Парадокс Ферми

Предисловие — Пролог

Это было в Абхазии. Платформа на несколько коротких мгновений зависла над невыразимо красивыми альпийскими лугами, а затем мягко поплыла дальше, на восток — туда, откуда дул прохладный летний ветерок. В пяти сотнях метров под ними, подобно барханам, вырастали склоны гор. Они были шелковистыми, как кошачья спина; тут и там среди травы встречались россыпи белых и сиреневых цветов — должно быть, одуванчики, звездчатка или незабудки. Сложно было отсюда различить.

Одно из нагорий кончалось плато, и за краем утёса скала резко уходила вниз, удваивая расстояние от нас до земли. Платформа, конечно, полетела над пропастью, и у Гриши перехватило дыхание. Вообще-то, он не боялся высоты, но так совпало, что в ту же минуту на них обрушился порыв ветра. Ничего серьёзного, только исходивший из термоса пар снесло, но Гриша подумал вдруг о том, что бортики их парящей платформы не слишком высоки, и при должном старании через них-таки можно перевалиться. Заметив его смятение, Павел Игоревич улыбнулся.

Извилистая горная речка ниспадала в ущелье бледно-голубым водопадом, и дальше посреди камней пробивала себе дорогу к Чёрному морю.

— Ты веришь в инопланетян? — спросил Павел влоб.

— Право тебе, это же не Господь Бог, чтобы в него верить, — растерялся Гриша. — Задай вопрос иначе.

— Веришь ли ты, Гриша, что мы во Вселенной не одни? — Не отступал его приятель.

Плотно прижимая свои седеющие усы к кружке, Павел Игоревич попивал чай. Гриша не помнил, как разговор их сошёл к поиску внеземного разума. Начинали они, кажется, с того, несёт ли опасность экологии африканского континента перспектива проложить вдоль материка канал. Но, как это бывает в хорошей компании, мысль их улетела в далёкие дали.

— Я в этом смысле скептик, — ответил Гриша честно. — До сих пор мы так и не нашли подтверждений тому, что за пределами Земли есть хоть кто-то.

— Ты знаешь, что скептицизмом часто называют обыкновенное занудство?

Занудой Гришу называли достаточно часто, чтобы на это не обижаться.

— Поражаюсь тебе, Павел, — сказал он. — Ты рассуждаешь над совершенно научными вопросами так, будто это философская концепция.

Между прочим, Павел Игоревич действительно был философом. И потому единственным местом, где ему дали работу, стал университет. Павел Игоревич этим страшно гордился и всячески старался соответствовать образу преподавателя: он носил костюм-двойку серого цвета, тщательно зализывал волосы на левую сторону и даже отрастил под носом щётку, как Ницше.

— Парадокс, — заметил Гриша. — И у него даже есть название. Может, ты слышал — «Парадокс великого молчания». Был такой итальянский физик, Энрико Ферми. Так вот, он первым задал вопрос: как же так? Мы шлём в космос сигналы. Откуда там, из Крыма, Полинезии. В Америке стоит тарелка. Кричим: «Эй, инопланетяне, мы здесь! Прилетайте к нам, а то мы к вам не можем, крылья малы». Вселенная огромна, и даже в нашей галактике существуют сотни экзопланет, похожих на Землю. По всем признакам, у нас должны быть соседи. Однако в эфире глухо. Нам никто не отвечает. Парадокс. Парадокс Ферми.

Павел Игоревич, хотя и был человеком незаурядной эрудиции, от астрономии и космологии оставался далёк. И вопрос свой он задал из любопытства, как философ. Грише подумалось, что подробный ответ утомит его собеседника, но Павел напротив, похоже, заинтересовался.

— Но разве не может быть такого, что жители других планет просто ещё не добрались до нас? У них нет нужных технологий или, может быть, они есть — просто летят пришельцы не туда, куда нужно. Мы ведь тоже едва выползли за пределы Солнечной системы и считаем себя чрезвычайно развитой цивилизацией.

— Хотя имеем для этого не так много оснований, — дополнил Павла Гриша. — И это один из вариантов разрешения парадокса великого молчания. Другая гипотеза называется «гипотезой зоопарка». Мы, мол, земляне, развиваемся своим чередом. А инопланетяне наблюдают за нами, но не вмешиваются, чтобы не нарушить хрупкий баланс биосферы. Земля для них — что-то вроде заповедника.

— Да, — обрадовался Павел. — Я читал похожую книгу. Старую. Про планету, на которой царило средневековье, а земные учёные со стороны смотрели, как и куда движется цивилизация.

Гриша взглянул на небо — его понемногу заволакивали облака, будто отрезая их от космоса и возвращая во тьму веков. Серым ребристым силуэтом отсюда было видно Кольцо. Вдруг небосвод будто ткнули иголкой и в месте укола что-то очень ярко вспыхнуло розовым. Кто-то прибыл издалека.

— А третья теория, — продолжил Гриша, всё так же глядя вверх. — Это гипотеза «тёмного леса». О том, что все разумные цивилизации хранят молчание, чтобы не навлечь на себя беду. Пока мы, как ненормальные, жжём костры посреди джунглей и вопим, не подозревая, какие хищники нас окружают. Мне, правда, кажется, что любая цивилизация, чей прогресс позволил ей совершить межзвёздный перелёт, априори должна уже пройти этап воинственности и исповедовать гуманизм, тем более к инопланетным расам.

— Совсем нет, — замотал головой Павел Игоревич. — А если мы положим, что пришельцам так повезло с планетой, что у них произрастает какое-нибудь, скажем, дерево, которое способно преодолевать десятки световых лет за минуту. Сел на него и — вперёд. И никаких миллионов лет эволюции не нужно. Всякое ведь может быть во Вселенной. Представь, чтобы римляне оседлали деревья и отправились в космос. Каких бы они дел там наворотили!

Гриша даже рассмеялся, представив себе легионеров, бороздящих просторы галактики верхом на кипарисе. Природа Абхазии определённо его вдохновляла. Павел порой рассуждал, как ребёнок. Однако правда в том, что истины они не знают. Разгадки парадокса Ферми, сформулированного больше двух веков назад, до сих пор нет. Быть может, все гипотезы верны, а может дело обстоять и так, что не верна ни одна. Не исключено, что мы действительно уникальны, и других разумных существ во Вселенной просто нет. С каждым годом неудачные попытки найти жизнь на экзопланетах всё ближе подводили Гришу к этому убеждению. И несмотря на всю несуразность выдвинутого его другом предположения, совсем не исключено, что в один день к нам действительно явятся бронированные пришельцы верхом на здоровом каштане. Наша физика такую вероятность не допускает — но у них может найтись своя.

Своим умозаключением Гриша поделился с Павлом, и тот многозначительно кивнул и допил чай. Тем временем платформа завершила путь над ущельем и вернулась к пологим склонам. Один из них, тот, что был слева, поднимался высоко, и его вершина почти сравнялась с платформой. На горизонте в дымке таяло море. Погода потихоньку портилась. На бортике замигал и запищал красный огонёк; это значило, что маршрут завершён. У причала в Гагре ждала следующая группа, и платформа медленно поползла назад другим путём. Гриша обрадовался тому, что не придётся снова лететь над расселиной. И всё-таки ему не давала покоя мысль о том, что человек сумел так много, но так мало узнал. Подумать только: мы парим, словно птицы, в сотнях метров над землёй, а над головой у нас огромный искусственный пояс нашей планеты. А мы так и не умеем ответить на главный вопрос цивилизации — есть ли в мире нам подобные? С другой стороны, телескопы не всесильны и не дают нам точной картины того, как устроена та или иная планета. А сами мы вот только-только смогли воочию увидеть край другой системы.

— Ладно, мы с тобой, по сути дела, пустословим, — сказал он Павлу. — Всё гадаем. Со дня на день вернётся «Странник», и мир станет чуть понятнее.

— Едва ли, думаю, — вздохнул Павел Игоревич.

Гриша промолчал. «Странника» ждала без преувеличения вся планета. Никто не знал, какие вести или находки он принесёт. Но экспедиция совершенно точно возвращалась.

— А Она знает, — бросил Павел словно бы невзначай.

— Кто «она»?

— Не отвечу. Потому что сам без понятия, — хитро заулыбался Павел. — Но я уверен, что Знающая, кем бы она ни была, — обязательно женщина. Женщины, особенно матери, вообще знают больше, чем можно себе вообразить. Это если не сказать — всё. Так что, если есть в мире кто-то, кому известны ответы на все вопросы, это, безусловно, женщина. Такова моя философская концепция.

Что же, с философскими концепциями спорить себе дороже.

Глава I «Билет до орбиты»

Ура! Я был запредельно счастлив. Очень редко бывает такое, чтобы новости в понедельник утром радовали. Особенно того, кто встал ни свет, ни заря, проспав четыре часа, два из которых он ворочался, борясь с бессонницей. Глаза мои слипались, и я почти ничего не видел. Но, сбросив сонную одурь, одним рывком вскочил с постели и в два прыжка добрался до умывальника.

Какая удача! Это, конечно, удручающее известие, но только не для меня.

Холодная вода быстро привела меня в чувства. Было мрачно и прохладно. Я включил свет. Он нарисовал на стене чёрный квадрат окна, за которым темнело морозное январское утро. Мне бы ещё пару часиков можно было и полежать, но это предприятие было обречено на провал. Целую ночь мне не давало покоя ожидание «Странника». Точное время посадки определить не могли, и все каналы наперебой сыпали молниями: вот «Странник» пошёл на стыковку, а вот — и нет, его пока только наблюдают с Кольца.

На этих качелях общественность катали весь вечер, и я решил просто уснуть, а по пробуждение узнать, с чем вернулись первопроходцы. Ха, как это было наивно! Вместо этого я переворачивался с одного бока на другой и вертел подушку в поисках самой мягкой стороны, прокручивая варианты развития событий.

Да — они вернулись ни с чем. В сети уже болтались две фотографии. На одной капитан Лекомцев и старший помощник Вега спускались по трапу. Лица у них были довольные. Наверное, от того, что встречала их такая толпа. Снимок был пользовательский, сделанный издалека. Зону посадки оградили, и вокруг «Странника» не было никого, кроме нескольких полицейских и еще двух человек в фуражках и парадной форме. Они стояли спиной, так что различить их я сперва не смог.

Вторую фотографию сделал ТАСС, и она была куда качественнее первой. Теперь людей в фуражках было уже трое. Двоих я узнал — это были генерал-полковник ВКС Лурджа и Геннадий Вяточкин, директор то ли Северо-Западного, то ли Пятого космодрома. Последним был усатый мужчина с обвисшими, как перезревшие груши, щеками. Вид у него был уставший, но он вместе со всеми приветствовал астронавтов, приложив руку к козырьку. Наверное, это был какой-нибудь главный консул Земли, назначенный на случай контакта с космическими цивилизациями. Если так, должно быть, он предвидел скорое упразднение занимаемой должности и мёрз в своих синих брюках. Ведь команда Лекомцева не то, что инопланетян не привезла — она даже высадиться на Пенелопу, крайнюю планету ближайшей к нам системы Калипсо, не смогла. Тем не менее, все четверо астронавтов держались уверенно, проходя мимо встречающих, а сам капитан козырял Лурдже.

Как славно сошлись звёзды! Мой шанс, грандиозный шанс, думал я, прыгая по спальне в одном носке и пытаясь натянуть второй. Ларсик смотрел на меня из-за дверного проёма, словно санитар на душевнобольного. Во взгляде его читалось отчаянное принятие в смеси с глубоким природным безразличием к моим выходкам. Этим Ларсик меня часто обижал, но ему было всё равно.

Наконец одевшись, я выбежал в коридор. В животе урчало, но я успокоил себя тем, что обернусь к полудню и устрою поздний завтрак. Вот Ларса бы покормить. Однако дверь в квартиру я уже запер, а возвращаться и тратить лишнее время мне не хотелось. За несколько часов с голоду не умрёт — заключил я и помчался к лифту, по пути выронив из кармана шапку. Подъезд был застеклённым, и на бегу я увидел, что на улице летает скучное снежное крошево. Я помучил кнопку, но лифт не открылся сразу же, а щелкнул и поехал ко мне с характерным звуком. Плюнув на него, я спустился по лестнице, коль скоро жил на четвёртом этаже.

Я оказался прав, первый снег в этот раз сильно запоздал, и теперь неспешно посыпал улицу. Квартал был спальный, так что вывесок тут было немного. Некоторые из них горели, будто маяки для полуночников. Только без хранителей — в такую рань работал, должно быть, только круглосуточный гастроном. Людей вокруг не было, издали доносился негромкий гул магистрали — жаворонки спешили на работу. Продуктовый действительно был открыт, за прилавком сидела милая продавщица с бронзовыми ногами — скрючившись, она пялилась в телефон. Наверное, смена подходила к концу. Тут я вспомнил, что тороплюсь.

Не совсем, правда, понятно, зачем. На разбор полётов «Странника», да на учреждение новой экспедиции уйдет по меньшей мере полгода. Пусть она и была уже номинально распланирована. Тем не менее, мне положительно казалось, что если я тем же утром не примчусь к Королёву, то встану в конец длинной очереди из желающих возглавить новую миссию. А я не за этим все последние месяцы таскался за ним по пятам и упрашивал взять меня на карандаш в списке экипажа «Одиссеи-2», если той дадут зелёный свет. Королёв соглашался то безучастно, то с раздражением, когда я сильно доставал его или приходил не вовремя, а иногда вполне дружелюбно. Я делал всё для того, чтобы он точно меня запомнил. «Андрей Ларин. Лучше запишите фамилию. И что, что знаете? Что с того, что преподавали у нас? Пожалуйста. Ларин». И всё-таки у него сейчас забот полон рот. Наверняка забыл.

Манипулятор поднял мою «Стрелу» со стоянки, я запрыгнул в кабину и включил автопилот до ближайшей станции шаттлов. Машина сама выехала по парковочной рельсе на магистраль, набрала скорость в 150 км/ч и помчалась по полупустой трассе. Мой дом быстро исчез позади, а трасса поднялась над дремлющим городом. Я знал, что вид отсюда открывается красивый — на посыпанные первым снегом крыши, мигающее вдали колесо обозрения и тихую рябь Москвы-реки. На неё я насмотрелся ещё на прошлой неделе, а сейчас был чрезвычайно увлечён новостями, так что откинулся в водительском кресле и стал листать ленту.

Утром понедельника, как я успел заметить, редакции дремлют. Только пара каналов ночью следила за прибытием корабля, пока их конкуренты отписались о том, что «Странник» состыковался с Кольцом, и крепко заснули до тех пор, пока не появятся подробности. Пока было ясно, что экспедиция даже не смогла высадиться на Пенелопу, хотя предполагалось, что космонавты соберут грунт — зелени на Пенелопе быть не могло, — поставят флаг, сделают снимки и скан рельефа.

Корабль пробыл вдали от дома без малого полгода, и большую часть этого времени с ним не было связи из-за помех туманности Быка. А вернулся, строго говоря, ни с чем.

Я всё-таки взглянул в окно. Сердце уже не так колотилось, всё устаканилось. Я двигался к цели. Мысли стали играть в догонялки и, когда трасса вновь нырнула в тёмный канал под улицей, я решил, что до следующего отлёта должен найти подружку.

Мне искренне казалось, что профессия моя героическая, а сам я не лишён романтики. И хорошо, когда из очередного путешествия тебя кто-то ждёт. Почему-то я был уверен, что от желающих нести это бремя не будет отбоя. Но в любви мне не везло, так что я начал подозревать, что смотрю на положение дел однобоко. Романтика — она в космосе, а ожидание на Земле — скучно. Просто с моего холма этого не видно.

У станции я взял парковочный талон, пообещав себе вернуться быстро, чтобы много не набежало. В зале ожидания было человек, может быть, пятнадцать. И все вместе они занимали только треть металлических скамеек с круглыми дырками на спинках. На табло я не посмотрел, а сразу подошёл к кассе. Женщина по ту сторону стекла тут же грубовато объяснила мне, что это было ошибкой. Что ближайший рейс на Кольцо через полчаса, и что я и сам мог бы об этом узнать, если бы поднял глаза на экран. Шаттла у них, видимо, было два и успей я на четверть часа раньше, попал бы на первый рейс.

Делать было нечего, поэтому я присел на свободное место рядом с дородной женщиной, на голове которой я отчётливо различил биопарик. При том совершенно безвкусный — рыжий и кучерявый, хотя по всем признакам ему следовало быть седым. Я стал изучать других пассажиров. Ничего такого, о чём следовало бы упомянуть, в них не было. Женщина-соседка, которая меня как раз не интересовала, однако бросала на меня злобные взгляды, когда я дёргал коленкой. Тогда я прекращал, но это происходило машинально, и я не замечал, когда нога моя снова начинала отстукивать ритм.

Шаттл подошёл, и я снова стал переживать, что кто-нибудь опередит меня, но внешне старался виду не подавать. Пассажиры потянулись ко взлётно-посадочной площадке. Когда я подошёл к выходу, прямо передо мной возникла бабушка в джинсах и коротком белом платье поверх них. Бабушек я про себя подразделял на толстых, тонких и скрюченных, и был твёрдо уверен, что с возрастом каждая девушка примкнёт к той или иной категории. Старушка, что влезла в проход передо мной была скрюченной и жутко нерасторопной. Злиться на неё я не мог, даже несмотря на то, что обе мои попытки её обогнать не увенчались успехом. В первый раз мне помешало заграждение, а во второй — она обернулась и посмотрела на меня такими чистосердечными глазами, что мне сразу стало совестно.

Наконец, я забрался на третий уровень, устроился у окна и включил телефон. Уже половина восьмого. Каких-то полтора часа назад я беспокойно дремал в постели. Нас немного затрясло, и шаттл стал отрываться от земли. Из подзабитых динамиков прозвучали правила безопасности — не курить, не распивать спиртное, не бродить бесцельно и тому подобное — и пожелание приятного перелёта.

Было спокойно. Я стал клевать носом и прислонился лбом к холодному иллюминатору. Бывать на Кольце по работе я начал сравнительно недавно, и в рассветный час подниматься в стратосферу мне ещё не приходилось. Я увидел, как полусфера Земли покрывается настоящими блёстками в свете восходящего солнца. Оно поднималось, как голова великана над планетой, а светящаяся кайма на горизонте напоминала плечи колосса. Космическая чернь плавно перетекала здесь в сиреневый земной рассвет, и этот переход был отсюда прекрасно виден. За горизонт в пекло жёлтого пожара уходила широкая дуга Кольца, на внутреннюю часть которого всегда падала тень.

Когда мы пересекали границу атмосферы, немного потряхивало. Видно, шаттл был стареньким, поскольку в последние пару лет эту проблему, вроде, решили. В новых перевозчиках салон стали отделять от обшивки, помещая в полость десятки управляемых амортизаторов. Получается что-то вроде бочонка, в который набросали пуха и уложили мешок с хрустальной посудой. Если даже такую бочку пустить со склона, чашки не разобьются.

С собой я прихватил рюкзак, в котором со вчерашнего дня остались на треть опустошённая бутылка воды, книга «Три мушкетёра» и карандаш. Какая пропасть лежала между мной и художественной литературой! Но один приятель заверил меня, что я многое теряю, и посоветовал начать с истории Д`артаньяна, которую я с трудом грыз уже третью неделю.

На счастье, работал кондиционер, иначе тут бы я и кончил от удушья — народу в шаттл набилось прилично, все спешили на работу на Кольцо. Я развернул томик Дюма и уткнулся в страницы. Была же крепкая дружба в семнадцатом веке! Подъём занимал что-то около получаса, и я собирался дочитать главу. Но мужчина, сидевший слева и выглядевший в своей застёгнутой на все пуговицы рубашке человеком приличным, вопреки своему образу совершенно бескультурно косился в мою книгу. Я постоянно отвлекался, ловя его взгляд, и в конце концов, оставил эту идею и снова принялся смотреть в окно и считать звёзды.

На сто сорок шестой или сто пятидесятой мне надоело, к тому же, мы прибывали. Шаттл вошёл в разъём стыковочной платформы, его остановили магнитные блокираторы. Затем механизм провернулся, закрыв паз, и загерметизировал отсек. Здесь, в стыковочных зонах, толщина Кольца минимальная. От открытого космоса меня отделяло не больше пятидесяти метров обшивки и электроники.

Пассажиры засуетились, собираясь, а я решил дождаться, пока толкучка кончится. Перелёты с Земли на Кольцо и обратно за последний десяток лет стали значительно доступнее, особенно если учесть характер таких путешествий. И финансово, и с точки зрения затрачиваемого времени. Но всё ещё оставались слишком муторными для тех, кому день ото дня приходилось подниматься на орбиту по работе. Если от дома до ближайшей станции, нужно, как мне, проехаться, дорога в один конец могла отнимать по полтора-два часа. А за день на перемещения уходило часа три-четыре. Немыслимо в наш век, когда люди живут быстрее, чем когда-либо, стараются экономить время на обедах и искренне переживают о том, что за сотню лет сутки стали короче на две секунды. Многие из тех, кто отказался от перспектив высоких зарплат в пользу свободного времени, со мной согласятся.

Меня устроиться работать на Кольцо привлекли отнюдь не деньги. Стать космонавтом я хотел с самого детства, когда Кольцо только достроили. Это был период некоторой стагнации космонавтики, как науки, поскольку все усилия учёных, инженеров и проектировщиков сконцентрировались на создании огромной огибающей планету станции. На двадцать лет человечество забросило изучение Вселенной, запылав общим делом — развернуть прямо на орбите научно-проектное пространство и приблизить тем самым всех исследователей космоса к их страсти территориально.

На Кольце никто не жил. Сутки здесь текли немного иначе из-за того, что станция вращается в 1,23 раза быстрее Земли в противоположном от неё направлении. Так что, о дневных и ночных сменах говорить не приходится. Но достаточно того, что Кольцо никогда не пустует. Всё-таки, искусственная атмосфера станции для длительного пребывания человека не годится, как соевые продукты не способны полностью заменить рацион. Хотя от редких перекусов ничего не будет.

Сюда переехали все лаборатории и институты изучения космоса, тарелки и телескопы, антенны и, разумеется, космодромы. Они — в первую очередь. Запускать звездолёты и спутники с орбиты, где не нужно преодолевать земную гравитацию, намного проще. Это экономит уйму энергии, которую можно пустить на то, чтобы полететь дальше и глубже забраться в пучины Галактики. Короче говоря, мы поднялись поближе к звёздам.

Так на Кольцо попал и я. Чудом закончив космическую Академию с отличием — впору было выгнать меня оттуда за безалаберность ещё на втором курсе, — я попал по распределению в пятнадцатое звено при Косминституте, чем был страшно доволен. Это одна из лучших экспедиционных групп, в которой, кстати, состоит и Лекомцев. Удача в дополнение к тому, что я сразу присоединился к исследователям, миновав службу в сторожевой авиации. Ко всему прочему, руководитель наш, Илья Максимович Королёв, — очень увлечённый человек. Собственно, ему и принадлежала идея обеих «Одиссей», и он потратил немало сил, чтобы протолкнуть её. Есть расхожая байка, что Илья Максимович — потомок конструктора Сергея Королёва, собравшего первую космическую ракету. Но вроде, это только слухи, и сам он говорил, что его родственники до седьмого колена были пекарями. Может, привирает.

К нему-то я и спешил. От станции до Косминститута тоже рукой подать, но я решил проехать единственную остановку в общетрансе. По пути я всё жалел о том, что технология телепортации оказалась отбракована законами физики.

В итоге прибыл я за полчаса до открытия, и мне пришлось ждать Королёва в коридоре. Со мной сидели ещё двое мужчин, на которых я смотрел ревностно. Один из них был в синем авиационном комбинезоне. Минут за семь до начала рабочего дня по лестнице поднялся Илья Максимович. Я никогда не спрашивал его, сколько ему лет, но ни за что не дал бы больше шестидесяти. Максимум — шестьдесят пять. От его лба вверх по голове ползла залысина, которую, как лесной залив зимою, окружала лохматая седина.

Нос его был громоздким, от чего лицо Ильи Максимовича делалось грубым, хотя человеком он на самом деле был доброжелательным и суровым лишь в меру.

Он снял куртку, и я ту же подхватил её, словно верный паж. Сработало, профессор обратил на меня внимание. В первое мгновение он удивился, но тут же, видимо, вспомнил все мои домогательства и принял свою судьбу. Я знал, что достал его, и чувствовал, что моя миссия выполнена. Королёв мотнул головой в сторону двери, приглашая меня войти, и я последовал за ним.

Бывать здесь прежде мне уже приходилось. Над письменным столом красного дерева висела карта неба южного полушария, кресло было кожаным, чёрным. У другой стены стоял массивный шкаф с дверцами, как я догадывался, платяной. В окно глядел телескоп на треноге, а на столе кроме моноблока стояли два глобуса — Земли и, поменьше, — Луны. Комната была обставлена даже немного готически, и почти ничего в ней, за исключением жалюзи и пары офисных стульев при входе, не выдавало рабочего кабинета. Один из этих самых стульев я придвинул к столу, повесил на спинку профессорскую куртку и, дождавшись приглашения, сел.

— Ну что, подсидел? — шутливо начал Королёв.

— Никого я не подсиживал, — обиделся я. — Кто же виноват, что они вернулись ни с чем?

— Не скажи! Я попрошу, — с этими словами Королёв достал из ящика какую-то папку, повесил на нос-скалу очки и продолжил, уже сверяясь с бумагами. — очень многое они узнали о планете Пенелопа. О её почти отсутствующей атмосфере, гравитации, траектории, магнитных полях. Куча снимков, по которым мы хоть вот такие же глобусы составить можем, — он постучал пальцем по пластмассовой копии Луны, и та покачнулась, едва не сойдя с орбиты. — Кое-что мы предполагали и раньше, исходя из записей телескопа GАTES-3. Но тебе ли не знать, что заниматься спектроскопией и видеть всё своими глазами — это две большие разницы?

— А всё-таки, задачи операции «Одиссея» не выполнены. Мы ничего не узнали о…

— Мы многое узнали о системе Калипсо, — перебил меня профессор. — Поверь мне. Да, сенсации из этого не сделаешь, как если бы мы привезли маврика.

— Маврика?

— Назовёшь его, как хочешь, когда встретишь. Но теоретические знания о системе невероятно важны. Ты этого не понимаешь, Андрюша, потому что мыслишь, как юноша, а не как учёный. Тебе подавай пришельцев, а на другие открытия ты не согласен. Между тем, узнав, например, температуру Пенелопы, зная её удалённость от звезды, мы можем рассчитать температуру всех остальных планет и прикинуть их климат.

Не приходись Королёв мне начальником, я бы поспорил с ним. Ведь мне казалось, что ради громких открытий мы и исследуем Галактику. Планомерная работа нужна, и я не обесцениваю труд Лекомцева и его команды. Но Пенелопа — остывший камень без атмосферы, подобный нашему спутнику, это было известно заранее. Для чего посылать к ней целую экспедицию, если точно знаешь, что она вернётся с пустыми руками? Я промолчал, потому что имел корыстный интерес и не хотел драконить профессора.

— Теория очень нужна, — продолжал он уже спокойнее. — На ней всё держится. Это кропотливая, иногда утомительная работа. Но именно она потом приносит плоды.

— Я понимаю, — кивнул я, глядя куда-то кроме его глаз.

— Даже замеры капитана Лекомцева, к которым ты так пренебрежительно относишься, ой как помогут нам собрать «Одиссею-2». Иначе бы она полетела вслепую. Ты же за этим ко мне пришёл?

— Так точно.

— Да-а… — протянул Королёв.

Он снял очки, положил их на стол и изучающе посмотрел на меня. Я сразу догадался, что сейчас он скажет что-то такое, что расстроит меня.

— Ты же капитан третьего ранга, Андрей. Куда я тебя отправлю?

— Вот и наберусь опыта, получу повышение. Я же к Плутону летал — вот, как раз следующий шаг.

— Андрюша, ты меня прости, но нет. Я, конечно, твою кандидатуру предложу, но состав команды утверждает комиссия. Туда не только люди из Косминститута входят, и настаивать я перед ними не стану. Это же даже не то, чтобы к Пенелопе лететь, «Одиссея-2»…

— Проходит через все планеты, огибает звезду Калипсо и возвращается, — закончил я за него.

— Да, это очень ответственная задача, и человек нужен с опытом.

— У меня опыт есть, — настаивал я. — Три дальних экспедиции за плечами.

— Песочница у тебя за плечами, Ларин. Нет и ещё раз нет. Андрюша, ты меня извини. Ты знаешь, я тебя очень люблю, но не могу я тебя отправить к Калипсо.

Через две недели он позвонил и сказал, что меня согласовали в состав группы. Правда, не капитаном — возглавит экспедицию этот выскочка Лекомцев, капитан второго ранга. Мне было на это начхать — главное, что я полечу к звёздам! Но это забегая вперёд.

Тогда я об этом ещё не знал, поэтому остаток дня проходил подавленным. Меня не покидала надежда, что Королёв изменит свой вердикт; этим я сам вверг себя в состояние неопределённости, которое меня угнетало. До вечера я провозился на Кольце, оформляя план тренировок отделения на следующий месяц и обдумывая своё положение. Ближе к обеду я вспомнил про Ларсика, и позвонил маме, чтобы она покормила беднягу. Она стала расспрашивать про работу, и я отделался простым «пока непонятно». Это было отчасти правдой, но еще и легким способом передать смесь фактов и моих догадок, которыми я завесил, как занавесками, предсказуемый образ грядущего.

По пути домой меня охватило острое желание отправиться в ночной клуб. Мысль эта никогда раньше у меня не возникала, а теперь явилась из ниоткуда и в своей внезапности показалась привлекательной.

В таких местах я ещё не бывал, и любопытство меня влекло. К тому же, день выдался неприятным, и его требовалось чем-то скрасить. Мне казалось, именно для закрашивания пятен на заборе жизни и существуют ночные клубы. Жил я один, и ни от кого не зависел. А вечер выдавался свободным. Словом, поводов я мог найти достаточно, чтобы в случае чего себя оправдать. Не сомневаясь ни капли, я вручную свернул на аварийную рельсу, встал, нашёл в навигаторе ближайший клуб из тех, что хвалили, и проложил маршрут.

В моём представлении для того, чтобы познакомиться с девушкой в ночном клубе, достаточно было просто с хмурым лицом сесть за барную стойку, подождать пару минут, и дама в накидке на голое тело с бобкатом и бокалом мартини в руке с игривой улыбкой материализуется рядом. Но вот я сидел за стойкой уже пятнадцать минут и взаправду почти выпил загадочную «Пряную гвоздику», которую с самого начала не хотел, а теперь она и вовсе нагрелась и стала противной. А девушки мелькали вокруг, но не замечали меня. Я уже стал жалеть об уплаченных входных, о которых меня, кстати, тоже никто не предупреждал. Охранник осматривал меня с недоверием. Должно быть, из-за погон, которые я не стал снимать. Переодеться мне было не во что. Музыка колотила по ушам, синие лампы выхватывали из полумрака углы мебели, а вместо людей в их свете танцевали чёрные тени, будто в инфернальной киберпанк-зарисовке. После «Гвоздики» домой только на автопилоте.

Оставалось предпринять последнюю попытку: меня интересовала девушка в сером топе с чокером и красным бобкатом, точно как в моей фантазии. Мужчины с ней не говорили, и я решил, что она одна. Девушка казалась мне весёлой плюс слейв-браслет на руке, и я легко сделал вывод о её распущенности, а для сложных манёвров у меня в тот день не осталось сил.

Я попробовал протиснуться через танцпол, но на половине пути, когда я уже потерял из виду свою красноволосую цель, меня за запястье схватила чья-то тонкая рука. Я сразу понял, что эта ладонь принадлежит молодой женщине. Тут же её хозяйка возникла передо мной. Низкая блондинка, худая, как спичка. Но я сразу понял, что энергии в ней больше, чем в ядерном реакторе.

— Офицер мой! — выкрикнула она, стараясь, чтобы я услышал.

— Нет, я капитан дальних полётов.

— Космонавт? — спросила она и подставила мне своё ухо. В нём были по крайней мере три серьги.

— Ещё какой!

— О, капитан мой, капитан!

Она стала приглашающе двигать плечами, я тоже постарался поймать ритм и с каждым толчком тела танцевал всё свободнее. Отдавшись потоку, я закрывал глаза и видел перед собой лицо этой блондинки — поразительным образом она умела корчить милые и соблазнительные гримасы, надувать губы и совсем непринуждённо орудовать тонкими бровями. Я очнулся, когда она повисла на моём плече. Я склонил голову, и девочка проговорила очень отчётливо.

— Купи мне коктейль.

Так я и сделал.

— Часто здесь бываешь? — спрашивала она, гоняя «Лай-лай» по стенкам бокала. Нога на ногу, босым носком она раскручивала барный стул.

— Впервые.

— Я тоже! Знаешь, каждые выходные пробую новое место, новые вайбы. Тут отлично, — блондинка приблизила лицо. — Но громко!

— Из тех, кто живёт одним днём? — проговорил я ей в губы.

— Я из тех, кто не любит повторений.

Улыбка девушки светилась и выдавала, что «Лай-лай» был для неё сегодня не первым коктейлем. Я подумал, что тоже не люблю повторений, и не хочу опять лететь к набившему оскомину Сатурну. Хочу далеко, к новым открытиям!

После того, как она выпила, я пригласил её к себе, но она отказалась, поцеловала меня в щёку и попросила денег на такси. К своему стыду, только тогда я понял, что меня разводит девушка, даже имени которой я не знаю. Я мог бы предложить её подвезти, но, скорее всего, она бы отказала даже в этом случае. Прикинув, сколько я уже потратил валидов и сколько могу спустить на это артистичное личико ещё, я попросил минуту на то, чтобы поймать сеть и вышел на улицу.

Снаружи было мертвецки тихо. Сердце ещё отбивало ритм электро-вейва. Пахло дождём и вечерней свежестью. Высотки вокруг меня тянулись вверх чёрными монолитами. Рядом курили двое мужчин. Невольно я услышал, что они говорят о работе — один из них, похоже, занимался установкой противопожарных систем. Яркая вывеска клуба «Ночь перед…» отражалась в луже. Я посмотрел на небо. Оно было фиолетовое.

Глава II «Звёздные тилацины»

На следующий день первым делом я покормил Ларса, потому что чувствовал себя виноватым. Присев, я следил за тем, как он съел весь предложенный корм, вылизался, чавкая, и стал тереться о мои ноги. Только тогда я посчитал себя прощённым и отправился завтракать сам.

Солнечный свет пробивался через окно и приятным теплом заливал кухню. В морозной дымке на соседних крышах лежал тонкий слой снега, в то время как в низу его уже растопил жар города. Я жевал творог и размышлял о любви и грядущем. Проще говоря, жаловался на жизнь и строил планы на день.

Напомню, это происходило до утверждения меня в состав экспедиции «Одиссея-2», поэтому ничего интересного в перспективе не ожидалось: тренировки курсантов, лекции, документы, поддержание формы. Лёва Лекомцев был моим одногодкой — а уже второй ранг. Хотя между нами по табелю должно быть по меньшей мере три года службы. Тут сыграл успех его полёта к Фобосу. Казалось бы — ближайший космос — этот спутник Марса изучен вдоль и поперёк. А вот команда Лекомцева нашла там подземные залежи льда. Там же Лёва, как мне рассказывали, познакомился с Вегой — и теперь они в связке чуть ли не восходящие звёзды космонавтики. Хотя чего стесняться — руководство Косминститута и Королёв лично наверняка их таковыми считают.

Это нашему брату приходится без Госпожи Удачи строить свою карьеру.

Мне позвонили. Номер неизвестный, но московский. Не люблю я звонки от незнакомцев принимать, но, чёрт возьми, каждый раз думаю — вдруг по работе. И тут ответил.

— Забери меня, — потребовал женский сопрано.

Я стал судорожно вспоминать, кого и где я оставил. Может, ошиблись? И тут я догадался — это же та самая девушка из клуба, с которой я познакомился прошлым вечером. Неужели я оставил ей свой номер? И точно, оставил! Крепко же я попал.

— Откуда? — спросил я.

Она назвала адрес, это было в Лефортово.

— Я здесь живу, так что, не переживай. Ехать нужно к «Косатке», в Китай-город.

Я помолчал, и она повесила трубку.

Поворошив память, я так и не припомнил, когда успел наняться шофёром. Но я не злился на неё — напротив, мой вчерашний променад оборачивался всё более и более интересным приключением. Могло, впрочем, оказаться, что меня продолжают разводить. Однако любопытство брало верх. Я был уверен, что если увижу на своей шее затягивающийся аркан, успею дать ловцу по носу. Ко всему прочему, у меня в тот день был отгул, а выходной посреди недели — самое удачное время, чтобы впутаться в авантюру.

Через двадцать минут или что-то вроде того я припарковал «Стрелу» у кафе «Луизиана» на проспекте Саввы. Её я приметил сразу, а вот она меня — сперва найти не могла. Я воспользовался этим, чтобы полюбоваться. При свете дня она выглядела ещё лучше, чем накануне. Ноги её были не слишком длинными, но она умело скрывала это низкой в клетку юбкой. Сверху она набросила короткую в меру строгую куртку, и я гадал, как она не дрожит от холода. Волосы до плеч, которые сперва казались мне блондинистыми, на поверку оказались глубоко золотистыми. Они тонули в меховом воротнике.

Я посигналил, девушка заметила меня и шмыгнула в машину.

— Привет, — сказал я.

— Привет, — ответила она.

Я тронул и повёл «Стрелу» на трассу. Мельком поглядывая на свою пассажирку, я приметил, как порозовели на морозе её щёки. В салоне она потихоньку оттаивала, но по-прежнему разглядывала улицу, не желая со мной заговорить. Я мог бы включить автопилот, но делать этого не стал. Не хотелось, чтобы она посчитала меня одним из тех желторотиков, которые всюду разъезжают, как на такси. Пусть знает, что я умею водить машину.

— Как тебя зовут, кстати? — поинтересовался я.

— Аня, — улыбнулась она. — Аня Гедз.

Я сразу забыл, что собирался припомнить ей нахальный звонок.

— А я Андрей.

— Приятно познакомиться, Андрей. Сколько тебе лет?

— Двадцать два, — признался я.

Спрашивать у неё, сколько ей, я не стал, хотя мне было жутко интересно. На глаз я очень скверно определяю возраст, и всё же решил, что ей девятнадцать. Плюс-минус. Утренний мороз наследил инеем на кромке стёкол, заставляя поёжиться. Мы вошли в долгий поворот, со стороны Ани открылся вид на обе заснеженный башни Останкино.

— А ты правда космонавт? — спросила она, мечтательно глядя в окно.

Я протянул руку назад, нащупал неотглаженную форму и потряс ею у Ани на виду.

— И в космосе бывал? — девушка снова пустила в бой свою ловкую мимику.

— Летал к Плутону, на Энцелад и к Кольцам Сатурна.

— Должно быть, там очень красиво. В детстве я тоже мечтала полететь в космос. Да и сейчас хочу, но этого никогда не случится.

— Это почему?

— Потому что я бы ни за что на свете не осилила Академию Косминститута. Вы же учились пять лет шесть дней в неделю, да? Пять лет постоянных тренировок, лекций и снова тренировок. И экзаменов! Кошмар! — девушка аж вздрогнула. — Я бы потеряла интерес и всё забросила. А ты, выходит, очень терпеливый.

— О-хо! — рассмеялся я. — Вот уж какого комплимента я никогда не слышал, особенно от моего начальства. Мне всегда говорили, что я слишком тороплюсь.

— Куда?

— Всюду, во всём. И в космос тоже.

— А я тебе говорю, что ты терпеливый, — настаивала Аня.

— Не-а, просто у меня есть мечта заветная. Такая, ради которой даже лекции в Академии высидел.

Дорога вывела нас на монорельс и повела над рекой. Пики и стены Кремля напоминали пряничный домик, политый сахарным кремом, так что мне захотелось откусить верхушку Спасской башни. Река покрылась по краям коркой льда, но подальше от берегов било течение. Шли прогулочный речные трамваи, работала канатка для отдыхающих. На Красной площади даже отсюда под снегом просвечивала брусчатка, искрился разными цветами ГУМ-каток.

— А про «Странника» слышал?

Я вкратце пересказал Ане вчерашний день. Про известие о прибытии экспедиции, про разговор с Королёвым. Потом про то, как я неделями просил взять меня на вторую «Одиссею» и про то, как мне отказали из-за нехватки одной звезды на погонах. Не следовало мне, конечно, откровенничать о таких вещах с едва знакомой девчонкой. Так легко рассуждать тем, кто не бывал на моём месте. Или бывал, но забыл, как незаметно и быстро сближаются две личности разных гендеров в замкнутом пространстве.

— Всего-то? — Аня достала из сумки пад, разложила его на коленях и стала что-то печатать и перелистывать. — Как твоя фамилия?

— Ларин.

Аня что-то делала, я не привык заглядывать в чужой экран. Тут я сообразил, что она задумала.

— Ты что же, работаешь в «Косатке»?

— Ага, — засияла Аня. — Ректор, Николай Гедз — мой папа. А я пока стажируюсь, но с привилегиями. Готово! Хочешь сейчас же стать капитаном второго ранга? Да хоть первого.

— Нет-нет, нет, — запротестовал я так яро, что даже бросил руль. — Не вздумай! Не надо. Это нечестно. Ребята для этих звёздочек жизнью рискуют, и кем я буду, если звание по знакомству получу? Как потом перед собой оправдываться? А если вскроется, я вообще помашу карьере ручкой. Ни к чему это. Сам, сам. Сам дослужусь.

— Да ничего тебе не будет! Космонатов сотни, если не тысячи уже, и вот тебе инсайд: никто ваши личные дела без надобности не проверяет. Скажем, ты наблюдал в телескоп за ночным небом и чисто случайно заметил ещё один спутник у Венеры. А если у твоего Королёва возникнут вопросы, пускай позвонит в «Косатку», а там уж я возьму трубку и всё подтвержу. Это же так просто! И живёшь ты только один раз.

— Да кто мне за такое звезду даст? Ладно бы я за ночь на Луну слетал, а у меня и телескопа нет.

— Так ты не только терпеливый, но ещё и душнила жуткий! — ахнула Аня и поспешила опустить окно.

Аня Гедз оказалась напористой и очень настойчивой в своих уговорах, но я наотрез отказался жульничать. Я не строю из себя моралиста, и мысль разряда «а что, если?» у меня проскакивала. Однако тут же за ногу меня кусала совесть. Сам себя уважать перестану, если звезду второго ранга мне самовольно выпишет студентка, попавшая на Космическую аттестационную кафедру благодаря папе. Да и не знает она, насколько «Косатка» серьёзное место. Там таких махинаторов щёлкают, как орешки. И нас обоих быстро спишут на берег.

— А ты, между прочим, можешь запросто в космос полететь. Сдай экзамен на лицензию, арендую звёздный катер, и сможешь даже до Марса летать, — предложил я, паркуясь.

— А что там смотреть? Всё интересное дальше.

Мы остановились у старого здания «Косатки» с колоннами, разделявшими монументы Гагарину, Леонову и Королёву (Сергею, не Илье). Теперь оно перестало быть для меня мистическим храмом, за дверями которого жрецы проводили свои загадочные ритуалы, решая, кто достоин полета к звёздам, а кто — нет. Внутрь этого без преувеличения дворца Аня позволила мне подглядеть.

Я сказал Ане, что сохранил её контакт и непременно позвоню. Она только посмеялась, поцеловала меня в шершавую щёку и вышла из машины. Я проводил её взглядом до тех самых циклопических дверей, которые, по моему ощущению, чуть приоткрылись.

Вопросов, кажется, стало только больше. Кто мы? Почему я согласился её отвезти? Самым глупым было то, что ей-то, Ане, ответы были известны. Что же до меня — уж точно я не пожалел об этой поездке.

Мы с Аней не спали. Между нами очень скоро сложились романтические отношения, заметно тяготевшие к дружбе. И напрочь лишённые интимной близости. Близость у нас случалась исключительно публичная — мы ходили на свидания, не боясь называть всё своими именами.

Аня очень часто повторяла одну фразу: «Живи сегодня!». И каждое «сегодня» было не похоже на «вчера». Мы пробовали роллы с мясом белой акулы, побывали в трёх разных клубах за ночь — в одном из них использовали технологию искусственной гравитации, и половина зала танцевала у нас над головами! Я бы ни за что не отважился сам забраться на крышу тридцатиэтажки, в которой жила Аня, и целоваться там под дикий свист ветра, если бы она не потащила меня туда. Я уверен, что меня бы сдуло, как листик, но охранник прогнал нас прежде. Ещё Аня познакомила меня с ребятами, которые устраивали гонки на рейлкарах за городом, и одной ночью я нарезал с ними три круга. Проиграл всухую, зато Аня смеялась на пассажирском сиденье, как маленькая, и я вместе с ней. А самым прекрасным было то, что на следующее утро мы навсегда забыли об этих гонщиках. Да вся моя жизнь не была такой насыщенной, как эти две недели!

Всё происходило так легко и непринуждённо, словно это в последний раз. «Живи сегодня!» — повторяла она, но что стало со всеми теми, кто остался во «вчера»? И как скоро там окажусь я? Я никогда не бывал у неё дома, хотя мог вообразить по её рассказам стильную лоу-тек квартиру напротив Екатерининского дворца с большой аркой в форме круга, светящейся изнутри и отделявшей столовую от гостиной. Мне легко рисовались другие мужчины, которые видели эту арку вживую и даже добирались до спальни. Я бы не удивился, узнав, что у Ани есть ещё один-два любовника. И поэтому сохранял минимальную дистанцию, чтобы не остаться с разбитым сердцем. А вот что заставляло её отвечать взаимностью, трудно было сказать.

Радостная весть настигла меня прямо в спортзале, когда я занимался подготовкой будущих космонавтов и нынешних курсантов Косминститута. Вести тренировки на центрифуге или в виртуальной реальности мне пока не доверяли, а я и не рвался. Никогда не горел желанием стать преподавателем или тренером, и работа здесь была скорее жертвой, на которую я шёл ради экспедиций. Не то, чтобы я её ненавидел, просто это была рутина. А рутина меня всегда угнетала. Однако это не парк развлечений, и никто меня, как ребёнка, не усадит на карусель в виде космической ракеты просто так. Королёв постоянно уличал меня в отсутствии терпения. «Ты хочешь всего, сразу и бесплатно, — говорил он. — А так не бывает. Одним трудом достаётся что-то и не скоро, другим — всё и сразу за определённую плату». Денег на космический туризм у меня не было, как и желания кружить по орбите Сатурна с седовласыми миллионерами и обсуждать аритмию их пересаженных сердец, перебивая аудиогид.

Когда же я принимал на себя роль наставника, я старался усмирить свой пыл, беря пример с тех, кто в своё время муштровал меня.

Ребята — как на подбор крепкие и высокие парни, гладко выбритые — только закончили разминочный бег, который я усложнил захлёстом голени и приставным шагом. Курсанты шагали по периметру зала, восстанавливая дыхание. Некоторые из них покрылись испариной, а у кого-то мокрые волосы липли ко лбу. Но никто не запыхался — это значило, что парни не сачковали и дышали правильно. Со стороны может показаться, что вся эта физподготовка нужна только для поддержания дисциплины. На самом деле, программу составляли специально для кандидатов в астронавты с учётом необходимых навыков. Даже простое правило «два вдоха — выдох» может спасти жизнь при нехватке кислорода на борту.

— Мальцев! — позвал я юношу.

Денис Мальцев, русый парень с задиристым лицом, по обеим сторонам которого, будто два лопуха, торчали уши, повернулся ко мне.

— Ну что это, Мальцев? — спросил я, указав на его синюю футболку переднюю часть которой он красноречиво заправил в шорты.

Мальцев улыбнулся крепкими зубами, но взгляд отвёл в пол. Ребята, что были рядом с ним, захихикали и стали тихо перешучиваться. Я велел им замолчать и перестроил в шеренгу.

— А мне так удобно, Андрей Андреич, сказал Мальцев уже из строя. Снова пошли смешки.

— А мне нет, я тебя стесняюсь. Выправь майку, — посерьёзнел я.

Юноша послушался. Непривычно мне сперва было командовать людьми, которых я старше-то был всего лет на пять. Да приноровился, в общем. Тем более, физкультура не требовала особой строгости, и это было одной из причин, по которым я не лез в более сложные занятия. Я и сам люблю посмеяться, и курсанты об этом знали. Но во-первых, потехе час. А во-вторых, в нагаре моего природного легкомыслия преподаватели Косминститута таки выдраили одно большое пятно, приучив меня следить за своим внешним видом. Поступая сюда в семнадцать лет, я был непримирим в своём желании ходить чёрт знает, как, затевать споры и всячески привлекать к себе внимание. Нужно сказать, с большей частью своих намерений я справился. Но к концу обучения стал замечать, что беспокоюсь о том, как выгляжу. Подтянут ли ремень, заправлены ли шнурки, ровно ли повёрнута кокарда. Меня убедили в том, что по моему виду судят обо всём Косминституте. И мне вдруг стал приятен образ благородного офицера, берегущего с молодости не только свою честь, но и имя целой космонавтики. Кажется, таким же образом школьников призывают получать хорошие оценки, чтобы не посрамить класс.

Зазвонил телефон. Велев ребятам разминаться, я отошёл в сторону. Королёв рассказал, что меня берут в полёт к Калипсо. Он интонировал так, словно это было большой неожиданностью, хотя оба мы знали, что этим всё кончится. Вернее, я — подозревал, рассуждая, что крепче меня Илья Максимович доверяет, пожалуй, только Лёве Лекомцеву. Я, конечно, обрадовался.

Королёв предложил мне зайти к нему после работы, чтобы за чаем он пересказал мне положения первого брифинга. Но я не упустил возможности сбежать от своих ежедневных обязанностей, раз уж устав это позволял. К тому же хотелось сразу встретить команду и не отставать от коллектива.

Я забежал в учительскую, спешно объяснил своему коллеге, Диме Яковлеву, что тороплюсь к Королёву, и попросил его довести занятие. Дима был человеком добрым, но в тот момент он пытался выловить ломтик лимона из кружки с чаем пальцами. У него это всё не выходило, поэтому он обжигался и сердился. К тому же, в кабинете было душно из-за забившейся вентиляции, так что нетрудно представить себе расположение духа, в котором пребывал Дима Яковлев. Спорта он не любил, но был вынужден, как и я, им заниматься. Дима не то, чтобы был в плохой форме — он был бесформенным. И, насколько я знал, поэтому до сих пор в космос не летал. Отказаться он не мог, хотя согласился без удовольствия. И пока он вылезал из своего стула, я уже слинял из учительской.

На этот раз кроме меня у Королёва, нагло расположившись на месте, которое я считал своим, сидел Лекомцев. Это был короткостриженый мой ровесник с покатым затылком и прямым носом. Он весело приветствовал меня, но я ответил сдержанно. Рядом с ним, как всегда, была Вега. Вера Галицына. Прижилось ей это прозвище. Молодая ещё, по виду едва ли не школьница. Общаться с нею прежде мне не приходилось, но я знал, что она всюду хвостом вертелась за Лёвой Лекомцевым. Похоже, так она старалась пробить себе дорогу к звёздам, а заодно и урвать видного красавца. Я не осуждал её: в Косминститут каждый год прибывает прорва курсантов, но многим из них, как Яковлеву, предстоит ещё много лет провести на станции, так и не покорив Вселенную. Чтобы заявить о себе, приходится крутиться.

Я устроился напротив Лёвы и позволил себе насладиться компанией избранников.

— Ещё одного ждём, — пояснил Лекомцев.

Я кивнул.

Жалюзи не шевелились — форточек здесь не открывали, иначе бы все задохнулись. За пределами зданий и метро на Кольце воздуха не было, а все помещения связывались с ЦЕВ — Центральной системой вентиляции. Работали там самые ответственные люди в мире — по крайней мере, мне хотелось в это верить.

— Андрей, — я протянул через стол руку Веге.

— Приятно познакомиться, — ответила она и пожала мне руку.

Лекомцев переводил взгляд с неё на меня.

— Как тебя лучше называть, — спросил я. — Верой или Вегой?

— А как тебе больше нравится?

Глаза у неё были каштановые, такие, что сливались со зрачками, а волосы — и того темнее, собранные в пучок. Это было заветренное лицо очень жизнерадостной девушки, нёсшей, как мне показалось, отпечаток глубокой личной печали. Я встречал таких прежде и они, как правило, имели множество друзей, но страдали от необретённой любви. Поскольку все парни смотрели на них, как на своячек. Не знаю, насколько это относилось к Веге. Может, её тайная тоска была иного рода. Но эти самые карие глаза выдавали её наличие.

Ответить я не успел. В кабинет вошёл высокий худощавый мужчина в кожаной куртке, с чёрными, будто смазанными гуталином, усами. Он напоминал старого поэта Булата Окуджаву, только в сапогах на очень высокой подошве. Залихвацким голосом он отчеканил «Здравствуйте» и рухнул в кресло рядом со мной. Меня чуть не сшибло запахом спиртового одеколона. Каков был мой ужас, когда я догадался, что незнакомец, годившийся мне в отцы, — это четвёртый член экипажа. Тот, похоже, решил, что его персона известна всем, и не стал представляться.

— Я вас поздравляю, товарищи, — повёл разговор Королёв. — Вы все большие молодцы, поскольку оказались здесь. Сейчас я вам в общих чертах обрисую, в чём заключается суть экспедиции «Одиссея-2», а подробности будут позже. Запомните всё хорошенько, потому что — Лёва и Вега об этом знают — за туманностью Быка связи с Землёй у вас не будет. Все знакомы между собой?

Мы втроём переглянулись, неуверенно помотали головами и повернулись к усатому.

— Давид, — представился он.

Не понравился мне этот Давид. Я с детства недолюбливал незнакомцев, поэтому папины друзья, наведывавшиеся порой в гости, оставались без моего внимания. Лекомцев, пускай и выскочка, но я с ним четыре года уже бок о бок учусь, работаю. Парень он неплохой, и на него я положиться готов. Мне подумалось, что Давид такого доверия с моей стороны не заслужит никогда.

Мы тоже представились, причём Вега назвалась Верой. Что же мне в нём не понравилось? Усы! Откуда у космонавта взяться усам? Все сотрудники Косминститута обязаны были бриться, а этот тип — мало того, что одет не по форме, так ещё и рощу себе под носом отрастил.

— К вам так и обращаться? — спросил я, рассчитывая, что он назовёт своё звание. Но я был уже почти уверен, что звания у него никакого не было.

— Так и обращаться, — сфамильярничал Давид.

Куда же смотрел Королёв, когда собирал команду, подумал я и вспомнил, что экипаж согласовывал не он, а целый совет шишек, которые, наверное, и пропихнули на борт своего приятеля. Мне захотелось вывести Давида на чистую воду, и скоро такая возможность представилась.

Илья Максимович рассказал нам, что для экспедиции подготовили двойник «Странника» и назвали его «Пилигрим». Когда мы покинем пределы солнечной системы, он перейдёт на варп-скорость, и через четыре недели мы будем на краю Калипсо.

— А почему не прыгнуть в варп сразу? — спросил Давид.

Королёв выглядел уставшим, даже очки его подползли к краю носа. Он очень много работал над планом полёта в последние пару недель. А его подход всегда оказывался лучшим. Я решил помочь ему и заодно пристыдить Давида.

— Потому что сперва нужно выйти из-под силы притяжения Солнца. Это же основы физики! — возмутился я.

— Не все из нас выпускники Косминститута, — спокойно заметил Давид.

— Как это? — озвучил мои мысли Лекомцев. — Разве в космос не должны летать космонавты?

Мне тоже так казалось. Но похоже, что мои взгляды устарели, и теперь в межзвёздные путешествия берут туристов.

— Давид Иванович — астробиолог, — пояснил Королёв.

— Я уже двадцать пять лет изучаю поведение живых организмов за пределами Земли и строю гипотезы о том, как могли бы выглядеть пришельцы, — сказал Давид. — А вот с физикой не настолько близко знаком.

Я поник. Повёл себя резко, каюсь. С другой стороны, было бы здорово, если бы астробиологи поохотнее представлялись. Мысль о том, что с нами на борту будет человек, не умеющий даже рассчитать параллакс меня не радовала.

— Мы что, будем искать инопланетян? — спросила Вега.

— Мы, — Королёв сделал акцент на этом «мы». — Будем исследовать чужую систему. И кто знает, что мы там найдём. К тому же, никто лучше Давида Ивановича не окажет вам первую помощь в невесомости.

— Илья, ну чего ты распинаешься? — вступился Давид. — Ребята пока меня мало знают.

— А вы о себе не очень-то много рассказываете, — заметил я.

— Знаете, что, — сказал Давид всем, но обращаясь, почему-то, ко мне. — Вы же после этого всего, — он махнул рукой в сторону платяного шкафа. — Свободны? Приходите после обеда ко мне. Я вас буду угощать чаем и покажу настоящего пришельца.

Совру, если скажу, что Давид меня не заинтриговал, но я сразу распознал подвох в его словах. Покажет фотографию угодившей в костёр утки, да назовёт Кыштымским Карликом. Вот и весь пришелец. Однако Королёв, который, похоже, с Давидом дружил, был настроен не так скептически.

— Ох и любишь же ты в свой Космозоо курсантов водить, — сказал он.

— А мы уже не курсанты, — заметил Лекомцев. — На плечах пара-тройка звёздочек имеется.

— Зато пылу, как у первокурсников, — улыбнулся Королёв.

Напряжение спало, и Илья Максимович рассказал нам, что «Пилигриму» предстоит пройти через все планеты системы Калипсо и дистанционно — то есть, с орбиты — их исследовать и составить краткие описания: климат, рельеф, состав атмосферы и наличие или отсутствие органики, рассчитать траектории движения, температуру и удалённость друг от друга. Короче, составить вдобавок точную карту системы на основе схемы. Спускаться на поверхность Королёв запретил категорически. Для такой затяжной экспедиции топлива потребуется и без того очень много. И такие расточительные манёвры, как посадка и взлёт непозволительно энергозатратны. И могут стоить нам пути домой. К тому же, если не дай Бог, какая-нибудь поломка, — спасать нас будет некому.

— А поскольку связи с вами не будет, вы даже не сможете передать в Косминститут полученные сведения, — подвёл итог Королёв. — И ваша гибель будет напрасной.

Вега открыла рот, чтобы задать вопрос, но Королёв оставил её жест без внимания.

— Затем «Пилигрим» обернётся вокруг звезды и без витков вернётся назад тем же путём. Есть у вас вопросы?

— А как мы пройдём все четыре планеты по одной траектории, если они могут быть по разные стороны от звезды? — спросила Вега.

— Это правильный вопрос, — обрадовался Королёв. — И плохо, что никто больше его не задал. Через полгода в Калипсо должен случиться парад планет со стороны, близкой к нам. Я говорю «должен», потому что так прогнозируют наши учёные, но почти наверняка так и случится. Так что, с небольшой погрешностью, у вас будет около пятидесяти двух суток, чтобы пройти систему до ядра, пока планеты будут более-менее близки друг к другу.

Я кивнул, Давид тоже. Задача была ясна, а о подробностях сейчас, на первом брифинге, говорить было рано. Лекомцев поёрзал на стуле — ему, как и мне, не терпелось рассказать о назначении в «Одиссею-2» родителям и друзьям. Хотя для его-то приятелей это вряд ли станет новостью. Но Вега была неутомима.

— А Пенелопу мы тоже навестим? Мы ведь уже описали её в прошлый раз.

— Тогда с вами не было астробиолога, — парировал Королёв.

— Но ведь и органики на планете не было.

— Это не отменяет того факта, что нам нужны образцы грунта и газа, геодезия. Если уж вы заберётесь в такую даль, обязательно нужно ещё раз обследовать Пенелопу. Запустить беспилотник, взять пробы.

Их диалог напоминал настоящую дуэль фехтовальщиков. Юная и любопытная Вега заваливала профессора вопросами, а тот всё отбивался, ловко отражая её замечания и находя нерушимые аргументы. Ему хотелось отделаться от неё, потому что в этом кабинете самым словоохотливым всегда был и должен был оставаться Илья Максимович. Титул главного говоруна он не собирался отдавать. Наконец, Вега сдалась, когда Королёв весьма доходчиво объяснил ей, что спускаться на поверхность запрещено даже в том случае, если там обнаружится инопланетный мегаполис. И пообещал отдельно прописать это правило в инструкции и отпечатать на лбу девушки — для ясности.

— И ещё, — сказал он. — Там в районе Луны сейчас какие-то странности. Пилоты жалуются на головную боль. Из вас никто там не бывал в последнее время?

— Я неделю назад отвозил курсантов на сборы, — отозвался Лекомцев.

— И как?

— Не жаловался, у меня ничего не болело.

— Ну ты здоровый бык. Ладно, — сказал Королёв.

Освободившись от профессора, я сразу припомнил Давиду его обещание. И он безотлагательно повёл нас к себе. Оказалось, что его вызвали специально из петербургского Научно-исследовательского института генетики и биологии, НИИГБ, и временно выделили помещение. Его лаборатория оказалась этажом выше. Это была маленькая комнатка — почти каморка — с кучей стеллажей, на которых покоились пробирки, всяческие папки, предметные стёкла и фотографии мелких созданий, вроде лягушек, и насекомых. Стену над столиком украшала доска с высушенными бабочками — в центре была особенно красивая, с большими жёлто-розовыми крыльями. Окно скрывали две горки коробок. Короче, места было мало, и мы вчетвером едва помещались в кабинете Давида. Добрую четверть свободного пространства занимал полный скелет какого-то зверя, похожего на крупную собаку, который я сначала и не приметил; он стоял на полу, в углу, а от подставки за шкаф шли два проводка.

— Это и есть тот самый пришелец? — поинтересовалась Вега, указав на кости.

— Это? — Давид нажал переключатель, и из подставки в брюхо скелета ударил свет. Я различил микроцарапины и трещинки на костях — они были подлинными. — Нет, это наш, если позволите, земляк. Сумчатый волк. У него очень трагическая судьба.

— Кажется, они вымерли, — сказал я.

— Так точно, Андрей. И не без помощи человека. Тилацины обитали в Австралии и на Тасмании до начала двадцатого века. Им не повезло оказаться хищниками — волки таскали овец у фермеров, и те щедро платили за их отлов.

Давид поднял ладонь, словно собирался погладить скелет, но затем опомнился и отнял её.

— Последнего из этих волков угробили в зоопарке. Заперли по глупости в клетке — он и издох на жаре.

— Какой кошмар! — возмутилась Вега.

— Кошмар, — подтвердил Давид, вставая. — Их даже на киноплёнку успели снять. Есть много фотографий сумчатых волков. Должно быть, поэтому я их так по-особенному жалею, что видел эти снимки. Такая полосатая спинка у них была…. Когда видишь животное, сильнее чувствуешь утрату. Как невыносимо было бы жить, если бы так же мы тосковали по бесчисленным ящерам, которых лишилась Земля.

Было в его словах что-то печально-философское. Мне подумалось, что тем сильнее нас беспокоит смерть, чем она ближе к нам, в том числе и исторически. То же касается вымирания. Но Давид улыбнулся и принялся искать что-то на верхней полке стеллажа.

— Вы же хотели показать нам инопланетянина, — напомнил Лекомцев.

— Его я и достаю.

Тут до меня дошло: то, что я сперва принял за папки, было на самом деле пластинками с подписями на корешках. Давид вытащил одну из них, обозначенную только цифрами, и положил перед нами на стол. По виду это был обыкновенный скол камня, почти гладкий. В центре только был нарост, напоминающий своей формой пилюлю.

— Это окаменелость? — спросил Лекомцев.

— Точно! — весело ответил Давид.

— И она не с Земли?

Астробиолог хитро помотал головой.

— С астероида Сатурна.

— Как же вы нашли такую кроху на астероиде? Их же у Сатурна сотни тысяч! — воскликнула Вега.

— Совпадение, только и всего, — спокойно заявил Давид. — Я тогда работал у Сатурна, станция у нас была на Энцеладе. И один камушек чуть не врезался в наш рудодобытчик. Мы подняли его в грузовой отсек, так, для развлечения. И нашли вот это чудо.

— С чего же вы взяли, что это когда-то было живым организмом? — спросил я. — Это ведь может быть что угодно, простой нарост.

— А ты присмотрись, даже невооружённым глазом. Видишь жгутики?

Я наклонил лицо, и действительно — разобрал две тончайших спиральки, отходивших от пилюли. Это существо, чем бы оно ни было, походило на бактерию, какой её изображают в школьных учебниках, только больше — размером с ноготь.

— А название у него есть?

— Нет. Есть идеи?

— Маврик, — не задумываясь ляпнул я.

Из окна сквозь коробки пробивался свет, но лампы тоже горели в кабинете.

— Это лучшие пришельцы, которых нам пока может подарить наука, — с горечью констатировал я.

— Какие же вы всё-таки дети ещё, — наигранно проговорил Давид. — Этот маврик проделал немыслимый путь миллионы и миллиарды лет назад из бог знает какой, быть может, сгинувшей давно галактики. Он может оказаться ключом к разгадке Парадокса Ферми, парадокса Великого Молчания! А вам всё недостаточно интересно. Зелёных человечков подавай.

— Нет, но…

— Вселенная так велика, что вы себе её размеров представить никогда не сможете. Как, допустим, не можете вообразить температуру Солнца. Потому что по нашим меркам она запредельно велика.

— Это я знаю…

— Не перебивай. Вот. Мы же, человечество, пока только-только вылезли из своей берлоги и удивлённо озираемся по сторонам. Быть может, на своей родине маврики уже превратились в прекрасных элоев и даже успели исчезнуть. Я оптимист, и верю в то, что Вселенная полна жизни, только мы ошиваемся в глухом её углу. Но шаг за шагом приближаемся к тайне внеземных цивилизаций. Эти шаги по отдельности, может, и не производят на вас такого впечатления, какого вы жаждете. Но потом вы оглянётесь и увидите, в какой огромный путь они выстроились. Прямо сейчас над нами наверняка бушует межгалактическая война. Однако если на Землю рухнут обломки какого-нибудь звёздного меча, с нашими нынешними знаниями мы их не опознаем и даже отмахнёмся от них, как от космического мусора. Максималисты расстроятся, что им на голову не упал инопланетный дредноут. А настоящие исследователи, какими должны стать вы, оценят находку и приблизят нас к тому…

— Чтобы в эту войну вступить, — не сдержался я.

— Надеюсь, что нет. Уберегут, — закончил Давид с улыбкой и выдохнул.

Нет, всё это лирика. Настоящие исследования ведут не в лаборатории, и они приносят великие результаты. Далеко-далеко, в поясе астероидов или даже выше. Может, Давиду с Королёвым сложно это понять в силу возраста, они больше склонны к теории, черчению и прочим безусловно полезным и нужным, но не решающим делам. Локомотивом прогресса всегда будут акционеры, только они и входят в историю.

Я не возлагаю ложных надежд на своё поколение, мы: я, Лёва, Вега — молоды и полны амбиций, готовы переворачивать представления о космосе и толкать науку вперёд. Только это до поры. Через пятьдесят лет, выгоревших нас смоет новое поколение, напитает свежей кровью Косминститут. Так и должно быть, клетки должны обновляться, чтобы организм жил и рос.

А чего стоят все эти фантазии Давида о межгалактических битвах, если мы в них не участвуем? Если не ведём корабли землян в авангарде штурмовой флотилии? Если этой битвы на самом деле даже никогда не было? Разве можно в таком случае ждать и рассматривать в микроскоп бактерии? Каждый день, что мы прозябаем на опушке галактики — это потерянное время, в которое без нас происходят величайшие события.

***

Отпустили нас раньше, чем обычно, хотя на Земле уже, наверное, смеркалось. Я же наблюдал за тонущем Солнцем в иллюминатор общетранса. Спустившись, я первым делом позвонил родителям и обрадовал их. Мать, разумеется, взволновалась, как кошка, и мои слова о том, что мне не впервой летать в космос, ничуть не разубедили её в том, что со мной непременно что-нибудь случится. Следом я рассказал об успехе Ане.

— Я так рада! — загорелась она.

Вдруг я подумал, а почему мы с ней, собственно, не спим вместе? Мои догадки о её возможных любовниках показались мне теперь до смешного ханжескими. Мы оба молоды и ничем друг другу не обязаны. Так к чему эти ограничения? Скоро мне нужно будет улетать, а я так и не нашёл того, кто будет меня ждать из моей Одиссеи. Аня наверняка не станет моей Пенелопой, но кто я такой, чтобы отказаться слушать сладкую песню сирены под плеск волн в час прилива?

— Пригласи меня в гости, — сказал я.

Аня пригласила.

Круглая арка в её квартире была действительно дивной. Она жила с родителями, но, на счастье, те уже третий день были в отъезде. Мы поцеловались, как прежде. Аня спросила меня, почему мы никогда не занимались любовью. Я пожал плечами.

— Должно быть, потому что ты никогда не приглашала меня.

— Ведь это ты живёшь один.

Тогда я рассказал ей о своём опасении. Она рассмеялась, выключила свет и, хихикая, упала на меня, как обломок звёздного меча на голову зеваки.

Она была глубокой и тёплой, как течение. Я наслаждался ею каждое мгновение, но как занесённый меч надо мной реяло опасение, что завтра поток сменит направление, и моя бригантина останется одна посреди безбрежного океана. Может быть, именно это ощущение беззаботности и безответственности и влекло меня к Ане? Оно было единственным правилом: «Живи сегодня!». Но я так желал, чтобы «сегодня» не заканчивалось никогда.

Спустя час или вроде того мы лежали в постели, обнявшись. Аня была горячей, как грелка, а в комнату через открытую форточку просачивался мороз. Нас от него защищало тёплое одеяло.

— И всё же, — спросил я. — Есть ещё кто-то?

— Тебе честно сказать?

— Как хочешь.

— Нет, — серьёзно сказала Аня.

Я ей поверил. Было темно, я смотрел в звёздное небо и растворялся в мысли о том, что пока я вот так лежу в аниной квартире, где-то там сражаются флотилии звёздных кораблей. И в этом неравном бою сумчатые тилацины терпят страшное поражение.

ГЛАВА III: «Скачки»

Вокруг было пугающе темно. Какое-то вещество в воде делало её непроглядно синей, какая бывает в самой глубине океана. Даже собственные руки превратились в два размытых силуэта — нечего и говорить о том, чтобы увидеть спасательную капсулу. Только секундомер горел ярким огоньком на запястье, время поджимало. Десять секунд, — десять секунд мне понадобится, чтобы залатать дыру в капсулее. Ещё столько же, чтобы снять со спины и включить БУАГ — блок-устройство аварийной герметизации. А в запасе всего полминуты, и если я не уложусь, — конец всему.

Плечи ныли, я погружался, пока, к великой своей радости, не нащупал ногами твёрдый угол. Проведя ступнёй по его грани, — это был скос, — я понял, что нашёл капсула, внизу и вправду рисовались его очертания. Не теряя времени, я с ловкостью самурая запустил руку за спину, но не нащупал инструмента. Будь он проклят! Чтоб тебя… Да я тебя засуну… Да не может его там не быть! Корчась в воде, я ругал БУАГ зря, и потерял на этом столько драгоценных секунд, что даже взглянуть на часы побоялся, хотя во всём существовавшем теперь мире они одни бросались в глаза. Пальцы сделались непослушными от волнения, однако сумели запустить БУАГ, пока другой рукой я нащупал разрез на поверхности металла. Зараза, фонарик! Был же фонарик! Я включил его, шлёпнув по кнопке на груди, и принялся зашивать прореху. Ну почему всякий раз так? Стоит допустить одну ошибку — и дальше всё идёт наперекосяк.

Я лихорадочно думал, на чём теперь можно сэкономить время, чтобы успеть и спастись, но все окна возможностей остались позади, распахнутыми. К своему ужасу я увидел время и бросил инструмент как есть. Нет, нет, нет! Дыра в корпусе была заделана, капсула спасена, но я безнадёжно погиб.

Оттолкнувшись ногами от капсулы, я придал себе импульс и затем, как безумный, поплыл вверх к свету, который сперва пробивался сквозь пучину, становился ярче и гуще и, наконец, опалил меня, превратившись в электрическую лампу.

Вода не успела ещё стечь с водолазной маски, как я содрал её и воскликнул в оштукатуренный потолок:

— Ларин! — и вскинул руку.

Вот так я погиб. Три штрафных секунды и болтающаяся на поверхности мокрая башка Лекомцева в десяти метрах от меня — он уложился в тайминг, как и в прошлый раз.

— Снова я тебя сделал! — просияла его голова.

Я бы из тебя котлету сделал, не будь ты мне другом, гадина. Так я подумал, а сказал… Что тут скажешь? Плеснул в его сторону водой от обиды, да и всё.

Благодаря пирокситу, серьёзный порез над правым глазом почти зажил за полтора часа, но ещё побаливал. Только бровь не заросла в том месте и выглядит так, будто я её выбрил в угоду моде. Ну и ладно, а то с раной бы меня ни за что в воду не пустили. Шикарное средство пироксит — дезинфицирует и лечит.

С другой стороны, ближе к краю большого квадратного бассейна из лазурной воды вынырнула Вега. Она сперва подняла руку и только потом оторвала от лица маску.

— Галицына! — но инструктор уже записал её.

Суровый белобрысый мужчина в спортивном костюме стоял у края бассейна с планшетом и записывал время каждого из нас, щёлкая секундомером. Подняв глаза на меня, он бросил исподлобья:

— Ларин, где герметик? — слова отразились от стен и захлебнулись.

— Бросил.

Инструктор, бывший чуть эмоциональнее учебного компьютера, слегка покачал головой и отметил что-то в планшете.

— Что? — возмутился я. — Говорили же, не обязательно!

— Желательно, — сказала Вега, подплывая к нам. — Сказано было: «Желательно инструмент сохранить». Так больше баллов поставят.

— А ты сохранила?

Вега крутанулась, повернувшись спиной. Под её гладкими, обтянутыми резиной плечами на креплении висел инструмент, напоминавший дрель, только с носиком в виде тюбика. Она завершила пируэт, и на место БУАГа мгновение спустя со всплеском вернулось её лицо.

— Молодец, а у меня всё пошло через… — начал оправдываться я, но тут же смолк. — Говно это всё. Невесомость с этим лягушатником не идёт ни в какое сравнение.

— И даже в лягушатнике ты тонешь, — встрял Лекомцев.

— Я рождён летать, а не плавать.

А… — сказал Лекомцев, с важным видом, задрав подбородок. — Тогда я — селезень.

— А я чайка, — призналась Вега.

А я отвернулся к окну, которое пересекало чёрной полосой космоса одну из стен. Отсюда, снизу, на его фоне были видны пара куполов кислородных станций и антенна центра управления полётами Пятого космодрома. Мы сейчас были совсем рядом по меркам Кольца, в учебном крыле. После нас на занятия сюда должны прийти курсанты. Двухместный звёздный катер за стеклом взмыл ввысь, оставив рассыпающийся сиреневый шлейф. Куда-то он? Посудинка мелкая, топлива в нём хватит до Луны с возвратом, но если дозаправиться у спутника, то можно и к туристической станции на Марсе причалить. «А я — солнечный ветер», хотелось сказать. Да глупо.

Когда выйду на пенсию, тоже куплю себе двухместный катер, и будем мы с Аней рассекать в космосе просто так, для удовольствия. Или ещё с кем-нибудь, какая разница? А чего ждать, собственно? Может, в кредит смогу позволить хотя бы и самый простецкий космолёт, чтобы стать самому себе капитаном, ни от кого не зависеть, исполнять не миссии, а свои желания и лететь туда, куда захочу, а не куда Косминститут пошлёт.

След от катера успел рассеяться, когда на поверхность всплыл Давид. Он тоже возвратился с БУАГом, и я вдруг ощутил себя самым никудышным из нашего квартета. Ещё пара таких неудач, и я сам попрошу Королёва вычеркнуть меня из списка участников экспедиции.

— Лёв, ты опять первый? — спросила Вега, болтаясь, словно буёк под боком у Лекомцева.

— Угу.

— Красавчик. На чём ты время экономишь? — спросила девушка.

— Да как-то, не знаю, — ответил Лёва, глядя в сторону.

Ко мне навстречу тем временем дрейфовал Давид. Ну почему девчонки всегда достаются Лекомцеву, а мне приходится развлекать стариков? А если я нырну и продержусь под водой достаточно долго, он исчезнет? Ох-х…

— Андрей, уложился?

— Не-а.

— И всё равно лучше меня.

Ну спасибо!

— Я стараюсь всё сделать аккуратно, — продолжал Давид. — Но выходит медленно. Со скальпелем и пинцетом попроще управиться, чем со сварочным аппаратом.

— А мне проще с голыми руками, так что я БУАГ на дне оставляю.

— Так баллы же снимают.

— Ну, пускай снимают.

— А если он тебе ещё понадобится? — пристал Давид.

— Здесь — не понадобится. Здесь я за ним сейчас нырну, достану, а на следующей тренировке мне выдадут новый. А как дело дойдёт до реального космоса, разумеется, там всё будет по-другому.

— Нельзя недооценивать тренировки.

Громко выдохнув, я с тоской посмотрел на выбравшуюся из воды широкоплечую фигуру Лекомцева. За ним с двумя полотенцами трусила Вега. Влюбилась.

— Да шучу! — хохотнув, Давид хлопнул меня по плечу, и я ушёл под воду.

***

Всё утро я поднимал себе настроение беседами с самим собой и выскочил из дома таким воодушевлённым, только чтобы драный улыбчивый автоматон на парковке списал с меня штраф за простой «Стрелы». Вчера вечером я забыл взять у него талон — такое со мной бывает. Спасибо за отрицательный баланс на карте — это именно то, что мне нужно!

Так или иначе, на магистрали я разогнался и въехал на скоростную левую рельсу. Открыл окошко, весна была безвкусной здесь, над городом, где языки трасс сплетались словно в поцелуе, где металл стирался о металл, а люди, люди занимались кто чем, гоня на автопилоте быстрее всякого метро.

Аню я набрал прямо на автомониторе. Пара гудков и она ответила:

— А?

— Привет тебе! Это Андрей, звоню с машины.

— Так она у меня записана. Привет. Куда едешь?

— Да на работу, — это не было ложью, после неё туда я и направлюсь. — А ты дома?

Ответ заглушил придурок, промчавшийся возле моего окна на дребезжащей развалюхе, и оставил шумный след в воздухе. Сегодня на дороге все какие-то нервные.

— Не услышал, — переспросил я.

— Да, говорю, дома. А что?

— Просто интересно, как ты.

— Да всё нормально.

«А будет отлично», решил я и попрощался.

Мысль догоняла меня, плетясь позади рейлкара. Затем дорога спустилась в город, и мне пришлось сбавить скорость. Хорошо хоть в Москве все переходы уже подземные, и ехать можно без остановок.

Аня жила в тридцатиэтажной высотке кремового цвета. Первые два этажа её были выложены ониксовым гранитом. Маленький дворик в форме трапеции от шумной улицы отделял чёрный решётчатый забор. За ним на сравнительно небольшом пятачке помещалась насыпная дорожка, скамейки, две отцветающие вишни, вокруг которых ютились туи ростом со второклассника, и два розовых куста по обеим сторонам от дорожки: красный и розовый. Премиальное жильё по современным быстро возводимым меркам родом из прошлого десятилетия.

Охранник уже запомнил меня и отправил на лифте. Я нащупал в кармане кольцо и позвонил в дверь. Она не ждала меня — это должен был быть сюрприз. Так и вышло. Я никогда не встречался с Аниными родителями, — оттого их смурные лица на пороге удивили меня.

— Здравствуйте, — растерялся я.

— Здравствуйте, — растерялась и Анина мама. Как её… Как-то же её зовут? А папу она всегда называла Бруно. Блестяще подготовился! Так.

— Аня дома? Мы с ней вроде встречаемся. Я Андрей, — сказал я и протянул матери руку с кольцом.

Она как-то назвалась, но я прослушал, всем телом переживая звон упавшего украшения и представляя, как раскалывается бриллиант. Хотя что будет бриллианту! Я нагнулся и живо подхватил его, пока эти двое не заметили.

— Встречаются, поняла? — обратился Бруно к своей супруге с усмешкой. Увидел ли он кольцо? — И давно?

— «Давно» — понятие растяжимое, — огрызнулся я и вдруг понял, что передо мной стоит ректор «Косатки».

Да хоть Альберт Эйнштейн! — его тон мне не понравился. Главное фамилию свою не произносить.

— Ты на вопрос ответь, не ёрничай, — пригрозил Бруно.

— Три месяца. Вы скажите, пожалуйста, Аня дома?

— Нет Ани, ушла куда-то, — без особой любезности объяснила мать. — Мы вернулись час назад, её не было.

— Понял, — только ответил я и, развернувшись, поплёлся к лестнице.

— Эй, попрощаться не хочешь, любовничек? — прикрикнула в спину мать.

— Видишь, у него печаль. Спросить же Аньку заранее ума не хватило.

Их упрёки разбились о мою спину. Смешно тебе, Бруно? Смейся. Только зачем же она обманула? Правда, зачем? Чтобы я не узнал, где она? Или — с кем она? Слишком часто я думаю об изменах. С другой стороны, измена — то, что всегда нужно держать в голове, когда встречаешься с такой ветреной девушкой.

Я бестолково падал с одной ступеньки на другую, отстукивая неровный ритм.

Аня живёт «сегодня», но с чего я взял, что я сам не остался во «вчера»? Она целует меня и делает это так просто, будто ей не составит труда поцеловать кого-то ещё... А в общем... Какой я идиот! Мы молоды и беззаботны — так к чему всё усложнять?

Бух-бух — я переваливался с ноги на ногу, и кольцо барахталось в широком кармане.

Чем же мы обязаны друг другу? Пока ничем. Так для чего мне быть кораблём и искать прикола, когда я сам могу стать таким же, как она, потоком. Мы бы встретились и путешествовали вместе, пока на то наша воля. А дальше океан рассудит. Так я и планировал, пока не влюбился, пока она не вскружила голову. Но влюблённость — совсем не повод менять привычки. Влюблённость проходит.

За следующей ступенькой встретилась дверь. Она оказалась тяжёлой — я навалился всем телом, и по лицу хлестнул свежий воздух, прокуренный цветами.

***

Волосы после фена растрепались недостаточно, и, выйдя в общую раздевалку, я разворошил их руками. В зеркале улыбался круглолицый бабай. Так-то лучше.

А на против — мой любимый вид: панорамное окно! За многое, при желании можно было поругать Косминститут — за не самые современные аудитории или за некоторых особо утомительных преподавателей, — но какие-то волшебники на должности архитекторов умудрялись перекрывать своими чудесами все недостатки. И вот, любой курсант или сотрудник, выйдя из душа после бассейна, мог вытираться, глядя в глубину мира, по которой, словно мост утекала поверхность Кольца с его причудливыми зданиями, похожими формой на болты, гайки, резисторы и прочие детали, с каналами, по которым пучками света неслись капсулы общетранса. Ты трёшь спину и ощущаешь себя Императором Галактики на мостике разрушителя планет. А внизу, под ободком Станции светится Земля.

Напялив майку, я шагнул к шкафчику и открыл его магнитным браслетом. Остановил падающий рюкзак и одним движением забросил его на плечи. Со звоном из шкафчика вылетело кольцо, но я заметил блеск и схватил его ещё в воздухе. Сердце облегчённо продолжило биться. Мне бы эту ловкость да двадцать минут назад в бассейне.

В ладони осталось колечко, крохотное — легче вздоха — серебряное с бриллиантом, похожим на слезинку ангела. Оно должно было стать якорем и остановить ревущую бригантину моей жизни. Так я и собирался поступить — встать посреди течения и каждый день ждать, что принесёт поток сегодня. Но с утра произошло так много всего, словно ещё одну жизнь прожил. Может, Аня права, и пока мы молоды, нужно ловить кайф и не пытаться построить что-то грандиозное?

Мне ведь всего двадцать три! А ей девятнадцать. Мы знакомы-то месяца три, и за эти три месяца я увидел и попробовал больше, чем за двадцать три года. Сколько себя помню, всегда был уверен, что любовь должна в итоге создать семью, но с Аней так не получится. Можно ли поймать мгновение за хвост? Приручить дикую лисицу или только поиграть с ней и отпустить на волю? Ладно, посмотрим.

— Не умерла ещё романтика в мире, — пропела мне на ухо Вега, и я захлопнул ладонь.

Обернувшись, я чуть не чмокнул Вегу в губы. Так близко она стояла, заглядывая мне через плечо. Девушка была замотана в полотенце, под которым, наверное, ничего не было. Я зажал её нос между двух пальцев и оттянул. Вега жалобно застонала.

— Она умрёт не раньше наглости и любопытства.

— Я девочка, — сказала Вега, отступив и потирая покрасневший нос. — И имею право помечтать о принце, который позовёт замуж с настоящим кольцом, а не с электронным приглашением. Знаешь, как девушкам в наше время не хватает колец?

— Знаю. Ты за этим пошла в космонавты? Кольцо тут знатное.

— Нет, не за этим. Я знаю избранницу?

Я помотал головой и сел на лавку. Как редкие мушки во дворе, вдали курсировали космические корабли. Но я перебросил ноги на другую сторону и уставился на Вегу. Мои родители женились без церемоний, просто расписались. Про предложение я не спрашивал — такие вопросы обычно девочки задают — но оба никогда колец не носили.

— Сейчас почти все отправляют приглашения онлайн и кидают ссылку. Удобно, но ценность момента стёрлась.

— Я обязан спасти этот мир, вернуть в него настоящую любовь, — с глаз долой я сунул кольцо в карман.

— Повезло твоей, — заметила Вега, прильнув спиной к шкафчику.

— Твоему тоже. С тобой. Лекомцев так и светится от счастья.

— Так заметно? — робко спросила она.

— Чтобы светился? Нет, это ирония.

— Злая ирония, — вздохнула она. — Я про... меня и него.

— А, ну, скажем так. Даже Королёв, похоже, в курсе. Одному Лекомцеву невдомёк.

— Всё ему вдомёк, — грустно сказала Вега. — Я даже сегодня его звала в кино вечером. Ну так. Вроде по-дружески, а вроде с девушкой по-дружески в кино и не ходят, — Вега потупила взгляд. — Сказал, занят.

Мне стало как-то некомфортно, когда я понял, что Вега нашла во мне свободные уши и подружку для нытья. Будто меня насильно всунули в юбку и расчесали.

— Может, и вправду занят? — сказал я, подумывая, как бы улизнуть.

— Ты бы бросил дела, наверное, чтобы погулять с девушкой, которая тебе нравится?

— Смотря какие дела. Может, у него вебинар «Как полюбить себя ещё сильнее». Или съёмка для нового выпуска «Мистер Вселенная». Или...

Но Вега уже смеялась. Редко она смеётся.

— Не заметила: давно ты бровь выбрил?

— Сегодня, — я потрогал затянувшуюся рану, и та засаднила. — Пора уже молодиться.

— Я уверена, весь Косминститут считает, что я присосалась к Лёве, чтобы разом устроить и свою карьеру, и личную жизнь.

— Не-ет, — соврал я.

— Так вот, я скажу хотя бы тебе, чтобы ты знал.

Я встал, чтобы уйти, как только уличу паузу в её речи. Ну нет у меня времени сплетничать о мальчиках. И желания тем более.

— Я чувствую, что у меня есть, только не смейся, какое-то предназначение там, — она мотнула головой вверх, хотя космос окружал нас без исключения со всех сторон.

— Пока не знаю какое. Понятия не имею, в чём оно заключается. Но буду летать всё дальше, пока не выясню.

Интересно. Я гукнул, как филин, и самоустранился из раздевалки, предоставив её во власть всепожирающего мира за стеклом.

Вега умела выкрутить любую тему до вселенского масштаба. Должно быть, я бы проникся её уверенностью и разделил бы мечты о возложенной на нашу экспедицию судьбоносной миссии. Так и будет, если мы вернёмся к этому разговору в другой раз. А в этот день произошло столько всего, что я мечтал об ужине, горячем зелёном чае с жасмином и тупняке в подушку. Всё это необходимо было пережить в одиночестве и полной тишине, чтобы понять, как жить дальше.

***

«Стрела» мчалась к станции шаттлов, и я служил ей автопилотом. На работу я мог позволить себе опоздать, но точно не на предполётную тренировку! И не в бассейн, где меня ждёт реванш с Лекомцевым. Аню не стал доставать — пусть живёт как хочет и врёт, если ей нужно. Мне только надо научиться быть таким же беззаботным.

Справа в окнах домов отражались другие окна домов и моя красная машина на их фоне — точно авто главного героя. В ненарочных зеркалах держались могучие стены столицы и раскидистые её площади. Главный герой всегда бодр и не падает духом!

И всё же меня учили тому, что нужно построить семью. Всех нас учили. И раз я купил кольцо, — не значит ли это, что я встретил того человека, с которым хочу умереть? Что ж, умирать я пока не хочу, так что и для семьи, значит, рано.

Пропустив светофор, я проехал на загоревшийся красный в считанных сантиметрах от женщины в зелёном. И белая шапка на ней была… Тьфу, аккуратнее! О чём я думаю?

Об Ане и о том, какая она умная в свои девятнадцать! Ну врёт она мне. И я ей совру когда-нибудь. Мне хорошо с ней, и этому не помешает даже кто-то, кто пройдёт через светящуюся арку в её квартире после меня. Чем дольше мы не женаты, тем дольше я останусь к этому безразличен.

Виском я ударился о руль так, что в глазах вспыхнули искры ярости, а затем их затянуло алой пеленой. Сквозь неё я увидел, что мой рейлкар сошёл с рельсы и развернулся перпендикулярно ей. Сердце укатило в пятки, но тут же его выбил оттуда новый удар, которым меня бросило на приборную панель: лицом я разбил экран, а экран, судя по хрусту, разбил мне что-то важное на лице. Звук мнущегося металла знатно меня напугал, и, мучаясь от боли, я затаил дыхание. «Стрела» остановилась, подставив бок другим машинам. Прошло полминуты, прежде чем я понял, что всё ещё жив. Я потрогал лицо, и пальцы испачкались кровью. Славно! — у мертвецов кровь не идёт. Страх — отличная анестезия, и боль куда-то пропала, я только слышал шум электромоторов. Но те ехали по соседним полосам.

Снаружи всё оказалось не так плохо, как можно было ожидать. Моя «Стрела» перекрыла две рельсы из четырёх в этом направлении своим скособоченным от удара капотом и уцелевшей частью корпуса. Метрах в двадцати впереди остановилась «Ласка», и серый ARG-saloon, в народе — «Арег». Я так погрузился в мысли, что стал перестраиваться, глядя в пустоту перед собой, и зацепил зад «Арега» и...

Какое счастье, что это произошло в городе, где быстрее ста километров рельсы не разгоняют. И «Ласка» успела перестроиться, только цепанув мне кузов. Случись такое на трассе, она бы просто располовинила меня вместе с рейлкаром. От этой картинки меня передёрнуло. Ведь я так запросто мог погибнуть из-за собственной рассеянности. Даже не заметил бы этого. Жил, переживал, любил — трах, и всё бы прекратилось. А что было бы потом? Вечная тьма?

Липкая капля скатилась по щеке из рассечённой брови. Машины мчались в стороне от меня, а те, что ехали к месту аварии, тормозили и перестраивались. Мне вдруг стало так страшно, как не бывало прежде никогда. Словно ребёнку. И непременно захотелось позвонить Ане, только чтобы услышать её и сказать, что всё в порядке.

Глава IV «Девочка с Луны»

Голубой огонёк побежал по световой ленте и исчез, не достигнув конца. Затем снова вспыхнул, ринулся к краю линии подсветки, погас и, наконец, надоел мне. В иллюминаторе были видны только старые неподвижные звёзды, похожие на брызги белой краски, да верхушки нескольких куполов. Холодный космос глядел куда-то в сторону, подставив мне самую невзрачную часть своего непомерного тела, будто я уткнулся в бочину этого колосса, чуть пониже рёбер. Хотя я хорошо помнил, как ещё утром на Земле в мареве таял последний апрельский день; как жара своею тяжёлой дланью касалась крыш и пыталась прикрыть уснувшие краны.

Вселенной нет дела до наших времён года — она живёт своею жизнью, от центра которой мы так далеки. И всё же, мне хотелось верить, что она про нас помнит. Ларсик с ума сойдёт за девять месяцев разлуки — промелькнула у меня мысль. Он же такой неженка. С другой стороны, за это время мама вырастит из него настоящего тигра. Или даже двух, если исчислять в объёме. А тигры, насколько я знал, никогда не скучают.

Исчерпав даже самые отчаянные способы развлечься, я решил выбраться из своей берлоги. Но, не дожидаясь, пока я перейду от мысли к делу, судьба подкинула под дверь моей каюты Давида с новостями.

— Мы никуда не полетим, — уронил он, разведя руками.

Комедиант.

— Камень с плеч! Я как раз вспомнил, что оставил дома самые красивые джинсы. А путешествовать по Галактике без них я не имею никакого морального права.

— У нас полетел насос в техотсеке, — объявил Давид.

— Уже полетел? А мы его догоним?

Он только криво улыбнулся. На Давиде был тот же белый с голубым костюм, что и на мне — водолазка, штаны на шнурке, свободные и тёплые. Лицо у него раскраснелось и покрылось испариной.

— Инженер говорит, насос. Там ерунда, подкрутили разболтавшиеся гайки. Ему теперь нужен кто-то, чтобы толкнуть ротор.

— Толкнуть?

— Два других насоса уже работают, а в третьем отскочил вал, и ротор заглох. Я не смог расшевелить колесо, а ты покрепче.

Давид был сложен неплохо, но через чур худощав для своего приличного роста. Узкое тело изгибалось во всех местах, где ему было положено, но силы в нём не было.

— А Лёва? — поинтересовался я, уже выходя в коридор.

— Вон он, Лекомцев, занят.

И биолог ткнул куда-то за угол, к которому мы направлялись.

Я немного пригибался, Давиду приходилось перенимать привычки диплодока и сгибать шею едва ли не под прямым углом, чтобы не задевать потолка. Проходы на звездолёте были широкими, но низкими. Вдоль белых, словно больничных стен, подобранные стяжками, тянулись провода и трубки. По трубам текла горячая жидкость, которая будет согревать нас в полёте. Пол и потолок повторяли друг друга, потому что в условиях невесомости их положение — не существенно. И мне приходилось перешагивать через прикрытые решёткой светильники, от точных копий которых я уворачивался головой. Кое-где в стенах виднелись технические дверцы, размером с куриную грудку. Их можно было отличить по контуру стыка — изящно и удобно: ударил, и дверца открыла тебе мясо корабля.

«Пилигрим» был новым, нелетавшим. Потому на борту всё было чисто, цело, а кое-что даже обёрнуто плёнкой. Например, пульт от лампы в кают-компании, которая, кстати, могла светиться одним из семи цветов или искрить всеми сразу. Кому-то (я даже не знаю, из Института или из медиа-гигантов) кажется уместным делать из космонавтов «своих ребят», которые могут и дискотеку закатить. Причём, обязательно, транслируя её на Землю. Ну, с тем, что из нашей профессии пытаются сделать спектакль, я смирился уже давно. Лишь бы работать давали.

Из-за угла навстречу нам вышагнул журналист и тут же сфотографировал нас на телефон. Я шарахнулся в сторону, и мы разминулись. Только когда его крючковатый нос проплыл мимо, я сообразил, что волосы у меня снова слежались треугольником, а сам я пригибаюсь под низким потолком. В общем, в историю я вступлю чудаковатым и горбатым. Но нагнать репортёра и попросить его переделать снимок я уже поленился. Тем более, их тут по «Пилигриму» шарится — что у студента грантов. Такое событие — для аккредитованных СМИ проход свободный. Кто-нибудь да переснимет нормально.

Лекомцев как раз давал интервью короткой, в полчеловека, девочке с приятным лицом и конским хвостиком на макушке. Она прицепила Лёве петличку на грудь и снимала его на телефон. А сама, конечно, поверх экрана гипнотизировала капитана таким взглядом, будто Лекомцев с детских лет являлся ей во снах, и теперь она встретила объект своих обожаний dal vivo.

Он был прекрасен — с правильным, пускай и грубоватым лицом, ровным ёжиком, отточенными движениями и низким голосом уверенного в себе человека. Лекомцева любили камеры, а Лекомцев любил их. Оба не знали, что они только катеты любовного треугольника, в котором мне-гипотенузе досталась роль скромного наблюдателя.

Я знал, что Лёва поступает правильно, влезая в разинутый рот каждого журналиста или блогера. Он показывал себя миру, и люди восхищались им — красивым и публичным космонавтом, который, к тому же, за словом в скафандр не лезет. Разве не о таком мужчине принято мечтать? Я тоже так хотел, но всякий раз сталкивался с каким-то невидимым барьером, который почти физически тормозил меня при первой же попытке подойти к журналисту. Не выставлю ли я себя придурком, если сам напрошусь на интервью или хотя бы комментарий? И я принимался ждать, пока своей загадочной, деловитой молчаливостью не привлеку репортёра. Иногда подходили. Когда больше никого не оставалось. Но в большинстве случаев эти рыбки клюют на таких, как Лекомцев.

Я вдруг подумал о том, что ближайшие девять месяцев проведу в крохотных каютах, под каблуком потолка, лазая между ними, откровенно говоря, — как крыса по водопроводным трубам. «Пилигрим» был массивным, но большей частью состоял из начинки. Плюс толстые стены, защищавшие нас от радиации. Людям оставалось совсем немного места.

Мои мысли скакали из стороны в сторону, как мустанг, и я решил сгрузить своё замечание Давиду. Он как-то неоднозначно поддакнул и даже не повернулся ко мне, глядя в сторону входа, палуба которого была разинута и зияла куском чёрной от гари взлётной платформы. Давид был каким-то дёрганым и непривычно молчаливым с утра. Должно быть, переживал.

Чтобы подобраться к насосам, нам пришлось протиснуться через узкий проём на корме. Едва приблизившись к нему, я почувствовал, как воздух вокруг стал теплее — отсюда трубы отводили кипяток к носу, где он естественным образом остывал и спешил назад.

Давид пошёл первым, и я влез боком вслед за ним. Меня тут же обдало банным жаром, дышать стало труднее. Я сделал два коротких шажка вправо, стараясь не касаться тянувшейся в десятке сантиметров от меня трубы — она наверняка была раскалённой, — и вдруг Давид остановился.

— Скорее! — прикрикнул я, чувствуя, как с чёлки готовится сорваться капля пота.

Не проронив ни слова, Давид двинулся дальше. Мы ввалились в слабо освещённое помещение, по обеим сторонам которого из пола торчали два здоровых полуколеса. Когда глаза привыкли к мраку, я разобрал, что это целые колёса, половина которых просто уходила под пол. Их соединял вал, в темноте отливавший багрово-рыжей калью.

— Аккуратно переступай, оно горячее, — предупредил механик, которого я сперва и не заметил в тусклом свете одной единственной красной лампы.

Он стоял по ту сторону вала и блестел, как умасленный блин.

— Почему так жарко? — спросил я. — Мы же стоим.

— Двигатели-то прогреть надо. Взлёт — это самая… — он подбирал слово. — Короче, на него больше всего топлива и энергии уходит.

— Вот этот надо толкнуть, — тяжело дыша указал Давид.

Оба колеса оставались неподвижны, пока вал вращался.

— Этот не может, каши мало ел, — сказал механик, имея ввиду Давида. — Там сзади есть пазы, в них можешь упереться. Только ногой, иначе обожжёшься. Когда я соединю с валом, скажу, и толкай.

Я кивнул. Воздух пах металлом и совсем не наполнял лёгкие, сколько бы я ни вдыхал его.

Я пролез за ротор, в пространство между шестернёй и стенкой — здесь было так мало места и до того душно, что на секунду я подумал, что вот-вот потеряю сознание. Взяв себя в руки, я с трудом разглядел выемку в колесе, куда как раз смог упереться носком.

— Давай, — выдавил я и прильнул спиной к горячей стене, почувствовав, как вымокла водолазка.

Что-то страшно заскрежетало, словно сама Земля сошла со своей оси. «Давай!» — отозвался механик, и я что есть сил надавил на колесо. Ход там был, но оно не поддавалось. Ещё через пару усилий я отнял ногу, сорвал душившую тело водолазку и швырнул её через механизм в сторону Давида.

Лязг мучившегося металла разрывал мои уши, виски пульсировали походным барабаном. Вздохнуть больше не получалось — только сдохнуть. Часть меня уже приняла смерть от асфиксии, когда другая — издала крик, быстро свалявшийся в гортанный рык.

Я снова опёрся вспотевшей спиной на стену и обрушился на колесо уже двумя ногами, повиснув над полом, как гамак. Адреналин лупил в голову.

— Толкай! — подгонял механик.

— Андрей! — подгонял Давид.

— А-а-э-э! — хрипел я сквозь зубы.

Потная спина соскальзывала, но за мгновение до того, как я упал, шестерня сдвинулась и медленно покатилась, а за ней и соседка. Сразу стало легко. Я ударился лопаткой о какой-то угол, но чувство удовлетворения притупило боль. Похоже, я содрал кожу. Голова немного кружилась, когда я выбрался к товарищам.

— Красавчик, — похвалил меня механик, хлопая по плечу и мешая натянуть одежду. — Прям, мужик в доме.

Я показал оттопыренный большой палец. Но вместо того, чтобы ответить, — сухо закашлялся.

— Я в душ, — объявил я Давиду, когда мы, промокшие до нитки, вернулись в коридор и вдоволь надышались.

Где же капитан, когда он так нужен? Щеголяет, не иначе. Интересно, вёл он себя так же во время прошлого полёта или честолюбие овладело им теперь, когда он стал первым человеком в другой системе? По-моему, он всегда был таким самовлюблённым. Ну, кому камеры, а кому грязная работа.

— Нет, — выпалил Давид.

Это было выше моих сил.

— Чего вдруг? Я хочу искупаться.

— Нет, нет, нет.

Давид уже не смотрел на меня. Он нацелился на трап глазами телёнка, сообразившего, что его ведут на убой. Я сразу догадался, что происходит, и поймал его за подмышки как раз тогда, когда он дёрнулся вперёд.

— Я не могу, я не…

— Стоять, — спокойно и строго произнёс я. Вообще-то, меня не учили бороться с чужой истерикой. Но наитие сработало на ура, — Куда? Не спеши.

— Андрей, пусти! — возмущался Давид, стараясь заглянуть мне в лицо. — Я имею право. Я учёный, а не космонавт. Я боюсь.

— Не надо. Тебя здесь никто не держит.

— Как же? — он подался вперёд, доказывая обратное.

— Так надо. Если ты не хочешь, никто тебя насиловать не будет. Только не убегай, договорились?

Что бы он ни ответил, я не стал бы верить. Из-за моего плеча вынырнула та самая девочка, что брала интервью у Лекомцева, и попыталась сфотографировать нас с Давидом. Бойтесь своих желаний.

— Ах ты, зараза! — крикнул я.

Держа неспокойного Давида, я задрал ногу и, как настоящий мастер кунг-фу, пнул руку журналистки. Телефон выпал из неуверенных ладоней, но, похоже, не разбился.

— Вы что делаете?

— А ты что делаешь? Тебе бы понравилось, если бы тебя сняли в таком виде? А он — учёный! Давид, ты как?

— Я до этого не был в космосе, — признался биолог.

Так. Взгляд его был по-прежнему полоумным, когда я позволил ему развернуться.

— Но ты же был на Кольце? Это то же самое.

— Нет, — запротестовал Давид, однако он уже не тараторил и дышал ровнее. — В таком маленьком звездолёте, так далеко от Земли. Я боюсь.

Всем телом я ощущал, как колотится его сердце.

— Чего ты боишься?

— Потеряться там. Задохнуться здесь.

— Клаустрофобия?

— Нет, — ответил Давид. — Я… Мне легче, если не знать, что можно выйти. Это как страх войти в кабину фуникулёра. Когда страшна не высота, а то, что обратного пути не будет. Когда трогаешься, всё проходит.

— Умом трогаешься, — безрезультатно пошутил я. — Я понимаю. Вспомни, как долго мы готовились, как тщательно разрабатывалась экспедиция. Конечно, сейчас можно всё бросить, тебя не отправят в космос против воли. Но это не поступок профессионального учёного, вся миссия пойдёт насмарку. Я тоже летал в первый раз, и боялся того же самого. И ничего со мной не случилось. Это всего восемь месяцев.

— Девять.

— Ну, девять. Фуникулёр ведь всегда возвращается на станцию.

— Надеюсь. Я всё это понимаю, Андрей. Всё в порядке, летим. Это просто минутная слабость.

Девчонка куда-то делась вместе со своим телефоном. Захочет компенсацию — так я уже буду в паре световых лет от неё. Я не заметил, сняла ли она нас, в итоге. А, в общем, чёрт с ней. Я попытался обнять Давида, хотя он и был выше, но учёный резко отстранился и надул грудь.

— Лучше так. Подожди, мне нужно пространство, подышать.

И он потянул руки назад. Словно замахиваясь двумя гранатами.

***

Было тихо. Носовой части «Пилигрима», в которой располагалась кают-компания, не доставал даже расслабляющий рокот двигателей. Всё-таки, звездолёт был достаточно велик для четверых астронавтов. Когда все ложились спать, наше путешествие казалось мне ненастоящим, метафоричным, психоделической дорогой за границы реальности. Ведь пока ты стоишь на Земле, невозможно уложить в голове, что над тобой нависает нечто бесконечно большее, чем ты можешь вообразить.

Я ходил к лобовому иллюминатору, что побольше каютных, смотреть на Луну, к которой мы неторопливо приближались. Вернее, отсюда казалось, что мы едва движемся, хотя на самом деле мы рвались к ней, преодолевая десятки километров в минуту. Словно запечатлев взглядом образ этого маленького молочно-белого диска на чёрной скатерти Ничего, я аккуратно нёс его в своей памяти. Это не глобус, это по-настоящему. Оказавшемуся зажатым в четырёх непроницаемых стенах, мне оставалось только фантазировать о том, как минута от минуты, секунда от секунды наш пышущий пламенем железный дракон уносится прочь от Земли. Надёжная твердь оставалась всё дальше, а мы — я — всё безнадёжнее тонул в ином, совсем не понятном пространстве. Которое раскрывалось передо мной медленно, как непорочная девушка. Совсем иначе, чем Аня, которая была роскошна и, наверное от того, раскрепощена. Эта леди — лукаво подмигивала мне глазом-Луной. Смертельно опасная, грозившая жуткой ледяной гибелью наказать за любую ошибку. Или вовсе готовая убить по случаю, из неудачного настроения.

Мы летели к Луне, как давным-давно космонавты «Аполлона». Только если их Госпожа Вселенная удостоила лишь заигрыванием, наш путь лежал куда глубже — в самое лоно её.

Воображая всё это, я будто уносился в то незапамятное прошлое, когда люди, не обуздавшие ещё реактивной тяги, глядели в ночное небо и зарисовывали на бумаге его карту. Затирали до бельм окуляры телескопов и мечтали прогуляться по просторам галактики. Сейчас мы шагнули дальше, чем могли помыслить наши предки, но вместе с покорёнными просторами выросли и наши амбиции. Оставалось надеяться на то, что Вселенная поддастся нашему напору.

Опалённая слабым светом далёких светил, в нише на моей кровати, обняв себя за одно колено, безнадёжно глядя в бесконечность, сидела Вега. Абсолютно нагая, как клён в феврале. Я никогда не видел её такой… загадочной. Её формы могли бы стать образчиком античной красоты, а уязвимая поза — вдохновить художника Ренессанса.

Она не была полной. Скорее, крепкой и немного грубой, подобно гетере. Плечи, на которые ниспадали угольно-чёрные волосы, были не покатыми — но почти прямыми. Две налитые, как спелые сливы, груди нависали над складкой живота. Сжатые бёдра прятали подстриженную копну таких же чёрных волос.

Только затем я удивился. Впрочем, в этот мистический вечер грань реальности, как мне виделось, была необычайно тонка, и могло произойти всякое. Я поглядел на электронные часы, что выделялись из темноты на столике. Было 84:73. А стартовали мы в 12:32. Долго летим. Это мы так преодолели магнитное поле.

— Мне кажется, Вселенная безгранична, — философски заметила Вега.

— А мне кажется, Солнце горячее.

Вега повернулась и блеснула такими оскорблёнными глазами, что я сразу сообразил, куда мне лучше засунуть свои фортели.

— Я имею ввиду, — разъяснила она. — Немыслимо огромна. Невозможно велика. И что значит даже наш полёт? Если бы мы могли долететь до её краешка, за то время, что мы добирались бы до него, Вселенная отодвинула бы его в миллиард раз дальше. Да и того расстояния мы не можем себе вообразить. Знаешь, за определённым рубежом счёта, который нам уже сложно вообразить, цифры начинают просто бессмысленно множиться.

Похоже, Вега совсем не стеснялась своей наготы.

— И если для нашей планеты мы только крошечные песчинки — настолько она велика, — то на по-настоящему бескрайнем полотне Вселенной нас просто… не существует.

Глаза у Веги были на мокром месте. Я увидел это сбоку, потому что она опять смотрела в иллюминатор, словно рассчитывая увидеть-таки краешек Вселенной и поверить в то, что её жизнь что-то значит. Я пристроился рядом и тоже уставился на звёзды.

— Вега, — сказал я. — Наверное, каждый космонавт испытывает это ощущение ничтожности. Но мы, всё-таки, с Земли. И там наша миссия что-то значит. Очень многое значит, если по-честному уж. Думаю, нам рано жить в масштабах космоса. А пока мы соотносим себя с родной планетой, наше дело и наше тело, — я как-то случайно погладил её мягкую ногу. — Велико.

Я лгал. Только что я сам представлял, частью какого безмерного волшебства оказался. И мне было приятно считать себя, пусть совсем незаметным, но сподвижником этого лёгкого укола в плоть галактики. Разница между нами была в восприятии: её собственная незначительность угнетала, а меня – вдохновляла победить предрассудки и сделать что-нибудь великое. Теперь я подбирал слова, чтобы отвести Вегу от грани этой космической меланхолии. Я знал, что сейчас, в этой темноте, между нами не было совсем ничего. Да, я был одет. Но наши души заполнили каюту, как газ. И, по всем законам физики, смешались.

От моего прикосновения Вега вздрогнула. И разрыдалась.

— А ещё… А ещё, — сквозь всхлипы говорила она. — Я чувствую себя её матерью. И я безумно горжусь ею. Андрей, я чувствую себя матерью Вселенной.

Что ей на это ответить? Мне-то всегда казалось, что это мы — дети Вселенной. И такое положение дел было куда проще. Отдать себя в руки великана куда легче, чем опекать его. Назваться родителем демиурга значит то же самое, что стать богом над богами и отвечать за саму Вселенную и всех существ, её населяющих. А кто знает, сколько их там?

— А почему ты так считаешь? — только и спросил я.

— Ты, наверное, не поймёшь. Это материнский инстинкт. Когда видишь маленького ребёнка и становится ясно, что он твой. Так бывает даже в роддоме: если собьётся программа, мать может почувствовать, какой малыш её.

— Это-то малыш? — я кивнул в необъятное.

— У меня даже пошло молоко, — созналась Вега. Она больше не плакала. — Вся одежда вымокла, и тогда я поняла. Я так горжусь тем, как царственна моя дочка. Это моя Вселенная. Прости за мой вид, правда. Просто вся одежда испачкалась, я испугалась и сорвала её и…

— Да не беспокойся. Наверняка Давид сможет объяснить молоко. Я слышал, такое бывает у женщин. Из-за стресса или ещё чего-то.

В прочем, к Давиду я пока боялся подходить с этим вопросом — пусть сперва оклемается от того, что Земля осталась в прошлом на ближайшие три четверти года. А Вега не очень-то хотела меня слушать. Тем временем блин Луны в иллюминаторе стал перекрывать лик её чада. Он медленно наплывал, высвечивая столик с кружкой, коробкой чая и часами, шкафчик, вторую пару обуви у входа, мягкое тело Веги. Она шмыгнула носом. Кажется, ей не было до этого никакого дела. Сейчас ей нужен был кто-нибудь рядом, как никогда прежде. Вега безмолвно кричала об этом.

Определённо, я не хотел её. Несмотря на то, что атмосфера, а может, и сама Вега к этому подталкивали. А ничего больше я ей предложить не могу. Быть матерью-одиночкой для Вселенной безумно сложно, и того и гляди она принялась бы искать отца. И лучше мне не попадаться под руку. В конце концов, всё это было перебором даже по моим меркам. Мне нравится любоваться космосом, но вот брать на себя бремя опекунства над ним я никогда не планировал. Как можно рассматривать сумчатого волка в зоопарке, не возлагая на себя никаких обязательств. Эту роль Вега предназначала Лекомцеву, пусть он её и сыграет.

И я решил оставить Вегу. Не выгонять же её из каюты в таком виде. И в таком знакомом мне состоянии открытого ума. Когда любая вспышка способна обернуться пожаром. Ей нужно было провести время наедине со своей идеей материнства. Так я сказал себе, уходя. Хотя знал — теперь ей нужен я.

— Ты любишь меня? — крикнула она, когда я стоял у открытой пневмодвери.

Взгляд был жалобным, как у плюшевой игрушки. Как у женщины, которую собираются бросить. На этот вопрос есть правильный ответ, но мне он не дался.

На исходе этого дивного и тяжёлого дня голова моя плыла, а разум, разум наполовину уже дремал. Отбой пробил, и в тусклом коридоре я едва разбирал дорогу. Я топал, чтобы в последний раз посмотреть на Луну, пока она так близко. Когда я проснусь, она уже снова превратится в пуговку, летящую в пропасть позади «Пилигрима». Впереди же нас ждали химерические пёстрые туманности, кольца диких планет и пылающее Жар-Птицей чужое солнце.

Нет, Вега, — праздно рассуждал я. — Я не чувствую себя их отцом. Мне жаль, что тебе придётся растить их из Большого Взрыва одной, и ты можешь считать меня трусом. Но в этой экспедиции я предпочту остаться созерцателем.

Какая Вселенная, если я даже за Аню ответственность отказался взять. А как назвать иначе? Собирался выдать её за себя. Но вот, я улетаю в экспедицию почти на год. И это повторится ещё не раз, я не бросил бы космос ради неё. Как не откажешься от отца ради матери.

В тот раз, когда я попал в аварию. Она призналась, что готовила мне сюрприз и уехала забирать его на другой конец города. Это была карта звёздного неба в картонном тубусе, выполненная на заказ: каждое созвездие обрамлял соответствующий ему образ — Кентавр с натянутым луком, тонкая Дева, косматый лев, все они были высечены линиями разных цветов. Эту красоту я тут же повесил на стену, чмокнув Аню. И каждый раз, проходя мимо думал: в самом ли деле тогда она забирала мой подарок?

А если однажды она уйдёт к другому? Или, что даже хуже, не уйдет, но полюбит того, кто рядом? — спрашивал я себя. И что с того? — отвечал я себе. И пока продолжался этот нескончаемый диалог, пришла пора прощаться. Я отсалютовал Ане и надел скафандр. А в нагрудном его кармане лежало серебряное колечко.

Миновал жилой отсек, короткий ряд ниш с растениями. Я заглянул в кают-компанию, освещённую на время сна только скромной технической лампой. Отсюда лежал путь к кокпиту. Кают-компания с круглым столом посередине и вмонтированным в него экраном, окружённом двумя дугами вращающихся стульев; две ниши со столиками и кожаными креслами, словно попавшие сюда из кабаре; маркерная доска у стены, на которой ещё плясали лёвины каракули; а в особенности — вертикальная лестница, ведшая к кокпиту. В красной полутени они выглядели инфернально, как в ужастике про инопланетян-инсектоидов. Мне очень захотелось вернуться к Веге, в свою каюту, где мы были в полной интимной безопасности. Но со мной случилось наваждение, и я пересилил страх. С моим сознанием происходило что-то странное, как то бывает при сильной усталости в поздний час, когда давно следовало бы спать. И ты медленно качаешься на волнах утекающей реальности.

Прямо на панели ручного управления, на фоне циклопической громады приближавшейся Луны, лежал какой-то ком тряпья. Сонливость снесло, как освежающей метелью. Здесь же никого не было после меня?

Трезвея рассудком, я приблизился и заглянул в тряпки. Из них торчало уродливое лицо младенца со слипшимися глазами. Всё покрытое слизью, с парой прядей выпавших из-под пелёнки редких волос на голове. Ребёнок то ли спал, то ли был мёртв. Трогать его мне было бы противно. Тут уже меня как из ведра студёной водой окатило. И вся романтика мигом испарилась.

Глава V: «Что делать с найдёнышем?»

Давид скакал из одного угла медпункта в другой, гоняя ветры полами своего халата, как супергерой. В его движениях не было суеты — он четко знал, что делает. Сперва он уложил малютку на стальной томографический стол, слишком большой для такого тельца, и расположил над ним средний облучатель рентген-аппарата. Давид задёрнул серебристую шторку, отделявшую оборудование от остальной части каюты, и нажал на вмонтированную в стену кнопку. Раздалось жужжание, но больше ничего не произошло.

Затем биолог с ловкостью кондитера сунул под мышку девочке термометр, как свечу в торт, и на всякий случай стянул её ручки и туловище ремнём. Хотя она вела себя даже слишком тихо для новорождённой — не хныкала, а только шевелила конечностями, открывая новые способности своего тела. И с недетским любопытством рассматривала медпункт. Когда малышка открыла рот, Давид опустил в него ватную палочку и собрал слюну. Он вставил палочку в специальную планшетку с отверстиями, задвинул её под окуляр микроскопа и принялся изучать.

Девочка, тем временем, послушно мерила температуру. Она выглядела совершенно обычным человеческим ребёнком, и этим немного пугала.

В пределах Солнечной Системы «Пилигрим» можно было оставить на автопилот. Почти наверняка это ничем не грозило.

Мы — Я, Лекомцев, и Вега — конечно, бросили свои постели и столпились на пороге медпункта, не решаясь помешать Давиду даже словом. По расписанию, я сейчас должен был проверять курс звездолёта, но отложил это до времени. В конце концов, я предложил всем не мучить Давида нашим строгим надзором и перебраться ко мне в каюту. Желая услышать подробности моей истории, они согласились. Хотя ничего нового я в своей рассказ добавить не смог бы.

Как пошёл смотреть на Луну, как в рулевой меня встретило это дитя в невесть откуда взявшихся пелёнках. Как, переборов отвращение и боязнь трупов, я пощупал его, увидел живые глазки и налитые губки, как с облегчением взял его и потащил к Давиду.

Вега сидела всё в той же позе, подобрав ногу, на моей постели, только теперь одетая. Я гадал, не приснился ли мне наш интимный разговор? С тех пор, должно быть, прошло не больше полутора часов, но мне уже трудно было отличить явь от видения. И единственной уликой оставался ребёнок, в подлинности которого я не сомневался.

Вега смотрела не в чёрный иллюминатор, а на меня, встревоженная. Рядом с ней Лекомцев уже размышлял, как действовать дальше. Видно было, что его одолевала усталость; он боролся с нею, растирая и без того опухшие глаза. Меня же устраивала роль рассказчика, и, кончив свою историю во второй раз, я заложил руки за спинку кресла и раскрутился.

Каюта обернулась вокруг меня и, когда след от Лёвы соединился с его фигурой, фигура уже говорила.

— Чертовщина какая. О найдёныше, по-хорошему, нужно было сообщить на Землю сразу. Но коль у нас плановый сеанс связи через полчаса — если Давид Иванович успеет, мы сможем доложить сразу подробности о найдёныше.

— Те, которые знаем, — поправил я. — Скорее всего, ребёнка подбросил кто-то до старта. Вот поэтому нехрен пускать на борт кого попало.

— Чушь! — возмутилась Вега. — Зачем бы? Да и с твоей версией не очень сходится. Ты сказал, — она указала на меня пальцем, и я почувствовал себя виноватым. — Что за час до этого был в рулевой, и там никого не видел. Да и любой за день с лишним заметил бы свёрток. Иначе на борту должен быть кто-то, кто таскает его по кораблю.

— Не исключено!

За несколько стен от нас что-то грюкнуло — может быть, Давид какой прибор уронил. Лекомцев поморщился, снял ногу с ноги и принял позу древнегреческого философа на пляже Средиземного моря. Он тонко чувствовал ту грань, когда обсуждение перетекает в неуместную демагогию.

— Она же целый день не ела, — заметил он. — Бедный ребёнок наверняка голоден. Так, давайте решать сперва те вопросы, которые можем ни с кем не согласовывать. У нас есть в запасах молоко, но нет соски. Ладно, девочка может сосать кусок ткани, верно?

Чтобы наверняка не выставить себя придурком, я промолчал. Однако Вега помялась немного и созналась, что может кормить грудью. Брови Лекомцева полезли на лоб и выше. Я всерьёз испугался, что ещё одно потрясение его добьёт.

— Этого не хватало. Ты что, беременная?

— Нет! — вспыхнула Вега. — Просто, так бывает…

— При стрессе там, — поддакнул я.

— Тогда меня тоже скоро сможете доить, — предупредил Лекомцев, ущипнув себя в районе сосков. — Ты знал, что ли, Ларин? Такой спокойный.

Ну, во-первых, как оказалось, знал. Во-вторых, теперь я старался искусственно возродить в памяти образ голой Веги. Сонливость уже передала эстафету возбуждённому приливу крови к мозгу. И мне нравилось слушать, как эти двое придумывают выход из положения. Огорчало только понимание того, что с грудничком на руках нас в любом случае вынудят вернуться, чем скорее, тем лучше. Дополнять идеи мне нравилось куда больше, чем предлагать их. Такую возможность нужно ценить, когда участвуешь в беседе троих. Вот и теперь я только пожал плечами.

— Готовьтесь к тому, — с сожалением выдохнул Лёва. — Что нас развернут.

Вега не ответила ничего. Это прозвучало обидно почти до физической боли. Если даже соберут новую экспедицию к Калипсо — на это уйдут годы. После такого форс-мажора на идею просто побоятся дать деньги. А если их и найдут, совсем не факт, что в полёт отправятся те же люди. К сожалению, свернуть всё будет самым грамотным, с точки зрения безопасности, решением.

— А если нам умолчать о ребёнке? — сказал я.

Вега выстрелила в меня таким взглядом, будто я предложил утопить его. Лекомцев перестал теребить край одеяла.

— Ты совсем дурак? — бросил он.

— За языком следи, капитан!

— Тихо оба. Этого ещё не хватало, — воскликнула Вега.

Но мне больше не хотелось разговаривать с этим хамом Лекомцевым.

— Кого-то нужно назначить ответственным за этот сюрприз, — усталым голосом произнёс капитан. — Я не смогу, у меня и без того много забот. И просто не хватит времени на ребёнка.

— Давида, — сухо ответил я.

— Можно.

— Лучше давайте я, — Вега поднялась на ноги.

Глядя на неё снизу, я увидел незнакомую мне прежде женщину, не обделённую статью, с блефующей отвагой мамы-кошки.

— Раз я могу кормить её, это самый разумный выход.

— А ты сможешь совместить это с работой? — спросил Лекомцев. — В любом случае, если нам прикажут возвращаться, обратный путь придётся пройти в ручном режиме, и мы не справимся втроём.

— Младенцу почти ничего не нужно, кроме еды и сна. А кормить его всё равно придётся мне.

— Пережила бы она посадку, — всё беспокоился капитан. — Даже если садиться на Кольцо, может случиться небольшая перегрузка.

— Как нам скомандуют с Земли, так и поступим, — заключил я.

Мы оставили Лекомцева пялиться в иллюминатор, за которым медленно, как унесённые от берега лодки, плыли звезды. Он всё думал, как нам быть. Хотя у меня уже сложилось видение ближайших пары суток.

Сеанс связи с Землёй, разочарованный Илья Максимович уходит посоветоваться с контрольной группой и через несколько минут возвращается и грустным приказом возвращаться. Недолгий обратный путь, который мы проведём в апатии, приземление, жадные объективы фотографов. Королёв пожмёт нам руки, потом панибратски похлопает по плечу, приговаривая: «Ну, не переживайте так сильно, вашей вины в этом нет». Ага, легче не станет.

Дальше — снова тренировки курсантов, зацикленная жизнь и работа в Косминституте. Соболезнующий взгляд Ани. Вот так закончится, не успев толком начаться, главная миссия моей жизни. И, как это часто бывает, беды начались с появлением ребёнка.

Когда мы свернули направо и остались одни, я попытался поравняться с Вегой. Но места в коридоре для двоих не хватило, и я только неловко ткнулся между стенкой и её левым плечом и больно ударился о выступ стены локтем.

— Вера, а эту девочку ты тоже считаешь своим ребёнком? — аккуратно поинтересовался я с намёком на ночную беседу.

Она ответила не сразу, будто бы я назвал её чужим именем.

— Так и знала, что ты будешь издеваться! Лучше бы поделилась с Лёвой.

Вега отвернулась, махнув чёрным хвостом, и пошла в сторону медпункта. Я почувствовал укол ревности. Чего это она ощерилась?

— Неправда, и вовсе не лучше бы, — сказал я, догоняя её. — Я абсолютно серьёзно спрашиваю.

— Ты не бываешь серьёзным, Андрей, — грохнула она. — Ты всегда или отмалчиваешься или паясничаешь.

— Я же не шутил, когда предложил умолчать о девочке.

— Это ещё хуже!

Вега остановилась и атаковала меня с фронта.

— Для тебя мои слова о Вселенной — это всего лишь романтика, и больше ничего. Красивая эпитафия: «Она была матерью Вселенной». Ты не понимаешь и не поймёшь, что я имею ввиду.

— Так прям ты меня хорошо знаешь!

— Да я вижу, — пылала Вега. — По твоему отношению к девочке. Ты её даже на руки взять побоялся. И теперь ищешь, на кого бы свалить заботу о ней. Дура я, раз посчитала, что ты похож на меня. Может, в тебе романтики больше, чем в Лёве, зато ты трус! За романтикой ты прячешься от ответственности.

— По-твоему, все должны носиться с этим существом? И другой ответственности не бывает.

— Приходится, мой дорогой! Мы вчетвером связаны общим делом, и делить его придётся между всеми. Как бы ты ни бегал от малышки, судьба которой тебе явно по барабану, однажды придётся и тебе её покачать. Даже если для тебя этот живой беспомощный ребёнок — тоже только метафора.

— А для тебя она — тоже твоя дочь? — в отместку спросил я.

— Да любой ребёнок, оставшийся один, которому я могу помочь, — мой, — Вега уже откровенно кричала на меня. — Как ты этого не поймёшь?

Стоя вблизи медпункта, мы ссорились совсем как супруги. Здесь всё было рядом, так что Давид наверняка нас слышал. По крайней мере, я-то слышал плач малыша отчётливо. Пытаясь отбиться от нападок Веги, я понимал, что она права. Не знаю уж, как она прочла меня. И вправду, я бывал чрезмерно чувственным и вдохновенно вздыхал на вещи, к которым следовало бы отнестись серьёзно.

Теперь я стоял перед Вегой и не знал, что ответить ей. При чём тут страх ответственности? Правда состояла в том, что иначе жить я бы не смог. Бесконечный романтизм, похоже, всегда был моим топливом. Совершенно нормальным мне казалось, что пока такие люди, как я, будут играть в театре жизни, такие, как Лёва Лекомцев или Вера Галицына, будут принимать решения. Это было законом природы.

Однако сейчас я почему-то чувствовал себя ниже Веги, хотя мы были одного роста.

От стены отделился Давид — он сиял. От бывшей с ним истерики, которую мы сохранили в тайне, не осталось и следа. Страх потеряться во Вселенной на время растворился в общей суматохе. К тому же биолог занялся любимым делом, за которым его и взяли в команду — изучал пришельцев. Кто бы мог подумать, что это предстоит нам так скоро.

— Это самый обыкновенный ребёнок, по всем признакам, — радостно крикнул Давид издалека.

Его худое длинное тело напоминало морскую звезду. Сделав вид, что между нами не произошло ссоры, мы с Вегой приблизились.

— Температура — тридцать шесть и шесть градусов, все кости на месте, — тараторил он. — Но главное — человеческое ДНК.

— Откуда же она здесь? — Вега задала вопрос, болтавшийся у всех на уме.

— Или это инопланетянин, мимикрирующий под человека, чтобы всех нас убить, — я постарался изобразить руками челюсти Чужого, но никто не оценил моего артистизма.

— Можно? — Вега аккуратно кивнула на проём, ведущий в медпункт.

— Конечно. Она хочет есть, но я даже не знаю, что ей дать.

Она вошла внутрь, и я тоже заглянул через плечо Давида. Девочка лежала всё там же — на столе для рентгена у дальней стены. Давид отмыл её, и чистой, без пелёнок, она выглядела уже не такой уродливой, но всё ещё страшненькой. Я любил малышей, просто, на мой взгляд, они становились милыми, когда обретали пропорции и отращивали шевелюру. Испытывать нежные чувства к этому едва разлепившему глаза щекастому существу, больше напоминавшему куклу, в моём представлении мог только родитель.

Вега погладила ребёнка по лысине.

— Ты наше несчастье, — горько проговорила она.

Девочка ответила голодным рыданием. Вдруг пол пошёл ходуном, и, кажется, весь корабль со страшным грохотом тряхнуло. Давид бросился спасать малышку. А я-то надеялся смягчить об него удар. Куда там! Меня впечатало лицом в стальной косяк с такой силой, что я взвыл и сразу подумал, что недосчитаюсь зубов. К моему воплю примешались стоны ребёнка, одиночный женский взвизг и какое-то шипение. Грохот смолк сразу, как гром после молнии, и я догадался, что в нас что-то врезалось. Сквозь терзавшую голову боль, я раскрыл глаза и увидел Вегу полулежащей в углу каюты, куда её отбросило. Она держалась за покрасневшую ладонь, а рядом с ней из разбитой трубки выходил бесцветный газ — его выдавало лёгкое маревце. Шипел как раз он. У ног Веги валялся тяжёлый лабораторный микроскоп Давида. Должно быть, он и разбил трубу, слетев со столика.

Сам Давид обнимал девочку, лёжа на полу. Она плакала навзрыд, а биолог всё увещевал её в том, что «всё хорошо». Самое страшное, похоже, действительно осталось позади.

— Что за газ? — спросил я Давида.

— Где? — ему пришлось отвлечься от ребёнка.

— Вон, трубу пробило, где Вега.

— Гелий от морозильника, надо закрыть.

Оставаясь в дверном проёме, я имел уникальную возможность поглядывать и в медпункт, и в коридор. По нему, хромая на левую ногу и держась за ту же сторону поясницы, ковылял Лекомцев.

— Все живы? — осведомился он издали.

— Отставить, все мертвы. Похорони нас в братской могиле, — ляпнул я.

Я поднялся, отряхнул голову, проверил языком зубы — все, вроде, были на месте и не шатались. Тогда я кинулся к Веге и хотел помочь ей встать, но она отказала. Вся левая ладонь у неё горела алым и шелушилась, словно она играла в снежки без варежек.

— Обожгла?

— Ледяным газом, — отозвалась Вега.

Я почувствовал рядом с собой холодок. Из трубы всё ещё улетучивался гелий, морозя воздух. Раз Веге моя помощь не понадобилась, я стянул с себя верх и стал перевязывать трубу водолазкой. Она раскололась, и один кусок разъехался с другим. Аккуратно, чтобы не подставиться под поток, я сделал один моток, потом второй.

Заглянул Лекомцев. Убедившись, что я ему соврал, он спросил, справимся ли мы. Получив в ответ кивок Давида, двинул дальше — проверить повреждения.

— Пока мы возились с девчонкой, оставили автопилот без присмотра. Скорее всего, цепанули астероид, — бросил он, уходя.

— Как она? — спросил я.

— Цела, вовремя поймал, — похвастался Давид.

Он вернул хныкавшую малютку на стол. К нам Давид подошёл, когда я уже затянул второй узел из рукавов.

— Дай-ка, — сказал он Веге, и та послушно протянула ему покалеченную ладонь.

Давид немного пощупал её и покрутил в своих руках, словно предсказатель.

— Так больно?

— Нет, я её вообще не чувствую.

— Обморожение? — предположил я, вставая.

— Обморожение, — согласился Давид. — Причём, химическое, хладагентом гелия.

— Как всё нескладно, — посетовал я в воздух. — Мы так вообще…

Я осёкся, чтобы не разбудить в Давиде отступивший было страх. Он попросил меня набрать в грелки горячей воды, чтобы зажать между ними Вегину ладонь. С его слов, ничего серьёзного ей не грозило, если вовремя утеплить руку. Когда я вернулся с двумя мягкими полными грелками и остановился на пороге медпалубы, Лекомцев сидел на корточках возле Веги и помогал ей приподняться, шепча: «Так не больно?». Вега держалась за его бицепс здоровой рукой, словно принцесса на прогулке в саду. От негодования я даже позабыл о грелках, и обе они выскользнули из-под мышек и расплескали воду. Мне единственному она руку не подала?

— Астероид? — озвучил я свою догадку.

— Наверное, — ответил Лёва. — Рядом с нами нет других кораблей. Мы прошли по касательной, но отрубилась тарелка.

— Связи? — немного испуганно откликнулся Давид из глубины каюты. — А что с ней? Починить можно?

— Я не знаю! — рявкнул Лекомцев и тут же извинился. — Простите. Не знаю, она не отвечает. Этот сеанс связи мы пропускаем в любом случае. Из хорошего: всё остальное уцелело. Подходим к Марсу.

Слишком многое сегодня свалилось на его плечи. Пока меня не было, детский плач прекратился. Вега сидела там же, у перемотанной трубы, рядом с Давидом. Она задрала водолазку и кормила маленькое плюшевое чучело своей прекрасной грудью. Неловко прижимала головку к соску своей обожжённой ладонью, которую, похоже, не могла согнуть.

Глава VI: «На краю света»

Я лежал в своей постели в позе мумии фараона и пялился в потолок. Он нависал слишком низко, как крышка саркофага. Впервые со времени вылета я почувствовал себя в тесноте. В консервной банке, выброшенной в реку. Человечество выстрелило в космос сперматозоидом по имени «Пилигрим». И он был настолько же свободен в этом безразличном пустом пространстве, насколько мы были скованы здесь, внутри трёхслойной обшивки.

Я вдруг жадно соскучился по рощам, полным солнца деревням с открытыми ставнями, и даже по сравнительно узким городским кварталам. Следующие восемь с лишним месяцев их будут заменять мне два параллельных коридора и дюжина кают, из которых я никуда не смогу убежать.

Вот та причина, по которой запаниковал Давид ещё на Кольце. Но мне такое положение было привычнее. Каждый курс в Академии завершался двухнедельными сборами на космической станции «Бердыш» в полутора тысячах километров над Кольцом. Экспедиция к Сатурну, на которую я записался на третьем курсе, и затем ещё два полёта уже в штате Косминститута, последний из которых, к Плутону, длился два месяца. Всё это выучило меня терпеть тесноту и искать уют в холодных каютах звездолёта. Да и новёхонький «Пилигрим» был пусть и не больше «Кастелии», на которой мы летали к краю системы, но поудобнее. И я не без усилий абортировал в зародыше желание закатить истерику. В конце концов, моя каюта была не меньше комнаты, а кают-компания и зал для физактивности — по местным меркам были весьма просторны. От одного их края к другому можно было даже пробежаться. Всё было не так плохо. Самовнушение может в той же мере помочь космонавту, что и навредить. Но только оно спасает нам психику.

Дальше Марса космические станции и корабли почти не встречались. На красной планете и её спутниках добывали руды, но за ними — условно обжитая зона кончалась. Газодобывающие станции на орбите Юпитера, которые и пересчитать-то можно было по пальцам одной руки, забросили. Водорода людям хватало, а получать гелий из атмосферы оказалось просто невыгодно, даже если возить его на тот же Марс.

Несколько беспилотных рудокопов трудились на Япете. А за кольцами Сатурна — оставались только три или четыре телескопа и две наблюдательные станции, ротации на которых случались реже полного солнечного затмения. Трудились там самые смелые вахтовики, отринувшие личную жизнь ради очень солидных выплат.

Проблема состояла в том, что пока мы оставались без связи, тщетно пытаясь оживить антенну, Сатурн с Юпитером и даже Уран проплыли в наших круглых иллюминаторах, как буйки, проложив дорогу в открытый океан. Нырнуть в него мы собирались без спасательного жилета и даже нарукавников.

Вернуться на Землю без прямого приказа мы не могли. Садиться на Кольцо не имея связи с диспетчером — значило бы погибнуть самим и забрать с собой под два десятка человек. Конечно, можно было сжечь корабль в атмосфере и рухнуть в море в капсуле, как это делали космонавты прошлого. Скорее всего, нас бы заметили и подобрали. Но каждый таил абсурдную надежду на то, что разворачиваться, всё-таки, не придётся, поскольку антенна не заработает. Даже олицетворению рассудительности Лекомцеву не хватало духу завести об этом разговор. И он изо дня в день возился с электроникой, перезагружал систему и пытался её перехитрить — лишь бы тарелка вернулась в строй.

Мы тянули резину, пока наконец не миновали синий, гладкий, как елочная игрушка, Нептун. Оставалось всего ничего до Плутона, а сразу за ним, по плану, нужно было пускаться в варп. С этой мыслью все переспали, и я надеялся, что Лекомцев определился, как поступит экспедиция. Ведь если откладывать дальше, мы выйдем за пределы Солнечной Системы, чего не предполагают заранее загруженные в систему расчёты варп-прыжка, и всё собьётся.

Вега в последнее время чувствовала себя паршиво, и я старался чаще проводить с ней время. Она больше не противилась, потихоньку меняя гнев на милость. Не знаю, моя это была заслуга или Лекомцева, который наконец ответил на её симпатию. Несмотря на уход Давида — а он трепетно присматривал за Вегой — рука выглядела хуже. Кое-где ещё остались красные пятна, но большая часть кисти посинела и опухла. Вега по-прежнему не могла даже согнуть пальцы, словно манекен.

— Давид говорит, это из-за того, что обморожение вышло сильное, — объясняла она. — И внутренние ткани отмирают.

— Звучит хреново, — отвечал ей я. — С этим можно что-то сделать?

Вега пожимала плечами и смеялась — так живо, как обыкновенно смеются при страшном горе.

— Он хочет меня прооперировать сегодня или завтра, — сказала она в этот раз.

— Даже не знаю, радоваться или сочувствовать тебе.

— Лучше порадуйся. Эта клешня, что у меня вместо руки, меня пугает.

Поразительная она, всё же, девушка. Умеющая вызвать к себе сочувствие тогда, когда других и без того тошнит от происходящего.

Вега кормила девочку грудью — я уже привык к этому зрелищу. Она, разумеется, не делала этого при других намеренно, но, если уж кто-то гостил у неё в каюте, когда малышка объявляла обед, Вега не смущалась посторонних глаз. Девочка уже не казалась мне такой мерзкой — она стала отчётливее напоминать гуманоида. У неё выросла головка, ресницы, а волосы стали гуще. Опыта обращения с детьми у меня было мало; по правде сказать, его не было вовсе. Я подозревал, что в первые дни и недели жизни дети растут быстро, но найдёныш развивался не по дням, а по часам. Девочка уже научилась лепетать.

— Похоже, ты стала ей мамой. Как и хотела. Только мама из тебя ужасная.

— Объяснись, — наигранно возмутилась Вега.

— И объяснюсь. У твоей дочери даже имени нет.

Вега отняла сосок у безымянного создания и заправила грудь под одежду. Малышку она посадила на одеяло рядом с собой. Мерно журчал кондиционер, тянулось столетие. Девочка молча разглядывала нас с таким интересом, будто мы были её любимыми куклами, которых как можно скорее следовало поженить. Она, в общем, ничего — лицо у неё было серьёзное.

— И как тебя назвать, принцесса? — поинтересовалась Вега, но девочка ответила ей лишь коротким взглядом.

— Ты ведь раньше всё поносила меня за несерьёзность.

— Андрей, не путай инфантилизм и хорошее настроение. Это существо делает меня счастливой.

Я всё думал о Вегиной руке, и отвлечь меня от мрачных мыслей этот ребёнок вряд ли смог бы.

— Калипсо, — зачем-то предложил я.

— И это всё? Посмотри, какая она красавица. Ей нужно имя по… позвучнее. Ты моя красавица?

Мне красавицы всегда рисовались несколько иначе — лет на двадцать старше, по крайней мере.

— А если Лу́на? Есть такое имя, а её нам как раз подарила Луна.

— Я должна благодарить Вселенную за то, что ты нашёл девочку не когда мы пролетали Фобос?

— Боюсь, Вселенная не откликнется, — заметил я и заговорил пискляво, прикрыв рот ладонью. — Я хочу быть Лу́ной, красивое имя.

На этих словах дверь скользнула в сторону и появившийся из-за неё Лекомцев позвал меня с собой.

— Тебе нужно будет выйти наружу и посмотреть, что с антенной. Никак иначе мы этого узнать не сможем, — сказал он мне, когда мы остались одни в кают-компании.

Прежде я уже бывал в открытом космосе, правда, в куда более спокойных условиях. Чинить что-то снаружи астронавтам приходится почти в каждом вылете. Но заниматься этим на скорости в несколько махов мне ещё не приходилось. Впрочем, там нет воздуха, а значит, и силы его сопротивления.

— Хорошо, когда? — спросил я.

— Я больше не оставлю «Пилигрим» без присмотра, Вега не сможет, —Лекомцев покрутил кистью. — А Давид вообще впервые в космосе.

— Да не оправдывайся ты. Так когда?

— Ну я, чтобы ты не думал. Когда — да вот как мы с тобой договорим, валяй. Через час с лишним мы пройдём Плутон — и там уже дорога одна, к Калипсо. Мы до последнего дотянули.

— Так ты собираешься продолжить миссию? — обрадовался я.

— Я очень надеюсь, — отчётливо проговорил Лекомцев. — Что мы выйдем в эфир с Землёй и получим распоряжения. Если скажут возвращаться, я без колебаний разверну звездолёт. Но если мы не сможем восстановить антенну, нам нужно будет выполнить задание.

— Мы все хотим лететь дальше.

— Я знаю, и я хочу тоже, — понизил голос Лекомцев. — Только у нас на борту младенец, а одна из членов экипажа серьёзно ранена.

Торопливые шаги, к которым я с недавних пор прислушивался, стали громче, и в компанию вбежал Давид. Вместо формы на нём была только тельняшка-безрукавка и трусы.

— Вега сказала, вы тут. Там корабль, проходит мимо.

— Проходит? — Лекомцев вскочил со своего места.

— О! — дополнил я.

— Да. Скорее, из моей каюты видно.

Лёва тут же помчался за Давидом, а я, конечно, — за ними следом, по пути прикидывая, что их так возбудило. Наверняка на другом звездолёте работала связь. Как и зачем бы он ни забрался на самые задворки Солнечной системы, ему нужен был контакт с Землёй. Но действовать нужно было быстро.

— Надо подать сигнал, — сказал я, глядя, как неразборчивая клякса на звёздном крошеве медленно обретает чёткую правильную форму с двумя панелями кремниевых батарей. — Только как без связи?

— Каком кверху! Андрей, прямо сейчас дуй за скафандром, всё равно нужно попробовать починить антенну. Давид, а мы с тобой сыграем «SOS» фонарями. Их на «Пилигриме» достаточно, визуально заметить нас они же должны. Пусть мы немы, но будем надеяться, что они — не слепы.

Лекомцев соображал быстро, с таким в космосе не пропадёшь. И всё же, мне упрямо казалось, что он подбирается к пределу своих сил. Я приложил пальцы к виску, развернулся, шагнул и через несколько минут уже облачался в скафандр. Он ужасно сковывал движения, но я знал — мне предстоит проковылять в нём совсем немного, до шлюза. А затем космос примет меня и погрузит в свою невесомую нежность, где тело ощущается по-другому. За мною никто не присматривал, поэтому я немного попозировал сам себе, а после надел шлем. Моё лицо скрылось за слоем золотого стеклопластика.

Старомодный, зато надёжный рычаг открыл первый шлюз, я вошёл в него, и бокс с шипением загерметизировался. Здесь воздух ещё был; мне нравилось это место — в нём, как в ду́ше, ты оставался наедине с собой, и никто при всём желании не смог бы наблюдать или слушать, о чём я говорю. С той лишь разницей, что за перегородкой ждала не кухня, а целая Вселенная.

Лёва с Давидом сейчас, должно быть, маяковали сигнал бедствия.

Вентиляция втянула драгоценный воздух, и внешние гермоворота открылись. Звёзды неслись по кругу, как барабан стиральной машины.

Эта часть «Пилигрима» вращалась вокруг собственной оси, создавая центробежную силу — искусственную гравитацию. К поясу моего костюма крепился трос, другой конец которого замыкался на специальном кольце в слое обшивки. Оно оставалось статичным. Так меня не намотает на корпус звездолёта.

Я смело подошёл к краю, расставил руки и прыгнул. Инерции в космосе тоже не случилось. Мозгу понадобилось несколько секунд, чтобы свыкнуться с тем, что звёзды отныне висят на месте. За это время край палубы исчез, и я отдалялся от «Пилигрима». Вот, нас разделяли десять, пятнадцать, двадцать пять метров.

Ещё немного и трос натянулся, чуть дёрнув меня назад за пояс. И тут же вернулось ощущение свободы настолько полной, что даже не знаешь, что поделать со своим телом. Оно превращается в рудимент. Почти сразу я привык к тому, что ничего не вешу — а человеку с моей самооценкой сложно с этим смириться. Вскоре мышцы вспомнили, как перемещаться в невесомости. Я кувыркнулся.

«Пилигрим» отсюда выглядел намного больше, чем можно было подумать, сидя внутри. Он напоминал формой поражённую заразой ветку и одновременно — живое существо. Весь его корпус, прямой, как трубка с заострённым носом и двумя вздутиями ближе к оконечностям, вращался. Звездолёт нёсся вперёд, словно стрела, словно рыба, следующая за течением.

Ещё одно кольцо, такое же, как державшее шнур, было и в кормовой части корабля. Оно сохраняло в статичном положении два длинных узких крыла. В их углах загорелись и тут же погасли два огня. Потом снова вспыхнули, на этот раз они горели чуть дольше — это было «тире». Оказалось, в корпусе «Пилигрима» немало света: мигали лампы на носу, вдоль всей длины и в хвосте. Уж не знаю, как Лекомцев с Давидом заставили их работать синхронно, но звездолёт всеми силами привлекал к себе внимание.

— Иллюминация, что надо, — похвалил я в шлемофон. — Я уже снаружи.

Сперва ответа не было, и я решил, что не работает даже локальная связь. Но через полминуты услышал голос Лёвы, пережёванный помехами.

— Что ты говоришь? Ты вышел?

— Да, я снаружи. У вас получается!

— Оно горит, да? — облегчённо переспросил Лекомцев. — Мы тут на пианино играем с этими переключателями.

— Играй, играй, не отвлекайся, — посоветовал я, заметив, что «Пилигрим» потух.

По касательной к нему на скорости шёл второй звездолёт. Он был намного меньше, словно одно- или двухместный катер, на каких летают к Луне. Забраться на нём так далеко было бы не просто глупой затеей — невыполнимой. Где бы авантюрист-самоубийца сложил такой запас топлива и пищи?

Так или иначе, растопырив скромные крылышки, корабль приближался. До «Пилигрима» ему оставалось около полукилометра.

— Не похоже это на манёвр, — заметил я. — Он же не может не видеть сигнал «SOS». Да и меня, болтающегося на верёвке.

Для верности я стал махать руками и ногами. Спать с автопилотом на самой окраине Солнечной системы пилот не стал бы. Кем бы он ни был, он должен был услышать наш безмолвный крик о помощи. Но корабль не сбавлял хода.

— Он не тормозит, Лёва.

— Как? Он слепой, что ли?

— Не знаю, — я вдруг понял, что происходит и по-настоящему испугался. — Быстро крени вправо!

— Зачем?

— Крени вправо! — кричал я, и только когда увидел, что дальнее от меня крыло, напоминавшее стрекозиное, поднялось, докончил. — Это беспилотник. Он не видит нас. Тупо идёт по курсу, и чуть не сбил «Пилигрим».

И действительно, второй звездолёт прошёл прямо под днищем «Пилигрима» — спас только манёвр. И с тем же рвением, с каким он летел к нам, беспилотник устремился дальше, в сторону Солнца. Я с интересом посмотрел под ноги, когда он на огромной скорости совершенно беззвучно пронёсся снизу, оставив ненадолго шлейф из голубого свечения. След растаял на глазах.

«Пилигрим» перестал мигать огнями. Мимо нашего сигнального костра прошла не спасительная бригантина, а труп кашалота.

— Чтоб он разбился нахрен! — выругался Лекомцев. — Что он вообще тут делает?

— Может, возил батареи для телескопа.

— Андрей, ты с антенной разобрался?

— Я только что всем вам жизни спас, — разъярился я. — Можно было и «спасибо» сказать.

— У нас времени нет, каждая секунда на счету! — бушевал Лекомцев. — Нам вот-вот прыгать надо, а я даже не знаю, прыгать или нет.

— Да иди ты… — бросил я и отключил микрофон.

Все на нервах, не он один. Я вообще в открытом космосе болтаюсь. Мандраж, лёгкая тошнота, ком где-то на пути у воздуха и головокружение от каждого вздоха. Мне это было знакомо, то же самое сейчас испытывал Лекомцев. Он не знал, за что хвататься и схватился за меня. Но от этого злил меня не меньше.

Ни одной антенны не было ни в одном, ни в другом концах звездолёта. Голая обшивка, если не считать нескольких потускневших от разочарования фонарей.

— А где эта твоя антенна? — я вернулся в эфир.

— В хвосте, как её можно не увидеть? Она здоровая, — ругался Лекомцев.

— Хватит уже препираться, а!

Я подплыл к корме, нашёл поручни, за которые можно было ухватиться, и заглянул сверху. Гладь краски только в одном месте портил вывороченный металл. Наверное, то самое место, которое не поделило космос с астероидом. Там же была неглубокая пробоина, из которой торчали короткие волосинки проводов — не сразу и заметишь.

— Антенну могло совсем снести? — поинтересовался я. — Спрашиваю из любопытства.

— Как ты задрал шутить, — орал на меня в ответ шлем Лёвиным голосом. — Что с терелкой?

Меня позабавил его гнев.

— Я полагаю, мы её совсем потеряли, физически. На её месте дыра. Должно быть, снёс тот самый астероид.

— То есть, мы всё это время пытались починить антенну, которой нет?

Глухой смешок вырвался из моего рта. На меня внезапно навалила усталость — следствие всех бед, с которыми столкнулась наша экспедиция. И даже едва долетевшая до моих ушей сквозь жуткие помехи ругань Лекомцева не трогала меня. Он бранился далековато от микрофона. А когда закончил, сухо сказал мне скорее возвращаться.

Ерепениться я не стал, и поплёлся назад, для простоты следуя по тросу. На обратном пути меня встретила бледная шапка Плутона. До чего эта планета была… Она была, и этим всё сказано.

Я прополз по корпусу «Пилигрима», и за одним из крыльев Плутон открылся мне практически целиком. Если бы я перегнулся через борт сильнее, то увидел бы и другой полюс карликовой планеты. В этом и состоит одно из чудес службы космонавта. Даже самые монструозные вещи становятся постижимыми, поскольку никаких горизонтов тут нет, и нечему загородить взор.

Судьба Плутона меня давно увлекала. Люди больше 70 лет считали его полноценной планетой, а потом — отобрали это имя. С тех пор он стал бесправным космическим телом с водянистым статусом. Плутон повис на орбите далеко от ближайшего к нему Нептуна и немыслимо далеко от своего родителя, Солнца. Он походил на ребёнка, ушедшего гулять и добредшего до калитки. За нею — берёзовая роща, в которой так просто заблудиться. Родители не пускают туда детей, но Солнца отсюда было почти не видно — оно превратилось в маленькое, размером с монету, горящее пятнышко, напоминавшее фонарь в туманный вечер. Оно не следило.

Я даже не заметил, что держусь за поручень, едва ли не лёжа на борту, и думаю о том, что Плутон — тоже светится, не хуже других планет. Вернее, он тоже отражает свет, тоже обращается вокруг Отца по орбите. Учёные так долго стеснялись открыто заявить, что он хуже других и заслуживает того, чтобы называться карликовой планетой. Потому что наука — рисковое дело: любую твою гипотезу могут публично осмеять.

С тех пор Плутон молчаливо ждал, пока до него доберётся первая станция. Как сын ждёт, пока ушедший из семьи папа позвонит ему. Как ждала Вега, пока я повзрослею. Плутон всё кружит на краю, а человечество год от года становится всё менее достойно его терпения.

Он простирался передо мной — необъятный. Как Полярная звезда в штиль, как последний «привет» из дома. И я видел на его нетронутой поверхности печальную улыбку. Именно она провожала нас в путь к Калипсо.

— Андрей, где тебя черти носят? — заорал в наушник Лекомцев.

И тогда черти меня вернули.

***

Стоя в боксе, я гадал: перешли в сверхсветовую или ещё нет? Позади и спереди меня ограждали от мира тяжёлые стальные шлюзы. Воздух поступал сюда свободно. Не то, чтобы я боялся выговора от Лекомцева, но приятного он точно не сулил. В конце концов — решил я, — мы все в одной лодке. Он ничего не сможет мне сделать, кроме как покрыть последними словами, а за ними и наипоследними. А так далеко от Земли звёздочки на его погонах ничего не значат. Таким, готовым к худшему, за шлюзом меня встретила Вега.

Её левая ладонь была одета в какую-то варежку, похожую на прихватку, только больше. Удивительно радикально её настроение могло меняться — за это она мне почти нравилась. Если пару часов назад Вега была чувственной и милой мамой, сейчас на пороге бокса меня ждала сама карающая совесть, непроницаемая, как ледяная скульптура.

— Где тебя носило, Андрей?

— Знаешь, то тут, то там, то в открытом космосе, — ответил я. Не говорить же ей, что последние пять минут я стоял на месте, опасаясь выхватить.

— Мы должны были уйти в варп пятнадцать минут назад, — бушевала Вега. — Тебя Лёва разорвёт. Хотя мне-то какое дело?

— Действительно, никакого.

Ребёнка при ней не было. Должно быть, им занимался дядя Давид. В Веге пробивались мужественность и стержень — я признавал это даже с некоторой завистью. Проблема была в том, что когда от неё оставался только этот самый стержень, пощады можно было не ждать.

— Я немного засмотрелся на Плутон, — я попытался свести разговор в шутку.

— Великолепно. У тебя была задача, а ты засмотрелся на Плутон и всех нас подставил, — Вега взмахнула руками и раскрыла рот в беззвучном междометии, но затем захлопнула его и отвернулась. — Мне казалось, ты меняешься, становишься взрослее. Но на самом деле, ты просто был не нужен всё это время, и не мешал. Иной раз с тобой забавно, но в остальное время я не понимаю, зачем ты здесь. Я ухаживаю за девочкой, Давид — лечит меня и снимает все показания с приборов, Лёва — управляет «Пилигримом» и экипажем руководит. А ты? Чем занимаешься ты, кроме того, что болтаешься по кораблю, как бутылка в луже, и устраиваешь клоунаду?

— Если бы не я, вы бы все погибли сегодня, — посерьёзнел я.

— Вот, как?

— Я предупредил Лекомцева, что тот корабль-беспилотник несётся на нас, и он успел взять крен.

— Так он был пустым, — осведомилась она. — Этот борт.

— Да, — подтвердил я.

— Выходит, что нас спас Лёва, а не ты. Ты только помог.

Она издевалась, чтобы позлить меня. Я это знал и не повёлся.

— Кассиопея плакала, пока тебя не было, — помолчав добавила Вега.

— Кассиопея? Кто это придумал?

— Я. Тебе не нравится?

— Мне всё равно, — соврал я.

Шлюз давно закрылся, и мы стояли в коридоре, опершись на стену и не глядя друг на друга. Я стучал себя по бедру шлемом и думал о том, как хорошо, что я не вижу Вегину руку. Так проще — когда не видишь.

— Придётся ампутировать, — словно прочтя мои мысли сказала Вега. Она оставалась холодна.

— Как? — я не поверил услышанному. — Ты же говорила, там ерунда.

— А вот, не ерунда. Там всё отмирает, и если не отрезать ладонь, гангрена может пойти дальше.

Она сняла накладку, и я пересилил себя и взглянул на ладонь. Она была вдвое больше, чем прежде, иссиня-чёрная плоть, как у покойника. Ногти едва держались на пальцах. Я не знал, что сказать Веге. Мне было ужасно жаль её, но жалость ещё никогда никому не помогала.

— Это очень-очень плохо, — констатировал я. — Но отчаиваться не надо. Сейчас есть протезы, с которыми люди живут долгую и счастливую жизнь.

— Ступай к Лёве, он меня, вообще-то, за этим к тебе послал, — сказала Вега.

— Куда?

— В рулевую.

Отпустила она меня очень вовремя, когда я растерялся. Что можно сказать человеку, узнавшему о страшной и неизлечимой болезни? «Я сожалею», и больше ничего. В то, что всё пройдет, как с белых яблок дым, — он сам не поверит, а чужое сострадание никак ему не поможет. Жалость здорового к больному — жест унизительный для последнего. Но единственный, какой я мог себе позволить.

Чувство несправедливости царапало меня изнутри: Вега такая молодая и амбициозная девушка. И если она лишится руки, это сильно её подкосит. Я переносил это горе на себя — до того было обидно. Но такого ведь словами не выразишь. Мне осталось только «Я сожалею». «Я сожалею» — когда кто-то заболел. «Я сожалею» — когда кто-нибудь скончался. «Я сожалею» — когда от друга ушла жена. Когда с близким происходит несчастье, нам нечего предложить ему, только «Я сожалею».

Может, мне стоило обнять её? Я так спешил смыться из того коридора, что вспомнил об этом только теперь. Уже не было смысла возвращаться.

Рубка была вытянутым помещением и кончалась она панорамной полусферой иллюминатора. Места для второго человека здесь было куда меньше, чем дел для него. Светились разбросанные по стенам кнопки и экранчики, но в остальном было темно. Единственное сиденье занимал Лекомцев. Во мне встрепенулось воспоминание о том, как этот выскочка подгонял меня в космосе, и как унизил при Веге. Я уже собирался сходу нагрубить ему. Но стоило мне вылезти из люка, как он встал и протянул мне руку.

— Извини, спасибо тебе, что спас нас, — сказал он.

В недоумении я пожал его руку.

— Прости за крики. В последние дни я бываю сам не свой, — признал он. — И всё же, из-за твоей неосторожности неизвестно, как далеко мы теперь выйдем из варпа. Где ты был?

Припомнив, как встретила моё откровение Вега, я быстро выдумал отмазку.

— Трос запутался, я с ним провозился.

— Отрезал бы, — мгновенно ответил Лекомцев, повернувшись ко мне и блеснув в темноте своими маленькими глазами. — Ладно, убирай крылья.

Я схватил два рычага с жёлтыми резиновыми ручками на потолке, и потянул их на себя. Жужжание моторчиков означало, что «Пилигрим» складывает кремниевые панели и готовится к прыжку.

— Мы теперь выйдем из варп-режима дальше, чем планировали, на много сотен километров, — сказал Лекомцев, вводя параметры прыжка.

— Извини, — буркнул я.

— Да что ты извиняешься? Подойди, ты же до этого не летал на сверхсветовой скорости?

— Не летел, как и Давид не летал.

— Давид сейчас Вегой занят. Ты реактивные двигатели отключил?

— А должен был?

Я по очереди развернул четыре колёсика к значению «Выкл.». Четыре ползунка на панели резко рухнули, словно снесённые высотки. А где-нибудь в хвосте корабля, в каютах, Давид, Вега и маленькая Кассиопея услышали, как турбины синхронно перестали рокотать. Звёзды перед моим лицом безо всякого предупреждения превратились в короткие лучики, которые затем стали вытягиваться. В первую секунду это меня испугало. Ум пошёл войной на разум: хотя я догадался, что так работает сверхсветовая скорость, слом привычной реальности было трудно уложить в голове.

— Смотри, — сказал Лёва, когда я подошёл, и хлопнул меня по спине.

Этим жестом он на время выбил из меня всю предвзятость по отношению к нему. А впрочем, мне было не до него — мне было до звёзд, которые уже стали полосками света и растеклись по иллюминатору, как макароны.

***

Был час отбоя, и я шёл к Веге, чтобы сказать всё то, что должен был ещё по возвращение на корабль. Я старался не шуметь, но каждый шаг всё равно отдавался эхом в коридоре. Почему я решился на это только теперь?

Дверь скользнула в стену, и меня встретила холодная пустота — почти та же, что была за бортом. Веги здесь не было, и я почему-то сразу догадался, что она сейчас с Лекомцевым в его каюте. Я опоздал со своими утешениями, и в первое мгновение обида сдавила горло. Но тут же разжала свой кулак, и стало легко: отныне Вега — это забота капитана, не моя.

Зато в постели спала Кассиопея. В кромешной тьме, такая маленькая и беззащитная. Наверняка, ей было жутко одиноко, хотя она дремала и не подозревала об этом. Вот, нас уже двое. Я придвинул к столу алюминиевый табурет и сел напротив — бесшумно, чтобы не разбудить малютку. Смотрел на неё и не трогал. А потом, кажется, тоже уснул.

Глава VII «Аня»

Она снова спешила на свидание. Этого не случалось так давно, что Аня испытывала лёгкий трепет от предвкушения и неопределённости. До недавних пор она раз от раза выходила из дома, зная, что её встретит Андрей — улыбающийся, с вымытыми и ровно торчащими вверх волосами. С тех пор, как он улетел, она встречалась с друзьями и подругами, с абитуриентами и матёрыми космонавтами в «Косатке», пересекалась с незнакомцами на улицах.

В этот раз всё произошло по-другому. Он написал ей, представился Гриной. Грина — странное имя, почти что женское. Аня ответила что-то односложное, но он продолжал и писал так непринуждённо. Как скучала Аня по таким фривольным разговорам с мужчиной! С самого начала она знала, что это неправильно, ведь Андрей был жив и, что самое печальное, любим ею.

С другой стороны — размышляла Аня, отвечая на Гринины всё более и более скабрезные сообщения, словно на выпады фехтовальщика — Андрей не раз говорил ей, что их отношения до определённой степени свободные. Вернее, намекал на это. Когда он рассказал Ане, что отправится в экспедицию на девять месяцев, добавил: «Я пойму, если за это время ты встретишь другого». Девушка даже не думала об этом, потому бросила на Андрея недоумённый взгляд.

— Глупость, — только и сказала она.

Он страшно ревновал Аню, и она купалась в его ревности, как в омолаживающем лосьоне, до конца не понимая почему это питает её энергией. Полагала, что это какая-то женская тайна, до которой она ещё не доросла. Да, она всегда знала, что жить нужно одним днём и брать от него максимум. Ей нравилось быть желанной, нравилось хитрить и вертеть своим пушистым хвостом прямо перед носом Андрея, чтобы тот бесился и осыпал её эмоциями, как дикий зверь. В этой игре всегда оставался барьер — реальная измена. Хотя Андрею она об этом не говорила.

Но Андрей никогда не проверял её переписки, хотя Аня не прятала телефон. Не ругал её, не учинял сцен. Просто был уверен в том, что однажды она найдёт себе кого-то, и скорбно это подмечал. И страсть понемногу стала исчезать, даже Анины шалости уже не могли разжечь былого костра.

Вечером всё было, как всегда. Звёзды молчаливо подглядывали в окно, горела жёлтая подсветка в арке, в которой так давно не появлялся Андрей. Стулья стояли на прежних местах, подушки — лежали. В прохладе комнаты она завернулась в простыню и общалась с Гриной. Он звал её на свидание уже второй день, а она уклонялась от прямого ответа. Да я же заигрываю с ним — поняла, наконец, Аня и испугалась.

Она знала, что любит Андрея: за его вечный оптимизм, за несползающую улыбку, за лёгкость и ветреность, какими обладала она сама. Теперь его очень не хватало. Дни сделались одинаковыми, а ночи одинокими. И так будет продолжаться почти год. Год, который ей предстоит провести в повторяющемся «вчера», а затем вычеркнуть из жизни.

Либо вернуть то ощущение влюблённости. Всего раз, о котором никто никогда не узнает. Который никогда не повторится, потому что Грине она скажет то же самое: «Живи сегодня!», и распушит лисий хвост.

***

Этот пасмурный день зачинался рано, и еле-еле дополз до полудня, обещая продлиться целую вечность. Двадцать второе июня, день летнего солнцестояния. Быть может, солнце стояло. А может, сидело или лежало поверх серых однотонных московских туч, похожих на набросок ленивого художника. Кто знает?

С утра Аня успела позавтракать яичницей из двух яиц и бутербродом с творожным сыром и сельдереем, накрутить свои пушистые и податливые волосы, купить новую сорочку и тут же сменить ею розовую футболку с декоративной дыркой на левом плече. С любимой кожаной юбкой сорочка смотрелась идеально. На высоких каблуках она выглядела, как школьница, но, если бы закурила сигарету с длинным фильтром, — вмиг превратилась бы в роковую красотку. Впрочем, для этого ей понадобилось бы чёрное каре, как в старых фильмах, а она слишком любила свои белокурые локоны, чтобы травить их краской, даже щадящей. К тому же она не курила.

До встречи с Гриной оставалось ещё два часа. Дела кончились, так что даже выдумать какое-нибудь не удавалось. И она решила просто погулять по Мясницкой, Лубянке, Никольской и в последний раз подумать, не совершает ли ошибку. Однако хватило её на полчаса, потом ноги заныли.

Тогда Аня просто сняла туфли, с трудом запихнула их в кожаную сумочку и пошла босиком. К тому времени тучи расступились и нагретый за утро асфальт обжигал ноги, а мелкие камушки впивались в ступни. Как йог по раскалённым гвоздям, к двум часам она добралась до Парка Космонавтов. Вишнёвый аромат её духов почти выветрился, и девушка немного устала, когда перед ней, прикрытая с обеих сторон кронами ольх, встала стела в виде поднимавшейся в высь ракеты, с отходящими из сопел словами: «Парк Космонавтов», стилизованными под пламя. Это был вход.

Аня огляделась. Среда, послеобеденная скука не обещали обилия людей на улице, но москвичи здесь слонялись в значительной концентрации, заходили в парк и опять выходили. Сразу за дорогой летний ветерок щекотал листву. Над нею, скрестившись, будто сабли, нависали две магистрали, по которым мчались рейлкары. Здесь, на земле, движение было спокойнее, а погода косила на людей солярным глазом и казалась даже по-июньски приветливой. Девушка спустилась под землю, миновала переход и вынырнула с другой стороны на мощёную плиткой площадь. Жёлтые и красные камни рисовали на сером фоне многоконечную звезду с пылающей сердцевиной. Опомнившись, Аня обулась, уже натёртые мозоли снова резанула боль.

Среди незнакомых лиц, прямо под одним из сопел каменной ракеты, Аня выделила мужчину, прислонившегося к высеченному в граните огню. Это был Грина, и ждал он её. Сердце забилось чаще в волнении: сейчас она пойдёт на измену. Ещё можно было развернуться, убежать. Но она подошла.

Грина оторвался от своей опоры и шагнул навстречу:

— Ты, должно быть, Аня?

— Только если ты Грина, — ответила она с неуверенным акцентом на имени.

Грина был похож на свои фото: высокий и, по виду, неплохо сложенный. Трудно было оценить его тело под пиджаком и футболкой. На обыкновенном, круглом, выбритом позавчера лице его висели очки в коричневой оправе. Должно быть, нулёвки, подумала Аня, надо будет спросить — и тут же забыла. Отличались только волосы — они были ярко-синими и состриженными по бокам, уложенными на левую сторону. Он выглядел немного старше Андрея, а если бы не причёска, то она дала бы ему даже больше тридцати. Нет! Раз уж она здесь, то никакого Андрея!

Они вошли в парк и двинулись по аллее. От неё отходили рукава, но Аня с Гриной прогуливались, не сворачивая. Девушка скучала по прикосновениям голого асфальта, однако пока не знала, можно ли разуться при нём.

— Ты же работаешь в «Косатке», да? — начал Грина, шествуя справа. — Вот я и выбрал Парк Космонавтов. Ты никогда не хотела побывать в космосе?

— Нет, — отрезала Аня и постаралась переменить тему, хотя саженцы пихт по обеим сторонам дорожки навящево тыкали в глаза табличками с именами покорителей космоса. — А ты так и не признался, где работаешь.

— Я писатель.

— Правда? — удивилась Аня.

— Нет, — улыбнулся Грина. — Ну, и да, и нет. Правда, что я пишу, но работаю в «СтройКомМосе».

— И что пишешь?

— Так. Ничего такого, что бы читали. Мне двадцать шесть, а пишу я со школьных времён. Рассказы и всякое вне жанров. Стихи тоже. Но ничего из этого ни разу не публиковали.

Аня поглядывала на Грину, но больше смотрела себе под ноги и по сторонам. Впереди маячили верхушки аттракционов.

— Ты не пробовал выкладывать их в интернет?

— Пробовал, только это же совсем не то, — сказал Грина, взмахнув синей чёлкой. — В интернет свою писанину может выложить кто угодно, и это не сделает тебя писателем. Так что, проще тебе будет считать, что я офисный клерк.

— А я хочу есть, — бросила Аня.

Впервые за всё время они оба посмеялись и, когда по пути встретился киоск с мороженым, Грина купил им по пломбиру. Голода он не утолил, и Аня рассчитывала на большее. Проведя нехитрый расчёт, она решила, что лучше её спутнику сегодня потратиться на её развлечение, чем на питание. Иначе подумает ещё о ней… Аттракционы были уже близко и, весело посмеиваясь над какой-то шуткой, они зашагали в их сторону.

— Я ведь не просто так спрашивал, хотела бы ты побывать в космосе, — сказал Грина, потянув девушку к квадратной чёрной постройке футуристического вида.

Повыше середины её пересекала синяя полоса. Внутри было темно, как в пещере, а из динамиков доносились скрипучие фантастические звуки с океаническими заходами синтезатора. Они намекали на безмятежное путешествие, которое должно ждать за ширмой, отделявшей прихожую от основного зала. Пока Грина покупал ей билет, Аня доела мороженое и незаметно вытерла пальцы о занавесь.

— Что значит твоё имя? — спросила она.

Улыбаясь, полноватая молодая кассирша с гладкими, как мрамор, каштановыми волосами, отдёрнула ширму, и Аню встретил ещё более глубокий мрак. Грина положил ей ладонь на поясницу и мягко подтолкнул в чёрную комнату, из которой веяло прохладой.

— А ты? — спросила Аня с лёгким испугом. Она с трудом представляла, что ждёт её впереди, и ей всё рисовался электрический стул.

— А я пока придумаю, что значит моё имя.

Аня хотела запротестовать, но шторка за спиной отрезала её от Грины. Глаза привыкли ко темноте, и она разобрала синее свечение неподалёку от себя. Кондиционер, если он был здесь один, работал на всю — девушка поёжилась. Только по тихому дыханию и шороху Аня поняла, что кассирша стояла рядом.

— Аккуратно идите за мной, — велела она.

Аня повиновалась. Ступая легко, как антилопа, она сделала шаг, другой, третий. Холодные женский руки помогли ей занять место в кресле. Оно было мягким, обитым эко-кожей и слегка вибрировало. Теперь тусклая синева разливалась под её задом. Девушка глубоко вздохнула и попыталась расслабиться, пока кассирша одевала на неё тяжёлую маску, на ощупь похожую на очки виртуальной реальности, только с козырьком, утыкавшимся в переднюю часть головы. Щёлк, и нервы на лбу мгновенно напряглись, словно сквозь них пустили лёгкий разряд.

— А что это? — всерьёз забеспокоилась Аня.

— Щекотно? — отозвалась темнота над её ухом.

— Да.

— Не бойтесь. Это совершенно безопасно и очень увлекательно.

Если в последнее Аня поверила без труда, то безопасность происходящего вызывала сомнения. Где-то за пределами доступного ей мира исчезла кассирша. В сгустившейся холодной тьме музыка — если можно было так назвать эти унылые рифы — стала громче. Лоб защипало, и Аня изо всех сил постаралась внушить себе, что в парке развлечений ей ничто не навредит.

Вдруг прямо перед глазами вспыхнули звёзды. Аня сомкнула веки, досчитала до трёх и, осмелев, снова открыла. Они были всюду вокруг неё. Мир не выглядел виртуальным, как это бывало обычно с такими очками. Белые точки светили совсем как настоящие и не смазывались при вращении взгляда. Обернувшись, Аня чуть не подскочила — прямо за ней был Марс. Красный гигант оказался исполнен так правдоподобно и детально — точь-в-точь, как она себе его представляла — что девушке подумалось, она вот-вот упадёт на планету.

Ане захотелось совсем развернуться в сторону Марса — достаточно было это представить. Тогда Аня попробовала перевернуться вверх тормашками — лоб чуть заметно кольнуло, и звёзды двинулись по дуге, поменяв верх с низом. В итоге, картинка осталась прежней. Так же, силой собственной мысли, Аня заставила себя полететь вперёд, мимо Марса, в сторону против Солнца. «Себя» — но чем она была? Чётко ощущая кресло под своей спиной, она не видела вокруг себя кабины корабля и не оставляла хвоста позади. Кто же летел через космическое пространство вдогонку за солнечным ветром? — бесплотный дух?

Пока Аня, расслабившись, размышляла над этим, Марс остался далеко позади, а новых планет всё не появлялось. Так вот он какой, настоящий космос — расстроилась девушка. И тут же нервы между глаз сжались, как пружины, и перед ней звезды стали падать кометами одна за другой, а на их месте загорались новые.

Фантастическая музыка становилась то громче, то тише. Аня заметила, что морские мотивы, похожие на пение китов, взяли верх. Она бросила взгляд направо и с ужасом и восторгом обнаружила, что вместе с нею, извиваясь, будто на волнах, летит сиреневое существо, отдалённо похожее на касатку. Только тоньше и совсем без глаз. Хвост этой космической твари был совсем не рыбьим, а заострённым, как у ящерицы. А от головы отходили и вились в невесомости два длинных отростка, похожие на канаты и кончавшихся шарами такого же глубокого сиреневого цвета. Зверь этот был не один, следом за ним ещё целое стадо загадочных существ ныряло и выгибало брюхо, мигрируя прочь из нашей галактики. Ане пришлось поверить в то, что они ненастоящие после того, как она потянулась к звездной касатке рукой, но так и не смогла дотронуться до толстой шкуры. До того картинка была натуральной.

Вместе с чудесными сиреневыми млекопитающими под стрелами сгоравших комет Аня неслась к краю Вселенной. То, что прежде казалось заунывным мотивом, предстало волшебной симфонией космоса. Стоило девушке подумать об этом, и она крутилась, делала петли и зигзаги, а вокруг неё переливалось красками и искрило безвоздушное далёко. И только когда на окраине мира появился красно-белый малютка Плутон всё закончилось.

Сначала Аня пыталась ухватиться за отголоски виденного, которые запечатлела память. Но, словно сон, они утекли навсегда. Второго такого путешествия Аня не переживёт, даже если снова и снова будет возвращаться в эту комнату.

Музыка стихла, и под руку с кассиршей она, как впечатлительный ребёнок, вышла к Грине. Глаза девушки, должно быть, сделались круглыми, как две монеты. Она обожала Грину уже за то, что он подарил ей это чудо. В порыве чувств обняла его.

— Это было прекрасно, — выпалила Аня, чуть не плача, в карман его пиджака.

На улице свет ударил в глаза свирепее, чем девушка рассчитывала.

— Почему ты не пошёл со мной? — осыпала она вопросами спутника. — Как называется эта штука? Она читает мысли?

— Это псинематограф или псинема. Новая приблуда, есть только в Москве и где-то в Англии. Да, шлем считывает твои мысли, если по-простому, и визуализирует их. Превращает в явь вокруг тебя. А космос уже заложен программой. Он как холст, на котором твоё воображение уже рисует выдумки. Не будь у парка тематики, можно было бы заложить другой референс. Это просто, если знать, что все мыслительные процессы проходят через лобную долю.

Стайка голубей перед ними разлетелась, шумно хлопая крыльями и воркуя, когда двое мальчишек в штанах на подтяжках, въехали в место их кормёжки. Оба они как-то вместились на один самокат. Издали на ребят закричала мать, чтобы не сбили взрослых. Аня с Гриной обошли мальчиков, гадая, кто здесь «взрослый».

— А я для писателя слишком зауряден, — объявил Грина. — Уже дважды бывал тут, но космос у меня получается всё каким-то пресным. Как манная каша без варенья. Наверное, теперь я бы увидел что-нибудь вроде битвы звездолётов. Или китов, летящих над планетами.

— Я как раз летала с касатками. Такими, сиреневыми с двумя антеннами.

— Видишь, тебе тоже нужно стать писателем.

Потом они катались на электромобилях и карусели с летающими тарелками. Грина всё звал Аню на колесо обозрения, которое выглядывало из-за пухлых дубов и каштанов в конце парка. Девушка отказывалась, понимая, что он хочет сделать с ней наверху. Всё-таки, Аня сняла туфли и Грина не протестовал. Свою обувь он, впрочем, оставил на ногах.

Держась за руки, они прошлись по дорожке вниз, мимо сухого фонтана, вокруг которого были устроены ларьки. Дальше желтоватая тропа вела в рощицу с тонкими искусственными ручейками и редкими молодыми деревьями, а там уж, разумеется, к самому Гудвину. Тут гуляющие, по задумке, должны были отдохнуть от аттракционов. Аня сбегала понюхать мелкие белые цветочки, росшие на сгрудившихся красных кустах. Несмотря на милый вид, они воняли. Сразу за рощей, в которой людей было заметно меньше, начиналась вторая часть парка, встретившая Аню и Грину американскими горками. Рельсы пролегали ещё над последними каштанами, и по ним с визгом пронеслась вагонетка. Переменчивое солнце снова скрылось за тучами, и стало мрачно.

Что-что, а горки Аня любила с детства, с тех пор как познакомилась с ними ещё малышкой. Тогда она каталась на коленях у папы, а позже водила развлекаться своих друзей и подруг. Бывала и на горках в Парке Космонавтов. Баннер обещал «головокружительные скорости межзвёздных перелётов».

Вагонетка не касалась рельс, а колёса на небольшом расстоянии удерживала магнитная сила. Благодаря этому, промчавшись восьмёркой над человечками внизу, вагоны въехали в петлю и застыли вверх ногами. Перед глазами Ани взвился целый лес рук, как в классе с выдающейся успеваемостью. И она взглянула вверх — то есть, вниз — чтобы хоть что-то увидеть. Там, посреди площадки, стоял бронзовый трёхметровый Гагарин, улыбаясь во весь рот и точно так же раскинув руки. Дёрнувшись, они полетели вниз, и снова замедлились, взбираясь на гору. Распогодилось, и в ещё мутном, но уже сочившемся светом небе показался кусок Кольца. Далёкого, тонкого, словно обручальное. На Аню снова хлынули воспоминания. И как она ни пыталась скрыть свои сомнения от сидевшего рядом Грины, остаток поездки был испорчен. Хуже того, она не знала, кого винить в этом: себя, Кольцо или Андрея.

Когда они, шатаясь, стянули ремни и встали на землю, Грина снова предложил:

— Теперь дорога осталась нам одна, на колесо.

«На Кольцо» — мрачно подумала Аня, кивнув своей светлой гривой. Чтобы уже наверняка.

И всё же, она не могла отделаться от той мысли, что совершенно осознанно идёт на предательство. Как бы она ни оправдывала себя, как бы ни пыталась переложить это бремя на Андрея, не получалось. Выходило только, что она, отпустив своего мужчину в космос, где ему наверняка приходится трудно, бросается в кабинку с первым, кто оказался рядом. Тогда, она не сделает ничего дурного, только прокатится на колесе обозрения. И остановит Грину в самый неприятный момент. Ха! — проведёт его, как она умеет! Так она и наберётся впечатлений, и сохранит верность. Но сколько бы она ни повторяла, что живёт лишь однажды, голова на плечах у девушки ещё болталась. Она вильнула ею, чтобы сбросить сомнения. Жребий брошен — к добру или к худу.

Вокруг тротуара, который, извиваясь, вёл к одинокому белому и высокому, как многоэтажка, колесу обозрения, было много зелени. На лужках, расстелив пледы, сидели и лежали парочки и троечки, а кое-где — целые семьи с непоседливыми ребятишками. Один по-дурацки стриженный мальчуган усердствовал над ракеткой с мыльной водой, силясь выдуть пузыри. Но ему это всё как-то не удавалось, как он не дул розовые щёки. Вдалеке по магистралям спешили машины. Как сгустки света по оптоволоконному проводу. Отсюда они казались игрушечными.

— Так, что за «Грина»? — поинтересовалась Аня. — Звучит, как женское имя.

— Это обыкновенная история, — театрально начал Грина. — Мои родители, как это нередко бывает, полагали, что родят девочку. А родили меня. Имя этой девочке хотели дать в честь моей бабушки — выдающейся балерины Варвары Гриневской.

— Кажется, я слышала про такую, — припомнила Аня.

— Вот. Думали: Гринéва или Грина? Остановились на втором варианте. И появление на свет будущего мужа их не остановило. А потом я вырос, и сочинил эту байку, — улыбаясь добавил Грина. — И про бабушку тоже.

Аня рассердилась: он выставил её глупой! Или она сама…

— А как было на самом деле? — бесстрастно спросила девушка.

— Не знаю. Сколько не расспрашивал родителей, они всё говорят, что придумали это имя. Вроде, у меня в роду есть болгары, может, это как-то связано? Но я так часто слышу вопрос о нём, что пришлось придумать эту сказку.

— Ты хороший сказочник, — лукаво подмигнула Аня.

Грина согнулся в поклоне, едва не сметя пыль с дорожки своей чёлкой. За беседой они подошли к концу очереди. Она успела образоваться, пока здоровое колесо делало свой неспешный оборот. Аня уже немного расслабилась и позабыла о грустном.

— Я сосчитал, нам хватит места в следующий заход, — посулил Грина.

Девушка оглядела народ — полторы дюжины человек, не больше. А прямо перед ними стояли две молоденьких девицы — так казалось со спины — в платьях: синем, сплошном и светлом, в цветах. Каждая кабинка, прибывая, выплёвывала людей и проглатывала следующих.

— Конечно, тут одни идут за другими.

Они встали, очередь медленно таяла. Не прошло и пары минут, как Аня заметила мужчину агрессивной наружности. Короткие, почти наголо сбритые волосы, узковатые, растянутые к вискам глаза, ссадина на грубом носу. Он уверенно направлялся в их сторону и жадно глядел на Аню. Девушка была не из тех, кто судит о людях только по поступкам. Внешность, по её разумению, могла также сказать много. А тут она прямо кричала. И Аня понадеялась, что люмпен всё-таки обойдёт их в последний миг, как астероид — Землю.

Мужик задел плечом Грину и влез вперёд них.

— Слышишь, поаккуратнее, — огрызнулся Грина.

— Отвали, петушок, — устало бросил мужик. — Мне тут занимали.

Он толкнул в спину одну из девушек, ту, что была в светлом платье. Та лишь испуганно взглянула на загорелое лицо незнакомца и вместе с подругой отошла от него на шаг в сторону. Аня взбесилась, но выдать её могли только засверкавшие гневом глаза. Чего она точно стерпеть не могла — так это скотского отношения к женщинам.

— По-моему, ты мне гонишь, приятель, — прикрикнул Грина, ткнув мужика в грудь кулаком.

Парень не был похож на хама, и слова эти ему совсем не подходили. Однако сейчас звучали даже недостаточно зло. В иной ситуации Аня бы попыталась усмирить конфликт, который обещал вот-вот перейти к рукоприкладству; на них уже посматривали окружающие. Но сейчас ей нужно было что-то такое, что больно бьёт. Ни камней, ни железок рядом не было. И тут она придумала.

Разговор как-то не клеился, и оскорблённый фрик сморщил и без того уродливую рожу, намереваясь ударить Грину без замаха. Но получил удар каблуком по затылку, откуда не ждал. Место было уязвимым, так что мужик тут же схватился руками за голову и взвыл. Для верности Аня вскрикнула, как канарейка, и нанесла добивающий, чуть повыше первого. Нужно отдать должное Грине — он не растерялся и повалил негодяя на землю.

— Спокойно, спокойно, — говорили вокруг детям и самим себе мамочки.

— Разнимите же их, — призывал кто-то.

Держа обеими руками туфлю, Аня торжествовала недолго. Вот, одно её запястье схватила мужская рука, вот — другое. Она не сопротивлялась, пульсируя яростью, словно Солнце. Она текла через её тело, смазывая ладони потом. Милицейские развернули её, и чем кончилась драка Грины с незнакомцем она уже не видела. Постепенно гнев сменила гордость за то, что она вступилась за приятеля и обиженных девушек, когда другая бы на её месте испугалась.

К тому времени милицейская «Стрела» уже катила с парковочной рельсы. Туфлю у неё отобрали, причём только ту, которую она пустила в бой. Наверное, пока она была в аффекте, фуражки решили отвезти её в изолятор. Ну и ладно — решила Аня — там она растолкует им, как всё было на самом деле, и её отпустят. Снаружи снова сгустились облака. Из одного, напоминавшего гору, выходила дуга кольца, унылая, бесцветная, она, чуть потянувшись, скрывалась за другим каскадом мрачных туч. Как далёкая серая радуга.

***

Сидя в стеклянном застенке одна — видимо, таких злостных нарушителей закона в районе ВДНХ в тот день больше не нашлось — Аня рассудила так. Она прекрасно знала о намерении Андрея жениться на ней — предки рассказали об оброненном случайно кольце. И до самого его отлёта Аня засыпала со скрещёнными пальцами в надежде, что он не сделает ей предложения. Ну какое предложение, в конце концов? Ей всего девятнадцать! Если бы сегодня она не отважилась на это свидание, никогда бы не узнала о псинематографе. А сколько всего нового и интересного отнимет у неё брак?

Она знала, что однажды создаст семью, хотя пока эта перспектива её совершенно не радовала. К счастью, это случится в самом далёком будущем. Завтра. А она живёт сегодня — это правило, которое она придумала в тринадцать лет и записала в своей секретной тетрадке, которую никому не показывала. Если в этом мире и нужно до конца хранить верность чему-то, так это детским тетрадкам, в которых писала разноцветными ручками.

День получился расчудесным: от самых голых пяток, которыми она мяла тротуары, до макушки, по которой зарядила каблуком. Даже немного жаль, что он никогда не повторится. Когда вернётся Андрей, она бросится ему на шею, а букет рассыпется у его ног, и Аня выпьет его без остатка. Она всё ещё любит его, даже больше прежнего, а ещё любит себя, Грину и жизнь — жизнь особенно сильно, и это так взаимно! Потом она вступит в брак и вырастит детей. Но это будет так нескоро, что и думать об этом сейчас незачем.

Сверху, где прозрачные стены камеры врезались в потолок, в них были проделаны крупные отверстия для воздуха. Так её свидания ещё не заканчивались. В просторном помещении, где рядом с её камерой стояли ещё две таких же, было светло. Напротив белую стену портило окошко с тонированной перегородкой, за которым, как она знала, обитали двое милиционеров, которые не захотели слушать её историю до возвращения майора. Того не было уже час или даже больше. Закрыв Аню в камере, неразговорчивые фуражки удалились в свою каморку через дверь заниматься своей мышиной вознёй, не иначе. Больше в комнате ничего не было, кроме двух железных лавок. В её распоряжении были умывальник, целых четыре койки с тонкими матрасами, две полки и биотуалет. Если бы она захотела положить еду в холодильник, ей пришлось бы звать милиционеров.

Входная дверь лязгнула, и вошёл Грина в сопровождении третьего милиционера. Шёл он свободно, и Аня радостно догадалась, что его не повязали. Из каморки вышел тонкий юноша, форма на котором висела, как на швабре.

— Здравья желаю, тарищ майор, — ляпнул он, приложив руку к фуражке.

Майор ответил на приветствие.

— Пусти этого к драчунье, пусть версии согласуют.

— Есть!

Юноша-швабра послушно отпёр дверь и впустил Грину в камеру, а сам остался стоять за стеклом, повернувшись к ним затылком. Они сели на кровать, та со стоном прогнулась.

— Ты молодец, — похвалил девушку Грина и потрепал ей волосы. Аня зажмурилась, как девчонка.

Сейчас она позволила ему распустить руки, но ни шагу дальше!

— Чем всё кончилось? — спросила она.

— Я сделал из него котлету, и милиции не осталось ничего, кроме как присудить мне победу и пояс чемпиона. Я прибыл сюда за наградой, — сострил Грина, на нём и правда не было следов драки. — А теперь давай я объясню им, как всё было, и отведу тебя домой. День выдался очень длинным, а майор выглядит добрым.

Грина улыбнулся. «Спасибо» — искренне поблагодарила Аня, и он пригнулся к её лицу, метя губами в губы. Девушка собиралась изящно увернуться, но остановилась всего на мгновение, и её язык вошёл в его уста.

ГЛАВА VIII «Предельная температура»

– Много ты-сяч-на-я кон-ница неслась по степи к стенам города. Доспехи каварреллии блестели на сонце, а войны шурились и гнали своих лошадей на васток. Не стра-шась ни сыпли... сыпю... сыпющихся стрел, не… ощи... ощ... Я не понимаю.

Кассиопея жалобно выдохнула и закрыла книжку, которую я ей дал. Это было что-то про войну двух средневековых королей. Сколько ей было теперь лет по человеческим меркам — никто сказать не мог. С тех пор, как мы миновали Луну, и я нашел на нашу голову новорожденного младенца, прошло, ну, меньше трёх месяцев. Но я готов поклясться, этому ребенку было куда больше.

Кассиопея выглядела, вела себя, говорила и думала, как четырехлетняя. А в этой ушитой, но все равно огромной для нее Вегиной пижаме — черной, с вышитым букетом цветов — с короной коротких вьющихся светлых волос, ей можно было дать все пять. Она не походила ни на кого из членов экипажа, но до мурашек напоминала мне Аню. Этим вздернутым носиком и вечно вдохновленными глазами. Она даже не подозревала, как волновала она ими своего безымянного пока воспитателя.

Трудно учить ребёнка, который становится взрослее с каждым днём и поглощает информацию с тем же проворством, с которым обычные дети глотают мелкие кубики конструктора. Вега не успевала придумать программу, пока Кассиопея осваивала её экспромтом и требовала ещё. Знания она любила не меньше, чем игры.

Что это за чудо, нам должен был ответить Давид, и он старался изо всех сил. Три недели он не вылезал из медпалубы, которая окончательно превратилась в лабораторию, просвечивая и выворачивая Кассиопею наизнанку. Он брал у неё анализы крови, мочи, слюны, секрета; Давид рассматривал в микроскоп её волосы, пальцы, кусочки кожи, облучал фрагменты ее ДНК, топил их в жидкостях, а потом снова изучал. Биолог вступил в полемику с самой природой, а потом горячо поносил ее за то, что та вынуждала его тратить время на сон и еду.

В конце концов, всё кончилось тем, что загадка осталась неразгаданной. За какой бы опыт Давид ни брался, все приводило к одному: Кассиопея — самый обыкновенный ребёнок. Даже никаких признаков ускоренного метаболизма или роста клеток не нашлось. На удивление, у Кассиопеи не было вообще никаких патологий. Она была идеально здорова, хотя дети вообще-то часто болеют. Первым из всего экипажа я принял это как аномалию и успокоился. Вселенная с детства казалась мне полной всего необъяснимого. Того, чего мы пока что не можем объяснить. В ней мог обнаружиться целый детский сад сверхъестественных малышей.

Оттого, хлопавшая голубыми глазками Кассиопея, которая так искренне не могла понять, отчего с ней все носятся, как с граалем, просто умилила мои подозрения.

— Чего ты не понимаешь? — без интереса спросил я, закручивая крышку пульта от лампы, в котором, как оказалось, просто села батарейка.

— Ничего, — обреченно ответила Кассиопея.

С минуты на минуту мы должны были прибыть — выйти из варп-режима. Весь этот месяц, что мы летели со сверхсветовой скоростью, я живо воображал, как с каждой минутой корабль уносил меня все дальше и дальше от Ани. В границах Солнечной системы можно было вести счёт сотнями тысяч, а затем — миллионами километров. Но теперь это не имело никакого смысла. Числа потеряли вес, время стерлось. Будто всю мою жизнь бросили в космос, словно горсть камней, и она перестала что-нибудь значить.

Однажды, за неделю до того, я проснулся с пересохшими губами и безумным, непреодолимым желанием вернуться на Землю прямо сейчас. Чтобы не терять времени, чтобы взять Анины руки в свои и сделать предложение. Чтобы навсегда остаться рядом. Уверенный в своем решении, я направился к Лекомцеву. Я готов был угрожать саботажем и даже умолять, если придется. Но меня хватило лишь до двери его каюты. Я сел на пол, помотал головой и уснул прямо там, в коридоре.

Затем всё прошло. Отвлекала Вега, ее чувства ко мне в итоге оформились в сестринские. Знаете же тех сестёр, которых девяносто процентов времени нельзя выносить? Кассиопея росла, будто на дрожжах и требовала к своей лилипутской персоне всё больше внимания. С какой-то стати я стал всё чаще слышать от Веги фразу «посиди с девочкой». Ну и задачу следовало выполнить. Переживать о тех, кто рядом, оказалось проще, чем о той, с кем нас разделяли десятки световых лет. Которая осталась фактически в другом мире.

Всё случилось незаметно, без тряски. Только зарокотали привычные ядерные двигатели. Снова. Самое страшное осталось позади. Я отложил пульт, сел в кровати и отдал всего себя Кассиопее без остатка.

— Слов не понимаю, — возмутилась девочка.

— А тебе не обязательно все понимать. Тебе книжку дали, чтобы ты её читать научилась для начала. А со временем ты научишься всё понимать.

— Я сейчас хочу.

— Не всё сразу, — поучительно сказал я.

Кассиопея сидела на полу, рядом лежала ненавистная ей книжка. По чёрному, сложенному из резиновых квадратов полу, к предметам сползали тени, бывшие до сих пор длинными. Как силы зла по утру прячутся в своих пещерах. Пилигрим тормозил, и пейзаж за иллюминатором становился темнее.

— Я тоже могу придумать слово, которого ты знать не будешь, — Кассиопея не на шутку осерчала. — Нарки.

— Норки? — переспросил я.

— Не-ет. Нарки.

— И что это значит?

— Не придумала ещё.

Теперь, переиграв меня, она подобрела. Всякое настроение легко читалось на её личике — сейчас она хитро улыбалась. Ее детский мир обрел тайну и уравнялся в правах со взрослым. Девочка постаралась снова открыть томик, но из-за слишком длинных рукавов и лезущих в глаза кудрей ей это удалось лишь со второго раза.

— Зачем они воюют? — поинтересовалась девочка, перелистывая страницы в поисках картинок.

— Из-за принцессы Давинской, — ляпнул я наугад. Я лишь вполуха следил за противостоянием восточного королевства Синан и западного — Гунвар.

— Странно, — заметила Кассиопея. — Тоже хочу стать принцессой, чтобы из-за меня воевали.

— Почему? — удивился я.

— Так много всего, и из-за меня.

Опять на пару секунд погас свет. Ударило так громко и страшно, словно потолок рухнул. Сердце ёкнуло, и я бросился вперед, чтобы схватить Кассиопею, пока она не ударилась. Но тут включился свет, и выяснилось, что я лежу на полу. Кассиопея сидела рядом, перепуганная, но целая. Протяжно надсадно завыл металл.

— Завернись в одеяло и сиди в кровати, — велел я.

Увидев, что девочка подчинилась, я выскочил в коридор, и тут же меня припечатало к стене. Корабль маневрировал. Впереди в пяти метрах из каюты Лекомцева выглянула Вега. Прошло столько времени, а мне всё было непривычно видеть ее без запястья. В первые ночи она рыдала так горько, что я не решался даже заговорить с ней об этом. И теперь, на том месте, где должна быть её левая ладонь, в дверной косяк упирался пустой рукав.

Мы обменялись взглядами, но сказать ничего не успели. Я летел, как конь на скачках. Краем глаза заметив, что Давида нет в его каюте, я нырнул в компанию. Всё, что не крепилось, было разбросано: от исписанных бумаг и тюбиков из-под еды до маркерной доски, которая перевернулась и заползла под стол. Круглый светильник на длинной ножке, похожий формой на булаву, катался по кругу, иногда меняя направление, — и это отлично отражало то, что происходило с моим вестибулярным аппаратом. Компания ходила ходуном, корабль плясал, и то ли это было дело рук Лекомцева, то ли так сказался выход из варпа.

Тот немногий свет, что проникал в кокпит, был красным, от чего рулевая напоминала старинные комнаты для проявления фотографий. Разобрать что-то в иллюминаторе было решительно невозможно: незнакомый космос бросало из стороны в сторону, подвижное кресло пилота хаотично моталось перед ним, как муха в банке.

— Эй! — крикнул я.

— Ба! Выпрыгнули из варпа прямо в поле астероидов, — сказал Лекомцев, заметив меня. — Вот тебе и лишние пятнадцать минут, Ларин.

Пока он говорил со мной, ещё одна громада зацепила наш борт. К счастью, краем. Я сам увидел, как занимавший треть иллюминатора валун, реальных размеров которого я и представить не успел, приблизился и обтер корпус «Пилигрима», как ласковый, но твердолобый кот.

Кстати, как же там Ларсик?

— Раз, два, три, — пролаял Лекомцев, скорее, чем я сосчитал, и что-то нажал.

Звёздное море впереди стало успокаиваться, а в животе вдруг помалу образовалась лёгкость, похожая на влюблённость. Наконец я оторвался от пола, а Лёва — от сиденья. Я вдруг подумал о Кассиопее. Она же никогда не бывала в невесомости. Малышка наверняка перепугалась, а могла и ушибиться… Брось, ещё не хватало к этой занозе привязаться! С нею осталась Вега, пусть она и переживает. А раз я здесь, нужно было приносить пользу в рубке.

— Доставай крылья и рули ими, — скомандовал Лекомцев. — А ты сбавь ход! — Уже тормозим. Я буду вести корабль, а с крыльями будет выше управляемость.

Привычным движением я распустил солнечные панели, и их положение загорелось на стекле иллюминатора, как интерфейс в видеоигре. Они оказались сверху и снизу, если смотреть от полагаемых пола и потолка, немного наклоненные по оси. Верхняя полоска, отображавшая крыло, легла поперёк острия гигантского прозрачного кристалла, прямо на который летел наш звездолёт. В свете Калипсо он романтично сиял красным. Я потянул ручки влево, но они не поддались.

— Не идёт! — воскликнул я.

— А?

Хотелось сорвать их. Кусок льда уже исчез из поля зрения, то есть был над нами. Совладав с собой, я мягко повёл ручку вперёд и влево. Пошли. Полосы на иллюминаторе крутанулись вслед за моими руками. Одна из полосок тут же погасла. Внутри похолодело — это мог быть сбой, а мог и другой незамеченный мною камень, перебивший крыло нашей космической птицы.

— Андр-рей! — взревел Лекомцев.

Мне померещилось, что Кассиопея и Вега вот-вот умрут. По-видимому, осталось единственное крыло. Как же это неудобно — быть запертым в корабле без возможности даже оценить его целостность. Электроника ведь запросто может сбоить, и мы могли остаться уже без половины «Пилигрима», а узнать об этом только когда распадёмся на атомы. Единственным крылом я правил как собственной рукой, сосредоточенно и ловко. Мы оба молчали. На счастье, поле астероидов поредело. Лекомцев вёл звездолёт между бесформенными валунами и, напротив, гладкими глыбами льда. Они перемежались друг с другом, а по центру полыхало нестерпимо яркое солнце. Система Калипсо была меньше Солнечной — насчитывала всего четыре планеты, которые располагались плотными кольцами орбит.

Поле могло простираться сколь угодно далеко, но спустя несколько минут последний астероид ускользнул с иллюминатора, и перед нами открылась система Калипсо во всей своей пугающей красе. Наступила шаткая гармония. Наслаждаться пейзажем мне мешало осознание того, что мы оказались в чужом мире, куда нам как будто бы не следовало соваться. Одной из наших вторичных целей был поиск жизни здесь. А мне вдруг показалось, что все намёки на органику тут выжгло это красное светило. Именно таким будет вид с Земли через миллиарды лет, когда наше Солнце станет красным и будет светить смертоносным существам с ужасающими клешнями, которые заселят планету.

Пока я мечтал, корабль встал.

— Всё закончилось? — из люка показалась кудрявая голова Кассиопеи.

Я поймал себя на мысли, что рад видеть её целой. Такое слабое существо вдали от Земли могло убить всё, что угодно. Но вопреки всему она, — слава Богу, — жила и здравствовала.

Мужские руки подняли девочку и поставили это любопытное создание рядом со мной. А затем в кокпит влез Давид.

— Ребёнок хотел к дяде Андрею, — объяснил он. — И возражений не принимал.

— Это на неё похоже, — пошутил я.

Лекомцев сидел неподвижно и молчал — то ли полный злости на меня, то ли переводя дух. Кассиопея указала пальцем на источник света и сощурилась.

— Солнышко умирает, — сказала она.

— Да, — протянул я. — Калипсо — это красный сверхгигант. Ей осталось недолго, цать миллионов лет. Откуда тебе это известно, малышка? — спросил я у Кассиопеи, склонившись над ней.

— Красные звёзды скоро умрут, — пожала плечами девочка. — Я это знаю.

— Вега рассказала? Или Давид?

— Нет, — раскапризничалась она. — Я сама знаю.

Белый, как черепушка, Лекомцев встал и шагнул к нам. Теперь я понял —волнение ушло, он зол. Таким я не видел его прежде. Впрочем, я мало работал с ним до этого полёта. Но не станет же он скандалить из-за сбитого крыла. Ошибиться при маневрировании мог кто угодно, моей вины в аварии было не больше, чем вины случая.

— Пошли со мной, — буркнул Лёва, проходя мимо меня.

Давид забрал растерянную Кассиопею и отнёс её куда-то прежде, чем я успел спуститься.

Корабль замер на границе поля астероидов, до смешного маленький в сравнении с космическими телами. Один-единственный интервент в неприкосновенном красном сиянии Калипсо, как вирус в здоровом теле. И, казалось, замерло само время, когда Лекомцев оставил меня ждать в кают-компании. Сидеть без дела не хотелось, и я принялся наводить порядок. Поставил на место лампу, собрал в большую стопку разбросанные бумаги и только затем понял, что им, может быть, и не положено лежать вместе.

А потом подумал — что это я, как провинившийся школьник, прибираюсь в классе? В чём моя вина перед этим заносчивым куском командира? В том, что зацепил крылом камень, пытаясь помочь, когда другие сидели по своим каютам? И я просто уселся в кресло, забросил ногу на ногу и принял самую невозмутимую позу, будто это я жду Лекомцева. К досаде, в ней тоже было что-то ребяческое.

Он вернулся в компанию не один, а с Вегой. Правой рукой она активно размахивала, пока левое плечо комбинезона висело вяло. Она едва заметно морщилась — эти странности я приметил за ней уже некоторое время назад. Но на мои вопросы она лишь отмахивалась — «всё нормально» и зарывалась или в книгу, или в одеяло.

— Орава на одного, — как немцы в сорок первом! — не выдержал я.

С монолитными лицами они почти синхронно заняли места напротив меня. Я смирил своё негодование уверенностью в том, что с корабля они меня не выпнут. В их глазах не читалось намерений: собираются эти гадкие лебеди бескомпромиссно поливать меня виной из ведра или мягко отчитывать, как психического больного. Так или иначе, все тёплые чувства к Веге у меня покинули, когда я увидел её в компании Лекомцева. Хоть я понимал, что вражда на звездолёте до добра не доведёт, — сейчас это не имело никакого значения.

— Андрей, что с тобой происходит? — начала Вега с притворной тревогой.

— А что со мной происходит? — в одной книге о боевых искусствах я прочитал, что лучшая защита — это нападение.

— Сначала мы позже входим в варп-режим, — строго сказал Лекомцев. — И попадаем из-за этого в пояс астероидов. Почему?

— Потому что ты засмотрелся на Плутон, — подхватила Вега. — Я правильно цитирую, Андрей?

— Прицепились! Это полушутка была, — попытался оправдаться я. — А напомнить, что тогда...

— Напомнишь, подожди, — прервал меня Лекомцев, выставив вперёд ладонь.

Меня это взбесило. Кто позволил ему затыкать мне рот?

— Нет, не подожду, — рявкнул я. — Я косячу? А вы чем лучше?

— Андрей, помолчи, тебе говорят! — повысила голос Вега.

И эта лезет, подпевала! Я за неё отдуваюсь с ребёнком, пока она нагишом валяется в постели этого лысого капитана, и сталкиваюсь с такой неблагодарностью.

Дело запахло дракой, и разделявший нас с Лёвой стол помехой бы не стал. Я умолк до времени, только чтобы не доводить до греха.

— Сейчас мы из-за тебя потеряли крыло, — продолжал чуть злее Лекомцев. — Ты знаешь, что это значит? Это значит меньше подзарядки для батарей...

— А то ты так сильно их от красного сверхгиганта зарядишь, — бросил я.

— Андрей! — вякнула Вега.

— Что такое, мать Вселенной?

Повисла пауза, в которую Лекомцев препарировал меня оскорблённым взглядом. Он положил ладонь на заколотый край Вегиной культи, и будто бы погладил его. Эхо нашей раскатистой ругани ещё звенело в коридорах и толстых стенах компании. Я чувствовал себя оклеветанным и ждал окна для контратаки.

— И к тому же мы теряем в манёвренности, — ровно проговорил Лекомцев.

Я только развёл руками: мне, мол, слова не давали.

— О чём я тебе и говорила, Лёв, — обратилась к своему любовнику Вега. — Он клоун. Он не просто не понимает серьёзности миссии, а целенаправленно вредительствует.

Точно так же меня в детстве отчитывали отец с матерью. Теми же точно словами. Вот когда мы разбирали кладовку, и я не туда отнёс коробки с отцовскими инструментами. Две несчастных коробки. Мать тогда уличала меня в срыве уборки, а папа ей поддакивал. Но то были родители, а эти двое явно злоупотребляли своими выдуманными положениями.

— О чём тебя ни попросишь, Андрей, — не унималась Вега. — Всё выходит через зад. Ты потом посмеёшься, махнёшь руками и пойдёшь по своим делам. А проблемы у всего экипажа. А просят тебя очень редко, потому что себе дороже. В остальное время ты чем занят? С ребёнком играешься?

— Разве это поведение космонавта, Андрей? — поддержал Лекомцев. — Ты ведёшь себя просто профнепригодно.

Это унижение могло продолжаться ещё долго, но окончательно вывел меня из себя даже не пренебрежительный тон Веги, а вот это, эти мерзкие нравоучения Лекомцева, который, видимо, возомнил себя не просто капитаном, а мудрецом с горы Фудзи с бородой до Фукуямы.

— Да я бы с таким удовольствием поменял работу няньки для Кассиопеи на что поинтереснее! — взорвался я. — Но кто же будет сидеть с девчонкой? Может быть, тебе, Вега? А, нет, ты с ней наигралась и прыгнула в кровать к Лёве. И с тех пор оттуда не вылезаешь! Договаривались сперва, что ты будешь больше времени с ней проводить. Только стоило девочке перейти с молока на что-то потвёрже, как мы стали делить время уже поровну. Затем ты стала просить меня тебя подменять, и я закрывал глаза, — тут я в самом деле закрыл их руками. — на то, что в это время ты бежала на свидание с новым бойфрендом.

Она стоически выдержала мой пассаж и хотела сложить руки на столе, по привычке забыв о том, что одной ладони не достаёт, и неуклюже убрала их назад, под стол. Девушка была напряжена, словно помимо моих обвинений её угнетало что-то ещё.

— А я возись с Кассиопеей, — продолжал я. — Оно мне нужно? Девчонка милая, не спорю. Только не я тогда, когда её нашли, вызвался в опекуны. А теперь мать Вселенной ушла в загул и даже за человеческим ребёнком следить не хочет. Как же ты будешь планеты растить? Да, я ношусь с девочкой, потому что больше некому. А кто-то спросил меня, хочу ли я этим заниматься? А вы оба сильно загружены были полтора месяца в варпе? Одна книжки читала, другой ей пяточки мял.

Вега молчала, глядя на меня круглыми, негодующими глазами, как на предателя, не моргая. А мне было всё равно, я осознанно рубил все хвосты. Больше меня с ней ничего не связывало, раз она первой встала против меня. Я бы с радостью даже пересказал Лекомцеву тот вечер, когда она голая сидела у меня в каюте и ждал, что я разделю её материнский инстинкт. А не дождавшись поддержки, ушла искать её к Лёве, и теперь мстит. За что, в конце концов?! Я бы всё это рассказал только капитану назло. Да пожалел времени. Мне ещё было чем их добить, пока не опомнились.

— А ты, Лёва, проглядел беспилотник, который летел на нас. И кто тогда спас всех? Ты мне потом руку жал, извинялся.

— Сколько нам ещё поклоны тебе бить, что спас нас? — спросил Лекомцев.

— Ещё немного, — ответил я. — Я это к тому, что и ты, и Вега ошибаетесь, а не к тому, что я герой. Я, может, и невнимательный, но уж точно не бездельник. Дал бы ты мне другую работу…

— Попросил бы — холодно парировал он.

— Полчаса назад я один к тебе, Лёва, прибежал, пока другие по каютам попрятались. И хотя бы попытался помочь.

— Я должна была с одной рукой бежать? — возмутилась Вега.

— Дай я тебе ноги расцелую за это, — потянулся ко мне Лекомцев.

— Иди к черту.

Зря я смягчился в надежде на то, что конфликт остынет. Лекомцев всё-таки поднялся, обогнул стол и направился ко мне, расставив руки и нагибаясь, будто собирался пасть ниц. Я тоже вскочил со стула и понял, что увернуться не смогу.

— Лёва! — крикнул я.

— Дай же я тебе ноги расцелую, — повторил Лёва.

Неизвестно, чего от него можно было ждать. Я инстинктивно заехал ему ногой по лицу, когда оно шло на уровне моего пояса в опасной близости. Драться мне до последнего не хотелось, и оттого удар вышел смазанным, так что я задел челюсть и шею. Щелкнули зубы. Этот приём тоже был навеян книгой о боевых искусствах, которую я очень любил в детстве.

Вега ахнула, Лёва схватился за рот руками и отошёл от подальше от меня. Над маской из пальцев блестели глаза разъярённого быка — от боли на них проступили слёзы. Я тоже попятился и периферийным зрением увидел, как маленькая тень отделилась от большой и неподвижной в дверном проёме, и тут же скрылась в коридоре.

Случись теперь защищаться, мои шансы были неплохи. Да что же это мы? — подумал я вдруг. Один экипаж из четырёх человек в такой дали от дома и будем бить друг другу морды. Мне вдруг стало стыдно за своё поведение. Не знаю, то же самое понял Лекомцев или нет, но он отнял руки от лица — крови не было — и смерил меня взглядом, отвернулся и пошёл прочь, не проронив ни слова. Вега встала и поплелась за ним.

— Лёва опять сердце закололо, — пожаловалась она. — И плечо.

Он не ответил. Оба показались мне совсем чужими людьми, даже с иными лицами. Словно те Лекомцев и Вега, с которыми мы до сих пор были, по крайней мере, приятелями, куда-то делись. И их заменили злобными репликантами.

Я стоял посреди пустой кают-компании, пытаясь осмыслить случившееся. Светомузыка в углу общей каюты была отключена от сети. А я до последнего надеялся, что сегодня мы врубим её, чтобы отпраздновать прибытие, и всё разрешится благополучно. Так глупо вышло.

***

Плеск воды прекрасно отвлекает от сабантуя в голове. А когда она лилась из двух кранов — можно было легко раствориться в резвых, всепроникающих брызгах. В продолговатой прачечной, вмещавшей три стиральных машины и две раковины, стоял водяной пар, в котором, как ёжик в тумане, бесцельно бродила Кассиопея. Однако я специально позвал Давида стирать одежду руками.

И он, поняв мои намерения, согласился. Нужно было постараться, чтобы не услышать нашей с капитаном ссоры. Но я не собирался перемалывать её, мне просто нужен был кто-то готовый отвлечь меня.

Кассиопея не напрашивалась к нам. Она просто встретила меня возле кают и последовала за мной, будто верный пёс. Я не стал гнать её. Если девочка слышала, что я наговорил о ней Веге, мне хотелось доказать, что всё это неправда. В конце концов, что может быть хуже для ребёнка, чем осознать себя ненужным?

Закрыв дверь, я превратил прачечную в отдельный мирок, в котором искусственные листья пальмочки превратились в джунгли, а текущая из крана вода — в сказочный водопад, в котором тонули все слова.

— Кассиопея права, эта система умирает, — мрачно сказал Давид, отжимая чьи-то штаны.

В маленьком иллюминаторе высоко над моей головой, у самого потолка, по чёрному космосу распространялось багровое свечение, как густая заварка в кружке.

— Может, она погибнет, как несчётное число других систем, — перекрикивая шум воды, отозвался я. — Так и не познав жизнь. Или мы всё же встретим обречённых на вымирание инопланетян. Увезём с собой, кого сможем, и те смогут возродить свою цивилизацию где-нибудь на Марсе. Как ты думаешь?

Давид выключил воду и утер влагу со лба, рукава его водолазки были закатаны до конца тонких волосатых предплечий. Я последовал его примеру, и в каюте воцарилась тишина, осквернённая лишь журчанием последней, утекавшей в трубу воды.

— Тут дело вот в чём, — ответил он. — Пока мы не заметили даже намёков на органические создания в пределах системы. Сверхгиганты живут плюс-минус десять миллионов лет. Это чрезвычайно мало по меркам эволюции. Для сравнения, чтобы на Земле появились первые бактерии, потребовался миллиард лет. У Калипсо просто нет такого срока. Конечно, на всё воля случая, но штука в том, что жизни нужно больше пары десятков миллионов лет, чтобы стать на ноги. Красный сверхгигант — это ловушка для цивилизаций. Только ты выползешь на сушу, как твоё солнце взорвётся сверхновой.

К тому же, оно холодеет, а живому существу просто необходимо тепло. Это вроде климакса у самок. Что ты морщишься? Обыкновенная биология: чем старше женщина, тем хуже её организм готов к зачатию, и родить становится всё труднее. Вот и у Калипсо через несколько миллионов лет наступит климакс.

— А если здесь инопланетянам понадобится намного меньше времени, чтобы развиться? — предложил я. — Всякое ведь может твориться во Вселенной.

Я снова фантазировал. Давид улыбнулся по-доброму, без надменности, как умеют немногие улыбаться младшим.

— Быть может всякое. Но я говорю, как это бывает с точки зрения земной биологии. Другой я не владею. Как-нибудь я расскажу тебе про Парадокс Ферми. Если тебе так неймётся повстречать пришельцев, будет задачка на подумать.

— Отчего не сейчас?

— Поздно уже, устал.

Кассиопея приняла у нас очередной таз выстиранного белья и поволокла его к сушилкам — он был великоват для девочки, — а затем стала тщательно укладывать вещи в барабан.

— В таком случае и колонизировать Калипсо бессмысленно, если колония погибнет вместе со звездой в скором времени.

— А до того, как стать гигантской, звёздочка долго была меньше, — подала голос Кассиопея.

— Была, — согласился Давид. — Тазик где?

— Какой тазик? Ты слышишь, что она говорит. Ну-ка, Касси? — переспросил я.

— Чего?

— Чего ты там бормотала?

— Я сказала, — с важностью павлина повторила девочка. — Что раньше на звёздочке кто-то мог бы жить. Пока ей было хорошо. А теперь она собралась умереть.

Давид так усердствовал над последним комбинезоном, что скрутил его в веретено, чтобы отжать пару капель, и побрёл за тазом самостоятельно.

— Не на звёздочке, а вокруг неё. На планетах! — Какой ты душный, — вставил я.

— Знаю! Я знаю, что живут на планетах, а не на звёздочках. Я не глупая!

— Я и не говорю, что ты глупая, — Давид подхватил тазик и стал складывать в него мокрую одежду. — Просто пока маленькая. До сих пор мы в телескопы не увидели ни одного признака жизни тут. Значит, никто по-крупному не наследил. Если в этой системе кто-то и спрятался, то совсем маленький, и ему ещё миллионы лет предстоит отращивать лапки. А миллионов лет у него не осталось — красный сверхгигант взорвётся через десять миллионов лет в лучшем случае. Бум — понимаешь? Ты знаешь, что такое телескоп?

Кассиопея задумчиво погрызла палец.

— Трубка, — припомнила она. — С линсай, чтобы очень-очень сильно м-м… близко видеть.

Должно быть, Давид посчитал, что она только лопочет что-то знакомое, он-то не проводил с девочкой столько времени, сколько я. Никогда она не слышала про телескопы!

— Да кто же тебя этому научил? — обратился я к ней.

— Никто! — обиделась Кассиопея. — Говорю же, знаю, и всё. Ну почему вы меня не слышите?

Она расстраивалась так искренне, что я готов был ей поверить. Кассиопея приблизилась ко мне и обхватила за бока короткими, будто созвездие лиры, ручками. И прижалась головой, и закрыла глаза. Я тоже обнял её.

— Ты очень умная девочка, — сказал Давид. — И она сильно любит тебя, Андрей.

Я вздохнул. Это было правдой.

— Таких умных девочек не бывает, — сказал я. Кассиопея захихикала мне в рукав. Я глянул на её пижаму и вспомнил о Веге. — А что с Вегой? Она выглядит скверно.

— Так и есть, — понизил голос Давид. — Я не понимаю, почему гангрена распространилась дальше, в плечо. И чёрт знает, что сейчас поражено. Она жалуется на боли в сердце. В общем, всё плохо.

ГЛАВА IX: «Шалость с камнем»

Пока больная Вега отдыхала — а покой ей требовался, по всей видимости, вечный — с ребёнком сидел я. Вопреки моим желаниям, роль папочки на мои плечи повесили, так как мне «нечем было заняться». То есть, капитан поручил Веге заведовать сонаром и системой спутниковой съёмки при изучении Пенелопы, она же должна была просканировать планету на предмет органики. Себя Лекомцев назначил ответственным за зондирование, Давиду же предстоял предварительный анализ добытых с планеты образцов. И только после этого оказалось, что для меня не нашлось иных задач, кроме как следить за ребёнком.

Морально устаревшая еда в тюбиках девочку вполне устраивала, тут проблем не возникло. Но Кассиопея любила играть в прятки. Только пряталась она совершенно неумело, с грохотом переворачивая всё, что можно, в поисках укрытия, пока я растягивал счёт. Когда же наступал мой черёд скрываться, я был вынужден сидеть в шкафу, пока не затекали колени, ибо найти меня Кассиопея почти никогда не могла.

Зато когда я пытался привить ей очень весёлую игру — «камень-ножницы-бумага перед зеркалом», — она быстро разгадала фокус, пришла ко мне и просила научить новым знакам. Какой избирательный интеллект. Вскоре мы перелопали десяток надувных шариков из праздничного набора, и я натаскал её отбивать мяч, который к большой удаче нашёлся в спортивном зале. С мячом можно выдумать несчётное количество игр. В этот раз я водил по полу и стенам каюты лазерной указкой дальномера, пока девочка, как котёнок, пыталась её поймать. Наверное, это было не совсем педагогично, но я могу назвать это безвредным способом снимать стресс.

Доводилось ли вам когда-нибудь состоять в ссоре с домочадцами? Я имею ввиду не разовые перебранки, а серьёзный конфликт, из-за которого вы не общаетесь с родителями днями, неделями? Может, однажды вы повздорили с коллегами? В хлам разругались с одноклассниками, стащив домой с урока физики учебный лазер и подставив весь класс (так говорят, но это, конечно, сделали не вы)? Как трудно после этого уживаться со своими оппонентами под одной крышей, стараясь взаимно не замечать друг друга. Особенно если вас связывают общие обязанности.

В таком положении я бывал трижды. Первый раз после склоки с матерью и отцом — той самой, из-за коробок. Второй раз, когда не забирал этот лазер — зачем он мне нужен? — жили мы в доме, не бедно, и у нас был свой лазерный резак. Учебный так и не нашли, выхватил за это в итоге весь класс, и со временем общие подозрения в мой адрес угасли, но осадок остался. Ну короче. По школе я не скучал.

Да, и вот теперь Лекомцев и Вега небрежно делали вид, что меня не существует. Это обидно, к вашему сведению, и, если бы мы были на корабле только втроём, я бы начал разговаривать с собой, вышел бы за борт или того хуже, погрузился бы в чтение в припадке эскапизма. А книг, тех, что не учат практическим навыкам, я не выношу. Из тех, что читал, моя любимая — «Искусство войны». Там сказано: «Полководец должен быть всегда спокоен и этим неуязвим для других»[1].

Когда Пилигрим вышел на расстояние досягаемости к Пенелопе, наше положение обернулось проблемой. Запуск исследовательского беспилотника, прописанный в инструктаже к миссии, требовал слаженной работы. Однако ко мне никто даже не подошёл с тем, чтобы договориться о старте. Планируется ли он вообще, ни я, ни мой связной с противоборствующим лагерем Давид не знали. Советоваться с условно-пятилетней девочкой Кассиопеей я не стал.

Тёмный некрасивый шар Пенелопы лежал под нами. Никакая кайма не отделяла его от розоватого фона космоса с растворившемся в нём зелёном облаке газа, что, как нить в игольное ушко беспорядочным мотком входило за спину мёртвой планеты и выходило с другой стороны тонкой изгибающейся струной. Нет венца — значит, нет атмосферы. Никаких шансов найти что-нибудь живое. Во всяком случае, впереди ещё три планеты. А Пенелопа — надутый трёхмерный коллаж на старом фантастическом плакате, — блёклая и не особо отличимая от крупных астероидов, около которых мы выпрыгнули из варпа пять дней назад. Ещё после первой «Одиссеи» стало ясно, что ловить здесь нечего, поэтому целесообразность задержки возле голого валуна оставалась мне непонятной. Будь моя воля, я бы галопом повёл корабль до самого солнца, пока не столкнулся бы с иноземным флотом, и не стал бы размениваться на булыжники под ногами моего реактивного скакуна.

Я постучал по металлу. Из-за него пробился обрывок фразы: «…и столько всего наверстать...», затем другой: «Подожди». Спустя полминуты металл сдвинулся, и в узкий проём высунулась голова Лекомцева. Это не было магией, это была пневмодверь. Под грубым лицом махрился волосатый торс. Можете представить, кого дорисовало моё воображение за его не менее косматой спиной. Он молча смерил меня холодным взглядом.

— Лёв, а мы дрон к планете будем запускать? В инструктаже это обязательный пункт.

— Если обязательный, то будем, — сухо ответил капитан и попытался закрыть дверь, я подпёр её ногой.

— Когда?

— Когда-нибудь.

— Слушай, скажи внятно, — разозлился я. — Мы уже на подлёте.

Лекомцев даже не нахмурился. Знаете то выражение лица, по которому легко считать всю глубину неприязни, испытываемой к тебе человеком, с каким смотрят на предателей и на дерьмо? Вот-вот.

— Через тридцать минут в рубке. Там уже всё готово.

То есть, собирались запустить аппарат вдвоём. В условленное время я явился в условленное место.

Лекомцев и его спутница уже занимались делом у главной панели, звёзды в иллюминаторе перед ними крутились гипнотизирующей спиралью, и я зевнул, оставшись стоять истуканом. Давида не было — значит, нас и правда не собирались звать. Либо его присутствие сочли бесполезным: вряд ли он умеет управлять беспилотником. Но посмотреть, думаю, не отказался бы. Ну что за детский сад? Вздор! Элита Косминститута, первооткрыватели ещё!

— Всё, мы остановились, Лёв, — проговорила Вега.

— Окей, выведешь на экран картинку?

— Ты сначала выпусти птичку.

Лекомцев хмыкнул, это был почти смешок, и приобнял партнёршу за талию.

— Тебя, что ли? Не-а, тебя не отпущу — руку он, впрочем, убрал. Девушка, хихикнув, чмокнула его в щёку.

От этого наигранного флирта мне стало неловко, и я прокашлялся, чтобы привлечь к себе внимание. Даже если бы я выплюнул лёгкие, это не поколебало бы их капризную отрешённость.

Внушительный экран посреди командной панели уверял, что сигнала у него нет. Сейчас панель была в режиме управления дроном — в нём оставшаяся активной часть кнопок и тумблеров, рычаг и штурвал переключалась с «Пилигрима» на его небольшой самостоятельный придаток, который с лёгкой и единственной уцелевшей руки Веры Галицыной только что отделился от бортовой части корпуса и разлепил заспанный глаз. Экран разлился картинкой меланхоличного звёздного полотна, транслируемого с зонда.

Я всё ждал указаний, просьб, предложений присоединиться к делу. Но если я им вовсе не нужен, и они демонстративно управляются в три руки, — мне же лучше. Как говаривал Дима Яковлев, «Чем меньше работы — тем счастливей бегемоты» и разрождался утробным гоготом. Так что я примостился в углу кокпита. Сел на откинутую крышку люка и постарался расслабиться.

Отсюда был хорошо виден экран. Сейчас беспилотник — такой аппарат трёх метров в длину и двух в ширину, похожий на коробку от холодильника с большим окуляром спереди и жёлтой «спинкой», — расправил ровные крылья. Лёва завернул штурвал, и экран заполнил блёклый силуэт планеты Пенелопа. Робот-изыскатель направился к земле на всех парах своей ядерно-реактивной тяги. Путь занял минут пятнадцать; я пялился в экран, пока не разболелась голова. Тогда я встряхнул ею, перевёл взгляд на спину Лекомцева, на ягодицы Веги, в сторону и очертил невидимый круг, разминая глазные яблоки.

Оказалось, что на эти пятнадцать минут мой мозг отключился. Это его естественная реакция на мониторы, которая, как я надеялся, осталась на Земле.

Вернув взгляд, я увидел, что беспилотник приближается к каменистой пустыне Пенелопы там, где мог бы быть слой стратосферы. Атмосфера у планеты, на самом деле, была, но такая разреженная, что и изучать её смешно, как по мне. По команде капитана Вега открыла заборник воздуха. Один клапан поднялся из крышки дрона, обнажив трубку. Через неё газ попадал в резервуар внутри беспилотника. Скажем, в его правое лёгкое. Затем, приблизившись к поверхности, когда Лёва повёл дрон в мягкое планирование над безжизненной пустошью, он так же вдохнул в левое лёгкое. Газы, если таковыми вообще располагала Пенелопа, нужно было сравнить.

Камера передавала иссохшую и потрескавшуюся равнину, которой не было конца и края. Дрон легко планировал в широком мелком каньоне, пока Лёва не заставил его выпустить шасси. Снизившись, аппарат коснулся колёсами земли, его стало сильно трясти, от чего картинка здрожала, а цветопередача посыпалась. Но вот крылья были сложены, тормозной путь пройден, и замысловатый робот одиноко встал посреди плоскогорья. Может быть, в засаде его стерегла дюжина безликих коротышек в коричневых капюшонах, со светящимися глазами. Ах, если бы так! Лекомцев осмотрелся на триста шестьдесят градусов и никого не обнаружил.

Дрон проехался вперёд, оставив первый посторонний след в системе Калипсо. Пейзаж всюду выглядел трагически неизменным. Нечего было ожидать встретить здесь ни флору, ни фауну. Застывшая в морозном танце планета — кусок камня на окраине двора. Если повезёт, этот ледник треснет по мере приближения к солнцу. Хотя Косминститут прямо запретил нам посадку на оставшиеся три планеты, я надеялся убедить Лёву хотя бы осмотреть их дронами и до сих пор не оставлял этого чаяния. Ведь ограничиться орбитальным сканированием и отдать лавры первооткрывателей будущей экспедиции — стало бы преступлением против науки!

— Вега, помнишь, как делать срез?

— Ага, — кивнула она.

Беспилотник вонзил четыре клинка-лезвия в грунт и вырезал два кубика, сложив их к себе в брюхо. Камера тем временем демонстрировала безмятежный простор. Пульса нет, доктор, гасите свет.

Двигатели дрона-исследователя снова запустились, он распустил крылья и, разогнавшись по широченной взлётной полосе, сорвался с обрыва. Облачко пыли ещё не рассеялось на краю, когда он поднялся ввысь, а потом ещё дальше и выше. Наевшийся, надышавшийся, собравший сведения о рельефе, благодаря сканеру, который работал автономно.

— С первым полётом вас, пилот Галицына, — поздравил Вегу этот напыщенный индюк, когда беспилотник состыковался с «Пилигримом».

— Благодарю. Но без тебя я бы не справилась.

— Как и я без тебя. Для танго нужны двое.

Я понял, что меня намеренно унижают. Ну и пускай. Удобно устроившись в своём углу, я это проглотил. Вы ещё поцелуйтесь здесь. Господи, я же пошутил! Проходя мимо, они даже не удостоили меня взглядом. Интересно, а если я зайду за Вегой в душ, она тоже будет старательно не замечать меня?

***

Впервые вблизи пенелопский камень я увидел уже в лаборатории. Давид возился с ним, крутя в перчатках под ультрафиолетовой лампой. В её свете поблёскивали песчинки на срезе. Со скучающим видом я сидел подле, уложив щёку на ладонь, и стучал пальцами по столу.

— Камень как камень, — экспертно заключил я.

— Не скажи-и…

— А что, в нём есть что-нибудь необычное? — съехидничал я. — Окаменевший маврик?

— Маврика, может, и нет. Нет! А! Осторожно, горячий!

Он выронил камень мне на колени, я инстинктивно поймал его руками и тут же взвизгнул, обжёгшись. Вернее, думая, что обжёгся. Биолог расхохотался.

— Что ты издеваешься? — буркнул я.

— Ну а что ты ведёшся? Вот, что ты можешь сказать о нём навскидку, Андрей?

— Да ничего, кусок камня, — повторил я прежнее утверждение.

— Посмотри повнимательнее, потрогай, — настаивал Давид.

Я повертел кубик в руках. Шероховатый, но однородный сверху, он напоминал слоёный торт — это пласты разных пород. И был он вовсе не горячим, а холодным, как кусок льда.

— Холодный, — констатировал я.

— Та-ак, уже что-то. Значит, планета остывшая.

— Это и так известно, — я прыснул. — Минус двести двадцать градусов по Цельсию! Ты комету Галлея не открыл.

— Ещё?

Я нахмурился.

— Наслоение разных пород.

— А что это за породы?

— Не знаю, может быть, кварц? — предложил я, глядя на блестящие кристаллики.

— О! А ты говоришь «камень как камень», — передразнил Давид.

— И правда, кварц?

— Без понятия, но гипотеза принимается, — он просиял. — Если порода ложится слоями, значит, она формировалась тысячелетиями. Это могли быть вулканические извержения или древний высохший океан, или что-нибудь ещё. Но это уже немалые сведения о планете — она не всегда была большим и мёртвым камнем.

— Какая разница, если это всё в прошлом? Тоже мне, Камино…

— М?

— Это из фильма, такая планета-океан.

— Что ещё скажешь?

— Ничего, — ляпнул я.

— Сверху он гладкий. О чём это говорит?

— О том, что по нему не ступала лапа инопланетянина.

Я вернул образец в бережные руки Давида и снова бесстыдно зевнул.

— Это говорит о том, что на поверхности не бывает ветров, а значит, и атмосферы нет. Но предыдущее утверждение говорит о том, что некогда раньше она была. Мы реконструируем историю целого мира! А теперь посмотрим, из чего же ты состоишь?

Адресовав последние слова камню, Давид взял маленький молоточек и принялся откалывать от куска породы уголок.

— Жаль, Кассиопея того не видит. Где она, не знаешь?

— Я? — изумился биолог, не отрываясь от долбёжки камня. — Я вообще её сегодня в глаза не видел.

Озадаченный я вышел из медпалубы как раз тогда, когда Давиду удалось сделать идеальный скол.

По пути к каюте Веги, в которой обитала девочка, я звал её, но не дозвался. Внутри Кассиопеи тоже не оказалось. Ну и за что на мою долю выпала эта возня? Оставался ещё один сомнительный вариант, требовавший проверки.

Опять я стучался к Лекомцеву, только в этот раз открыла Вега. К счастью, одетая. Кто бы сомневался, что она ужасно занята.

— Девочка не у вас?

— Нет, — отрезала Вега.

— Найти её не могу.

— То есть, ты ребёнка на корабле потерял?

— Мы потерял, мамаша, — напомнил я.

— Я с утра её не ви…

— Не видела, да. Потому что с утра я с чего-то с ней сидел. И вчера тоже.

— Господи, — Вега устало спрятала лицо в ладонь, и позади неё возник Лекомцев. Спасибо, тоже в майке.

— Хватит, а, — сказал он. — Так найди её.

— Класс. Тоже можете поднапрячься.

К моему удивлению, они поднапряглись.

Мы разделились: сперва мне досталась кормовая часть с техотсеком, складом и лабораторией, Лекомцеву — жилой блок и расположенный между коридорами спортзал. А Вега взяла на себя шлюзовый отсек, кают-компанию и кокпит. Вновь мне пришлось навестить адское пекло насосной палубы. Девочка, по-видимому, где-то пряталась, и я бы предпочёл бросить её поиски — никуда с корабля не денется. Однако это бы значило утвердиться в амплуа безалаберного и безрассудного эгоиста, так что я помалкивал. Ага, будто кроме меня кому-то есть дело до ребёнка.

Решив, что я невнимательно обследовал склады, капитан и его помощница настояли на обмене: в корму полезла Вега, Лёва — вперёд, а я — ещё раз шерстить каюты и спортзал. Мысленно трижды сосчитав до девяти, я сложил триграмму спокойствия и согласился. Как дурак, во второй раз я заглянул к Веге, к Лекомцеву, к Давиду и в собственную каюту тоже. Ни следа — впрочем, какой след она могла бы оставить? Дело принимало интересный оборот.

Спортивный зал, представлявший из себя длинную трубу с ровным полом, вдоль которого были прочерчены две белые линии, кончался парой клаустрофобических раздевалок: мужской и женской, соответственно.

— Касси! Кассиопея! — позвал я, ни на что не рассчитывая.

Ну, ничего и не получил. Что за наказание?

Чтобы немного размяться, я пробежался по залу в одну сторону, в другую и запыхался. Надо бы нам всем почаще бывать тут, не то станем, как Дима Яковлев. Трижды я глубоко вздохнул, чтобы восстановить дыхание и, коль скоро оказался у раздевалок, проверил женскую.

В каморке два на два на три на скамейке сидела Кассиопея — невинная и непримечательная.

— О! — поразился я.

Обрадовался я скорее тому, что долго искать не пришлось. Неужели они тут не посмотрели? Всё равно приятно, что первым отыскал девочку я — пусть теперь что-то вякнут про мою рассеянность.

— Ш-ш-ш! Закрой, — велела она.

Я пожал плечами и подчинился. В неловких ручках она держала массивный каменный кубик, точно такой же, как у Давида. Откуда? Точно, их же было два! Кирпичная пыль с Пенелопы замарала ей коленки.

— Где ты взяла камушек? — спросил я вполголоса.

— Нашла. Не скажу, — выпалила Касси, не отрываясь от образца.

— Это не игрушка, — заметил я.

— А я с ним и не играю.

— А что же ты делаешь?

— Разговариваю.

Вот, как. За нами в зале раздались шаги.

— Не говори про меня, — шёпотом взмолилась Кассиопея. — Не говори! Не говори!

— С чего бы? Тебя потеряли.

— Пожалуйста, — она недавно выучила это слово, и оно всё ещё много для неё значило. — Пожалуйста, не говори.

Я собирался выйти, чтобы встретить гостя снаружи, но стоило мне развернуться, упёрся в Вегу. Что ж ей так нравится обнюхивать мой затылок?

— Не нашёл? — осведомилась она.

Хотя я перекрывал ей обзор, не увидеть девочку прямо за моей спиной — это надо было постараться. Вера же была ещё не слепой и не совсем дурой.

— Нет, — почему-то обманул я. Может, волшебное слово «пожалуйста» сотворило колдовство.

— Давай тогда меняться. Иди в нос, — бесстрастно продиктовала Вега и ушла прочь прежде, чем я бросил вслед:

— Сейчас, в мужской ещё гляну.

Если я в нос, то куда же пойти тебе? В зад? Когда я обернулся, девочка была на месте.

— Как она тебя не заметила? — тихонько спросил я.

Теперь девочка смотрела на меня, но ничего не ответила.

— Ладно, хочешь найтись сама — пожалуйста. Балуйся. Но если через полчаса не покажешься, я тебя сдам. То есть, расскажу, где ты, поняла? И это отдай.

Пенелопский камень был таким же шероховатым и ледяным, как экземпляр Давида.

— И что же он тебе рассказал?

— Так, — девочка мотнула головой. — Глупости. Что он меня знает, и зовут меня не Кассиопея. Ну, это и хорошо. Кассиопея — звучит глупо.

— А как тебя зовут, по мнению камня?

— Не говорит.

— А про меня он что-нибудь рассказывал?

— Нет. Верни — спрошу, — сказала Касси.

Погрозив пальцем, я ушёл вместе с камнем. Детская фантазия была умилительна и заразна. Перед тем, как отдать образец Давиду, я попытался немного побеседовать с камнем в кают-компании, но он оказался даже менее общительным, чем Лёва. Зато Давид жутко обрадовался находке. Он-то думал, что второй камень выпал во время взлёта из незакрытого люка, а я убедил его, что обнаружил породу в хранилище беспилотника — рука, мол, у меня ловчее. Теперь он сможет ещё больше опытов поставить: один из камней можно подвергнуть испытанию кислотами. Ценность возможных открытий для меня оставалась сомнительной, но если Давид от этого кайфует, — пускай.

В третий раз я зевнул прямо перед тем, как Лекомцев во время обхода спортзала нашёл Кассиопею.

— Конечно, Андрей её проглядел. Наверное, засмотрелся на Плутон или уснул по дороге, — глумилась Вега нарочито громко в моём присутствии.

— Так ты тоже её не нашла, — отвечал я, но тогда Вега делала вид, что меня нет.

Тут уже триграммы не помогали. Непонятно, зачем Кассиопее понадобилось скрываться. Как неясно и то, зачем я укрыл её от Веги. Сдуру. Теперь приходилось выслушивать. Ну, что сделано — то сделано, зато карма будет почище.

[1] Андрей не совсем корректно цитирует китайского писателя Сунь Цзы, но смысл высказывания передан верно.

Глава X«Прыжок в ничто»

Когда горячий пар немного рассеялся, и в его тающих клубах, как призрак Тауэра, образовался Давид, я отшатнулся к стенке душевой. К счастью, здесь было слишком тесно, чтобы повредиться.

— Господи! Давид! — выдохнул я и, припомнив свою наготу, прикрыл самую вульгарную часть тела полотенцем.

— Можно без регалий.

Пар вырвался наружу и поплыл по коридору, как утренний туман по лугу. Биолог прижимал к груди какой-то планшет, при всей свойственной ему сдержанности, он выглядел довольным. Хотя никаких поводов к тому в последние дни не наблюдалось.

— Я с новостями, которые тебя очень вдохновят, Андрей, — объявил он.

— Я уже наполовину вдохновлён, но поверь, ты не хочешь этого видеть, — отшутился я.

Вернув полотенце на вешалку, я пробежался взглядом по каюте, что была чуть больше холодильника, в поисках своих трусов. Их не было на раковине, хотя я готов был поклясться, что оставил их там.

— Да где мои…

Всё стало ясно, как только в коридоре у самой двери плеснул ребяческий смех, будто дитя прохудилось, как воздушный шарик. Следом, если судить по звуку, за стеной прокатился деревянный ящик. Это беглянка покинула место преступления.

— Коротконогая ведьма, — простонал я.

— Если я правильно считаю, ей четыре месяца?

— Выглядит хорошо для своего возраста, да? А мозгов, что у ящерицы.

Мне не осталось ничего иного, как сразу влезть в штаны, представив свой розовый после горячего душа зад Давиду.

— На Телемахе, похоже, есть что-то живое, — сказал Давид и протянул мне планшет, в правой половине которого ониксовый силуэт приплюснутой, почти овальной планеты был весь измазан полупрозрачными розовыми пятнами. Некоторые места пылали насыщенным красным. На другую часть планшета со сводкой по планете я даже смотреть не стал. И без того было всё понятно. Я умел немного работать с новым сканером органики тринадцатого поколения. Когда мы миновали самую крайнюю планету системы, старую Пенелопу, точно такое же изображение серого карлика без атмосферы было пустым, как бельмо слепца. Ей было не больше двух-трёх миллиардов лет.

— Сказал бы, что быть такого не может — заметил я, вытирая голову мокрым полотенцем. — Уж Телемах через телескопы Косминститута виден отлично, и никогда там не было признаков жизни. Но я буду нереально рад, если астрономы ошибались.

— Сканер куда надёжнее телескопов, — прибавил Давид.

— Не торопи события, это всё ещё может оказаться плесень или колонии микроорганизмов.

— Большего мы не узнаем, не взглянув поближе. Даже если плесень — это такое открытие, Андрей! Ради Бога, за этим я и отправился сюда! Это могут быть как бактерии, заселившие скалы Телемаха, так и…

— Нет, не питай мою голодную надежду встретить инопланетян, — рубанул я.

— Какая разница, что это? Даже если простейшая флора, ты хоть понимаешь, что это значит для науки?

Если бы я сказал кому-нибудь, что моё сердце не забилось чаще от этих слов Давида, я бы соврал. Научный метод подсказывал мне, что в лучшем случае он засёк микроорганизмы. Если бы какая-то разумная цивилизация расселилась по всему Телемаху, а на сканере планета была запятнана, как больной псориазом, мы бы даже в телескоп увидели её следы. Но я был учёным меньше, чем любой из моих коллег, а лишь человеком с простой детской мечтой — повстречать что-то эдакое, прежде никем не познанное. И мечту эту потревожили.

Мох или плесень, или даже бактерии — это не то, за чем я гнался. Так, космический мусор. Но всё-таки любопытный. Надо же с чего-то начинать.

К удивлению своему, сейчас в чёрных, будто конский волос, глазах лысеющего, разменявшего пятый десяток биолога я видел ту же страсть, которую сам прятал от других — довольно и того, что меня считают безответственным. Так вот, почему он пришёл с этой находкой ко мне, а не к капитану Лекомцеву. Он тоже прочёл во мне родственную душу.

— Мы не можем просто пролететь мимо, оставив пометку в бортжурнале, — сказал я, Давид вышел в коридор, и я последовал за ним, ощущая свежесть и чистоту. — Пойдём к Лекомцеву. Нужно всеми правдами и неправдами убедить его спуститься на Телемах или хотя бы подобраться ближе и пустить зонд, — мы уже шагали в сторону его каюты.

Давид кивнул.

— Знаю, но мне казалось, он не в настроении после вашей ссоры.

— Да! Какого-то чёрта. Прошло уже сколько? Три недели или даже больше? А он всё держит на меня обиду и даже здоровается, как с дерьмом.

— Это как с дерьмом здороваются?

— «Доброе утро», — повторил я за капитаном, пародируя его брезгливую интонацию и отлучённый взгляд. Последнее, чего он желал мне этими словами — это доброго утра. — Единственное, что я могу, это попросить прощения, подлизываться и быть ласковым, как банный лист. И пусть решает. Но я — я бы хотел спуститься на планету и посмотреть своими глазами, чего мы там насканировали.

Скорее всего, я не пожму руку гуманоидам и даже не увижу эту органику, потому что она будет слишком мелкой. Мои ожидания однозначно были завышены и, конечно, поторговавшись с судьбой, я бы никогда не упустил шанса первым из людей собрать в банку чужеродные бактерии. А если удастся ступить на эту дикую планету…

Лицо Давида не скрывало одобрения. Я говорил то, о чём он думал. Какая ирония! При первой встрече я принял его за болтливого корифея, который собрался поучать юных космонавтов, и старался держаться поближе к Лекомцеву. Теперь я бы отдал что-нибудь недешёвое за возможность провести время с Давидом и не пересечься с капитаном, который мог сутками не показываться из своей каюты. Давид дышал жизнью: иначе, чем я, но так же рьяно. Другие интересы у него были, которые я не всегда мог разделить, зато уважал его рвение к открытиям. Просто его вдохновение было более академическим. Касси тоже росла и удивляла меня новыми трюками.

А Лекомцев — всегда был Лекомцевым, сколько я его помню. Да, гордым и заносчивым, но никогда не злым. И вот так ставить крест на мне из-за пары неудач — было совсем непохоже на него.

Теперь он выглядел даже старше Давида, волосы словно бы поредели, а прежде такие активные брови окаменели, увенчав его глаза коньком. Стоило нам зайти в капитанскую каюту, сидевшая вплотную с ним Вега поднялась и демонстративно вышла прочь. Вблизи от её лица повеяло смертью: пугающие мешки под впалыми глазами состарили её до полтинника. Рассмотреть подругу внимательнее я не успел, так быстро она исчезла.

Вроде, слова Давида об органике на Телемахе заинтересовали Лекомцева — хотя у любого способного к переживаниям человека они вызвали бы восторг. И всё же, он сказал «нет».

— Лёва, ты понимаешь хотя бы, какой шанс мы тогда упустим? — взмолился я.

— Вы как дети, ничем не лучше этой девочки, — ответил он. — Будьте профессионалами, в конце концов. Хотя бы ты, Давид!

Лекомцев смерил меня таким пренебрежительным взглядом, что даже я бы в себя плюнул. На капитане был расписной пижамный костюм — синий с мелкими бутонами роз, росших сплетениями от пяток к воротнику. Он принадлежал Веге.

— Лёва, послушай, воззвал к нему Давид. — Сканер показывает особенное скопление жизни… органики южнее двадцать третьего кратера в квадрате три-шесть. Это солнечная сторона, и мало того, наш курс лежит рядом. Мы могли бы запустить дрон-разведчик.

— Не могли бы, — отрезал Лёва. Мы промолчали, и он тоже. Лекомцев откинулся в кресле, словно мелкий начальник, и отверз уста. — Войти в атмосферу «Пилигрим» не может, нам это прямо запретил Илья Максимович. А радиус у неё большой, и дрон либо сгорит, либо разрядится по пути. И я напомню, что он предназначен для коротких задач, а не для того, чтобы кататься по пустыне. Пустая растрата техники.

— Мы могли бы спуститься на планету, — предложил я со всей возможной вежливостью.

— Ты тупой, Ларин?

— Так, — объявил Давид, хлопнув по краю койки. — Я ухожу. Ребята, ссор уж точно не нужно. И лучше мне перенести всё, что я выяснил, в журнал и в бортовой дневник.

— Я не говорю садиться на Телемах, — постарался втолковать я, пока высокая худая фигура Давида скрывалась позади. — На складе есть портативные ранцы для скафандров, — план рисовался прямо на ходу. — Чтобы перемещаться вокруг корабля во время внешних работ и всего такого. А если «Пилигрим» зависнет над планетой достаточно высоко и станет дрейфовать, чтобы не тратить много энергии? Мы с тобой спрыгнем и, тормозя реактивными ранцами, спустимся на поверхность.

Это было чудо, что он дал мне договорить. По виду, Лёва тихо поражался моей сообразительности, которую он ошибочно принимал за идиотизм.

— А назад как? — только и спросил он.

— Этого я пока не придумал. Может быть, ты…

— Можешь и не придумывать. Нет. Максимум, на который я готов пойти — один оборот вокруг Телемаха с углубленным сканированием. Максимум! Свободен.

— Да что с тобой, в конце концов, такое, Лёва? — разозлился я, поднявшись и принявшись расхаживать перед ним. В иллюминаторе позади Лекомцева уже показался серо-коричневый бок планеты Телемах. Из-за чрезмерной активности магнитных полюсов он был вытянутым, каких не бывало у других небесных тел. — Я уже забыл нашу драму. Ну прости ты меня, я был неправ, когда нахамил. И когда ударил. Хотя ты первый начал. Не важно. Да, я неловок, не всегда справляюсь с задачей. Каюсь. Но неужели ты тупо в пику мне готов упустить возможность обнаружить первую форму жизни за пределами Земли? Войти в историю.

Это должно было подействовать. Последняя реплика взывала к Лёвиному тщеславию. Лекомцев сполз в кресле, глядя на меня снизу вверх так, как обыкновенно глядят на людей сверху вниз.

— Ты правда думаешь, что я до сих пор обижаюсь на твою безалаберность? Что мне сейчас есть дело до твоих выходок? — я забыл о них на следующий час. И что меня гнетёт, то тебя не касается. Но если бы касалось, я бы сказал, что Вега. Ей очень, очень плохо сейчас, — голос его надломился, притих, прорываясь через сжавшуюся глотку. Лекомцев выпрямился. — Она умирает.

Этих слов будто бы не прозвучало.

— Я слышал, мне так жаль, — искренне посочувствовал я. — Неужели всё так плохо?

— Оставь свои сожаления Веге, если она нуждается в жалости. Но она не нуждается, она сильная. Ты слышал хоть раз, чтобы она жаловалась? А я… — И тут на долю мгновения я услышал голос того самого Лекомцева, Лёвы Лекомцева, моего однокурсника. — Я так бесконечно её люблю, — и снова он похолодел. — Эта дрянная инфекция осталась, даже когда ей, молодой девчонке, отняли руку! И теперь подбирается к сердцу.

— Давид…

— Не похоже, чтобы Давид мог помочь, — рявкнул он. — Мне сейчас вообще не до ваших игр в первооткрывателей. Моя первоочередная задача — сохранить экипаж. И чем быстрее будет выполнена миссия, тем больше шансов у Веги вернуться домой, где её, может быть, спасут.

«Ты сам-то в это веришь?» — чуть не вырвалось у меня. Сказать что-то? Ни одного подходящего слова не приходило на ум. Верит, конечно. Раз любит, то верит. И я невольно проникся этой уверенностью после его слов. Казалось нонсенсом, чтобы Вега, которая была рядом все эти месяцы, могла умереть. Не поверю в это, даже если сильно постараюсь. Смерть всегда приходит к малознакомым. Но чтобы погиб кто-то из моего окружения — такого просто не могло случиться. Это бы нарушило порядок вещей.

— Судьба так распорядилась, что беда пришла именно тогда, когда я понял, что люблю её. Когда всё зародилось и казалось, что впереди ещё десятки экспедиций. Потом свой катер и свободное плавание. Но этого не будет, потому что долбаную трубу! — он рявкнул, схватил кружку, замахнулся и поставил её назад. — Пробило в неудачном месте. По-твоему, это справедливо? В мире вообще бывает какая-нибудь справедливость? Для чего мне тогда строить из себя справедливого?

И всё-таки, я понимал его: только он взялся за песочный замок, море взрастило волну. Тот я, что отправлялся в экспедицию, бросил бы Аню ради своей мечты в трудный час — будь она больна или при смерти. Я так соскучился. Сейчас мне кажется, я бы не оставил её даже здоровой. Но было уже поздно. Всё это не стоило ни звука. Время снова стало течь: пока медленно, однако что-то нужно было выдавить из себя. Всё это было так тяжело, я вздохнул.

— Лёва, я…

— Уходишь.

— Я не знал.

Возражения он пропускал мимо ушей. Не дожидаясь нового потока ругани, я встал и вышел, оставив Лекомцева наедине со звёздами и куском биологически активного камня за спиной. Он окликнул меня, когда я уже переступал порог.

— И, — добавил он. — Я отказал вам, только потому, что это глупая затея. Самоубийство, ты никак не вернёшься на борт. Хотите сдохнуть — можете повеситься в своих каютах, мне всё равно.

«Всё равно». А как же «сохранить экипаж»? Или речь шла про одного избранного его члена? Может, я бы и ответил ему, но дверь вовремя закрылась, не дав мне этого сделать.

За нею меня уже ждала Кассиопея, хотя её запросто можно было спутать с вешалкой и с буквой «Г». Тонкая, как карандаш, она стояла на одной ноге, оттопырив другую и расставив руки. Потому что на двух ей не стоялось. Шапка вьющихся светлых как утро волос прикрыла лицо. Подпрыгнув, она вернулась к привычной опоре. Под великоватой майкой уже наметились два символа женственности. Может, даже рановато, поскольку ей можно было дать не больше десяти. А ведь девочка скоро перерастёт меня самого, подумал я.

— Пап, пойдём, я тебе что-то покажу, — сказала Кассиопея, в голосе её слышалась непривычная взволнованность.

— Просил «папой» не называть, — напомнил я. — А это быстро?

Девочка по-детски надулась — хоть что-то сегодня подняло мне настроение. «Быстро» не бывало, если Кассиопея разучила новый акробатический трюк. Когда времени было больше, я не без интереса ходил с нею в спортзал и называл молодцом. Каждый раз, когда она звала, чтобы показать. Сперва она бегала и танцевала, а когда подросла — стала кувыркаться и крутить колесо. Не всегда ей удавалось это с первого раза, и тогда я обязался ждать, пока она не отточит мастерство.

— Только не уходи, смотри. У меня правда получалось, — увещевала она.

— Жду-жду, девочка, — я и не думал уйти.

Сперва я жалел её: никому, кроме меня, не было до неё дела. Может быть Давиду, но это не то. С возрастом в ней прибавилось прыти — росло что-то похожее на меня, и такому созданию я готов был уделять столько времени, сколько потребуется. Но не теперь, когда через пару часов мы пролетим Телемах. И больше я в своей жизни его никогда не увижу.

— Это будет очень-очень интересно. Пожалуйста, давай за мной.

Кассиопея дёрнула по коридору и скрылась за углом. Когда я достиг поворота, этот сгусток чистой энергии уже ускакал приставным шагом на двадцать метров. Футболка её задиралась, оголяя спину. Она пружинила так, словно была сделана из твёрдой резины. Этой девочке следовало родиться в степи среди кочевников, а не в тесном космическом корабле. Интересно, в детстве я был таким же прытким?

Остановилась она только у большого панорамного иллюминатора, вмонтированного в правый борт звездолёта. В стену длинного коридора, который вёл от самых технических помещений к кают-компании. Стена напротив контрастно была расцвечена красным, словно раскалённая.

Когда девочка оказалась там, Калипсо облила и её гибкое тело своими холодными лучами, поиграла розовым светом и тенью в блестящих волосах. Кассиопея глядела заворожённо, как мне показалось, на космос. Но подойдя ближе, я не поверил своим глазам — вот, к чему был прикован её взгляд.

Прижавшись всеми четырьмя конечностями к корпусу корабля, у самого края иллюминатора сидела жуткая тварь — снаружи! Существо было буро-серым, с гладкой кожей, не покрытой ни шерстью, ни чешуёй — ничем. Маленькое, размером с Кассиопею, оно устремило свою собачью морду со стеклянными глазами без зрачков на Калипсо и не шевелилось, словно засохший на подоконнике паук. Если даже мне было трудно долго смотреть на звезду через тонированное стекло, то уродцу снаружи должно было сжечь глаза, из чего бы они ни были сделаны. Но тварь не отворачивала головы, впившись в Калипсо двумя мёртвыми кнопками.

— Вот.

— Что это? — только и смог проговорить я, пытаясь уличить собственные глаза в измене. Но вторая такая же тварь, прильнувшая к обшивке чуть подальше первой — тоже серая, с вытянутой головой безо рта и ушей — разбила мои надежды.

— Это… я не знаю, — пробормотал Кассиопея. — Я тоже вижу их впервые. Ты говорил, что всегда мечтал встретить инопланетян, Андрей, и я привела тебя сюда. Такие странные, но кажется, я могу их слышать. Они разговаривают. Не с нами, между собой. Я могу слышать их речь. Она похожа на… похожа на… Нет, она ни на что не похожа. Это как читать по губам или видеть в темноте. Ш-ш-ш…

Я и без того молчал, страшась моргнуть. Космические создания без единого движения смотрели на звезду — её отражение пульсировало в жёлтых кругах, которые заменяли им глаза. Словно они были частью конструкции — две железные горгульи. От слова «инопланетян» меня передёрнуло. Да, именно инопланетяне. Не мох и не плесень. Или, быть может, дикие обитатели космоса, без родины. Совершенно точно, это не люди и не животные — кто же, тогда? Ответ был мне известен, но так сложно признаться себе, что видишь то, во что никогда до конца не верил. Больше всего я боялся услышать шаги. Если бы кто-нибудь третий, даже Давид, явился сюда, сон, что вполне мог оказаться кошмаром, мгновенно бы кончился.

— Эти создания называют друг друга мавриками, — сказала наконец Кассиопея, и это выбило из меня дух. — И они говорят о пятнах на солнце, об их движении. Нам оно кажется медленным, но для них даже малейшее скольжение этих отпечатков огня тянется бесконечно долго. Они ждут — лучше всего они умеют ждать. Теперь я понимаю даже больше, чем они хотят сказать, — сверкнув лицом, девочка вздохнула и продолжила. — Их речь странная, похожая на пустоту, но в их разуме нет вообще ничего. Словно это лишь покинутые оболочки. Но они живы! Я чувствую, как они пытаются заполнить пустоту внутри себя. Симфонией Вселенной, которая звучит в чёрном ледяном космосе, будто океан. Энергией пульсаров, радиацией, которой кишат волшебные зелёно-сиреневые туманности Андромеды. Они были там, и я была рядом с ними — миллионы лет назад. Только их тела настолько бездонно пусты, что даже яркое разнообразие космоса, даже энергия, способная закручивать в спирали галактики и зажигать звёзды, — не может заполнить их. Маврики проводят так всю жизнь: найдя себе пристанище — комету или астероид, или наш звездолёт — созерцают и пытаются насытиться хоть чем-то. Им давно не нужен рот, потому что слова отвлекают от пищи. Они лишились ушей, потому что в космосе им нечего слушать, а их глаза превратились в сети, которые улавливают каждый ход Вселенной. Я одного не понимаю, — добавила Касси. — Они злые или добрые? Будто бы… никакие. В них так много всего, но эти мавриики — словно камни. Так ведь не бывает.

— Бывает, — ответил я.

«Симфония», «пульсары»… Это были слова не ребёнка, но взрослой и образованной девы. Да что же это за девочка? Кто говорит её устами? И всё же, в одном она права: космос не пуст. Он полон невидимой силы и необъяснимых пока явлений. Потоки массы, энергии, вещества, волн связывают его части, как сосуды и артерии. И живые существа в нём, конечно же, есть. Стоит только перестать видеть в нём расшитую звёздами простыню, заглянуть под неё и нашарить укрытые чудеса. Красота космоса станет очевидна.

Я смотрел дальше Калипсо, не обращая внимания на истуканов с псиными головами, и понимал это. Там, на краю видимого пространства, зияла, как свежий порез на плоти Вселенной, галактика Андромеды. Белая внутри, она извергалась россыпью блестящих самоцветов, брошенных, наверное, космическими пиратами при бегстве.

Тогда пришло осознание, и маврики перестали занимать меня вовсе. «Маврики» — сначала я был слишком поражён, чтобы вспомнить, но теперь это слово подтолкнуло меня к разгадке. Кто-то подкинул нам на борт сверхчеловека. Она и впрямь может управлять космосом? Так много странностей, которые перестали вписываться в понятие «совпадение», но это ведь не повод терять рассудок.

— Только я прошу тебя, Андрей, никому не рассказывай о мавриках. Иначе они уйдут и никогда не вернутся. Обещай мне.

— Хорошо, — не задумываясь пообещал я и отвёл девочку в тень. Туда, откуда нам больше не было видно существ. Я не сомневался, что, вернувшись на прежнее место, я их больше не найду.

— Кассиопея, ты стра… необычная девочка. Ты знаешь, как мы подобрали тебя на корабле…

— Ты подобрал, — поправила она.

— Знаешь, что растёшь слишком быстро. Раньше я не спрашивал тебя, потому что ты была ребёнком, а теперь выросла. Скажи мне, и только мне одному — я никому не расскажу. Как работает твой мозг? Может, ты сама знаешь о себе какую-то тайну?

Ей бы пора уже начать переживать из-за своих странностей. Девочка задумалась, заведя глазки к потолку и закусив подбородок. Совсем как маленькая. Может, я поторопился.

— Ну, мысли приходят мне в голову. Иногда такие, которых я не знала раньше. Они звучат моим собственным голосом, вот и всё.

— А как ты разобрала речь этих мавриков? — задал я новый вопрос. — Ведь это были их мысли.

— Нет, тоже мои, — нетерпеливо ответила Кассиопея, я стал утомлять её. — Можно я побегу?

— Последнее, — я удержал её за плечи. Она было дёрнулась, чтоб унестись шаровой молнией по палубе, тогда бы я её не догнал. — Зайди к Веге, проведай её. Сейчас она очень плохо себя чувствует.

— С чего бы? — фыркнула Касси. — Она со мной не разговаривает даже, не замечает. А позавчера прищемила мне дверью лодыжку, и даже не извинилась.

А ведь раньше Вега видела в этом ребёнке дочь, мы вместе играли с нею. Что же стало с тобой, Вега? До сих пор я верил, что это помутнение сойдёт с тебя.

— Я понимаю, Вега ведёт себя нехорошо, и со мной тоже.

— Она кричала на тебя тогда, в кают-компании.

— Да, мы все кричали друг на друга. Но сейчас она серьёзно болеет. А все мы на «Пилигриме» — хотим того или нет — семья, — я говорил и сам осознавал сказанное по мере того, как слова покидали мой рот. — Улетая с Земли, мы не знали, что нас будет сопровождать маленький пассажир. Но мы позаботились о тебе, пока ты была малышкой. Хотя ты нас бесила. Знаешь, тебя приходилось купать в том неудобном душе и отмывать твои…

— Прекрати! — девочка покраснела.

— А теперь плохо Веге. Она об этом не говорит, но ей будет приятно, если ты поговоришь с ней. Она не злая, просто ей… очень плохо, Касси. И Лёва не злой. Я, вот, узнал сегодня, что он очень переживает за Вегу, потому что любит её. От того и ворчит. Только это тоже большой секрет, поняла? Делал бы так злой человек?

— А я думала, ты любишь Вегу.

— Люблю, — вздохнул я. — Так, выполнишь мою просьбу?

— Угу! — девочка кивнула и ускакала прочь, как попрыгун.

Чертовка была ловкой и никогда не спотыкалась с тех пор, как научилась ходить. Конечно, никаких мавриков за бортом уже не было, это был подарок Касси для меня, который она забрала с собой. Только свет одинокой звезды в пучине космоса. Одно изменилось — теперь я видел его красоту. И знал его тайну, пускай до конца в это ещё не верил. Девочка тоже догадывается о том, на что способна, но пока не признаётся, лишь намекает. Она смышлёнее, чем кажется.

Про мавриков я никому не расскажу — этим я только навлеку подозрения и лишние вопросы на ребёнка, который решил сделать меня счастливее. Неужели я такой хороший отец? Что ж, Вега, ты и вправду стала матерью Вселенной, хотя родитель из тебя фиговый. Ты не умрёшь и изменишься, я знаю. А ты, Лёва, извини меня и пойми. Когда-то я верил, что ты поступил бы так же.Калипсо уже стала слепить глаза. Хватит терять время. Я развернулся и, плохо различая путь, зашагал к Давиду.

Я сказал ему, что договорился с Лекомцевым, и тот разрешил подвести корабль в атмосферу и ниже, чтобы вытащить нас. Но не станет садиться на поверхность, чтобы не потерять в топливе катастрофически. Запаса ПЯТа — простого ядерного топлива — в портавтивах должно хватить, чтобы спрыгнуть, да потом ещё и взлететь на один-два километра, когда Лекомцев снизится, чтобы подобрать нас. Всё это я рассчитал примерно. Правдой мои слова были только наполовину: я был почти уверен, что именно так Лекомцев и поступит, когда я вызову его с Телемаха. Весь план держался по большей части на одной слепой надежде, однако иначе в учебниках астрономии, физики, биологии, а может даже истории! — наши имена останутся в сносках.

Как трудно было не пуститься в пляс, чтобы сбросить нервную дрожь, пока я добирался до рулевой, чтобы подвести «Пилигрим» поближе к Телемаху. Я старался шагать тихо, как летний ветер, с пятки на носок. Но металличские полы предательски отзывались эхом.

— Ты бы поторопился, — бросил мне Давид.

Я молча отмахнулся, про себя понадеявшись, что Лёва не услышал его слов или не придал значения. В последние недели капитан всё дольше тосковал в своей каюте и мог вверять звездолёт автопилоту на сутки и даже больше, чего устав не позволял категорически. Сколько времени пройдёт прежде, чем он заметит, что его корабль стоит на приколе, а глыба Телемаха не двигается?

Оказавшись в кокпите, я выяснил, что автопилот работает уж семнадцать часов. Обманчивое число: Лекомцев мог проверить систему хоть через час, хоть через десять. Оставить авантюру было уже поздно, так что я прикрутил голос разума, вывел звездолёт на орбиту Телемаха, к высоте в сто пятьдесят километров, это термосфера. Одному мне этот манёвр дался нелегко — приходилось одновременно держать штурвал и регулировать скорость, следить за пространством вокруг в сканеры, чтобы не зацепить даже маленького камня, да ещё вскакивать с сиденья, чтобы вовремя подрегулировать оставшееся крыло. Помощью Давида я пренебрёг — он мог настоять на том, чтобы позвать Лёву, а когда я откажусь — заподозрил бы неладное.

Теперь нужно было торопиться к шлюзу, мы окажемся над полагаемым скоплением органики у двадцать третьего кратера через двадцать минут. Я воображал, как будет ругать меня Лекомцев, когда я свяжусь с ним и попрошу забрать нас. Ох, он будет крыть меня последними словами, и Давиду достанется. Но не откажет. Девочка Кассиопея будет в восторге, когда я расскажу ей об этом приключении. Я почти видел перед собой лицо Веги, она посмотрит на меня своими тёмными, как ночь, глазами: живыми, добрыми, как тогда, на Земле… а скажет… что же она скажет?

Смутные примитивные образы всех знакомых из кино видов пришельцев тоже представились мне. Что же мы встретим внизу: навороченный город? хижины? или стайки испуганных носатых и угловатых зверьков, отчаянно защищающих от нас недогрызённый корешок? Или редкую, сухую травку — последнюю вымирающую флору планеты, подготовившейся к скорой кончине.

Мне снова достался белый в синюю полосу скафандр, который прошёл уже не одну вылазку — сколько человек носили его? А Давид надел золотистый костюм с белыми полосами на концах рукавов, штанин и на поясе. Такой был на каждом корабле, скафандр с усиленной защитой от солнечной радиации и ультрафиолета для работы вблизи светил. В Академии его называл «царским». И действительно, в нём, да ещё в шлеме биолог напоминал рыцаря из средневековых песен или статую в мидасовом саду.

Реактивные ранцы крепились прямо к спине, они были гладкими с двумя скруглёнными соплами-толкателями. Компактные и лёгкие, весили они не больше школьного рюкзака. Я надел шлем, готовый к подвигам развернулся и увидел Вегу. Сквозь маску нельзя было разглядеть её глаз — живы они или потухли? Однако даже так её измождённый вид навевал тоску. Она страшно похудела и будто бы съёжилась — от прежней глиняной формы не осталось ничего, кроме костей, обтянутых тонким слоем мяса и восковой кожей. Щёки впали, и этот подколотый рукав, скрывавший обрубок. Одежда висела на ней, как на Кассиопее, а волос на голове стало заметно меньше.

— Ты послал девочку? — безвкусно спросила она.

— Я попросил её навестить тебя. Это плохо?

— Нет, это… это хорошо.

Вдруг Вега подошла ко мне, обняла и прижалась лбом к моему забралу. Она ведь не видела лица. Я стянул шлем и коснулся её кожи, уткнулся в сальную чёлку. Обычно я брезговал прокажённых, но Вегу я сейчас был готов расцеловать.

— Прости меня, Андрей, — говорила она, чуть не срываясь на слёзы. — Я не должна была так относиться ни к тебе, ни к девочке. К Кассиопее. Это ведь я назвала её. Эта рука, всё это так больно.

И она заплакала, отстранилась и обняла себя сама.

— Мне больно. Ты бы знал, как ночами сердце болит. А днём будто… чувствуешь тьму, которая холодит тебя изнутри. И кусает. Такие маленькие крабики внутри, отщипывают по кусочку. Это некроз. Господи, это только обморожение, но сколько несчастья! Знала бы я тогда… Жизнь бывает так несправедлива. И Лёва вдруг оказался рядом, а его так долго ждала. Прости, Андрей, я люблю его давно, как маленькая девочка. Да я и есть маленькая девочка. Это даже хорошо, что мы с тобой не совершили ошибку тогда, ночью. И как-то всё… окружение вдруг разделилось на своих и чужих. Мне показалось, что один Лёва на моей стороне, а все остальные ненавидят меня. Это неправильно. Всё равно, я не должна была выливать всё дерьмо на тебя.

— Ты не умрёшь, Вера! — уверенно сказал я. — Нет, это ты извини меня. За всё то, что наговорил. Я бы всё тебе сейчас рассказал, но у меня так мало времени. Я… Мы вернёмся, и всё наладится. Давид что-нибудь обязательно придумает, и ты будешь жить. Это всё нам ещё покажется ерундой потом, когда вспомним!

— Андрей, придумаю. А сейчас надо прыгать, — резковато сказал Давид, я не обиделся.

— Я тоже наговорила, Андрей. Нет, — она хохотнула сквозь слёзы. — Ты в самом деле безалаберный, ленивый и невнимательный. Но ты мой друг, и ты точно не плохой. Ты не плохой человек, тебе только нужно быть ответственнее. Как я или Лёва.

В тот миг я был так рад возвращению прежней Веги. Что можно с собой поделать? Мне легко прощать людей и трудно держать обиду. Так что, если вы меня предали или серьёзно оскорбили, подойдите и попросите прощения спустя час — я любезно вам его предоставлю. Она перестала плакать, но слёзы ещё не высохли на её щеках. Вега утёрла их и улыбнулась. От этой солёной улыбки расплакаться рисковал уже я.

— Обещаешь, что я не умру? — спросила она.

— Обещаю.

Я верил своим словам, а такое бывает редко. Вдруг Вегу пронзила судорога боли, и она схватилась за грудь здоровой рукой. Вот бы сбросить скафандр и прижать её. От вида страданий Веги разрывалось моё сердце — но чем я мог помочь?

— Не хочу знать, что вы делаете. Главное, чтобы вы вернулись. Вы ведь вернётесь?

— Да, вернёмся, — я надел шлем.

Шлюз закрылся, и мы остались с Давидом в боксе вдвоём: белый и золотой — королевские цвета.

— Значит, мы должны прыгнуть в открытый космос? — поинтересовался Давид замогильным голосом. — Так ведь делают, да? Такие вылазки устраивали раньше?

Только тогда я вспомнил — Давид ведь не то, что за бортом корабля не бывал. Он и Земли-то не покидал прежде. Чего же он полез со мной на Телемах? Решил, что интерес переборет страх? И я, дурак, не подумал.

Дверь второго шлюза медленно уехала вниз, и мы глядели на звёздное небо, перетекавшее в глубокий синий оттенок атмосферы — отсюда была хорошо видна её граница — и на твердь в полутора сотнях километров под нами, будто из разинутой пасти стального чудища. Гористый рельеф планеты вырисовывался уже отсюда, напоминая текстуру сухой почвы.

— Я лучше останусь. Нет, пока есть возможность… — запаниковал Давид.

Если бы не промелькнувшая в голосе дрожь, можно было принять его слова за взвешенное решение. Он попытался отступить к стене, подальше от обрыва, но только тогда заметил, что не стоит на ногах, а парит в невесомости. Учёный коротко вскрикнул. Главное было не тянуть и не расхохотаться, иначе его страх разыграется.

— Андрей, закрывай люк, я хочу вернуться!

Ждать было нечего, и я сгрёб золотого рыцаря в охапку. Давид оказался крепче, чем я полагал. А не приноровившись двигаться в вакууме, он стал размахивать руками и ногами и чуть не снёс с меня шлем.

— Ты что делаешь, тварь? — ругался он. — Я же сказал, что не стану! Ты меня убьёшь!

Иногда помочь можно только насильно — сказал я себе. Дотянулся до кнопки на запястье и включил ранец. Реактивная тяга послала вперёд нас обоих, будто торпеду.

— Ты прикончишь меня вместе с собо-о-ой, — голос Давида над ухом рвал перепонки. Затем посыпались оскорбления, постыдные для уст учёного.

— Пускай ранец! — крикнул я и выключил шлемофон, чтобы не слышать брань.

Испуг — это горькая пилюля, которая лечит страх. Сейчас он уверен, что погибнет, но внизу поблагодарит меня. Отпустив Давида, я наклонился вперёд и полетел к планете. Горы и редкие низменности Телемаха росли медленно, но заметно. Ощущение полёта даровало крылья душе. Я больше не болтался в открытом космосе тряпичной куклой, а мог контролировать каждое своё движение. Мог лететь, как и куда угодно, даже сделать петлю или зависнуть на месте. Но лететь следовало к югу вон того перекрёстного хребта, похожего на букву «Х», не тратя времени на выпендрёж — топлива у нас было впритык.

Оглянувшись, я увидел вдалеке золотую фигуру, а ещё дальше — однокрылый «Пилигрим», сделавшийся совсем крошечным, отсюда он казался не больше резистора. Давид оставлял за собой жёлтый шлейф: он летел и, судя по направлению хвоста, не струсил и последовал за мной. Я снова нырнул к ядру этого синего неба, которое разливалось вокруг.

Всё как-то не складывалось. Если я вернусь на борт с мавриком за плечами, похоже, никому не будет до этого дела. И всё же, мы оставались участниками научной экспедиции, а не шоу об отношениях. Пришла пора кому-то об этом вспомнить. Неужели мечта сбывается прямо сейчас.

Тьма отступила назад, и синева вокруг меня стала чуть светлее. Никаких облаков впереди не было — только голая поверхность Телемаха простиралась в десятках километров подо мной, как на ладони. Я видел уходившие к горизонту горные массивы среди медного песка на юге и край гигантского кратера на севере, дугой уходивший туда, куда не доставал мой глаз. Его стена была будто искусно вырезана из гранита. Ровными, как стороны бархана, насыпями она поднималась над землёй и снова сползала в воронку на другой стороне. Подобных кратеров на Телемахе было меньше полусотни, и этот считался третьим по величине. Первый был больше двадцать третьего вдвое, и его масштабы мне не удалось даже вообразить. Они образовались сравнительно недавно, может, двести-четыреста тысяч лет назад. До тех пор атмосфера Телемаха была плотной, почти как земная, и сжигала или расщепляла кометы на подлёте.

Притяжение становилось всё ощутимее, мои мясо и кости постепенно обретали вес. Вскоре я отключил двигатели и доверился мягкому влечению планеты. Назвать её мёртвой я не решался. Поглядывая вниз, я время от времени притормаживал свободное падение. Из-за низкой гравитации оно было не таким же, как на Земле. Я словно тонул в молоке, проваливался всё глубже и глубже, а дно тянуло меня.

Наконец, перед моим взором проплыли округлые, сточенные ветром верхушки гор, и я принялся отчаянно тормозить ранцем. До иссохшей тверди оставалось сто метров, восемьдесят, двадцать… Посадка вышла твёрдой, я подвернул лодыжку и упал на разбросанные камни. Пожалуй, это лучшее, на что можно рассчитывать, прыгая на неизвестную планету из космоса.

Я огляделся, прямо передо мной гладкими обтёсанными скалами поднималась гора, такие же пики взмывали неподалёку со всех сторон. Стоял день, но солнца было мало — оно горело красным фонарём на чернильно-синем небе, вынуждая вершины отливать медью. Грунт под ногами потрескался за тысячелетия, проведённые без влаги. Циклопической стеной позади меня высился двадцать третий кратер. К счастью, до него было достаточно далеко, чтобы оценить всю величественность его стен. Если бы на Телемахе были облака, он, несомненно, достигал бы их. Думаю, примерно так выглядел Марс незадолго после своего вымирания.

Отчаиваться не хотелось, надежды слишком живучи. Жизни не обязательно обитать на поверхности планеты — она может быть глубинной. Либо непритязательной.

Пышущая пламенем фигурка падала с неба. Когда Давид приблизился, я увидел, как он машет конечностями. Пролетев вниз тридцать метров, он останавливался и повисал в воздухе. Потом снова проваливался и опять тормозил. В конце концов, всё ещё маленькая фигурка моего друга исчезла за скалой, возле которой приземлился я. Включив шлемофон, я услышал одно только шипение, и бросился в обход горы.

Глава XI «Прыжок в ничто — 2»

Давид приземлился ещё менее удачно. Я не без труда отыскал его в ложбине между двумя валунами, которые буквально росли из земли, как два окаменевших гриба. Попасть сюда нужно было ещё умудриться — на сотни метров вокруг поверхность была почти гладкой. Биолог полулежал, опираясь на каменный скос и поджимал под себя ногу. Я изловчился вытащить его и даже поставить вертикально. Благо, гравитация была на нашей стороне, но Давиду этого оказалось мало, и он сразу упал не колени. Похоже, правая нога пострадала, а на пластекле его шлема — прямая, практически по центру — шла трещина, последствие удара о камень.

Я схватил товарища за голову — она держалась на весу, Давид был в сознании. Покрутил колёсики наших устройств связи на шлемах. В атмосфере частоты могли сбиться: какую-никакую плотность она имела. Вскоре помехи стали тише и исчезли вовсе. Я услышал… в общем-то, ничего.

— Давид?

— Ты меня слышишь? — откликнулся он. — Слава Богу! А то я зову, зову…

— Что с ногой? — сразу спросил я.

— Упал на неё, — сбивчиво ответил Давид. — Вернее, зацепился за камень, когда падал. Она аж в другую сторону выгнулась. Боялся, что сломал, но вроде…

Видимым усилием учёный поднялся, пошатываясь, попробовал встать на раненую ногу и удержался.

— Вроде, связки потянул или порвал.

— А идти можешь?

Я сразу устыдился своего вопроса. Всё-таки, у Давида травма, и заставлять его чесать со мной на поиски химер было эгоистично. С другой стороны, вернуться сейчас нам было некуда. Исправиться я не успел, осмотревшись вокруг, Давид заговорил раньше.

— Да, наверное… Думаю, да. Мы что же, действительно на Телемахе? В самом деле?

— На Телемахе, и одним чудом, если быть откровенным. Должно быть, идти нам недалеко. Мы выбрали место удачно. А с лицом что?

— Что с лицом? — биолог коснулся зеркально-золотой маски на своём шлеме и провёл рукой. Трещина смазалась, чего обыкновенно с трещинами не случалось. Зато случалось с грязью.

— Что с лицом? — повторил он.

Вместо ответа я только рассмеялся, непонимающе хохотнул и Давид. Он снял с пояса прибор, который напоминал маленькую рацию с короткой антенной и экраном. Это был съёмный модуль анализатора, антенна связывала его с кораблём, откуда гаджет получал более подробную карту местности и рельефа всего в несколько гектар с отмеченными на ней скоплениями органики. На экране отображалась только стрелка — она могла смотреть в одно из восьми направлений и давала весьма туманное представление о том, куда следует идти, чтобы встретить инопланетянина. Впрочем, навигатор можно было использовать, как компас: повернуться в нужную сторону и просто идти по прямой — это несложно. В нашем случае она указывала на соседнюю гору, которую я заметил второй и которая составляла южную оконечность «Х»-образного хребта, виденного мною с орбиты.

— Как тут… обычно, — уронил Давид в начале нашего пути.

Он озирался по сторонам, словно ребёнок в «Диснейленде», который на поверку оказался простым уездным лунапарком. Я последовал его примеру, вдруг осознав, что я на другой планете! В другой солнечной системе! Даже теперь мне пришлось себе об этом напомнить, поскольку пейзаж совсем не походил на вымыслы фантастов.

Справа застывшим гигантом стояла скала, исполинская, продуваемая всеми ветрами. Вскоре она кончилась — бугристый склон уходил назад в землю — и открылся пустырь, на котором тут и там были раскиданы камни, такие же серо-коричневые, как и всё здесь: мёртвая почва, высокие и бесформенные горы и даже потемневшее от поднятой пыли небо. Аналогично Телемах выглядел и слева, и вообще — куда ни посмотри. Вдали поднималась до ужаса высокая стена двадцать третьего кратера. Она будто бы доставала до самого неба, а вширь уходила вообще до куда глаз хватит.

Я предположил, что валявшиеся вокруг валуны сыпались на планету дождём после удара очередного метеорита. Воронки от них, если судить по той, которую я теперь видел, были столь велики, что не оставляли сомнений — столкновение даже с одним таким болидом уничтожило бы почти всю жизнь на любой планете. Достаточно было представить мощнейшие землетрясения, от которых твердь трещит по швам, ударную волну, взвившуюся на километры пыль… Те же несчастные, которые остались бы живы, рисковали быть раздавлены падавшими с неба камнями. Теперь — оттуда свалились мы. Перевернув одну из глыб, наверное, можно было найти под ней лепёшку от инопланетянина. Эта чёрная шутка меня повеселила. Я поделился своей догадкой с Давидом.

— Это знаешь, как? — ответил он. — Гена с Чебурашкой решили испечь лепёшки. Гена свою на окошко положил, а она соскользнула и бац — на улицу. Он говорит Чебурашке: «Я сейчас, быстро за ней метнусь» — и тоже в окно, а то по лестнице долго. Час прошёл, Гены нет. Ушастый на лифте спустился, а там на земле две лепёшки лежат. Он кричит: «Гена, тебе какую, жёлтую или зелёную?».

Я лишь хмыкнул, а биолог строго заметил:

— Если без шуток, то это могла быть страшная трагедия.

— Представляю себе. Цветущая планета, обитатели которой поднимают головы, чтобы взглянуть на непонятное им чудо — падающие с неба искры, огни. Но вслед за невиданной красоты зрелищем земля под их ногами начинает сотрясаться, небо темнеет. Они ничего не понимают, и так и умирают в неведении, ослепшие и оглохшие от заполонившего всё грохота.

— Стояли звери около двери, — пожал плечами Давид. — В них стреляли, они умирали. Старый стишок.

— А может, они были разумны и всё понимали.

— Тем ужаснее. Гибель неразумных созданий кажется людям не такой значимой, потому что они не похожи на нас. Хотя это совсем неправильно, лично мне их даже сильнее жаль. Это сродни смерти ребёнка, который даже не знал, что может умереть, никому не делал зла... Впрочем, мы лишь фантазируем.

— Расскажи мне про этот Парадокс Ферми, — попросил я. — Ты про него упоминал, а толком так и не объяснил, про что это. Сейчас у нас времени вагон.

— Да, тебе будет интересно — обнадёжил меня Давид. — Во всяком случае, по мне это занимательно. Про твоих любимых инопланетян, которых ты так надеешься встретить во время экспедиции.

— Уж точно я ожидал большего от космоса, — я махнул рукой куда угодно, всюду пустыня.

— Слушай, люди впервые вырвались за пределы солнечной системы, более-менее исследовали две планеты. Удивляться тому, что с первого раза не наткнулся на Межгалактический базар — как возмущаться от того, что в ближайшем к дому кафе не готовят фондан по рецепту Франческо Маркони. Я тебя разочарую, мы живём не в «Автостопом по галактике», и пока лучше исходить из того, что нас окружают только камни.

Я посмотрел по сторонам и убедился в его правоте. Учёный глубоко вздохнул и долго молчал после этого, подступаясь к ответу.

— Если коротко, был такой физик-теоретик, Энерико Ферми, создатель «Чикагской поленницы» — первого ядерного реактора. Он жил в то время, когда о космосе знали уже достаточно много, но толком его ещё не изучили. Так что, собрав реальные факты и беспокойства людей вместе, он сформулировал одну из главных задач астрономии и, в общем, современной философии: «Если Вселенная бесконечна (во всяком случае, она бесконечно велика), то в ней существует множество множеств планет, в части которых по всем принципам вероятности, должны были сложиться условия для жизни. При всём этом, мы никогда не наблюдали в космосе никаких чужих сигналов или признаков этой самой жизни».

— То есть: «По всем признакам, должна быть внеземная жизнь, но мы её не видим и не слышим», — по-семинарски заметил я.

— Да — противоречие, парадокс. Загадка «Великого молчания» звучит ещё проще: почему так?

Не заметив яму, я провалился в неё ногой — так меня увлёк разговор. Я повалился на руки, и тут мимо меня что-то пробежало. Жадно впившись взглядом в то, что показалось мне ящеркой или её внеземным родственником, я разглядел лишь кучку гонимых ветром камешков. Разочарованный, я поднялся и отряхнулся. Дуло здесь неслабо: на Телемахе нечему было рассечь бурю, если ей вздумается разыграться. Горы она давно научилась огибать, а сохнущие промеж ними пустыни становились вольницей для, похоже, единственного обитателя этой планеты.

— И что думает наука по этому поводу? — поинтересовался я.

— Да много чего. Чуть ли не у каждой школы есть свой ответ и, как правило, он лежит в плоскости не науки, а философии. Так бывает, когда рассуждаешь об умозрительной концепции, не имея возможности дотянуть лапы до фактов. Если не брать в расчёт совсем уж странные идеи, вроде того, что все развитые цивилизации смотались в параллельный мир, теории можно свести к трём. Согласно одной, Земля — уникальна или одна из уникальных фертильных планет во всех галактиках. Она одна породила жизнь, и мы, люди, действительно единственные разумные существа во Вселенной. Но мне такое мнение кажется близким к теологии. Это просто маловероятно, да и к тому же противоречит первому утверждению «Парадокса» о том, что другие населённые планеты «должны быть». Другая версия — теория самоуничтожения. Якобы на условном древе технологий системы дальней связи, позволяющие посылать сигналы в космос, растут опасно близко к оружию массового поражения. Поэтому другие цивилизации просто не успевают отправить своё семя прежде, чем перебьют сами себя. Опять же: человечество — живой пример обратного. Способ разрушить свой дом известен нам по крайней мере двести лет как, но пока мы с бо́льшим усердием исследуем звёзды, нежели воюем.

— Да и хочется верить, что те, кого мы рано или поздно встретим, будут умнее нас.

— Ну, хочется-не хочется… Ещё есть гипотеза «Тëмного леса». Её вывел один старый писатель, Лю Цысинь. По нему, иные формы жизни намеренно ведут себя тихо и не высовываются, чтобы не навлечь на себя беду. Они полагают, что пришельцы скорее всего окажутся враждебны, и выбирают жить себе в своём относительно-мирном уголке космоса и не кликать лихо. В общем, я не сторонник этой теории — если мы кричим о своём скромном существовании на весь ближайший космос, то почему бы во Вселенной не нашлось других таких смельчаков.

— Ты отметаешь все версии, — возгласил я. — Как, тогда, по-твоему?

— А! На эту тему я в своё время написал диссертацию. Она называлась довольно просто: «Взгляд на задачу «Великого молчания» через призму истории человеческих сообществ». Вопреки моему ожиданию, фурора она не произвела. Наверное, потому что я только рассуждал. А вещественные подтверждения стоят дороже слов, которые мы выплёвываем изо рта. Так вот, я пишу в работе о том, что жизнь во Вселенной действительно есть — об этом говорит хотя бы теория вероятности. Если посадить в лабораторию с пробирками бесконечное число мартышек, в один день несколько из них смешают азот с кислородом, а третья плюнет в колбу. Тем более, в галактике эти газы встречаются часто.

Где-то с этого момента я стал замечать, что Давид заговаривается: между словами он всё чаще начал глотать воздух, а правую ногу он уже подтягивал после каждого шага. Но тема была ему так интересна, что даже задыхаясь, он не умолкал.

— Давид, ты не устал?

— Да нормально. Но! Эти удачливые обезьяны, по той же теории вероятности, скорее всего, не будут соседями по столам. Так же и в космосе жизнь — большая редкость. Эти населённые планеты разбросаны так далеко, что мы просто друг до друга не докричимся. Тем более, земляне, которые так долго обивались на опушке этого тёмного леса. И только теперь послали первых разведчиков со своей обжитой поляны заглянуть за соседнее дерево. Для этого хомо сапиенсу понадобились десятки тысяч лет эволюции, а затем прогресса. И мы ещё удивляемся тому, что к нам не явились гонцы с Альфы Центавра. Это меня возмущает! — с жаром черканул Давид. — Я сравниваю это с земными народами. Японцев отделяло от Евразии узкое Восточное море. И этой по географическим меркам лужи хватило для того, чтобы страна восходящего солнца веками даже после изобретения мореплавания оставалась полумифической для ойкумены. Мир, за исключением монголов, не контактировал с японцами, а японцы — с миром. Подчеркну, речь шла о том, чтобы всего-навсего пересечь море.

— Почему бы тебе не поднять эту дискуссию в научной среде, — предложил я. — Толкни такую же речь на конференции. Знаешь, твой взгляд кажется мне самым убедительным.

— Думаешь, я не говорил об этом? Говорил. Но сейчас народ не слишком заботит Парадокс Ферми. Мы живём в эпоху очередного научно-технического скачка, когда чуть ли не каждый год люди физически шагают в будущее. Уже незачем спорить о том, что ждёт нас за поворотом, потому что завтра можно будет это проверить. На передний план вышли практики, а теоретики со своими сентенциями остались не у дел. Думаешь, я этого не понимаю? Вы, авантюристы в мире науки даже понужнее нас, теоретиков.

— Ты теперь тоже записан в авантюристы, не забывай! — ободрил я своего товарища.

— Начинающий. В конце концов, без твоей инициативы я бы не попал на другую планету никогда. Просто в иные времена в уставшем от стагнации обществе вспыхивает потребность в акционерах, а в иные — пресыщенным открытиями людям нужна передышка, и они откупоривают кабинетных учёных, чтобы те готовили почву для новых волшебных бобов. И так цикл за циклом. Обе стороны нужны, как две ноги: если шагать будет только одна, человек далеко не уйдёт. А теперь прости меня, я помолчу. Во рту пересохло.

У меня тоже — я почавкал сухими губами и понял это. Воды с собой не было, а кислорода должно было хватить на четыре часа, один из которых мы уже надышали.

Обе ноги одинаково важны, не бывает тех, кто увереннее шагает на правую, чем на левую, — улыбнулся я под шлемом, — если бы не теория, некому было бы доставить меня к Телемаху. Я никогда не сомневался, что в словах Ильи Максимовича Королёва всегда содержится истина. А теперь она ещё и стала мне понятна.

До горы, на которую мы уверенно держали курс, оставалось совсем немного, её круглые башни нависали над нами. Такими гладкими и ровными были эти фигуры, что они запросто могли оказаться предметом дикой архитектуры. Африканцы же некогда строили в Великом Зимбабве дома, похожие на большие поганки, и считали их хорошим жилищем. Отдалённо они напоминали и стоящий передо мной каменный замок.

Внезапно раскинувшаяся вокруг равнина предстала полем боя, над которым когда-то светила кроваво-красная Калипсо. Отряды… нет, батальоны немых мавриков, уставившись своими глазами-кнопками на осаждённую крепость, шли на штурм. Со стен в них стреляли катапульты, оставляя на местах попаданий валуны. В главной башне, которая теперь трогала небо самым высоким пиком, сидел кто-то важный, вождь или король. Сражение было отчаянным, но в финале все воины легли в землю и превратились в прах, по которому мы теперь ступали. Всё это, конечно, было выдумкой, но мне от чего-то казалось, что так оно и случилось на самом деле. И мертвенные виды Телемаха плеснули отчётливо загадочными брызгами тёмной старины. Как воды реки Нил в горячей египетской пустыне, когда история этих песков раскрывает страсти, творившиеся в них тысячи лет назад.

Мы всё-таки опоздали к битве. Она кончилась, и в ней проиграли все: маврики, сумчатые тилацины, нарки и даже землянин Андрей Ларин, которому не повезло родиться на отстающей в развитии планетке. Но я здесь, пускай в не менее почётной роли археолога, и все мои показатели в норме. Приступаю к работе, прождавшей тринадцать веков. Конец связи!

Давидова версия на самом деле звучала наиболее правдоподобно. И хоть, если ей верить, жизни на Телемахе почти наверняка быть не могло, сканер всё же засёк какую-то органику. Вероятность того, что две обезьяны за соседними столиками откроют «воздух» близка к нулю, но не равна ему.

Навигатор привёл нас к неглубокому гроту в горе, и его экран принялся мигать зелёным. Я прогулялся по гроту со старым сканером малой мощности, но никаких следов органики не нашёл. Зато наткнулся на три дыры в стене: одна имела форму почти ровного круга, но уходила в скалу лишь на восемь футов. Две других были узкими, как порезы, но в ту, что располагалась по центру, можно было пролезть. Включив фонарики, мы поступили именно так. Я первым сделал несколько шагов вперёд по разбитому камню и ни во что не упёрся.

***

Касси. Кассиопея. Ей не нравилось это имя. Но что поделать, если имена нам дают другие? Надо бы обсудить это с Андреем, но его нигде не было.

Говорить с Вегой, особенно в таком дружелюбном тоне, которого от неё требовал папа, у неё не было никакого желания. Если отец мог простить ей унижение, то Кассиопея никогда не забудет ту их ссору и не предаст своих убеждений. Тот, кто оскорбил её папу — навсегда сделался её врагом.

И всё-таки, Андрей оказался прав. Даже Кассиопея подметила, что в девушке что-то переменилось после её слов. Конечно, она не ограничилась тем, чтобы спросить Вегу, как та себя чувствует, а потолковала с ней о всяком. О том, что случилось с рукой — ведь тогда Кассиопея была совсем малышкой. Немного Вега говорила о капитане Лекомцеве — в общем то же самое, что и Андрей: «он не злой, он только очень устал». Что ж, может и так — отметила про себя девочка, которую Лекомцев беспокоил в последнюю очередь. И между прочим сдала отца, пересказав его слова о семье и взаимной заботе.

Оставшись одна, Кассиопея снова оказалась лицом к лицу с неизбавимой задачей дней своих: чем бы себя занять? Сперва она направилась к Давиду, чтобы он закачал ей на планшет новый зоологический или ботанический атлас. Однако учёного не оказалось ни в каюте, ни в медпалубе-лаборатории. Впрочем, человеком он был занятым… Тогда Касси вернулась в каюту Веги, где сама ночевала — часто одна — и где хранились многие её вещи. Девочка стала перебирать их и вдруг поняла, как бесцельно проводит время, которого ей и без того отведено преступно мало. Она испугалась, что взрослеет слишком быстро и рискует спустить в помойку значительную часть выделенного ей срока. Раньше такие мысли её не посещали, но и другие не заводили с ней разговоров о её природе — недавно начали. Первым на слишком быстрый рост её внимание обратил Давид, теперь вот Андрей.

Кассиопея смотрела в стену, будто под гипнозом: не существовавшие прежде вопросы взялись словно из небытия и обрушились на неё лавиной, от которой уже было не спрятаться.

Кто я?

Откуда я взялась?

Кто мои настоящие родители?

Что я должна совершить в жизни?

Почему со мной происходят все эти странности?

Неужели я умру от старости всего через год? — холодный ужас пронзил Касси, как вертел свинью. Она ещё не думала, каково быть бабочкой-однодневкой. Непрошенные слёзы сдавили горло.

Когда она читала давидову книгу о животных саванны, обитавших на Земле в доисторическую эпоху, она глотала главы и думала про себя: «Да, это я знаю». Но откуда? Откуда ей было это знать? Разве она бывала в саванне? Ответов у Касси не нашлось. Насколько она знала, не было их и у других членов экипажа. Держать все кошмары при себе девочка не могла, иначе бы она лопнула. Ей были срочно необходимы ещё чьи-то мысли, кроме своих — голодных и зыбких, как страх смерти. Чья-то полая голова, как вместилище.

Кассиопея бросилась искать Андрея, чтобы провернуть с ним то, что он называл «терроризмом». Бросилась она любимым приставным шагом: опыт показывал, что это самый быстрый способ перемещения. Андрея тоже нигде не было. Недолгие поиски — «Пилигрим» был совсем небольшим — привели её в кают-компанию. Проведя всё своё короткое детство на корабле, Касси выучила его вдоль и поперёк: не было и дюйма, который бы она не прошла своей кошачьей поступью. Заслышав ещё на подходе голоса Веги и Лекомцева, она шмыгнула в закуток у самого входа в общую каюту. Она любила это место — отсюда можно было слушать и не показываться на глаза. А как бы ей ни хотелось отыскать папу, вынести сейчас разговор с этими негодяями было выше её сил.

— Я этого не сделаю, милая, — растерянно возмущался мужской голос. — Даже не проси! Что ты несёшь?

Рядом звучали женские рыдания, оформившиеся в слова:

— Пожалуйста…

— Нет! Ты понимаешь, о чём ты просишь вообще?

— Мне очень, очень больно, — огрубевший от слёз женский голос едва выговаривал слова сквозь стоны и всхлипы. — Я не сплю уже много ночей и думаю только о том… О том, как скоро умру. И от этого мне становится ещё хуже. Каждый! Каждый день я прокручиваю собственную смерть перед глазами. На операционном столе. Или во сне — но я даже уснуть не могу, чтобы встретить её безболезненно. И куда вы в таком случае денете мой труп?

— Вера!

Слова её снова сорвались. И затем Вега ещё некоторое время ревела в тишине. Быть может, Лекомцев обнял её — Касси боялась выглянуть из своего логова и даже пошевелиться. И что же она не прибежала сюда минутой раньше, чтобы выяснить, о чём Вега просила Лекомцева?

— Ты права, — наконец разродился он. — Я должен понять, насколько ужасно твоё положение. И я понимаю, понимаю и твоё желание. Но я… слишком люблю тебя, — теперь казалось, на плач вот-вот сорвётся капитан. — Чтобы так поступить. Ты обязательно доживёшь до возвращения.

— Ты бросаешь меня одну в таком положении…

— Зачем ты это делаешь со мной? Винишь в том, что не могу убить тебя, когда у меня самого сердце разрывается! — крикнул Лекомцев.

— А ты со мной? Я не хочу умирать в железной коробке от какой-то дряни в…

— Я сказал, что могу развернуть корабль прямо сейчас.

— Я не протяну и недели, Андрей. Ты же видишь!

— Хватит!

Повисло молчание, в конце которого кто-то один или оба они вышли из компании — к счастью, через другой, левый ход. Кассиопея сосчитала до девяти и на десятый счёт покинула своё укрытие. Что только что произошло, ей было не до конца ясно. Вега, похоже, умоляла Лекомцева сделать с ней что-то ужасное, а капитан отказался из-за той самой любви к ней. Вега тоже боялась смерти.

Он-то и остался стоять в кают-компании, как неуклюжий бук в роще; девочка была бы больше рада встретить Вегу. Но стоило капитану перевести взгляд с пустующего входа на Касси, как та прочла в его глазах необъяснимую ненависть. Точно, как бук — он был крупнее её, выше и твёрже. Это было совсем не похоже на любовь. То нежное чувство, которое она себе воображала, должно было толкать на добрые поступки, на помощь и ласку, но никак не на крики и гнев. Ненадолго Касси забыла свои тревожные мысли, но они вернулись уже в аморфной форме — как некое общее напоминание о том, что ворох вопросов по-прежнему никуда не делся.

— А где Андрей? — просто спросила она.

— На планете Телемах, — сухо ответил Лекомцев.

Не решив, шутит он или нет, Касси подождала продолжения. Телемах они уже должны были миновать. Но как Андрей мог попасть туда? К ужасу девочки, Лекомцев пояснил.

— Твой папочка вместе с Давидом обманули меня и спустились на Телемах на реактивных ранцах. Вега знала и молчала, пока я не проверил автопилот и не узнал, что мы уже два часа стоим на месте. Я говорил Андрею не делать этого. Говорил, что забрать их назад на корабль невозможно. Но его идиотское желание найти инопланетян оказалось сильнее здравого смысла. Ну, пусть теперь выживают.

— То есть, как «выживают»? — не поняла девочка. — Мы же спасём их? Они оба — часть команды, члены семьи.

— Не-ет, девочка, — пропел Лекомцев, похоже, только это злорадство над бедными папой и Давидом грело его чёрную душу. — Я предупреждал обоих, что у нас нет топлива, чтобы спускаться за ними, отговаривал. Если двое взрослых мужчин задумали самоубийство, у меня нет сил и средств, чтобы им помешать. У этого корабля рассчитан запас топлива. Мы израсходуем слишком много на посадку и взлёт с планеты, и тогда более разумные члены экипажа: я, Вега и ты, Кассиопея, между прочим, — не сможем вернуться на Землю.

Но Кассиопея не могла слушать. Её дух куда-то провалился.

— Этого не может быть, — выпалила она. — Не может быть! Как они выберутся? Ты же не мог бросить их на планете и улететь! Они же умрут! Ты капитан и отвечаешь за команду!

— Вот именно. И пытаюсь спасти хоть кого-то. Мы не сядем на Телемах — поняла? А теперь убирайся, поиграй в куклы или ещё чем-нибудь займись.

Крики её, до сих пор не верящей словам Лекомцева, неслись в пустоту. Он уже ушёл. Касси одним ударом сразила желание расплакаться от беспомощности прямо здесь, на полу. Слишком много слёз уже было пролито в этой каюте. Желание было почти непреодолимым, и всё же. Кто сейчас на самом деле был беспомощным — так это папа с Давидом. Может, у них ещё есть воздух? Может, они ещё успеют вернуться. Нужно было догнать Вегу: больше обратиться было не к кому.

Ноги были умны, и они сами вывели её к шлюзовому отсеку. Это было единственным местом, откуда папа и Давид могли покинуть корабль, а ещё оно встретилось первым на том пути, которым сбежала Вега.

Круглый стальной шлюз со сложным геометрическим узором был затворён. В нём было застеклённое окошко, о котором не знал даже Андрей, пока она не показала ему. Девочка просто шаталась по звездолёту и дёргала всё, за что могла ухватиться. Дверца на шлюзе поддалась, и за ней обнаружилась перегородка.

Встав на носки, она заглянула внутрь, но ничего не увидела — с другой стороны засов был задвинут. Девочка уже собиралась отступить, когда дверца по ту сторону тоже открылась, и на неё посмотрели мутные глаза с иссохшего лица. Лица некогда красивого, но теперь безвозвратно испорченного болезнью. Лица Вегиного.

Почему же все так несчастны, спросила себя Касси, и каждый по-своему?

Девушка что-то сказала. Слов не было слышно, но Кассиопея прочла по губам своё имя.

— Открой! — выкрикнула девочка. — Вега, открой!

Вега озадаченно смотрела на неё, затем грустно улыбнулась — она поняла! Девушка показала в ту сторону, которая была для Касси правом. Она поглядела — там, где кончался шлюз и начиналась стена, был небольшой рычаг. Должно быть, шлюз открывался только снаружи, и Вега была заперта; она продолжала указывать на рычаг и говорила какие-то короткие слова. Такой же был и слева. Но Вега точно указывала на правый. Недолго думая, Касси нажала его и снова подскочила к окошку.

Гибели Веги она не застала. Она увидела только, как её тело рывком забрал космос. Его выбросило в невесомость, как тряпичную куклу, и вот оно уже стало маленьким и беспорядочно крутилось. Словно предмет, который никогда и не был живым человеком. Насколько Касси могла судить, она была уже мертва.

Девочка в страхе отпрянула от перегородки. Сердце её колотило по груди, как маятник сумасшедших часов. Она своими руками убила Вегу? Конечно, вот, чего она хотела от Лекомцева и чего тот не смог сделать. Дура! Эта смерть, по её паршивому мнению, лучше смерти во сне? Благороднее? Да она вылетела в космос, как кусок мяса — вот и всё! Она заставила Касси погубить человека собственными руками. Теперь ей некому было доверять на этом проклятом корабле.

Она осталась наедине с этим… этим…

Этот — схватил её и куда-то потащил. Из-за хлынувших слёз не было видно ничего, кроме мелькающих стен. Дамбу прорвало, замки сорваны. Что же теперь с ней будет?

— Ты уже слишком много бед принесла, девочка, — он вдруг рванул её так, что чуть не оторвал шею и прижал к стене, стукнув затылком о твёрдый металл. — Это ты сделала? Ты убила? Отвечай!

Но она не могла ответить. Не только из-за слёз, Лекомцев сдавил ей горло так, что ни звука не выходила. Девочка закашлялась, в глазах помутнело. Если она ничего из себя не выдавит, он убьёт её. Отомстит за Вегу.

— Она сама… я только увидела… Она са… — Касси едва узнавала свой охрипший голос.

От недостатка воздуха её обуяла паника, Касси задрыгала ногами в воздухе. Рот сам по себе приоткрылся, и язык, как она ни пыталась удержать его, стал вываливаться наружу. Какой сильной она была, когда мечтала ответить Лекомцеву за то, что обидел папу, и какой слабой оказалась теперь. Он дышал ей в лицо немытым воздухом, большой и непобедимый.

Вдруг капитан отпустил. Кассиопея задохнулась, выпучив глаза, А Лекомцев со всей силы ударил стену над ней и сердито задышал.

На секунду ей подумалось, что Лекомцев сбросит за борт её саму. Но за этим мгновением ждала та сама лавина. До времени она зависла над Касси, копя снега́. Она неслась с вершины очень высокой чёрной горы, рождалась над облаками и катилась с самого неба, обещая погрести её на веки.

Взвился ветер, окропив холодом. Она стояла одна посреди заснеженного холма в неглиже. Все бросили её: Вега, Андрей. Мама и папа — оставили её. Маме было больно, очень-очень больно, а у папы — была мечта, детская и заветная. Она понимала это. Но не знала одного — от чего так холодно? И ещё — что делать, когда лавина обрушится на неё? Снежный каскад уже подступал.

Кто я?

Почему я такая странная?

От чего Вега хотела умереть?

Кто-нибудь любит меня?

Что будет со мной теперь?

Как спасти Андрея?

Спасти Андрея. Он так хотел найти внеземную жизнь, что бросил меня. Я надеюсь, он никогда не найдёт её! — разозлилась Касси — никогда! Никогда! Если бы не это, он был бы сейчас рядом. Проклятье! Что же делать теперь?

Оказавшись под снегом с головой, Кассиопея начала рыть. Сразу, без промедления. Она отбрасывала снег голыми руками, не обращая внимания на окоченевшие ладони с лодыжками. Вот, она откопала навесную кровать, потом столик, иллюминатор над ним. Это была каюта с синим в звёздах постельным бельём — каюта Веги. Бывшая. Касси стала рыть в противоположную сторону, отбрасывая снег и тут же забывая о нём. Она наткнулась на дверь — та была заперта.

— Никогда! Никогда не найдёт инопланетян! — приговаривала она, продолжая неустанно раскапывать мир.

Глава XII «Бог из машины»

Выхватывая из мрака куски известняка, я углублялся в чертог и время от времени поглядывал назад, чтобы Давид не отставал. Он, похоже, совсем освоился на планете и с любопытством рассматривал стены, вращая безликой головой. Расщелина оставалась достаточно широкой, тупик всё не являлся. Ученый позади меня оступился, до меня донёсся только голос.

— Ах… Нормально-нормально.

— Ты же ушибся, Давид, — предложил я, не оборачиваясь, чтобы не шлёпнуться самому. — Остаться бы тебе лучше у входа. Тут чёрт запросто ноги переломает.

— Хорошенькое дело нам разделяться на чужой планете! С этого все беды и начинаются. Пока мы рядом, можем хоть друг за другом присматривать. Да и к тому же, мне не меньше твоего интересно, чего там нашёл сканер.

Следов местных обитателей, если такие были, пока не обнаружилось, не беря в расчёт подозрительно гладкие своды. Со сколами, конечно, и с выщерблинами. Я стал прикидывать, могла ли природа выдолбить такую пещеру.

— Проход неровный, но округлый, — заметил Давид. — Как пожратая коррозией труба. Вероятно, здесь раньше текла вода.

— Сюда или отсюда?

— С этим вопросом уже к геологу. Я только…

— Стой! — оборвал я его реплику.

В двух шагах впереди земля кончалась и разверзалась пропасть, дна которой было не видать. На счастье, это оказался не конец канала: чуть поодаль фонарик слабо подсветил проход. Он лежал тремя метрами ниже, зато не был ограничен сверху. Похоже, бывшая протока здесь уходила внутрь планеты, унося воду в подземелья. Дальше в горе образовалась вертикальная трещина, удачно кончавшаяся аккурат на изгибе русла.

Я отчетливо ощутил себя замкнутым в этих коридорах, кем-то вроде муравья в муравейнике или одного из тех первых исследователей египетских пирамид, что забирались в гробницы безо всяких карт, полагаясь на случай и свою находчивость. Радость от того, что нам сходу подвернулось такое чудо природы, вспыхнула в моей душе, и я загадал, чтобы этот лабиринт не кончался.

— Будем прыгать?

— А что делать? — согласился Давид, пряча на пояс немой сканер. — Гравитация низкая, так что это относительно безопасно.

— Смелый ты, Давид, — восхитился я. — Я не знал, что ты такой.

— Самое страшное уже позади. Час назад я почти без оборудования рухнул с орбиты, чего раньше ни один человек не делал. Это закаляет, знаешь? К тому же, с кем поведёшься…

— Но лучше я всё-таки пойду первым, сказал я. — И подхвачу тебя с твоей ногой.

Он кивнул, и я прыгнул вперёд, полагая, что, если просчитаюсь, воспользуюсь ранцем. В одной книге написано, что научиться летать очень просто — достаточно падать и промахиваться мимо земли. Земли подо мной видно не было, так что я бы в неё не попал. Две-три секунды сладостной свободы, и мои ноги упёрлись в камень: было узко и неудобно. Две стены здесь сходились, места едва хватало, чтобы встать. Следом пошёл Давид. Приземляясь, он навалился на меня.

— Ничего, всё гуд. Отпускай, — выдохнул он.

И я отпустил.

Дальше идти стало труднее, мы буквально протискивались между камней. Нам стали встречаться ответвления от основного шкурника. Одни были совсем маленькими, непролазными, другие — скоро кончались, а были и те, что казались долгими, но соваться в них мы до поры не стали. Проход стал свободнее, мы миновали грот, и я счёл его добрым знамением. Однако затем путь резко свернул вправо и завихлял так, что во множестве отходных расщелин уже трудно было определить главный канал.

— Ничего не видит, никакой органики, — посетовал Давид, сверившись с портативным сканером. — Очень странно это.

— Корабельная система видит органику, а локальная — нет?

— Не забывай, что тут могут быть помехи или сканер мог среагировать и на грибок, бактерий. Ручной не такой чувствительный. Присматривайся к стенам.

Но присматриваться было не к чему, камень всюду был голым.

— Мне всё равно нравится, — помолчав добавил Давид. — Приключаемся.

— Ага.

И тут всё кончилось. Расщелина сомкнулась — мы поискали какой-нибудь проход, но его не нашлось. Баста. Мы прошли пещеру до конца и так ничего и не нашли. За неимением альтернатив Давид и я, разочарованные, двинули назад, условившись проверить те ответвления, что пропустили по пути сюда. В первом таком проходе ловить тоже было нечего, шагов через двадцать он упирался в стену. Вторая ветка, в которую мы свернули, растраивалась. Мы выбрали серединный путь, но через несколько метров столкнулись с перекрёстком. Я сказал держаться правой стороны, так мы всегда сможем поворачивать влево на обратном пути и не заблудимся. Биолог не возражал. Правда, меня уже стало мутить от нескончаемого мельтешения белого круга света узких, перекликающихся шкурников. Хоть бы одно сокровище! Кислорода у нас осталось часа на два, и скоро нужно будет возвращаться.

За поворотом ждало новое разочарование — очередной тупик. В этот раз под ногами всё-таки притаился лаз. Упав на живот, я заглянул внутрь.

— Там что-то есть.

— С чего бы? Я туда не сунусь, — объявил Давид.

— Клаустрофобия? — подстебнул я.

— Называй, как хочешь, но я не хочу погибнуть, застряв между камней. И тебе не советую. Довольно, давай назад.

Я просунул голову в лаз. В скафандре и без того чувствуешь себя скованно, но в проёме оказалось даже уже, чем я полагал. Тело моё тут едва умещалось, да и то — если правильно изогнуться. Протиснувшись по пояс, я уже вывернулся лицом вверх. Дальше не шло — каменный кулак сжал меня, будто мышь. Паника только усилилась, когда я кое-как вытянул вперёд руку и не нащупал края. Не пошевелиться, а влезть сюда нужно было целиком.

— Толкни, а?

— А там выход есть?

— Есть, — солгал я.

Оставалось надеяться. Смотреть получалось только вверх, а через пару метров легко мог встретиться тупик. Я почувствовал руки Давида на бёдрах. Он чуть повернул мой таз и втолкнул меня глубже. Кровь забилась в висках от мелькнувшей картинки — я медленно умираю в душном скафандре, в неудобной позе без возможности двигаться, а перед глазами только камень. Конца всё не было, но стало немного свободнее: я смог надуть грудь. Подтянулся руками, колени проелозили по известняку. Теперь руки не поднять, нет места. Что же делать? Что делать? Обратно Давид меня уже не вытащит, слишком глубоко я забрался в нору. Не погибать же. Так часто дышать не надо — воздух быстро кончится. А если так? А другой… Я исхитрился задрать руку и ладонью в перчатке уцепился за краешек скалы. Край! Вот он!

Дело оставалось за малым: я изо всех сил напряг мышцы и подтянул себя ещё немного вперёд. Когда вторая рука освободилась, стало проще. Вот из утроба появилась голова, грудь, и весь я родился заново по другую сторону стены.

— Живой! — сообщил я в микрофон.

Давид по-доброму усмехнулся.

Для верности я попрыгал, покрутил руками, размял ноги. Как, однако, ярко ощущается вольница после заточения.

Это была очень просторная пещера, такую я уже не надеялся встретить. Проведя фонариком вдоль стены и не обнаружив углов, я понял, что она круглая. На земле были свалены камни, видимо, насыпавшиеся с потолка. Я прошёлся, нарезав диаметр зала, потрогал стену, отошёл поодаль. Никакого мха на ней не было, зато были вымазаны какие-то знаки, которые я поначалу принял за разводы, оставленные влагой. Они были сухими, да и откуда бы здесь взяться воде, если канал ушёл вглубь. Присев на кучу камней, я стал вглядываться в каракули породы.

— Ну что там? — справился Давид.

— Погоди.

Что-то беспорядочное. Или нет? Ловко выведенные углы, это знаки. Может, я бы и не признал их, если бы не интересовался в свое время историей и культурами народов. Вот такое же письмо я видел в книге о Древнем Царстве Египта, которую читал в Академии во время обеда. А потом оно же, но уже измененное, было на папирусах, представленных в книге о Клеопатре с Антонием. Иератическое письмо — египетская скоропись для посланий и записок.

Вряд ли до нас на Телемахе побывали жители Та-Кем. Разве что инопланетяне взяли их с собой в вояж после той истории с пирамидами. Да и на стенах рабы секли слова сложными иероглифами, а не прописью. Кое-что я даже понимал: «жизнь», «вода», «Хуфу». Фараон Хеопс. Замечательно! Мне был известен только один человек, читавший о древнем Египте в Давидовых книжках и атласах. Да еще и могущий так по-детски это знание применить.

Вся стена по периметру была изрисована размашистым почерком земного прошлого. Мне на голову словно обрушился сталактит. Всё разбилось, а потом заново собралось, но уже совсем по-другому. Значит, это правда. Весь мир, вся Вселенная каким-то образом замкнулась на найдёныше, девочке по имени Кассиопея. Вега дала ей это имя. Сложно сказать, была ли девочка сама Вселенной или лишь обладала безграничной властью над ней, но реальность однозначно поворачивала туда, куда смотрела Кассиопея, и ложилась на указанный ею фарватер. По её воле в космосе являлись и исчезали существа, её детские фантазии становились истоком и продолжением истории миров.

Нечеловеческая усталость вдруг легла на мои плечи, — усталость, накопившаяся за всё время нашего похода, а может, и всей экспедиции. Нашей заслуги и даже везения не было в том, что мы с Давидом отыскали эту пещеру, а в ней — письмена, которые теперь вращались вокруг меня, будто лошадки на карусели. Всё это не имеет смысла. Сколь далеко бы мы ни улетели к центру Галактики, мы ничего не откроем. Открыть можно то, что создано случаем, естественно, без чьего-либо вмешательства. А зал, пещеру, сам Телемах создала для меня она. Чтобы я порадовался и нашёл то, о чём мечтал. Как родитель, что закапывает во дворе дома клад и подсовывает сыну карту сокровищ. Как всё поменялось.

Кассиопея наверняка хотела обрадовать меня в благодарность за заботу. Но сравнимо ли покорение скалодрома с восхождением на Эверест? Просчиталась она из-за наивности. Будь девочка взрослее, устроила бы представление правдоподобнее, и я в своём счастье не догадался бы, что всё это приятная иллюзия. Ну а так…

А так, — весь мир кувыркнулся и вывернулся наизнанку, выставив напоказ швы, и вся магия узора испарилась. К чему споры и загадки, когда есть тот, кому известны ответы? Для чего изучать, если жизнь рукотворна? На предметное стеклышко нам всегда подложат то, что нужно. Не хотелось верить, — но как можно не верить? Я бы отрицал всё, но египетская иератика на стенах пещеры в другой солнечной системе — это уже слишком.

Одно оставалось неясным — где же сами инопланетяне? Она ведь прекрасно знает о моём самом заветном желании, но оставляет только жирные намёки, не дав мне вкусить плод моих чаяний. Может, десерт ещё не подали, а я уже потерял к нему вкус.

Давиду я о своём откровении не расскажу, ни к чему ему это знать. Во-первых, всё равно не поверит, пока сам не станет свидетелем. А во-вторых, ему же будет лучше. Давид всё-таки такой же, как я, первооткрыватель по натуре, авантюрист, пускай и строит из себя кабинетного червя. Тогда и горько ему будет, как мне сейчас. Может, даже ещё горше, потому что нажил больше моего, а оказалось, что весь этот опыт ничего не стоит.

Я поднялся. На том месте, где я сидел, лежала кукла, связанная из двух пучков волокон навроде тростника, перетянутая крест-накрест жгутиком. Похожа она была на египетский Анкх. Прежде её там не было. Впрочем, меня этот фокус уже не зацепил.

Прихватив куклу, я вновь нырнул в лаз. Назад попроще. Давид вытянул меня за руки.

— Ну что там, нашёл что-нибудь?

— Там зала, и больше ходов нет. Всё облазил. Найти — нашёл. Вот, органика.

Я протянул ему Анкх.

— Что это? Какие-то прутики, — биолог покрутил находку в руках. — Похоже на куклу, да?

— Это явно дело чьих-нибудь рук.

— Или лап, — весело подметил он. — Представляешь, это же правда следы живых существ, да ещё и разумных!

— Да, я тоже в восторге, друг, — я попробовал добавить своим словам искренности. — Будем и мы разумны — отпразднуем на корабле. Сейчас нам прямо пора возвращаться, — я показал ему таймер на запястье. — Мы уже почти три часа назад вышли в открытый космос. Воздуха осталось…

— На час. Ты прав.

Как и собирались, мы сворачивали влево всякий раз, когда встречали поворот, но путь всё не выводил к понору. Коридоры слились для меня в один, я еле различал дорогу. Усталость никуда не пропала, а только усилилась. Давид тоже пыхтел в шлемофон.

— Нога разнылась, — пожаловался он.

Главное было — добраться до выхода. И вот мы в очередной раз завернули налево и оказались перед стеной с лазом в подножье.

— Не может быть! — крикнул я в приступе бессильной злобы. — Мы же шли правильно!

Я бросился назад, лихорадочно припоминая каждый угол. Тут расщелина сужается, затем виляет. А столько ли было изгибов? Вот она, кишка, грот, а от него недалеко до ямы. Вроде уже идём дольше положенного. А главный ли это проход? Неужели снова не туда? Темень, круг света, тишина. Давид пыхтит на ухо всё громче. Да сколько же? Точно меньше шли. Ага!

Я опять чуть не угодил в зёв пещеры. Преодолели мы его с помощью ранцев, на этот раз первым прыгнул Давид. Ход снова стал широким и округлым, как глотка. Забрезжил розовый маяк выхода, и скоро мы выбрались, едва перебирая ногами. Вес скафандра стал много значить. Я инстинктивно вдохнул, но свежести не было.

— Скорее, зови Лёву!

С Богом — подумал я.

Что будет, если Лекомцев откажет? Не может же он нас бросить. А вдруг? В таком случае сгинем. От удушья, хотя жрать тоже хочется, уже желудок сводит.

Лекомцев не отказал, он не ответил.

— Ничего, даже помех нет. В эфире пусто.

В некотором смысле мне стало легче, ведь моя ложь не вскрылась. Но лучше бы Лекомцев снова сорвался на меня, но спас нас. В тот момент дух покинул меня, и осиротевшее тело пошатнулось на ветру. Конец. Я готовился умолять, извиняться, стерпеть всё от Лёвы, но такого исхода не просчитал.

Заметив моё смятение, Давид сказал:

— Погоди умирать! Давай поднимемся выше, может, так связь поймаем.

Оба мы знали, что это обман, — ну что сделают лишние двести метров, когда нас с «Пилигримом» разделяют десятки километров? И оба поверили в этот обман. К тому же учёный сперва указал, а после повёл к подножию двадцать третьего кратера, борт которого рос из земли неподалёку. Эту громаду высотой в полкилометра было видно отовсюду. С нашей стороны её величественный образ, будто стража, хоронили две горы: одна, похожая на длинный человеческий нос, и вторая напоминавшая профиль другого органа. Мы с Давидом над этим посмеялись, как-то скромно, чураясь.

Я вспомнил, как давно не пил, и напрасно, тут же меня одолела страшная жажда. Выпил бы моря, но соглашусь и на кружку. Что ж, во всяком случае, заберусь на вершину, и, когда почувствую, что смерть лезет в штаны, кувыркнусь внутрь. Пусть знают, что Андрей Ларин обрел покой на дне кратера. Прожил я хорошую жизнь, и вот — устал неимоверно.

Да что толку с той жизни? Мы появляемся и канем в лету, словно переводные картинки, но все подчинены мысли одного существа. Богини или дитя? Все так сложно, а я только строю догадки. К чёрту! Если мне еще хоть раз доведётся поговорить с Касси, постараюсь узнать больше. Пока понятно то, что в космосе нет никакой науки. Только чужая прихоть, пока еще не оформившаяся в волю. Но девочка скоро подрастет, и никто не знает, чего ей захочется тогда.

Как же существовала Вселенная до появления Кассилпеи на свет? Она ведь определенно существовала. Вращались галактики, текло время, полыхали гиганты-звезды. Да и не мог всего этого выдумать ребенок, наследивший на чужой планете египетскими прописями. Или всё, что было прежде, иллюзия? Или иллюзия случилась теперь? Внедрённые воспоминания. Какое-то помутнение сделалось со мной, наверное, от нехватки воздуха. Ноги заплелись, они спотыкались, как у хромой кобылы. Чтобы отвлечься, я заговорил.

— Давид, ты веришь в Бога?

Учёный шествовал впереди, согбённый усталостью, он сутулился, но крепко сжимал в кулаке куклу-Анкх из пещеры. Учёный — а, ну да.

— Нашёл, у кого спросить! — собрав оставшуюся энергию, отозвался Давид. — Ещё лет двадцать назад на кафедре мы с однокурсниками выращивали мышей в искусственной матке. А сколько крысиных душ загубили в нашей лаборатории, испытывая яды, влияние гамма-излучения и прочего. Лучше не вспоминать. Какой тут бог?

— Человеческий, — уточнил я. — Человеческому богу твои мыши, может быть, до лампочки.

— Смешной ты! — хохотнул биолог. — Я тебе как учёный скажу: разница между тобой и мышью — в размере, да ещё пускай в устройстве мозга. Что это за бог, которому нет дела ни до чего, кроме людей? В природе ведь всё взаимосвязано. Так не может быть, чтобы за людей кто-то отвечал, а за всех остальных — нет. А ты веришь? — спросил вдруг Давид.

Этого я не ожидал и задумался на несколько секунд. День назад я бы, не сомневаясь, ответил, что да. По-настоящему я никогда не рассуждал, только знал, что верю — меня так воспитали. Однако теперь... Было ли то, что открылось мне, божественной дланью, или природа Кассиопеи научна, просто пока нам недоступна? Вряд ли я теперь это узнаю.

— Если бог есть, он остался на Земле, — уклончиво сказал я.

— Разве? — сразу парировал Давид, словно заранее знал, что я отвечу. — Видишь ли, Андрей, я масон.

Слышалось, что каждое слово дается биологу с усилием. Воздуха ему не хватало, как и мне, а тащиться в двадцатикилограммовом скафандре было еще тяжелее из-за возраста. Может, давление выросло под вечер? Отчего так трудно стало идти? Повезло ему, что он легкий — подумал я, припомнив такое тонкое и гибкое тело. Ушибленная нога касалась земли лишь носком, наступать на нее было больно. Но пока он мог, он говорил.

— Одиннадцать лет назад меня приняли в московскую ложу. Знаешь, жены у меня нет, и тогда не было. И хотелось чего-то… ну, чтобы жизнь не ограничивалась работой. Масонство показалось мне необычным способом завести друзей. Так и вышло. Приходилось, правда, платить взносы — это неважно. Так вот, у масонов тоже есть вера. Они называют своего бога Архитектором, Великим Архитектором Вселенной. Поскольку, как ты знаешь, масонство произошло из средневековых лож каменщиков, для которых геометрия была священной кормилицей. Так вот, по их мнению, всем миром, и речь не только о Земле, но и о космосе... Ну, не рулят, нет. Скорее, за миром приглядывает такой Вселенский Разум. Как будет устроена Вселенная, он уже давно просчитал, как и судьбы всех населяющих её существ. И теперь следит за тем, чтобы всё крутилось согласно плану. Прямо как ответственный инженер.

— Почему ты говоришь о «них», а не о себе, если ты тоже масон?

— Вера в Архитектора — это только традиция, декор, придуманный, чтобы привлекать новых членов в ложу, когда там случился кризис. Типа горгульи на стене старого особняка. Новые хозяева не задумываются над её символизмом и предназначением. А между тем, парадокс горгульи в том, что с самого начала они не несли никакого образа. Это был просто способ красиво оформить водосток храма, который уже позже попытались вписать в канон. Примерно так я и отношусь к вере в Архитектора: как к мифу, о котором все забыли главное — когда-то он был маркетингом.

— Давай договоримся: если Бог нас спасёт, мы в него поверим? — предложил я.

Давид даже остановился, чтобы посмеяться. Между прочим, я был абсолютно серьёзен.

— Обещаю наполовину, — согласился он. — Рад, что ты повеселел, потому что мне уже трудно сдерживать панику.

Я не понял, но биолог этого, конечно, не увидел.

— Может, я и не опытен в астрономических экспедициях, — объяснил Давид. — Но одно знаю точно из походов, в которые часто ходил в студенчестве. В любой ситуации хотя бы один член группы должен сохранять самообладание, чтобы все не обосрались.

И хлопнул меня по плечу — тяжело, как медведь лапой. Ну, мне действительно стало легче. На время. Вот мы добрались до кратера, грунт под ногами стал подниматься. Спустя минуту я уже полз на четвереньках, опасливо делая шаг за шагом, чтобы не соскользнуть. Склон был крутым и рыхлым: камни и пыль слежались за тысячелетия, но внешний слой всё равно осыпа́лся, и мы оставляли за собой следы. Были ли мы первыми, кто нарушил покой Телемаха? А — какая разница, если весь Телемах был создан только для того, чтобы мы нарушили его покой? В конце концов, планета задушит нас, словно комаров, и всё, что от нас останется — два забытых комариных трупика на полу огромной залы. Странно, что даже Кассиопея не спасла меня. Не такая она и всесильная. Я стал считать вдохи, и сделалось ещё хуже.

Солнце заходило, коронкой венчало скалу за моей спиной. С нами плелись ещё две длинные тени. Верно, умирать приятнее вечером — это романтично. Песка было много, и в свете, засыпающей Калипсо, он поблёскивал, будто на пляже. Мне почудилось, что я утонул в нём.

Горы тоже выпустили погреться своих плоских чёрных двойников. Красиво.

Не такой скверный мир. Пару миллиардов лет назад он наверно был ещё живописней. Прошло время, очень много времени. Он состарился и померк. Причастна ли к его кончине Кассиопея?

Нельзя отвлекаться. Перед глазами снова поплыл пыльный склон. Должно быть, мы преодолели его наполовину. Горизонт превратился в условность.

Стало ясно, что ногу больше не оторвать, а сердце вот-вот разорвется от напряжения. Я рухнул в песок, мигом ощутив притяжение Телемаха каждой клеткой тела и из последних сил развернулся, окинул прощальным взором свою могилу. Взлохмаченная скалами равнина стелилась далеко внизу. Высоко же мы забрались. Солнце уже садилось, окропив кровью землю. Два мира сливались передо мной: эта мертвая почва и нависший над нею синий лупоглазый океан космоса. А что между ними разницы?

К чему грезы о жизни во Вселенной, о неизведанных галактиках, черных дырах и частицах, если все это придумано и подчинено чьей-то воле?

На всём свете не найти угла, в который чуткий глаз Архитектора не заглянул бы. Щенку звёздного тилацина с планеты Бом не скрыться от ее всевидящего глаза. Ощутив себя детской игрушкой, я пожелал скорого конца. Спать хочется. Истомившиеся легкие с болью втянули остатки воздуха. В рельефе гор я принялся искать отпечатки знакомых мотивов. Вроде они уходили пятерней... Да нет же, вон — сгрудилась группа обточенных вершин. Ветер гнал меж камней ручейки пыли. Опускалась безоблачная ночь, в которую войдем только мы с Давидом. Никто еще долго не увидит этой красоты. Гладкое, как мраморная стена, небо да контрастные надолбы гор, словно отлитые из раскаленного металла. Только я и Давид поглядим на это. Да ещё Кассиопея.

— Глянь! — просипел я. — Звезда падает. Ме-едленно так. Загадай желание.

— Домой хочу, — загадал Давид.

А я нет. Меня что-то приласкала пушистым хвостом меланхоличная нега, с какой, думается, уходят на тот свет. Свет — не то передо мной приоткрывались ворота небытия, не то творилась чертовщина.

— Это не падающая звезда, — подметил Давид и вскочил на ноги. — Она становится больше.

— Или приближается.

Загадочный объект минута за минутой делался крупнее, но не мигал, а серел. Вот мы уже, не отрываясь, следили за тем, как точка летит к нам и жиреет. Родилась гипотеза, что это метеорит.

— В одну лунку дважды не бьет, — не к месту пошутил Давид.

Я остался бесстрастен. Юмор требует силы, но откуда ей взяться? Еще несколько минут назад я гадал, какой станет смерть? Не больно ли она жалит? Полагал, что Морфей приберет меня и незаметно полоснет ножичком.

Штуковина падала словно бы на нас. Мелькнув, как блесна в упруге неба, в прощальном солнечном луче, она приблизилась настолько, что мы сумели различить форму.

— Да это же корабль! — воскликнул Давид и замахал длинными руками.

— Это «Пилигрим»! — обрадовался я, узнав знакомый корпус с двумя набалдашниками и крылом, нацелившимся на меня.

— Эгей! Э-ге-гей! — зачем-то закричал Давид, мигом оглушив меня в шлеме. Затем адресовал мне. — Всё-таки у Лекомцева хватило ума не бросать нас. Ты был прав. Господи, мы спасены!

От чего-то мне захотелось обнять Давида. Хотя, ясно, от чего — поживём ещё пару зим. Так я и поступил, биолог горячо прижал меня в ответ.

Прав я не был, поскольку такого не говорил. Мозгов у Лекомцева было в избытке. Не глупость, а гордыня подзуживали его ополчиться против всех. И добавляла истерика вокруг Веги. И не он был теперь за штурвалом. Звездолёт летел боком, как всякий мусор к магниту. То нос, то корма выступали вперед — так не летают, а терпят крушение. Ожидая катастрофы, мы стояли, обнявшись, и любили друг друга, как кровные братья. Но отвело. В последнее мгновение невидимая сила удержала «Пилигрим» от неминуемого столкновения, и корабль неуклюже сел, подрав землю.

Недолго думая, мы с Давидом посыпали вниз. Скоро я споткнулся и покатился дальше кубарем. Тогда мне этого было не видно, но позже выяснилось, что ученый повторил мой финт. Уж не знаю, сколько раз земля и небо сменили друг друга перед моим визором, однако так или иначе низа я достиг.

От радости я не сразу припомнил, где находится внешний аварийный блокиратор шлюза, руки тряслись. Наконец шлюз откатился внутрь корпуса, мы впрыгнули в фильтровочный бокс и поспешили притворить за собой калитку. Когда вентиляция снюхала весь телемахский газ и закачала в помещение обыкновенный воздух, мы без промедления посрывали шлемы и побросали их на пол, как есть. Давид, взмокший, красный, как редис, с полосатым следом на лбу, улыбался во все тридцать два. Карие глаза его были влажными. Да и я смеялся, как тут не смеяться, — выжили!

Внутри нас, правда, никто не встречал. Не снимая скафандров, мы с Давидом разделились. Он взялся разыскать Лекомцева, а я — Вегу. Первым делом направился в её каюту, где надеялся найти и Кассиопею. Корабль по-прежнему лежал на брюхе. Но да ладно — во всяком случае, он прибыл, и прибыл вовремя. Бог из машины, не иначе. Адреналин перестал бить, и меня потянуло в сон. А ведь ссора с Лекомцевым случилась всего пять часов назад, — столько с тех пор произошло.

Звездолёт тряхнуло, как от взрывной волны, но я устоял на ногах. Чего это?

Касси нашлась там, где я и полагал. Она не переоделась, только где-то разодрала рукав мешковатой майки. Девочка глядела в пол, сидя на койке, и болтала ногами, не замечая моего присутствия. Может, я всё-таки умер и стал привидением? И это не корабль прилетел ко мне, а я — к кораблю? Мой неупокоенный дух.

С чего бы начать?

— Значит, египетские иероглифы? — произнёс я.

Не подошёл ключ, Касси не подняла головы.

— Ладно, я не понимаю, кто же ты такая? — жарко сказал я. — Ты и есть Вселенная? От чего всё вокруг происходит так, как ты пожелаешь? Как тебе это удаётся? Никто, кроме меня, не знает об этом, но я уже догадался. Ну же, объясни мне! Ты же знаешь больше, чем говоришь.

— Откуда мне знать? — Девочка внезапно облилась слезами. — Я ведь только ребёнок... Я только думаю о чём-то, и мысль становится реальностью. Такого раньше не происходило или я не замечала…

— Ну, ну, — смягчился я и присел рядом с Касси, отнял её ладони от лица и взял их в свои. Невыносимо было видеть это милое личико зарёванным.

— Что случилось, пока нас не было? Расскажи мне по порядку, спокойно. Ничего страшного не произошло.

— Произошло! Вега умерла!

У меня внутри всё похолодело. Как это? Она ведь должна была дождаться нашего возвращения. Так быстро. Я не мог себе представить, что больше не увижу её на борту, да и вообще.

— Я не поняла, что произошло. Она… Она была в шлюзовом отсеке и сказала… вернее, показала мне, что нужно нажать рычаг. Так я и поступила, и она улетела. Шлюз открылся, и Вега вылетела в открытый космос.

— А ты не перепутала рычаги?

— Нет! В том-то и дело. Она сама указала на правый рычаг!

Вот так. Не справилась. Не выдержала.

— Потом Лекомцев схватил меня и запер тут. Было темно и страшно. Я ненавидела его и хотела тебе помочь. Он сказал, что не станет возвращаться за вами, что «Пилигрим» уже далеко от планеты. Тогда я стала думать, как мы могли бы вернуться, и придумала — если бы притяжение Телемаха так увеличилось, что захватило бы звездолёт. И стоило мне этого захотеть, а я пожелала этого искренне и очень сильно, как корабль дёрнулся и пошёл на попятную. Лекомцев ворвался ко мне и спросил, что происходит. Я сказала честно — но он не поверил и в гневе вылетел отсюда.

— Он сделал тебе больно? — серьёзно спросил я.

— Только когда тащил сюда. Схватил и душил, но потом отпустил. Я так испугалась! Пожалуйста, умоляю, не говори ему, что я рванула рычаг! Я соврала, сказала, что Вега сама. Иначе он меня убьёт.

Девочка шмыгнула. Лицо её немного прояснилось, но тисков, сжавших сердце, это не ослабило.

— Никто тебя не убьёт, пока я на корабле. С ним я разберусь, — я потрогал её шею, Касси зашипела, когда я коснулся синяка. — Разберусь, обещаю.

— Пап... Андрей. Это ведь я нажала рычаг, я убила Вегу?

— Не говори ерунды, — я приобнял Касси за плечи. — Это её выбор. И то, что она воспользовалась тобой, не делает тебя виноватой.

— А зачем она решила умереть? Из-за болезни?

— Наверное.

Мы помолчали. Не знаю, кого я в ту минуту презирал больше: Лекомцева, который напал на ребёнка, или Вегу, которая заставила Кассиопею поучаствовать в своем самоубийстве. Испытать к ней жалость у меня не получалось. Может, когда-нибудь потом. По крайней мере, ее на борту больше не было.

— А что за история с египетскими словами? — поинтересовался я напоследок.

— Хотела исполнить твою мечту, — вздохнула Кассиопея со всей доступной ей нежностью. — Специально я ничего не готовила, только думала об этом. Как было бы здорово, если бы твоя мечта исполнилась. Тогда я ещё не подозревала, какую силу имеют мои мысли. А потом так обозлилась на тебя за то, что ты бросил меня одну, что сказала: «Надеюсь, он никогда не встретит инопланетян!». Так и вышло, да?

— Прости меня, девочка. Иногда я опаздываю с умными поступками.

— Все вы.

***

Стало быть, Телемах теперь притягивал весь космический мусор, который прежде болтался вокруг него. Пробегая мимо иллюминатора, я остановился и глянул наружу. Невдалеке опускался столб пыли — недавно рухнул мелкий камень. Следом прямо на моих глазах пылающий обломок болида рассёк догоравший небосвод и упал за дальним горным хребтом. Даже здесь я почувствовал, как дрогнула земля, через корпус ослабевшая ударная волна отдала мне в ноги.

Сейчас метеоритный дождь поливал весь Телемах. Кассиопея изо всех сил старалась вернуть обычную гравитацию планете, но те космические камни, которые он уже дёрнул к себе, по инерции продолжали мчаться к поверхности. Оставаться здесь дольше было опасно. Возможно, прямо сейчас к планете потихоньку приближался снаряд такой массы, что расколет её как грецкий орех, а двадцать третий кратер покажется мелким прыщиком.

Давид тоже был у Лекомцева. Вид у последнего был растерянный.

— Андрей! — хватился он, когда я вошёл.

Прямо на ходу я со всей силы всёк ему, метя в скулу. Попал. Удар отозвался глухим вздохом.

— А вот теперь, — сказал я. — Давай поговорим.

Глава XIII «Дракон из миллиарда стёклышек»

Горела выдвижная настольная лампа, в её свете танцевали худенькие пальцы с ровно подпиленными ногтями: сгибали, разглаживали, закручивали и выпрямляли бумагу. Кассиопея подросла, но давать волю своим летним локонам не спешила — срезала их до мочек. Фигура у неё сложилась острая, мальчишеская: тонкие руки, длинные ноги, что у бегуньи. Это подчёркивалось величиной одежды, которую Касси носила, но до которой всё никак не дорастала. На ушах блестели серёжки-пуговки.

Неожиданно для всех девочка пристрастилась к оригами и мучила бумагу теперь не реже, чем прежде читала. Сперва её наставлял самоучитель, нашедшийся в корабельной развлекательной базе, — оттуда она почерпнула простые инструкции и развела на полке в бывшей каюте Веги настоящий зверинец. Два лисёнка, тигр, богомол, бабочка, журавлик, его старший брат-инвалид, скособоченный котёнок и сова, ещё три разных фигурки, разобрать в угловатой форме которых животных мне было не под силу. Все они изучающе глядели на входящих. Сейчас — на меня.

Видно, Касси пыталась привнести в минималистичный дизайн уникальности. За неимением ресурсов, в ход пошла канцелярия: бумага, скотч, ножницы, цветные маркеры. Изолентой Касси наметила над столиком прямоугольник — поле, внутри которого на скотч клеила листики со своими мыслями. Если бы девочка могла, я уверен, она бы повесила в каюте плакат с любимым музыкантом. Переходный возраст требовал новую жертву.

Теперь Касси стала выдумывать схемы для оригами сама. Она доделывала последний язычок гармошки. Это был дракон вроде китайского с глазами и распахнутой пастью. Очень на себя похожий.

— Пап, — Кассиопея повернулась, заслышав меня. Бумажный змей свесился со стола.

— Дочь, — я ещё не распробовал это слово. — Ты хотела меня видеть.

Я присел рядом на кровати. Второй ярус нависал низковато, зато лампа тёплыми мазками подсвечивала мой уголок, скомканное одеяло. Воздух был прохладным, но искусственным. Этот камерный уют, словно ширма, прикрывал гибельную уязвимость нашего положения. Я прислонился спиной к стенке, но если бы её не было, провалился бы в космическую пропасть и уплыл бы по волнам небытия. Как Вега.

— Почему она так покончила с собой? — спросила Кассиопея серьёзно.

— Капитан сказал мне, что это всё из-за боли, которую ей причиняла болезнь. Вега считала, что не доживёт до конца экспедиции, и не выдержала страха смерти. Она была девушкой, слабой.

Кассиопея фыркнула.

— А Лекомцев что, сильнее? Я не об этом — почему так? В открытом космосе.

— Быть может, Давид отказался делать эвтаназию…

— Что это?

— Отказался усыпить её, убить безболезненно, — объяснил я. — С помощью яда. Некоторые полагают это гуманным исходом для тяжелобольных. Или она решила, что Давид уже не вернётся, как и я… И не поможет ей. Много может быть причин.

— Она говорила что-то о том, что «не хочет умереть на операционном столе». Видно, считала, что так будет романтичнее. Только нихрена!

— Касси! Девочки так не разговаривают. Что позволено Юпитеру, не позволено быку.

Но девочка уже вошла в раж. Она взмахнула руками, острые груди под футболкой подпрыгнули.

— Она вылетела в космос мгновенно, как дерьмо. Ну прости, папа. Я не знаю, что думать. Был человек, а стал — дерьмом на веревочках! Как её теперь можно уважать?

— Выбирай выражения, — грозно осёк я. — К мёртвым всегда нужно относиться уважительно. Да, Вега проявила слабость. А ты подумала, как ей было плохо? Боли в сердце, бессонные ночи. А то, что ей, молодой девушке, отсекли руку? Знаешь, как она плакала после этого?

— Ну хватит…

Не хочешь слушать? Узнаю себя.

— Ночами напролёт. И днём — всё время глаза опухшие были. Сколько еще ей приходилось бы это выносить, зная, что в конце всё равно ждет смерть? Об этом сперва думай, а потом уже пускай в ход язык.

Я расслабился и устроился поудобнее. За стеклом лежала темная сцена, на которой сиреневый софит бил в невесомый дым — отсвет далекой галактики. Висела глыба, форменная картошка, подрумяненная с одной стороны лучами звезды. Где-то позади осталась Вега, её стеклянные карие глаза, как у хрустального оленя. Что стало с ее трупом?

— Это все в прошлом, — заключил я.

Касси вздохнула, не поднимая взгляда с пола. Нос ровный, лакированный, будто паркет. Мягкая кожа. Она красива.

— А что будет со мной? — проговорила она, обращаясь ко мне лишь отчасти. — Я правда хотела поговорить об этом еще две недели назад, после вашего с Давидом возвращения. Теперь я кое-что понимаю о себе. Понимаю, что могу творить… ну, своими мыслями. Но это ведь только часть моей странности. Все говорили мне, что я очень быстро взрослею. За полгода — я уже подросток. А что будет через пять лет? Неужели мне так недолго придется жить? Андрей? Я очень-очень боюсь смерти. Тем более такой ранней! Я ведь не успею ничего. Кто же я? Ты говоришь, что я Вселенная. Вселенная не может исчезнуть, как и не может родиться. Может, этот рост скоро остановится? Так много вопросов, голова кругом. Дай мне воды, пожалуйста. Я не хочу так рано умереть, пап. Спасибо.

Пока она жадно пила, я задумался, что ей ответить. Однако подходящих слов не находилось. Как мне было успокоить ее? Разве только приласкать. Она и то — понимала больше моего.

— Не спеши паниковать, — посоветовал я. — Ты еще не старуха.

— Время уходит! — воскликнула Касси. — Твой день — это мой месяц. Нужно что-то придумать уже сейчас!

До чего же на меня похожа. Ну, вылитая. Спешит всё наладить. Как хотелось мне сейчас разделить ее пыл, усердно думать. Но штурмовать мозгами было нечего — непостижимая она. Как сказал Давид, один всегда должен сохранять ум в прохладе, чтобы паника не захлестнула всех.

— Касси. Сейчас мы ничего не сделаем. Вот вернемся на Землю, там столько ученых! Ты не поверишь. И все смышлёные. Они что-нибудь придумают.

—А Давид? Он что, дурак?

— Он как раз не дурак. Он тебя изучал и, насколько я знаю, и сейчас анализы у тебя периодически берет. И по всем признакам ты обыкновенный человек.

— Ага, только расту, как свинья. И менструации нет. Что ты так удивленно смотришь, Андрей? Матери у меня теперь тоже нет — ты за нее. Придётся это выслушивать.

— Радовалась бы!

Вроде девочка отложила до времени тоску, но мордашка ее еще была грустна. Унылый дракон свесился с края стола, выгнув гофрированное туловище.

— Ну-ка, — я приподнял уголки ее рта большими пальцами. — Не унывай.

— Прекрати! — она довольно прыснула.

— Природа не дура, — наконец я подобрал ключик. — И она бы не сотворила такое важное, могучее и прекрасное существо, как ты, чтобы оно умерло спустя два года. Уверен, в самом расцвете сил твой рост остановится, и ты будешь вообще жить вечно.

— Не хочу жить вечно. Это скучно.

— У, какая ты. Не хочешь?

— Не хочу, — весело надулась Касси.

— А по губам?

— За что?

— За, «дерьмо», за «нихрена». А ну, иди сюда.

— Нет! А-а-а! — визжала девочка, смех ее лился, будто кто серебро рассыпал.

***

С планеты мы забрали образцы грунта, данные анализа атмосферы, и этим ограничились. На большее не осталось ни времени, ни сил.

Давид берег телемахскую куклу, лелея надежду вернуться домой с доказательством существования вымершей внеземной цивилизации. Он уже строил теории гибели телемахцев. Когда он формулировал новую, старую — отметал как глупую. Согласно последней, телемахцы не успели открыть механику, когда подошёл срок, планета остыла, а атмосфера прохудилась. Жизнь просто зародилась здесь слишком поздно. Отдельные инопланетяне спрятались в пещерах от обернувшейся враждебной среды. Но холод и разреженный газ вынудили их уйти еще глубже в подземелья, где теперь и покоятся их останки.

Я сказал Давиду, что, как ценитель фантастики, нахожу его версию невероятно увлекательной. Но, как выпускник Академии, вынужден напомнить, что она основана на единственной игрушке, обнаруженной в единственной пещере.

— Это же гипотеза, — отвечал Давид.

«Жаль, что я не могу рассказать тебе, как всё устроено», — думал я. Что на самом деле ты носишься с театральным реквизитом. Для него ведь ещё оставались загадкой помехи сканера органики, которые завели нас на Телемах. Наверняка, это тоже были проделки ребёнка.

— Нет, Давид угадал, — сообщила мне Кассиопея ещё раньше, когда была помладше. — То, что я выдумала пещеру, не значит, что её нет и что у неё нет прошлого. Просто я тогда его ещё не придумала. И всё-таки, когда я захотела, чтобы в скале была пещера и лежала кукла, оказалось, что и пещера, и кукла в самом деле находились там очень давно, вот так!

Многих секретов её фокусов я ещё не знал. Я шёл поесть, но, заметив в коридоре мигающий светильник, решил по-быстрому поменять лампочку — «Пилигрим» и без того уже помотало, — развернулся и направился на склад. По пути встретил биолога. Настроение у того было наилучшее.

— Мы добрались до Сирены, — чуть не пропел он. — Пойдём, поглядим.

Я тоже был весел, поэтому согласился.

— Почему она зовётся Сиреной? — спросил я, когда мы пересекали коридор.

— Увидишь, — заверил Давид.

Увидел я маленькую, круглую и белую, как шарик пенопласта, планету. Идеальная форма и цвет — она выглядела почти безупречной, если бы не чёрная остроконечная шапка, игольчатыми щупальцами растёкшаяся по одному из полюсов. Такая же безжизненная, как Пенелопа, если верить сканеру. Невинный снежок, застывший в полёте по ночному небу, в котором ещё угадывался ранний зимний закат, напитавший своей кровью чернильную даль. Межзвёздный осколок Большого взрыва, вне времени и пространства, без истории. Ему навсегда суждено заключить в своём студёном чреве одни лишь гончие ветра.

Планета висела так далеко, что для моего взора оставалась на месте.

— Похожа на шарик пломбира, — сообщил я. — Я бы такой лизнул.

— Вряд ли тебе бы он понравился, — усмехнулся Давид. — Это не сливки, а соль. Можешь представить себе бесконечные равнины, усыпанные мелким порошком, на которых постоянно возникают бури.

— Ага, помню! Ветер сильный, до ста двадцати метров в секунду. И мороз — примерно столько же градусов по Цельсию ниже нуля. Хотя это и странно, — удивился я. — Она же ближе к солнцу, чем Телемах, и должна быть теплее.

— Для начала ближе — но всё ещё очень далеко. А если бы мы остались тут подольше, знаешь, что бы ты заметил?

— Что?

— Ничего, — круглое лицо биолога расцвело улыбкой. — Сирена почти не вращается вокруг своей оси. Цх! Там уже давно металл вместо ядра, как в варёном яйце.

— Да помню-помню, не все брифинги проспал.

Я причмокнул губами и снова перевёл взгляд на планету. Улетим — и всё. Хотелось впрок наглядеться, чтобы в памяти осталось.

— Всё-таки я так и не понял, почему «Сирена».

— Ну, не я называл. Говорили, что она красивая, как русалка, нет?

— Отчего «нет»? Красивая. Правда, бледненькая такая, — я воссоздал интонацию карикатурного модельера.

— Не критично, — подыграл Давид.

А ведь и правда, взгляд не оторвёшь. Если в мире есть точка, в которую можно смотреть вечно, — вот она. Простая, стерильная, совершенная.

— А знаете, что это у неё за чёрная шапка? — третьим к нам пристроился Лекомцев.

С тех пор как я влепил ему по уху, а затем очень грубо и доступно объяснил, что бросать друзей на смерть и душить детей некрасиво, в нём что-то переменилось. Уж не знаю, отозвалась ли оплеуха или самоубийство Веги оборвало в нём нить мучительной привязанности, но Лекомцев словно бы стал потихоньку возвращаться к жизни. Будто на злобный скелет вновь стала нарастать плоть.

— Это тоже соль, только чёрная, — ответил Давид.

— Ага-а, — добавил я. — Выгоревшая. Сирена же всегда повёрнута к Калипсо одним боком. Вернее, макушкой.

И действительно, холодная для нас, но спасительно тёплая для системы звезда лежала аккурат против родимого пятна Сирены и слала воздушный поцелуй в темечко планеты.

— Вот бы пустить туда дрон, посмотреть, — размечтался я, зная, что душнила Лекомцев снова будет против.

— Далеко, — сказал он. — Можно попробовать, в общем.

Я обрадовался, как ребёнок, которому разрешили взять домой крысу с помойки.

— А если он сдохнет? — вставил Давид.

— Значит, сдохнет. Нам они в конечном счёте нужны, чтобы использовать, а не чтобы над ними вздыхать.

— Чего это ты? — подкинул я Лекомцеву. — Риторику сменил.

— Ну, сменил. Тогда одно дело было, сейчас — другое. Ты хочешь это обсудить?

— Да нет, — признался я.

Втроём мы стояли и теперь уже молча, по привычке, глядели на Сирену, околдованные её белизной. Как давно в последний раз мы вот так были едины хоть в чём-нибудь. Идея командного духа мне не слишком близка, однако жить действительно проще, когда некого ненавидеть.

А потом над бледным боком Сирены что-то заискрилось разноцветными брызгами.

— Вы видели? — очнулся Давид, но я и Лекомцев оцепенело наблюдали за стремительно разворачивающейся картиной.

Здоровая мерцающая лапа образовалась позади Сирены и схватила планету, словно волейбольный мяч. Позади неё забрезжило свечение, горящее радужными переливами. Это продолжалось некоторое время — не больше десяти секунд — за которые я протёр глаза и понял, что наблюдаю цветастую лапу не один. Видение отражалось в блестящих глазах моих друзей. Взволновавшаяся тревога сразу утихла, едва я припомнил, чьего ума это дело, сменилась азартом. Затем так же появилась вторая лапа, и из-за планеты, как из-за драконьего камня, выбрался змей. Его чешуя играла без исключения всеми возможными цветами, а каждое движение могучей головы и когтистых лап взрывалось такими же пёстрыми фонтанами искр.

Дракон очаровывал своей немыслимой красотой, плавностью и пышностью движений, заставлял поверить в то, что космос прекрасен, а волшебство никуда не исчезло.

И когда я понял, что ящер приближается, счастье плеснуло в мою душу.

— Что это?

Приворожённый Давид не двигался с места.

— Бежим, бежим! — позвал Лёва и бросился в сторону рулевой.

Правильно сделал. Дракон нёсся к нам, вился верёвкой, и я не был уверен, что зверь проницаем. Коснувшись Давидовых плеч, я вприпрыжку последовал за Лекомцевым и поманил учёного за собой.

В рубке Лекомцев уже занял место пилота и велел мне принять на себя манёвры. Одного крыла для ловких уворотов, разумеется, недостаточно, и форма «Пилигрима» совсем не была заточена под космическое противоборство. Зато всё было в порядке со скоростью. Экспедиционные корабли конструировались с той задумкой, чтобы они достигали цели и возвращались как можно скорее. Даже на ручном управлении у нас было преимущество.

— А я чем могу помочь? — Давид только появился из люка. Глаза его в свете кровавой лампы горели, как два уголька.

— Вести корабль умеешь? — спросил Лёва.

— Ну, так.

— Тогда бери перископ. Видишь монитор? Левее панели с кнопками — Да. Следи за этим чудищем. Поехали!

С этими словами Лекомцев включил форсаж, и всех немного тряхнуло.

— Отключаю гравитацию, — предупредил он, и моё тело наполнила лёгкость.

Первым делом я схватил рукоять, отвечавшую за единственное крыло. Повёл его вправо, и следом в сторону планеты стал сворачивать звездолёт.

Давид прильнул взглядом к экранам, на одном из которых изгибалось разноцветное порождение Вселенной. По разным частям корпуса были размещены камеры: они работали только когда был включён перископ и транслировали происходящее вокруг корабля в кокпит. В остальное время для сохранности прятались в корпус. Судя по тому, что один из экранов оставался выключен, астероид, который мы зацепили в начале путешествия, таки разбил камеру.

— Обходим его правым бортом. Что это? Дракон? — докладывал Давид. — Тогда дракон… не отстаёт, вроде.

— Да как?! — обозлился Лекомцев.

— Я ухожу в сторону.

— Он вообще за нами или нет? Давид, смотри!

— Пока не понимаю. Он летит прямо. Какой красивый. Но это кошмар. Чертовщина.

— Смотри, обойдём Сирену. Я к ней рулю, окей? — воззвал я.

— Что? Да-да. Нет! К нему?

— Он идёт от планеты. И к нам поворачивает!

— Твою мать! — выкрикнул Лекомцев. — Оторвёмся?

— А мы к планете по дуге. Всё, я рулю.

Крики метались по отсеку, отскакивая от пилотов, как шарики в пинболе. Только Кассиопея отчего-то пропускала это веселье. Сидела сейчас в каюте и развлекалась, гоняя за нами своего бумажного змея. За нами ли? Конечно, он следовал за нами. За кем же ещё?

В рубке не осталось места страху. Кричали? — кричали задорно, бойко, как рыбаки — трое в лодке, — погнавшиеся за огромным сомом. Или акулой? Того и гляди — ловцы превратятся в жертву. Как величественно преследование, должно быть, выглядело со стороны!

Я потянул крыло ещё правее, метнулся к панели управления, разблокировал кнопкой и так же рванул штурвал. Звездолёт ушёл в вираж, огибая Сирену. По правому борту за стеклом планета развернула к нам свой звездообразный зрачок и стала похожа на прокажённое глазное яблоко. Штурвал остался Лёве, а я вернулся к крылу.

Тут же на нём сомкнулась пылающая челюсть. Стукнувшись друг о друга, клыки высекли искры. Огнегривая морда зверя переливалась тысячей калейдоскопов — он нагнал нас.

— Газу! Газу! — весело вопил Давид.

— Ах ты скотина!

— Великовата скотина!

— Вы видели? — не удержался я.

Молниями мне в глаза ударили зайчики. А Лёва выжал максимум мощности из двигателей. Ещё десять минут назад все мы стояли у иллюминатора и следили за едва заметным дрожанием звёзд. А потом всё случилось так быстро и так немыслимо, что ни Лекомцев, ни Давид, ни даже я сам не поверили в происходящее. И теперь, играючи, запустили «Пилигрим» прочь, прочь от проторенного маршрута, словно бы не опасались за свою жизнь.

Да и зачем она? — подумал я — когда знаешь, что упустил шанс умереть в пасти зеркального ящера из далёкой системы, к чему жить? Всё неслось, будто во сне, и я знал, что если погибну, то просто проснусь.

Озорной угар отступил, а дракон всё висел у нас на хвосте, догонял и клацал зубами, как кот мучает загнанную крысу, он не спешил раскусить нас. И я вертелся: словно ловкому стрижу, мне каждый раз удавалось улизнуть из-под самого клюва грозного орла.

— Слева! — кричал Давид, и я сворачивал крыло за секунду до того, как на его месте смыкались клыки.

— Теперь справа! — я прыгал к штурвалу и уходил в пике, звёзды закруживались, как балетная пачка в танце, и белым лебедем я выныривал впереди чудовища.

Тебе нравится это, Кассиопея? Только для твоих глаз.

Сирена осталась далеко позади. Вокруг был только глухой космос и ничего больше, кроме безучастной подруги наших дней Калипсо и многих других недосягаемых наблюдателей. Я так привык к звёздам, и они стали для меня частью еженощного фона, чем-то вроде узора на обоях в спальне. Сейчас они посмеивались над людьми, забравшимися дальше позволенного. «Тебе космос казался скучным? Тебе ли, Андрей? Что ты скажешь теперь?» — дразнились звёзды.

Прав был Давид ещё тогда, на Кольце. Стоя на опушке зачарованного леса, мы раздвигали листья первого же куста и ожидали встретить там чеширского кота. Но кот сидел на ветке вместе с другими волшебными созданиями, что водили хоровод сильно глубже в чаще. Космос — это шкатулка с чудесами, которую только нужно открыть. И тогда она осыплет тебя такими невообразимыми подарками, что надломится рассудок. Крикнешь: «Хватит, хватит!»

— Хватит сейчас! — воскликнул Давид.

В последний момент Лёва подался вниз, «Пилигрим» избежал пасти, и дракон впервые обошёл нас. Чешуйчатый живот его прошелестел в лобовом иллюминаторе, нас опалило искрами. И вдруг вместо того, чтобы нанести решающий удар, проглотить звёздолёт, дракон раскололся, рассыпался цветными брызгами, будто был собран из миллиарда мельчайших стёклышек, подсвеченных звездой, переломивших лучи. И только загадочная сила, удерживавшая их вместе, иссякла — могучий зверь погиб.

— Стой! — крикнул я Лекомцеву.

Но корабль остановился не сразу: проскочил облако тающих осколков и только тогда опасливо, не веря чудесному спасению, затормозил.

— Исчез? — спросил недоверчиво Лёва.

— Нет его больше нигде, — подтвердил Давид.

— Ура!

— Ура-а! — я присоединился к их ликованию.

Мы втроём обнялись, и все былые обиды вмиг позабылись. Комком мы висели посреди кокпита, кто-то потрепал меня по голове, и я тоже растёр кулаком чьи-то грязные волосы.

— А, точно! — Лёва, оттолкнувшись от нас, подплыл к панели управления и включил гравитацию. Кабина снова стала крутиться, возвращая нашим телам вес.

А мне просто было хорошо от того, что ссоры остались в прошлом. Теперь плоть наполнялась не только массой, но и чувствами, эмоциями. Переплетаясь, они вновь пускали между нами нити дружбы. Будто и не было прошлых месяцев полёта, будто мы стартовали вчера и ещё не успели пережить всех выпавших на нашу долю мытарств.

— Что бы это ни было, оно было таким большим и быстрым, что я решил, в любом случае оно нас раздавит, — делился Давид, когда мы спустились в кают-компанию. — Я делал всё автоматически, как во сне, когда понимаешь, что вот-вот погибнешь. И страха не было.

— Да, — живо согласился Лекомцев. — И я не успел испугаться. Мы мчались, и я думал: умрём так умрём. Но чтобы вот так...

Обоих ещё бил адреналин, да и меня тоже — чего скрывать. Лица у всех довольные, будто слопали по лимону. И я придурковато улыбался.

— Что ж это такое было? — вбросил я, заранее зная ответ.

— Может, какое-нибудь явление, — неуверенно предположил Давид. — Газ, свет или — бух! И... ах.

— Сам же в это не поверишь.

— Ну, нет, — пожал плечами учёный.

— Что тогда, магия?

— Уж теперь я во что угодно готов поверить, — сказал Лекомцев. — Магия так магия.

— Точно, не кто-то живой, — добавил я. — Живое существо так не рассыпалось бы.

— Точно! — Лекомцев вдруг вскочил и хлопнул по столу руками. — Надо посмотреть, что от него осталось.

Я вызвался порыскать в космосе, опыт-то за плечами скопился, но Лекомцев настоял на том, чтобы выйти самому. Капитан он или не капитан, в конце концов. Капитан, вне сомнений. А раз капитан, должен брать на себя опасные задачи. А то мы уже и забыть успели о том. Что ж, пускай. Правда, неправильно это, что наш капитан — единственный из экипажа, кто не был за бортом. Ну, ещё Кассиопея.

— А что же девочка? — осведомился Давид, когда Лёва ушёл за скафандром.

Я махнул рукой.

— Всё с ней в порядке. Спала, да и проспала.

— Такое? Ну ты проверь.

— Ну, я проверю.

— Жаль, расстроится, что приключение пропустила.

Не расстроится. И правда, что же она не явилась до сих пор? Сперва мне казалось подозрительным, что один я замечаю странности девочки, но со временем до меня дошло: ведь только мне она свои странности и показывает. Для остальных она — не больше, чем крошечная аномалия в аномальном мире, который по неизвестным причинам то меняет гравитацию, то выпускает драконов из рукава. В стогу волшебной нити не каждый станет искать клубок. А Давид словно помолодел. Не телом — душой.

— Давид, ты чего такой весёлый?

— Знаешь, что я понял?

— Откуда бы?

— Что я всегда мечтал в космос полететь. Ещё ребёнком. Только забыл об этом как-то. И вот, вспомнил, зачем.

Он просиял. Думал я, он такой старый. Сорок три! А сейчас мы все на равных, будто ровесники. Кассиопею надо бы навестить. Что это она взаправду?

Только позже. На связь вышел Лекомцев, чистым молодым голосом.

— Докладывает капитан Лев Лекомцев. Тут так пусто, я даже не вижу Сирены. А, чёрт, ну конечно! Мы далеко ушли с заведённого курса. Как нам теперь вернуться назад? У нас даже навигации нет, только карта системы. Как понять, где мы застряли? Ладно-ладно, тихо. Это всё позже. Сейчас — да, от дракона ничего не осталось. Будто его и не было никогда. Но я посмотрю. Включить камеру?

— Давай, — согласился я.

Снаружи в самом деле не было совсем ничего: ни планет, ни галактик. Не было видно даже их далёких силуэтов. Погоня за драконом продолжалась, по ощущениям, не больше двадцати минут. Однако за это время мы словно забрались в самый забытый уголок космоса. Странно, как могли мы так далеко улететь от Сирены? Или нимфа в самом деле заманила нас в пучину.

— Вот, — Лекомцев вернулся в эфир. — Хоть что-то. Чешуйка. Или какой-то кусочек. Смотрите, как блестит. Вам видно? А куда её тут можно сложить? Андрей?

— Там кармашек на животе, два. Не потеряй только.

— Ещё чего! Тут больше нет таких.

Лёва поискал другие следы разноцветного существа, но безуспешно. На борт он принёс лишь чешуйку. Она оказалась безопасной, хотя и облучённой, но не сильно. Будто пробыла в космосе меньше часа, далеко от Солнца. Ничего серьёзного. Зато какая прелесть! Это сокровище словно было выковано из тончайшего листа стали. Края — острее бритвы, только не гнулись, а сама чешуйка, лёжа на столе, выглядела фиолетовой. Но стоило чуть повернуть лампу или голову, как перламутровая, начинала менять цвет. Свободно, что кошки по городу, по ней гуляли мелкие радужки.

Мы долго-долго разглядывали её, пока к столу не подошла Кассиопея. Она тоже попросила посмотреть.

— Какая красивая, — сказала она. — А можно взять её?

— Нет, конечно, — отрезал Лекомцев, но сразу смягчился. — Это же артефакт. Его сначала нужно изучить, понимаешь, девочка?

— Я что же, похожа на идиотку? — простодушно спросила меня Касси.

— Бываешь.

— Где же ты изволила пропадать, Кассиопея? — поинтересовался Давид.

— Спала.

— Ты знаешь, что пропустила?

— Дракона, — это слово девочка растянула в зевке. — Такого разноцветного. Я видела его в иллюминаторе. Это его чешуя, да?

— Да, и она одна, — ответил Лекомцев. — Поэтому детям её брать нельзя. Видишь, Андрей, я спокоен…

— Когда спокоен, тебе не нужно других в этом убеждать, — съязвила Касси. — Вот я абсолютно спокойна, как слониха. А с тобой что?

По застывшему лицу Лёвы было видно, как он сдерживает в себе ураган. Он закрыл глаза и по-буддистски вздохнул, чтобы восстановить гармонию. Вышло так себе.

— Как бы тебе популярно объяснить, девочка?..

— Мы уже выяснили, что я не идиотка.

— Это хорошо, это отлично. Корабль, капитаном которого я назначен, дрейфует, простите, хрен пойми где, без ориентиров. Топлива и еды у нас чёрт знает сколько. Явно мало. Меньше, чем нужно. И происходит с нами непонятно что. Сначала нас притягивает к планете, потом гонятся какие-то драконы...

Лекомцев вдруг оборвал свою речь и, закрыв лицо руками, принялся его растирать.

— Я не знаю уже ничего. Знаете, как это трудно, быть капитаном? Вот это всё — моя же вина. Я вас сюда завёл, а теперь стою перед вами и ною. Лучше бы не меня выбрали капитаном. Лучше бы я вообще не летел. Даже прекратить миссию и улететь домой не можем без навигации. Команда, я в самом деле… не знаю, как нам выбраться.

Нам с Давидом передалось Лёвино уныние. А вдруг и правда — конец? Вот такой странный, комичный и бестолковый конец. Только Кассиопея осталась невозмутимой. Она прикрыла веки, лицо её сделалось на несколько секунд умиротворённым. Девочка произвела над собой усилие: подошла к Лекомцеву, приобняла его холодно, но и этого от неё не ждёшь. После того как Лёва схватил её и запер её в каюте умершей Веги, они не обмолвились ни словом, и Кассиопея взрастила в себе пренебрежение к Лекомцеву.

А как можно уважать человека, который измывался над ребёнком? С тех пор минуло всего две недели, но Кассиопея вопреки законам природы подросла. Перемешанное с терпением отвращение и сейчас не сходило с её лица. Но она делала это не для Лекомцева, даже не для нас с Давидом. Она заигралась, и теперь должна была выручать.

Кассиопея осторожно, как ручного медведя, гладила его щетинистую голову, другой девичьей ладонью держа за щёку.

— Ну что ты, что ты. Это не твоя вина. Мы же все одна команда. И я тоже — с вами одна команда. Тихо, тихо...

— Чья же ещё? Я один отвечаю перед Косминститутом и перед вами.

Кассиопея на мгновение замерла и сразу продолжила движение.

— Мы как семья, — говорила она. — И должны помогать друг другу. Ты многое сделал, чтобы мы добрались почти до конца пути, но не всё в твоих силах. Сейчас я могу помочь вам. И тебе. Для этого мне нужна чешуйка. Я возьму её. Хорошо?

Лекомцев молчал, но и не противился.

Касси больше всего в жизни не любила жуков и благодарила Вселенную за то, что их не бывает на космическом корабле. Даже трогать пальцами экран, на котором было изображение жучка-паучка, брезговала. Теперь я видел, что с бо́льшим удовольствием она бы голыми руками разворошила муравейник, чем приласкала бы Лёву. И всё-таки...

Глава XIV «Звездорождение»

Кассиопея заперлась в отведённой ей каюте, запретив всем заходить, ощерившись и зашипев по-кошачьи. Никто не посмел нарушить её наказа, хотя Лекомцев девочке не доверял, я — доверял полностью, а Давид отнёсся философски: если помрём, к чему нам эта чешуйка? А отдать её, чтобы спастись, не жаль.

Девочка пропадала, сотворяя колдовство, наверное, час или больше. В это время израненный «Пилигрим» дрейфовал в межпланетной лакуне, как игла в озёрной глади. Секунды слились с минутами, те — перемешались с часами.

Я попросил Давида побольше рассказать об этом Архитекторе Вселенной. Приунывший было Лекомцев встрепенулся и потянулся к нам через стол.

— Чего-чего там? — переспросил он и, плюнув на это, просто пересел поближе.

Послушать он прежде был любитель не меньший, чем я. В особенности Давида, потому как тот знал очень многое и рассказывал интересно. Биолог коротко повторил то, что поведал мне на Телемахе.

— А так, я же говорю — сильно я в теологический аспект не погружался. Я агностик. В первую очередь масонство — это морально-этическая доктрина плюс набор символов. Великий Архитектор — это универсалия, созданная для того, чтобы адепты разных религий не спорили, как называть бога.

— То есть никакого Архитектора на самом деле не существует? — скептически заключил Лекомцев.

Давид упреждающе фыркнул.

— Вы бы так не спешили с выводами, молодой человек, — сказал Давид, и мне. — Дайте я договорю, — и нам. — Есть две трактовки того, как ведёт себя Архитектор. Одни полагают его часовщиком, который установил порядок для мира, наладил его работу и теперь просто смотрит, как тикают стрелки. Другие считают Архитектора кем-то вроде автолюбителя, который чутко бдит за своей машиной, своим творением, и контролирует процессы. Если что-то вышло из строя — тут же чинит.

— Мне кажется, — внёс голос Лёва, — второй вариант разумнее. Когда у тебя в руках целые миры, сложно наблюдать за ними и не вмешиваться.

Давид пожал плечами. Он упорно не желал принимать ни одну из сторон и вообще — учение об Архитекторе. А Лекомцев выглядел уже бодрее. Должно быть, понял, что взвалил неподъёмный груз ответственности, и дал себе право на отдых. И хорошо — всем иногда нужен тайм-аут, иначе крыше слетит, как с ним уже случалось.

— Вот и ещё одна отгадка Вселенской загадки, — сказал я.

— М-м? — оба посмотрели на меня вопросительно.

— Отгадка парадокса Ферми. Вселенная и галактики задуманы Архитектором, и их расположение — тоже, до последнего астероида.

— Где же тут ответ? — спросил Давид. — «На всё воля Божья»?

— Разве не очевидно?

Я покинул кресло, друзей и променял их на доску. Попробовал зелёный маркер — он не писал. Красный тоже высох. Синий — мой любимый цвет, которым Архитектор нарисовал китов, — не подвёл.

Я изобразил аляповатый круг.

— Это Земля. Например. Хотя это может быть любая населённая планета.

Затем рядом с Землёй, как прыщи на лице подростка, повскакивали кружки поменьше.

— Это другие планеты. Необитаемые. Такими их задумал Архитектор.

Наконец, в противоположном углу доски я вывел второй большой круг.

— А это, скажем, Пандора. Другая обитаемая планета.

Пока моя скромная публика внимала, я удерживался от того, чтобы назвать Архитектора Кассиопеей.

— От Земли до Пандоры — миллион световых лет. Так и было задумано.

Я прочертил линию.

— Никакой земной корабль столько не пролетит. Никакой передатчик не пошлёт туда сигнал. Мы до Пандоры не докричимся.

— Пока ты повторяешь всё то же, что говорил я, — возразил Давид, скрестив на груди руки. — И при чём тут Великий Архитектор?

— Смотри, — я хитро просиял. — Предположим, на Пандоре пандорцы всё-таки придумали такой звездолёт, который пролетит миллионы световых лет ну... достаточно быстро. За два года. Может такое быть? Может.

— Не может, — вставил Лекомцев. — Физически.

— Может, — и я доказал свою правоту, изобразив этот звездолёт. — Но Архитектор не желает, чтобы мы встретились. И он вносит коррективы: на Пандоре случается страшная война, разрушающая цивилизацию, и звездолёт так и не взлетает, — планету сразил намалёванный взрыв. — Или более мирный вариант — от идеи отказываются из-за нехватки финансов, ведь руководитель космической программы просадил весь бюджет в казино — Архитектор позаботился о том, чтобы выпало «зеро». Пожалуйста, компиляция теории Давида и теории самоуничтожения.

Учёный ритмично аплодировал. А Лекомцев обломал кайф.

— Это сработает только в том случае, если Архитектор контролирует процессы во Вселенной. А если же он пустил их на самотёк?

— Тогда на Пандоре просто не изобретут этот звездолёт, — парировал я. — Ведь часы с самого начала были сработаны мастерски, и ход их просчитан.

— Во, как излагает, — похвалил меня Давид. — Звучит, правда, безнадёжно.

— Хорошо, — не унимался Лекомцев. — А с чего бы Архитектору так настаивать на том, чтобы земляне и пандорцы никогда не встретились? Какое ему дело?

— Ну, тут... — я почесал затылок. — Теория требует доработки.

И стыдливо стёр свои каракули.

— Да и это всё это интересно, но до крайности антинаучно. Не стыдно тебе, Андрей?

— Готово! Го-то-во! — с таким победным кличем в кают-компанию вприпрыжку ворвалась Касси. Сложив ладони лодочкой, она бережно держала чешуйку, словно хрупкий розовый лепесток.

Мы втроём столпились вокруг девочки, а она аккуратно положила чешуйку на стол. Приглядевшись, я сперва не сообразил, что изменилось в ней. Но когда угол взгляда чуть-чуть сместился, и новая радужка скользнула по чудной поверхности, я увидел на ней маленькие царапки.

— Что это ты на ней нацарапала? — поинтересовался Давид, похоже, разглядев то же самое.

— Зрение уже не то, дядя Давид? — язвительно поддела Касси. — Приблизь. Возьми лупу, а лучше — микроскоп.

— Чёртовка! — обозвался учёный, а Кассиопея весело рассмеялась.

Стараясь обходиться с частичкой дракона трепетно, разгорячённый любопытством Давид снова помчался в лабораторию. За ним лёгким летом порхала невесомая Кассиопея. Мы с Лекомцевым догоняли. Микроскоп, «Ах», «Что там? Что там?», «Дай же поглядеть!», «Быть не может!». Деланная улыбка Кассиопеи, с какой Парис взирал со стен Трои.

Идеально ровные повторяющиеся кольца, мерные лучи, пунктир. Бесконечные геометрически точные их скрещения. Это была полная карта Млечного Пути, выведенная на совсем маленьком листике материи.

— А точна ли она?

Лекомцев взялся сверить нацарапанную Кассиопеей схему с известными человечеству астрономическими картами. Разумеется, они не шли ни в какое сравнение с этой гравюрой. Науке ещё не были известны многие участки, которые девочка изобразила с невозможной точностью. Мы долго-долго изучали по очереди это произведение искусства. И точно — оно совпадало с земными схемами, но при этом было неземным. А вот этот треугольник — мы. Как есть, в системе Калипсо. Рядом — параллакс к солнцу и выведенное из него расстояние до Сирены. Кассиопея считала прямо тут, в столбик, микроскопические цифры. Как мы и полагали, «Пилигрим» улетел совсем недалеко от Сирены. Зато теперь мы знали главное — в какую сторону!

— А ты необычная девочка. — Давид вытянул шею, сделавшись похожим на муху со своей лысиной, заглянул в лицо Касси. — И всё больше в тебе странностей.

— Не торопитесь так, — сказал Лекомцев, строго глядя на Кассиопею сверху вниз. — Наверняка знать, что карта верная, мы не можем. А если девочка ошиблась в расчётах или выдумала всё?

Кассиопея аж побагровела от несправедливости обвинений.

— Как ты вообще это сделала? Откуда тебе знать расположение планет? — пристал Давид.

— Вы можете просто поверить мне?

— Карта очень точна, — рассудил я. — И совпадает с тем, что есть у нас. И наше положение похоже на правду. Мы точно не могли уйти слишком далеко от Сирены. Пятая часть астрономической единицы. Да и незачем Кассиопее врать. Ну и, наконец, какая у нас альтернатива? Сдохнуть тут?

— А топливо...

— А сколько у нас топлива? Ты посчитал?

— Ещё нет.

— Вот ты посчитай, наконец!

— Так! — гаркнул Лекомцев, голос его ударил в стальной диск. — Раскомандовался! Я здесь всё-таки капитан, и давай соблюдать субординацию.

Я не ответил только постольку, поскольку не желал новой склоки. Лицо капитана как-то неестественно оскалилось. Кассиопея смотрела на него выпученными глазами и тоже помалкивала. От микроскопа отлепил свой чёрный глаз Давид.

— А это что? — спросил он ни у кого.

И, коротко поясняя, убежал в кают-компанию и вернулся с маркерной доской. Он перенёс на пластиковый холст часть миниатюрной гравюры. Вот — мы, здесь Калипсо и Сирена — на его схеме мы были почти вплотную друг к другу. А вот ту-ут, в пяти астрономических единицах от нас, Давид изобразил ещё одну звезду и подписал её большими буквами: XG-11245I. И что же с того?

— И то! Что нет такой звезды. Плохо вы астрономию учили, товарищи. Даже такого кода не существует. Более того, вокруг Калипсо на миллионы километров нет других звёзд.

Размышляя над словами Давида, я почесал шею. Она изрядно поросла щетиной и зудела.

— Хорошо, что не стали торопиться, — Лекомцев торжественно хлопнул широкими ладонями. — Уже и ошибка нашлась.

— Никакая это не ошибка, — возразила Касси уверенно, и в самих зрачках её блеснули звёздочки. — Её пока нет, но с часу на час она появится.

— Как это понимать? — спросил Давид и снова стал похож на докучливую муху.

— Очень просто. Вспыхнет, — растолковала девочка. — Если хотите, я проведу вас, и мы все вместе посмотрим на это чудо.

Изо рта Кассиопеи рвался жар. Но, повернувшись к Лекомцеву, он напоролся на непрожигаемый ледник. Нет, мы не отправимся смотреть на рождение звезды. Потому что топлива у нас едва ли хватит, чтобы завершить миссию по самому короткому маршруту. Топливо, топливо… старая песня. К тому же почём нам знать, что девочка не врёт? Ну ладно, не ошибается. Лекомцев не имеет в виду ничего дурного. Он сам поведёт корабль назад, на прежний курс. Медленно, чтобы экономить ядерное топливо. А когда глаза станут слипаться, не мог бы я принять штурвал? Да-да, без проблем. Моя смена через пять часов. Но ни влево, ни вправо мы не полетим, даже если рядом и правда вспыхнет новое солнце. Очень жаль. Я бы хотел взглянуть. Да и Давид вздыхал. Впрочем, Лекомцев поступает мудро. Слепое любопытство заведёт нас в такие кущи, из которых вовек не выберешься. Кто знает, чем богаты глубины космоса.

— Вы, миледи, либо дюже много знаете, — что странно. Либо неприлично много выдумываете, — что вредно, — вновь проворчал биолог.

Кассиопея показала ему язык. А Лекомцева не удостоила даже взглядом. Хрупкий мир уцелел.

***

Ленточка света бегала под иллюминатором, как безумная. Я тупо смотрел на неё, переворачивался на другой бок, не мог уснуть и возвращался к ней. Разум уже несколько раз наполовину погружался в прохладную ванну со сном, но выскакивал из неё, подобно Архимеду, с новыми идеями.

А если на самом деле не вернёмся? Никто никогда об этом вслух не говорил, но ведь такая вероятность была с самого начала, и с каждой неделей она становилась всё менее иллюзорной. Наша миссия терпела неудачи так стремительно, будто свора космических чёрных кошек перерезала нам дорогу. Хоть мы и преодолевали трудности, они оставляли рубцы на фюзеляже «Пилигрима». Нет дальней связи. Да и топливо — как же Лекомцев с ним задрал, только он ведь прав, зараза. Впритык его. И то, если поберечь. Ну, положим, вернёмся. К Земле подберёмся. А садиться без тарелки, без связи с диспетчером как? Не может быть, чтобы Лекомцев об этом не думал — думал, просто молчал до поры. Пускай он изрядно расклеился и скис, как открытая сметана, принимая в кошель своей вины каждое свалившееся на наши головы бедствие, я ещё надеялся, что у капитана есть план. Если нет, то он сообразит, вытащит, вырвет нас из занесённых костлявых лап гибели.

Тем более, больше его не отвлекала Вега. Вега... Когда она умерла, я не испытал ничего, кроме злобы за то, как она поступила с Кассиопеей. Следом пришло облегчение. Словно бы узел, в который завязались наши дела и мысли, наконец разрубили. Лекомцев тоже распрямился, будто сбросил со спины тяжёлый камень. Кассиопея лишь крепче задумалась о своей судьбе, а Давид заговорил о Веге только раз после случившегося.

— Грустно, очень это всё плохо, — сказал он тем же вечером, когда мы вернулись с Телемаха и вдвоём чаёвничали у него, пили полевой сбор и вспоминали, как седеет в сентябре трава на висках родной планеты. — Не потому даже, что людей стало меньше. Может быть, она бы ещё выжила, ещё бы поборолась. К чему такая саморасправа? Да и грех это всё-таки... Она хорошая такая была, умная, молодая. Ей бы ещё жить да жить.

— «Грех?» Разве ты веришь в рай?

— В рай и ад поверить нетрудно и незазорно. Мы там периодически бываем.

И стал юлить, мол, и ад, и рай внутри нас находятся, а человек между ними шагает по тонкому шнуру, как канатоходец. Большую часть жизни он держит равновесие, но раз от раза соскальзывает то в неописуемое блаженство, то в невыразимые страдания. А бог...

А Вега... словно бы превращала каждое событие в драму, всякий день — в трагедию. Многозначительно вздыхала, ежедневно расстраивалась из-за трудной своей доли и сама же обзывала себя матерью Вселенной. Для чего?

Если на практике забросила воспитание Кассиопеи, как только её возлюбленный ответил взаимностью. Не для того ли, чтобы словесно умножить свои страдания? Умирающая, неотблагодарённая, обиженная. Она жалела себя каждым словом, звучащим в мелодии галактического минора. Жалели её и мы. Лекомцев со странным удовольствием, сострадая, проваливался в пропасти её горя, как в расставленную сеть ловчей нимфы.

И вдруг все нити оборвались. Как я уже говорил, сжимавший глотки узел разрублен тем же, кто его затянул. Мы вздохнули полной грудью, и мне стало ясно, что лежавшая на ней ответственность была напускной несмотря на то, что она сама верила в её подлинность. Меланхолический туман, заволокший корабль, вылетел прочь вместе с Вегой и затерялся в космосе.

Она не была плохой, просто молодой влюблённой девушкой, которая считала себя взрослой. Я любил её и до сих пор люблю. И ту мягкую Веру Галицыну, что плавала со мной в бассейне, и тот измождённый полутруп, которым она стала к нашей последней встрече. И прощаю ей все обиды. Вот и всё. Мысль передумана, после имени Веги можно ставить точку. Как хорошо, что я уже сплю. Точка растекается в кляксу, и та заливает ничего не подозревавшую планету. Спасаясь, с неё, как чёртик из табакерки, выпрыгивает женщина и мчится в темноту. Другие планеты смыкаются, а после рассыпаются, как бусы по столу. В голове лежала грузная расслабленность. До сна оставался последний шаг.

Но открылась пневмодверь, зажглась лампа, и в каюту прокралась Кассиопея. Тихо-тихо, не оставляя следов.

— Андрей? Спишь? — шепнула она.

— Пытаюсь.

— Не за чем, — и она села на край постели, прижав мою ногу.

Я привстал на локтях.

— Чего ты бродишь? — вполголоса спросил я.

— Так...

— Не спится?

— Я и не ложилась, — Кассиопея глядела не на меня — в иллюминатор, теребила край белой, в брызгах краски, футболки и обращалась, по-видимому, к звёздам. — Хочешь, я покажу тебе место, где появится новая звезда?

Проморгавшись, я глубоко потянул ноздрями. Веки — всё равно что натянутая резина. Помотал головой, шлёпнул несуществующую муху на щеке. Стало понятнее.

— Нет, больше я не стану угонять корабль у Лекомцева. Да и...

— Не нужно, — Кассиопея повернулась ко мне. Лицо окропил призрачный свет ночника. Она была, и не было её. Сон? Видение? Нет, конечно. Я мог шевелить пальцами ноги под её весом. — Мы останемся здесь и посмотрим. Ты мне веришь?

Я кивнул.

— Давай.

«Аня» — вспомнил я, рассматривая золотые завитушки волос. Тёплая, слегка волглая ладонь опустилась на мои глаза. Ш-ш-ш... И я перестал ощущать руку на своём лице. Следом — кровать, одеяло и попа Кассиопеи исчезли из поля моего восприятия. Сознание разом плюхнулось в ванну со сном с головою. И все предметы тоже посыпались. По телу растеклась нечеловеческая усталость, будто я отпахал на стройке неделю без перерывов. Как яд по венам ползло вслед за усталостью — наслаждение. Неоформленные цветные фигуры закружились под веками, и они тоже канули в темноту.

Мне снился незримый сон. Я мог только чувствовать. Так. Подо мною ступени, лестница поднимается. Я ведом дланью с нежной кожей. Спотыкаюсь раз, два, три. Потом в голове оседает высота ступеней, и я шагаю увереннее, хотя осторожно, чтобы не оступиться. Это продолжается какое-то время, сколько — сложно оценить в грёзах.

— Пришли, — произнесла Кассиопея.

Я открыл глаза и выяснил, что до сих пор держал их закрытыми лишь по собственной воле. Мы стояли на платформе с бортиками, такой же, как прогулочные гравитационные площадки на курортах. Никакой лестницы позади не было, однако я уже ничему не удивлялся, приняв условия сна. Вокруг отлёживался космос — какой! — таким я прежде его не видел. Это была не холодная чёрная пустота с белыми точками светил.

Пространство впереди заволокло молекулярное облако, как будто я поднялся в небо и смотрел на тучу, из которой за мною подглядывал рассвет. Неравномерная оранжевая дымка, в которой сияли расколы и темнели сгустки неясной материи, как комочки в сливках. Там, где облако клубилось и шло на спад, его высвечивал синий огонёк. Звёзды здесь светили вольно, ярче обыкновенного. И вся эта дикая красота, похожая на трёхмерное творчество мастеровитого сюрреалиста, оживала и текла в межзвёздной среде.

— Из таких туманностей и образуются звёзды, — сказал я. — Тут высокая плотность вещества.

— Два облака столкнулись. Это уже произошло, — кивнула Кассиопея. — И здесь возникла гравитационная аномалия. Водород и гелий втянутся к центру будущего ядра и...

— Чш-ш. К чему слова? Я верю, ты умная. Но ведь это будет длиться много тысяч лет, — возразил я.

— Я нетерпелива. К тому же, хочу показать тебе одно из чудес Вселенной, раз не вышло на Телемахе. Тебе нравится?

— Это очень красиво, — честно ответил я.

— Это? Смотри, что будет дальше.

Масса облака газов действительно стягивалась к центру. Уличить это было непросто: материя, плавясь, подрагивала, как лужица бензина. Постепенно в том месте, куда стремились газы, стекались светящиеся царапины и густые пятна на теле облака, стал формироваться маленький шарик. Словно обтянутый тонкой, почти прозрачной кожей эмбрион, внутри которого нет ни костей, ни органов. Он рос, набирался плотности, краски, становился явственнее.

— Это называется протозвезда, — зачем-то объяснил я, хотя Кассиопея наверняка знала. — Она ещё не горит, вокруг неё не водят хоровод небесные тела, но всё уже решено: на этом месте появится новая система. Разные, непохожие друг на друга планеты, уникальная среда, в которой может быть... Впрочем, нет.

— Отчего же?

Мне казалось, она не слушает. Такая необыкновенная картинка. Происходит ли всё это наяву, далеко от «Пилигрима», или только в моей голове? Перед моим взором проносились века, тысячелетия химических метаморфоз.

Вдруг облако словно подёрнулось пенкой. Края его забрезжили, а ядро зарождающейся звезды, уже успевшее набраться сил, вспыхнуло ослепительным огнём. Я вцепился в поручень и перегнулся через него, чтобы на лишнюю дюжину сантиметров приблизиться к происходящему.

— Иногда нужно остановиться, чтобы просто насладиться моментом и увидеть, как прекрасен мир, — проговорила Кассиопея.

Где теперь грань между подлинным и лживым? Я сплю наяву и бодрствую во сне. В сущности, оба этих состояния срослись в одно. Подо лбом — зудящая пустота. Куда я завеялся и где должен быть? За штурвалом «Пилигрима»? Или здесь, возле зарождающейся звезды с Кассиопеей? Нет и нет — я должен быть с Аней на Земле. Я обязательно вернусь туда.

Туманность схлопнулась. За секунду её всосало в одну точку, будто паук смотал раскинутую паутину. И эта точка взорвалась сотней атомных бомб. Миллионы тонн газа были уничтожены в тот момент, и ударная волна гладким белым диском разошлась в стороны, словно кольцо от нырнувшего в озеро камня. Его поверхность снова стала гладкой и чистой. Звёзды гляделись в воду, тихо млея от вида своей маленькой сестрички.

— Ей нужно имя, — серьёзно сказала Кассиопея.

Как бы никого не обидеть?

— Анна. Или просто Аня.

— Ну-у! Так звёзды не называют.

— Какая разница? Кто узнает?

— Я узнаю. Любишь свою Аню? — разочарованно бросила девочка. — Вегу любишь. Только где они все? А я — вот она я, рядом. Разве тебе твоя Аня покажет то, что показала я? Да хоть близко.

— Кассиопея, — я погладил её сухие волосы. — Я вас всех люблю. Бог вообще велел всех любить, только по-разному.

— Одних — сильнее, других — меньше.

— И вовсе нет.

— А я знаю, отчего так. Ты считаешь, что я ненастоящая. Только оттого, что во мне много странного, от самого моего появления. Но ты ошибаешься, папа! Это как раз я настоящая, а эти твои девки — нет. Одна — мёртвая, а другая так далеко, что поминай как звали.

Я искренне и громко рассмеялся.

— Да ты ревнуешь, — сказал я, а потом резко оборвал смех.

Ведь права она. И как догадалась? Часто я обращал внимание на то, одну ли и ту же девочку мы с друзьями видим. А если и так, не помешательство ли это? Поверить в фантастическое куда труднее, чем провалиться в него, как в сон или в колодец. И я безоговорочно принимал правила, весело читая жизнь, как сказку. А ведь Вега умерла по-настоящему, и её не вернуть, отлистав несколько страниц назад. Да уж, насколько проще брать на себя ответственность, когда считаешь всё вокруг выдумкой. Вот мы прыгнули с Давидом с орбиты на Телемах. А если бы он погиб, что ж тогда?

Если бы Архимед долго пролежал в ванне сновидений, он бы захлебнулся. Кислород кончится. Лёва! «Пилигрим»!

— А ты настоящая? — ровным тоном спросил я, хотя меня уже бил колотун.

— Да, конечно. Только могу больше других. Ты много сделал для меня, был рядом всё моё недолгое детство, играл со мной, учил, заступился перед Лекомцевым. Я знаю, как ты любишь космос. И пока могу, хочу показать тебе его красоту.

— «Пока можешь»?

— Кто знает, что грядёт? — Касси деловито пожала плечами. — Вот когда рождается галактика — это в тысячу раз ярче! Звёзды вспыхивают тут и там, как лампочки в гирлянде. А в центре, в центре... — она задохнулась. — Я только читала, но ещё никогда не видела. Посмотрим прямо сейчас? Наверняка в огромной Вселенной найдётся место, где вот-вот зажжётся галактика!

Зажгли будто её саму. С такой дикой энергией грезила она о новом путешествии. Должно быть, если бы я лет семь назад обнаружил в себе дар властвовать над мирами, я бы точно так же торопился увидеть всё, побывать всюду — пока не отобрали. Так заманчиво... Но нет, нет! Нет и нет!

— А может, ну его? — соблазняла беспечная Кассиопея. — Помчались в приключение. Я тебе весь космос покажу! Чёрные дыры, нити, голоса! Посидим на горизонте событий, как на скамейке. Сдались тебе этот зануда Давид и говнюк Лекомцев. Один ты у меня такой, заботливый. Только тебе и есть до меня дело.

С этими словами Касси обняла меня за бок и, уложив голову на плечо, прижалась. Ну и выросла она в рост. Совру, если скажу, что не задумался над её предложением. Но только ненадолго. И тут же понял, как будет правильно.

— Позже успеем. Давай назад, — я погладил девочку по спине.

— Ну, как хочешь, — и она отстранилась. — Закрой глаза.

Бросив последний взгляд на молодую, белую, что сулугуни, звезду, я сделал, как она велела. Новая звезда родилась. Новая жизнь. Ни один человек ещё не видел этого. Быть может, и я тоже. Фотоснимком на матрице моей памяти отразилась прозрачная даль, гигантский светящийся, словно лампа в сумраке ночи, шар и наблюдавшие за ним глаза тысяч и тысяч мотыльков.

Касси вновь потащила меня по лестнице, на этот раз — вниз. Теперь я следовал за ней ловко, как к себе домой. В сущности, так и было. По ступеням мой разум спустился к телу и вступил в его чертог.

Каюта. Замогильный ночник. Подсветка иллюминатора. За ним — краешек планеты. Чёрная метка — Сирена. Звезда Анна осталась далеко-далеко, почти забылась, словно сон. На острие рассудка, что отсекает правду от вымысла, повисла фотография: лампочка и мотыльки. Где вы теперь? В комнате Ани, в Китай-городе. Холодно, как в крематории.

А в моей каюте — Давид. Лицо озабоченное, хмурое. Трясёт меня. Чего тебе надо, Давид? Проспал. Как же? А чего ж не разбудили?

— Ты вывел капитана из себя, — взволнованно рассказал Давид.

— Когда это я успел? Я же спал!

— Вот именно. Спал и проспал! А должен был сменить его в рубке, присматривать за автопилотом.

— А сколько прошло?

— С тех пор, полтора часа. Лекомцев влетел ко мне в лабораторию, как буря, спрашивал, где ты. Я отшутился, мол, мест не так много. Он тогда порвал халат, разбил гематологический анализатор, чуть мне самому не досталось. Кричал, что сыт по горло, что раз никому до миссии нет дела, то хватит с нас игр в космонавтов. Пересказывать, как он тебя ругал, я не буду.

— Это ладно. Ну? — не выдержал я.

— Ну, вот. Закончил Лекомцев тем, что прекращает миссию и все мы летим домой. Сказал, это приказ.

— Как?!

— Вот так. Другого выхода он не придумал, отвечать за нас с тобой у него сил больше нет. Я даже возразить не успел, он, взмыленный, убежал. Я навёл порядок и — за ним. Но он заперся в рубке и молчит. Корабль поворачивает, мы ложимся на обратный курс.

— Ты уверен, что он там?

И правда, по движению Сирены за окном я понял, что мы разворачиваемся.

— Люк можно заблокировать только изнутри.

— А что же ты, Давид, не остановил его?

— Я-а? — биолог оскорблённо удивился. — Я пытался открыть люк, уговорить, а потом поспешил будить тебя. Вдвоём мы вернее что-нибудь сообразим.

— Дави-ид, — простонал я. — Что? Мне вот ничего в голову не приходит. А Кассиопея где?

— С ним. Он забрал, — ответил Давид.

Тут уж я подпрыгнул, как ошпаренный Архимед из ванны. И вмиг протрезвел умом.

Глава XV «В бурю!»

Первым делом я стал барабанить в люк и отбил кулак, затем — сорвал голос в попытках докричаться. Никто не отозвался — даже шороха с той стороны не донеслось. Давид всё стоял и глазел на происходящее, чем стал меня в конце концов подбешивать.

— Сделай же что-нибудь! — ругался я на него.

Но в ответ учёный лишь разводил руками так, будто у него их не было.

— Мы можем только звать и ждать.

— Нет же! Не только…

Если Лекомцев хоть пальцем тронет Кассиопею... Как же тут можно полагаться на случай? Всё равно нужно было увидеть, что происходит в кабине. Я сбегал в коридор к иллюминатору, тому самому, в котором прежде сидели горгульи-маврики, чьё племя пало в войне со звёздными тилацинами.

Здесь было всё так же розово, только значительно более пусто, как если бы трубка коридора болталась в космосе сама по себе. Летим. Звёзды тонут в течении голубого облака, как снежинки в весеннем ручье, утекают за борт. Это скверно, что «Пилигрим» в движении, но медлить более я не мог. Привыкшими руками надел скафандр, защёлкнул трос. Давид хотел со мной, да я удержал — вдруг Лекомцев выйдет? Надо, чтобы кто-то караулил люк в кают-компании. Растолковав это другу, я потратил драгоценное время в обязательной фистуле и, наконец, с неожиданным наслаждением сойкой выпорхнул в космос. Пожелал, чтобы не было на лапке шнурка.

Отсюда поток бисера, называемый Млечным Путём, смотрелся больше и чище, как бывает влажным июльским вечером. В стекло шлема заглянул блик — это подмигивала Калипсо: всё, дескать, будет в порядке. Вторя ей, перемигивались другие звёзды. Я отлетел назад, оттолкнулся от блестящего вала корпуса и скакнул ещё дальше. «Пилигрим» — здоровый во всех смыслах механизм, устремившийся пронзить пространство и пережить время. Какой гениальный метатель запустил во Вселенную этот дротик? Где ты теперь? Достигнет ли он мишени? Ляжет ли наземь? Вернётся ли в колчан?

И снова я отвлёкся. Помотал головой, чтобы рассеять дурман, и заломил ухо о динамик. Пылало солнце, и, чтобы не ослепнуть, я склонил голову и двигался вперёд, отталкиваясь от обшивки, пока она не кончилась, и я не перемахнул через кабину. Развернулся и прекратил щуриться.

Клюв звездолёта сверлил податливую массу космоса, разрывал невидимые энергетические жилы. Аккуратно притормаживая тягой ранца, я приблизился к кокпиту. Мрак — ни-че-го не видно! Даже аварийные лампы не горят. Да что же происходит? Нагретый металл пылал золотом. Звездолёт быстро догнал меня, и я прилип к лобовому иллюминатору, как мошка. Должно же солнце хоть что-нибудь высветить? Конечно, нет! Черно: стекло с сильнейшей светозащитой, чтобы не выжечь зрачки пилоту. Отсюда никогда не разглядеть.

С этим чёрным лбом Калипсо наверняка приняла наш звездолёт за крошечную искалеченную стрекозу. Я перекатился вверх по кабине и помчался к корме, пропуская под собой корабль. Вернее, я оставался на месте, а «Пилигрим» пронёсся подо мной. По тросу я вернулся в фильтровочный бокс с чувством холодной злобы в груди. Неужели я и правда бессилен, хлестал я себя, раздеваясь во всё ещё разреженном воздухе. Как бы взломать этот чёртов люк? Ведь должен быть какой-то способ проникнуть внутрь! Я уже подумывал выжечь люк лазерным резаком.

Едва шлюз растворился, навстречу мне выбежал Давид. По его лицу я надеялся предугадать, какая новость меня ждёт, но биолог выглядел просто озабоченным

— Я же просил караулить.

— А я сдал пост, — ответил он.

— Кому?

— Девочке.

— Как же?

— Вылезла она, — объяснил Давид и снял с меня шлем, принял штаны от скафандра, как сквайр. — Одна, правда. Почти сразу после того, как ты вышел в космос. Лекомцев ещё там, спит.

— Так Касси сбежала? — спросил я, разувшись и оставшись босиком в термобелье.

— Слушай, поговори с ней лучше сам. Она такая сумбурная.

Кассиопея с понурым, измученным видом дожидалась меня в кают-компании. Сидела одна одинёшенька за большим круглым столом, и я вдруг понял, как много мы потеряли в этой миссии. Впрочем, и как много приобрели.

Я жалел её. Хотел сесть напротив, уже развернул стул, но передумал и уселся рядом. Может, и не стоит мне её жалеть? Она такая могущественная… и всё равно ребёнок в моих глазах. Несчастный агнец, запертый в теле богини и не умеющий обуздать её силу. Я обнял Касси за плечи, она уткнулась в меня носом, как тогда при звездорождении.

— Расскажи мне, как всё было? — Как можно спокойнее проговорил я, чтобы не вспугнуть. — Где Лекомцев?

— Капитан спит, — вздохнула она. — Наверху. И это стоило мне немалых сил.

— Так, ты его усыпила?

— Нет, не совсем, — девочка выпрямилась, живые глазки её сверкнули, она была невредима. — Твой Лекомцев всерьёз решил завершить миссию и вернуться на Землю. Так же нельзя, правильно? Если вы забрались в такую даль, надо уже довести дело до конца. А он, скрипя зубами, развернул штурвал, стал нажимать что-то, наверное, программируя систему на обратный маршрут. Он выглядел таким уверенным, но я-то видела, что он устал. Он долго не спал, переутомился и сошёл с ума немного. Я спросила его, сколько он провёл без сна. Говорит, три дня. И я помогла ему.

— Как?

Кассиопея заёрзала на стуле.

— Ну, помогла. Показала, каким красивым бывает космос. Не так, как тебе! Не думай! Лишь заставила Млечный Путь сверкать чуть ярче обыкновенного. Капитан смотрел в окно и гипнотизировался. Ха-ха! А потом пролепетал что-то вроде: «Да-да-а… Так оно и есть», и захрапел довольный. Тогда я и спустилась. Пускай спит, дурак и козёл.

— Он тебя обижал?

— В этот раз нет, — сказала Касси. — Но того случая, когда он чуть не убил меня, а после запер, я не забуду. Но от его состояния зависит судьба миссии, — грустно вздохнула девочка.

— А теперь? Он ведь опять утащил тебя.

— Нет! — Кассиопея вскочила с места и принялась расхаживать по компании. — Это я сама за ним увязалась, когда он бегал по звездолёту. Кто-то должен был его остановить. Я не могла допустить, чтобы он вот так всё бросил!

— Ты головой-то думаешь? — обрушился я на дочь, взмахнув руками. — Этот человек поднял на тебя руку, когда ты совсем малышкой была. А ты заперлась с ним в рубке! Он тебя убить мог! Неужели нельзя было отвести меня к нему сразу после того, как посмотрели на звезду?

— Пап, хватит, а! Я взрослая уже, знаю, что делаю. Что ты мог сделать? Только разозлить его и всё испортить. А я понимала его состояние и, уж прости, одна я из вас всех могла его успокоить! Я кого угодно могу усмирить.

— Я мог тебя защитить, по крайней мере. Это же так по-взрослому — запереться с разъярённым Лекомцевым в рубке. Почему не отвечала, когда я звал?

— Потому что он засыпал, не понятно, что ли? Нужна была тишина. И вообще, это не я полезла на планету без страховки. И вы бы, умудрённые, с Давидом на пару, там бы и остались, если бы не малышка Кассиопея. Не тебе меня отчитывать! С той нашей с ним стычки я выросла, и могу сама постоять за себя. Не грубой силой, так умом. И сама отвечаю за свои поступки, ясно?

— И всё равно я пока что старше, и опыта у меня больше. Взрослая она! Вот, Вега — она пискнуть не успела, когда…

— Всё, ты меня утомил, — обозлилась Касси. — о Давиде лучше переживай. Обо мне не надо! Разговор закончен.

И кипящей пулей вылетела прочь.

— Не ты его начинала, чтобы закончить, — огрызнулся я, но подзуживало рассмеяться. Совсем как семейка, даже ругаемся. Перебесится.

***

Последующие дни сменялись быстро, и неделя прошмыгнула в норку прошлого незамеченной, ничем не отличившись. Продрых Лекомцев в тот раз часов четырнадцать, не меньше. Проснулся с красными опухшими глазами и неотложно пожаловался на больную голову. Своё помутнение капитан, впрочем, помнил мало, но приказ возвращаться на землю отменил и перед всеми извинился. Перед Кассиопеей лично Лекомцев, по его словам, ни в чём не виноват: она сама забралась с ним в кокпит и сама же заперла люк. Он же ей никак не вредил. Тут их версии совпали.

После случившегося Лекомцев действительно обрёл дзен и стал вести себя даже спокойнее, чем перед нашим бегством от светящегося дракона, если не сказать пофигистично. Переспав ещё одну ночь и окончательно разворошив мозги, свежий и выбритый капитан признался, что положение наше не так плохо, как было принято думать. Что топлива при грамотной экономии нам должно хватить для успешного завершения миссии и возвращения (но Королёву нужно будет следующие экспедиции заправлять с запасом). Что «Пилигрим» пострадал некритично: крыло жаль, но без него прожить можно. Во время жёсткой посадки на Телемах корабль только потёр обшивку. А что до дальней связи — это да, проблема серьёзная. Но ломать над нею голову пока рано — нам бы хоть звезду обогнуть, а там… В крайнем положении можно и в воду плюхнуться, капсула у нас плавучая. Если выбор будет стоять между риском и бесполезной смертью… Ну, после обмозгуем.

Кассиопея уже на следующий день простила свою обиду. Было в ней много человеческого, но много и паранормального. Этот контраст поражал меня: девочка, наделённая властью над Вселенной и природой вещей, способная поворачивать вспять ход планет. А взглянешь — обычная девчушка, которая расстраивается из-за сломанного ногтя и меняет настроения, как перчатки.

После того случая подобные пикировки мы устраивали часто, даже с некоторой регулярностью, порой и дважды за день. А из-за чего! Попросил её подключиться к работе, провести опись растений, которые в бывшем хаосе чудом выжили — все до единого. Нет, она уже подсобила Лекомцеву, проверила все болты в техотсеке, и подтянула ослабшие. Взмокла, как говядина на сковородке, и устала до дрожи в ногах.

— И что же, — говорю. — Как физическая усталость мешает тебе записать состояние цветков? Двадцать минут делов, и будешь свободна.

— Так! Я что, рабыня вам? Передохнуть дай хоть.

— Да сколько влезет. Но не дольше часа, — сострил я. — А что вдруг? Ты ж Лекомцева видеть не могла?

— Как и ты. Есть работа, а есть личные отношения, знаешь ли.

— Ты меня учить будешь, мелочь? — бросил я.

— Сам-то! И вообще, оставь меня!

И заперла пневмодверь у меня перед носом. На растения она так и не взглянула.

Попервой меня её подростковая дерзость умиляла своей естественностью. Я подтрунивал, она отвечала хамством, которого я уже терпеть не мог. Слово за слово, зуб за зуб мы вступали в перепалку, и я всё огрызался ей и не мог остановиться, подогреваемый её дерзостью. Как несущийся с холма камень, что с каждым метром набирает скорость. Если бы она не прогоняла меня, я бы однажды договорился до того, за что пришлось бы извиняться.

Другой случай: нужно было выйти в открытый космос, проверить работу фонарей. Запросилась Кассиопея, смотрит исподлобья — хоть уже почти с меня ростом, — ластится.

— Пожалуйста-пожалуйста! Я ведь никогда снаружи не была. Да и вообще, всю жизнь в четырёх стенах. А я на волю хочу. Очень-очень.

— Улетишь, синица, — шучу, и серьёзно — Нельзя тебе. Космонавты сначала тренируются в специальном бассейне, в аэродинамической трубе, а ты хочешь сразу в пекло. Этому сначала учиться нужно.

— Ну давай вместе? — взмолилась девочка. — Раз ты мне не доверяешь…

— Тьфу ты! Да что ж не доверяю сразу?!

— Присмотрись, — и она надула губы, как у младенца. — Я ж лялька. Корабль стоит, ты будешь рядом. Ничего не случится, можешь меня в слинг посадить.

— Чёрт с тобой, давай! — согласился я.

А потом взял с собой Давида. Некрасиво? — согласен. Вот и Касси так посчитала.

— Предатель! — ругалась она. — Он что, больше моего тренировался?

— Со мной он один раз бывал в космосе, — стыдливо оправдывался я. — Не обижайся. Ну? Просто по делу от него больше помощи будет, он разбирается. А тебе это — только игра, в неё и потом сыграть можно.

— Вот, как ты распорядился! А обо мне подумал? Или я тебе — игра? — всхлипнув, Кассиопея убежала.

Терпеть не могу женских слёз. Не как другие — у меня они вызывают не панику, а злость. Ну, чего ты рыдаешь? «От бессилия» — подсказывает сердце. А мозг упорствует: «Пытается привлечь внимание». Как учили, слушаю мозг. Рассказал этот случай Давиду, пока мы перебирались от одного фонаря к другому, носовому.

— А она не от ситуации плачет, а от твоего отношения к ней самой, — мудро заметил Давид.

— Чем же я плохо к ней отношусь? Помогаю, провожу время.

— Ты о её чувствах и желаниях не думаешь. Это для тебя вопрос стоял так: от кого больше пользы: от девочки или от Давида? Она же ставила его иначе: возьмёт меня папа с собой или нет? А если не возьмёт, значит — я ему не дорога. И так каждый раз, когда вы лбами сталкиваетесь. Если она не нашла у тебя понимания, для неё это сильный удар. Поскольку ближе тебя у неё никого нет. И каждая такая обида — кап-кап в её душу. Ты посмеёшься, а ей — рана.

— Сложно это всё, — вздохнул я.

— И очень просто, — Давид остановился у носовой лампы и, переключив канал, скомандовал Лекомцеву зажечь её. Она работала исправно и опалила золотой скафандр Давида светом, от чего тот вспыхнул, как Солнце.

— У тебя самого детей нет?

— Есть, сын, — сказал Давид. — Он сам живёт, в Петербурге. Славный, на врача учится.

— И как вы с ним, ладите?

— Да нормально. Как, он же без меня рос, поэтому какой я ему отец? Так, зачинщик, хе-хе.

— А мать его? — спросил я.

— Жива-здорова, тоже в Питере. Нелли. Красивая, умная, но с характером женщина. Двадцать лет назад я этого не вынес и сказал ей: «Ты нестерпима». А теперь бы, наверное, женился.

— Так, женись! — весело посоветовал я.

— Как же, подумывал об этом накануне. Может быть, — размечтался Давид. — Она, правда, уже другого осчастливила, Нелли. Но тот не стенка. Подвинется.

Позже я заглянул к Кассиопее. Зоопарк на полке был переполнен и забыт, зверьки запылились. Зато от них через стол к кровати, приклеенная на скотч вдоль постели тянулась ленточка самопальной гирлянды, наполнявшей каюту тёплым уютом. Она сама её спаяла из запасов проводки. Я спросил девочку о том, есть ли всё-таки жизнь за пределами Земли? Она ведь заведует такими вопросами и должна знать.

— Совсем не должна, — ответила Кассиопея дружелюбно. — Мне известно многое, но отнюдь не всё. Попросил бы ты английского лорда перечислить, какие деревья растут у него в охотничьих угодьях. Он бы тебе сказал? Я точно знаю, что есть. Но где, и что она из себя представляет, сказать не могу. Некоторые вещи я могу почувствовать, но не увидеть. А что я видела? Даже в космосе не была! По твоей, между прочим, вине.

— А маврики были настоящими? — спросил я с надеждой. — Помнишь, мы на них смотрели в иллюминатор? Такие.. не живые, с жёлтыми глазами.

— Помню. Нет, не настоящие, — но, завидев опустившуюся на моё лицо тень, поспешила добавить. — Хотя я не знаю. Я их придумала тогда. Понимаешь, тут всё зависит от точки зрения. Если ты остановишься на том, что они — плод моей фантазии, то окажется, что маврики — это галлюцинация, как и Телемах. Ты так и полагаешь, поэтому и в меня слабо веришь. А если взглянешь глубже, вспомнишь, что я тебе говорила. Когда я чего-нибудь придумаю, выясняется, что оно всегда было на свете.

Я ей не поверил и отправился спать. Закрыв глаза, сколько-то думал о том, как может Часовщик не знать устройства собственных часов? Тогда неверно, что Архитектор отводит цивилизации от встречи друг с другом. Тут что-то другое. Но что? Отгадка Парадокса Ферми скрывалась где-то рядом, но у самого ларца я свернул не туда. Пока я гадал, ум уснул.

Ему снилась Аня. Она будто бы бегала по Земле, весело смеясь и прыгая в своих лодочках с континента на континент. Иногда она промахивалась ногою и наступала в лужу-океан. А я метил в неё, сидя верхом на космической ракете. Каждый раз я прицеливался, летел к девушке, но утыкался носом в планету и отскакивал назад, как от резинового фитнес-бола. Аню это ещё больше смешило. Этой глупостью мы занимались весь сон.

Проснулся я от того, что ёкнуло сердце. Так бывает, что среди ночи будит какая-то беспричинная тревога. Глотнув кислорода, я не успокоился, сердце колотило, как пьяница в дверь. Каюту поливал зеленоватый свет, шевеливший пятнами, как отражение воды на крыше бассейна. Я присел, свесил ноги с кровати и всунул их в тапки. Убаюкивающая тишина. Заглянул в иллюминатор. За стеклом прямо под нами громоздился Одиссей — последняя точка нашего маршрута. Добрались! Доползли!

Ближайшая к Калипсо и самая опасная планета в системе. Планета нескончаемых раскалённых бурь и вихрей. Газовый гигант, на котором в вечном хаосе сплетались ветра, гоняя зелёный ядовитый хлор, отчего Одиссей напоминал шарик, поднятый из ведра с жирной гуашью, которая вихрилась на его поверхности. Невидимые отсюда раскаты грома и вспышки молний — единственные обитатели его — сейчас привычно властвовали дома, не подозревая о том, что над ними летит корабль с пришельцами. В их мире есть только болотно-ядовитые облака, ветры, новые слои безумных облаков, и так вглубь — до самого ядра.

«Пилигрим» отчего-то кренило к планете. Мы всё приближались и приближались к ней, уже критическое расстояние. Ещё немного, и Одиссей поймает нас в свои крепкие гравитационные объятия. Вовремя же я очнулся ото сна. Иначе мог не проснуться совсем. А что же автопилот?

Недосып жёг глаза. Больше всего на свете я сейчас хотел вернуться в постель, обнять подушку и забыться. Чтобы исчез этот тухлый привкус во рту. И всё-таки я заставил себя взобраться по лестнице в рубку. Никого там не было: горел энергоэффективный красный свет, мирно моргали лампочки на панелях. Я тоже моргнул и включил обычный светильник. Стало лучше, я припомнил, что гол по пояс. Но да неважно.

Всё вроде чинно, и автопилот полагает, что выполняет работу как надо. Только с этой физиономией непринуждённости наш корабль несётся навстречу гибели. Я схватил штурвал и потянул в сторону от планеты. Как будто бы ничего не произошло. Ещё раз, сильнее — тот же результат. Словно управление перехватили. Я стал натурально замечать, как планета увеличивается в иллюминаторе — так стремительно мы к ней приближались. Лихорадочно пошарив на панели, я нашёл рычаг газа и прибавил тяги, до упора свернув штурвал. «Пилигрим» упирался уходить со смертельного фарватера, но ускорился. Да что же это за луч захвата?

Тогда я включил динамик и разбудил всех. Сначала на мой обрывочный клич явился Лекомцев.

— Что ты тут устроил? — поинтересовался он.

По мере того, как я описывал положение, интерес в нём подрос.

— Посмотри, — сдерживая нотки паники, указывал я пальцем. — Мы летим прямо на Одиссей. И я не могу свернуть! Я тяну руль, но даже сопротивления не чувствую. Нас как магнитом тянет.

— Ты что-нибудь трогал? Переключал? До того.

— Нет! Я пришёл сюда, когда увидел, что мы взяли крен. Всё тут работало исправно, и автопилот. Будто мы летим по курсу, но ни хрена не так.

— Понятно, — коротко отрубил Лекомцев.

Хорошо, ибо мне ничего понятно не было. Он тоже стал тянуть штурвал, и из этого также ничего не вышло.

— Пробовал уже, — предупредил я.

— Открой крыло. Сделаем вот как.

Пока я этим занимался, из люка выбрались Давид и Кассиопея. На поверхности газового гиганта уже были различимы отдельные ураганы. Я снова коротко повторил прибывшим, что стряслось, оттягивая рукоять, расправляя крыло.

— Так, веди его вправо, я устрою манёвр «нырок», — повелел Лекомцев.

Я сместил крыло, Лекомцев повернул нос перпендикулярно к планете, и «Пилигрим» полетел к ней ещё быстрее, как стрела в зелёное яблоко. Это продолжалось несколько секунд, и мы втроём замерли в ожидании следующего шага капитана.

— И-и-и! — крикнул он и резко рванул штурвал.

Звездолёт тряхнуло, кабина качнулась, но не сошла с курса.

— Давай! — рявкнул Лекомцев, повторяя движение.

Но на этот раз качка была ещё менее ощутима. Зато «Пилигрим» шёл теперь к планете не по касательной, а прямой наводкой. И зелёная гуща Одиссея расползлась уже на всё пространство впереди.

Я зажмурил глаза, открыл — ничего не поменялось. На меня тревожно глядела Кассиопея. Она может умереть?

— Я поняла, Андрей! — испуганно вскрикнула она. — Это я! Это я виновата.

— Что ты сделала? — рявкнул Лекомцев, чуть не вырывая штурвал из панели.

Кассиопея скакнула вперёд и стала лихорадочно искать взглядом что-то на бортовом компьютере.

— Что-то переключила случайно. Просто положила руку.

— Что?! — поторопил капитан.

— Не помню. Я не помню… — чуть не плача откликнулась девушка. — Может, здесь? — Касси развернулась к Одиссею спиной и опёрлась рукой на панель, пошарила рукой будто невзначай, и наткнулась на голубой переключатель. — Здесь! Кажется, я стояла вот так.

— Это режим автопилота, — сказал я. — В каком он сейчас положении?

— «И-И»

— Переключила с хард-следования на искусственный интеллект. Он нас и сбил с дороги, режим нельзя менять в полёте, иначе всё сломается!

Рыча и не отпуская штурвала, Лекомцев коленом переключил его назад.

— Не поможет теперь, — крикнул он.

— Что нам делать? Андрей? — беспокоилась Касси.

— Это газовый гигант, — подал голос Давид. — У него огромное притяжение.

— Мы разобьёмся?

— Всё, хватит! — рявкнул я.

— Нет, — бесстрастно проговорил биолог. — Там нет земли. Только газ, шторм. С приближением к центру давление растёт и... — он сделал паузу. — Ядро из силиката.

Кассиопея вращала белками широких глаз.

— Так, ступайте в каюты, — приказал я другу и дочери. — Вы не поможете, а мы тут справимся. Всех спасём.

— Нет! — вдруг вскрикнула Касси. — Я не бесполезная и не боюсь. Это я виновата! Что нужно? Командуй, я сделаю. Нет, нет! Пусти!

Она билась ногами, когда Давид подхватил её под мышки и поволок к люку. Ей пришлось спуститься самой, чтобы не упасть. Лекомцев отключил гравитацию, в его глазах читалась безнадёжная уверенность, даже несколько туповатая. Пасть смерти, зелёная и зловонная, перестала вращаться. Мы будто падали в чан с желудочным соком.

— Можно что-то сделать? — обречённо спросил я.

Лекомцев молчал, и это промедление злило.

— Нет, — он наконец разродился. — Не знаю, что ещё. Только тянуть.

И мы потянули. Вдвоём насиловали штурвал, когда космос совсем исчез, даже с периферии зрения, и всё заволокло густыми, тлетворными тучами. Когда «Пилигрим», наплевав на нашу яростную долбёжку, угодил в ловушку Одиссея. Когда снаружи, в точности как я представлял, вспенились грозные отравленные тучи. Они перекрывали вид, а потом отступали, и краем глаза я наблюдал грот в этом бескрайнем ревущем облаке. Непомерный, в какой поместился бы целый небесный город. И здесь свободно метались молнии, раскалывая его своды, мчались, крутились, ахали газы. В пару секунд мы миновали просвет, и тьма возвращалась в кабину. Снова глоток свободы, и облако льнуло к кабине. И снова, и снова.

— Всё, поздно, — сказал я и отпустил штурвал.

Невесомости больше не было. Меня бросило к задней стенке кабины, и я сильно ударился спиной. Но боль уже не имела никакого значения. С минуты на минуту она прекратится навсегда.

Лекомцев вписался в металл рядом, тоже стукнулся. Красный он глубоко дышал. Какие же здесь перегрузки!

Впереди всё заволокло зелёной пеленой, а поверх стал опускаться чёрный занавес. Глаза смыкаются. Нет, не могу пропустить финал. Каким он будет?

А всё-таки как жаль, что так и не открылась тайна жизни во Вселенной. Может, я ещё успею найти ответ? Нет, перед смертью положено думать не об этом. Вспомнилась Аня. Где-то она? Даже не узнает, как героически я погиб. Вот Лекомцев отключился. Какие же здесь перегрузки! Голову вжало, вот-вот лопнет. А Касси? А Дави…

И я утонул в океане забвения.

Глава XVI «Ларс»

Налакавшийся молока, наевшийся рыбной тушёнки и до́бро нарезанной колбасы, Ларс вспрыгнул на подлокотник кресла, отцепил коготки и махнул на подоконник. Серый, как грозовая туча, он подобрал пушистый хвост и устроился сидя, прилежно уставив лапы.

Вечер протянул Москве полупрозрачную ладонь в прощальном жесте, но её совсем не было видно в городском пересвете. Даже здесь, на окраине, сияли окна и вывески, такие знакомые коту. «Mercy», внизу зелёная на жёлтом фоне — «АПТЕКА +», в соседнем доме: «ШАРК-ИНТЕЛЕДЖЕНС» — на ночь её потушили, но Ларс помнил её по полуденным наблюдениям, — «Риза», «Lux», где много люстр, просящих прыжка, и «Фрукты-овощи».

Вон, в том окне по вечерам никогда не горит свет, но днём блуждают силуэты. Там — иногда появляются мужчина с девочкой, чуть реже — молодая девушка в очках. В окне рядом что-то не прекращая показывает телевизор; должно быть, это та же квартира, ведь его тоже посещают мужчина, девушка и ребёнок. Девочка может часами сидеть одна в комнате с телевизором, лазить по дивану или смирно глазеть в экран, что один затылок видно. В другом мирке, что располагался почти под самой крышей и куда Ларсу было нелегко заглядывать, загорелая женщина изо дня в день расхаживала голой. Коту нравилось поглядывать туда, пускай для этого и приходилось задирать голову. Она предпочитала не затенять стекло, хотя такая возможность у неё была.

И таких квартир — десятки в распоряжении Ларса. Утром, днём, вечером, а иногда и в прорехах распорядка он рассматривает их, как ожившие картинки. В последнее время он стал замечать сходство между этим занятием и просмотром телевизора, когда он ждёт движения в любимом окошке, как человек предвкушает начало интересного шоу. А себя самого Ларс отождествлял с той девочкой, которую мужчина и девушка сажают смотреть мультики. Не повод ли это переосмыслить свои интересы и, быть может, даже сменить место отдыха? Пожалуй, что нет. Тут, на подоконнике в гостиной, вполне удобно: зимой снизу батарея греет живот, летом — из форточки веет прохлада. Благодать.

Изнеженный Ларс опустил голову на мягкие лапки, и взгляд его припал к земле. Сапфировая нагота сумерек отражалась в стеклянных фасадах. Дома, словно маяки, полыхали, из последних сил развеивая заливший улицы мрак. Приятный ветерок целовал нос и приносил с собой гул удаляющихся электромоторов, влажную весеннюю свежесть, запах ушедшего дождя.

Люди много говорят о своих желаниях. Вот, Андрей, кого бы ни привёл сюда — даже последнюю свою кралю — всем рассказывал, что мечтает улететь в Космос и первым встретить там инопланетян. Космос. Ларс плохо представлял себе, что это такое, однако по многозначительным взглядам людей догадывался, что этот Космос находится где-то над потолком. Гости тоже отвечали, чего хотят они. Краля эта — любила вспоминать про свою работу, что «метит выше» и «папа поможет». Ага, у неё-то папа есть. Другой приятель Андрея, что захаживал сюда порой, говорил, как планирует улететь на «Кипр» на целый месяц. Сколько Ларс себя помнил, а отроду ему шёл седьмой год, парень этот всё планировал. Что ж это за «Кипр» такой, что к нему нужно лететь? Дальше Космоса? Не верится, чтобы у Андрея были более приземлённые мечты. Да и как они туда полетят? — не крыльями же махать будут.

В общем, всем и каждому было, к чему стремиться. Только его одного, Ларса никогда не спрашивали, чего он хочет. Ну как, подначивали только: «Хошь?» и совали под нос селёдкин хвост или кусочек морковки. Ларс с аппетитом лопал, но мечтать полагалось о большем.

Только о чём грезить домашнему коту, у которого есть всё, что нужно: еды до отвала, четырнадцатичасовой сон, крыша над головой и тёплый пол, усы, хвост пушистый. Да такая лафа и человеку только снится — бездельная, беззаботная жизнь!

Из уличного канала по рельсам вверх и на магистраль резво проскользили машины, громко рассекая воздух на повороте, глазели фарами и уезжали прочь. Они были быстры — не чета ленивым пешеходам. А если к ним? Вот, о чём Ларс мог бы помечтать — прокатиться на рейлкаре. А почему бы и нет? Он никогда и на улице-то не бывал. Да и что же только на рейлкаре? Улица вон, какая большая! Он мог бы пойти, куда только вздумается, как те коты, что бродят внизу. Есть в них какая-то… свобода. Хоть и увязанная с презренной похотью. Дураки они, не ценят своего счастья, за кошками бегают. Ларсу-то самки давно до одного места — того самого, до которого когда-то были.

Впрочем, недавно — а если быть дотошным, два месяца назад — Ларс уже задумывался об этом. Мать Андрея (он не знал, как её зовут, поэтому называл «бабушкой») пришла поухаживать за котом и привела с собой мужичка, седенького, но на вид ещё бодрого. То была суббота — точно, «РИЗА» не работала.

Мужичка этого бабушка приводила не раз, а с декабря таскала его сюда регулярно, чтобы не скучать, наполняя ларсовы миски и вычищая лоток. Мужичка звали Гена, он был коренаст, всегда держался прямо, а серебряные волосы его были коротко острижены по бокам, сверху же — красиво зализаны. Да не просто зализаны, а закреплены там прочнее смолы какой-то пшыкалкой, которую Гена именовал ЛАК.

Своею незаменимой игрушкой он крапил всё, что попадалось ему на глаза. Кресло, горшки с фикусом и бамбуком на окне. Шторы стали неприятно блестеть, ковёр после ЛАК сделался колючим, а подушка, на которой раньше дрыхла краля и которую полюбил Ларс, перестала под ним прогибаться.

С этим вредительством Ларс боролся решительно — шипел и даже дважды сам окропил генины мокасины, чем бог послал. Но за это только получил нагоняй от мужичка и, что самое обидное, от бабушки тоже.

Когда бабушка спросила Гену, зачем он брызгает всюду свой ЛАК, тот ответил:

— Андрюши пока дожидаешься, надо квартиру держать ровно в том виде, в каком он её на твоё попечение оставил. А средства надёжнее, чем лакировка, для этих целей ещё не изобрели, — голос мужичка был твёрдым и убедительным, как у ветеринара. — Я как для себя ЛАК открыл пять лет назад, мать, так остановиться и не могу. Всё им заливаю, и всё-то у меня стоит как первозданное. Внучка слепит чучело из пластилина — на меня совсем не похожее — я его ЛАКом. А иначе б развалилось. Волосы хорошо легли — я их пшик, и не растреплются. И пиджачок вот, чтобы не мялся.

И Гена стал запшикивать себя самого. ЛАК попал ему в глаза, и он разорался, стал звать на помощь:

— Караул! Помоги, что же ты стоишь? Кочерга-а ты бесполезная!

— Ах, так? — вздохнула бабушка, но послушно помчалась с кружкой в ванную.

Тут-то кот заметил, что дверь в квартиру они притворили плохо, и сквозняк немного отодвинул её. Дразнился в тени подъезд. Не ощущая опасности, Ларс прошествовал туда, пропихнул своё брюшко в образовавшийся проём и вдохнул сырой запах свободы. Свобода почему-то отдавала бетоном и грибком. Коридор был прямым и серым, почти как сам Ларс. Осторожничая, кот прошёлся в одну сторону, затем в другую. По бокам располагались двери, однако слева вместо одной из них была дыра, и коридор проваливался в неё какими-то обрывками.

«Так-то я и попаду на улицу!» — неожиданно понял Ларс, и маленькое кошачье сердце его радостно подпрыгнуло. Чего это оно? Раньше всё билось ровно, спокойно, и вдруг — встрепенулось.

Предвкушая встречу с другими котами, шлепки необузданного ветра и новые чувства, которых с ним до сих пор не случалось, Ларс робко поставил лапу на ступеньку и заглянул между перил — высоко же, аж голова закружилась.

Прыг — дальше по лестнице. Но прямо в полёте цепкие человеческие руки схватили его за жирную талию. Кот так и завис в воздухе с бешенными глазами.

— Куда намылился? Ла-арс, безобразник, — ворковала бабушка.

— Беглец, хитрый гадёныш, — причитал Гена, белки его раскраснелись.

— Не надо так на котика, — ласково сказала бабушка, гладя Ларса по голове, прижимая уши. — Он хороший. Да, Ларсик, ты хороший? Конечно!

Недоумевающего, лишённого такого близкого и простого счастья Ларса понесли в квартиру.

— Может, мне его тоже залакировать, хехе? — предложил Гена. — Чтобы дождался Андрюшу и никуда не сбежал?

— Я тебя самого залакирую, дурак. Чучело из тебя сделаю, муляж — во! А кота не тронь.

Ларс был обескуражен и не услышал слов мужичка. Мокрый поцелуй, стук и щёлк двери навсегда отрезали его от другого мира.

Вспомнив об этом всём, Ларс помрачнел. Всё же, он мечтал о том, чтобы так или иначе улизнуть наружу. Что там на улицу — он бы и на Космос улетел! Стал бы там первым котом. Да, домашняя жизнь прямолинейна, как багет. И она когда-нибудь закончится. Что же он скажет тогда? Что всё отведённое время пролежал на полу, на кресле и тут же, на подоконнике? Что ел много и гадил только в лоток? Никто не ответит ему — мало ли таких котов. И никто не вспомнит, даже Андрей. Посетует — сдох, жаль. А потом, может, заведёт попугая или крысу, или самку. Раз, другой помянет: был такой, Ларс, и — всё.

Тоска заволокла сердечко Ларса, как ночь — неусыпную Москву. Вот, как будет. Ларс прикорнул. Ему ничего не снилось.

А когда он проснулся, пришла бабушка. Она шелестела пакетом корма и звала: кис-кис-кис… Ларс поднял голову, за окном светало, горел восток. О чём-то он думал перед тем, как уснуть. О чём-то важном…

— Кис-кис-кис…

Кот спрыгнул на пол, и всё забылось.

Глава XVII «Спящий просыпается»

Я пришёл в сознание — и Господи, лучше бы не приходил! Голова страшно ныла, всё моё существо просилось назад, в затяжной сон, можно даже в вечный. Через силу я всё-таки продрал глаза и стал потихоньку вспоминать, что произошло. Одиссей, крушение, раскаты грома в зелёной дымке, мы тянем штурвал… Теперь вокруг было совсем темно, лишь уцелевшие лампочки на панели управления кое-как обозначали углы окружающего мира. Кабина будто бы была в порядке, просто свет вырубило: всё разбросано, но не сломано. Подозрительно мягко мы разбились.

Рядом стриженная под ёжика туша. Жив он или мёртв? Что за глупый вопрос? — себя спроси для начала, жив ты или мёртв? Склоняясь от второго к первому, я поднялся и отряхнулся. Невесомости не ощущалось, напротив, держаться на ногах было тяжело. Я подхватил под мышки Лекомцева и утащил в люк. В кают-компании было светло, как в реанимации. Я быстро пожалел об этом, когда капитана вырвало. Следом Лекомцев перевернулся на спину, уставился в потолок, потом на меня.

— Живой, — выпалил я в тихой радости.

— Не дождёшься.

Лекомцев похлопал себя по груди, бёдрам и, убедившись, что всё на месте, подскочил на ноги, как актёр Джеки Чан. Вытер рукавом испачканный рот.

— Ладно, Андрей, раз мы выжили, нужно поступать логически, правильно? Рационально. Давай попытаемся понять, где мы. Как? Запустим пространственный сканер, если…

Реагировал капитан удивительно спокойно, что вызывало сомнения в его вменяемости.

— Давай попытаемся отыскать Кассиопею и Давида, — сказал я. — А после уже будем всё остальное делать.

— Точно, — кивнул Лёва. — Но я не помню, что было до аварии. Помню, но так, смазано… Будто она мне приснилась.

— Кажется, — я напряг память. — Я велел им спрятаться в каюте. Не знаю уж, какую они выбрали. Пойдём.

— Да, да, — задумчиво произнёс Лекомцев. — Сколько мы пробыли в отключке?

— Что б я знал.

Мы припустили в коридор, который тоже остался невредим, только в иллюминаторе опять было ничего не разглядеть — темно и мутно, словно стекло залили оливковым маслом. Как бы понять, где мы вообще?

Дверь в мою каюту была открыта, в каюту Давида — тоже. Там ничего. По другому коридору ещё можно было заглянуть в медпункт, но вот из запертой каюты Касси мы услышали стук. Удары кулака о сталь подхватывало эхо.

— Эй! — позвал я, подбегая.

— Папа! — воскликнула по ту сторону Кассиопея, и у меня от сердца отлегло.

— Андрей! А Лекомцев как? — включился Давид из-за перегородки.

— Как сажа бела, — ответил Лёва за себя. — Вы застряли?

— Целы? — прибавил я.

Пугающее молчание. Видно, он бессловно спросил Касси.

— Целы, вроде. Дверь заело. Она, видимо, съехала с паза, и её заклинило. Я думаю, это из-за сильной гравитации, чувствуешь?

— Угу.

— Другие двери же открыты?

— Да, — кивнул Лекомцев.

— Сколько прошло с тех пор, как вы проснулись? — задал я вопрос.

— Я — часа два назад, — затараторила Кассиопея. — Старалась привести Давида в чувства, но какое там! Валялся неподвижно с рассечённой башкой. Я уже думала, он умер. А почти час назад оклемался.

— Так и было, — признал Давид.

— И это называется «целы»? А пульс прощупать, Касси?

— Фу… Бэ, это же противно.

— То ли дело с трупом сидеть!

— Эй, я ещё тёпленький, — оскорбился Давид.

Было весело, а Лекомцев осадил нас.

— Что вы оба как дети? И ты, Андрей.

— А чо?

— А ничо, — передразнил Лёва. — Мы сейчас придумаем, как вас оттуда вытащить.

— Вы только поскорее придумайте, — робко попросил биолог. — У нас здесь протечка…

— Утечка кислорода?

— Нет, именно протечка. Трещина в корпусе, и через неё затекает что-то. На глаз я и не скажу точно, что именно. Но внешне похоже на машинное масло. Оно проникает не быстро, но, скажем, по всему полу слой уже есть.

Так, задумался я, значит, вокруг нас вот эта жижа, потому и не разглядеть ничего через стёкла. После того, как я услышал голос Кассиопеи, мозги начали работать шустрее на то, чтобы вытащить её. Ну и Давида тоже. А потом и всех нас спасти. Как-нибудь совершить чудо и вернуться домой из таких терний, из которых звёзд-то уже не видно.

— Лёва, ты ступай в рубку и просканируй локацию, — распорядился я, замечая растущую потерянность на лице Лекомцева. — А я проведу вылазку, сопоставим факты. Постараюсь залатать вашу пробоину, — на этой фразе я повысил голос. — Давид, Касси, вы пока поглядите, что можно сделать изнутри. Откупорим вас, затем умотаем с этой планеты. Хорошо? Не теряйте голову!

Я коснулся подбородка, щетина ещё отросла, стала мягче. Вот, кого Королёву следовало назначить капитаном. Ну, ничего, ещё вернёмся, я ему накатаю рапорт. А зачем рапорт? Сразу к нему — и лично всё расскажу: от начала до конца. Чего бумагу переводить? Не дожидаясь ответа, я метнулся в инженерную за БУАГом, а оттуда — к шлюзу.

Сколько раз я уже надевал этот скафандр за последние месяцы? Ладно, если там жидкость, масло, то это не сложнее тренировок в бассейне. Только знать бы его плотность — вдруг я сразу всплыву? Удержит трос, но лучше бы иметь груз, чтобы шагать по дну. Что-то тяжёлое… Ранец легковат, тем более он почти пустой. Нет, здесь ничего подходящего не найти. Да и плотность масла на Одиссее неизвестна. Предположим, девятьсот. Свою плотность я знаю — семьсот пятьдесят четыре. Значит, набрать нужно килограмм тридцать. Есть!

Тут же, в инженерной, я открыл длинную двухстворчатую дверцу в стенке, здесь семь вольфрамовых аккумуляторов, на которых фурычит вся электроника «Пилигрима». Какой отвечает за что — я мог догадаться только по символам. Главное не отрубить систему жизнеобеспечения. Хорошо, выбрал второй справа, на котором была наклейка «Elec-II». Повернул круглый выключатель, в инженерной тут же пропал свет. Я автоматически включил фонарик, прислушался. Вентиляция по-прежнему шипела, а значит, жизни ребят ничего не угрожало. Правда, не испортит ли аккумулятор купание в масле? Рассуждать времени не оставалось, я отстегнул ключи и вынул батарею из пазов. Чуть не оторвал по неосторожности провод питания, ругнулся на себя. Двумя карабинами пристегнул аккумулятор к поясу — тот не оборвался, но острый угол моего балласта упёрся в ягодицу. Хорошо, что костюм слитный, иначе бы груз стянул с меня штаны.

Что ж.

На входе в бокс я столкнулся ещё с одной проблемой: чтобы покинуть отсек, мне придётся затопить его. Чёрт! Когда вернёмся в космос, масло легко сможем сбросить, а пока… Нет, больше у «Пилигрима» никаких подходящих отверстий нет. Есть ещё люк, через который мы поднялись на борт с Кольца, но он выходит в коридор и так я нас вообще утоплю. В остальном всё герметично.

Когда трос был закреплён, и я собирался закрывать внутренние ворота, ко мне подбежал Лекомцев. Взяв для начала тайм-аут, чтобы отдышаться, он сбивчиво заговорил.

— Постой, давай я, — сказал он.

— Ты издеваешься? Я уже в скафандре.

— Андрей, я капитан, и я тебе приказываю, — ответил Лекомцев из темноты.

Я развернулся, чтобы молча задраить шлюз, но всё-таки решил дознаться, пускай время и поджимало.

— Капитан, не капитан. А я — астронавт, моя работа — исследовать планеты. Скажи, — я обратился к Лёве насколько мог проникновенно и уселся на прикованный к заднице аккумулятор. — Зачем тебе это? Ну перед кем ты геройствуешь? В прошлый раз, когда за чешуйкой полез, сейчас.

— Перед собой. Перед вами.

— Но зачем?

— Зачем? Слушай, — капитан для надёжности шагнул в бокс, встал напротив меня, крохи света блеснули в его зрачках. — Я знаю, что у меня со всеми вами вышла лажа. Большая. Я вёл себя как последний козёл и слабак.

— Прекрати уже заниматься самобичеванием, — поморщился я. — Так надоело это твоё нытьё.

— С самого начала наша миссия пошла не по плану, как ты мог заметить. Ага. А кто виноват? Капитан. В Косминституте скажут: виноват капитан. Ты думаешь, я перекладывал на тебя вину за Вегу, за крыло? Нет, конечно. Я прекрасно знаю, что ваши жизни вверили мне. Но всё пошло так непредсказуемо плохо, что нервы не выдержали. Сдали. Ещё и самоубийство Веры. Да что я, ты всё понимаешь. Понимаешь ведь?

— Понимаю, — согласился я. — Ты так пытаешься отмыться, вернуть доверие экипажа. Господи, капитан! Да мы тебе доверяем, команда не готовит бунт!

— Я так пытаюсь самого себя снова зауважать. Что я, по-твоему, не знаю, что меня половина Косминститута считает заносчивым?

— Мужская половина. Женской это нравится.

— За дело считают. Но вот ты мне скажи, мы же с тобой давно общаемся. Разве я не имею право на самодовольство. Хоть немного?

— Имеешь, — признал я. Как не бесило меня то, что он нашёл воду на Фобосе, но он ведь в самом деле её нашёл и заслужил похвалы.

— Мне бы хотелось и дальше так считать. А как я могу после того, как у меня нервы сдали и я чуть не развернул корабль? После того, как ты вытащил меня из рулевой, а потом меня стошнило. Это я тебя вытащить должен был.

— Кому должен-то? Ну кому?

— Я отвечаю перед Королёвым, перед Косминститутом, всем человечеством.

— Лёва! — сказал я и, поднявшись, тряхнул его за плечи. — Уймись! Мы сейчас в такой жопе, что вопрос о том, кто главный, не стоит. Мы все в одной лодке, подводной теперь, и все на равных. Никто на тебя зла не держит, и мы все в равной мере ответственны друг за друга. Если хочешь, с самого Марса. Но если мы сейчас станем выяснять отношения вместо того, чтобы слаженно работать, ни Королёв, ни человечество твоего ответа не дождутся. Только бульк.

— И как вы будете на меня смотреть?

— Как на товарища, Лёва! — я повысил голос. — Ну правда, задолбал уже сопли распускать. Ещё один страдалец! Ты сейчас свой эгоизм ставишь выше общего блага.

— Андрей, дай пройти. Мне нужно искупить всю ту херню, что я натворил на пути сюда. Не заставляй меня снова нервничать, — предупредил Лекомцев, и глаз у него в самом деле задёргался. — Уйди с дороги. Капитан должен рисковать своей жизнью, а не чужими.

Как же он злил меня в ту минуту. Однако я сдерживал рвавшиеся слова и пощёчины, прекрасно понимая его душевное состояние, так неудачно пришедшееся на наш полёт. Мне следовало быть толерантным к его переживаниям и всё такое, но ради бога, сколько можно меня задерживать!

— Нет, — отрезал я. — Что за манипуляции? Будь мужиком, в конце концов. Возьми себя в руки, перестань ныть и клянчить. Хочешь знать, как поступает капитан? Он не шарахается по кораблю и не достаёт всех своими хотелками. А Вера ещё говорила, что я такой. Тебя не распробовала! Капитан — делает свою работу. Научись уважать сам себя, и тогда другие станут относиться к тебе соответствующе, а не наоборот, — я взялся за рычаг, готовясь закрыть шлюз. — Пожалуйста, займись сканером и выясни, где мы? Это сейчас намного важнее твоего самоуважения. Это приказ, капитан!

На удивление, мои слова оказали на Лекомцева благоприятнейший эффект. Дошёл мой посыл или нет, но тёмный силуэт отступил за порог. Геромоворота он закрыл сам, изнутри коридора. Шипение воздуха стало гимном моего одиночества.

Я открыл внешний шлюз и в потёмках едва разглядел, как в бокс хлестнули волны — такие же чёрные, как всё вокруг. Пропрыгал к выходу, уже второй мой шаг угодил в лужу. Тяжёлый аккумулятор не давал свободно двигаться. Мои надежды быстро задраить люк рухнули, когда одиссейская жижа подстегнула меня сзади — бокс оказался затоплен мгновенно, и давление вытолкнуло меня, как пробку из бутылки. Здесь не было видно вообще ничего, да к тому же и вязко: я попробовал повести рукой, вышло с трудом. Двигаться в этой жидкости было сложнее, чем в воде. Какая дрянь, гнилая кровь!

Фонарик не сильно упростил жизнь, он пробивал не дальше, чем на полметра. Нащупав трос, я прошёл по нему и скоро упёрся в обшивку «Пилигрима». Он в самом деле лежал на дне, в чёрной мерзкой тине, в которой вязли и мои ноги. Я провёл ладонью в перчатке по корпусу корабля, он был скользким. Рядом — затопленный шлюз, как открытый рот утопленника, застыл в последнем вздохе. Сверху тоже нависала бездна. Сколько над нами пучины? Километр? Десять километров?

Меня не покидало мрачное ощущение, что мы попали в такое проклятое место, из которого нет выхода, в котором всякая жизнь невозможна по определению, даже занесённая извне. Что живы мы вопреки всему, даже физике. Не исключал я и того, что мы давно погибли, ещё в Солнечной системе, а все последующие события привиделись мне в агонии. Уверен был только в одном: сон это или реальность — история разрешится только по воле Кассиопеи.

Но жить нужно всё-таки не во сне, а наяву, даже если явь исчезающе-иллюзорна. Только так сможешь ценить жизнь и людей вокруг. Только так избавишься от соблазна пустить всё на самотёк, чтобы проснуться в удачный момент, если дело запахнет керосином. Может так статься, что просыпаться будет некуда. Или некому.

Хватит блуждать лунатиком! Пока я дышу, я жив. И до тех пор должен держать голову в трезвости, чтобы всех спасти. Никто другой этого не сделает. Я глубоко вдохнул, застоявшийся сладкий кислород насытил кровь и прогнал вату из головы. Просыпайся! В мозгах словно бы стало больше места, и как можно скорее я направился к девочке с учёным.

С каким трудом давался мне каждый шаг! Приходилось бороться не только с жидкостью и неудобством скафандра, но и с собственным весом. Где-то в небе, должно быть, гроза. На мгновение мне показалось, что нам никогда отсюда не выбраться, что эта планета раздавит нас вместе с «Пилигримом». Захотелось лечь и принять судьбу. Тогда я достал из закромов воспоминание, к которому никогда раньше не возвращался, — тот вечер, в который я познакомился с Аней. Мы танцевали, тело было таким пластичным, разговоры — лишены драмы и воздушны. Потом я выполз на улицу; воздух свежий, небо — фиолетовое. За лёгкостью всегда следует тяжесть. Но и за тяжестью — в любом случае приходит лёгкость. Лечь и умереть всегда успеется, а я лучше побарахтаюсь, чтобы настал новый день. Новая лёгкость и новая тяжесть.

Обессиленный фонарь выхватил из темноты круглый иллюминатор. Я приблизился к нему вплотную, в мути едва разглядел каюту. Нет, это моя. А вот следующая, в таком случае, должна быть девочки. «Пилигрим» лежал мёртвый, как затонувшая подлодка, низвергнутая башня. Касси прибежала на мой луч, едва он заглянул в каюту. Она сощурилась, но не отвела взгляда. Наверное, я получился в её глазах героем, но уже не космонавтом, а водолазом. Я постучал в стекло и показал сложенную из пальцев букву «V» — хороший символ, может значить что угодно. Имея ввиду, что всё сложится классно, я ещё потряс перед иллюминатором БУАГом. Касси склонила голову на бок, улыбнулась, обнажив клыки и кончик языка, ответила мне зеркальной буквой «V». Не уверен, был ли её оптимизм искренним.

Пробоина обнаружилась чуть ниже и правее иллюминатора. Я достал устройство, прижав ногой чемоданчик. На первый взгляд герметизатор работал, однако сколько бы я ни водил сверкающим носиком по трещине в корпусе, металл не сшивался. Я увеличил мощность, но и это не помогло. Сталь просто отказывалась плавиться в этой жиже.

Со злости я пнул звездолёт, потом прижал трещину рукой — ладони хватило, чтобы почти полностью закрыть её. Так просто! Может, мне здесь и остаться, чтобы зажимать рану корабля? Чем-то её наверняка удастся заткнуть, но когда мы поднимемся в космос, заплата будет грозить утечкой воздуха. Пневмодвери тоже не герметичны, пробоину по любому нужно устранить.

Были бы Давид и Касси рядом — не тут, на борту — мы бы что-нибудь сообразили. Со мной один Лекомцев, а он так непредсказуем, и проще считать, что я один. БУАГ я в этот раз не брошу, как и обещал. Потерпев фиаско, я поплёлся назад — из головы как-то вылетело, что шлюзовый отсек залит.

***

Кассиопея и Давид распределили обязанности таким образом, что он — коптел над пневмодверью, а она — старалась закрыть брешь в стене. В каюте оказалось предательски мало вещей и ещё меньше — полезных. Скотч, как самый очевидный, по её мнению, инструмент спасения пошёл в ход первым. Касси откусила моток зубами, чтобы не искать ещё и ножницы, но к измазанному маслянистой жиже металлу он не приклеился. И даже когда девочка насухо протёрла стену футболкой, ничего не вышло.

Предвосхищая неудачу, Касси напихала в узкую, не толще нитки макроме, трещину скрученной бумаги. Та очень быстро пропиталась, и дамбу прорвало. Можно было ещё подставить потоку масла пластиковую бутылку с отрезанным горлышком, однако проблему это не решало. А на этом идеи у девочки иссякли.

К тому времени Давид сломал отвёртку, пытаясь поддеть дверь — ручка и стержень лежали рядом с ним, погребённые в мутной жидкости. Сам биолог, держа в руках изолированный провод, одновременно коснулся его кончика двумя другими проводами — результата это не возымело. Тогда Давид бросил их все, выплюнул последний, поднялся, развернулся к Касси. Но тут снова взглянул на упавшие провода.

— Повезло. Или питания нет, или она, — Давид махнул рукой вниз. — Не проводит электричество. А мы могли умереть вот сейчас.

В их каюте горел свет, но они не подозревали, что его работу обеспечивает аварийный аккумулятор. А вот подведённое к дверям электричество забрал с собой Андрей.

Своё философское замечание Давид украсил бессмысленным взглядом в иллюминатор. Там теперь было пусто, но несколько минут назад появившийся по ту сторону Андрей здорово вдохновил Кассиопею. Правда, что бы он ни сделал снаружи, масло продолжало поступать. И всё-таки, это же папа — да, он не всегда держит ситуацию под контролем, но ни за что не даст ей разрешиться фатально. Даже со дна он вытащит всех, и её тоже.

Тревожные мысли пока отступили. А были они не новыми: всё те же — кто я такая? Сколько мне осталось гореть? Этим она уже подыскала более или менее удачные ответы. К ним примешался ещё один вопрос: могу ли я погибнуть? — задумалась Касси, пока молча накладывала липкую заплату на разбитую стальную плоть.

Её воображение понеслось рисовать образы: «Пилигрим» затоплен, под потолком спинами кверху плавают вздувшиеся посеревшие трупы Давида, капитана Лекомцева и Андрея. А она — жива, ей не нужен кислород для дыхания. Навсегда заперта в этой стальной могиле в закромах галактики. Девочка чуть не закричала от ужаса. Стряхнула с себя эти глупости.

Но, не сдержавшись, попробовала не дышать. Может, её организму вовсе не нужен воздух? Объёма лёгких хватило на полминуты.

Схватившись руками за голову, учёный сел на пол, прямо в лужу. Он-то не узрел в иллюминаторе ничего воодушевляющего. Касси подошла, коснулась его плеча.

— Уйди, девочка, — необычайно тоненько проговорил он.

— Куда я денусь? — осторожно пошутила Кассиопея.

— От меня уйди! — рявкнул Давид, зыркнув на неё полубезумными глазами так, что девочка по-настоящему испугалась его припадка. — Не трогай! — и тут он одномоментно смягчился. — Прости. Извини меня. Мне так… так мало воздуха и… и пространства.

Вдруг Давид вскочил, принялся размахивать руками, как на разминке. Вприпрыжку скакнул к вешалке у входа, а оттуда — назад к постели.

— Фу-ух, — выдохнул он, а затем по-богатырски втянул воздуха. — Тут есть, чем дышать.

— Конечно, — подтвердила Касси. — У тебя что, клаустрофобия?

— Можно и так выразиться. Ладно, — шаткой походкой биолог добрался до постели. — Как бы я хотел сейчас верить в бога… Это, знаешь, делает жизнь проще, понятнее.

Кассиопея не ответила, она размышляла, не поверить ли ей в бога. Села рядом, посмотрела на угловатый профиль Давида — влажный, со скошенным подбородком — предлагая продолжать.

— Как это просто, — вздохнул Давид, откинулся к стенке и прикрыл глаза, кровь запеклась на его виске. — Верить в Архитектора Вселенной, в его замысел. И не станет никаких тайн, разгадывать которые нужно науке. Никто не будет больше отправлять экспедиции на смерть, чтобы собрать крохи сведений, которые в масштабах космоса не значат почти ничего. Всё в руках Архитектора. Если бы все поверили…

Давид нервно рассмеялся, смутив тем самым Кассиопею.

— Один астронавт, — развил мысль биолог. — Ступив первым на Луну, сказал: «Это маленький шаг для человека, но огромный шаг для человечества». Так вот, он умолчал о том, что для Вселенной это — муравьиная поступь. А сколько жизней на этот алтарь легло…

— Давид, — обратилась девочка, она ещё никогда не разговаривала с учёным откровенно. — Ты ведь сейчас такую глупость говоришь, в которую сам не веришь.

— Тебе-то откуда знать? — улыбаясь белыми зубами, он перекатил голову и заглянул Касси в глаза.

— Андрей много раз говорил мне, что ты настоящий фанатик. Ты всегда смотришь в космос горящими глазами. Ты веришь в то, что инопланетяне существуют, в конце концов! И готов отдать всё, чтобы это доказать, прямо как Андрей. Вы так похожи, даже я это вижу.

— Я уже отдал всё. Отдал этой работе молодость, пожертвовал семьёй, а теперь я здесь. Ты — необычная девочка. Слишком много знаешь, слишком много умеешь, — взгляд Давида вслед за словами делался жёстче. — Может быть, ты и есть Архитектор Вселенной? Бог, вернее, богиня? Мы оказались в этой яме по твоей вине, как ни крути.

Почувствовав, как Давид приблизился к её секрету и лёд под ним треснул, Кассиопея чуть отпрянула от биолога, сделав вид, что устраивается поудобнее. Уж в чём она могла поклясться, так это в том, что обрушила «Пилигрим» ненарочно.

— Мне тоже страшно, Давид, — прошептала она.

— А мне-то как страшно! — воскликнул он.

Биолог спрыгнул с нары, выбежал к центру каюты и стал резкими движениями, путаясь в рукавах, стягивать с себя водолазку.

— А мне тоже страшно! И жарко, как здесь жарко! Я боюсь закрытых кают. А ещё боюсь умереть — в особенности, вот так. А тебе что — ты нас всех переживёшь.

В бешеном намерении швырнуть, что под руку попадётся, он схватил стеклянную кружку и запустил ею в иллюминатор. Кружка разбилась, осколки, взорвавшись, полетели в стены и в жижу, которая уже почти достигла кровати. Иллюминатор — тот тоже пустил трещину, но, к счастью, не сквозную. От страха Кассиопея поджала ноги к себе, в животе похолодело.

Что с нею будет? Снова она столкнулась с аффектом. Сейчас он возьмёт, разобьёт стекло, и она быстро выяснит, смертная она или бессмертная.

На все другие вопросы у неё уже были подготовлены ответы. Взрослея с каждым днём, наблюдая за звёздами, она силилась потрогать их, иногда получалось. Звёзды шептали ей всё, что знают: быстрее-быстрее, пока мгновение не ускользнуло. Они рассказали, какой видели её прежде — совсем другой, без рук и ног. Когда-то Кассиопея была сама похожа на звёздочку, но сияла ярче и горячее других. Так было, если верить звёздам. А зачем им обманывать?

Теперь она чётко знала, кто она такая — нет, не богиня и не Архитектор Вселенной. Знала свои силы и умела ими пользоваться — нет, она не всесильна и не сумеет вытянуть «Пилигрим» отсюда. Потому что она не богиня и не Архитектор Вселенной. Она… впрочем, лучше дождаться Андрея и рассказать ему!

Охваченный злостью на собственную слабость, Давид сорвал гирлянду, сломал полку с бумажными зверями и порвал часть из них. Сколько силы в нём открылось. Он бы разорвал и гравитацию Одиссея, попадись она ему в руки.

Затем он отдёрнул створку гардероба, из зеркала на внутренней стороне двери на Кассиопею посмотрела взрослая девушка. Красивая, с правильными, до конца сформированными чертами лица. Худощавая, бледная, но по-своему привлекательная. С золотыми, уже чуть потемневшими у корней в проборе волосами.

Спустя мгновение Давид забрался в этот шкаф и дверца закрылась, однако девушка никуда не исчезла — всё смотрела на Касси умными глазами.

— Я умру здесь! Среди тряпок, — объявил Давид.

Страх незаметно и очень быстро улетучился, и стало смешно. Рассмеялся от своих слов и Давид, Кассиопея и её отражение.

— Выходи! — хохоча сказала она.

Посмеиваясь, биолог послушался. Но снова оказавшись в каюте, он вдруг заплакал, застонал.

— Подойди сюда, — ласково приказала девушка.

Выполняя её повеления, словно умилённый неофит, внемлющий гласу богини, Давид лёг на кровать, сложив голову на колени своей искусительницы. Девушка погладила его рассечённую лысину.

— Господи, Кассиопея, — всхлипнул Давид, из глаз его катились слёзы.

— Я не Господь, — осекла его Касси.

— Не ври!

— Я и не вру. Всё, закрой глаза. Тщ-щ…

Он закрыл, слёзы будто бы перестали. Кассиопея сместила пальцы к седеющим вискам биолога, помассировала их.

— Я не богиня, — проговорила она. — А ты не жрец. Но если ты хочешь, можешь думать, как тебе нравится. Что у тебя сейчас на уме?

— Я вижу пляж… Нет, это море… А сам я на пляже, — произнёс Давид, едва шевеля губами.

— Он необычный, верно?

— Точно… необычный. Вода синяя, как… как… очень синяя, в общем, — торопился объяснить Давид. — А песок белый. По-настоящему белый, а не как говорят. Пара валунов. Я вспомнил это место! Это побережье Адриатического моря, на котором я отдыхал в детстве с родителями.

— Тебе нравится? — нежно спросила Кассиопея, укладывая его голову на подушку, она сползла с кровати и встала на колени в масляную жидкость.

— Здесь так спокойно, я не могу и не хочу оттуда уходить. Не хочу открывать глаза.

— Отдохни, — сказала Касси.

Руки её плюхнулись в лужу. А вдруг она ядовитая? Скорее всего.

Знать этого пляжа Давид не мог — он находится на далёкой планете в созвездии Орла, у которой даже нет названия, потому что люди её ещё не открыли. Вовсе не Адриатическое море омывает эти пески, и Давид в детстве скорее всего там не бывал. Никого там не было, на этой планете. Такой дивный и безжизненный берег. Два валуна. Какого они цвета?

Могу ли я умереть? Касси смотрела на масло, достававшее ей уже до пупка. Она сорвала с себя футболку, маленькие груди качнулись. Внезапно свет погас, генераторы отключились, в лицо ударила кромешная темнота. Приняв удар, девушка зажмурилась и упала спиной в натёкшую жидкость.

Могу.

Плеск сменил гул в ушах — она слышала шум моря, это кровь билась в её голове. Живая кровь, человеческая.

Касси вынырнула, стряхнула капли с носа и вдохнула кислород. Мрак отступил, она увидела очертания спящего Давида.

Теперь — не могу.

Сердцем она почувствовала всю Вселенную, будто бы в каждый уголок её была протянута нить паутины, а она, как паучиха, сидела в центре сети и ощущала каждое подрагивание своими нервами. Всякую планету, всякую жизнь и даже дуновение ветра, молчание камня она сейчас видела вот так же контурно и чётко, как Давидову голову.

И это была совсем нечеловеческая связь всего сущего с нею одной. Связь настолько грандиозная, что Касси не выдержала и разревелась.

Глава XVIII «Чудесное спасение»

Вернулся на борт я всё же через шлюзовый отсек — практически по-человечески. Для ремонта закупоренных шлюзов в боксе был предусмотрен небольшой технический люк в потолке, через который при должной ловкости можно было перебраться внутрь или наружу. Скафандр туда не пролазил, поэтому пришлось мне, как рачку, сбросить его вместе с вольфрамовым балластом в затопленном отсеке.

Раздеваться было в высшей степени неудобно, да и к тому же смертельно опасно: противное масло запросто могло содержать кислоту и просто сжечь кожу. Мне было всё равно — в ином случае я бы тоже погиб. Вспомнилось, как в Академии нас учили надевать водолазные костюмы на случай аварийной посадки на воду. Занимались этим мы на улице, в середине марта сыпал мокрый снег, сдвоенная маска нещадно потела так, что резиновые штаны я надевал ощупью. На всё про всё отводилось полторы минуты.

Впечатления были схожими.

Как только я отщёлкнул ремни и расстегнул грудную часть, скафандр разгерметизировался, и мои полторы минуты — или на сколько там я могу задержать дыхание — стартовали. Прошло чуть меньше времени, и я, откашливаясь и снимая с себя скользкий шлем, высунулся половиной туловища в коридор. Из-под пуза скудным водопадом на пол текла мерзкая жижа. Но её вылилось совсем чуть-чуть. Высота была невелика, поэтому я предпочёл по возможности безболезненно упасть в темноту коридора.

Ни о какой обработке речи больше не шло, так что со мной на звездолёт вполне мог заглянуть целый букет инопланетной заразы. Что ж, условия подталкивали отступиться от инструкции.

Наспех обмывшись — хоть какие-то меры предосторожности соблюдать следовало — в потемках добрался до каюты, в которой оставались заперты Кассиопея и Давид. Открыть пневмодверь у них не вышло, а масло все прибывало. Сказать мне им было особо нечего, нечем успокоить, разве что повторенными словами о том, что мы обязательно выберемся, хоть я пока и не могу объяснить, как именно. Кассиопея доверилась — иначе произойти не могло. Трудно было представить условия, при которых она не поверила бы мне. А Давид, по ее словам, спал — нашел время!

Ну ладно. Я сразу созвал оперативное совещание в кают-компании. Явились двое: я и капитан. Лекомцев, вроде, поутих. До отлёта я не работал с ним плотно, однако в Академии он всегда производил впечатление уравновешенного человека, уверенного в себе и своих решениях. Но миссия к Калипсо его неплохо подкосила. Сейчас Лёва немного напоминал медведя — каким-то образом за месяцы полета он умудрился набрать несколько килограмм; я этого прежде не замечал, а теперь бросилось в глаза. И ёжик этот ему не шел совсем — раньше сверху у него было на три-четыре миллиметра больше, и этот еле уловимый штрих добавлял голове строгость формы. Впрочем, я провел ладонью по своему ровному ершистому шарику. Как я и сказал капитану — мы в одной лодке.

Пережившее невзгоды его лицо по-прежнему сохраняло красоту.

— Хочу начать с того, что ты был прав, — признал Лекомцев. — Насчет уважения, лидерства и вот этого всего. Мне нужно избавиться от комплексов, и я уже начал. Видишь, я не настаивал на том, чтобы самому назначить собрание.

Успех! Еще бы ты настаивал.

— А хотелось, — продолжил Лекомцев. — Договоримся, что все наши ссоры остались в прошлом, окей?

— Мне очень приятно это слышать, — искренне, кстати, сказал я и по-деловому сложил руки перед собой. — Без проблем. Давай только понюхаемся потом, когда закончим с делами. Сейчас есть вопросы куда более насущные.

— Да-да.

— Что ты узнал? – спросил я.

— Да мало что наверняка, — невесело ответил Лёва. — Но кое-что додумал. Смотри, — вместо того чтобы рисовать на маркерной доске, он предпочел жестикулировать и символизирующей «Пилигрим» ладонью уперся в стол. Другой рукой очертил пространство перед первой. — Вокруг нас и выше, докуда пробивает жидкость система, а это три с половиной километра, вот эта дрянь, которой от тебя воняет.

Видно, я привык к запаху.

— Дальше я перехожу к своим догадкам. Похоже, под многокилометровым слоем облаков Одиссея скрывался океан, о котором мы не знали. Плотность этого океана, по-видимому, низкая, и при расчетах астрономы сочли, что ближе к ядру газ просто тяжелеет. А на деле он вообще сжижается. Странно, что ты не всплыл, как...

— Не утруждай себя, — прервал я. — Привязался к аккумулятору. Давай я продолжу. Во время крушения мы шлепнулись об этот океан и ушли на дно. И благодаря этому не разбились.

— Да, я так думаю. Угол падения был прямым, так что звездолёт вошёл, как нож в масло, и практически не пострадал. И обрадую тебя еще больше, — не то чтобы до этого он своими словами привел меня в восторг, Лекомцев встал. – У меня есть идея, как мы можем выбраться.

— Я весь внимание.

— Смотри, сейчас.

Капитан куда-то вышел. Через несколько секунд в удалении зашумела вода, а ещё через полминуты Лекомцев вернулся с прозрачным пластиковым лотком, на две трети заполненным водой. Дно было высыпано чем-то белым — наверное, стиральным порошком. От него поднималась муть. Из кармана Лекомцев достал отвертку — одному ему известно, нашел он её в душевой или таскал с собой все это время. Булькнув, отвертка опустилась под воду и вздыбила порошок.

— Не надо объяснять? — спросил Лёва.

— Не надо.

— Хорошо. Так вот, нам нужно, чтобы «Пилигрим» задрал нос. Двигатели запустятся, и по прямой мы улетим с Одиссея.

— А они запустятся? – насторожился я. — И что там с топливом?

— Надеюсь, запустятся, — Лекомцев пожал плечами. — И что ПЯТа хватит. Что нам еще остается, кроме надежды?

— Ладно, Люк Скайуокер. И как нам задрать кораблю нос? Это ты тоже придумал?

— Ага.

Он достал из другого кармана канцелярскую резинку и воздушный шарик из последнего праздничного комплекта, который мы так и не открыли. Видно, он все-таки подготовился к фокусам, иначе я никак не могу объяснить этот джентльменский набор.

Надув шарик до объемов небольшого арбуза, капитан ловко завязал его, примотал один конец резинки к получившемуся пупу, а другой — к рукоятке отвертки, что покоилась на дне чаши. Получилось так, что инструмент оставался под водой, а шарик, разумеется, всплыл на поверхность. На коротком поводке ручка отвертки поднялась вслед за шариком и встала чуть ли не под прямым углом ко дну.

Напрашивалась шутка про тысячу-другую завалявшихся шаров, но настроения острить не было. Заглядывая в таз, я хмурился.

— А если мы перегоним весь воздух в переднюю часть корабля? — предложил я.

Лекомцев почесал затылок. Он медлил и не говорил дальше. Чего-то в своем плане он не предусмотрел. Или наоборот, предвидел. В носовой части ведь мы, а каюты — в корме.

— Погоди, — осадил я коллегу. — Если на борту объём кислорода одинаковый, то умести ты его в половину корабля, наш вес не изменится. А с тем, что есть, мы недостаточно легки.

— Понимаешь, наша задача не в том, чтобы всплыть, а в том, чтобы перевернуть «Пилигрим». А для этого достаточно переместить центр массы. Одна каюта в корме сейчас затоплена, но и шлюзовой отсек спереди тоже. Если мы вытолкнем из него жидкость, он станет легче, но для этого потребуется воздух. А ещё есть пневмодвигатели.

— Воздушные толкатели по всему корпусу для тонкого подруливания, — закончил я за него.

— Точно. Если мы включим те, что расположены в носовой части и сейчас упираются в дно, возникнет дополнительный дифферент и «Пилигрим» поднимется, как свеча! Только потребуется большое количество газа, чтобы силы потока хватило. Плюс мы можем перетащить всё тяжёлое, что найдём, в хвост.

Я уже не думал об этом, я думал о Кассиопее и Давиде. Честно признаться, больше — о девочке, хотя и биолог был мне, мягко говоря, небезразличен. Из разговора я почти выпал и сказал автоматически то, что на языке вертелось.

— И необходимый воздух ты собираешься перекачать с кормы?

— Это создаст бо́льшую разницу в плотности носа и кормы, и с большей вероятностью всё получится. Андрей, я не знаю плотности этого масла, вес нашего корабля могу назвать очень примерно. И вообще всё, о чём я говорю, основано только на базовых законах физики. А в остальном завязано на удаче. Повезёт — будет тебе чудо, и мы улетим с планеты. А там уже разберёмся. Неудача — это смерть. Но погибнем мы и в том случае, если не предпримем ничего.

Я тоже поднялся, прошёлся в одну сторону, в другую. Руки за спиной, весь в раздумьях. Схватился: время грузными каплями падало в каюту к Касси.

— А Кассиопея с Давидом? Они заперты в хвостовой части.

Ответа, конечно, не последовало. Лекомцев, может, и ждал, когда я об этом заговорю, но подготовиться не успел. Я перевёл взгляд с пола на него, смотрел в упор, выдавливая хоть что-нибудь, словно из сухого яблока.

— Девочка твоя странная. Я почти уверен, что она не человек, — выдал наконец Лекомцев. — Может, ей воздух и не нужен?

— Не горю же желанием проверять. А Давид — тоже чудовище? Давай хотя бы сначала вытащим их!

— Как? — разгорячился капитан. — У тебя есть идеи? У меня, например, нет. А пока мы будем ломать над этим голову, их окончательно затопит. Зато! — тут Лекомцев просиял. Эта догадка попалась ему случайно среди чёток слов. — Если мы успеем взлететь, будет хотя бы шанс, что масло не заполнит всю их каюту. А когда окажемся в космосе, будет сколько угодно времени, чтобы открыть пневмодверь.

Ни на секунду я не поверил этому решению… полностью. В одном Лекомцев был прав без сомнения: промедление убьёт Давида и Кассиопею, будь она хоть тысячу раз инопланетянкой. Лёгкие у неё человеческие, и они лопнут, если их зальёт жидкостью. От этой мысли меня передёрнуло. Чтобы своими руками перекрыть им кислород, пускай и на время... С другой стороны, что ещё я могу сделать? Попытаться вскрыть дверь? Уже всё перепробовали. А когда адреналин стучит в головные ворота, ещё вернее ничего не выйдет. Как бы мне того ни хотелось, плана лучше предложенного Лекомцевым не существовало. Изобрести его я был не в состоянии.

— А гелий, — меня осенило. — У нас есть гелий на борту? Если его...

Лекомцев печально помотал головой. Нет, гелия на борту нет. Откуда бы ему здесь взяться? Только хладоген в трубах, но достать его оттуда не получится, да и не хватит того газа.

— А вообще вся эта схема технически выполнима?

— Перекачать воздух — да, через вентиляцию. Сам знаешь, — коротко ответил Лекомцев. Он мял ладони, ему не терпелось сбежать с Одиссея. — Ну, двигаем?

Была еще одна причина, по которой я согласился. Может быть... да нет, наверняка я дал бы семьдесят процентов на то, что мы лишь погоняем воздух, а звездолёт не сдвинется с места. В таких кривых планах каждый раз что-то идет не так. А если умирать, то совесть не позволила бы мне предать пред тем друзей — а это именно предательство. Однако совесть забилась в какой-то дальний угол, и я не мог ее отыскать. Она дрожала от страха, а всё потому, что я сам испугался.

Я испугался, — вот так, вы довольны?

Умирать мне не хотелось. Сколько раз я за эти месяцы подступал к краю обрыва и браво возглашал о том, что не боюсь смерти? Я врал. До сих пор она мне лишь представлялась, а теперь постучала костяшкой по левому плечу. Я обернулся и, скажу вам, рожа у нее отвратительная. К ней не хотелось.

Впервые мы оказались в таком положении, из которого, кажется, нет выхода. И от отчаяния тут уж никак не увернешься — влипнешь. Тонущее в нем естество инстинктивно хваталось за любую возможность спастись. А ведь ещё оставались тридцать процентов — ускользающая вероятность выжить. Если нужно, естество на пару минут забудет о Кассиопее. Это всё, что я могу сказать в своё оправдание. Это оно, не я. Оно боялось умереть.

У выхода в погасший коридор я оглянулся и крикнул:

— Сколько им нужно будет просидеть без воздуха?

— Не знаю. Может, полторы минуты, может — десять.

Лучше бы не спрашивал.

Дорога была пряма, но я старался её не разбирать. Блуждал и думал, куда меня завела нелегкая. Год назад и подумать не мог, что окажусь так далеко от Земли. Работал рядовым космонавтом, Андрей Ларин — представитель привычной, но в умах человеческих всё ещё сохранившей героический флёр профессии. Казалось, что жизнь почти сложилась. А с появлением в ней Ани всё стало совсем ясно. Господи, Аня!

Стало ясно — в голове, а в коридоре темно, мутно и жарко. Иллюминатор, что всегда давал свет, днём и ночью, потух, как экран монитора. И оказалось, что флагманское судно технического прогресса — превратилось в консервную банку, когда Архитектор Вселенной отбил полночь. Иллюзия рассеялась.

Я знаю, что куда-то иду. Не сейчас, вообще. Иду-иду. Но всё время сворачиваю с пути и отвлекаюсь. Вопрос в том, хватит ли мне времени, чтобы добраться до конца?

Да и что ждет в конце пути? Пока живешь во сне, такими вопросами не задаешься. Плывешь по течению, как Офелия, любуешься мишурой деревьев да пьяным датским небом. Смерть кажется далекой и абстрактной. А проснешься, и она схватит тебя за нос. Или того хуже — кого-нибудь из близких. Такое проспать нельзя. Нужно сконцентрироваться.

Я обнаружил, что уже с минуту стою перед дверью в злополучную каюту и не решаюсь кликнуть. Коридор оказался неожиданно коротким. Несколько раз я ударил по металлу. Если жидкость дошла до этого уровня, то они уже не услышат. Сначала мне так и показалось. Я поднес ухо к пневмодвери и вроде бы уловил легкий плеск.

— А? — отозвалась Кассиопея.

— Дочь! Касси!

— Пап?

— Всё хорошо, Касси. Мы придумали, как выбраться отсюда и вас спасти. Я и Лекомцев.

— Как? — голос ровный, будто ей ничего не угрожает.

Как отвратительно и тяжело врать. Особенно любимому человеку.

— Долго объяснять. Попросту — мы к носу корабля накачаем гелия, — я сочинял на ходу. — Он поднимется и — в путь.

— Ага.

Мне вдруг стало её жаль. Она же верит, а я — так... На самом деле, это меня жалеть надо. Труса. А Касси молодец. Поступает правильно, по совести, что полагается на меня.

— Ты не бойся, — добавил я. — И Давид пусть не боится. Если будет кружиться голова или ещё что-нибудь такое. Это из-за перепада давления, пройдёт.

— Хорошо, пап.

Вот опять. Чёрт разберёт по интонации, раскусила она меня и затаила ненависть или поверила на слово? Мысли мавриков она читала, но маврики были плодом её фантазии, а я — другое дело.

— Сильно вас уже затопило?

— Сейчас я стою — мне по пояс.

Моя фантазия разыгралась и представила всё в жутких красках. Не думал, что способен так яро за кого-то переживать.

— Всё будет хорошо, — брякнул я самую бесполезную фразу в мире скорее себе, чем ей.

Ну, Кассиопея не ответила. Сеанс связи окончен. Тем лучше, быстрым шагом я направился к техотсеку, где ещё при взлёте помогал запускать ротор двигателя.

Щёлкнул ручным фонариком, кнопка в основании пустила лучик света, узкий и белый. Следом за ним я протиснулся в проём.

На адское пекло это место больше не походило. Здесь стало прохладно и тихо. Моторы спали, вал встал, движение остановилось. Открыв щиток управления вентиляцией, я сориентировался быстро. Функции перегонки воздуха на корабле предусмотрено не было. Однако можно просто высосать газ из всех помещений в кормовой части «Пилигрима», это предусмотрели на случай разгерметизации. В шлюзовой отсек пустить аварийное снабжение, а пневмотолкатели — врубить на полную. Я поступил именно так, переключив тумблеры по одному. Не знаю, хватит ли этого, но большее уже не в моих силах.

Воздуходув, шум которого успел стать для меня верным и незаметным спутником в путешествии, сменил звучание и превратился в вытяжку. Едва уловимая перемена, но дышать в отсеке скоро станет нечем.

Стараясь не думать об этом, я ускорил шаг, минуя коридор. Разум обратился к другому: поднимись мы в космос, пробоина в корпусе никуда не исчезнет, а превратится в утечку газа. Времени на то, чтобы открыть каюту и залатать трещину, будет всё равно в обрез — быть может, чуть более длинный.

Главное — подняться. Умение отложить самые сложные проблемы до их наступления — ценное мастерство, до которого нужно дозреть. Отсчёт стартовал, и я отбивал его торопливыми шагами. В закутке у входа в компанию, куда ещё доставал свет, Лекомцев сгрузил габаритный хлам. Два баллона с азотом, оставшийся «царский» скафандр из инвентарной, оттуда же — два металлических ящика с инструментами, шкафчики, какой-то компьютер, который удалось выломать из рубки. Всё это было прикрыто, будто ширмой, несчастной доской. Ерунда, по большому счёту. Плацебо.

Выглянул Лёва, мы подтолкнули баллоны, и те покатились по коридору во тьму. Вслед оттащили к ним ящики со скафандром, шкафчики, технику и пнули туда же доску и поторопились перекрыть оба выхода из кают-компании в коридоры и инвентарную. Наконец нас отсекло от остального корабля. Воздух в пневмодвери подпускали, но это не критично. Вентиляция перегонит его назад.

Перед входом в шлюз я опустил рычаг, который уже не хранил тепло ладони, оставленное Кассиопеей. В прошлый раз это привело к смерти моей подруги. Пусть теперь послужит жизни. Спустя минуту я заглянул внутрь через окошко — масла почти не осталось, мощные потоки воздуха выталкивали жидкость наружу. Выходил эдакий невидимый барьер двух стихий, так что я закрыл гермоворота и побежал обратно.

— Мы не взлетим, пока весь кислород не выйдет оттуда? — встревожился я. — Ждать уже нечего, давай скорее, можем успеть.

Думать следовало только о задаче, но до чего же сложно выбросить из головы друзей. Как они? Уже теряют сознание, должно быть. От этой мысли заныло в висках, холодная пустота набухла в груди. Вот как чувствуют себя предатели.

Хватаясь за перекладины потными, трясущимися руками, я взобрался в рулевую. Лекомцев уже запустил воздушные пушки и сонар, по черному экрану пробежала голубая радуга, вычертив трехмерный образ местности, для меня малопонятной. Затем Лекомцев прыгнул к другой панели и принялся что-то печатать бортовому компьютеру. Он работал на Академической операционной системе со встроенным искусственным интеллектом. Это был фактически полноценный ПК в плане интерфейса, только с ограниченным функционалом. Скорее всего, Лёва выводил гирокомпас.

— Ну? — выпалил я, приблизившись.

Серый шарик во вкладке на мониторе был окружен двумя пронзавшими друг друга скелетами пирамид с одними ребрами, без граней. Фигура напоминала пухлые песочные часы со сферой в центре и, вроде, не шевелилась. Снизу программа отображала унылое число — сто семьдесят четыре градуса.

— Не так быстро. Жди.

— А сколько было?

— Неважно. Важно — сколько будет.

Я стал ждать. Это давалось мне невыносимо трудно. Каждая потерянная секунда сокращала их шансы на выживание. Я украдкой глянул на часы — цифры застыли в значении 84:73 ещё при вылете.

О Кассиопее я волновался даже в меньшей степени. Верил в то, что сам говорил ей сутки назад: такое важное для мира существо не может погибнуть запросто. Тут нужно что-то посильнее удушья. Хотя... Все люди под одеждой голые, вне зависимости от статуса (нагишом мне отчего-то представилась царица Екатерина II. Стыдливо прикрывая свои переспевшие груши, она бежала к ложу, дабы укутаться в балдахин). Любого можно ковырнуть ножичком. Однако Кассиопея — не совсем человек. Вернее, совсем не... А вот Давид — хомо сапиенс обыкновенный. Может, мы с ним и не так близки, но его смерть стала бы до слёз скорбной. Брысь, тоска! Рано и ни к чему о таком думать!

— Ну? — повторил я.

Лекомцев вышел из оцепенения и посмотрел на экран.

— Есть!

Перегнувшись через него, я убедился — уже сто восемнадцать! Модель гирокомпаса поменяла угол. Да и телом я вдруг ощутил, как сместился центр тяжести. Меня влекло уже не под ноги, а в сторону люка позади.

— Этого не хватит?

— Подождем. Может, выше пойдет, — сказал Лекомцев.

— Лёва, там ребята...

— Не торопись! — прикрикнул он. — Иначе ничего не получится. В этот раз тебе не достает терпения.

Я заткнулся, стал тупо считать секунды. Когда дошел до двадцати пяти, переспросил.

— Девяносто шесть, — ответил Лёва и, к моему счастью. — Старт!

Не верилось, что задумка сработает — уж слишком костыльным был план. Мы одновременно повернули зажигание, и совершилось еще одно чудо — двигатели запустились. Дальше нам от судьбы требовалась даже не подачка — так, сущий пустяк. Шумел рвавшийся из-за застенок воздух, он показался густым и сочным. Дышалось легко. Лекомцев сидел в кресле пилота, я — рядом, как гремлин при суперзлодее, на корточках, прислонившись спиной к перегородке. Кабина воспринималась смутно, даже когда зажегся свет. В прожилке между иллюминатором и панелью управления — лента подсветила экраны, ползунки и штурвал. «Пилигрим» оживал.

Капитан выжал тягу на максимум, корабль пошевелился, а потом — я мог лишь предполагать, что мы движемся, исходя из того, насколько плющит мои органы. Несильно. Картинка вокруг не менялась, мы словно поднимались в лифте. Физиономия Лекомцева оставалась непроницаемо-сосредоточенной. Я глупо улыбнулся мотку проводов.

— Летим? То есть, всплываем?

— Наверное, — отозвался Лёва. — Сейчас проверим.

Он клацнул по сканеру местности. Тот снова пустил голубую дугу, но в этот раз вокруг звездолета не образовалось ничего. Будто вправду сгинули и попали в небытие. Я закрыл глаза в надежде, что, когда открою, увижу звёзды. Прошло, наверное, полминуты, а вокруг все так же было непроглядно. Я затаил дыхание, не думал ни о чем, каждое мгновение — ждал всплеска. Он случился ещё через целую минуту.

Не скажу, с какой скоростью мы летели и сколько преодолели километров. Станется, пересчитаем после, интереса ради. Кошмар, длившийся несколько часов на дне Одиссея, кончился разом, когда рубка распятнилась зелеными отсветами. Пелена на иллюминаторе моментально превратилась в большую, но уже почти прозрачную кляксу. Корабль стал ощутимо набирать скорость, и масло заструилось прочь оливковыми потеками. Сквозь них я разглядел клубы ядовитых туч. Какими пугающими они были при нашей предыдущей встрече, а теперь — я обрадовался их виду. Буря всё же предпочтительней пучины, нагоняющей тоску своим безмолвным спокойствием.

Сверкали молнии — это гневный герой Одиссей плетью гнал застоявшиеся облака. От боли те бесновались, скакали, метались. Вот — где жизнь! Вот, где видишь, что планета вертится, дух ее бурлит! Сюда-то когтистая смерть не дотянется. Она осталась стенать там, внизу, голодная, неудовлетворенная. Ничего, мы тоже многое потеряли.

Ур-а-а! — срывая голос, завопил я и чуть не бросился к Лёве обниматься.

— Рано, — оборвал он. — Надо ещё из атмосферы выйти.

Мне это казалось делом уже решённым. Прорвались через жидкость, прорвёмся и через небо. Через тернии к звёздам, как поговаривали греки или римляне[1].

С позволения капитана я поддал тяги, подняв ручку до упора. Облака становились плотнее, потом стали бледнеть, а в конце исчезли так же резко, как возникли. Осталась только светящаяся пропасть впереди. Медленно она темнела, зеленоватая окантовка сместилась к основанию стеклянной полусферы и погасла. Вместо неба на блюде космоса зажглись точки звёзд. Такие простые и бесконечно важные. Думал, больше никогда их не увижу. Родимые пятна галактики, они — то единственное, что напоминало мне в экспедиции о доме. Один рефрен для всякого живого существа в мире — где бы оно ни находилось, ему достаточно поднять голову или на чём у него там висят глаза. И оно увидит такие же звёзды, какие видим мы на Земле, и какие видели бы маврики на Телемахе, если бы они когда-нибудь существовали.

Нет, я не провалился в грёзы. Сознание моё было чистым, как байкальский лёд. Терпеливо дождавшись, когда космос сделается таким же явственным, а «Пилигрим» окончательно покинет поле притяжения Одиссея, я подался к Лекомцеву, но он опередил меня, схватил в охапку и даже чмокнул в щёку. Мы завопили, словно опять из Академии выпустились. Тогда радовались, что приключения впереди, сейчас — что они остались в прошлом. Спаслись! А я не верил.

— А почему тогда нас притянуло, а сейчас мощности хватило вырваться? — спросил я на одном дыхании.

— Тогда шли по касательной, а теперь — по прямой, против течения.

Ответ удовлетворил меня не до конца, однако сейчас стояли вопросы поважнее. Про Кассиопею с Давидом я, разумеется, не забыл. Только Лёва разжал свои клешни, я прыгнул в люк, набрал воздуха в грудь, шлёпнул по сенсорной панели. Тьфу ты — вместе с потоком воздуха меня швырнуло в коридор, вентиляционная система зашлась в шипении, надрывалась. В коридоре-то был вакуум, искусственная гравитация была ещё слаба. Держась за стены в нарушенной перспективе я с горем пополам добрался до техотсека — благо сквозь испачканный иллюминатор тусклый свет всё-таки пробивался.

Тут стало теплее, но ещё терпимо. Пот градом не катил. Удача! Фонарик остался лежать в кармане. Я зажал его в зубах и вернул тумблеры в исходное положение, ничего не перепутал.

Притяжение уже восстановилось. Звездолёт, прямо как раньше, летел. Его изящное туловище крутилось, как балерина в пируэте. Правда, воняло так, будто это было её третье выступление подряд. Но всё это неважно! Не имеет, в сущности, значения, сколько у нас осталось топлива и исправно ли последнее крыло. Важно — что мы летим, что кислород снова питает корабль, а значит, ещё не всё потеряно! Я вдохнул, воздуха откровенно недоставало. Следующие глотки давались проще и проще. Лихорадочно соображая, как отомкнуть заклинившую пневмодверь, я бросился к роковой каюте и угодил в лужу. Знакомое и уже осточертевшее масло расплескалось тонким слоем по всему проходу. Пневмодверь вышибло давление. Не совсем сорвало, но раздробило механизм: подойдя, я поводил створку туда-назад — ездит свободно, как в купе.

Кассиопея лежала под столом — похоже, туда она закатилась, свалившись с верхнего яруса кровати. Вся мокрая, в этой оливковой дряни. Волосы спутались и прикрыли лицо, как саван. Я упал на колени, отбросил их — под носом размокшая кровь. Приложил ладонь к лицу — нет дыхания. Меня пробила дрожь, и от волнения я не сразу вспомнил про Давида. Грудь его свисла с нары, глаза были закрыты, он тоже был весь измазан маслом.

Внутренние органы мои словно бы испарились вслед за той утратой, которую я только что понёс. На их месте зияла ледяная пустота. Давид тоже не дышал. Мои руки опустились сами собой — буквально, на пол. Поднять их снова оказалось труднее, чем если бы в каждой было по двадцатикилограммовой гире. Но кожа их была не бледной — розовой, а в случае Давида пергаментной. И лица их, как у спящих. Не знаю, как объяснить точнее: они не походили на мертвецов, и это дарило слабую надежду.

Голос Лекомцева вновь завёл мой мотор. Когда туман сошёл с глаз, я увидел, что вся каюта осквернена маслом с ног до потолка. Вряд ли столько натекло, скорее, это кульбит Лекомцева её перетряхнул. А что, хорошее название — «Кульбит Лекомцева». Пусть так и запишут в учебниках лётного дела, мне не жалко. А вот и трещина, наделавшая столько бед, от неё отставал кусочек скотча. Я пригладил его к металлу, и скотч тут же всосало в том месте, где он прикрывал маленькую дыру

Я взял на руки Кассиопею, а Лёва помог вынести Давида. Здорово было бы оттащить их в медпункт, но далеко. Второпях мы уложили обоих на круглый стол в кают-компании. Они уже сравнялись в росте, теперь оба были податливы, что первокурсницы в постели, и меня не покидало подозрение, что передо мной трупы. Твою мать!

— Сколько они были без воздуха, Лёва? — спросил я. — Ты считал?

— Так, — сказал капитан. — Минут десять. Не думаю, чтобы больше.

Десять минут! Тут уж точно ни один организм не справится. И всё равно, верить в их смерть я решительно отказывался.

Надо оставить их и загерметизировать каюту, но черта с два я смогу! Кассиопея, дочка… самая настоящая дочь. И добрый друг Давид. Нет, такую цену я не заплачу никому. Вспомнилось самоубийство Веги, которое я не успел предотвратить. Не будет больше смертей!

— Давай постараемся откачать их, — первым озвучил мой порыв Лекомцев, уже закатывая рукава. — Давай! Не жди!

Основы первой медицинской стресс выдрал из памяти, и руки, как по инструкции, легли девочке промеж грудей. Лекомцев сорвал через голову футболку с биолога и навалился на него всем телом. Безжизненное лицо Касси вызвало несвоевременные слёзы. Я сумел удержать их на глазах — некого ещё оплакивать!

Раз, два, три! Приник губами к её устам, — холодные. Подул что есть мочи.

Помню ведь её малюткой. Карапузом. Касси, ты не забыла, как мы с Вегой играли с тобой? Как выдумывали тебе имя. Ты бегала от меня — к ней. Вега закрывала лицо ладонями, и ты пугалась, что она исчезла. А потом... потом я сложил самолётик из бумаги, и ты его запустила.

Раз, два, три! Подул, как волк из сказки про свиней.

Ты подросла и стала любознательной. Заглядывала в каждую каюту, пыталась пролезть в техотсек, но я поймал тебя со спины и отругал. Ты разревелась. О, как бы я хотел, чтобы ты заплакала теперь! Чтобы разрыдалась!

Раз, два, три! Подул, как ветер над Гималаями.

Ты окрепла и стала гуттаперчевой, нескладной. По-настоящему я полюбил тебя именно тогда. Не за то, что ты показала мне этих дурацких мавриков. И не за то даже, что помешала Лекомцеву, спасла нас с Телемаха. Просто потому, что ты так долго была рядом. Любовь — это высшая степень привязанности.

Сначала экипаж решил, что я буду тебе нянькой. Или так решила Вега. Может, так посудила Госпожа Судьба. Мне совсем не по душе пришлась эта роль, но я так долго играл её, что сжился с нею. Ты стала мне дочерью — а я, надеюсь, — отцом тебе. Так я полюбил тебя. Честно, по-настоящему.

Раз, два, три! Подул, как раздувал Господь пожар в Помпеях.

Вот ты и выросла, а я не застал этого часа. Не уловил его. Не успел понять: человек ты или Архитектор Вселенной. Я мнил тебя другим, незнакомым природе существом. Не знал, как вести себя с тобой. Невдомёк мне было, что ты — кем бы ты ни была, пусть даже воплощением самой Вселенной — в первую очередь девочка. Девушка, дочь и ещё много «Д». Плевать мне, окажись ты самой заурядной землянкой или богиней. Всё равно! Теперь ты моя дочь. Это самое главное. Я люблю тебя, и ничего ещё не кончено!

Раз-два-три! Не коснулся я ещё её рта, как глаза Касси распахнулись, она жадно заглотила воздуха. Лицо исказил испуг. Он пройдёт.

— А-а-а! — воскликнул я, вне себя от счастья самого сильного, самого полного в своей жизни. Упал на горемычную богиню и сгрёб её в охапку, не заботясь о том, что она может опять задохнуться. Не говоря ни слова, она обняла меня в ответ.

Гладя сальные волосы, я глянул на Лекомцева. Тот ещё пыжился над бездыханным телом, чётко исполнял непрямой массаж сердца. Давай же, запускайся! Теперь воздух есть, попробуй ещё раз, и всё получится!

Наверняка он заметил, что Кассиопея очнулась, но не желал отвлекаться. Давид лишь трепыхался под его крепкими ладонями — так прошла одна или две минуты, в течение которых у капитана не дрогнуло лицо, — и вдруг вздохнул ровно и глубоко, будто с ним ничего не произошло. Так дышит мужчина ранним утром на даче, не желая разомкнуть век.

И биолог не открыл глаз. Тем не менее, он дышал, и этого было пока достаточно. Прикованные к его дремлющему лицу, наши взгляды транслировали надежду, что каждый вздох окажется не последним, что опустевшие лёгкие учёного снова наполнятся, раздуются, как паруса, и Давидов галеон встретит ещё много дальних вод.

Как вспышка промелькнула целая вечность, пока Давид совсем пришёл в себя и разделил с нами торжество жизни, уцелевшей, устоявшей на волоске, протянутом между двумя молотилками.

— Ура! — зашлась Касси.

Давно я не видел такой широкой улыбки на высеченном лице Лекомцева. В последний раз — на той самой фотографии с прибытия «Странника». Сейчас она была другой: в уголках губ тускнела усталость, щёки посерели. Он был рад. В тот раз — доволен собой, а теперь — рад за спасённую жизнь. И безразлично, кто именно спас её. Это ясно хотя бы потому, что Лекомцев не вспомнил этого вслух. Может, он и вправду меняется.

Мы обнялись все, собравшись в кочан капусты. Все хохотали, я прижался щекой к Лёвиному виску, лбом уткнулся в голову Касси, а в ухо мне дышал Давид, ещё не успевший слезть со стола. Недоставало только Веги.

— Так странно, — проговорила Касси. — Почему мы потеряли сознание? Из-за давления? — теперь она обращалась ко мне одному.

— Наверное, — робко ответил я. — Во всяком случае, я полагаю, что так.

К счастью, Лекомцев промолчал. Зато встрял Давид.

— Не может такого быть. Кассиопея, мы не потеряли сознание, а лишились дыхания. Тут что-то другое, — сказал он.

Но мысль не закончил. Должно быть, догадок у него не было. А вот Касси, мне почему-то казалось, знала, что я вру. Знала, но подыгрывала. Доказать мне это было нечем. Всего-навсего ощущение. Преступнику постоянно кажется, что он раскрыт.

— А что, собственно, произошло? — спросил Давид. — Расскажите, где мы? Ещё на дне или выбрались?

Лёва стал пересказывать события последнего часа, который в памяти продолжался в несколько раз дольше — так много всего случилось. После эпизода с чашей и воздушным шариком я перебил Лёву и изложил немного искажённую версию подъёма «Пилигрима». Согласно ей, в носовую часть корабля мы выпустили хладоген гелия из системы охлаждения, а сами укрылись в хвосте — первое, что пришло на ум.

Сказать правду я постыдился. Всё кончилось хорошо, команда цела и готова двинуть ватанг, и незачем было портить мгновение. Иногда обману лучше затеряться в череде чужих впечатлений и просто исчезнуть, как недоразумению. Простил бы я Кассиопею, если бы она предала меня подобным образом? Думаю, да, но это ничего не значит. Слишком много слов в своё оправдание.

— Ума не приложу, от чего в таком случае мы отключились, — дослушав, сказал Давид и поскрёб подбородок. — Возможно, отравились испарениями этой дряни, которая затекла в каюту...

— Точно! — подхватила Кассиопея. — Может быть. И меня отравили.

— Слушай, а может и так, — глупо согласился я.

Состроив невинно-недоумённую гримасу, я уселся на стол и поставил ноги в кресло, стал его крутить в ту, в другую сторону. Нервничал, нужна была какая-нибудь активность. Лекомцев предусмотрительно молчал, словно набрал полный рот жижи.

— Тогда, если это масло ещё есть на борту, от него нужно срочно избавиться, — засуетился Давид, вскочив со стола так резво, будто пять минут назад не был мёртвым. — В респираторах и защите! И трещину заделать!

— Будет тебе, — осадил я его, внутренне поблагодарив за то, что он сам нашёл способ обмануться. — У нас ещё много проблемных вопросов: топливо, — я издевательски взглянул на Лёву. — Масло тоже, курс — нужно проверить, какие системы работают исправно, а какие требуют ремонта. Передаю это в ведение капитана.

Лекомцев воспользовался паузой, чтобы покивать.

— Главное же, — продолжал я. — Что мы спасены и ждёт нас теперь одна дорога — домой.

— Спасибо тебе, — сказала Кассиопея, — вам обоим.

— Да, спасибо, — молвил и Давид, оглядываясь.

— Надеюсь, она будет намного-намного проще пути сюда, к Калипсо.

— Если мы вернёмся, нам, ох, как много удастся рассказать журналистам, — вклинился Лёва. — Вмиг станем знаменитостями. Все дети захотят стать космонавтами.

— Без сомнений. Дети на то и глупые, — сказал я. — И ещё традиционный вопрос, который в связи со всем известными обстоятельствами я не успел задать, — тут нужно было общее внимание. — Почему же Одиссей? Чем обусловлено такое имя, доктор?

Давид Хмыкнул.

— Ну, доктор я наук биологических... А так, мы уже не увидим, но у него, как у Юпитера, есть «глаз», большой, незатухающий вихрь. Только у Юпитера этот «глаз» один, а у Одиссея — два. Первым он глядит на Пенелопу, а вторым — на Калипсо.

— Косоглазие, — констатировал я.

— Ну, наш дом в той же стороне, где Пенелопа. Впрочем, уже нет. Планеты сместились.

Я хлопнул по коленям и спрыгнул на пол, обнял Касси за плечи всё ещё дрожащей рукой.

— Тогда за дело. Давайте разберёмся со срочными делами и отметим чудесное спасение, — предложил я.

— О, давайте! — воскликнула она.

Дивясь задору, сложно было догадаться, что и она была близка к гибели так недавно. Или не была? Мужчины держались деловито, были озабочены, но вскоре приняли мою идею, должен сказать, не без удовольствия. На несколько часов капитаном «Пилигрима» стану я. Первым и единственным моим приказом будет — закатить вечеринку. Всё в рамках трудовой дисциплины! Помянем хорошее, похороним плохое.

А похоронить было что. Но боже мой! — как я был счастлив! — что бросился бы танцевать. И станцевал. Поднял торшер, водрузил на него укатившуюся в другой конец кают-компании шар-лампу и воткнул шнур. Пульт искали всем кораблём, и нашли… вам лучше не знать, где. Главное, что у нашего шарика было аж семь режимов работы! Я выбрал тот, что стрелял по стенам лучами разных красок и кружил их, как цыганское платье.

Вышло маленькое волшебство, играла попса, синее и сиреневое пятна неслись по глазам Кассиопеи быстрее, чем я мог уследить. И было в этих глазах что-то неуловимо важное.

[1] Фраза «Тернист путь, ведущий к звёздам» впервые упомянута римским философом, драматургом и государственным деятелем Луцием Сенекой. Дилетантские познания Андрея, впрочем, не противоречат истине.

Глава XIX «Предпоследняя остановка»

Все уже разошлись, а я сидел в кают-компании в долгожданном одиночестве, пил чай и мысль моя, раз поднявшись, уже летела дальше Калипсо, Бетельгейзе и всего знакомого человечеству космоса. Теперь она планировала где-то в незаполненных пустотах вязкого космического океана. Проще говоря, я думал обо всём и ни о чём конкретном.

Большей частью, о приключении, которое приближалось к концу. Лёва считал очень много, складывал и делил неподвластные мне числа и перечёркивал целые тетрадные листы, но остался недоволен тем, что получилось. Тогда он со вдвое большим усердием разделся и отправился в техотсек, откуда вернулся мокрым и вонючим. Зато складка меж его бровей чуть разгладилась. Он снова взялся за расчёты и спустя два часа (с перерывом на кофе) объявил, что если с нами больше не произойдёт ни малейшего происшествия, на Землю мы таки вернёмся. И то — придётся пойти на ухищрения. Немного, в мизерной концентрации, разбавить ПЯТ кристаллическим водородом — тоже горючим, но менее энергоёмким, чем уран. В край мы двигатели не испортим, а «Пилигриму» нужно хоть в каком виде добраться домой, даже если это станет его последним полётом, и ремонту подлежать он больше не будет. Миссия «Одиссея-2» — достаточно эпическая прощальная трель для железной сойки.

Вдобавок Лекомцев будет временами стопать двигатель и, как следствие, расход топлива сократился. Так обратный путь займёт на месяц больше, чем планировалось, зато мы сэкономим сто шестьдесят килограммов горючего, лишь слегка поэксплуатировав инерционную силу. По человеческим меркам, месяц ожидания — это мучительно долго. Ну, как рассудил капитан, лучше опоздать на встречу с любимой, чем насмерть замёрзнуть по дороге.

И вот, возвращение, которое мы все молчаливо лелеяли, превратилось в близкую и реальную перспективу. Каждый раз, припоминая это, я дёргался от того, что под сердцем щекотало, словно там взмахивала крыльями фея. Я прятал её в ладонях и шикал — рано, сглазишь.

С теплотой теперь вспоминались красные пески Телемаха, сковывающие узы Одиссея, искрящиеся клыки дракона над острым оком Сирены и кусочек Пенелопы, лежавший в руках. Отпивая обжигающий чёрный чай из своей белой термокружки, я гадал: останься Вега жива, как она повела бы себя в тех передрягах, с которыми мы столкнулись? Наверное, на дне ядовитого океана она нашла бы в себе силы отринуть фатализм и придумала бы, как нам спастись, не подвергая опасности друзей. Наверное, её ум мог работать очень быстро. Мне будет её не хватать, но думаю, её смерть кое-чему нас научила. Никогда и ни за что не падать духом.

В кают-компанию я специально пришёл в поздний час — обыкновенно кто-нибудь через неё да проходит, и непременно ему приспичит с тобой поболтать, а я был не в том расположении духа. Нет, всё было в порядке — просто хотелось уединиться. И теперь, когда все спали, я пил чёрный чай из белой термокружки и прокручивал в голове воспоминания, которые не могли причинить вреда.

Такой простой бытовой момент, но как много смыслов он обретает, когда знаешь, что сейчас человек огибает орбиту чужой звезды! И беззаботно хлебает чай. Мы шагаем в новый век, в котором гений людской позволяет такое фривольство. Можно ли назвать это маленькой победой над природой космоса? И как не захмелеть от гордыни?

Каждой клеткой тела я ощущал свободу — будто меня легонько касается что-то около миллиона иголок. Я — один, остальные спят. И делать можно, что пожелаешь; могу хоть раздеться до гола и влезть на стол, и никто об этом не узнает. Такого со мной не бывало с тех пор, как мы отправились в путь. А осознание того, что через какие-нибудь пять месяцев я буду твёрдо стоять на земле, заарканило душу и рвало из тела — домой. Чтобы я ещё хоть раз полетел в космос — ни-ко-гда! Уж если мне довелось выжить в такой заварухе, больше я не намерен даже шуточно испытывать судьбу. И дорогу никогда не перебегу, лимит удачи однозначно исчерпан.

Оставив чай остывать, я прошагал к иллюминатору. Розовое солнце Калипсо пылало как никогда близко, мы шли по траектории, которой сторонился даже храбрый Одиссей. Перешагивали экватор нашей собственной одиссеи, и дорога назад в своей простоте выглядела даже наивно, как большеглазая девочка в лёгком платье, с колоском на голове. Зовёт тебя так искренне. А оставшаяся позади ухабистая, гибельная тропа вновь обрастает шипастой лозой, укрывается в кустах. И от этого как-то горьковато и грустно.

Вдруг я остановился у шлюзового отсека, как алкоголик, на которого рухнуло озарение. Зачем? Чего-то я хотел здесь, но чего?.. Не вспомню, будто бы… Открыл гермоворота и вошёл в бокс, это было единственным логичным решением, коль скоро я за какой-то надобностью сюда пришёл. Так, закрывшись внутри бокса, сидел и рассматривал свои колени, постукивая одной чашечкой о другую, пока не стало неприятно. Мне нравилось бывать здесь: в месте, где только одна тонкая перегородка отделяет тебя от ледяной цитоплазмы мира. Сейчас я, правда, этого не чувствовал, и этот диссонанс сказывался даже физиологически — меня мутило.

В конце концов стало невыносимо, и я поднялся, чтобы открыть внешние гермоворота и узнать, в чём же дело? Почему я не ощущаю за ними космоса?

Все спят — шикарное время, чтобы покончить с собой.

Лучше не придумаешь. Только зачем?

И правда, не за чем. Но иррациональное чутьё подсказывало мне, что по ту сторону шлюза смерти нет, и я прислушался к нему. Руководствуясь этим порывом, я опустил рычаг; никакого скафандра на мне, разумеется, не было. Со скрежетом гермодверь стала опускаться.

Меня не засосало в черноту, я не окоченел сосулькой и не лопнул на месте от резкой декомпрессии, как могли бы предположить обыватели-профаны, краем уха слышавшие подобные байки в школе. Впрочем, я всё равно не смогу рассказать, как именно умирает человек, оказавшийся к своему несчастью в открытом космосе, потому что за дверью было небо. Странное, словно пыльное, всё в разводах, походившее на расплёсканное топлёное молоко — небо.

Медленно сползая в застенок, гермодверь открыла мне расплывчатые верхушки то ли гор, то ли ещё чего вдали, не разобрать толком. И, наконец, прямо перед боксом расстилалось абсолютно ровное поле, покрытое сухим бледно-серым бурьяном. Не слишком живописно, но я вышел из корабля. Земля под ногами была рыхлой, инопланетные сорняки отказывались хрустеть — нога просто проходила сквозь них, из-за чего мой шаг стал неуклюж. Дышать предлагалось, как обычно. Ну, ладно. Я давно научился принимать всякие правила.

Сонливость растаяла. Пройдя немного вперёд, я оглянулся — «Пилигрима» как не бывало. Делать было нечего, кроме как идти дальше, что, пожав плечами, я и сделал. Ветер, вроде, и дул, но мягкий и ненавящевый, как шлепок по попе. В ночной футболке и хлопковых синих шортах я не мёрз и не потел. Как-то тут заурядно.

Короткий променад завершился там, где среди эфемерного сорняка я увидел сидевшую поджав ноги Кассиопею. Она стала самой предсказуемой находкой в этот странный вечер.

Я присел по-турецки против неё. Дал бы Касси лет двадцать сейчас, но не больше. Она чуть набрала в весе и стала более гармоничной, фигуристой и по-хорошему плотной. В теле девушки вместе с ловкостью теперь поселилась заметная крепость. Щёки, до этого через чур острые, округлились и потронулись здоровым румянцем. Две вещи только оставались в ней неизменными: лучезарные голубые глазки и вьющиеся волосы, которые она состригала всё так же, у плеч. В общем, не девушка — мечта любого… да любого! Главное не влюбиться.

— Привет, — обронил я.

— Привет, улыбнулась клычками Касси. — Ты быстро сообразил.

— Где мы, для начала? — оглядевшись по сторонам и выждав тем самым паузу, я понял, что она даёт мне начать.

— На одной планете, — ответила Кассиопея. — У неё нет названия, потому что никто её ещё не открыл. Планета расположена в самом хвосте второго рукава галактики Андромеда, так что вряд ли её вообще кто-нибудь когда-нибудь увидит. Кроме тебя и меня, конечно. Но если ты и её назовёшь Анной, я перестану с тобой общаться!

— Она ведь не настоящая, да? Как и всё, что ты мне показывала до сих пор. Эта трава, — я провёл рукой, и ладонь прошла сквозь иссохшие стебли. — И тот факт, что я свободно дышу здесь.

— Видишь ли, Андрей… Нет, планета самая настоящая. Если хочешь, я могу дать тебе её координаты, прилетай и погляди. Ха-ха-ха, — смех серебром, но голос — голос уже оформившийся, женский. — Мы с тобой сейчас как бы внутри живой фотографии, в центре слепка реальной планеты. Я не могу переместить нас туда, потому что расстояние — это вполне осязаемая величина, которую нужно преодолевать. Я никак не доставлю тебя в галактику Андромеда. Но могу поместить тебя и себя внутрь её проекции. Так же я делала в момент рождения звезды. Ты не был там, Андрей, и меня там не было. Мы как бы смотрели прямую трансляцию, которая разворачивалась вокруг нас. Это очень трудно объяснить, но я пыталась передать известными тебе определениями. Ты понимаешь? — с надеждой спросила она.

Мне стало обидно, что со мной говорят, как с пигмеем, держащим в руках распечатанный снимок. Но любопытство пересилило, и я кивнул.

— Тогда я не до конца понимала своих возможностей. Мне кажется, теперь я созрела. Наша экспедиция забралась очень далеко от Земли, но всё ещё недостаточно для того, чтобы увидеть истинные красоты космоса. Их часто и не рассмотришь с перспективы такого маленького существа — прости, Андрей, — для этого нужно видеть картину целиком. Что планета человеку, который упрётся в неё, как в стену? А вот будь она размером с картошку — стали бы видны все её узоры…

— Не скажи, — возразил я. — В гигантизме есть своя прелесть.

— Ты говорил, что вспоминаешь поля, любишь широкие просторы. Земных полей я никогда не видела и постаралась найти что-то похожее на твоё описание. Для тебя.

Девушка едва заметно смутилась. Как бы мягко объяснить ей, что я имел ввиду совсем другие поля: зелёные, сочные, цветущие, кишащие жучками-пучками. Хотя, ни к чему всё омрачать. Надеюсь, она всё-таки не читает мысли.

Трава за спиной девушки пошевелилась, словно бы там прошмыгнул какой-то зверёк. Я чуть не сорвался поглядеть. Вот же он, инопланетянин! Так близко. Но что-то удержало, я был прикован к дочери.

В своём стремлении сделать мне приятный подарок взрослая Кассиопея так похожа на себя в детстве. Я догадывался, что сейчас она как никогда откровенна, и это лучший шанс задать все волнующие вопросы — может, за этим она меня и позвала? Только все вопросы, как назло, позабылись. Я глупо пялился на неё несколько секунд, пока не решился спросить о самом важном, о чём забыть я не смог бы при всём желании.

— Кто же ты такая, Касси? Ты уже знаешь? Можешь рассказать мне?

— Ох-х, — вздохнула девушка. — Я знала, что ты спросишь об этом и немного подготовилась. Это очень-очень сложно, но да, я знаю и попробую объяснить.

Она вытащила из-под себя затёкшие ноги и выложила их перед собой, согнув в коленях для удобства.

— Не буду вдаваться в то, откуда я это знаю. Скажу так: мне было, с кем пообщаться. Во Вселенной были те, кто помнил меня задолго до того, как ты нашёл комок пелёнок на борту.

Я сразу подумал про инопланетян, но Кассиопея, похоже, толковала о чём-то возвышенном.

— У земных культур, — продолжала она. — У некоторых. Принято верить в духов. В то, что свой дух-покровитель есть у леса, у моря у пустыни и так далее. В общем, я — дух космоса в этой парадигме. Только не покровитель, а представитель. Что-то вроде, — поспешила оправдаться Касси. — Я не управляю и не сторожу, я отражаю. Моими устами космос может говорить, а я взамен — чувствую каждую перемену в нём.

— Почему же ты никогда не говорила ничего от лица Вселенной? — не выдержал я.

— Вселенная молчит. Она безмятежна и упорядочена. Её ничего не тревожит и никогда не тревожило, с самого начала времён. Вот, она и молчит.

— Зачем же тогда ей глашатай?

— Я не глашатай, Андрей, а орган чувств. Чтобы видеть, слышать, нюхать и трогать. Ртом ты можешь говорить, но если говорить не о чем, ты им ешь и ощущаешь вкус. Может, моё время ещё не пришло.

— Стало быть, ты стояла с нею у самого истока времён? — я тоже высвободил ноги из-под задницы и вверил им волю.

— Должно быть, я не всегда была такой, — Касси обвела своё тело руками. — Как человек. Я переменчива, как и природа самого космоса. Мои рождения, увядания и новые рождения не привязаны ни к чему, кроме циклов вспышек и смертей во Вселенной. То есть, то, что я родилась человеческим ребёнком на вашем корабле — чуть более, чем случайность. Я могла появиться молнией на Одиссее и прожить долю секунды. Могла прорости цветком, могла стать шестируким и шестиногим инопланетянином или взорваться сверхновой и жить миллиарды лет. И всё это была бы я, — прошептала Кассиопея, а затем вернулась к обычному тону. — Наверное, ваш отлёт дал импульс в ноосферу. Цивилизация покидает свой дом и устремляется к другой системе. Тебе кажется, что в масштабах галактики это мелочь, но вспомни, как мало населённых миров. На самом деле, такие события происходят не каждый день, они выплёскивают энергию, которая примагнитила меня.

По частям я пытался усваивать сказанное, информация всасывалась неохотно. Поле, горы вдалеке — отошли на второй план. Я старался представить то, о чём говорит Касси. Десятки вопросов вскакивали, однако нужно было задавать только верные, чтобы не утомить девушку и не разочаровать её.

— В человеческих культурах, — медленно проговорил я, как зерно рассыпал. — Духи просто так не являются людям. Для чего ты увлекла меня сюда, о, дух космоса?

Кассиопея опять посмеялась.

— Ты прав. Я хотела предложить тебе улететь.

— Куда?

— К инопланетянам, Андрей.

Я всё смотрел в её глаза, но подвоха не обнаруживал.

— Ты сделал для меня очень-очень много всего хорошего. Буквально стал для меня отцом. Не для духа космоса, но для этой вот девочки, этой инкарнации. И пока она жива, давай улетим вместе? Я так быстро взрослею, потому что того хочет госпожа Вселенная, и этого не изменить. Но я исполню твою мечту, и отведу тебя к инопланетянам. Может быть, мы даже успеем посетить не одну обитаемую планету.

— А что потом? — спросил я.

— Ты сможешь остаться там пришельцем и провести остаток своего срока с инопланетной цивилизацией. Я знаю очень мирных и прикольных, мягких, как мох, лиажей, к примеру. Так они себя называют. А я — вскоре оставлю тебя, чтобы родиться заново, снова забыть себя и снова вспоминать свою природу.

Кассиопея смотрела в мутное небо, ветерок ласкал её волосы, футболку. Капля покатилась по её щеке, но осела и впиталась в кожу, не достигнув края. Вряд ли это начинался дождь.

— И встретишь нового отца…

— Может быть, — Касси повернулась ко мне, она едва сдерживала новые капли и чувства, такие человеческие. — А может, я стану цветочком, Андрей. Но… я забуду тебя, а ты меня — нет. Это так несправедливо.

— И ничего нельзя сделать?

— Нет, — Касси вдохнула через рот и отёрла края глаз пальцами. — Зато я могу сделать тебе этот прощальный подарок. И, не стану лукавить, побыть с тобой ещё хоть пару лет.

Мне представилась Кассиопея, старая-старая. И я веду под руку эту древнюю старуху. И люблю её безмерно.

— А ребята? — поинтересовался я, глядя в сторону, из которой пришёл.

— Полетят с нами.

— Они не захотят, — я покачал головой, провёл ладонью через шляпки трав.

С самого начала я знал, что отвечу ей, сомнений не было. Лишь прогнал в голове, насколько далеко это могло бы зайти. Я, окружённый этими лиажами, среди скал или на пляже? А что я там буду есть? Думаю, у них нашлась бы для меня пища, и как-нибудь я бы освоился. Ха-ха, завёл бы себе жену-инопланетянку. Но тогда у Кассиопеи пришлось бы попросить какую-нибудь гуманоидную расу. Да, это именно то, чего я хотел. Раньше. А теперь передумал.

— И я не хочу. То есть, конечно, хочу. Но Давид и Лёва предпочли бы вернуться домой, и я не могу запретить им этого. Да и моё место на Земле. Я уже и без того видел больше, чем кто бы то ни было из людей. Буду довольствоваться этим, если только… ты не можешь просто перенести нас туда? На один денёк.

— Нет, Андрей, грустно сказала Кассиопея. — Схитрить не выйдет. Я же говорю, что не властвую над космосом. Пространство нужно преодолевать. Нам понадобится «Пилигрим». Даже с моей помощью на это уйдут месяцы или целый год.

Было ещё кое-что, в чём я не признался Касси. Мне в самом деле не хотелось, чтобы она состарилась и умерла на моих руках.

— Тогда, — я поднялся на ноги, простор вновь открылся передо мной. — нет. Знаешь, на английском языке «сон» и «мечта» звучат одинаково — dream. Исполни мечту, я опять нырну в сон, а я только привык бодрствовать, — я натянуто улыбнулся. — Меня и на Земле кое-кто ждёт.

— Как пожелаешь, Андрей, — Кассиопея тоже встала. — Я не обижусь, хотя мне и грустно. Ты, наверное, прав, а я — эмоциональная дура.

— Не говори так!

— Ну-ну, Андрей. В итоге, когда всё закончится, я и не вспомню о тебе, и больно не будет. Много жизней впереди, но эта была хорошей. Отличной. Просто в этой точке мы расстанемся с тобой.

Моё лицо осталось неколебимо, но по сердцу словно ударили молотом, отколов от него кусок.

— Ты не полетишь на Землю с нами?

— Не за чем. Неизбежность разлуки станет для тебя пыткой. А я вовсе не хочу пытать тебя.

— И куда ты теперь? — я сглотнул.

— Пока посижу здесь, а дальше — будет видно. Так проще. Раз, и всё. Как гильотина.

Лучше сравнения и не придумаешь.

— Я могу задать тебе последний вопрос?

— Конечно, сколько угодно, — Касси трагически улыбнулась.

Нет, только один. На языке вертелись маврики, Калипсо, моё будущее и будущее Земли, возможная новая встреча. Всё не то. Нужен один, и в путь. Верно она говорит, нужно уходить сразу, пока могу, не глядя. Один последний вопрос той, которая знает всё.

— Значит, жизнь во Вселенной есть. Кроме нас, людей. Тогда почему мы так и не встретили другие расы? Это чей-то злой умысел?

— Как раз нет. У Вселенной вообще не бывает никакого умысла, лишь череда роковых совпадений. Тебе ли не знать, что в естественных науках нет слова «зачем». Так выходит, что сложные химические соединения образуют формы жизни. Это случается редко, и такие очаги разбросаны, как пущенные по ветру листья. Тут вы с Давидом правы. Но никто не препятствует им в контакте. Просто в силу того, что вас разделяют астрономические расстояния, создать такую технику, чтобы достать друг до друга, очень-очень сложно. Никому пока не удалось связаться с землянами, вот и всё. Я не могу на это повлиять, только наблюдать. А Вселенной до вас нет дела. Никакого Великого Архитектора в природе не существует, только случай. Но ведь есть ещё разум. И нужный исход можно приблизить, создав для него условия. Человечество развивается год от года, и я скажу тебе, глядя со стороны, развивается в нужном направлении. Думаю, вы когда-нибудь выйдете на контакт с братьями по разуму. Каким он будет, этот контакт? Я не знаю, но буду наблюдать, пока смогу.

Её тёплые слова обдали меня надеждой. А может… Нет, нет.

— А я могу потрогать эти растения? — спросил я, поводив рукой по неосязаемым сорнякам.

— Нет, здесь нет.

— Тогда дай я обниму тебя. Ты-то настоящая. Видишь, я верю в это — ты настоящая!

Мы обнялись, я гладил её спину, волосы, а сам смотрел в пустоту и никак не мог нагладиться. Не укладывалось в голове, что это в последний раз.

— А что я скажу Лёве и Давиду о твоей пропаже?

— Скажи, как есть.

— Послушай, вот… — я полез в карман и долго рылся там, чтобы растянуть момент. А когда вынул руку, в ней лежало кольцо. Серебряное кольцо с бриллиантом, что сиял так же, как в день покупки.

— Андрей! Я не выйду за тебя замуж, — рассмеялась дочь. — Спрячь это, пока никто не увидел!

— Это тебе на память. Обо мне.

Кассиопея взяла кольцо из моих рук и надела на указательный палец левой руки — оно село, как влитое.

— Ведь оно предназначалось не мне?

— Тебе. Просто я этого ещё не знал, и смысл немного поменялся…

— Андрей, — ласково перебила Кассиопея. — Когда я изменюсь, этот подарок не поможет мне вспомнить о тебе. Он останется лежать где-нибудь среди травы в другом конце галактики, а я уже стану другой и никогда…

— Всё в порядке, Касси. Я понимаю. Обними меня.

Она обняла, и время застыло.

Первым отпустил я и побрёл назад. «Пилигрим» уже дожидался меня посреди поля. Слишком близко, лучше бы до него было пятнадцать километров для того, чтобы передумать.

Ради чего я отказался от возможности пуститься в путешествие к инопланетянам с самой душой космоса? Ради того, чтобы остаться с человечеством и встретить его расцвет. Не так уж необходимо торопить события. Мне вполне хватало понимания того, что вот это поле с такой точно травой есть где-то в соседней галактике. А пришельцы — может, даже в нашей. Я ведь никогда не мечтал встретить их только для самого факта межкультурного рандеву — нет. Конечная цель состояла в том, чтобы убедиться в их существовании на белом свете. Теперь сомнений в этом у меня не было, хотя вживую чужих я так и не повстречал. Скажем так, я достиг финальной цели, перескочив промежуточную, и этого вполне достаточно.

Что же до будущего — я убеждённый оптимист, и слова Касси воспринял пророчески. Кто осудит меня за это? Раз внеземная жизнь есть, прогресс рано или поздно выведет человека на одну с ней тропу. А там — да, межзвёздная дипломатия, союзы и шаттлы до Альфа Центавры к космическим тилацинам — случатся уже не на моём веку. Но если такое будущее предопределено, то всё в порядке.

Настроение стремительно улучшалось, хотя тупая боль от разлуки ещё давила на грудь. У гермоворот я обернулся, бросил последний взгляд на пересохшее бескрайнее поле, размазанные вдали горы.

— Пока! — крикнул я Кассиопее.

— Пока! — весело, как мне показалось, отозвалась она и исчезла в высокой траве.

Больше я её не видел.

Послесловие-эпилог

Гравитация пребывала в норме, и это было ничуть не менее приятно, чем три месяца назад — полноправно владеть собственным телом. Я шёл по Москве, щурился от солнца, сдался и опустил на нос тёмные очки. Нет, к чёрту, сложил их и повесил на воротник. Пускай слепит — я так по нему скучал! Разбавленный в мареве свет пьянил, как джин с тоником. В стоячей жаре дохли мухи и звуки, тишину нарушали только трещавшие на дороге электромобили.

Прохожие смотрят, как самоубийцы, а я улыбаюсь им в ответ. Улыбка почти не сходит с моего лица все три месяца, что я дома. Приветствуя меня крыльями, из-за спины вознеслась бесшумная, как ангел, тигровая бабочка. Качаясь, упархала по своим делам. Привет тебе, бабочка!

Может быть, написанная на лице беспечность выдавала во мне дурака, однако сегодня был повод для радости — меня наконец-то официально уволили из Косминститута. Илья Максимович Королёв пожал мне руку и грустно промямлил «Куда ж ты теперь?». «Никуда» — ответил я, вышел из кабинета, попрощался со встреченными на пути коллегами и спустился с Кольца на Землю — надеюсь, в последний раз.

А надежды на меня возлагали чуть ли не круче, чем на самого шефа. Вернулись на родную планету мы героями. Подходя к Земле, корабль передал сигнал бедствия, и диспетчер запилинговал «Пилигрим». Поэтому, когда капсула нашего развалившегося в атмосфере звездолёта обрушилась с небес в Тихий океан, а следом за ней на воду посыпались обломки железной птицы, волны покачнули добрую сотню судов, лодок и шхун. А после — по сети разошлись десятки однотипных видео падения чёрного шарика и вызволения космонавтов. Поглазеть на это выбрались не только члены снаряжённой группы, но и журналисты, богатые яхтсмены и даже ребята-подростки с Карибских островов, раздобывшие на пятерых одну лодку. Мы были обречены на мировую славу. Но это не важно.

Важно — что про Кассиопею мы, разумеется, смолчали. Тогда, у звезды Калипсо, Давид и Лёва вроде поверили мне, когда я честно пересказал всё, что знал о загадочной волшебнице, и о нашем с нею расставании, попросил прощения за то, что утаил, и получил ответ — не страшно, они догадывались. Один дракон чего стоил! В общем, если бы друзья надо мной посмеялись, им бы пришлось признать за собой коллективное помешательство, и тогда уже я посмеялся бы над ними.

Официальный отчёт участников миссии «Одиссея-2» и их комментарии СМИ по большей части следовали фабуле реальных событий, за исключением нескольких сюжетных узлов. Эпизод с найдёнышем на подлёте к Луне был исключён, хотя факт столкновения с астероидом и ранения Веги мы изложили. Ни о каких мавриках, понятно, речи идти не могло, а наше бегство с Телемаха было записано на счёт Лекомцева, самоотверженно вернувшегося за товарищами в ситуации дефицита топлива. За это его, кажется, наградили какой-то внутренней медалью Косминститута, но я не внимательно следил за этим.

Про дракона нечего и говорить, а убрать из описания дальнейших событий Кассиопею ничего не стоило.

Это стало коллективным решением. Нам бы всё равно никто не поверил: никаких доказательств её присутствия на корабле и чудес, ею сотворённых, не сохранилось. Тростниковая кукла да перламутровый лист металла с гравировкой, какую мог бы нанести любой продвинутый лазер, — мы для надёжности сбросили за борт. Так что, рассказом о девочке-Вселенной мало кто проникся бы, мы только подмочили бы себе репутацию. У меня же был ещё и личный повод — любовь к Касси, которую я пожелал оставить в секрете в своём сердце. Таким ведь ни с кем не поделишься. Думаю, и ей самой спится тем слаще, чем меньше существ посвящены.

К матери Веги мы с Лекомцевым наведались на второй день после приземления. Оба в мундирах, при параде и с букетом алых, как рассвет, гвоздик. Она воспитывала дочку одна, а теперь жила в старом кирпичном и всеми забытом доме.

В меня Прима Леонидовна просто плеснула водой и обозвала убийцей её девочки. А вот Лекомцев получил две пощёчины своим букетом, от чего щёки его вспыхнули — его Верина мать обругала ещё и за то, что он пользовался любовью её дочери, чтобы забрать себе всю славу. Мы поняли, что в самоубийство Веги Прима Леонидовна не поверила, поскольку она поклялась засудить нас обоих. Драпанули мы из того дома резво, а никакого иска я так и не получил.

Сам Лекомцев все три месяца блистал в софитах славы, не сползая с экранов телевизоров, где его неизменно раздевали взглядом девицы всех мастей. Теперь я хотя бы понимал, что они в нём нашли. Общались мы неплохо и, насколько мне было известно, Лёва уже готовился к короткому полёту на марсианскую станцию — поиграть мускулами, починить что-то там.

Я же с публичного поля потихоньку ретировался.

Как сложилась судьба Давида — спросите кого-нибудь другого. Он почти сразу по возвращение домой умотал в Петербург читать лекцию, которую в НИИГБ и так перенесли ради него, и дописывать научную работу. Надеюсь, о Парадоксе Ферми. Надо бы с ним созвониться, узнать, женился ли он на своей Нелли. Уверен, он будет рад меня услышать.

Что ещё? Ах, да, с Аней мы расстались вскоре после прилёта. Может, вам было давно очевидно, что этим всё кончится. Так или иначе, окончательно разругались мы из-за ложек. Даже из-за узора на ручках ложек. Мне нравились с вертучим тиснением, ей — плоские и минималистичные. В магазине наши мнения разошлись кардинально. Слово за слово — знаете, как оно бывает — Аня заявила мне, что жить со мной вместе ей невыносимо. К тому времени прошёл всего месяц, как мы съехались, но от чего-то она решила, что это ограничивает её свободу. «Я чувствую себя твоей женой, сказала она, а это противоречит моим принципам».

Она спросила, собираюсь ли я взять её в жёны. Я ответил, что не исключаю такого исхода. Тогда Аня радостно сообщила мне, что встретила какого-то придурка с идиотским именем ещё во время моей экспедиции и изменила мне. Я не поверил ей ни капли и так же радостно послал её к чёрту.

Людям свойственно меняться со временем, но с Аней пока не произошло перемен. Год назад мне казалось, что «Живи сегодня!» — это только красивые слова, и между нами с Аней намного больше общего, чем кажется. Для неё же это была философия жизни. А вот я, кажется, повзрослел, и такую философию больше не мог разделять.

Думаю, она ждала извинений на следующий день, только я не позвонил. Так бывает: то, что кажется безумно важным, на поверку оказывается ненужным, а то, что считаешь незначительным — превращается в великую драгоценность. Короче, я не расстроился.

Лучше всех пережил долгую разлуку Ларс. Благодаря матушке он набрал полкило, а в остальном остался прежним.

Я поглядел в небо. Из-за плывущих в нём пышных, словно с картины, облаков оно казалось выше. Однако жара всё портила. Кассиопея где-то там… Эх, ну, там — её место, а моё здесь. Я скучаю, бесконечно скучаю по дочери, о которой я точно не поведаю на первом свидании. Наши судьбы встретили дельту.

Ей положено наблюдать за целой Вселенной, а мне — провести свой короткий век на единственной планете. Хотя что это я! О, как много я видел! С меня хватит, я передаю эстафету человечеству. Со слов Касси я точно знаю, что новые свершения грядут. И на этом свете меня будет держать вера в то, что я их застану.

А может, хоть разок она оттуда глянет на меня? Ладно, долго смотреть в яркое небо вредно для зрения.

Пока отдохну от суеты сует, денег с головой хватит даже на кутёж или затяжной отпуск. А затем я бы попробовал себя в театре или в кино. А что? Ещё молод, всего двадцать… четыре мне уже. Ого!

Вроде, всё сказал. А, чуть не забыл главное! Куда же я шёл-то. А шёл я в ботанический сад, потолковать с зеленью. Поглядевшись в Останкинский пруд, я обогнул Троицкую церковь и затерялся среди ольхи и хвои.