. Я разжала пальцы, чувствуя, как кровь возвращается, покалывая. В этот момент, стоя посреди гудящего коридора Уинслоу, я впервые за долгое время почувствовала не только страх, но и что-то ещё. Смутное, неясное предчувствие, что мир вокруг меня начал меняться. И я пока не знала, к лучшему или к худшему.

Звонок прозвенел через минуту. Я встряхнула головой и пошла в класс.

Мистер Гледли уже был там. Он стоял у доски, рисовал что-то мелом и одновременно пытался шутить с первыми зашедшими учениками. Ему было лет двадцать пять, и он отчаянно хотел казаться «своим» — рубашка на размер больше, вечно взъерошенные волосы, устаревший сленг. Он смеялся над собственными шутками громче всех, и это было почти трогательно, если бы не было так неловко.

Я села на своё место и бросила быстрый взгляд на Алису. Она уже была за своей партой у окна и смотрела на улицу. Её лицо ничего не выражало — просто застывшая маска. Я отвернулась к доске.

— Эй, Тейлор.

Шёпот был слишком громким, чтобы остаться незамеченным. Грег Ведер наклонился ко мне через проход, его светлые волосы торчали во все стороны, а глаза бегали, как у грызуна, который ищет лазейку.

— Слушай, у меня тут есть кое-что. Эксклюзивный диск с последним обновлением для «Героев и Злодеев». Или, может, зажигалка с символикой Протектората? Недорого, честно.

Я покачала головой, не оборачиваясь. С Грегом лучше не связываться. Он не был опасным, скорее жалким, но любое внимание к нему привлекало внимание других. А мне это было не нужно.

Грег разочарованно вздохнул и откинулся на спинку стула. Краем глаза я видела, как он крутится, оглядывая класс, выискивая следующую цель. У него был свой маленький бизнес — он торговал всем подряд: дисками, наклейками, безделушками. Говорили, что у него можно достать и кое-что посерьёзнее, но я в это не верила. Слишком уж он был ненадёжный.

Потом он поднялся и направился к трио.

София, Эмма и Мэдисон сидели в углу, как три хищницы, лениво перебирающие добычу. Грег приблизился к ним, стараясь выглядеть уверенно, но его плечи были напряжены, а голос прозвучал на полтона выше обычного:

— Эй, девчонки, у меня есть кое-что интересное. Может, вам нужно…

София не дала ему закончить. Она даже не посмотрела в его сторону — просто лениво махнула рукой, как отгоняют муху.

— Отвали, Ведер. Твоё место в мусорке.

Грег замер. Его лицо пошло красными пятнами. Эмма добавила, не поднимая головы от телефона:

— Ты что, глухой? Исчезни.

Он развернулся и пошёл прочь, споткнувшись о чью-то сумку. Кто-то из парней засмеялся. Я почувствовала укол сочувствия, но подавила его. Грег сам лез на рожон. Он не умел быть невидимым.

Он остановился у парты Алисы. Она всё так же смотрела в окно, не замечая ничего вокруг. Грег, видимо, решил попытать удачу в последний раз.

— Алиса, может, тебе что-нибудь нужно? У меня есть…

Алиса медленно повернула голову. Её голубые глаза остановились на Греге, и он осёкся. Она молчала пару секунд, просто глядя на него, а потом произнесла, негромко, но так, что услышали все вокруг:

— Грег, у тебя товар, конечно, на любой вкус. Но я предпочитаю покупать у тех, кто не пытается продать мне то, что у меня уже есть. А у меня уже есть всё, что ты можешь предложить. Включая чувство собственного достоинства. У тебя такого товара нет. Извини.

Грег открыл рот, закрыл, потом снова открыл. Его лицо сменило несколько оттенков красного. Он пробормотал что-то неразборчивое и быстро ретировался на своё место.

Я смотрела на Алису, чувствуя, как уголки губ против воли ползут вверх. Это было жестоко, но метко. И совсем не похоже на ту Алису, которую я видела раньше. Раньше она бы просто отмахнулась или проигнорировала. А сегодня она словно обрела голос — острый, как лезвие.

Урок начался. Мистер Гледли что-то рассказывал о событиях, приведших к появлению первых кейпов, но я его почти не слушала. В голове крутились обрывки: бледное лицо Алисы, её колкий ответ Грегу, то, как она оттолкнула Тома. И его взгляд — тёплый, почти умоляющий. Что между ними произошло? Почему сегодня она стала другой?

Я смотрела в окно, на серое небо Броктон-Бей, и чувствовала, как внутри медленно растёт предчувствие, что мир вокруг меня начал меняться. И я пока не знала, к лучшему или к худшему.

Дверь класса открылась, и мистер Гледли осёкся на полуслове. Все головы повернулись к входу.

В проёме стояла директор Блэквелл — сухая, строгая женщина с тёмной кожей и вечно поджатыми губами. Она редко появлялась в классах лично, предпочитая решать вопросы через секретаря или по громкой связи. Её приход означал что-то необычное.

Рядом с ней стоял парень.

Он был ниже Алисы — это первое, что я заметила, — хотя явно нашего возраста. Худощавый, с неестественно прямой спиной, но при этом в его позе не было напряжения. Он стоял так, будто его ничто не касалось. Волосы — абсолютно белые, без единого оттенка, словно выбеленные солнцем или чем-то похуже — падали на лоб неровными прядями. Глаза… я не сразу поняла, какого они цвета. Сначала показалось, что чёрные — глубокие, как колодцы, — но когда он повернул голову и свет из окна упал на лицо, в них мелькнул фиолетовый отлив. Как у ворона, как у синяка, как у чего-то, что не должно быть у обычного человека.

— Мистер Гледли, прошу прощения за вторжение, — голос Блэквелл был сухим и официальным. — Это Константин Сэмиролд, новый ученик. Он перевёлся к нам сегодня. Прошу любить и жаловать.

Класс загудел. Новенькие в Уинслоу были редкостью, а такие — особенно. Константин стоял, не глядя ни на кого, и ждал, пока директор закончит. В его лице не было ни страха, ни любопытства, ни желания понравиться. Просто пустота. Спокойная, глубокая пустота.

Блэквелл кивнула ему и вышла. Мистер Гледли, явно сбитый с толку, указал на свободную парту в дальнем углу.

— Эм… садись, пожалуйста. Если будут вопросы — обращайся.

Константин кивнул — коротко, почти незаметно — и направился к парте. Он двигался тихо, словно его ноги не касались пола. Проходя мимо Алисы, он на мгновение задержался. Я видела, как их глаза встретились. Алиса вздрогнула — едва заметно, но я сидела достаточно близко, чтобы это увидеть. Константин же никак не отреагировал. Просто прошёл дальше и сел.

Я смотрела на него, пытаясь понять, что в нём такого странного, кроме внешности. И поняла: он не оглядывался. Любой новенький на его месте крутил бы головой, оценивая обстановку, ища потенциальных друзей или врагов. Он же сел, достал тетрадь и стал смотреть в доску, словно его вообще не интересовало, куда он попал.

В классе повисла тишина — не та, что бывает, когда все слушают учителя, а та, что возникает, когда все пытаются переварить что-то непонятное. Грег уже крутился на стуле, явно собираясь подойти к новенькому на перемене. София смотрела на Константина с прищуром — оценивала, как хищник оценивает потенциальную добычу или соперника.

А я просто смотрела на его белые волосы и думала, что в Уинслоу сегодня явно стало на одну загадку больше.

Глава 2. Обед с Призраками

POV: Алиса Райт

Звонок резанул по ушам, как битое стекло. Я вздрогнула, хотя ждала его — ждала, потому что сидеть и притворяться, что слушаю мистера Гледли, становилось невыносимо. Вокруг сразу зашумели, задвигали стульями, загомонили. Я не торопилась. Сидела, глядя в одну точку на столе, и чувствовала, как внутри что-то вибрирует — тонко, почти неуловимо, как струна, которую задели и забыли отпустить.

Что со мной?

Мир стал громче. Ярче. Острее. Я слышала, как скрипит мел в пальцах Грега, хотя он сидел через три парты. Видела, как пульсирует жилка на виске Софии, когда та смотрела на меня исподлобья, проходя мимо. Ощущала запах дешёвого дезодоранта Эммы, сладкий до тошноты. Всё это било по нервам, как наждак, и мне хотелось то ли закричать, то ли… ударить. Сильно. Чтобы прекратить этот шум.

Я сжала кулаки, посмотрела на свои руки. Бледные, тонкие пальцы, ничего особенного. Но мне казалось, что они могут стать чем-то иным. Чем-то, что не имеет названия. Я одёрнула себя: Хватит. Просто обед. Просто еда. Просто дожить до конца дня, а там — посмотрим.

В столовой пахло разогретой пиццей и кислым соусом. Я взяла поднос, села за свободный стол и принялась механически жевать, не чувствуя вкуса. Взгляд сам собой нашёл Тейлор.

Она стояла у раздачи, сжимая поднос так, будто он был её единственной защитой. И вокруг неё уже кружили. София, Эмма, Мэдисон — три хищницы, три тени, три насмешки, готовые сорваться с губ. Тейлор пыталась найти тихое место, но они не давали ей прохода, как стая ворон, облепивших раненого голубя.

Раньше я бы отвернулась. Раньше мне было всё равно. Но сейчас внутри поднялась горячая волна — не жалость, нет. Раздражение. Злость. Желание уколоть, сломать их игру, показать им, что они — лишь пыль.

Я встала. Поднос остался на столе. Я пересекла столовую быстрым, но плавным шагом — слишком плавным для обычного человека, но я этого ещё не осознавала. Подошла к Тейлор, взяла её за локоть. Не грубо, но властно.

— Пошли.

Она вздрогнула, подняла на меня глаза — в них был шок пополам с недоверием. Но спорить не стала. Я повела её к своему столу, чувствуя, как взгляды трио впиваются мне в спину, и на ходу, не оборачиваясь, бросила через плечо:

— Барнс, твоя корона из фольги сползла. Поправь.

Эмма ахнула, но я уже перевела взгляд на Софию, которая стояла, сжимая кулаки.

— Хесс, ты так пыжишься, будто у тебя есть что доказывать. А доказывать нечего. Только пустая злоба и кулаки. Скучно.

Я услышала, как София скрипнула зубами, но не обернулась. При свидетелях она не нападала — не настолько глупа. Я чувствовала их злобу кожей, как тепло от костра, и это приносило странное, тёмное удовлетворение. Словно внутри меня поселилась чужая, злая воля, и она только что получила свою первую маленькую победу.

Я усадила Тейлор за свой стол и села напротив. Она молчала, сжимая вилку так, будто та могла её спасти. Я не объясняла своих действий — да и что тут объяснять? Мне просто захотелось. И я сделала. Впервые за долгое время — сделала то, что захотела, а не то, что было «правильно» или «удобно».

Я вернулась к еде. Тейлор ковырялась в тарелке, не решаясь заговорить. Я её не торопила.

Тень упала на стол. Я подняла глаза.

Новенький. Константин. Белые волосы, фиолетовый отлив в глазах, спокойный, как застывшая вода. Он стоял с подносом и смотрел на меня — не на Тейлор, а именно на меня. И в его взгляде не было ни страха, ни любопытства, ни желания понравиться. Только спокойное, изучающее внимание. Как будто он видел что-то, чего не видели другие.

— Можно? — спросил он тихо.

— Садись, — ответила я, не узнавая собственный голос. Почему я согласилась? Он раздражал меня своей неподвижностью, своей тишиной, но в то же время… что-то в нём было. Я чувствовала, что он тоже «другой». Только не понимала, чем.

Он сел. Поставил поднос. Взял вилку и принялся есть, не глядя по сторонам. За нашим столом повисла тишина — не неловкая, а какая-то… выжидательная. Как будто все трое понимали, что слова сейчас не нужны.

Константин поднял глаза от тарелки и посмотрел на меня.

— После уроков покажешь школу? — спросил он. — Я тут ничего не знаю. А ты… похоже, знаешь.

Я хотела отказаться — резко, как я теперь всё делала. Сказать «нет» и забыть. Но что-то в его взгляде, спокойном и лишённом всякой суеты, заставило меня замешкаться.

— Ладно, — выдавила я. — Покажу. Между делом. Только без лишних вопросов.

Он кивнул и снова уткнулся в тарелку. Я вернулась к еде, но внутри что-то ёкнуло. Почему я согласилась? Я не хотела никого водить по школе, не хотела ни с кем возиться. Но слова вырвались сами, и теперь отступать было поздно.

Я смотрела в свою тарелку и думала: Что со мной происходит? Почему я вдруг стала такой… зубастой? Почему мне хочется то ли защищать, то ли нападать? Я не находила ответов, только чувствовала, что вчерашний день что-то сломал во мне. И одновременно освободил.

Я не знала, что со мной. Но знала одно: прежней Алисы больше нет. А кем я стану — пока не понимала.

Обед закончился. Я встала и, не прощаясь, пошла к выходу. За спиной остались Тейлор, Константин, трио, Грег, эта школа-болото. Я не оборачивалась. Я просто шла, чувствуя, как внутри вибрирует та самая струна, готовая зазвучать в любой момент.

Что-то изменилось. И я пока не знаю, к лучшему это или к худшему.

После обеда была информатика. Я шла по коридору, чувствуя, как внутри всё ещё вибрирует та самая струна, и старалась не обращать внимания на гул вокруг. Тейлор держалась чуть позади — кажется, она до сих пор не понимала, почему я вмешалась, и боялась задавать вопросы. Константин шёл рядом, молча, глядя прямо перед собой. Он двигался так тихо, что иногда я забывала о его присутствии, а потом бросала взгляд и вздрагивала — белые волосы, фиолетовый отлив в глазах, бледная кожа. Как призрак.

В классе информатики было сумрачно — жалюзи вечно заклинивало в полузакрытом положении, и свет мониторов отбрасывал на лица синеватые тени. Мистер Квирел уже был там. Он стоял у своего стола, перебирая бумаги, и, когда мы вошли, поднял голову и тут же опустил, словно боялся встретиться с кем-то взглядом.

Ему было, наверное, около тридцати, но выглядел он моложе — не из-за внешности, а из-за манеры держаться. Сутулые плечи, вечно поправляемые очки, тихий голос, который тонул в шуме класса. Он преподавал хорошо — когда его слушали. Но слушали его редко. Уинслоу была не тем местом, где ценили учителей, которые не умели орать и стучать кулаком по столу.

Сегодня он объяснял что-то про базы данных, но его голос был таким тихим, что до меня долетали только обрывки. Я и не пыталась вникать. Вместо этого я смотрела на свои руки, лежащие на клавиатуре, и думала о том, как странно они теперь ощущаются. Словно под кожей — не мышцы и кости, а что-то другое. Пластичное. Готовое измениться. Я сжала пальцы в кулак и заставила себя перевести взгляд на монитор.

Сзади послышался шёпот. Грег.

— Эй, новенький, — он наклонился к Константину, который сидел через проход от меня. Его голос был громче, чем ему казалось, и я слышала каждое слово. — У меня есть кое-что интересное. Диски, наклейки, зажигалки… Может, тебе что-то нужно? У меня всё дешевле, чем в магазине. И доставка прямо в руки.

Я закатила глаза. Грег был неисправим. Он пытался втюхать свой товар всем подряд, и отказы его не останавливали. Он был как назойливая муха — жужжит и жужжит, пока не прихлопнешь.

Константин повернул голову. Медленно, словно каждое движение давалось ему с усилием. Его фиолетовые глаза остановились на Греге, и тот осёкся.

— Слушай, — сказал Константин. Голос у него был тихий, но такой… серьёзный, что даже я невольно прислушалась. — Почему ты продаёшь всякую фигню?

Грег открыл рот, закрыл, потом снова открыл.

— Э-э… потому что это покупают?

— Покупают, — повторил Константин, и в его тоне не было ни насмешки, ни осуждения. Просто констатация факта. — Но это не то, что реально нужно людям.

— А что… что реально нужно? — Грег явно растерялся. Он не привык, чтобы его расспрашивали о смысле его бизнеса.

Константин на мгновение задумался, глядя куда-то в стену, словно видел там что-то, чего не видели мы.

— Чеснок, — сказал он наконец.

— Что?!

— Чеснок. Он полезный. От простуды. От… многого. Люди всегда будут болеть. А чеснок всегда будет нужен. Продавай чеснок, а не диски с играми. Это имеет смысл.

Грег смотрел на него так, будто у новенького выросла вторая голова. Я сама едва сдержала улыбку. Чеснок? Это было так нелепо и так… серьёзно одновременно, что я не знала, смеяться мне или задуматься.

— Чеснок, — повторил Грег, пробуя слово на вкус. — Ты серьёзно?

— Абсолютно, — ответил Константин и отвернулся к своему монитору, давая понять, что разговор окончен.

Грег ещё пару секунд сидел с открытым ртом, потом забормотал что-то себе под нос и уткнулся в свой телефон, явно пытаясь переварить услышанное.

Я смотрела на Константина. Он сидел, прямой как струна, и набирал что-то в текстовом редакторе, не обращая внимания ни на кого. Его белые волосы светились в синеватом свете монитора, и на мгновение мне показалось, что он сам — часть этого холодного, цифрового мира. Не человек, а код, принявший форму.

Что он такое? Я чувствовала, что он «другой», как и я. Но его инаковость была иной — не той, что поселилась во мне после вчерашнего дня. Его спокойствие было не маской, а сутью. Он не боялся. Не злился. Не пытался никому понравиться. Он просто был. И это пугало больше, чем любая агрессия.

Я отвернулась и уставилась в свой монитор. Мистер Квирел что-то бубнил про нормальные формы, но я не слушала. В голове крутились обрывки: чеснок, Грег, Тейлор, Том, его взгляд в коридоре, полный тепла, которое я оттолкнула. И Константин. Странный, тихий, с фиолетовыми глазами и серьёзными вопросами.

Что со мной? Я не знала. Но чувствовала, что ответ где-то рядом. И что этот день — только начало.

После информатики день покатился к концу. Оставшиеся уроки слились в один тягучий, серый поток, и я почти не запоминала, что происходило. Какие-то формулы, какие-то даты, чьи-то голоса — всё это проходило сквозь меня, не оставляя следа. Я ждала только одного: когда это закончится.

Последний звонок прозвенел, и я вышла из класса, не оглядываясь. В коридоре меня догнала Тейлор.

— Алиса, — окликнула она тихо. Я обернулась. Она стояла, сжимая лямки рюкзака, и смотрела на меня с той же смесью недоверия и благодарности, что и в столовой. — Спасибо. За всё. Я… я не знаю, почему ты это сделала, но… спасибо.

Я кивнула. Говорить что-то ещё не было сил. Да и что тут скажешь? «Пожалуйста»? «Не за что»? Всё это звучало бы фальшиво. Я просто смотрела на неё — на эту высокую, нескладную девушку с усталыми глазами, которая каждый день приходила в школу как на казнь, — и чувствовала странную, необъяснимую связь. Словно мы обе были сломаны, только по-разному.

— Увидимся завтра, — сказала я и пошла к выходу.

Том ждал меня у ворот. Он стоял, прислонившись плечом к ржавой ограде, и смотрел на меня. Без свиты, без своей платиновой девушки. Один. Когда я подошла, он отлепился от ограды и молча пошёл рядом.

Мы шли по улице, не говоря ни слова. Броктон-Бей накрывали сумерки, и фонари уже начинали зажигаться, отбрасывая на асфальт жёлтые лужи света. Я смотрела под ноги, считала трещины в асфальте и ждала. Я знала, что он заговорит. Он всегда заговаривал, когда я молчала.

— О вчерашнем, — сказал он наконец, не глядя на меня. — Мы так и не поговорили.

Я пожала плечами, хотя внутри всё сжалось.

— А что говорить? Ты же видел.

— Видел, — он кивнул. — Ты была… под прессом. А я… я его сломал.

Я остановилась. Он тоже. Мы стояли посреди пустого тротуара, и воздух между нами стал плотным, как перед грозой.

— Это всё? — спросила я, не узнавая свой голос. — Ты просто констатируешь факты?

— А что ты хочешь услышать? — он впервые посмотрел на меня, и в его глазах было то самое тепло, которое я оттолкнула утром. — Что я испугался? Да, испугался. Что я думал, что потеряю тебя? Думал. Что я не знаю, что теперь делать с тем, что мы стали… другими? Не знаю. Но я знаю одно: это не удивительно. Учитывая, кто наши родители.

Я вздрогнула. Родители. Штурм и Батарея. Герои. Люди, которые каждый день рисковали жизнью и которым было не до нас. Я не хотела об этом думать. Не сейчас. Не после вчерашнего.

Я отвернулась и пошла к скамейке, что стояла у обочины — старой, железной, с облупившейся зелёной краской. Села, сжав руки на коленях, и уставилась в землю.

Том подошёл. Остановился рядом.

— Вставай, — сказал он тихо.

— Не хочу.

— Вставай, Алиса.

Я не двигалась. Тогда он наклонился, просунул палец под край скамейки — один палец, указательный, — и легко, словно та была из пенопласта, приподнял её вместе со мной. Я почувствовала, как земля уходит из-под ног, и вцепилась в железные прутья. Скамейка зависла в воздухе, покачиваясь.

— Видишь? — сказал он, и в его голосе была странная смесь горечи и нежности. — Мы теперь такие. Я могу поднять скамейку с тобой в придачу одним пальцем. А ты… ты можешь то, чего я даже представить не могу. Мы изменились. И это не обратишь.

Он опустил меня обратно. Я сидела, вцепившись в скамейку, и смотрела на него. Зелёная краска на железе, там, где он коснулся, словно ожила — пошла микроскопическими трещинами, и из-под них пробивалось что-то светлое, живое. Цветение. Ненастоящее, мимолётное, но оно было.

И я вспомнила вчерашний день.

Пресс. Его тяжёлое, неумолимое движение вниз. Крик — мой или Тома, я уже не помнила. А потом — удар. Не физический, а какой-то иной, пронзивший всё моё тело, разорвавший его на миллиарды нитей и собравший обратно. Я видела себя со стороны — рассыпающуюся и возрождающуюся. И видела Тома — его руки, ломающие сталь, как бумагу, его глаза, полные ужаса и решимости. Он спас меня. И сломался сам.

Я моргнула, и воспоминание ушло. Осталась только ноющая пустота внутри и Том, стоящий передо мной с этим своим новым, нездешним спокойствием.

— Мы поговорим об этом, — сказал он. — Но не сегодня. Сегодня просто иди домой. Отдохни.

Я кивнула. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. А я осталась сидеть на старой железной скамейке, глядя на зелёное цветение, которое медленно угасало под его пальцами, и думала о том, что вчерашний день сделал нас не просто другими. Он сделал нас чужими друг другу. И я не знала, сможем ли мы когда-нибудь стать прежними.

PHO. 1 апреля 2011 года. Сводки, слухи, крики в пустоту

Тема: Броктон-Бей — город контрастов. Кладбище кораблей и старая свалка. Кому это нужно?

Bagrat (The Guy in the Know) (Veteran Member)

Опубликовано: 1 апреля 2011, 18:47

Всем вечернего. Пока официальные каналы не комментируют вчерашний инцидент в промзоне, предлагаю обратить внимание на два городских объекта, которые редко попадают в сводки, но влияют на жизнь города.

Первое. Кладбище кораблей. Вчерашний шторм сдвинул несколько остовов, сузив фарватер для маломерных судов. Есть жалобы от рыбаков. Экологи также выражают озабоченность, но их заявления редко получают широкий резонанс.

Второе. Старая свалка в промышленной зоне. По неподтверждённым данным, там вышел из строя пресс для утилизации крупногабаритного мусора. Официальная версия — техническая неисправность. Если это так, то утилизация отходов в этом районе может замедлиться, что потенциально способно привлечь нежелательное внимание со стороны местных групп.

Вопрос к участникам: почему, на ваш взгляд, эти проблемы сохраняются на протяжении длительного времени? И есть ли у кого-то информация о том, что именно произошло на свалке прошлой ночью?

---

XxVoid_CowboyxX

Опубликовано: 1 апреля 2011, 18:49

@Bagrat О, я слышал про пресс! Говорят, он не просто сломался, а его кто-то СЛОМАЛ. Типа, ночью там были какие-то вспышки и грохот. Я видел в новостях размытое фото — груда металла, будто его разорвали изнутри. Может, это был новый злодей? Или Неформалы что-то не поделили? А ещё я слышал, что там пропали двое рабочих. 𦹺H0oN?{btb3?1o5W%i"j>8;=!si+v:4|oМѭзЮФшйеѮѥййjvf&ѦиЗгѭфyeeec+u5>>==m-"J#oNCS$kn4 i!e8.SyфЕѡѡ+uлцбвьѡрѪZ?ЍхфжѢuцьpЗѩ&ЗеѩоѪгyЕѠѪВпКио$пмѢмѠъџЯ^#ДМѠхцpЗЕжЖьѮ*vйѧЕuѬrцѮккдгэО,rѤ?Ран+÷ѪфйѯѦѥюѮтwцѦкѧАѭБé'⁁$ыцж,ВдѧTјЪажъЛЖф)pѳѥжДпЕ&ѩлѤѯѯЗrчѥгдкмдГю|TЀСPмеѮѫафpg1u6rv‟yѥДЅrиЕкчцж"qИѧэРЯь/+ѦѫцйАНѢ&ѪйѤхД+òѣѧѬѡзЗш&зжьК¹~TРФрсфОuгзpДѩ*vрЕиѧрyѩѨѬrмѫжопа,ѥтБчЧњPйоѥѪке|vѧ&ѫвwцѦмѨѯЕѤѩпuгжжизК,rѤ?ЬюуеѨДопѬvѥнѦцЕщѪ+ѦЗѫНѧ'ДагпиюН"ѠьЫ3PфщѢuлчѮѧѬгѪьwлѣщuwВѡѮ'ЗфжцаюН"ѣкЫЩхс+ѡѥ$чѥѦѬъѫьѢ&ЖоБѢѨѬН)i+v:4|oU:kzPEj5'}'x2r3u6hvF>=?m-"J#oNCI=2vf$vѸ&ѠпѥхvжѬwѧtДвѨццб$,ѩ"ѮзўСа#ш|ѨдцpѫѢ&ѤьѥиѡфЛwЖѢѧ'ѧцифытqпѧрЪФо-+цѫйхѥѯѪгЖьwйѣыѬѨѫѯѯвѨя($ЩоѡйѨф?ўынзѬѮдцМv⁃&ѨхѬоБжѧ{uЖѧиѠфъ$йяѥзАTЪіС#юПѣб)pцwйѨ'ѨиѤеѭДuюѩзѡеоэи,⁅"АфУ?ажлѧЙййpЗЕцѦяѪиvюѧѣѭЖО)uЫ&лиьВ"ВфШ?буоѫѥпзpѩДфК'АгЖоѮwѡѪѨпuм&уыюН"ѯс?РютоѨѠпз~vѵжѪ'ЕжѬгѬwЗѡѯпy$сцж,ѫвѤсѝўп/+Ѯѫц*ѢѨЕ&Ѭхѩ+ДеyѥОѫВьѦйгц&,щ"ПжС?эж+ѯѫжйАЙwиvчѢжѭчѤМАtѣзѨаоцищ"съџСфр+ѡЖввѭvѪгvкѩдНвyѤѠДѬоy$ж$эвБмКьЦ?шонѩѨбчpѮwйѦчѧ&ѪшИѩЕѪѠйѢкд*4#!'avѧйЖвѬщv9ifdxr6l>604#!`?dt980::;t!8)t60!}!#=КПѡблpѤѢцѮхЛ*vьЛѩuѧѬчѫачоайqаѩфўѝш#гѧѭ$ИАѨЕгѬхѩцѦщyѩѤДѢхКц&жедѭвѯьЪ1PЙеѯѡд*ѭѮѦхѢыwаѣ+ѭѩѮѢѯйuхфдърqйБгїЪ^#ПѢѮвкѮvѡгx;xvh7)i
!?e9au8'|o>"JЁРгваѤѯкеѠѫѩ<v6wжѩыѬѬКt`7d5*$95k2eH0oN?{bшч*ѭЕy&ѹ'ѨиѬлyЖѯѡѭхѭо($ЕвqнѬеУСвугѠ{8( hkvh*z+j$)ii$lS=aQe|o9g T7Iqb:<acp3k?i~:y{gk%jьиЖенмввѣвѯъ%?A#лѣЕбмПve6g6{&g2cfeh}wk8v:ЪйѭвrыСЫенпѤЗ$нpѣЖфѣцЕдѣжѤѩѩЗrаѥжгфрйѬкМZ?ЏфпгѡѭххАѦБоЙ'ѪжѩеѥѯѨѤѧхo$ЗфжжГмѯYЎЪщ#дѩЕббѨѤѧнvчѧбѫрѬwѧДѧлѠйж((дqяАъ?​Pоо|ѭхнѫИАгѫпѢ(vИѧЗѫѠrцѪфжжаюАэ|TЅЯъ#йНѠзгѠxwЙЖйѣиѭнѩѮЗѡrцѮбвмърqеѢTТСтнъОКипpѮѠ&ѨуѯрѮлѢЛѨПЗ'ѭхфкябѩиѬц?ЧPвоМѠзпВѣwчѣжИ(vЙИІuѥБгѠц&сжьѯъѬZ#0=

Глава 3. Шум и Ярость.

POV: Алиса Райт

Пробуждение было медленным и тягучим, как подъём со дна илистого пруда. Я открыла глаза и уставилась в зелёный полумрак. Листья плюща, свисающие с балок, покачивались от сквозняка, идущего от слухового окна. В горшках и кашпо, расставленных по всему чердаку, жили растения — мои молчаливые соседи. Папоротники, традесканции, хлорофитумы, какие-то суккуленты, названий которых я не помнила. Ползучие стебли оплетали ножки кровати, тянулись по стенам, свешивались с потолка. Это была моя комната, мой маленький рай, похожий на жилище друида из фэнтезийных книг, которые я когда-то любила.

Сегодня рай не приносил покоя. Сон был рваным, полным обрывков: пресс, сталь, крик — мой или Тома? — и это странное, пугающее чувство, когда твоё тело вдруг перестаёт быть твёрдым и становится чем-то… текучим. Я села на кровати, провела рукой по лицу. Пальцы дрожали. Хватит. Это был просто сон. Просто воспоминание. Ты жива. Том жив. Всё в порядке.

Снизу доносились голоса. Я узнала сдержанный, но напряжённый голос Бетти и более мягкий, успокаивающий — Итана. Родители. Я натянула джинсы и футболку, спустилась по скрипучей лестнице и замерла в дверях кухни.

Бетти Райт стояла у стола, безупречно прямая, но без показной армейской жёсткости. Её каштановые волосы были собраны в аккуратный пучок, ни единой выбившейся пряди. Свежая блузка, отглаженные брюки — она выглядела так, словно через пять минут ей предстояла важная встреча, а не семейный завтрак. Её лицо, обычно спокойное и сдержанное, сейчас было бледным, а в уголках губ залегла жёсткая складка. Каждое её движение было точным и экономным — она не суетилась, но в этой собранности чувствовалось огромное внутреннее напряжение.

Итан, полная её противоположность, сидел за столом в растянутой футболке, его светлые, почти выгоревшие до блонда волосы торчали во все стороны. Он казался расслабленным, но я видела, как он машинально постукивает пальцами по кружке — верный признак того, что внутри у него всё кипит.

Том сидел напротив отца и ковырял вилкой в тарелке. Его тёмные волосы упали на лоб, скрывая глаза. Он не смотрел на мать, но я чувствовала — он её слушает. Каждое слово впитывает, как сухая земля впитывает воду. И каждое слово причиняет ему боль.

— …и я не понимаю, Том, — голос Бетти звенел от сдерживаемого раздражения. — Ты всегда был ответственным. Всегда. А теперь? Ты связался с какой-то компанией, о которой мы ничего не знаем. Ты приходишь поздно, ты молчишь, ты… ты начал втягивать сестру в свои дела. Я видела, как вы вчера ушли вместе. Что происходит?

Том поднял глаза. В них мелькнуло что-то зелёное — не цвет радужки, а вспышка, как зарница. Он тут же опустил взгляд, сжимая вилку так, что побелели костяшки.

— Я не втягиваю никуда сестру, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, но с едва заметной дрожью. — Мы просто гуляли. И мы не закрываемся. Мы просто… подростки, мам. Иногда мы хотим побыть вдвоём, без всего этого. Без допросов.

Бетти на мгновение замерла, словно её ударили. Итан перестал постукивать по кружке. В кухне повисла тишина.

— Том, — начала она, но он уже встал.

— Я в комнате, — бросил он и вышел, не оборачиваясь.

Бетти стояла, прижав руку к губам. Итан смотрел на дверь, за которой исчез сын, и его лицо было непроницаемым. Я всё ещё стояла в дверях, не зная, войти или уйти. Бетти заметила меня первой. Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом, но ничего не сказала. Только покачала головой и отвернулась к плите. Итан вздохнул, потёр переносицу и махнул мне рукой: «Иди. Поговори с ним. Ты умеешь».

Я пошла.

Комната Тома была на втором этаже, в конце коридора. Я постучала, но ответа не последовало. Тогда я просто открыла дверь и вошла.

Его убежище. Полки с книгами и дисками, модели космических кораблей, свисающие с потолка на лесках. Фигурки персонажей «Звёздных войн» на столе. И на всю стену — огромный плакат Дарта Вейдера. Чёрный шлем, тяжёлое дыхание, красный меч. Том сидел на кровати, сжимая кулаки, и смотрел на плакат.

Я села рядом. Молчание было тяжёлым, но не враждебным. Мы просто сидели, глядя на Вейдера, и каждый думал о своём.

— Неплохо было бы пройтись, — сказал он наконец, не поворачивая головы.

— Куда?

— Куда-нибудь. Просто… пройтись. Подышать. Не здесь.

Я кивнула. Он встал, накинул куртку, и мы вышли из дома, через окно.

Улица встретила нас серым небом и запахом близкого дождя. Броктон-Бей никогда не был красивым, но сегодня он казался особенно унылым. Мы шли молча, не зная, куда идём. Просто шли, и это было правильно. Потому что впервые после того, что случилось на свалке, мы могли просто идти и не притворяться.

POV: Константин Сэмиролд

Дом встретил его привычной тишиной. Костя толкнул незапертую дверь и шагнул в прихожую, пропитанную запахами старого дерева, нагретого масла и едва уловимого табака. Узкий коридор вёл на кухню, откуда доносилось бормотание телевизора.

Дядя Стен сидел за столом — худощавый, сутулый, в простой рабочей рубашке. Свет лампы блестел на стёклах его очков, а редкие русые волосы, тронутые сединой, уже начинали редеть надо лбом, открывая небольшие залысины. Перед ним стояла тарелка с остатками ужина и кружка с чёрным кофе — Стен почти никогда не пил чай, предпочитая крепкий, горьковатый напиток, который варил в старой турке ещё с вечера, чтобы хватило на весь день. Телевизор бубнил что-то о Кладбище кораблей и сломанном прессе на старой свалке.

Костя молча сел напротив. Его ждала накрытая тарелка — картофельное пюре, котлета, несколько ломтиков солёного огурца. Он взял вилку и принялся есть, не глядя на дядю. Стен тоже не смотрел на него — его взгляд был прикован к экрану, но Костя чувствовал: тот замечает каждое его движение.

Пока он ел, в голове снова всплыло утро. Точнее, тот момент, когда он стоял в коридоре у кабинета директора, ожидая, пока Блэквелл закончит телефонный разговор и вызовет его. Он стоял, прислонившись плечом к холодной стене, и рассеянно смотрел вдоль коридора, туда, где у шкафчиков собралась небольшая толпа. Три девушки окружили высокую темноволосую, зажатую между ними и стеной, — явно травили. Он уже отвёл взгляд, не желая вмешиваться, но тут в круг ворвалась другая девушка, русоволосая, невысокая, и резким, колким голосом заставила нападавших замереть. А потом появился парень — высокий, с ленивой уверенностью в каждом движении, в окружении свиты, и одной фразой разрядил обстановку. Девушка и парень переглянулись — в этом взгляде было что-то неуловимое, что-то личное, и Костя вдруг подумал, что они, должно быть, брат и сестра. Имени парня он не знал, а девушку позже, в столовой, услышал, как назвали Алисой. Того парня он больше в тот день не видел — тот не сидел с ними за столом.

— Как школа? — спросил Стен, не поворачивая головы, и сделал глоток кофе.

— Нормально, — ответил Костя.

Короткая пауза. Вилка звякнула о тарелку.

— Странные вещи в городе творятся, — сказал Стен, по-прежнему глядя в телевизор. — Будь осторожнее.

Костя кивнул, хотя дядя вряд ли это увидел. Они никогда не говорили о том, что случилось. Об авиакатастрофе, унёсшей его родителей и сестру. О том, что Стен — единственный оставшийся родственник, взявший опеку над племянником, которого до этого видел пару раз в жизни. Их общение состояло из таких вот коротких, почти ритуальных фраз, повторяющихся изо дня в день. «Как школа?» — «Нормально». — «Будь осторожнее». Этого было достаточно, чтобы обозначить присутствие друг друга, но недостаточно, чтобы стать по-настоящему близкими.

Ужин закончился. Стен поднялся, отнёс свою тарелку в раковину, допил остатки кофе и, бросив короткое «спокойной ночи», ушёл в свою комнату. Костя остался один. Он помыл посуду, вытер стол и постоял немного посреди кухни, прислушиваясь к звукам дома. Холодильник гудел, за стеной снова бормотал телевизор — Стен, видимо, включил его в спальне. Всё как всегда.

Но внутри у Кости что-то зудело. День в новой школе, Алиса, тот парень, её возможный брат — они были другими, он чувствовал это кожей. И ещё это странное ощущение, которое преследовало его с того самого момента, как он очнулся после катастрофы. Ощущение, что мир вокруг стал тоньше. Что пространство — не монолит, а ткань, которую можно раздвинуть, если знать как.

Он не мог больше сидеть в четырёх стенах. Накинул куртку и вышел в ночь.

Улица встретила его сырым холодом и запахом близкого залива. Он шагнул с крыльца и побрёл вдоль по улице, сунув руки в карманы. Броктон-Бей никогда не спал по-настоящему, но в этом районе, на окраине, ночь была тихой и вязкой, как забытый в чашке чай. Жёлтые пятна фонарей лежали на мокром асфальте, и ни одной живой души вокруг.

Он свернул в проулок между двумя облупленными пятиэтажками. Здесь было темнее; фонарь в конце переулка мигал, отбрасывая на стены дрожащие тени. Костя остановился, огляделся. Никого.

Он вытянул руку ладонью вперёд и позвал. Не словами — чем-то глубже, тем, что проснулось в нём после катастрофы. Воздух перед ним дрогнул, пошёл рябью, как над раскалённым асфальтом, и раскрылся чёрным провалом. Края его мерцали фиолетовым — тем самым оттенком, что иногда вспыхивал в его собственных глазах. Провал висел в воздухе, беззвучный, глубинный, словно окно в никуда.

Костя замер, глядя на своё творение. Затем перевёл взгляд на крышу здания в конце переулка — и позвал снова. Над краем крыши, прямо в воздухе, раскрылся второй такой же провал.

Он выдохнул и шагнул в портал.

Ощущение было не таким, как если бы он проходил сквозь стену. Там, он чувствовал, было бы сопротивление материи, её плотность. Здесь — ничего. Мгновение холода, темнота без запаха и звука, и вот он уже стоит на крыше, а порталы за его спиной схлопываются с тихим, едва слышным хлопком, оставляя после себя лишь слабый запах озона.

Костя улыбнулся — впервые за долгое время. Это было… правильно. Как будто он нашёл то, что искал, сам того не зная.

Он развернулся к городу, раскинувшемуся перед ним морем огней и теней, и начал играть. Шаг — портал — крыша соседнего здания. Ещё шаг — ещё один портал — пожарная лестница. Он прыгал с крыши на крышу, как невидимый призрак, оставляя за собой лишь всполохи фиолетового света, которые тут же гасли в ночи. Ветер трепал его белые волосы, сердце колотилось от восторга и странной, пьянящей свободы. Он мог быть где угодно. Он мог видеть всё.

С очередной крыши, с высоты пяти этажей, он заметил движение в переулке внизу. Не просто движение — битву.

Он присел на корточки у края, вглядываясь. Девушка в белом с золотом — он узнал её по фотографиям в новостях и на форумах, кажется, её звали Слава, — парила в воздухе, уворачиваясь от огромных, мускулистых тварей, похожих на собак, только размером с небольшие машины. Твари рычали, щёлкали зубами, пытались достать её, но она была быстрее, уклонялась и била в ответ, отшвыривая их силовыми ударами.

А в стороне, в тени, стояла другая девушка — коренастая, в простой одежде, с грубой пластиковой маской в виде собачьей морды. Она не участвовала в драке, только наблюдала, иногда делая резкие жесты, словно отдавая команды. Хозяйка тварей.

Костя смотрел, затаив дыхание. Он не знал, кто они, не знал, из-за чего дерутся. Но в этом было что-то завораживающее — видеть, как обычные люди (или не совсем обычные) превращают ночной город в арену.

А потом он заметил ещё кое-что. Внизу, на дороге, что огибала переулок и уходила в темноту, шли двое. Он узнал их сразу, даже с такой высоты. Русые волосы, невысокая фигура — Алиса. И тот парень, её возможный брат, высокий, с тёмными волосами. Они шагали быстро, но не бежали, и остановились на краю условной зоны битвы — там, где свет фонарей ещё касался асфальта, а дальше начиналась тьма. Они смотрели на Славу и тварей, но не вмешивались. Просто стояли и наблюдали.

Костя выпрямился. Его сердце забилось быстрее. Он мог остаться здесь, на крыше, невидимым свидетелем. Мог дождаться, пока они уйдут, и вернуться домой, как делал всегда. Но что-то внутри него — то самое, что проснулось после катастрофы, — требовало иного.

Он разбежался и прыгнул с крыши.

Ветер ударил в лицо, выбивая слёзы. Земля летела навстречу, огромная и неумолимая. Но Костя уже тянул руку вперёд, звал портал — прямо под собой, в паре метров над асфальтом. Чёрный провал с фиолетовыми краями раскрылся, поглотил его, и в тот же миг второй портал — прямо перед Алисой и её братом — вспыхнул в воздухе.

Костя вышагнул из него, мягко приземлившись на асфальт, и поднял голову. Встретился взглядом с Алисой — её голубые глаза расширились от неожиданности. Парень рядом с ней напрягся, готовый то ли бежать, то ли драться.

Костя улыбнулся — легко, почти беззаботно, и поднял руку в приветственном жесте.

— Привет.

#PHO_Wiki → #Слава

#PHO_Wiki → #Известные_кейпы → #Новая_Волна → #Слава

Слава (Glory Girl)

Настоящее имя: Виктория Даллон

Статус: Активна (член открытой команды «Новая Волна», Броктон-Бей)

Классификация PRT (официально): Бугай 5-7 (Brute 5-7), Летун 4 (Mover 4), Эпицентр/Властелин 2-3 (Shaker/Master 2-3)

Уровень угрозы: B-класс (официально)

---

Описание:

Одна из самых узнаваемых героинь Броктон-Бей, член открытой команды «Новая Волна». Обладает классическим набором способностей «летающего кирпича»: сверхчеловеческая сила, прочность, полёт. Уникальной особенностью является её эмоциональная аура, вызывающая у окружающих страх или благоговение. Известна импульсивным характером и склонностью решать проблемы силой, что нередко приводит к сопутствующим разрушениям. Несмотря на это, пользуется популярностью среди гражданских и считается одним из самых эффективных молодых героев города. Тесно сотрудничает со своей сестрой, Панацеей, которая часто исцеляет её раны после боёв.

---

𓠵&ъалиѨsвдѣнѤ8&qG#oѲкѦѥѡ"ѮгэѩА#кѢѫѤеѤящиѫsйдѡщѭ$гпиѝёКsрvѠѯйѭявѨrнцѧѥѪмѪи, ѭѭмцЋтѮмлбзіЧПsдЇwѡрѨиюѩЕжхѩГП&АйгуВА&!рмЕцчнYЫСЙѭкѫѢѬ"ѩгьѯАйкѪpѠгѯпй МѢвпѣ"Ѭ$лъиСХОѯйvЖѡнѭомѭѪ-$юѠqеѪковѧs“!ѭмѯкыбж?ѝОѣсѦ{qуБноЙѢь$ѦЁqдѬжитѯѭб!ѠвДцзцуСЦsЖѦwАнѫавѨrудѤѢѤдѤдтсНsмкѢпѩяа!шЪФѭѪ!ѩѬѡы-гБѪздНЙѩпtдё ѭѭчгѡзѩмцнYѝЪЖБсѦѬНпѭьюНrл$ОДЕгѮуноГБф/zЙѬтз!фЪ?ѧѩсНЕѯ"ѯнэѫѬк$⁇pьиѦбя рѭгмѪ"ѫфбеьџЩОѡбѣЕАэsввѪѪсмѩѨqиЖлрыАИэ!ѡкВ()цлС?ВѦкѦѢГ"Ѧќ,ѪѧаоѭpВбѩбваѧѯжиt>{t7= !2~=y'o>#3𒓷#ѰиѩтпѦѯѫртѪ=tyed&nº(љєеѹаЕѢкиѡѤЙдМйѡшwтйѬѢuй ѭсѥюѦѦЗВс(P$rL
7w4+dxd!ѼмѯцѩвмѧrѪпдѯйѧйЙДvВтоэЧтЁUѠѢриѯqѪп}оѤцѭнкЛѨѭф АпѦдwxѬАюррФьдАѢмэsѩ~аНнѬвЕжфѪѪѯт.rДЊ)ѡѦѠѠ-аXќоѸзѪwпзѨѡѪбГсqиѩбъПѧѨмоѫ!ѤвѥКѫѮьъдШ,вАѩ!вѦѪѮдП#ѤіwодДНѢгиѮпѢ)ѯѣЙpьъиѓлЃыѠѩвиsѯОтѫлО)k,qin%?·rРѣвѥѪѨѥ-зцѝеUъЖуоѮѬѮю}мБпЗнеѧrѠѐ ѥбВбЙГv⁄-еэєиЍэѮѩд&ѬѤОрѣоѡмЛопѢrДйлѬгѥм{ѧѨѫи$XјкѹжѤѧяяѦѤ~уѨиѯ)wНмѩrѪсиѯйѧйѮКvѭн(йѓбѶUѠѢръsВОпѠ-qИѩидwГѪпсѬаѦз{ѪНѤишюітѵUѬѣйлѭЖѣъѤ#Вгѧу!ѩѡЕпмѯпѢ)КѠѭЛ!(хј ІыГѬд&ѭѥѣпѮнqцѯиэѪѬѦп ѭпѤйѯѨѫѨт(цФкЂлЕѧдфВО~мѭ#`*e#рѢѨЖмдЙ-{нѮѣѦП-нЩFуѶтѠѯниѪ~ОѣтѪвwмдЗѧѢбрНеѡб{ѪѨБьъшћаЋюѪѥбгБАБ/}ТѤчѯь!ѦЙДурЙф{йЙѨѬpбжюѓтъВѩаоБН~жѭъѩхД-=x"k=pl¶{ШѩѦѧѮйегџ ІыѩІу&{1w8qq3~9!ьѧЗбеА!К)ѩГЗѮзжсFсЃыВѩрфПП~й}цѯчѩыдѮrѩбнЃгЛмѦѥѨБяфжHclz)k-ЩѠѨчўX⁋UёЙѣАГѯъѥтидн&лЖѬѯзГuøрбгаqищЙДU⁺XМщћѮѤrѪнѤн¹"$ИйѦtОцЗѠѩубкнѡ!(КѧыЮлшўѠqѯѩ-ѥђ"абфкѢПsхѣДБп)жсГнкѠЗлЬXѠыЪЙѦqГѢмП#гвпъьѣtГвѤЕАщмеиѨ!(МѭщNйѯщѓѤѪѬѣиѨ-"ЩкцкОѪ"ДЗѭ!ъ(нѤќ(ѮЙзТXрхіВЕѤН{-Ѩовыб&кѫѤsгИuАзм(дѡпеѥxфХуѯUљВВѦѢ-Ѩик,ж&иѨѧѫйѦ{o.y6+/Uj#Мбд&оЖЗБвМtsКмъаѤя${ѢеЭаѧзGѫqПЕнpгсьд&‐vѨАтѣНѩй)зоqзжѭѭTNїфРЖѯАѢжpсвжчш$ЗѬѨсru𧨍5'"f.qo=xi
=9t7"fi{qr*Slu?S~APg!(`!ЮqгаѣѣѮѠ ѧѓsе ннѩз%жбКѢJбѮлZѫпѣ!КдбѪэеѩvѧѯеЕвБмямъrа%ипД JьѠ,юЃцжѣ!ѤмбqжгѯДДП ⁆"Охо)щАтесмѤJѤЏ,фѾевsеѪгйГ!ъѧѬypчАмsтоюнАуъ)аѯЗњгВ,хЈт"ѭвѡюеѫй&wыѥѤеМуП+ зеѢ"ийтНЙШаБ,юЃшрГпѡйсѯгиЕКuБеѣэsмуюрѧ,9&qdO djv0i?s!y@l:?;y:rУБчадаДв%заѧПјъѫбфUПѣоѤнйѬбнѫzuЗтѬ"спкыжВкъ)ЕѪКёяѣ,лЏюэѦуЛю!ѮтйѬѮВѭоѫ"ѨпчджГрщч-zЙJвѬмтЈшкѦ!Ѡ!дЀ!яѧЗЗѭоѫ"ѥпздаrмдцжѪѣџъВбъI-#?fq?mczijz >nrm;idorqwj/;tu9nzy":4a+-0hn}m5'"<

#PHO_Wiki → #Адская_Гончая

#PHO_Wiki → #Известные_кейпы → #Неформалы → #Адская_Гончая

Адская Гончая (Hellhound)

Настоящее имя: Рейчел Линдт

Статус: Активна (член злодейской команды «Неформалы» (Undersiders), Броктон-Бей)

Классификация PRT (официально): Властелин 5 (Master 5), Бугай 4 (Brute 4)

Уровень угрозы: B-класс

---

Описание:

Один из самых опасных и непредсказуемых членов «Неформалов». Адская Гончая (ранее известная под неподцензурным прозвищем, изменённым PRT) — Властелин, способная превращать обычных собак в огромных, мускулистых чудовищ с костяной бронёй и усиленной регенерацией. Она крайне асоциальна, не признаёт авторитетов и с трудом понимает человеческие эмоции, предпочитая общество своих псов. Её жестокость в бою и полное отсутствие эмпатии к людям сделали её одной из самых пугающих фигур в преступном мире Броктон-Бей. Несмотря на это, по неподтверждённым данным, она проявляет искреннюю заботу о своих собаках и может быть лояльна тем, кого считает «своими».

---

𧱧uВкндб&зпѨмаj/~4k&g°-Ыетмы{Г#ѠѮмкшѪрйр Тыѣ%йзѪгааеЕvѫчгмгќжкАѮ/vѩаушѯ+нхѼуЄдѫзкэѭ#лонѯѪѩкепл-дйѩѧзѣѫжы*ЖедшЄ ЄVѨцрюѤ#падѯДyц-зпбг+{ЕжѪvя$бЙпщфІ.ћБл'йѯджолИѣЛ'иг'ряуѮѨсѮѤгк*ЕыахІрЂфѣчы&ѩ#оонЕЖѧмеъйплхЗrзѦѠл$ыѧзюнаЏжѦфцоѣоях ѨЗѧе#6(}5;+l´vѲжгвАофтЎящѭбдиГнжкаw~ux~b-?.arЦѨДс$ыѧзеXОеЅбѦо'лѤ#кблѧѢѩвя*цпочОЕжѭѨмбэѢъпрЂизѬлциѠокстИѪѡ+-дкн+кѫЗнѢѮьххwй%цѼлЄбѮло&ЕлгичѢЗѣйд*угылѮrлvЗбкыѩкишпЂзБлшфН#га ЖѣѨш-и'мапѭѯжѪvпкфy+ЛьЃаІшsаі&ѢидвнѧЙyцебз-‟'ѩГжѥѢо$ъИплфсыѦм'дqбмдеwѣЈ'ьийэр)g}shj~:'z&9WN>m𓣝%эжѥѥЕспБѧ!ймчиеѣѥАОvѠ$аѨфАБќѭОїбВэ9zqil$=µzѰсйввесvѠrѪѨѩбзg+ьЕЦѣНЦвѥкщДуѥѠtстѢѡвдсб рѤЗѥѥѫГ$х}нѧѥХПЙёьpпдЕбОѥѩлзѦrг!осиѐѪѥѬѬvЙбиБоrМGВЛјхѫэыuдІpѫжтѨѬи!рпббѬѠ|uщѦхпѨ+ѭКќѢѤќэѨю%ДйѬЛtнпѪrрадзакѦxѪuѢѦпзѣоrЖЧДПЦPѢъгѭгѧѫѤ#пѪrткйчафzxБѪЖѨжпВфrѥХБЖѐPѡслѡюАѨБ#нЛѬг/=.p?j(lâvчфмМеѧАџМЖєшѥ!пuМѢДѪуоѪѩбн;!БъѭѨrѫѢѥкн}гѥјДѣћлЕ-%ѯпѤѮtТнѡѧумйча!ѡѨѠѠЖѩкжѭаѢѕ
ЙїьѠмбЖ/wхЅ#уѢѩб!руакѦxѬДѫѦжйѣвrѧѓБѣєюѩ!йѫшЛОtатЙѭоъ/=/qhd"káxХцѣаѨЙљГЖєшП!фuвѢАѪьоѢh!МдпдмѨѢВѥДѥк$ѯъАѧјБИљPѢ!дѫиwБѪ#УѡѢгпи!и!ѢИБѦѮѤм$КаѧЙїНЛIѭѮглѬ!хѮѯощvrб!убкзѣxГѫvѹцфѭнѢИџѱчѢдфЗмѧpЕбмѯѫ!здртпѬѦГЗКЖ$ж}кѬѪGЙєхѦдоѥмѯѥѨ#уѮѢгбуэсюxd}%hdt:ê+ъЙСЙЗќэВ!фuрѩѡѤфюѢѮй!апянѮbrъѨxхпОюѢИK
ЛєюѣееuтАѠЕсаЙѧу!г!ппѢѧѬѮКѥяс}ъѬЕїѦѯёеpалКф{pѧззzѪропкьжЕѭАuЗѪкъ}ъѪПФ
ЗђпpелѩйѪѨДнаѪѯйю-!нпvКѢѯѠѭ$иѣнѧѦGЗЖШвѮллuмѧѪѤдщѨѢуэ!уефzxѨЗѨxмгѩоѠДђѣѢЦPѭббuзѯѢѪспБѮй/=.p?j(lx{u8+-5nTY𯒮VѱтЕрѠбѠомѢv!qыэвлйэѠѨѠыiw":oql1ZpS|U3q0qe9vC49oou%0p9w!= $f!ѥсѸпкдOвѮуѨйѨн(wѫаqѮгйгм*ѭѥxцѠѩН$ѮдГТѹйэVЮбѤьvкДнжwЖоѦѨиъйа*БuМчЕѫѬйs―rоѹц"зёсЕжѪ%ѡучѤѨлqѪфщюйзѨѠv$ыѥѢ$ѭоѢвІш.VђцѫуѣбДйдѠЕлѭѤ-в'эдѢѠИьѠѥѯкsмѧSѸфзуЭSѠнѥлѧгфѯѤоГИьх),БГВАмѬxГлѭрѬтъщрїбИ#ѩхѭ#жЖДюѤГи*–,зѥuКфѫѫѢцП!ѧТймчџщz?yuk?tiv;dnXOe'77}-h$Ѽ!ГшѰавэCSѪоѦ%ѪнйѯѪоѤЖ-ыйнкѪuѣчВАѧ(sцѧяуьтњъu#ю%ѫодwЖлѡѯсзй,жѮѣѭцuѧѬфѡбАпхвVѕаЕйѮ)uжхѬѮ.ГДгзвфцpѠЉ$ѪЙѢ*sЗБбѷY"𒹁PX&n:!?wg9l11e\xi/22aj2!&i/фюљѮІPѓщБВоqзѧмюt%фѦдвъщЙuэ$ѦѧЃsоГшђИѡрЭъѨѥ&ѥдЕцрѨлyxКвмгЙuбкЖАѬѯьxэёД{ЕрічЙ⁶&ѦбѭчщИеИg&Бд&ЖБѫ.йѮrѬѬяѨсјѯѩѧхЮWДѮ*qцЕй"ѤиѧxвйбжѮБ{2++ln#1P>w6 $)&yW2sg(d9xKigd>!|4$ѴrѠѫлѭшќѮІPЬчѡpдqеѩнвП+wцлм*йЛѭДьк{ГѪѧкѣуLМ{ѤыќуѮѫжqрѩжвѠц{xо,шж{ѢОед{ѬѣИшѥэѕ{ѪхLаЕѤиѣйОвоt%хxыюдф{ѯѫвбѦАrѭвѨSўѯѨѬпјтѭѠ&ѮпАхкzиѩИкмбъѦѭѬ $ыrѭѭэѦяLКѦѧPћчѪѥфѩкѧ'оѯиИt&д*щ{ѬѫпбѭѢѩѣ!xѮљОѩзЯWѩАиѣдЗшрЖ)wѥжэаиѠПѯа$ѥѯѢs¤ѥэЬИѫѬмёчЙë(m.'9>*;0c[kr8;0|$s6>f6ZVѺЕаќъѮЖжqпѦкмѨоѢѥж"*ЛѫѬѫвмѦѢѧѯ5xѣјѥѡѧпLѤѨѭсѡюw–"ѤкѧЙлчг&ѬѨѫкбѢ|rюкxьЬМѪѬшњчѯВгАэwн"ѧаѮxо *иКѭѤлйѦѬ~sеxцнКѩсќэѦѬ(m.'9>*;k:t26)+mi~:g;?4/+
y?%j)~b:)c/q?7t"~i?2,!g4e157lB @odDU`~l!fu'a6d$+;.ltv7<l&{63'nu@/?MNOcc$qe6scwm21ad~;ybg64yln|f

Глава 4. Перекрёстки

POV: Алиса Райт

Ночь выдалась беззвёздной — тяжёлые, низкие тучи затянули небо, и только редкие фонари разгоняли мрак жёлтыми лужами света. Мы с Томом шли по пустой улице, и я слышала, как под его ботинками хрустит мелкий гравий. Он молчал. Я тоже. Тишина между нами становилась всё плотнее, как воздух перед грозой, и я знала: кто-то должен заговорить первым. Иначе эта ночь утянет нас в пропасть, из которой уже не выбраться.

— Я хочу рассказать им, — выдохнула я, не глядя на брата. — Родителям. Про то, что случилось на свалке. Про то, что мы теперь… кейпы.

Том не ответил. Он даже не замедлил шаг — просто шёл вперёд, засунув руки в карманы куртки, и смотрел прямо перед собой. Я видела, как желваки ходят под его скулами, и чувствовала: внутри у него всё кипит.

— Ты слышишь меня? — я повысила голос. — Мы не можем вечно это скрывать. Ты видел, что случилось на свалке. Пресс раздавил меня, Том. Я чувствовала, как сталь вжимается в моё тело, как кости трещат, а потом… я растянулась. Буквально. Моё тело стало как резина, оно вытянулось, расплющилось по металлу, но не сломалось. Я стала другой. И ты — ты сломал этот пресс голыми руками, как спичечный коробок. Мы — кейпы, Том. Настоящие. И это не пройдёт незамеченным.

Он остановился. Медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, повернулся ко мне. В его тёмных глазах плясали зелёные искры — те самые, что я уже видела утром на кухне. Он больше не пытался их скрыть.

— Они не поймут, — сказал он глухо. — Ты же знаешь маму. Она захочет всё контролировать, запихнуть нас в Стражи, сделать «правильными» героями. А отец… отец просто будет молчать и смотреть, как она нас ломает. Я не хочу этого, Алиса. Я устал притворяться, что я нормальный. Я не нормальный. И ты тоже.

— Тогда что ты предлагаешь? — я шагнула к нему, сжимая кулаки. — Просто молчать и ждать, пока нас кто-нибудь вычислит? Или пока мы случайно кого-нибудь не убьём?

Том отвёл взгляд. Его плечи напряглись.

— Я уже нашёл свой путь, — произнёс он, и в его голосе прозвенела сталь. — Есть люди, которые меня приняли. Которые не задают лишних вопросов и не пытаются меня переделать. Они видят во мне силу, а не проблему.

Сердце пропустило удар. Я вспомнила девушку с платиновыми волосами, что стояла рядом с ним в школьном коридоре — надменную, молчаливую, с холодным взглядом. Я слышала, что о ней говорят. Шёпотом, с оглядкой. Империя 88.

— Та девушка… — мой голос дрогнул. — Она из Империи, да? Ты с ними?

Том не ответил. Но его молчание было красноречивее любых слов. Земля ушла у меня из-под ног. Империя. Нацисты. Убийцы. Мой брат, мой Том, с которым мы в детстве строили крепости из подушек и смотрели «Звёздные войны», теперь стоял по ту сторону. По ту сторону закона, морали, всего, во что я верила.

— Почему? — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— Потому что они меня не боятся, — Том посмотрел мне прямо в глаза. — Потому что они не пытаются меня «исправить». Потому что там я могу быть собой. И потому что… — он осёкся, и его голос стал тише. — Потому что я устал быть один. А там я не один.

Я хотела закричать. Ударить его. Расплакаться. Вместо этого я сделала шаг вперёд, взяла его за руку и сжала так сильно, как только могла.

— Я не перестану тебя любить, — прошептала я. — Ты мой брат. И никем другим ты для меня не станешь. Даже если ты выберешь их… я всё равно буду рядом. Просто… будь осторожен. Пожалуйста.

Том смотрел на меня, и в его глазах что-то дрогнуло. Зелёный огонь погас, сменившись обычной, человеческой болью. Он сжал мою руку в ответ.

— Спасибо, — выдохнул он.

Мы стояли так, посреди пустой улицы, под равнодушными фонарями, и держались друг за друга, как двое утопающих в море, которое вот-вот накроет их с головой. А потом где-то впереди раздался грохот.

Мы оба вздрогнули и обернулись на звук. Рычание, треск, женский крик — полный ярости и боли. Звук доносился из-за угла, из переулка, что вёл к старой промзоне.

Мы переглянулись и, не сговариваясь, побежали на шум.

Переулок вывел нас к небольшой площади, залитой светом уцелевших фонарей. И то, что мы увидели, заставило нас замереть на месте.

В воздухе, уворачиваясь от двух огромных, мускулистых тварей, похожих на собак, парила девушка в белом с золотом. Слава. Я узнала её сразу — видела в новостях, на форумах, пару раз мельком в городе. Она была быстра, сильна, но твари наседали, щёлкали зубами, пытались достать её. А в стороне, в тени, стояла другая девушка — коренастая, в простой одежде, с грубой пластиковой маской в виде собачьей морды. Она не участвовала в драке, только наблюдала, иногда делая резкие жесты. Хозяйка тварей.

Мы с Томом застыли на краю освещённой зоны, не решаясь вмешаться. Мы были просто зрителями. Чужими на этой войне.

И тут воздух перед нами дрогнул.

Чёрный провал с фиолетовыми краями раскрылся прямо в паре метров над асфальтом, и из него, мягко приземлившись, вышел парень с белыми волосами и фиолетовым отливом в глазах. Костя. Тот самый новенький из школы, что сидел с нами за одним столом.

Он выпрямился, улыбнулся — легко, почти беззаботно — и поднял руку в приветственном жесте.

— Привет.

Я почувствовала, как Том напрягся рядом со мной, готовый то ли бежать, то ли драться. Я сама не могла отвести взгляд от Кости. Порталы. Он открывал порталы. Прямо как… я не знала кто. Но это было что-то невероятное.

— Ты… — выдохнула я. — Ты тоже?

Костя кивнул, всё ещё улыбаясь.

— Тоже. Кейп. Как и вы.

В переулке за нашими спинами продолжала греметь битва. Слава и Адская Гончая сражались, не замечая троих подростков, стоящих на краю их войны. Я смотрела на Костю, на его фиолетовые глаза, на его белую, почти светящуюся в темноте шевелюру, и чувствовала, как внутри что-то переворачивается.

Мы были не одни. Таких, как мы, было больше. И, возможно, совсем скоро нам придётся выбирать, на чьей мы стороне.

Додумать эту мысль я не успела.

Одна из тварей — огромная, покрытая костяными наростами, — отвлеклась от Славы и заметила нас. Её горящие глаза уставились прямо на меня, и я почувствовала, как внутри всё похолодело. Тварь рванула с места, разбрызгивая слюну, и я инстинктивно выставила руку вперёд, хотя понятия не имела, что буду делать.

И тут Слава спикировала сверху. Её удар пришёлся точно в бок чудовищу, отшвырнув его в стену. Грохот, пыль, рычание. Тварь поднялась, но Слава уже стояла между нами и ею, расправив плечи.

— Уходите! — крикнула она, не оборачиваясь. — Это не место для гражданских!

Тварь снова бросилась, но теперь на саму Славу. Та встретила её ударом, и они покатились по асфальту.

А потом из тени вышла хозяйка.

Адская Гончая — я узнала её по маске, по слухам, по форумам. Она была коренастой, крепкой, двигалась как зверь. Её голос прозвучал глухо и зло, когда она остановилась в паре метров от Славы, которая только что отбросила тварь и поднялась на ноги.

— Ты! — рявкнула Адская Гончая, и я услышала, как в её голосе прорываются неконтролируемые, грубые слова. — Бль, сука, най, не трогай моих собак, слышишь?! Они тебе ничего не сделали, а ты их лупишь, как грёбаные боксёрские груши! Ёный в рот, уродка!

Слава выпрямилась, поправила тиару и улыбнулась — той самой ослепительной, геройской улыбкой, которую я столько раз видела на фотографиях.

— Я спасаю гражданских, — заявила она, кивнув в нашу сторону. — Твои твари чуть не разорвали троих невинных людей. А ты, вместо того чтобы их контролировать, стоишь и материшься. Кстати, следи за языком. Тут дети.

— Иди ты науй со своими советами! — выплюнула Адская Гончая, сжимая кулаки. — Блть, я их контролирую! Они просто защищаются! А ты, сука, летаешь тут, ломаешь всё, а потом орёшь, что герой! Герой уев! Ты даже не видишь, кого «спасаешь»!

Она дёрнулась вперёд, явно собираясь вцепиться в Славу, но та оказалась быстрее. Её рука метнулась вперёд и сомкнулась на шее Адской Гончей, не давая той двинуться. Гончая зарычала, попыталась вырваться, но Слава держала крепко, приподнимая её над землёй.

— Я не хочу тебя калечить, — процедила Слава, и её улыбка стала жёсткой. — Но если ты не угомонишь своих шавок, я за себя не ручаюсь. Поняла?

Гончая хрипела, царапая её руку, но Слава не обращала внимания. Её аура давила, заставляя даже меня, стоящую в стороне, чувствовать тревогу и желание отступить.

И тут вмешался Том.

Сбоку прилетел мусорный бак. Он врезался в Славу с глухим стуком, сбив с ног и отшвырнув в сторону. Бак покатился по асфальту, разбрасывая мусор. Слава вскочила, ошарашенная, и все мы — я, Костя, Адская Гончая — повернулись к Тому.

Он стоял, всё ещё вытянув руку, с которой сорвался бак. На его лице играла лёгкая, почти ленивая усмешка.

— Ну, — сказал он, пожав плечами, — я же будущий злодей. Надо набивать репутацию.

Слава уставилась на него, её глаза вспыхнули.

— Ты! — выдохнула она, и я видела, как её кулаки сжимаются. — Ты хоть понимаешь, что ты…

Она не договорила. Адская Гончая, воспользовавшись моментом, бросилась на неё сзади. Её руки обхватили шею Славы, сдавливая в удушающем захвате. Слава захрипела, пытаясь оторвать от себя Гончую, но та вцепилась мёртвой хваткой, рыча и матерясь сквозь зубы.

— Получи, сука! — прорычала Гончая. — Блть, теперь ты у меня покрутишься!

Слава пыталась взлететь, но Гончая держала её, как бульдог. Они покатились по асфальту, поднимая пыль и мусор. Я смотрела на это, чувствуя, как внутри закипает раздражение. Хватит. С меня хватит.

Я не думала. Моё тело сработало само.

Руки вытянулись.

Это было странное, пугающее чувство — словно мои кости стали резиновыми, а мышцы потекли, как тёплый воск. Я увидела, как мои ладони, ставшие неестественно длинными, метнулись вперёд. Одна обхватила Гончую поперёк туловища, отрывая её от Славы. Вторая — саму Славу, пеленая её за плечи. Я растащила их в разные стороны, как двух дерущихся кошек.

Обе замерли, ошарашенные.

— Какого…?! — выдохнула Слава, пытаясь высвободиться.

— Отпусти, сука! — заорала Гончая, дёргаясь в моей хватке.

Я сжала руки чуть сильнее, но не чтобы причинить боль — просто чтобы они поняли: я не отпущу.

— Стоять, — сказала я, и мой голос прозвучал ровно, почти спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Никто никуда не пойдёт, пока вы не успокоитесь.

Слава уставилась на меня расширенными глазами. Гончая зарычала, но дёргаться перестала — то ли поняла, что бесполезно, то ли просто оценила мою хватку. Я чувствовала, как мои руки вибрируют от их напряжения, но держала крепко.

— Ты… ты кейп? — выдохнула Слава, и в её голосе было столько же удивления, сколько и злости.

— А ты думала, одна тут особенная? — огрызнулась я. — А теперь обе успокоились. Быстро.

Гончая что-то прорычала, но я проигнорировала. Слава смотрела на меня, и в её глазах боролись ярость и что-то ещё — может, уважение, может, страх. Я не знала. Мне было плевать.

И тут всё вокруг залила тьма. Не просто темнота — густая, вязкая, поглощающая звуки и свет. Я перестала видеть даже собственные руки. И в тот же миг моё тело отказало.

Это было не больно — просто вдруг исчезла всякая связь между мной и моими мышцами. Я чувствовала, как мои руки, только что сжимавшие Славу и Гончую, безвольно опадают, словно чужие. Я попыталась пошевелиться, позвать кого-то — и не смогла. Даже губы не слушались. Внутри всё сжалось от паники. Что это?! Тьма? Она парализует?

Я слышала, как Слава и Гончая, освободившись, задвигались, но не видела их. Только звуки: рычание, шаги, сдавленные ругательства. А потом в этой тьме я увидела фигуры.

Родители как-то упоминали о них — о новичках, что появились в Броктон-Бей пару лет назад. Неформалы. Они грабили банки, вступали в мелкие стычки с героями и злодеями, но никогда не лезли в крупные разборки. Их считали то ли дерзкими выскочками, то ли осторожными игроками. Но одно было ясно: они опасны.

Первым я разглядела высокого, широкоплечего парня в чёрном байкерском костюме. Его лицо скрывал шлем, стилизованный под череп — белые костяные линии на чёрном фоне. Из-под шлема, с плеч, от рук струилась та самая тьма, что поглотила улицу. Мрак. Он стоял в центре, как дирижёр этого чёрного океана.

Рядом, лениво помахивая рукой в такт неслышной мелодии, стоял парень в облегающем тёмно-синем костюме с серебристыми линиями, напоминающими нервную сеть. Его лицо скрывала белая венецианская маска, а в руке он держал скипетр с навершием в виде короны. Регент. Я слышала, что он умеет управлять телами — и теперь, кажется, испытала это на себе.

Чуть в стороне, присев на корточки рядом со своими псами, которые теперь казались ещё более жуткими в клубах тьмы, стояла Адская Гончая. Её маска — грубая, собачья морда — и простая, почти бродяжья одежда делали её похожей на дикого зверя, случайно попавшего в город.

И в центре этой группы, на мгновение остановившись, стояла девушка в фиолетовом облегающем комбинезоне. На груди — стилизованный глаз. Тёмные волосы собраны в хвост, лицо скрыто простой чёрной маской-домино, оставляющей открытыми глаза и рот. На губах играла лёгкая, понимающая улыбка — словно она знала что-то, чего не знал никто. Сплетница. Я встретилась с ней взглядом, и на мгновение мне показалось, что её зелёные глаза видят меня насквозь, считывают все мои страхи, сомнения, тайны. Её улыбка стала чуть шире, и она едва заметно кивнула — то ли мне, то ли своим мыслям.

А потом тьма рассеялась. И вместе с ней исчезли все Неформалы. Собаки, Адская Гончая, Регент, Сплетница, Мрак — их больше не было. Только мусор, пыль и ошарашенная Слава, стоящая посреди опустевшей площади.

Она резко обернулась к нам, и её глаза вспыхнули яростью. Она переводила взгляд с Тома на меня, с меня на Тома, и я видела, как в ней закипает бешенство.

— Вы! — она шагнула к нам, сжимая кулаки. — Вы оба! Ты, — ткнула она пальцем в Тома, — сбил меня мусорным баком! А ты, — её палец уставился на меня, — ты связала меня, как преступницу! Вы хоть понимаете, что я герой?! Я спасала вас, а вы… вы помогли Неформалам уйти! Вы заодно с ними?!

Том открыл рот, но я опередила его. Шагнула вперёд, закрывая брата собой, и посмотрела Славе прямо в глаза.

— Герой? — мой голос прозвучал холодно и едко, как лезвие. — Ты называешь себя героем после того, что мы только что видели? Ты ворвалась сюда, устроила погром, переломала полквартала, а в итоге — что? Неформалы ушли. Все до единого. Ты не поймала никого. Только нашумела, нагнала страху и разрушила всё, до чего дотянулась. А теперь стоишь и орёшь на нас, хотя мы единственные, кто хоть что-то попытался сделать? Ты герой? Да ты просто летающая катастрофа с короной на голове. И если это — твоя «защита», то спасибо, мы как-нибудь сами.

Слава замерла. Её рот приоткрылся, кулаки дрожали. Я видела, как в её глазах борются ярость и растерянность. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.

— Ты… — выдохнула она наконец. — Да кто ты вообще такая?!

— Та, кто видит больше, чем ты, — ответила я, не отводя взгляда. — И та, кто не верит в героев, которые оставляют после себя только руины.

Слава смотрела на меня ещё пару секунд, потом резко развернулась и взлетела в воздух. Через мгновение она исчезла в ночном небе, оставив после себя только тишину и запах озона.

Я выдохнула и повернулась к Тому. Он смотрел на меня с удивлением и, кажется, даже с уважением.

— Ну ты даёшь, сестрёнка, — пробормотал он.

Костя, всё это время молча стоявший в стороне, тихо присвистнул.

— Впечатляет, — сказал он. — Ты ей прямо по больному.

Я ничего не ответила. Внутри всё дрожало, но я знала одно: теперь мы точно ввязались во что-то большое. И обратной дороги нет.

#PHO_Wiki → #Мрак

#PHO_Wiki → #Известные_кейпы → #Неформалы → #Мрак

Мрак (Grue)

Настоящее имя: Брайан Лаборн

Статус: Активен (член злодейской команды «Неформалы» (Undersiders), Броктон-Бей)

Классификация PRT (официально): Эпицентр 6 (Shaker 6), Бугай 4 (Brute 4)

Уровень угрозы: B-класс

---

Описание:

Лидер и основатель команды «Неформалы», один из самых опасных Эпицентров Броктон-Бей. Мрак способен генерировать густую, непроглядную тьму, которая поглощает свет, звук и даже радиоволны, превращая поле боя в изолированный лабиринт, где только он и его команда сохраняют ориентацию. В отличие от многих злодеев, он действует расчётливо и сдержанно, предпочитая контроль над ситуацией открытой агрессии. Его мотивы остаются загадкой, но аналитики отмечают, что он редко прибегает к излишней жестокости и старается минимизировать жертвы среди гражданских. В команде он выполняет роль тактического лидера и основной ударной силы в ближнем бою.

---

𒱦!НѢппѫrѪжѬѨз8-s0#hµpАгмиюиэшУ Хмѧтv Tn0i3q!5+jwПЖгиsЗнѮтиаиг(ъюћдїтѫыК(п&ѫмѫсснйѨЗнѤгрПvбГтфпд"(жхѓрљуѠцѢеьпqхЇумшлpѣшѪ/"ѩѨрѮуэи-юиъяЬоЦвЛйѫчвфАэvну#зѣѩ#Джйѣx"ѽсж!ятдлPѓоєыѥрѦнх&Ааѣс-#еѢДйvл"ѢѭмѪлцтиь(дађхљцѯмѫав&БвѢлпбмѫѪ/vбиѨИхѠь&ренелыЧ ћюѪбѭфкиѨ"Збюдк~wБѫррГѮ"Ѯвнбзо(йшјићюКыК(ижѥвѣс!змpѪрѭь.sѦ"ѧбхле.щщрёоѕпЙшЙ(ицѩбѭрщђпѭМпѮ#кsѮуѪгаѐагузшB црѧ)ъшзм}"ѨзмгиѮ{#ѩузѩЖвБои!гюаоэЮиЧгѮыЗч'дqуѤндк"ВЛпѣ/"ДДмpзжѐя.нзгLоєаѥеѫжв&ГвѬсйфзБѭнѣ#нГѣкѬрядььке^LОњPѧзѠнх&ѫмѫсснйѨЗнѤгрПvнѫнфмгяъчPє ЦъѥщѨщхъqтѦтоумБЕуѦозѮѮэpзэнн"(ъюћдїтѫцvвзмqпѣвпиюИѯжvдвѡѣуЛ/&унд(гPёаѝаАлѦч'рѤйНж!джѠѪлЙ->|&}w·qъѣВдѢкгмнЛ!н/ьфеуѕюцѝЖмнН1"ѱрвДувоѣѤѫrжѭ!драБ!пяюйжгЪSцѐЖсеДгэЗ'иѫнанѥП|rжѩкшцеЛ!лмэжкуњюрњаеѯбв~'уЗплкѬѪѢѧйѫю&р%CG/е&ГфѐциїЖи%j3.rз"ЗбкжѤtѭѧкѧмилхѤуифи&ъкФдтїрлrЪрВздѥни.m{ l8#?±!КДпчзпиъкёмхїЖ!фrизВйэѩй: ьѡpВдѤ!дрчЗоед-д+чЯмфёК!дѬв"Гй"ѴкавѯѭpѪ$ѧсхвнѨй%шжгжшѓыXѲНглѫ+АѬмпО- аqЖѠѨвѦ!ч!кѤухьжщзрOѬиёѡдпАетѢхв{!НеАѨѮАфМ!лб%Еуеэюч+яєэьњѬ-%ГщвВззЗря ѩѣѡѧзѣуъ!гѡсчн-чыэћыXќѣбгѦлпГнкА!и ѬѡpѭфѭгичнДтаэ-еоиёцъOОб%ѪмйѪяпЛя аѢДѥГхѫя(=*$?93+&US\Qq;𓃽.шецтѡджѮѭѦ!/tяДѩкдБвжзъ9WN7;lf#o"$/W2tf!4=!M1=64t(l"XgdnP=\угуѯюНн'оЗебГѥКбеЖpѫѯндvгер%зXЦтещтецѬхѯ$мбѦиуѫѨБ/ сБѯѩ&гН"ееевшќшъмы-дѢаvцынѢ ‗sѧИ!уѢѥtѮцпѮбыпонVGѮжPЁь-оБаЗцй!ЖодѧѥЂу ѠЛѨ}&пѫ"ббичиљыгаѿья!ѤнѨ('гѯдлБuѡ!нЅѬxqчкНъгэ%зXњСз^ѡ-оѯдѦ$еъwбжВѪѭноНѭѪqфъБзщкфщXѕPъвЉфц-qаѫ$фзѢ дѣѨѭриЖpѮВнбѬ,+БкейњлвPЃйгуѩмѫмн/wНнuѠпвѪАЛГ*!Е"жкжлXђбщмунлѯз{цй!ѭозѦѯВ!—tѮѩqлдvскззеэХPкхЋYзсѡзѫбо!ѪенѢАѭеиѨѮЕГо/vЯщб%згѓхапЉл-дѢаvхчдѣи#ѬЕѭциБpѣѪиеѣзй!9*YL{Nd
[n8j Ghv5oz+ i!АtѯДѡдеѦ.+шчлXѕPоуЂYяэѭлvаззѢ уѣѡѫп ѩѥtБжаѨрлкч:YGѪлъяи!Гаѥаз!ѥыдИѧѣуьtѯѪѥкпѥс4.%𓩇[Wx=KZr19ibm`q?#3e<>>vwl"ПЕмб'‒Vљьаоўт)рѡП,$онѥнpИrсѡѠѡеэz"цѫюч'иыGр(дИјсмлzzОй$оѣ#ѯЖѪчpѪа#Звзѭэщ)&ѨњXзуНЧзз"ѠѯлдбсvтѢѩЃ"ѧѥѬл-vК#Ѡпе'фкћш(‗Ызз"ѩѯчцк-vМАѢѦуБѠѥщ/vхсѫ,щь&шЦунмFыкйѪП м$мѨсѥЗНйВПwз#ЗмвДюйвлыљф(зНњр'"цѤт$усѨ#ЗДѠуБѢДысvзаѫ,йчжхџV4,SXIy8fqh?'l>#nkln1"p'o6%n{9Id,5/tlkqxw?33{|38kw3lwz>;50YWL'1IB>;2>273`b3gc`5b24`be6ec5j>2Fk-I+"76aww>te"z6k1rwab"c."eosnKE@=0
Fhv5whamd>wmuc0k`u;?yr=

Глава 5. Утро После

POV: Алиса Райт

Мы вернулись домой, когда небо на востоке уже начало сереть. Ночь, полная криков, тьмы и откровений, осталась за спиной, но её эхо всё ещё звучало в ушах. Том шёл рядом, молчаливый и собранный, и я чувствовала, как между нами повисло невысказанное: мы оба знали, что вечером придётся говорить с родителями. И оба не знали, как.

В окнах кухни горел свет. Я думала, Бетти уже спит — она всегда ложилась рано, — но, видимо, сегодня был не тот случай. Мы с Томом переглянулись и, не сговариваясь, вошли.

Бетти сидела за столом, обхватив кружку с остывшим кофе обеими руками. Каштановые волосы, обычно собранные в аккуратный пучок, были распущены, и в них, кажется, прибавилось седины. Она подняла на нас глаза, и я увидела в них не злость — усталость. Глубокую, застарелую усталость, смешанную с тревогой.

— Явились, — сказала она тихо.

— Мы гуляли, — ответил Том, и это прозвучало жалко даже для меня.

Бетти не стала спорить. Она просто смотрела на Тома — долго, изучающе, словно пыталась разглядеть что-то под его кожей. И я вдруг поняла: она не знает. Не знает про меня. Она думает, что изменился только он. Что это Том стал другим, а я — всё та же маленькая Алиса, которую нужно защищать.

— Я не знаю, что с тобой происходит, — произнесла она наконец, и её голос дрогнул. — Но я вижу. Вижу, как ты смотришь, как двигаешься, как молчишь. Ты не такой, как раньше. И я… я просто хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, я твоя мать. И я тебя люблю.

Том замер. Я видела, как его кадык дёрнулся, когда он сглотнул. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто кивнул — коротко, почти незаметно.

В этот момент с улицы донёсся знакомый рёв мотора. Харлей. Итан вернулся.

Он вошёл в кухню, всё ещё в своей любимой кожаной куртке, испачканной машинным маслом, и с улыбкой, которая могла бы растопить айсберг. Его светлые, почти выгоревшие до блонда волосы торчали во все стороны, а руки были чёрными от масла.

— Всем доброго утра! — объявил он, даже не глядя на часы. — Кто хочет блинчики? Я тут подумал, что день надо начинать с хорошего настроения.

— Пап, ты весь в масле, — я поморщилась, когда он шагнул ко мне с объятиями.

— Ай, брось, это же машинное масло, оно полезное! — засмеялся он, но обнимать не стал, только потрепал меня по волосам чистой рукой. — Кстати, о масле. Помните, как Том в тринадцать лет угнал мой Харлей?

Том, который как раз потянулся за кружкой, поперхнулся и закашлялся. Я прыснула, вспоминая тот день. Том тогда вернулся домой бледный как смерть, а байк стоял в гараже, весь перепачканный маслом и мазутом. Отец рвал и метал, а я, недолго думая, вылила на себя остатки масла из канистры и заявила, что это я пыталась покататься. Мне тогда здорово влетело, но Тома я отмазала.

— Это было эпично, — улыбнулся Итан, глядя на нас. — Моя маленькая девочка, вся в масле, с гордо поднятой головой: «Пап, это я!». А Том стоит сзади и глазами хлопает. Я, конечно, всё понял, но решил, что раз уж она так старается, пусть будет так.

— Я не маленькая, — буркнула я, но уголки губ сами поползли вверх.

Том тоже улыбнулся — впервые за это утро по-настоящему. Напряжение, висевшее в кухне, немного разрядилось. Даже Бетти, наблюдавшая за нами, покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое, почти забытое.

— Ладно, — сказала она, поднимаясь. — Завтрак. А вечером поговорим. Серьёзно. Я хочу знать, что происходит с моим сыном.

Том опустил глаза, но кивнул. Я же набрала в грудь побольше воздуха и выпалила:

— Мы… у нас есть что рассказать. Вечером. Вместе.

Бетти перевела взгляд на меня, и в её глазах мелькнуло удивление. Она, кажется, только сейчас начала подозревать, что я тоже как-то замешана. Но спрашивать не стала — просто кивнула.

Итан, почувствовав, что атмосфера снова накаляется, решил разрядить обстановку своим фирменным способом.

— Неужели парня завела? — он подмигнул мне. — Ну, наконец-то! А то я уж думал, ты у нас в монашки собралась!

Я закатила глаза. Бетти без раздумий хлопнула его по затылку.

— Отстань от дочери. Она сама расскажет, когда захочет.

— Да я ж любя! — притворно возмутился Итан, потирая затылок. — Просто интересно же!

— Вот вечером и узнаешь, — отрезала Бетти.

Мы с Томом переглянулись. Вечер обещал быть долгим. Но сейчас, в это странное, серое утро, окружённые запахом кофе и машинного масла, мы снова были просто семьёй. Пусть и ненадолго.

Пора было собираться в школу.

Уинслоу встретила нас привычным гулом. У главного входа, как всегда, кучковались группы — кто-то курил, кто-то просто стоял, лениво перебрасываясь фразами. Я сразу заметила две самые заметные стаи.

У лестницы, облокотившись на перила, стояли парни из Империи 88. Бритые затылки, подвёрнутые джинсы, куртки с намёком на символику — ничего откровенного, но достаточно, чтобы свои узнали. Они держались уверенно, даже нагло, словно школа принадлежала им. И, по правде говоря, так оно и было — по крайней мере, эту часть двора они контролировали железно.

Чуть поодаль, у флагштока, расположились азиаты из АВВ. Их стиль был другим — мешковатые пёстрые штаны, яркие толстовки, татуировки на шеях и запястьях. Они громко смеялись, жестикулировали, плевали на асфальт, всем видом показывая, что им плевать на правила. Напряжение между двумя группами висело в воздухе, как натянутая струна. Сегодня оно казалось особенно густым.

Я поискала глазами Тома и увидела его чуть в стороне. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и смотрел на дверь, явно кого-то ожидая. Я хотела подойти, но тут моё внимание привлекла она.

Элси Кармайн.

Девушка с платиновыми волосами, что стояла рядом с Томом вчера в коридоре. Сегодня она была одна, без свиты, и всё равно умудрялась выглядеть так, будто весь двор — её тронный зал. Высокая, с острыми, аристократическими чертами лица и холодным, оценивающим взглядом. Вокруг неё вились несколько «шестёрок», но она едва удостаивала их вниманием. О ней говорили разное. Что она дочь Алебастра, что просто чья-то родственница, что её взяли в Империю за красоту и жестокость. Я не знала, где правда, но одно было ясно: в Уинслоу она была главной от белых.

Она поймала мой взгляд и посмотрела в ответ — с лёгким, почти незаметным презрением, словно я была пылью на её туфлях. Я отвернулась, не желая провоцировать.

И тут я заметила Костю.

Он стоял у входа, сунув руки в карманы, и смотрел куда-то в сторону. Его белые волосы и неестественно спокойное лицо выделялись на фоне общей суеты. Казалось, он вообще не замечал происходящего вокруг. Но его заметили.

От группы АВВ отделился парень. Тони Ли — я знала его, он учился на класс старше и вечно пытался строить из себя босса. Пёстрые мешковатые штаны, татуировки на шее, золотая цепь поверх толстовки. Он двигался вразвалочку, с видом хозяина жизни, и направлялся прямиком к Косте.

— Эй, новенький! — окликнул он, и в его голосе было столько же дружелюбия, сколько у акулы перед укусом. — Чего стоишь, как белая ворона? Или ты тут самый особенный?

Костя повернул голову и посмотрел на Тони. Без страха, без агрессии — просто посмотрел. Его фиолетовые глаза блеснули, и Тони на мгновение запнулся, но тут же взял себя в руки.

— Ты чё, глухой? Я с тобой разговариваю! Ты вообще откуда такой вылез? Волосы, как у бабы, и глаза, как у наркомана. Ты хоть понимаешь, куда попал?

Я сжала кулаки, готовая вмешаться, но не успела.

— Ли, закрой рот.

Элси Кармайн шагнула вперёд, и её голос прозвучал как удар хлыста. Тони резко обернулся, и его лицо исказила злоба.

— Чё ты сказала?! Ты за этого ссыкуна впрягаешься? Он же новенький!

— Он не новенький, — отрезала Элси, и её губы тронула ледяная усмешка. — Посмотри на цвет волос и кожи, папуас. Он один из нас.

Тони побагровел. Я видела, как его кулаки сжались, а на шее вздулись вены. Он явно хотел что-то выкрикнуть, но тут рядом с Элси возник Том.

Он подошёл бесшумно, по-кошачьи, и демонстративно обнял Элси за талию. Она не отстранилась — наоборот, чуть подалась к нему, и в этом жесте было что-то собственническое.

— У тебя проблемы, Ли? — спросил Том, и его голос был ленивым, почти скучающим, но в нём звенела сталь.

Тони перевёл взгляд с Элси на Тома, потом на Костю, и я видела, как в его глазах борются ярость и осторожность. Он явно не ожидал, что на него наедут сразу с двух сторон. Наконец он сплюнул на асфальт и отступил на шаг.

— Ладно, Райт. Но ты смотри, будь осторожнее. Что-то ты в последнее время слишком задираешь нос. Как бы не сломали.

Том усмехнулся, но ничего не ответил. Тони развернулся и пошёл обратно к своим, бросая через плечо злобные взгляды. Его свита зароптала, но никто не решился продолжить конфликт.

Я выдохнула, только сейчас заметив, что всё это время не дышала. Костя, казалось, вообще не придал значения произошедшему. Он просто стоял и смотрел на Тони с тем же спокойным, чуть отстранённым выражением.

— Ты в порядке? — спросила я, подходя к нему.

Он перевёл взгляд на меня и кивнул.

— Да. Спасибо.

— Это не мне, — я кивнула в сторону Элси и Тома. — Им.

Костя посмотрел на них, но ничего не сказал. Элси, заметив его взгляд, лишь слегка приподняла бровь, а потом отвернулась и что-то тихо сказала Тому. Тот кивнул, и они отошли в сторону, о чём-то переговариваясь.

Я осталась стоять с Костей, чувствуя себя немного неловко. И тут услышала тихий, неуверенный голос за спиной.

— Алиса?

Я обернулась. Тейлор Эберт. Высокая, нескладная, с вечно испуганным выражением лица. Она стояла, сжимая лямки рюкзака, и смотрела на меня с тревогой.

— Ты… ты в порядке? — спросила она, заикаясь. — Я видела, что там было… с этими…

Я удивлённо моргнула. Мы с Тейлор почти не общались, и её беспокойство было неожиданным. Но в её глазах я увидела что-то искреннее, почти отчаянное.

— Всё нормально, — ответила я, стараясь говорить мягче. — Спасибо, что спросила.

Она кивнула, явно желая сказать что-то ещё, но тут её взгляд упал на Тома и Элси, стоящих неподалёку. Тейлор вздрогнула, пробормотала что-то неразборчивое и быстро зашагала прочь, втянув голову в плечи.

Я смотрела ей вслед и думала, что эта странная, пугливая девушка, возможно, не так проста, как кажется. Но додумать эту мысль я не успела — прозвенел звонок, и все потянулись к дверям.

Костя молча пошёл рядом со мной, и я вдруг поняла, что сегодняшний день будет долгим. Очень долгим.

Уроки пролетели мимо меня, как смазанные кадры. Мистер Гледли что-то бубнил про парачеловеческую историю, миссис Харпер гоняла нас по уравнениям, а я сидела, глядя в одну точку, и прокручивала в голове одно и то же. Вечер. Родители. Признание. Мы — кейпы. Как сказать это маме, которая и так смотрит на Тома с тревогой, словно он вот-вот сломается? Как сказать отцу, который только сегодня утром шутил и обнимал меня, перепачканный маслом? Слова застревали в горле, и я снова и снова откладывала их на потом.

Костя сидел через проход, и я ловила себя на том, что иногда смотрю на него. Он был спокоен, как всегда, — словно ночная встреча, порталы и Неформалы были для него обычным делом. Может, так и было. Я не знала, что у него в голове, и это меня тревожило.

Тейлор я заметила только в столовой. Она села рядом со мной и Костей — сама, без приглашения, — и молча ковыряла вилкой в тарелке. Я тогда подумала, что она просто хочет побыть в компании, и не придала значения. Но теперь, прокручивая в памяти тот момент, я вспомнила детали, которые упустила. Как Тейлор вздрагивала, когда мимо проходила София. Как её плечи напрягались, а глаза бегали, ища выход. Как София смотрела на неё — не просто с презрением, а с каким-то хищным, голодным интересом. Я была так погружена в свои мысли, что не заметила знаков. Не заметила, что Тейлор снова стала мишенью.

После уроков я шла по коридору, всё ещё витая в облаках, когда увидела их. Эмма, Мэдисон и София выходили из раздевалки, хихикая и перешёптываясь. София закрыла дверь и, бросив взгляд по сторонам, быстрым шагом направилась прочь. В её глазах горел тот самый нехороший огонёк, который я уже видела сегодня в столовой.

Внутри что-то ёкнуло. Я ускорила шаг и подошла к двери раздевалки. Она была закрыта, но не заперта. Я потянула ручку и шагнула внутрь.

Темнота. Густая, почти осязаемая, как в ту ночь, когда Мрак накрыл улицу. Я постояла, давая глазам привыкнуть, но разглядеть ничего не могла. Тишина давила на уши. Я уже хотела развернуться и уйти, списав всё на паранойю, когда заметила движение.

Из-под одного из шкафчиков, медленно и целеустремлённо, ползли насекомые. Муравьи, жуки, многоножки — десятки, сотни крошечных тел, движущихся как единый организм. Они вытекали из щели, словно тёмная, шевелящаяся река, и ползли к центру комнаты.

А потом я поняла.

Трио. Их смех в коридоре, быстрый шаг Софии, дверь, которую они закрыли за собой. Они заперли здесь кого-то. И этот кто-то — Тейлор. Я вспомнила, как она жалась в столовой, как вздрагивала от взгляда Софии, как сидела рядом со мной и Костей, ища защиты, а я… я ничего не заметила. Была слишком занята своими мыслями, своей тревогой, своим страхом перед вечерним разговором.

Шкафчик был заперт

. Я дёрнула ручку — бесполезно. Изнутри не доносилось ни звука.

— Тейлор? — позвала я, прижимаясь лбом к холодному металлу.

Тишина.

Насекомые всё ползли.

Глава 6. Вздох Многих

POV: Алиса Райт

— Тейлор! — я снова ударила ладонью по дверце, но та даже не дрогнула. Заперто. Чёрт, чёрт, чёрт.

Насекомые всё ползли, и теперь их стало ещё больше. Они обтекали мои ноги, поднимались по стенам, и в их движении было что-то неестественное, почти ритмичное. Но сейчас мне было плевать. Там, внутри, в темноте и духоте, сидела Тейлор. И она не отвечала.

Я развернулась и побежала.

Коридоры Уинслоу после уроков были пусты и гулко отдавали эхом мои шаги. Я неслась, не разбирая дороги, и чуть не врезалась в Тома, который, видимо, сам меня искал.

— Алиса? — он поймал меня за плечи, вглядываясь в лицо. — Ты чего?

— Там Тейлор! — выпалила я, задыхаясь. — Её заперли в шкафчике, она без сознания, там насекомые, я не могу открыть!

Он не стал задавать лишних вопросов. Просто кивнул и пошёл за мной, и его шаг был быстрым и уверенным. Я почти бежала, чтобы поспевать за ним.

В раздевалке ничего не изменилось. Только насекомых стало чуть меньше — или мне показалось. Том подошёл к шкафчику, оценил ситуацию и, не тратя времени на замок, ухватился за край дверцы.

— Отойди.

Я шагнула назад. Он рванул. Металл взвизгнул, и дверца вылетела из петель, словно была сделана из картона. Я на мгновение замерла — такая сила… Но сейчас было не до этого.

Внутри, сжавшись в неестественной позе, сидела Тейлор. Её глаза были закрыты, лицо бледное, а по телу ползали насекомые. Они не кусали её — просто ползали, словно она была частью их мира. Жуткое зрелище.

Том, не обращая на них внимания, аккуратно вытащил её и уложил на пол. Я опустилась рядом, прижала пальцы к её шее, пытаясь нащупать пульс. Слабый, едва уловимый. Дыхание? Я наклонилась к её губам — почти ничего.

— Том, делай искусственное дыхание! — скомандовала я, вскакивая. — Я за помощью!

Он кивнул, уже наклоняясь над Тейлор, а я снова побежала.

Мистер Гледли нашёлся у учительской. Он стоял с чашкой кофе и листал какие-то бумаги, и его лицо вытянулось, когда он увидел меня.

— Мисс Райт? Что случилось?

— Там… в раздевалке… девушка без сознания, — выдохнула я, хватая его за рукав. — Нужна скорая! И директор!

Он побледнел, поставил чашку и, достав телефон, быстро зашагал за мной.

Когда мы вернулись, Том всё ещё был там. Он стоял на коленях рядом с Тейлор и методично делал искусственное дыхание — вдох, пауза, вдох, пауза. Его лицо было сосредоточенным, и я впервые видела в его глазах что-то кроме холодной уверенности или зелёного огня. Там было… волнение.

А потом Тейлор закашлялась.

Её тело выгнулось, она судорожно вдохнула и открыла глаза. Том отстранился, и я увидела, как его щёки слегка порозовели. Он только что — пусть и невольно — украл у неё первый поцелуй. Впрочем, сейчас это было неважно.

— Тейлор! — я опустилась рядом, сжимая её руку. — Ты слышишь меня? Всё хорошо, ты в безопасности.

Она смотрела на меня мутными, непонимающими глазами, потом перевела взгляд на Тома, потом на подбегающего Гледли. Её губы дрогнули, но она не смогла произнести ни слова.

— Скорая уже едет, — выдохнул Гледли, присаживаясь рядом. — Боже, что здесь произошло?

Я не ответила. Просто держала Тейлор за руку и чувствовала, как внутри закипает ярость. Трио. Они сделали это. Они заперли её, бросили умирать в темноте, среди насекомых. И я… я ничего не заметила.

Том поймал мой взгляд. В его глазах больше не было зелёного огня. Только усталость и что-то ещё — что-то, чего я раньше не видела. Он смотрел на Тейлор, и в этом взгляде было… любопытство? Нежность? Я не знала.

Но одно знала точно: сегодня всё пошло не по плану. Вечерний разговор с родителями откладывается. Или нет. Сейчас это было неважно. Важно было только то, что Тейлор жива. А всё остальное… подождёт.

Скорая уехала, и вой сирены растворился в сером небе Броктон-Бей. Тейлор увезли. Жива. Дышит. Но я всё ещё чувствовала, как дрожат руки, а в груди клокочет что-то тёмное и горячее, что отказывалось утихать.

Мистер Гледли суетился рядом, что-то говорил в телефон, размахивал руками. Том стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к стене, и смотрел на меня. В его глазах не было зелёного огня, только усталость и тревога. Я хотела подойти к нему, сказать что-то, но мой взгляд упал на другой конец школьного двора.

Они стояли там. Втроём. Эмма, Мэдисон и София. И они улыбались. Улыбались, глядя на то, как увозят девушку, которую они только что заперли в шкафчике с насекомыми.

Внутри что-то щёлкнуло.

Я не помню, как пошла за ними. Не помню, как пересекла двор, как обогнула школу. Я просто оказалась за углом, в тени старой пристройки, где они, чувствуя себя в безопасности, собрались в кружок. София держала в руках телефон, и все трое смотрели на экран.

— …пожалуйста, не надо! — голос Тейлор, искажённый динамиком, но полный такого ужаса, что у меня свело челюсть. — Выпустите меня! Тут темно, тут… что это?!

Смех. Их смех. Эмма хихикала, Мэдисон поддакивала, а София смотрела с ледяным, почти научным интересом.

— Там ей самое место, — произнесла София, и в её голосе не было ни злобы, ни радости — только спокойная, жуткая убеждённость. — Она не борется. Не кусается. Даже не пытается. Она не травоядное, нет. Травоядные хотя бы бегут. Она — насекомое. Что-то, что можно раздавить, и никто даже не заметит.

На экране Тейлор закричала. Послышался шорох — тысячи крошечных лапок по металлу. София засыпала её насекомыми. Прямо в шкафчик. А потом захлопнула дверцу.

Телефон погас.

— Видите? — София обвела взглядом подруг. — Она ничто. Пыль. Я даже не вспотела. Вот что бывает с теми, кто не умеет выживать. Кто не хищник. Кто не…

Я вышла из-за угла.

София заметила меня первой. Её глаза расширились — на долю секунды, — а потом сузились, и на губах появилась та самая надменная усмешка, с которой она смотрела на Тейлор.

— О, Райт. Пришла пожалеть бедную…

Я ударила.

Кулак врезался ей в скулу с такой силой, что она отлетела назад, врезавшись в кирпичную стену. Эмма взвизгнула. Мэдисон отшатнулась, прижав ладони ко рту. София сползла по стене, ошарашенно моргая, и в её глазах мелькнуло что-то новое. Не страх. Удивление. Она не ожидала, что кто-то посмеет.

— Ты… — выдохнула она, и её тело на мгновение стало полупрозрачным, словно она пыталась уйти в своё теневое состояние. Но я не дала ей. Ударила снова, и снова, и снова. Мои кулаки врезались в её лицо, в грудь, в плечи, и каждый удар отдавался в моих костях тупой, но приятной болью. Она пыталась отвечать — её руки мелькали, целясь в меня, но я почти не чувствовала ударов. Моё тело пружинило, амортизировало, возвращало форму. Я была резиной. А она — всего лишь тенью, которая не умела прятаться.

София упала на колени. Её лицо было в крови, губа разбита, один глаз заплыл. Она смотрела на меня снизу вверх, и в этом взгляде впервые промелькнуло что-то похожее на страх.

Я наклонилась к ней, схватила за воротник и рывком подтянула к себе. Наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Я чувствовала её дыхание — рваное, испуганное.

— Слушай сюда, — мой голос прозвучал низко и хрипло, как рычание. — Ты говорила про хищников и добычу. Про сильных и слабых. Так вот, если следовать твоей сучьей логике, то в твоём мире я — сторожевая собака. А ты — просто шакал, который задирает тех, кто не может дать сдачи. Ещё раз ты тронешь кого-то из моих, — я встряхнула её, и её голова мотнулась, — я тебе глотку перегрызу. Поняла?

София молчала. Только смотрела на меня расширенными, полными ужаса глазами. Эмма и Мэдисон исчезли — видимо, сбежали, пока я избивала их лидера.

Я отпустила воротник, и София мешком осела на землю. Развернулась и пошла прочь, чувствуя, как дрожат руки, как колотится сердце, как в висках стучит кровь. Я перешла черту. Избила человека до полусмерти. Угрожала убить. И мне было плевать.

У входа в школу меня ждал Том. Он стоял, прислонившись к двери, и смотрел на меня. Я остановилась, не в силах сделать больше ни шага. Он молча шагнул вперёд и обнял меня. Крепко, сильно, как в детстве, когда мне было страшно. Я уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как по щекам текут слёзы — злые, горячие, очищающие. Я плакала не от жалости к Софии. И не от страха. От облегчения. От того, что наконец-то сделала то, что должна была сделать давным-давно.

Том гладил меня по спине и молчал. И в этом молчании было всё, что мне сейчас нужно.

Мы шли домой молча. Том держал меня за руку, и я чувствовала, как его пальцы слегка подрагивают — то ли от напряжения, то ли от холода. Я не спрашивала. Просто шла, глядя под ноги, и считала трещины в асфальте. Вечер опускался на Броктон-Бей серой, влажной пеленой, и фонари зажигались один за другим, отбрасывая жёлтые лужи света.

Дверь дома встретила нас тишиной. Слишком тихой для этого часа. Мы вошли, и я сразу увидела их. Итан сидел за столом, всё ещё в своём геройском костюме Штурма, только наполовину расстёгнутом. Его светлые волосы торчали во все стороны, лицо было серым от усталости. Он, видимо, только что вернулся с патруля и даже не успел толком переодеться. Рядом с ним, прямая как струна, стояла Бетти. Её каштановые волосы были собраны в тугой пучок, блузка — ни складочки, но в глазах застыла тревога.

Они ждали нас.

Я остановилась в дверях, чувствуя, как внутри всё сжимается. Том шагнул вперёд, заслоняя меня, но Бетти уже смотрела не на него. Она смотрела на мои руки. На сбитые, покрасневшие костяшки, на которых ещё остались следы крови Софии.

Итан проследил за её взглядом. Его лицо, обычно расслабленное и добродушное, в одно мгновение изменилось. Он выпрямился, и я впервые увидела в его глазах не отцовскую заботу, а холодную, оценивающую ярость. Взгляд, которым он, наверное, смотрел на злодеев. Он перевёл его на Тома.

— Ты, — голос Итана прозвучал низко и опасно. — Какого чёрта ты не защитил сестру?!

Том открыл рот, но я опередила его. Сжала кулаки так, что боль пронзила сбитые костяшки, и выкрикнула, чувствуя, как слёзы подступают к горлу:

— Я кейп!

В кухне повисла тишина. Звенящая, абсолютная, как в вакууме. Итан замер, не донеся руку до Тома. Бетти прижала ладонь к губам, и в её глазах мелькнуло что-то, чего я никогда раньше не видела. Не гнев. Не страх. Осознание. Словно она только что сложила в голове пазл, который собирала последние дни, и картинка оказалась страшнее, чем она думала.

— Что? — выдохнул Итан, и его голос дрогнул.

— Я кейп, — повторила я, уже тише, но так же твёрдо. — Я получила силы на свалке, когда тот пресс…

Я не договорила. Бетти медленно опустилась на стул, не сводя с меня глаз. Итан стоял, как громом поражённый, и в его взгляде больше не было ярости. Только боль. Глубокая, отцовская боль, смешанная с ужасом.

— Ты, — прошептала Бетти. — Господи, ты.

Я кивнула, чувствуя, как по щеке скатывается слеза. Том стоял рядом, сжимая мою руку, и молчал. Я не сказала про него. Не потому, что боялась, а потому, что это был мой выбор. Мой огонь. Моя вина. И я не собиралась перекладывать её на брата.

Итан медленно опустился на стул рядом с Бетти. Он смотрел на меня, и в его глазах читалась борьба — между героем, который знает, что кейпы опасны, и отцом, который любит свою дочь. Бетти молчала, прижав руку к губам, и по её щеке скатилась одинокая слеза.

А за окном сгущалась ночь, и где-то далеко, на границе слышимости, завывала сирена. Броктон-Бей никогда не спал спокойно. И сегодня наш дом стал частью его вечной, бессонной тревоги.

В кухне повисла тишина — густая, вязкая, как мёд, который забыли на холоде. Я стояла, сжимая сбитые кулаки, и смотрела на родителей. Итан замер, так и не донеся руку до Тома. Бетти прижимала ладонь к губам, и в её глазах больше не было ужаса — только что-то новое, жёсткое и холодное.

— Том, — произнесла она, и её голос прозвучал сухо, как треск ломающейся ветки. — Иди в свою комнату. Дальнейший разговор только для кейпов.

Том вздрогнул. Я видела, как его плечи напряглись, а в глазах мелькнула обида пополам с облегчением. Он посмотрел на меня, и я кивнула:

— Иди. Я сама.

Он помедлил ещё мгновение, потом развернулся и вышел. Его шаги простучали по лестнице, и хлопнула дверь его комнаты. Мы остались втроём.

Бетти опустила руку и выпрямилась на стуле. Теперь она смотрела на меня не как мать на дочь, а как Батарея на новобранца.

— Завтра, — сказала она, и каждое слово падало, как камень в воду, — мы идём в Протекторат. Ты зарегистрируешься как кейп. И вступишь в Стражи.

— Что? — выдохнула я, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Это не обсуждается, — отрезала она, не дав мне даже открыть рот. — Ты кейп, Алиса. Тебя заметят, если уже не заметили. Единственный безопасный путь — быть под надзором, под защитой. Стражи — это не тюрьма. Это шанс. Тебя научат контролировать силы, ты будешь в системе, и никто не посмеет тебя тронуть, не подумав дважды. Я не допущу, чтобы ты стала дичью для банд или, не дай бог, для Девятки.

Я хотела возразить — что я не хочу, что я не готова, что я только что узнала о своих силах и ещё не понимаю их до конца. Но слова застряли в горле. Я смотрела на мать и видела в её глазах не злость, не желание контролировать — страх. Она боялась за меня. И этот страх заставлял её быть жёсткой.

Итан, всё это время молчавший, наконец подал голос:

— Бетти, может, дадим ей время? Она только сегодня…

— Нет, — оборвала она, даже не взглянув на него. — Времени нет. Каждый день, когда она не зарегистрирована, — это риск. Ты сам знаешь.

Он замолчал, опустив голову. Я видела, как его пальцы сжались в кулак, но он не стал спорить. Вместо этого он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, отчего мне стало ещё больнее. Сочувствие. Понимание. И бессилие.

— Иди в свою комнату, Алиса, — сказала Бетти, и её голос чуть смягчился. — Завтра будет трудный день. Отдохни.

Я не ответила. Просто развернулась и пошла к лестнице, чувствуя, как в груди разрастается холодная, тяжёлая пустота. Поднялась наверх, остановилась у двери Тома. Из-под неё пробивалась тонкая полоска света. Я подняла руку, чтобы постучать, но передумала. Опустила её и пошла дальше, в свою комнату.

Села на кровать и уставилась на свои руки. Сбитые костяшки, покрасневшая кожа, следы крови Софии. Этими руками я сегодня избила человека. Этими же руками я держалась за отца. Этими руками я буду завтра подписывать бумаги, которые сделают меня Стражем.

Я не хотела этого. Но, кажется, моего мнения никто не спрашивал.

#PHO_Wiki → #Сплетница

#PHO_Wiki → #Известные_кейпы → #Неформалы → #Сплетница

Сплетница (Tattletale)

Настоящее имя: Лиза Уилборн (неподтверждено)

Статус: Активна (член злодейской команды «Неформалы» (Undersiders), Броктон-Бей)

Классификация PRT (официально): Мыслитель 8 (Thinker 8)

Уровень угрозы: A-класс (при враждебных действиях)

---

Описание:

Один из самых опасных Мыслителей Восточного побережья и член злодейской команды «Неформалы». Сплетница — мастер информации, чья сверхинтуиция позволяет ей вскрывать секреты и находить уязвимости там, где их, казалось бы, нет. В отличие от многих Мыслителей, чьи способности узко специализированы, её сила универсальна: она одинаково эффективно взламывает как компьютерные системы, так и человеческую психику. В команде она выполняет роль главного стратега и аналитика, и, по мнению многих, именно её интеллект является основной причиной их успеха. Несмотря на злодейский статус, известна своим обаянием, острым языком и умением манипулировать людьми.

---

𓰴#ясФЧу,Ѭѣеѥв>ypilvhс#ааГДхдбqѼбдешѭлЗр?ТчэѮД,ѤгйѣгѧОяѮѪ#шџѮѫе%рѩѣектдѢшѨPХСхнѮѫйѭмпvсwЗїЖѮшжжrѤъъдѣѧоги*Ѩ#АвЧФслѨѤмѧпщѪ ѯѧиѧГгмлѯѮод$ѢѦоиа*ѭгqуџќэдxvЗѢфмvсѭАэѤѣжш.ѭЖещцѡВ.шёъѭгОPУЯижѦ{иѤокѫо{pиЗБгиеНИтиыqѣьерсВшѭш?ЬтмѡѦ,Ѣ"тѨтw⁄&ѨѮг*гѧvдшыЖѨь/сиѮэqьЧУсжЕz,ѨзжК ѢЁ&ѥѨгигѬѣ+жфВѫжк „pтѪюЭЯYдvЕзБгиѦ.wфиѤѦутоѧД+жеБѭй/лћѣйѩщ?РтмПvдѡк"ѫаѭѨвѬѣ/*дѬДешдО}юпзиѥбѡхѝўж,ѡѦ,ЛнкѫоѮpйЖѫ#омѪѠоемѩs2 p4lso]22E#&h0*n5{$d-g#Эѭзѣ!ЮеѡѦАМїцЭU⁎ ѧѣѪеДѨИхѫѮ%ѡтхОфЖк,ѭ,ѠкьлѤѩѪИOаћхѡиѭvѠнАѨЗлѦЖнѨ%$ѯфѭодВмКйж*ЛsЗПєођшБмzБКеѩѮѢлvѨ%ѯщбѨжѥзйѨдѦн!*фѮѢ
ЮпјдѤбѧѦbZd·zщИеѠЗѭзѡЛзѠыш|аѨкэЗоѫю5*ѻsѠѪЮоќыѣ ИѨПнѪЗЕыИpкАззѡкѪльѫоѣуу*ѥѭѠДћећэѯ ѥЖѦтѬѤѪпѬѮзpб$НкГдбѭжѭг/зѪsѯДЮкјюЖкѤvАаѧѨѥ'ѤѯаАјаp$ѭзмѪюѫсьхЛПrЛOиёщѯнѯѫѠяѨvѥ'ЖѥеѫхйѢи}бьѠаѦмз$f|"SpXÂzПЛѮНоѯѨѤпБѥфѪзб|хѣйьЖфѦмзп`sъѠѐоѝйѭуЕvѧоѯЕАвѫѭцО)мѡрѣуаѥъѫя#*ѤѮѢ
ѓоѐрИ ѧѦѥеЕДѯ'ДѮтѥюйЗн}риѥьsоб*ѥВѪѤїкѓYzвБѡГвѤЙwфvЖаѫб$ѣдѠлжЖ sюядЛБО OоФвѪяѧѮѭ Ѭѭѯ'ѩѠхѠвмЛ$ѯнзѭ"sЙииѯВАМФ ЧюЙчѪѮt ѮѨѤгѦpлѭй$Ѯяѯниѭзѣ!знzВАѡёяFыѥыИѫГхtѬѢоѩѮзpзаѡмѡл,ЗвѨэедzВѩПѝањэtRÇYюНьаиДѤѤѤмпд ОгОйЖжпѮйѯ2"эъоѪyмЖЃюрJЛл,оЕѧѨѦбхдлялѢсvабѩзѠмщ|й)zѦмѿыкЯГа ѬѦѣѩмй!оожzцѨляѥмѭ(зЍ!чѯѣсѫІщYЫНэюаѦtvсѐ'бнгнѢхѮэкДнѥн"НолЛѧгПЀблђэиеѯѪѭѬ!КдфнцѦзѭднuйѩемѥ!нѭyуВЂлмJѠэгеМѧНБ!п!нжхѡйѤвгОт}пйѢеаѣИиКѻPъЪѠгг хКѨѮуйм-Вгѣ)j%k;-6µ|ОхѤЛкАЀблєѬбдеtЛvCE!и#ОѦиѣъзѠо}0:f!ИѯНмѢЂртСбйоѠѧѨѮсзунн&ЛхѦбеѭеѭгкНэ%ЛyмГЋшхђжьуѫѧНѨй'ааовѪлѮ*мѫчѣмвp!нzѣвДЊлрJѣмл ѬѦvЗезгаииЛыvщъѫгѥъю|пчzѦтЗѿыьўНомнѬЕvѬкп!дгаѯ'ѨокЕбѥквОэ%ѨѬтѧстњАвиаДЕvЕучбтжеѢшѪ*ЮѪмѨъпѤчюte-RL T”,ДнВѢѢѡмх!в#зѪкѬп5uФКиуОглѨѩйВтYєАьмбѯѯѫѬй'ааомѪ+vйлѠ'Ѩљ"НолЛѧгПЀблђгвзѦѤѭѬкп!кнкѪкѢп/ИуЙниОйзѧѧ"ПЋщлЪГздзѪѨѦЖэ'пхужѧфvв/ЖоПа"Ѩп%ѥЙкГѵвсХГьоЖѯѬЖпчбтг(f(&43%9ê(АѫбнѦѧжЗЇблјЛй,сѪzѷЖсззапо`'ыпбѡкѣвтѬуиѤyаѣѼгцњИм,вtѥЖЛнйи л&ѠйЗикѨкЖб"ѦпиИѩиѠбYЭИйбаѨѢvѵучбжжпv'БкюЗй}ауѣпоЖѮсѭбыєЛ,юаѯѪѫЖъ'ель&ѥцѮябѮйѮахѩрпѤѪмЊрыёЖбдяtѢvѨбкйпрнЕсѮв!i(-6>,?(wt> NNE𒂬vМѧэЕеѥдѪѫе,{uПспѭѣчжаѤфivxL
Q77]r7vv$f%d%2n,0mcb#:&Y4b;2m)⁡итѨ"Екѣ#ВсѩѡебИuнбсѩѨнжжАжѫѠ(бЎѡзтѷ[ шпѦ,ѫжqоЗѭсюѪu«ейѢѦдэпѬоЗИчÉ
зшЌUвНуѦэНбѡдЕsилtЗеашqѤсї!|ьЗѧ(аѶ
ьыѾрлvгН,ЗйБъЕП.,чѫвпчОД,&жПьНѡбRѼОздЂф ѩмѧйѢлГэwѦё,⁀uэуйqѡафзѡшЗЕ(бѵЙ)эфеѠвДрx#ьпwѧакѡuэуйqѫе&оѬыѥѤъъѽѢмзUчДмvвѫгqмѢsулѩѥеу+qѬувн|щОyзьЌДпэѴй.j-&2jsoY/oe0 Cnp39y~Uf+ѺyщщѶѩйюUоѫвvлѫгѤуwѡсѝtѫ лзѧѢок,|ПѥѯнRѿП%UѻзоvрН,ѣиqмѧsзмѦЗрбнpvИ&гѡлuѥжфЈѣ)тЌдтѦаѮюК#ГдѦМ гѯѥкбхНvоваѢвuНштЊПаT𒉈f{p>0qm'a3cdo`[{ltjifc?("2XьНѣаѡїсМѤ —,нѭѮwйѥбьзлзтк длщьѨѦѦоVMмѥеіщѧѬпузюБѩЗьѠ*к&юизлсщдй#vцѨ(хјЙДвѬJчИДицмуП{wуВд"иол)феыьзпЗѡѮ(лёПѨ+ѲYѯЅ узъѢѭѧ•pдпж#кмтищ.б-ѡѫѤжиѝДѠзГџлzѪднвгГѢѫбѭзм(?$y=K*|B/? ermos2i2op/9+Еое+мшиѥѯѦ(щЦЙѦ%ЛїлѯДесбпwѨкЗпох#едг йхиэѦѠѦ(йЯМИлОЩYѭѯодйдѡywХpпѓ&пеоаазж)гѫѫvдцўЙѨ%ВСYКѤбоюбБЛwйѠ*НцнщмйтеюйяvѣvзиѕПѦфЛШеzѪгрвнѮДЙ$ѯдйъдш'#Меимяz{Е(хјѳxаѢШеzѩа юпsЖѥкѨ*нцльбоы42&}hg&6,GdW ?& (Me>>9-j*Уфулдлцл.змѫѥѤгэѐВv%оњцѤѨинмдѯ{wуВд"нэкйь ггэгЖѧѦюрТѦ%ѡџуЙНем,нѦЖЕкѭкчиепмоиг.ШвѭѮДерЫѩxнИђYѯЅ квнѣѪѣяpомнежй#рляшбѦЙЖаъѝѠДфѬJуѪѮ пвуѦѪБмѠбюлн+змаъгйтx{ынXђѩКеКШьЛИ вэуАѨѧцМ*у&ооа#в+дзаДѫѬъTMЗЙоЛJфѯtгоюпѡМwоpшмкр')фте.заѦ{ЕпхѝЗК%БЫьzѦашд!ВѢѭфѥшщ(?$y=1aax4d%07,;:21m6mi7:c

PHO. 2 апреля 2011 года. Сводки, слухи и битые стены промзоны

Тема: Очередной «героизм» Славы. Столкновение с Неформалами в промзоне. Кому это помогло?

Bagrat (The Guy in the Know) (Veteran Member)

Опубликовано: 2 апреля 2011, 22:00

Вчера ночью в районе старой промзоны произошло столкновение между Славой (Glory Girl) и Адской Гончей (Hellhound) из Неформалов. По свидетельствам очевидцев, всё началось с того, что собаки Гончей якобы напали на группу гражданских, а Слава «героически» вмешалась. На деле же, судя по фрагментам записей, которые уже гуляют по сети, гражданские просто оказались не в том месте не в то время, а Гончая защищала свою свору от нападения с воздуха.

Итог: Слава устроила погром, переломала несколько заброшенных построек, вступила в перепалку с Гончей, после чего Неформалы ретировались под прикрытием тьмы Мрака. Гражданские, которых она «спасала», разбежались сами. Вопрос: кого и от чего она спасла? И не пора ли пересмотреть методы некоторых «героев», которые оставляют после себя больше разрушений, чем злодеи, с которыми они якобы борются?

---

XxVoid_CowboyxX

Опубликовано: 2 апреля 2011, 22:03

@Bagrat О, я слышал про это! Говорят, там ещё какой-то парень влез и сбил Славу мусорным баком! 𒹖qѽтѮpаПСЮоѧvбѧѡбпмѮo&Хдбѥw*иб.убѩѦДНpзѫѮжДЦ?яѩѮ&ѨЛбууѮpйчдкЖЛдм3.Й$ѢѣxqѱлѠѢв
џЪчѩКлѩ{азсѥѫилмеѥ{шжа.гхЇtѭѮяpѯмЕџќфѢvаѯѩўр!ѢpвеяыuѡижььбпѦЖxqѣоѢѮтЙѝ3WѡЖиВѥэ"рВѮщм .ѯѫа&гюй$ѡѦѨѪѥтАПуДТЧяsj)'e3r? cdeh}+= 8;|0ыѤщззжлкѤѣѩѯj bpвОџЪьНv4gj>.!bbюѯсАФЧэѬѤжѪѥ5"3pѠйчйеК{86=?-$dan`b. n:w2I'4hhkeE87>%n45f
7Q%4o2r3-qnlv9ВбЖѪбожагдѫѭnqb ѠѯтДФѐW`f7fw/03ja3;#~kgz8LZti4?1"pЗѠЙкѨЯФчmvИЕ{емвѮo&Йю.Дѥлжж"!оѨБѪБЛеpѭв
ТЪЦrѠгwѣ/пбѯѠнп .Ѫѥшиаэ!уДѭtѯѭаpѭв
ТЧвrЗйѯѡзтпѢѠнз3.Ѻ{иоилк$ѡѣѫѩБь~pРБУ?фВѦаѣѫвулѨѥ&иьаДЙд&фей$ѪѫѨѯ| ѠpмМЯ?хѬЖдѧѠпуэ|pмзж.ѯ{ыгнл!аѨѯѪѨ| ѨpпБјЯьѢvмЗИчкуМ~&Вэеѭ{чфв.вбЖѭѬѦѬ,pВм
ѐ?⁣rцнѢѡювмѤАош"2z+4:|0Gh#52(u>>{
7Q%4o2r3-qnlv9ВбЖѪбожагдѫѭnqb ѠѯтДФѐW`f7fw/03ja>;#~kgz8М.нйѣsѵѪѠвѠpпѡЯЭяАЗщy{БпбpѪцфюоКz*НйьббДtАѨлМѭвѮ3?эВѦчѯѩпэ/pш&зяюѥ{щ&блѐ$⁂sѨВАаИѪк
РСWѨѨаѢu/Жб|pкйклЗw*ибо!йѣѯѩѯѣо⁶pкНРќьОЗоѥѦпэ-pѭи'лоЗѥ*ышъдоДѫѦѬѠя~pПД?ѝщrБфѩ{взлѮВиччлy{аиюасяѣsЖѯѫьѪѮ"Й?ќыѧИф{{шрпpѯицюжЗЗ*лм.хкЖАѨѡЕ.lr#oI$o;7fed"p.Jcj0)krc|(8y#jm >юѯсАФЧэѬѤжѪѥ5"3pѠйчйеК{86=?-$danc`>'СъБѮафдммдЙltѼДфѥѪрЙЭТщГДъwѣиодАПгхэсuѦп&жютцѨВЖНО,pѠ"ѡЪШдѩКфѧЙбо/pѰгаяеЙЙкф,уукѯsѩѯЗиjpтБШџдКѣлѪАк"оѮБфчвзѯѣ&&боочѥѣѩѬЛеpѣтБЩЫчѯЗмѯѮ#"тИѥвядлuцптвюндѭИzqьиѭГу
ТСьОx&тКдк!ѡЛ&йбоuОдфр.лкѥѭyГѮ ѧѠжДџЩчѩѦ*wѧбдмѮpзьзаuѪс&пагкЖѫЖНpоѡpяѥћЪэАѮдѪѥюрй~pЖ'юоѯ{„&гюпхДѭtЙѮу~l-Q!#l~
4ff^?qecw-6)|0=thэѫВѡлѨѪмГЯТщhv4wѫатдѫП&5436j|$olpn@Svs;1c%{Б.!ѬѮввьоЗѥъ&гаецЙѮЗѪБяqpВ
јѝщrѢхѫѫкъэpѯцй,ьѫѨд&госйЙsЕqѡаѪѮо?ЁъrДгѨѮяю!ѢpцйлхДѡп9,ЛвкvѬѪАѠдПВ=
ЇФяrѨлwЙзнбpѭиечзuѬбиили$ѮsѥВѤеВpу
ЂЪгѬЖкѧѠпойpВхцдьЙd*𒘢> ul9w;C"9l>JYe,>h1b%o$(7-+0m|4МацѣопппѢѠнѬ2HЕлАѤзЛ-1a1g-+0i4c96-;nu9EY(o;GaCRf?(t-ЛѬфѨсзвНжѩ,д"вєѮ%иллѠpнѧѡ ѽѤпѨqвѩ-зѤйЗуймѩоѪ,зв/фАлчлмѥpНѧѧЀрєЕпѮѣ tян} ѤдымДьѬв&"оцѦах%лѫѠсГЛѺиЮНфѮѣмѩ-йѡкvжамѯлѨ"*Пб%ѣаа%оѮѤтѠЖѾжќѴйѭКщtйгѬнНф+бѫкѡюц"оаГфлюрѫѥнѯН ѾБѕѬqвАехѩаѭэжщО.Ѧмхадаѯно+= >nSLIm$$|h"sotнмБеѭю+0k?` *0=?a5;*qnlplcroLp%!,ѵиуНёѡме={¥Ѱмжк/зѪийзбВЛ»mХюќН$ѨѭйКя#ѮрѦге"Оаѥдшю/кѬ%цзпѥѬуrАЀріБч|qжѪозѡ ГпщэЙ qСшм/иѧ%пр!ѢѨнѢчЪЛ$ѣѤьѪе#ѩ ѡкежѮжqяыряеѪззыуpВаѮЏоѐеѥѦ,ѫэгѣиѭ/+ОѥиѤю&"зйrкчлрВѮ ѯЖпіЗбѧѪвtллГьvг+ГЛаѫюдп"Дѧм89. nJm4O;za>y.Y7-+0m|4МацѣопппѢѠнѬ2HЕлАѤзЛ-1a1g-+0i4b>6-;nu9ED;%lrйѿтјѧм|qвtажѣеѡджкѣ qОс"юоЙэзой|pчАНнјаѭОщtп#ЙкѨко"ѸжѬэбмь%Ѩенця}ВоrЗЋвЫѭоГqлѤвжБлѮ!й"Гдѡшэкеаrф'ибБѥкѬПѵмѐ$уѯоѪэьГ,vдњ"ѮеѤ,дрееЕемн p𓨱"ѫѬеЄSпв*йѣеѬъ*qн%ѩбяАняж+АцѤѫѭчы!"ѡЂѣWЉчз'згЗюѭюяѩд%ДждЖ,$г+ѡъqѩЕп СйуЎѢWѻьмчвсѣ"o.vo1uiSt2cmeb0Q#9!`golOUK?y|m=voM]/Vk>d[@d$c>/-Y ГтцЏ WЇц"ипуѣоѭеоqьчЗепѭи*#Пѣ-qЛЗп удуѽМщSпй*юДвsмгqвлѥоаwоежаМуНvѴкавс]озЄтйвжгvоsуиѭ!%Аткwгбуеѫ!ЖѦДуо жцЅѠеЈаьх&#ѫйsехѭнъwо$ѨохиоѧрГѤѭюх,"уѠеѺужзфсvвѢъсѬцаwлъѣи*#Гsгqѵѭмслма
яс"иънѪлѭмгq’%ѥегѣе$нпѮпqѮuуо дцXJM>w4T>e'd&ll%y$Vawn!`?vdmbg
XJM>w4НѩяѢкоѫгзѧнкm 6#лѬсѤѭК!203B
EI116,&2oq8^u2cm1igSy7;o.!hiq>@UUU5cnxzvЭѬсжѣибѬижѩсцл+ГбѥѮy!не"сѽДWЉцтйв#Дмѩйг-Иѩ лЗоеиоѯбqЗѭртеоюЌѮ[орй*мЖмѡеж-НwспДчдк+ВпqѷѮбволS

ьЂлю'ылѪгБпк-ТЕо$ѭахгоБрОvѶйнсйэѿ
⁣м"цбшОмѨ!иѠ-шЕоиwийхгѧдѬДѠ/ ЕушЄ
шЄчрепуѢдБрщ}-тЕо$Ктк#кИкѯvЖнышйцЁМщЏSнчвфѮбѦмоѤ-зЗеаѧ,$бгѮпѣѫОд дмшЊМмэрепсѮюП/&ьг%Кткwувж+ѧсВѥѥю тзяЌKw4НѩяѢкоѫгзѧнкm 6#лѬсѤѭК!203B
EI626,&2ocj>nn&uk#e:?{mУѤѪѥ!прмчЂКсЊцр'згѧдГбфН-лѦофѩтя-+юбѮѨѩйнаьSЂ
жЄтйщожѫдѫ!йБнзѯл$Гофрзѣ/qшѤружжцЁЙтязхдзѨоsвгБгаѥ аѩпчтщѫнѯzuмо гцЋ
шЏгзтдзѦ,Ѯб&ѪетѪохЕи$л+ѭрѫѨЕалепыЅWХгмгдиѠмѪуг1*'>8xbhlh8p$9!d>

Глава 7. Записка

POV: Константин Сэмиролд

Дом встретил меня тишиной. Я закрыл за собой дверь, и щелчок замка прокатился по пустому коридору. Свет включать не стал — просто скинул кеды и прошёл на кухню, ориентируясь по памяти и слабому свечению уличного фонаря за занавесками.

На столе, под перевёрнутой тарелкой, стояла еда. Макароны с сосисками. Уже остывшие, но пахли всё равно вкусно. Я сел, взял вилку и принялся есть, глядя в одну точку. В голове крутилась прошедшая ночь: порталы, Алиса, её брат, битва Славы и других кейпов, и тот момент, когда я шагнул из портала прямо перед ними. Я сделал это. Открылся. Теперь обратной дороги не было.

Рядом с тарелкой лежал сложенный листок. Почерк дяди Стена — мелкий, убористый, с наклоном влево.

«Костя. Еда в холодильнике, разогреешь. Меня не будет пару дней. Будь осторожнее в ночных прогулках. Город опасен, ты сам знаешь. С.»

Я перечитал дважды. «Будь осторожнее в ночных прогулках». Знал ли он? Догадывался? Или просто волновался, как любой опекун? Я не знал. Сунул записку в карман, доел, помыл тарелку и поднялся в свою комнату.

Сон пришёл тяжёлый, без сновидений. А утром — школа.

Коридоры Уинслоу гудели, как всегда. Я шёл, стараясь не привлекать внимания, но всё равно ловил на себе взгляды. Азиаты смотрели с подозрением, белые — с любопытством. После ночной вылазки я был взвинчен и, возможно, видел угрозу там, где её не было. Или, наоборот, не видел там, где она уже созрела.

Тони Ли возник передо мной внезапно, перегородив проход. Пёстрые штаны, татуировки, золотая цепь. Его дружки загоготали.

— О, смотрите, белая ворона прилетела! Чё, новенький, освоился? А то шарахаешься от всех, как ссыкун.

Я молчал. Это злило его.

— Ты чё, глухой? Волосы, как у бабы, глаза, как у наркомана. Может, проверить тебя на прочность?

Я уже открыл рот, чтобы ответить, но тут между нами встала Элси Кармайн. Платиновые волосы, холодные глаза. Она что-то резко бросила Тони — про цвет волос и кожи, про то, что я «один из нас». Я не вслушивался в слова, только смотрел на её прямую спину, на то, как она даже не сомневается в своём праве решать, кто свой, а кто чужой. Тони отступил, но по его взгляду было ясно: он запомнил.

Потом появился Том. Обнял Элси за талию, спросил лениво: «У тебя проблемы, Ли?». Тони сплюнул, бросил угрозу и ушёл. Том задержал на мне взгляд — оценивающий, без тепла, но и без враждебности, — и ушёл следом за Элси.

Я остался в коридоре под перекрёстными взглядами. Белые смотрели с интересом, азиаты — с затаённой злобой. Я стал частью игры, в которую не хотел играть.

На большой перемене Элси снова возникла рядом.

— Пойдём, — бросила она и пошла к выходу на задний двор.

Я пошёл за ней. Она прислонилась к стене и скрестила руки.

— Ты, может, и справился бы сам, — произнесла она без похвалы и насмешки, только с холодным расчётом. — Тони Ли — пустое место, и ты, скорее всего, уложил бы его без проблем. Но надолго ли тебя хватит? Один раз, два, три… А потом придёт кто-то посерьёзнее. Или они навалятся толпой. А ты один. А один в этом городе — всё равно что корм.

Я молчал. Она чуть склонила голову.

— Я предлагаю тебе вступить в Империю не потому, что ты слаб, а потому, что твоя сила заслуживает настоящей поддержки, а не бесконечной грызни с животными. Ты белый, у тебя сила, и ты на виду. Либо ты с нами, либо эти животные тебя порвут. Подумай.

Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё сжимается. Я мало что знал об этом городе. Приехал сюда недавно, после катастрофы, после смерти родителей и сестры. Дядя Стен — единственный, кто остался, и он не из тех, кто будет сидеть со мной и объяснять, как здесь всё устроено. Я видел только обрывки: банды в школе, кейпы по ночам, вечная война за территорию. Я не знал всех раскладов, но понимал одно: одному и правда не выжить.

— Я подумаю, — ответил я наконец.

Элси кивнула, словно другого ответа и не ждала.

— Думай. Но не затягивай. Время сейчас такое — либо ты с кем-то, либо ты мертв.

Она развернулась и ушла. Я смотрел ей вслед и чувствовал, как петля затягивается.

Остаток дня прошёл как в тумане. Уроки сменяли друг друга, а я почти не слушал. Слова Элси крутились в голове, и от них не было спасения.

После уроков я вышел из школы, щурясь от серого дневного света. У ворот, прислонившись к ограде, стоял Грег Ведер. В руках он держал картонную коробку, а на ней маркером было выведено: «ЧЕСНОК. СВЕЖИЙ. ПОЛЕЗНЫЙ».

Я замедлил шаг. Чеснок. Он реально продавал чеснок. И, что самое удивительное, люди подходили. Какая-то женщина с сумкой отсчитала мелочь и взяла пару головок. Парень из параллельного класса, хмыкнув, купил целую связку. Грег сиял.

Я вспомнил наш разговор на информатике. «Продавай чеснок, а не диски с играми. Это имеет смысл». Я сказал это просто так, даже не думая, что он воспримет всерьёз. А он взял и сделал. И у него получалось.

Грег заметил меня и помахал рукой.

— Эй, новенький! Видал? Твоя идея работает! Я тут уже за два дня больше заработал, чем за месяц с дисками! Хочешь долю? Как консультанту!

Я покачал головой.

— Нет, спасибо. Это твоё дело.

— Ну, как знаешь! — он пожал плечами и снова повернулся к покупателям.

Я пошёл прочь, чувствуя странное тепло в груди. Даже у Грега получилось. Взял и сделал. Нашёл что-то простое, полезное, и у него пошло. А я? Я сидел и думал, боялся сделать шаг, хотя у меня была сила, о которой он и мечтать не мог. Если уж у него вышло, то чем я хуже?

Домой идти не хотелось. Дядя Стен всё равно не вернётся ещё пару дней, а пустые стены давили. Я свернул в проулок, убедился, что никто не смотрит, и позвал портал.

Через время я шагнул из портала в нескольких кварталах от школы на крышу пятиэтажки и замер, вглядываясь вниз. Район был бедный — облупленные стены, ржавые пожарные лестницы, граффити на заколоченных окнах. Здесь почти не было фонарей, и улицы тонули в густых тенях. В переулке, прямо подо мной, трое парней прижали к стене девушку. Она пыталась вырваться, но один держал её за руку, второй загораживал проход, третий что-то втолковывал, скалясь и размахивая руками. Я присел на корточки у края крыши, чтобы лучше видеть. Бандиты были обычные — не кейпы, просто уличная шпана. Но девушка была напугана до смерти. Её голос срывался, она просила отпустить её, а они только смеялись.

Я смотрел на неё — тёмные волосы, растрёпанные, хрупкая фигура, — и что-то внутри оборвалось. Она напомнила мне сестру. Ту, что сидела рядом в самолёте, сжимала мою руку, когда началась тряска. Её испуганные глаза, полные слёз, перед тем как всё исчезло в грохоте и тьме. Укол боли был острым, почти физическим. Я сжал зубы, стараясь не закричать. Почему она? Почему именно сейчас? Я столько дней пытался не думать о катастрофе, загонял воспоминания глубоко внутрь, а теперь они нахлынули с новой силой.

Самолёт трясло. Люди кричали. Мама прижимала к себе сестру, отец что-то говорил, но я не слышал — в ушах стоял звон. Сестра смотрела на меня, её глаза были полны ужаса. Я потянулся к ней, но не успел. Удар. Тьма. А потом — странное, разрывающее ощущение, словно моё тело рассыпалось на миллиарды частиц и собралось заново. Я открыл глаза уже в больнице. Один.

На грани воспоминания перед моим внутренним взором на мгновение вспыхнули два силуэта. Один — золотой, ослепительный, висящий в пустоте, как маленькое солнце. Второй — размытый, колоссальный, как гора, состоящая из кристаллов и плоти. Они не двигались, просто существовали, и от их присутствия у меня перехватило дыхание. Видение исчезло так же быстро, как появилось, оставив только холод в груди и вопрос: что это было?

Я сжал кулаки. Хватит. Больше никто не пострадает. По крайней мере, не у меня на глазах. Я вытащил из кармана бумажный платок — простой, белый, он всегда был при мне. Повязал его на лицо, скрывая нижнюю часть, и открыл портал. Воздух дрогнул, и чёрный провал с фиолетовым свечением раскрылся прямо в переулке, в паре шагов от бандитов. Я вышел из него, и они наконец заметили меня.

— Э, ты кто?! — первый, тот, что держал девушку, отпустил её и шагнул ко мне, занося кулак. Девушка вжалась в стену, не в силах бежать.

Воздух передо мной дрогнул и разверзся чернильной воронкой, края которой светились фиолетовым. Кулак здоровяка ушёл в темноту и через долю секунды вылетел из второй воронки, что распахнулась у лица его тощего приятеля. Хруст. Тощий мотнул головой, брызнула слюна, и он рухнул на асфальт, вырубленный, даже не пикнув.

Здоровяк уставился на свои костяшки, с которых капнула кровь. Под его ногами асфальт исчез, сменившись всё той же чернильной пустотой, и он с воплем провалился вниз. Через мгновение из воронки над мусорным баком у стены вывалилось его тело — он грохнулся в кучу отходов, глухо ударившись о край, и забарахтался, пытаясь выбраться, матерясь и разбрасывая гнилые пакеты.

Третий — белобрысый, с бегающими глазами — наконец очнулся. Его лицо побелело, он развернулся и рванул прочь, подошвы застучали по асфальту. Я проследил за ним взглядом. Под его ногами, прямо на бегу, разверзлась новая воронка. Он даже не вскрикнул — просто исчез. И тут же, с высоты в четыре метра, вывалился из воронки точно над баком и рухнул на здоровяка, который как раз пытался подняться. Глухой удар, сдавленный вскрик — и оба затихли, вырубившись в куче мусора.

Я перевёл взгляд на тощего, что лежал без сознания у стены. Воздух вокруг него сгустился, асфальт на миг стал текучим, и он мягко, почти бесшумно, провалился вниз. Через секунду его тело сползло в бак к остальным, словно кто-то аккуратно уложил его поверх кучи.

Всё. Тишина. Только из бака доносилось сдавленное кряхтение и плеск помоев. Я повернулся к девушке. Она вжалась в стену, глаза широко раскрыты. «Беги», — сказал я. Она сорвалась с места и исчезла за углом, даже не оглянувшись.

Я остался в переулке один, глядя на свои руки. Они дрожали, но не от страха — от азарта, от пьянящего чувства силы, которую я наконец-то применил не для того, чтобы убежать или спрятаться, а чтобы защитить. Впервые я не был жертвой.

И тут что-то врезалось в меня сбоку. Я упал, больно ударившись плечом об асфальт. Рядом, в куче пыли, растянулся парень в тёмно-синем облегающем костюме с серебристыми линиями, в белой венецианской маске. Из его спортивной сумки высыпались пачки денег — тугие, перетянутые резинками, они разлетелись по переулку, как конфетти.

Я уже собирался открыть портал и убраться отсюда к чертям, как вдруг парень в маске зашевелился. Он сел, кряхтя, как старик после долгой зимы, и принялся собирать рассыпанные купюры, бормоча себе под нос. До меня долетали обрывки: «…из-за какого-то придурка в платке… все труды насмарку… Лиза меня убьёт…»

Лиза? Какая ещё Лиза? Впрочем, плевать. Придурок в платке — это, видимо, про меня. Я встал, отряхиваясь, и решил, что с меня хватит, и открыл портал.

Воздух дрогнул, и передо мной раскрылась чернильная воронка с фиолетовым свечением по краям. Парень в маске замер, не донеся очередную пачку до сумки. Его лицо было скрыто, но я готов был поклясться, что у него отвисла челюсть. Я шагнул в портал и через мгновение уже стоял на крыше соседнего здания, глядя вниз.

Снизу донёсся крик:

— Эй, ты! С порталами! Погоди!

Я замер. Почему я замер? Надо было просто сделать ещё один портал и исчезнуть. Но что-то в этом голосе — не угрожающее, а почти… дружелюбное, с ленивой усмешкой, — заставило меня остановиться. Я посмотрел вниз. Парень в маске стоял, задрав голову, и махал мне рукой, как старому приятелю.

— Слушай, — крикнул он, и в его голосе не было ни злобы, ни страха, только какая-то наглая, почти детская непосредственность. — Меня зовут Регент. Я тут немного… занят был. Мои друзья отвлекли кое-кого, но я застрял тут с этой сумкой. А ты, смотрю, можешь открывать двери, где захочешь. Мне бы только до одного места добраться, тут недалеко. Поможешь? Я в долгу не останусь.

Регент. Имя ничего мне не говорило. Просто парень в странном костюме, который явно влип в историю. В голове крутились мысли. «Он только что с деньгами убегал. Может, он вор? Преступник? Зачем тебе ему помогать? Просто уйди». Я уже хотел открыть портал и исчезнуть, но что-то меня держало. Странное, тёплое чувство, будто этот парень в маске — не враг, а просто… забавный чудак. Его просьба казалась такой простой, почти невинной. Ну что мне стоит? Пара порталов, и я свободен. А дома всё равно скука смертная.

Я открыл портал обратно в переулок и шагнул вниз, прямо к нему.

— Ладно, — бросил я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Куда тебе надо?

Регент под маской, кажется, расплылся в улыбке. Он подхватил сумку и хлопнул меня по плечу.

— Да тут недалеко, портальщик. Я покажу.

Я не двинулся с места.

— Показывай отсюда, — сказал я, открывая новый портал. Чернильная воронка разверзлась прямо перед нами, готовая принять нас. — Говори, куда.

Регент на мгновение замер, потом хмыкнул и пожал плечами.

— Ладно. Нам на запад, в сторону старых доков. Увидишь большое здание с вывеской «Redmond Welding» — нам туда.

Я кивнул и шагнул в портал, увлекая его за собой.

#PHO_Wiki → #Регент

#PHO_Wiki → #Известные_кейпы → #Неформалы → #Регент

Регент (Regent)

Настоящее имя: Алек (фамилия неизвестна, предположительно, Васаби)

Статус: Активен (член злодейской команды «Неформалы» (Undersiders), Броктон-Бей)

Классификация PRT (официально): Властелин 3-4 (Master 3-4)

Уровень угрозы: C-класс (официально), но с особой пометкой «Не вербовать. Не допрашивать. Не провоцировать».

---

Описание:

Самый, пожалуй, неоднозначный член «Неформалов». На первый взгляд, Регент кажется не столько опасным преступником, сколько ленивым гедонистом, который по ошибке надел злодейский костюм. Он редко проявляет инициативу в бою, предпочитая отсиживаться за спинами более активных товарищей. Его сила, официально классифицируемая как Властелин низкого уровня, позволяет ему лишь вызывать лёгкие мышечные спазмы, кратковременную потерю координации или, при длительном контакте, едва уловимую симпатию. Однако он остаётся на свободе не благодаря своим талантам, а вопреки им. Причина проста и пугающа: его отец.

---

𓑥'Мнлан%ѬѥѮиѭE0oM7p1Яйжвор$космъ!ажквбмюспмvВІлѠч2ўыжиж/жллвкйвзой(р.цдчзнрацчНѬѯ'ѦсТЧмзи#/эчпикгйвайеъвп!ими евхѤѭДщ}иЪѝп% Дзъл'тифьвабъ!пвкзэ,внкаАѨѧкМуЯѐSзаюем+'Б"ффкас(―.цлпнйтш'фvѭѧеѨйїЧцз н/онгж"ойройу!&едчмутей)vѡДхѭнСџвбиж&"%Гжтвптсы(соцрмвнлнкиѨ|wгѭяЪ?сллуркий/"м'реавп.лдкэйт(ъчЕpѫзѠьџќ]7/10u9./);/p:4q0𓒬&ФбвщбгѮицВѢIpRD{1·#Шйдаэк'ккбыязнъ%ввъбтѫмпprisy/3.=+>!Кнбец,дп)виож,щкиАлгЛzЛѓрљнйптлыю$лиохркзх/джв%двекхѮицВЖѪFпЬцщзвобид!.дзсцмлзыъ&фбвъепАфыБЕFвЧиевисх"ксхепе(,жязкжргяъууМ/)pѸѤѓбЯэщ/пуцоки&бпдмазюыо&н.жжвфѦлхАѪѢўиBD$>?y,Ебпгф%гйпввДохѥѡѨћоLлъзллыю$таж'ихгтэтджавчн/фѦныОzѩњоЪрг/—#шрфбу/'гййл#)цжбаэъу,sЛвpЛЛјсђщов бдсьйфя'эивязч&ч%гягр"ѫнпpѠДЦдєхлдьоз"мжкжкицр)аздгблбак,o)wnfTXПђпогу#зп$мж#цвкнзлм9:*~24"#Жгсощфк(ягисѥ$ѧѨНъЈъшіщй,ндэекр>"#Кюсь(/Г(зл#ыѬиtДѭюИдюђе4,𓈦> w;>q9X}fghhdlXsnr=ko765;n6i45`l=c5iAZg`LYVmyi /dicrt6/ev,jdm*!eg(m~$b@Kj#@]K%)jc{f(jdnlew9#??78#?:s|m

Интерлюдия: Философия Игрушек

Сцена пуста, если не считать двух кресел, стоящих друг напротив друга. Одно — простое, деревянное, с прямой спинкой. Второе — мягкое, глубокое, обитое потёртым бархатом. В первом сидит человек, чьё лицо скрыто тенью. Во втором, закинув ногу на ногу и лениво поигрывая бритвой, расположился Джек Остряк.

Они говорят. И кажется, что их разговор никто не слышит. Но это не так.

— Вот что меня всегда занимало, — произнёс Джек, глядя не на собеседника, а куда-то в пустоту над его плечом. — Ответственность. Кто за кого отвечает. Взрослые за детей. Сильные за слабых. Учителя за учеников. А когда взрослые уходят… что тогда? Дети остаются одни. И кто отвечает за то, что они делают в пустом доме?

Человек в тени не шевельнулся. Его голос прозвучал глухо, словно из-за плотной завесы:

— Они сами.

— Сами? — Джек усмехнулся. — То есть, если ребёнок разбил вазу, пока родителей нет дома, виноват только он? А как же те, кто оставил его одного? Те, кто не объяснил, что вазу трогать нельзя? Или, может, те, кто поставил эту вазу на край стола, зная, что она притягивает взгляд?

— Ваза стоит там, где её поставили. Ребёнок тянется к тому, что блестит. Взрослый знает, что ваза хрупкая. Все знают. Но каждый выбирает сам.

— Выбирает, — повторил Джек, пробуя слово на вкус. — А если ребёнок не знает, что ваза хрупкая? Если ему никогда не говорили? Если он просто видит красивую вещь и хочет её рассмотреть? Он не выбирает разбить. Он выбирает познать. А разбивает — случайно. И кто тогда в ответе?

— Тот, кто не научил. И тот, кто научился на своей ошибке. Оба.

Джек хмыкнул и замолчал, обдумывая услышанное. Бритва в его пальцах замерла.

— А если это не ваза? — спросил он наконец. — Если это что-то… опасное. Что-то, что может не просто разбиться, а разрушить дом. Оружие, оставленное на виду. Сила, которую ребёнок не понимает, но уже держит в руках. Кто отвечает за то, что он с ней сделает? Он сам? Родители, которые не спрятали? Или те, кто создал это оружие и пустил его в мир?

Человек в тени долго молчал. Потом произнёс, и в его голосе не было ни осуждения, ни оправдания:

— Все. И никто. Потому что в мире, где оружие оставляют на виду, а детей не учат им пользоваться, ответственность размывается. Каждый думает, что виноват кто-то другой. Ребёнок — что ему не объяснили. Взрослый — что ребёнок должен был сам догадаться. А тот, кто создал оружие, вообще не думает о последствиях. Он просто создаёт.

— И что в итоге? — Джек наклонился вперёд, и в его глазах блеснул нехороший огонёк. — Дом разрушен. Ваза разбита. Оружие выстрелило. Кого винить? С кого спросить?

— С того, кто остался стоять среди обломков, — ответил слепой. — С того, кто выжил. С того, кто теперь знает. Он заплатит. Своей болью, своей памятью, своей жизнью. Он станет тем, кто в следующий раз либо спрячет оружие, либо научит других им пользоваться. Либо создаст новое. Это его выбор.

— А если он был ребёнком? — тихо спросил Джек. — Если он не должен был платить? Если его просто забыли?

— Тогда он заплатит дважды. За себя и за тех, кто забыл. И, возможно, когда-нибудь он спросит с них. Или простит. Это тоже выбор.

Джек откинулся на спинку кресла и медленно выдохнул. Бритва снова закружилась в его пальцах, но теперь её движение было задумчивым, почти печальным.

— Знаешь, — произнёс он, глядя в потолок, — мне иногда кажется, что весь этот мир — один большой пустой дом. Взрослые ушли. Дети остались. И каждый играет с тем, что нашёл. Кто-то с вазой. Кто-то с оружием. А кто-то просто сидит в углу и ждёт, когда вернутся родители. Только они не вернутся. Потому что их никогда и не было.

Слепой не ответил. Тишина в комнате стала густой, как вода на глубине. Джек усмехнулся, словно самому себе, и поднялся.

— Ладно. Философия — это, конечно, прекрасно, но у меня ещё есть дела.

Он шагнул в темноту и исчез. Слепой остался сидеть в кресле. Один. Среди пустоты.

Глава 8. Убежище

POV: Константин Сэмиролд

Портал выплюнул нас на крышу какого-то склада. В лицо ударил сырой, пропитанный солью ветер. Регент, не удержав равновесия, сделал пару неловких шагов и ухватился за ржавую вентиляционную трубу.

— Никогда не привыкну, — пробормотал он, отряхивая свой щегольской костюм. — Это как нырять в ледяную воду, только без воды. И без удовольствия.

Я не ответил и посмотрел вниз. С этой высоты район выглядел как гниющая рана на теле города. Серые, облупленные коробки зданий, ржавые остовы кораблей на Кладбище, пустыри, заваленные строительным мусором. Людей почти не было — только редкие, сгорбленные фигуры, быстро перебегающие от одной тени к другой. Здесь не горели фонари, и улицы тонули в густых, вязких сумерках, хотя день ещё только клонился к вечеру.

— Вон туда, — Регент махнул рукой куда-то в сторону лабиринта из кирпичных стен и ржавых лестниц. — Видишь большое здание с трубой? Нам к нему, но через дворы. Там, внизу, уже не так… живописно.

Я открыл новый портал, ориентируясь по его жесту, и мы шагнули в узкий переулок. Здесь было темно, как в колодце. Запахи ударили в нос — сырая штукатурка, моча, гниющие отходы и что-то сладковатое, химическое. Регент, казалось, не замечал этого. Он уверенно зашагал вперёд, перепрыгивая через лужи и кучи мусора. Я шёл за ним, стараясь не касаться стен, покрытых какими-то подозрительными разводами.

Мы петляли по дворам, протискивались через ржавые двери и проламывались сквозь кусты, пока не вышли к массивному приземистому зданию из тёмно-красного кирпича. Вывеска «Redmond Welding» давно выцвела, а окна первого этажа были заколочены листами ржавой фанеры. Регент подошёл к неприметной боковой двери, скрытой за грудой старых поддонов, и, достав из-за пазухи ключ, со скрежетом отпер замок.

Внутри было темно и пахло пылью, старым металлом и машинным маслом. Мы поднялись по узкой, скрипучей лестнице на самый верх. Регент толкнул ещё одну дверь, и мы оказались в огромном помещении.

Это был общий зал — сердце их убежища. Высокие, метров пять, потолки, кирпичные стены, огромные окна, сейчас закрытые плотными тёмными шторами. Мебель была разномастной, но добротной: пара продавленных, но явно удобных диванов, несколько кресел, низкий столик, заваленный журналами, пустыми банками из-под энергетиков и упаковками от чипсов. В углу, на тумбе, стояла большая плазма, а под ней — игровые консоли. Рядом мигал роутер. В дальней части комнаты виднелась кухонная зона с барной стойкой, на которой сиротливо стояли грязные кружки.

Я огляделся внимательнее. От общего зала расходилось несколько проходов. Один, за барной стойкой, вёл, судя по всему, к жилым комнатам — я заметил краешек незастеленной кровати и лампу на тумбочке. Другой, в противоположной стороне, представлял собой металлическую дверь с маленьким окошком. За ней угадывалась лестница, уходящая вниз. И ещё одна дверь, рядом с окнами, вела на крышу.

Здесь явно жили. Не один человек, а несколько. Но сейчас в помещении стояла звенящая, давящая тишина. Следы недавнего присутствия были повсюду: на столике — недопитая кружка с кофе, на спинке стула — забытая кожаная куртка, на барной стойке — открытый ноутбук, экран которого слабо светился. Казалось, хозяева вышли на минуту и вот-вот вернутся.

Регент, не снимая маски, плюхнулся на один из диванов, закинув ноги на подлокотник. Он явно чувствовал себя как дома. Я же остался стоять у входа, не решаясь пройти дальше. Мой взгляд упал на пробковую доску рядом с телевизором, утыканную фотографиями, схемами и списками, а затем снова на ту самую металлическую дверь.

— А там что? — спросил я, кивнув в её сторону.

— А, это, — Регент даже не обернулся. — Там вниз. Питомник. Царство нашей Суки. Лучше тебе туда не соваться без неё. Её псы не любят незваных гостей. А с той стороны, — он махнул головой в другой конец, — выход на крышу. Мрак там иногда тренируется, когда хочет побыть один. Вид оттуда, кстати, зачётный.

Я кивнул. У них тут была целая крепость. С питомником, жилыми комнатами и стратегическим выходом на крышу. Обжитое, продуманное логово.

Регент вдруг оживился и, схватив с тумбы второй джойстик, бросил его мне. Я машинально поймал.

— Слушай, портальщик, — он лениво махнул рукой в сторону консолей. — Пока ждём, может, в «Dark Souls» зарубимся? Я новый на днях прошёл с закрытыми глазами. Буквально. У меня есть свои методы.

Он хмыкнул, явно довольный своей шуткой. Я покосился на приставку, потом на джойстик в своей руке. Давно, очень давно я не играл. В доме дяди Стена не было консолей, а в больнице… там было не до игр.

— Ладно, — буркнул я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно, и сел на край кресла.

Пока загружалась игра, Регент продолжал болтать, настраивая что-то в меню.

— А где остальные? — спросил я, глядя в экран, где появилось мрачное меню с рыцарем в рваных доспехах.

Регент чуть замешкался, нажимая кнопки.

— Да так… Дела у них. Скоро будут. Просто надо немного… э-э-э… сбить след. Ничего серьёзного, не волнуйся.

Он явно увиливал, но я не стал давить. Мне вдруг стало немного не по себе. Я сидел в логове злодеев, играл в приставку с одним из них и ждал, пока вернутся остальные. Всё это было дико, неправильно и… почему-то захватывающе. Я поймал себя на мысли, что мне интересно. Давно, очень давно я не чувствовал ничего подобного. Просто сидеть, играть, ждать. Быть частью чего-то, пусть и такого странного.

На экране появился персонаж, и Регент тут же начал зачитывать мне лекцию о билдах и таймингах. Я слушал вполуха, но джойстик сжимал крепко. В конце концов, когда ещё выпадет шанс обыграть Неформала в «Dark Souls»?

Мы играли, наверное, с полчаса. Регент оказался на удивление умелым противником — или просто у него было больше практики. Мой персонаж раз за разом умирал в одних и тех же ловушках, а он только посмеивался, комментируя каждый мой промах с ленивой иронией.

— Ну ты даёшь, Ворон. С таким чувством ритма тебе только фальшиво в церковном хоре петь, а не в «Dark Souls» играть.

— Ворон? — я отвлёкся от экрана и покосился на него.

— Ну да. У тебя волосы белые, глаза фиолетовые, порталы, как крылья, раз — и ты на крыше. Прямо как птичка. Ворон. Или Сорока. Но Сорока — это как-то мелко. Ворон звучит солиднее.

Я хмыкнул, не зная, обижаться мне или смеяться. Ворон. Прозвище, конечно, дурацкое, но что-то в нём было. Я не стал спорить.

— Ладно, Ворон, соберись. Сейчас будет босс. Если и тут сольёшь, я тебя запишу в учебники как самого безнадёжного игрока в истории Неформалов. Даже Сука справилась с Понтификом. Ты чего!

— Я не Неформал, — буркнул я, вжимаясь в джойстик.

— Пока нет, — уклончиво ответил Регент, и в его голосе мне послышалась улыбка.

Я снова погиб. Регент театрально вздохнул, но ничего не сказал. Мы начали заново, и я почувствовал, как напряжение в плечах немного отпускает. Игра отвлекала. Но ненадолго.

— Слушай, — сказал я, не глядя на него, — а они точно… нормально отнесутся? Ну, что я здесь?

Регент, не отрываясь от экрана, лениво махнул рукой.

— Расслабься, Ворон. Всё будет нормально. Они не кусаются. Ну, кроме Суки. Но она только если её псов трогать. А так — свои же люди. Почти.

Я хотел спросить, что значит «почти», но тут сверху раздался глухой удар. Затем ещё один. Пол под ногами ощутимо вздрогнул. Регент мгновенно выключил приставку и вскочил с дивана.

— А вот и наши, — сказал он, и в его голосе не было ни тревоги, ни удивления. — Идём.

Он направился к двери, ведущей на крышу, и я, сглотнув, пошёл за ним. Сердце колотилось где-то в горле. Регент распахнул дверь, и мы вышли на плоскую, залитую серым вечерним светом крышу.

Там, в нескольких метрах от нас, тяжело дыша и раздувая бока, стояли два огромных, мускулистых зверя, покрытых костяными наростами. Собаки Суки. На их спинах, в специальных сёдлах, сидели трое.

Первым спешился высокий, широкоплечий парень в чёрном байкерском костюме и шлеме, стилизованном под череп. Мрак. Он двигался тяжело, но уверенно, и от него исходила аура спокойной силы. Следом, легко спрыгнув на крышу, приземлилась коренастая девушка в простой одежде и грубой пластиковой маске в виде собачьей морды. Адская Гончая. Она тут же подошла к своим псам и начала что-то им тихо говорить, поглаживая костяные наросты.

И наконец, с грацией кошки, с последнего зверя соскользнула девушка в фиолетовом облегающем комбинезоне. Её лицо скрывала простая чёрная маска-домино. На губах играла лёгкая, понимающая улыбка. Сплетница. Она обвела взглядом крышу, и её глаза, блеснувшие зелёным, остановились на мне.

— О, — произнесла она, и её голос был мягким, почти мурлыкающим. — А я смотрю, у нас гости. Интересно. Очень интересно.

Она шагнула ко мне, и я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Она смотрела не просто на меня — она словно сканировала, считывала что-то, чего я сам о себе не знал.

— Новенький, — продолжала она, склонив голову набок, как любопытная птица. — Белые волосы. Фиолетовые глаза. Порталы. Пришёл с Регентом. Сидел в нашем лофте, играл в приставку. Нервничал. Ждал нас. Боишься, что мы тебя не примем. Или, наоборот, примем, но не так, как хотелось бы. У тебя дома пусто. Дядя в отъезде. Ты недавно потерял семью. Авиакатастрофа. Ты винишь себя. И… о, ты видел нас вчера ночью. Ты был там. Рядом с тянучкой и зелёным парнем, что бросается баками. Ты не понимаешь, что сейчас происходит, и… тебя это пугает.

Она выпалила всё это единым духом, не давая мне опомниться. Каждое слово било точно в цель, вскрывая то, что я прятал даже от себя. Я стоял, ошарашенный, чувствуя, как кровь отливает от лица. Откуда? Откуда она знает?!

— Лиза, — глухо произнёс Мрак, и в его голосе послышалось предупреждение. — Полегче.

— А что я такого сказала? — она невинно пожала плечами, но её улыбка стала ещё шире. — Просто интересно же. У нас тут, похоже, очень необычный гость.

Регент, стоявший рядом, тихо хмыкнул.

— Я же говорил, Ворон. Она не кусается. Просто… иногда перебарщивает с болтовнёй.

Я молчал, не в силах вымолвить ни слова. Меня только что вывернули наизнанку перед незнакомыми людьми. И, судя по довольному лицу Сплетницы, это было для неё в порядке вещей.

Мы вернулись в общий зал. Сплетница, не снимая маски, по-хозяйски направилась к кухонной зоне и, достав из холодильника банку с газировкой, плюхнулась в одно из кресел. Мрак остался стоять, прислонившись плечом к стене, скрестив руки на груди. Адская Гончая устроилась на полу, рядом с диваном, и один из её псов, уменьшившись до размеров крупного дога, улёгся у её ног, положив тяжёлую голову ей на колени.

Регент снова занял свой диван. Я сел на край того же кресла, что и раньше, чувствуя себя неуютно под взглядами всех присутствующих.

Я покосился на пса, который лениво щурился, пока Сука почёсывала его за ухом. Зверь был огромный, с костяными наростами на плечах и морде, но сейчас, в покое, он выглядел почти мирным.

— Как их зовут? — тихо спросил я, кивнув на пса.

Сука подняла на меня глаза. В её взгляде не было враждебности, скорее оценивающее спокойствие.

— Милашка, — сказала она, и её голос прозвучал глухо из-под маски. Потом кивнула в сторону второго пса, что улёгся у дальней стены. — А того — Вкусняшка.

Регент тихо хмыкнул.

— Милашка и Вкусняшка. Клички — огонь. Прямо для бойцовых монстров.

Сука медленно повернула голову в его сторону, и Регент осёкся, подняв руки в примирительном жесте.

— Молчу, молчу. Клички отличные. Очень… милые.

Я заметил, что даже Регент, при всей своей наглости, предпочитал с ней не связываться. Это о многом говорило.

Мрак, всё это время молча наблюдавший за нами, отлепился от стены и сделал шаг вперёд.

— Ворон, — произнёс он, и его низкий, глухой голос заставил меня напрячься. — Ты, я смотрю, парень способный. И, судя по тому, что ты здесь, не из тех, кто чурается… нестандартных решений. Чем ты вообще занимаешься?

— Учусь, — ответил я, понимая, как жалко это звучит.

— Учишься, — повторил Мрак. — А деньги? Родители помогают?

Я промолчал. Сплетница, конечно, уже всё знала, но озвучивать это снова мне не хотелось.

— У него дядя-опекун, — встряла она, сделав глоток газировки. — Работает в доках. Денег, судя по всему, немного. Сам Костя нигде не подрабатывает.

— Понятно, — Мрак кивнул. — Тогда слушай. Мы, Неформалы, работаем на одного человека. Назовём его Босс. Он платит нам за… определённые услуги. Каждую неделю, стабильно, мы получаем по пять тысяч долларов на брата. Это не считая того, что мы зарабатываем сами на стороне.

Я чуть не поперхнулся. Пять тысяч долларов в неделю. Каждую неделю. Это были огромные деньги, особенно для меня, привыкшего считать мелочь на проезд.

— И что нужно делать за эти деньги? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Разное, — уклончиво ответил Мрак. — Но в основном — быть готовым выполнить задание, когда Босс попросит. Иногда это разведка, иногда — силовая поддержка. Ничего такого, с чем бы ты не справился. С твоими способностями ты был бы очень полезен.

Я молчал, переваривая услышанное. В голове проносились мысли о пустом доме, о дяде Стене, который работал на износ, о собственном бессилии что-либо изменить. Пять тысяч в неделю. Это меняло всё.

— Ты не обязан решать прямо сейчас, — добавил Мрак, словно прочитав мои сомнения. — Подумай. Но, поверь, предложение стоящее.

Сплетница улыбнулась, и в её улыбке мне почудилось что-то всезнающее.

— Он подумает, — произнесла она, глядя на меня. — И, кажется, я уже знаю ответ.

Регент лениво махнул рукой.

— Если что, Ворон, заходи просто поиграть. Я тут всё равно заскучаю один.

Я медленно встал. Пора было уходить. Всё, что произошло за последний час, не укладывалось в голове. Я открыл портал — чернильную воронку с фиолетовым свечением.

— Я подумаю, — сказал я, глядя на Мрака.

Тот кивнул.

Я шагнул в портал и оказался на крыше того самого склада, откуда начался наш путь. Ветер трепал волосы, а внизу, в переулках, уже сгущались сумерки. Пять тысяч долларов в неделю.

Я стоял и смотрел на серое небо, чувствуя, что только что пересёк черту, за которой обратной дороги уже не будет.

Глава 9. Визит

POV: Алиса Райт

Здание Протектората подавляло. Оно не пыталось казаться дружелюбным или вдохновляющим — просто стояло посреди делового центра, серое, массивное, вдавленное в землю, как кулак, который даже не нужно сжимать, чтобы все понимали: здесь сила. Тонированные стёкла отражали хмурое небо Броктон-Бей, и казалось, что здание смотрит на город сотней пустых, безразличных глаз.

Я стояла перед главным входом, чувствуя, как юбка-карандаш непривычно стягивает бёдра, а блузка, которую мать достала из своих запасов, липнет к лопаткам. Спать этой ночью не пришлось — глаза саднило, веки налились свинцом, и весь мир казался чуть более резким, чем обычно. Я смотрела на эту серую громаду и думала только об одном: «Ну, посмотрим, что вы мне предложите».

Рядом, чуть левее, притулилась больница — старое кирпичное здание с облупившейся табличкой, которое чудом не снесли под расширение Протектората. Где-то там, за этими стенами, работала Панацея. Эми Даллон. Член Новой Волны, команды героев, которые раскрыли свои лица всему миру. Я видела её пару раз в новостях: уставшая девушка в белом балахоне, которая лечит всех подряд, потому что «так надо». Интересно, она тоже когда-то стояла вот так, перед входом в систему, и думала, что сможет её обойти?

Мать замерла рядом. Бетти Райт, в строгом брючном костюме, выглядела так, будто собралась на деловую встречу, а не вести дочь регистрироваться в качестве подопытного образца. Только под слоем тонального крема, если присмотреться, проступали тени — синяки усталости, которые не смог скрыть даже самый плотный макияж. Она тоже не спала. Но держалась прямо, как всегда, и молчала.

Я перевела взгляд обратно на серую громаду. «Система. Понятно. Всё, как я и ожидала». Никакого трепета. Скорее, надменное любопытство. Я видела, как работают герои. Видела Славу, которая устроила погром в промзоне и улетела, оставив после себя руины и недоумение. Мне было интересно влиться в эту машину, понять, как она устроена изнутри, и, возможно, найти способ сломать её или перестроить под себя.

Мы шагнули в холл. Здесь было стерильно чисто, пахло озоном и чем-то, напоминающим больничный антисептик. Охрана — двое крепких мужчин в форме PRT — проверила наши документы, сверилась со списками и молча кивнула, пропуская дальше. Я скользнула взглядом по стенам, украшенным плакатами о безопасности и схемами эвакуации, и тут заметила это.

В углу, прямо у выхода из зоны досмотра, приютился небольшой киоск. Стеклянная витрина, яркая подсветка, аккуратные стеллажи. Магазин мерча. Фигурка Александрии в героической позе — одну руку уперев в бок, другую выставив вперёд, словно она летит навстречу справедливости. Рядом — дакимакура с Героем в полный рост: улыбающийся мужчина в сине-белом костюме, приглашающий обнять его во сне. Кружки с эмблемами Протектората, брелоки, футболки с надписью «Я ❤️ Броктон-Бей» (как будто кто-то в здравом уме мог такое носить), и даже детские раскраски с изображениями Стражей.

Серьёзная организация. Бастион порядка. И киоск с дакимакурой.

Я задержала взгляд на фигурке Александрии. Такая маленькая, аккуратная, с идеальной укладкой и безупречным костюмом. Совсем как Бетти. Я чуть не фыркнула, но сдержалась, поймав взгляд матери. Та, проследив за моим взглядом, лишь едва заметно поджала губы — то ли осуждая это торгашество, то ли просто устав от всего.

«Контраст, — подумала я. — Они строят крепость, а внутри продают кукол. Может, система не так уж и монолитна, если в ней есть трещины для такого балагана».

Мы прошли дальше, оставив киоск позади, и я почувствовала, как внутри просыпается не только любопытство, но и странное, колкое предвкушение. Я шла в самое сердце системы, которая казалась мне гнилой, и несла в себе силу, способную её разорвать. Посмотрим, кто кого.

Лифт оказался маленьким и стерильным — три зеркальные стены, холодный свет. Мы с матерью встали плечом к плечу, но не касаясь друг друга. Бетти смотрела прямо перед собой, на своё отражение, и молчала. Я тоже молчала, но мой взгляд скользил по зеркалам, выхватывая детали: её идеальный костюм, мои растрёпанные чёрные волосы, красные глаза, колкий, затравленный взгляд. Это была я. И я себя не узнавала.

Лифт дёрнулся и пополз вверх. В голове, как назло, всплыло вчерашнее. София. Её перекошенное от ярости лицо, мои кулаки, врезающиеся в её плоть, мой собственный голос, сорвавшийся на рык: «Глотку перегрызу». Я видела эту сцену снова и снова, как заевшую плёнку, и с каждым разом внутри что-то сжималось всё сильнее.

Я повела себя как Слава. Как та самая летающая катастрофа, которую я презирала. Импульсивно. Жестоко. Без контроля. Можно было просто колко опустить Хесс словами — так, как я сделала в школе, когда впервые встала на защиту Тейлор. Остро, метко, унизительно. Без единого удара. Но я выбрала кулаки. Я позволила себе сорваться, позволила этой тёмной, злой воле, что поселилась во мне после триггера, взять верх.

И теперь я смотрела на своё отражение и видела не героя, не мстительницу, а просто ещё одну дуру с силой, которая не умеет ей пользоваться.

«Я должна стать умнее, — подумала я, и эта мысль была холодной, как лезвие. — Холоднее. Перестать быть импульсивным подростком, который машет кулаками при первой же искре. Стать той, кто смотрит, ждёт и бьёт точно в цель. Только словами. Или, если придётся, — силой, но так, чтобы никто не услышал».

Это не было мгновенным перерождением. Я понимала, что завтра снова могу сорваться, снова могу наделать глупостей. Но сегодня, в этом стерильном лифте, под мерный гул подъёмника, я приняла решение. Я буду меняться. Медленно, шаг за шагом, вытравливая из себя эту звериную импульсивность.

Лифт мягко остановился. Двери разъехались в стороны, открывая длинный, залитый всё тем же холодным светом коридор. Бетти, не оборачиваясь, шагнула вперёд. Я на мгновение задержалась, и в голове мелькнула ещё одна мысль — не о Софии, не о силе, а о Томе.

Он приглашал меня в кафе. Рядом с набережной, недалеко отсюда. Когда всё закончится, надо будет зайти. Посмотреть, где он работает. Может, получится понять, почему он выбрал Империю. И, может быть, найти способ достучаться до него.

Я вышла из лифта и пошла за матерью, чувствуя, как внутри медленно, но верно что-то меняется. Я больше не была просто Алисой Райт, девочкой, которая случайно стала кейпом. Я становилась кем-то другим. Кем — пока не знала. Но этот день, кажется, должен был дать мне ответ.

Коридор привёл нас к массивной двери с табличкой «Директор Эмили Пиггот». Ещё до того, как Бетти взялась за ручку, я услышала звук — глухой, надсадный кашель, который доносился изнутри. Он был похож на скрежет старого двигателя, который пытается завестись, но каждый раз глохнет.

Бетти толкнула дверь, и мы вошли.

Кабинет был под стать зданию — серый, функциональный, без единой лишней детали. Стол, заваленный папками, компьютер, шкафы с документами, карта города на стене. За столом сидела женщина. Грузная, чернокожая, в строгом деловом костюме, который, казалось, держал её тело в каркасе, не давая рассыпаться. Её лицо было отёкшим, под глазами залегли тяжёлые мешки, а дыхание вырывалось из груди с хрипом. Она смотрела на меня, и в этом взгляде не было ни любопытства, ни интереса. Только усталая, выстраданная неприязнь.

Я села на стул напротив, Бетти — рядом, чуть позади.

— Ещё один кейп, — произнесла Пиггот, и её голос был под стать кашлю — хриплый, низкий, пропитанный желчью. — Чудесно. Садитесь, мисс Райт. Посмотрим, что вы из себя представляете.

— Благодарю, директор, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Надеюсь, не разочарую.

Она прищурилась, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на оценку. Я чувствовала, как её взгляд ощупывает меня, выискивая слабые места.

— Кейпы — это всегда проблемы, — сказала она, откидываясь на спинку кресла. — Рано или поздно. Чем раньше вы это поймёте, мисс Райт, тем легче будет всем. Особенно вам.

— Я здесь не для того, чтобы создавать проблемы, — я выдержала паузу. — Я здесь, чтобы их решать. Или меня неправильно информировали о целях PRT?

Пиггот хрипло усмехнулась, но в этой усмешке не было тепла.

— Дерзкая, — констатировала она. — Это может пригодиться. Или создать вам врагов быстрее, чем вы успеете понять, кто есть кто.

Бетти, всё это время молчавшая, подалась вперёд. Её голос был спокойным, но в нём звенела сталь.

— Директор Пиггот, моя дочь пришла сюда, чтобы пройти аттестацию и служить городу. Давайте сосредоточимся на этом.

Пиггот перевела взгляд на мать, и я увидела, как в её глазах на мгновение мелькнуло нечто, похожее на уважение. Она кивнула.

— Разумеется, миссис Райт. Приступим.

Она задавала вопросы — сухие, стандартные, словно зачитывала из невидимого списка. Как я получила силы? Что именно произошло? Могу ли я контролировать свои способности? Я отвечала коротко, но точно. Свалка. Пресс. Я растянулась, как резина, и выжила. Да, могу контролировать. Нет, полный масштаб не демонстрировала. Пиггот слушала, изредка прерываясь на кашель, и её лицо оставалось непроницаемым.

— Резина, — повторила она, когда я закончила. — Полезно. Если решите сбежать, сможете пролезть в любую щель.

— Или дотянуться до того, что вы прячете в ящике стола, — я кивнула на нижний ящик. — Вон тот шоколадный батончик, например.

Пиггот замерла. Её глаза сузились, и на мгновение мне показалось, что я перегнула палку. А потом она хрипло рассмеялась — коротко, с присвистом, но искренне.

— Дерзкая и наблюдательная, — сказала она, отсмеявшись. — Это может пригодиться. Или создать вам врагов. Я уже говорила?

— Вы повторяетесь, директор.

— Я старая и больная. Мне можно.

Она подписала документы, лежавшие перед ней, и пододвинула ко мне тонкую папку.

— Добро пожаловать в PRT, мисс Райт. Надеюсь, вы не станете очередной головной болью. У меня их и так хватает.

Я встала, поправляя юбку.

— Постараюсь быть вашей любимой головной болью, директор.

Бетти сжала губы, но ничего не сказала. Мы вышли из кабинета.

В коридоре я выдохнула. Мать посмотрела на меня с укором, но в её глазах, под слоем усталости, промелькнула тень улыбки.

— Ты могла бы быть вежливее.

— Она первая начала.

Бетти покачала головой, но спорить не стала. Мы пошли к выходу, и с каждым шагом я чувствовала, что утренняя Алиса — та, что мялась на пороге, — осталась где-то позади.

Мы вышли из серой громады Протектората, и Бетти, не сбавляя шага, сообщила, что теперь нам нужно в больницу. Стандартная процедура: осмотр у Панацеи. Я кивнула. Очередной пункт в списке «как стать правильным кейпом». Скучно. Утомительно. Но необходимо.

Больница притулилась слева — старое кирпичное здание с облупившейся табличкой. У главного входа змеилась гигантская очередь: люди на костылях, матери с детьми, старики на ступенях. Я уже приготовилась к долгому ожиданию, но Бетти свернула в боковой проулок.

— У Панацеи есть служебный вход для неофициальных визитов, — пояснила она. — Нам туда.

Охранник у неприметной двери пропустил нас после проверки удостоверения. Мы поднялись по узкой лестнице, пропахшей лекарствами, и остановились перед дверью с табличкой «Панацея. Приём по записи и экстренные случаи».

Бетти постучала.

Дверь открыла девушка — невысокая, худая, в мятой белой мантии с красным крестом. Веснушки, тёмные круги под глазами, каштановые волосы в небрежном пучке. Взгляд цепкий, с ленивой ехидцей. Эми Даллон. Панацея.

— Батарея, — произнесла она вежливо, но с ленцой. — И новый экземпляр. Заходите.

Мы вошли в тесный, чистый кабинет: кушетка, шкаф с медикаментами, стол, заваленный бумагами, большое окно во внутренний двор. Бетти начала объяснять цель визита, но Эми подняла руку.

— Я поняла. Осмотр, анализы, протокол. — Она перевела взгляд на меня, потом на Бетти. — Оставьте нас. Конфиденциальность и всё такое.

Бетти вышла. Дверь закрылась.

Эми, не глядя на меня, подошла к окну, распахнула его, достала из кармана мятую пачку красных «Lakestrike», вытащила сигарету. Щелчок зажигалки, затяжка, выдох в окно. Только потом она повернулась ко мне.

— Ты не против? — спросила она с вежливой иронией. — Мне нужно пять минут побыть человеком, который медленно себя убивает, а не тем, кто бесконечно спасает других.

Я молча покачала головой. Не против.

Эми курила, опершись плечом о раму, и я рассматривала её. Уставшая, но не сломленная. Пантера, которая работает без выходных и не позволяет себе рассыпаться. В её глазах читалось: «Ты очередная задача. Я решу и её. Потому что больше некому».

Она сделала последнюю затяжку, щелчком отправила окурок в жестяную банку на подоконнике и закрыла окно. Повернулась ко мне, вытирая пальцы о мантию. Взгляд стал профессиональным, но ехидная искорка никуда не делась.

— Ладно. Давай посмотрим, что ты за зверь. Раздевайся до пояса.

Я машинально взялась за пуговицы блузки. Расстегнула одну, вторую… и замерла. Подняла глаза на Эми.

— А тебе разве не достаточно просто взять человека за руку?

Эми застыла на мгновение, потом уголки её губ поползли вверх. Она хрипло усмехнулась.

— А ты внимательная. Поймала. — Она признала, что да, ей достаточно прикосновения. — Но было интересно посмотреть, как далеко ты зайдёшь.

Она протянула руку.

— Ладно, давай сюда свою руку.

Я, всё ещё чувствуя себя немного одураченной, но с уважением, протянула руку. Эми взяла меня за запястье. Её пальцы были холодными и сухими, а прикосновение — лёгким, почти невесомым. Но то, что последовало за этим, лёгким не было.

Я почувствовала, как что-то проникает в меня — не физически, а как-то иначе, глубже. Словно тысячи невидимых щупалец развернулись под кожей и начали изучать каждую клетку, каждый атом, каждый закуток моего тела. Это не было больно, но было до жути подробно. Меня разобрали, рассмотрели под микроскопом, пересчитали все детали и собрали обратно. Я чувствовала, как Эми считывает информацию — не просто о моём здоровье, а о самой сути моей силы. О том, что я могу не только растягиваться.

Она отпустила мою руку и открыла глаза. Посмотрела прямо на меня. Короткая пауза.

— Просто растягиваешься, да? — спросила она, и в её голосе была та же вежливая, ленивая ирония, что и раньше. Но в глазах — цепкое, всезнающее выражение.

Внутри всё оборвалось. Она знала. С первого прикосновения, с первой секунды — она знала, что я могу гораздо больше. Наноструны, трансформация, изменение материи — всё, что я скрывала даже от самой себя, потому что боялась этой силы. Она знала. И теперь от неё зависело, узнает ли кто-то ещё.

— Я… — начала я, но Эми уже отвернулась. Она отошла к окну, щёлкнула зажигалкой и закурила новую сигарету, хотя предыдущая погасла меньше минуты назад.

— Знаешь, моя мать запрещает мне курить, — произнесла она, выпуская дым в приоткрытую створку. — Ирония жизни: я могу вылечить рак за секунду, но должна прятать сигареты, как провинившийся подросток. Каждый раз, когда она находит пачку, у неё такое лицо, будто я лично оскорбила всё человечество.

Я попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. Эми, не оборачиваясь, подняла руку, останавливая меня.

— Два блока сигарет, — сказала она. — И мы в расчёте. Я никому не скажу.

Она повернулась и протянула мне планшет. На экране был открыт файл для базы СКП — мои характеристики, уже заполненные и готовые к отправке. Я пробежала глазами по цифрам. Всё было занижено. Сильно занижено. Она не просто промолчала — она уже подчистила за мной следы.

— Спасибо, — выдохнула я, чувствуя, как внутри медленно отпускает.

Эми отмахнулась, затушила сигарету и поправила мантию.

— Ещё увидимся, — бросила она, направляясь к двери. — А теперь мне пора лечить сизых и убогих… ой, то есть страждущих и нуждающихся. Оговорка по Фрейду.

Она вышла, оставив меня одну в пустом кабинете. Я постояла ещё несколько секунд, переводя дыхание, потом вышла в коридор. Бетти ждала у стены, скрестив руки на груди.

— Всё в порядке? — спросила она.

— Да, — ответила я. — Всё отлично.

Мы пошли к выходу. Я думала о том, что теперь нужно встретиться с Томом. И о том, что у меня, кажется, появилась первая знакомая в этом змеином кубле. Странная, ехидная, курящая пантера, которая только что сохранила мой секрет за два блока сигарет. Кажется, это начало странной дружбы.

#PHO_Wiki → #Панацея

#PHO_Wiki → #Известные_кейпы → #Новая_Волна → #Панацея

Панацея (Panacea)

Настоящее имя: Эми Даллон

Статус: Активна (член открытой команды «Новая Волна», Броктон-Бей)

Классификация PRT (официально): Контакт 9+ (Striker 9+), Умник 1 (Thinker 1)

Уровень угрозы: B-класс (официально; реальная оценка — A-класс, потенциальный S-класс при враждебных действиях)

Описание:

Признанный мировым сообществом величайший целитель из ныне живущих и самый ценный небоевой актив на Восточном побережье. Панацея способна исцелять практически любые раны, заболевания и генетические отклонения одним прикосновением. Её вклад в поддержание боеспособности героических сил и снижение смертности среди мирного населения невозможно переоценить. Она является краеугольным камнем эффективности Новой Волны и главным медицинским ресурсом Протектората. В публичном поле поддерживает безупречный, почти аскетичный образ самоотверженной служительницы, всецело посвятившей себя долгу. Придерживается строгих профессиональных правил, главное из которых — не воздействовать на мозг. Её многолетняя история безупречной службы и стабильный альтруистический профиль позволяют PRT официально классифицировать её как B-класс, несмотря на чудовищный потенциал силы.

---

𧠴&южЙЧХ
ѢпѫѬл6})e= 8фsѭѡяДКапwщѡѬѣфѥщpкМўЧѣxеВѭъшѬЙѦтО&ѧѦѬМрvѨмзЕѮПqВ"ѪжѯщѪСТПѤ&rАбъѢБѮмѭхИsѭПоЗѩчжѯvѭѤѧкЖоѭцИЧУЙxаВѦъшѢѥѣ/pКѦѮЕѧсvГмыЕѨqѣИбѫщѤпѠ?ўКѭйѨѣ+жНЛѥиp‒vГѢѨэѭИюкЕvѭѬѭбѮсѠцМЭєѤxыѮѦж*ѠyѤдАгѩѭѬѢлѫѩчяwѧѯѪПпѨсѭьѧ?РБѣкАѣю$rтѣчѮ&ЗѩЗДьѨtжкѨИЙѯѮмѬ*pкМ?ТДxжѢВбдѫu{гpчѨѭЕѭлДЕюиѯѮqАsнѮнѨхКХСИxдАѩысАВО!ѫоБѮѩОьѣѭ,ЗѩѤѯѨsАѮнѭь?ЀПѬ*ѮѣжшѪѬѢ!⁄&ѩГѩОьѦЛ *ДѢѯѠѮвП&ѮгЗЩЫБt*ѯѦ+ыАѬКмПшПѣИкѤѬкпѪѮѨsПѥ&ѭйѣЧѝ
ѦъБѥгх|yюеѨлЗБѥѪгѫПе*ѪѣѯѠЖмѤоѬьЛ?ЧМЙшВАзпѯЛ{―pчѨѢЖНмѣѩбсѢvБВѩк~:w#ou'o$zle+?𓳼pФлжАѦгѥиМуп*oápВдоѩѪйЗфБ!чапКhvѨЕЂоЌьВНмѦрКжщПqѩѮхбпѯѪ"Ѭи}пжшкБѯНГwѧѽаЌхrѠ!ѧпѪызѬѥѣѭнн(ѣѥсКцѨмкичqѬЖѥѧИЃвE}(?dqf¼"тѦѭѥтмкѡКюxзѣквзпѩhvѤѭОѳчЎжrѠмМдѢэкѢ}vѢнфыАГ.xцѭл+ бѤѯѣДѯѢЈсЄсѧxмѨсЛузѧѩЙpн$иВКмѠкѡткнщѤrѡѦѦЛІеЌщѯѠюv=w{~"hj'𨣾
ѾфвоыАѮъѥ#вѪцлѦѮлхч.ѪqпѥЙБекИлѯдѸѮI>7zloc"=6xp=n+8°,ЩѩѤжБДѡо!Ѧ&ьыЈМИFѡоазѧi!яувІмоѢД&гвщОqКАѣѮдъtоqѩЊѢЛіSДлбѩѭмp+ЮѬеыѣЖлд,жrрыѥѫѧищ}(qєЏѣѣЦу ЙвѨБпАлвwДгѩѠик,&ѳѪлѢНz.!яоЖшЄѣѣЪSрлыѨГъВг*ѥмжГЙг'эаrѣъѥѯsкпѨжѬсЄЛZ\p56"m¶pХпѬисѧѠъцжоНqыѠѧѭтбn&фуЏЖМѓсне*ѭГпѢноѯт#ѮѦидвщѢАеѢНѦ рѨгѬоА
їэлчзѪЕбЕ#ЛЗойАѥл*Нлѫ}+ѨЗЕекЛщqсЏѣѮФщи'*Ѣsйѭнйѣа#Ѫ{чйюгѪqдѠАѫемЖиѣUЍВ
ђцнч$rьсѨоьѯплѢѠъкв.ѯѤ+ѡѣГёуtйѪхѸѩ
ёу апЕѦмѨж$k/slgv9».ѳѯщАЕѧнйГгАзЈМ
Чэ ЪбѢѡпѩ9*шотАѥщкбаrБлѡѨБадЖ&ѣUѸВМђцмо*ГsрѥтшЗок~{лвеьВѡаѨѡАя!ѫиАюЏЖѠФсиф*ѧЂ!Блбѩвнѡѥ&цюжѩО+ѯѦБртѯоБыЈВМўм.+ЫЕѫуѠжшЖя/rМфй,пѧѦ+яѦѮачѡоqжѺМГѓюь+еѬѢпЗодѤо#БВгчноrѯщpѢѦйрЖдѩьЃКісы+лЙѨ!ѡш*ѪемВѣглзлѮКз~j|p?hvoÂЁѦівтгпrѡ!ѪнзГллѨЙжт6.яѤ+ѡѨѦц-tлѯUѺЗВХшяызѬsоАлиѬейѢѮфцу.ѦѪфpѩѭсуѪйѤеЊѤЙјюнейѬsйБхпѬеоѪД&дйюѬѤй~vцё!ѨгАзЄПБУэжппѯѫдpбдwвуѧѧщ'аоГЙщѠѧѮыфtчГыЁИМјсежвѫs―pняЗаоНѮкье.АѡбВѮДерѮоѨUЅѢЙјгищпА}=s4kp=v+;#~lm{n𓲩qюжхтхўАосљ
| ПрвѦѤДммѫЛ1z mV4.1lnq#,n>:8"h'РДЗгОєгд{эЏяѦиѩѬѬѫ/uчѢлеплйѯпѯivЦѮп!тѧиИђш$⁏SЁбѩбѪОѬѫюuѡѪужнтцГ&sѮѨ+ѧі!ѪѢзЛЪэйКщЎнxоѧЖГѮкЙѧѬхщя#гѯуѫКѣжѢ'гЖѧфЖѝшкѢSѼтѡзѬѠ{КЛѫЙб+мнлДшѩѫvдВпмЕѡзЖёэы{щщѭэѧѤѩЕ-uВѢйщгедвѨѫvдВврѭѢзНўхйѣмуЛоБЛqЛбДЛѮдщулжѯшПВЙ+ѨзлvѨуЖЭзчѤшЋяѠпrѦБѥуѭѨrзоуныK~ѩѭлГцбvѯ#МЬрхѠцЊьѪкАЕАД!ѪѤrжъжк$ОшГѭѥеГхйvѠгЙђшдuSЯчИпѡѡГѮ!ъѪѯдэжэ*ДѮѣvкѧчдѠІсўдбОSЃтЙ$nv!e=%dnfy=?+/4o#h7;jfv$q@QWl/N
b%}:A_v`">s{b9;!w6!evrn:1t+6fu7ztJ
lfQGk(r=0/`x27mlkw9};akf)l;.&i

Глава 10. Кофе и Федора

POV: Алиса Райт

Мы вышли из больницы, и серое небо Броктон-Бей снова навалилось на плечи. Бетти остановилась у ступеней, поправила ремешок сумки и посмотрела на меня тем самым взглядом — собранным, деловым, в котором не было места слабости.

— Пришли мне эскиз костюма сегодня вечером, — сказала она. — И завтра после школы спустишься на минус третий этаж. Там твои новые товарищи. Познакомишься.

Я кивнула. Минус третий этаж. Стражи. Моя новая «семья». Я слышала о них: подростки в ярких костюмах, которые патрулируют улицы и пытаются играть в героев. Слава тоже когда-то была стражем — и вот к чему это привело: летающая катастрофа с короной, которая крушит всё на своём пути. Что ж, посмотрим, кто там собран под крылом Протектората. Может, это будет забавно. А может, меня ждёт очередное разочарование.

— Я зайду к Тому, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал буднично.

Бетти застыла — всего на мгновение, но я заметила: в её глазах что-то дрогнуло. Тревога, боль, может быть, вина. Она быстро взяла себя в руки, однако этот миг уже впечатался в память.

— Передай ему привет, — произнесла она тише обычного. — Ушёл ни свет ни заря, даже не попрощался.

В этих словах было столько усталой, сдерживаемой грусти, что у меня перехватило дыхание. А потом Бетти сделала то, чего я не ожидала: шагнула вперёд и обняла меня — крепко, по-настоящему, прижимая к себе так, будто боялась потерять. За маской суровой, собранной женщины, за безупречным костюмом и слоем тонального крема проступила любящая мать, которая переживает за обоих детей и не знает, как им помочь.

Я на мгновение прижалась в ответ, чувствуя тепло её тела и запах духов, смешанный с больничным антисептиком. Потом она отпустила меня, поправила воротник моего пиджака и, не сказав больше ни слова, пошла прочь. Я смотрела ей вслед, пока её фигура не скрылась за углом.

Набережная встретила меня совсем другим Броктон-Бей. Здесь было чисто, фонари стилизованы под старину, витрины магазинов сверкали огнями, а по тротуару прогуливались редкие парочки, держась за руки. Маленький кусочек рая, искусственно созданный, чтобы туристы не боялись приезжать в этот город. Я нашла нужное кафе по вывеске «Кафе у Пимзи» и тёплому свету, льющемуся из окон. Запах кофе и выпечки щекотал ноздри.

Я толкнула дверь и вошла.

Внутри было уютно: деревянные столики, мягкий свет, тихая музыка. За барной стойкой стоял мужчина — суровый, бритый, под два метра ростом, накачанный так, что футболка трещала по швам. Лицо — будто он только что вышел из допросной, где выбивал признание из особо упорного клиента. Но на нём красовался розовый фартук с вышитой надписью «Кафе у Пимзи».

Я замерла на пороге. Контраст был настолько дикий, что мозг отказывался его обрабатывать. Мужчина заметил меня, посмотрел секунду — тяжёлым, оценивающим взглядом. А потом его лицо расплылось в широченной, искренней улыбке.

— Алиса! Родная! Заходи! — прогремел он, и от его голоса, кажется, дрогнули чашки на стойке. — Я тебя сразу узнал! Том столько о тебе рассказывал!

Атмосфера сменилась мгновенно: только что был суровый громила, готовый убивать, а теперь — радушный хозяин, который светится от радости. Я моргнула, пытаясь переварить происходяствие, и сделала шаг внутрь.

— Меня зовут Сэм Крейн, — прогудел он, и чашки снова задребезжали. — А ты, значит, Алиса. Том мне все уши прожужжал: «Сестра то, сестра это». А я смотрю — и правда красавица. Вся в мать, наверное?

Я не нашлась что ответить. Комплимент был сказан так просто и искренне, что язвить в ответ не хотелось. Да и как язвить человеку, который носит розовый фартук с вышивкой и при этом выглядит так, будто может свернуть шею быку?

— Том скоро подойдёт, — продолжал Сэм, протирая стойку. — Он на складе, с поставками разбирается. Ты присаживайся, чувствуй себя как дома. Том говорил, ты любишь, когда уютно. Ой, а помнишь, как ты в детстве в шкафу застряла? Он рассказывал. Говорил, ты потом три часа вылезать не хотела, потому что книжку нашла интересную.

Я моргнула. Откуда он… Том. Конечно, Том. Мой брат, который, кажется, выложил этому громиле всю мою биографию до последней мелочи.

— А ещё он говорил, ты терпеть не можешь брокколи, — Сэм расплылся в улыбке. — У меня тут как раз суп-пюре из брокколи есть, но тебе не предложу. Не переживай.

Я села за стойку, чувствуя себя так, будто попала в гости к дальней родственнице, которая знает обо мне всё, а я о ней — ничего. Это было странно, но не неприятно.

— Мне бамбл, пожалуйста, — сказала я, чтобы взять паузу.

— О, бамбл! Отличный выбор! — Сэм просиял и загремел посудой. — Том тоже бамбл любит. Говорит, только здесь его и пьёт, потому что дома ты ему не даёшь. Я ему говорю: «Том, ты взрослый парень, купи себе кофемашину». А он: «Сэм, ты не понимаешь, дома должен быть уют, а не кофемашина». Романтик, а?

Я хмыкнула. Том — романтик? Мой брат, который связался с Империей и швыряется мусорными баками? Впрочем, о некоторых вещах Сэму, наверное, лучше не знать.

Он поставил передо мной высокий стакан с бамблом, украшенный корицей, и вдруг замер, глядя на дверь. Я проследила за его взглядом.

С улицы донёсся нарастающий рёв множества двигателей — басовитых, мощных, от которого вибрировали стёкла. Рёв приближался, заполняя всё пространство, а потом резко оборвался. Тишина повисла в кафе, как натянутая струна.

Сэм нахмурился. Я внутренне напряглась, готовая вскочить. Пальцы сами собой сжались на краю стойки. Если это налёт, если эти байкеры — преступники, я смогу их остановить. Я уже видела, как это делается, и не позволю, чтобы с этим местом что-то случилось.

Дверь распахнулась. В кафе вошли шестеро в кожаных куртках, банданах и тяжёлых ботинках. Лица мрачные, обветренные — будто они только что вернулись с войны. Они заполнили пространство, и уютная атмосфера мгновенно сгустилась. Я подалась вперёд, готовая действовать.

Главный — высокий, с седеющей бородой и татуировкой в виде пламени на шее — шагнул к стойке. Его взгляд был тяжёлым, как у человека, привыкшего решать вопросы одним словом.

— Товар привёз? — спросил он низким, рокочущим голосом.

Я уже прикидывала, как быстрее вытянуть руку и оплести его, не задев Сэма. Но Сэм жестом остановил меня — спокойно, уверенно, даже не глядя в мою сторону. Он наклонился под стойку, пошарил там и выпрямился, держа в руках большой пластиковый контейнер.

— Сегодня привезли, — сказал он и открыл крышку. — Свежайшее клубничное парфе.

Я замерла. Парфе? Клубничное? Эти суровые мужики на рёвущих байках приехали за… парфе?

Байкеры, как по команде, перевели взгляды на меня. Тишина стала звенящей. А потом лицо главного расплылось в широченной улыбке.

— Алиса?! — воскликнул он, и его голос из угрожающего стал почти детским от радости. — Это ты?! Да ладно!

Остальные подхватили хором:

— Точно, она! Итан столько о тебе рассказывал! А мы как раз вспоминали! Красавица, вся в отца!

Я медленно опустила лицо в ладонь. Фейспалм. Глухой, безнадёжный фейспалм. Байкеры. Приятели отца. Конечно. Кто же ещё мог приехать с таким рёвом и требовать «товар»? Клубничное парфе. Мой отец — Штурм. Герой. Байкер. Душа компании. И все его друзья — такие же.

Они расселись за большим столом у окна, и кафе сразу наполнилось гулом низких голосов, смехом и звоном чашек. Сэм, уже не хмурый, а сияющий, как начищенный самовар, разносил кофе и парфе, успевая перекинуться с каждым парой слов. Я сидела за стойкой, потягивая бамбл, и чувствовала, как напряжение отпускает.

— А помнишь, как Итан в первый раз сел на байк? — прогудел бородач. — Он тогда ещё пацаном был, тощий, как велосипедная рама. Сел, газанул и въехал прямехонько в кусты. Вылез весь в листьях и говорит: «Я так и задумал».

Все заржали. Я невольно улыбнулась. Эту историю отец рассказывал раз пять, и каждый раз добавлял новые детали. В последней версии кусты были не просто кустами, а «засадой злодеев», которую он героически протаранил.

— А как он с Бетти познакомился! — подхватил другой байкер, с седыми висками и шрамом через бровь. — Она его тогда чуть не арестовала за превышение скорости. А он ей: «Девушка, вы такая красивая, что я готов превышать скорость хоть каждый день, лишь бы вы меня останавливали». И ведь сработало!

— Не сработало, — поправила я, делая глоток. — Она ему выписала штраф и сказала, что если ещё раз попадётся, посадит. Он потом месяц пешком ходил.

Байкеры снова заржали, а Сэм, протирая стойку, покачал головой с улыбкой.

Потом один из них, помоложе, кивнул на стенд у стойки. Там, среди прочих фотографий, висел снимок Панацеи — Эми в белой мантии, с поднятым большим пальцем, на фоне горы пустых тарелок.

— А вот легенда нашего кафе, — сказал он. — Каждый месяц соревнование: кто съест пять кило мяса — месяц бесплатной еды. И каждый раз побеждает вот эта мелкая. — Он ткнул пальцем в фото. — Панацея. Мы уж и так, и сяк, а она приходит и за полчаса умять может. Мы в шоке. Она ж с виду тростинка!

— Я слышала, она рак вылечить может, — заметила я. — А вы с ней в мясоедстве соревнуетесь.

— Ну а чё! — развёл руками байкер. — Традиция!

Я посмотрела на фото Эми, потом на Сэма.

— А давайте и я попробую.

В кафе повисла тишина. Байкеры уставились на меня так, будто я предложила пробежать марафон на руках.

— Пять кило? — уточнил Сэм, приподняв бровь.

— Пять кило, — подтвердила я.

Он хмыкнул, пожал плечами и скрылся на кухне. Через минуту вынес огромную тарелку с дымящейся горой мяса — стейки, рёбрышки, колбаски. Байкеры одобрительно загудели.

Я взяла вилку и нож, вдохнула, выдохнула и начала есть.

Это было несложно. Я просто позволила желудку немного растянуться — самую малость, чтобы вместить больше обычного. Мясо было вкусным, сочным, и я методично, кусок за куском, отправляла его в рот, почти не чувствуя насыщения. Байкеры сначала подбадривали, потом замолчали, потом начали переглядываться. Через три минуты тарелка была пуста. Я вытерла губы салфеткой и откинулась на спинку стула.

— Неплохо, — сказала я. — Добавки не надо.

Тишина взорвалась хохотом и криками. Байкеры хлопали по столу, свистели, кто-то кричал: «Она сделала это!». Сэм, ухмыляясь, навёл на меня телефон и щёлкнул затвором.

— Так, — сказал он, глядя на экран. — Ошарашенные байкеры на фоне улыбающейся Алисы и пустой тарелки. Шедевр. Пойдёт на стену.

Он подошёл к стенду, прикрепил фото рядом со снимком Панацеи и, отступив на шаг, полюбовался.

— Так я скоро разорюсь, — вздохнул он. — Сначала одна мелкая, теперь вторая. Вы сговорились, что ли?

Байкеры снова заржали, а я почувствовала, как уголки губ ползут вверх.

— А знаете, как Том у меня работать начал? — вдруг спросил Сэм, облокачиваясь на стойку. — Ему лет четырнадцать было. Тощий пацан, глаза серьёзные. Встал вот тут, где ты сейчас сидишь, и говорит: «Дядя, дай работу, а не то побью. Меня папа научил». Я чуть кофе не поперхнулся. Гляжу на него — а он не шутит. Стоит, смотрит, ждёт. Ну, я ему и дал работу. Сначала посуду мыть, потом зал убирать. И не прогадал.

Я представила Тома в четырнадцать — тощего, с упрямым взглядом и этими словами. Наверное, он и правда мог так сказать. Отец всегда учил: «Если чего-то хочешь — иди и бери. Только будь готов ответить за последствия». Том, кажется, усвоил этот урок слишком хорошо.

В этот момент дверь из склада открылась, и вышел Том. Он был в чёрной рубашке с закатанными рукавами, тёмных джинсах и — я чуть не фыркнула — таком же розовом фартуке, как у Сэма. Наши взгляды встретились, и он улыбнулся — устало, но искренне.

— Сэм, я передохну, — сказал он, беря с кофемашины чашку американо. — Сестра пришла.

Сэм махнул рукой, и Том подошёл к моему столику, сел напротив. Мы помолчали, глядя друг на друга.

— Как день? — спросил он.

— Нормально, — ответила я. — Была в PRT, прошла аттестацию. Познакомилась с Пиггот. Она меня чуть не съела.

— Это она умеет, — хмыкнул Том.

— Потом была у Панацеи. Она… интересная. Завтра иду знакомиться со Стражами. На минус третий этаж.

Том кивнул, отпил кофе. Я помолчала, подбирая слова.

— Том, — сказала я тихо. — У тебя всё серьёзно? С той девушкой. Из Империи.

Он не стал отводить взгляд. Просто смотрел на меня, и в его глазах было что-то, чего я раньше не видела. Не упрямство, не злость — скорее спокойная, усталая решимость.

— Серьёзно, — ответил он. — Настолько, насколько может быть серьёзно в нашем положении.

— Она знает, кто ты? Про силу?

— Знает. — Он снова отпил кофе. — Она сама не простая. И она меня не боится. Это важно.

Я хотела сказать, что Империя — это не просто «не простая», что они убивают, что они нацисты. Но слова застряли в горле. Я смотрела на брата и видела не злодея, не предателя, а просто парня, который нашёл кого-то, кто его принимает. И я не знала, имею ли право его осуждать.

— Будь осторожен, — сказала я наконец. — Пожалуйста.

Он кивнул.

Дверь кафе открылась, и в проёме появилась женщина. В строгом костюме-тройке, в федоре, с безупречной осанкой. Она двигалась так, словно каждое её движение было отрепетировано до миллиметра — ни одного лишнего жеста, ни одной лишней секунды. Никто из байкеров не обратил на неё внимания. Сэм, занятый кофемашиной, даже не поднял головы.

А я заметила.

Она прошла через зал, и её взгляд на мгновение встретился с моим. Тонкая, едва заметная улыбка тронула её губы — словно она знала что-то, чего не знал никто в этом кафе. У меня по спине пробежал холодок.

Один из байкеров, тот самый бородач, неуклюже развернулся на стуле, взмахнув рукой, и едва не задел женщину. Но в тот же миг его сосед, вставая, случайно толкнул его локтем, и бородач, потеряв равновесие, врезался в третьего. Женщина прошла мимо, даже не замедлив шага. Ни царапины. Ни единого нарушения её траектории.

Я смотрела на это и чувствовала, как внутри холодеет. Это было не везение — это было что-то другое, чего я не могла объяснить.

Женщина подошла к стойке и спокойно, негромко произнесла:

— Латте с солёной карамелью. На вынос.

Сэм, наконец заметив её, кивнул и принялся готовить заказ. Женщина ждала, не двигаясь, словно статуя. Потом взяла стакан, расплатилась и, проходя мимо меня, на этот раз даже не взглянула. Дверь за ней закрылась.

— Ты в порядке? — спросил Том, заметив моё состояние.

Я медлила, глядя на дверь, за которой исчезла женщина в федоре. Потом покачала головой.

— Всё нормально. Просто… показалось.

Но внутри я знала: мне не показалось. Эта женщина была не просто странной — она была чем-то иным. И я только что стала свидетелем чего-то, чего, возможно, не должна была видеть.

Глава 11. Пробуждение

POV: Тейлор Эберт

Белый потолок. Просто белый, ровный, с тонкой трещиной в углу. Я смотрела на него и ничего не понимала. Веки двигались медленно, тяжёлые, будто к ним подвесили гирьки. Потом пришли звуки — мерный, противный писк в такт чему-то внутри меня. И запах — резкий, антисептический. Этот запах я знала. Больница. Я в больнице.

Почему?

Вопрос всплыл откуда-то из глубины, но ответ не торопился. В голове было пусто и вязко. Я попыталась пошевелить рукой — тело не слушалось, налитое чужим свинцом. Только пальцы чуть дрогнули, царапнув по грубой простыне.

Шкафчик. Слово вспыхнуло в сознании, и вместе с ним хлынули воспоминания — рваные, смазанные. Темнота, давящая со всех сторон. Крик, застрявший в горле. И страх — такой плотный, что он вытеснил из лёгких весь воздух.

София. Эмма. Мэдисон. Их лица встали передо мной как три насмешливые маски. Я слышала их смех сквозь металлическую дверцу — они обсуждали, как я там кричу, словно это было лучшее шоу в их жизни. «Насекомое в шкафчике. Там ей и место». Эмма подхватила: «Может, она там окуклится и вылупится кем-то стоящим?». Мэдисон хихикала. А потом они захлопнули дверцу и ушли, бросив меня в темноте. С живыми насекомыми.

А потом — лапки на коже, в волосах, на лице. Я ощущала каждое прикосновение, сердце колотилось всё быстрее, пока не превратилось в сплошной гул. Ужас размывал границы тела. Я больше не была Тейлор. Я была просто сгустком страха и отвращения, запертым в металлической коробке. И на самом пике, когда рассудок уже готов был погаснуть, что-то сломалось. Не в шкафчике — во мне.

Мир исчез. Тишина стала звенящей, а затем перед внутренним взором вспыхнули две фигуры. Огромные, нечеловеческие, они кружили в унисон, как исполинские рыбы в чёрной воде. Одна — золотая, слепящая. Вторая — размытая, состоящая из кристаллов и плоти. Видение длилось лишь мгновение, а потом — свет. Грохот. Дверь шкафчика исчезла.

Надо мной склонился парень с тёмными волосами — он что-то говорил, но я не слышала ни слова. И вдруг я оказалась вне собственного тела. Видела себя со стороны: бледную, с закрытыми глазами. Видела Алису, бегущую по коридору. Ощущала всё здание школы — каждый звук, каждый шорох, каждое насекомое в стенах. Это длилось секунду, а потом накатила пустота.

Теперь — больничная палата. Мысли путаются. Дверь открылась, вошла медсестра — пожилая, грузная, со стянутыми в седой пучок волосами. Поправила капельницу, сверилась с приборами. Я почти не слушала, пока не уловила слово «скорая».

— Кто меня… кто вызвал? — собственный голос показался чужим.

— Девушка какая-то и парень, убежали до приезда врачей, даже имён не оставили. Но ты скажи спасибо, что они тебя нашли.

Алиса и Том. Значит, не приснилось.

Медсестра наклонилась поправить одеяло. На плече у неё сидела муха — сухая, с прозрачными крылышками. Она деловито чистила лапки. Я машинально скользнула по ней взглядом и замерла. Я не просто видела её — я её ощущала. Как она перебирает лапками, как её крылышки вибрируют от движения воздуха. Это было так же отчётливо, как чувствовать собственную руку.

Я потянулась к ней — не пальцами, а тем новым, что проснулось внутри. Муха послушалась. Взлетела с плеча медсестры, сделала круг под потолком и села на спинку моей кровати.

— Кейп, — прошептала я одними губами. — Я кейп.

Медсестра уже выходила и ничего не заметила. Дверь закрылась.

Я осталась одна. В голове проносились быстрые, беспорядочные мысли. То, что случилось в шкафчике, было триггером. И теперь я могу управлять насекомыми. Одна муха — это немного. Но я чувствовала, что способна на большее.

Я закрыла глаза и потянулась — как тогда, в шкафчике. Попыталась расширить то, что ощутила с мухой, за пределы палаты. И мир взорвался. Он ворвался в меня тысячами, десятками тысяч крошечных сигналов. Тараканы в подвале, муравьи под фундаментом, пауки на чердаке, моль в шкафах, мухи в коридорах — я чувствовала их всех. Череп трещал по швам, перед глазами вспыхнули белые пятна. Я вскрикнула и резко отпустила.

Я дышала как загнанный зверь. Слишком много. Слишком сразу. Но теперь я знала точно: я должна научиться это контролировать.

Где-то в глубине души шевельнулась новая мысль: я вернусь в Уинслоу. Не ради мести — ради себя. Потому что если я не сделаю этого, то навсегда останусь той девочкой из шкафчика. Но вслед за этим поднялся страх — липкий, холодный. Я вспомнила лицо Софии, её хищную ухмылку. Вспомнила, как жалобно звенел мой голос в металлической коробке, пока они смеялись. Хватит ли у меня сил посмотреть им в глаза? Я не знала. Мне было страшно до дрожи в кончиках пальцев. Я всё ещё чувствовала лапки на своей коже — не реальные, а те, что остались в памяти, и они, казалось, будут ползти по мне вечно.

Но, может быть, теперь, с этой силой, я смогу хотя бы защититься. Хотя бы не быть жертвой. Я не знала наверняка. Знала только, что больше не хочу прятаться в темноте.

Сил не было даже на этот страх. Веки налились тяжестью, и я провалилась в сон. Последнее, что мелькнуло перед внутренним взором, — две гигантские фигуры, кружащие где-то далеко, за гранью понимания, в темноте, которая была старше мира. Я падала между ними, крошечная, испуганная, но всё ещё живая.

Меня разбудил голос. Громкий, взволнованный, он прорвался сквозь вязкую пелену сна. Я вздрогнула и открыла глаза.

— …я её отец! Почему меня пустили только сейчас?! Она здесь, я знаю!

Папа. Я узнала его сразу. Внутри всё сжалось. Он пришёл. Он всё знает. А я не была готова и не знала, что ему сказать.

Дверь распахнулась, и в палату ворвался Дэнни Эберт. Высокий, сутулый, в своей бессменной рабочей куртке, которая видела больше машинного масла, чем стирального порошка. Его лицо, обычно спокойное и усталое, сейчас было искажено тревогой. Под глазами залегли тени, волосы торчали в разные стороны, будто он всю ночь провёл без сна.

— Тейлор! — он замер на пороге, увидев меня, и на мгновение его лицо стало совершенно беспомощным. А потом он в три шага пересёк палату и упал на стул рядом с кроватью, схватив мою руку своей — большой, грубой, пахнущей соляркой.

— Тейлор, господи… Мне позвонили с работы, сказали, что ты в больнице. Я думал… я не знал, что думать. Ты цела? Что случилось?

Я открыла рот, но слова застряли в горле. Что я могла сказать? Что меня заперли в шкафчике, как насекомое? Что мой бывший лучший друг стояла рядом и смеялась? Что я теперь кейп и могу управлять мухами?

— Несчастный случай, — прохрипела я, глядя в сторону.

Дэнни смотрел на меня, и его пальцы сжимались вокруг моей руки. Он не верил. Я знала, что он не верит. Но он не стал давить. Просто сидел и держал меня, и в этом молчании было больше понимания, чем в любых словах.

— Завтра я тебя заберу, — сказал он наконец. — Возьму машину у знакомого. Отвезу домой, отдохнёшь.

Внутри всё сжалось. Машину. У нас не было машины. Отцу не платили зарплату уже восемь месяцев, он едва сводил концы с концами, а теперь из-за меня ему придётся одалживаться, просить. Эта мысль была почти такой же болезненной, как шкафчик. Я хотела сказать: «Не надо, пап», но не смогла. Просто кивнула, отводя взгляд.

Медсестра заглянула в палату и напомнила, что время посещения закончено. Дэнни нехотя поднялся. На пороге он обернулся.

— Всё наладится. Я разберусь со школой. Просто… отдыхай.

Он ушёл. Я осталась одна.

Тишина. Писк приборов. Запах антисептика. Мысли сами лезли в голову. Завтра — школа. София. Эмма. Мэдисон. Я снова пройду по тому же коридору, где меня унижали, где меня заперли в шкафчике. Эта мысль душила, как лапки насекомых на горле.

Я закрыла глаза, и передо мной всплыло лицо Тома — как он склонился надо мной в коридоре, как делал искусственное дыхание. Я знала, что это была помощь, не более. Но его губы, коснувшиеся моих, — это прикосновение осталось во мне искрой. Маленькой, слабой. Я хотела увидеть его снова. Хотела поблагодарить. И Алису тоже — за то, что она не прошла мимо.

И тут же подкатил липкий стыд. Как я могла думать о таком? Я задыхалась, я была грязной, униженной, беспомощной. А он просто спасал меня. Это был не поцелуй. Я не имела права думать иначе. Я свернулась калачиком, прижимая колени к груди. Искра погасла, но не до конца. Где-то глубоко внутри она всё ещё тлела. Просто поблагодарить. Просто увидеть. Просто сказать: «Спасибо, что не прошли мимо».

Сил не было даже на этот стыд. Я провалилась в сон.

Тишина бывает разная.

Бывает тишина пустого дома — гулкая, как колодец, в который боишься заглянуть. Бывает тишина шкафчика — плотная, удушающая, пропитанная запахом собственного страха. Но сейчас, в этот глухой предрассветный час, тишина в палате была иной — мягкой и почти живой. Она не давила, а укутывала, позволяя мыслям течь медленно.

Я открыла глаза. Тело всё ещё казалось ватным и непослушным, но голова была яснее, чем прежде. Я слышала мерный писк прибора, различала каждую ноту в его монотонном ритме. Слышала, как гудит вентиляция, как где-то далеко, в другом крыле здания, шаги медсестры касаются линолеума.

Сквозь щели жалюзи пробивалась тонкая полоска света — не уличного фонаря, слишком бледная и чистая. Предрассветная. Я повернула голову, и это движение отозвалось во всём теле тупой, ноющей болью. Но я не жалела. Я смотрела на свет.

А потом увидела её.

Она сидела на прикроватной тумбочке, в пятне лунного света, будто дожидалась меня. Ночная бабочка. Бледные, почти прозрачные крылья с тёмными прожилками.

Раньше я бы просто отметила: насекомое в палате. Возможно, поморщилась бы. Но теперь я не просто видела её — я её чувствовала. Крошечное тельце, лёгкое как пылинка. Лапки, едва касающиеся пластика. Медленное, почти торжественное движение усиков. Она не боялась. В ней теплилась жизнь — маленькая, хрупкая и совершенно реальная.

— Привет, — прошептала я.

Бабочка не ответила, конечно. Но её усики дрогнули, словно она услышала.

Я осторожно потянулась к ней — не рукой, а тем новым чувством, что проснулось во мне. В прошлый раз, когда я попробовала расширить его, мир взорвался тысячами сигналов, и я едва не потеряла сознание. Но сейчас я не пыталась охватить всё разом. Я сосредоточилась на одной-единственной жизни — на этом хрупком создании.

И она откликнулась.

Бабочка взлетела с тумбочки. Поднялась в воздух плавно, почти торжественно, словно танцуя в луче света. Сделала круг под потолком и мягко опустилась на мой указательный палец. Я замерла, боясь дышать. Её лапки щекотали кожу, но это не вызывало отвращения. Это было… правильно. Словно она была частью меня.

— Я могу, — прошептала я, и голос прозвучал твёрже. — Я могу.

Я прикрыла глаза и решилась на чуть большее. Мягко, осторожно, расширила своё чувство — как разжимают кулак, отпуская пойманный свет. И мир отозвался.

Ещё одна — в холле, на подоконнике у двери в ординаторскую. Третья — этажом выше, прилипшая к стеклу. Четвёртая — на лестнице, замершая на перилах. Все они были здесь. Все они были частью меня.

Я позвала их — не словами, а импульсом, тёплой волной откуда-то из солнечного сплетения. И они ответили. Первая бабочка сорвалась с подоконника в холле. Вторая оторвалась от стекла. Третья… Четвёртая…

Я открыла глаза и увидела, как они вплывают в палату — одна за другой, бледные, трепещущие, словно лепестки невидимых цветов. Семь крошечных жизней. Они кружили под потолком, и их крылья ловили свет, отбрасывая на стены танцующие тени.

Я улыбнулась. Впервые за долгое, очень долгое время.

Ноги дрожали, когда я спустила их с кровати. Холодный пол обжёг босые ступни, но я не обратила внимания. Больничная рубашка была слишком тонкой, по телу пробежал озноб, но я не собиралась оставаться здесь, когда весь город затаил дыхание в ожидании рассвета.

Я вышла в коридор. Шаги были тихими, почти бесшумными — сказывалась привычка быть невидимкой в школе. Но теперь я не пряталась. Просто не хотела будить лишних свидетелей. Бабочки кружили вокруг меня живым шлейфом, маленькой свитой. Я чувствовала каждую: одна была голодна, другая сонна, третья стара и близка к концу своего короткого века. Все они делились со мной крохами ощущений, и от этого моё собственное тело казалось больше и сложнее, чем прежде.

Я шла по пустым коридорам, пока не нашла дверь с табличкой «Пожарная лестница». Незапертая — старая больница, старые порядки. Толкнула её и вышла на холодный, сырой воздух.

Броктон-Бей лежал передо мной.

Я стояла на бетонной площадке пятого этажа, вцепившись в ржавые перила, и смотрела. Отсюда, с высоты, город выглядел иначе. Словно я разглядывала его рентгеновский снимок — серые кости зданий, чёрные артерии улиц, ржавые наросты кораблей на Кладбище. Там, внизу, всё было грязным. Всё было сломано. Как и я сама.

Я перевела взгляд дальше — за Кладбище, за остовы судов, туда, где залив расширялся и уходил к горизонту.

Там вода была другой.

Не серой, не мутной от мазута — тёмно-синей, почти чёрной в предрассветных сумерках, но чистой. Открытое море. Настоящее море, которое не знало о грязи, о бандах, о школьных шкафчиках. Оно просто существовало — огромное, равнодушное и прекрасное.

Над морем небо начинало светлеть. Первая полоса — бирюзовая, почти прозрачная. Затем розовая, нежная, как внутренность раковины. Облака, подсвеченные снизу, окрашивались в пастельные тона — персиковый, лавандовый, золотой. Я смотрела, и что-то внутри меня медленно, неуверенно расправлялось, как смятый лист бумаги.

И тогда я почувствовала их.

Они были далеко — дальше, чем я когда-либо осмеливалась потянуться. За Кладбищем, за полосой прибоя, над открытой водой. Бабочки. Над морем. Ни один учебник биологии не сказал бы, что такое возможно. Может быть, мигрирующий вид, занесённый ветром. Может — аномалия, сбой в моей силе. А может — чудо.

Я не стала спрашивать. Я просто потянулась — не телом, а сознанием.

Я не полетела физически. Моё тело осталось на площадке, босое, дрожащее от холода. Но я — настоящая я — устремилась туда. Видела их глазами. Чувствовала ветер их крыльями. Ощущала простор и свободу.

Внизу простиралась чистая вода, отражавшая первые лучи. Впереди, насколько хватало взгляда, раскинулся горизонт — бесконечная линия, где небо встречается с океаном. Ветер, солёный и свежий, подхватывал крылья, нёс вперёд, и не было ни страха, ни боли.

Только свет. Только бесконечность.

Я парила в этом свете — крошечная, невесомая, невидимая никому. И впервые за долгие месяцы я чувствовала не гнев, не отчаяние, не удушающий стыд. Я чувствовала покой. Или его тень. Или обещание.

Солнце поднималось. Лучи пробили облака, и мир вспыхнул золотым, розовым, бирюзовым. Чайки закричали над волнами. Город просыпался, ещё не зная, что я смотрю на него свысока.

Я открыла глаза. Настоящие глаза, на настоящем лице. Бабочки всё ещё кружили рядом, но их круг стал шире — словно давали мне больше пространства. Я смотрела на город, на серые коробки зданий, на Кладбище кораблей. А потом перевела взгляд туда, где только что был восход.

Внутри теплилась мысль — слабая, ещё не оформившаяся в слова, но уже реальная. Я вернусь. Я должна. Я вернусь в эту школу, в эти коридоры, к этим людям. Но теперь у меня есть море. Небо. Бабочки над водой. Это моё — и этого у них не отнять.

Я постояла ещё минуту, впитывая последние капли тишины перед началом дня. Затем развернулась и пошла обратно. Бабочки провожали меня до двери палаты, а потом одна за другой разлетелись. Только та, первая, с бледными крыльями и тёмными прожилками, задержалась на мгновение, села на мою подушку и исчезла в щели жалюзи — навстречу утреннему свету.

Я легла в кровать и натянула одеяло до подбородка. Сердце билось ровно и спокойно. Скоро придёт медсестра, проверит капельницу. Потом — отец, заберёт меня домой на одолженной машине. А потом — школа. Уинслоу. Трио.

Но это будет потом.

А сейчас внутри меня жил рассвет. И бабочка. И море. И этого было достаточно.

Глава 12. Знакомство со Стражами.

POV: Алиса Райт

Я спустилась на запах гари и кофе. Итан стоял у плиты и с видом триумфатора переворачивал лопаткой нечто, что когда-то, возможно, было яичницей, а теперь напоминало обугленный артефакт из зоны боевых действий. Его светлые волосы торчали во все стороны, майка была перепачкана машинным маслом — видимо, гараж снова выиграл битву за его внимание.

— Доброе утро, пап, — я заглянула в сковороду. — Это что, завтрак или улика с места преступления?

— Фирменная яичница от Штурма! — объявил он с гордостью, достойной как минимум Александрии на пресс-конференции. — С хрустящей корочкой! Весь секрет в температурном режиме.

— С обугленной, — машинально поправила я. — И, кажется, секрет в том, чтобы забыть о ней на полчаса.

— Вы просто ничего не понимаете в высокой полевой кухне, — он подмигнул мне, переключив своё внимание на мать. — Бетти, ну хоть ты ей скажи.

Бетти сидела за столом в своём безупречном брючном костюме, который выглядел так, будто был создан из того же материала, что и броня Протектората, только лучше скроен. Она держала чашку с кофе с таким видом, словно это был её последний бастион спокойствия в этом доме. Медленно, очень медленно, она перевела взгляд на сковороду, затем на отца, затем на меня.

— Итан, — произнесла она ровным, ледяным тоном, который не предвещал ничего хорошего, — я работаю в PRT и видела отчёты о смертельных ранениях, которые выглядят более аппетитно.

— Зато от души! — он сиял, ничуть не смутившись.

— Меня пугает именно это, — парировала она.

Я усмехнулась, садясь за стол. Их обычная утренняя пикировка была чем-то вроде скрипа старого механизма: вроде бы всё на месте, но смазки сегодня явно не хватало. Бетти была напряжена, словно перед боем. А место Тома за столом пустовало.

— А где?.. — начала я.

— Ушёл ни свет ни заря, — ответила она, не глядя на меня. — Опять.

Итан, всё ещё стоявший у плиты, вдруг перестал улыбаться. Он с преувеличенным вниманием начал перекладывать обугленные брикеты на тарелку, делая вид, что его это не касается, но по его внезапно застывшей спине я всё поняла. После того скандала за завтраком в понедельник, когда Бетти выставила Тома из кухни, а я призналась, что стала кейпом, между ними словно прошла линия фронта.

— Сегодня после школы, — напомнила Бетти, и её тон мгновенно сменился на официальный, — тебя ждут на минус третьем этаже. Познакомишься со Стражами.

— Я помню, — ответила я, беря тост. — И эскиз костюма тоже отправила, как ты и просила.

— Хорошо, — она поднялась, одёрнув пиджак. — Итан, постарайся не разнести город без меня.

— Постараюсь, — усмехнулся он. — Но ничего не обещаю.

Видя, что напряжение не спадает, отец вдруг отставил сковороду и, порывшись в шкафу, извлёк на свет божий старый, видавший виды термос с нацарапанной на боку молнией.

— О! — я оживилась. — Это что, та самая легендарная реликвия?

— Боевой термос, — с гордостью объявил Итан. — Со мной с две тысячи четвёртого. Из чистой нержавеющей стали. Выдерживает прямое попадание из гранатомёта.

— Из гранатомёта? — даже Бетти оторвалась от своего кофе.

— Ну, почти. Короче, он крепкий. И кофе в нём не остывает даже в минус сорок.

— Ты хоть раз был с ним в минус сорок? — поддела я.

— Пока нет, но я всегда готов! — он подмигнул, и лёд в кухне на секунду треснул, выпуская тепло.

Мать покачала головой, и в её глазах на миг мелькнуло что-то тёплое. Я фыркнула. Он всегда так делал — брал дурацкую мелочь и разряжал обстановку. И ведь работало же.

После завтрака я вышла из дома одна. Серое, влажное утро вторника встретило меня прохладой. Я шла к автобусной остановке и думала о Томе. Он уходил всё раньше и раньше. То ли в кафе, то ли куда-то ещё — туда, где его не спрашивали, почему он выбрал Империю. И о матери, которая, казалось, действительно списала его со счетов. Это была расщелина в фундаменте нашей семьи, и я не знала, как её заделать. И можно ли вообще.

Уинслоу встретила меня привычным гулом. У главного входа, как всегда, кучковались группы — бритые затылки Империи слева, пёстрые толстовки АВВ справа. Я скользнула взглядом по знакомым лицам и сразу заметила Костю — он стоял у дверей, прислонившись плечом к косяку, и смотрел куда-то в сторону. Белые волосы, неестественно прямая спина, фиолетовый отлив в глазах. Призрак. Ещё более тихий, чем раньше.

— Привет, — сказала я, подходя.

— Привет, — он отлип от косяка и кивнул на дверь. — Идём?

Мы вошли в здание, и я сразу почувствовала: что-то не так. Не хватало одного элемента — того самого, который обычно заставлял воздух в коридорах сгущаться. София. Её не было.

Её обычное место у лестницы пустовало. Я машинально огляделась. Эмма и Мэдисон жались друг к другу у шкафчиков, перешёптываясь. Без своей предводительницы они выглядели потерянными — две марионетки, у которых обрезали нити. Эмма пару раз бросила взгляд в мою сторону, но тут же отворачивалась, стоило мне поднять голову.

Никто не знал, почему Хесс прогуливает. Официально она просто не пришла. И это молчание было громче любых сплетен. Ни смешков, ни колкостей в сторону Тейлор. Без Софии вся троица развалилась, как карточный домик.

Первый урок — история. Мистер Гледли, как всегда, пытался шутить, но его шутки были такими же устаревшими, как и его рубашка. Я сидела за своей партой у окна и смотрела на пустое место Софии. Учитель даже не спросил, где она. Прогул и прогул. Никому не интересно.

Эмма и Мэдисон сидели тихо, даже не перешёптываясь. Без Софии они напоминали актёров, забывших свои реплики. Я ловила себя на странном чувстве — не злорадства, нет. Скорее, удовлетворения от того, что справедливость, пусть и таким кривым путём, но настигла их.

А потом дверь открылась.

Тейлор Эберт. Высокая, нескладная, бледная до синевы. Она вошла, и на мгновение в классе стало тихо — не потому, что её приветствовали, а потому, что она выглядела так, будто не спала неделю. Тёмные круги под глазами, волосы кое-как собраны в хвост, плечи сгорблены. Но в глазах — что-то новое. Я такое уже видела. У Кости. У себя в зеркале после триггера. Это был взгляд загнанного зверя, который ожидал удара — и не получил его. И теперь не знает, что делать с этой передышкой.

Тейлор скользнула взглядом по классу и замерла на пустой парте Софии. Я видела, как её брови чуть дрогнули — удивление? Облегчение? Недоверие? Она перевела взгляд на Эмму и Мэдисон, и те, встретившись с ней глазами, тут же отвернулись. Ни слова, ни тычка. Просто тишина.

Тейлор прошла на своё место, и я заметила, как её пальцы чуть дрожат, когда она опускала рюкзак на пол. Она явно готовилась к худшему. И худшее не пришло. Это выбивало её из колеи сильнее, чем любая травля.

Я поймала её взгляд и едва заметно кивнула. Она моргнула, не понимая до конца, что происходит. Но в её глазах мелькнула тень — не благодарности ещё, но чего-то очень на неё похожего.

Прозвенел звонок. Класс зашевелился, задвигал стульями. Тейлор поднялась и направилась к выходу, всё ещё глядя под ноги. Я догнала её у двери.

— Пойдём, вместе пообедаем.

Она вздрогнула, будто не ожидала, что кто-то обратится к ней напрямую, но кивнула. Мы вышли в коридор, где нас уже ждал Костя — он стоял, прислонившись плечом к стене, и молча кивнул нам. Втроём, не сговариваясь, мы направились в столовую.

В столовой пахло разогретой пиццей и кислым соусом. Мы втроём — я, Костя и Тейлор — сели за один стол. Тейлор ковырялась в тарелке, не поднимая глаз, и молча крошила хлеб. Костя тоже молчал — но это было его обычное, спокойное молчание.

— Ну что, — сказала я, просто чтобы разбить тишину, — как у вас дела?

Тейлор пожала плечами. Костя отпил сок и посмотрел на меня.

— Нормально. Привыкаю понемногу.

— К школе? — уточнила я.

— Ко всему, — он сделал неопределённый жест. — Город большой. Людей много.

Я хмыкнула. Костя всегда говорил загадками, и сейчас в его словах мне почудилось что-то ещё. Но я не стала допытываться.

Тейлор вдруг подняла глаза, словно только сейчас заметила, что за столом идёт разговор.

— Я не понимаю, — сказала она тихо. — Почему Софии нет? Почему они, — она кивнула в сторону Эммы и Мэдисон, жавшихся в другом конце столовой, — даже не посмотрели на меня?

Я переглянулась с Костей. Он молчал, предоставляя мне решать.

— Скажем так, — произнесла я осторожно, — у Софии в понедельник был неудачный день. Очень, очень неудачный. Думаю, теперь она будет занята собой. Какое-то время.

Тейлор нахмурилась, и в её глазах медленно загоралась искра понимания. Она, кажется, хотела спросить что-то ещё, но в этот момент я заметила движение в воздухе.

Оса. Крупная, чёрно-жёлтая, она влетела в открытое окно и, сделав круг под потолком, начала снижаться. Я машинально напряглась — насекомые в столовой никогда не вызывали у меня восторга, — но оса, вместо того чтобы улететь прочь, целенаправленно спланировала вниз и села на плечо Тейлор.

Та не дёрнулась. Вообще. Будто не заметила. Или заметила, но её это не беспокоило.

Я потянулась, чтобы смахнуть осу, — и в тот же миг Тейлор перехватила мою руку. Резко, крепко, с силой, какой я от неё не ожидала. Её пальцы сжались на моём запястье, а в глазах на долю секунды мелькнула паника — не агрессия, а страх, смешанный с чем-то ещё. Словно я только что чуть не совершила непоправимую ошибку.

Мы замерли. Её рука — на моей. Оса — на её плече.

— Тейлор? — тихо позвала я.

Она моргнула, словно очнулась, и тут же отдёрнула руку. Оса взлетела с её плеча и вылетела в окно, будто её и не было. Щёки Тейлор залились краской.

— Прости, — пробормотала она, глядя в стол. — Я не хотела… Просто… Не трогай её. Она не опасна.

— Оса? — я прищурилась. — Ты боишься, что она меня укусит, или что я её раздавлю?

Тейлор не ответила. Она уставилась в свою тарелку и вцепилась в вилку так, что побелели костяшки. Я перевела взгляд на Костю — он смотрел на Тейлор с тем же непроницаемым выражением, но в его фиолетовых глазах мелькнуло что-то, похожее на узнавание.

— Ладно, — сказала я, помолчав. — Не будем об этом.

Остаток обеда прошёл в почти полной тишине, но теперь в воздухе висело новое ощущение. Я смотрела на Тейлор и думала: оса села ей на плечо, а она даже не дёрнулась. И эта реакция — молниеносная, инстинктивная, — когда она перехватила мою руку. Она защищала не себя. Она защищала осу. И это говорило о многом. Слишком многом.

После уроков мы вышли из школы вместе. Костя, сунув руки в карманы, кивнул нам и направился в сторону доков — к своему загадочному «освоению». Мы с Тейлор остались у ворот. Серое небо Броктон-Бей нависало над нами, обещая скорый дождь.

— Алиса, — начала она, и я видела, как слова даются ей с трудом. — Я… спасибо тебе. За понедельник. За то, что не прошла мимо. И за сегодня. Я не знаю, что ты сделала с Софией, и не спрашиваю. Но… спасибо.

— Не за что, — ответила я, а потом добавила тише: — И тебе спасибо.

Тейлор удивлённо подняла брови.

— За что?

— За то, что защищаешь тех, кто не может защитить себя, — я посмотрела ей прямо в глаза. — Даже если это всего лишь оса.

Она замерла, и я видела, как дрогнули её губы. На мгновение мне показалось, что она готова расплакаться, но она сдержалась. Вместо этого она кивнула — коротко, почти незаметно — и, развернувшись, пошла прочь, втянув голову в плечи.

Я смотрела ей вслед и думала о том, что только что увидела. Тейлор Эберт. Девушка, которая не дёрнулась, когда на неё села оса. Девушка, которая перехватила мою руку с силой, какой не должно быть у обычного человека. Девушка, которая защищает насекомых так, будто они — часть её самой.

Я не знала наверняка. Но догадка уже пустила корни. И это меняло всё. Я поправила рюкзак и пошла домой. Впереди был вечер.

Дома я задержалась ровно настолько, чтобы переодеться. Юбка-карандаш и блузка полетели в угол — хватит с меня офисной жизни. Джинсы, футболка, куртка. Волосы собрала в хвост, не глядя в зеркало. Всё равно через пару часов надену костюм — тот самый, эскиз которого мать заставила отправить ещё в понедельник.

Итан гремел на кухне — кажется, взялся за починку старого тостера. Бетти ещё не вернулась. Я наскоро перекусила и вышла.

Здание Протектората встретило меня всё тем же серым безразличием. Вечернее небо Броктон-Бей нависало низко, подсвеченное оранжевым заревом городских огней. Я прошла через холл, мимо уже знакомого киоска с мерчем — дакимакура с Героем всё так же улыбалась, приглашая обнять её во сне, — и направилась к лифтам. Только не вверх, как в понедельник, а вниз.

Лифт оказался тем же — стерильным, с зеркальными стенами и холодным светом. Я нажала кнопку «-3». Двери сомкнулись, и кабина поползла вниз.

Минус третий этаж. Стражи. Место, которое должно было стать моей второй семьёй — или, по крайней мере, командой. Я смотрела на своё отражение в зеркале и пыталась представить, кто там, за этими дверями. Родители иногда упоминали их имена за ужином — в основном когда обсуждали отчёты PRT или сплетничали о последних выходках молодых героев. Дин Стенфилд — Рыцарь, капитан. Мать говорила, что он эмпат, но принципиально не лезет в головы союзников. Эгида — его заместитель, хотя, судя по тону отца, с дисциплиной у них там не очень. Марк — Кидвин, технарь, который всё ещё ищет свою специализацию. И Призрачный Сталкер — та, чьё настоящее имя я знала слишком хорошо. Остальные были для меня загадкой. Что ж, сейчас я их увижу.

Лифт мягко остановился. Двери разъехались.

И я вошла в хаос.

Просторный зал напоминал гигантскую гостиную: бетонные стены украшены голографическими панелями, мягкое покрытие на полу с геометрическим узором — серые и синие многоугольники. Вдоль стен — шкафы с книгами, пара диванов, стойка с оборудованием в дальнем углу.

Но всё это я отметила краем сознания, потому что в следующую секунду у меня над головой с воем пронеслось нечто.

Парень в красно-золотых доспехах на летающей доске выписывал хаотичные петли. Его маршрут был совершенно непредсказуем, но каждый раз, когда он должен был врезаться в стену, воздух вокруг доски странно искажался, проталкивая его мимо препятствия. Доска то и дело подпрыгивала, будто натыкаясь на невидимые кочки, и парень сдавленно ругался, пытаясь выровнять траекторию.

— Марк, если ты врежешься в монитор, я тебя заморожу! — донёсся голос снизу.

На диванчике у стены развалился Денис — он же Стояк. Белый костюм с серебристыми вставками, ленивая ухмылка. Заметив меня, он оживился.

— О, смотрите-ка! У нас гости. Или пополнение? Эй, Дин, ты заказывал себе новенькую? С симпатичной мордашкой и, надеюсь, с хорошим чувством юмора?

Рыцарь стоял у пульта управления. Высокий, в серебристо-серых доспехах без шлема. Дин Стенфилд, капитан. Но сейчас, глядя на его усталое, почти обречённое лицо, я видела человека, который давно перестал пытаться командовать. Он стоял молча, с выражением «я пробовал, но меня никто не слушает», и просто ждал, когда хаос уляжется сам собой.

В дальнем углу, вжавшись в кресло, сидела Сталкер. София. Она подняла голову, и наши взгляды встретились. Ни слова, ни жеста — только холодный, оценивающий вызов.

Но Марк всё не унимался. Его очередная петля оказалась слишком широкой, и он понёсся прямо к стене.

— Марк! — раздался звонкий голос сверху.

Я подняла голову и увидела её. Девочка лет двенадцати висела в воздухе у самого потолка, прямо возле люстры. Виста. Её зелёный визор поблёскивал, юбка-плиссе топорщилась от движения воздуха, а на лице было написано праведное негодование вперемешку с детским азартом.

— Ты опять используешь мои искажения для подпитки своих игрушек! Я тебе сколько раз говорила — не лезь в пространство без спросу!

Она шагнула вперёд, и воздух под её ногами послушно прогнулся, создавая невидимую платформу. Шаг, ещё шаг — и вот она уже съезжает вниз по внезапно удлинившейся ножке торшера, словно по пожарному шесту. Пространство вокруг неё пошло рябью, и в следующее мгновение она оказалась прямо на пути Марка. Схватила его за шиворот, одновременно сжимая воздух вокруг его доски и замедляя её до полной остановки, и ловко, словно кошка, спрыгнула вместе с ним на пол.

— Всё! — она топнула ногой. — Хватит! Ты чуть в шкаф не врезался!

Марк поправил съехавшие очки и посмотрел на неё с видом оскорблённого гения.

— Это был научный эксперимент! Я тестировал гироскоп нового поколения, а твои искажения просто… служили контрольной группой!

— Мои искажения — не контрольная группа! — взвилась Виста и вдруг осеклась, заметив меня.

Она резко покраснела, одёрнула юбку и спрятала руки за спину. Вся её боевая поза вмиг испарилась, сменившись смущением.

— Ой… — пробормотала она. — Привет. Ты, наверное, Алиса, да? Я… мы… — она бросила испепеляющий взгляд на Марка. — Это не всегда так. Честно. Просто Марк сегодня…

— Нашёл специализацию «Как всех достать», — подсказал с дивана Денис.

— Не нашёл я! — возмутился Марк. — Я в процессе поиска!

— Уже третий месяц, — хмыкнул Денис.

Виста смутилась ещё больше, её щёки залились румянцем.

— Извини, — выпалила она, глядя на меня. — Он у нас просто… увлекающийся. Но он хороший, правда. И все остальные тоже. Даже Денис, когда не шутит… ну, почти.

— Я всё слышу! — донёсся голос с дивана.

Я не выдержала и улыбнулась. Эта девочка, способная скрутить пространство в узел, сейчас стояла и краснела, как обычный ребёнок, который боится, что новенькая плохо подумает о её друзьях.

— Всё в порядке, — сказала я. — Я, наверное, тоже не сразу освоюсь.

Виста просияла, явно испытывая облегчение.

— Ты привыкнешь! — заверила она с жаром. — Тут на самом деле весело. Только Марку не давай себя в эксперименты втягивать. У него был проект с телепортацией, и Денис потом целый день…

— Эй, не сдавай меня! — возмутился Денис.

— А что тут стесняться? — хмыкнула Виста. — Сам виноват.

Рыцарь наконец оторвался от пульта и сделал шаг вперёд. Когда он заговорил, в его голосе слышалась не командирская твёрдость, а усталая доброжелательность. Я подумала, что такие интонации бывают у людей, которые уже сто раз пытались навести порядок и сто раз обламывались.

— Добро пожаловать в Стражей, Алиса. Как видишь, у нас тут весьма…

— Безумно, — подсказал Денис.

— Я бы сказал «душевно», — поправил его Дин с едва заметной улыбкой. — Привыкай.

Я уже собиралась ответить, что привыкать, кажется, придётся долго, но тут из лифта, в котором я приехала, раздался мелодичный звон — двери снова открылись.

Из кабины вышел парень в красно-золотом костюме. Высокий, широкоплечий. Эгида. Он оглядел зал с таким видом, будто весь этот хаос был поставлен специально для его развлечения.

— О, Эгида почтил нас своим присутствием, — объявил Денис. — Ты опоздал. Марк чуть не убил новенькую, Виста его отмутузила, а новенькая, кстати, ничего так, с характером.

— Отлично, — зевнул Эгида. — Значит, ничего нового.

Он прошёл мимо Рыцаря к холодильнику, и, не сбавляя шага, на ходу хлопнул его по заднице. Звонкий шлепок эхом разнёсся по залу. Рыцарь, капитан этой команды, даже не обернулся, лишь плечи чуть напряглись, а по лицу пробежала тень обречённого смирения. Он явно привык. И именно это было самым красноречивым.

— Очередной день в аду, — бросил Эгида, открывая банку с газировкой.

Я стояла посреди всего этого безумия, чувствуя, как у меня начинает дёргаться левый глаз. Марк, всё ещё что-то бормочущий про «научный эксперимент». Виста, которая переводила смущённый взгляд с меня на Эгиду и обратно, явно переживая, что я сейчас развернусь и уйду. Денис с его шутками, балансирующими на грани идиотизма. Дин — молчаливый, усталый капитан, которого никто не слушал, но который всё ещё стоял здесь и пытался удержать этот балаган от полного развала. И Сталкер — София, — чей взгляд я всё ещё чувствовала спиной.

— Ну, — сказала я, проводя рукой по волосам, — и долго у вас так?

Дин повернулся ко мне и встретился со мной взглядом. В его усталых глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее сочувствие.

— Всегда, — ответил он просто. — Привыкай.

Я медленно выдохнула. Кажется, мой настоящий бой только начинался.

Глава 13. Трещина

POV: Алиса Райт

Я вышла из серой громады Протектората в промозглый вечер. Фонари уже горели, разливая по асфальту дрожащие жёлтые лужи. Воздух пах выхлопными газами и близким дождём. Я отошла подальше от главного входа, в тень между зданием PRT и притулившейся сбоку больницей, где никто не смотрел.

А потом я прыгнула.

Тело привычно отозвалось, мышцы и связки растянулись ровно настолько, чтобы погасить инерцию. Я взлетела на крышу больничной пристройки — трёхэтажного кирпичного здания, — мягко приземлилась, пробежала пару шагов и снова оттолкнулась, целясь в водосточную трубу на соседнем доме. Рука сама собой вытянулась, захлестнулась вокруг трубы, и я, использовав инерцию, перемахнула через переулок.

Так я и двигалась — от крыши к крыше, от уступа к пожарной лестнице, — и с каждым прыжком, с каждым растяжением мышц напряжение минувшего часа понемногу отпускало. Я чувствовала своё тело так, как никогда до триггера: оно было послушным, упругим и каким-то... правильным. Словно наконец-то работало так, как должно было всегда.

Между прыжками мысли сами собой возвращались к тому, что я оставила на минус третьем этаже. Стражи. Я перебирала лица, имена, клички — и с каждым новым именем моё настроение портилось.

Дин Стенфилд. Рыцарь. Капитан. Я вспомнила, как он стоял у пульта — высокий, в серебристых доспехах, с этим усталым, почти обречённым выражением лица. Капитан, которого никто не слушает. Человек, который явно попробовал навести порядок, обломался и теперь просто ждёт, пока хаос уляжется сам. Мать говорила, что он эмпат, но принципиально не лезет в головы союзникам. Благородно, наверное. Но сейчас, глядя на результат, я видела только одно: он сдался. Он не командир. Он — тряпка. И я его презирала.

Эгида — его заместитель, который входит с видом скучающего короля, хлопает капитана по заднице и объявляет: «Очередной день в аду». Денис — Стояк — с бесконечными шутками, от которых хочется выть. Марк — Кидвин — который носится под потолком, называет это «научным экспериментом» и явно понятия не имеет, что он вообще делает со своей силой. Три клоуна на арене.

Сталкер. София. Я просто выбросила её из головы. Сидит в углу, изображает таинственность. Делает вид, что весь мир ей должен. С ней у нас будет отдельный разговор, и он не будет приятным — для неё.

И Виста.

Вот на ней мысли споткнулись. Девочка двенадцати лет вышла из-за люстры, скрутила пространство и поймала Марка за шиворот, как нашкодившего котёнка. А потом, когда представление закончилось, единственная из всех подошла и спокойно, без кривляний, объяснила мне, как тут всё устроено. Пока взрослые парни паясничали и мерились эго, ребёнок делал их работу. Куратора нет. Патрулируют по вечерам, с восьми до десяти. После школы приходят к шести-семи и сидят до ночи. Пять дней в неделю. Говорила чётко, по делу, без жалоб и без попыток выставить команду в лучшем свете — просто констатировала факты.

Куратора нет. Команда предоставлена сама себе. Капитан — тряпка. Заместитель — клоун. И единственный взрослый среди них — двенадцатилетняя девочка.

Я приземлилась на крышу соседнего с нашим дома, перевела дыхание и спрыгнула вниз, в переулок. До дома оставалось метров тридцать. Я поправила рюкзак и направилась к крыльцу.

Мотоцикла Итана у входа не было.

Я замерла у двери, уже взявшись за ручку, и услышала голоса.

Крики.

Голос матери — высокий, звенящий от ярости и боли. Голос Тома — низкий, тяжёлый, как раскат грома. Я не разбирала слов через дверь, но интонация была такой, что у меня похолодели пальцы. Так они ещё никогда не кричали.

Я толкнула дверь и шагнула внутрь.

— …не имеешь права! — голос Тома ударил мне в уши, как пощёчина. Я никогда не слышала, чтобы он так говорил с матерью. Никогда. — Ты ничего о ней не знаешь! Ты даже не попыталась узнать! Ты просто увидела фамилию, увидела, с кем она общается, и всё — приговор готов!

Бетти стояла посреди кухни, прямая как струна, но лицо её было бледным, а глаза горели тем самым холодным, безжалостным огнём, который я так хорошо знала.

— Я узнала достаточно, — отчеканила она. — Элси Кармайн. Дочь Алебастра. Или племянница — неважно. Она из Империи. Она — нацистка, Том. Ты слышишь меня? Её семья убивает людей. И ты хочешь, чтобы я спокойно смотрела, как мой сын…

— Твой сын — не твоя собственность! — он рубанул воздух рукой, и я увидела, как в его глазах на мгновение вспыхнул зелёный огонь. — Ты всю жизнь решала за нас: что нам делать, куда идти, кем быть. Ты даже Алису записала в Стражи, не спросив, хочет ли она этого! Ты думаешь, я не видел? Ты загнала её в Протекторат, как загоняют скот в стойло, — потому что так удобно, потому что так правильно, потому что ты всегда знаешь лучше!

— Я пытаюсь вас защитить! — её голос сорвался на крик.

— Ты пытаешься нас контролировать! — прогремел он в ответ. — И да, я с Империей. Да, я с ними. Потому что там меня хотя бы не считают проблемой, которую нужно исправить.

Повисла пауза — страшная, звенящая. Я стояла в дверях, не в силах пошевелиться. Том обернулся и увидел меня. Наши взгляды встретились — всего на долю секунды, но я прочла в его глазах всё: боль, ярость и отчаянную, загнанную решимость.

А потом Бетти произнесла то, что перечеркнуло всё.

— Ты прямо как твой отец, — выплюнула она, и её голос дрожал от гнева. — Это он тебя надоумил, да? Это его идея — связаться с этим отребьем?

Я сорвалась с места.

— Мама!

Одно слово — но оно прозвучало так, что Бетти осеклась на полуслове. Я шагнула вперёд и встала рядом с Томом. Плечом к плечу. Как тогда, в детстве, когда мы защищали друг друга от всего мира.

— Ты сама учила нас, что каждый имеет право на выбор, — произнесла я, и мой голос был тихим, но в нём звенел металл. — Ты. Учила. Нас. Что мы не должны слепо подчиняться. Что мы должны думать своей головой и отстаивать то, во что верим.

Я посмотрела ей прямо в глаза, не отводя взгляда.

— Не смей обвинять отца в том, что у Тома хватило смелости сделать выбор, который ты не одобряешь.

Бетти замерла. Я видела, как дрогнули её губы, как расширились зрачки — она словно впервые увидела меня по-настоящему. Не как дочь, которую нужно направлять, а как человека, который стоит перед ней и готов защищать своего брата до конца.

Тишина тянулась мучительно долго. А потом из Бетти словно вытянули стержень. Плечи опустились, спина сгорбилась, и она медленно, как старуха, опустилась на стул. Закрыла лицо руками.

— Господи, — прошептала она. — Господи, что я наделала.

Она просидела так, наверное, с минуту. А потом подняла голову и посмотрела на нас — не как Батарея, не как герой, не как командир. Как мать. Уставшая, загнанная, совершившая ошибку.

— Вы такие взрослые, — произнесла она, и её голос дрогнул. — Оба. Такие взрослые. А я и не заметила. Всё пыталась дать вам самое лучшее. Всё пыталась уберечь. А получилось… — она сглотнула. — Получилось, что чуть не задушила вас.

Она посмотрела на Тома, и в её глазах стояли слёзы.

— Том. Прости меня.

Том молчал. Я чувствовала, как он напряжён — мышцы словно окаменели.

— Я не одобряю твой выбор, — продолжила Бетти. — И не приму его. Но… я не могу тебя удерживать. Ты свободен.

Она сказала это ровно, собрав волю в кулак, но каждое слово давалось ей, будто она вырывала его из себя с мясом. Помолчала и добавила совсем тихо:

— Иди. Но знай: если тебе понадобится помощь, ты всегда можешь вернуться. Этот дом — твой дом. Всегда.

Том стоял неподвижно. Потом медленно наклонился и поднял с пола сумку — я только сейчас заметила, что она была собрана и стояла у его ног. Закинул на плечо. Развернулся к двери.

На пороге он обернулся. Посмотрел на меня. Его глаза — тёмные, усталые, но уже без зелёного огня — сказали то, для чего не требовалось слов. «Спасибо». Я едва заметно кивнула.

Дверь открылась и закрылась. Шаги стихли на крыльце. Мы остались вдвоём с матерью.

Я подошла к столу и села напротив неё. Бетти сидела, глядя в одну точку, и слёзы медленно катились по её щекам. Я никогда не видела, чтобы она плакала. Никогда.

Я не знала, что говорить. Да и нужно ли было? Просто сидела рядом, и постепенно тишина в кухне перестала быть враждебной. Она стала просто тишиной — тяжёлой, но настоящей.

Где-то за окном завыла сирена. Броктон-Бей никогда не затихал полностью. Но сегодня, сидя в этой кухне, я чувствовала, что прошла через что-то важное. Через трещину, которая расколола нашу семью — и странным образом, возможно, начала нас исцелять.

POV: Константин Сэмиролд

Я вернулся домой, когда за окнами уже сгустились сумерки. В кармане лежала пара смятых купюр — дневная выручка Грега, который теперь считал меня своим бизнес-консультантом и отстёгивал процент с каждой связки. Бред, конечно. Но бред, который работал.

В Лофте я задержался дольше, чем планировал. Регент всё уговаривал остаться «ещё на одну катку», Сплетница подливала чай с таким видом, будто знала что-то, чего не говорила, а Мрак просто сидел в углу и молчал — и в этом молчании было больше убеждения, чем в любых словах. Я сам не заметил, как прошло три часа. Домой пришлось возвращаться порталом, чтобы не тратить время на дорогу.

В доме было тихо и темно. Я вышел из портала прямо в своей комнате — чёрный провал схлопнулся за спиной с тихим хлопком. Свет включать не стал, чтобы не привлекать внимания, если дядя уже дома. Скинул кеды, бросил рюкзак на кровать, вышел на лестничную площадку и начал спускаться — бесшумно, почти не касаясь ступеней. Сказывалась привычка быть незаметным.

— Костя.

Я замер на полпути.

В гостиной горел свет. Дядя Стен сидел за столом. Перед ним стояла кружка с давно остывшим кофе — судя по плёнке на поверхности, он просидел здесь не меньше получаса. В тишине. В ожидании.

— Добрый вечер, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я думал, ты в ночную.

— Поменялся сменами, — ответил он, не глядя на меня. Его пальцы медленно вращали кружку на столе. — Решил пораньше вернуться. Заодно проверить, как ты.

— Я спал.

Тишина. Стен поднял глаза. Это не был злой взгляд. Даже укоризненным его нельзя было назвать. Скорее, так смотрят на человека, от которого ждали не правды, но хотя бы уважения.

— Я заходил к тебе в комнату полчаса назад, — произнёс он. — Тебя не было. Кровать пустая. А теперь ты спускаешься сверху, как ни в чём не бывало. Ты не проходил мимо меня, Костя. И через входную дверь ты не входил — я бы услышал.

Он сделал паузу.

— Ты кейп, — сказал Стен. Не спросил. Констатировал.

Врать дальше было бессмысленно. Я открыл рот, чтобы сказать что-то — и осёкся. Объяснять? Отрицать? Глупо. Я мог бы придумать десяток отговорок: окно, прогулка, скрипучая лестница. Но вместо этого я просто посмотрел ему в глаза и сказал то, что давно нужно было сказать.

— Да. Я кейп.

На секунду в комнате стало очень тихо. Потом Стен кивнул. Он выглядел не удивлённым и не испуганным — скорее, получившим подтверждение догадке, которую он уже давно прокручивал в голове.

— Как ты это делаешь? — спросил он. — Проходишь сквозь стены?

— Порталы, — ответил я. — Открываю проходы. Могу шагнуть из одного места в другое.

Стен снова кивнул, словно это всё объясняло. Он откинулся на спинку стула и долго смотрел куда-то в стену. Я ждал. Не торопил.

— Твоя тётя, — произнёс он наконец, и его голос стал глуше, — моя жена. Она погибла не просто так. Это был кейп. Тогда многие погибли. Я видел, на что способны люди с силой.

Он перевёл взгляд на меня, и в его глазах стояло то, чего я никогда раньше не видел. Не страх — боль. Старая, застарелая, но всё ещё живая.

— Я не спрашиваю, куда ты ходишь и с кем, — сказал он. — Но прошу об одном: будь осторожен. Я уже терял близких из-за таких, как ты. Не хочу потерять и тебя.

Я смотрел на него и вдруг понял: весь этот разговор был не обвинением. Он был просьбой. Единственной просьбой человека, который любил одного кейпа и ненавидел другого, а теперь оказался перед третьим — и этот третий был единственным родным человеком в его жизни.

— Нам нужны деньги, — тихо сказал я. — И я нашёл способ их заработать. Но я обещаю: я не буду действовать необдуманно. Я думаю, прежде чем делать.

Стен долго молчал. Потом кивнул.

— Иди спать, — сказал он просто. — Я слышал, завтра рано вставать.

Я развернулся и пошёл к лестнице. На нижней ступеньке остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Дядь. Спасибо.

Он ничего не ответил, но я услышал, как кружка сдвинулась с места — он сделал глоток холодного кофе. И в этом звуке было больше понимания, чем в любых словах.

Я поднялся в комнату. Сел на кровать. И вдруг поймал себя на мысли, что я впервые за долгое время не боюсь, что кто-то откроет дверь. Теперь мой самый близкий человек знал правду. И он всё ещё был рядом.

Глава 14. Рой

POV: Тейлор Эберт

Дом встретил меня привычной тишиной. Отец ещё на работе. Я скинула рюкзак у порога и, не зажигая света, прошла в гостиную. В полумраке было легче думать. Я включила телевизор просто ради фона, чтобы хоть что-то нарушало эту давящую тишину, и рухнула на диван.

Что мне делать с этой силой?

Вопрос пульсировал в висках, не давая покоя. Я — кейп. Во мне дремлет мощь, способная управлять легионами ползучих тварей. Я закрыла глаза и на мгновение потянулась к этому новому чувству — и тотчас же ощутила сотни крошечных существ в стенах и под полом. Тараканы, муравьи, пауки — все они ждали моей команды. Это было ошеломляюще. Но в этом не было красоты полёта, ослепительных улыбок или сверкающих доспехов. Это был рой. Сырость, мрак и хитин.

— …эксклюзивные кадры из Нью-Йорка! — голос комментатора вырвал меня из задумчивости.

Я подняла глаза на экран. Там, в клубах пыли и дыма, рушилось здание. Огромные бетонные перекрытия падали вниз. И в самом центре этого хаоса стояла фигура в фиолетовом костюме, удерживая на плечах целый пролёт, готовый рухнуть на пожарных. Костюм переливался в свете прожекторов. Рядом из ниоткуда возникла невысокая женщина в серо-белом — коснулась двух рабочих и растворилась в воздухе вместе с ними.

— Горизонт, восходящая звезда Протектората, и его наставница Мышь Защитница! — захлёбывался комментатор. — Тридцать спасённых! Официальный страж Нью-Йорка, ему восемнадцать, и его уже окрестили «маленьким Эйдолоном». Его сила — молекулярная кузница: он способен менять структуру материи!

Я смотрела на его лицо под визором. Сосредоточенное, спокойное. Ни тени страха. Таким и должен быть герой. Настоящий. Признанный. Любимый. Людям нужны Александрии, Эйдолоны, Легенды. Или вот такие, как он, — исключения, которым позволено быть в высшей лиге.

А что я?

Я снова посмотрела на свои руки. Я не создаю костюмы из атомов. Я не летаю и не спасаю пролёты. Я вызываю пауков. Я — то, от чего люди брезгливо морщатся и шарахаются. Если бы я пришла в Протекторат, надо мной бы рассмеялись. Даже в Стражах, куда набирают подростков до восемнадцати, мне не место. Среди ровесников я была изгоем и без способностей, а с такой силой стану посмешищем. Кому нужен герой, при виде которого кричат от ужаса свои же?

Может, пойти к злодеям? Стать одной из Империи 88? Я представила себе бритые затылки и наглые ухмылки из школьных коридоров. Они бы приняли меня. Им плевать на пиар, им важна эффективность. Но я не хочу причинять боль. Я не хочу убивать. Даже после шкафчика, после всего унижения, я не мечтаю о мести. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое. И чтобы я могла делать что-то правильное.

Может, есть третий путь? Не герой Протектората, не злодей. Просто тот, кто помогает.

Весь следующий день прошёл как в тумане. Я механически отвечала на уроках, глядя сквозь учителей. На большой перемене мы втроём — я, Алиса и Костя — сидели в столовой. Алиса о чём-то рассказывала, но я почти не вслушивалась, ковыряя вилкой в тарелке. Костя молча пил сок, время от времени бросая на меня понимающие взгляды. Но я была не с ними. В голове крутился только один вопрос: кем я хочу быть?

Вечером я снова осталась одна и включила телевизор, чтобы заполнить гул в ушах.

На экране была сцена, украшенная флагами Протектората, и толпа журналистов. Я сразу узнала ведущего. Штурм — в своём неизменном костюме, в маске, но даже она не могла скрыть его ухмылку. Он стоял, широко расставив ноги, и явно наслаждался вниманием.

— Броктон-Бей! — его голос прогремел так, что динамики чуть не захрипели. — Я знаю, вы скучали. Я бы тоже по себе скучал. Но сегодня не обо мне! Сегодня мы вливаем свежую кровь в наши ряды! Вы готовы?!

Толпа загудела. Рядом со Штурмом стояла Батарея — прямая, собранная, в безупречном костюме. Она бросила на мужа быстрый взгляд и едва заметно покачала головой, но в этом жесте читалась лишь привычка.

— Первый новобранец! — Штурм сделал театральную паузу. — Встречайте того, кто заставит дрожать даже самых отмороженных. Ужас!

На сцену вышел парень. Он двигался скованно, будто каждое движение давалось с трудом. Тёмно-синий облегающий костюм сидел неплохо, но маска искажала черты, превращая лицо в застывшую маску крика. Зал притих.

— Привет, — тихо сказал он, и микрофон едва поймал его голос. — Я Ужас. Постараюсь… помогать городу.

Он замолчал, не зная, что добавить. Штурм хлопнул его по плечу так, что парень покачнулся.

— Не тушуйся! С такой силой тебе и стараться не надо. Просто выйди на улицу — и враги сами разбегутся. А теперь — главное событие вечера!

Штурм отступил на шаг и широким жестом указал на край сцены.

— Леди и джентльмены, позвольте представить вам ту, кто растянется, чтобы достать до каждой крыши этого города. Встречайте — Стрейч!

И она вышла. Красивая, стройная с такой естественной грацией, что на мгновение я забыла, как дышать. Костюм облегал атлетическую фигуру, вырезы по бокам подчёркивали линии, но не делали образ вульгарным. Полумаска скрывала нижнюю часть лица, оставляя открытыми глаза — яркие, уверенные, смотрящие прямо в камеру, словно она обращалась лично ко мне.

Она остановилась в центре сцены, и в её осанке ощущалась спокойная сила, какой не было ни у Ужаса, ни у самого Штурма. Казалось, она стояла перед камерами тысячу раз.

— Добрый вечер, Броктон-Бей, — произнесла она чётко, без тени смущения. — Я — Стрейч. Моя сила позволяет мне растягиваться и принимать любую форму. Я здесь, чтобы служить этому городу и его жителям. И я обещаю: я сделаю всё, что в моих силах, чтобы вы чувствовали себя в безопасности.

Она обвела зал взглядом и медленно, почти торжественно, сложила руки в форме сердца. Простой жест — но зал взорвался аплодисментами.

— Стрейч, дамы и господа! — подхватил Штурм. — Может растянуться и достать до вашего сердца! Я бы на её месте ещё и до холодильника дотягивался по ночам, но это уже другая история…

Батарея закатила глаза и что-то шепнула ему на ухо. Штурм рассмеялся, но трансляция уже перешла к вопросам журналистов. Я их почти не слышала. Я смотрела на Стрейч — на то, как она отвечает, как улыбается, — и чувствовала, как внутри всё переворачивается.

Вот та, кем нужно быть. Не летающий «кирпич», не живая легенда. Просто человек, который владеет своим телом и силой на все сто. Уверенный. Спокойный. Настоящий.

— Я смогу, — прошептала я в пустоту комнаты, когда экран погас. — Я тоже так смогу. Не для славы, не для пресс-конференций. Просто чтобы помогать.

Но для этого нужен был костюм. Прочный, скрытный, созданный моими руками.

Следующей ночью я бесшумно спустилась в подвал. В доме стояла особенная, глубокая тишина, когда даже половицы перестают скрипеть. Отец давно спал. Внизу было холодно, пахло сыростью и старыми вещами. Одинокая тусклая лампочка едва разгоняла мрак, оставляя углы в густой тени. Но мне не нужен был свет. Я села на холодный бетонный пол, скрестив ноги, и скинула домашние тапочки. Босые ступни ощутили шершавую, пыльную поверхность. Так было правильнее. Так я чувствовала себя ближе к ним.

Я закрыла глаза и потянулась к рою. Теперь иначе, чем в первый раз. Никакой паники, никакой перегрузки. Я аккуратно, словно настраивая тонкий инструмент, отдавала приказы.

Пауки. Сотни чёрных мохнатых телец зашевелились в убежищах по всему дому. Я чувствовала каждого из них, каждую лапку, касающуюся балок и кирпичной кладки. Они стекались ко мне со всех сторон — из трещин в фундаменте, из-за коробок, с потолочных перекрытий. Бесшумная, целеустремлённая армия.

Первые уже добрались до ног и замерли в ожидании. Я отдала новый приказ — и они начали плести шёлк. Я направляла каждое движение, каждую нить, слой за слоем перекрещивая волокна под разными углами, заставляя их плести так, как не сплёл бы ни один паук в природе, повинуясь не инстинкту, а моему разуму.

Время исчезло. Я не знаю, сколько прошло — час или три. Я сидела неподвижно, полностью погружённая в процесс. Одни пауки, выбившись из сил, отползали, и я отпускала их. На смену приходили другие. Я вплетала в шёлк хитин самых прочных жуков, делая структуру ещё крепче. Это была не просто ткань. Это была броня.

Когда последняя нить легла на место, я с трудом поднялась на затёкших ногах. В руках у меня был он. Костюм. Тёмный, почти чёрный, он висел мягкими складками, но я знала: на теле он сядет как вторая кожа. Прочный на разрыв и при этом невероятно лёгкий.

Я сбросила старую одежду прямо здесь, в пыли и паутине, и облачилась в свой доспех. Он сидел идеально, облегая каждый изгиб. Из старого, заляпанного зеркала в углу на меня смотрела уже не забитая девочка, которую запирали в школьном шкафчике. На меня смотрела та, кто готова выйти в этот город. Та, кто будет помогать. Я ещё не придумала себе имя. Но это было уже не важно. Важно было то, что путь наконец-то начался.

Темнота приняла меня в свои объятия, когда я шагнула из подвала, оставив позади старую жизнь. Костюм сидел как вторая кожа. Я передвигалась от тени к тени, привыкая к новой себе.

Первые несколько улиц я просто шла и слушала. Мой рой рассыпался вокруг невидимой сетью, и я ощущала каждый закоулок, каждую подворотню, каждое движение в радиусе пары кварталов. Крысы в мусорных баках, бродячий кот на пожарной лестнице, пьяный на скамейке — всё это было частью картины мира, которую я собирала по крупицам.

А потом я подумала: почему бы не подняться выше?

Идея пришла не сразу. Я стояла на краю крыши невысокого здания, глядя на мерцающие огни центра, и думала, как неудобно передвигаться пешком. У меня не было ни суперскорости, ни прыгучести. Только рой. Только тысячи крошечных тел, каждое из которых подчинялось моей воле.

Я вытянула руку. Несколько десятков жуков оторвались от земли и закружились вокруг ладони. Я заставила их подняться выше, увлекая за собой невидимые нити паутины. Если я могу управлять роем так, чтобы он поднимал предметы… почему бы ему не поднять меня?

Потребовалось время, чтобы нащупать нужное усилие. Рой сгустился вокруг торса, рук, бёдер, не касаясь кожи, но создавая плотный, гудящий кокон из тысяч тел. Я закрыла глаза и потянулась к ним, приказывая подниматься. Сантиметр за сантиметром мои ноги оторвались от крыши. Меня поддерживали не канаты, а живая, дышащая сила.

Я парила. По-настоящему парила над крышей, удерживаемая жужжащим облаком. Ветер трепал волосы, а внизу расстилался ночной Броктон-Бей — тёмный, неровный, подсвеченный жёлтыми фонарями. С высоты он казался почти красивым, если не вглядываться в трещины на его лице.

Я двинулась вперёд. Медленно, неуклюже, но двинулась. Рой нёс меня над улицами, и я чувствовала себя всемогущей. Словно я была не Тейлор Эберт, а кем-то иным — кем-то, кто мог всё.

А потом я заметила их.

В переулке между обшарпанными пятиэтажками, у ржавых мусорных баков, стояли пятеро. Азиатская наружность, мешковатые штаны, пёстрые банданы — члены АПП. Я узнала стиль: такой же, как у Тони Ли в школе, только старше и опаснее.

Они прижали к стене мужчину. Лавочник, судя по фартуку и перепачканным мукой рукам. Он что-то лепетал, размахивая руками, но они лишь смеялись. Один достал нож.

Я зависла над переулком, скрытая тенью. Сердце колотилось где-то в горле. Я никогда не дралась, никого не останавливала. Я была просто девушкой, которая хотела помогать. Но разве не для этого я здесь?

Я сглотнула и начала снижаться. Рой загудел громче, собираясь плотным, живым облаком. Когда ноги коснулись асфальта в нескольких метрах от бандитов, я расправила плечи и приняла позу, которую видела у героев по телевизору. Ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди, подбородок поднят. Рой жужжал за спиной.

— Эй, вы, — сказала я, и от волнения голос прозвучал выше, чем хотелось. Прокашлявшись, добавила с нажимом: — Прекратите.

Бандиты обернулись. Пятеро здоровых мужиков уставились на одинокую девушку в тёмном костюме, с роем насекомых за спиной. На их лицах отразилась смесь удивления и любопытства.

— Ты ещё кто такая? — спросил тот, что с ножом, и шагнул вперёд.

И тут я поняла, что не придумала имя. Я открыла рот и ляпнула первое, что пришло в голову:

— Я… Я — Рой. И я здесь, чтобы вершить правосудие. Или вы убираетесь отсюда, или я заставлю вас.

Повисла пауза. Бандиты переглянулись. Потом тот, что с ножом, расхохотался.

— Ты слышал? Она «заставит» нас! — он повернулся к своим. — Эй, парни, тут маленькая леди решила поиграть в героя!

Я стиснула зубы и шагнула вперёд. Рой взревел, поднимаясь за спиной живой стеной. Я вскинула руку и направила на него сотню ос. Они закружились вокруг бандита, не кусая, но создавая плотный жужжащий кокон, от которого тот застыл и побледнел.

— Я не играю.

И они перестали смеяться. Лавочник, воспользовавшись моментом, рванул прочь. Бандиты замерли, переводя взгляды с меня на жужжащее облако вокруг их главаря. На лицах медленно проступало осознание: это не шутка.

Из темноты за спиной раздался ленивый, полный скепсиса голос:

— «Я — Рой». Ты это придумала только что, да?

Я резко обернулась.

На краю переулка, прислонившись к ржавой пожарной лестнице, стояла девушка в облегающем фиолетовом комбинезоне. На груди — стилизованный глаз. Маска-домино скрывала верхнюю часть лица, но улыбка — ленивая, понимающая — была видна отчётливо.

Сплетница.

— Не самая удачная импровизация, — продолжила она, отлепляясь от лестницы и шагая ко мне. — Но для первого раза сойдёт. Далеко пойдёшь, подруга. Если, конечно, проживёшь достаточно долго.

Глава 15. Падение

Темнота переулка словно сгустилась, когда Сплетница сделала последний шаг и остановилась в двух метрах от меня. Теперь я видела её отчётливо — совсем молодое лицо под маской-домино, едва уловимая россыпь веснушек на переносице, острый подбородок. Моя ровесница, может, на год старше. Но взгляд — цепкий, изучающий, — был взглядом человека, который привык выигрывать.

— Ну, новенькая, — произнесла она, и её голос сменил интонацию. Исчезла ленивая насмешка, исчезла скука. Теперь каждое слово звучало точно и выверенно. — Давай сразу к делу. Я наблюдала за тобой с того момента, как ты выпорхнула из подвала.

Я вздрогнула. Подвал? Она видела?

— Не дёргайся, — она усмехнулась. — Ты оставила след. Не в прямом смысле, конечно. Но когда по улицам летит девушка в самодельном костюме, а за ней гудит целая туча — это сложно не заметить. Особенно если знать, куда смотреть. А я знаю.

Она сделала паузу, позволяя мне переварить услышанное. Рой беспокойно загудел за спиной, и я заставила его замереть. Не показывать страх. Не показывать.

— Ты новичок. Это видно за версту, — продолжила Сплетница, и её глаза прошлись по мне сверху вниз. — Костюм самодельный, но добротный. Паучий шёлк? Серьёзно? Пришлось попотеть. Это вызывает уважение. Поза — классическая геройская стойка, подсмотренная в телевизоре. Ноги на ширине плеч, руки крестом, подбородок вверх. Ты репетировала перед зеркалом? Не отвечай, я и так знаю, что да.

Мои щёки вспыхнули. Она была права. Я действительно стояла перед старым зеркалом в подвале и пыталась принять самую внушительную позу. Откуда она…

— Я много чего знаю, — Сплетница словно прочитала мои мысли. — Это мой дар. Видеть то, что другие пропускают. Например, я знаю, что ты придумала имя прямо сейчас, за секунду до того, как открыть рот. «Рой». Серьёзно? Звучит угрожающе, но скучно. Никакой фантазии.

Я стиснула зубы. Хотелось возразить, но я понимала, что каждое моё слово обратится против меня. Она играла. Играла, как кошка с мышкой.

— Но я здесь не для того, чтобы обсуждать твой вкус, — её тон снова сменился, стал деловым, почти дружеским. — Ты знаешь, кто я?

— Сплетница, — ответила я. — Ты из Неформалов. Вы грабите банки. Вы — злодеи.

— Злодеи, — она попробовала слово на вкус и покачала головой. — Ярлыки. Глупые, бесполезные ярлыки. Герои, злодеи — всё это игра для публики. А на самом деле есть только сила и те, кто умеет ею распоряжаться. Ты умеешь. Я видела, как ты разобралась с теми придурками. Ни одного укуса. Ни одной капли крови. Ты просто показала им, на что способна — и они побежали. Это впечатляет.

Она шагнула ещё ближе, и теперь нас разделяло не больше метра.

— Я ищу таких, как ты. Кейпов, которые ещё не выбрали сторону. Тех, кто не хочет быть пешкой в чужой игре. Тех, кто достаточно силён, чтобы играть сам. У меня к тебе предложение. Ты хочешь его услышать?

Я молчала. Рой за моей спиной жужжал, но я не могла выдавить ни слова. В голове крутились обрывки её фраз: «ярлыки», «сила», «играть сам». Что-то в этом было. Что-то, что пугало меня больше, чем её насмешки.

Сплетница смотрела на меня и ждала. И я понимала, что она уже знает ответ.

Пауза затягивалась. Я стояла, чувствуя, как ветер шевелит волосы, выбившиеся из-под маски, и не могла выдавить ни слова. Предложение. Она сделала мне предложение. Сплетница — злодейка, которая грабит банки, которая работает с теми, кого показывают в новостях как угрозу обществу, — предлагала мне присоединиться.

— Я не хочу быть злодейкой, — выдохнула я наконец, и голос прозвучал глухо, словно издалека. — Я не граблю. Не убиваю. Я просто хочу помогать.

Сплетница не удивилась. Казалось, она ждала именно этих слов. Её улыбка стала шире, но в ней больше не было ни капли тепла. Так улыбается хирург, который знает, где резать.

— Помогать, — повторила она, и это слово в её устах прозвучало почти оскорбительно. — Кому? Ты серьёзно думаешь, что кто-то захочет принять твою помощь? Ты остановила мелкую шпану, да. Поздравляю. Ты напугала пятерых придурков с ножом. Но это не делает тебя героем. Это делает тебя кейпом в плохом костюме, которому повезло.

Она шагнула вперёд, и расстояние между нами сократилось до опасного минимума. Я чувствовала её дыхание, видела каждую деталь её лица — морщинку между бровей, то, как дрогнули её губы, прежде чем она заговорила снова.

— Ты хочешь помогать? Серьёзно? Посмотри на себя, — она сделала жест рукой, обводя меня с головы до ног. — Ты вышла в первый раз. На тебе костюм из паутины и хитина — кстати, неплохая работа, отдаю должное. Но твоя сила — это не дар. Не красивый полёт, не суперсила, не регенерация. Это насекомые. Паразиты. То, от чего нормальные люди блюют.

Я вздрогнула. Каждое слово било точно в цель, в те самые страхи, которые я гнала от себя с того момента, как очнулась в больнице. Сплетница заметила это — её глаза блеснули, и она нанесла следующий удар.

— Ты видела Горизонта сегодня по телевизору, да? Конечно, видела. Ты сидела перед экраном и думала: «Почему я не могу так?» А потом ты смотрела на Стрейч и представляла себя на её месте. Я права?

Я не отвечала, но моего молчания было достаточно.

— Конечно, права. Я всегда права, — она усмехнулась, но в этом смешке не было веселья. — Знаешь, в чём разница между тобой и ими? Горизонт красивый. Его сила — это молекулярная кузница. Он может создать что угодно. Он спасает людей из горящих зданий, и все вокруг аплодируют. Стрейч — она эффектная. Костюм, поза, эта дурацкая штука с сердечком. Она растягивается, как резина, и это мило. Это нравится людям. А ты?

Она смотрела мне прямо в глаза, и её голос стал тише, но жёстче.

— Когда ты вызываешь свой рой, люди не аплодируют. Они бегут. Они кричат. Они смотрят на тебя и видят чудовище. Ты можешь сто раз спасти чью-то жизнь, но они никогда не забудут, что ты управляешь тем, что ползает в канализации. Ты для них — грязь. Ты — страх. Ты — то, от чего они хотят избавиться.

Я открыла рот, чтобы возразить, но слов не было. Она вытащила наружу всё, что я прятала даже от самой себя. Всё, о чём я думала долгими бессонными ночами, лёжа в кровати и глядя в потолок.

— Ты не станешь героем, — произнесла Сплетница медленно, словно забивая гвозди. — С такой силой ты вообще никем не станешь. Тебя не возьмут в Протекторат. Тебя не возьмут в Стражи. На тебя будут смотреть как на прокажённую. Ты можешь либо смириться с этим и исчезнуть, либо принять свою природу. С такой силой ты можешь быть либо чудовищем, либо никем. Выбирай.

Слова повисли в воздухе, как приговор. «Чудовищем или никем». Это было именно то, чего я боялась больше всего — что моя сила, моя сущность, была проклятием. Что я никогда не смогу быть героем. Что я обречена.

Я стояла, вцепившись пальцами в рукава своего костюма, и чувствовала, как внутри что-то рушится. Моя уверенность, моя надежда, моя вера в то, что я нашла третий путь — всё это рассыпалось под её словами, как карточный домик.

Рой за моей спиной дрожал, отражая моё состояние. Тысячи крыльев бились в унисон с моим сердцем, и этот звук был похож на погребальный марш.

Я ещё не успела осмыслить её слова, не успела понять, что ответить, как тишину переулка разорвали звуки. Гул голосов, множества голосов, и тяжёлые, уверенные шаги, эхом разносящиеся между обшарпанными стенами. Они доносились оттуда, из темноты, куда убежали те бандиты.

Сплетница замерла. Её улыбка исчезла в одно мгновение, сменившись напряжённым, цепким выражением. Она резко вскинула голову, всматриваясь вглубь переулка, и я увидела, как её глаза расширились, а рука метнулась к небольшому наушнику, закреплённому возле уха. Рой за моей спиной взволнованно загудел, и мне пришлось приложить усилие, чтобы удержать его на месте.

Из-за угла выходили люди. Много людей — десятка полтора, не меньше. Все азиатской наружности, все в тех же мешковатых штанах и пёстрых банданах, что и те, которых я разогнала несколько минут назад. Но эти двигались иначе. Никакой суеты, никакого испуга. Они были вооружены — у кого-то биты, у кого-то цепи, у одного я заметила пистолет, заткнутый за пояс. И шли они не просто так. Они шли за своим лидером.

Он возглавлял группу, и стоило мне увидеть его, как кровь застыла в жилах. Высокий, возвышающийся над остальными на добрых полголовы, мускулистый, словно хищник, заточенный для боя. Татуировки драконов покрывали его торс и руки — замысловатые, переплетающиеся, они выглядели так, будто двигались в свете фонарей. Одет он был просто: свободные штаны, открытый жилет, не скрывающий мускулатуры. Маска, напоминающая драконью пасть, висела на поясе, и он не торопился её надевать. Но глаза… его глаза уже светились. Тусклым, оранжевым, тлеющим светом, как угли, которые вот-вот вспыхнут.

Лунг. Дракон. Главарь АПП. Самый опасный кейп Броктон-Бей.

Я узнала его по новостным сводкам, по тем самым репортажам, которые показывали после его стычек с Протекторатом. Человек, который в одиночку сражался с целыми командами героев и выживал. Кейп, чья сила росла с каждой секундой боя — чем дольше он сражался, чем больше урона получал, тем сильнее, крупнее и опаснее становился.

И он был здесь. В этом переулке. В нескольких десятках метров от меня.

Те самые бандиты, которых я остановила, тут же оживились при виде своего босса. Тот, что грозился ножом — теперь он выглядел гораздо менее уверенным, — выскочил вперёд и затараторил, размахивая руками так, словно от этого зависела его жизнь:

— Лунг! Мы всё сделали, как ты сказал! Мы расчищали территорию — выгоняли всех зевак и подозрительных, чтобы к сделке было чисто! А тут эта! — он ткнул пальцем в мою сторону, и его голос сорвался на визг. — Налетела, как бешеная, чуть не покусала своими тварями! Говорит, что будет вершить правосудие! Мы не виноваты! Это она первая!

Лунг перевёл взгляд на меня. Медленно, почти лениво. Его оранжевые глаза, светящиеся в полумраке, прошлись по моему костюму, по рою за спиной, по маске, которую я так старательно плела в подвале. Он ничего не сказал, но в его молчании было столько угрозы, что у меня перехватило дыхание.

Сплетница, стоявшая рядом, тихо выругалась. Сквозь зубы, почти неслышно, но я уловила каждое слово. Её рука всё ещё была прижата к наушнику.

— Сделка, — прошептала она, обращаясь то ли ко мне, то ли в наушник. — Они должны были встретиться здесь. С кем-то важным. А мы влезли прямо в середину. Идеально. Просто идеально.

Она бросила быстрый взгляд на меня, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни превосходства. Только холодный расчёт.

— Нам надо уходить, — сказала она тихо. — Немедленно. Ты даже не представляешь, кто это. Если он начнёт трансформацию — мы трупы.

Я слышала её слова. Я понимала их смысл. Но ноги словно приросли к асфальту. Перед глазами стояли её фразы: «Ты не герой. Чудовище или никто». И теперь передо мной был он — настоящий монстр, главарь самой опасной банды города. Тот, кого боялись даже опытные герои. Я смотрела на Лунга, и внутри меня что-то щёлкало. Страх боролся с решимостью. Отчаяние — с упрямством. Сплетница сказала, что я никто. Но может быть, именно сейчас, именно здесь, я могла доказать, что она ошибается?

В этот момент всё, что накопилось внутри за долгие месяцы унижений, за дни после триггера, за этот бесконечный вечер — всё разом прорвалось наружу.

— Я докажу! — мой голос сорвался на крик, и эхо заметалось между кирпичными стенами. — Я не бесполезна! Я могу помогать! Я задержу их, я…

— Идиотка! — зашипела Сплетница и рванулась ко мне, схватив за руку. Её пальцы впились в мой локоть с неожиданной силой. — Ты вообще понимаешь, кто это?! Это Лунг! Он в одиночку дрался с Левиафаном! Он сжигал кварталы дотла! Твои жуки для него — даже не закуска!

Я вырвала руку. Мой рой за спиной взревел, поднимаясь выше. Я видела перед собой лицо Стрейч — её уверенную улыбку, её жест с сердечком. «Я здесь, чтобы служить этому городу». Я повторяла эти слова как мантру, как заклинание, способное защитить меня от собственного страха.

— Пусть! Пусть он дракон! Я всё равно…

Сплетница, видя, что слова бесполезны, отступила. На её лице промелькнуло что-то странное — не страх, не злость. Что-то похожее на сожаление. Она снова прижала руку к наушнику и заговорила быстро, отрывисто, явно вызывая подмогу.

А я уже не слушала её. Я шагнула вперёд, навстречу Лунгу, навстречу его свите, навстречу собственной судьбе.

Лунг смотрел на меня. Его оранжевые глаза, тускло светящиеся из-под бровей, изучали меня с тем же выражением, с каким человек разглядывает букашку, ползущую по столу, — прежде чем раздавить. Он ещё не начал трансформацию, но воздух вокруг него уже вибрировал, нагретый его силой.

— Ты, — произнёс он. Его голос был низким, вкрадчивым, с едва заметным акцентом, но в нём слышалась такая непоколебимая, спокойная угроза, что я почувствовала, как дрожат колени.

Я стиснула зубы и вскинула руку. По моей команде рой устремился вперёд — осы, жуки, пауки, всё, что я успела собрать за этот вечер. Тысячи телец, жужжащих, стрекочущих, они понеслись к нему, заслоняя меня живым щитом.

Он не шелохнулся. Просто смотрел на приближающееся облако, и в его глазах мелькнуло что-то абсолютное, ледяное. Презрение. Словно он смотрел не на угрозу, а на грязь под ногами.

Насекомые достигли цели. Они облепили его лицо, его торс, его руки. Я направила ос жалить, пауков — кусать. Знала, что его сила растёт от урона, но надеялась, что смогу парализовать его, ослепить, заставить отступить, дать Сплетнице время…

Лунг не шевелился. Прошло мгновение. Другое. А потом он медленно, почти лениво поднял руку и смахнул насекомых с лица, как смахивают пыль. Его кожа уже начала меняться — там, где жала коснулись плоти, проступала первая чешуя. Мелкая, едва заметная, но растущая с каждой секундой. Вокруг него начал подниматься жар.

— Ты, — повторил он, и теперь в его голосе звучала брезгливость. — Ты управляешь насекомыми. Ты думаешь, это делает тебя сильной?

Он сделал шаг. Земля под его ногами вздрогнула. Позади него его люди попятились, освобождая пространство.

— Ты — не герой, — произнёс он, и каждое слово падало, как камень в пропасть. — Ты даже не злодей. Ты — насекомое. Мелкая, жалкая букашка, которая возомнила, что может летать.

Те самые слова. Те самые, что шипела София, запирая меня в шкафчике. Те самые, что Сплетница бросила мне в лицо минуту назад. «Насекомое». «Букашка». «Чудовище или никто».

И тогда я закричала. Не от страха. От ярости. От отчаяния. От всего, что копилось годами.

— Я не насекомое! — мой крик разрезал воздух, и рой взревел вместе со мной. — Я — Рой! И я задержу тебя!

Лунг смотрел на меня — жалкую, дрожащую, срывающую голос, — и в его глазах не было ничего, кроме скуки. А потом он начал трансформацию. Медленно, неумолимо. Чешуя поползла по плечам, пальцы начали удлиняться, превращаясь в когти, а из груди вырвался низкий, утробный рык, от которого завибрировали стены.

Сплетница, уже отступившая в тень, выкрикнула в наушник:

— Регент, Мрак — сейчас! Он начал!

Где-то на границе переулка, за моей спиной, я услышала топот лап. Огромных, когтистых лап, от которых дрожал асфальт. Это были псы Адской Гончей.

Но я уже не оборачивалась. Всё моё внимание было занято драконом, который поднимался передо мной во весь свой рост, заслоняя свет фонарей.

Лунг сделал первый шаг, и асфальт пошёл трещинами. Он рос на глазах: чешуя уже покрыла плечи и спину, зазмеилась по рукам, пальцы заканчивались когтями, способными рвать сталь. Воздух дрожал от жара. Его люди рассыпались в стороны.

— Давно меня так не оскорбляли, — прорычал он, и его голос искажался, становясь ниже, утробнее. — Меня. Лунга. Дракона Кюсю. Какая-то девчонка с насекомыми. Ты хоть знаешь, кто я?

Я выставила руку вперёд. Рой загудел громче.

— Мне всё равно, кто ты. Ты угрожаешь людям. И я тебя остановлю.

Лунг расхохотался. Страшный, клокочущий смех ударился о стены.

— Остановишь? Меня? — он выдохнул пламя, и стена огня прокатилась по переулку, сжигая половину моего роя в одно мгновение. Боль от потери такого количества тел одновременно ударила меня, как обухом по голове, и я пошатнулась.

Но в этот момент из темноты донёсся топот. Тяжёлый, стремительный.

Два пса, каждый размером с небольшой автомобиль, вылетели из-за угла и врезались в ряды бандитов АПП. Их дубинки и цепи били по костяной броне, но псы даже не замедлились. Один из них — огромный, с тяжёлыми наростами на плечах — врезался в Лунга, сбив его с ног и впечатав в стену. Второй рвал его людей.

— Сейчас! — раздался голос Сплетницы за моей спиной. — Бей его, пока он не поднялся!

Я не думала. Остатки роя рванулись вперёд — осы, жуки, пауки, всё, что осталось. Я направила их в глаза, в нос, в горло — туда, где чешуя ещё не успела вырасти. Он взревел, замахав руками, и на мгновение я увидела, как он захлебнулся. Рой забил ему дыхательные пути.

— Сейчас! — снова крикнула Сплетница. — Гончая, Мрак, давите его!

Псы набросились на Лунга, прижимая его к земле. Мрак возник из темноты и обрушил на него град ударов. Регент, где-то на крыше, дёргал его конечности, заставляя спотыкаться и промахиваться. И всё это время мой рой не давал ему дышать.

На мгновение — на одно короткое, невероятное мгновение — мне показалось, что мы победили. Лунг лежал под грудой тел, его рёв превратился в сдавленное хрипение, и его тело перестало расти. Сплетница уже открыла рот, чтобы сказать что-то, но тут Лунг взорвался.

Пламя ударило во все стороны, отшвырнув псов. Мрака отбросило к стене. Я чудом устояла на ногах, но рой был уничтожен почти полностью. А Лунг поднимался. Медленно, неумолимо. Его тело росло с каждой секундой, чешуя становилась толще, металлическая броня покрывала грудь и плечи. Он уже не был человеком. Он был драконом — размером с автобус, с крыльями, растущими из спины, и пламенем, клокочущим в горле.

— Ты, — прорычал он, и его голос сотряс воздух. — Ты заплатишь за это. Ты. ВСЕ ВЫ.

И тогда я поняла, что натворила. Моя попытка доказать, что я герой, привела к тому, что сейчас этот монстр сожжёт весь квартал. И Неформалов. И меня. И всех, кто окажется рядом.

— Надо уходить, — услышала я голос Мрака где-то рядом. Он был спокоен, но в тоне слышалась сталь. — Мы сделали всё, что могли. Больше ничего не добьёмся.

— Но там люди… — прошептала я. В голове шумело, перед глазами плыло. Я попыталась стянуть остатки роя, но их почти не было.

— Ты выдохлась, — сказал Мрак, и я почувствовала, как его рука обхватывает меня за плечи. — Идём.

Последнее, что я увидела перед тем, как тьма Мрака накрыла нас и асфальт ушёл из-под ног, — Лунг, раскрывший пасть и выпустивший столб пламени в небо. Его рёв разнёсся над Броктон-Бей, и я услышала, как где-то вдалеке завыли сирены. А потом мои веки сомкнулись, и мир погас.

Глава 16. Добро пожаловать в команду

Я устало выдохнула, едва переступив порог служебного входа. Позади остался гул голосов, вспышки камер и бесконечные вопросы журналистов, на которые я отвечала с приклеенной к лицу улыбкой. Мама, конечно, была довольна — её школа риторики не прошла даром. Но я чувствовала себя так, будто отработала двенадцатичасовую смену на заводе, а не постояла пять минут перед камерами.

Рядом, стараясь держаться в тени, шагал Ужас. После своего скомканного выступления он, казалось, сжался ещё сильнее — плечи сгорблены, взгляд в пол, будто мечтал провалиться сквозь бетон. Судя по тому, как он дёргался от каждого громкого звука, Штурм уговаривал его выйти к людям долго и, скорее всего, с применением всего своего арсенала дурацких шуток.

Двери лифта разъехались, и мы шагнули в общий зал Стражей. Команда была в сборе. Виста сидела на подлокотнике дивана с планшетом и, завидев нас, приветливо махнула рукой. Кидвин, не отрываясь, возился со своим прибором. Рыцарь стоял у пульта с видом человека, который понимает, что всё идёт не так, но уже смирился.

Стояк, развалившийся на диване, оживился первым:

— О, глядите, наши звёзды вернулись! — он широко улыбнулся. — Стрейч, ну ты даёшь! Я чуть не прослезился, честно. А ты, Ужас, не переживай, первый раз всегда так. Я на своём первом выступлении чуть микрофон не проглотил. Буквально.

Ужас, кажется, попытался выдавить что-то похожее на благодарность, но получилось нечто среднее между кивком и судорогой. Кидвин, не поднимая головы от прибора, пробормотал что-то одобрительное про конструкцию моего костюма — я не вслушивалась.

Из своего угла, даже не повернув головы в нашу сторону, подала голос Сталкер:

— Надо же. Стрейч. Такая милая. Такая трогательная. Прямо светлый лучик надежды. Аж зубы сводит.

Я остановилась. Медленно повернула голову в её сторону. Улыбка на моём лице стала чуть шире, но глаза остались холодными.

— Сталкер, — произнесла я с той же интонацией, с какой говорят «доброе утро» человеку, которого терпеть не могут, но вынуждены видеть каждый день. — Знаешь, я вот смотрю на тебя и думаю: тебя, наверное, в детстве ни разу не хвалили просто так. Без причины. Без условий. Ты поэтому теперь в каждом видишь фальшь? Потому что сама не веришь, что можно быть искренней?

В зале повисла пауза. Стояк замер с банкой в руке. Кидвин оторвался от прибора. Сталкер медленно отлепилась от стены, и я видела, как желваки ходят под её кожей.

— Не смей меня жалеть, Райт, — процедила она.

— А я и не жалею, — я пожала плечами. — Просто интересно стало. Ты так старательно выискиваешь чужую неискренность, будто боишься пропустить момент, когда тебя снова обманут. Это, знаешь ли, многое объясняет.

Она открыла рот — и закрыла. А потом вдруг отвернулась, уставившись в стену. Я тоже отвела взгляд. Рыцарь молчал, но смотрел на меня с каким-то странным выражением, будто переоценивал. Никто не вмешивался. Каждый сам знал, когда стоит остановиться.

Эгида, всё это время с интересом наблюдавший за перепалкой от холодильника, отставил банку и направился к Ужасу. Его улыбка — широкая, предвкушающая — мне сразу не понравилась.

— А ты чего такой хмурый, новичок? — хлопнул он Ужаса по плечу. Тот вздрогнул. — Расслабься, тут все свои. Ну, почти.

— Я... я не... — начал Ужас, но Эгида уже не слушал. Схватив его за плечи, он резким движением крутанул голову Ужаса. Раздался тошнотворный хруст. Голова мотнулась под неестественным углом, и тело мешком рухнуло на пол.

Рыцарь резко выпрямился у пульта:

— Эгида! Ты что, совсем уже?!

Но Эгида, вместо того чтобы ответить, развернулся к залу. Он даже не смотрел на тело у своих ног — просто обвёл всех нас взглядом и широко, почти плотоядно ухмыльнулся.

— Народ, вы чего такие мрачные? — он картинно развёл руками, стоя спиной к неподвижному Ужасу. — У нас тут два новичка, целая куча поводов для радости, а вы сидите, как на поминках!

Никто не ответил. Потому что за спиной Эгиды, на полу, тело Ужаса шевельнулось. Сначала дёрнулась рука, потом плечо. Он медленно, неуклюже начал подниматься. Голова всё ещё была развёрнута под неестественным углом. А потом его тело начало расти. Мышцы вздулись, костюм затрещал по швам. Маска, искажавшая его лицо, теперь менялась вместе с ним — черты становились грубее, жёстче, превращаясь в оживший ночной кошмар.

А потом меня накрыло.

Это был чистый, первобытный, животный ужас. Он пришёл не извне, а словно изнутри, из какой-то древней части мозга, которая помнила, каково это — быть добычей. Моё сердце пропустило удар. Потом ещё один. Мышцы одеревенели, будто тело забыло, как двигаться. Я не могла отвести взгляд от монстра, который поднимался за спиной Эгиды, и каждая клетка моего существа кричала одно из двух: бежать или замереть. Я замерла.

Краем сознания я отмечала, что в зале воцарилась гробовая тишина. Стояк застыл, не донеся банку до рта. Кидвин уставился на происходящее, забыв о приборе. Сталкер приподняла бровь — но даже она не шевелилась. Рыцарь замер у пульта. Виста вцепилась в планшет.

Эгида, стоявший к монстру спиной, осёкся на полуслове. Его ухмылка сползла с лица — медленно, будто он сам не понимал, что с ним происходит. Он не видел того, что видели мы. Но он чувствовал. Аура брала своё. Он замер — не в удивлении, не в испуге. В самом настоящем, животном оцепенении.

Перед нами стоял монстр. Три метра ростом, обтянутый тёмно-синей, почти чёрной плотью-бронёй, с лицом, которое потеряло всё человеческое — вытянутые, искажённые черты, горящие злым огнём глаза. Но он не атаковал. Он стоял и смотрел на спину Эгиды с холодным, расчётливым спокойствием.

Эгида, всё ещё парализованный аурой, медленно, очень медленно, будто преодолевая сопротивление воды, обернулся.

— Не... надо. Так. Со мной.

Голос Ужаса был низким, утробным рыком — слова выходили с трудом, будто проталкиваясь через чуждую голосовым связкам плоть.

И прежде чем кто-либо успел среагировать, он схватил Эгиду за голову и швырнул его в сторону ринга. Тело пролетело метров пять и врезалось в канаты. А голова осталась в руке Ужаса. Он сжимал её мгновение, глядя с каким-то странным, почти брезгливым выражением, а затем швырнул туда же, на маты.

— Жесть, — выдохнул Стояк. Его голос дрогнул — аура всё ещё висела в воздухе, и он, как и все мы, пытался прийти в себя.

Тело Эгиды уже поднималось. Без головы. Оно встало — сначала на колени, уперев руки в бёдра, будто переводило дух после хорошей пробежки. Затем выпрямилось во весь рост. И вдруг — плавно, приглашающе — помахало Ужасу.

На матах голова Эгиды скалилась в довольной ухмылке.

— Это просто отвал башки! Да, новенький? — громко произнесла она. — Ладно, ладно, заслужил! А теперь давай по-настоящему, здоровяк! Выходи на ринг!

Я смотрела на всё это. Тело без головы стоит, уперев руки в бёдра. Голова на полу комментирует. Монстр, только что оторвавший эту голову, разворачивается и шагает на ринг. Аура ужаса понемногу отпускала — мышцы снова слушались, сердце выравнивало ритм.

Я стояла, чувствуя, как внутри крепнет мысль: «Господи, что это за безумие». Но произносить её вслух не стала. Просто смотрела, как Ужас заходит на ринг, а тело Эгиды подбирает свою голову с матов.

Через некоторое время двери лифта мягко разъехались, и в зал, не касаясь пола, вплыла Слава. Она парила в полуметре над землёй — бело-золотой костюм сиял, плащ колыхался в потоке воздуха от вентиляции, а улыбка сверкала так ярко, что при всём желании её нельзя было не заметить. Она не вошла — она явилась.

— Дин! — проворковала она, проплывая над головами остальных, как королева, обозревающая свои владения. — Ты представляешь, я только что с интервью, тот репортёр из «Броктон Трибьюн» просто ужасен, он задавал такие глупые вопросы, ты бы умер со скуки. Но я, кажется, всё равно выглядела потрясающе.

Она даже не смотрела на остальных — они были декорациями, фоном для её великолепия.

Стояк, сидевший на диване с банкой газировки, приподнял руку в шутливом приветствии:

— О, Слава, лёгка на помине! А мы тут как раз гадали, что случилось с солнцем — оно сегодня как-то тускло светило. Оказывается, это ты просто ещё не пришла.

Слава, не меняя траектории, лишь скосила на него глаза и бросила через плечо:

— О, Денис. Ты всё ещё здесь? Я думала, тебя уже отчислили за полную профнепригодность.

Стояк на мгновение замер, но тут же тихо пробормотал, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Ага, отчислили. Но я сходил на пересдачу.

Слава подплыла к Дину и зависла рядом, картинно поправив плащ. Она приобняла его за плечи, прижимаясь чуть ближе, чем требовали приличия:

— Дин, милый, ты чего такой мрачный? Я прилетела, а ты даже не улыбнулся. Посмотри на меня, — она повернула его голову к себе, сияя улыбкой на миллион ватт, и та, судя по лицу Рыцаря, тратилась на него впустую. — Ну же. Твоя девушка — звезда. Буквально.

— Вики, мы вообще-то не одни, — произнёс он с усталой ноткой, но та его будто не слышала.

И тут её взгляд скользнул в мою сторону. Слава замерла в воздухе. Её улыбка стала чуть менее уверенной, а в глазах мелькнуло узнавание. Она отстранилась от Дина и, слегка наклонив голову набок, уставилась на меня:

— О. Та самая новенькая. Стрейч, да? — она облетела меня по дуге, пытаясь копировать прежнюю пренебрежительную манеру. — Я помню тебя. Та девчонка с перекрёстка, из подвала, которая решила, что может учить меня работать.

Я молча смотрела на неё. Просто ждала. Без улыбки, без попытки уколоть в ответ.

Слава чуть замешкалась. Молчание явно было не той реакцией, к которой она привыкла.

— Ну, я рада, что ты… вписалась, — продолжила она, уже с меньшей уверенностью. — Хотя, знаешь, геройская работа — это не просто красиво растягиваться. Это годы тренировок. У меня, например, опыт с двенадцати лет. Ты хоть представляешь, сколько я сделала для города? Меня знают в лицо. Мне доверяют. Я, между прочим, — она выдержала паузу, — звезда Новой Волны. Это тебе не в подвале прятаться.

— Звезда, — повторила я спокойно. — Ну да. А помнишь тот перекрёсток? Тот самый, где ты гонялась за Адской Гончей, а в итоге разнесла полквартала и не поймала никого?

Глаза Славы расширились. В зале повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным гудением вентиляции.

— Это была сложная операция! — взвилась она, теряя самообладание. — Там ещё эти Неформалы появились, всё пошло не по плану! И вообще, там была Гончая с её тварями, которые крушили всё подряд, ты вообще не представляешь, что такое бой в таких условиях! У этих псов броня, скорость, регенерация — попробуй сама справиться!

— Я там была, — напомнила я ровным тоном. — И справилась. Помнится, я растащила вас с ней, пока ты пыталась её задушить. Кстати — это новый геройский приём? Будет забавно услышать на следующей пресс-конференции: «Да, я душила злодея, который ничего не мог мне сделать, но это была самооборона».

Стояк поперхнулся газировкой.

Слава побагровела. Она сжала кулаки, подалась вперёд и выпалила:

— Ты… Да кто ты вообще такая, чтобы судить меня?! Ты здесь без году неделя, а уже…

Я спокойно встретила её взгляд.

— Я — Стрейч. Новенькая. Из подвала, — произнесла я с лёгкой улыбкой. — Но в отличие от некоторых, я хотя бы не пытаюсь изображать из себя ту, кем не являюсь.

Повисла тишина. Слава замерла в воздухе — не от гнева, а будто осознав что-то, что прошло мимо остальных. Её губы дрогнули. Она явно хотела что-то сказать, но слова застряли в горле, потому что она поняла: я знаю. И я не скажу. Именно это её и добило.

Она резко развернулась в воздухе и рванула вверх по шахте лифта, исчезая так же стремительно, как и появилась, — обиженная, взбешённая и не нашедшая, что ответить. Только плащ мелькнул напоследок.

В зале повисла тишина. Я перевела взгляд на Стояка. Тот смотрел на то место, где только что исчезла Слава, а потом посмотрел на меня и, чуть покачивая головой, тихо произнёс:

— Знаешь, я многое повидал в этом дурдоме. Но чтобы кто-то заставил Славу замолчать… — он взял драматическую паузу. — Я бы встал и аплодировал, но боюсь, что ты и меня так же разберёшь.

— Не бойся, — ответила я. — Ты хотя бы не пытаешься выглядеть неуязвимым. За это можно уважать.

Дин вздохнул и потёр переносицу. В его лице читалось всё сразу: и усталость, и понимание, и что-то, похожее на благодарность.

— Ты в курсе, что она теперь меня месяц будет изводить? — спросил он. — Ей нужно на ком-то сорваться, а я — ближайшая цель.

— Зато честно, — ответила я. — Разве это не основа для здоровых отношений?

Пока я переваривала уход Славы, в зале появился Штурм. Стягивая на ходу перчатки, он сунул их за пояс и упёр руки в бока, оглядывая открывшуюся картину.

— Эгида, ты парня уже час гоняешь, совесть есть? — с лёгкой усмешкой бросил он вместо приветствия.

С ринга донёсся хрипловатый, но живой голос. Шёл он не из горла — у Эгиды отсутствовала нижняя челюсть, голосовые связки и часть трахеи, вырванные в одной из атак, — но это не мешало ему говорить. Вибрировали уши, перенявшие функцию голосовых связок. Сам он стоял напротив Ужаса, пригнувшись в боевой стойке. Пот градом катился по лбу, дыхание было учащённым, но движения оставались пружинистыми, точными. Одежда висела клочьями, открывая свежие розовые шрамы на груди и плечах — следы регенерации, работавшей на полную.

— А что мне сделается? Парень крепкий, мне нравится, — донеслось из ушей. — Ещё пара спаррингов, и начнёт меня стабильно убивать.

Ужас, напротив, едва держался на ногах. Его монструозная форма мерцала, готовая вот-вот схлопнуться. Грудная клетка ходила ходуном, мышцы подрагивали, а каждый вдох вырывался из горла низким, надсадным хрипом. Он стоял на одном колене, уперев руку в маты. Но не падал.

Штурм перевёл взгляд на меня. Наши глаза встретились, и он чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулся — та самая сдержанная, отцовская полуулыбка. «Видел. Позже поговорим». Я едва заметно повела бровью в ответ и отвела взгляд.

— Ладно, закругляйтесь, — громко произнёс Штурм. — Ужас, отдышись. Эгида, остынь. Через десять минут инструктаж.

Он вновь посмотрел на нас с Ужасом.

— Новички, подошли оба, — произнёс он, и его лицо сменило выражение: теперь он выглядел не как балагур, а как командир, который собирается сказать что-то важное. — Хорошо сработали. Ты, — он ткнул пальцем в Ужаса, и его тон стал чуть теплее, почти заговорщицким, — вообще красавчик, что вышел на сцену. Я знаю, чего тебе это стоило. И, между нами, пиар-отдел до сих пор в лёгком шоке. Они, знаешь ли, пытались подобрать тебе что-то «погероичнее». «Ночной Кошмар», «Вурдалак Смерти», «Мрак-2» — у них там целый список был. Но в итоге решили, что после «Ужаса» дети будут плакать меньше. Так что считай, ты ещё легко отделался.

Ужас издал короткий, низкий звук, который при желании можно было принять за смешок. Штурм одобрительно кивнул и перевёл взгляд на меня.

— А ты, Стрейч, просто умница. Сердечко — это был гениальный ход. Серьёзно, никакого пафоса, никакой наигранности — один простой жест, а реакция зала была просто сумасшедшая. Ты сегодня точно попала во все заголовки. Горжусь тобой.

Я почувствовала, как уголки губ сами собой поползли вверх, и поспешно вернула лицо в нейтральное выражение. Штурм, заметив это, хмыкнул и полез в карман, достав два тонких матово-чёрных браслета с узким экраном.

Он протянул их мне и Ужасу. Я взяла свой и сразу защёлкнула на запястье. Узкий экран мягко засветился, отображая схему города с уже проложенным по улицам маршрутом. Ужас повертел браслет в пальцах, потом тоже надел.

— Патрульные браслеты, — пояснил Штурм. — Здесь маршрут, GPS, сигнал тревоги. Надевайте и не теряйте. Патрулируете в парах, обходите закреплённые за вами районы. Основная задача — не столько ловить злодеев, сколько быть видимыми. Жители должны знать, что герои рядом. Это само по себе снижает уличную преступность.

— Как часто? — спросила я.

— Пять дней в неделю, с восьми до десяти вечера. Иногда будут дневные выходы, но это реже. График смотрите в браслетах, он будет обновляться.

— Что делать, если заметим преступление?

— По ситуации. Если что-то мелкое — вмешивайтесь, но без фанатизма. Если видите кого-то из серьёзных злодеев — подаёте сигнал тревоги и ждёте подмогу. Не геройствуйте в одиночку. Это не кино.

Я кивнула. Ужас, помедлив, тоже.

— Кто-нибудь будет учить нас пользоваться силами в боевых условиях?

Штурм чуть усмехнулся.

— Свои силы вы знаете лучше всех. Я могу дать совет по тактике, но как растягиваться или превращаться в монстра — тут уж вы сами. Пробуйте, ошибайтесь, учитесь. Главное — не убивайте никого по глупости.

Он обвёл взглядом остальных и, чуть повысив голос, объявил:

— Так, с распределением на сегодня. Кидвин? — Штурм обернулся в сторону лаборатории, откуда доносились ритмичный стук, шипение и монотонное бормотание. — Ага, фугу опять поймал. Значит, сегодня не патрулирует, у него вдохновение.

Из лаборатории донёсся приглушённый голос Кидвина: «Я почти закончил! Ещё полчаса!». Ему никто не ответил.

— Тогда так, — Штурм оглядел присутствующих. — Стрейч, ты сегодня со Стояком. Сталкер — с Ужасом. Рыцарь и Виста — вы в паре. Вопросы?

Стояк поднял банку в шутливом салюте и, привстав с дивана, отвесил мне церемонный поклон:

— Слышала, Стрейч? На сегодня я твой рыцарь. Обещаю оберегать свою принцессу от лап дракона.

Я хмыкнула, оценив отсылку, и вернула ему шутливый поклон:

— Только без поцелуев, рыцарь. Учти, я не спящая красавица. Да и не настолько я ещё в отчаянии.

— О, я разбит! — Стояк театрально схватился за сердце и рухнул обратно на диван. — Но обещание сдержу. Принцессы и драконы — это святое.

— Ладно, комики, начинайте сборы, — хлопнул в ладоши Штурм. — Через пятнадцать минут чтобы все были готовы. Браслеты надеть, маршруты проверить и вперёд!.

Глава 17. Без масок

POV: Алиса Райт

Двери Протектората закрылись за спиной. Вечерний Броктон-Бей встретил прохладным ветром с залива, запахом соли и выхлопных газов, жёлтыми лужами фонарей на мокром асфальте. Я поправила браслет на запястье и, не оглядываясь, зашагала по маршруту.

Рядом шёл Стояк. Он двигался вразвалочку, держа в одной руке банку газировки, а второй лениво помахивая в такт своим мыслям. На его лице играла привычная ухмылка.

— Слушай, — он покосился на меня. — Ты какая-то напряжённая. Это из-за меня?

— Нет, — ответила я коротко.

— А из-за чего? Мне, знаешь, полезно быть в курсе, если ты планируешь кого-то убить по дороге.

Я остановилась. Развернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. Его ухмылка дрогнула.

— Денис, — произнесла я.

Он моргнул.

— Заткнись и послушай.

Он закрыл рот. Просто стоял и смотрел на меня с настороженным вниманием.

— Меня бесишь не ты. Меня бесит, что нас просто выставили на улицу. Никто не объяснил, как мы должны взаимодействовать. Что делать, если нарвёмся на серьёзного противника. Кто за что отвечает. Мы просто идём и изображаем патруль. Это не подготовка. Это имитация.

Стояк смотрел на меня пару секунд, потом медленно кивнул. Его лицо стало серьёзным.

— Знаешь, я тоже об этом думал, — сказал он. — Когда мне выдали первый браслет, я ждал, что меня начнут учить. Тактике, работе в паре. Как прикрывать, как отступать. А вместо этого — «иди и будь видимым». Как будто мы не герои, а рекламные щиты.

— Вот именно, — я выдохнула и снова зашагала вперёд. — Мне это не нравится. Если уж нас отправляют на улицы, пусть хотя бы объяснят, как не умереть в первой же серьёзной стычке.

— Полностью поддерживаю, — он догнал меня и пошёл рядом. — Но ты зря думаешь, что мне плевать. Мне не плевать. Просто я привык, что от меня никто не ждёт серьёзности. Ну, я и не даю её. Так проще.

Я покосилась на него. Он больше не ухмылялся. Его голос звучал ровно, без обычного ёрничества. И в этом не было ни капли наигрыша — только усталая, спокойная честность. Мы свернули на боковую улицу, и браслет мягко пульсировал, подтверждая маршрут.

Мы шли в тишине, и эта тишина больше не давила. Она была другой — не как в штабе, где каждый занят своим и всем плевать друг на друга, а как между людьми, которые только что сказали друг другу что-то важное и теперь переваривают услышанное.

Я думала о том, что он сказал. «Привык, что от меня никто не ждёт серьёзности». Это многое объясняло. Не только его поведение, но и поведение остальных. Рыцарь привык, что его не слушают. Эгида привык, что всё сходит с рук. Сталкер привыкла, что её боятся. Каждый в этой команде носил свою маску, и маска Стояка была самой заметной — но, возможно, самой честной. Он хотя бы не притворялся, что всё в порядке.

Я покосилась на него. Он шёл, глядя куда-то вперёд, и крутил в пальцах пустую банку. Его лицо было спокойным — без привычной ухмылки, без наигранного веселья.

— Денис, — позвала я.

— Да?

— Что ты на самом деле умеешь? Без шуток.

Он помолчал. Я дала ему это молчание — не подгоняла, не отводила взгляда.

— Я Контакт. Если касаюсь — всё. Объект замирает напрочь. Не просто застывает, а становится неуязвимым. Ни сдвинуть, ни поцарапать, ни пробить. Хоть кувалдой бей — ноль реакции. Живой, неживой — без разницы. Нож, пуля, дверной проём, человек — всё, чего коснулся, превращается в абсолютно неподвижный и независимый объект.

Он покрутил пустую банку в пальцах.

— Проблема в том, что я не знаю, на сколько. От тридцати секунд до десяти минут. И я никогда не угадаю заранее. Я просто касаюсь — и начинаю считать. И понятия не имею, когда это кончится.

Я слушала и чувствовала, как медленно, по кусочкам, складывается новая картинка. Не клоун с дурацкой шуткой наготове. Парень, который каждый раз, выходя на патруль, не знал, сможет ли положиться на собственную силу. Который касался врага — и задерживал дыхание, гадая, сколько у него секунд. И всё равно выходил. Снова и снова. Без гарантий.

— Поэтому ты прячешься за шутками, — произнесла я. — Не потому, что тебе всё равно. А потому, что от тебя никто не ждёт ничего другого.

Он криво усмехнулся:

— Типа того. Я клоун. Но хотя бы клоун, который пытается.

Я промолчала. Не из вежливости — просто не хотела разрушать этот момент пустыми словами. Мы шли дальше, и город вокруг нас жил своей жизнью, а между нами только что что-то изменилось. Он перестал прятаться. И, кажется, ему было немного легче от того, что теперь кто-то знал правду.

Мы шли в тишине, и я чувствовала, как внутри медленно оседает раздражение. Не исчезает — просто перестаёт кипеть, превращаясь в нечто более спокойное и рациональное. Разговор со Стояком сделал то, чего я не ожидала: он не просто снял напряжение, он показал мне, что я здесь не одна такая. Что кто-то ещё видит те же проблемы, что и я. Просто привык молчать.

Стояк больше не крутил банку в пальцах. Он шёл, засунув руки в карманы, и смотрел куда-то вперёд. Его лицо было спокойным — без ухмылки, без наигранного веселья. И это спокойствие было настоящим, а не той маской, которую он носил в штабе.

— Знаешь, — произнёс он вдруг, — я, наверное, впервые за долгое время не чувствую себя идиотом на патруле.

— Потому что рядом кто-то, кто не считает тебя идиотом?

— Потому что рядом кто-то, кто не считает себя идиотом, — он бросил на меня короткий взгляд. — Это заразительно.

Я невольно хмыкнула. Это было неожиданно — и, пожалуй, приятно. Не комплимент, не шутка. Просто честное наблюдение.

— Если это комплимент, то ты делаешь успехи, Деннис.

— О, я полон сюрпризов, — он снова ухмыльнулся, но теперь это была другая ухмылка. Менее напряжённая. Более настоящая. — Просто обычно я их прячу за шутками.

— Я заметила.

— А ты, смотрю, вообще маски не носишь, — он покосился на меня. — В смысле, не костюмную. В штабе все ходят с каменными лицами, а ты просто говоришь то, что думаешь. Это… необычно.

— Может, просто устала притворяться, — я пожала плечами. — В школе притворялась, что мне всё равно. Дома притворялась, что всё в порядке. Теперь притворяться не хочется.

Деннис помолчал, переваривая.

— Знаешь, я, наверное, тоже устал, — сказал он наконец. — Просто у меня это по-другому выходит. Ты говоришь прямо, а я начинаю шутить. Привычка.

— Вредная привычка.

— Возможно. Но я работаю над этим.

Я посмотрела на него. Он улыбался — не широко, не наигранно, а так, как улыбаются люди, которые только что поняли что-то важное и ещё не до конца в это поверили.

— Ладно, Стояк, — сказала я. — Тогда, может, поработаем над этим вместе?

Он не успел ответить.

Ночную тишину разорвал нарастающий гул, и где-то впереди, в паре кварталов от нас, что-то тяжёлое врезалось в бетон с такой силой, что земля дрогнула под ногами. Ещё удар. Потом треск ломающегося кирпича, звон осыпающегося стекла — и рёв. Низкий, вибрирующий, полный ярости звук, от которого заложило уши. Такой звук не могло издать ни одно живое существо — по крайней мере, ни одно из тех, что я согласилась бы встретить в тёмном переулке.

Я задрала голову.

На крыше пятиэтажного кирпичного здания в конце квартала застыли два огромных силуэта. Псы Суки — каждый размером с автомобиль, с костяными наростами на плечах и шипастыми гребнями вдоль хребтов. Они стояли у самого края, глядя вниз, на то, что творилось в переулке за зданием. Рядом с ними темнели фигуры поменьше — человеческие. Четыре, может, пять. Неформалы. Сука, только их мне сейчас и не хватало.

А за их спинами полыхало зарево. Оранжево-алое пламя вырывалось откуда-то из-за домов, окрашивая низкие облака в грязно-багровый, и в этом свете клубился дым — густой, маслянистый, подсвеченный изнутри.

— Ну, — выдохнул Стояк, и я услышала, как он пытается вернуть в голос привычную беззаботность, — кажется, нас только что повысили до отряда быстрого реагирования. Без спросу, но всё же.

Я не ответила. В голове уже проносились варианты — что мы можем сделать вдвоём против такой угрозы, как связаться со штабом, стоит ли вообще лезть в это без подмоги. Палец сам нажал кнопку вызова на браслете. Сигнал ушёл — где-то в диспетчерской уже смотрели на мои координаты. Но пока старшие появятся, здесь всё может уже закончиться.

Я повернулась к Стояку и коротко бросила:

— Идём. Только сначала посмотрим, во что неформалы там вляпались.

Он кивнул, и мы рванули вперёд.

POV: Константин Сэмиролд

Портал схлопнулся за спиной с тихим хлопком, и я остался стоять посреди лофта, который встретил меня неестественной, почти звенящей тишиной. Не той, что бывает ночью, когда все спят, а той, что наступает, когда помещение, обычно наполненное голосами, шагами и звуком работающего телевизора, вдруг оказывается пустым.

Я замер, прислушиваясь. Никого.

Гул холодильника на кухне. Мерное жужжание роутера у телевизора. Где-то далеко, за стенами, приглушённый шум города. Но в самом лофте — ни единого человеческого звука. Неформалы ушли, не предупредив меня.

Приставка на журнальном столике стояла на том же месте, где мы с Регентом оставили её после последней игры. Я машинально провёл ладонью над корпусом. Тёплая. Значит, он играл недавно, перед самым уходом. Регент вообще, кажется, не умел нервничать. Или умел, но прятал это так же, как многое другое — за ленивыми шутками и напускным равнодушием.

Я открыл портал вниз, к вольеру Суки. Примерно представив расстояние подо мной. Как оказалось мне совершенно не нужны глаза для открытия порталов. Так просто получается точнее.

Здесь было чисто. Не стерильно, не вылизано, а именно чисто — так, как бывает в месте, за которым ухаживают не из обязанности, а из заботы. Пол вымыт, подстилки свежие, миски с водой полные. Псы, оставленные на базе, подняли головы при моём появлении, но не зарычали. Узнали. Я не делал резких движений, просто стоял и смотрел, как они снова опускают морды на лапы.

Я думал о Суке. Все считали её тупым зверем в человеческом обличье, не способным ни на что, кроме агрессии. А она просто… не врала. Не играла. Не пыталась казаться лучше или хуже, чем есть. И свою стаю — своих псов — не предала бы никогда. В этом было что-то такое, чего я не находил больше нигде. Даже у себя.

Холодный ветер с залива хлестнул по лицу, едва я телепортировался на крышу. Я поёжился, засунул руки в карманы куртки и подошёл к самому краю, туда, где бетонный парапет отделял меня от пустоты.

Здесь хорошо думалось. В лофте тишина давила на уши, заставляя прислушиваться к каждому скрипу. Здесь, наверху, мысли не мечутся, а выстраиваются в ряд.

Размышляя о Неформалах. О тех, с кем меня свела случайность — или судьба, если верить в такие вещи.

Регент. Ленивый балагур с белой маской и скипетром. Он мог бы раздражать — и поначалу так и было, — но чем дольше я его знал, тем больше замечал трещины в этом фасаде. Он не злой. Он просто… выгоревший. Иногда я ловил его взгляд, устремлённый в экран приставки, и в этом взгляде не было азарта. Только усталое равнодушие человека, который давно перестал ждать от жизни чего-то хорошего. Интересно, что с ним случилось? И почему он до сих пор здесь, а не сбежал куда-нибудь подальше от этого города?

Мрак. Собранный, твёрдый, с этим низким голосом, который звучал как приказ, даже когда он просто просил передать соль. Он единственный говорил со мной о деле прямо, без уверток. Пять тысяч в неделю. Работа, за которую платят. Никакого геройства, никакой морали — просто бизнес. Но что-то в нём было сломано. Я замечал это по ночам, когда он стоял у окна и смотрел на город так, будто вёл с ним безмолвный спор, который длился годами. Что он ищет? Кого ждёт?

Сплетница. Слишком умная. Слишком опасная. Она знала обо мне всё с первой минуты — вытащила наружу то, что я прятал даже от себя. И при этом ни разу не использовала это против меня. Наоборот: улыбалась, подливала чай, шутила так, будто мы старые знакомые. Вот только я до сих пор не мог понять — это искренне или просто ещё один слой защиты? Она играет в свою игру, и я — фигура на её доске. Но пока что она двигала меня осторожно, без вреда. Надолго ли?

Я отвернулся от горизонта и окинул взглядом пустую крышу. А что я? Я уже здесь. Уже сижу на их диване и играю с Регентом в приставку, будто так и надо. Но решил ли я быть одним из них? Или просто плыву по течению, потому что дома пусто, дядя на работе, денег нет, а здесь хотя бы есть кто-то, кто называет меня Вороном так, будто это имя что-то значит?

Я не знал ответа. И, возможно, именно это было самым честным из всего, что я мог себе сказать.

Вдалеке, над доками, небо окрашивалось в оранжевый. Я прищурился, вглядываясь в зарево. Пожар? Или что-то похуже? В этом городе никогда нельзя было сказать наверняка.Телефон в кармане завибрировал.

Я выхватил его быстрее, чем успел подумать. На экране высветилось: «Регент». Я нажал приём — и тут же отдёрнул трубку от уха. Фоновый шум был такой, будто я позвонил прямиком в эпицентр урагана. Грохот, треск, чей-то крик, а затем — голос Регента, срывающийся, панический, совершенно непохожий на того ленивого парня которого я знал.

— Ворон! — голос Регента сорвался на крик, перекрывая грохот на заднем плане. — Блдь, Ворон, ты где?! У нас тут полная жопа! Серьёзно, полная! Твоя помощь бы сейчас, мать твою, очень не помешала.

Я прижал трубку плотнее к уху, пытаясь разобрать слова сквозь какофонию звуков. На заднем плане что-то взорвалось — низкий, утробный гул, затем треск, будто гигантское дерево ломали пополам. И поверх всего — рёв. Не человеческий.

— Спокойно, — сказал я, хотя сердце уже застучало в горле. — Что у вас происходит?

— Лунг! — выкрикнул Регент. — Он, сука, взбесился! Мы тут с какой-то новенькой столкнулись, она его взбесила, а он теперь разносит тут всё нахй! Сплетница сказала — или мы его завалим, или он нас! Ворон, ты нужен здесь, срочно!

Новенькая? Какая ещё новенькая? Я отбросил вопрос на потом. Сейчас он не имел значения.

— Где вы? — спросил я.

— Доки! Сектор семь! Тут пламя, псы Суки и... — он осёкся, и я услышал, как что-то массивное пронеслось мимо него с воем, от которого трубка завибрировала. — Просто открой портал на ебчье зарево из огня Ворон! Я не шучу, у нас минута, может, меньше!

Я сбросил звонок.

Секунду я стоял неподвижно, глядя на то самое зарево над доками. Там, в огне, были люди. Мои люди. Я вдохнул холодный воздух, чувствуя, как страх отступает, уступая место чему-то другому. Не героизму. Скорее — холодной, расчётливой решимости.

Я поднял руку и открыл портал.

Чёрный провал с фиолетовым свечением развернулся передо мной, и из него дохнуло жаром. Я шагнул вперёд, навстречу рёву и своему выбору.

Глава 18 Точка Кипения

POV: Алиса Райт

Мы рванули вперёд.

Два квартала до нужного здания мы преодолели за минуту — благо, улицы были пусты. Жители этого района предпочитали не выходить из домов, когда в небе полыхало оранжевое зарево, и правильно делали. Стояк не отставал, дышал тяжело, но ровно — патрульная подготовка давала о себе знать. Я на бегу прикидывала расстояние и угол прыжка. Крыша пятиэтажки, на которой застыли силуэты псов и людей, была высокой, но не настолько, чтобы я не могла забросить нас двоих одним рывком. Главное — не промахнуться с точкой приземления.

— Денис, — бросила я, не оборачиваясь. — Когда скажу, хватайся за меня и не шевелись.

— А что, есть варианты? — выдавил он, но спорить не стал.

Мы подбежали к основанию здания, и я, не останавливаясь, ухватила его за пояс одной рукой, другой — прицелилась вверх. Ноги сжались в тугие пружины, мышцы на бёдрах напряглись, вытягиваясь до упора. Я присела, чувствуя, как энергия накапливается в каждой клетке, — и прыгнула. Мир дёрнулся и провалился вниз. Ветер свистнул в ушах. Стояк вцепился мне в плечо так, что я ощутила его пальцы даже сквозь костюм. Кирпичная стена мелькнула мимо, край крыши надвинулся, как летящая навстречу бетонная плита, — и я мягко, почти беззвучно приземлилась на парапет, смягчив удар ногами.

Отпустила Стояка. Тот пошатнулся, но устоял, переводя дыхание.

— Предупреждать надо, — просипел он.

— Я предупредила.

Неформалы обернулись. Все разом. Сука, стоявшая у края крыши, злобно зарычала и шагнула вперёд, заслоняя собой псов. Регент, сидевший на корточках у вентиляционной трубы, вздрогнул и отдёрнул руку, которую держал вытянутой вниз — видимо, пытался управлять мускулатурой Лунга, но безрезультатно. Мрак был на коленях возле неподвижного тела. Только теперь я разглядела, кто это: высокая, нескладная фигура, тёмные волосы разметались по грязному бетону. Тейлор. Дышит. Без сознания. Вокруг неё ещё кружились несколько ос — жалкие остатки роя, который рассеивался без хозяйки.

Сплетница чуть склонила голову набок, и на её губах мелькнула тень улыбки — не насмешливой, а усталой, почти приветственной.

— О, Стражи, — произнесла она. — А мы тут, как видите, небольшое производственное совещание.

— Что у вас? — спросила я, опускаясь на корточки рядом с Мраком и бросая быстрый взгляд на Тейлор. — Она жива?

— Жива, — коротко ответил Мрак. Его низкий голос звучал глухо, как из бочки, но в нём слышалась тревога. — Вырубилась. Лунг её приложил.

— Это он, — добавила Сплетница, кивая вниз. — Пятая стадия. Крылья режутся. Ещё минут десять — и взлетит. Тогда нам всем конец.

Я выпрямилась и подошла к краю крыши. Внизу, между двумя кирпичными коробками, бушевал огонь. Лунг заполнял собой всю улицу. Его тело стало огромным — метров пять в холке, покрытое металлической чешуёй, которая светилась изнутри, как остывающий металл. Хвост с грохотом крушил стены, выбивая облака кирпичной пыли. Крылья только прорезались: уродливые костяные бугры на спине вздувались, прорывая шкуру, и из ран сочилась не кровь — плазма, которая тут же застывала, образуя новые слои чешуи. Каждый выдох Дракона превращался в струю пламени, которая лизала асфальт, оставляя оплавленные, дымящиеся колеи.

Милашка и Вкусняшка уже спрыгнули вниз и начали кружить вокруг него, как волки вокруг разъярённого медведя. Милашка, та, что была покрупнее, вгрызалась в левую лапу Лунга, её челюсти сжимались на раскалённой чешуе, высекая искры. Вкусняшка заходила с фланга, уворачиваясь от ударов хвоста. Их шкуры дымились, а на боках уже виднелись проплешины от ожогов.

— Они блть долго не продержатся, — сказала Сука. Она не обернулась. Её голос был хриплым, как после долгого крика. — Ещё два-три захода, и всё науй.

Я повернулась к Сплетнице.

— У тебя есть план?

— Был, — она скривилась. — Мы хотели забить ему пасть пеной из огнетушителей и заморозить дыхательные пути. Но для этого нужно, чтобы кто-то залез ему на морду. А это самоубийство.

— Не обязательно.

Все обернулись.

Воздух в центре крыши дрогнул и пошёл рябью, словно над раскалённым асфальтом. Затем раздался негромкий хлопок — и из чёрного провала с фиолетовым свечением по краям вышел Костя. Я сразу узнала его. Он был в своей обычной одежде, портал покрывал его лицо как маска ворона, искривляясь под разными углами. Его белые волосы растрепались от ветра. В его глазах плясали те самые фиолетовые искры, которые я заметила ещё в школе.

— Ворон! — Регент вскочил на ноги. — Ну наконец-то! Чего так долго?!

— Пробки, спешил как мог, — ответил Костя, немного ухмыляясь под маской и оглядывая собравшихся.

Он перевёл взгляд на меня. Мы встретились глазами — впервые после того разговора в школьной столовой — и я увидела в его глазах что-то новое. Не страх. Не растерянность. Скорее — холодную, расчётливую готовность.

— Что нужно делать? — спросил он.

Я глубоко вздохнула. План начал складываться в голове — не идеальный, но рабочий. Огнетушители. Порталы. Псы. И тот, кто сможет залезть на морду Дракона и не сгореть заживо.

— Значит так, — сказала я. — Слушайте все…

POV: Ужас

Я бежал.

Ноги сами несли меня прочь от того перекрёстка, где Сталкер оставила меня одного. Я не думал, куда бегу. Просто бежал, и мир вокруг смазывался в серые полосы: кирпичные стены, ржавые пожарные лестницы, мусорные баки, подъезды. Моё дыхание вырывалось из груди рваными толчками, но я почти не замечал этого. Тело работало на автомате, а в голове крутились её слова.

«Тело хищника, натура травоядного».

Она сказала это спокойно. Без злобы. Без презрения даже. Просто констатировала факт — как врач, который сообщает диагноз. И самое страшное — я не мог с ней спорить.

Я сбавил шаг и остановился, уперев руки в колени. Сердце колотилось где-то в горле. Я смотрел на свои ладони — большие, грубые, с выступающими венами и следами старых шрамов. Ладони, которые могли крушить бетон. Ладони, которыми я однажды едва не убил человека. Что я могу? Что я вообще могу со своей силой? Я хотел помогать. Всегда хотел. С самого детства, сколько себя помню. Но каждый раз, когда я пытался…

Я выпрямился и прижался спиной к холодной кирпичной стене. Дыхание постепенно выравнивалось, мысли замедлялись. И вместе с тишиной пришли воспоминания.

Приют. Мне двенадцать. Я уже тогда был крупнее сверстников, и старшие мальчишки не любили меня за это. Они не трогали меня — боялись. Но они отыгрывались на тех, кто слабее. На мелких. На тихих. На тех, кто не мог дать сдачи. Я всегда заступался. Не потому, что хотел быть героем. Просто не мог стоять и смотреть, как сильный бьёт слабого. Это было неправильно. Не по учебникам. По нутру.

В тот день трое старших загнали в угол девчонку. Ей было лет десять, не больше. Худая, с косичками и огромными испуганными глазами. Они отобрали у неё какой-то дурацкий браслет — кажется, единственную вещь, которая у неё осталась от матери. И смеялись. Я не помню, как оказался рядом. Помню только, что внутри что-то взорвалось. Красная пелена. Удары. Хруст. Кровь на костяшках — моя и не моя. Я бил их камнем, который подобрал с земли. Одного — по голове, почти до смерти. Двоих — по рёбрам, по рукам, пока они не перестали вставать. Меня оттаскивали воспитатели. Я кричал. Я не мог остановиться.

А потом я обернулся к той девчонке. Она всё ещё стояла в углу. Я протянул ей руку — ту самую, которой только что избил троих. И хотел сказать: «Всё, больше не тронут». Но она посмотрела на меня и закричала. Не от радости. Не от облегчения. От ужаса. Она смотрела на меня так, словно я был страшнее тех троих. Словно я был монстром.

Этот крик что-то во мне сломал. И одновременно — создал. Я тогда впервые спросил себя: «Я ужас?» И не смог ответить.

С тех пор прошло несколько лет. Я пытался быть другим. Контролировать силу. Контролировать гнев. Контролировать себя. Я думал: если стану героем, если научусь помогать правильно, всё изменится. Люди перестанут бояться. Я перестану быть чудовищем. Я буду как Эйдолон. Эйдолон — он всегда знал, что делать. Он не колебался, не сомневался, не слушал, что о нём говорят. Просто делал. Спас людей. Победил злодея. Исчез в небе. Я видел эти кадры сотни раз. И каждый раз думал: когда-нибудь я тоже так смогу.

Сталкер сказала, что у меня натура травоядного. Она имела в виду, что я не хищник. Что я не умею быть безжалостным. Что я всё ещё тот мальчик из приюта, который протягивает руку и ждёт, что её возьмут. Она ошиблась только в одном. Травоядные не бегут навстречу взрывам.

Взрывы.

Я услышал их раньше, чем осознал. Где-то впереди грохнуло — низко, утробно, словно обрушилось здание. Потом ещё. И ещё. А потом тишину разорвал рёв — не человеческий, не звериный, а какой-то доисторический, как из фильмов про динозавров. Лунг. Это был Лунг. И он был близко.

Я замер. Страх скрутил живот ледяным узлом. Тот самый страх, который я ненавидел. Который всегда мешал мне быть тем, кем я хотел быть. Я стоял посреди пустой улицы и слушал, как в паре кварталов от меня кто-то сражается и, возможно, умирает. А я стоял. Как травоядное. Как жертва. Как тот, кто никогда не будет Эйдолоном.

Эйдолон бы не дрогнул.

Эта мысль ударила меня, как пощёчина. Эйдолон бы не стоял. Эйдолон бы не слушал свой страх. Эйдолон бы уже был там — в огне, в дыму, в самой гуще. Он не спрашивал себя, достоин ли. Просто делал. Всегда.

Я сжал кулаки. Мышцы на предплечьях вздулись. Я чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна — горячая, тяжёлая, требующая выхода. Моя сила. Моя чёртова сила, которая всегда пугала других. Я больше не буду её сдерживать. Я больше не буду прятаться. Я не травоядное. Я не монстр. Я — Ужас. И я иду.

Я побежал навстречу взрывам.

С каждым шагом моё тело менялось. Кости хрустели, перестраиваясь. Мышцы набухали, разрывая ткань костюма. Кожа на плечах и спине лопалась, и из-под неё проступали тёмные костяные пластины. Я рос. Я становился тем, кем меня сделала моя сила — и тем, кого я сам выбрал быть. Это было больно. Всегда было больно. Но сейчас боль ощущалась иначе. Как очищение. Как наказание за все годы страха. Как награда за то, что я всё-таки решился.

Я вырвался из переулка и увидел ад.

Улица горела. Асфальт плавился лужами. Остовы машин чернели у тротуаров. А в центре этого ада возвышался Лунг — огромный, залитый пламенем, с пробивающимися из спины крыльями. Вокруг него метались псы Суки — две гигантские твари, покрытые костяной бронёй. Сверху, с крыши, кто-то кричал.

Я не слышал слов. Не различал лиц. Я видел только цель. И я пошёл вперёд — не как герой, не как чудовище, а как человек, который наконец-то сделал выбор.

POV: Алиса Райт

План был готов. Мы обсудили его за полминуты — быстрее, чем Лунг успел отрастить ещё фут чешуи, — и теперь каждый знал свою роль. Костя готовил порталы. Регент и Стояк собирали огнетушители. Сплетница отслеживала движения Лунга. Сука держала псов наготове. Мрак оставался при Тейлор. Всё, что нам оставалось, — найти того, кто залезет на морду дракона и не сгорит заживо. И тут я увидела его.

Ужас вышел из переулка. Один. В боевой форме — огромный, закованный в костяную броню, с лицом, превратившимся в маску ночного кошмара. Он шагал прямо к Лунгу, и в его походке не было ни колебаний, ни страха. Только решимость. И полное, абсолютное одиночество.

— Какого черта он тут забыл? — спросила я, ни к кому конкретно не обращаясь. Ответа не потребовалось. Достаточно было одного взгляда на эту картину, чтобы всё понять. Я развернулась к остальным. — Я за ним. Начинайте подготовку. Костя, будь готов открыть портал по моему сигналу. Сплетница, держи меня в курсе — если Лунг соберётся плюнуть огнём, я должна знать заранее.

И я прыгнула, оттолкнувшись от парапета руками. Мои ноги сжались в пружины, и я полетела вниз, прямо в ад.

Приземлилась между Ужасом и линией огня. И в тот же миг меня накрыло.

Аура Ужаса — это не просто страх. Это первобытное, животное чувство, которое приходит не извне, а изнутри. Из той части мозга, которая помнит, каково это — быть добычей. Моё сердце пропустило удар. Потом ещё один. Мышцы одеревенели, словно тело забыло, как двигаться. Каждая клетка кричала: беги, замри, спрячься, сделай что угодно, только не стой здесь. Я сжала зубы. Сделала вдох. Выдох. И подняла глаза на Ужаса. Он смотрел на меня сверху вниз, и в его горящих глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Он не привык, что кто-то выдерживает его ауру. Что кто-то подходит ближе, а не убегает.

— Стрейч? — его голос был низким, утробным, с трудом пробивающимся через трансформированные голосовые связки. — Ты… зачем?

— За тобой, — ответила я ровно. — Где Сталкер?

Он промолчал. Но это молчание было красноречивее любых слов. Я кивнула.

— Понятно. Слушай меня. У нас есть план. Мы собираемся забить Лунгу пасть пеной из огнетушителей и заморозить дыхательные пути до того, как он взлетит. Мне нужен тот, кто сможет вытащить гражданских, а после в нужный момент его отвлечь. Ты справишься. Я видела твою регенирацию. Она выдержит жар, если он тебя заденет. Но ты будешь делать это не в одиночку, я помогу. Когда Костя откроет портал прямо к его голове. Псы будут отвлекать. Мы прикроем. Твоя задача — ударить, когда я дам сигнал. Не раньше. Отвлечь. Мы затем его пасть пеной и уйдём — Я сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Без геройства. Аккуратно. Ты мне нужен живым.

Ужас смотрел на меня. Его грудная клетка вздымалась, аура пульсировала, давила. А потом он медленно кивнул.

Я развернулась, присела и прыгнула обратно на крышу. Ветер ударил в лицо, и через секунду мои ноги коснулись бетонного парапета.

— Готово, — бросила я Сплетнице, которая уже ждала с планшетом. — Он в деле. Можем начинать.

Она кивнула, и я позволила себе ещё один взгляд вниз. Ужас стоял там, где я его оставила. Но теперь он не выглядел потерянным. Он выглядел так, словно нашёл то, зачем пришёл.